Игорь Владимирович Лысов

Симфония убийства

© Лысов И.В., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Роман в двух частях, с эпилогом

Только бы жить, жить и жить!

Как бы ни жить – только жить!.. Экая правда!

Господи, какая правда! Подлец человек!

И подлец тот, кто его за это подлецом называет.

Ф. М. Достоевский «Преступление и наказание»

Часть первая

Pro

Глава первая

I

Силов устал жить. Это он сам сказал: «Устал, блин… Устал жить». Ну, не совсем, конечно, устал… До этого он еще не додумался – рановато, видимо. А просто устал – и все.

Случилось это не в одно мгновение. Да такого и быть не может – бац, и сразу устал. Все это происходило постепенно, медленно, сразу и не заметишь. Год назад или около этого Силову вдруг захотелось стать новым русским. Новым беззаботным русским, как он это понимал. Новые русские давно уже кончились, но понятие это еще было живо и даже употребимо в специальных разговорах. Когда на кухне совершенно неожиданно, но очень естественно речь заходила о жизни, о смысле ее, то есть обо всем таком, ради чего специально-то и не соберешь людей…

Решив стать новым русским, Силов первым делом обновил жену. Прежнюю, Людмилу, он оставил в квартире с маленьким балконом, двумя детьми, мебелью, велосипедом и кошкой Тиной. С собой он взял только личные вещи, телевизор и машину. Машина, впрочем, и не обсуждалась – на ней, кроме Силова, и ездить никто не мог – рухлядь праворульная. Да и ушел он не как в кино показывают – хлопнув дверью – нет! Жена высказалась просто и коротко: «Вали-ка ты, Силов, и без тебя проживем…»

Силов и свалил. В маленькую квартиру, оставшуюся после матери, которую уже месяца три как не могли сдать – желающих не было. Квартира была крохотная, но зато обжитая. Там он принимал молоденькую Лизу, педикюршу из «Дома красоты» – свою новую жену, не расписанную пока еще с ним, но уже готовую к этому. Регистрация брака была назначена на ближайшую пятницу и прошла тихо для всех, включая и молодоженов. У Лизы было огромное достоинство перед Людмилой – она была моложе лет на двадцать. Если не больше. Внешне уж точно больше. Это преимущество сыграло огромную роль – рядом с Лизой Силов чувствовал себя богатой личностью. Нет, она совсем не была куклой. Но разница в опыте сказывалась, к тому же Лиза выросла без отца, и ей совсем не хотелось быть главной, сильной, похожей на свою мать женщиной. Ей очень хотелось быть маленькой, послушной, даже чересчур послушной. Это Силова привлекало – он с удовольствием играл в командира, хозяина, начальника, отца… И чем больше он был безапелляционным, тем сильнее Лиза погружалась в то интимное послушание, которое доводит мужчин до тихой бешеной радости – Силов не стеснялся ни одного своего мужского желания. Попробовав все, или почти все, что только было возможно в его фантазиях, он остановился на безобидном телевизоре с утренними развлечениями для домохозяек. Для этого он специально просыпался на полчаса-час раньше, выпивал стакан воды и включал телевизор. Найдя программу, которая его не раздражала, Силов ложился снова в кровать, закуривал, делал две затяжки, поскольку девушка не выносила табачного дыма, тушил сигарету и молча будил Лизу. Новая жена, не открывая глаз, прижималась к Силову и медленно губами проверяла каждую клеточку его тела. Делала она это уверенно и спокойно. Силов иногда приподнимал голову и смотрел на Лизу: та была занята своим делом и совсем не реагировала на проверочные поглаживания. Для нее существовало только одно – она сама и ее ласка. Но Виктор чувствовал больше, чем какое-то там наслаждение. Лиза была скрипкой, которая могла играть сама по себе – если слышать эту музыку, а Силов слышал. Появлялось еще одно (да и не одно) чувство вдохновенного секса. Не секса потного, утробного, дышащего или даже стонущего, нет. Секса тихого, когда тело находится в каком-то облаке, а сознание только фиксирует это и остается свободным – музыка гуляет по всему человеку-мужчине. Музыка, которая никогда и никем не была написана. Она принадлежала только Силову и той скрипке, которая не понимала, какой же она все-таки инструмент.

Прежняя, Людмила, никогда не была ничем тонким или музыкальным, если уж и сравнить ее с Лизой, то, кроме ритмичного «ум-ца-ца, ум-ца-ца», ничего Людмилу с музыкой не связывало. Она была прекрасной хозяйкой, товарищем, матерью и так далее… мелодии в ней не было. В Лизе же не было никакой хозяйки – была сама Лиза-скрипка, и все. Это и делало Силова счастливым.

Неожиданно для самого себя он тоже пристрастился к подобным ласкам. Просто уходил в себя – «улетал», как он однажды высказался. В такие минуты-часы его ничего не тревожило – ни жизнь, ни работа, ни деньги… Он иногда даже вспоминал «живите, как птицы», но потом сам же и стеснялся этого вспоминания; уж больно некстати оно приходило. Силов гнал от себя эту цитату и, чтобы отвлечься, начинал думать о работе. Это уже не мешало заниматься тем же, чем увлекалась и Лиза по утрам под сигаретный дым и щебетанье из телевизора.

Силов служил в местном музыкальном театре дирижером. Радости это особой не приносило. Небольшая зарплата, три-четыре занятых вечера в неделю, и все. Ну, еще два раза в год утренние репетиции по полтора месяца. Сам театр обслуживал директрису, ее амбиции и пионерско-комсомольские, от прошлой должности, ценности. Иногда театр прогибался и под художественного руководителя-режиссера, но под Силова – никогда. Эти две сволочи – худрук и директриса – съедали Силова в пять минут, он плелся домой или в ресторан Дома актера залить огонь недовольства маленькой рюмочкой коньяка и полулитровой кружкой местного пивка с неизменной селедкой под шубой, которую подавали в квадратной формочке, укрытой пленкой…

Оркестрантов и тем более оркестранток он интеллигентно ненавидел. Даже в мгновения собственных срывов Силов молча останавливал оркестр и после продолжительного взгляда произносил просто и негромко: «Тут диез, мужчина-музыкант…» Разговаривать подробнее или даже крикнуть ему было презрительно противно. Еще в консерватории, студентом, он распознал эту касту – будущих музыкантов оркестра. Абсолютно без амбиций, скрипачи-валторнисты ходили на все лекции и тупо слушали, иногда даже очень увлеченных, преподавателей. После обеда начинались профессиональные пары, и три-четыре часа все эти маэстро выводили хором музыку, которая в партитуре звучала иначе – там она звучала божественно. А молодой Силов запирался у себя в общаге с талмудом нот и погружался в мир, который был слышен только ему. Вот в такие минуты, которые давно уже прошли и практически бесследно, вот в такие минуты юный Силов был красив, невесом и предельно художественен. Музыку он понимал биологически, изнутри, без всякой логики и эмоционального объяснения ее – он ее слышал, и все.

Театр расставил все на свои места – если исключить оркестр и вокалистов, то в нем служили и не бездарные люди – худрук, директриса, заведующий музыкальной частью, старший машинист сцены… Особенно главный хормейстер – это была милая женщина шестидесяти лет, ухоженная, красивая, маленькая, предельно образованная и тихая. Звали ее в театре Полпорции, скорее всего, за миниатюрность. Она была единственной в театре, кто понимал дирижерство. Силов ей доверял – забегал в кабинет к ней, получал конфетку и коньячок, молчал и тихо отпотевал душой.

Были, были в театре люди, были… Но какая-то заноза угнетала этих людей: публика, министерство, безденежье, репертуар, наполовину урезанный – на полный оркестр денег не хватало. Мечта продирижировать оркестром в сто человек иссякла давно – на улице Силов уже ничем не отличался от рядом идущих на производство людей. Разве что поток на фабрики был активен в те часы, когда он еще спал. В его же время улица была поразноцветнее, но не больше.

Виктор, а Силов был Виктором, частенько сходил с тропы на работу и садился на скамейку анализировать движение себе подобных. Скорее всего, именно в такие смотрины и стало приходить сознание: «Блин, устал…» Или, что было уже точно процитировано: «Устал, блин… Устал жить».

II

Лизины утренние программы делали для Силова главное: театральная тоска уходила на дальний план, а то и вовсе исчезала. Вечерами Лиза работала допоздна, а Виктор умудрялся в это же время дирижировать «инвалидами с инструментами», как он выражался внутри себя, и одновременно слышать ту музыку, что была зафиксирована типографией в партитуре. После спектакля он шел в Дом актера, где традиционно пил пиво с селедкой под шубой и уже под занавес хлопал рюмку коньяка, которую приносили с самого начала. Коньяк, совсем немного коньяка, был кодой еще одного дня. Если же в ресторан заходили артисты по случаю премьеры или дня рождения, то Силов сидел дольше и слушал под караоке любимые песни народа – тут дарование вокалистов оказывалось на месте… Очарование простой историей и совсем банальной гармонией доводило поющего до настоящего чувства – у певца слезы текли, голос вздрагивал в нужный момент. Посетители слушали – мир, казалось, идеален и вечен. Верди, любимый Верди исчезал из Силова, но Виктор и не сопротивлялся. Невозможно сопротивляться искреннему, пусть даже предельно избитому ощущению сентиментальности человеческой судьбы… Но как только смолкало народное и искреннее, возвращался Верди, укоризной смотрел на Силова, который уже шел домой с очередной порцией усталости…

Дома, выпив кофе, ложился спать. Это было традицией – кофе на ночь. Лиза еще работала – мало кого интересовал театр, больше заботились о внешнем виде. Виктор засыпал быстро – ворочался минуты три, не больше. Поза выбиралась тщательно: поняв, что так не заснет, Силов поворачивался и проверял следующее положение. Три-четыре раза повертевшись, он засыпал крепко и мгновенно.

Часа через два он просыпался – первый сон от пива и коньяка отпускал дирижера, и Виктор несколько минут лежал с полуоткрытыми глазами. Он наблюдал за Лизой, которая смотрела ужастики – телевидение не показывало ничего в это время, – поэтому девушка приспособилась отыскивать в Интернете фильмы со всякими вурдалаками и маньяками и смотрела их через ноутбук. Почему ее интересовали эти кровожадные монстры, Виктор не понимал. Он просто наблюдал за ней. Лиза сидела на краешке кровати в мужской рубашке, Силов сразу же повыкидывал все ночнушки жены, и вздрагивала при каждом долби-звуке, тихо-тихо улыбалась сама себе.

Виктор молча забирал пульт из рук Лизы и выключал телевизор. Девушка забиралась под одеяло, но так, чтобы рассмотреть или, по крайней мере, расслышать конец фильма, который продолжал шокировать ночную комнату уже из ноутбука. Поэтому очки она не снимала, а Виктору это очень нравилось. Он не мешал Лизе – у него было свое развлечение. Расстегнув рубашку, Силов превращал Лизу в любимый гаджет, который не выпускают из рук. У него были любимые места, и он даже сознательно обходил их стороной, оставляя на самое вкусное. В его движениях был какой-то сложный ритм – губы и пальцы двигались в такт музыке – он «дирижировал» свое самое сокровенное… Так Виктор засыпал во второй раз, и теперь уже до самого утра.

III

Все-таки беззаботность дирижера не привела его к бессмысленному спокойствию и взгляду на жизнь от имени нового русского. Виктор все чаще и чаще безразлично смотрел на новую жену – спасение ее молодости превращалось в обыденность. Лиза жила тихо, безропотно – она и не была женой Силову в прямом смысле этого слова. Не скандалила, не командовала, не старалась создать очаг – очарование у Силова прошло. Надоела, что ли, игрушка… Что делать дальше – он не знал. Лиза же приняла эту растерянность мужа как закон – стойко, спокойно. Иногда, когда Виктор неожиданно возвращался к мужскому интересу, Лиза отзывалась мгновенно и качественно. Можно сказать, что она могла бы стать мечтой любого мужчины – применение себя в любом качестве девушка принимала как само собой разумеющееся. Она была музыкой… Прекрасной, страстной, высокой и неземной – она не давалась простой разгадке…

Это и выбило Силова: сам того не подозревая, он ожидал от Лизы еще чего-то. Чего-то такого, что отбило бы у него охоту размышлять о своей усталости. Подсказывать он не собирался, даже не думал об этом – скорее всего, сам не осознавал, что же он хочет от Лизы… А Лиза, как это уже стало понятно, и не собиралась менять мир мужа в своем понимании. Было ли это понимание у нее или не было вовсе – неизвестно.

А тут еще подоспел праздник – пятидесятилетний юбилей. В театре после спектакля, уже на поклоне, вышла администраторша с букетом цветов в корзинке, и по трансляции, и в зрительном зале, пронеслось:

– Сегодня коллектив театра поздравляет нашего любимого дирижера с юбилеем и желает ему дальнейшего творческого успеха и процветания!

Голос актера, который перед каждым спектаклем просил зрителей отключить мобильные телефоны, теперь не сильно изменился в поздравлении, просто от сути самого объявления аплодисменты в зале слегка усилились и тут же стихли, как только Силов, откланявшись трижды, нырнул в свою яму. Там уже было пусто, и только худенькая скрипачка все еще собирала свои ноты:

– Поздравляю, Виктор Викторович…

У гримерки стояла директриса, покрытая аллергенными пятнами и напоминающая перезревшую помидорку, с конвертом в руках.

– Это вам, маэстро, от администрации театра. Немного, конечно, но профком дал добро на повышенную сумму. Так что поздравляю вас, Виктор Викторович, вы еще у нас очень ого-го! Так держать…

В гримерке уже звенел мобильный, и Силов скрылся за дверью. Звонил худрук с предложением заглянуть к нему в кабинет: «Так сказать, по приятному случаю». Виктор переоделся – снял фрак и поменял его на черную майку… Все, что не имело воротника, идеально подходило Силову – майки, гимнастерки, френчи. На гримерном столике вставленная в зеркало фотография десятилетней давности тоже демонстрировала поразительную гармонию Виктора и френча. Силов посмотрел на карточку: черный ежик – это единственное, что отличало фотографию от отражения в зеркале. Нет, ежик был прежним, но сейчас он был уже не черным, а, как принято говорить в среде владельцев шнауцеров, перец с солью. И, черт возьми, это было красиво, словно талантливый художник рассыпал ртуть по темному ворсу… Все остальное, как и десять лет назад: ямочки на щеках, легкий квадрат скул, взгляд. Даже три морщины, пересекающие лоб, остались теми же. Время не трогало Силова. Ежик не в счет – он просто стал красивее… Виктор вспомнил, что сегодня все-таки юбилей, и поменял майку на черную рубашку, которая висела в гримерной на разные случаи жизни. В рубашке он тоже был хорош.

В кабинете, кроме худрука, никого не было, но на столе стояли два бокала и тарелка с конфетами. Сам худрук, согнувшись, вытаскивал из нижнего ящика стола початую бутылку коньяка.

– Витя, проходи… Давай, по слегка, за твои молодые годы. Будь здоров и приноси пользу волшебному миру музыки театра.

Выпили и даже покурили, стоя у окна. Обсудили беременную арфу, которую увезли в роддом и больше в городе нет никого. И где брать, непонятно. Тащить откуда-то – на такую зарплату!.. Еще раз выпили – город за окном постепенно замирал, мигая на прощание светофорами. Худрук еще что-то говорил о планах на сезон, Виктор кивал и даже реагировал, более-менее, в такт смыслу того, что называлось планами… Будет прекрасная современная вещь талантливого питерского композитора, будет детское название и, конечно же, песни прошлого – классика и эстрада. Все это у худрука уже собрано, сценарий почти готов – будет бомба, и народ повалит. Дирижировать песни Силову никак не хотелось, но высказаться вслух об этом ему хотелось еще меньше…

Худрук говорил, город остывал, а Виктор был уже в своих мыслях, в старых знакомых мыслях, которые давно появились и которые только на время попрятались – когда появилась игрушка Лиза…

В общем, Силов устал. И сейчас он плелся в Дом актера за своей селедкой под шубой… Ресторан уже не гудел, но и закрываться не собирался. К этому времени артисты, прочие лица художественности уже исчезали в большинстве своем, появлялись же, как метко сказано кем-то, «кто-то из публики». Эти «кто-то из публики» забредали сюда только потому, что приличные рестораны уже закрывались, а догулять очень хотелось. Ресторан Дома актера на этом и держался: демократичное обслуживание, цены, не закрывались почти до отбоя – публика его любила. Тут можно было раствориться или, совсем наоборот, оказаться всеобщим любимцем вечера.

Виктор расположился почти в центре: его любимое место у пальмы было занято «кем-то из публики», у которой своего места тут никогда не было, да и быть не могло. В такие часы сюда приходили впервые и на один раз. Приходили допить и договорить, а больше от ресторана в этом состоянии и не требовалось…

Силов дождался официантку Лиду и заказал целую бутылку коньяка. Официантка была огромного роста, почти с баскетболистку.

– Случилось что, Витя Витевич? – С Лидой он был знаком уже лет пять, а то и шесть.

– Случилось, только давно уже… Пятьдесят лет назад.

– Ни фига се! Я думала, тебе лет сорок, ну – сорок два… Поздравляю! Так и быть, лимон от заведения… Есть будешь что? Все-таки бутылка!

– Лимон… от заведения буду.

Лида ушла, и Силов вдруг понял, что на этом месте в центре зала он совсем не сможет покурить. А там, на его привычном месте, под пальмами можно было укрыться и, приоткрыв окно, тихонько подымить, не напрягая ни посетителей, ни завсегдатаев, ни официальных лиц. Виктор осмотрелся – на его месте сидел мужичок «из публики», круглым лицом уставившись в телефон. Красная мордень блестела у самого носа синим сиянием экрана смартфона. Мужик, не мигая, смотрел на этот экран, изредка двигая по нему пальцем. Иногда он вертел телефоном, как это делают в тех случаях, когда рассматривают горизонтальные фотографии во весь экран. Мобильник был приставлен к тарелке, так удобнее смотреть: на тарелке лежали остатки салата и кусок хлеба. Трехсотграммовый графин был пуст. Мужчина давно поел и теперь просто развлекал себя соцсетями – другой версии Силов не придумал. Он особо и не старался: ему было обидно, что этот круглолицый занял его место без всякой на то надобности, и ему, Силову, теперь придется выходить на улицу с каждой сигаретой… И это в свой юбилей!

Лида принесла коньяк, лимон и зачем-то еще сыра, нарезанного кубиками.

– Закуси хоть немного. С бутылки знаешь что утром будет? А случись что – и вечером начнется…

Силов улыбнулся и потянул Лиду за рукав:

– Лида, пересади меня на мое место, а этого мужичка сюда! Ему все равно, а я пыхну втихомолку…

Лида пошла узнавать. Мужчина встрепенулся и торопливо и даже пугливо прикрыл телефон обеими руками. Официантка что-то говорила ему, показывая на Силова, мужчина слушал внимательно, продолжая сидеть как прилежный школьник за партой. Лида замолчала – мужичок не отвечал, красное лицо не выдавало ни одной мысли. Он просто смотрел на официантку. Выждав паузу, она еще раз повторила свою просьбу, повторила и движения рук в сторону Силова. Мужчина молчал… Лида пошла к себе в закулисье ресторана, попутно выразительно пожав плечами, глядя на Виктора. Кругло- и краснолицый перевернул телефон, сунул его во внутренний карман пиджака, подтянул к себе тарелку, рюмку, пустой графин, шумно встал и пошел к Силову. У столика Виктора покрутил тарелкой вокруг графина – знак был достаточно ясен: меняемся…

Силов поднялся, буркнул: «Спасибо», взял свою бутылку с коньяком и грамм сто вылил в графинчик «кого-то из публики». Тот ничего не сказал и, кажется, даже внимания не обратил. Но Виктора это не интересовало. Перебравшись на свое законное место, он выпил, предварительно подержав перед лицом бокал, развернул немного пальму, спрятал лицо за листья и закурил, стряхивая пепел в цветочную кадку. Настроение улучшилось… Легкое возбуждение самоуверенности проскочило по телу Силова – стало необъяснимо легко и безответственно.

Приоткрыв мутное от пыли-грязи окно, Виктор смотрел в черную с огнями улицу. Красный и зеленый глаз светофора уже сменился на ядовито мигающий желтый, и только синехолодные миндалины уличных фонарей разбавляли эту черно-желтую саламандру – улицу. Силов затянулся и выставил рот с дымом в щель окна… М-да, полтинник…

Он не пугался своей мысли, нет. Никакого полтинника Виктор не чувствовал. Устал же он не от своего возраста, а от вынужденного смирения пожившего человека перед фактом: ни одна минута не соответствовала тому, что принято называть полноценной жизнью.

Силов знал, что жизнь устроена по каким-то законам, которые и делают саму эту жизнь невыносимой. Когда-то в детстве, в советские и перестроечные школьные годы, когда еще изучали диалектический материализм, учительница заставляла читать «Капитал» Маркса. Советская фанатичка была умна, остроумна, что магически действовало на школьников: все без исключения отчитывались учительнице знанием «Капитала». Юный Силов, как и все, читал этот «Капитал», ничего не понимая, ничего и не пытаясь понять – он просто читал и все. Два раза в неделю урок обществоведения проходил в отчаянных попытках юных людей рассказать ту или иную главу идиотской книги. Фанатичка комментировала через каждое предложение – пытка добиралась и до тех, кто просто слушал. «Что имеется в виду?» – кричала учительница и пальцем указывала жертву своего вопроса.

Силов читал и читал – до потери всякого взаимодействия с реальностью. Он не понимал ничего, но страх перед пыткой заставлял его перечитывать еще и еще раз… Однажды он прочел фразу, которую вспомнил сейчас, сидя под пальмой и которую тогда юный Силов вдруг почувствовал как самое важное из всего ужасного текста Маркса. Фраза была простой и на протяжении жизни слышалась часто по поводу или без него – просто звучала как магическая формула непонятного или неприятного. «Единство и борьба противоположностей!» Вот она, сука-фраза-мысль, которая, как потом выяснилось, определяла смысл и назначала суть жизни!

Почему это сейчас вспомнилось Силову? Уж не потому ли, что тогда, тридцать пять лет назад, это единство взорвало все, что находилось в голове пятнадцатилетнего, испуганного фанатичкой мальчишки. Как это? Единство противоположностей! Как это? Борьба этого единства! Ни тогда, ни сейчас Виктор не понимал казуистики этого выражения. Но позже он догадался, что именно в нем, в этом выражении, заключено что-то настоящее. Такое настоящее, которому невозможно сопротивляться. Силов не сопротивлялся: в юности – по причине отсутствия хоть малейшего понимания важности вопроса, а сейчас – в силу осознанного несогласия: уж не считать ли единством директрису и себя, чтобы потом в этом разбираться и еще бороться?

Сейчас, вливая в себя коньяк, он знал, что еще совсем молод, жаден и ненасытен… И весь процесс одинокого юбилея под пальмой такой получился только потому, что ему уже пятьдесят, потому что уже существует усталый театр в голове и в оркестровой яме, потому что ничего не хочется, кроме жажды чего-то хотеть…

Но, как это ни странно, общечеловеческое страдание не давило на Силова – он тихо улыбался самому себе и с удовольствием рассматривал улицу, вслушивался в караоке нетрезвых певиц – ничего его не раздражало, не пугало, не давило. Ему хотелось принять все это однажды и разом – принять так, как это есть, и оказаться в абсолютном единстве с этой противоположностью. Силов даже положил себе с завтрашнего дня принимать все, что происходит с ним, – принимать с радостью в этом идиотском единстве противоположностей и без всякой борьбы.

Выкопав другим концом вилки в пальмовой кадке ямку для окурка, он похоронил в ней свою усталость, хандру, новорусскость. Тщательно засыпав окурок, Виктор Силов, почти счастливый Виктор Силов, потянулся за коньяком и оглядел ресторанную залу…

IV

Перед ним сидел тот самый круглолицый и что-то говорил. В своих новых и розовых соображениях Виктор не расслышал его голоса, не заметил самого мужчины, давно сидящего рядом. Силов даже вздрогнул… Мужик виновато улыбнулся и стал показывать под стол. Даже сам согнулся всем грузным телом, чтобы удостовериться – правильно ли он показывает. Под столом лежал видавший виды портфель, в прошлом шикарный, на двух ременных застежках, с накладными карманами. Сейчас же, потертый временем и давками в транспорте, он лежал на полу, прислонившись к ножке стола, – лежал, безропотно дожидаясь своего хозяина. Несмотря на свое высокое происхождение, сегодня портфель мог вызвать даже некоторую брезгливость – интереса к нему проявить было невозможно ни при каких обстоятельствах.

– Извините, я хотел бы забрать свой портфель, – мужчина наконец-то объяснил свое появление за столиком Силова.

Виктор тоже заглянул под стол: «Забирайте!» Он все еще сидел в некотором оцепенении – неожиданное появление мужчины у своего столика сбивало Силова с тех прекрасных мыслей, которыми он уже полчаса наполнял себя, устраивая новую и беззаботную жизнь.

– Выпьем? – Предложение круглолицего было настолько искренним, что Силов с радостью согласился. Вот она – эта новая реальность, которую надо принять, полюбить и жить в ней, как рыба в воде!

В графине мужчины была водка, и Виктор налил себе коньяку из своей бутылки. Предложил коньяк и собеседнику – тот согласился, и Силов налил в рюмку красномордого коньяку. Молча чокнулись, одним глотком каждый вылил в себя коньяк, после чего сосед, налив в опустевшую рюмку водки, также одним глотком проглотил и ее чуть ли не вместе с рюмкой.

– Коньяк люблю, но послевкусие не могу вытерпеть. Водка лучше…

– Больше не наливаю, – Силов удивился такому организму круглолицего.

– Николай!

– Виктор Силов, – по давно уже затвердевшей привычке ответил Виктор и протянул руку.

Рука любителя запивать коньяк водкой была пухлой и очень потной. Пожав руку, Силов полез в карман за сигаретами и там, под столом, вытер ладонь о штаны. Даже немного помахал ею, чтобы не чувствовать влажность, от которой внутри просто тошнило.

Сигареты лежали в другом кармане, но Виктор потянул левой рукой полу пиджака так, чтобы правой продолжать искать сигареты, тем самым подольше держать ее под столом, вытирая об одежду, чтобы полностью избавиться от отвратительного ощущения. Вытащив пачку, достал левой рукой сигарету, правую он все еще не мог использовать, прикурил, откинувшись за пальму. Правую руку засунул в карман брюк…

Николай ничего этого не заметил, ему и в голову не приходило, что простое рукопожатие может вызвать какие-то чувства, побочные обычному социальному жесту. Силов еще раз внимательно посмотрел на потного. Он брезговал подобными людьми, а Николай еще был не только с потными руками, но и с изъеденным в прошлом угрями лицом, изрытым и красным… Никакой симпатии такая внешность не вызывала.

– Вот, Виктор Силов, перед тобой сидит профессиональный мудак! – Николай для наглядности откинулся на спинку стула и слегка отмахивался от остатков сигаретного дыма, который проник из-за пальмы.

– Мудак? – лениво удивился Силов.

– Ну, ладно… Лох!

– А может, действительно мудак, – Силов еще раз лениво удивился, но уже не выказав ни словом, ни лицом свое открытие… – «Ну, надо же так обращаться – Виктор Силов!»

– Вот сколько мне лет? – Николай оперся локтями на стол и повертел головой, чтобы можно было рассмотреть возраст подробнее.

Виктор выглянул из-за пальмы и уставился на Николая. Слегка влажное лицо смотрело на Силова – морщин не было: у колобков морщин не бывает… Но глаза были выцветшими, старыми и бегали влево-вправо быстро и нервно.

– Ровесник, – подумал юбиляр и слегка заскучал. – Вот так и на меня смотрит, наверное, молодежь… –  Ну, сороковник – сорок пять. – Силов если и сбросил, то совсем немного, года два.

– Вот! А мы с тобой, может, и ровесники… Тридцать семь… будет в сентябре!

– Старая Дева, – чуть было не вылетело из Силова, но ленивое состояние и вновь возникшая радость от признания его внешней молодости удержали Виктора от уже явной оплеухи. Лох-мудак и без этого был удручен своим состоянием. И, конечно же, свои пятьдесят он открывать Николаю не собирался.

Виктор оглядел бесконечно знакомый ресторан Дома актера. Конечно, никакой это был не ресторан Дома актера – всего лишь аренда. Советские времена закончились – ресторан тогда закрылся, работать было уже невозможно. Какой-то алчущий режиссер попытался устроить здесь свой театрик, но прогорел, хотя сама аренда была исключительно символической. Потом поменялся начальник – и ресторан, правда арендный, вернулся. И вернулся уже в другом качестве – дешевое меню, работал до бесконечности, изыском обслуживания отмечен не был. Но после часу-двух ночи бывали случаи, когда в этом ресторане не протолкнуться. Ну и утром похмелье можно поправить тут, если заранее не приготовиться. Аренду начальник не поднимал – все привыкли, и ресторан даже стал совершенствоваться. Дико модный дизайн московских общепитов на крайних станциях метро стал стилем совершенствования – оранжевые пластиковые стулья и белые круглые столы. Почему-то зеленые кадки для пальм и каких-то мелколистных растений – вот, собственно, и весь дизайн. Одну из стен спрятали за десятком фотографий – тут тебе и Париж, и природа, и любимый город… Любимый, конечно, состоял из церквей, разлитых по городу в неисчислимом количестве, и ночных фотографий, когда все красиво, потому что темно и изредка ярко.

– Да, старая Дева! – Деву, конечно, Силов приплел сюда из-за сентября. Будучи Близнецом, он высмеивал все остальные знаки (когда-то давно завелся роман с астрологичкой, которая развлекала Виктора после утех разными знаниями, запретными при прежней идеологии отечественного мышления).

Положив себе принимать жизнь полностью и с радостью, Виктор потушил сигарету в очередную могилку и пытливо-радостно смотрел на лоха Николая…

– А что случилось?

Николай полез во внутренний карман пиджака, вытащил телефон, рассекретил его хитрющим кодом с третьей попытки, порылся во внутренностях мобильника и протянул смартфон Силову:

– На!

– В смысле?

– В смысле смотри – это уже не тайна! Все сам поймешь…

Силов взял телефон: какие-то селфи интимного состояния женщины и затылка ее партнера.

– Ты листай, листай!

Силов листнул… Довольное и взволнованное женское лицо получало удовольствие и, вероятно, сознательно фиксировало все это… Кроме лица женщины, кусочка носа и вкусно небритой щеки партнера больше ничего не было.

– На хера ты мне это показываешь?

– Это моя жена!

– А мужик?

– А мужик – это не я!

Силов отдал телефон и потянулся за сигаретой. Николая стало жаль – не потому, что ему жена изменяет, совсем нет. А стало жаль человека, который носит в телефоне такие фотографии счастливой жены.

– У нее скачал незаметно…

Стало не столько жалко, сколько противно. Ковыряться в чужом телефоне для Силова было верхом омерзения. Виктор хотел было высказать лоху что-то отвратительно оскорбительное, но спохватился – он уже как час-полтора живет новой жизнью и принимает все подряд «без борьбы»… Закурив, он снова спрятался за пальму и дымил в щелку открытого окна. Николай налил себе водки, коньяк Виктору и, чокнув стоящий бокал Силова, влил в круглый рот содержимое рюмки. Город стих окончательно, уличные фонари зачем-то притушили – стало темно и тоскливо.

– А мне зачем ты это показываешь? – спросил Силов, не отрываясь от оконной щели.

– Как мужик мужику… и все! – Виктор не повернулся, Николай украдкой хватанул кусочек сыра… Ну, если смог копаться в телефоне жены, то сыр – это детская шалость!

– Я в этом не специалист. – Силов решил иначе коротать вечер с телефонным соглядатаем. – Я не привязываю к себе никого и сам не привязываюсь…

В этом была правда, скажем так, полуправда. Лиза-то привязалась. Но привязалась самостоятельно, сам Виктор ничего особенного не делал, не увлекал, не давал надежд. Как запоздалый, но все-таки новый русский он был жарок и холоден только в соответствующие моменты – остальное время занимало молчание и слегка различимое безразличие.

Силов повернулся и, похоронив очередной окурок, внимательно посмотрел на Николая. Даже поймал себя на мысли, что именно так он смотрит на оркестранта, когда тот в очередной раз издает звук, разрушающий в дирижере гармонию и величие музыки. Это подействовало. Лох кисло улыбнулся и подвинул Виктору бокал невыпитого коньяка. Себе налил водки, которую незаметно принесла официантка… Выпили не чокаясь, а слегка отсалютовали друг другу посудой. Силов, в свою очередь, подвинул тарелку с сыром Николаю, а сам поднес к носу дольку лимона и держал ее перед собой, слушая исповедь человека, который самостоятельно определил себя как лоха или мудака. Исповедь Николая, покрытого оспой, оказалась обычной тоской и откровением неудачника в женском вопросе.

– Понимаешь, может, и я не привязывал к себе, у меня это плохо получается, но привязался сам – это точно… Я же любил! Я ее любил с первого курса! С ее первого курса! Я у нее вел дошкольное воспитание. То есть уже лет десять! А женаты мы шесть. Понимаешь, мне не нужна была женщина… Ну, в обычном понимании – встречаться, сношаться, расходиться… Я искал мать моих будущих детей! И Светка была единственной студенткой, кто ходил на все лекции. Тем более что я заранее всем сказал, что буду ставить автоматом. А ради нее я даже программу изменил – искал примеры, исследования новые. Это сейчас уже можно найти в Интернете немецкие и финские опыты. А тогда это никому на хер не нужно было, а она слушала и записывала. Когда рассказывал, ну пересказывал, истории из Диккенса, Светка плакала – они, кстати, до меня и не знали, что у Диккенса есть такое. Не читали они ни фига! Вообще!

Силов перестал нюхать лимон и достал сигарету. Но прикуривать ее не захотел, а держал во рту для имитации. Николай налил водки и потянулся за коньяком для Виктора. Силов отказался, помахав ладонью. Несчастный настаивать не стал. Выпил, съел сыр и продолжал:

– Однажды она вообще пришла ко мне одна. То ли праздник какой был, то ли всех погнали куда-то на встречу с шишкой какой-то, не помню. А она пришла – мы посидели, похихикали, и я ей предложил посмотреть кино. У меня дома. У меня были фильмы – хорошие, настоящие. Она согласилась, мы пошли ко мне. Я включил ей «Амаркорд», ты смотрел?

Силов кивнул.

– Там, конечно, не про дошкольников, но восприятие юного человека там очень сильно показано – на все пофиг, кроме секса… Когда мы смотрели, я понимал, что ей тоже это интересно. И думал, вот она-то и подходит мне!

– Переспали? – Виктор поддержал разговор только затем, чтобы продвинуться дальше в этом рассказе, минуя все эти идиотские переживания.

– Тогда? Нет, ты что! Тогда мы только смотрели, я останавливал фильм и рассказывал ей психологию мальчишек. Ведь это же была практически лекция… Да и потом мы редко это делали – я берег ее для детей…

– Понятно, – стало уже неинтересно. – Педагог?

– Ну да, преподаю в педе. И еще работаю психологом в детском центре. Там деньги неплохие – сейчас это актуально. Особенно у состоятельных родителей. Дети растут, знаешь, как следствие родительского менталитета…

Николай замолчал, потянулся было за водкой. Держа почти пустой графин, спросил:

– А ты что делаешь?

– В смысле? – Силов вдруг очнулся от вопроса.

– Ну, работаешь?

Виктор как-то собрался, потянулся к Николаю, внимательно осмотрел все, что представляло лоха выше стола, потом откинулся за пальму и произнес, слегка растягивая слова:

– Я не работаю… Я вопросы решаю, чувак, – Силов сам не ожидал от себя такого ответа. Но что-то внутри его запрыгало от этой странной игры, захотелось продолжать. Художественной натуре много не надо – маленький импульс, и все изменилось вокруг: перед нами уже не уставший дирижер, а спокойный, вальяжно самоуверенный тип…

– Ты бандит? – Николай подвинулся так близко, что, казалось, влажная ладонь бугристого лица облепила всего Силова.

– Нет, – закуривая, выдавил из себя играющий в какую-то игру Виктор Силов, – не бандит.

– Киллер?

Николай совсем прилип к Силову. Между ними только тонкие пальмовые листья пытались разграничить пространство каждого. Полускрытое ими лицо Николая сейчас глядело в Силова одним глазом и так близко, что можно было разглядеть самого себя в отражении зрачка… Виктор молчал, держа сигарету за окном. Лох-педагог хотел было еще податься вперед, но уже листья не давали такой возможности:

– Дорого?.. Дорого это стоит?

Силова понесло…

– Полтинник, – он зачем-то придумал именно эту цифру. Хотя пятьдесят – число, которое полностью овладело Силовым в этот день.

– До хера. – Николай уселся на свое место. Молчал, молчал, молча налил остатки водки в рюмку и, не спрашивая, не предлагая составить компанию, самостоятельно выпил.

– До хера? – Силов улыбнулся, выглянув из-за пальмы.

– Не-не, все нормально. Я понимаю…

Теперь уже Николай сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на Виктора. Так продолжалось еще некоторое время – лох пьянел, трезвел, снова пьянел – это было видно: Николая шатало на стуле, глаза закрывались сами собой. Краснолицый потел, и капельки пота заливались в ямки на лице. Машинально руки его полезли во внутренний карман, достали телефон, сложно рассекретили. Открылись ли глаза у несчастного Николая или нет – непонятно. Но палец пролистывал экран смартфона – по отсвету на носу было заметно, что фотографии менялись. Круглое тело повело в сторону – оно не выдерживало вертикального положения. Еще мгновение – и Николай свалился бы на пол. Силов потянулся, чтобы удержать за рукав, но тело встрепенулось, глаза открылись, и алкоголь исчез напрочь.

– Убей его, Виктор Силов! – Николай сидел красный, мокрый и трезвый. Виктор налил себе коньяку и выпил также в одиночку.

Лох полез в портфель, почти с головой ушел в него, перебирая руками содержимое педагогического несессера: брошюрки, тетрадки, листочки…

– Вот, – Николай положил стопку денег перед Силовым. – Остальные сразу же как сделаешь…

Перед Силовым лежала месячная зарплата не дирижера, а худрука. Он смотрел на деньги и бледнел. «Что делать дальше? Сказать просто и ясно, что это шутка?»

Теперь и Виктора охватил выпитый коньяк – деньги плыли перед глазами, он зажмурился и снова открыл глаза. Не хватало воздуха…

– Я сейчас. – Силов с трудом поднялся со стула и медленно пошел к выходу. Холодный воздух окутал все тело, залезая под воротник рубашки. Это было хорошо, очень хорошо. Виктор задышал глубоко и медленно. Он всегда так делал, когда пьянел, – помогало. И сейчас помогло – надышавшись, Силов пошел в сторону театра. Он мог пойти в любую другую сторону, просто сейчас это не имело значения – все знакомо, да и от театра до дома три минуты… Шаги участились, Виктор трезвел. Он остановился и оглянулся – никого. Пустая улица, даже машин не было.

Сигареты… Он оставил сигареты на столике! Курить хотелось неимоверно – купить сейчас, в это время, невозможно. Проверив еще раз карманы пиджака, Силов присел на урну – лавочек никогда на этой улице не было и, скорее всего, не будет.

Силов протрезвел окончательно; разве что голова была тяжелой и непослушной. Она опускалась сама по себе, глаза подло закрывались, хотя Виктор делал все, чтобы восстановить себя и свой рассудок. В конце концов он сдался своему состоянию и даже решил, что так будет лучше. Тело устанет сопротивляться, и он, Силов, возьмет себя в руки. Вот, уже берет, вот уже становится лучше. Опершись руками о края урны, он встал, нелепо повернулся, придерживаясь одной рукой за мусорную вазу, собрался и, оттолкнувшись от грязной своей поддержки, выпрямился. Все! Силов вернулся в состояние, которое он контролировал, – стало легко, и обильный пот выступил по всему лицу. Спина тоже была мокрой – организм выкинул тяжесть, хмель, непреодолимую тревогу. Силов превратился в себя прежнего – он заставил себя улыбнуться, глядя в черную витрину какого-то магазина, и убедился – он улыбается. Мгновение – и Виктор абсолютно уверенной походкой зашагал обратно.

V

У ресторана он проскочил входную дверь и быстро мелькнул мимо окон. Николай сидел на своем месте, накрыв деньги обеими руками. Силов вернулся в ресторан.

– Мало, – бросил он, садясь за столик. – Человек стоит больше…

– С собой у меня нет, поехали ко мне домой. Я дам, сколько ты скажешь.

К Виктору вернулись уверенность, желание принять мир и не бороться, вернулась жажда легкомысленности, приятной бессмысленности и безответственности. Ему хотелось доиграть свою роль, которую случай назначил ему в этот вечер. И вообще, надо что-то делать – самим собой быть противно уже и неинтересно. Пятьдесят лет он только и делал, что был самим собой – не всегда это показывал, не всегда и сам себе открывал настоящие чувства, но это и было по-настоящему «самим собой» Силова. Вот от этого Виктор устал, и к этому возвращаться не хотелось ни при каких обстоятельствах. Сейчас же было все совсем другое – Силов понимал, что, играя в другую реальность, он действительно может открыть новое и интересное в ней, интересное для самого себя.

Первое устрашающее чувство ушло, давно ушло – еще там, сидя на урне. Теперь он хорошо протрезвел и чувствовал себя даже легче и лучше, чем два-три часа назад, когда только вошел в Дом актера и выпил первый глоток коньяка. Потянулся за бокалом – маленьким глоточком пригубил коньяк. Коньяк был хороший – он медленно стекал по стеклу, оставляя жирные следы, – Силов покручивал бокал в руках, рассматривая со всех сторон маслянистые следы.

– Не надо… И деньги эти забери, потом все отдашь, – процедил сквозь зубы киллер-неофит. – А где он живет?

– Кто?

– Мужик твой… Адрес и как выглядит – есть?

– Есть, все есть. Вот он. – Николай подсунул Силову смартфон, на экране которого была фотография, какие обычно выставляют в фейсбуке. Парень, полная противоположность Николаю, сидел на фоне какого-то памятника с бокалом вина.

– Австрия? – Силов достал свой мобильный телефон и сфотографировал этого жизнерадостного человека.

– Хрен его знает, наверное. – Николай взял телефон и стал искать адрес.

Виктор еще раз посмотрел на будущую жертву, уже на своем телефоне, поелозил пальцем по экрану и поднес трубку к уху, отвернувшись от Николая. Пауза была долгой – на том конце никто не отвечал. Собственно, и ответить никто не мог – Силов набрал первые пришедшие в голову и в палец цифры, которые даже при тщательном изучении не напоминали номер телефона.

– Привет, – очень тихо наконец-то произнес кому-то Силов. – Бери ручку и пиши…

Виктор отодвинул от себя как можно дальше руку с телефоном и повернулся с затихшему рогоносцу:

– Адрес…

Николай сказал адрес, Силов повторил…

– Сейчас скину фотографию… Вариант В – сроков нет, как сможешь… Ну, как знаешь… Хорошо, я посмотрю сам… Пока.

Виктор легко улыбался и смотрел на Николая, как на ребенка, который мило проштрафился. Тот ждал команды или какого-то решения.

– Деньги свои забери, и поехали…

– Куда?

– К твоему мужику…Ты расплатился?

– Давно уже, как пересел к тебе… к вам, извините.

Силов отметил это «к вам», его просто распирало от игры, которую он затеял сам для себя. Положив свою тысячу под недопитую бутылку коньяка, игрок и его зритель вышли. Виктор закурил и направился к театру. Николай поплелся за ним. Силов шел героем, он был собран, спокоен и внутренне парил над прежней своей жизнью. У урны, на которой он приходил в себя, притормозил и чему-то улыбнулся своему: «Ни фига себе, куда дошел!»

Театр стоял на островке-пустыре и напоминал своими угрожающими формами на фоне черного неба банно-прачечный комбинат. Ни одного окна не светилось – всего лишь мрачный склеп для всех попыток произвести на свет музыку, которой гордится человечество. На театр Силов смотрел без всякого трепета или переживания…

Мужчины подошли к нескольким автомобилям, которые пристроились на ночь у театра:

– Правый руль, садись с той стороны, – Виктор щелкнул сигнализацией – фары одобрительно мигнули со всех сторон.

– Ты же выпил, Виктор Силов. – Николай не решался садиться к пьяному водителю.

– А мы медленно поедем и нарушать не будем, садись.

Николай жертвенно сел.

Действительно, ехали не быстро, но уверенно. Район был известен под названием «Живые и мертвые». Еще в советское время там находился один на весь город магазин, где отоваривали по справкам из загса – на свадьбу или на похороны.

Силов протрезвел уже давно и теперь вел машину по навигатору, спокойно стряхивая пепел в приоткрытое окно. Ехали молча – киллер-шулер был очарован своей игрой, Николай же не мог вымолвить ни одного слова. У группы домов, которые при всем уходе жильцов и зелени вокруг все-таки оставались хрущевками – милыми, родными и отвратительными хрущевками, – машина остановилась, и Силов выключил все опознавательные знаки. Что делать дальше, он не знал, но заканчивать так просто начатую игру ему не хотелось.

Первые этажи еще были как-то расцвечены разными вывесками: от молочной кухни до шахматного клуба. Светодиодный синий конь и красный король манили каспаровых и карповых, живущих в этом районе. И, конечно же, без трех аптек да парочки парикмахерских тут тоже не обошлось. Все остальное, что было выше, терялось в темноте неба – ни одного окна, выдающего хоть какую-то жизнь, не было.

– Райончик не фонтанец, – прикуривая очередную сигарету, пробурчал бывший дирижер.

Окно машины было открыто, не холодно, где-то сзади доносился приближающийся мужской гур-гур. В зеркале заднего вида двое мужчин обсуждали какую-то ерунду. Силов курил и наблюдал за этой парочкой, которая приближалась по тротуару прямо к нему. Нетрезвые, но громкие философы прошли мимо машины, как неожиданно один из них оглянулся и встретился глазами с Виктором.

– Оба-на, – обернувшийся дернул своего товарища. Оба смотрели на машину, выискивая повод для незатейливого общения.

– Закурить не найдется?

Силов, понимая смысл вопроса, молча вытряхнул из пачки две сигареты, протянул руку через окно.

– А деньги?

– Наличных нет…

– Поехали снимем?

– Начальник, торгуй бахилами в больничке – не ищи встречи с правильными людьми. – Силов сказал тихо, но в этой ситуации словно прозвучал гром!

Фразу эту Виктор давно хотел применить – он ее когда-то слышал, сейчас уже не вспомнить, но не в кино. Она тогда произвела и на него, и на того, кому была адресована, неизгладимое впечатление…

– Понял. – Наглость философа без денег и сигарет исчезла даже раньше, чем Силов закончил фразу. К тому же Виктор, почти не дав себе договорить, нажал клавишу на дверной ручке – стекло медленно и уверенно поползло вверх. Ночной шум исчез, вместе с ним исчезли и эти двое, даже испуганное «понял» осталось там, в ночи «Живых и мертвых» – в салоне этого уже никто не слышал.

Тротуар очень быстро опустел, двое свернули за угол дома… Николай молчал, сложив пухлые кулачки перед лицом. Силов сходил с ума от восторга. Чем ему дальше заниматься, он знал, но заканчивать этот день ему не хотелось. Вообще не хотелось ничего! Ни пить, ни курить, ни говорить – Виктор растворился в сегодняшнем вечере без остатка, – так чувствуют себя сидхи у подножия Гималаев – полное слияние с собственным космосом. Вечность текла перед ним…

– Бля-а-а, это он! – Николай зашептал-зашипел прямо в ухо Силову. Тот вздрогнул – в мертвой тишине салона и умиротворения живых и мертвых Гималаев это шипение заставило Виктора вздрогнуть. Он повернулся к толстяку и увидел, как тот нервно дергает пальцем, указывая куда-то за пределы машины. Силов посмотрел – перед ними стояла машина, оттуда уже вылезла мужская спина с красным шарфом – она шла по тротуару и курила…

– Он?

– Да, бля – шарф красный! Он, он… – Николая даже побрасывало в машине от жажды мести.

– Спокойно, Коля. – Силов опустил стекло, стало свежо. Шаги темной спины и красного шарфа спокойно постукивали по ночной тишине.

Виктор, чтобы как-то продержаться еще некоторое время, вышел из автомобиля. Меньше всего ему хотелось вернуться в машину и уехать домой. Два-три глубоких вдоха по своей привычке – вот и спина исчезла за поворотом…

– Ну, теперь поехали, – нехотя и с очевидной досадой процедил Силов и повернул ключ зажигания. Праворулька-не-праворулька, а завелась мгновенно и тихо. Обещая не нарушать, Виктор не стал разворачиваться через сплошную, а проехал метров пятьдесят туда, где от дороги шел поворот к дому, там повернул.

Какой-то шум и крик разрезали ночь – голос мужчины не кричал, он орал-визжал. Николай и Виктор оглянулись назад. Тени, прыгающие от света вывесок и одинокого фонаря, – все, что можно увидеть.

Мужчина кричал, его били… Стихло так же неожиданно, как и началось. Какие-то силуэты мелькнули несколько раз, попадая в свет парикмахерских, аптек, алкомаркетов… Кто-то уже мчался подальше от происшествия. Одна тень упала, с трудом поднялась и побежала дальше. Еще несколько секунд, и все стихло. Вдруг залаяла собака из окна одного из домов.

Все… Тишина больше не нарушалась…

Все это время Силов смотрел в сторону крика, ничего не понимая. Выручил Николай:

– Спасибо, бляха… спасибо! Ну, ты крутой, Виктор Силов!

Николай теребил его за пиджак так активно, что Силов машинально дернул полу из рук счастливого рогоносца.

Он смотрел на Николая и ничего не говорил. Если раньше можно было сказать, что Силов протрезвел, то сейчас нужно говорить о том, что он вообще никогда не пил! Сейчас он только молчал и смотрел на Николая!

Анализировать Виктор ничего не мог, он мог только смотреть, и если бы ему можно было исчезнуть волшебным образом, то он сделал бы это, даже не разворачивая машину. Гималаи сменились совсем другими горами…

– Иди посмотри. – Виктор напрягся и произнес несколько слов, которые для Николая были приказом.

– Я боюсь…

– Не ссы, иди… Я подожду…

Круглый Николай разбух в машине и тепле – еле-еле вылез и, все время оглядываясь, поплелся туда, откуда кричала его жертва.

В песочнице валялся красный шарф. Рядом с ним лежал тот самый мужчина, фотографию которого Николай носил в своем телефоне. Голова была размозжена до неузнаваемости. Труба, которая прекратила ад Николая и жизнь владельца шарфа, валялась рядом. Он даже и не дошел до песочницы – все было ясно, и внутри круглолицего затеплилась радость. Радость простая и даже маленькая – но это была радость. Толстяк развернулся и побежал обратно.

Он бежал к машине с той скоростью, которая позволяла этому круглому телу. Силов включил зажигание и не сдержал обещание – автомобиль-рухлядь-праворулька исчез из «живых и мертвых» … Николай бежал за машиной и через несколько секунд потерялся в ночной темноте.

Дрожащими руками Силов вставил ключ в дверной замок и несколько раз повернул – в квартире пахло спокойствием. Фильм давно уже кончился, и телевизор вместе с ноутбуком светились традиционным синим светом на всю комнату. Лиза спала… Виктор прошел в кухню, сбросил пиджак, нашел в темноте шкафчика бутылку коньяка и долго-долго высасывал из нее хоть какое-то успокоение. Есть совсем не хотелось, но Силов зачем-то открыл холодильник и долго смотрел, что можно найти, чтобы как-то заглушить внутреннее биение. Голова безвольно моталась, пытаясь сосредоточиться, но у нее не получалось. Она упала на грудь и тупо смотрела в пол… Внизу на полу валялись тысячерублевые купюры… «Деньги», – сообразила голова и нагнулась за ними. Тело не выдержало, и Силов рухнул рядом с деньгами и пиджаком.

VI

Самый живой город в мире – Питер. Даже тогда, когда он был Ленинградом. Москва – город не такой… В Москве приехал на Казанский вокзал, ошалел от простора, нырнул в метро и где-то на «Текстильщиках» вышел. На кухне сидишь с другом и совершенно не ощущаешь, что это Москва. А друг все время поучает – «ты тут осторожнее, это тебе Москва». И веришь этому, и не веришь…

В Питере даже за Черной речкой понимаешь – Питер: другие люди, другой воздух, питерский, просто от центра города далековато. И никто не учит жить… Молодежь советская валила в эти два города как чумовая. Тут была жизнь – разная, но настоящая. В дальнейшем и вырастали – кто с питерским чувством, кто с московским мышлением.

Виктор был «питерский»… Так получилось, что каждое студенческое лето консерватории он ездил в Ленинград к тетке в Автово и жил там, наедаясь на целый год необъяснимой едой. Он ходил по улицам и воображал, что живет здесь давно – это его город, и он просто гуляет. Виктор мечтал… Мечтал изо всех сил жить в этом городе, но приходил конец августа, и эта мечта уезжала в плацкарте в свой мирок фальшивой музыки и провинциальных забот. А пока – июнь – июль, белые ночи… Днем улицы, скверики, подвальные столовки, Петропавловка. А вечером танцы в Молотке – так назывался Дом культуры имени Серпа и Молота. В Молотке собирались люди попроще – поискреннее, что ли… Почти через ночь можно не возвращаться к тетке в Автово – девчонки Питера не ломались, не строили недотрог. Хотя необязательно знакомство доходило до койки, но ночь всегда была чувственна, тепла и болтлива. Важно было только одно – найти девушку с Петроградки, Васильевского, Охты… Тогда ночлег, романтический или просто чай до утра, тебе обеспечен. У женской части Питера не принято прощаться у подъезда ночью, когда уже разведены мосты, а ты живешь, скажем, на Сенной. Этим можно было пользоваться сколько угодно – приглашение домой с предварительным предупреждением или без него было практически протокольным.

Имя стерлось за давностью, но тогда в кровати лежала прекрасная и открытая кудряшка и все время смотрела в глаза. Громко говорить было нельзя – стены коммуналки питались подобными историями, – говорили шепотом и не включали свет. В окна лилась белая ночь – больше ничего не нужно было… Где-то в глубине дома неожиданно закричала си-бемоль-мажорная кварта: «Союз нерушимый» оповестил мир, что уже шесть часов утра.

– Сейчас спи, – девушка сидела на краю кровати и натягивала майку с Микки Маусом. – Часов в двенадцать все уйдут, и ты можешь спокойно выйти. Или, если хочешь, жди меня – я в четыре вернусь… Ладно, любимый, как хочешь, так и делай. Но часов в пять-шесть встретимся?.. Ключ брось в почтовый ящик.

Кудряшка сняла с себя золотую цепочку с крестиком и надела ее на шею парня. Слегка отпрянув, девочка смотрела на лежащего с полузакрытыми глазами избранника и улыбалась всей своей надеждой и молодостью.

Хлопнула дверь, за стенкой прозвучали радостные «здрасти, теть Кать», и потом еще, уже дальше: глухо хлопнула другая дверь – массивная, старая, огромная…

Силов провалился в сон…

Цепочка ушла в ломбард, а где крестик – уже не вспомнить… Дом, в котором была ночь с гимном, не найти, да и не нужен он совсем. Кудряшка была лимитчицей со стажем и работала на какой-то фабрике. Это не устраивало Силова, его снова влекло на танцплощадку… Правда, в Молоток идти нельзя – ну, есть «Первой Пятилетки» на Петроградке для этого.

Где-то через неделю, дней десять, на эскалаторе метро раздался голос: «Эй, подлец! Привет!»

Маленькая соломенная кудряшка спускалась в метро и махала рукой Виктору, который машинально обернулся на крик. Он смотрел на девушку, а девушка смотрела на уезжающего наверх любимого и, кажется, плакала…

Так тридцать лет назад появился тот Силов, который сейчас лежал без сознания на кухне у открытого холодильника.

VII

Дня три Виктор не поднимался с постели. Не мог… В первый раз он заметил в себе эту странность – в минуту высшего напряжения отнималось всякое сознание, и только сон в забытьи одолевал его – в первый раз, когда он пролетел на экзамене при поступлении в консерваторию. Когда он прочитал список поступивших и, не найдя себя, сумел дойти только до подоконника между двумя пролетами лестниц. Тогда он забрался на этот подоконник и тут же уснул. И только почти под утро его разбудила уборщица…

Нынешняя ситуация была покрепче – Силов не мог вспомнить ничего: какое сегодня число, сколько он спал, ходил ли в театр. Проснувшись, Виктор еще долго лежал недвижимо и только потом открыл глаза. Вся комната была залита солнечным светом. Он осмотрелся – в одних трусах он лежал под одеялом, не понимая, не помня, как он очутился в квартире и что было перед тем как он заснул. Потянувшись к спинке стула, Силов полез в карман за телефоном. Карман был полностью напичкан купюрами в одну тысячу рублей! Телефон оказался в другом кармане. Но смысла в нем не было никакого – разряжен и отключен. Виктор нажимал на кнопки, пока не сообразил, что надо найти шнур от телефона… Он приподнялся на кровати и медленно вращал головой – или искал шнур, или вспоминал, где он мог быть. Хвостик шнура валялся на полу у кровати – это Силов заметил. Он подключил смартфон и терпеливо ждал… Через минуту появилась эмблемка батарейки с тоненькой красной полоской. Исчезла… Виктор ждал – это не составляло труда, двигаться совсем не хотелось. Да и невозможно было – он еле-еле соображал, что уж тут говорить о большем.

Лизы не было в квартире – абсолютная тишина. Виктор сидел на кровати и держал в руках телефон. Это могло бы длиться вечность, но в руках Силова заурчало, завибрировало, и серебряное яблоко на черном экране напомнило о себе…

Еще немного, и телефон включился – нескончаемое количество раз пикнул – сколько он спал? Мир, который не переставал жить, нуждался в Силове – куча сообщений и столько же неотвеченных звонков…

Наконец-то глаза уловили время и дату – Виктора не было больше двух суток – так утверждал мобильный телефон…

Два дня! Силов безвольно поднял голову и посмотрел в окно – солнце залепило лицо, Виктор зажмурился и снова лег. Он не чувствовал ничего. Не было больно, голова, если не считать полного безразличия к внешнему, была ясная. Еще полежав минуту-другую, Силов поднялся с кровати и пошел в ванную. По пути он вспомнил про свой традиционный стакан воды и повернул на кухню. Холодильник был открыт! Небольшая лужица у дверцы, в которой плавала тысячерублевая банкнота, – все остальное было, как и должно быть: баночки, тарелочки и овощи. Мясо Силов не любил… Ел, конечно, но не любил…

Выпив стакан воды, Виктор вернулся в ванную – там на него уставился испуганный мужчина, очень напоминающий Силова, только стального оттенка в волосах было больше – заметно было сразу. Он смотрел на мужчину внимательно – тот тоже пытался разглядеть своего визави, но веки задрожали от напряжения, и мужик сдался – закрыл глаза и опустил голову. Сил у него не было…

В комнате раздался хор цыган вердиевского «Трубадура» – звонила Полпорции…

– Да, – Силов испугался своего голоса. Он был чужой, низкий, хриплый, неприятный…

Полпорции Елена радостно закричала в трубку: «Силов, живой!» По тому, как она повторяла это несколько раз, стало понятно, что вокруг нее собрались неравнодушные и теперь всем, всем, всем было сказано: «Силов живой!» Хормейстерша еще что-то говорила, но Виктор перебил ее:

– Лена, оркестровая когда?

– Послезавтра! Худрук на всякий случай поставил всю неделю хоровые репетиции и две фортепианные…

– Хорошо… Лена, спасибо тебе. Я приду на оркестровую репетицию, передай всем.

– Витя, ты в порядке? Помощь нужна?

– Нет, спасибо. Все нормально… Я заболел – что-то с сердцем…

– С сердцем? Ты что, Витя, у дирижеров сердце не болит… ты серьезно?

– Лена, спасибо, что позвонила. Послезавтра буду…

Действительно, история не знает случая, чтобы какого-нибудь дирижера схватил инфаркт, не знает… Сердечная мышца настолько натренирована многочасовыми взмахами рук, что уж сердце-то у дирижера выдержит и не такой стресс, который живет в Викторе уже третий день.

Силов нажал на экран и положил телефон заряжаться дальше. Он стоял посредине комнаты и смотрел на пиджак, в кармане которого торчали купюры. Вытряхнув деньги прямо на пол, Силов достал сигареты и вышел на балкон. Прохлада исчезла, и стало жарко, но жарко было приятно – плохое живое все-таки лучше хорошего мертвого. И на прекрасную прохладу кондиционера Силов с удовольствием поменял солнечную жару. Стало немного легче… Но понять, что именно улучшилось внутри, Силов не смог. Он сел на порог и смотрел в щель балконного заборчика – дети, деревья, трава, песочница… Виктор курил и постепенно приходил в сознание… Сейчас трудно сказать точно, что было на самом деле, а что оказалось плодом его страшного алкогольного опьянения. Что было на самом деле? Кажется, что Силов помнил все: но все, что он помнил, никак не связывалось во что-то единое, логическое понимание вечера своего юбилея… Иногда хотелось сказать себе: все, успокойся, ничего не было: это пьяный бред. Виктор пытался сказать себе это уже несколько раз, но натыкался на страшную стену – в комнате на стуле висел пиджак, а подле него лежали деньги! Деньги! Много денег! Этого Силов не мог опровергнуть. Он возвращался к воспоминаниям, приходил к самоутешительному решению, что это бред, и вновь натыкался на деньги… Он боялся к ним прикоснуться и, чтобы убедиться, не мираж ли это, осторожно толкнул одну купюру ногой. Купюра зашевелилась…

– Я не убивал, – Силов сам не ожидал от себя такого. Громко и хрипло-низко произнес несколько слов: – Я не убивал…

Глава вторая

I

На оркестровую репетицию Силов пришел свежим и ярким. И даже несколько дополнительных серебряных лепестков в волосах его только украшали. Разговор с директрисой был коротким, но обаятельным: «Казните, увольняйте – я нажрался! Первый раз в жизни!»

Директриса в очередной раз создала на лице помидорку – покрылась розовыми пятнами, откинулась в скрипучем кресле руководителя, смотрела на свои ногти. Ничего в них особенного не было – обычные, недорого ухоженные ногти, раскрашенные, конечно, в разные цвета…

– Иди, – буркнула директриса, и Силов вышел.

– Поехали кататься! – Виктор вошел в огромную оркестровую яму, заваленную пюпитрами, стульями, футлярами, протиснулся между ними к своему пульту и открыл партитуру. В яме сидело человек двадцать музыкантов – слух, что Силова не будет сегодня, теплил в них надежду. Но звучный призыв дирижера все поставил на свои места.

– Давай с третьей цифры, с валторн начнем. Почувствуем музыку, коллеги…

Силов очень осторожно покачал кончиком дирижерской палочки перед собой, чуть покрутил ею подальше от себя, взмахнул, и яма отозвалась густым, тихим, грудным звуком двух валторн. Еще несколько поворотов кончика палочки – открылись скрипки своим нервным квартетом, взмах – и в яму ворвался царственный гобой. Оставив палочку висеть в воздухе, дирижер другой рукой подбирал к себе невидимые пары какого-то аромата, все медленнее и медленнее – затихла рука – застыл последний аккорд, палочка спустилась с небес и увела его в тишину…

Силов посмотрел на оркестр. Рот приоткрыл, выпучил слегка глаза, в яме тихо хихикнули, и положил палочку на пульт:

– Браво, коллеги, – Виктор тоже улыбнулся. – Ну, тогда начнем еще раз и послушаем, как иногда звучит музыка в нашем городе. Рискнем сначала?

Кто-то в яме пискнул: «Рискнем», – и Силов обернулся в зал, приподнявшись на цыпочки, чтобы не только глаза, все лицо открылось сидящему помощнику режиссера:

– Мы готовы, ведите примадонн на сцену и попросите хор приготовиться в кулисах!

Силов нырнул к себе, и палочка опять задышала перед оркестром. На сцену вышла местная дива – началась репетиция…

Все! Тяжесть ушла из Силова. Оставались несколько неприятных моментов, которые надо решить или сделать вид, что они решены. Первое – Лиза! Эта кукла видела Силова валяющимся на полу среди денег и невменяемости. Наверное, он что-то говорил ей, что-то делал – ведь проснулся он в кровати, без брюк и майки… Пиджак висел на стуле, деньги были сложены в карман. А Виктор очень четко помнил, что сознание он потерял в тот момент, когда нагнулся за купюрами, которые выпали из пиджака… Нагнулся – и все! Дальше он не помнил ничего! Сейчас Лиза абсолютно та же, что и была прежде. «Она что, не видела меня, что ли, в кухне на полу? Не может этого быть! Она что, не снимала с меня одежду, что ли? Я себя не раздевал, я упал. Если бы я разделся потом и лег в постель, то сделал бы я это сознательно и, стало быть, помнил сейчас» – так думал Силов и никак не мог смириться с тем, что Лиза оказалась свидетелем его обморока, денег, пьянства, наконец. Он даже возненавидел жену за то, что она оказалась в тот момент в квартире, когда он вернулся домой.

– А может, ее и не было вовсе! То есть она вернулась позже меня. Пришла и увидела… Сняла одежду и переложила на кровать… Не может этого быть! Ведь тогда было как минимум часа два или три ночи. Она должна быть дома. Значит, она видела, как я вошел, выпил коньяк и свалился. Видела! Может быть, что-то спрашивала меня, невозможно представить, чтобы она стояла, смотрела и молчала! И не спрашивала ни о чем потом, когда я пришел в себя! – Виктор бесился и не знал, что предпринять. Он начинал тихо расправляться с Лизой в своих мыслях. Просто ненавидеть ее Силов уже не мог. Ему нужно было расправиться с женой за ее свидетельство. Он не мог согласиться, что есть в мире человек, который знает про его обморок и деньги!

– Деньги! Да, вот это второй страшный вопрос: деньги! Как они оказались у меня в кармане? Я же не брал их даже в руки! Когда это жирный всучил их мне, да так, что я и не заметил! И деньги эти – плата за убийство, которого не было… То есть как не было?! Или – не было? – в очередной раз Силов вернулся к тошнотворному вопросу. До конца он так и не понял – в реальности ли происходило убийство, которое так чудовищно совпало с разговором с этим кругломордым Николаем, или это все-таки мираж, наваждение какое-то, которое разыгралось в больном мозгу, когда он напился. Блин, может, и Николая этого не было? Все это только бред!

Опять всплыла мысль о Лизе: «Если это бред, да еще так отчетливо мной понимаемый, то Лиза видела меня, была рядом, когда бредил! А я мог говорить все, что угодно – даже то, что это я убил того мужика, за которого получил деньги!»

– Деньги! – Опять вернулось прежнее беспокойство. – Деньги – это же не бред!

Вон они, лежат в пиджаке, который висит на стуле! Деньги – не бред! Значит, про деньги Лиза ничего не знает! Или знает? Где этот Николай? Он был у меня? Или не был! Как спросить? Эта маленькая идиотка молчит, черт бы ее побрал… Молчит, и спросить больше некого.

Виктор сидел на скамейке у театра и не знал, куда себя девать до вечернего спектакля. Хотя где бы он ни находился сейчас, мысли были бы теми же.

Сигареты кончились, он пошел к машине. Возле дома Силов никогда не парковался – редко-редко. У театра было надежнее, и идти до дома несколько минут. Открыв салон, он достал новую пачку сигарет, сел в машину, не закрывая дверь. Неожиданно Виктор выскочил из машины и открыл багажник. Тот был пустой, но Силов долго смотрел, хотя разглядывать в багажнике было нечего. Как-то облегченно ухнув, хлопнул крышкой багажника.

«Живые и мертвые», – пронеслось в голове Силова, и он поехал в этот проклятый район.

Вспомнить место он не мог. Зачем-то включил телефон и стал смотреть фотографии. Адреса не было, он тогда просто повторил за Николаем – это Силов помнил. Руки дрогнули – с экрана телефона на него смотрел мужчина с бокалом в руке на фоне какой-то Австрии…

Виктор ходил вдоль домов и старался вспомнить хотя бы очертания домов, дороги и поворота, за которым скрылись два идиота-убийцы и этот, в красном шарфе… Ничего не вспоминалось… Силов сел на скамейку у автобусной остановки и закурил.

– Зачем я сюда приехал, только светиться, и все! Что значит – светиться? Я убийца, что ли… Кому я здесь нужен… Тогда на хрена приехал сюда? – Силов говорил сам с собой, скандалил, ворчал, соглашался, спорил. Иногда мысли прорывались, он говорил вслух. Сам пугался голоса и на некоторое время замолкал…

– Что ты тут расселся?

– Автобус жду…

– Слепой, что ли? Вот написано, что остановка перенесена к дому шестьдесят четыре…

Силов смотрел на маленькую женщину, почти старушку, во всяком случае, еще года два-три, и получится классика, которая везде сует свой нос.

– Спасибо, а где этот дом? Шестьдесят четвертый?

– А за парикмахерской, за углом сразу.

Парикмахерская! Силов вспомнил светящуюся надпись «Парикмахерская», вспомнил… «Надо было сюда ночью приехать – узнал бы», – подумал Виктор и зачем-то вслух сказал:

– Шахматный клуб…

– Ну! Вот перед ним и остановка. А ты тут расселся и ждешь, – будущая старушка захихикала. – Там, милый, там остановка. Там третьего дня убийство было, почти рядом с остановкой. Вовку убили…

Силов вскочил со скамейки в сторону новой остановки. Он шел быстро и зачем-то оборачивался. Старушка шла за ним, но медленно – ей совсем не нужно спешить. Виктор занервничал: «Зачем она за мной плетется?» – и тут же сам себе ответил, что она не плетется за ним, а идет своей дорогой…

Он ускорил шаг, но потом неожиданно развернулся и почти побежал к женщине.

– Этого? – чуть хрипло проговорил Силов, показывая в телефоне фотографию парня с бокалом.

Старушка отшатнулась – так близко рассматривать ей не позволяла дальнозоркость. Но, отпрянув, она внимательно посмотрела на экран телефона и кивнула:

– Его, милого… Блядун был, прости господи…

– А кто убил?

– Мужик, чью бабу попиливал, кто же еще! А ты откуда его знаешь? Тоже рога наставил? – продолжала идти старуха-молодуха, Силов плелся за ней.

– Ничего подобного, – он даже покраснел немножко от возмущения.

– А! Мент, значит…

– Менты уже в Союзе закончились, мадам, сейчас полиция.

– Ну, ищи, полиция, ищи…

– Да я не полиция, я просто интересуюсь, и все. Нашли его?

– Кого?

– Ну, мужика того, который убил?

– Щас, разбежался… Это полгорода надо обойти. У Вовки баб чужих было столько, сколько ты огурцов не ел. Да еще, наверное, и свои были.

Силов остановился. Идти дальше он просто не мог. Старуха, не обращая внимания, шла дальше и постепенно исчезала из мыслей Виктора. Он вернулся к машине.

II

Дома он долго и упорно смотрел вместе с Лизой какой-то сериал. Лиза не приставала ни с вопросами, ни с лаской. Как обычно, в мужской рубашке, она сидела на краю кровати и внимательно следила за происходящим на экране. Силов тупо смотрел в одну точку…

«Как начать спрашивать? – Виктор искоса смотрел на Лизу. Та, совсем не обращая внимания на мужа, шевелила губами, повторяя слова героев сериала. – Неужели не надоедает?» – еще немного потерпев, Силов тихо позвал:

– Лиза…

Девушка очнулась, поискала пульт по кровати, выключила телевизор и села на пол прямо перед Виктором, так близко, что подбородок ее почти касался коленок мужа. Силов не ожидал, он машинально обнял ее лицо руками:

– Лиза… Я тут надрался, как свинья… Ты молчишь, что-то случилось? – более нелепого вопроса Силов не мог придумать. Лиза молчала и просто улыбалась в ладонях Виктора. –  Случилось? Лиза, расскажи…

– Ты позавчера мне напомнил моего отца, только я была совсем маленькая тогда, совсем маленькая, но почему-то это хорошо помню. Он сидел пьяный на кухне, и меня подвела к нему мама, не знаю зачем. Он тогда поднял голову на меня, приподнял за подбородок и, чтобы я не выскользнула, большим пальцем держал меня за нижние зубы. Было очень больно, но я терпела, и мне нравилось, что он говорит со мной, как со взрослой… Он тогда потянул меня и сказал: «Вырастешь, всегда так стой перед мужчинами. Это у тебя получится лучше всех!» Потом он ушел, я никогда его больше не видела, – Лиза очень легко потерлась щекой о ладонь Виктора, – ты вчера точно так же меня взял…

– И что сказал?

– Ничего, – Лиза еще больше улыбнулась, – я же уже выросла и стою перед мужчиной…

Внутри Силова что-то пискнуло, вскочило, завертелось… Он подхватил Лизу, прижал ее к себе и упал на кровать. Девушка поджала ноги и, как младенец в утробе, прижалась к груди и животу Виктора. Совершенно неожиданно, просто сумасшедше неожиданно, Лиза стала издавать какие-то тихие высокие звуки-ноты, стоны какие-то, но стоны легкие-легкие… Силов хотел даже переспросить, что случилось, но вдруг он услышал в попискивании Лизы музыку Верди – первые такты арии Манрико. Они всегда были самыми загадочными во всей опере – начинались за кулисами, – только звук, самого трубадура не видно. Со всей силы Виктор прижал к себе Лизу – он вскрикнула, Силов ослабил руки – звуки-писки опять зазвенели по комнате маленькими прыгающими светлячками.

Виктор осторожно снял рубашку с Лизы и посадил ее на себя. Лиза продолжала издавать тоненькие звуки, Силов запрокинул руки за голову, смотрел на нее. Девушка плавно покачивалась, как легкая лодка в тихую погоду озера, поскрипывали уключины весел – это появлялась нота изнутри жены. Звуки стали длиннее и увереннее – Силов отчетливо услышал мелодию, знакомую, и странно знакомую. Его словно подбросило током – Лиза выводила «Яблоки на снегу» композитора Мишки Муромова! На последнем курсе консерватории к ним приехала российская звезда прослушивать молодые дарования – Силов дирижировал ансамблем… Потом до утра Мишка и Силов пили в Доме актера – и, чтобы весь мир знал, что в кабаке сидит великий Муромов, целый вечер гоняли караоке с «Яблоками на снегу». Мишка Муромов не выдержал:

– До блевотины!.. Витя, не желаю я тебе такой славы!

Силов вскочил, отбросил Лизу, оделся и вышел. Только в подъезде он обнаружил, что совершенно случайно схватил этот клятый пиджак, тот самый, в котором до сих пор лежали деньги…

– Сучка какая! – Виктор уже не ненавидел жену, не презирал, он брезговал ею…

Дойдя до театра, Силов выложил деньги в сундучок под сиденьем пассажира, хлопнул сигнализацией, вышел на улицу, по которой он ходил в ресторан Дома актера. Дойдя до урны, он остановился: что-то скользкое и холодное пронеслось внутри Силова… Воспоминания противные, это ясно. Но вернуться в прошлую жизнь Виктор не хотел, не мог уже всем своим существом. Та новая жизнь, которая мелькнула три дня назад, перевернула все на свете, хотя Силов и понимал, что это лишь чудовищное совпадение – убийство того мужика в красном шарфе. Да и настрадался он сполна за это совпадение, что тут говорить… Он не убивал, он не может жить как прежде, он не знает, как жить иначе – первая попытка не получилась. Силов устал не понимать! Не понимать себя и не понимать жизнь!

– Хорошо… Себя я могу понять – мне отвратительна вся эта бессмысленная суета с театром, с Лизой, с музыкой… Юношеское очарование исчезло – давно исчезло и по инерции делало вид, что оно существует и что жизнь прекрасна… А жизнь – это гадкое единство и борьба! Да еще и противоположностей! Вот что такое жизнь! Своей жизнью обосрать жизнь ближнего – вот жизнь! И уже не докажешь, нет, обратного… Что есть цели, прекрасные цели, которые приведут тебя к счастью! Ложь! Все ложь! Правда в том, что есть те, кому разрешено иметь цели, достигать их и становиться счастливыми! А есть такие, которым это запрещено. Нет, не запрещено, конечно… Мечтай и стремись сколько хочешь, пожалуйста. Только это никому не нужно и даже противно. И будь ты хоть тысячу раз талантлив и тонок – ты не нужен именно с этими своими сраными способностями. И термин даже для тебя придумали – «непризнанный гений»! Хороший термин, правильный, честный! Ты гений, но ты на хер никому не нужен!

Силов вспомнил, как более тридцати лет назад он и Сашка Попов катились в плацкарте в Питер в консу на композиторский. Два друга, два скрипача и пианиста, полные радужных планов – художественных планов, настоящих, лежали на верхних полках и перемигивались. Все только начиналось – они сочинили даже дирижерство в четыре руки, когда музыка звучит от одного маэстро, а хор поет в слабую долю оркестра и им дирижирует другой гений, который слышит нежность оркестра. Сашка и Силов у себя в музучилище даже один раз попробовали нечто подобное, записали на хороший диктофон и отправили в Союз композиторов СССР. Но диск потерялся в пути и не дошел, или там в Союзе не поняли ничего. Ответа не было, друзья решили, что все дело в том, что СССР уже заканчивался и в Союзе композиторов сейчас не до них – молодые дарования самостоятельно должны пробивать дорогу.

Они ехали в плацкартном вагоне, и засыпающий Силов мечтал: мальчишка, простой мальчишка из не очень глухой провинции едет в Мекку музыки и архитектуры – в Питер, где каждая собака осенью стихи пишет, гуляя в Летнем саду.

Виктор знал, что, кроме него с Сашкой, в этом же поезде ехали выпускники музучилища разных факультетов, кто в плацкарте, кто в купе. И сколько еще таких поездов катят сейчас по всей стране! Все ехали покорять Питер, умирающий СССР, мир, вселенную. Засыпая, Силов думал, что всем места не хватит, представлял тысячи поездов, змейками ползущих со всех концов в столицы – и внутри молодые музыканты, и у каждого из них есть мечта!

А места не хватит не только некоторым, никому места не хватит. Потому что не имеют права на это место… Право на это место имеет только один из всей тысячи убежденных, что он гений и имеет право!

Силов опомнился только у ресторана – ноги машинально остановились перед входом. В открытую дверь доносились аккорды любимых народом яблок на снегу, ягод-малин, белых берез…

Виктор не вошел – ресторан все еще держал в нем ужас попытки новой жизни, он прошел вдоль окон, заглядывая в каждое… У последнего окна Силов остановился… Оно было закрыто – никто не курил за его любимым столиком. Виктор прижался к стеклу – вот это да! За столиком сидели красномордый Николай и еще несколько человек!

Виктор отпрянул от окна и рванулся к театру, машине, подальше от Дома актера…

III

Лиза спала. Силов забрался в постель, не раздевшись, укрывшись с головой одеялом. У каждого из супругов было свое одеяло… Виктор с детства вертелся во время сна и очень хорошо знал это – еще Людмила, первая жена, как-то завела второе одеяло, и ночью стало спокойнее…

Гений-полуубийца лежал, уткнувшись лицом в подушку – воздуха не хватало. Повернулся, рядом с ним лежала грудь Лизы, прикрытая рубашкой, – Силов, расстегнув пуговицы, открыл ее. Лиза не шелохнулась – Виктор знал, что никакой реакции не будет…

Он смотрел на грудь, его собственность, поэтому алчности не было…

«Жирный! Сука, ищет меня! Зачем? Он дал мне деньги – я ему ничего не должен! Не должен!»

Силов сжал грудь Лизы так, что она вздрогнула и проснулась!

– Вставай, девочка, – Виктор никак не мог назвать ее иначе – женой, другом… В лучшем случае – Лизой, – поехали!

Девочка послушно оделась. В машине у ресторана Силов достал из-под ног Лизы деньги, пересчитал и медленно проговорил:

– Зайдешь, там направо – две пальмы. У окна сидят три мужика – круглый, в очках, – Николай… Подойди к нему и положи деньги. Все! Поняла?

– Да.

Лиза открыла дверцу и вылезла из машины. Как это она делала! Где этому она научилась – выставив одновременно две ноги на асфальт, девушка оперлась на плечо Силова и, приподняв себя, продвинулась на краю сидения. Все остальное – техника и органика…

Виктор сдал машину немного назад, чтобы точно видеть встречу Николая с деньгами. Вошла Лиза! Он никогда ее такой не видел! Метра за два до столика она остановилась и что-то громко проговорила! Громко – в зале несколько человек обернулись, – по губам было понятно, что она назвала Николая по имени. Кругломордый встал – Лиза, она была еще ниже этого колобка, поднялась на цыпочки, длинными пальцами отвернула подбородок Николая в сторону и что-то прошептала ему в ухо. Толстяк не успел отреагировать, как в руке Лизы появились деньги – она спокойно, не отводя лица от уха, продолжала что-то говорить и вложила в протянутые руки Николая толстую пачку купюр. Очкастый слушал (Лиза не переставала говорить), сжал деньги в кулак и сел на место. Девушка осталась в той же позе – цыпочки и руки – одна у ушедшего уха, другая вкладывала деньги в протянутые ладони… Медленно опустившись на пятки, Лиза повернулась и пошла к выходу – руки продолжала держать так же, как и при Николае. Зал провожал девочку завистливо по-мужски, осуждающе по-женски…

Эта ночь осталась у Силова в воспоминаниях как самая прекрасная в жизни! Он ни на секунду не терял контроля над собой – он был весь в этой ночи. Лиза по привычке своей спала, а Виктор сидел на кровати, рассматривал свою жену и боготворил ее в этот момент.

Но уже под утро, когда стало совсем светло, Силов решил, что больше Лиза ему не нужна, ее надо бросить, забыть, убить… Он стал бояться ее – и это Силову не нравилось…

IV

В гримерке раздался звонок. Это было редкостью – просто уже не вспомнить, когда это было в последний раз. Трансляция работала громко и круглосуточно, Силов всегда успевал к началу, успевал к репетициям и специально вызывать его никогда не приходилось… Сейчас репетиция кончилась, Виктор переодевался в свою обычную одежду.

– Да? – дирижер удивленно спросил трубку.

– Виктор Викторович, к вам люди какие-то, – вахтер не понимал, что и как правильно сказать Силову.

– Какие люди?

– Из газеты, говорят, – похоже, что сам вахтер мало верил тому, что говорит.

– Хорошо, через пятнадцать минут я выйду. Пусть ждут у служебного…

Силов повернулся к зеркалу – он верил ему больше, чем самому себе. На него смотрел нормальный мужик, разве что немного глаза бегали. «Понял», – сказал Силов себе самому и полез в ящик гримерного стола. По давней традиции театра все спиртное нужно было хранить только в нижних ящиках, этого придерживались все без исключения. Виктор уж точно не хотел быть таким исключением, тем более в таком вопросе.

Достав коньяк – у Силова не могло быть пустого ящика – и сильно глотнув, дирижер вышел в коридор для встречи с газетой!

У входа стояли-курили две певички из хора, чуть подальше – трое мужчин: Виктор их видел раньше, в Доме актера – это был Николай и с ним два прежних мужика.

– Силов! Виктор Силов! – Николай улыбался предельно искренне и, подталкивая вперед своих друзей, шел к Виктору. – Давай отойдем отсюда?

– Давай! – Силов по-настоящему испугался…

Все четверо появились в ресторане Дома актера неожиданно. В это время никогда никто сюда не заходил: все бизнес-ланчи были рядом – вкуснее и дешевле, а больше в полдень или чуть позже от нечего делать в ресторанах…

Один из мужчин, как потом оказалось, Борис, заказал люля, салаты и водку. Силов всегда думал, что коньяк – самый распространенный напиток среди людей, пьющих в ресторане. Ошибся… Когда подошла официантка и приняла заказ с салатами и водкой, вопросительно посмотрела на Виктора – тот кисло улыбнулся и сказал:

– Как всегда, только без водки – у меня вечером спектакль…

Борис, как только ушла официантка, перешел к делу:

– Виктор Викторович, давайте профессионально… Я готов обеспечить гонорар, Николай уже сказал мне суть вопроса… Что вам необходимо, чтобы начать действовать?

Силов изо всех сил пытался сохранить спокойствие. Самое страшное, что крутилось в его голове, мгновенно испарилось – сейчас он сидел перед своими палачами и понимал: все только начинается…

– Парни, – выдавил из себя Виктор, – вы ошиблись… Я не имею к этому никакого отношения. Я работаю…

Борис не дал договорить; держа вилку как указку или даже дирижерскую палочку, он взмахивал ею в такт своему голосу:

– Вы это круто придумали, маэстро! Кто заподозрит дирижера в каком-то преступлении? Никто!

– А вы хотите меня заподозрить?

– Нет, на фига нам это надо… Нам нужна помощь, мы пришли с конкретным предложением. Здесь, – тут Борис выложил на стол толстую кожаную борсетку, – все, что нужно. Информация и деньги. Когда поймете, что это за тип – вы сами захотите с ним расправиться.

Третий, высокий, чтобы не сказать длинный, рыжий полупарень-полумужчина, если судить по одежде, остановил мстителя:

– Подожди, Борис, – так Силов узнал, что второй был Борисом, – подожди… Виктор Викторович, все понятно, извините нас, что мы так нагло начинаем с вами разговаривать. Просто очень рады, что есть в городе человек, который может помочь решить наши проблемы. Это здорово, мы вам больше не будем надоедать. Я только скажу: что если вы поможете нам в этом деле, то весь торговый бизнес города и области вздохнет и скажет вам спасибо! Там, – рыжий указал на борсетку, – все четко написано, что это паскуда! Главное, нельзя ничего решить нормальным путем: у него друзья в полиции и во власти. Они там на его взятки и живут – им нет дела до местных. Ну, вы по роже поймете, какой это чувак-чурбан. Там есть всё: где бывает, что делает, какая охрана… И помните, собирали всем миром вам на гонорар.

Рыжий чуть-чуть заикался. Когда он договорил, все поняли, что лучше закончить разговор. Первым встал Борис. Николай нагнулся к Виктору:

– Там и мои деньги лежат. И аванс ваш, и вторая половина. Я честный человек, обманывать не буду. Они в конверте, отдельно. Еще раз спасибо, Виктор Силов, огромное спасибо. Мы с женой в отпуск сейчас собираемся…

Длинный теребил Николая за пиджак, все трое удалялись, Борис сбегал в сторону кухни – через минуту он вернулся и, проходя мимо Силова, сложил пальцы обеих ладоней в о’кей – мол, за все заплачено, ешьте, Виктор Викторович…

– Подождите, – Силов сказал так, что все трое вынуждены были обернуться и остановиться. Длинный рыжий остановился ближе всех и ждал, что скажет Виктор. Нервничал он, кажется, больше остальных, это Силов заметил. Заметил он и то, как пальцы левой руки рыжего дергались почти у самых колен. Чаще всех дергался безымянный, да так, что сам долговязый не выдержал и спрятал руку в карман пиджака. От этого он стал еще нелепее – борт синего пиджака оттопырился, обнажив клетчатую рубашку, заправленную в брюки под ремень. Рыжему было непросто. Совсем не так, как Борису – тот стоял спокойно и даже улыбался. Обычный пузатый тяжеловес, разве что щеки, как брыли у немецкого боксера, свисали ниже подбородка. Глазки маленькие, но смотрели точно и уверенно. С этим взглядом и встретился Силов…

– Хорошо, – Виктор произнес свое «хорошо» точно в той же интонации, что и «подождите»… Трое, не говоря ни слова, скрылись в жаре июльского бизнес-ланча. Официантка уже расставляла люля и салаты на столике:

– Все съешь, Витя Витевич?

– Съем…

До спектакля было еще часа три, и что делать Силову с мясом, салатами и борсеткой, он не знал.

– Заверни-ка это все мне с собой, – совершенно неожиданно решил Виктор. – Пиво оставь себе, а водку поменяй на коньяк. Тебе нормально заплатили? Если что – я добавлю.

– Нормально…

Официантка складывала в пакет еду, Силов ждал. Зачем ему этот пакет, да еще с мясом?

– Идиот! – Виктор выдохнул и поднялся с места.

У знакомой урны он постоял немного – вероятно, хотел выбросить еду, коньяк или даже борсетку, но не выбросил ничего, а пошел дальше, к театру. В гримерке Силов открыл пакет, достал салаты и стал есть. Голод и нервы взяли свое – чтобы не заснуть от напряжения, Виктор усиленно ел, время от времени поглядывая на коньяк. В конце концов он не выдержал и глотнул из бутылки.

Сытый Силов курил в щель открытого окна в гримерке и смотрел на огромое портмоне, что лежало на гримерном столике. Сумочка была увесиста и пузата. Докурив, Виктор залил окурок водой из-под крана, бросил его в баночку от клубничного варенья. Там вместо клубники давно лежали такие же окурки… Он наконец-то решился открыть борсетку. В сумке лежали три конверта: тонкий, толстый и очень пухлый. Последний был уже не конверт, а небольшой пакет. Про тонкий Силов понял сразу – деньги Николая. А вот два остальных были непонятны. Пакеты были не запечатаны, и Виктор потянул пальцами уголок большого конверта… Там лежали деньги – шесть пачек новеньких банкнот, перетянутых специальной банковской лентой. На каждой из лент, что опечатывали пачку, было написано: пять тысяч рублей, умноженные на сто. Иными словами, в каждой пачке было по пятьсот тысяч – три миллиона рублей лежали перед Силовым.

Он рванулся к двери и вытащил ключ с той стороны, закрыв дверь, дважды крутнул в замке – дирижер остался один на один с целым состоянием. Для Силова это было состояние. Он умножал, делил в уме, пытаясь сообразить, сколько это в долларах или евро – ничего не получалось. Понятие «три миллиона» перевешивало все способности Виктора в математике…

В сознании несколько раз мелькнула маленькая и неприятная мысль, что теперь он лично должен убить человека, но импульс этот появлялся ненадолго и намеком, чуть-чуть задерживаясь в теле. Другая, большая и жирная мысль уничтожала все три миллиона! Даже то, что через полчаса ему нужно дирижировать «Веселую вдову» Легара, не могло отвлечь Виктора от этих шести пачек…

V

Все люди делятся на две неравные категории. Одна категория, огромная, хоть раз в жизни задавала самому себе вопрос: «Если бы у меня был миллион?» Другая категория – мизерная, ничтожная, ей и в голову никогда не приходила подобная мысль. Иногда даже хочется посмотреть на этих не умеющих мечтать людей – что они собой представляют, кто они и чем занимаются… Посмотреть в глаза тем же, кто задает себе такой вопрос, – не хочется: они ничем не отличаются друг от друга – обычные нормальные люди. Отличаются только их ответы на этот вопрос. Здесь тоже есть категории, куда можно рассортировать все ответы, но их множество, этих категорий, – тут нельзя однозначно сказать: все хотят этого или этого.

Вот тут-то начинается разноцветие вкусов, желаний, страстей, бед, радостей – тут, собственно, и начинается жизнь! Какие только желания не заказывает себе человек! Бесконечные мириады аппетитов восстанавливают справедливость, мир во всем мире, строят храмы, украшают свое жилище, помогают тем, у кого нет этого миллиона, мстят своим обидчикам или обидчикам всего человечества, разрушают жилища, города… То есть все то, что люди делали, делают и будут делать и без этого миллиона в кармане… И ничего особенного не случилось бы, если каждому дать миллион и позволить осуществить свою мечту! Нашелся бы другой с подобным миллионом, который не дал тебе никакой возможности стать счастливым! Миллионы потрачены, счастья не прибавилось!

Нельзя давать всем! Только пустая трата времени и простеньких страстей! Надо, чтобы кто-то случайно ото всех получил этот миллион и теперь, имея все возможности, осуществил то, что захочется! Тогда и мир изменится в какую-нибудь сторону, обязательно изменится, если миллион не у всех, а у избранного…

У Силова было целых три миллиона! Надо только… Но это мелочь, совсем мелочь, если считать, сколько людей ждут этого «надо только…». Почему-то тревоги последних дней исчезли, Виктор практически вернулся к своему боевому настроению: принять все как должное и жить в радости – в личной радости. Без единства и без борьбы! Не он придумал эту теорию, не ему ее опровергать.

Силов очнулся по-настоящему только в момент вальса – до этого он автоматически дирижировал, не вдаваясь в подробности музыки. И когда флейта, нежная флейта окутывала вальс, который и в жизни, и на сцене всегда был дороже денег, Виктор очнулся – продолжая дирижировать, смотрел на флейтиста – тот упоенно звучал. Силов стал держаться именно его ритма и повел за флейтой весь оркестр. После вальса, после сцены победы любви над деньгами во «Вдове» наступила малюсенькая пауза. В яме переглянулись – сегодня была музыка. Силов, вытерев пот у уголков рта, улыбался вместе со всеми…

После спектакля Силов заперся в гримуборной, приоткрыл нижний ящик, где лежали портмоне и бутылка коньяка. Поискав стакан, Виктор торжественно налил себе немного спиртного, посмотрел в зеркало. Ямочки стали чуть меньше; за эти несколько дней Виктор сильно осунулся, похудел. С удивлением обнаружил щетину на лице – такого он себе не позволял никогда. Щетина была неплоха, так многие носят и многие мечтают, но Силова поразил тот факт, что он забыл побриться сегодня.

– Больше не повторится, господин миллионер, – пошутил он с самим собой. Шутить ему, честно говоря, было не с кем. Лиза не для этого создана, а друзей у Силова нет, есть только отражение в зеркале. Отражение улыбнулось…

Выпив коньяк, Виктор приоткрыл окно и закурил. Публика уже расходилась – несколько парочек оставались в театре и после спектакля – есть люди, которые не хотят сразу окунаться в свой-никакой мир, а бродят по фойе, разглядывая фотографии артистов, афиши, элементы старинного реквизита, который молодая бутафорша решила превратить в музейные экспонаты и так рьяно взялась за дело, что в театре всем понравилось и люди даже стали приносить старье в театр. Ира-бутафор с радостью принимала все подряд, тщательно отбирала для выставки, облагораживала и придумывала специальный постамент для каждого предмета. В общем, красиво получилось, молодец Ира…

VI

Силова ждало еще одно переживание – все отсрочки, которые он придумал для себя, кончились, и теперь ему пришлось доставать содержимое второго пакета – досье на своего клиента. В конверте лежала компьютерная флешка, несколько исписанных листочков и три фотографии. Начал он с фотографий: на него смотрел ровесник из федерального зарубежья, как остроумно заметил когда-то Виктор и до сих пор считал, что и острота, и суть не изменилась… На обороте было написано: Рамазан.

– Имя, – сообразил Силов и продолжал рассматривать клиента. Для бандита Рамазан подходил абсолютно – аккуратная прическа, костюм из тонкой шерсти, в тон подобраны рубашка и галстук. «Дорогой бандит», – подумал Виктор. Ничем выдающимся Рамазан не обладал – красавчик в прошлом, а сейчас импозантный мужчина, он принадлежал к тем типам людей, для которых невыносимо слышать несогласие. Уверенность в губах, подбородке и, конечно, во взгляде.

На другой фотографии Рамазан выглядел попроще – черная майка, вместо воротника тяжелая золотая цепь, бейсболка и разноцветные шорты в пальмах-парусниках, босоногий – он стоял, прислонившись к парапету на какой-то набережной. «Не Россия», – догадался Силов. Простота Рамазана была только внешней – опровергнуть суть на первой фотографии невозможно. На третьей же карточке была копия страницы загранпаспорта. Все, что можно было узнать из нее, Виктор уже знал, разве что новостью была фамилия, которая только подтверждала зарубежье мужчины.

Вставив флешку в ноутбук, Силов увидел несколько вордовских документов, фотографии, три или четыре видеоролика…

Когда Лизы не было дома, Виктор открывал окна в кухне и курил там, не выходя на балкон. При всем своем властвовании над Лизой он понимал, что люди сегодня уже не выдерживают табачного дыма. Силов курил, пил кофе, смотрел видеоролики и разбирался в документах…

Найти в городе Рамазана оказалось легко – домашний адрес, пара ресторанов, вот и все, где он бывает чаще всего, машина, загородный дом… Неизвестно только, где он работал или хотя бы числился работающим. Все понятно: перед ним настоящий хозяин жизни, о чем мечтают многие мужчины – спокойный, уверенный, навевающий страх на окружающих и зависть товарищей.

Изучив досье на Рамазана, Силов потянулся к коньяку – что делать дальше, он не знал абсолютно. Первым делом возникла мысль взять деньги и свалить из города раз и навсегда. Куда – не имело значения. Денег достаточно, чтобы как-то развернуться, сменить паспорт и жить тихо и спокойно.

Виктор даже полез в Интернет смотреть, как меняют паспорт, имя, фамилию… Чтобы нормально и легально – месяц! И это – в лучшем случае! Вторая рюмка коньяка опрокинулась в Силова – от денег отказываться он не хотел и не мог, скорее всего. «Они знают меня, знают про театр, про все знают – нашли же…» Отработать гонорар и свалить как версия осталось в силе, и другой какой-нибудь идеи у него не было.

Посмотрев еще раз адреса Рамазана, дирижер сделал глоток и, спрятав все конверты в борсетку, закрыв ноутбук, пошел разыскивать место будущего преступления.

Рамазана Силов нашел быстро – проехав на своей праворульке к тем ресторанам, что были указаны, уже во втором, дебаркадере «Чайка», сидела жертва и мирно ела в компании трех мужчин и одной женщины. Силов сел как можно дальше от Рамазана, сделал заказ – впервые в жизни без алкоголя, но зато заказал баранину и зелень – сказал, что выйдет покурить. В «Чайке» номер с пальмами не проходил – заведение было на два, а то и три порядка выше, чем его любимый Дом актера… Пройдясь по палубе мимо окон, где сидел Рамазан, Виктор, в числе еще одной курильщицы, бродил по палубе, искоса поглядывая на столик несчастного бандита. Он был выше Силова на полголовы, крупнее, спортивнее… Это просто раздражало наблюдателя, но не больше – не врукопашную же он схватится с ним. Просто противно и завидно.

Официант прошелся по залу до окон, напротив которых стоял Виктор, и, улыбаясь, знаками показал, что заказ на столе – милости просим.

Силов ел с аппетитом, народу было совсем немного, и если бы где-то разговаривали чуть-чуть громче, чем шепотом, было бы слышно. Пятерка, что интересовала Виктора, просто ела, и никаких признаков бандитских решений, бизнес-сделок не было. Это не кино, тут просто ели. Силов закончил быстро, как едят детдомовские – мгновенно… Заказав себе кофе, спросив разрешения выйти вместе с ним на палубу и покурить, он остановился у дверей ресторана так, что дверь не могла открыться полностью. Пятеро уже рассчитывались с официантом. Силов курил не торопясь, глотая вместе с кофе запах реки – она цвела, и запах был не от «Диора», естественно. Но сейчас Виктору было не до придирки к летней жизни реки, он ждал.

В спину очень аккуратно надавили – это упиралась дверь, Рамазану и его спутникам нужно было выйти. Виктор, не оборачиваясь, сделал шаг в сторону. Пятерка прошла, и только Рамазан повернулся к Силову:

– Нормально встать можешь – люди идут, чувак!

Все четверо тоже оглянулись – если бы не слова главаря, никто бы даже не обратил внимания. А сейчас оглянулись – как-то дежурно, – просто оглянулись, и все…

Виктор дождался сдачи с новенькой пятитысячной купюры, отложил какую-то часть денег в карман, остальные – мелкие, по сто и пятьсот – подсунул под кофейное блюдце.

VII

«Сука! Ну, теперь ты попал». – Силова трясло от легкого и начальственного замечания. Он ехал к театру – вечерний спектакль никто не отменял…

Хотя до спектакля было еще часа три, сидеть дома было незачем, делать ничего не хотелось – в голове были страшная обида, досада, оскорбление, плевок в душу, в лицо…

«Ты попал, парень… Ты попал, чувак нерусский», – носилось уже не только в голове, но и во всем теле Виктора. Если бы он сейчас заглянул в зеркало, то заметил бы ввалившиеся щеки от стиснутых зубов и темные круги под глазами – желчь лилась по всем артериям дирижера…

Темные коридоры театра были пусты – никому и в голову не приходило болтаться по театру в это время. Где-то наверху пробовали себя вокалисты, Силов вспомнил, что дня два назад приехал к ним какой-то чумной педагог из Москвы – он давал классы местным примам и желающим продвинуться из сраного музтеатра в оперу, настоящую оперу и уж точно свалить отсюда навсегда.

Виктор добрел до бутафоров – эти работали до шести, и их мало волновало вечернее состояние ажиотажа перед спектаклем. В цеху – это громко сказано: маленькая клетушка метров пятнадцать, заваленная всем, что только можно было донести до театра, – сидели талантливая и неугомонная Ира и Прокофьев. Ира клеила корону, которая совсем развалилась и недавно упала с головы короля прямо на спектакле. Прокофьев прилаживал стартовый пистолет к макету мушкета допотопных времен. Конопатая и очкастая Ира обрадовалась (она всему радовалась) приходу Силова, а начальник цеха с присущей важностью посмотрел на вошедшего и глубоко наклонил голову. То есть это почет и уважение гостю. Бутафоры народ рабочий – приход Силова их не удивил. Они любили всех, кроме директрисы и примы Ларисы – жены худрука, вредной бабы, обладающей удивительным сопрано. Это ее спасало от колкостей в спину, так умело вставляемых в театральной жизни.

– Чё делаем? Работу работаем, товарищи солдаты? – пошутил Силов, чтобы как-то органично влиться в коллектив, который совсем и не нуждался ни в каком вливании. – Кофе не угостите?

– У нас только растворимый, Виктор Викторович, – покраснела веснушчатая Ира и стала совсем похожа на какой-то персонаж из отечественных мультфильмов. Силов даже вспомнил: «Антошка, пойдем копать картошку».

– Чай пей, маэстро, – из своего угла у окна буркнул старый заведующий бутафорским цехом.

– Ну, давайте чай…

Силов прошел к начальнику клея и папье-маше Прокофьеву. Никакой он, конечно, не Прокофьев, а Василенко Петр Прокопьевич, который много лет ходил просто Прокопьевичем, но несколько лет назад с легкой руки молодого тенора, пришедшего в театр, был назван Прокофьевым. Тенор не думал острить – его музыкальный слух распознал «Прокопьич» как «Прокофьев», так и повелось. Всем понравилось, даже самому Василенко. Прокофьев был легендарной личностью – он работал в муздраме еще тогда, когда она была деревянной. Сгорела лет пятьдесят назад – выстроили новый театр, и Прокофьев, пожалуй единственный, кто работал и в этом, и в том театрах.

– Ну-ка, проверь, вам не угодишь ведь, – старик протянул мушкет Силову. – Ирка, закрой уши!

– Что проверить? – Силов прицелился в какой-то манекен.

– Стрельни давай!

Силов нажал на огромный курок стартового пистолета, который был мастерски спрятан в тело мушкета – грохнуло-бабахнуло так, что Виктор даже присел от испуга. Прокофьев довольно улыбался.

– Пойдет? – самодовольно спросил мастер.

– Пойдет, конечно. Но ты хочешь, чтобы в музыке стреляло? Или в паузе?

– Мое дело, чтоб стреляло, а там пусть худрук разбирается…

Ира объявила о чае, Силову захотелось курить.

– Ты где куришь? – спросил он у Прокофьева.

– Я не курю, но пойдем, отведу тебя в бункер – там можно, только тихо.

– Я курить хочу, а не орать…

Прокофьев подхватил свой костыль, пошел к выходу, предварительно сняв связку ключей с гвоздя на стене. Гвоздь был вбит в плакат орущего буржуя времен Первой мировой войны, прямо в рот. Когда ключи висели на гвозде, было смешно.

Прокофьев шел медленно, старость брала свое, она забрала у мастера почти все, кроме разума и рук. Этим он и ценился на весь город. Его знали все, кто имел хоть какое-то отношение к работе руками. От бумажных оригами до регулировки кулачков распредвала отечественных автомобильных двигателей.

Среди бетонных стен бункера стояли два кресла от канувшего в Лету спектакля и уличная урна – кто додумался ее сюда притаранить, неизвестно. Силов молча курил, Прокофьев молча стоял. Узловатые пальцы держались на полукруге клюки – руки старчески вибрировали на костыле, все остальное тело застыло в покое. Лицо старика было еще не восковое, а коричневое, изрезанное морщинами без всякого осознанного направления – где только можно было найти место, морщина мгновенно там располагалась, как у себя дома. Странно, очков Прокофьев не носил, и поэтому он иногда напоминал Ивана Грозного со скульптуры Антокольского – усы, правда, были меньше. Но Василенко все-таки сказывалось – Иван Грозный был немножечко запорожский казак.

Виктор решился…

– Прокофьев, – глухое эхо бункера повторило Силова, – слушай, мне пистолет нужен. Реальный… Можешь?

Старик не шелохнулся, как стоял, так и стоял. Даже колебания ручки костыля не увеличились. Постояли минуту, наверное. Силов докурил, бросил в урну окурок, допил чай. Обратно шли еще медленнее, все-таки наверх по ступенькам. Неожиданно Прокофьев остановился и, не оборачиваясь к Силову, буркнул:

– Пистолет не могу. Нету… Гранаты могу. Надо?

Теперь молчал Силов – ответ его обескуражил, но «парень, ты попал» запрыгало в голове Виктора, не замолкая:

– Надо… Две можешь?

– Могу.

– Сколько?

– Нисколько…

VIII

«Праворулька» мчалась далеко за городом среди полного отсутствия жизни. Так бывает в России – отъехал от скопления людей, и только степи или леса. Не считая дорог, если они есть. Навигатор работал – осталось всего километров тридцать. Силов в спортивной куртке, откуда только она у него, курил и слушал Доницетти. Конечно, Верди был выше всех для Виктора, выше самого Рахманинова. Но у Доницетти была одна особенность – Тоти даль Монте. Вот кто мог покорить Силова одним тактом, одной нотой! Есть на земле люди, которые уж точно не относятся к человечеству – это неземные существа, которые за какие-то провинности появились среди нас. Провинность провинностью, но неземное в них проявлялось, и люди безоговорочно склоняли головы перед вселенской красотой… Есть, есть такие люди. Может быть, и сейчас есть, где-то далеко, уж точно не в этом городе, а может, и не в России, но где-то же есть. Неужели только были? Одним из таких чудес была Тоти даль Монте. Еще в студенческие годы Силов собрал почти все записи этой певицы и слушал не переставая. А сейчас, когда можно найти все что угодно, у Виктора появилась специальная флешка, на которой было всего две папки – «Трубадур» Верди и папка с голосом Тоти даль Монте. Если чуть-чуть покривить душой, то можно сказать: больше Силов ничего и не слушал. Как дирижер читал партитуры, конечно, но и все. А как человек – никто не помнит, чтобы когда-нибудь заметили его, слушающего что-то, кроме Верди и Доницетти. Народная любовь к шлягерам из ресторана Дома актера не в счет.

«Последний акт «Лючии ди Ламмермур», и я на месте», – размышлял Виктор, поглядывая на навигатор.

Начались какие-то постройки, имевшие определенную ценность лет тридцать назад. Сейчас это разрушенные временем и безразличием стены, а кое-где стены даже с крышей. Когда-то здесь была большая ферма, совхоз кажется, Силов не уточнял… Одно ясно – нога человека сюда не ступала очень давно. Подобные последствия перестройки и нынешнего капитализма в районе города или пригорода давно уже были разрисованы и расписаны художниками, алкашами, подростками и мудаками. Здесь же нетронутым было все – ехать сюда бессмысленно, – в городе полно стен для творчества или укрытия себя от любопытных глаз. Гиблое место, одним словом.

Виктор ехал именно сюда. Свернув с дороги, потрясся по ухабам и выбоинам, оставшимся от последнего приступа разворовывания, завернул за угол стены, чтобы машину не было видно с трассы, остановился. Не выходя из машины, он курил, изредка поглядывая по сторонам и в зеркала – никого… Удовлетворенный такой проверкой, Виктор вышел из машины. На всякий случай свистнул изо всех легких – никого.

Силов бродил возле бывших коровников, заглядывал в проемы окон – ясно, что он что-то искал. Дойдя до крайнего коровника, Виктор вошел в него и огляделся – никакого запаха, все поросло репейником и травой, через амбразуру окна: остатки загона для свиней, – полусгнившие палки, торчащие из земли, были не больше метра – коровы бы перескочили, как думалось Силову. Усевшись под окном, Виктор достал из кармана небольшой сверток. В тряпке лежала граната, обычная граната, которую он видел в военных фильмах, – такой маленький ананас на палочке. Инструкцию он вызубрил досконально: взять гранату в правую руку так, чтобы сам ананас этот был в кулаке, ни в коем случае не держать за торчащий стержень. Указательным и средним пальцами прижать к самой гранате пластину, что выходила из стержня и огибала половину длины этой черной дыньки. Левой рукой отогнуть прутики – Прокофьев их назвал усиками – и за кольцо, к которому они присоединены, выдернуть их совсем. Правую руку не разжимать! На это очень твердо указывал Иван Грозный, то есть сам бутафор Василенко… Все! Дальше нужно бросать в цель, предварительно выбрав укрытие серьезное и за которое можно спрятаться за три секунды.

Что касается укрытия, то оно было очень даже приличное – стена коровника. Силов сходил, посмотрел место, где уже все развалилось, – сантиметров двадцать толщина, не меньше. Да и дыра оконная была широкая – надежная стена, одним словом… Виктор стоял и смотрел на бывший вольер для свиней – лицо его было спокойно, сосредоточенно, взгляд жесткий, хваткий – он смотрел прямо перед собой на какую-то кочку в трех-четырех метрах от стены.

Затем он махнул рукой в сторону окна и громко произнес: «Двадцать один, двадцать два, двадцать три»… На «двадцать два» Силов отскочил от окна и упал на землю – «двадцать три». Он успевал…

Переложив гранату в правую руку, Виктор внимательно осмотрел кулак – пальцы прижимали пластину, кольцо (а по Прокофьеву – чека) было доступно, также доступны и усики…

Силов разогнул их, выдернул кольцо и со всего маху бросил гранату в кочку за окном. Граната еще не долетела, а Виктор прыжком бросился на землю. Пораженная тишина обрушилась на бывшую ферму грохотом взрыва, и тонна скотского говна вместе землей разлетелась во все стороны. Сквозь оконный проем летело месиво этого дерьма и накрывало голову, спину, даже ноги дирижера-испытателя. Секунда – и все стало тихо, как прежде. Силов лежал долго – сразу подняться у него не хватило сил. Когда же сердце вернулось на свое место, Виктор медленно приподнялся и, скорчившись, подошел к окну. Осторожно, на всякий случай, он медленно высунулся в оконную дыру – на месте кочки была яма около метра глубиной. Испытатель выпрямился и устремился к машине. Заглянув за угол, он убедился, что трасса пуста и вообще никого нет рядом. Уже садясь в машину, Виктор заметил на одежде и в волосах остатки говна и глины. Сняв куртку и вывернув ее наизнанку, Силов стирал с волос всю эту мерзость, после чего прошелся и по джинсам. Несколько раз он останавливался и принюхивался – потревоженное дерьмо не потеряло своих первоначальных свойств, несмотря на время. Выбросив куртку, Виктор сел в машину и уехал.

Уже на трассе щелкнул магнитолой: божественная Тоти даль Монте заполнила салон «праворульки» своей Casta Diva – неземной арией из «Нормы» Беллини. Запах дерьма и вселенская музыка окружали Силова в эту минуту.

Глава третья

I

Лето выдалось ожидаемо жарким. Солнце испепеляюще плавило асфальт, зелень, мозги. Город, кто покредитоспособнее, на июль уезжал подальше – Европа, особенно северная, была переполнена уроженцами среднего юга России. Москвичей, конечно, не переплюнуть – они почти всеми своими миллионами тусовались в прохладных кафешках среди каменных древних стен, которые специально были выстроены триста-пятьсот лет назад для туристов и киношных декораций… Вот там среди массы москвичей и коротали жару состоятельные южане…

Остальная же часть народа пряталась по дачам. В городе оставались только совсем неспособные наскрести сумму для бегства от жары и те, которые плевали на все и работали, работали, работали…

Ну, конечно же, туристы… Неизвестно откуда и по какой причине приезжали сюда соотечественники погреться и каждое лето жаловались друг другу – ну и жара нынче! Мелкий и средний бизнес ловил это дыхание вспотевших путешественников и вовсю торговал – меркантильные предприниматели любили это время, – рынки и лавочки богатели…

Вне рынков жизнь замирала. Даже дома захлопывали все свои окна и вдобавок закрывали стекла серебряной пленкой – воздух в городе кипел. Вдоль зданий на асфальте равномерно расположились темные влажные пятна. Со всех кондиционеров капала, текла водичка – это жилища так себя охлаждали… Приятным можно было назвать только одно – дозволялось ходить почти полуголым, никого это не смущало. Пляжи заполнялись ближе к вечеру – днем же несколько аборигенов глянцевались под иссушающим кости пеклом. Все городские скамейки, как бы зимой их ни укрепляли, были перенесены с тротуаров, аллеек, автобусных остановок под малочисленные деревья, там они быстро заполнялись, и ушлый бизнес на самоходных киосках вовсю торговал водой, соками, мороженым у самого носа изнывающих от жары. Торговали и пивом, не объявляя, конечно, каждому встречному об этом.

Среди тех, кто не выехал из города, был и Силов. Нынче он совсем не замечал зноя – у него был план. Легкая белая майка и синие, тонкой парусины штаны, сандалии, держащиеся на двух тоненьких ремнях, – все, что было на Викторе в этот день. В руках он держал пакет из-под товаров «Дольче и Габбана»…

Дирижер сидел на набережной под навесом киоска «Баскин Роббинс» и ел мороженое. Его любимого «Ленинградского» давно уже не продавали – приемлемой заменой считался пломбир с шоколадной крошкой. Ел Виктор неторопливо, пломбир таял и капал на штаны, оставляя после себя крошечные пятна. В складках штанов они терялись и особого внимания не привлекали. Небогатая желающими погреться на солнце набережная упиралась в трап плавучего ресторана «Чайка». Окна все были распахнуты и завешены льняными драпировками – появлялся сквознячок, который хоть как-то утешал посетителей.

К набережной подъехала машина – белоснежный «Лендровер», вышли трое мужчин, среди которых выделялся и ростом, и импозантностью Рамазан. Ленивым andante они шли по трапу и скрылись в прохладе «Чайки»…

Силов доел мороженое, достал сигареты, закурил. Пачку и зажигалку он завернул в обертку пломбира и выбросил в урну. Выкурив полноценную порцию, Виктор направился к дебаркадеру. Плавно и чуть заметно покачивался ресторан от шагов гостей «Чайки». Силов прошел сквозь залу ресторана – народу было немного, человек семь-восемь, считая и Рамазана с его мушкетерами. Сидели они за угловым столиком – полотнища от сквозняка слегка трепыхались, – все-таки там было полегче существовать…

Виктор вышел на противоположную палубу – никого больше не было. Все желающие покурить прятались в теневой стороне, здесь же солнце клонилось к началу вечера и поэтому слепило глаза даже в очках. Постояв несколько секунд, Виктор полюбовался островом метрах в ста от набережной, там был городской пляж, но с противоположной стороны – эта была в тени, и смысла сидеть на жаре на пляже и не загорать при этом никто не видел.

Заглянув в щель драпировки, он увидел, как трое мужчин, получив свою еду, молча уплетали красно-бордовый базилик с маленькими кусочками баранины. Наблюдатель отвернулся, полез в полиэтилен «Дольче и Габбаны» – там он правой рукой что-то держал, а левой вертел в пакете, издавая тихое шуршание. Наконец Силов замер – заглянул в пакет, внимательно осмотрел его содержимое и отпустил ручки кулька. «Дольче и Габбана» медленно падал на палубу – в руках Виктора была граната. Отодвинув легкую гардину, что отделяла палубу от клиентов «Чайки», Силов бросил маленький ананас в сторону Рамазана и его друзей.

«Двадцать один» – он летел через ограждение палубы в реку.

«Двадцать два» – легкие сандалии были сброшены и синие штаны слетели сами от движения подводного пловца.

«Двадцать три» – что-то огромное ударило Силова толщей воды, откинув его волной от дебаркадера.

Проплыв несколько метров под водой, Виктор избавился от майки. Воздуха еще хватало – течение несло морехода подальше от ресторана. Вынырнул Силов тихо и осторожно, а не как дети, что выпрыгивают с громким вдохом. Воровато вытащив из воды нос, Виктор отдался течению, слегка направляя себя в сторону острова. Он не оглядывался – не до этого было. Уши были в реке, но иногда и до него доносился крик измотанных солнцем людей, послышалась сирена – одна, потом еще несколько…

Остров уже был совсем близко – на этой стороне берега никого не было. Тут Силов разрешил себе оглянуться – дым вместо дебаркадера «Чайка» – это все, что можно разглядеть.

Виктор поплескался у берега, отдышался и вышел на глинистую трясину. Он уходил в глубь острова, и через минуту уже послышались голоса пляжников, в пробелы деревьев были видны кабинки, люди, река с песчаным берегом. Силов подошел к ничем не примечательному дереву и полез в кусты. Протянув руку, он вытащил пакет – в нем лежала одежда, мобильный телефон, сигареты и пиво. Пройдя еще несколько метров, к началу песчаности, сквозь которую пробивалась трава, он остановился. Бросил одежду на землю, открыл пиво, закурил… Пиво было кстати, как и сигарета. В эту минуту все исчезло, и только наслаждение каждым глотком, каждой затяжкой владело дирижером. До спектакля еще часа полтора – можно спокойно посидеть в тени и поглазеть на народ. Докурив сигарету, Силов отложил бутылку с пивом, пошел к реке. Там он с разбегу нырнул, плюхнулся несколько раз и, вытряхивая воду из ушей, побрел к берегу и своему месту. Вытащив из пакета полотенце, Виктор высушил волосы, обернулся им же и поменял плавки на сухое белье. Босиком прошелся по песку – он был горячий до невыносимости, – смыл налипшие чешуйки в мелкой воде и направился к мостику, который соединял островной пляж и материк города. Добравшись до машины, Силов наконец-то выдохнул… Ни музыки, ни сигареты не хотелось – он просто сидел и смотрел на спидометр.

В гримерной было прохладно и можно было спокойно пройтись по партитуре, напомнить себе какие-то отдельные места. Сегодня в театре давали «Наталку-Полтавку» – самую популярную для зрителей и самую простую музыку – оркестровую гармонию народных мотивов. За все время этой оперы в репертуаре никаких казусов или сложностей в исполнении не было. Были и есть небольшие проблемы с Петром, женихом Наталки, – солист редко начинал в нужной тональности свою арию в начале второго акта, но театр научился выкручиваться – первая скрипка импровизационно подбирала тональность вокала и за два предложения модулировала до нужной – тут вступал оркестр, и все проходило гладко и почти художественно.

Полистав партитуру, Силов вышел на крыльцо служебного входа покурить. Уже подбирались солисты, хор, вспомогательный состав. Хор здоровался с Силовым – это было внутреннее признание. Если хор здоровается – считай, гений… Виктора это не особо развлекало, талантливейшая хормейстер делала чудеса – уж что-что, а хор звучал! И работать с ним было приятно.

Спектакль прошел при почти полном зале (все-таки «Наталка-Полтавка», не какая-нибудь «Аида») и прекрасном звучании. После финальной коды оркестранты постукивали по своим инструментам – высшее признание удачного вечера. Все улыбались…

II

Лиза смотрела телевизор, по своему обыкновению, сегодня она пришла раньше: когда в театре аншлаг, ее педикюрня остается без клиентов.

– Ты ела?

– Нет, но я не особо-то и хочу. – Лиза не отрывалась от телевизора.

– Сейчас поедим. – Виктор вышел в гастроном. Там он прикупил его любимые развесные маслины, сыр с плесенью тоже вошел в состав вкусного ужина. На коньяк Лиза не тянула, поэтому была куплена бутылка чилийского Carmenere. Силов считал, что это вино наиболее честное и вкусное. Увидев полку с чилийскими напитками, он взял ту бутылку, у которой было самое большое углубление на дне.

Дома, расположившись прямо на полу, муж и жена смотрели сериал. Виктор выпил приличный бокал почти залпом, тупо смотрел в телевизор, поедая маслины. Эти развесные он мог есть килограммами. Лиза тоже выпила полбокала вина, но тут же побежала на кухню запивать. Так они просидели почти четверть часа, пока Силов не спросил:

– Выключу?

Лиза поискала за собой пульт, щелкнула. Телевизор проиграл три ноты соль-ми-до и, сфальшивив на ми, выключился. Посидели молча несколько минут. Виктор открыл балкон и высунулся курить:

– Лиз, а на хрена ты все это смотришь? – глубокомысленно начал беседу Силов. Разговаривали они мало – телами в основном. Поэтому Лиза, готовая к общению, обернулась в стянутое с кровати плед-одеяло, внимательно смотрела на мужа. Тот молчал, ожидая ответа…

Лиза очень смешно не выговаривала шипящие и свистящие, отчего ее речь всегда казалось детской и наивной:

– Ну, интерешно же, про жизнь поцмотреть интерешно… – Девушка смотрела на Силова или, как она его вслух называла, Щилова, где «ща» была чем-то между «ча» и «ща».

– Это про жизнь? Ты серьезно?

– Серьезно, это про жизнь, – Лиза стеснительно опустила голову, держала бокал и ждала, когда ее отругают в очередной раз. Вообще, Лиза была идеалом для мужчины – она молчала, мало ела, делала все, что попросишь. Ей не было скучно с самой собой – похоже, что и телевизор с ужасными сериалами она смотрела только для того, чтобы всем казалось, что она занята. Конечно, триллеры ее увлекали – там страхи и страсти, молоденьким всегда этого не хватает. Но все-таки самодостаточность Лизы превалировала над всеми маленькими развлечениями. И, кажется, ее совсем невозможно было обидеть или оскорбить – она принимала все как само собой разумеющееся. Если прибавить сюда ее красоту – обычную физиологическую красоту, станет понятно – Лиза идеал реальный, а не воспетый романтиками… И действительно, внешность ее ничем не выделялась – просто красота… Пропорциональная фигура чуть меньше пресловутых девяносто-шестьдесят-девяносто, но это только украшало девушку. Темноволосая головка всегда обрамлялась волнами прядей, вишневый рот и чуть опущенные края мирных глаз. Гармония делала ее красивой! Ну, может быть, пикантной стороной Лизиной внешности был один биологический момент – когда она улыбалась или ей было чрезвычайно хорошо, показывался кончик языка, который девушка покусывала, а он – этот кончик языка – иногда обводил собою край верхней губы и укладывался на прежнее место. А хорошо ей было тогда, когда Силов подшучивал над ней или высмеивал какое-то ее мнение…

– Ну-ка, расскажи мне про жизнь. – Силов докурил и потянулся за порцией коньяка, молча стукнул по краю бокала Лизы – выпили. Лиза побежала на кухню запивать.

– Принеси воды сюда! – крикнул Виктор.

– Много?

– Стакан…

Лиза подала стакан воды мужу. Тот налил полбокала вина и аккуратно добавил воды, совсем немного, четвертую часть, разве что…

– Учись, девочка, пить вкусно. На, попробуй, – Лиза взяла бокал и отпила:

– Ух ты! Это мне нравится!

– Не спейся только, – хмыкнул Силов. Лиза биологически высунула кончик языка. – Наливать надо воду в вино. Никогда не наоборот.

– Ясно.

– Ну, рассказывай… про жизнь, мудрец.

– Жизнь, – Лиза уселась поудобнее, завернулась в плед, еще раз прикоснулась к бокалу, – это когда умрешь, придешь к Богу и скажешь ему: «Спасибо!»

– Все?

– Все, – провела кончиком языка по губе Лиза. Глаза чуть сощурились – ей хорошо.

– Не хило, – Виктор задумался даже. – А если Бог скажет спасибо?

– Тоже жизнь, только хорошая…

Силов молчал. Потом встал, пошелестел пачкой сигарет:

– Пойдем на кухню, там окно откроем – я покурю? Потерпишь? А я тебе расскажу, что такое жизнь.

Лиза молча собрала несколько тарелочек, бокалы и пошла на кухню. Виктор взял бутылки. Гармония вернулась за пледом и притащила зачем-то стул из комнаты – уселась с ногами на него. Силов сообразил – на табуретке так не усядешься…

– Ну, поехали, – чиркнула зажигалка, клубок дыма окутал Виктора. Холодный свет из открытого окна освещал лицо мужчины, а желтый горячий из комнаты сквозь дверь чертил силуэт Лизы. Лица ее не было видно.

– Ты меня любишь? – Виктор не торопился говорить и поэтому начал издалека.

– Люблю, – жена поерзала на стуле и замерла.

– А я тебя? – Муж протянул руку с сигаретой за окно.

– Любишь, – очень уверенно сказала Лиза.

– Нет.

Силов смотрел прямо и трезво. Лиза опешила, попыталась даже улыбнуться, но не смогла. Маленькая слезинка стекала по щеке и остановилась капелькой у края подбородка.

– Вот это и есть жизнь, Лиза, – Виктор подошел к раковине, потушил окурок водой. – Ты меня любишь, а я тебя – нет… Я тебя люблю, а ты меня – нет…

– Я люблю, – тихо проговорила Лиза.

– Да я не про тебя, ты святая или блядь – пока не пойму… Да и ни к чему это, в любом случае ты очень хороший человек. А жизнь – это единство и борьба противоположностей, понимаешь? Любовь и нелюбовь вместе живут и борются друг за друга… И – против друг друга. И это еще полбеды, Лиза, если мы с тобой боремся или не боремся. Вся суть жизни внутри самого человека – вот это настоящее единство и борьба противоположностей. Понимаешь, когда невозможно убрать эту противоположность в самом себе – вынужден с ней жить, потому что это ты сам и есть. Ты знаешь, зачем религии придумали?..

– Они от Бога идут. – Лиза совсем не понимала, о чем говорит Силов.

– Я не о вере, а о религии говорю. Их же не Бог придумал, а мы – люди. А зачем, знаешь?

– Нет.

– А затем, чтобы в себе противоположность устранять, убивать. – Силов налил немного коньяку и выпил. Лиза машинально последовала примеру и немножко отпила из бокала. – Одни религии просят убить в себе это, другие – то… А есть еще и такие религии, которые требуют расправиться в самом себе как раз с тем, что первые религии, наоборот, приветствуют. Если можно так выразиться… А Маркс утверждает, что жизнь – это единство и борьба противоположностей. Ты Маркса знаешь?

– Нет, – помотала головой Лиза.

– А проспект Маркса знаешь?

– Да, – улыбнулась девушка и показала кончик языка.

– А теперь представь себе, что в тебе… ну не в тебе, а в человеке есть эти противоположности – то есть это и есть сам человек. И что теперь с этим делать?

– Бороться, наверное…

– Допустим… Вот ты поборола в своей религии и подмела пол. А потом пришел я, который в своей религии поборол что-то другое, и насрал тут. Что делать? Куда делась твоя победа? А в мире это не так просто и наглядно, но точно так, как я сейчас сказал. И еще раз скажу: жизнь – это единство и борьба, понимаешь? Единство и борьба! То есть одно от другого неотделимо… Они друг другу необходимы. Согласна?

– Согласна. – Лиза была не согласна, но как это сказать, она не понимала.

– И это придумал Бог. Вернее, сказал это Карл Маркс, но он это вывел из наблюдения за жизнью. Которую Бог и придумал. Вот где роется собачка. И чтобы Бог тебе сказал спасибо, надо принять в себе эти единство и борьбу противоположностей и жить вместе с ними, как и завещал нам товарищ Господь… Именно так жить – и свет, и тьму приветствовать внутри себя… Будь здорова, Лиза!

Силов налил коньяк и подошел к своей жене. Лиза тоже встала, они чокнулись и выпили. Они смотрели в глаза друг другу, Виктор чувствовал, что пьянеет, Лиза впервые так просто смотрела на мужа, что сама удивилась этому.

– Можно написать музыку, а потом пойти и убить? – Она спросила твердо, и стало очевидно, что вопрос ее гораздо глубже, чем прозвучал.

– Можно… Нужно… – Силов не убирал глаз, хотя коньяк ему мешал, и мешал сильно. Виктора покачивало.

– Это подлость. – Может быть, Лиза хотела еще что-то сказать, но не успела. Звонкая пощечина хлестнула по лицу девушки. Лиза перехватила руку Силова и поцеловала ее. Долго, долго прижималась губами к ладони, а потом еще и покрасневшей щекой. Виктор опешил.

– Если ты можешь так сделать, ты – подлец, – не отнимая руки, сказала Лиза.

– Пошла на хер отсюда. – Силов вырвал руку и отошел к окну. – На хер… – повторил он уже словно кому-то в окне.

Не оборачиваясь, он слышал, как быстро переоделась жена – какая-то минута, – и входная дверь ударилась о косяк, а щеколда замка клацнула о металл.

III

Утренние новости были предельно единодушны – теракт на набережной занимал все пространство местной прессы, телевидения, разговоров на лавочках. Даже Яндекс на главной своей странице уделил несколько строк происшествию. Имя Рамазана мелькало через предложение. Местные, конечно, ни о каком теракте и не думали. Известное в городе лицо держало за собой контроль над рынками, мелкими и средними магазинами, оптовыми продажами продуктов питания и ширпотреба. Это была расправа – другого мнения не было, да и не могло быть. По телевизору передавали соболезнование – погибло шесть человек, еще двое находились в тяжелом состоянии. Выжившие и уцелевшие давали интервью, из которых было ясно, что никто не может даже предположить, как и почему прозвучал взрыв. Склоняются к тщательно продуманной акции со специально заготовленной взрывчаткой под столом Рамазана.

На жару никто не обращал внимания – все столпились у красно-белой ленты, что отгораживала часть набережной от назойливых и пытливых свидетелей или сочувствующих… Полиция отгоняла любопытных, рядом с лентой у парапета набережной устроили поминальное место – гора цветов и бесчисленное количество баночек со свечками, – народ в минуту горя был одним целым.

«Баскин Роббинс» подвозил уже третий фургончик с мороженым – когда все кончится, месяц можно не работать…

Прилетели москвичи, их легко можно было узнать по обуви – летние, но закрытые туфли в городе в июле никто из местных не носит.

Беда в городе разнеслась быстро – номер телефона, по которому можно узнать о погибших, висел почти на каждом столбе.

«Чайка» была раскурочена напрочь – тонкие стены верхней палубы только с виду были похожи на массивность. Пластик под мореный дуб разметало метров на тридцать, крыша обвалилась, сам дебаркадер покосился и кормой уходил под воду. Пожарные и спасатели висели в люльках кранов, которые ремонтируют светофоры, – разбирали заваленную крышу. Несколько отважных профессионалов спустились вниз, на палубу, – работали тихо и умело.

Народ не расходился, все ждали, когда начнут выносить останки жертв: одно дело, сострадание и совсем другое – любопытство. Все смешалось в толпе, стоящей у закончившего радовать вкусной кухней и прекрасным видом на закат в реку ресторана «Чайка». По анализу какого-то мужика, разбирающегося в таких вопросах, дебаркадер не восстановить. Ответом ему было вполне резонное замечание: «Да на фига он нужен теперь! Восстановят, а кто пойдет в него? Жрать на кладбище не принято…» Все молча согласились с такой трактовкой судьбы «Чайки», но продолжали стоять. Четвертый фургончик «Баскин Роббинс» деловито разгружался позади толпы на набережной.

IV

Силов не спал всю ночь. Лиза ушла, а он так и остался сидеть на кухне – коньяк кончился еще часа в три ночи. Попробовал Carmenere, но двух глотков хватило, чтобы понять – вино он пить не будет. Одиннадцати еще не было, идти в гастроном за алкоголем было рановато. А может быть, и не нужно совсем.

Силов сидел у окна и смотрел на смартфоне видео, где подробно показывали и рассказывали обо всем, что происходило на набережной. Ролики сменяли друг друга, но говорили и показывали почти одно и то же. Виктор никак не реагировал – просто смотрел на лежащий на подоконнике мобильный, машинально прикуривая одну сигарету за другой. От него не ускользнуло то обстоятельство, что половина толпы ела мороженое. Чтобы не терять свое место наблюдения, люди, стоящие ближе всех к дебаркадеру, передавали назад деньги точно так же, как когда-то давно в автобусах, а сейчас в маршрутках пассажиры передавали деньги за билет. Обратно взамен денег они получали мороженое или бутылочку сильногазированного напитка. Мороженое передавали с учетом общего настроения – делово, грустно и сосредоточенно. Так в православных храмах передают свечи к алтарю, сопровождая ритуал неизменной фразой: «К празднику…»

Жара, новость, горе, любопытство – все сплелось в единое целое и зависло над городом как минимум еще на пару дней. Потом жизнь возьмет свое и вернется к самой себе, умудренная еще одним опытом непредсказуемости сути и смысла бытия…

– Единство и борьба, – Силов зло хихикнул, подытоживая свое наблюдение.

Надо собираться: в двенадцать часов худрук вызвал весь коллектив театра – сегодня последний спектакль в сезоне, что-нибудь придумает – какую-нибудь дребедень по этому случаю…

В театре было прохладно, за этим следили очень строго. Несколько лет назад лопнула от жары виолончель – рассохлась прямо на спектакле – бухнула дека, и инструмент сложился вдвое. С тех пор и влажность в яме, и температура во всем театре поддерживались в соответствии с инструкциями.

Труппа и цеха уже собирались в зрительном зале – у каждой касты были свои места. Цеха сидели в самом конце амфитеатра, почти под балконом, администрация в первых рядах партера. С солистами было сложнее – группы, объединенные общим взглядом на ситуацию в театре, сидели каждая в своей стороне. Две-три примы сидели в ложе первого яруса: бюсты молчали и не двигались – так они могли не менять своего выражения на лице на протяжении всего собрания.

Директор поздравила с успехами сезона – цифры превышали госзадание, премия в конце календарного года обязательно учтет этот отрадный факт, произошедший в театре.

Худрук также поблагодарил всех-всех-всех за сотрудничество, за художественное воплощение задуманного и пообещал еще более интересный следующий сезон. В конце своей речи председатель профкома объявила, что сегодня во дворике театра будет фуршет – милости просим всех желающих. Конец сезона удался!

Под аплодисменты собрание закончилось, и все разошлись. Виктор зашел в свою гримерную – посидел несколько минут и пошел из театра… На вахте помидорка-директриса орала на вахтера – тот в прошлое дежурство забыл утром отключить сигнализацию, и сработала аварийка – залило весь мебельный цех на хрен… Силов хотел было протиснуться мимо оголтело орущей женщины, но директриса схватила его за рукав:

– Маэстро, – нежно проговорила помидорка, – сегодня из департамента придут, будут вам юбилейный подарок дарить. Так что, Виктор Викторович, вы уж побрейтесь к вечеру. А то третий день небритый ходите…

Маэстро опешил: «Извините», и быстро повернул обратно в театр, в свою гримуборную…

На Силова смотрел осунувшийся и небритый мужик. Он даже растерялся от взгляда дирижера. Потом исчез под столом и появился с электробритвой. Два-три движения, и стало ясно – эту щетину таким инструментом не снять. Ничего не оставалось, как идти в парикмахерскую и бриться.

Ноги привели Виктора в педикюрню Лизы. Это стало еще одной неожиданностью для Силова. Отступать было некуда и незачем, и Виктор сел ждать своей очереди. Из мужчин в салоне был только женский мастер и он – Силов. Каких-нибудь пять минут, и небритый маэстро сидел перед крупногрудой женщиной в бледно-фиолетовой чалме и обтягивающей майке, которая выдавала в разных местах излишки лишнего веса:

– Морду в порядок приведите, – сказал Силов и закрыл глаза.

Виктор провалился в небытие – горячее полотенце окутало лицо, стало вдруг спокойно, мягко и невесомо. Силов плавно летел в облаке чего-то нежного, бархатного и в то же время плотного. Он прорезал собою эту плотность, не прилагая никаких усилий. Словно густой туман вокруг. Не чувствуя тела, совсем не чувствуя, он только одним желанием поворачивал в ту сторону, в какую хотел. Везде был туман – и под ногами, и туда, куда летел, и сверху. Словно сквозь непрозрачную пленку изредка появлялись какие-то силуэты – люди… Потом исчезали, и Виктор снова оказывался в молоке. Чувство страха неожиданно пронеслось в сознании: где он? Силов хотел закричать, но что-то вязкое заполнило рот, не давая произнести ни звука, не то чтобы закричать. Опять появились тени, иногда они подходили так близко, что он через пленку, которой были окутаны эти силуэты, слышал их дыхание. Неожиданно сзади раздался легкий девичий смешок, Виктор испуганно обернулся и поплыл на звук. Появились очертания смеющейся девушки. Смутно, расплывчато он видел кудрявую голову, плечи, шею… Смех становился все ближе и ближе, иногда он даже касался лица Силова – липко присасывался ко лбу, щекам, рту. Стало невыносимо, и Виктор оттирал прилипший смех руками, но руки погружались во что-то мягкое, мокрое, и он пытался уже очистить руки…

– Эй, подлец, привет, – отчетливо послышалось сбоку. Силов повернулся – он сразу узнал девушку своей питерской юности и мгновенно вспомнил ее имя – Надя… Надежда. Она приближалась, плыла в тумане – иногда так близко, что казалось, заденет его – нет, только протянутая рука пыталась надеть крестик на Силова. Виктор отчаянно сопротивлялся, отмахивался руками – вдруг страшный удар по спине отбросил его в сторону. Было нестерпимо больно – он закричал, но только вата заполнила рот и глотку…

Ударили еще раз, потом еще – Силов беспомощно висел в воздухе-тумане-молоке; опереться было не на что, чтобы как-то утихомирить боль, просто полежать, отдохнуть. Он чувствовал, как слезы бессилия и отчаяния текли по щекам и превращались в капли, которые кружили возле него и пытались вернуться назад, в Силова, – со всего размаху врезались в лицо, веки и ударяли, словно иглами.

Закрыв лицо ладонями, Виктор чувствовал, что задыхается. Изо всех сил он работал руками, чтобы выплыть. Ему казалось, что где-то там, наверху, нормальная земля, воздух, твердое и видимое, поэтому так старался выбраться все выше и выше…

Снизу кто-то кричал. Голос был неизвестный, но он так отчаянно звал Силова, что тот невольно остановился в своем движении наверх. Какой-то мужчина подплыл очень-очень близко… Сквозь туман-пленку лица не было видно, только понятно, что это был мужчина. Он держал в руках милицейский китель (блеснули и пропали погоны со звездочками) и что-то в нем искал. Он кричал и тряс китель – Силов вспомнил: много лет назад он вытащил из кителя своего вагонного попутчика портмоне. Сам бумажник Виктор выбросил в унитаз вагонного туалета, и тот исчез среди бегущих шпал, а деньги сложил в свой. Лица того милиционера он не вспомнил, но крики его и жены, которая ехала вместе с мужем в одном купе с Силовым, он отчетливо сейчас слышал. Перестав барахтаться вверх, Виктор замер, вглядываясь в лицо милиционера, по-прежнему закрытого пленкой… Шум поезда нарастал, и вот уже огромные колеса летели на Силова, и каждое колесо ударяло его по лицу – колесо за колесом, вагон за вагоном. Виктор не кричал, а только вздрагивал от каждого удара – два удара, маленькая пауза, два удара, пауза…

Лица он не чувствовал – понимал, что оно превратилось в месиво. Виктору было страшно попробовать коснуться его. Стихло… Потянуло вверх. Он не сопротивлялся…

– Мужчина, – прогремел голос у самого уха, – пожалуйста…

Виктор снова попытался разглядеть говорящего – тот не приближался, но становился резче, различимее. Силов решил ждать, пока силуэт не станет очевиден… И действительно, через несколько секунд зрение словно обострилось, Виктор увидел себя – чистого, аккуратного и ухоженного.

Крупногрудая девица-мастер улыбалась, стоя рядом с ним в зеркале. Позади них стояла Лиза. Она недоуменно смотрела на парочку – глаза Виктора и Лизы встретились. С трудом поднявшись – спина болела от недавних ударов, – Силов подошел к Лизе…

– Пойдем со мной в театр, после спектакля фуршет будет…

V

На закрытие сезона решили порадовать публику – дали концерт. Да и солистов тоже порадовали – нечасто они поют свое любимое, а тут можно развернуться вовсю. Никаких тебе арий из опер – джаз, рок-н-ролл, романсы, цыганщина… Худрук лично отбирал предложения труппы. Получилось разнообразно и талантливо. Заявки подали только те, кто очень хотел спеть свое любимое – хор вообще забабахал Summer time Гершвина. Хормейстер Лена Полпорции разложила на голоса так, что грузины могут позавидовать. Ну и, конечно, Оксанка Венгерова… В прошлом сезоне приняли солистку из Казани – затмевала всех, примы даже встрепенулись. Но запредельная скромность и радостные глаза приучили труппу любить Оксанку и не бояться конкуренции. Радостная бейба пела из Эдит Пиаф: в зале плакали – оркестр как-то особенно звучал для нее – жаль, что этим нельзя было закончить концерт, ибо слишком жалостно.

Силов дирижировал странно. Он начинал точно, а потом переставал давать ритм, а просто слушал голос и даже что-то вскрикивал от удовольствия – оркестр выпутывался как мог. Хорошо, что после Пиаф появился хор и зафиналил концерт a cappella великого Фредди Меркьюри – Show Must Go On… Особенно шикарными были первые такты вступления, которые Полпорции переложила на голоса. Народ в зале ревел от восторга – закрытие сезона прошло великолепно. В бурный поклон стали вмешиваться доброжелатели от администрации города, бизнес-партнеры, известные лица. Все поздравляли, дарили конверты, цветы, отдельным солистам отдельные премии. На сцену вышел заместитель начальника департамента по культуре – он больше напоминал охотника или рыболова со стажем, нежели работника культуры. Но сердце, говорят, у него было доброе и тонкое. Чиновник неуклюже вышел и поздравил Силова с юбилеем и наговорил ему столько приятных слов, что и оркестр, и хор, стоявший все это время на сцене, да и публика, прерывали несколько раз поздравительную речь криками и аплодисментами. Виктора вытащили на сцену – зал еще больше возбудился – красивый, полуседой спортивный мужчина во фраке подтянулся за край рампы и выскочил на сцену. Какому дирижеру это под силу?! Рыбак культуры вручил Силову очень симпатичный приз – куклу-дирижера в момент его экстаза: растрепанные и взъерошенные волосы, руки раскинулись, желая объять весь мир, фрачные фалды крыльями летели навстречу божественным звукам – кукла-статуэтка сделана была на славу.

Виктор растрогался, наклонился и поцеловал руку чиновнику – тот опешил, но осторожно убрал ладонь и, обняв дирижера, под аплодисменты ушел с Силовым за кулисы. Действительно, сердце заместителя начальника культуры было хорошее!

За кулисами Силова похлопали по плечу коллеги – концерт закончился, все разбежались по гримеркам переодеваться в настоящее – по трансляции заведующая труппой уже настоятельно предлагала спускаться во внутренний дворик на фуршет.

Виктор не переодевался, он звонил Лизе и просил ее обогнуть театр и подойти к служебному входу.

Дворик театра был неуютный, хотя разрисован фигурками женщин в кринолинах и париках, летящими балеринами, нотами, что как птицы висели на проводах. Портил все авторский проект директрисы – фонтан-грот с маленьким озерцом. Это было настолько безвкусно и громоздко, что приходилось каждый год что-то подделывать, украшать – от этого фонтан только разрастался и становился все безобразнее и безобразнее. Худрук попытался вмешаться, но детище директрисы было отстояно истерикой начальника, слезами женщины и концепцией дизайнера дворика. Фонтан остался на месте – воду в него подавали редко, в основном он стоял и бросался в глаза своими кишками-трубами, которые, по мнению директора, должны были давать ощущение течения и бурления.

Сегодня воду дали – ванна из осколков кирпича заполнилась и потекла через край. Листья прошлой осени забили слив, и воде некуда было больше деваться. Сама помидорка поняла безвыходность положения и приказала отключить воду.

По случаю фуршета во дворике были расставлены столы, развешаны гирлянды из «Принцессы цирка», как-то задрапирован искореженный временем грузовик – убрать его было некуда, а отвезти на кладбище машин нечем.

Играла музыка через окно реквизиторского цеха, которое одно из немногих выходило во дворик. Было еще окно дизайнеров, оно было даже удобнее, но те уходили рано с работы и запирали свой кабинет на сигнализацию – все-таки компьютеры…

Артисты сразу бросались к столикам, что-то наливали, брали закуску и усаживались на край ванны бассейна. Цеха – реквизит, костюмеры, мебельщики – ждали команды и просто стояли. Нарядные женщины стеснительно улыбались.

Вот наконец-то на крыльце черного входа, то есть из входа во дворик, появилась свита чиновников, разных значительных людей во главе с директором и худруком. Помидорка на каблуках боком спускалась по лестнице крыльца, несколько мужчин протянули ей свои руки, но директриса держалась обеими руками за перила – помощь нужна была только на нижней ступеньке. Но к этому времени мужчины сообразили, что в них не нуждаются, давно спустились и ждали всех остальных из свиты, тех, кто не решился войти во двор театра раньше помидорки.

Среди этих последних шел и Виктор. Лиза была рядом с ним и держала статуэтку дирижера. Несколько десятков пар глаз не могли не остановиться на Лизе. Она выигрывала у всех. Легкое черное платье, напоминающее не очень длинную майку, белые полукеды с разными шнурками, толстый браслет из серебра с вкрапленными крупными рубинами. Мнения разделились мгновенно. Мужские глаза смотрели эстетически и потребительски-завистливо. Женские – однозначно… Минут через пятнадцать однозначность, конечно, рассосалась, но пока – однозначно. Виктор никак не обратил внимания на этот факт интриги дворика. Помидорка подошла к Виктору и, выставив большой палец вверх, подмигнула.

Худрук говорил тост – его одышка не давала растечься на полчаса, – коротко он поздравил всех, пообещал новых ролей и новых вокалистов в труппе, тут все два лирических тенора зааплодировали. Они задыхались от своего репертуара – в каждом спектакле без выходных и без передыха. Худрук закивал в знак согласия и поднял вверх бокал с водой. На людях он не пил никогда – в кабинете же мог освоить бутылку коньяка за несколько часов.

Зашуршали у столов – некоторые наливали себе алкоголь и не отходили, чтобы, как только схлынет первый ажиотаж, можно было спокойно поесть. Если отойти – вернуться будет невозможно, все будет занято голодными конкурентами, и придется протискивать тарелку и просить бросить в нее пару огурчиков.

Директриса постучала вилкой по бокалу:

– Тихо! Ти-хо! Наши гости, если можно так выразиться, наши начальники просят слова!

Рыбак-художник-чиновник сказал очень просто, и это всем понравилось:

– Коллеги! Все считают нас праздной частью населения, а мы так не считаем! Ура!

Тут уж просто нельзя не закричать в поддержку этого совершенного тоста. Потянулись за тарелками основательно, накладывали все, что было на расстоянии вытянутой руки. Ели недолго – пошли тосты второго порядка – главбух театра обязательно должна сказать в лицо всем, как она всех любит. В этот же тост вошло и пожелание здоровья худруку, директору и всем-всем-всем.

Уф! Успокоились, и начался всеми любимый тихо-громкий выпивон. Пошла гитара, пошел вокал, пошел хор… Одни пели, другие ели – это и есть театр вечером на закрытии сезона во дворике. Ни отнять, ни прибавить. Утром на работу только администрации – все остальные могут гулять вечность. Вместе с отгулами получалось полтора месяца…

Все разбрелись по кучкам. Заместитель начальника департамента болтал с директрисой, худрук ушел. Хор кучковался у стола и пел, закусывая тосты. Лиза нашла себе пару: она сидела в углу дворика с Венгеровой – самой молодой и талантливой солисткой театра. Молодость и общие интересы наперебой рассказывали друг другу какие-то подробности о жизни, Лиза смеялась и прижимала к себе дирижера-статуэтку.

Во дворике когда-то была летняя сцена, на ней выступали по вечерам поэты, музыканты, барды. Лет пятнадцать назад это место можно было назвать даже культовым. Каждую субботу юные дарования пугали окрестности своим талантом, неугомонностью и жизнерадостностью. Времена закончились сами по себе – время бардов и энтузиастов ушло. А сцена осталась, во всяком случае, небольшой подиум под навесом доказывал – все можно вернуть. На подиуме сидел Силов – рядом с ним была бутылка коньяка и какая-то закуска, которую набрала Лиза и принесла Виктору. Скучно ему не было, но особой радости сидеть тут, во дворике, он не находил. Но ради Лизы, перед которой чувствовал вину, он сидел и пил почти в одиночку. Лиза была благодарна. Изредка подходили подвыпившие артисты, музыканты – опершись на плечо дирижера и опустив голову, они пытались что-то сказать, что-то важное, но как-то не получалось, и поэтому «Давай выпьем» звучало обоснованно и прекрасно заменяло все, что собеседник хотел высказать.

Были еще какие-то люди – Силов их не знал. Предприниматели, скорее всего. Они тешили свое самолюбие тем, что были на вечеринке богемы. Один из них даже подошел к Виктору, и они выпили.

– Сергей, – представился предприниматель и протянул руку.

– Виктор Силов…

– Сергей Игнатьев, Сергей Иванович Игнатьев, – немножко официально перепредставился мужчина. Ему показалось, что Силова панибратские знакомства раздражали. –  Я человек не театральный, сужу только как зритель – мне очень понравился сегодня ваш спектакль.

– Концерт, – поправил Виктор.

– Да-да, конечно, – еще раз смутился Сергей Иванович и поправил прическу. Он протянул свой бокал в сторону дирижера, опять выпили. Силов смотрел на нового знакомого, тот улыбался. Игнатьев был из тех, чья внешность всегда располагала – зачесанные назад волосы под старинный полубокс, широкое лицо, даже есть легкий жирок. Такой жирок бывает у провинциальных чиновников или офицеров старшего состава – ежедневное мясо с макаронами делает людей защищенными от холода не только в области живота, но и по всему телу. Красные прожилки у носа только подтверждали правило. Располагал взгляд – простой, уверенный, чистый и надежный. Таким людям доверяешь. Они не отводят глаз, а дают возможность рассмотреть себя, хотя при этом губы всегда подергиваются от стеснения или от желания сострить. Подобные личности острить не умеют, но умеют молчать в такие минуты. Они совсем не заводилы компаний, но если надо наколоть дров, то лучшего специалиста придумать невозможно. В народе про них говорят: нормальный мужик.

Силов сказал себе именно это и даже обрадовался новому знакомому – Лиза еще не поглядывала в сторону Виктора, надо себя чем-нибудь занять. Совершенно не зная, о чем говорить, Силов просто смотрел на Сергея Ивановича и молчал.

– Я первый раз в театре, знаете, – начал нормальный мужик. – Сорок пять лет, а был только в школе и потом раза три, когда за супругой ухаживал. Вроде время есть, а почему-то не удосуживался. Вот такие мы, обыватели…

Тут Сергей Иванович расхохотался. Рассмеялся и Силов – вдруг стало комфортно и радостно. Они еще раз выпили, и Игнатьев, извинившись, ослабил галстук и снял пиджак. Так он казался еще дружелюбнее и ближе. Конечно, с такими дирижеры и остальная богема не дружат – слишком разные интересы, но всегда рады, если есть повод выпить, а со своими не хочется.

– А вы чем занимаетесь? – обустраивал разговор Виктор.

– Я на заводе… инженер… но главный. – Игнатьев помахивал бокалом в воздухе, вторая рука была в кармане. Чуть откинувши торс, чтобы уравновесить живот, Сергей Иванович слегка покачивался на каблуках.

– А как вы тут, на фуршете, оказались? – Силова мало это интересовало, просто любопытство оказалось ближе всего из вариантов реакций на трудовую интеллигенцию.

– А я вам варил конструкцию для какого-то спектакля. Ну, не я варил, я чертежи делал, а варили сварщики, конечно. Вот Ирина Николаевна и пригласила меня на фуршет после спектакля… Извините, концерта.

Ириной Николаевной была помидорка театра – директриса. Силов подумал, что вот она как раз и может дружить с такими… хозяйственными и добросовестными.

– Ну, теперь вы частый гость в театре. – Виктор взялся за бутылку. Сергей Иванович отодвинул пиджак, уселся на подиум, поставив бокал перед Силовым.

– Да не получится часто. Работа, потом домой ехать. Я за городом живу практически. Но я буду ходить – это точно. У вас хорошо… для души.

Силов закурил.

– Не бросаете?

– Нет, не пробовал. Мне нравится.

– А я бросаю, бросаю… больше недели выдержать не могу. Слабак… – Игнатьев опять рассмеялся. – Вот уже четвертый день терплю. Но сейчас не тянет… Может, выпил всего-ничего.

Виктор огляделся. Многие уже разошлись, хор как стойкий коллектив поредел, но все еще толпился у стола с закусками и уже не пел, а о чем-то спорил между собой. Ну, хор в опере или вообще хор – это отдельная страна и цивилизация. По-одиночке нормальные люди… Монтировщики сцены затаились в углу дворика, тихо пили и травили анекдоты. Их дружный смех регулярно поднимал настроение компании. Больше никому дела до них не было. Пьют и пьют…

Лизу Силов не сразу нашел. Она стояла у крыльца и слушала гитару: молодежь театра пела Beatles – пела приятно и чувственно. Лиза стеснялась подойти ближе – стояла поодаль и смотрела на своего мужа. В руках, как прежде, держала маленького дирижера.

Виктор знаком показал на часы – Лиза пожала плечами и улыбнулась. Она готова была идти и готова была стоять и слушать. Большой дирижер поманил Лизу к себе – не раздумывая, она подошла и поздоровалась с Игнатьевым.

– Моя жена…

– Сергей.

– Лиза, очень приятно.

Игнатьев погладил маленького дирижера в руках Лизы. Лиза улыбнулась – показались зубы и кончик языка.

– Сергей Иванович, мы пойдем, – Силов протянул руку Игнатьеву.

– Сергей, давайте Сергей, рано мне для вас быть Ивановичем, – крепко пожал руку инженер, – я тоже пойду. Тут как выйти на улицу?

– Пойдемте с нами – мы тоже на улицу.

– Вы так пришли? – спросил Игнатьев.

– В смысле?

– Во фраке?

Только сейчас Виктор сообразил, что он так и не переоделся. Фрак был его одеждой. Как бы ни любил Силов майки и мятые пиджаки, фрак он носить умел, любил, и фрак ему всегда отвечал взаимностью…

– Пойдемте, я переоденусь быстро…

На крыльце Виктор обернулся во дворик и громко крикнул:

– Коллеги! С окончанием! Всех благ!

Разноголосое «с окончанием!», «спасибо!», «до свидания!» пронеслось по дворику, и трое исчезли из поля зрения фуршета…

В гримерке Силов переоделся, вытащил из нижнего ящика коньяк – хлопнул большой глоток и посмотрел в зеркало…

В зеркале лицо преобразилось: испуганно-удивленно смотрело на Силова.

– Папа? – Виктор смотрел в отражение и ничего не понимал. На всякий случай он осторожно коснулся зеркала. Зеркальный Силов сделал то же самое…

Виктор почувствовал, что его поднимает какая-то сила, легко поднимает, как тогда в парикмахерской. Он схватился за гримерный столик, чтобы удержаться на земле. Испарина в виде трех-четырех прозрачных капель появилась на лбу. Силов крепче схватил столик и посмотрел вниз – бездна была под ним. Словно боясь упасть, Виктор поджал ноги… Сколько он так просидел – неизвестно. Но постепенно бездна растворилась, и на ее месте появился линолеум, знакомый линолеум его гримерки…

Дирижер еще раз посмотрел в зеркало: вроде он – бритый, аккуратный, слегка пьяный…

– Больше так не шути, – погрозил пальцем Виктор отражению.

При виде Силова вахтер встрепенулся и даже испугался:

– А ваша женщина ушла давно… с мужиком каким-то.

– Это брат… Счастливо, – и пружина со всего размаху ударила дверью по зданию.

Виктор вышел. На углу театра стояли Лиза и Сергей.

– Вас только за пивом посылать, – пошутил Игнатьев. Лиза испуганно улыбалась в накинутом пиджаке Сергея Ивановича.

– Извините, звонки, звонки… Вы как поедете?

– Сейчас такси вызову и поеду, все нормально. А вы?

– А мы тут рядом совсем…

Сергей уже звонил по телефону:

– Муздрама со служебного входа… Ага… Сейчас приедут. Ну, рад был знакомству, спасибо за компанию.

– И вам спасибо…

С дороги свернул какой-то автомобиль и подъехал к театру. После звонка Сергея прошло не более минуты.

– Ну, я поехал…

Игнатьев повернулся к машине и твердо зашагал. Потом обернулся и проговорил:

– Маэстро, а не поможете дочери моей консультацией. Она музыкальную школу заканчивает и хочет в училище. Я бы с вами встретился и рассказал, что и как, а вы бы подсказали – есть ли смысл идти ей в искусство? Все-таки мы далеки от этого. Ну, заодно бы и на «ты» перешли – с меня коньяк за консультацию.

Силову очень хотелось еще раз увидеть Игнатьева, так что он с радостью согласился.

– Телефон мой вам нужен?

– Нет, спасибо, я у Ирины Николаевны возьму. Она знает?

– Знает, – рассмеялся Виктор, – до встречи.

– Пиджак! – вдруг вскрикнула Лиза и побежала к Сергею. Тот галантно поцеловал руку девушке, бросил пиджак на заднее сиденье и сам нырнул в машину. Тихо и мгновенно автомобиль исчез за поворотом.

– Не холодно? – спросил Виктор и обнял Лизу.

– Нет, уже нет.

Они шли по улице – Виктор, прижав к себе Лизу, имитировал фигуриста, который полукругами катался по льду. Лиза, семеня кедами, старалась проходить те же дуги… Так они шли почти до самого дома.

Глава четвертая

I

Утром Силов проснулся разбитым и растерянным. Всю ночь не мог заснуть – какие-то мужики сидели у него на кухне и горланили песни. Виктор вставал и шел их успокаивать. В темноте трудно было разобрать, кто это такие, а выключателя в кухне не оказалось. Силов щелкал зажигалкой и осматривал стены кухни – они были пусты и даже следов не было. Он стал вспоминать, как выглядел выключатель – белый, квадратный… Именно его и не было во всей кухне. Пока он с огнем бродил вдоль стены, мужики замолкали, но буквально минут через пять песни разгорались с еще большим рвением. Поняв, что вставать и искать в темноте бессмысленно, Силов из комнаты кричал певцам:

– Ну-ка, заткнитесь…

Те хихикали и действительно замолкали на время. Тогда он будил Лизу и просил разобраться, Лиза разбиралась и возвращалась в кровать.

– Завтра же я их всех перестреляю, – заявил он прижавшейся жене, – завтра. Сейчас просто нечем…

Наконец, когда уже стало светать, он провалился в сон. Единственное, что оставил в памяти, так это то, что в кухне говорили на непонятном языке. Поэтому, о чем была беседа и про что пели, он не помнит.

Когда Виктор проснулся, Лизы уже не было – ее салон открывался в десять утра. Силов включил телевизор и закурил прямо в постели, даже не выпив воды, по обыкновению. Он боялся войти на кухню. Телевизор включился на рекламе – море разнообразных цветов можно было купить в огромном открывшемся недавно магазине почти в центре города. Специалисты подберут букет на все случаи жизни. Приходите!

Реклама закончилась – зазвучала музыка-заставка местных новостей. Губернатор встретился с матерями-одиночками и предложил администрации города выделить каждой такой неполноценной семье по пять соток на строительство собственных домов. А разведенных отцов заставят платить за строительство жилья. Маршрутки ввели повышенный вечерний тариф – деньги пойдут на ремонт дорог. В департаменте здравоохранения перемены – назначен новый руководитель. На набережной возле взорванного ресторана «Чайка» сегодня пройдет траурный митинг и поминальный молебен о жертвах. Гандболистки выиграли важнейшую встречу, и теперь есть уверенный шанс со следующего сезона перебраться в высшую лигу…

Новости региона кончились, и магазин цветов снова напомнил о себе.

Силов трудно представлял себе, чем он будет заниматься полтора месяца отпуска – уехать и отдохнуть. Но как сказать Лизе, что он уезжает? И – куда? И почему без нее? С ней нельзя – она поймет, что у Виктора есть деньги, и непременно спросит – откуда. Если без нее, то это проще – к племянникам в Питер. Силов пару раз при Лизе мотался на недельку в Северную столицу – это не вызовет подозрений. Но в Питер не хотелось совсем. И Виктор растерялся… «Ладно, скажу – в Питер, а там видно будет», – Силов поднялся с кровати. На него смотрел маленький дирижер-статуэтка и вдохновенно слушал какую-то музыку…

На набережной собралось около трехсот человек. Вокруг стояли полицейские машины, кареты «Скорой помощи», несколько черных лакированных «Мерседесов» – начальство. Силов стоял в сторонке от основной массы людей – зачем он пришел сюда, непонятно. Что делать дома – тоже неизвестно.

Сквозь толпу протиснулся священник со служкой – тот нес атрибуты панихиды. Несколько приготовлений – священник запел-забормотал. Женщины тут же накрыли головы шарфиками и платками, мужчины сняли бейсболки.

Виктор пытался разобрать слова священника, но ничего не понимал – так, пару слов отрывались от общей массы мистической речи: их Силов слышал и знал значение. «Господи, прости… Подай, Господи…» и так далее.

Знакомое что-то мелькнуло среди голов, пришедших на панихиду, – рыжий, высокий, нервное лицо… Виктор вспомнил, что этот долговязый и есть тот, благодаря которому сегодня тут собралось триста, нет, уже больше, человек…

Рыжий смотрел на Силова, и когда они встретились взглядами, нервно кивнул Виктору. Стало неприятно… Нет, неприятно – это не то слово, совсем не то! Дрожь и ужас побежали по телу Силова, он отвернулся и вышел из толпы.

Пройдя несколько метров вдоль набережной, Виктор столкнулся с еще одним своим знакомым – красное в оспе лицо не смогло скрыть неожиданность встречи. Это был Николай. Он засуетился, несколько раз пытался незаметно взглянуть на дирижера, потом отвернулся, будто не заметил Силова.

Это было неудивительно – характер Николая позволял всего бояться, трусить и суетиться. Грузность фигуры и внутренняя суета не импонировали друг другу, но уж что поделать, таким получился рогоносец Николай – лох-педагог.

Виктор решил не подходить к красномордому, даже почти прошел мимо, как его окликнули:

– Маэстро!

Маэстро обернулся. Рядом с Николаем стоял вчерашний друг с театральной вечеринки – Игнатьев Сергей Иванович…

Инженер улыбался и шел прямо к Силову.

– Вот видите, встретились даже раньше, чем предполагали, – Игнатьев крепко и радостно пожал руку дирижера. Он был действительно рад Виктору…

– Как Лиза? Не замерзла вчера?

– Работает, – проговорил Силов и взглянул на Николая. Тот снова засуетился.

Сергей Иванович перехватил взгляд и просто, наивно спросил:

– Вы знакомы?

– Виделись… как-то… пили, – маэстро успокоился и с улыбкой произнес эти традиционные для нормальных мужчин слова. Он все понял: никакой это не инженер, этот Игнатьев! Может, и инженер, но Силов ему нужен совсем по другому поводу – Николай был тому приметой. Еще один несчастный мужик, чьи вопросы нужно решать посторонним. Виктор совсем успокоился и только внутренне удивлялся вчерашнему спектаклю Игнатьева. «Молодец, инженер, способный, – думал про себя уверенный дирижер, – ну, и мы с тобой поиграем…»

– Ну да, это женщины знакомятся иначе – вместе лежали, вместе стриглись, вместе стояли в очереди, – шутил Игнатьев. – У нас иначе, мужики…

Вроде успокоился и Николай. Скорее всего, на него подействовало мраморное спокойствие маэстро. Они подали руки – опять пот обклеил пальцы Виктора, который мгновенно спрятал руку в карман.

– Продолжим традицию? – Сергей Иванович широко раскинул руки, пытаясь обнять обоих. – По пятьдесят?

Николай глупо кивнул. Силов улыбался:

– Сначала поем что-нибудь… даже кофе не пил сегодня.

– Не вопрос… Куда прикажете? Я не в городе живу, мало мест приличных знаю. – Игнатьев ждал ответа.

– Мне все равно – туда, где яичница с зеленью есть. Давайте в «Розмарин».

– Давайте, – согласился добродушный Сергей Иванович, – сейчас машину вызову. – Он набирал номер, ждать совсем не пришлось. – Набережная, «Баскин Роббинс»…

Все трое пошли к киоску, машина уже стояла у тротуара. Николай сел рядом с водителем, а Сергей Иванович и маэстро устроились на заднем сиденье.

II

Силов с удовольствием съел яичницу, обильно посыпанную вареной киноа и большим количеством зелени, орехов, жареных помидоров. В «Розмарине» была отличная кухня: вечерние блюда из жареных овощей и куриных фрикаделек – объедение. Сейчас не вечер, пили кофе, Виктор заказал еще и коньяк. Николай решил не пить совсем, а Сергей Иванович вместо кофе взял местного пива, долго упрашивая официантку принести пиво в кружке с ручкой, а не в женском бокале…

– Ну, как-то пить пиво из бог знает чего – некрасиво, – оправдался Игнатьев за свой диалог с официанткой.

Болтая о ерунде, разговор зашел о женщинах-женах. Говорил в основном Игнатьев:

– А если Лиза вам изменит, что будете делать?

– Убью насмерть, – легко ответил Силов и даже улыбнулся. Он понимал, к чему клонит инженер, но теперь Виктор стал умнее и хитрее – игра игрой, но ни на какие приключения его больше не сподвигнешь.

– Лизу?

– Лизу, конечно… – Силов видел, как суетился Николай и как не знал продолжения Игнатьев. Это его веселило. – А у вас проблемы, Сергей Иванович?

– Нет, бог миловал, проблем нет, – растерялся Игнатьев, – это я спросил любопытствуя. Лиза мне очень понравилась, как ваша жена, конечно… Очень прекрасный человек…

– Согласен.

– Так прямо бы и убили?

Виктор насторожился. Он совсем не понимал цели разговора, по лицу Николая было понятно, что и ему этот разговор не нравится.

– Я бы ее задушил… в объятиях. И простил. – Силову стало неприятно, и он поднялся. – Я должен идти, господа. Спасибо за компанию, – не пожимая рук, Виктор пошел к выходу.

– Маэстро, – вдогонку проговорил Игнатьев, – я позвоню вечерком по поводу дочки?

– Да, конечно, – Силов исчез за дверью «Розмарина». Он уже не видел, как оставшиеся двое мужчин сидели молча и грустно – Сергей Иванович отодвинул бокал с пивом, а Николай заглядывал в глаза Игнатьеву.

– На хера ты мне все это сочинил, Коля-Коля? – подперев подбородок двумя кулаками, спросил Сергей Иванович. – На себя наговорил, на парня этого! Ты ссышь, что ли?

Николай попытался улыбнуться, получилось плохо:

– Так вы налетели: колись… Я говорил, что сидел в ту ночь в ресторане – вы просили доказать, я и сказал, с кем был. А потом вы стали про наш разговор с ним спрашивать – я честно и сказал, что про жену говорил с этим мужиком. А вы уже не слушали меня – заказал и заказал, не отвертишься. Я хотел сказать, что все это блеф – вы же не слушали… Вот и получилось так.

– Мудак ты, Коля-Коля… – Игнатьев положил на стол семьсот рублей, не прощаясь, вышел. Теперь и он не заметил, как потный насквозь Николай украдкой крестился и бормотал, еле шевеля губами. Ничего этого Силов не слышал…

Он не шел, он почти бежал и пока не понимал, куда… Выйдя из «Розмарина», Силов заметил, что у светофора стояли какие-то двое мужчин и следили за ним. Виктор постоял, пока не загорится зеленый, но не стал переходить улицу, пошел дальше. Оглянувшись, он увидел, как один из этих двоих перескочил переход и шел параллельно, второго он не увидел. Увидел! Второй шел ему навстречу! Виктор перескочил через кусты, что ограждали тротуар от скверика, и побежал в глубь парка. Там, в глубине, гулял старичок с биглем. К нему-то и бежал Силов, чтобы как-то отдохнуть и понять, как спрятаться от преследователей.

– Извините, мужчина, – запыхавшийся Виктор улыбался через силу, – можно проконсультироваться? У меня уже была собака, она умерла. Я прочитал про бигля – действительно много проблем?

Старичок откликнулся с радостью. Он был из тех, кому не с кем говорить в доме – одиночка:

– Пожалуйста, пожалуйста. Много не знаю, собака не моя, дочкина – оставили на два дня. Скажу так: не советую. У этой сучки четырнадцать побегов. Кошку увидит – все, извините, пиздец… я не ругаюсь – другого слова просто не найдете. Только поводок! Но гонять надо – иначе зажиреет! Но! Есть вариант! Найти друга с собакой большой. Тогда все в порядке – биглюха задолбает любую собаку, любую! Вот и набегалась! Если найдете товарища – советую. Дома просто прелесть – игрулька такая! Тапочки носит – различает, где левый, где правый. Не нарадоваться. Прекрасная собака – друг, честное слово… Так что берите, не пожалеете…

Старичок продолжал говорить, Силов смотрел искоса в сторону – двое, посовещавшись, решили просто-напросто подойти к Виктору и встать за спиной. Силов слышал на шее дыхание одного из них.

– Но… есть одно «но»! Не берите где попало, только из питомника, – старичка совсем не волновало появление мужчин, он продолжал говорить не останавливаясь.

Кто-то осторожно взял Виктора за локоть и сжал его так, что стало больно. Силов дернулся:

– Больно!

– Ничего подобного, – продолжал старичок, – не больно. Она кусает любя, больше прикусывает, и все…

«Ненормальный», – подумал Виктор и с недоверием посмотрел на старичка и на бигля. Собачонок валялся на траве – его совсем не интересовал этот диалог. Двое тоже делали вид, что они стоят за спиной совсем по другому поводу.

– Мне больно, – выговорил Силов, показывая глазами на тех, кто стоял у него за спиной.

– Это только кажется, у него еще и зубов тогда не было нормальных… Два месяца всего.

Тут Виктор не выдержал и побежал – быстро и без оглядки. И только возле дома он остановился – это его дом, тут он в безопасности. Он стоял, глядя на подъезд, и прислушивался к шагам за спиной. Тихо… Он обернулся – никого не было ни впереди, ни у углов дома. «Слабаки», – подумал Силов и открыл парадное.

III

Вечером Игнатьев позвонил Силову, они встретились. Виктор трусил, конечно. Он не понимал, зачем к нему привязался этот инженер. «Договориться со мной он не сможет, у него не получится. Я – игрок, но я понимаю, где начинается игра, а где ее надо заканчивать…»

– Слушай, маэстро, давай напрямую, – после рукопожатия и долгой паузы, во время которой мужчины шли по улице, Сергей Иванович заговорил. Ему нравилось называть Силова маэстро, не так часто такое имя Игнатьев мог запросто произнести со своими знакомыми. Да что там – нечасто! Никогда… – Я не инженер, – начал он издалека, – и к инженерству не имею никакого отношения.

– А кто же вы?

– Слушай, давай на «ты»?

– Давайте, – Силову было все равно.

– Понял, маэстро. Сейчас приведем все в порядок. Где тут у нас блиндажик? – Игнатьев огляделся и потащил Виктора к ближайшей скамейке. Достал из пиджака бутылку и два маленьких стальных стаканчика. – На бутылку не смотри, взял первую попавшуюся пустую, тут настоящий, родной, армянский. Мне привезли друзья три литра…

Неинженер налил до краев и протянул Силову, налил себе.

– Ну, теперь уж точно будем на «ты»… Давай… за встречу, за знакомство, за ситуацию.

Выпили. Коньяк был шикарен. Лучше, чем в Доме актера, хотя там была фишка – подавать настоящий напиток по божеской цене.

– Ну, на «ты» теперь?

– На «ты»… звать как?

– Тут я не врал… Сергей Иванович Игнатьев, – он полез в карман пиджака и вытащил красное удостоверение: Игнатьев был начальником управления МВД области… Полковник… Это увидел Виктор на фотографии – три звезды на двух полосах…

– Следователь…

– Сыщик, – поправил Игнатьев.

– Сыщики кончились в семнадцатом…

– Не дашь в романтику поиграть! Ну, да – следователь… – раздраженно и вынужденно согласился полковник Игнатьев. – Ты ведь тоже не маэстро, а дирижер…

– Я как раз маэстро, тут все точно.

– Так, отставить, – проговорил самому себе Игнатьев, – а композитор кто или худрук?

– Композитор – маэстро. А худрук – худрук…

– Понятно. Ошибка вышла – не дочитал, – полковник улыбнулся и сделал это просто и дружелюбно. «Он хороший человек», – подумал Виктор и тоже улыбнулся в ответ. –  Значит, на «ты», маэстро?

– На «ты», сыщик…

Полковник налил еще по стаканчику – выпили без слов…

– Я сейчас дело веду об убийстве – ты там всплыл, я проверять стал, так положено. А сейчас хочу извиниться, что ли… Подозрения сняты, а ведь мог бы загреметь лет на пятнадцать.

– За что это?

– А за убийство. Со всеми отягчающими – за зверское убийство.

– Не загремел бы… Если не убивать – не загремишь.

– Это ты кому говоришь? – Игнатьев даже не удивился, он просто ошалел от такой пресной и наивной мысли Силова.

– А с чего это вы решили, что я мог убить?

Полковник оживился:

– Вот именно, вот тут я и засомневался. Стал проверять – не похож ты на убийцу. Ты – артист, у ваших кишка тонка пойти на мокрое дело. А когда Николай показал на тебя, тогда я думал, что нашел цепочку. Тоже – мужик, с молодой женой. Как-то склеивалось. А теперь вижу, ошибка вышла. Я и у вашей директрисы справки навел осторожно. Ты для нее – талантливый алкаш… В общем, извини, маэстро. Перестарался и обделался – честно говорю.

– Ну, я пошел? – Виктор дорого бы дал, чтобы отказаться от этой встречи. Она унесла его туда, в ту ночь, когда он лежал на полу в кухне посреди денег и ничего не мог с собой поделать… Ему было нехорошо, противно и одиноко среди двух стаканчиков, скамейки, коньяка и полковника…

– Хочешь, иди, – расстроился Игнатьев. – Я думал, ты оценишь…

– Оценил, наливай, – Силов говорил не от себя, а от кого-то, кто сидел в нем и зачем-то брякнул о выпивке…

– Уважуха, – налил поспешно полковник. – Ты со Званцевым в каких отношениях?

Виктор молчал. Опустив голову, он просто смотрел под ноги. Кеды, которые так любил Силов (эту любовь привила ему Лиза), контрастировали с черными, форменными туфлями рядом сидящего. Резиновая подошва, кожзам – где только такие продают… «Выдают, наверное, больше негде взять, – думал Силов. – Званцев, Званцев», – вдруг промелькнуло в голове…

– Я не знаю такого человека.

– Как не знаешь, пил с ним и не знаешь, Виктор Викторович, – рассмеялся Игнатьев. – Николай-учитель.

– Николай? Он – Званцев?

– Ты и фамилии его не знаешь? Ну, вы, богема, даете! Пьешь с человеком и даже не знаешь с кем…

– У меня нет досье ни на кого, и никто на меня не работает, – огрызнулся Силов.

– Так, отставить, – в очередной раз повторил полковник. Эти слова-паразиты еще с курсантской скамьи оказались частью мыслей и извилин Игнатьева. Как вмятина на лбу и затылке от долгого ношения фуражки. – Так, отставить, не кипишись… Спрашиваю как друг, как у тебя с Николаем, уважаешь-не-уважаешь?

– Нет у меня к нему никаких отношений. Я сегодня утром второй раз его видел, и все. А зачем ты выспрашиваешь о нем?

– У меня чутье… Он замешан в этом деле, в убийстве Ковальчука, в ту ночь, когда вы пили в Доме актера…

– Да, мы пили, можно проверить…

– Проверил уже – пили… Он лично не убивал – это понятно. Он и показал на тебя, что, мол, ты, договорившись с ним, убил. А как убил, подробности он не знает…

– Я не убивал! – закричал Силов. – Я не убивал!

– Маэстро, стоять! Никто тебя не обвиняет. Я же сказал, что проверка показала – ты ни при чем! А Николай при чем, это я тебе как психолог говорю… Многое сходится.

Виктор смотрел на Игнатьева в упор – он не знал, что говорить, как себя вести… Взять себя в руки ему удалось, он успокоился и решил просто сидеть и отвечать на вопросы… Правда, его беспокоила мысль, как можно было найти в этом городе Николая и даже точно найти? Вот это действительно загадка для Силова, он сморщил лоб и хмыкнул:

– А с чего вы взяли, что он убил?

– Не он, конечно…

– Ну, я имел в виду, от него, что ли?

– Вычислили, маэстро…

– Вычислили?

Полковник наконец-то расстегнул пиджак, налил по стаканчику и откинулся на спинку скамейки:

– Рассказываю, Силов… – Игнатьев не торопился с ответом, осматривая Виктора победно-профессиональным аспектом. – Ты пока ноты изучал, мы корпели над психологией преступников и других тяготеющих к уголовке лиц… Вычислили легко – ты знаешь, что он был половым гигантом, нет? Этот, убитый? Да, Владимир Ковальчук пожил хорошо и сладко, за что и поплатился – такой авантюрист с пушистым членом… такой… Когда Ковальчука хоронили, несколько сотрудников наших переписали всех женщин от двадцати пяти до сорока, пришедших проводить своего друга в последний путь. Из них только три штучки подходили под версию – убил ревнивый муж. Другой версии не было и быть не могло. Прочесали этих трех девиц – вышли на Светлану Званцеву. История простая – домашние скандалы, неуютность внутренняя, повышенная сексуальность женщины видна невооруженным биноклем… Прочесали телефон ее – там фотки разные… Дальше – дело техники, маэстро, тут тебе детали ни к чему…

Полковник смотрел на Виктора, желая получить реакцию восхищения. Даже налил еще по половинке стаканчика. Надо сказать, что он и раньше так делал, имея в виду свой стаканчик. Полковник был честный, порядочный, но все-таки полковник полиции – тут профессиональные навыки в любом случае давали о себе знать. Давали знать правильно – Силов хмелел… Все чаще и чаще он опускал голову, рассматривая обувь, иногда вскидывал взгляд за спину, словно искал кого-то – все это Игнатьев раскалывал как орехи щелкунчиком – поведение в стрессе бывает и похлеще.

– Непросто вам, – промямлил маэстро в конце концов…

– Не просто, в этом мире все простое уже закончилось лет сто назад… А на мне еще и чайка висит.

– Какая чайка? – безучастно спросил Виктор.

– Ну, ресторан «Чайка», который теракнули недавно…

– Тоже Николай?

– В смысле? – Игнатьев рассмеялся, как обычно – широко и дружелюбно. – Это висяк, хрен разгадаешь… Ясно, что Рому тронули. Есть за что – а кто сделал: ищи-свищи… Это висяк.

Полковник даже не расстроился, он просто констатировал факт, который во всем МВД признали как объективное обстоятельство. Такие дела не раскрываются…

– Я в Питер хочу поехать, – ни с того ни с сего брякнул Силов.

– Прямо сейчас, что ли? – не понял полковник.

– Хочу сейчас, а поеду завтра…

– Везет богеме – отпуск в летнее время… – пожалуй, самое искреннее, что мог сказать Игнатьев в этот вечер, он выразил в этой фразе.

– Сергей Иванович, я пойду… Тут народу до фига, и все смотрят на нас, – маэстро как-то по-собачьи смотрел на полковника.

– Народу? – удивился Сергей Иванович.

Силов не ответил. Он встал и молча протянул руку. Встал и Игнатьев. Молча, по-мужски, случилось рукопожатие. Виктор сел, помолчал, потом встал и пошел прочь. Уже по пути полковник прятал в пиджаке коньяк…

IV

Люди – идиоты или… идиоты! Неужели все это – долбаные единство и борьба? На хрена ели яблоко?! Ну, вот за каким-таким… им это яблоко, с голодухи, что ли? Нет, конечно, любой бы съел – познание же добра и зла. Но люди – идиоты. Познали добро и познали зло – по отдельности. А добро и зло вместе не познали. А это возможно ли вообще для человека? Ну, конечно, возможно, возможно. Вот Господь смотрел на это ничто, на этот хаос и понял, что делать – взял и разъял этот хаос на фиг… И появился свет, и появилась тьма – это же ясно. А между ними – жизнь! Нам же еще в шестом классе показывали этот фокус-покус сотворения мира: училка брала два шарика на палочках, заряженных по-разному, и приближала друг к другу… Бац – искра проскочила! Бац – еще одна! Пока шарики не разрядились… Искра – это и есть жизнь! Что тут непонятного?!

Даже эти отсталые даосы и тибетцы признают – энергия! Правит миром – энергия! А Бог сидит там где-то и держит в кулаках эту тьму и свет, чтобы не ближе и не дальше – а так, чтоб искра была! Чтобы жизнь была! Ему и пот-то вытереть некому, и руки заняты, а мы к Нему все со своими сраными вопросами: «За что, Господи?» да «Подай, Господи». Вот и подают все кому не лень… А у Него и времени нет, и возможности нет, чтобы подать нам, идиотам…

Правильно этот Маркс сказал, молодец мужик – лучше и не скажешь, – весь смысл промысла и самой жизни в этом промысле описал в одном предложении – единство и борьба противоположностей! Гений, блин… Значит, прочувствовал, прорюхал эту истину – нюх у него нужный, чуйка правильная!

А мы давай яблоки жрать, хотя нас предупреждали, что гармонии не увидим уже больше. А только: отдельно – добро и отдельно – зло. Грех ведь в том, что теперь не видим единства, а видим, что вот это – хорошо, а вот это – плохо. А чтоб жизнь продолжалась, надо, чтобы и «хорошо» увеличивалось, и чтобы «плохо» не растворялось совсем!

Вот и служат каждый своему мамоне! Вот и беда! Вот и беда!

И собираются люди где-то посерединке, где полный ноль. И орут оттуда свои просьбы, а жизнь-то в этом месте и провисает! Не удержать ей такое количество нулей! Коленом поддать да растрясти их всех равномерно… Соберутся опять!

Верните гармонию, блин! Не хочу я это яблоко, хочу гармонию! Я – твой, Господи! Я пройду до края света и тут же пойду обратно – до тьмы. Как челнок, как челнок буду сновать и бегать от света ко тьме! Чтобы, как Ты – гармонию удерживать!

V

Так бывает: когда невыносимая жара скапливается в одном месте, она не уходит постепенно и полузаметно. Где-то наверху собирается вся влага, которая могла бы омывать город в течение месяца-двух, но, испаряясь по пути вниз, возвращается в атмосферный холод и ждет своего часа. И этот час наступил около пяти утра – тихое серое небо раскрылось, и потекла вода. Сначала спокойно и неторопливо дождь орошал засохшую твердь, давая каждой капле успеть просочиться в землю, асфальт, вниз, к корням… Но постепенно игра природы усиливала свои фантастические возможности, и вот уже вода стала покрывать тонким слоем улицы. Насытив землю, она расширяла свои владения, превращая все вокруг в грязную Венецию. Город был плоским, воде некуда было сливаться, она застывала коричневым морем, пожирая все маленькие островки, превращаясь в океан. Так бывает: город воспринимает это как стихийное бедствие и поэтому не готовится заранее. Подземные канализационные трубы, скорее всего, уже давно сгнили, стоки засорились человеческим мусором и листвой, люди знали – надо просто ждать. Три-четыре дня, и все вернется – жара, пыль, засуха… А пока потоп показывал свою мощь и пугал форс-мажорной непреодолимостью удивленное городское начальство, которое выступало по телевидению, называло причины, искало виновных и, как и все жители, спокойно терпело насилие неба. И город, и его начальство знали – надо прожить-выдержать всего несколько дней, а пока народ возмущается, начальство оправдывается, и в его телевизионных обещаниях появляется видимость борьбы и заботы…

Силов проснулся от шума дождя. Открыв балкон, он смотрел на стену воды в рассветном воздухе – пахло мокрой пылью, и в комнату просачивался приятный холодок…

Понедельник… Лиза валялась в постели, выставив из-под одеяла ногу. Все-таки она – гаджет! Мудрый, чистый, порядочный – гаджет. Таких женщин в России – дальше Силов не знал – единицы. Конечно, есть вероятность, что в каждом городе можно найти подобную Лизу. Но подобную ли? Обеспеченную работой, красотой, умом, сдержанностью – нет, не во всяком городе такое существует.

Он сел на кровать и приоткрыл одеяло – гаджет не шелохнулся, он был всецело отдан сну. Взяв маленькую ножку, Виктор рассматривал ступню – линии и перекрестки… Отложив тридцать шестой размер, Силов поднялся и порылся в комоде – толстый фломастер был как никогда кстати. Вернувшись к Лизе, Виктор написал на испещренной тонкими линиями ступне – «Люблю. Твой С.». Осторожно положив ногу на кровать, Виктор встал. Лиза не пошевелилась… Редко-редко можно заметить в Силове зачатки сентиментальности, но дождь и утренняя сигарета вдруг представили мир как уютное и прекрасное мгновение в непреходящем скитании человеческой души в поисках умиротворенности. И действительно, есть минуты в жизни каждого человека, когда жизнь ему кажется гармонией, спокойствием и чем-то по-настоящему достойным. Мало кому удается сохранить в себе это чувство – ощущение покоя тает, теряется, и возвращается уродливая, выжимающая соки действительность…

Действительность вернулась к Силову воспоминанием о Званцеве… «Урод и ссыкун, – пронеслось внутри Виктора. Сейчас он ненавидел Николая всем своим существом, которое испугалось не меньше краснолицего потного рогоносца. – Ты будешь наказан, парень!»

Николай не выходил из головы – а если дознаются? В том, что дознаются, Виктор не сомневался – разговор с Игнатьевым только подтвердил его уверенность.

Что-то дернулось в Силове, он вздрогнул. Что такое? В чем дело? В голове отчетливо, но молниеносно и спонтанно мелькали какие-то предметы – Виктор понял, что вместе с фломастером в ящике комода лежала какая-то рундучная утварь, которая теперь появлялась перед глазами Силова и исчезала. Мозг отказывался понимать причину, а сознание выбрасывало перед ним карандаши, тетрадки, бинокль, фонарик, отвертку, платок, нож…

Нож! Виктор рванул к комоду – так и есть! Большой охотничий нож, купленный сто лет назад по уже неизвестному поводу, лежал перед ним в ящике и требовал к себе внимания…

Педагогический институт находился в самом центре города – вся сельская молодежь это ценила, лелеяла больше всего: ведь рядом, совсем рядом, в пяти шагах, была настоящая жизнь. Стоящий во дворике и глубине улицы педагогический институт еще в революционное советское время занял здание губернского собрания. Находясь в самом центре города, этот уголок утопал в тишине. Небольшой сквер отделял буйство жизни от будущих ушинских и сухомлинских. Красивый забор-решетка пропадал в кустах сирени, сквозь которые то тут, то там виднелся сам дом с колоннами. За зданием было несколько хозяйственных построек, спортивная площадка и потом уже овраг – безобразным порядком торчали деревья, институтская свалка, ручеек, превратившийся в сточную канаву, а сейчас – просто в глиняный сель, таща на себе обломки деревьев и городской мусор.

Найти Званцева труда не составило: на доске во дворике института висело внятное расписание – через полчаса Николай должен быть на паре у второго курса.

Силов вышел на улицу, закурил – он ждал Николая… Как и положено настоящему преподавателю, Николай появился загодя. Увидев Виктора, он опешил, покраснел и остановился – тот стоял у забора и знаками манил Николая к себе. Званцев подошел.

– Пойдем поговорим, – Силов был спокоен и холоден. Николай плелся за ним – они вышли к оврагу. Изгородь металлическая и живая уже кончилась, начались дикие и брошенные растения… Когда-то лавочка для уединения, а сейчас полусгнившая доска на чугунных массивных ножках стала приютом для двух мужчин.

– Ты знаешь, как тебя вычислили? – Виктор закурил и с ногами забрался на скамейку. Николай достал из портфеля газету, постелил на мокрую доску, сел… –  Твоя жена была на похоронах конкурента – там ее и заприметили…

Званцев опустил голову и покраснел еще больше. Теперь и шея была бурой и потной.

– Она ходила проститься, понимаешь? Проститься с любимым человеком… И ей было плевать, если ты узнаешь об этом. Знаешь почему? Потому что она тебя не любит. Просто и по-человечески не любит. И не потому, что ты лох, вовсе нет. А потому, что ты – ноль! Ты живешь там, где нет ничего – ни плохого, ни хорошего. Серединка на половинку. Ноль! А жена твоя – не ноль. Она любила и любит этого, в красном шарфе, и помнит его и всю жизнь будет помнить.

Николай молчал и только беспомощно поглядывал на Силова. Может быть, он и сам это знал, догадывался, что ли, но так прямо подумать об этом или, что еще тяжелее, сказать-признаться самому себе Званцев не мог. Как-то успокаивало его то, что таких, как он, – пруд пруди, и никому нет дела до него – у самих проблемы на проблемах.

– Откуда ты знаешь? – с трудом проговорил Званцев и поперхнулся собственным звуком. Голос был рваный, хриплый и трусливый.

– Игнатьев сказал…

– Ты прав, Виктор Силов, наверное, прав… Что же мне делать?

– Пойдем, еще есть минут двадцать – я тебе покажу твою жизнь, – Силов слез со скамейки.

– Куда? – поднялся и Николай, заботливо свернув газету. Он стоял, красный, жирный маменькин сынок, с газеткой и портфелем в руках.

– Вниз, три метра – там все увидишь… Вон к тому дереву, – Виктор указал на извращенно изогнутое дерево.

Николай стал спускаться – осторожно, чтобы не упасть, он цеплялся за ветки, тоненькие стволы, пытаясь удержаться на скользком спуске. Силов шел сзади.

– Видишь? – вдруг произнес Виктор.

– Нет, ничего не вижу, только грязь, – остановился Николай, держась двумя руками за дерево. Ноги его скользили по жиже и мокрой траве. Действительно, Званцев был сейчас жалок и мизерен, только грузность его как-то пыталась придать вес бессмысленному и безрадостному существованию.

– Где? – Николай обернулся на Силова. В это же мгновение лезвие ножа быстро и без всяких усилий вошло в горло Званцеву до самой рукоятки. Виктор вытащил нож, и кровь, получив волю, вылилась на рубашку. Николай упал, Виктор нагнулся и несколько раз воткнул в шею нож… Званцев не дышал.

Чуть толкнув ногой тело, Силов качнул его, потом еще и еще раз. Ломая низкие ветки, Николай вместе с портфелем и газетой покатился вниз, в поток, который радостно подхватил его, как транспортер в аэропорту подхватывает багаж путешественников, и унес за собой несчастного Званцева в неизвестную вечность…

VI

Лиза все еще валялась в кровати, когда вернулся Силов. Осторожно, стараясь не шуметь, Виктор зашел в ванную и отмыл налипшую на обувь грязь. Внимательно осмотрел подошву – следов путешествия к педагогическому институту не было. Стряхнув воду, Виктор поставил обувь на сушилку для полотенец, вышел… Из кухни пахло сгоревшим табаком – кто-то явно курил… Вздрогнув, Силов медленно приоткрыл дверь. В кухне сидело двое мужчин…

Одного он узнал сразу – это был один из тех, что следили за ним несколько дней назад, от которых Виктор хитро убежал. Он как раз и курил… Второго Виктор видел впервые – среднего роста, с высоким и широким лбом, красивой гривой полуседых волос, слегка вьющихся у самых плеч, и не менее густой бородой, которая покрывала собою лицо и шею до самых ключиц. Он даже чем-то напоминал Льва Толстого, только уж точно не русского происхождения. Аккуратность гривы и бороды никогда не была свойственна таким типам-индивидуалистам в русской красоте. Если уж борода, то как у старца премудрого. Незнакомец был одет в темный шерстяной костюм-тройку старого покроя, золотая цепочка часов прогнулась от пуговицы до маленького кармана жилетки.

При виде Силова этот импозантный мужчина встал.

– Нож выбросил? – спросил он, даже не поздоровавшись.

– Вы кто? – Виктор оцепенел от прямого вопроса. Все, что угодно, мог он предположить, но никак не этот вопрос.

– Выбросил, – неожиданно, разряжая молчание, сказал второй, который курил и когда-то бегал за Силовым по городу. Виктор даже вспомнил – тонкие сильные пальцы сжимали его локоть, когда испуганный дирижер остановился перед хозяином бигля, чтобы быть на людях и не дать тайком расправиться с ним этим таинственным сыщикам.

– Я еще раз спрашиваю, кто вы? Что вы делаете в моей квартире? – Голос дрожал, но Силов даже не пытался скрыть испуг.

– Давай попробуем так, – вежливо начал бородач, – ты создал такие обстоятельства вокруг себя, в себе самом, которые не могли оказаться простенькими, незначащими, скажем, незаметными… Ты создал такие обстоятельства, которые не преминули создать нас. Это понятно?

– Нет…

– Как нет, если ты сам осознаешь, что твоя жизнь сделала тебя тем, кем ты сейчас являешься? Неужели ты хочешь сказать, что на тебя ничего не влияет и это ты сам можешь своим сознанием назначить жизни то бытие, какое захочешь? Ты же не из тех, кто так нелепо и комично заблуждается? С этим-то можно согласиться, Виктор Викторович? – Господин, а иначе невозможно было его назвать, говорил мягким голосом.

Силов молчал. Незнакомец воспринял это как согласие – по шевелению бороды стало понятно, что он улыбнулся. Рта видно не было – усы, сливавшиеся с бородой, закрывали его полностью.

– То, что ты неожиданно догадался о самом себе, о своем способе существовать совершенно не значит, что так же и жизнь устроена. Это ты всего-навсего спрятался от нее, размышляя о своей исключительности, – продолжал похожий на Льва Толстого, изредка отмахиваясь от сигаретного дыма, который выпускал тот, второй, шпион с цепкими пальцами… – Всякое проявление индивидуальной жизни, даже если оно и отрицает в себе непосредственную форму коллективного, является проявлением и утверждением именно общественной жизни, ее потребностей… Это одно целое – ты и жизнь. Хотя ты это отрицаешь и даже презираешь кого-то из миллионов за то, что они такие… Хотя и они, и ты – это все одно и то же… Ты, Виктор Викторович, просто-напросто продукт потребностей общества.

Бородатый философ не выдержал и выхватил у своего напарника сигарету. Поплевав на нее несколько раз, он дождался, когда она кончит шипеть, поднялся и выкинул окурок в мусорное ведро под мойкой.

Испарина выступила на лбу Силова – этот сытый и самодовольный хозяин говорил о единстве и борьбе противоположностей! В этом не было никаких сомнений, Виктор это почувствовал мгновенно и полностью. Протерев ладонью лоб, он решился на атаку:

– Маркс?

– Карл Генрих Маркс, – борода опять зашевелилась в улыбке.

– Мужик, ты не сошел с ума? – Силов тоже попытался улыбнуться. Получилось откровенно искусственно.

– Не думаю, – этот Маркс вдруг стал серьезен и строг. – И чтобы тебе доказать, что ты вообще существуешь только потому, что так хочется обществу, я расскажу тебе одну историю-инструкцию о крысаках… Когда-то давно, в красивые времена все мореплаватели страдали от страшной беды – крыс на корабле. Они прогрызали все, что можно было, даже металл, да так, что корабль за год-полтора приходил в негодность. В каком-нибудь порту крысы неожиданно исчезали с такого судна – и действительно, выйдя в море, корабль непременно тонул. А судовладельцы кончали с собой от невозможности возместить свои убытки. И вот морское общество придумало очень простой, но действенный механизм: они доморощенными способами ловили штук шесть крыс и бросали их в две бочки – по три крысы в каждую. Что там в бочках происходило, неизвестно (гудела и дергалась она), но через неделю все затихало, и моряки обнаруживали в каждой бочке всего по одной крысе. Остальные, Виктор Викторович, как можно догадаться, были съедены этой, оставшейся в живых. Ничего в этом удивительного не было – простой закон единства и борьбы противоположностей. Но на этом история не заканчивается – моряки выволакивали на палубу третью бочку и пересаживали туда победителей своих бочек. И вот через неделю – дней десять бочку открывали и выпускали оставшегося живым крысака – так его теперь называли мореходы. И вот тут, господин Силов, начинается самая интересная часть истории. Еще бочку даже не опрокидывали на бок, а просто приоткрывали тяжеленную крышку, как со всех щелей прямо в море бросались жившие на корабле крысы. Через несколько секунд на судне не оставалось ни одной крысы, кроме, разумеется, этого крысака… Которого в конце концов отлавливали и выбрасывали в открытое море. Надо сказать, что больше на этом корабле крысы никогда не появлялись. Никогда!

Маркс замолчал. Ему нравилось наблюдать за Силовым, который стоял у стены, заложив за спину руки и скрестив ноги. Стоял он так все то время, как, вымыв обувь, вошел в кухню…

– Витя, – где-то совсем рядом тихо и нежно прозвучал женский голос. Силов обернулся – Лиза, босая, в рубашке, с заспанным лицом, щурясь от солнца, стояла и улыбалась. Левой ногой она по своей привычке наступала на пальцы правой – так она могла стоять долго: ей это нравилось. – Кофе тебе сделать?

– Что?! – закричал Виктор.

Лиза вздрогнула, но не испугалась, а прошла в кухню, достала пачку кофе и помахала ею в воздухе:

– Ко-фе! Кофе хочешь? Я сделаю…

Силов стоял у стены в полуобморочном состоянии – его жена, босоногая крошка не видела ни Маркса, ни того паразита, что гонялся со своим другом за испуганным дирижером третьего дня.

– Сделай… Лиза, – выдавил из себя Виктор, – ты в порядке?

– Да! Выспалась наконец-то. Утром пошел дождь так громко, что я проснулась и никак не могла заснуть. Только когда ты ушел, я уснула… Витя, я тоже очень-очень тебя люблю, – Лиза села на стульчик и, подтянув к себе ногу, чмокнула пятку…

– Ты не спала? – Силов никак не мог прийти в себя.

– Утром – нет… Щекотно было, но я терпела. Сейчас умоюсь и сварю кофе, – девушка быстро выскочила из кухни. Полилась вода, забурлила во рту Лизы, выплеснулась в раковину – мокрое и счастливое лицо хихикало самому себе в зеркале. Лизе было хорошо.

Виктор смотрел на стул, где только что сидел бородатый ментор – никакого Маркса в кухне не было. Не было и сопровождающего шпиона с противными стальными пальцами…

VII

Если не считать девяностых, когда люди меняли свою жизнь, профессию в любом возрасте, естественные метаморфозы происходят где-то под пятьдесят. У некоторых сразу после сорока. Но тогда, в девяностые, люди не обращали внимания на возраст – бросали институты, уходили с заводов, хлопали дверью библиотеки, учительской или НИИ – надо было выживать в новом повороте смысла бытия. Девяностые давали шанс смельчакам-аферистам, оторванным циникам, беспардонным торгашам – шанс этот маячил близко-близко, его уже можно было видеть по телевизору, калейдоскопическая реклама убеждала – жили отвратительно, бледно, однобоко. Сейчас начнется настоящее…

Чтобы оно началось, нужно было всего ничего: решиться, как метко заметил Достоевский словами Гаврилы Иволгина, на «гимнастику» – начать с перочинных ножичков и дорасти до шестидесяти тысяч. «Гимнастика» предполагала подлог, кражу, предательство, подставу, расправу, убийство. Упражнений было множество – вместе с яркой жизнью стали появляться и яркие возможности в «гимнастике». Казалось, что почти официально можно было воспользоваться любым «гимнастическим» снарядом, время позволяло расправляться со стоящими на узкой дороге каким угодно способом – время такое. Переходное время, перестроечное… Были и те, кто не переходил никуда, не перестраивался в новую жизнь по разным причинам – по лени, по убеждению, по идеалу. Таких несчастных называли лохами – лохов насчитывалось более половины населения. И только несколько единиц из тысячи не пожалели об этом. Нулевые и, еще больше, десятые, – грубо говоря, начало века, – разделили все население на «гимнастов» с финансами и на зрителей хорошей жизни по телевизору. Весь достаток вторых уходил на покупку нового телевизора с более качественным изображением новой жизни…

Были и третьи, но их было настолько мало, что про них говорить нельзя, да и невозможно – слишком тривиальные лень или идея оставляли их в прошлом.

Постепенно девяностые, как двигатель прогресса, уходили в историю, и «гимнастика» стала забываться – два человеческих класса все больше и больше отодвигались друг от друга более-менее мирным путем, и вместе они увеличивали пропасть между собою и третьими – ленивыми идеалистами…

Силов принадлежал к третьим – к тем, кто редко мучил себя совестью. Третьи делились на счастливчиков, которым даже в голову не приходило что-либо менять в жизни, и на мучеников – эти грызли свои локти на сраную жизнь. На ее законы и обстоятельства. Редко-редко ковырялись в себе: собственно, зачем? Они честно трудились, и вот – пшиком обернулась их тихая честность. Вот эта небольшая часть народонаселения главенствующей цивилизации и теребила жизнь и ее создателя. Ни первым, ни вторым, ни даже счастливчикам из третьих мысли о сущности мироздания были ни к чему. Их как раз устраивала эта закономерность, которую они чувствовали нюхом, изучали или просто не обращали внимания – так есть!

Силовская же группа не могла пройти мимо обиды на судьбу и, как только подходили пятьдесят, решалась бросить вызов миру с его дебильным устройством или даже побороться с тем, кого никогда не видела, но знала, что от него все и зависит.

Когда тебе полтинник или возле него, просто так не бросишь все, чем недоволен. Нужна идеология, революция – простое желание пожить получше не срабатывало. Идеология давалась с трудом: мир-то вообще, блин, не давал никакой лазейки, ниточки – пройти в его суть и оказаться счастливым или хотя бы нужным не получалось. Надо менять мир, это ясно! В голове укладывалась пока еще неровная аксиома – мир живет по-дурацки… Но аксиома не приносила дивидендов, нужны действия.

Силов расхаживал по городу и присматривался к людям, которые в тот момент и не подозревали, что живут по идиотским правилам и не сопротивляются. Никаких симпатий такие люди в Викторе Викторовиче не вызывали. Все они были нулем абсолютным! Тем нулем, который ни за какие коврижки не собирался сдвинуться со своего пустого смысла – ни в сторону света, ни в сторону тьмы. Теория, которая внутри Силова жила, как закон начала действовать – ему во что бы то ни стало нужно избавить землю от этих нулей! Нужно заставить людей двигаться в какую хочешь сторону, но двигаться. Пусть молятся, пусть воруют – пусть… Но пусть что-то делают, эти несчастные людишки!

Женщины в этом смысле его не интересовали – его опыт доказывал, что все женщины прекрасны или почти прекрасны, надо только к ним пристроить именно нужного для этого мужчину. Его первой, Людмиле, нужен слесарь – пахарь, шашлычник, гитарист, семьянин. С ним Людмила была бы королевой. Мелкие встречи не давали никакого опыта – Силов всегда мог быть разным, – для недели-двух не нужно ничего делать. Первые такты всегда усиливаются желанием обеих сторон – надо только скрыть свое временное существование в жизни той или иной женщины.

Лиза была идеалом для Виктора, а он знал, что ее муж первый (она когда-то была замужем) настолько устал от совместной жизни, что даже откупился от своей жены крупной суммой денег. Ее назвала сама Лиза – муж счастливо исчез, а у разведенной и уже опытной женщины появилась педикюрня, этот «Дом красоты». Если взглянуть на жену Силова сейчас, то даже детектор лжи не покажет в ней хоть какую-то ушлость, предприимчивость, скверность…

Виктора интересовали только мужчины – они-то и есть те, кто может двигаться от пресловутого нуля в сторону источников энергии. Те же, кто этого не делал, были просто-напросто предателями мироздания. И сейчас он понимал, почему всегда несколько брезгливо относился к тем, кто ходил по городу с пластиковой бутылочкой и мило улыбался всем подряд. А по утрам или поздними вечерами занимался саморазвитием – медитацией или, еще хуже, йогой… Эти, по мнению Силова, и есть нули, что только усугубляют тяжелый труд мастера, взявшего на себя смелость разъять хаос и превратить его в источник энергии – жизни.

Силов бродил по немногочисленным паркам и скверикам – там, именно там и собираются эти несчастные. Внимание его привлек совсем еще нестарый мужчина, но точно переживший свой полтинник уже давно – бездельник сидел на складном стульчике и не двигался. Силов остановился и стал наблюдать: прошло минут пятнадцать-двадцать – мужчина не двигался. Ладони его висели над коленями – они словно держали невидимые чашечки с кофе. Так, по крайней мере, казалось Виктору.

Прошло еще некоторое время – Силов стал нервничать и хотел было уйти вовсе или, наоборот, подойти и высказаться – мужчина неожиданно опустил руки, медленно встал и, собрав стульчик, пошел в сторону Виктора. Силов закурил и создал из себя такое же праздноживущее на земле существо, откинулся на спинку скамейки, положив ногу на ногу. Проходящий мимо лентяй приветливо улыбнулся Виктору и стал исчезать из парка по петляющим тропинкам.

Революционер пошел за ним – мужчина вышел из парка и направился к дому на противоположной стороне улицы. «Домой пошел», – угадал Силов.

«Ноль, ты попал», – твердил в себе Виктор. Удовлетворенный, он развернулся и пошел в парк, так ему было ближе к собственному дому.

Какая-то невыносимая боль сковала локоть Виктора – он даже вскрикнул. Сзади отчетливо слышалось дыхание. Силов вырвался и побежал. У детской площадки, среди молодых матерей, он обернулся. Мужик, тот самый мужик, который курил на его кухне при Марксе, улыбался и спокойно шел к детской площадке. Виктор понимал, что среди женщин и малолеток его тронуть не посмеют – он стоял и смотрел на идущего к нему мужчину, всем видом показывая свою независимость и смелость. За спиной незнакомца замаячила еще одна фигура – тот, второй, тоже направлялся к Силову. И еще улыбался!

Когда эти шпионы подошли почти вплотную, Виктор не выдержал и побежал – их совсем не смущало присутствие людей! Неловко развернувшись, он налетел на трехколесный велосипед – девчонка кубарем пролетела несколько метров, крик женщины за спиной – Силов бежал изо всех сил.

Дома он вывалил из ящика комода все содержимое – нож, завернутый в желтое полотенце, лежал на самом дне, тщательно прикрытый тетрадями нот, старыми партитурами и остальной ерундой, которую держат в доме и не выбрасывают…

Решительный Виктор выскочил из подъезда – никаких шпионов во дворе дома не было. Спрятав нож, Силов вернулся домой…

Глава пятая

I

Мужчина, тот самый седой и моложавый, сидел на излюбленном месте в парке и «держал» перед собой две чашечки с кофе. Глаза его были прикрыты, и нерезкая зелень, случайные прохожие проплывали мимо его сознания. Глаза лишь слегка фиксировали расплывшийся мир, который окружал остановившегося во вселенной индивидуума… Мир, конечно, существовал, но вместе с ним присутствовало и то великое, что породило нас, тихо льется внутри и незаметно, но в то же время постоянно источается и исчезает в невидимом мире, потом возвращается очищенным, еще более великим законом неведомого творца. Так происходит всегда, если однажды решить услышать в себе эту необычную гармонию плотного и эфимерного.

Ничего этого Силов не слышал – он стоял у дерева и смотрел на сидящего в коконе покоя мужчину. Рука нащупала рукоятку, слегка подергала вверх-вниз – лезвие в ножнах свободно поддавалось этому движению. Вокруг никого не было – где-то далеко, за кустарником и несколькими деревьями раздавались голоса матерей, воспитывающих своих чад на детской площадке.

Виктор не бежал, он летел по траве к мужчине, почти не касаясь земли. Так, во всяком случае, казалось и ему, и тому, кто в это мгновение мог бы оказаться в парке рядом с сидящей частицей космоса и летящей к нему индивидуальностью. Он бы увидел, как на бегу Силов вытащил нож и, прижимая лезвие к рукаву пиджака, подлетал к этой частице всего сущего, увидел бы, как эта частица встала, продолжая держать свои невидимые чашечки с кофе, как взмахнула одной рукой почти перед самым лицом Виктора, увидел бы, как бегущий, не теряя скорости, отлетел в сторону метров на пять и рухнул в траву.

Частица мироздания, то есть седой буддист, осторожно собрала стульчик и ушла прочь из парка. Силов остался лежать. Вокруг никого не было – Виктор мог лежать сколько угодно долго. Но даже если бы и появились люди и заметили бы лежащего на земле человека, Силов бы не встал. Он не мог встать. Кроме сознания того, что он упал с какой-то огромной высоты, сознания того, что он упал от удара, который отбросил его метра на три, кроме того, что Виктор понимал, что он жив, ничего другого он больше не чувствовал и не осознавал. Силов не мог понять, есть ли у него руки, ноги, сам он существует ли… Он не мог пошевелить рукой, пошевелить пальцем, вообще пошевелиться. Может быть, и мог, но Виктор не чувствовал тела совсем и не понимал, как дать команду самому себе, что сказать своей воле, как мозгу определить необходимость встать. Силов не знал, есть ли у него руки, ноги, туловище – он не знал даже, что предпринять в этом случае. Единственное, что он знал и отчетливо понимал, что он жив, поскольку сознание, его собственное сознание присутствовало в нем – Виктор мог это запечатлеть в самом себе. Это все, что можно было назвать чувствами или состоянием Силова.

В Древнем Китае существовала казнь, которую сейчас можно вспомнить, и не без основания. Расправа была утонченной и совершенной в своей страшной философии. Приговоренному к такой казни человеку выкалывали глаза, но умелые мастера-врачи в быстрое время залечивали раны, и боль стихала окончательно. Потом прокалывали барабанные перепонки, отрезали руки и ноги – врачи трудились, и вскоре человек превращался в абсолютно недвижимое существо, которое находилось в такой же абсолютной тишине и темноте. Только сознание оставалось в существе, если можно так высказаться о несчастном. Точно такое же состояние было сейчас у Силова, с той разницей, что все произошло мгновенно.

Сколько он так пролежал, определить было невозможно, но когда стало слегка сереть и в парке появился контраст от заходящего солнца, раздался голос:

– Любой акт насилия можно искоренить только таким же актом насилия…

Говорящего Силов знал. Во всяком случае, он понимал, что где-то сверху над ним стоит тот, кто недавно представился Карлом Генрихом Марксом.

Силов обрадовался – открытие того, что сейчас он не один в этом мире, что отсутствие всякого движения, невозможности этого движения, сознание того, что кроме понимания себя и какой-то пустоты, всего лишь временно, придавало сил Виктору. Правда, он и не понимал, как применить эту силу, хотя бы для самого себя. Он молчал…

Карл Генрих говорил долго, но спустя время Силов мог вспомнить лишь то, что мир пытается обустроить себя по двум взаимоисключающим друг друга правилам – люди придумывают конституцию без бога или сочиняют бога без всякой конституции… Так они веками живут, мучаются и страдают. Мораль такого скопления людей в одном месте всегда противоречила каждой единичной морали любого из этой толпы-государства.

Маркс, кажется, нагнулся к лежащему – голос стал ближе, словно у самого уха, может быть, еще ближе…

– Существует закон, Виктор Викторович, – говорил вкрадчиво философ, – этот закон обойти нельзя. Миром правят две силы – самосохранения и сострадания. Эти силы находятся внутри человека – больше их нигде нет. Но человек не признает их как главные движители и пытается создать такое общество, которое испепелит законами эти две глыбы. Но такого не случится, Силов, никогда и прежде всего потому, что все придумывается и навязывается при помощи именно этих могущественных источников всей жизни. Чтобы их победить, люди встают то на одну, то на другую сторону. Это ошибка! Сострадание и самосохранение едины… И когда человек, человечество отстаивает что-либо одно, то второе тут же приходит на помощь и разрушает все, что люди в радости своей назвали истиной существования друг с другом. Они не могут признать, что в человеке живет зверь и ангел одновременно! А если признают это, то абсолютно не готовы да и не желают признать и то, что зверь и ангел – это одно и то же. Их смущает мораль! А морали вообще не существует – это ложь в любом случае…

Силов и половины не понимал, но он ничего поделать с собой не мог – ему приходилось слушать. Не было никакой возможности отвлечься на что-нибудь более важное. Он слушал, но неожиданно почувствовал, что ему холодно. Ему отчетливо показалось, что замерзли пальцы, что-то леденящее пронизывало живот и колени. Виктор замерз, и тело снова стало принадлежать ему. Пошевелив рукой, он оперся на ладонь и даже приподнялся. Никакой боли Виктор не чувствовал, только дрожь по телу подсказывала ему о существовании Силова как такового. Он медленно встал. Стемнело настолько, что различить себя и свое тело было невозможно. Виктор тихо поплелся к свету, метрах в тридцати-сорока одинокий фонарь давал хоть какое-то подобие жизни. Ноги путались в выползающих корнях деревьев, небольших кустарниках, он даже наткнулся на что-то металлическое – это была невысокая оградка детской площадки. Наконец он дошел до фонаря. Прижавшись спиной к столбу, Силов оглядел себя. Поднося к лицу руки, он обнаружил, что в правой был до сих пор зажат нож. Пальцы не разжимались, Виктор перестал им сопротивляться, опустил руку и пошел по дорожке, ведущей из парка на улицы города.

Город уже спал, и только огромные стрекозиные глаза светофоров желто жили размеренной своей жизнью. Изредка проскакивали машины – было настолько поздно, что даже те, кто любил ночную привольность, уже сидели дома или же вообще спали. Разглядывая светофор за светофором, Силов дошел до своего дома.

Лиза смотрела телевизор через ноутбук, хотя ее тело уже свернулось калачиком в углу кровати и закрыло глаза.

В ванной комнате он познакомился с собой нынешним и, наверное, настоящим…

Он не испугался испачканного лица с большой кровавой ссадиной на лбу, не испугался жестко сжатых губ, а только отметил какую-то боль в скулах от невероятно сцепленных зубов. Силов не испугался ничему. Он смотрел только в свои глаза. На исхудавшем лице они казались запавшими, но какими-то пронзительными искрами не давали Виктору от них оторваться. Он протер руками лицо – глаза оставались строгими и даже горящими. Вот этого Силов испугался – он не смог узнать в отражении самого себя…

II

Через несколько дней после странного происшествия Силов пришел в себя. Ничего не болело ни тогда, ни после; однако Виктор находился в состоянии грогги – шок всего тела и даже мыслей Силова позволял только лежать, изредка вставать, курить, несмело думать…

Все, что разрешало нынешнее положение, все было потрачено на мысли – Силов не жалел себя – идеи возмездия, мечта об исправлении мира владели им полностью.

«Мир себя бережет только для самосохранения. Только для самого себя – ему дела нет до страдания высших сил, которые создали жизнь! Нет в человеке сострадания к самой жизни! Это надо искоренить – искоренить сейчас же, окончательно. Необходимо встряхнуть мир, помочь одинокому богу в его творении… Да, это требует сил и времени, надо терпеть» – так думал Виктор, с трудом поднимаясь с кровати, чтобы покурить.

Прежде всего Силова интересовало собственное огненное сознание – он очень боялся потерять остроту своего мышления и превратиться в обычного дирижера, которого он сейчас презирал. Презирал всю свою никчемную жизнь – удивлялся, как раньше он не сообразил, что никто из живущих на земле не собирается помогать самой жизни, стать рука об руку с творцом, ощутить гармонию вселенной и жить во имя ее… В голове бывшего дирижера рисовалась картина гармонии, всемирное торжество света и тьмы как единого противоположного друг другу. Мир начинал обретать ясность и красоту – Виктор был возбужден своими догадками о бесполезности мириадного количества людей, которые только мираж, только ничто, бессмыслица… Творец даровал каждому жизнь без разбора и без всякого обязательства людей перед ним. «Я спрошу с них, я заставлю людей отвечать перед создателем за бесконечную ложь и эгоизм», – так решал Силов, и в такую секунду останавливалось все вокруг и внутри – все замирало, застывало… Виктор стоял недвижимо, только тление сигареты в пальцах тонкой струйкой бледно-фиолетового дыма раскачивало онемевшую вселенную. Сигарета превращалась в трубочку пепла, изогнутую под собственной тяжестью. Силов не обращал на это никакого внимания, он смотрел, как замирали люди, автобусы, машины, застывал воздух, солнце, вода. Под силой мысли теперь останавливалось все на этом свете…

– Я с тобой! Я помогу тебе, – негромко, но уверенно клялся Виктор, и пепел, встревоженный дыханием, тихо опускался на кафель балкона.

Силы возвращались…

В парке он не подходил близко к тому месту, где регулярно сидел эгоист на своем стуле, – Виктор стоял за дальними деревьями и ждал. Он ждал долго, мужчина не появлялся. Силов терпел, внешне не выдавая ничем своей миссии, он просто стоял и смотрел вдаль.

Мужчина со стулом все-таки пришел на свое место – Виктор дождался. Он обратил внимание, откуда шел этот бесполезный эгоист, и осторожно перешел в ту сторону парка, куда пойдет мужчина, возвращаясь домой. Дойдя до выхода из парка, Силов перешел улицу – так можно было лучше наблюдать за дальнейшими действиями этого шкурного себялюбца. Прошло много времени, прежде чем владелец покоя появился у входа в парк. Он медленно и размеренно шел по противоположной от Силова стороне улицы, на перекрестке перешел дорогу и направился к дому о девяти этажах, прошел поперек дворика и скрылся в левом подъезде. Осталось только вычислить квартиру для абсолютной надежности. «Надо ждать… Ничего страшного – терпение, самообладание и еще раз терпение!» – размышлял Виктор, стоя напротив подъезда, вглядываясь в каждое окно. До сумерек еще оставалось достаточно, Силов решил, что этот день он отдаст под наблюдение дома со стороны подъезда. Завтра же – с другой стороны…

В конце концов день не выдержал и стал темнеть. Сигарет было достаточно, и Виктор положил себе не сдаваться, а продолжать наблюдение вечером – в конце концов при свете в комнатах даже легче определить силуэт. Силов хорошо запомнил прямую осанку и седые волосы намного большей длины, нежели позволяет приличие мужчинам в подобном возрасте…

Когда погасли в доме все окна, Силов ушел. Он не чувствовал никакой усталости, наоборот: все тело трепетало от возбуждения. Виктор ощущал прилив бодрости, он почти бежал домой. Не раздеваясь, он бросился на кровать и затих. Спать совершенно не хотелось, но Силов заставлял себя лежать – для верности он накрыл голову подушкой, чтобы совсем ничего не слышать. Уже светало, и в закрытых веками глазах прыгали светлые пятна, ползли какие-то пауки, покрывая все паутиной. Он стал следить за ними, паучки убегали и возвращались совершенно в другом месте. Сон не приходил…

Пролежав еще несколько минут, Виктор встал. Было уже совсем светло, но город еще и не думал просыпаться в такую рань. Несколько часов оставалось до настоящего утра – надо терпеть. И Силов терпел. Ему рисовались картины вечного движения – люди не останавливались ни на секунду, они шли потоками в разные стороны, потом, словно по команде, разворачивались и торопились обратно. Почти у каждого человека в руках была свеча – они несли их перед собой и оставляли у гигантской стены с какими-то огромными барельефами. Что это были за изображения, Виктор не мог разобрать. Он видел только толпу, снующую огромными группами в разные стороны. Те, кто подходил к стене, брали стоящие там свечи и заменяли их своими. Чужие же так же трепетно торопились отнести к другой, противоположной стене. Там, у новой стены, они совершали все тот же обряд: меняли свечи и возвращались обратно. Это удивительно завлекало стоящего на балконе наблюдателя, радовало, Силов даже несколько раз рассмеялся, но тут же себя осекал. Он совсем не хотел выдать себя людям, снующим под его домом, по улице… Толпа шла даже по проезжей части. В городе было тихо, только гул неисчисляемых шагов висел в воздухе – все несли свечи и молчали.

Не вытерпев, Виктор вышел из квартиры. Во дворе никого не было, изредка лаяли собаки, приспособившиеся жить среди людей свободно, без личного хозяина.

Силов заторопился к своему наблюдательному пункту – сейчас, решил он, продолжит следить с этой стороны. Собирается утро, и вполне возможно, что именно он – нужный ему мужчина – покажется в окнах, на балконе, в подъезде…

Сколько так простоял Виктор, неизвестно, но внезапно дверь подъезда отворилась, и из нее выбежал тот самый, да-да, тот самый эгоист, который был очень необходим Силову для выполнения своей миссии. Легко прыгая по ступенькам крыльца, мужчина побежал в парк навстречу бодрости, здоровью и покою…

Как только бегун исчез, Виктор принялся за разработку плана – нужно было всего-навсего попасть в подъезд и дождаться этого эгоиста. В дверях подъезда был вкраплен черный квадрат с цифрами – сама по себе дверь не открывалась. Надо было ждать случайного жителя – в такое раннее утро никто не торопился выходить на работу или возвращаться после ночной деятельности. Силов занервничал. Он достал нож и стал ковырять им щель между дверью и косяком. Ничего не получалось – металл не поддавался ни в какую. Неожиданно с той стороны что-то щелкнуло, дверь легко отскочила на сантиметр-другой, Виктор резко потянул ее на себя и ворвался в подъезд. Еще не успел он полностью оказаться внутри дома, как уткнулся во что-то большое, но нетвердое. Не разбираясь, Силов обогнул тело и помчался вверх по лестнице. Снизу до него донеслось ворчливое: «Бля, обоссался, что ли?!», но это уже было совсем не актуально. Одним вздохом Виктор долетел до третьего этажа и только там остановился. В пыльное окно он увидел это тело, которое хотело преградить ему путь. Согнувшись у автомобиля, оно складывало сумки и чемоданы в багажник. Еще немного, и машина выплыла из двора. Место для наблюдения было отличное – Силов мог уследить за любым человеком, который приближался к дому. Кто-то наверху хлопнул дверью – Виктор степенно стал подниматься навстречу, понимая, что стоячий он вызовет подозрение. На пути ему никто не встретился – загремел лифт, и опасность укатила вниз. Силов вернулся на прежнее место – дворик был пуст. Очень хотелось курить – совсем чуть-чуть спасала имитация: не прикуривая, он держал сигарету в зубах и втягивал воздух через холодный фильтр.

Бегуна Виктор заметил сразу, как только он появился у заборчика, отделяющего дворик дома от всеобщего достояния. Сердце выпрыгивало от радости – Виктор обретал смысл своей жизни. Быстро спустившись к входной двери, замер. Несколько секунд показались вечностью. Щелкнула автоматическая щеколда, Силов со всего размаху ударил по двери. Массивная металлическая плита вылетела на крыльцо – кто-то за ней негромко вскрикнул, упал и замолк. Выскочил и Виктор: несколько ударов в горло, под ухо, и все!

Спортсмен не был тяжелым мужчиной; легко и быстро был затащен в подъезд и аккуратно уложен у стены. Если не присматриваться, то в полумраке совсем ничего не было видно. Бояться, что входящий заметит – бессмысленно: это нужно специально остановиться и, пока входная дверь еще впускает свет, заметить лежащего у стены человека.

Силов поднялся на второй этаж и глянул в окно – никого. Несколько человек на другой стороне улицы не в счет. Осмотрев одежду и спрятав нож, довольный и жизнерадостный миссионер вышел на крыльцо дома. Не торопясь, достал пачку сигарет, обстоятельно прикурив, Виктор легко соскочил с крыльца и направился к улице. Десять шагов, пять, шаг – тротуар подхватил Силова и потащил подальше от этого дома…

Часть вторая

Contra

Глава первая

I

Званцева хватились дня через три. Перепуганная жена Николая позвонила в полицию. Там отбрехивались, как могли – надо подождать, может, загулял, запил и так далее. Обращаться было некуда больше – Светлана тосковала в одиночку. Прошло еще два дня, когда позвонили из полиции и поинтересовались пропащим. Как только выяснилось, что Николай так и не появлялся больше, забили тревогу. Игнатьев поехал выяснять. Дело становилось совсем запутанным – ведь Николай был под подозрением. Доподлинно известно, что связь Светланы с покойным Ковальчуком была. Была, и была недвусмысленная, а очень горячая. Теперь пропал и сам Званцев. «Еще один висяк», – нервничал полковник Игнатьев. Больше никаких зацепок не было. Было понятно, что Ковальчука убили ревнивые мужья, но кто именно? По всем логическим выкладкам, это мог быть только Николай. Остальные женщины, что пришли на похороны своего любовника, пришли по памяти, а не по неуемному чувству тоски и горя. Их романы давно закончились, новая жизнь текла спокойно и уютно уже год-другой – никакого повода подозревать мужей этих женщин именно сейчас не было. И только Светлана оставалась свежей любовницей покойного – это показал осторожный досмотр смартфона Званцевой, это подтвердилось и регулярными скандалами в доме – Николай знал о существовании соперника. Собственно, он и сам это признал на одном из допросов. Теперь он исчез, и след, цепочка событий, индуктивная логика прерывались, и восстановить все это не представлялось возможным.

И совсем глупостью была мысль потеребить маэстро – мало ли что он знает или слышал… Глупость только увеличивалась, когда полковник вспоминал встречу с совершенно не от мира сего дирижером – пьяницей, талантом, счастливчиком-мужчиной…

«Висяк, твою мать, окончательный», – никакой радости в ближайшие несколько месяцев не предвиделось. Огорчения добавляла теракнутая «Чайка» – ни одного следа, ни одной зацепки не было. Уголовники твердо уверены, что работали не наши – врагов у Рамазана было предостаточно, он держал всю торговлю города, но те-то должны были в любом случае выходить на них, местных бандитов. Когда братва говорит, что «вообще-то, точно не знает… особо ни от кого не слышала» – можно убежденно утверждать, что кто-то из их мира замешан в преступлении. Но когда в один голос льется убежденная мысль, что никто из местных ни при чем в этом деле, что ни при каких раскладах местный криминал не при делах – тут, действительно, заходишь в тупик. Если и впрямь тут замешан чужой, то надо искать связи Ромы-Рамазана в других городах. Эта «бухгалтерия» была непосильна ни Игнатьеву, ни всему управлению. Это надо пол-России перепотрошить. Ни средств, ни людей у Игнатьева не было. Да и само средство убийства было еще то! Граната и в Москве в диковинку, что уж тут говорить о городе жары и провинциальной идеологии.

Ко всем горестям добавился рапорт об убийстве какого-то химика-пенсионера… Нашли его в подъезде собственного дома с перерезанным горлом. «Этот-то кому на хрен нужен? – недоумевал Игнатьев. – Три висяка за один месяц! Если с «Чайкой» как-то понятно – сама Москва признала тупик в расследовании, то тут уж точно никто по головке не погладит». А раз так, то и премии ему не видать.

Игнатьев сидел на лавочке и грустил. На ресторан денег особо не было, а выпить хотелось – магазинный коньяк и пара яблок спасали положение. Сергей Иванович, чтобы не привлекать к себе людей и полицейских, выбирал момент получше и прикладывался к бутылке серьезно. Три сильных подхода, и напиток почти растаял – оставалось так, чуть-чуть, на донышке. Игнатьев сидел и грыз яблоко. Немного мутило от алкоголя, так резко вошедшего в полковника.

Сергей пришел в органы не по призванию, так получилось. В армии понял, что на гражданке делать нечего. Ему лично нечего – никаких перспектив. Особенно ни к чему такому не тянуло – стало быть, просто идти и зарабатывать деньги. Это Игнатьеву не нравилось. Не имея никаких особенностей, Сергей был серьезного о себе мнения – считал себя умным и в меру образованным. В школе-то троек не было. До дембеля было еще полгода, Игнатьев размышлял о своем будущем. Как-то, разговорившись с замполитом, выяснилось, что ментовка берет после армии к себе. Конечно же, нужно хоть какое-то звание – просто рядовой рядовым и останется. Игнатьев потрудился на славу – последние полгода пахал на авторитет как грузчик – демобилизовался старшим сержантом. Это уже что-то – это уже заявка на жизнь. Тот же замполит надоумил поступать и получать высшее образование. Его, Сергея, как старшего сержанта, примут без экзаменов, а рекомендацию замполит ему напишет приличную, хоть в космонавты.

Игнатьев оказался усердным и сметливым – учился хорошо, получил лейтенанта, старшего следователя, а потом и начальника отдела… Все хорошо, грех жаловаться. Когда же на пенсию пошел начальник управления, то в Москве согласились с его рапортом, и Игнатьев пошел на самую высокую должность в области, выше – это только в Москву. В Москву Сергей Иванович не хотел. Он бывал там, и не однажды – суета необозримая и ежедневная бессмыслица не привлекали Игнатьева. Москва давала только надежду и, когда надежда эта начинала сбываться, больше уже ничего не давала. А иногда даже и саму надежду разбивала в куски. Это Сергей понимал, видел, рассказывали – Москва не нужна. Да и не предлагали-то особенно.

Стать начальником МВД Игнатьев не мечтал, но, получив огромный кабинет, адъютанта, машину круглосуточную с водителем, сто телефонов на столе, радовался, как ребенок. В принципе для Сергея эта должность была пределом мечтаний – он был счастлив. Тогда и зародилась идея поднять раскрываемость до такого уровня, что уже криминалу самому не захочется гарантированно сидеть в Баумянке (так в народе называли квартал за колючей проволокой на улице Баумяна), – тюрьму построили еще при царях.

Вот тогда и наступил осознанный момент в жизни Игнатьева. Он знал всех авторитетов уголовного мира, знал их проблемы, изучал местные обычаи поведения и ради спокойствия в регионе помог легализовать все финансы, грузом будущих преступлений лежавшие в общаках. Уголовники относились с доверием к Сергею, иногда даже приходили с уважением к его труду – решали, как сделать свое и не подставить начальника. Нет, Игнатьев никогда не был близок с преступным миром, никогда. И перевоспитывать его не собирался – он договорился, и все. Слово держал – все знали об этом. И город знал, и два мира – бандитский и ментовский. Кражи, драки, аферы – всего этого было в избытке. Тут ничем люди не отличались ото всей России. Но убийств, ограблений не было давно – решали все мирно. Этим полковник гордился, понимая, что именно он приложил свои голову и сердце.

Игнатьев был мужчиной. В том смысле, когда мы говорим: он – мужчина. Да, светлая голова и порядочное сердце. Если бы он знал, что к этому всему приложить бы немного хитрости, не профессиональной, а нормальной хитрости, с говнецом которая – сейчас бы был в министерстве как минимум. Но Сергей этого не знал, не имел даже одной-единственной мысли о карьере – ничего подобного за всю жизнь ему не приходило в голову. У него была простая идея – сделать город без крупных преступлений! Не получилось!

Звонок мобильного где-то внутри пиджака заставил вернуться в реальность…

Игнатьев слушал и бледнел – нашли Званцева! Нашли в канаве, лежал уже давно – собаки погрызли основательно. Но эксперт утверждает, что до собак кто-то перерезал ему горло…

«Бляха», – полковник не знал, что можно сказать в таких случаях. Брякнул свою «бляху» и положил телефон в карман. «Четвертый висяк», – мелькнуло в голове.

Остатки коньяка уже не лезли в Игнатьева. Оставив недопитую бутылку для страждущих, Сергей встал со скамейки и побрел из скверика. «Невозможно, невозможно – сплошное тихое, блин, счастливое спокойствие невозможно. Вот у них (Сергей не мог вспомнить страну), пожалуйста, преступления на минимуме, а самоубийств – пруд пруди. Что-то должно быть, это факт. Что-то обязано встряхивать людей! Обязательно должно существовать то, что людей заставит двигаться, думать, защищаться, нападать, решать, блин, вопросы… Может быть, тогда совсем не нужны карательные системы правосудия? Они не спасают – в человеке заложен ген насилия. Ген жажды превосходства. Значит, вся эта правоохранительная система существует только для того, чтобы уничтожать этот ген, спрятать его подальше… О, нет! Спрятать его подальше – это уже к церкви, это ее парафия. Пусть они и прячут… И этот сраный ген посидит-посидит в темноте и вернется, закаленный в своем безделии. Нет, церковь не годится никуда – так, на время дать затихнуть внутренней агрессии, и все! Ничего не понимаю! Мы боремся, они воспитывают, а ген живет себе и живет. И ничего с ним не поделать! Он, падла, лезет везде, сует свой нос и реализуется. А мы его по справедливости – вяжем, обезвреживаем и прячем в зоны. А он там, как и после батюшки, затаится и жирует до поры до времени. Не получается по справедливости, не получается…»

– Так, отставить! – вслух буркнул полковник и даже сам удивился этому. Он шел по городу и не понимал, куда. Цели никакой не было – была тяжелая потребность внутри. Внешне и город, и полковник были едины и неделимы. По улице шел мирный и беззаботный мужчина, который чуть-чуть, совсем чуть-чуть, ступал нетвердой ногой и слегка пошатывался, никому, впрочем, не мешая и не досаждая… Подвыпивший гражданин гулял по родному городу, который он любил, так как больше ничего толком любить было невозможно. Гражданин не принадлежал к обществу мечтателей – ему совсем не нравилось думать, а тем более мечтать, о Венеции-Менеции, о Париже-Мариже…

«Так, отставить… Сначала начинай, полковник… Справедливость не канает, ясно. А что вместо нее? Пофигизм? Так перережут всех подряд».

Тут Игнатьев вспомнил свою далекую поездку в Китай. Вроде бы как в город-побратим, что ли… Вспомнил даже сам город – Даньдун. Но на самом деле в Китае они пили, ели, катались по примечательностям, и все. Ну, были пару раз на каких-то конференциях по проблемам психологии преступного мира. Наверное, интересно было. Но ни Сергей, ни остальные из его команды не знали английского: что говорили, зачем говорили – все это пустым звуком отозвалось в голове и профессии Игнатьева. А сейчас он вспомнил забавный эпизод: в ночном летнем уличном кабачке разгорелась драка. Вернее, драки никакой не было – был крик, угрозы, скандал. Тогда, помнится, Сергей удивился равнодушной реакции китайских товарищей – все они были тамошними ментами – полицейские-милиционеры продолжали сидеть и потягивать какую-то сливовую гадость на спирту.

Хулиганье двумя группами стояли друг против друга на расстоянии метров пяти-шести и орали что-то грозное своим визави. Усталость в глотке дала себя знать, ор стихал и наконец затих совсем. Вид у парней был серьезный – у нас бы в девяностые стволы пошли в ход на второй минуте. Здесь, в Китае, после пятиминутного крика бандюганы разошлись.

Когда же все стихло, Сергей не выдержал и попросил одного из местных ментов (он немного знал русский) проконсультировать его по поводу случившегося. Китаец не сразу понял, долго переспрашивал, ему хором объясняли суть вопроса. Ответ тогда поразил Игнатьева: «Боятся подойти ближе друг к другу – неизвестно, кто из них владеет кунг-фу на победном уровне. В городе понятие черного пояса через одного – драка невозможна».

Всплывшая в памяти история только разозлила полковника: «Маркс долбаный… Как там у него: «Акт насилия можно преодолеть только еще большим актом насилия». Маркса он изучал, сдавал по нему зачеты, но никогда не любил.

Он любил Достоевского. Из импортных, как он сам говорил, Бальзака. Когда-то давно настольной книгой студента юрфака Сережи Игнатьева был «Дневник писателя». Уж что-что, а дневник он знал от корки до корки – письмо великого было сложное, но горячее. Надо было только привыкнуть.

Сейчас он вспомнил, как Достоевский описывал разговор с Белинским – ярым социалистом и революционером светлой жизни в будущем. «Общество подло устроено, что человеку не остается ничего другого, кроме как преступать, человек экономически приведен к злодейству, что это и есть законы природы…» Вообще, полковник хорошо помнил такие места и в других книгах – в юности с него требовали их знать, сейчас же он понимал их важность.

«Ну, стало быть, – продолжал размышлять Сергей Иванович, – возмездием за преступление тут не справиться. Ни справедливость, ни возмездие не способны ни на что. Вообще ни на что… Справедливость появляется только в том случае, когда проявляется этот ген человеческого дерьма и алчности. Нет гена – не нужна и справедливость. А с возмездием – ясно сразу, это вообще вторично и бессмысленно. Зло находится внутри человека, и никакая цивилизация тут ни при чем – так, подливает масло в огонь, не больше. Цивилизация ни при чем, а что-то в человеке есть противоположное агрессии, должно быть. Нет, что ли, ничего?!»

Вот тут полковник пожалел об оставленном коньяке – сейчас бы он пригодился…

II

«Человек вечен! – пытался анализировать Игнатьев. – Не конкретный, конечно, человек, а человечество, что ли…»

Это, кстати, большая беда. Радостная для многих идея так сжилась с этим хамом сапиенсом, что теперь он и сам убежден, что вечен.

«Если бы человек в каждую секунду мог осознавать, что он уйдет отсюда навсегда, много бы изменилось на этом свете. Или – совсем ничего бы не изменилось! Одно из двух, а выяснить это невозможно». Размышлять про неизвестное полковнику было стыдно и неловко, в конце концов…

«Так, отставить!»

В его юридической и уголовной практике были случаи, когда мысли о смерти приводили к преступлению. Лет пять назад умирающий старик от досады и еще бог знает какого чувства прибил няньку, которая за ним ухаживала. Когда старуха спала, сорвал с себя капельницу и, дотащившись до кровати сиделки, задушил ее подушкой. Тут же и сам свалился. Злоба его вела, истинная злоба – бебиситтер была постарше умирающего.

«В общем, это не годится – всегда найдется типчик, который захочет при жизни иметь то, что есть у другого, а не у него. Наверное, это совсем неверующие ибо не боятся возмездия – уже не земного, а вселенского. Стало быть, атеизм – это болезнь».

Игнатьев даже удивился такому выводу.

«Надо разбираться в человеке, гори оно огнем, а не в жизни. Искать сострадание надо в нем. Милосердие, как говорят в церкви», – Сергей Иванович был верующим человеком, просто редко заглядывал в храм. Ему там было неуютно – тяжело дожидался проповеди, – он ждал живое слово. Однажды, когда батюшка заговорил о том, что не надо царапать со злости машину обидчика, Игнатьев не выдержал: «Для пионеров, что ли, он говорит», и больше не появлялся в церкви. Года три уже прошло… Да и пример князя Мышкина о казни был долгие годы перед лицом полковника – пример, который Достоевский почему-то не стал раскрывать, а указал на него мимолетно, хотя и попросил князя поговорить об этом специально при сестрах Епанчиных. Пример, который пропал из серьезного обсуждения всех толкователей Достоевского на кафедре психологии. В Игнатьева же он впечатался на долгие годы. А может быть, и на всю жизнь. Маленький абзац, передающий последние минуты жизни преступника Легро, входящего на эшафот по ступенькам, полуживого Легро, неспособного самостоятельно подняться к гильотине. Видимо, по тамошним законам тащить насильно на казнь было верхом вероломства. И вот в этом маленьком абзаце на сцену вступает священник и протягивает крест к губам преступника. Там хорошо это описано – сомнамбулически Легро тянулся к кресту, тем самым продвигаясь вверх, к своей смерти. А священник, подаваясь назад, опять пихал его преступнику в нос, чтобы тот еще и еще раз, через невыносимую душевную боль поднимался по ступенькам к кресту – кто бы мог подумать, что это крест вел человека на эшафот.

Все это Игнатьев понимал трезво, рассудительно, без душевной паники. Особым милосердием он не отличался, просто абсолютно был убежден, что справедливым судом, наказанием делу не поможешь.

«Милосердным судом, что ли, приговаривать их надо? – продолжал он думать, шатаясь по улицам. Хмель не отпускал. – Во-первых, где его взять, это милосердие? Я, что ли, тоже больной получаюсь, как атеисты? Не шибко верую, жалости особенной ни к кому не имею. Да и вообще ерунда – я не больной, но никого же не убиваю!»

Что-то у полковника не укладывалось в голове ничего. «Все люди почти одинаковые, но одни режут, другие – нет. Если говорить откровенно, то эти вторые – мягкотелые, мягкодушные они».

Еще со времен подготовительных курсов на юридический Игнатьев знал, что потенциальный преступник проделывает большую работу, превращая субъект в объект. Эта формула тогда запала в голову – она верна и точна. Чтобы убить, надо перестать считать человека человеком – живым, чувствующим и так далее, надо его внутри себя превратить в объект, простой предмет для устранения. Тогда нет страха, стыда, угрызений совести, в конце концов.

«Ага! – Сергей Иванович Игнатьев даже остановился. – Ага, есть зацепка! Менять субъект на объект – это процесс, и процесс приличный. Так вот, кто-то его делает, а кто-то – нет. Кому-то удается, а кому-то не удается это сделать. Почему не удается? Если запустить процесс, то милосердие, сострадание поменяются на справедливость! Понятно, на собственную справедливость, конечно, но ведь поменяются… Значит, милосердие тут ни при чем – оно меняется на свою противоположность, и будь здоров! По собственной же воле человек меняет одно на другое? По собственной!»

Полковник пошел дальше, даже почти побежал. Что-то внутреннее гнало его куда-то. Куда – было никому не известно, стало быть, гнало его внутри самого себя, раскручивало колесо, раскачивало маховик сознания человека, который в этот момент был близок к догадке, если хотите, к открытию…

«Воля! Вот и ответ! Воля менять или не менять – вот ответ! Есть воля – не поменяешь одно на другое – не убьешь, не украдешь».

Игнатьев опять остановился. Он устал от беготни, от почти трехчасового шатания по улицам города. Коньяк вроде отошел. Теперь только бы не спугнуть мысль.

«Мягкодушие и воля! Стало быть, милосердие зависит от воли человека! Это же надо так додуматься: сердобольный и волевой – одно и то же. Опять «единство и борьба»! Не-не-не! Воля имеет отношение сразу к двум – и к милосердию, и к справедливости, или – не имеет! Тут уж как Бог даст!»

Игнатьев улыбался самому себе – со стороны он казался бесконечно миролюбивым подвыпившим дядькой. Такого даже полиция не забирает – покой и благодушие сочились из полковника. Он все понял! Теперь ему не хватало простой юридической формулировки этого вселенского масштаба вопроса. Комкано, косноязычно, но Игнатьев вывел некое понятное голове определение: воля нужна для образования и развития души! Душа мягкая, не позволит совершить преступление – и совесть замучает, и сострадание не даст покоя!

Полковник юстиции был совсем близок к собственной эврике, к вопросу, над которым бились политики, священники, учителя во все века и во всем мире…

Теперь дело за малым – просто выяснить, как образовывать душу. Школу и церковь Игнатьев отмел сразу – там запреты, там наставления, угрозы, наказания, увещевания и прочая муть, которая годится для головы, а не для души. Душе – это полковник понимал прекрасно – необходимо свое собственное, не логическое, не материалистическое образование. Словами тут не поможешь, нужна какая-то иррациональная сила, сила, которая без слов приходит к душе, и там уже происходит то, что мозгам неведомо и непонятно…

– Музыка! – выскочило из полковника на улицу. Прохожие удивленно оглянулись и заулыбались. Маленькое мгновение осветило несколько кубометров планеты, и все те, кто успел попасть в этот воздух, тихо приветствовали в уличном ораторе коньяк, сердце, собственно, саму жизнь этого среднестатистического Сергея Ивановича…

«Красота спасет мир», – подумал он, как Достоевский, совершенно не отдавая себе отчета, что сказано это было вовсе не Достоевским, а как раз Степаном Трофимовичем Верховенским – одним из основоположников либерализма и благословителем бандитизма в тогдашней России.

– Маэстро! – еще одно слово прозвучало в воздухе блаженного покоя и горячей души. Не вспомнить о Силове Игнатьев просто не мог – он стоял в пятистах метрах от музыкального театра, у входа в ресторан Дома актера. Так распорядилась судьба, так распорядился коньяк, так потрудились архитекторы и власти – улицы, по которым можно гулять, находились только в центральной части города…

III

– Да, – грубо и тихо проговорил Силов. На столе гудел смартфон хором цыган из «Трубадура», ползя по полированному дереву. Виктор не понимал, почему телефон не отвечает ему на пытливое, пусть и нерадостное «да». Цыгане пели, с той стороны никто не объявлялся. Силов смотрел на телефон и соображал: дрожали два маленьких кружка – зеленый и красный, над ними большое количество цифр – все! Что с ними делать, Виктор не понимал и поэтому простое «да» было ответом на эту задачу. Допев почти до конца, цыгане исчезли, и появилась строчка, которая давала ясно понять, что звонок пропущен.

Силов стоял над столом и молчал. Что делать дальше, он не понимал. Виктор вспомнил, что было время, когда он разговаривал с этим телефоном. Но как он это делал – восстановить в памяти не мог совершенно.

Телефон еще раз запел: «Видишь, на небе заря заиграла», и опять появились два разноцветных кружочка и цифры, много цифр. Совершенно не задумываясь, Силов ткнул пальцем в зеленый кружок – внутри телефона кто-то заговорил мужским голосом. Слышно было плохо, и Виктор нагнулся к столу.

– Виктор Викторович! А я тут у Дома актера стою. Компанию составишь?

Голос был знакомый. Виктор сразу же согласился, и на этом все кончилось. Телефон затих.

От дома до ресторана было совсем чуть-чуть, Силов осилил этот путь минут за пятнадцать. Пока он шел, в голове проносились все владельцы мужского тембра голоса: первым, кто вспомнился, – отец. Но Виктор почти сразу отмел эту мысль – отец умер. И умер очень давно. И делать ему возле ресторана совершенно нечего – отец не любил рестораны, кафе, вообще публичные пьянки. Он любил тихо пить.

За домом, где когда-то жили отец и маленький Виктор, стояли несколько рядов ракушек-гаражей. Там после рабочего дня потихоньку собирались автовладельцы и часа полтора обхаживали свои машины. Кто перепаивал блок питания, кто перебирал карбюратор, кто наклеивал на стекла светозащитную пленку. Во всем гаражном квартальчике едва ли нашлось бы пять-шесть иномарок. В основном это были «Москвичи» и «Жигули». Редко появлялись «Волги». Поэтому всем было чем заняться после работы в гаражах. Ближе к глубоким сумеркам владельцы автомобилей собирались маленькими группками, доставалась водка, нарезались помидорки и колбаска – начинался неторопливый разговор. Тары-бары продолжались до первого крика в ночной тиши – жена одного из собеседников стояла посреди рядов ракушек. Как правило, возле нее бегала маленькая собачка. Жена совмещала полезное с надзорным. Тут же раздавался ответный пароль: «Все! Ща иду…» Вечеринка сворачивалась, водители расходились по домам до завтрашнего вечера.

Все это уже давно кончилось, автомобили стали японско-китайскими и теперь не требовали ежедневного ремонта и даже осмотра – пить стало неинтересно, да и люди многие поменялись. Сейчас за гаражами большей частью собирался молодняк – потрындеть и, главное, пыхнуть косячком по кругу.

Отец отпадал. Больше Силов никого припомнить не мог – шел наугад.

У входа в ресторан Дома актера все в том же удивительном настроении стоял полковник Игнатьев и озирался. Он не знал, с какой стороны подойдет маэстро, и поэтому высматривал все возможные пути товарища.

В сиянии бледно-зеленого света от витрины магазинчика мобильной связи появился Силов. Он шел прямо на Сергея Ивановича. Игнатьев сразу и не узнал маэстро. Волосы поменялись с точностью до наоборот – теперь уже черные пряди мелькали среди седого ежика. Землистое лицо с впалыми щеками выпячивали скулы сквозь сильно натянутую кожу, которая вот-вот лопнет. Огромные мрачные пятна, в центре которых – глаза. Внимательные, немигающие глаза. Словно остановившиеся… Выбритые щеки местами были покрыты щетиной – неаккуратная бритва пропускала эти островки по своей безалаберности.

– Маэстро, – Игнатьев распростер руки и двинулся навстречу Виктору. Силов подошел. Полковник тепло обнял друга, который безучастно стоял внутри радостного обхвата, опустив руки. – По чуть-чуть? – Игнатьев шепнул в ухо свое предложение. Маэстро вспомнил – он видел этого человека, точно видел. Даже припомнил некоторые детали прежних встреч. «Инженер-полковник», – пролетело в голове. Силов даже успокоился – кисло, но улыбнулся в ответ.

В Доме актера ничего не изменилось с тех пор, как в последний раз Виктор заглядывал сюда. Да и с какой такой стати меняться… Друзья уселись под пальмами и заказали коньяк.

– Ты в Питер-то ездил? – начал издалека Игнатьев.

– Да, много раз, – безучастно ответил Силов.

– Понятно. Ну, давай за встречу, маэстро?!

Коньяк резко ударил в нос Виктору – он даже будто бы вздрогнул. Какой-то острый неприятный запах окутал Силова, он не стал пить, испугался. Игнатьев выпил, посмотрел на собеседника, потом для верности засунул нос в свой бокал, в бокал Виктора – коньяк как коньяк. Профессиональная привычка не навязываться с выпивкой и деньгами никогда и ни к кому сработала и тут. «Маэстро не хочет, и бог с ним!» – сообразил полковник.

Посидели молча несколько минут. Молчание совсем не тяготило Виктора, глаза он не опускал, смотрел в далекую барную стойку и думал о чем-то. Игнатьев время от времени поглядывал на эту стойку, пытаясь распознать интерес маэстро. Не получалось, и полковник решил не дожидаться окончания паузы – начал разговор…

– У меня чепэ, брат, – Игнатьев забрал в ладони бокал и нагнулся к Силову: – У меня в городе сука появилась. Маньяк… Режет людей. И непонятно, за что – зацепиться не могу. Ты знаешь, Николай Званцев, рогоносец этот, тоже зарезан.

– Да, – коротко и быстро высказался Сергей. Глаз не дернулся, взгляд остался на барной стойке.

– Вот тебе и да, – полковник опять посмотрел на стойку, ничего особенного там не было. Что высматривал маэстро, он не понимал. – Ты себя нормально чувствуешь, Виктор Викторович?

На «ты» и по отчеству – Игнатьев уже привык к этой традиции, доставшейся нашему времени от коммунистов, которые правили страной СССР. Так и осталось – к своим друзьям и сослуживцам полковник обращался именно на «ты», не забывая при этом употребить и отчество.

– Да нормально. – Силов окончательно вспомнил Игнатьева. Он приходил к нему в театр на вечеринку и потом, дня через два, они опять встречались. Он был полицейским, это Виктор твердо отметил себе. Тогда он еще расспрашивал про Званцева, которому теперь перерезали горло. – Нормально, просто голова болит.

– Понял, тогда не предлагаю, – полковник налил себе еще. Хмель вернулся к нему. Вернулся не легким пошатыванием или даже заигрыванием с противоположным полом, нет. Хмель вернулся тяжелой бетонной мыслью, разобрать которую было невозможно. Но она была, Игнатьев очень хорошо ее чувствовал, – ему хотелось ее высказать до конца, до донышка, расставить все точки. Но мысль не давалась, она даже не пряталась – она сидела в голове Игнатьева и давила все тело, не только мозги или сердце. Полковник злился, по-птичьи дергал глазами на Силова – ему надо было что-то сказать, сказать веско и точно. Но коньяк и четыре убийства издевались над самообладанием Сергея Ивановича – ему было не легче, чем Силову в этот момент.

– Вот слушай меня внимательно. – Игнатьев не знал, что будет говорить дальше, но мысль била в лоб и не давала ему молчать. – Ты – человек искусства, ты меня поймешь. На земле есть два варианта жить. Первый – жить!

Игнатьев поднял вверх указательный палец, голова же не смогла пойти вслед за рукой, а осталась висеть, глядя на бокал.

– Второй – это не дать жить первым! Сечешь? – оратор опустил палец, ткнув им в стол, и поднял голову. Тяжело посмотрел на Силова. –  Дальше, поехали дальше! Мы ловим вторых – так надо, а церковь успокаивает первых. Наверное, тоже считает, что так надо. Вот тебе простой анализ сущности бытия. И всех социальных институтов. Их, конечно, больше, но это только для разновидности ментов и попов! А что вы делаете в жизни? Вы кто – для первых или для вторых? Или вас не интересует это? И вам все равно, кто вас смотрит и слушает? У нас есть своя паства – говнюки, суки, бандиты… У церкви – своя, наверное. А у вас что за паства? Или вы не от мира сего?

Силов, кажется, успокоился. Игнатьева он вспомнил, ресторан придал ему прежнее безрассудство бездельничания, болтовня об искусстве его умиляла – Силов улыбался, глядя на опьяневшего полковника. Если Игнатьев замолчит, то Виктору найдется что сказать. И сказать многое.

А Игнатьев и не собирался говорить. Он пытался не опускать тяжелые веки, а смотрел выжидательно прямо в лицо Виктору.

– Я вам скажу сейчас, Сергей Иванович. Художник обязан пройти сквозь этих первых и вторых, как вы сейчас сказали. Никто не знает, из чего состоит жизнь, это должен выяснить художник, остальным это просто не под силу. Надо стать и первым, и вторым, надо не выбирать что-то одно, а доказать, что гармония – истинная гармония – живет только тогда, когда свет и тьма объединяются в человеке, как они объединены в Боге…

– Ты какую-то хрень несешь, маэстро, – перебил его полковник. – Если соединить свет и тьму, хаос получится. И Бог как раз не хаос, а тот, кто показал нам свет. Я тут не дока, но это-то я понимаю.

– Вот-вот, он показал нам свет, а тьму не показал. Поэтому все беды отсюда: люди, полковник, идиоты. Они пошли не туда, откуда идет свет, а туда, куда он светит.

– Так-так… – Игнатьев начал соображать.

– А там, куда он светит, – тьма, понимаете? И когда свет заканчивается, тьма начинает себя выказывать, жить начинает в нас и вокруг нас. А без света она просто тьма. Надо туда идти со светом, жить во тьме, но со светом. А потом идти обратно, держа тьму при себе. Вот тогда гармония возникнет! Нет в мире добра и зла – это одно и то же!

Силов отвлекся, в ресторан вошли трое мужчин – он сразу их узнал: двое безликих, которые бегали за ним, и тот, с шевелюрой, Маркс. Оглядев зал, Маркс заметил Силова и кивнул ему. Для верности распахнул полу пиджака, на цепочке из-под часов висел нож – его, Силова, нож.

Виктор засуетился. Игнатьев был пьян, и пьян сильно, но старался внимать каждому слову. От него не ускользнуло волнение Силова – он тоже осмотрелся, но было мутно и непонятно. Мутно было не только от коньяка, полковник с трудом разбирал слова маэстро. Нет добра и зла – это он понимал исключительно теоретически, на деле же было ясно, что существует что-то хорошее и отдельно существует отвратительное говно в человеке. И это действительно разное. А вот понять, что они существуют как дополнение друг к другу – этого Игнатьев даже трезвым не смог бы понять.

Сейчас, оглядываясь по сторонам, он думал, что все устроено так, чтобы в конце концов согласиться, смириться с тем, что существует одно и другое, и это нужно для жизни. Для людей, может быть, это и не нужно. А для того, кто все это заварил, просто необходимо. До подобного Сергей Иванович еще никогда не доходил в своих философиях – это лилось через край понимания, но в глубине этой тайны полковник начинал соглашаться, что так и есть… Действительно есть. Хотим мы этого или не хотим! Это было неприятно – согласиться с ужасами человеческого поступка как необходимым условием жизни, это было страшновато. Игнатьев сообразил, что маэстро заливает, преувеличивает… И это его совсем не смущало. А вот сама мысль о необходимости двух полюсов пугала и связывала по рукам и ногам. Если верить Силову, то убийство сознательно существует в мире как необходимость. И если ты откажешься, то тебя заменит другой, который согласится.

Игнатьев повернулся к Виктору с тем, чтобы продолжить этот странный и страшный разговор, но Силов первым начал:

– Вы их знаете?

– Кого? – переспросил полковник.

– Вот этих троих, что вошли? Двое и еще Маркс.

– Не понял. Ты про кого говоришь?

Силов молча указал в сторону троицы. Игнатьев обернулся, посмотрел. Даже встал, кроме них в ресторане было еще два парня и три девчонки. Они сидели вместе и оживленно болтали. Никаких посетителей больше не было.

– Так, отставить… Ты про кого говоришь?

Виктор недоверчиво посмотрел на полковника:

– Вон, сидят за столиком возле вешалки…

Игнатьев тяжело поднялся и пошел к указанному столику. Маркс зачем-то отвернулся. Полковник дошел до столика и, повернувшись к маэстро, громко, на весь ресторан крикнул Силову:

– Этот стол?

Виктор побледнел – у стола, где только что сидели его мучители, стоял полковник, который зачем-то водил ладонью по столешнице, словно вытирал пыль. Маркса и этих двоих безликих уже не было. Силов даже не заметил, как они вышли. Он выскочил из ресторана, трое мужчин исчезли совсем…

IV

Полковник и маэстро сидели на кухне Силова и молчали. Перед Игнатьевым лежал нож, тот самый, что был на цепочке Маркса, тот самый нож, который…

На плите пузырями выползал кофе из джезвы, мужчин это нисколько не смущало. Игнатьев взял нож и повертел им у лица. Попробовал лезвие, проведя по ногтю. Нож цеплялся – острота лезвия была достаточной.

Виктор стоял у магнитолы, прислонившись ухом к колонке – пятая симфония Малера своим Adagietto парила над мужчинами свободно и легко.

Обратив внимание на вытекший кофе, полковник слил остатки напитка себе в чашку, выключил плиту.

Малер затих, Игнатьев хитро посмотрел на Силова:

– Еще раз можешь?

– Поставить еще раз? Понравилось?

– Еще раз… еще раз повторить все то, что ты сейчас мне наплел… А потом – музыку. – Полковник устало рассматривал чашку, иногда прикасаясь к ней губами. Рядом стояла нераспечатанная бутылка коньяка… Пить его он уже просто не мог.

– Могу…

– Валяй…

– Понимаете, я очень хочу сделать людей счастливыми, а люди этого не понимают по своему невежеству. Они несчастны – я знаю. Я знаю, что такое быть несчастным, я сам прожил так долгое время, пока мне не открылось необходимое знание. Его я хочу отдать людям, понимаете, Игнатьев? А люди живут бессмысленно, бездарно, прячась в своем уюте, и им даже в голову не приходит, что они враги Божии, что они мешают ему, мучают его. Зачем им жить, скажите? Да, это негуманно, но это справедливо. Если человек все время старается жить только для самого себя, он предает вселенную, предает гармонию – ему нельзя жить. Он должен уйти отсюда и потом еще раз родиться заново, чтобы в полной мере ощутить мир без страха перед добром, злом… Он обязан ощутить гармонию – иначе он не человек. Я хочу помочь им в этом. Безо всякой корысти, Игнатьев, а только во имя гармонии, которая страдает от того, что ее делят на свет, на тьму, на ужас, на преступления, обманы, удачи и неудачи… И я буду это делать, даже если вы меня сейчас свяжете или арестуете. Я знаю свою миссию на этой земле. Я хочу добиться единства противоположностей без борьбы! И если я это сделаю, человек станет по-настоящему счастливым. Поэтому я вынужден идти на крайние меры. Все это для их же пользы!

– Поймите, Игнатьев, поймите же наконец, – Силов воодушевился. – Мир не должен страдать от горя. Оно ложное. Мы по безрассудству называем горем то, что на самом деле дает нам испытание и радость в конечном счете. Человек, который не признает горя как радости и благодати, не должен жить. И если никто не хочет трудиться, то я обязан встать на защиту мира и уничтожить все, что противится этому…

Маэстро хотел еще многое сказать, но устал и просто опустился на пол у стены. Молчание опять повисло в кухне. Полковник пытался допить остатки кофе и теперь выцеживал жидкость, спрятанную в гуще. Выжав последнюю каплю, отнес чашку к раковине, вымыл ее и поставил вверх дном на разделочной доске. Сильным и уверенным движением полковник свернул вместе с полиэтиленовой пленкой пробку коньячной бутылки, глотнул во все горло.

– Ну, теперь ставь музыку, – после долгой паузы произнес Игнатьев. Виктор заулыбался и стал перебирать диски. На кухне в специальном ящике их было около тысячи, но Силов по памяти знал, где находится то, что ему нужно. Достав из отдельной коробки, он вставил в проигрыватель позолоченную пластинку – два-три удара смычка, и великая Тоти даль Монте тихо заплакала музыкой Доницетти. Игнатьев поднялся. Упрямо высмотрел что-то на магнитоле, уверенно нажал какую-то клавишу. Стало тихо.

– Мудак ты, маэстро, и не лечишься, – выдавил из себя полковник, упорно глядя в магнитолу. Так он стоял почти минуту, потом пошел к выходу. Задержавшись у входной двери, Игнатьев развернулся и в упор отчеканил:

– И подлец! Если так шутишь!.. Пока! – Сергей Иванович рубанул ладонью воздух и вышел.

Силов выскочил на балкон. Перегнувшись, он смотрел на фонарь у подъезда – там можно было заметить выходящего. Когда Игнатьев хлопнул еще одной дверью, теперь уже последней в этом доме, Виктор закричал:

– Да-да, это я убил! Я убил!

Сергей Иванович не оборачивался, не останавливался, словно вовсе не слышал этого ужасающего признания.

Глава вторая

I

Игнатьев позвонил Виктору около одиннадцати утра. Поболтали легко, спокойно, совсем не упоминая вчерашнего удручающего разговора. Разве что полковник упомянул о больной голове после коньяка, но и это он сделал весело, между прочим. Договорились встретиться через час у театра – Силову недалеко, а Игнатьеву все равно. Вызовет такси или приедет на служебной машине.

Маэстро валялся в кровати и курил – он уже несколько дней плевал на то, что Лизе нехорошо от табачного дыма. Жена молчала, но открывала настежь балкон и окно в кухне – минут через пятнадцать становилось легче дышать, дверь в кухне прикрывалась, сквозняк исчезал, Лиза засыпала.

Силову импонировало то, что Игнатьев заинтересовался открытиями маэстро. Конечно, он докажет всем, что жизнь должна бурлить и быть счастливой – всем остальным надо признать это или самоустраниться. Естественно, на такое никто не пойдет, но для этого есть он, Силов, который возьмет на себя ответственность за создание гармонии на земле. Если уж не на всей земле, то по крайней мере в родном городе. Мечты крутились в голове, Виктор рисовал будущее без проклятой марксовской борьбы «противоположностей». Теперь эти враждующие стороны жили в Силове мирно: человечество признало необходимость антитезе свету!

«Жизнь не принадлежит больше самому человеку, а только высшим силам, все, кто не признает гармонию зла и добра, перестают существовать. Мир становится счастливым, радость каждому проявлению высшей воли. Нет больше страдания, нет горя, есть счастье, есть гармония, есть победа над идеями Маркса! Человечество обретает новый смысл!» – Сигарета закончилась, Виктор стал собираться на встречу с полковником.

У театра Игнатьев окликнул Силова, не выходя из машины. Просто опустил стекло:

– Маэстро! Милости прошу!

Виктор нырнул в машину, и служебный автомобиль покатился по городу. Приехали быстро, несколько светофоров и краснокирпичное здание управления МВД оказалось прямо у машины. Игнатьев вышел первым, услужливо открыл заднюю дверь, а потом и входную. Виктор улыбался – ему было приятно.

На третьем этаже вдоль длинного коридора по обе стороны было бесчисленное количество углублений, в каждом из которых были такого же цвета, как и стены, двери. Никаких отличительных знаков не было – скорее всего, сотрудники справлялись по памяти. За одной из этих дверей Игнатьева и маэстро встретили несколько человек – в пустой комнате стоял маленький стол, несколько стульев. Ни шкафов, ни горшков на подоконниках не было. Полковник предложил Виктору стул, сели все. Силов смущенно улыбался.

– Хочешь чаю или кофе? – спросил Игнатьев.

– Кофе хочу, только не растворимый.

– Не вопрос, – Сергей Иванович кивнул одному из находящихся в комнате, тот тут же вышел. – Маэстро, извини, что все формально – вопрос сложный. Я хочу, чтобы ты повторил то, что вчера мне сказал про Званцева, про Федькова-пенсионера, про Ковальчука, про ресторан «Чайка», короче говоря, все. Пожалуйста, Виктор Викторович…

Силов продолжал улыбаться. Дверь отворилась, вошел посыльный уже с чашкой кофе, но вместе с ним протиснулся в дверь и его старый знакомый – один из тех двух безликих, что гонялись за Силовым уже долгое время. Лица он никак не мог распознать и узнавал этого мужика только по одежде. Белый пиджак был выпачкан землистого цвета пятнами – словно преследователя таскали по грязи и теперь пиджак не отстирывался. На это Виктор обратил внимание еще тогда, когда он курил с Марксом на его кухне. Улыбка исчезла, страх заменил благодушное настроение. Силов решил действовать – взяв у посыльного чашку с кофе, он быстро выплеснул содержимое прямо в лицо этому паразиту. Тот закрыл руками лицо, тогда как Силов со всего размаху швырнул в него и кружку. Но промазал – с противным лязгом чашка ударилась в стену и разлетелась на мелкие куски.

Первым очнулся посыльный, он был ближе всех. Перехватив руку, он ловко закинул ее за спину маэстро, отчего Виктор согнулся и даже ударился головой о стул. Потасканный пиджак нагло заржал, отчего Силов рванулся и плюнул наглецу в рожу.

– Дрянь, – прохрипел Виктор, ему было больно от скрюченной руки и, пусть легкого, но резкого удара в печень. – Дрянь! Я все равно сделаю мир счастливым, я расправлюсь с вашим Марксом, дрянь!

– Отпусти его, – подал голос Игнатьев. Силов, тяжело дыша, выпрямился, придерживаясь за спинку стула. До этого землистый цвет лица Виктора сменился на ржавый. – Маэстро, ты на кого попер?

Полковник смотрел спокойно и даже дружелюбно. Только в глазах осталась какая-то боль, грусть, тоска…

– Вон на него, – как побитый, но не сломленный школьник, Силов показывал на грязный пиджак. – К вам у меня нет претензий, Сергей Иванович…

В комнате переглянулись.

– Я его сейчас домой отвезу, – Игнатьев слегка встряхнул уставшего Силова, – поехали, Витя, кофе попьем в тишине.

– Товарищ полковник, что это за игрушки? – один из присутствующих в комнате резко остановил начальника управления МВД.

– Так, отставить! Только – не к вам, не к нам, в смысле… Он человек, блядь… – Игнатьев даже не посмотрел на того, кто спросил. Но и так было ясно, что от своего полковник не отступится.

– Под вашу отве…

– Под мою! – Он не дал договорить. Взяв под руки Силова, полковник медленно пошел к двери, подталкивая маэстро.

В машине Силов сидел мрачным и смотрел в окно. Подъехали к дому, тихонько и молча прошли на третий этаж…

– Ключи есть?

Виктор похлопал себя по карманам, никакого звука. Игнатьев позвонил, в квартире молчали. Машинально Силов нажал на ручку, дверь была не заперта – они вошли. Игнатьев смотрел на маэстро и что-то совсем человеческое проскользнуло у него в душе. Он обнял несчастного и прижал к себе.

– Сергей Иванович, спрячьте меня от них, пожалуйста. Прошу вас…

– Конечно, Витя, конечно, – полковник еще сильнее прижал к себе Силова. – У тебя есть бумага, листы, ручка?

– Да, в тумбе…

Игнатьев закрыл дверь на замок и прошел в комнату. Открыв ящик, вытащил несколько тетрадей с нотами, нашел карандаш, чистую тетрадь. Среди всего прочего в ящике лежал нож и несколько конвертов, откуда торчали пачки банкнот. Этого Игнатьев не ожидал, поэтому, выложив нож, быстро задвинул ящик. Такое количество денег он видел часто, но только при обыске.

– Садись, Витя, и пиши… С первого раза не получилось, ты меня прости, сейчас получится – сейчас спокойнее, правда?

– Если я напишу, как есть, вы меня спрячете от этих людей? – Виктор сел за стол и взял карандаш.

– По-любому, не волнуйся, маэстро. Пиши, как есть…

Сергей Иванович полез за кофе, он уже знал, где все находится, а Силов писал. Писал он быстро, очень быстро – с такой скоростью даже не печатают профессиональные машинистки. Игнатьев внимательно и удивленно смотрел на заполняющиеся листы бумаги, что чуть опять не пропустил момент приготовления кофе. Разлив по чашкам и сев напротив, полковник смотрел на Виктора. Опытный следователь, сыщик, психолог, человек, офицер никак не мог предположить, что неделю назад он говорил с самоуверенным и красивым мужчиной, талантом и, кажется, успешным бабником…

Пришло время для второй уже чашки кофе, а Силов все писал и писал. Почерк у него был мелкий, но ровный. Красивый… Правда, каждый раз, когда хотелось начать с новой строки, рука прыгала наверх листа, и несколько строк переписывались новыми мыслями… Две-три строчки, пауза, и карандаш опускался туда, куда надо.

Выпив и вторую чашку, Игнатьев смотрел в окно, за которым время от времени раздавались радостные, резкие выкрики – «Стуки-стуки, Машка!.. Стуки-стуки за себя!»

– Все! – Силов расписался и повернул стопку листов полковнику. Тот встал, пошуршал пиджаком в поисках очков и, опершись двумя руками на стол, нагнулся над бумагами. Игнатьев читал, перечитывал, изредка поверх очков смотрел на сидящего напротив маэстро, нумеровал страницы. Под пиджаком полковника что-то несколько раз блеснуло, что-то надежное, твердое и тяжелое. В одно мгновение, в один рывок рука дирижера схватила что-то за отворотом пиджака – в руках маэстро пистолет не дрожал, а даже щелкнул предохранителем.

Игнатьев машинально поднял руки:

– Парень! Ты охренел? Ты что?

Полковник сам ошалел не меньше Силова, который отскочил к дверям кухни, тихо и быстро произнес:

– Не двигайся. Ты заложник! Понял? Пока меня не спрячут от той сволочни, ты отсюда не выйдешь. Если ты дернешься – пристрелю! Понял?

– Да, – выговорил Сергей Иванович и уселся за стол. Повертев чашкой кофе в надежде, что там хоть что-то осталось, с огорчением отодвинул ее от себя.

– Я допью? – спросил он, указывая на чашку маэстро, к которой тот даже не притронулся.

– Да, пожалуйста, – сцепив зубы, проговорил Силов, продолжая держать пистолет нацеленным на Игнатьева.

Помолчали еще немного.

– Витя, никто не знает, что я у тебя в заложниках. Не приедут… Давай, я им позвоню? – очень тепло проговорил полковник.

– Звони…

Сергей Иванович поискал в телефоне нужный номер и приложил смартфон к уху:

– Во-первых, извини, был не прав – исправлюсь… Спасибо! А во-вторых, запиши адрес и пришли сюда людей, только не наших, а из областной… Там почеловечнее… Третья Садовая, четырнадцать… подъезд тут один – это старый фонд… Номер квартиры какой, помнишь? – обратился к Виктору.

– Шесть…

– Шесть… Жду… Понимаю… время, но я не тороплюсь… Нет, наших не надо… Все, пока!.. Сейчас приедут, Виктор Викторович!

Силов все это время стоял у дверей и двумя руками сжимал пистолет. Глаза были пусты, неподвижны. Только нервно дергалась верхняя губа, обнажая зубы.

II

«Вот оно, туловище с больной душой. Или – головой… Что тут наказывать? Туловище? При чем тут оно? Душу, голову? Смешно… Смешно и страшно – лечить надо, а не наказывать. А если это действительно правда – вот это, что написано? Тогда наказывать?»

Полковник отрывался от чтения, смотрел в окно, краем глаза на Силова, у которого уже руки тряслись от напряжения и тяжести пистолета.

– Витя, я поставлю музыку?

– Да…

Игнатьев посмотрел на магнитолу, пауза была нажата им же и со вчерашнего вечера берегла тот аккорд, который взорвал самообладание Сергея Ивановича. Он отжал кнопку, и Тоти даль Монте окружила полковника своим голосом.

– Всех музыка лечит, а тебя, б…, покалечила, парень… – полковник с неимоверной жалостью, со страданием посмотрел на своего маэстро, – слушай, я не выдержу, дай закурить. – Не убирая пистолета, Виктор залез в карман, достал сигареты и спички, положил на стол. Сергей Иванович достал сигарету, чиркнул о коробок, подержал спичку на вытянутой руке, пока маленькая деревянная палочка совсем не сгорела. «Перетерплю», – решил полковник, глядя на огонь.

– Витя, какая кличка у тебя в детстве была? – поинтересовался Игнатьев, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. – Сила?

– Не-а, Шноцер…

– Шноцер?

– Да, от шнауцера. Волосы жесткие – щеткой стояли. Два-три сантиметра, и все! Хорошо, что пошла мода на лысых – в юности всех уголовниками звали, кто стригся коротко. А теперь шикарно – даже модно. А у вас?

– Игнат, – Сергей Иванович Игнатьев кисло улыбнулся.

Резкий звонок в дверь не потревожил Тоти даль Монте, но заставил вздрогнуть мужчин.

– Я открою, – Виктор положил пистолет на стул, вышел в коридор. Игнатьев тупо хохотнул и спрятал оружие в подмышку.

– А вот и наши! – радостный, но незнакомый голос раздался в прихожей. – Здравствуйте!

Силов и еще двое мужчин – оба в белом – вошли на кухню.

– Наши? – переспросил Игнатьев.

– Наши, наши… Иерусалимский синдром! – радовался тот, кто постарше и, скорее всего, поглавнее.

– Какой синдром? – полковник мало что понимал. А бессмысленная радость врача его смутила.

– Иерусалимский, товарищ полковник, иерусалимский… Посмотрите, какие глаза! Глаза пророка, не меньше…

– Понял, – теперь и Игнатьев улыбнулся, но грустно и только одними губами. – Тут еще и мания преследования…

– Это хорошо! Это очень хорошо! Легче пройдет все… Ну, давайте документы, и заявление надо написать…

– Завтра все привезу лично… – Сергей Иванович стал отходить от напряжения, и ему очень не хотелось возиться с формальностями.

– Товарищ полковник, но так положено…

– Так, отставить! Завтра все привезу…

– Как все нервны! – Доктор был начитан и, кажется, театрал.

– Витя, – уже в коридоре позвал Игнатьев. – Витя, все будет хорошо. Я завтра приду к тебе. Ничего не бойся… Пожалуйста… И еще – оставь пару сигарет. И телефон, я завтра тебе верну – принесу вместе с зарядкой, честно…

Врачи и маэстро ушли, полковник совсем выключил Тоти даль Монте – стало тихо и очень одиноко. Нет, не одиноко! Противно спокойно, вот так стало!

III

Лиза смотрела на Сергея Ивановича и мужественно терпела слезу, которая медленно и невыносимо текла по лицу. Полковник протянул руку и вытер лицо Лизы. В эту секунду он поймал себя на мысли, что бесконечно уважает эту молодую женщину и ему неловко показаться простым следаком и ментом. Они сидели на кухне, Игнатьев нашел вчерашнюю бутылку коньяка, Лиза не пила ничего и просто сидела в белых полукедах, положив один носок обуви на другой.

– Когда все только начиналось в компьютерном мире, я купил себе настоящий, он тогда назывался IBM-совместимый компьютер. Мой товарищ, школьный, мозговитый, сейчас в Москве какой-то фирмой управляет, собрал и привез ко мне настраивать. Весь жесткий диск, паразит, играми забил. Ну, настроил и ушел. А я – впервые в своей жизни, включил собственный мощный компьютер. Это еще до пентиумов было – триста восемьдесят шестой – вот так он назывался. Включил, значит, загружается… Я игру решил запустить – была такая стрелялка – Doom называлась. Ну, начал играть. Тут же просра… извините, проиграл все – мне показывают моего героя, что ли… В крови весь! Я выключил, позвонил другу – тот с испугу приехал и поудалял все игры! Я сидел, вот как сейчас, на кухне и думал: а ведь придет время, и никого это уже не торкнет – в крови или не в крови… Понимаете? Лиза, да?

– Да, Лиза. Понимаю. – У девчонки просто текли слезы, она никак не реагировала на них. Ее словно бы и не было тут.

«Счастливчик, – подумал Игнатьев о Силове. – Нет, уже нет, судя по всему…»

– Откуда у вас такие деньги? – неожиданно брякнул полковник.

– Деньги?

– Да, деньги… Почти три миллиона рублей. Лежат в ящике комода вашего…

– Я не смотрела, не знаю…

То, что Лиза не обманывала, Игнатьев понял сразу. Она была просто не от мира сего, эта девочка.

– Пойдемте покажу…

– Не надо, я вам верю. Я не знаю ничего про деньги в таком количестве, – опять правду сказала Лиза.

– Я выпью? – как-то осторожно спросил Игнатьев. Лиза кивнула; полковник опустил голову, как часто делают пьяные мужчины, показывая, как их не понимают. Но Сергей Иванович держался – ему хотелось говорить с Лизой, он завидовал Силову, он фантазировал, но всегда останавливался – Лиза была выше его по любому движению мысли, взгляда, чувства.

«Сейчас выпью рюмку и уйду», – решил для себя полковник. Медленно, но сосредоточенно он потянулся за бутылкой, налил себе в бокал совсем чуть-чуть; не было сил держать бутылку над бокалом, выпил и встал.

– Я завтра утром к вам заеду. – Сергей Иванович не мог поднять глаза, он смотрел в пол, чтобы как-то сконцентрировать внимание на одной профессиональной мысли. – Пожалуйста, найдите паспорт Виктора Викторовича…

– Паспорт я могу вам отдать сейчас. – Лиза не вставала и только смотрела снизу вверх на с трудом соображающего Игнатьева.

– Давайте, – полковник понял, что никогда больше он не увидит эту женщину-девочку, и даже обрадовался этому, – несите!

Лиза быстро вышла, а Игнатьев медленно, придерживаясь за стену, побрел к входной двери.

Девочка вышла к нему и подала в конверте что-то твердое, как тоненькая записная книжка.

– Это вы положили паспорт в конверт или он так хранился?

– Я…

Сергей Иванович это «я» уподобил взрыву, он откинул голову и посмотрел на предательски прекрасного человека, который где-то внизу стоял и протягивал обеими руками конверт.

«Дрянь», – Игнатьев назначил себе титул сегодняшнего вечера, взял пакет и, не попрощавшись, вышел…

Лиза, оставшись одна, вернулась в кухню, налила себе коньяка совсем на донышке и подошла к крану. Дав стечь воде, она подставила под струю бокал. Пригубив напиток, Лиза еще раз включила воду и долила до полного бокала. С размаху выплеснув в себя бледно-желтую жидкость, девочка поморщилась, налила полбокала воды и запила жестокий алкоголь. Закрыв дверь в кухне, Лиза сняла с себя все, включая кеды, и, вытащив из-под подушки рубашку, натянула ее на себя, не расстегивая пуговиц, залезла под одеяло. В квартире стихло окончательно…

В машине Игнатьев попросил водителя включить музыку. Стали искать – где есть музыка, но находились только новости и всякая болтовня.

– Нет, что ли, музыки? – полковник потянулся к приемнику.

– Есть, Сергей Иванович, почему нет, но сейчас в основном медляки или классика, – ответил водитель.

– Давай классику…

Парень даже притормозил от удивления:

– Классику?

– Классику, классику ищи.

Нашлась классика – какой-то Дебюсси. Игнатьев даже не слышал такой фамилии. Мягкий голос объявил, что сейчас все послушают какую-то прелюдию к отдыху фавна… Аккуратное, но нервное фортепиано везло полковника домой. Город исчез, дорога почернела, только фары да редкий встречный свет – все остальное в небытии. Через несколько минут на горизонте запрыгали огоньки – дорога перестала быть гладкой. Огоньки плясали и приближались к Игнатьеву, превращались в фонари, окна домов, рекламные вывески – маленькое поселение-городок, где жили любители рыбалки и свежего воздуха. Покрутившись на поворотах, машина остановилась.

– Посмотри завтра в магазине музыку, что ли… Только русскую – Чайковского, Глинку. Купи пару дисков. Утром не приезжай – я позвоню, когда надо.

Автомобиль развернулся, и стало темно. В маленьком двухэтажном доме горели два окна, еще фонарь над подъездом – они не давали света дальше стекол и навеса над входными дверями. Игнатьев сел на скамейку и закурил сигарету, которую он выпросил у маэстро. Знакомый запах окутал Игнатьева, голова закружилась. Полковник повторил в голове весь сегодняшний день от приезда в управление до заложника и беспечного врача-психиатра. Вечер существовал отдельно – Лиза поглотила Игнатьева своей молчаливостью, нежной стойкостью и аристократической недоступностью. Полковник не влюбился, нет. Он был ошпарен собственной простотой, может даже, пустотой рядом с Лизой. Несчастье Силова отодвинулось далеко назад – Лиза просачивалась сквозь тьму южной душной ночи и стояла перед глазами полковника, тонкая, красивая, со слезинкой, текущей по щеке. И с этими маленькими белыми полукедами, длинными пальцами, торчащими из льняной кофты-платья-мешка, кудрявой каштановой головой с одной сережкой в левом ухе…

Затоптав окурок, Игнатьев вошел в подъезд. Дверь, подчиняясь могучей пружине, со всего размаху врезалась в дом, заставив сразу несколько машин ответить сиренами на этот удар. Да, еще из какого-то окна высказали свое мнение, труднопереводимое на русский язык. Но по интонации смысл был понятен.

Глава третья

I

Только под утро Силов перестал соображать и заснул. Всю ночь он лежал навзничь на кровати, зачем-то привязанный по рукам и ногам чуть-чуть поддающимися жгутами. Больше трех-четырех сантиметров ни ноги, ни руки не могли двигаться. Спина затекала, Виктор даже придумал упражнение, чтобы кровь могла свободно двигаться в теле. Он сильно сжимал все мышцы, от пяток до макушки и через несколько секунд расслаблялся. Уже через минуту стало жарко, появилась испарина на лбу, но зато тело переставало затекать и можно было спокойно лежать, думать.

Первое, что его обрадовало, – то, что Игнатьев, кажется, сдержал слово, и троица во главе с Карлом Генрихом не появлялась. Правда, его смутил тот момент, что никто из присутствующих вчера утром в комнате, когда ему принесли кофе, не задержал этого безликого человека в грязно-белом пиджаке. «Неужели они заодно?» – несколько раз проносилось в голове Виктора. Но доверие Игнатьеву не давало ходу этим догадкам, Силов успокаивался.

Низкорослый толстячок, который привез его сюда, оказался очень приветливым человеком, он понимал Силова с полуслова и даже соглашался с его мнением о совершенно неправильно устроенном мире. Мало того, он сам много знал об этом несовершенстве и приводил примеры, которые сейчас уже не вспоминались – осталась только радость от общения с настоящим собеседником, который очень хорошо понимал важность разговора и даже опасность, которая грозит человечеству, – с его страхом и даже трусостью… Доброжелательный и умный, он разделял его, Силова, сарказм по поводу бессмысленной жажды человечества жить исключительно внутри пресловутого добра. Это Виктора настраивало на конструктивный лад, и он ждал, когда снова вернется к диалогу о самом главном в этой действительности. Еще Виктора заинтересовало, кто же этот прекрасный и мозговитый толстяк? Он точно не коллега Игнатьева – тот был полковником, а этого все называли совершенном другим, нестрашным словом: доктор. Доктор, в понимании Виктора, лечит. От разных болезней. Силов ничем таким болен не был и поэтому не понимал, как он мог оказаться рядом. Скорее всего, Игнатьев не понимал всей важности открытия маэстро и пригласил своего друга для того, чтобы Силов мог по-настоящему передать знания, которыми он владел. «Да, это так и есть», – Виктор решил подвести итог ночному бдению.

Уже светало, когда маэстро, утомленный бессонницей и мыслями, заснул. Он не заметил даже немолодую женщину, которая склонилась над ним и аккуратно влила в рот какую-то жидкость. Совершенно машинально засыпающий Виктор проглотил розово-горький глоток, в голове загудело чем-то далеким, не громким – скорее всего, это был гудок корабля, такой звук он слышал, и не раз, когда смотрел фильмы. Именно так и гудел пароход в этих кино. В тумане, ночью ничего не было видно на экране, только и слышен этот призывный сигнал. И действительно, туман сквозь маленькие щелочки полузакрытых век просачивался в голову маэстро – он угадал и теперь спокойно лежал, постепенно проваливаясь в сон. Его даже не смутило, что на плохо различимой в тумане стене, за которой и гудел корабль, проявлялись какие-то буквы, слова, целые предложения. Но Виктор не успевал их читать, сверху стекала красная краска, даже чем-то напоминающая кровь. Краска красная не бывает такой – не совсем красной, а больше бурой и даже маслянистой. «Кровь, это кровь», – успокоился Силов и решил, что слова на стене он прочтет позже, когда проснется.

II

Игнатьев лег под утро – всю ночь он перечитывал несколько раз признание Силова. Девять листов, исписанных мизерным почерком с обеих сторон, лежали перед полковником на столе. Сергей Иванович, обхватив голову руками, сидел и молчал. Хорошо, что усталость клонила его ко сну, хорошо, что не было сил возвращаться к прочитанному, хорошо, что появляющаяся в сознании Лиза не давала полностью сосредоточиться на исповеди. Это немного спасало полковника. Он нашел какую-то папку, вытряхнул из нее листочки, записки, фотографии и аккуратно сложил в нее рукопись маэстро, туго завязав тесемочки. Открыв книжный шкаф, Игнатьев заложил за книги папку и даже удостоверился, не видна ли она из-под книг. Не раздеваясь, лег на кровать и мгновенно уснул. Сопротивляться сну не было никаких сил…

Через час-полтора полковника словно выбросило из кровати. Душ, горячий душ, и больше ничего не надо. Сергей Иванович закалялся иначе, нежели многочисленные поклонники здорового образа жизни. Он стоял под жгучей струей, время от времени поворачивая кран – через пять минут текла только горячая вода, которую некоторые называют уже кипятком. Иногда полковник поворачивался, чтобы все тело прошло через это испытание. Ванная комната мгновенно заполнялась паром. Еще минут пять, и Сергей Иванович превращался в того жизнерадостного мужчину, которого впервые увидел маэстро. Открыв настежь двери ванной комнаты и протерев полотенцем запотевшее зеркало, Игнатьев побрился, вылил на себя лосьон, растер лицо… Теперь – чай… Этот напиток для полковника был даже важнее кофе или коньяка. Поэтому он никогда и нигде не пил чай – никто не мог ублажить его вкус и, что еще важнее, состав заварки. Сергей Иванович все-таки вынес кое-что полезное из поездки в Китай – там его научили готовить, разбираться при покупке, научили пить. Из черных сортов полковник выбирал только краснодарский и крупнолистовой. Зеленый чай все-таки в России на любителя, поэтому березовые почки из аптеки заменяли все улуны и жасмины. Секретом чая Игнатьева была добавка – сухой шиповник и перегородки грецкого ореха. Все это смешивалось заранее и заливалось теплой водой в большой стеклянной банке с нешироким горлом. Бутыль настаивалась несколько дней и потом регулярно уменьшала свое содержимое, пока вся настойка не исчезала в полковнике. Разбавляя экстракт наполовину кипятком, Сергей Иванович пил быстро, только половинками глотков, совсем маленькими порциями. На это уходило даже меньше времени, чем обычное традиционное чаепитие, принятое в нашей цивилизации.

Все… Утро закончилось. Завтракал Игнатьев вместо обеда в столовой управления, обед уже совмещался с ужином, если получалось. Если не получалось, то ничего страшного не происходило – коньячок часто заменял калории, так необходимые для нормальной жизни.

Допив чай, полковник надел новую рубашку, проверил магазин пистолета, накинул пиджак и начал рабочий день…

В машине водитель радостно сообщил, что куплен Мусоргский, так как Чайковский давно не продается. Мало того, Мусоргский был предварительно проверен: композитор оказался приличным – довольный водитель вынес вердикт.

«Картинки с выставки» сопровождали полковника до самой психиатрической клиники, где царствовал какой-то доктор Бочаров, и, говорят, успешно. Этот Бочаров, как сказали в управлении, был профессором, каким-то членом европейской ассоциации психиатров и имел научные труды. Игнатьев знал, что в региональной медицине Бочаров был непререкаемым авторитетом.

Полковник вез паспорт Виктора, как и обещал вчера вечером какому-то нездорово жизнерадостному врачу. Кроме того, он должен написать заявление от имени человека, который и вызвал психиатров, и на основании этого заявления больного отправили в психиатрическую клинику.

В больнице было тихо, строго, идеально чисто. Первому попавшемуся в белом халате человеку было сказано, что паспорт Виктора Викторовича Силова находится в правом кармане и Сергей Иванович готов совершить все формальные действия, которые положены в этом случае. Белый халат усадил Игнатьева на стул и исчез.

Через минуту в коридоре показался вчерашний врач – улыбающийся круглый коротышка. Он подошел к полковнику и поздоровался. Кивнул и Игнатьев.

– Вы ему кем приходитесь? – профессионально поинтересовался доктор.

– Б… я начальник Управления МВД, – вырвалось из полковника.

– Извините, не признал, – толстячок стал серьезнее прежнего, он протянул руку и спокойно произнес: – Бочаров… Тоже вроде как начальник здешний…

«Так, отставить», – Игнатьев немного опешил. Несколько секунд он осматривал профессора, потом достал конверт с документами и протянул доктору.

– Пойдемте со мной, – низкорослое светило науки развернулось и зашагало в глубь коридора. С одной стороны чередовались двери в кабинеты, с другой – окна во внутренний дворик, в котором от нечего делать болталось несколько человек в белых халатах и синих пижамах.

III

Кабинет Бочарова был на втором этаже. Он совсем не напоминал психиатрическую больницу – это был кабинет писателя, ученого, философа: кожаная мебель, книжные шкафы, огромный письменный стол и книги, книги, книги. Были и разные баночки на книжных шкафах: заспиртованные зверьки, скелетики и еще что-то – на вид неприятное. Это выдавало кабинет как все-таки медицинский. Но только в том случае, если смотреть под потолок. На человеческом уровне все было серьезно, аристократично, добротно. Балкон выходил во дворик, и легкие шторы пропускали немного света в полумрак кабинета, покачиваясь от дуновения ветра. По звукам из дворика можно было догадаться, что кто-то играл в футбол.

– Писать ничего не надо, – объявил профессор, – но, пожалуйста, расскажите, что с… (доктор заглянул в паспорт) Силовым? Как вы оказались с ним в его квартире? Расскажите просто, чтобы я мог войти в курс дела. Когда позвонили вчера из вашего управления, довольно-таки безапелляционно, сказали, что преступник сошел с ума и это дело на контроле начальника милиции, как я понял, вас… Что он совершил?

Игнатьев уселся в глубокое кресло, которое его тут же успокоило, он даже отметил эту особенность мебели. Рассказывать не очень хотелось, но Игнатьев понимал, что от его информации многое зависит.

– Пока ничего не совершил… Но подозревается.

– В чем?

– В нескольких убийствах с особой жестокостью… Статья сто пятая – от восьми до двадцати лет, или смертная казнь…

– Почему подозревается? Есть доказательства?

– Никаких пока, кроме его собственного признания.

Бочаров сидел за письменным столом, и сидящий в глубоком кресле Игнатьев мог видеть только голову профессора чуть выше подбородка.

– Вот как! – доктор еще раз посмотрел в паспорт.

– Да, пока так… Он по моей просьбе написал целый талмуд признания – это и есть основная улика, если можно так сказать.

– Покажите…

– Я не взял это с собой, оставил дома…

– Это отвратительно, товарищ милиционер, отвратительно. Завтра прошу вас предоставить мне его записи.

Игнатьев ответил не сразу. Он опустил глаза и несколько раз покивал своим каким-то соображениям:

– Я не принесу. Я не верю его признаниям и хочу разобраться в мотивах, которые побудили сумасшедшего маэстро наговорить на себя.

– Еще более отвратителен ваш ответ… Не вздумайте своевольничать, чтоб завтра же все, что написал подозреваемый больной, было у меня на столе. И еще… Кто он по профессии?

– Дирижер, – быстро проговорил Игнатьев, удивленный своей способности согласиться с тоном Бочарова. – Доктор, а что вы скажете? Взрыв ресторана «Чайка» (вы наверняка в курсе) и еще пара убийств, зверских убийств…

– «Чайка»? Так это было совсем вот-вот…

– Да, так точно. Силов утверждает, что это все совершил он…

– Исключено, товарищ милиционер. Его болезнь не сиюминутная и не со вчерашнего дня. В таком состоянии невозможно совершить продуманный проступок…

«Ни фига себе – проступок, – хмыкнул Игнатьев, пряча лицо от профессора, – тут теракт, а у него проступок, блин». Вслух он добавил:

– У него есть идея сделать людей счастливыми и признать вселенское зло как позитивную категорию. В таком случае возникнет гармония…

– Послушайте, голубчик, берите-ка мою машину и срочно за рукописью, срочно… И впредь думайте более ответственно, а не как вам нравится…

– Извините, доктор… Машина не нужна, у меня есть своя. – Полковник, так и не поднимая головы, почти выскочил из кабинета. Он почувствовал себя напроказившим подростком. Это было неприятно…

В коридоре Игнатьев кивнул проходящему в белом халате мужчине и поздоровался. Мужчина абсолютно не отреагировал на это приветствие. Подобные проявления всегда раздражали полковника, но тут он даже вскипел и фыркнул в спину:

– Вас самих лечить надо, б… Здрасьте ему западло сказать…

Мужчина в белом оглянулся и мило своенравно улыбнулся Игнатьеву. Где-то полковник слышал, что вывести из себя работника психушки не только практически, но и теоретически невозможно.

IV

Полчаса – сорок минут «Картинок с выставки» и еще час, чуть больше, молчания – ровно столько потребовалось съездить за папкой с исповедью Силова и потом сидеть в удобном кресле – ждать, пока Бочаров прочтет. Полковник удивлялся скорости чтения – профессор читал, а не просто пробегал глазами написанное. Несколько раз возвращался к предыдущим страницам, перечитывал заново – все равно ушло не больше часа – ну, час… У Игнатьева получилась ночь, правда, читал он несколько раз от корки до корки. «Скорее всего, те, у кого с психикой не все в порядке, не похожи на нас», – пошутил Сергей Иванович самому себе. Глубокое кресло не давало возможности рефлексировать более остро.

Час прошел, профессор отложил рукопись, посидел минутку, выглядывая из-за стола, потом встал и пошел с папкой к двери. Выглянул за дверь и, протянув бумаги, попросил сделать копию. Стоя у дверей, Бочаров смотрел на Игнатьева и молчал… Полковник тоже молчал, но, скорее всего, беспомощно вопросительно. Доктор это заметил и сел в кресло напротив – ножки его слегка покачивались, не дотягиваясь до паркета из старинного бука.

– Как вас зовут, милостивый государь? – Бочаров улыбнулся.

– Сергей Иванович Игнатьев, – удивленно выговорил полковник. Неужели он не представлялся?

– Сергей Иванович, Силов действительно убийца. Сомнений быть не может… Даже если предположить, что действовал он не один, а еще с кем-то вместе, – что маловероятно. Ему известны мелкие и точные подробности всех ситуаций…

– Я не верю, доктор.

– А верить необязательно – признайте как факт, и все! – перебил профессор.

– Нет, не признаю… То, что вы уточнили, мне также известно. Я имею в виду те тонкости, что описывает Виктор. Действительно, он что-то знает. Но он не мог совершить убийства – это ему не под силу. Мое предположение, что он и сошел с ума только потому, что как-то причастен к этому преступлению, знает о нем не из последних рук. Он знаком с убийцей, или еще, может быть, есть вариант какой-нибудь… Но он не убивал. Там написано, что за ним следили и даже приставали какие-то люди… Это мания преследования. Вчера утром я видел, как он вообразил, что в комнате, куда я его привез, находится тот, кто бегает за ним. Это реальное сумасшествие, доктор. Но, может быть, именно эти люди стали его больным воображением, а ранее были реальностью, мало ли. Они и могли убить, а Силов все это видел случайно и сошел с ума от переживаний…

Игнатьев замолчал, но профессор не собирался отвечать. Он тоже молчал и внимательно смотрел на полковника. И по лицу невозможно было предположить, о чем он думает.

Полковник продолжил – молчание было для него в тягость. Подойдя к балкону, он заговорил о самой первой встрече с Силовым, о его Лизе, страсти к коньяку, музыке… Он сказал, что у него тоже сложилось впечатление, что Силов – талантливый человек, что его возможности намного выше – это его терзало и приводило в отчаяние… Игнатьев не торопился – скорее всего, он хотел выговорить все, что наполнило его жизнь за последнюю неделю. И понять это было нелегко: четыре страшных преступления, два из которых идентичны друг другу, – слишком много для любого, даже выдержанного человека. Игнатьев устал нервно, морально, физически и, самое страшное, не знал, как приступить к расследованию, не имея никаких зацепок…

– Сергей Иванович, давайте поступим так, – неожиданно раздалось с профессорского кресла, – я поговорю, послежу сегодня за больным, а завтра мы вернемся к этому разговору. Идет? А вам я дам сейчас волшебный напиток, вы его выпьете уже в постели и утром будете как огурчик зеленый… Только есть условие – вы его должны выполнить обязательно. Рюмка-другая вам совершенно не обязательна, но вы, я так полагаю, не выдержите. Поэтому прошу, выпейте эти рюмки заранее, хоть сейчас, но не перед сном. Должно пройти не меньше часа, понимаете меня?

– Вы как с больным сейчас говорите, доктор, – ухмыльнулся Игнатьев. Ему не очень нравилось то, что Бочаров так безапелляционно легко анализирует, читает… «Неужели я действительно простой, обычный мужик?» – Полковнику опять пришла эта мысль, которая впервые появилась вчера вечером, когда он сидел перед плачущей Лизой и что-то говорил ей, думая, что успокаивает.

– Нет, вы очень даже не больной, вы по-настоящему измотанный. Сделайте, как я прошу, и будет все хорошо.

– Договорились. – Игнатьеву легче не стало, но как-то убедительно получилось у этого доктора.

– Отлично. До завтра, коллега, – Бочаров протянул маленькую, но удивительно твердую ладонь.

Они вышли из кабинета. Бочаров взял со стола папку с тесемками, протянул ее Игнатьеву.

– Вы знаете, я бы тоже не решился давать читать такое постороннему. Счастье, что я не посторонний! До свидания!

Игнатьев психанул – лохом себя почувствовал… Это «до свидания» прозвучало уже в спину полковнику. Видимо, Сергей Иванович забыл попрощаться, поэтому сейчас он только обернулся и кисло улыбнулся.

Домой Игнатьев не поехал. Машина полковника свернула на Третью Садовую. Ключи от квартиры Силова и Лизы остались у Сергея Ивановича. Предварительно позвонив и даже постучав, полковник отпер дверь и вошел в квартиру. Чисто, свежо, аккуратно… Он зашел в комнату и открыл ящик комода – деньги лежали на том же месте, где вчера Игнатьев хотел показать их Лизе. Собрал все купюры из разорванного пакета, да еще пачки неразорванных, положил к себе во внутренний карман. В кухне он нашел вчерашний коньяк, отпил, как советовал доктор, одну-две рюмки, вернул бутылку на место. Для приличия сел у окна и посидел молча некоторое время. Потом хлопнул себя по колену, встал и вышел из квартиры. Только теперь он решил довести рекомендации Бочарова до логического конца – выспаться.

Дома Игнатьев вспомнил, что он сегодня ничего не ел. В холодильнике были несколько банок, яйца, четыре яблока. Уже неделя, как аппарат морозил только эти продукты. Жена уехала на все лето с внуком в деревню родителей мужа дочери, докупать продукты и содержать их свежими некоторое время было попросту некому. Найдя за одной из дверок кухонной мебели бутылку масла, полковник полил сковородку и разбил туда два яйца. Не сразу, но в сковородке зашипело, забулькало, прозрачный белок превращался в застывшую белую массу, желток лопнул и растекся по сковородке, образовывая странную живопись. Еще немного, и все окончательно застыло, и теперь края картины начали менять цвет на коричневый – полковник выключил газ…

День клонился к завершению совершенно спокойно, миллионы лет приучили его – пройдет ночь, он опять вступит в свои права. Съев яичницу прямо со сковородки, Игнатьев залил ее водой и поставил на горячую плиту до утра. Как он говорил, откисать…

Лежа в кровати, Сергей Иванович потянулся к пиджаку, вытащил пузырек и опрокинул его в рот. Пожевал безвкусную жидкость, проглотил и замер. Тепло появилось в кончиках пальцев рук и ног. Даже горячо стало, словно ноги опустили в горячую ванночку. На всякий случай Игнатьев решил пошевелить ими, но не успел. Он провалился в мягкую глубокую пропасть…

V

Бочаров стоял у входа в клинику – он словно ждал полковника. Машина подъехала, и свежий, спокойный и даже элегантный Игнатьев протянул руку профессору… Доктор же, напротив, выглядел похуже вчерашнего. Он-то как раз и не спал толком, а большей частью провел ночь с больным Силовым. Это заметил Сергей Иванович, но ничего не сказал. Наверное, догадался, что предстоит серьезный разговор. Мужчины прошли по коридору и поднялись в кабинет. Доктор шел быстро, легко раскачиваясь из стороны в сторону, расстегнутый халат развевался, отчего профессор казался даже шире, чем выше.

– Кофе, чай? – спросил Бочаров перед дверью.

– Если надолго, то кофе, пожалуйста.

– Лена, двойную порцию кофе офицеру, будь добра, – и оба скрылись за дверью. Игнатьев сразу расположился в кресле, а доктор – за своим столом. Если бы не предстоящий разговор, то Игнатьев, конечно же, рассмеялся бы – комичность головы профессора Бочарова среди бумаг и письменных принадлежностей веселила.

– Начну конкретно, а закончу осторожно, – объявила свою речь голова. – Товарищ милиционер, Силов – убийца, в этом сомнения больше нет. Мало того, он совершал преступления на почве психоза маниакальных идей – ему казалось, что он – мессия и обязан любым способом совершить те злодеяния, которые он наметил. Силов совершил подрыв ресторана «Чайка» и зарезал двоих людей. Одного из них он не знает совсем и выбрал как жертву случайно, видно, тот несчастный подходил под его идеологию. Тут я могу ошибаться, но суть мысли моей верна. Будете опровергать?

Игнатьев опешил. Он ожидал многое, но никак не такой прямой удар по его убеждениям, надеждам, чувствам…

– Нет, опровергать не буду, но пока не верю в это… – проговорил он и сам еще больше засомневался в твердости своего намерения.

– Пожалуйста, не верить не запрещается. Как я высказался ранее еще в квартире больного, налицо иерусалимский синдром. Так мы называем тех, кто по каким-либо причинам лишается контроля над своим сознанием, иными словами, становится помешанным на идее религиозной, нравственно-социальной, что ли… Это довольно сложный вид восстановления – общество исключительно способствует появлению такого синдрома. Тонкие, психически неуравновешенные особи не выдерживают и сходят с ума. Ну, это вы и без меня знаете – выживают большей частью толстокожие, неумные, не верующие, к ним можно причислить и немалый отряд счастливчиков, которых обратная сторона цивилизации не довела до патологических крайностей. Остальные, с подвижной психикой, либо пьют горькую, либо бунтуют на митингах, кухнях, либо сбегают из страны, где получают такую же порцию стресса, как и в отечестве, но считают ее более сносной. В общем, ничего удивительного тут нет, если говорить о примерах из отечественной или мировой практики. Случай с Силовым несколько иного рода… Вы слушаете?

– Да, конечно, – прошептал пораженный Игнатьев. Что-то смешалось у него в голове, он не понимал, к чему ведет профессор, но как легко и спокойно доктор говорил о самом страшном явлении в жизни – это поражало полковника. «Ничего удивительного тут нет?! Так, кажется, высказался Бочаров о сотнях, тысячах, а может, и миллионах людей, которые способны сворачивать горы, но вместо этого находятся в постоянной депрессии и конфронтации с той цивилизацией, которая существует в стране. Да что там в стране – в мире!» Мысли неслись огромным потоком беспомощного сознания – Игнатьев признавал и в себе подобные рефлексы и, как спокойно произнес профессор, заливал горькой свою подвижную психику.

– Конечно, профессор, я все слышу и слушаю, – еще раз подтвердил Сергей Иванович.

– Теперь о более значимом и, как я предупредил, менее конкретном. Поэтому я буду говорить осторожно – тут ваша консультация просто необходима.

Игнатьев оторвался от удобной спинки кресла и согнулся на краю мягкого кожаного ложа. Секретарь Лена внесла большую кружку с кофе и поставила перед полковником на круглый тонкий столик.

– Больной не только испорчен состоянием нынешнего мироустройства. В его жизни происходили события, которые он сам описывает как собственную подлость. Эту категорию обличения Силов высказывает добровольно самостоятельно – иными словами, он подлец! Я говорю это громко, но опираюсь на самосознание больного. Я провел с ним всю ночь – где-то употребляя гипноз, где-то под влиянием моего опыта в подобных вещах – в его душе, в его памяти не изживаются поступки, которых он стыдится, – и это очень мягко сказано. Здесь у меня существуют банальные вопросы, в частности, традиционные «гений и злодейство», но Силов никак не реализовал себя через признание своего дарования. Не мне судить, есть ли в нем дарование это или его нет вовсе – я могу лишь утверждать, что акцентуированность личности больного возникала на трусливо-эгоистичном фоне его психики. Отсюда и поведение в здоровом прошлом, которое не дает ему покоя…

– Профессор, простите, я перебью, чтобы уточнить.

– Пожалуйста… Не забывайте о кофе…

– Да, спасибо, – сейчас кофе оказался очень кстати. Появилась возможность собраться с мыслями. – Вы говорите, что Виктор нехороший человек?

– Редиска? – Бочаров рассмеялся. – Ну да, редиска… Правда, тут надо быть осторожным в определениях. При всем том больной в свое время располагал очень тонкими свойствами психики, которые, кстати, и могут подтвердить, что дарование в нем присутствовало.

– А что он такого совершал? Такого, что вам признался в собственной подлости!

– Вы знаете, Сергей Иванович, психология – родная сестра, если не старшая, религии. У нас не принято распространяться о тайнах человеческого откровения. Могу просто сказать – воровал, предавал, короче говоря, подличал, – доктор остановился. Игнатьев бледнел.

– Вы не скажете? – тихо повторил полковник.

– Я уже почти все сказал, зачем вам подробности, вы не священник. И мне они не нужны – я стал невольным знатоком. Важно другое, собственно, самое главное. Прошу отнестись к моему вопросу бесконечно ответственно. Пройдет время, и Силов излечится от своего недуга и попадет в тюрьму, надо полагать. Там, в тюрьме, находятся люди с не менее опасной психикой. Люди, для которых, помимо всего прочего, поступки Силова в прошлом знакомы, но, главное, затеряны в памяти окончательно. Они их не мучают. Например, как у нас с вами – не мучают же нас проделки молодости! А если в них вглядеться, то ой как муторно станет на душе. Но мы – мелочь по сравнению с Силовым, надеюсь. Это нас и спасает – в сравнении с ним мы даже чисты, голубчик… Так вот, пройдя лечение, Силов окажется в страшной для себя ситуации – прошлое никуда не денется, а появится еще более жуткое и подлое недавнее настоящее – убийства. Если думать гуманно, то его психика может не выдержать… То есть тут недалеко и до наложения рук. А если размышлять сухо и трезво, то спрошу вас так: а нужно ли вылечивать Силова? Зачем? Чтобы ему язвительно показать, что он подлец и теперь еще убийца? Ну, он и докажет как-нибудь нашу правоту. Мы явим миру отъявленного и окончательно больного негодяя. Не лучше ли оставить его помешанным, они долго не живут, но душа хоть немного да успокоится… Вы понимаете меня? В вашей власти решить этот вопрос, тут я бессилен. Вы заводите дело и по окончании лечения предадите Силова суду. Я не смогу запретить, не в силах, не в компетенции…

– Я понял, – перебил Игнатьев. – Пожалуйста, дайте мне подумать.

– Над чем? Неужели ответ не напрашивается сам собой? Что тут выбирать! Вылечить и убить, как положено по справедливости! Или оставить умалишенным до скончания его бренных лет? И гуманно отнестись к его сегодняшним страданиям!

– Я понял, – повторил полковник. – Я прошу дать мне время подумать…

VI

Перед полковником стояла неразрешимая задача. Он даже не знал, как подступиться к ней, на что полагаться – на логику, закон, человечность, справедливость. Все это съехало куда-то в одну сторону и смешалось как одно целое. С другой стороны, на чаше лежала простая растерянность, даже пустота и совсем немного надежды, что он, Игнатьев, при помощи сердца и опыта может отыскать правильное решение. Профессор оказался очень ясным и последовательным оратором. Сергей Иванович знал не один десяток психиатров, большей частью из криминальной психиатрии – ни один из них не выдавал на-гора решение, от которого просто мутит. Там было все ясно: преступник проверялся тестами, и выносился диагноз. Чаще всего несчастного признавали вменяемым, судили, приговаривали. На зонах и в тюрьмах его обрабатывали братки, и тот становился зверем, самоубийцей или действительно помешанным, которому любое проникновение в его психику оставалось незамеченным для него самого. Такой сумасшедший становился игрушкой для обитателей нар, развлекая заключенный народ своими проделками, за которые бывал не раз бит охранниками, отлеживался в больничке и возвращался на прежнее место шута. Народ на зоне подбирается суровый, без сентиментальности. Самое большее, что они могут себе позволить сентиментально испытать – это медленно и грустно почифирить, когда попадается знаток трех аккордов и щемящих куплетов о доле свободного человека в мире денег и безжалостной демократии.

Или – если уж была видна невменяемость преступника даже невооруженным глазом, то его убирали в психушку и там вылечивали допотопными средствами, которые были известны еще при царской России и работали на всю катушку. Проходило полгода-год, и в клетке перед судом сидел безвольный и бесчувственный сапиенс с полным пониманием происходящего. Его путь был также прогнозируем до мелочей: этап, зона или тюрьма – издевательства до самоубийства или потери любой искры самолюбия и превращение в жалкое двуногое без единой мысли. Что чувствовал человек в такие моменты, никого не интересовало. Если повезет и повезет, по-настоящему, – это когда кто-нибудь из сидящих авторитетов заберет человечка под свою опеку и будет тот прислуживать боссу и коротать срок тихими философскими разговорами. Философии, настоящей философии, в таких людях было ни на грош, но это не принималось в расчет – имитация жизни, ума и чувствований входила в законодательство казенных домов.

Все это Сергей Иванович знал доподлинно, и никаких открытий в мире процесса наказания и исправления для него не существовало.

Сейчас же практика и опыт не подсказывали решения. Со школьной скамьи Игнатьев знал – уничтожив адепта, идею не уничтожишь. Она выплывет в другом месте, где совсем ее и не ждешь. Все мании и античеловеческие идеи уничтожаются только самими собою – правда, история пока не знает подобных случаев. Отмирали только маленькие, изжившие себя идейки – забывались или отбрасывались как недейственные… Из таких разве что публичное самосожжение нет-нет да и показывалось на поверхности событий юриспруденции и психиатрии. Сейчас полковнику предстояло разрубить гордиев узел над идеей гармонии добра и зла. И, как бы это ни звучало наивно, по-детски, перед ним стояла именно такая задача. В глубинах сознания Игнатьев догадывался, что действительно для высших сил не существует подобного разделения – тут даже вспомнился Достоевский своей почти последней главой книги «Идиот», когда Евгений Павлович приходил в возбуждение и негодование, оттого что князь не различает своего чувства к Настасье Филипповне и Аглае Ивановне – две женщины, такие противоположные во всем, для Мышкина были одним и тем же существом. Любил он их одинаково. А очкастые литературоведы во время вседозволенности перестройки подавали нам Мышкина чуть ли не как Христа.

Где-то на дне бесчувственной логики Сергей Иванович догадывался об этом – о том, что именно так и обстоит дело. Думать тут уже не хотелось, принять это было выше человеческих сил, пусть даже и таких профессиональных, какие наличествовали у начальника Управления регионального отделения МВД полковника Игнатьева.

Еще больше его волновал тот аспект рассуждений, где вменяемость, с точки зрения психиатрии, превращалась в свою противоположность, как только речь заходила об абсолютном значении зла в динамике жизни человечества.

Полковник приходил к выводу, что гармония существует, во всяком случае, обязана существовать, но выглядит для живущих невыносимой каторгой. И что эта самая гармония видна, ощутима, действенна для кого-то другого, но уж точно не для человека. Для кого, б.?!

Но и тут Игнатьев пошел дальше – он допустил, что именно так и есть – гармония, настоящая гармония живет и процветает для совершенно иного мира, а не для людей. Под гармонией Сергей Иванович подразумевал равновесие всех сил – как физических, так и духовных. В таком покое и соответствии наступает то, что мы все называем красотой. Выходит, что кто-то, ощущая на себе эту гармонию, видит красоту в человеческих страданиях! Конечно, наряду с человеческими радостями! Радость, равная страданию, вызывает гармонию, покой, красоту!

Полковника осенило! Это – правда! Это – истина…

Огромное множество людей стремятся прочесть, посмотреть, услышать великие произведения гениев человеческих возможностей в искусстве – увидеть кровавую историю, смешанную с любовью, проследить предательство и торжество жертвы, погоревать, если зло побеждает, или снисходительно пройти мимо неотвратимого happy end…

Мы восторженно наслаждаемся всем этим ужасом жизни героев, совершенно не думая о них; как настоящие и реальные они для нас не существуют. Как, наверное, и мы не существуем для тех, кто наслаждается нашим горем или радостью, видя в этом гармонию и красоту для самих себя…

Ничего нового Игнатьев не открыл, все это уже давно известно и даже язвительно высмеяно или иронично доказано. Но Сергею Ивановичу было на это наплевать. Мир становится реальным только при личном его открытии! Эти помешанные знают то, что и нам неведомо, только почему-то так безжалостно и бесстыдно передают нам эти знания – нам, таким же, как и они.

Вот тебе, бабушка, и явление Христа народу…

Полковник решил, что он все-таки скажет профессору.

VII

– Я знал, что вы появитесь именно с таким ответом, Сергей Иванович, – Бочаров чертил носком ботинка замысловатые дуги по утоптанной дорожке внутреннего дворика клиники. За разговором они дошли до самого конца больничных владений, остановились у забора с нависающими кругами колючей проволоки. – Ну что ж, лечить, так лечить. Тут я не волен сопротивляться – закон! Но прошу вас, товарищ полковник, предоставить мне бумагу, на основании которой я обязан буду считаться с мнением следственных органов о Силове как о преступнике. А я, в свою очередь, отвечу вам рапортом о полной невменяемости подозреваемого Силова на данный момент.

– Почему вы отказываетесь возвращать Виктора в нормальное сознание? – Игнатьев заглянул в лицо профессору.

– Да потому, милый мой, что я пекусь о его душе больше, нежели вы о правосудии. Если его упекут в кутузку до конца жизни или просто убьют – кто выиграет? Справедливость? Вряд ли… Сама по себе справедливость «око за око» давно потеряла актуальность и существует только лишь как метафора. А поскольку она существует в виде нарицательном, то и возникают преступления похлеще обычного «баш на баш»… Справедливость утратила свою значимость в обществе. К ней обращаются исключительно в минуту расплаты, да и то в виде обратной своей стороны – милосердия…

– Противоположной, – заметил Сергей Иванович.

– Обратной, голубчик, обратной… Милосердие зиждется на постижении истинных причин поступков человека, а справедливость основывается на тех же самых принципах – доказательствах этих причин… Это одно и то же – разница лишь в том, что справедливость защищает общество от поступков личности, а милосердие – личность от поступков общества. Помните, у Маркса – «единство и борьба противоположностей»? Так это и есть в мире, так это и было, так это и будет…

Игнатьев поморщился – этого Маркса он знавал уже несколько раз за последнюю неделю. И от Силова – сумасшедшего, и от себя самого – уставшего и полностью вымотанного, и теперь от Бочарова – спокойного и здравомыслящего человека.

– Что же делать? – Полковник спросил просто так, наугад. Он не мог согласиться с доктором, но как возразить, не знал.

– Смириться с нашей толстокожестью и следить за тонкими проявлениями психики у потенциальных преступников. Если необходимо, то лишать их возможности что-либо предпринять. Вопрос только: захочет ли общество следить за этими утонченными адептами? В этом ключе, естественно…

– Мы, что ли, поощряем уголовку? – вырвалось у Сергея Ивановича. Он уже совсем не понимал, куда ведет доктор. Успокаивало только одно – жить в психушке и быть свободной от нее невозможно. Дома Игнатьев поделит речь Бочарова на нужное число и разберется.

– Да, сплошь и рядом… – профессор внимательно посмотрел на полковника. – Куда ни ткни, тонкая душа, и мы этому радуемся.

– Все психи, что ли, или преступники? – рассмеялся успокоившийся Игнатьев.

– Нет, наоборот, все нормальные с неподвижной психикой, скажем, с устоявшимся пониманием, с границами дозволенного и так далее. Я о других говорю – их много, но они жалкое меньшинство. Вот у них-то чрезвычайно подвижная психика, безграничная мысль, доходящая порой до абсурда, с точки зрения других, разумеется.

– И вот эти эстеты и совершают преступления?

– Да, они… Но не только преступления, иные руководят государствами, континентами, человечеством…

– То есть они такие, как Силов?

– Совершенно верно, товарищ полковник.

– Докажите, профессор… Простите, я до сих пор не знаю имени-отчества…

– Бочаров… Короче и запоминается… так что вам доказать-то?

– Почему именно тонкие, как вы выразились, способны к преступлению? И почему правители – преступники?

– А вы меня не выдадите? – улыбнулся Бочаров.

– Попробую, – Игнатьеву ничего не оставалось делать, как улыбнуться и пошутить в ответ.

– Ловлю на слове, Сергей Иванович… Вы невнимательны, я не говорил, что правители – преступники… Я сказал, что не только преступники, но и государственные деятели, правители… Это разное, голубчик…

– Так, отставить, – полковник взял за рукав доктора, – виноват… Пожалуйста, продолжайте…

Профессор нагнулся и подобрал незрелую сливу, оторвавшуюся от ветки и валявшуюся на траве под деревом. Сливы были единственными плодовыми деревьями в клинике только потому, что их низкорослость и хрупкость были безопасны для пациентов, которые без присмотра могли бы забраться на самую верхушку. Лезть на тонкую сливу – даже у сумасшедшего не возникало желания. Бочаров размахнулся и влепил сливой по стене. Потом развернулся к Игнатьеву, демонстративно сложил руки на груди, выжидающе уставился на полковника.

– Повторить можете? – интригующе проговорил наконец профессор.

Сергей Иванович нашел сливу поспелее и, прицелившись, поразил след докторского броска.

Не разнимая рук, доктор удивленно спросил:

– А что же это вы меня не арестовываете, а я вас не запираю в психушку?

Игнатьев понимал – игра, поэтому молчал с удовольствием.

– Все потому, что мы толстокожие, так сказать. Наша психика не тонка – ей неведом механизм превращения субъекта в объект. Уж этот-то инструмент вам знаком из студенческой практики… И наоборот, конечно, – из объекта в субъект. Вот вам, Сергей Иванович, и в голову не придет, что можно совершить несколько мыслительных манипуляций и слива превратится в человека, которого вы сейчас, вместе со мной, так легко и безжалостно размозжили об стену. А те, другие, способны превратить человека-субъекта в обычную сливу-объект и расправиться с ним так же легко и непринужденно. Мы, конечно, скажем: пошел по головам, и даже осудим его в мыслях своих или в среде товарищей. Но если это не рядовое, а государево деяние, то тут же найдется миллион противопоставлений вашим мыслям, да и вы поостережетесь высказываться. Вот такая петрушка, товарищ милиционер, получается…

– Преступления кровавые, грабежи, убийства – тоже дело рук тонких людей?

– Боже упаси! Ну что вы! Это дремучие, по-Дарвину произошедшие субчики, звери… Мы разве о них говорим? С этими все ясно – нужен прочный, железный закон, который действует не в момент преступления, а раньше, гораздо раньше. Вот на такое «раньше» общество не пойдет никогда, стало быть, преступность будет вечной! Что об этом говорить…

– Ладно, давайте про тонких. – Полковник и сам понимал, что вопрос его был неуместным, даже дурацким. Профессор обратил внимание на волнение Игнатьева:

– Если человек умеет с легкостью превращать объект в субъект и наоборот, то его уже никто не остановит от преступления. Ведь все изменения в такой личности происходят внутри совести. Это очень сложный тип человека – они и нравственны, и безжалостны одновременно, жестоки и сентиментальны… Все зависит от условий в обществе, в котором появился такой человек – от количества свободы для его манипуляций на всем протяжении деятельности. Если не дать свободу, получится ваш Силов, если безгранично предоставить – Гитлер. Если дозировать и контролировать, вовремя ограничивать – де Голль. Меньше ограничивать – тиран… И так далее. Беда в том, что законы пишем мы с вами, толстокожие, по своему разумению гармонии. А писать должны тонкие и по своему разумению. Тогда и получится государство-мечта. Ферштейн, голубчик?

– А наши? – Игнатьев действительно заинтересовался.

– Ну, Александр Первый, наверное…

– Я про наших спрашиваю?

– Силов…

– Я серьезно…

– А! Тогда так: нету таких. Есть умные, есть гнусные, но государей нет, батенька. И не может быть! Атеизм не может руководить Россией. Дальше не спрашивайте, Сергей Иванович, дальше еще неинтереснее будет.

Игнатьев и не спрашивал, он молча шел за доктором в кабинет.

VIII

Лена, секретарша, накрывала на стол – лимон, салями, сыр и коньяк. Игнатьев оживился – доктор был понимающим.

– Послушайте, доктор, – начал Игнатьев, усевшись в полюбившееся кресло. – А ведь так и я могу себя вообразить тонким, с подвижной психикой…

– Конечно, можете… Только не выйдет ничего. – Бочаров поднял маленькую рюмочку, грамм на двадцать, не больше. В них он и налил коньяк. – Не получится ничего хорошего. Или совесть замучает, или подлецом станете…

– Как Виктор? – Полковник даже отстранил свою мензурку от рюмки собеседника.

– Нет, настоящим. У Силова совесть есть, а не воображение. И плюс ко всему, он с ума сошел…

– Доктор, как вы совесть определяете? Что она для вас?

– А вы не знаете, что ли…

– Может, и знаю, по-своему…

– И я так же. По-своему… Даже по-вашему. Тут обмануться сложно… Или вы про медиков спрашиваете? Тогда это еще проще – химический процесс в лимфатических узлах. Зависит во многом от еды в детском возрасте.

– Я серьезно, – Игнатьев все-таки выпил коньяк.

– И я серьезно… Вы не передумали, товарищ полковник?

– Нет, если вы про лечение Силова, не передумал…

– Жаль… Как-то без сострадания получается, – Бочаров тоже пригубил из крохотной рюмки.

Мужчины помолчали… Страшно хотелось курить, но Игнатьев был человек с волей, отбрасывал эту мысль от себя. Вообще жизнь приучила Сергея Ивановича пользоваться волей, он с ней никогда не расставался. Редко-редко она уступала в борьбе с удовольствиями – полковник жил внутренне скромно.

– А как люди с ума сходят? – глядя на развевающуюся балконную штору, спросил Игнатьев.

Доктор улыбнулся той улыбкой, которая объясняет в представителе медицины превосходство над остальным человечеством.

– А кто вам сказал, что они с ума сходят? Это наше определение для нас же самих, чтобы легче было объяснить неадекватность некоторых особей. Они же так не считают…

– Ну, это понятно, понятно…

– Ну, раз понятно, то и знайте, что они-то как раз и нормальные, в отличие от нас…

Полковник удивленно повернулся к Бочарову. Еще раз убедился, что профессия накладывает отпечаток на человека. То, что доктор не в себе, но в пределах, Игнатьеву было понятно еще в тот вечер, когда он с санитаром приехал забирать Силова. Он понимал – профессору нравилось шутить над профаном-полковником, он продолжал разговор и тайно надеялся, что переубедит Игнатьева в его решении. Но Сергей Иванович молчал.

– Вам не нравится устройство мира, товарищ полковник? С его несправедливостью, обманом, жестокостью, иногда бессмыслицей откровенной? Не нравится?

– Иногда не нравится. – Игнатьев согласился. Ничего странного в себе по отношению к жизни он не заметил – так думают практически все. Редко кого в этой жизни устраивает все, да еще и абсолютно.

– Вот и им не нравится. Они и сопротивляются. Только мы это делаем локально, конкретно… А они…

– Глобально? – Сергей Иванович тоже почти шутил.

– Совершенно верно.

– Так вы за психов, доктор?

– Бог миловал, но в каком-то смысле, да. Я их понимаю… Хотя по-прежнему нахожусь по другую сторону баррикад. Отстаиваю, так сказать, этот несовершенный мир…

– Вы философ, профессор, – Игнатьев потянулся за коньяком. Тут воля проигрывала частенько. Но полковник и не считал это борьбой – он знал, что коньяк, сколько бы его ни было, оставался сам по себе, а Сергей Иванович – сам по себе. Проникновение алкоголя, конечно, было, но дружелюбное. Игнатьев пил, чтобы быть во хмелю. И когда хмель не брал, пил еще…

– Нет, – твердо отчеканил Бочаров, – не философ. Не хватает абстрагирования от собственного участия в жизни. Много чувствования, сентиментальности, сострадания к людям. Это мешает философствовать.

Полковник удивленно смотрел на доктора в очередной раз. Ему показалось, что, может быть, он и прав по поводу Силова и не нужно его вынимать из того колодца, куда тот залез. Пусть там и доживает. Но как быть с теми несчастными, которые уже не могут ответить? И сострадание тут ни при чем – есть естественное понятие наказания за преступление. Надо вылечить душу, мозги, что там еще, и тогда судить как положено. И даже не в возмездии смысл, а именно в принципиальном отношении к преступлению в этом мире. А профессора полковник понимал, и понимал очень хорошо – каторгой делу не поможешь. Силову предстоит путь ужасный, невыносимый, полный страдания – а тем несчастным, взорванным и зарезанным, все равно. Они уже в ином мире и по-иному смотрят на все… А мы лишь ублажаем свое понимание справедливости, и ничего больше. Ну, пусть так… Игнатьев остался по еще одну сторону баррикад – и против Силова, и против профессора…

– Доктор, завтра я привезу вам бумагу от следствия. Начинайте лечить… Пожалуйста…

Бочаров пересел за свой стол – стоящему у балкона Игнатьеву он уже не казался комичным. Напротив, полковник даже заметил искреннюю грусть в глазах профессора.

– Хорошо, – проговорил доктор, – пойдемте, посмотрим на счастливого человека в последний раз. Хотите?

– Очень хочу. Я не просил только потому, что знал, что вы откажете.

– Вам не откажу, товарищ милиционер. – Бочаров сознательно называл старым понятием «милиционер» Игнатьева. Скорее всего ему не нравилось новшество. Да оно вообще никому не нравилось, кроме самих полицейских, – как-то обидное «менты» стало устаревать и потихоньку исчезать из лексикона соотечественников.

Игнатьев хотел было третью рюмку, но ситуация не способствовала этому – с сожалением он поставил свою мизерную емкость на столик, и они вышли из кабинета.

Палата, где находился Силов, была еще выше – на четвертом этаже. Простая комната была окрашена в бледно-песочный оттенок с одной-единственной массивной кроватью и несколькими стойками от капельниц. Окно без штор и занавесок, один стул – все. Уютом не пахло. Комната была несоразмерно больше количества мебели, отчего холод и бесстрастность чувствовались обостренно, полковник даже поежился от неприятного ощущения.

Виктор лежал на кровати, распятый жгутами по углам кровати. Пальцы рук не могли дотянуться до собственного тела, в ладони были вложены тряпичные валики. Силов смотрел в потолок, накрытый до самого подбородка простыней такого же цвета, что и стены. Видавшая виды простыня была уже не белого цвета, а какого-то мыльного оттенка. Многолетняя грязь и пыль не отстирывались… Никого это не смущало, а Силова – в первую очередь…

Игнатьев смотрел на больного Виктора Викторовича – из мачообразного моложавого и спортивного дирижера, каким он предстал в тот вечер первого знакомства на закрытии сезона в музыкальном театре, Силов превратился в худого, обросшего некрасивой щетиной старика с бесцветными глазами и безвольным ртом. Лоб почернел тем глинистым цветом, который присутствовал на лицах людей, кому было уже все равно, что происходит в этом мире. Таких полковник видел достаточное количество, чтобы молниеносно определить – перед ним живой труп. Болезнь разъедала Силова изнутри со скоростью размножения плесени, ржавчины и всего того, что, появившись однажды, поглотит живое без остатка, дай только время.

Игнатьев подошел поближе и заглянул Силову в глаза. И Виктор заметил перед собой человека. Зрачки расширялись, глаза осматривали что-то за спиной Игнатьева, справа, слева, вновь возвращались к полковнику. Сергею Ивановичу показалось даже, что Силов узнал его – глаза внимательно щурились, глядя на полковника…

Внезапный грохот заставил Игнатьева отшатнуться. Огромная тяжелая кровать дернулась, подпрыгнула и сдвинулась на несколько сантиметров. Потом еще и еще раз уже не с таким громыханьем, как первый раз, Силов пытался вырваться из оков:

– Не бейте меня! Я вас совсем не знаю! Что вам нужно?! – Голова его качнулась в сторону, действительно как от удара, глаза закрылись. – Не надо, пожалуйста, не бейте меня! Мне больно! Помогите! Помогите! Я хочу помочь…

Ни профессор, ни санитар не шелохнулись, не попытались помочь больному – они внимательно, но безучастно наблюдали за истерикой Силова. Полковник держался за спинку кровати, которая ходила ходуном в его руках. Когда Виктор устал и замер, санитар с трудом подвинул кровать на место. Игнатьев зачем-то хотел приподнять кровать за спинку и понял, что ему это не удастся без помощи санитара. Кровать оказалась неподъемной.

За спиной полковника спокойный голос Бочарова что-то говорил санитару:

– Уберите транквилизаторы совсем. Бессмысленно… Через час соберите всех на консилиум. Дайте ему воды, много – сколько захочет.

Выйдя, Игнатьев остановился – он не знал, куда и зачем ему надо идти. Бочаров подтолкнул полковника к лестнице – они спустились к самому выходу.

– Пожалуйста, завтра утром мне нужен документ из полиции. К началу рабочего дня…

– Во сколько? – как-то безучастно спросил полковник.

– К семи часам, к семи утра… До свидания, Сергей Иванович.

– До свидания, – хлопнула дверь машины.

– Выключи, – нервно приказал Игнатьев водителю, который в одиноком ожидании заслушался Мусоргского.

Глава четвертая

I

Солнце уже вовсю ласкало город, который еще только-только просыпался. Вечером легкий дождичек прошвырнулся по улицам, освежил воздух, стекла окон, крыши автомобилей. За ночь все подсохло, но свежесть продержалась до утра.

Приоткрытое окно в комнате Силова приносило легкие голоса со двора – птицы и больные разговаривали между собой, теплый подоконник собирал пылинки, которые от незаметного дуновения ветерка катались по нему в свое удовольствие. Посреди комнаты стояла массивная кровать, возле нее было уже три стула, тумбочка и большой, с холодильник, агрегат с круглыми и квадратными окошками за стеклом. В них мелькали цифры, гуляли зеленые тоненькие полоски, пересекались между собой, танцевали, кружились, затихали, выстраиваясь в одну жирную линию.

Виктор прикрыл глаза, кажется, дремал. Это был уже не вчерашний заросший неопрятной щетиной, с беспокойным ежиком на голове, с глиняным лицом старик. На кровати лежал чистый блестящий утренним лосьоном, с наголо бритыми головой, щеками и подбородком спокойный мужчина. Что-то торжественное и загадочное было в его покое. Откинутая простыня открывала торс с упругими грудными мышцами, рельефные руки лежали вдоль туловища, по-прежнему привязанными жгутами к кровати. Силова это совсем не беспокоило, он готовился к путешествию в неизвестное. Сам он этого не понимал, но чувствовал, как чувствуют животные любое изменение в их жизни. Бритая голова Виктора была скреплена инопланетными присосками, наушниками, какими-то тоненькими иглами, прижатыми лейкопластырем к темени, вискам и затылку. От шеи вдоль скул металлический корсет проникал в уголки рта, отчего были видны ряды зубов, которые нежно сжимали полупрозрачную красную пластину из чего-то мягкого, упругого, напоминающего большую мармеладину, материала. Кроме умиротворенного Силова в комнате была красивая, почти седовласая женщина и вчерашний санитар. Женщина была в белом длиннополом халате и такого же цвета бахилах. Пальцы были затянуты в плотные резиновые перчатки. Женщина доставала из стеклянной баночки густой лосьон-гель и смазывала обильно перчатки и даже несколько раз лоб Виктора.

Санитар вышел и через несколько минут вернулся вместе с Бочаровым, Игнатьевым и еще кем-то – высоким мужчиной со шкиперской бородкой и очками, еще с каким-то, чуть ли не двойником профессора, только шире и выше, женщиной с папкой и совсем молодым человеком с пухлыми щеками и курносым носом. Все они были в белом с ног до головы, включая и полковника. Впервые за долгое время Игнатьев надел форму – кусочки погон, форменный галстук выглядывали из-под халата. В белом тряпичном пакете он держал фуражку.

Женщине с папкой и полковнику санитар поставил два стула в самом углу комнаты, красивая женщина уселась на третьем у кровати Виктора. Все смотрели на профессора. Прижавшись к стене и даже немного присев, Бочаров повертел головой с каким-то пустым взглядом, кивком указал на окно… Санитар закрыл его.

– С богом, – прошептал доктор, и красивая женщина торопливо, но ловко перекрестилась. Все замерли – женщина коснулась чем-то медицинским лба Виктора, тот дернул веками и приоткрыл глаза. Бочаров подошел к кровати, внимательно оглядел лицо Силова, обернулся к Игнатьеву, словно хотел еще что-то сказать, но передумал и кивнул санитару. Тот достал шприц, процедил его и, согнувшись над больным, уколол его в руку. Вытер ваткой след на руке, включил холодильник. Полоски забегали, заскакали – все уставились в маленькие окошки агрегата. Еще несколько секунд, и зеленые узоры застыли, включилась красная лампочка и какое-то новое окошко с мигающим нулем.

– С Богом, – еще раз прошептал Бочаров, уже не отвлекаясь от прибора.

II

Виктор вздрогнул от прикосновения чего-то холодного ко лбу и слегка приоткрыл веки. На него внимательно смотрела незнакомая женщина. Она была старше его, и намного, даже напоминала мать, когда та укладывала маленького Виктора и следила, заснул ли он. Женщина была очень-очень близко, Силов даже почувствовал ее дыхание. Он хотел что-то сказать, просто поздороваться, но в этот момент что-то противное ужалило его в руку. Виктор попытался согнать вредное насекомое. Но не смог ни повернуться, ни смахнуть другой рукой этого комара.

Странно, укус моментально прошел, и даже все тело так успокоилось, что захотелось спать. Силов закрыл глаза, не было никакой возможности удержать их открытыми…

Стало совсем темно, но не страшно. Виктор уже готовился заснуть, как что-то необычайно сильное взорвалось в нем, подбросило его, и в это мгновение стало очень светло, так ярко, словно солнце было совсем близко, смотреть на него было невозможно, оно слепило все вокруг себя. И не угасало, как это бывает со вспышками, оно выжигало все на своем пути, неслось куда-то. Силов почувствовал, что солнце схватило его, Виктора, и понесло с собой. Какой-то ветер тормозил полет, но солнце тащило и тащило его за собою. Еще один взрыв внутри груди или головы, понять было нереально, стало еще ярче, стало невыносимо горячо, хотелось кричать. В этом аду неожиданно взорвалось еще раз – Виктор сообразил, что его больше нет, он не может ощутить свое тело. Его не стало, ничего не стало… Взрывы кончились, а солнце постепенно тускнело и тускнело. Вот уже и глаза привыкли, только понять, как эти глаза смотрят без головы, неизвестно. То, что никакой головы у него нет, Виктору было ясно. Как нет ни ног, ни рук – ничего нет у него. Свет постепенно пропадал и как-то быстро превратился в белесое непрозрачное пространство. Виктор вспомнил – однажды он уже видел это. Совсем недавно – он помнил каждое мгновение прошлого события и сейчас испугался. Кажется, будет намного ужаснее, чем в прошлый раз. Но нет, ничего не происходило. Белесость исчезла окончательно, Виктор оказался в полной темноте. Никакого холода, жары он не чувствовал. Он вообще ничего не чувствовал. Показалось, что все остановилось навсегда… навсегда… навсегда…

Страха не было. А то, что было в сознании, невозможно назвать страхом. Это было небывалое ранее ощущение – ничего нет, вокруг ничего нет. Вообще ничего… Только он один, и все. Это понимание не давалось как страх, горе, отчаяние, вовсе нет. Казалось, что теперь так и останется – одинокое сознание в мире пустоты. Виктор хотел открыть глаза, закрыть – ничего не менялось, он не мог этого сделать. Совсем не понимал, что можно еще предпринять – никакое желание не поддавалось. Не было ни глаз, ни рта, ни ушей. Была беспомощность, и все.

Виктор стал вспоминать о боли, которая предшествовала этому ужасному покою. Он отчетливо осознавал, что боль могла, конечно, пройти, но теперь бы что-нибудь да болело, что-нибудь да и осталось бы в памяти. Нет, он не мог ничего вспомнить. Мысли не исчезали, они мелькали в Силове, он пытался зацепиться хоть за одну какую-нибудь из них – ничего не получалось. Отчаяние охватило Виктора, хотелось плакать, просто плакать, как плачут маленькие дети. Промелькнула еще одна мысль, которую Силов заставил остановиться и рассмотрел подольше. Он вспомнил, как в семь или восемь лет он во дворе с мальчишками делал скобочные пистолеты из доски и авиационной резины – тонкой и прочной круглой резины. Ему хотелось сделать даже автомат, тогда резина натягивалась бы сильнее и скобка – согнутый гвоздь без шляпки – летела бы с огромной силой. Вспомнил, как вышел на улицу с этим автоматом и бутербродом. Никаких крыс за гаражами не было, но проверить оружие очень хотелось. Девочка, маленькая девочка шла с мамой, и Виктор сзади выстрелил ей в ногу. Отбросив автомат, он подбежал к ней, испуганный и несчастный – ни мама, ни тем более девочка не подумали на него. Виктор схватил ногу и стал высасывать кровь из ранки, стараясь достать эту проклятую скобку. Ничего не получалось, сила удара вонзила согнутый гвоздь глубоко в мышцы. Подбежали люди, потом приехала «Скорая помощь», девочку отвезли куда-то. Вечером к ним в квартиру пришел милиционер, о чем-то говорил с папой, потом позвали его, несмотря на то, что Виктор притворился спящим. Папа, милиционер и Виктор ночью, с фонариками пошли в мальчишеский штаб, где строгались приклады и делались пистолеты. Там милиционер сел на какой-то ящик и стал записывать фамилии, которые вспоминал Силов. Потом его похвалил милиционер, а папа шел домой молча, хотя Виктор несколько раз попытался с ним заговорить. Дома отец курил в форточку на кухне, а Виктор стоял возле – ему было страшно, что отец ничего не говорит. Отец сказал, докурив сигарету: «Знаешь, иди-ка ты спать, подлец». Виктор ушел к себе и пролежал так почти до утра. Только когда проснулся, он понял, что рядом сидит мама и плачет. Виктор сделал вид, что все еще спит.

Мысли уже не так сильно бегали, можно было ухватить любую – Виктор боялся их останавливать, стыд, горе, бесконечное горе было в его мыслях… Совсем не радовали мгновения, когда вспоминалось прекрасное прошлой жизни, это совсем не радовало… Мысли и не удерживались во времени, оставались мгновениями, не больше. Силов даже обратил внимание на этот факт – не успевало что-то прекрасное вспомниться, как ужас и стыд лезли в память своими напоминаниями. Виктор начинал понимать, что ужас его жизни перечеркивает все, что можно было поставить как какой-нибудь хороший знак, отпечаток на себе. В памяти крутились лица, предательства, трусость, страх, подлости… «Я – подлец», – объяснил Силов сам себе. Он не знал, что ему делать дальше, мучительно вгрызался в память, чтобы хоть как-то определить любого, перед кем необходимо извиниться, попросить прощения, лежать, если бы это было возможно, в ногах. Он отчетливо понимал, что в этой пустоте нет никому дела до его раскаяния, что все это осталось в той жизни, все это никому не интересно и не известно. С ужасом для себя он открывал в себе жажду быть наказанным. Виктор стал намеренно представлять себе эти пытки, которые могли бы ему устроить обиженные им люди, пусть даже не они, а любой, кто захотел бы, мог бы ударить Виктора. Он мечтал об этом, молил, ему хотелось кричать во всю темноту в надежде быть услышанным: «Я – подлец! Подлец! Простите меня!» Никто это не слышал, Виктор не смог крикнуть ни одного слова. Отчаянно пытался найти в себе эту возможность, но тщетно – ничего Виктор не мог сделать, чтобы закричать, заплакать, упасть на колени.

Не было никакой усталости – он это тоже отметил и снова принялся перебирать свою жизнь. Боялся, что пропустит важное, но никому не нужное, кроме него самого. Но мысли стали исчезать постепенно. Он сообразил – исчезнет все, и останется только его сознание, которое будет носиться в черной тьме бесконечно. Это врезалось в память, и Силов еще раз попытался найти в себе силы и закричать. Все, что только можно было направить в собственном сознании на этот крик, все он вкладывал в свое желание. Виктор не хотел себе даже представлять, что может случиться так, что уже больше не удастся крикнуть, не удастся упасть в раскаянии перед своими несчастными жертвами. А ему хотелось именно этого. Ему вожделелось найти себя и разорвать до мельчайших крошек, чтобы только пыль оставалась после него, бессмысленная пыль, по которой проходят миллионы людей, совершенно не замечая микроскопические комочки растерзанной души. Как он радовался своему такому изобретению, мечтал о его осуществлении, и когда ничего не получалось, вновь и вновь собирался со всеми внутренними силами и пытался кричать. Отчаяние смешивалось с такой же отчаянной верой в искупление – Виктор забывал про все, его не останавливало ни одно волнение о себе самом – он презирал себя, ненавидел, плевал себе в лицо и даже видел, как он это делает. Это не успокаивало его, и Виктор с новой силой пытался покончить со своим сознанием и исчезнуть. Исчезнуть не от мучения, он хотел мучиться, исчезнуть как что-то гадкое, что прилипло к жизни.

В памяти зафиксировалось женское лицо – он отчетливо видел его: темное, обрамленное черными прядями, с морщинистым лбом. Он рассматривал каждую морщинку, их было много, очень много, но были какие-то особенные полоски, наиболее сильно вдавленные в кожу лба. Большая морщина шла через весь лоб и затихала только у висков. Сверху нее были морщины поменьше, но такие же глубокие, как и та – главная. Поразительно, сколько было морщинок и морщин, которые пересекали, разрезали жирные, как нарисованные, складки. Все лицо напоминало какое-то дерево, по которому неумелый мастер проходил взад-вперед, как заблагорассудится. Виктор все сильнее и сильнее останавливал свои мысли, чтобы остаться только с этим лицом. Оно манило его, притягивало… Силов узнал – это была его мать! И никаких сомнений! Виктор стал еще сильнее вглядываться. Мастер уродовал лицо матери с какой-то неистовой радостью, с холодным остервенением. Даже там, где никогда ни у кого не было ничего подобного, на скулах женщины мастер-изверг успевал вырезать канавки. Мама смотрела на Виктора и молчала – Силов чувствовал, как ей больно. Чувствовал, что она терпела, и только очень-очень прозрачные слезы текли по деревянному лицу, изрезанному несчастным художником-гравировщиком. Не в силах ничего предпринять, Виктор молился, чтобы лицо это не исчезало никогда. Пусть такое – изуродованное, – оно единственное, что останавливало Силова в отчаянной борьбе с самим собою.

«Мама! Милая моя мама! Кто же тебя так изуродовал? Почему ты терпела и молчала? Мама! Мамочка моя! Это я?» – Виктор не кричал. Не мог – оставалась только надежда, что кто-то когда-нибудь увидит его мысли и уберет страшные раны на лице матери. «Пожалуйста, пожалуйста…» – молил он каждую секунду, которую чувствовал.

III

Так проходило время, которое Силов уже не замечал. Неожиданно он стал ощущать, что темнота, эта черная дыра, стала светлее. Нет, он не видел, но внутри своего сознания понимал: черное исчезает. Пусть медленно, но исчезает. Если бы он мог закрыть глаза и открыть их через какое-то время – тогда бы он точно сказал. Сейчас это только догадки.

Нет! Не догадки, не догадки! Виктор чувствовал свет. Света не было, была тьма, но он мог распознать начало света во тьме и теперь берег это ощущение как самое дорогое в своем сознании. «Обязательно надо продержаться, чтобы увидеть этот свет», – уговаривал он себя. Но делал он это совершенно напрасно. Чувство света теперь прочно укоренилось в нем, Виктор не давал себе секунды отвлечения, он только всматривался внутрь и находил все больше и больше доказательств тому, что в темноте есть какой-то свет…

И действительно, что-то изменялось в этом небытии. Виктора отвлекла мысль, что, кажется, он стал ощущать еще что-то, кроме сознания. Какое-то твердое, непонятное окружало его мысли. «Голова!» – подумал Силов. Он уже не радовался, он не знал, как себя вести. С каждой секундой становилось светлее вокруг и тяжелее в самом Викторе. Ни о каком спасении он не думал, только впитывал этот белесый свет и несколько раз попытался сделать хоть какое-то движение. Не удавалось совсем, но Силова это совершенно не смущало. Он был уверен, что надо просто ждать.

Неожиданно он обнаружил, что что-то мягкое, теплое стало его окружать со всех сторон. Это теплое прижималось к нему и даже дышало. Это он сообразил по тому, как ритмично теплое ласково надавливало на него и потом отпускало. Он почувствовал запах этой теплоты, непонятный, неизвестный… Но он был – этот запах. Виктор напрягся и пошевелился. Где-то далеко-далеко послышался какой-то звук, резкий, короткий, но совершенно не пугающий. Не страшный, не опасный. Силов прислушался, звук повторился еще раз. Исчез… Стало тихо. Но ненадолго – через какое-то время послышался еще один звук, не такой резкий, а наоборот – густой, протяжный, низкий… Виктор не понимал, что там происходит, но все время старался прислушиваться. Иногда ему казалось, что звук появляется и исчезает по его, Силова, желанию. Он стал сознательно шевелиться – так и есть! Движение – звук, движение – звук. Значит там, наверху знают обо мне! Эта мысль, эта первая мысль за долгое время страданий и раскаяния, которая обожгла Виктора надеждой, верой, светом, радостью!

Силов надолго затих – в памяти перебирались версии и варианты того, что было там, наверху. Или – внизу? Неважно, главное – что-то есть где-то там. И в этом «где-то там» знают, что он существует!

Еще одна новость оттуда – какие-то другие звуки. Уже совсем не те, к которым он привык. Эти были не простые, а постоянно менялись и длились долго. Виктор ждал эти звуки – он пытался по ним разузнать хоть что-нибудь о «где-то там». Звуки повторялись часто, иногда они менялись, но все равно были в каком-то смысле идентичными – неуловимо менялись и длились совсем не так, как те, первые – резко и коротко. Те звуки ему тоже нравились, но эти он слушал с двойной радостью. Некоторые он даже запомнил – лежал внутри теплого и повторял про себя, оценивая свою память. Бывали моменты, когда никаких сигналов не подавалось, и тогда он на свой страх и риск пытался вспомнить то, что он уже слышал много раз. Это занимало все его время – никакой скуки в одиночестве он больше не испытывал, страхи давно уже кончились, перед ним был слабенький свет и внутри него сладкие звуки. Больше ему ничего не надо было – Силов был счастлив.

Однажды его разбудил сильный толчок. Потом еще и еще раз. Виктор испугался – больно не было совсем, но очень неприятно. Звуков тоже никаких не было – догадаться, что происходит «где-то там», не было никакой возможности. Удары повторились, Виктору стало больно. Чтобы как-то обезопасить себя, он попытался повернуться спиной к толчкам, но оказался вниз головой, да так, что это теплое сцепило его настолько крепко, что теперь Силов не мог даже пошевелиться. Удары продолжались. Сверху что-то давило все время. Виктор свернулся от страха, но теплое тут же еще и еще раз обхватило его. Стало невыносимо душно. Чтобы себя развлечь, Виктор стал вспоминать полюбившиеся ему звуки. Это придало ему какое-то спокойствие и уверенность, что и в таком положении ему очень хорошо.

Ударило еще раз. Теперь уже со всех сторон. Такого удара раньше не было – Виктор не знал, куда и как повернуться от боли, которая только давила на него и увеличивалась. Удары закончились – теперь уже не удары, а мощный пресс давил на него. Голова уперлась во что-то твердое, неподкупное. Стало невыносимо больно. Виктор задыхался. Он открыл рот, но что-то липкое ощутил на губах, никакого воздуха не было. Только тиски все больше и больше сжимали его голову, выталкивая куда-то сквозь твердую стену. Какая-то сила безжалостно тащила его. Голова попала в огромную струбцину, которая сжимала ее – с каждой секундой все больнее и больнее. Виктор не мог больше вынести – он заорал и потерял сознание. Все, что последним пришло в его голову вместе с болью – это надежда, что он умрет и все кончится. Еще мгновение, и Силов уже не смог вспомнить о свете, еще одно сжимание головы, и ушла надежда, и он не запомнил, в чем она заключалась. Больше в Викторе ничего не осталось. Память исчезла окончательно, и только слезы произвольно и беспомощно потекли из глаз. Он плакал…

IV

– Ну, что? Сколько там? – Бочаров напряженно смотрел на какие-то окошки в агрегате и ничего не понимал.

– Выходит на норму, Арсений Сергеевич, – санитар даже ткнул карандашом в окошечко для убедительности Бочарова.

– В рубашке родился мужик, – красивая женщина возилась у головы Силова, снимая инопланетные антенны и наушники.

– Благодарю вас, коллега. – Бочаров, не снимая резиновых краг, протянул руку санитару. Тот пожал ее. – Через час прошу в кабинет без перчаток. Сегодня для вас рабочий день закончился. Особая благодарность за риск, мужество и ответственность доктору Швайко.

Раздались резиновые аплодисменты, а санитар раскланялся.

– Сергей Иванович, ваш рабочий день мне неподвластен, но ежели желаете, милости прошу. Правда, будет не коньячок, а по традиции – спирт. Но вам найдем, товарищ полковник.

Все вышли, Игнатьев даже не успел толком рассмотреть Силова. Хотя все эти пять минут, сколько находился комнате, он не отводил глаз от Виктора.

– Профессор, что это было? – Сергей Иванович не вполне соотносил виденное с собственным пониманием лечения психических больных. Они вошли в кабинет, но полковник остался стоять у дверей. Бочаров мыл руки за ширмой.

– Электросудорожная терапия… По-вашему, электрошок…

– Пять минут? – Игнатьев даже опешил. Он понимал, что это электрошок, но в его практике хватало прикосновения, а тут столько времени. А по конвульсиям Силова он понимал, что ток был намного больше, чем тот, который используют, чтобы парализовать противника.

– Откуда пять минут, батенька. Три минуты сорок одна секунда…

Это почему-то успокоило Игнатьева. Он даже хотел сесть в кресло, но остановился.

– Он мог умереть? – полковник крикнул, чтобы за шумом воды можно было расслышать его тревогу.

– Легко, – вода стихла, доктор вышел из-за ширмы, вытирая руки. – Но не умер…

– То есть вы рисковали?

– Конечно. Но… лечить так лечить, правда же, товарищ полковник? Вот вылечили, кажется.

– Вылечили?

– Думаю, да. Завтра посмотрим окончательно.

Сергей Иванович как-то заискивающе спросил:

– Доктор, у вас есть сигареты?

– Есть, голубчик, и даже очень хорошие… Пойдемте на балкон.

На балконе стояли две табуретки и узкий шкафчик – стеклянный, с внутренней стороны завешенный шторками. Игнатьев сел на табуретку и облокотился на перила балкона, положив голову на ладони. Внизу синие играли против белых в футбол. Три на пять – синих было пятеро. Один из белых играл по-настоящему, двое просто откидывали мяч куда попало – поддавки никто не оценивал, синие играли самоотверженно, падали в подкаты, боролись на каждом участке поля, которое представляло собою квадратик метров по семь-восемь в каждую сторону.

– Вот, угощайтесь и оцените аромат.

Сигареты лежали в портсигаре и понять, что они собой представляли, было невозможно. Да еще и без фильтра.

– Наркотик, – попытался пошутить Игнатьев.

– Угадали. Курю очень редко, но только их, родимых. Camel настоящий, без вирджиниевской травы, американский. Коллега привозит через дипкурьера, а тот уж мне посылает. Сигарет таких и в Нью-Йорке не купишь. Так что пробуйте.

Игнатьев не оценил – по лицу Бочарова это было видно. Сергей Иванович после каждой затяжки разглядывал сигарету, но не докурив и половины, похвалил:

– Крепкие для меня будут. Но вкусные…

Профессор снисходительно посмотрел на Игнатьева и демонстративно затянулся, смачно и глубоко… По всему было видно, что доктор удовлетворен операцией и ждет, когда закончится этот час, чтобы выпить и отметить успех доктора Швайко, который все время казался санитаром. Оставаться Игнатьеву совсем не хотелось, он встал и направился к выходу. У самых дверей Сергей Иванович обернулся:

– Доктор, как вы думаете, он раскается?

Бочаров стоял в дверях балкона и дымил во дворик.

– Нет, не раскается. Не в чем ему будет каяться – он ничего этого не вспомнит никогда.

– Как не вспомнит? – полковник побледнел.

– А так, не вспомнит. Памяти у него нет. Совсем… Потеряна память навсегда. Нет больше Силова Виктора Викторовича. Есть выздоравливающий больной, который теперь до конца жизни будет страдать отсутствием памяти. Или – не будет страдать, а начнет новую жизнь, полную прекрасного и чудесного исцеления.

Полковник вышел, не попрощавшись. Его трясло, бросало во все стороны, но он держался до самого выхода из клиники. Не подходя к машине, Игнатьев повернул на тротуар и пошел к городу.

– Сергей Иванович! – водитель приспустил стекло и окликнул полковника. Но тот только отмахнулся и, не оборачиваясь, пошел дальше.

Водитель какое-то время сидел в недоумении, но потом служба взяла свое, и машина медленно поползла за полковником. Игнатьев не сразу сообразил, но когда понял, то, подойдя к автомобилю, нагнулся и прошипел в опустившееся стекло:

– Давай в гараж или куда хочешь. Завтра я тебе позвоню. Сегодня меня нет и тебе – выходной. Понял?

– Понял…

– Вот и дуй на все четыре стороны, – Игнатьев проскакал на одной ножке через разрыхленную землю между дорогой и тротуаром, зашагал бодро, показушно, заложив руки в карманы и сдвинув фуражку на затылок, что при форме офицера полиции да еще в звании полковника было уж совсем не по уставу. Машина Сергея Ивановича растерянно стояла на дороге, и только когда фигура полковника скрылась за поворотом, тронулась, развернулась и укатила в противоположную сторону.

Игнатьев, завернув за угол, остановился. Он совсем не понимал, куда идет, зачем идет и что делать дальше. В голове вертелось ироничное высказывание профессора – «того Силова больше нет, а есть выздоравливающий с потерей памяти». Для полковника слово «возмездие» в данном случае играло далеко не первую роль, но признать, что он больше никогда не узнает причин зверских убийств, причин сумасшествия, и только потом – наказания, раскрытия преступления, – этого признать Сергей Иванович не мог. В конце концов, Игнатьев принадлежал к тем, кто пошел на поводу у фразы «вор должен сидеть в тюрьме», и ничего плохого и даже ханжеского в этом не видел. И плевать на все миротворческие выкладки, на все философии – за жестоко прерванную чью-либо жизнь должен кто-то ответить. Теперь этим «кто-то» будет человек, который ни сном ни духом не догадывается о нависшей над ним каре и никогда не поймет еще одного зверства, теперь уже со стороны правосудия…

Найдя какую-то лавочку, полковник устало опустился и впервые ощутил полное отсутствие желания коньяка. «Тоже схожу с ума», – кисло пошутил он и достал смартфон. Служебный номер, кажется, не предполагал никакого выхода в Интернет, так, по крайней мере, показалось Игнатьеву. Или он не то нажимал… Не выдержав, он позвонил в управление. Строгая кошка-секретарша была удивлена подобным звонком своего начальника:

– Одну минуту, Сергей Иванович, я сейчас уточню и вам перезвоню…

Игнатьев ждал, больше ему нечего было делать. Через минуту раздался звонок – звонила секретарша Лариса, которую про себя полковник прозвал кошкой за принципиально неуставную походку с подключением вращения бедер. Смысл самого вращения ему был понятен, он ждал, когда тот сработает.

– Сергей Иванович, где вы находитесь в данный момент?

Игнатьев оглянулся:

– На Чапаева, недалеко от областной психушки. На лавочке сижу…

– Ждите, – и короткие гудки разъединили кошку и ее начальника.

Полковник еще раз проверил свои знания выхода в необъятный мир Интернета на мобильном. Через домашний ноутбук он делал это легко и непринужденно, но смартфон…

Сергей Иванович почесывал нос, ожидая реакции от нажатия той или иной иконки на экране – даже игры выплывали какие-то, предлагая удивленному Игнатьеву пройти три уровня бесплатно.

«Ни фига себе», – уже вслух произнес полковник, как в это время к лавочке подъехал «трехсотый» «Мерседес». Водитель, красивый голливудский герой лет сорока, подошел к Игнатьеву:

– Сергей Иванович, доброе утро. Я от Ларисы Снегиревой, будьте добры ваш телефон.

Ничего не понимающий Игнатьев послушно протянул смартфон.

– Здрасьте, – это все, что он мог высказать в настоящую минуту.

– Пожалуйста, – улыбнулся Голливуд, – я вывел вам на главный экран иконку инета, пользуйтесь.

Прошло секунд пятнадцать, не больше. «Медвежатник», – подумал Сергей Иванович и хотел даже поблагодарить, но не успел – «Мерседес» и Голливуд уже скрылись за горизонтом.

«Сработало бедро Ларисы», – отметил для себя полковник и нажал указанную красавчиком иконку.

На экране все застыло, только песочные часы крутились – надо ждать. Прошло немного времени:

– Фу, блин, ура! – на экране появился знакомый дизайн, тут уж Игнатьев был дока.

Пальцы забегали по клавиатуре: электросудорожная терапия…

Сергей Иванович замысловато изогнулся, экран отражал позднеутреннее солнце, его самого и еще бог знает что – деревья, небо, даже кокарду…

Прикрыв фуражкой телефон, Игнатьев листал страницу за страницей – терапия оказалась жуткой и страшноватой. Потеря памяти – это самое легкое последствие! В каком-то комментарии он прочел: «Если пациенту не повезло и он остался живой, то до конца жизни остается дуриком. То есть до процедуры шанс помочь человеку еще был, а после – уже нет. Число излеченных электрошоковой терапией за все годы в мире ноль».

Дальше были разоблачающие ответы, но в итоге все сводилось к тяжелому выводу – психически больному человеку попросту «выжигали мозг»!

Полковник остановил чтение и замер на своей лавочке: Виктор Силов мог совершенно объективно не выжить в этой терапии! И скорее всего, попал бы в статистику подобных операций.

Тут еще вспомнилось «в рубашке родился мужик» – стало быть, все прекрасно понимали последствия. А он выжил, этот несчастный убийца! Выжил…

Игнатьев порылся еще – терапия длится от пяти минут до получаса, в зависимости от диагноза и противопоказаний. У Силова три с небольшим минуты – вспомнилось, как тяжеленная кровать подпрыгивала вместе с привязанным несколько раз – это какой же силы ток пропускали через его голову. Тут выжить – просто счастье. Вспомнилось еще про американский электрический стул – студентом он смотрел фильмы про подобные казни. Кажется, даже там дергались меньше и слабее.

Вывод, который напрашивался сам собой, испугал и даже привел в бешенство: профессор не исключал смерти больного и скорее всего желал этого. Он же уговаривал полковника оставить Силова в том состоянии, в котором тот находился до этой жуткой терапии.

«Беспокоился за его душу, твою мать! И просто-напросто решил пришить больного, чтобы не мучился впоследствии». – Игнатьев вскочил, побродил вокруг лавочки, снова сел. Внутри ничего не успокаивалось – легкость, с какой доктор принимал решения, взвинчивала нервы до предела.

Ни пить, ни курить не хотелось совершенно, как себя успокоить иначе, полковник еще не научился. Единственное, что оставалось, это снова погрузиться в чтение. Ему стали открываться иные смыслы, ранее неведомые, можно сказать, открытия – личные, конечно, а не для всего человечества. Хотя, как знать…

Сергей Иванович постепенно стал убеждаться, что, оказывается, мозг – причина всего говна в этом мире. Во всяком случае, все беды идут от мозга. И если мозг единоначально руководит человеком, то зло неминуемо. Ему даже пришла в голову собственная шутка-самоирония, когда утром он веселил жену своими размышлениями: «Тело проснулось и радостно обнаружило, что не курило всю ночь. Потом проснулся мозг и заявил: ну-ка, сигареточку под кофеек… Туловище сопротивлялось, кричало, что оно не хочет, не хочет, не хочет, а мозг упорно настаивал на своем, мол, понимаю, что вредно, но организм требует. И этот несчастный организм рабски затихает и курит под кофеек…»

Жена хохотала, а Игнатьев продолжал убивать себя беспощадной иронией, сладко затягиваясь сигаретой, запивая самоуничтожение кофеечком.

«Мозг – это зло», – вывел полковник и нашел этому открытию массу подтверждений. Его опять потянуло на размышления глобального порядка, что «вот если бы наоборот, что тогда бы было?».

Но опять выскочило – «от ста восьмидесяти до четырехсот шестидесяти вольт»!

Игнатьев шатался между досадой и догадками, между ненавистью к Бочарову и завтрашним расспросом профессора о том, как сделать мозг послушным душе…

В своих мыслях полковник потерял ориентир, и когда очнулся, было уже далеко не время обеда. Все, что он придумал, – это пойти в ресторан Дома актера и взять с собой Лизу. «Наверное, это нехорошо», – думал полковник, но тут же себя осекал – никто не собирается посягать на личное Силова ни в каком виде. И он направился к «Дому красоты»…

V

Идеально постриженный Игнатьев сидел за пальмами Дома актера и держал на коленях одну почти фиолетовую розу – так ему казалось правильно. Лиза вошла незаметно и, стало быть, неэффектно. Полковник хотел встать для приветствия, но девушка уже сидела перед ним – разделяло их несколько сантиметров, и еще – дурацкий лист юкки болтался между лицами.

Сергей Иванович протянул розу, Лиза покраснела и положила к себе на колени – она стеснялась немного.

– Мы выпьем или поедим и выпьем? – спросил Игнатьев.

– Давайте купим вина и уйдем отсюда, – внесла свое предложение Лиза.

– Не надо, я не сдержусь, а мне этого не хочется…

– Спасибо… Тогда давайте выпьем и поедим…

Подошла официантка, и тут полковник увидел шоу, концерт, спектакль – все, что угодно – аристократизм Лизы Силовой (если она Силова) произвел на Сергея Ивановича неизгладимое впечатление. И первое, что он вынес из просмотра представления – Лиза не для него! Она выше порядочности, обязательств, возраста и времени. Она – недоступна! Это радовало Игнатьева – он успокоился и сейчас просто мечтал дружить с ней.

Официантка положила меню перед каждым, предварительно раскрыв его на нужной странице. Сергей Иванович углубился в чтение – есть свинина по-французски, остальное его не интересовало. Он стал просматривать спиртное, как до него донеслось очень тихое: «Пожарьте, пожалуйста, несколько помидоров и отдельно принесите натертый твердый сыр – любой…»

Это было сказано настолько тихо и неожиданно, что Игнатьев даже оторвался от выбора алкоголя – двухметровая официантка нагнулась к Лизе и слушала каждое ее слово.

«Напиток выберет этот господин», – закончила Лиза и вернула папку меню. Официантка разогнулась и мертво посмотрела на спутницу полковника. Переведя взгляд на погоны, баскетболистка поняла, что лучше не задираться, а приготовить то, что просила маленькая кудряшка в белых полукедах.

– Вам, пожалуйста? – официантка обратилась к Игнатьеву. Тот уставился еще раз в меню, несколько раз пробежал по странице невидящим взглядом, пробормотал:

– То же самое, пожалуйста…

Лида, а это была опытная официантка Лида, теплая знакомая Силова и вообще всех, кто заглядывал в Дом актера хотя бы раз в неделю, еще раз с орлиной высоты осмотрела парочку и ушла.

«Не для меня придет весна», – пронеслось в глубине души Сергея Ивановича, и он окончательно успокоился. Легкая испарина на лбу выдавала долгожданное освобождение от мучительного вопроса.

Лида вернулась:

– Сыра твердого нет…

Полковник заерзал в предвкушении второго акта.

– Пожалуйста, принесите пиво, рюмку коньяка и селедку под шубой, – так же тихо проговорила Лиза. Ничего не понимая, Игнатьев подхватил:

– И мне, пожалуйста.

Ни пиво, ни коньяк, ни тем более селедку под шубой не хотелось – все это было отодвинуто на другой край стола: Сергей Иванович сидел, облокотясь на стол; Лиза, опустив голову, теребила листочки фиолетовой розы.

– Я разрешил эту терапию и не жалею. Но теперь Виктор не сможет узнать ни меня, ни вас, Лиза, вообще никого из его прошлой жизни, – говорил полковник, подбирая слова. Слова подбирались, конечно, а вот чувства – нет.

– Его не будут судить? – Лиза не поднимала головы.

– Сейчас – нет, а когда восстановится – тогда все по закону.

– А если не восстановится? Такая возможность есть – не восстановиться?

– Есть, конечно, есть…

– Слава богу, – Лиза впервые посмотрела Игнатьеву прямо в глаза. – Слава богу!

Полковник замолчал, он понимал жену Виктора. Он не понимал себя – зачем ему нужно, чтобы Виктор оказался перед судом и понес наказание. Ведь ясно же, что он никогда, никогда не вспомнит того, что совершил. И, скорее всего, прав доктор, который сказал, что того Силова больше не существует. А этот – ни при чем. Этот вообще даже не понимает, о чем с ним будут разговаривать, как только он придет в норму. В норму человека, которого можно судить и наказывать. «Туловище будем наказывать, – съязвил сам себе Сергей Иванович. – Душа-то ни при чем – ее и не было в прошлом. Мозги надо наказывать, а они выжжены. Без остатка, без какой-либо возможности осознать и признать то, чего не существовало вовсе… А Званцев, а этот пенсионер-буддист, Рамазан и его друзья, в конце концов? Они существовали? Или вместе с потерей памяти у Силова они исчезли? Нет же, они есть, вернее, были и остаются в памяти всех, кто их знал. И даже тех, кто просто прочитал о них в газетах или узнал из телевизора…»

Простодушное, но жаркое размышление прервалось – голос сверху, с орлиной высоты, спрашивал, будет ли еще заказ…

– Нет, спасибо, – Лиза положила на стол кредитную карту.

– Пойдемте со мной, – попросила официантка Лида, – у нас терминал на шнурке, не переносится.

Лиза поднялась и вместе с Лидой и фиолетовой розой ушла в недра ресторана.

Полковнику хотелось кричать, спорить, слушать и не соглашаться, все что угодно – только не молчать.

– Поехали, – Игнатьев взял Лизу под руку.

– Спишь? – Сергей Иванович звонил своему водителю. Тот что-то отвечал, но Игнатьев перебил:

– А машина где? Адрес? Ключи вынеси и положи под колесо… завтра сам заеду за тобой.

– Тут же совсем недалеко… – начала Лиза.

– Мы к Виктору сейчас поедем. Лиза, вызовите такси, я не умею. Поедем на проспект Маркса, сорок два – там машина…

Кудрявая головка склонилась над телефоном – такси подъехало мгновенно, у ресторанов и вокзалов это никогда не было серьезным вопросом.

Заспанный охранник долго рассматривал удостоверение полковника – для него ночной визит был полной неожиданностью. Вернув документ, сторож категорически отказался открывать двери коридора – не то что палаты Силова. Сошлись на том, что просто посмотрят на окна из дворика… Отойдя на футбольное поле, Игнатьев стал вглядываться – во многих окнах горел свет – не яркий, но было достаточно светло. Сергей Иванович отсчитывал окна от балкона профессора, как Лиза неожиданно вскрикнула:

– Витя!

И в самом деле, на четвертом этаже, левее балкона, в окне на подоконнике сидел силуэт. Полковник еще раз мысленно пересчитал двери в коридоре – да, это был Виктор. Силуэт прижался лбом к стеклу и смотрел в темноту. Что-либо увидеть во дворе было невозможно, в комнате горел свет. Но человек сидел и упорно вглядывался в ночной мир.

– Витя! – еще раз прошептала Лиза и, кажется, заплакала. Игнатьев зачем-то снял китель и укрыл Лизу. Что еще сделать, он не знал. Они бы стояли еще и еще, но сторож зычно позвал гостей восвояси.

– А где роза? – неожиданно спросил полковник, когда машина остановилась на Третьей Садовой.

– Там, в больнице, – просто и даже недоуменно ответила жена Силова.

Больше говорить было не о чем, надо было прощаться, но Сергей Иванович вдруг спросил в лоб, безответственно и необдуманно:

– Лиза, что такое Бог?

– Закон… – Она, кажется, даже не задумалась над ответом.

– Справедливый?

– Нет, – так же уверенно и коротко проговорила кудрявая головка.

– А какой? – полковник заволновался.

– Никакой… Какой вы захотите, такой Он и закон. Все зависит от того, какой вы захотите… Я пойду?

Игнатьев смотрел на Лизу и, кажется, понимал, про что говорит эта крохотная девочка-женщина. Молча отдал честь, развернулся и уехал…

Мусоргский закончил «Картинки с выставки» и предложил полковнику Шаляпина с его «Песней о блохе»… Сергей Иванович не слушал эту дурацкую шутку-прибаутку о короле и его блохе, он думал о словах Лизы.

Глава пятая

I

Бочаров был серьезен, когда полковник вошел в его кабинет. Профессор быстро выскочил из-за стола и под руку вывел Игнатьева в коридор.

– Будьте хладнокровны и сдержанны, товарищ полковник, просто наблюдайте, и все. На все вопросы я отвечу позже. – Доктор почти бежал по лестнице на четвертый этаж.

В комнате Виктора все изменилось – исчез агрегат-холодильник, чугунная кровать, тумбочка… Кровать была, но совсем не та – была обычная, даже домашняя кровать, покрытая цветным пледом. На полу валялись мячи и кубики – яркие, как и плед, – настырно попадающиеся на глаза.

Виктор! Виктор сидел на подоконнике и смотрел то в окно, то на присутствующих в комнате. Улыбался… Сергей Иванович никогда не видел таким улыбающимся Виктора Силова, что невольно рассмеялся и сам. Больной посмотрел на полковника, улыбнулся еще шире и отвернулся к окну. Там, заметив что-то заинтересовавшее его, постучал по стеклу и выкрикнул непонятные слова. Игнатьев повернулся к доктору, но Бочаров приложил палец к губам и знаком показал на дверь. Они вышли…

– Сергей Иванович, перед вами младенец. Настоящий младенец, со всеми вытекающими последствиями. Это пройдет, но придется терпеть и ждать. Психически он здоров абсолютно, но к вашему управлению не готов и будет не готов еще долго. Это вы, надеюсь, понимаете? – Профессор даже остановился на половине пути и, удерживая Игнатьева за рукав, пристально посмотрел ему в глаза.

Сергей Иванович не реагировал – он все еще был там, где сидел, окруженный теплом и вниманием, смеющийся и разглядывающий мир Виктор Силов.

– Доктор, я… – Полковник опустил голову. Впервые в своей жизни Игнатьев Сергей Иванович, полковник МВД, начальник управления, не мог совладать с собой…

– О, батенька, – засуетился Бочаров, – пойдемте-ка ко мне… быстренько, быстренько…

В кресле неуставное чувство поутихло, Игнатьев пришел в себя и просто смотрел на профессора:

– Он ребенок! Он настоящий ребенок, понимаете!

– Понимаю, отчего же нет, понимаю. И рад не меньше вашего, Сергей Иванович…

– Я не рад…

– И это вижу, голубчик…

– Как вы лечить его собираетесь?

– Никак, – доктор улыбнулся, – он здоров. Поживет у нас, вырастет до своего возраста, а там вы его расстреляете или посадите в тюрьму до самой смерти…

– Прекратите паясничать! – Игнатьев вскочил с кресла. Он кричал, невзирая на свой чин, возраст, кабинет, авторитет Бочарова… – Прекратите паясничать! Я вам не игрушка! И закон вам не игрушка! И убитые – не игрушка! И этот долбаный мир – это не ваша игрушка! Понимаете? Вы выжигаете мозги людям вместо лечения и потом радуетесь таким метаморфозам, как сейчас! А эта метаморфоза перереза́ла горла людям без всякого сожаления. Даже, наоборот, по убеждению, что всех спокойных людей, мирно и тихо живущих, надо истребить, вырезать к чертовой матери и оставить на земле только таких крысаков, как он – и тогда воцарится гармония! Вы – безнравственные люди! Для вас не существует ни закона, ни горя, ничего! Кроме сраных ваших терапий, операций и экспериментов!

Лена, секретарша Бочарова, стояла перед полковником со стаканом и ждала момента, чтобы предложить воды для снятия стресса.

Игнатьев и сам понимал, что зашел далеко, ему уже было стыдно за свои нервы, но сдерживаться не собирался – может быть, это впервые, когда Сергей Иванович высказался начистоту и прямо. Не профессору, нет. Он высказался всему миру!

Но перед женщиной полковник стих, машинально выпил воды и почти спокойно, но жестко закончил:

– Милосердие, доктор, должно заткнуться там, где есть слезы на могиле убитого! Запомните это! Навсегда! И это жестоко – проявлять милосердие свое на плече вдовы! Сына! Дочери! Матери! Понятно?

Вот сейчас Игнатьев успокоился. Потому что выговорился. Бочаров молчал, секретарша ушла, стало тихо.

– Сигаретку? – через долгую паузу произнес профессор.

– Нет, спасибо, крепкие они у вас, – Сергей Иванович даже попытался улыбнуться.

– Ну, тогда и я не буду… Вы правы, товарищ полковник, мне нечего сказать в ответ. И я вам не завидую… нисколько. Вы сам себе судья – это тяжело, это неправильно, но выбора у вас нет. Когда успокоитесь, вернемся к разговору, пожалуйста.

– Я спокоен, доктор. И вы меня простите…

– Ну, что вы, – перебил Игнатьева Бочаров, – на вашем месте я поступил бы точно так же. – Сергей Иванович пожал маленькую твердую руку доктора Бочарова Арсения Сергеевича, члена Ассоциации психиатров Европы, главного врача психиатрической клиники области…

II

К вечеру Игнатьев свалился. Не выдержал организм. Даже традиционный «кипяток» из душа не помог. Жене он не звонил, поэтому пролежал несколько дней одиночества то в холоде, то в горячке – пока, ослабленный, не встал с кровати и даже прошелся по квартире. За все эти несколько дней раза два появлялись мысли о клинике, управлении, Силове… И – ни разу о чем-то сложном, неразрешимом, всегда волнующем здоровых людей. Время берет свое, и к концу болезни Сергей Иванович как-то успокоился, выстроил план, даже абстрагировался слегка от бед последнего месяца.

Придя в нормальное состояние, полковник стал ежедневно навещать клинику, хотя разговоров с доктором старался тщательно избегать. Виктор восстанавливался быстро – профессор объяснял это накопленной памятью в психике, теле, крови и так далее. Как только сменился управленческий центр, все это осталось невостребованным и только теперь вновь приобретало свою значимость. Через неделю Силов свободно и бегло разговаривал, правда, темы были простые, бытовые, не особо-то и утруждавшие мышление. Сергей Иванович рассказал Виктору принцип шахмат и регулярно проигрывал, отчего даже расстраивался. Чистый мозг и опытная психика творили чудеса – больной с легкостью объяснял логику выигрыша за десять ходов до мата. Мало того, Игнатьев сообразил однажды, и теперь в комнате Виктора круглосуточно звучала музыка – она не напоминала ему прошлое, но сам звук манил Силова к себе, и он мог часами сидеть на подоконнике недвижимо. Заехав к Лизе, полковник набрал партитур – это был прорыв… Виктор с раннего утра, наспех позавтракав, усаживался напротив магнитофона и следил за каждым движением смычка, каждым аккордом, ударом литавр. Ноты он постиг самостоятельно – ушла неделя, не больше. Действительно, месяц назад даже предположить было невозможно, что новорожденный окажется таким талантливым к этой жизни. Потихоньку Игнатьев начал затрагивать и прошлую жизнь Виктора – тот отчетливо понимал, что в его жизни произошел катаклизм и прошлое, полное тайн и секретов, бесследно исчезло. Он мало интересовался всем этим бессмысленным «вчерашним» днем – читал, слушал музыку, даже что-то писал, но никому не показывал. Дворик для него был внешним миром, и Силов старательно изучал каждый его уголок. Вообще он оказался на редкость дотошным и пытливым человеком. Игнатьев заметил, что кто-то из персонала тайком подсунул Виктору Библию, все два Завета или только последний – он не разглядел…

Сергей Иванович решился заговорить о Лизе – жене прошлого Силова, делал он это осторожно. Виктор с удовольствием слушал, даже улыбался – ему нравилось, что у него когда-то была жена. Однажды, выиграв в очередной раз, он попросил полковника познакомить его с Лизой. На следующее утро Виктора застали в туалетной комнате – он разглядывал себя в зеркале, пытаясь причесать свой ежик, снимал и снова надевал куртку пижамы – не знал, как лучше: в майке или в пижаме. Силов возвращался! Бочаров наблюдал за восстановлением Виктора, за действиями Игнатьева – доктор и радовался, и становился мрачнее с каждым проявлением психического здоровья, нормальности Силова…

Слегка взволнованный и покрасневший от еле уловимого смущения муж Силов смотрел на свою жену Лизу и молчал. Было решено выйти во дворик и там, на воздухе, дать им возможность еще раз встретиться теперь уже в новой жизни. Полковник проводил молодых до скамеечки за сливами, которые уже набирали сок и цвет, тактично отвернулся и даже отошел подальше… Неожиданно навстречу ему бежал санитар с ужасом на лице. Игнатьев обернулся на всякий случай: Силов обеими руками вцепился в шею Лизы, она задыхалась. Еще немного промедления, и девушки невероятной красоты и внутреннего аристократизма могло бы и не стать…

Виктор, сам пораженный своим поведением, тяжело дышал и смотрел на Игнатьева:

– Сергей, это кто? Это царь какой-то?

Полковник держал за руки Виктора и молчал. Подбежал санитар, потом еще несколько человек – в мгновение ока смирительная рубашка обволокла больного, возбужденность стала стихать. Подошел профессор: при всем его недоумении и растерянности полковник заметил капельки радости в глазах Бочарова.

– Виктор Викторович, вам грустно? – доктор заговорил на своем методологическом языке, известном только таким опытным психиатрам.

– Да… – Силов опустил голову.

– Пойдемте домой, там хорошо, – Бочаров повернулся, неторопливо зашагал к зданию, Виктор пошел за профессором. Все остались под сливами – никто даже не решился пойти следом. Лиза отошла от удушья – сидела на лавочке бледная и закрытая ото всех. Игнатьев хотел было подойти к ней, даже сделал несколько шагов, но остановился в нерешительности. Потоптавшись, он тоже развернулся и зашагал к крыльцу.

В коридоре санитар сказал полковнику, что больной очень просил, чтобы тот зашел. Игнатьев хотел было пойти, но решил подождать – нервы его были расстроены, ничего путного от разговора с Силовым может не получиться – буркнул, что зайдет завтра, и вышел из клиники.

Сидя в машине, он думал над странным выкриком больного про царя, когда его оттащили от задыхающейся Лизы. Может, действительно прав профессор и психически нездоровый человек никогда уже не вернется в адекватное состояние. Да и вернуться ему нужно только для того, чтобы получить наказание и сесть в тюрьму. В голове опять всплыл изгрызенный уличными собаками Николай Званцев – трус и идиот, но человек. Пенсионер-инженер, тихо и мирно живущий на ужасном пути сумасшедшего Силова. Наконец, тот фраер Ковальчук, которого размозжили на детской площадке за стопроцентно рядовой случай в практике почти каждого мужчины. Авторитет Рамазан… По правде сказать, ни к кому особого сострадания у Игнатьева не было – только вопиющее чувство справедливости толкало его на эти размышления.

Развернув машину, полковник вернулся в клинику…

– Витя, скажи мне просто и ясно. – Мужчины сидели на подоконнике и разглядывали комнату – мячей уже давно не было – книжки, ноты, музыкальные диски, шахматы… – Ты понимаешь, что никакого царя нет?

– Понимаю…

– Ты понимаешь страдание твоей жены, когда ты заболел, сошел с ума?

– Понимаю…

– И до встречи понимал?

– Да, – Силов отвечал по-детски искренне и смотрел на полковника.

– Что тогда произошло?

– Я не знаю, Сережа, не знаю… Это, конечно, доказать нельзя, поверить трудно, но очень хорошо слышал, что она говорит. Ну, как говорит. Молча… Но я слышал…

– Что она сказала? – Игнатьев тоже внимательно смотрел на Виктора.

– Не могу сказать, страшно.

– Прекрати ты ваньку валять! Чуть не задушил человека, а за что – страшно сказать… Говори!

– Не буду, ты ее тогда задушишь.

– Ты дурак, Силов?

– Нет, я не дурак. Хорошо, я скажу – эта женщина хочет, чтобы все поступали только так, как им самим хочется. Даже если кто-то захочет ее ударить, он может это сделать. Понимаешь? Все могут все! Так может говорить только царь зла! Понимаешь?

Игнатьев понимал. Он сразу вспомнил слова Лизы о Боге, что он такой, какой мы захотим, и никакой больше…

– Как ты это услышал, если она молчала?

– Сережа, это так просто, когда смотришь на человека, смотришь в глаза ему – можно не говорить совсем, все слышно…

Сергей Иванович вытаращил глаза на Силова. «Ничего себе псих», – полковник даже опешил от такого признания.

– Ты знаешь и то, что я думаю, когда смотрю на тебя?

– Конечно, Сережа. Но ты хороший, ты переживаешь. Ты знаешь, что я был ужасным человеком раньше, правда? Когда ты смотришь на меня, ты всегда думаешь только об этом? Мне очень тебя жалко, что ты так переживаешь…

Игнатьев молчал, уставившись на Виктора. Он всего мог ожидать от этого разговора, только не подобного откровения. Что ответить, он тоже не знал – выход был только один. Им полковник и воспользовался. Соскочив с подоконника, он вышел из комнаты и уехал в управление, в котором уже не был почти неделю.

III

Секретарша-кошка Лариса положила на стол начальнику листок бумаги с адресом первой жены Силова Людмилы. У Виктора, оказывается, были дети – четырнадцати и одиннадцати лет сыновья. Поздно Силов обзавелся семьей, видимо.

Ох, как не хотелось всем этим заниматься – хотелось забыться и забыть всю эту ужасную историю – тем более что из Москвы пришел ответ на рапорт Игнатьева, где как-то косвенно подтверждалось, что подобные уголовные дела не раскрываются, что статистика только это и подтверждает. А подрыв «Чайки» вообще московские взяли на себя – туда Игнатьев даже не лез, а только проглядывал информацию следствия, когда секретарша подкладывала в документы стороннюю информацию.

Ох, как не хотелось Игнатьеву ничего – в такие минуты он готов отдать себя в лапы любого маломальски здравого аргумента и закрыть на хрен все эти висяки. Но никого не находилось рядом, полковник душил в себе нотки глобальной усталости и возвращался на свое место. Место справедливости и неизбежности ответа за любой проступок человеческой воли.

Людмила жила в новом симпатичном микрорайоне – там любили оседать представители среднего класса. Это было заметно по ухоженности зелени, детских и спортивных площадок, отсутствию объявлений на каждом кусочке вертикальной площади. Да и река там только начиналась – в ней купались микрорайонные жители, и только потом она текла через грузовой порт в городской центр. Купались и в центре, но чистота воды уже не внушала огромной радости – так, охлаждала тело и отправляла его на сушу глянцеваться под солнцем.

Игнатьев следил за Людмилой от самой остановки до дома, включая и универсам – купленная еда была обычной, калорийной, без соблюдения каких-либо диет или правил. Да и сама Людмила не отличалась на вид адептом здорового образа жизни. Взрослая сильная и грузная женщина, привыкшая самостоятельно справляться с невзгодами жизни. Судя по пиву, любила сериалы телеканалов не первых кнопок, которые неплохо идут под этот мужской напиток. В общем, полковник за десять-пятнадцать минут знал про Людмилу практически все – тонкости его не интересовали.

Людмила оказалась корректором или редактором в местном издательстве – была начитанна, современная литература для нее была естественным интересом, так и детей воспитала – книги читали вслух по очереди по субботам, а в будние дни традиционно делились впечатлениями, которые фейерверком рассыпала ежедневная жизнь. Старший приносил в дом неплохие для подростка деньги – он уже год как стал международным гроссмейстером, его рейтинг рос от соревнований к соревнованиям. За шахматы платят, Валерий привозил из каждой поездки печатные новинки (квартира была завалена книгами) и отдельно маленькую бумажку – выписку со счета кредитной карты. Семья жила дружно и умно. Младший увлекся большим теннисом, вымахал вместо старшего, да так, что на улице можно было перепутать их возраст. И раньше, и сейчас тем более парни не дрались – слишком разные весовые и умственные категории. Мать же, Людмила, научила их прежде всего делиться и никогда не претендовать – понятно, семья не нуждалась в Силове совершенно.

Заварив кофе и усевшись на кухне, все трое слушали полковника, который не скрывал ничего – он пришел за помощью, утаив только конечную цель. Первым отозвался младший, Саша, который, не дослушав Игнатьева до конца, ляпнул от имени всего семейства:

– Когда идти к нему можно?

Людмила, вытиравшая украдкой слезы жалости, улыбнулась:

– Да погоди ты, спринтер, дай человеку досказать…

Полковник с охотой закончил монолог и подхватил желание младшего сына – ему нравилась семья прошлого-прошлого Силова. Собственно, он почти и закончил говорить, стали договариваться о самой встрече. В субботу Валерий не мог – у него тренировка с компьютером, который привезли на несколько дней в город, а в пятницу или в воскресенье – пожалуйста. Сговорились на пятницу, младший в школу не пойдет – это факт, мать отпросится, так что прямо с утра. Воскресенье отмел Игнатьев – персонала будет два-три человека, мало ли что…

Людмила уже в коридоре, прощаясь с Сергеем Ивановичем, призналась, что никакого Силова как мужа и так далее ей не нужно, делает она все это ради самого Виктора, которого ей бесконечно жаль, и ради самого полковника:

– Похоже, что вы не обычный следователь, Сергей Иванович. Вы больше на порядочного похожи.

Игнатьева это даже рассердило – такое мнение об органах он слыхивал, но совершенно не от умных людей, каким ему показалась Людмила. Он так и сказал ей, стоя в дверях. Людмила улыбнулась и промолчала.

Даже этот нечаянный разговор на прощание не испортил полковнику настроения. Семью Силова он уже уважал и радовался их самодостаточности и крепкому человеческому счастью.

IV

К пятнице Людмила подкрутила волосы, а полковник уже час следил за Силовым – тот молча сидел на лавочке во дворике. Думал, наверное… Было о чем – дети, жена, семья. Даже психически больной человек понимал эти ценности, которые, пожалуй, не сотрутся из памяти человечества. Может быть, все сотрется к чертовой матери, но это – вряд ли…

Санитар открыл дверь клиники во внутренний дворик – на крыльце появились Силовы: Людмила и два ее сына – Валерий и Александр. Александр шел первым, за ним старший брат, замыкали шествие Людмила и санитар, который нес пакет с апельсинами. Скорее всего, Людмила сама стеснялась передать это мужу, и тот вызвался выручить ее из неловкого положения.

Виктор встал. Резко повернув голову к полковнику, спросил:

– Людмила?

– Да… Высокий – Саша, в очках – Валера…

Мальчики и Людмила подошли совсем близко и остановились. Людмила заплакала, но слез не вытирала – капли текли и текли по лицу. Виктор сделал шаг и протянул руку:

– Здравствуйте, Людмила. Здравствуйте, Валерий и Саша.

Он не ошибся, не перепутал, все в точности. Полковник отошел в сторону, не спуская глаз с этой четверки, за деревом стоял санитар и тоже внимательно разглядывал эту встречу.

– Я не знаю, что говорить, Людмила. Простите, пожалуйста…

– Ничего-ничего, я тоже не знаю… – Людмила улыбалась. Вероятно, улыбка была ее неотъемлемой частью.

– Это мои дети?

Младший закивал, Валера неожиданно произнес:

– Я – старший, мне четырнадцать лет. Саше – одиннадцать.

Игнатьев сделал шаг к Силовым и шепотом произнес:

– Сядьте! Что стоите-то?! – Отдаленно стоящему Бочарову он напомнил воспитательницу детского сада.

Все четверо послушно сели – Виктор и Людмила с краю, а в центре уселись парни. Переглядывались и молчали… Виктор менялся в лице несколько раз в минуту – то растерянно смотрел, то улыбался, то открывал рот, чтобы что-то сказать, но останавливался.

– Тебе тяжело? – спросила Людмила, даже не понимая о чем.

– Нет, мне хорошо, спасибо большое, что вы пришли.

– Витя, мы еще раз придем, конечно. И не раз. Но сейчас нам надо идти – Сашке нельзя пропускать ботанику, у него тройка. Да и я отпросилась только на два часа. – Людмила вдруг закрыла лицо руками и тихо-тихо разрыдалась.

Силов вскочил и испуганно посмотрел на Игнатьева, который стоял, весь потный от напряжения, в трех метрах от лавочки. Полковник знаком показывал, что все нормально, все спокойно, так надо – и в конце молчаливой инструкции показал руками, словно хотел обхватить невидимое дерево. Несколько раз он его так обхватывал, а потом пальцем указал на Людмилу. Виктор сообразил – нелепо улыбаясь, он обнял свою первую жену и вопросительно взглянул на Игнатьева. Сергей Иванович на полном серьезе вытянул два кулака с поднятыми вверх большими пальцами. Процессия медленно направилась к выходу…

Внутри здания Виктор, не прощаясь, пошел к себе на четвертый этаж, санитар с апельсинами пошел за ним, полковник по-взрослому прощался с мальчиками и даже поцеловал Людмилу…

Силовы сели в машину Игнатьева, а сам Сергей Иванович зашел в комнату Виктора. Тот сидел на привычном подоконнике и смотрел в окно.

– Я нужен? – спросил Игнатьев.

– Нет, спасибо. Я хочу побыть один… А это что? – Виктор указал на апельсины.

– Это апельсины. Их покупают детям и больным… Ну, вообще, покупают и едят. Это вкусный фрукт. Я лично не люблю, – полковник не знал, что еще нужно говорить в таких случаях…

Силов не повернулся, но в слабом отражении было заметно, что он улыбался.

– Сережа, я не болен. Я здоровый человек…

Сергей Иванович вышел, тихо и медленно прикрыв за собой дверь. В коридоре стоял Бочаров:

– Поздравляю, коллега. Вы по-настоящему человек неподдельный. Поздравляю…

– Ага, – буркнул от неожиданности Игнатьев.

V

Воздух в городе стал свежее – как же все зависит от человеческого восприятия. Сергей Иванович шел пешком от самой клиники до центра города, где находилось все важное: люди, жизнь, смысл… Конечно, все это было везде, но в центре города это было заметно. Игнатьев шел уже второй час и ни о чем не думал. Просто не думалось ни о чем – так бывает. Он разглядывал прохожих, дома, вывески – ничего не фиксировалось в памяти, просто мелькало перед глазами.

В управлении, в кабинете Сергей Иванович достал из сейфа пачку сигарет и закурил тут же – никогда ранее он этого не делал. Сигарета сразу выказала свой характер – вонь, гадость во рту, кашель… «О, и эти крепкие», – отреагировал полковник и потушил сигарету. Одной затяжки хватило для понимания, что не скоро он еще раз полезет в сейф за сигаретами.

В сейфе, помимо сигарет, лежали бумаги, оружие и два конверта. Эти конверты вернули Сергея Ивановича на землю – деньги Силова. Конечно, они могут фигурировать в деле, но могут вообще быть ни при чем. Ни в исповеди Виктора, ни в комканых словах прежнего Силова, ни в Лизиных знаниях никаких денег не было – надо бы вернуть на место.

От управления до дома, где жили Лиза и ранее Силов, можно пройти и пешком, усталости не было, Игнатьев сложил деньги в новый пакет и отправился на Третью Парковую. Дойдя уже до самого дома, он вдруг сообразил, что Лизы нет. «Войти и просто положить в ящик комода, – думал он, – и ничего ей не говорить?»

Перед квартирой полковник позвонил в дверь – мало ли. Это «мало ли» случилось – Лиза была дома. Сергей Иванович объяснил свой приход, Лиза предложила кофе. После того странного и страшного события во дворике клиники они не виделись. Игнатьев пил кофе и смотрел на Лизу – недоступность и простота аристократической девушки не могли не волновать. Он вспомнил последний разговор с ней о Боге, слова Виктора о царе зла – ничего в ее внешнем виде не подтверждало странных рассуждений выздоравливающего Силова. Выпив кофе, Игнатьев продолжал смотреть на Лизу, которая заметила этот принципиальный взгляд полковника. Она тоже смотрела на Сергея Ивановича, выпрямившись и скосолапя свои ножки. Белые полукеды валялись в коридоре – Лиза была босая. Никаких тапок у нее не было. Черное свободное трикотажное платье складками лежало на животе, бедрах, коленях. И без того длинные рукава теперь совсем скрывали пальцы – и только два-три кончика ногтей сверкали перламутром на черном фоне. Полковник откинулся спиной на подоконник – Лиза чуть-вздрогнула, продолжая смотреть на мужчину. Чуть заметно подрагивали губы.

– Лиза, снимите с себя все, – тихо проговорил Игнатьев и сам испугался своего предложения. Лиза приподнялась со стула, скинула через голову просторное платье и села в ту же позу – прямая спина, немигающий взгляд и пальцы ног друг на друге, руки на коленях. Больше на ней ничего не было.

Сергей Иванович смотрел на Лизу, которая затихла совсем не шелохнувшись, она улыбалась, чуть показывая маленький язычок.

– Идите в комнату, Лиза, и лягте в кровать. Но не укрывайтесь, – полковник покрылся пятнами от неловкости или азарта.

Лиза послушно ушла. Посидев минуту, Игнатьев вошел в комнату. Как он и просил, Лиза лежала на кровати закрыв глаза. Плед слегка прикрывал щиколотку одной ножки, не больше. Другая нога была немного согнута, свобода чувствовалась во всем теле девушки.

Игнатьев еще долго смотрел на недвижимую Лизу, потом подошел, вытащил из кармана ключи, пакет с деньгами, положил в маленькое углубление, что образовалось от слегка согнутой ножки, и вышел.

Накрапывал дождь, но Сергей Иванович не замечал этого…

VI

Утром Игнатьева разбудил звонок телефона. Звонил сын Виктора – младший Александр. Он извинился и передал просьбу отца – не мог бы Сергей Иванович приехать в клинику…

Ничего удивительного в звонке не было, но полковник заволновался. Через час они с Силовым уже сидели на лавочке дворика клиники и болели за синих – они выигрывали с разгромным счетом. Правда, белых было в четыре раза меньше – то есть один футболист. Неподалеку стоял и Бочаров и с неподдельным интересом наблюдал за Виктором и Игнатьевым.

Полковник смотрел на Силова – улыбка, растерянность, любопытство и еще пара-тройка чувств гуляли по лицу Сергея Ивановича. Виктор просил привезти к нему Людмилу – она знает и готова! Готова встретиться с бывшим мужем для секретного случая, как выразился сам больной. В чем заключался этот случай, он не разглашал, на то он и секретный. Но выражение лица Виктора не давало никаких двусмысленных отгадок – он и Людмила хотят уединиться…

Мало того, об этом знают их дети – зачем бы звонил младший! Игнатьев живо себе представил семейный совет, где было решено вернуть отца в дом, вернуть полноправно, начиная прямо с самого интимного момента. Обсуждалось бурно и долго – решение принято единогласно. Инициатива собрания принадлежала всем троим! Полковник огляделся – не заметил ли кто его сумасшедшего смеха, который бился в груди, пытаясь вырваться наружу. «Жизнь, блин!» – все, что мог сказать самому себе Сергей Иванович.

Собравшись, полковник стал ставить условия: Виктор будет в наручниках, за дверью будет дежурить санитар и он, полковник полиции Игнатьев Сергей Иванович.

Виктор испугался не на шутку – его доводы были весомыми аргументами: в наручниках неудобно, и он может даже упасть с кровати. Игнатьев был неумолим – это не его идея, не ему решать, как все должно происходить. Сошлись на этом – подошедший Бочаров тут же подтвердил свое согласие и, кстати, без всяких условий для реализации «секретного случая».

– Нет, только в наручниках, – отрезал Игнатьев.

«Секретный случай» прошел мирно и даже весело. Из-за двери время от времени раздавались «Пчелочка златая, что же ты жужжишь…», несколько частушек, одна из которых была крепкого содержания, смех. Людмила владела отличным народным голосом; санитар, сидящий за дверью, даже отвлекся от чтения и, подмигивая Игнатьеву, притоптывал в такт частушке…

Сергей Иванович несколько смущался – непривычность своего положения он ощущал двойственно – собственной нелепости и радости Виктора за дверью.

Когда дверь тихонько отворилась и появилась голова Людмилы, полковник громко выдохнул и пошел прочь…

Дальше находиться уже не было желания, сил психических, да и этика не позволяла.

Мусоргского давно поменяли на Чайковского, которого все-таки продали водителю, и балет из «Щелкунчика» окутывал Сергея Ивановича до самого дома. Он вспомнил, что сегодня суббота – кажется, выходной.

Дома, после традиционного кипятка душевой, который утром по известным причинам не мог состояться – не до него было, Игнатьев налил себе чаю собственного изобретения, достал папку с тесемками, которая невидимо хранилась за книгами, уселся читать.

Что-то чрезвычайно важное росло в полковнике Игнатьеве, места для спокойного размышления внутри не было, все заполняла яростная борьба совершенно противоречивых мыслей, чувств, ощущений. В эту минуту Сергей Иванович действительно находился на перекрестке морали, нравственности, судеб человеческих и тайного, никому до сих пор не ведомого, смысла жизни…

Он читал исповедь сумасшедшего и словно голый стоял под открытым небом на этом перекрестке. Никакой помощи он не ждал: в разверзшиеся хляби небесные для подсказки он не верил, а остальные помощники ему были не нужны. Верил полковник сейчас только в себя и в то, что успели вложить за все эти годы школа, мать, отец, родина и самовоспитание… Этого, казалась ему, достаточно. Если этого мало, то жизнь, как понимал ее Игнатьев, ничего не стоит и суетиться тогда просто незачем…

Сергей Иванович читал – медленно, по нескольку раз перечитывая то, что, кажется, знал уже на память, пропускал через себя молнии решений, снова возвращался к рукописи. Так прошли вторая половина дня, вечер и почти вся ночь. Уснул полковник за столом. Уснул незаметно для самого себя, развалившись на исписанных листках…

Глава шестая

I

Воскресенье было солнечным, но не жарким. Такие дни всегда были радостными для людей. Нечасто погода совпадала с возможностью ничего не делать… Сегодня совпала…

Для больных клиники воскресенье тоже отмечалось в сознании. Обслуживающий персонал уменьшался втрое, дежурных санитаров и врачей можно даже и не считать – два-три человека. И, конечно, кино. Настоящее – в зале и на экране. Это не телевизор, где все герои маленькие, как в коробочке. Здесь же, на большом настоящем экране, все казались такими же большими, как и зрители, если даже не больше. Такое всегда приятно смотреть и мечтать; или просто думать, глядя на совершенно другую и яркую жизнь. Воскресенья ждали все – оно пришло…

Полковник сидел на краю кровати рядом с Силовым – шахматная доска вздрагивала, когда кто-то из играющих шевелился. Виктор выиграл быстро – и двадцати ходов хватило поставить полковнику очередной скучный мат.

– Ты знаешь, если бы ты не трогал коня, могла быть ничья. Зря ты его убрал. – Виктор часто комментировал игру, и, надо сказать, это приносило пользу – полковник стал сопротивляться мощнее и увереннее. Правда, не в этот раз.

– Ничья – это ни вашим ни нашим, – ответил Игнатьев. – Кто-то должен выигрывать. Иначе неинтересно.

– Ну, тогда я выиграл, – рассмеялся Силов.

– Выиграл…

– Тогда складывай, – договор был железный: проигравший складывает фигуры в специальные ячейки – Виктор еще ни разу не занимался этим необходимым, но ужасно нудным делом…

Полковник медленно выбирал ячейку для каждой фигуры, белые отдельно, черные – отдельно. Занимало это всегда не более минуты, сегодня же Сергей Иванович никуда не торопился и потратил целых пять минут. Силов сидел на подоконнике и с удовольствием наблюдал за Игнатьевым.

Хлопнула крышка доски, Сергей Иванович какое-то время продолжал смотреть на шахматную доску и молчал…

– Говори, – тихо попросил Виктор. Игнатьев вздрогнул, на него смотрели умные и немного грустные глаза. Голова Силова уже обросла легким ежиком и теперь светилась, поигрывала лучами света из окна.

– Витя, – решился полковник, – помнишь, мы говорили о твоей прошлой жизни? Что она была совсем другая?

– Да, конечно, – отозвался силуэт, обрамленный солнечным светом. – Я думаю о ней, Сережа, но ничего не помню. Я совсем не помню, что я и кто я, в смысле, кем был и что делал раньше, совсем не помню…

– Знаю-знаю… Но ведь скажи сам, правильно ли будет, если ты узнаешь о себе все, что сейчас скрыто от тебя и от всего мира. Спрятано… Правильно ли будет, если все, и ты, в том числе, узнают правду?

– Да, конечно, если есть такая возможность, то надо это сделать обязательно. Мне самому очень неловко, что я не могу свободно дышать от сознания того, что что-то ужасное было в прошлой жизни со мной. Я знаю, что ты знаешь это, может быть, и Арсений Сергеевич знает. Я спрашивал Людмилу, но она просила не говорить с ней об этом. – Силов спрыгнул с подоконника и подошел к Игнатьеву. – Говори, Сережа, пожалуйста…

Сергей Иванович вернулся к стулу у дверей, взял папку, развязал тесемки и протянул Виктору.

– Читай! Я не знаю, правильно ли я это делаю, но иначе я поступить не могу…

– Что это? – с тревогой спросил Силов.

– Это ты сам написал… в общем, читай, Витя.

Сергей Иванович сел на тот же стул у дверей, где лежала папка. Силов все еще стоял у кровати, не решаясь открыть для себя эту непонятную прошлую жизнь. Он смотрел на Игнатьева в надежде уловить что-то спасительное в его глазах, что-то обнадеживающее, какой-нибудь знак, который поддержал бы Виктора в эту минуту. Полковник сидел и смотрел в окно отсутствующим взглядом – конечно, никакого ободряющего знака в нем не было.

Силов решился и открыл папку.

Несколько минут он пробегал глазами строчки, даже не задумываясь над их точным содержанием. И только на второй или третьей странице Виктор вдруг остановился и затих. Так он просидел на кровати минуту-другую, потом вернул все страницы, которые отбрасывал как прочитанное и уже не нужное, и начал заново. Что-то не получалось, и Силов еще раз сложил листы и в третий раз попытался начать сначала. Для убедительности и уверенности он водил пальцем по строчке, не пропуская ни одного слова. С середины первого листа стал повторять губами написанное – теперь уже ясно, что ничто не промелькнет незамеченным в этой исповеди…

II

Самое страшное наказание для человека с нерастраченной еще совестью – это видеть перед собой лицо жертвы за минуту-две до прощения! В такую минуту невозможно испытывать чувство стыда, страха, раскаяния, сострадания… Нет! Видеть перед собой человека, который хочет тебя простить – и простит, во чтобы-то не стало, простит обязательно и всенепременно, только надо немного подождать. Совсем немного, чтобы найти этой жертве в себе силы для прощения! Даже не силы – жертва такая простит, и можно в этом не сомневаться – сейчас она пытается найти силы, чтобы просто сказать: «Прощаю тебе!»

Вот эти несколько минут и есть самое страшное наказание. Смотреть на свою жертву, смотреть прямо, не сворачивая взгляда, смотреть на то, как она, эта твоя жертва, сжимается в комок с тем, чтобы, преодолев боль, ужас, гадость и подлость, выговорить эти «прощаю тебе»…

Когда ты сам знаешь, не сейчас знаешь, а вообще, когда тебе доподлинно ясно, что ты-то сам никогда бы этого не сделал, не смог бы так сделать, то есть не смог бы простить. Эта ясность невозможности прощения является сутью твоей стойкости, принципиальности, сутью настоящей обиды – когда именно по этому твоему «не прощу» и можно узнать о тебе многое, если не все! Когда ты с уверенностью, хотя и с глубоким огорчением говоришь сам себе или кому-то из слушателей: «Нет, я этого не прощу никогда!»

Конечно, так бывает, так есть и так будет. Мы можем это говорить, в этом наша настоящая свобода. Но вот приходит момент, когда ты сам стоишь перед лицом, которое имеет право сказать тебе точно так же, как и ты захотел бы сказать, случись с тобой подобное. Это лицо… – и ты знаешь, что оно непременно простит и лицу этому неловко оттого, что оно заставляет тебя ждать этого «прощаю тебе». Ждать не назидательно, не воспитательно, не с укором, а только лишь потому, что это трудно сказать в минуту собственного горя. И ты видишь, отчетливо видишь, как твоя жертва старается ускорить свое самообладание, побыстрее пережить горе и причиненную ему боль, побыстрее, а то неловко и даже стыдно, – чтобы как можно скорее простить тебе! Скорее, чтобы ты не успел пострадать. И как бы даже извиняется за эту молчаливую паузу перед тобой!

И только тогда, когда муки твои заканчиваются и ты слышишь это «прощаю тебе», наступает еще одна волна, многократно увеличенная в сознании, еще один удар – это ты сам после сказанного тебе жертвой – «прощаю тебе»!

Когда тебе самому хочется удара до рассечения губы, хочется наказания себе, лишь бы не видеть того невыносимого лица своей жертвы; теперь тебе надлежит обнять ее, свою жертву, в твоем раскаянии и прощении, и почувствовать тепло рук на плечах, на спине, на щеке своих… Тепло прощения. Даже не прощения, а тепло силы от горя, нанесенного тобой стоящему лицом к лицу и выдавившему из себя «прощаю тебе»…

Никакое другое наказание не может сравниться с этим. Никакие огни и жаровни, никакие мучения не стоят даже одной секунды жизни лица напротив. Лица, которое, еще… вот-вот еще, вот уже… вот, и – «прощаю тебе».

Избави, Всевышний, нас от таких наказаний и оставь нам огонь исцеляющий или же испепеляющий – мы пройдем сквозь него, по заслугам нам, но избави нас от лица прощающего – невыносимо, Господи, выдержать это!

Все это сейчас, вот прямо сейчас, в эти минуты испытал Сергей Иванович Игнатьев, полковник полиции, начальник Управления МВД региона… Испытал за одно простое воскресное утро, когда время от времени поглядывал на Виктора, читающего свою жизнь, которую он и не проживал никогда…

Если забежать вперед, далеко-далеко, лет на десять и спросить у Сергея Ивановича о том воскресном утре, то он и воскресения того не вспомнит, и про то, о чем спрашивали, не сможет сказать. Это-то через десять лет! Сейчас же и минуты не прошло – полковник сидел на стуле у дверей и не вытирал, не знакомых ему доселе, слез со своего лица…

III

Силов дочитал до конца, сложил аккуратно в папку каждый листочек, крепко завязал тесемки и повернулся к Игнатьеву:

– Может быть, это и не я совершил, но то, что здесь написано, должно быть наказано, Сережа. Я готов. Я здоров, ты сам это видишь. Это знает и Арсений Сергеевич, который боится только одного – когда ты согласишься с тем, что я здоров. Пожалуйста, не откладывай ни одного дня – я хочу ответить за все, что тут написано. – Виктор стоял и улыбался, кажется, прижимал к себе папку с исповедью. – Если тебе нужно уйти – уйди. Оставь мне только папку, я еще раз хочу прочесть! Это писал подлец, и я хочу все это написанное признать! Мне нужно время для признания, пожалуйста, уйди… Завтра мы пойдем к Бочарову и все скажем. До свидания, Сергей Иванович.

Игнатьев сидел на стуле и молчал. Он не мог поднять головы, как ни старался. Виктор подошел к полковнику и тихо толкнул его в плечо. Сергей Иванович встрепенулся и схватился за папку. Виктор с трудом удерживал ее обеими руками.

– Отдай, – зашипел Игнатьев, – отдай сейчас же!

– Не отдам, – Силов перехватил руки и теперь уже при всем желании у полковника не получилось бы забрать себе папку.

Игнатьев не сдавался – он тянул, вырывал, отпускал и снова схватывал, Виктор был начеку, полковник сдался.

Только сейчас и прямо в это мгновение ему пришло в голову, что всего этого было бы достаточно, что дальше эту папку надо выбросить, сжечь, уничтожить. Но догадался он слишком поздно – Силова переубедить в желании правосудия было невозможно.

Сергей Иванович опустил руки в отчаянии, сел на свой стул, но тут же вскочил и вышел из комнаты Силова.

Никуда не исчез из памяти полковника трусливый рогоносец Николай Званцев с перерезанным горлом, не исчез пенсионер-буддист Федьков, и даже Рамазан, кажется, навечно останется в голове Игнатьева; ничего никуда не исчезло, только прибавилась еще одна боль. Как судить человека, который даже в страшном сне не догадывается, за что его будут наказывать. Как представить сейчас душу Виктора, который не имеет к этому никакого отношения. Всего две-три недели – месяц назад появился он земле, на этой земле – для жизни, радости, даже любви. Какое отношение имеет вот этот человек, который читал исповедь и вскрикивал: «Подлец, подлец», к тому извергу, сходившему с ума и резавшему людей без всякого сожаления, а только для удовольствия своей идеи?

Виктор Силов – страдавший, но уже выздоравливающий от психического расстройства человек, потерявший память, восстановивший в себе вкус к жизни, прекрасной души человек, должен отвечать за преступления того Силова, которого уже нет, который растворился в небытии, выжжен профессорской терапией. Это невозможно понять, принять, признать – Игнатьев этого не понимал, не принимал и не признавал. Он боролся собой, доказывал самому себе необходимость и неизбежность наказания, но постоянно наталкивался на свой же собственный вопрос: кого наказывать?

Полковник загнал себя в угол окончательно: но не в церковь же идти за советом! Да он прекрасно знал, какой будет ответ на его вопрос: что происходит с чистой душой, которую несправедливо наказывают? Будет беда! Батюшка облечет это в другие слова, приплетет высказывания святых отцов, но суть останется той же – беда! Изменять вопрос Игнатьев не хотел ни при каких обстоятельствах.

Вжавшись в кресло машины, Сергей Иванович «бегал из угла в угол» в одиночной камере, в которую сам себя усадил – усадил сознательно до такой степени, что теперь ни в какую не хотел оттуда выходить. Ни Чайковский, ни солнце, ни воскресенье не интересовали больше полковника.

Добравшись до управления, Игнатьев засел за стол в своем кабинете и писал рапорт. Несколько раз он мял исписанный лист бумаги, бросал его в урну и начинал заново. Уже под вечер он остановился на маленьком, коротком сообщении в прокуратуру с ходатайством о возбуждении уголовного дела на дирижера музыкального театра города Силова, Виктора Викторовича. Справка о состоянии здоровья и о проведенном необходимом лечении, признание подследственного прилагаются…

IV

Следствие длилось недолго – неделю. Силова перевели в следственный изолятор. Игнатьев постарался как можно лучше обеспечить Виктора покоем от таких же подследственных, а показания профессора Бочарова, доктора Швайко и других лиц были точны и лаконичны. Правда, Бочаров высказал какое-то соображение, и даже на бумаге, оно было подшито к делу, но на суде, позже, оно не всплыло – словно его и не было. Сама рукопись была тщательно проверена графологами, скопирована, пронумерована, прошита и вложена в дело.

Виктор признал все, в чем обвинялся, признал все подробности, он назубок выучил исповедь, от защиты отказался напрочь и всячески помогал следствию.

Возникла заминка только с одним вопросом. Впрочем, это была даже не заминка, а целая пропасть в гладком следствии. Ни в рукописи, ни в показаниях Силова не было логической цепочки, связанной с терактом – взрывом ресторана «Чайка» и гибелью большого количества людей. Виктор не мог припомнить происхождение гранаты, с помощью которой и был осуществлен взрыв дебаркадера на набережной. В самой рукописи короткое предложение – «дал Прокофьев» – не открывало следствию ясности вопроса. На допросе Силов также не мог ничего сказать, кроме того, что было известно из исповеди. И кто такой Прокофьев, Виктор не знал. Каким образом была передана граната – тоже.

Игнатьев даже засомневался в искренности исповеди – не сумасшествие ли Силова привело к наговариванию на самого себя? Виктор не знал никакого Прокофьева…

Заминка разрешилась, когда отчаявшийся полковник решил обзвонить знакомых Силова по прежней жизни – это были люди театра и официантка Лида. Официантка из Дома актера вспомнила Сергея Ивановича, уточнила вопрос и твердо ответила – нет, не знает.

Директор театра – помидорка – деловито уточнила, кого Игнатьев имеет в виду: Прокофьевых, по ее соображению, два: известный и неизвестный. Полковник уточнил про обоих – помидорка ответила, и заминка исчезла.

Заведующий бутафорским цехом Василенко Петр Прокопьевич приболел, когда Игнатьев решил навестить его. С трудом встал, далеко за восемьдесят сказывалось и в здоровом Прокофьеве. Про гранаты он помнил, у него еще две остались, а вот откуда они у него – тут он вспомнить уже не мог, уже лет тридцать лежат без дела.

Полковник вынул из дела следствия факт взрыва «Чайки» – версия наговора на себя оказалась достаточно убедительной тем более, что Силов производил впечатление вылеченного, но все еще не вполне здорового в психическом отношении обвиняемого. Но экспертиза отметила его вменяемость – суд был правомочен, и три убийства достаточны для того, чтобы с легкостью пропустить «Чайку» и оставить ее на совести московских следователей.

Заседания были закрытыми, Игнатьев настоял на небеспокойстве общественности, больше двух-трех зевак в зале не появлялось, прокурорская сторона практически отдыхала и только ради принципиальной своей миссии на суде просила двадцать лет тюремного заключения.

К концу недели стало ясно, что дело Силова перешло в финальную стадию, на последнее заседание пришли из клиники человек шесть вместе с Бочаровым, разрешили присутствовать несовершеннолетним детям подсудимого в сопровождении их матери, неожиданно появилась и баскетбольная официантка Лида. Из посторонних, не имеющих никакого отношения ни к делу, ни к самому Виктору, было два человека – все время они сидели в конце зала и шушукались. К середине или даже к концу заседания Игнатьев заметил стоящую в дверях Лизу… Судья, молодой человек тридцати лет, был типичным представителем тихой юридической касты – опрятный, не остроумный, вежливый и пустой самодостаточный субъект.

Ввели Силова – спокойного, даже уверенного человека. Судья после официальных проволочек предоставил слово прокурору, который говорил скороговоркой, с трудом различимой через два метра – речь его напоминала булькающее гудение без всякого смысла, – слова глотались, интонация была однотонная, механическая. Слово попросил профессор Бочаров и, выйдя к миниатюрной трибуне, известил зал суда о безнравственной позиции правосудия по отношению к человеку, потерявшему память и признающему себя виновным исключительно на основании доверия к проведенному следствию. Имеет ли подсудимый действительное отношение к указанным убийствам – неизвестно… Бочаров вернулся на свое место и больше не проронил ни слова. Свидетелей не было, высказываться никто более не собирался – судья предоставил Виктору слово перед вынесением приговора. Силов быстро поднялся с места, с какой-то чрезмерной охотой согласился сказать и попросил не перебивать его, а дать договорить в том случае, если он задержит внимание суда.

Он оглядел присутствующих, сойдясь глазами с младшим сыном, Виктор поднял вверх сжатый кулак в знак торжества солидарности, Александр ответил таким же приветствием…

– Товарищ судья, товарищи гости, – начал Виктор неуклюже, используя лексику профессора Бочарова, – мне трудно начать говорить, но не потому, что я волнуюсь или совсем не знаю сути происходящего. Вовсе нет – я убежден в своих мыслях – тяжесть самого начала моих слов смущает меня. Как начать? Поэтому прошу простить меня заранее, если я начну подбираться к главному медленно и путанно. Невозможно сказать коротко и одновременно полно какую-то формулу для всеобщего понимания или отрицания – всегда выйдет плоско и неубедительно. Начну я с того, что человек, тот человек, о котором мы судим по его поступкам, не состоит из видимой его части. Тело и даже поступки – это всего лишь инструмент деятельности того скрытого за ними существа, которое и представляет нам интерес в любом вопросе, а не только в нынешнем. Я совершенно не знаю вашего мнения и убеждения в понимании самого важного в человеке – я не знаю ничего о том, что вы думаете о душе человека. Ибо только он сам, если не скроет, может ответить на все интересующие вас подробности смысла своих деяний и смысла желаний. Без этого знания невозможно полномерно ответить на вопрос, что такое человек и зачем он живет именно так, а не иначе…

Силов еще раз оглянулся. Все слушали внимательно, даже на заднем ряду перестали шептаться, специально отсели друг от друга. Никаких сомнений, что он будет выслушан, не появилось. Судья даже выложил на край стола диктофон и убрал руки с тем, чтобы никакая помеха не могла бы перекрыть голос Виктора. Зал замер, но не в ожидании фокуса, приключения или другого события, он застыл исключительно в знак симпатии к подсудимому, который за время следствия выказал абсолютную доброжелательность ко всем моментам допроса, отсутствию нервозности и лишних в таких случаях эмоциях в его ответах… В каком-то смысле Виктор был уважаем в зале, несмотря на страшные подробности его преступления.

– Ничего нового я вам не скажу, вы все знаете не хуже меня, ничего не скрыто и ничего неразрешенного нет. – Силов немного вышел из-за трибунки только с тем, чтобы видеть всех, к кому обращался. Охранник хотел было предупредить его движение, но судья карандашом в руке остановил блюстителя порядка. Теперь Виктор видел всех, и это его чрезвычайно обрадовало.

– Никто из ушедших не по своей воле людей не вернется сюда с какой-то специальной целью – мести, обиды, разоблачения. Убиенные больше не заботятся об этом мире – у них появилось неожиданно много тамошнего, нам неведомого, дела. И там, в сильном одиночестве, они вынуждены справляться с совсем другими заботами. Вот там они действительно одиноки… И нет там помощи ниоткуда. Мы же остаемся здесь и пробуем разобраться в том, что волнует нас, людей, которым неведомо никакое страдание тех, уже неизвестных нам, убиенных тут и продолжающих жить там, жить совсем иначе, чем нам представляется. Я соглашусь с тем, что так может быть, что мое слово не подвигнет пересматривать законы этого мира, так было до меня и, скорее всего, так и останется. Но в нынешнем случае, а я к этому имею прямое отношение, я хочу справедливого и правильного решения.

Виктор улыбнулся, но только ртом – глаза его были грустны и сосредоточены на чем-то своем. Игнатьев оглянулся на профессора, но тот спокойно смотрел на Силова, не выдавая никакого волнения. Силов продолжил:

– Когда мы расправляемся при помощи возмездия, то совершенно забываем о том, что я сказал ранее – о мытарствах души убитого человека. А это, может быть, самое важное из всего, на что мы сегодня способны. В этом мире должна появиться душа, которая будет связана с той, которой предстоит тяжелый, часто невыносимый путь… Где оканчивается он – неизвестно, как и неизвестно, куда он ведет. И если сейчас исчезнет помощник здесь, исчезнет или откажется идти вместе с мытарем его путем, совершится самое тяжкое прегрешение из всех возможных. Позвольте мне взять эту обязанность и посвятить свою нынешнюю жизнь поддержке тех, кто в бесстрастном и холодном путешествии летит в одиночестве и беспомощности в неведомое, может быть, еще более страшное бытие. Это очень важно… – Виктор запнулся и еще раз оглядел комнату заседания.

– Поверьте, я знаю, что говорю. Я не уверен, что все, что мы здесь рассматриваем, имеет ко мне хоть какое-то отношение. Все вы знаете мою историю, и если случилось так, что я есть причина сегодняшнего дела, то я с удовольствием соглашусь. К сожалению, я не знаю никого из тех несчастных, которые были здесь названы, но это нисколько не меняет дела. Я обязуюсь идти вместе с ними и по возможности стать им товарищем в их путешествии. И тут признаю догадку живых, открытие, которое очень справедливо устроено в нашем мире, – предоставить моей душе условия, при которых я уже никогда не забуду своего предназначения. Это мудрое, если хотите, хитрое приспособление, придуманное людьми, – душа узника всегда, с утра и до следующего пробуждения, будет знать, что ей необходимо делать. Она будет служить соратникам убиенных в их нелегком одиночестве.

Тут я добавлю одно маленькое замечание к прекрасному способу решения беды, которым вы называете суд и вынесенное наказание. Дело в том, что это не наказание, а радостная миссия поддержки тех, о ком я столько много говорил и о ком здесь сказано не меньше. Больше душе нечего делать на этом свете, это правда. Ничего разумного и целесообразного придумать нельзя и невозможно. Только одно – стать товарищем тем, кто далеко за пределами нашего понимания.

Товарищ судья, я уже заканчиваю, осталось совсем немного… Если подобного не происходит и нет души, которая заботится об мытарстве своих собратьев, происходит двойное наказание – страдание души здесь и еще большее страдание душ там. Беда, если у нас не находится такая душа; беда еще большая, если сознательно не находится.

Вот теперь я заканчиваю… Я не в силах изменить мир с его пониманием правды, суда, наказания – мне просто это неподвластно, я даже не знаю всю жизнь, а только ее последнюю часть – тут я опять обращаю ваше внимание на историю моего происхождения.

Если же случится так, что правосудие и сама жизнь останутся на тех позициях, что и прежде, позвольте мне дать несколько рекомендаций на тот случай, если после ухода вашего никто не сможет стать вместе с вами и тут, на этом свете, плечом своим помогать вам в неведомом пути.

Отгадка уже однажды была раскрыта, но кажется, забыта или запущена до неузнаваемости. Савл, ученый и мудрый человек, претерпел испытания сильнее нашего с вами, преобразился в апостола Павла, не его ли пример может служить нам огнем ведущим. Он в одном из своих посланий открыл нам великую радость будущего: если нога – он жил давно и его метафоры порой даже смешными кажутся нам, – если нога не существует вместе с душой, то ее никогда не будет с вами и в мытарствах после жизни. Если рука живет своей, несовместной с душой жизнью, то и ее не будет там. Может приключиться так, что вы окажетесь совсем без всего, совсем без всего, не сможете даже пошевелиться… И представьте себе, что может случиться так, что в этом мире не найдется души-соратника вашим страданиям, этой безрукой и безногой душе, – вы окажетесь беспомощными навечно.

Я закончил, и мне хочется поскорее присоединиться к тем, кто наказан за прегрешения свои, и начать радостное служение тем душам, что многажды здесь были упомянуты…

Я прошу вас, товарищ судья, не медлить, а помнить о страданиях тех, к чьим жизням я причастен, как вы утверждаете.

Виктор замолчал, по щекам и лбу его тек пот, он горел от внутреннего жара, который заставил весь зал суда превратиться в фотографию…

Постояв несколько секунд, Силов вернулся на свое место, было тихо, и только стук наручников о деревянные перила выдавал жизнь в этой комнате. И еще тихий скрип двери – вошла Лиза, вторая жена Силова…

Когда бряцание наручников закончилось и Виктор сел, в мертвой тишине раздался негромкий возглас Александра, младшего сына Силова. Слово, спокойное и уравновешенное, проткнуло это безмолвие своим неожиданным звуком:

– Это мой отец!

Судья объявил перерыв на пять минут, никто не вышел из комнаты – так и сидели, не переговариваясь и не двигаясь. Те двое, которые зашли из любопытства, согнувшись, осторожно и тихо вышли…

Через минуты три все обвинительные лица вернулись, судья зачитал приговор: статью поменяли на сто седьмую – убийство в состоянии патологического аффекта и приговорили к пяти годам колонии… Игнатьев не смог сдержаться и рассмеялся почти вслух. Улыбнулся и Бочаров. Прощание было назначено на завтрашнее утро, Силова вывели конвоиры, и все разошлись…

Эпилог

Через месяца три после решения суда Игнатьев подал рапорт о переводе его на другое место службы. Вот уже почти два года он исполнял должность начальника колонии, в которой отбывал срок осужденный Силов.

В зоне Виктор обнаружил выдающиеся способности к музыке. И предыдущий начальник, и Игнатьев не препятствовали такому событию – воспитание заключенных было видно невооруженным глазом. Силов замахнулся на оперную музыку. Но музыкантов, владевших инструментами, почти не было, а на одних гитарах (здесь были и виртуозы) исполнять Верди Виктору казалось неприличным, остановились на минусе. Но в его распоряжении был вор Щеглов, долговязый, смешной очкарик по кличке Щегол – тенор-самоучка, обладавший данными мировой звезды. Трудом, шуткой, угрозой Силов заставил Щегла учиться вокалу, и теперь, освобожденный от тяжелого физического труда, он выступал с концертами по колониям, имея репертуар, которому могут позавидовать действительные оперные певцы. Особо строгим правилом колониальная Россия не отличалась – Щегол пел Трубадура и сразу же «Опять от меня сбежала последняя электричка», чем приводил в неописуемый восторг полные залы ленинских комнат, кабинетов политучебы, актовые залы и даже плацы в больших колониях. На некоторые концерты приходили и вольнопоселенцы. Дождаться признанных вокалистов из свободной части отечества было верхом невозможного. Зато поющий зэк и его руководитель утоляли жажду уже совсем тонких душ, так что жажда настоящего искусства таяла и даже превратилась в свою противоположность – находились знатоки, которые уверяли, что Щегол поет лучше Паваротти. А то, что Сила просто гений, в этом не было сомнений ни у кого.

Игнатьев не вмешивался, не притирался к славе – он тихо служил своему пониманию предназначения человека. А наверху никакой разницы не находили – колония Игнатьева была передовой.

Сергей Иванович не пропускал ни одного концерта и с удовольствием разъезжал по колониям с гастролями двух маэстро. Он стоял в сторонке от общей массы любителей вокального искусства и думал о своем.

На одном из таких гастрольных концертов, уже в конце, на поклоне Щегла и Силы, к Игнатьеву подошел дежурный офицер и, перекрикивая аплодисменты, ор и топанье, прямо в ухо прогремел треснувшим от наслаждения голосом:

– А этот ваш Сила – молоток! Вот дает жару, вот подлец!

Коллега лыбился во все лицо и не понимал, почему это Сергей Иванович не разделяет этой радости.

К тому же случилась еще одна радость – в колонии появился аферист-контрабасист Богаев. Аферист он был слабый – всего на три года потянул, а вот музыкантом он был от Бога – и щипок и смычок в его руках были неподражаемы…

Сила и Бог (как-то непроизвольно контрабасисту Богаеву была назначена эта кличка, хотя Игнатьев вызывал авторитетных зэков и уговаривал их поменять ему прозвище) сидели за чифирем и болтали об искусстве – тут было чему поучиться Виктору, хотя и Бог отдавал себе отчет, что имеет дело с гением.

Разговор всегда оканчивался одним и тем же вопросом, сто раз уже обговоренным и решенным: что лучше, свобода в музыке и тюрьма для тела или наоборот? Сила склонялся к первому, Бог требовал свободы: и музыки, и тела! Щегол тоже присутствовал, но голоса не имел – чернуху он смешивал с молоком – берег свой дар!

В один из таких вечеров охранник прервал разговор трех маэстро и позвал Силова к начальнику. На столе Игнатьева лежала амнистия для Силова – из пяти лет он пробыл в колонии четыре: примерным поведением и вкладом в воспитание заключенных вышестоящим начальством решено было отпустить на волю Силу и пожелать ему счастливой жизни.

– Когда? – спросил Виктор.

– Утром машина отвезет тебя в райцентр. Там все скажут, помогут и так далее…

– Я не могу, не поеду, – твердо произнес Сила. Твердость уже выработалась в колонии, если он так сказал, так и будет. – Не поеду, у меня в субботу концерт…

Игнатьев не стал спорить. Позвонил в управление колониями и объяснил им всем там, тупым, что концерт отменить невозможно – пусть ждут. На том конце провода ржали, переговаривались – Сергея Ивановича это нисколько не смущало. Он терпеливо ждал резюме. Решили так, как сказал Сила – в воскресенье, так в воскресенье! Позвонят жене – пусть встретит.

Последний концерт прошел иначе обычного. Бог перед началом объявил, что Сила освобождается и… Дальше договорить не дали – стихали только на музыку. Как только Виктор замирал дирижерской палочкой – взрывались опять. Охранники плюнули на обязанности – топали и орали вместе с зеками…

В райцентре у входа Игнатьев подал руку Силе, пожал ее со всей мочи, Виктор поморщился даже:

– Спасибо, Виктор Викторович, спасибо. И прощай…

– Я вернусь. Заберу Людмилу и вернусь. Дети сами решат – Саня, конечно, поедет с о мной…

– Не вздумай, Виктор, не вздумай… дай им жить по-ихнему. Не тащи за собой, прошу тебя.

– Ладно, разберусь, – мужчины обнялись…

Начальник управления колониями выдал все документы, поздравил с освобождением, поблагодарил и заговорщицки добавил:

– Жена ждет, самолет ждет, Третья Парковая спит и видит… Счастливого пути, товарищ Силов…

Аэропорт встретил легким накрапывающим дождем. Людмилы среди встречающих не было. «Это и хорошо», – подумал Виктор и нанял такси до Южного кладбища. Он решил навестить Ковальчука, того, в красном шарфе, которого он никогда не видел… И которого засчитали Силову как первое убийство.

Спросив у работника, где место похороненных четыре года назад, побрел по тропинкам среди заросших травой, цементом и крестами могил.

Отыскав Ковальчука, он остановился. Сложив руки в карманы, он смотрел на могилу неизвестного – она была ухоженна больше всех, свежие цветы говорили о недавнем посещении. Виктор не знал, курил ли Ковальчук, но на всякий случай достал сигарету и нагнулся к цементной площадке с цветами.

Глухой шлепок ударил Силова, он уткнулся во влажную землю. Дождь перестал накрапывать, теперь он уже владел полными своими правами. Падая, Виктор обернулся, он хотел увидеть стреляющего – перед ним стоял совсем незнакомый мужчина.

Кровь, текущая изо рта, тут же смывалась дождем… Виктор лежал мертв.

Мужчина, перепрыгивая через могилы, побежал к противоположному выходу. Двадцать-тридцать прыжков – появился забор, калитка – на грунтовой дороге стояла машина…. Мужчина нырнул в автомобиль:

– Все, – машина тронулась и быстро затерялась среди таких же автомобилей, водители и пассажиры которых совсем не знали, чем им заниматься в воскресенье, когда идет дождь.

– Ты только куртку сними. И ботинки тоже… Там, в пакете, есть сменка, – раздался совсем не суровый голос водителя, а нежный – с милыми неправильностями. Женский голос – за рулем была Лиза…

2014–2019

Москва

Лысов Игорь Владимирович

+79154124970

lisov9@gmail.com

Content

Игорь Владимирович Лысов
Симфония убийства

Роман в двух частях, с эпилогом

Часть первая Pro

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Часть вторая Contra

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Эпилог