Геннадий Геннадьевич Сорокин

Капля чужой вины

© Сорокин Г. Г., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Глава 1

Сквозь сон я услышал стук в дверь.

– Андрей Лаптев, вставай! На вахте сказали, что ты здесь.

Я открыл глаза, посмотрел на часы. Половина двенадцатого! Мне удалось поспать всего час. В десять утра я пришел в общежитие после дежурства, уставший, вымотавшийся за сутки, только прикрыл глаза – и на тебе! Какой-то незнакомец долбит в дверь с такой силой, словно выломать ее хочет.

– Андрей, дело срочное, отлагательств не терпит!

Я сунул ноги в тапочки и как был, в одних трусах, пошел к двери. На пороге стоял незнакомый парень. Я видел его на заводе, но кем он работает и как зовут, не знал.

– Что ты ломишься, как пьяный, в чужую квартиру? – спросил я. – Ты не видишь, что дверь вся разболтанная, на одном честном слове держится?

– У нас ЧП! – не обращая внимания на мой вызывающий тон, сообщил незнакомец.

– Какое еще ЧП? Дохлая крыса в тестомесильную машину попала или мука на заводе закончилась?

– Главный инженер повесился.

Я на секунду оторопел, не зная, как отреагировать на известие о самоубийстве человека, который откровенно недолюбливал меня. Да что там недолюбливал! Главный инженер Горбаш ненавидел меня, ждал случая поквитаться за унижение, и вот теперь он болтается в петле… Но я-то тут при чем?

– Где он вздернулся? – задал я первый пришедший на ум вопрос. – В заброшенном теплоузле? Хорошее место, там трубы под потолком, не надо крюк выискивать. Давно его нашли? Всего полчаса назад? В милицию сообщили?

– Участковый должен прийти с минуты на минуту.

– Вот об участковом давай и поговорим. Хлебозавод стоит на территории Центрального РОВД. Я работаю в Заводском. Скажи, зачем мне в чужие дела лезть? Мне что, делать больше нечего, как у центральщиков под ногами путаться?

– Тебя директор хочет видеть.

– Мать его! – с досады выругался я. – Что за манера тянуть кота за хвост! Ты сразу не мог сказать, что меня Алексей Георгиевич вызывает? Он где? У себя? Сейчас приду.

Если бы после дежурства меня захотел увидеть начальник управления хлебопекарной промышленности облисполкома или начальник милиции Центрального района, я сказался бы больным и лег дальше спать. Но директор! Ему я отказать не мог.

Директор хлебозавода Полубояринов выделил мне отдельную комнату в заводском общежитии. Во всем городе он оказался единственным руководителем, кто согласился приютить меня. По утвержденным в горисполкоме правилам отдельные комнаты в ведомственных общежитиях предоставляли только работникам с детьми или специалистам, проработавшим на заводе не менее десяти лет. Мне было двадцать два года, я был холост и к хлебопекарной промышленности не имел ни малейшего отношения. Собственное жилье, хоть от милиции, хоть от горисполкома, мне пришлось бы ждать несколько лет, а я получил его через двадцать дней после начала работы в уголовном розыске Заводского РОВД. Долг платежом красен! Полубояринов имел полное право вызвать меня к себе в любое время дня и ночи.

Не теряя времени, я быстро оделся, подошел к столу за сигаретами. От окна сквозило. Щели между рамой и косяком были чуть ли не в палец толщиной. Чтобы заделать их, понадобился бы огромный кусок ваты, а где его взять?

«Сразу осеннюю куртку надеть или после директора подняться?» – подумал я, поежился и решил идти в джинсах и легком свитере.

Погода за утро изменилась. Когда я заканчивал дежурство, моросил мелкий дождик, а сейчас за окном плавно проплывали снежинки. Конец октября! Если наступят холода, то снег ляжет и уже не растает до самой весны.

Кабинеты директора, главного инженера, технологов, бухгалтерия и касса располагались на первом этаже нашего общежития. Здесь же были проходная на завод и актовый зал. Отдельного административного здания на хлебозаводе не было.

Полубояринову Алексею Георгиевичу было около пятидесяти лет. Он был невысокого роста, круглолицый, с выступающим под одеждой животом. Хлебозаводом руководил с середины 1970-х годов, был на хорошем счету у руководства, план по выпуску продукции выполнял и перевыполнял. За два с половиной месяца моего проживания на территории завода я видел Полубояринова всего три раза: дважды мы поздоровались, случайно встретившись на проходной, один раз он поинтересовался, как я устроился на новом месте.

В кабинете директора было накурено, сизый дым висел слоями и в открытую форточку выветриваться не желал.

– Садись! – Директор указал на стул у приставного столика. – Ты, говорят, только утром приехал с суточного дежурства? Устал, поди? Понимаю, но ничего не поделаешь! Кроме тебя мне послать некого.

– Алексей Георгиевич, не знаю, чем могу помочь, но все, что вы попросите, сделаю.

– Делать ничего особенного не надо. – Директор ослабил галстук, расстегнул верхнюю пуговичку рубашки. – Сходи в теплоузел, постой там где-нибудь в уголке, посмотри, как твои коллеги работать будут, какие версии выдвинут. Сам понимаешь, дело не шуточное! Если бы повесился главный инженер какого-нибудь машиностроительного завода, то это было бы, без сомнения, ЧП, но не катастрофа. Железяки они и есть железяки, а мы хлеб выпускаем, наша продукция по всему городу расходится, а тут – мертвец висит.

– Он же не в цеху повесился, а в заброшенном теплоузле. До ближайшего хлебохранилища метров пятьдесят будет.

– Если слухи поползут по городу, то кому ты объяснишь, что он нашел самый укромный уголок на заводе? Слухи они и есть слухи. В прошлом месяце неизвестно откуда пошел слух, что в буханке с первого хлебозавода мышь нашли, так к ним три комиссии приезжали, все закоулки облазали, мышиный помет искали. Ничего не нашли, но главному технологу выговор дали. Придрались к какой-то мелочи и наказали.

– Как нашли Горбаша?

– О, там целая детективная история! – Директор полез за сигаретами, но передумал – в кабинете и так нечем было дышать. – В шесть утра его жена позвонила на проходную, поинтересовалась, когда муж с работы ушел. Вахтерша посмотрела записи и видит, что вчера он зашел на территорию завода, а назад не вышел. В половине девятого на проходную заступила новая вахтерша, узнала о звонке и тут же доложила мне. Я подождал до начала рабочего дня, вижу, Горбаша нет ни в кабинете, ни в бухгалтерии, и дал указание проверить территорию. Мало ли что с человеком может случиться: сердечный приступ или сознание внезапно потерял. Хотя я сразу же заподозрил что-то неладное. Какой приступ – Горбаш был здоров как бык. Курил много, так от этого еще никто скоропостижно не кончался. Капля никотина только лошадь убивает… М-да, что-то я не о том. Мы о чем говорили? А, где его нашли! Значит, так, мужики все цеха осмотрели, все склады проверили, а про новый теплоузел даже не подумали. Он уже второй год заброшенный стоит. Бригадир грузчиков догадался замок на теплоузле проверить. Замка на месте не оказалось, а внутри наш дорогой Владимир Николаевич висит.

– Все понятно. Я пошел?

– Погоди, там вот еще какое дело, – остановил меня директор. – Горбаш, когда веревку к трубе привязывал, на строительные козлы залез, а на пол, прямо возле ножек, положил брикет шербета. Меня этот шербет больше всего с толку сбивает. Что он хотел этим сказать? На что намекал?

– Ерунда! – не согласился я. – Щербет на месте самоубийства мог оказаться случайно.

– Свежий шербет в закрытом теплоузле? Как он там случайно окажется? Это его с собой Горбаш принес. Не буханку хлеба взял, не батон и не булочку, а брикет щербета. В этом что-то есть, какой-то намек, какая-то загадка. Придешь на место – проконтролируй, чтобы о шербете лишних разговоров не было.

– Сделаю! – заверил я директора и вышел из кабинета.

По пути к себе я заглянул на проходную, попросил тетрадь с записями. Вахтерши, чтобы знать, где находится руководство предприятия, завели тетрадку, в которой напротив фамилий директора, главного инженера и главного технолога ставили плюсы и минусы. Зашел на территорию – минус, вышел – исправили на плюс. За вчерашний день, 28 октября 1982 года, главный инженер зашел на территорию завода пять раз, а вышел – только четыре. Последний минус так и не остался незачеркнутым.

– Вашу сменщицу не насторожило, что Горбаш после окончания рабочего дня не вышел с завода? – спросил я.

– Мы же тетрадь в руки берем только когда инженер или директор через проходную проходят, – пояснила вахтерша. – Тут за день столько народу войдет и выйдет, что всех и не упомнишь.

Я поднялся в комнату, оделся и пошел в новый теплоузел.

Глава 2

Сразу за проходной начиналась главная площадь хлебозавода. Не большая и не маленькая, но вполне широкая, чтобы на ней могли разъехаться два грузовика-муковоза. Асфальтированные дороги вели с площади к производственным корпусам и подсобным помещениям.

Самым большим зданием на заводе был пятиэтажный главный корпус. Особенностью его архитектуры были не высокие потолки и не огромные окна, а пятый этаж, занимающий только среднюю часть здания. С земли этот этаж не было видно, и я до некоторых пор даже не подозревал о его существовании. На пятом этаже изготавливали торты – продукцию дорогостоящую, не подлежащую длительному хранению. Ниже был цех по изготовлению сувенирных пряников и шербета, еще ниже – основной пряничный цех, с тоннельной печью и складскими помещениями. Первый и второй этажи занимали цеха хлебопекарного производства.

Напротив главного корпуса был длинный одноэтажный цех по производству булочек и батонов. Там же стоял единственный на заводе автомат, выпекающий жареные трубочки с повидлом. За двумя основными цехами, на всю длину хлебозавода, шел двухэтажный корпус, в котором чего только не было! Начинался он со склада бестарного хранения муки, далее шли промышленные холодильники, склады, заводская столовая, вновь склады и подсобные помещения.

Практически весь второй этаж отводился для нового пряничного цеха с самым современным оборудованием, в основном импортного производства. Но этот цех бездействовал. После года работы нового пряничного цеха срочно вызванная из Москвы комиссия пришла к выводу, что фундамент здания не рассчитан на нагрузку, создаваемую современным оборудованием, и в любой момент может дать трещину или того хуже – может обвалиться потолок. Работу цеха немедленно прекратили, оборудование демонтировали, частично распихали по складам и пустым подсобным помещениям, а частично оставили ржаветь на улице, у забора со стороны железнодорожной линии.

Новый пряничный цех отоплением и горячей водой должен был обеспечивать отдельный теплоузел – самое последнее помещение во вспомогательном корпусе. За теплоузлом был бетонный забор, напротив него – булочный цех. Именно здесь, в бездействующем теплоузле, и покончил жизнь самоубийством главный инженер Горбаш.

Выйдя с проходной, я, поскальзываясь на замерзших за ночь лужах, пересек главную площадь, обогнул булочный цех и направился к теплоузлу. Двери в нем были раскрыты, у входа стоял молоденький лейтенант в новом форменном пальто, с кожаной папкой под мышкой.

– Привет! – панибратски сказал я, хотя видел его в первый раз.

– Гражданин, идите, откуда пришли, не мешайте работать! – нахмурился лейтенант.

– Я не гражданин, – улыбнулся я и достал служебное удостоверение. – Я из уголовного розыска Заводского РОВД.

– А здесь что делаешь? – удивился коллега, сразу перейдя на «ты».

– Живу я тут. На входе четырехэтажное жилое здание видел? Это общежитие. Моя комната выходит окнами на завод.

– А… тогда понятно, – протянул лейтенант.

– Ты, как я понял, участковый? Новенький, что ли? Я старого участкового видел. Усатый такой, майор. Ему на пенсию пора, а он все в участковых ходит. Залетчик, поди?

– Да нет, он нормальный мужик, но с понедельника в отгулах. Отпросился у начальства к родственникам в деревню съездить, а тут такое происшествие! Мой участок дальше, за промзоной. Частный сектор, склады, два магазина.

Лейтенант обернулся:

– Ты знал его? – кивнул он внутрь помещения. – Говорят, был большим начальником.

– Главный инженер. Это примерно как заместитель по оперативной работе в райотделе.

– О, тогда, конечно! – согласился участковый. – Представляю, если бы наш зам вздернулся, сколько бы беготни было.

Я двинулся внутрь. Участковый заградил мне путь.

– Ты что! – опасливо осмотрелся он. – Туда нельзя. До приезда оперативной группы велено никого не пускать!

– Перестань ерунду городить! Я что, первый раз на месте происшествия?

На правах старшего товарища, к тому же местного, я бесцеремонно отодвинул участкового и вошел в теплоузел.

– Ты бы на ветру не стоял! – посоветовал я. – Не май месяц. Просквозит, заболеешь, кто за тебя работать будет?

Участковый нехотя вошел, но не дальше, чем на два шага от двери. Я же прошелся вокруг валяющихся на полу козел, посмотрел на свисающее с потолка тело, ногой поддел брикет шербета.

– Не трогай здесь ничего! – испугался участковый. – Приедет следователь, узнает, что мы обстановку на месте происшествия изменили, нас обоих накажут!

– Погоди раньше времени жуть наводить! – грубо оборвал я его. – Здесь есть одна лишняя деталь.

Я поднял шербет, поднес к двери, чтобы получше рассмотреть на дневном свете.

– Так и знал! – воскликнул я. – Бракованная продукция!

Не успел участковый ахнуть, как я размахнулся и зашвырнул брусок на крышу булочного цеха. Одинокая ворона, бдительно контролировавшая территорию завода с крыши общежития, взлетела, дала круг над булочным цехом и спикировала на внезапно появившуюся поживу. Голубей, примостившихся на подстанции, шербет не заинтересовал.

– Ты с ума сошел? – в отчаянии застонал участковый. – Зачем ты вещественное доказательство выбросил?

– Помолчи и послушай! – властно велел я. – Я не первый день на заводе живу и знаю что к чему. Этот брикет успел плесенью покрыться, значит, украли его из варочного цеха не меньше недели назад. К покойнику он не имеет ни малейшего отношения. Следователь, когда приедет, обратит на брикет внимание и пошлет тебя искать, кто и когда его принес в это помещение. Даю гарантию, ты пробегаешь по заводу до глубокой ночи, но ничего не найдешь. Никто не признается, что украл шербет и хотел вынести с завода, но не смог. На нашем заводе мелкие кражи случаются. Здесь же не монастырь, где все – святые, здесь обычные люди работают. Дернул кого-то черт брикет хапнуть – подошел к проходной, увидел, что охрана на КПП усилена, и не стал рисковать. Вернулся назад, спрятал шербет здесь, в теплоузле.

– Как это вор в закрытое помещение смог попасть? – недоверчиво спросил участковый.

– Перед началом отопительного сезона слесари проверяли систему отопления и могли ворота на замок не закрыть. Тут мимо шел вор… Кстати, где замок? Как его открыли?

Лейтенант охотно поменял тему разговора. В мою версию о появлении в теплоузле шербета он не поверил, но для себя уяснил, что если он проболтается, то отвечать за утрату вещественного доказательства придется ему, а не мне, праздношатающемуся коллеге из другого отдела.

Пока участковый рассказывал, где был обнаружен замок, я обошел труп, всмотрелся в лицо главного инженера. Обычно повесившийся или повешенный выглядит отталкивающе, а иной раз просто омерзительно: высунувшийся синий язык, перекошенное болью лицо, и все такое, от чего у слабонервных случаются спазмы желудка. Горбаш в петле выглядел умиротворенно, словно исполнилось его давнее желание, и он наконец-то обрел вечный покой.

«Что-то тут не то! – подумал я. – Агония не зависит от воли человека. Как бы ни хотел расстаться с жизнью Владимир Николаевич, после потери сознания он бы не смог контролировать свои рефлексы. Язык у него высунут, но как-то странно, словно он хотел кого-то подразнить в последние свои секунды».

От плеча повесившегося до трубы под потолком было примерно полметра. Расстояние достаточное, чтобы самому завязать узел. В полутемном помещении я не смог рассмотреть веревку, но предположил, что она слишком тонкая, чтобы применяться для погрузочно-разгрузочных работ на заводе. Скорее всего, главный инженер принес ее с собой. Одет Горбаш был как обычно: серый костюм, белая рубашка, темно-синий галстук. Я ни разу не видел его без галстука и без пиджака. Рубашки он носил только белого цвета, всегда свежие, с чистым воротником. Итээровский шик, культура производственного поведения!

– Ты давно в уголовном розыске работаешь? – оторвал меня от осмотра участковый.

– Два с половиной месяца.

– Всего? – изумился лейтенант.

Он явно обиделся. По моему уверенному тону участковый решил, что я – мастер сыска, не успевший состариться на службе ветеран, а оказалось – его ровесник, в милиции без году неделя.

– К этим двум месяцам приплюсуй четыре года учебы в Высшей школе милиции.

– Так то учеба… – разочарованно протянул он.

– Это у тебя была учеба в институте, а у меня – служба. Кто нашел труп?

Лейтенант открыл папку, сверился с записями:

– Некто грузчик Бобров.

– Знаю такого. Со мной на одном этаже живет. Он ничего тут не трогал?

– Побожился, что только к телу подошел, пощупал ноги, убедился, что инженер мертв, и пошел руководству докладывать.

Я выглянул на улицу. Двое мужиков покуривали у стены булочного цеха в ожидании новостей. Группка женщин, сгорая от любопытства, стояла немного поодаль.

– Серегу Боброва позовите! – велел я, ни к кому конкретно не обращаясь.

В этот момент булочный цех обогнул милицейский уазик. Приехала опергруппа.

– Стоп! – успел крикнуть я. – Бобра не надо. В общаге с ним поговорю.

Автомобиль дежурной части Центрального РОВД остановился у входа в теплоузел. Из него вышли эксперт-криминалист с чемоданчиком, инспектор уголовного розыска и следователь, тридцатилетняя женщина с погонами старшего лейтенанта. Следователь заглянула в помещение и заявила, что трупом она заниматься не будет, не ее подследственность.

– Я вообще не понимаю, зачем мы сюда приехали? – сказала она. – Самоубийцами должен участковый заниматься, а дежурный нас послал.

– Алена, давай хоть труп осмотрим, – попросил инспектор. – Может, это вовсе не самоубийство.

– Ничего не знаю! – фыркнула следователь. – Если это убийство – вызывайте прокурора, если суицид – сами осмотр пишите.

Она села в уазик и больше наружу не показывалась. Минуты через две приехал судебно-медицинский эксперт на автомобиле, приспособленном для перевозки трупов.

Пока на улице шло препирательство, я продолжил изучение следов в теплоузле.

«Если в это помещение заходили только Горбаш и Бобров, то почему так много следов вокруг козел? Я близко не подходил, а на полу вся пыль в отпечатках обуви, все затоптано».

– Где Пименов? – спросил инспектор уголовного розыска, принявший руководство на себя. – Иди, сфотографируй следы на полу. О, а ты кто такой? Понятой? Сходи, погуляй пока. Мы тебя потом позовем, когда надо будет протокол подписывать.

– Я из уголовного розыска Заводского РОВД, – представился я.

– А здесь что делаешь? В общаге живешь? Тебя, поди, директор послал? Когда я жил в фабричном общежитии, точно такая же фигня была! Что бы ни стряслось, за мной посылают. Прибежит комендантша, глаза выпучит, пальцем в пол тычет: «Там, на первом этаже, мужики драться собрались, сходи разгони!» Или директор вызовет: «У нас в раздевалке прядильного цеха снова вор завелся. Опроси всех работников, будем эту сволочь вычислять». Так как, говоришь, тебя зовут, Андрей? Я – Максим Павлович. Ну что, православные, давайте работать! Пименов, ты фотки сделал? Ставьте козлы на место, будем труп снимать.

Я помог поставить козлы на ножки, для себя отметил, что они довольно тяжелые, одному перемещать эту громоздкую конструкцию неудобно.

Труп Горбаша положили на пол, судебно-медицинский эксперт осмотрел странгуляционную борозду, потрогал подъязычную кость.

– Самоубийство! – вынес он предварительное заключение.

– Я же говорила, что зря приехали, – подала голос из автомобиля следователь.

– Участковый, ты где? – спросил Максим Павлович. – Пиши протокол осмотра.

На морозе авторучка у участкового отказалась работать. Он попробовал отогреть ее дыханием, но тепла хватило только на две строки.

– Держи! – инспектор протянул ему карандаш. – Всему-то вас, молодежь, учить надо! Протокол осмотра напишешь карандашом, в отделе ручкой буквы обведешь. Доктор, ну что, начнем? Как говорится: «На трупе одето…» О, Андрей, ты где? Подскажи, покойник всегда так одевался или у него сегодня праздник был? Кстати, когда он помер?

– Вскрытие проведу – скажу, – пробурчал эксперт.

«Странно все это, – размышлял я, наблюдая за действиями судебного медика. – Козлы в известке, в засохшем растворе, а одежда у инженера чистая, словно он занес козлы в теплоузел на вытянутых руках. Или они тут стояли, и он только подвинул их под трубу? Еще странность: у Горбаша была всегда до блеска начищенная обувь, а тут носки туфель потерты, словно его, пьяного, волокли под руки по асфальту».

– Андрей! – позвали меня с улицы.

Я вышел. Малознакомый заводской парень сообщил: «Тебя Татьяна у столовой ждет».

Татьяной, просто Татьяной, без отчества, звали технолога пряничного цеха Татьяну Авдеевну Маркину, тридцатидвухлетнюю симпатичную женщину, мать-одиночку, проживающую на втором этаже нашего общежития. Почему ее, единственную из руководства завода, звали исключительно по имени, я не знал.

– Андрей, – вполголоса сказала Татьяна, – директор говорит, может, стол накрыть надо? Чай, булочки, орешков вазочку насыплем, сгущенки нальем.

– Брикет шербета есть? – вместо ответа спросил я. – Подели брикет на четыре части и принеси сюда. Опергруппа на месте происшествия долго не задержится, так что одним брикетом обойдемся.

Я вернулся к теплоузлу, потолкался возле трупа, через плечо участкового прочитал протокол осмотра, составленный под диктовку судебного медика.

От погрузки тела на носилки мне удалось увильнуть. Пока инспектор ОУР опрашивал грузчика Боброва, первым обнаружившего Горбаша, я сходил к столовой, забрал брикет, аккуратно завернутый в вощеную бумагу.

– Ну что, поехали? – спросил Максим Павлович, закончив работу.

Я молча протянул ему сверток. Инспектор осторожно развернул уголок, с наслаждение понюхал содержимое.

– Сегодня сделали? – спросил он. – Сразу чувствуется – свежак! В магазине такой никогда не купишь. Спасибо, брат!

Он похлопал меня по плечу, сел в автомобиль и укатил со всей свитой в райотдел. Объяснять коллеге, что первая партия шербета еще остывает в формочках, я не стал.

По пути в общежитие я велел Боброву зайти ко мне вечером, сообщил Татьяне, что ее подарок всех устроил, и пошел к директору.

– Ну как? Что с шербетом? – с порога спросил он.

– Вороны на крыше второго корпуса доедают. Шербет на морозе затвердел, как кирпич, но по виду свежий был, наверное, вчерашний.

– Что твои коллеги говорят? Это самоубийство?

Я, не вдаваясь в подробности, пересказал выводы судебного медика. Полубояринов посокрушался, что его деятельный и образованный инженер совершил такой необдуманный поступок, и отпустил меня. Поднявшись в комнату, я вскипятил чай, закурил, сел у окна.

«Слава богу, что вчера я целые сутки был у всех на виду, – подумал я. – Покончил с собой Горбаш или ему помогли, вчера он вздернулся или сегодня рано утром – мне без разницы. Меня в это время на заводе не было».

Глава 3

Во время учебы я твердо решил, что буду жить отдельно от родителей. В Омске я привык к независимости, к отсутствию диктата в быту. В школе я мог распоряжаться свободным временем по своему усмотрению, а в родительской квартире – нет. Я не мог привести в гости понравившуюся девушку и уединиться с ней на всю ночь или пригласить друзей выпить водки после работы или удачно выполненного задания.

Мои родители считали, что интимные отношения до брака – это разврат, я же был уверен, что пуританское воздержание и условности со штампом в паспорте – средневековый идиотизм. Нравится тебе ухаживать за женщиной три года, кто же не дает? Гуляй с ней по городу, дари цветочки, сочиняй стихи. Вольному – воля! Но если вас влечет друг к другу, и девушка ждет от тебя любви и ласки? Что делать? Соблюсти условности и рассказать ей о творчестве Бродского? Я бы рад рассказать, но толком не знаю, кто этот мужик. Вроде бы поэт, о котором сроду бы никто не знал, если бы его стихи цензура не запрещала.

Как-то мне, соблюдая правила конспирации, дали прочитать одно его стихотворение. Я был изумлен. В этом опусе не было ни матерных слов, ни проклятий в адрес советской власти, ни пошлых намеков. За что его запретили, для меня осталось загадкой.

Со спиртным та же история – одни условности и ограничения. Мать и отец, демонстрируя редкое единодушие, считали, что употреблять спиртные напитки можно только по праздникам. Полностью согласен, но что делать, если душа просит праздника, а в календаре его нет? Словом, жил бы я один, творил бы что хотел, а в родительской семье меня ожидали только условности и запреты.

Перед окончанием школы, во время стажировки, я объехал всех начальников райотделов и предложил свои услуги. Вкратце мое предложение выглядело так:

– Я буду служить вам лично и возглавляемому вами райотделу с преданностью цепного пса. Я буду работать сутками, не считаясь с личным временем. Мне ничего не надо взамен. Кроме отдельной жилплощади. Какой угодно, но отдельной.

Начальники РОВД вздыхали и с сожалением объясняли, что готовы взять меня хоть завтра, но жилье предоставить не могут, так как я прописан у родителей и в улучшении жилищных условий не нуждаюсь.

Последним я встретился с начальником Заводского РОВД Вьюгиным Сергеем Сергеевичем. Выслушав меня, он задал несколько профессиональных вопросов, проверяя, насколько я готов к самостоятельной работе и будет ли с меня толк в будущем.

– Ну что же, ты мне подходишь, – сказал Вьюгин. – С распределением вопрос я решу, с жильем помогу. В заводское общежитие пойдешь? Комната отдельная, удобства на этаже.

В этот миг мне показалось, что я ни о чем в последние годы так не мечтал, как о комнате в рабочем общежитии. Я начал сбивчиво благодарить Вьюгина, но он, коварно усмехнувшись, продолжил:

– У меня тоже будет условие. За отдельное жилье ты будешь обязан отработать в моем отделе пять лет. Если в течение этого срока тебе предложат пойти на повышение в другой орган милиции, ты откажешься. Откажешься, даже если на новом месте предоставят отдельную квартиру и досрочно повысят в звании. С ответом не спеши, подумай.

– Мне нечего думать. Я согласен.

– Тогда бери лист бумаги и пиши расписку.

Я взял авторучку, но Вьюгин остановил меня:

– Погоди, так дело не пойдет. Ручкой любой дурак написать сможет. Ты кровью расписку напиши, тогда я поверю, что ты – хозяин своему слову.

Честно говоря, я написал бы расписку хоть кровью, хоть кровавыми слезами. Отдельное жилье того стоило. На общих условиях точно такую же комнату мне предоставят лет через шесть-семь, а тут – сразу, в обмен на какую-то расписку… Но как писать кровью? Проткнуть палец иголкой и начать кровью выводить на бумаге расползающиеся буквы? Насколько одного прокола хватит? И еще вопрос: где эту самую иголку взять?

Я размышлял не более секунды:

– Сергей Сергеевич, я напишу расписку авторучкой, а подпись, если надо, поставлю кровью.

Вьюгин засмеялся:

– Зайди на той неделе, предметно поговорим, обсудим сроки. Расписку можешь не писать. Я тебе на слово верю.

С первых дней работы в уголовном розыске шефство надо мной взял заместитель начальника РОВД по оперативной работе Геннадий Александрович Клементьев. Как-то, находясь в хорошем расположении духа, он завел разговор о расписке:

– Если бы ты, не задумываясь, стал писать расписку кровью, то Вьюгин тут же выгнал бы тебя и запретил впредь твое имя в своем присутствии упоминать. Доверчивым простачкам, придуркам и подхалимам в милиции не место!

В следующую нашу встречу Вьюгин сообщил, что как только я выйду на работу, мне предоставят комнату в общежитии хлебокомбината. С кем он договаривался и на каких условиях, я не знаю, но территориально хлебокомбинат располагался в другом районе, то есть обычным, законным путем, через райисполком, решить вопрос о предоставлении мне жилья было невозможно.

Получив диплом и лейтенантские погоны, я вернулся в родной город. Впереди меня ждал месяц отпуска, который я планировал посвятить сладостному безделью: чтению детективных романов на диване, встречам с друзьями и знакомыми, пиву, прогулкам по набережной, флирту с хорошенькими девушками.

Но не тут-то было! На дворе стоял август, и этим все сказано. К августу у родителей на мичуринском участке накопилось море работы, которая без меня простаивала. Пару дней я безропотно помахал тяпкой, вскопал грядки, помог починить крышу. Потом начал звереть от отсутствия цивилизации и развлечений.

Мичуринский участок – это заповедный уголок средневековья, где современный городской человек приобщается к труду и быту крепостного крестьянина начала XIX века. Даже хуже! У крестьянина была лошадь, а на мичуринском все приходилось делать руками. Крепостной крестьянин после отработки барщины мог заняться своим хозяйством, я же увильнуть никуда не мог.

Вскоре отец и мать вышли на работу, а меня оставили охранять урожай. Пожив сутки один, я чуть не взвыл от отчаяния: за что мне такое наказание – куковать одному в безлюдном массиве крохотных домиков? Я же четыре года в Омске не на землекопа и не на сторожа учился. На кой черт мне месяц жизни на «свежем воздухе» убивать? Здесь, в мичуринских садах, словом не с кем переброситься. Через забор видны одни лишь спины и зады копошащихся в земле немолодых женщин в синем нейлоновом трико. Вся молодежь в городе, а я – в изоляции, даже магазина рядом нет и пива выпить не с кем.

В субботу, воспользовавшись приездом родителей, я вырвался в город, приехал в райотдел и попросился выйти на работу до окончания отпуска.

«Потом как-нибудь отгуляю!» – решил я и по неопытности ошибся.

Отгулять оставшиеся двадцать дней мне в этом году не дали, а на следующий год про них «забыли».

Вьюгин был в отпуске. Отделом руководил Клементьев. Узнав о моей необычайной просьбе, он искренне посмеялся:

– Допекло тебя сельское хозяйство? Понимаю. Жизнь на мичуринском хуже, чем в деревне. Там городские девки на каникулы приезжают, танцы в клубе, винишко в сельмаге, а тут – работа от зари до зари и радикулит в знак благодарности. На работу можешь завтра выходить, а с жильем как поступим? Ключи раньше сентября ты не получишь.

Ответ я продумал заранее, даже съездил на хлебозавод, посмотрел на общежитие.

– Мне могут предоставить в этой же общаге койко-место?

– Ты пойдешь жить в одну комнату с заводской молодежью? – с сомнением спросил он.

– Геннадий Александрович! Я четыре года прожил в мужском коллективе. Я знаю, как пахнут пропотевшие портянки и какая вонь стоит в казарме под утро. После школы милиции меня ничего не смутит, я в любой коллектив впишусь.

– В среду зайди, я скажу, к кому в общежитии обратиться.

Родители, узнав о моей подлой измене, разобиделись. Они распланировали строительно-полевые работы до самого сентября, а тут безропотный работник взял и смылся, выдумав неправдоподобный предлог – начальство из отпуска отзывает!

– Ты еще ни дня не работал, зачем тебя отзывать? – дрожащим от негодования голосом возмутился отец. – Ты что, специалист, без которого производство встанет? Так и скажи: «Не хочу родителям помогать! Пусть они зимой голодают».

Песенку о голодной зиме я слышал с самого детства, так что впечатления на меня она не произвела. Живут же наши соседи по площадке без мичуринского участка – и ничего, в голодный обморок не падают.

– Андрей, с работой понятно, – сказала мать. – Вызвали так вызвали. В общежитие-то зачем уходить? Тебя что, из дома кто-то гонит? Ты же не знаешь, какие соседи тебе попадутся. Обворуют, без последних штанов останешься.

Неприятный разговор закончился тем, что мать всплакнула, а отец демонстративно перестал со мной разговаривать. Ну и ладно! Свободы без конфликтов не бывает. Хочешь быть независимым – не поддавайся на уловку со слезами, иначе никогда понравившуюся девушку домой не приведешь и стопку водки с усталости не выпьешь.

Старший брат был в отпуске, в другом городе, у родителей жены. Приехав, он попытался наставить меня на путь истинный, но я его даже слушать не стал.

– Юра, о каком долге перед родителями ты мне талдычишь? Я на этом мичуринском участке с пятого класса барщину отрабатываю. Как купили эти шесть соток, так у меня ни одного нормального лета не было. Все мои ровесники в городе веселятся, а я мотыгой в руках картошку окучиваю. Уехал в Омск, и что-то изменилось? Как отпуск – так на участке работы невпроворот. А смысл-то какой в этой работе? Вырастить кривой огурец и его всем показывать: «Посмотрите, какой замечательный огурчик! Без всякой химии выращен». Меня в школе милиции черт знает чем четыре года кормили, может быть, одной химией пичкали, так какой мне прок от одного огурца? Он что, здоровья прибавит? Один огурец на весь год? Сам его ешь.

Брат был необидчивый, поворчал и перестал. Он, кстати, с охотой на мичуринский приезжал, но появлялся там только раз в неделю, на выходные. В субботу к обеду приедет, в воскресенье утром сумку «дарами природы» набьет – и домой, готовиться к новой трудовой неделе.

Брату всегда везло с мичуринским. В десятом классе Юрий заявил, что будет поступать в институт. Вся родня была в восторге, так как в нашем роду еще никого не было с высшим образованием. Для успешного поступления его освободили от всех домашних дел и полевых работ. Юра поступил и последующие пять лет на мичуринском появлялся наскоками. Каждое лето он был занят: то готовился к сессии, то сдавал экзамены, то уезжал в стройотряд. А мотыга и лопата доставались мне.

Уладив дела с родственниками, я заселился в общежитие и первым делом попытался пройти на территорию завода, но вахтерша меня не пустила:

– Ты еще не наш жилец, так что и делать тебе на заводе нечего.

Я подождал, когда получу отдельную комнату, и повторил попытку, но меня вновь не пустили, сославшись на устное распоряжение главного инженера Горбаша. По моим наблюдениям, Горбаш был «серым кардиналом» в руководстве завода и его мнение решало все.

Директор Полубояринов был каким-то полумифическим существом, неуловимым Джо. Он постоянно отсутствовал на рабочем месте: то выезжал в управление хлебопекарной промышленности, то выбивал с мелькомбината дополнительные лимиты муки, то целыми днями «устанавливал взаимодействие» с предприятиями розничной торговли. Производственным процессом на заводе руководили два его заместителя: главный технолог и главный инженер, неизвестно по какой причине ополчившийся на меня.

Собравшись с духом, я пошел на прием к Горбашу. Для солидности надел форму, начистил до блеска ботинки.

Владимиру Николаевичу Горбашу было пятьдесят три года. Он был среднего роста, обычного телосложения, с чертами лица настолько грубыми, что казалось, это не лицо, а маска, вырезанная из цельного куска дерева. Глубокие морщины избороздили не только лоб и щеки Горбаша, они пролегли даже в уголках губ и на подбородке, отчего у главного инженера всегда было недовольное выражение лица. Говорил он короткими обрывистыми предложениями. Если внимательно прислушаться к его речи, то можно было заметить, что иногда Горбаш вместо звука «г» произносил мягкое «х», что выдавало в нем уроженца юга России или украинца.

Горбаш встретил меня неприветливо. Выслушав мою просьбу, он ответил отказом.

– То, что вы проживаете в нашем общежитии, еще ни о чем не говорит. Вас заселили сюда в обход установленных правил, по блату, так сказать. У нас ползавода нуждается в улучшении жилищных условий, но мы вынуждены идти на уступки и предоставлять комнаты… – Горбаш явно хотел сказать «всяким сомнительным личностям», но глянул на погоны и решил, что хамить представителю власти не стоит. – На нашем заводе, – продолжил он, – никто не учитывает продукцию поштучно. Зайдя на территорию завода, вы сможете съесть булочку, или отломить ломоть хлеба, или набить карманы пряниками. Да что говорить! В нашей столовой хлеб бесплатно на столах лежит, и он, этот хлеб, предназначен исключительно для наших работников.

– Прошу прощения, – спокойно, без вызова сказал я. – Вы что, серьезно полагаете, что я, офицер милиции, пойду пряники на заводе воровать?

– Я этого не говорил, – выкрутился инженер. – Я хотел сказать, что все наши сотрудники проходят специальную медицинскую комиссию и имеют допуск к работе с пищевыми продуктами. У вас есть такой допуск? Далее. На заводе много машин и механизмов, представляющих опасность для постороннего. Правила внутреннего распорядка требуют, чтобы каждый работник завода прослушал курс по технике безопасности, сдал зачеты и получил удостоверение установленной формы. Вы имеете такое удостоверение?

– У меня нет ни медицинской книжки, ни удостоверения по технике безопасности. Но в душ-то я могу сходить? Для посещения душа не надо никаких курсов проходить?

– Душевые кабины предназначены исключительно для работников завода. Располагаются они на территории предприятия. Для того чтобы вам выйти за проходную, необходимо иметь санитарную книжку…

– Спасибо, я все понял! – Я не стал дослушивать Горбаша и вышел.

Главный инженер лукавил, если не сказать – врал как сивый мерин. Я двадцать дней прожил в одной комнате с заводскими рабочими. По вечерам от нечего делать они рассказывали мне о жизни и обычаях хлебозавода. Так, например, я точно знал, что ни грузчики, ни технички специальной медицинской комиссии не проходили, справки об отсутствии сифилиса или чесотки не приносили. При устройстве на работу зачет по правилам техники безопасности принимал главный механик. Обычно он говорил: «Не суй пальцы куда не надо!» – и предлагал расписаться в журнале инструктажа по безопасности. С этого момента, если кто-то из работников получит увечье на производстве, то виноват будет исключительно он сам. Подпись в журнале есть? Есть. Значит, инструктаж прошел.

После разговора с Горбашом я весь вечер простоял в своей комнате у окна, наблюдая, как на территорию завода въезжают хлебовозки, как взад-вперед снуют работники второй смены.

«Формально Горбаш прав, – размышлял я. – Правила техники безопасности не объедешь и не проигнорируешь. Мне ничего не стоит поставить подпись в журнале главного механика, но как я ее поставлю, если я не являюсь работникам завода, и мне, по идее, делать на его территории нечего? Но, черт возьми, через три комнаты от меня живет Горелова Зинаида, незамужняя сорокапятилетняя кладовщица с промтоварной базы. Она чуть ли не каждый вечер в душ ходит. То есть ей можно, а мне нет? Галька-парикмахерша на заводе постоянно обедает – и ничего, ее главный инженер куском хлеба не попрекает. Нет, товарищ Горбаш, так дело не пойдет! Я научу тебя уважать советскую милицию. Сам ко мне явишься и на завод пригласишь».

Перед тем как лечь спать, я понял, как мне сломить главного инженера. Помочь в этом мне должны были особенности советской экономики и трудовой коллектив хлебозавода.

Глава 4

Мое общежитие находилось на территории хлебокомбината, который все, даже его работники, называли «хлебозавод», что было неправильно, но произносилось короче и удобнее.

Хлебозавод – это предприятие, на котором выпускается один или два вида продукции. Как правило, хлеб, формовой или подовый, сухари из него. На четвертом хлебозаводе, расположенном в квартале от Заводского РОВД, выпускался подовый хлеб – посыпанные сверху мукой круглые булки по 13 копеек. На первом хлебозаводе выпекали только формовой хлеб из пшеничной муки стоимостью 18 копеек.

Ассортимент продукции на нашем хлебокомбинате был в разы больше. В хлебопекарном цехе выпускался формовой хлеб из пшеничной муки высшего сорта. В пряничном цехе изготавливали пряники ванильные и лимонные. Этажом выше наполняли начинкой пряники «Сувенирные» и варили шербет. На пятом этаже главного производственного корпуса изготавливали торты. В булочном цехе пекли батоны по 22 копейки, сдобные булочки, соединенные по четыре штуки, булочки «Майские» с повидлом по 7 копеек штука и булочки, покрытые белой глазурью. Здесь же стоял автомат, изготавливавший жареные трубочки с повидлом, по вкусу и внешнему виду напоминающие длинный пончик с начинкой. Есть эти трубочки можно было только в горячем виде: остывая, они покрывались тонким слоем жира и становились невкусными. В новом пряничном цехе выпускали пряники по итальянской технологии, но долго цех не проработал, и этот вид продукции был снят с производства.

Для изготовления всех этих вкусностей на завод завозили огромными автомобилями-муковозами муку, яйца – сотнями штук, арахис – мешками, сахар – десятками мешков, вино – по фляге в день, коньяк – полбутылки на смену, сгущенное молоко – шесть фляг на смену, повидло – в огромных жестяных банках, дрожжи в специальных пачках, эссенции ванильные и лимонные, соль, соду и еще много-много всего в небольших коробочках и баночках.

Зайдя на хлебозавод, можно было наесться до отвала, и на количестве выпускаемой продукции это никак не сказывалось.

Но это еще не все. Хлебокомбинат стоял впритык с винзаводом. Между рабочими предприятий шел обмен продукцией, так что вино на нашем заводе не переводилось, а иногда просто рекой текло.

На проходной, рядом с помещением вахтерши, на стене висел плакат «План XI пятилетки выполним досрочно!». Данный лозунг никак не подходил к хлебокомбинату. Что значит «выполним досрочно»? Выпустим больше хлеба и булочек? А если их не раскупят, куда потом девать? На корм скоту? А как же с призывом партии «Экономика должна быть экономной»?

Если наглядная агитации должна отражать жизнь предприятия, то на проходной следовало бы вывесить плакат «Ты здесь хозяин, а не гость! Тащи с работы каждый гвоздь!». Гвозди на хлебозаводе не выпускали, зато остальную продукцию тащили, кто как мог.

На заводе было не принято уходить со смены с пустыми руками. Даже проживающие в общежитии холостяки по окончании смены набивали карманы продуктами. Семейные тащили больше. Слесари и грузчики пришивали с внутренней стороны верхней одежды длинные карманы, в которые засыпали сахар, жареный арахис и даже соль, в зависимости от того, какие продукты дома заканчивались. Яйца выносили в носках, по две штуки в одном носке. Женщины шили продолговатые мешочки, которые прицеплялись к поясу и свободно свешивались под юбкой между ног. В мешочки входило больше, чем в карманы слесарей. Вино выносили в грелках, шербет – в карманах. Булочки и хлеб на заводе не воровали, так как нести их неудобно, а места они занимают много. Лучше лишний раз сахаром карманы наполнить, чем копеечную сайку пронести.

Казалось бы, если все воруют, то от завода ничего не должно остаться. Однако нет, хлебокомбинат работал, выполнял и перевыполнял план. Причины этой аномалии кроются в особенностях советской плановой экономики.

Во-первых, сырья на хлебокомбинат поставляли процентов на семь больше, чем нужно для выпуска продукции. Излишние проценты заранее учитывались как будущий брак, но на заводе брака было не более одного процента, то есть шесть процентов сырья являлись излишками, которые можно было пустить на перевыполнение плана, а можно было использовать для улучшения благосостояния собственной семьи.

План на заводе перевыполняли на процент в год, не больше. В руководстве хлебокомбината дураков не было. Всем известно, что если сегодня ты перевыполнишь план на пять процентов, то на следующий год эти пять процентов заложат в план, который придется перевыполнять за счет изыскания внутренних резервов. Проще дать возможность рабочим растащить излишки, чем радовать главк стахановскими показателями.

Еще момент, который лично меня поначалу ставил в тупик. В кондитерском цехе для производства тортов изготавливали однородный меланж из яичных белков, а желтки считались отходами производства. Сочные и питательные желтки – в отходы? До такого могли додуматься только у нас в стране.

Во-вторых, на страже социалистического имущества стояла советская мораль. Любому из заводских рабочих со школьных времен родители и учителя внушали: воровать нехорошо! А знаменитая фраза из кинофильма «Вор должен сидеть в тюрьме»? Кто поставит эту истину под сомнение? Никто. В то же самое время лозунг «Все вокруг советское, все вокруг мое» воспринимался в прямом смысле слова: если на заводе все мое, то почему я должен выходить с пустыми карманами? «В хорошем хозяйстве даже ржавый гвоздь пригодится». «Стырил – неси домой!»

Казалось бы, как человек, ворующий продукцию со своего предприятия, может внушать своим детям уважение к чужой собственности и призывать к строгому соблюдению законов? Тут все просто: советская мораль делила имущество на чужое и государственное. Чужое, принадлежащее другому работнику или находящееся под охраной государства, брать нельзя, а то, что принадлежит этому же государству, но никем не охраняется – можно. Залезть в охраняемый склад – преступление, а прихватить десяток пряников после окончания смены – это даже не проступок, это забота о детях.

«Когда от многого берут немножко – это не грабеж, а просто дележка». Разграничение украденного и взятого для улучшения благосостояния одной отдельно взятой советской семьи происходило так: все, что у тебя спрятано под одеждой, это для детей, если что-то найдут в сумке – кража. Переброс продукции через забор – тяжкое преступление, независимо от количества украденного. За булку хлеба, переброшенную сообщнику за забором, увольняли без разговоров.

На территорию завода заходила железнодорожная ветка, закрывавшаяся на двухстворчатые металлические ворота. Под воротами свободно мог пролезть мужчина средней комплекции, а можно было просунуть мешок с мукой. Никто из работников хлебокомбината даже близко не подходил к воротам. Если подошел – значит, готовишься что-то украсть, а вору в честном коллективе не место.

Но как сохранить производство, если всем вдруг захочется унести по паре яиц? Тут на выручку социалистической экономике приходили обычаи и запреты, неукоснительно соблюдавшиеся на любом предприятии.

На четвертом этаже главного корпуса располагался варочный цех. Посреди него стоял котел метра два диаметром и больше метра высотой. По центру котла находился вал с лопастями, приводимый в движение электродвигателем. Каждое утро в котел заливали две сорокалитровые фляги сгущенного молока, доливали обезжиренное молоко, патоку, сахар, какао-порошок и варили шербет.

В зависимости от плана выпуска продукции шербет мог быть с жареным арахисом или без него, но с большим добавлением какао-порошка. Готовый продукт разливали в формочки, напоминающие бруски с золотом. Теоретически в варочный цех мог зайти любой работник завода, но обычаи предприятия запрещали находиться в цеху посторонним. Правом входа в варочный цех пользовались только руководство предприятия, технолог пряничного производства, слесарь, обслуживающий котел, электрик, сменные грузчики, работницы цеха и уборщицы производственного помещения.

Утром два грузчика вносили в цех фляги, переворачивали их в котел и ставили кверху донышком «доиться». С каждой фляги в заранее приготовленные емкости набегало по литру сгущенного молока. По обычаю, литр забирала технолог Татьяна, пол-литра доставалось дежурной варщице, еще пол-литра – мужикам: слесарям, электрикам и грузчикам. После разлива шербета по формочкам в котле оставалось граммов двести жидкого шербета. Им распоряжалась женщина, которая мыла котел.

Из готовой продукции мужики имели право забрать четыре брикета, варщица – один. Татьяна и руководство завода готовый шербет не брали. Варщице каждый день по брикету шербета ни к чему, и она обменивала его на яйца или другие продукты. Мужики меняли шербет на спиртное. Рабочие с винзавода давали за два шестисотграммовых брикета ведро вина емкостью 12 литров. Обычаи и запреты охраняли выпускаемую варочным цехом продукцию и в то же время без всякого ущерба для производства давали возможность «подкормиться» целой смене. По такому же принципу работали все цеха хлебокомбината.

Единственным исключением был обычай утреннего опохмела, в котором принять участие мог любой работник, но этим правом никто не злоупотреблял. «Опохмел» происходил с соблюдением строгих правил, нарушение которых считалось вызовом обществу, высшей степенью хамства.

Для производства сувенирных пряников каждое утро две дюжие тети получали на складе двадцать литров вина в тридцатилитровом алюминиевом баке с ручками. Не останавливаясь, они проносили бак через весь цех, к столам, где готовые коржи смачивались вином и передавались на другой этаж – для наполнения начинкой и покрытия глазурью.

Пока женщины несли бак, любой страждущий мог подойти сзади и зачерпнуть кружку. Если желающий опохмелиться промахивался и вместо целой кружки подцеплял только жалкие капли, это были его проблемы. Второй раз подходить к баку или преграждать тетям путь было строго запрещено.

Вообще-то вина на заводе было вдоволь, но иногда с вечера мужики все выпивали и до обеда, до нового обмена с рабочими винзавода, опохмелиться было нечем. Кто не мог ждать, шел в пряничный цех, подцеплял кружечку, тут же выпивал, закусывал вчерашним пряником и шел работать.

Еще один строгий обычай касался готовой продукции. Никто не запрещал взять булку хлеба или майскую булочку и съесть ее в подсобном помещении, запивая горячим чаем. Но взять булочку можно было только с транспортерной ленты, пока она не попала на склад готовой продукции. С лотков брать хлеб категорически запрещалось. Хочешь булочку – хватай ее, пока она горячая едет по цеху. Как только лента вышла в склад, к булочке прикасаться не смей! Она уже перешла в ведение экспедиторов и занесена в отчет о выполнении задания по выпуску хлебопродуктов.

Как-то я поинтересовался у Татьяны, почему оставшееся во флягах сгущенное молоко нигде не учитывается. Она удивилась такому вопросу и пояснила, что по правилам техники безопасности пустую флягу над котлом держать нельзя. Как только основная масса сгущенки перелита в котел, флягу надо помыть и подготовить к сдаче на склад.

– Таковы особенности производства шербета, – улыбнулась технолог.

– Нет, это особенности нашей экономики, – не согласился я. – Там – желтки в технологическую цепочку не вписываются, тут – сгущенка на стенках фляги остается. Любой капиталист при таком подходе к делу давно бы уже в трубу вылетел.

Татьяна улыбнулась и вечером подарила мне литр сгущенного молока, чтобы я наглядно убедился в преимуществах социалистического хозяйствования. Аргумент был убедительным, просто неоспоримым. При капитализме мне сгущенку никто бы не подарил.

И вот к этому социалистическому хозяйствованию, к этому Клондайку, полному румяных булочек, яиц, жареного арахиса и шербета, какой-то Горбаш не желал меня допустить. Это для него завод был просто предприятием, а для меня за проходной открывались райские кущи, мир деликатесов и сказочного изобилия. Естественно, с таким положением дел я смириться не мог.

Глава 5

С просьбой помочь решить вопрос с Горбашом я обратился к Клементьеву.

– Черт с ним, я понимаю заботу главного инженера о сохранности продукции, – объяснял я. – Но как быть с душем? Общежитие построили в начале 1960-х годов по проекту, разработанному в конце 1950-х годов. В те годы, как я понимаю, общежитие считалось временным жильем, чем-то вроде ночлежки. Питаться рабочие должны были в столовых, а мыться – в общественных банях или на производстве. В нашем общежитии нет ни столовой, ни душа. Жильцы, у которых нет доступа на завод, вынуждены ходить в баню, расположенную за пять кварталов от общежития. У них есть время по баням ходить, а у меня – нет. Я целыми днями на работе, по выходным то дежурство, то усиление. Я скоро грязью зарасту, коростой покроюсь. Вши заведутся!

Клементьев засмеялся:

– Ты меня вшами и блохами не пугай! Помню послевоенные годы. У одного ребенка в группе в детском саду вшей найдут – тут же вызывают медсестру с машинкой для стрижки волос, и всех – и мальчиков, и девочек наголо стригут! Бывало, придет мамаша за дочкой, увидит ее лысую и только руками разведет: отдавала девочку с косичками, а назад получила мальчика со стрижкой «под Котовского». И ничего, никто не возмущался. Гигиена – прежде всего! А как эту гигиену соблюдать, если обычное хозяйственное мыло дефицитом было, а уж про «дустовое» и говорить нечего?

Геннадий Александрович вызвал начальника отдела БХСС капитана милиции Задорожного.

– Вадим Сергеевич, надо Андрею помочь с заводом, а то он в душ сходить не может, грязью потихоньку зарастает, того и гляди, вшей в РОВД принесет.

– Пускай наголо подстрижется, – не задумываясь, посоветовал Задорожный.

– Вадим, ты сам понимаешь, что чепуху городишь? – рассердился Клементьев. – Я уже дважды сталкивался со слухами, что мы на работу ранее судимых принимаем, чуть ли не с зоны в милицию молодых парней приглашаем. Ты хочешь эти слухи подтвердить?

– Да я… – стал оправдываться Задорожный.

Клементьев его даже слушать не стал:

– Представь, ты идешь по городу и встречаешь лысого молодого человека. Что ты о нем подумаешь? Что это новобранец, призывник или бывший зэк освободился и еще волосы отрастить не успел. Андрею надо помочь, тем более что его план очень даже реалистичен.

Выслушав меня, Задорожный застонал:

– Представляю, какой хай центральщики поднимут! Скажут: «Что за дела, кто вам дал право на нашей территории спецоперации проводить?»

– Кто с кем разбираться будет – это не твоя забота, – жестко отрезал Клементьев. – Я с начальником Центрального РОВД договорюсь, объясню ему ситуацию. Здесь дело принципа, а не гигиены или десятка пряников. Если к нашему сотруднику относятся как к бесправному бродяге, то мы должны поставить зарвавшегося наглеца на место. Сегодня не отреагируем – завтра с нами считаться никто не будет, каждая вахтерша станет требовать пропуск на завод.

С великой неохотой Задорожный выделил мне двух инспекторов БХСС. Автобус для мероприятия на ближайшей автобазе заказал Клементьев. По его же приказу в мое распоряжение поступили три инспектора уголовного розыска и два милиционера ППС. Рядом с хлебокомбинатом занял пост экипаж вневедомственной охраны. Пеший патруль был выставлен у железнодорожных ворот, ведущих на завод.

В среду после обеда автобус встал напротив заводской проходной. В шесть вечера первые работники пошли домой. На выходе с предприятия милиционеры ППС приказали им зайти в автобус, где мои коллеги из уголовного розыска провели личный досмотр. Из десяти работников у шестерых обнаружили ворованную продукцию. Инспекторы БХСС тут же, в автобусе, составили административные протоколы о мелком хищении. После небольшого замешательства с завода попытались выйти несколько женщин. Всех их обыскали, похищенную продукцию изъяли.

На хлебокомбинате работал шестидесятилетний жестянщик по прозвищу Шаляпин. Дважды в неделю, к концу рабочего дня, он напивался до скотского состояния, выходил из мастерской, пел арию из какой-нибудь оперы, садился на велосипед и ехал домой. У подъезда его поджидали сыновья, снимали с транспортного средства и укладывали спать. Самостоятельно слезть с велосипеда Шаляпин не мог, и если останавливался, то падал и ползал на четвереньках по земле, пока сердобольные прохожие не помогали ему подняться и вновь сесть за руль. Вахтерши, заслышав пение Шаляпина, приоткрывали ворота, чтобы жестянщик мог беспрепятственно выехать на улицу. Что интересно, по пути домой Шаляпин проезжал несколько перекрестков и ни разу не попал в дорожно-транспортное происшествие. Его «автопилот» был настроен безупречно.

В среду Шаляпин напился, исполнил арию Мефистофеля из оперы «Фауст» и поехал домой. Вахтерша ворота открывать не стала, побоявшись милиции. Жестянщик, не ожидавший такого подвоха, затормозить не успел и на полном ходу врезался в ворота, упал и, не вставая с земли, запел хорошо поставленным голосом о дружбе короля и блохи. Его пение послужило предупреждением всему хлебозаводу: «На проходной облава! Шаляпину ворота не открыли».

Как по команде, работники, прихватившие кое-что «для дома, для семьи», повернули назад – раскладывать похищенное по местам.

Во время мероприятия я молча стоял у автобуса, курил, наблюдал за суетой на заводе. В семь часов я скомандовал «Отбой!», отпустил коллег и отправился в общежитие.

В девять вечера в дверь комнаты осторожно постучались. Я открыл. На пороге стоял незнакомый парень, как оказалось впоследствии, слесарь из пряничного цеха по фамилии Крюков. Путаясь в словах, волнуясь от важности порученного задания, он выпалил скороговоркой:

– Там, это… там, короче… там с тобой, то есть с вами, там, короче, поговорить хотят.

Не задавая лишних вопросов, я обулся и пошел вслед за сопровождающим на территорию завода. Вахтерша на проходной при моем появлении отвернулась в сторону и демонстративно стала что-то искать на столике с чайными чашками. Всем своим видом она показывала: «Ничего не видела! Отвлеклась».

Крюков привел меня в подсобное помещение рядом с входом в булочный цех. Эту подсобку слесари и грузчики использовали как комнату отдыха, закусочную и винный бар. Иногда по вечерам я наблюдал в окно, как из подсобки выползали совершенно пьяные субъекты и, поддерживая друг друга, ползли к проходной.

Подсобное помещение состояло из одной довольно просторной комнаты, имело отдельный вход. Справа в подсобке стоял диван, на котором спал, похрапывая, Шаляпин. Жена его работала в пряничном цехе. Узнав, что муж не смог выехать за ворота, она попросила мужиков приютить его до утра. Вдоль остальных стен стояли широкие лавки, над ними были вбиты гвозди для одежды. Посреди подсобки стоял сколоченный из досок стол, покрытый продравшейся во многих местах клеенкой. На столе – закуска: нарезанный свежий белый хлеб, вареные яйца, жареный арахис, сало и лук. Тонко порезанное сало бросалось в глаза – на хлебозаводе такой продукции не было. Вместо привычного вина посреди закусок красовалась бутылка водки «Столичная». Рядом с ней – четыре стопки.

«Ого! Меня принимают по высшему разряду, – догадался я. – Водку на заводе не достанешь, ее надо за свои кровные рублики покупать».

Я сел на табурет с широкой стороны стола. Напротив меня сидел Макарыч, пятидесятипятилетний бригадир грузчиков, самый авторитетный мужчина на заводе. Правую кисть его руки украшала татуировка – восходящее над морем солнце, под ним надпись «Север». Слева, с торцевой стороны стола, на табурете пристроился Антипов, пятидесятилетний грузчик из хлебопекарного цеха. Большую часть жизни Антипов провел в местах лишения свободы. Напротив Антипова сидел Прохор Петрович, добродушный худощавый мужчина лет сорока. Прохор Петрович был единственным человеком на заводе, кого слушался автомат по выпечке трубочек. Если кто-то другой пытался запустить автомат, то тот выдавал несъедобную смесь теста с повидлом. Вдоль стен на лавочках сидели еще пятеро мужчин, но их к столу не приглашали, и в разговор они не вмешивались.

– Крюк! Ты свободен, – сказал Макарыч. – У нас серьезный разговор предстоит. Пацанам тут делать нечего.

Крюков был моим ровесником, но это так, детали. Возраст не всегда определяет положение человека в обществе.

– Выпьем, Андрей Николаевич? – предложил бригадир. – Не побрезгуешь с пролетариатом за одним столом посидеть?

Макарыч разлил водку по граненым стаканчикам.

Я молча поднял стаканчик. Не чокаясь, выпили. Макарыч закусывать не стал, Антип занюхал корочкой хлеба. Прохор Петрович бросил в рот пару орешков.

– Я хочу рассказать тебе о жизни на заводе, – прикурив папироску, начал бригадир. – Советское государство дало нам работу, за что мы ему безмерно благодарны, но вот зарплатой оно нас обделило. Ты знаешь, сколько получает уборщица производственных помещений? Шестьдесят три рубля в месяц. Грузчик – девяносто пять. Слесарь – сто десять. На машиностроительном заводе слесари меньше ста пятидесяти не получают, а у нас, по третьему разряду, на сорок рубликов меньше. Спрашивается, почему такая несправедливость? Почему в машиностроении или химической промышленности зарплаты существенно больше, чем у нас? Слесарь что там, что тут гайки крутит, механизмы настраивает, а на руки получает меньше. Ты никогда не задумывался, почему у поваров такие маленькие зарплаты? Считается, что повар поест на работе, а после смены прихватит с собой продукты, которые остались. Ест повар на законных основаниях, он обязан пробовать суп и котлеты, чтобы не отравить трудящихся. С продуктами немного хитрее. Официально их выносить нельзя, только кто уследит за поваром или кухонным работником? К каждой столовой милиционера не приставишь. Чтобы компенсировать государству расходы на съеденные и унесенные домой продукты, поварам установили самые низкие зарплаты в сфере обслуживания населения.

Макарыч разлил остатки водки в две рюмки – себе и мне.

– На нашем заводе любой работник может съесть булочку или пряник, – продолжил он. – В заводской столовой хлеб на столах бесплатный. Казалось бы, благодать, живи, наслаждайся жизнью, копи денежки на цветной телевизор. Ан нет, на поверку все не так благостно. За каждый кусок хлеба государство недоплачивает, независимо от того, съел ты его или нет. Ты еще не вынес с завода горсть орехов, а с зарплаты у тебя их стоимость уже вычли, потому что государство считает, что ты обязательно что-нибудь сопрешь.

Пока Макарыч разъяснял особенности советской экономики, я обнаружил в своем образовании существенный пробел. Советская власть – это нерушимый союз рабочих и крестьян. Между двумя правящими классами находится прослойка служащих и творческой интеллигенции. А уборщики производственных помещений и грузчики – кто? Пролетариат, что ли? Слесари и электрики – это рабочий класс, а дворник – кто? Если дворник или грузчик не относятся к творческой интеллигенции или крестьянству, то получается, что они пролетарии.

Закончив речь, бригадир выпил, я последовал его примеру.

– Скажи, как жить на девяносто пять рублей, если у тебя семья и двое детей? Чем домочадцев кормить, если ты не можешь с завода вынести причитающиеся тебе продукты? Не мы установили такие правила игры, это государство нам их навязало.

«Государство никого не заставляет менять ворованный шербет на вино», – подумал я, но промолчал.

– Андрей Николаевич, поведай, где мы тебе дорогу перешли? – с едва уловимой угрозой в голосе сказал Макарыч. – За какие грехи ты решил всему заводу трепку устроить? Девять человек оштрафуют! Жрать и так нечего, а тут еще штраф платить!

На диване заворочался Шаляпин. Не вставая с лежбища, пропел густым басом:

– А денег нету, ха-ха!

И вновь уснул.

– Ему бы в опере выступать, – сказал я.

– Кто его, потомственного жестянщика, в оперу возьмет? – ответил кто-то из мужиков.

– Да и поет он только когда на грудь примет, – добавил Прохор Петрович. – Десять лет вместе работаем, я ни разу не слышал, чтобы он трезвый запел.

– Погоди, мужики! – призвал к тишине Макарыч. – Мы же не о Шаляпине собрались поговорить.

– Все верно! – поддержал я бригадира. – Первым делом – самолеты, а Шаляпины – потом. Я внимательно выслушал вас и хочу сказать, что я не хотел в заводские дела вмешиваться. Как говорится, «не плюй в колодец, пригодится воды напиться». Я бы рад не плевать, да вот только Горбаш меня к этой самой водице не подпускает. Он считает, что я один столько хлеба съем, что по магазинам развозить нечего будет. Мне с вами делить нечего, а вот Горбаш…

– Я всегда говорил, – воскликнул бригадир, – что Горбаш не понимает: если ты по-человечески к людям относишься, то и они к тебе никогда задом поворачиваться не будут! Спрашивается, чего он на парня взъелся? Что он, на сто рублей продукции сожрет? Полюбовницу свою на склад устроил…

– Макарыч! – перебил его Антип. – Вяжи базар не по теме!

Прохор Петрович согласно кивнул. Мужики на лавочках промолчали. Бригадир понял, что сболтнул лишнего, и решил закончить разговор.

– Даю тебе слово, – сказал он, – в пятницу заводские ворота для тебя будут открыты.

– Спасибо!

– Осталось решить один небольшой вопрос, – помрачнев, продолжил Макарыч. – Оплату штрафов нельзя отсрочить до получки? Сейчас у людей денег нет, аванс потратили, а штраф все равно платить придется.

Я провел рукой по краю граненого стаканчика. Бригадир понял и отправил мужиков с лавочек подышать свежим воздухом.

– Поступим так!

Я достал из внутреннего кармана протоколы, составленные инспекторами БХСС, демонстративно разорвал их пополам, потом на четыре части.

– Со штрафами вопрос решен. Независимо от того, получу я допуск на завод или нет, платить никому ничего не придется.

– Постарайся послезавтра часикам к трем быть в общежитии, – прощаясь, попросили мужики. – К этому времени мы все уладим.

В пятницу, перед обедом, я сказал начальнику уголовного розыска, что пошел работать на участок, а сам помчался в общежитие. Около четырех часов ко мне заглянула главный технолог хлебозавода Тамара Сергеевна Лысенко, сорокапятилетняя полненькая брюнетка.

– Андрей Николаевич, дорогой вы наш, что же получается: вы месяц в нашем общежитии живете, а на заводе ни разу не были? Так дело не пойдет. Вы просто обязаны познакомиться с производством, попробовать нашей продукции. Скажу вам по секрету: у нас лучшие пряники в Сибири. А какой у нас шербет! Пальчики оближешь.

Глава 6

Советская экономика делилась на две группы предприятий. Группа «А» – производство средств производства (товаров промышленного назначения) и группа «Б» – производство товаров народного потребления.

Группа «А» имела приоритет в экономическом развитии. Ей уделялось основное финансирование, работники группы получали зарплату больше, чем в других отраслях народного хозяйства. Группа «Б» снабжалась по остаточному принципу и не считалась важной отраслью экономики.

Железная дорога относилась к группе «А», хлебокомбинат – к группе «Б». В своей производственной деятельности хлебокомбинат вынужден был подстраиваться под график работы железной дороги.

По какой-то необъяснимой причине сахар на завод поставляли дважды в месяц в субботу, когда штатные грузчики предприятия отдыхают. Сколько ни билось руководство хлебопекарной промышленности, служба грузоперевозок железной дороги на уступки не шла и график поставки сахара менять отказывалась. Выход был найден. На хлебозаводе отдельной строкой финансирования прописали проведение сдельных погрузочно-разгрузочных работ.

На практике это выглядело так. В субботу утром на завод приходил состав, вагон с сахаром отцепляли и оставляли до вечера. Главный технолог Лысенко получала в кассе наличные деньги и шла к месту разгрузки, где ее уже дожидались грузчики. Кому разгружать вагон, решал Макарыч. Как правило, он давал подработать трем-четырем штатным грузчикам и одному-двум человекам со стороны. Сторонними грузчиками были знакомые работников хлебозавода или слесари, желающие заработать на разгрузке вагона.

По окончании работы Лысенко пересчитывала мешки с сахаром и выдавала деньги. Никаких ведомостей о получении зарплаты не составлялось, так как работа оплачивалась по факту разгрузки вагона. Выгруженный сахар развозили по цехам, часть помещали на склад.

В четверг к Лысенко пришел Макарыч и заявил, что если с завтрашнего дня Лаптев не получит свободный доступ на завод, то в понедельник производство встанет, потому что вагон в субботу разгружать будет некому.

Главный технолог без лишних пояснений поняла ультиматум и всю бессмысленность противостояния ему. Работать в выходной день она заставить грузчиков не могла, разгрузка вагонов – дело сугубо добровольное. Привлечь грузчиков со стороны тоже было невозможно: со штатными грузчиками чужаки не стали бы связываться. За штрейкбрехерство можно было пустой бутылкой по голове получить и без денег остаться.

Не откладывая дело в долгий ящик, Лысенко пошла к главному инженеру и потребовала отменить запрет в отношении меня.

– Ни за что! – отрезал Горбаш. – Если мы пойдем на поводу у Лаптева, он нам на шею сядет и ноги свесит. Понятно ведь, откуда уши растут. Он устроил облаву на заводе, и наши слабохарактерные коллеги поддались на его шантаж. Но он зря думает, что такой умный. Я свяжусь с его начальством и доложу, что он тут вытворяет.

– Владимир Николаевич, вы о чем? – изумилась Лысенко. – Что вы скажете начальнику милиции? Что у нас рабочие с завода с пустыми руками не уходят? Если вы берете на себя смелость утверждать, что на заводе бардак с сохранностью сырья, то меня в это дело не впутывайте. У меня никто ничего не ворует, каждый пряник посчитан, каждая булочка на своем месте.

– Тогда давайте объявим субботу рабочим днем!

– В нарушение установленного правительством графика «черная суббота» объявляется только в случае чрезвычайных обстоятельств.

– Так у нас и так ЧП! В понедельник завод может встать.

– У нас половина грузчиков судимые-пересудимые, клеймо ставить негде. Когда надо, они в законах разбираются лучше любого адвоката. Если завтра мы объявим «черную субботу», они на работу не выйдут и петицию в прокуратуру накатают, что мы их трудовые права нарушаем.

– Пошли к директору! – решил Горбаш.

Полубояринов, узнав о сути конфликта, не на шутку струхнул:

– Представьте, что будет, если до райкома дойдут слухи о том, что у нас на заводе грузчики забастовали из-за нарушения трудовых прав. Нас за одно слово «забастовка» из партии исключат, никто не будет разбираться, кто прав, кто виноват.

Директор позвонил на проходную и распорядился, чтобы мне был предоставлен свободный доступ на территорию предприятия.

В пятницу Лысенко пришла лично проводить меня на завод. Она провела меня по заводским корпусам, рассказала о производстве, о технологических особенностях выпечки хлеба и пряников.

В главном корпусе мы поднялись на четвертый этаж, осмотрели варочный цех, прошли в помещение, где сувенирные пряники наполняли начинкой.

– Свежего пряничка попробовать не желаете? – спросила главный технолог.

– Я с детства не ем пряники и не пью молоко. Я даже в детском саду пряники не ел. Когда на Новый год давали подарки, я обменивал пряники на конфеты.

– Так ведь это не простой пряник, а сувенирный! У него коржи вином пропитаны.

Боковым зрением я заметил, как к сломавшемуся механизму подошел слесарь Крюков, снял защитный кожух цепной передачи. Наверное, захотел покрасоваться перед девушками, работавшими на пряничном производстве, показать им свое профессиональное мастерство.

Главный инженер хлебозавода итээровский шик демонстрировал белой рубашкой с галстуком. Слесарь нарядной робой похвастаться не мог, зато продемонстрировать рабочую удаль – запросто. Закинул одним пальцем цепь на звездочку – кто такой трюк повторить сможет? Только что механизм стоял и – оп! – заработал!

Забыв о правилах техники безопасности, Крюков электродвигатель не отключил, рукой приподнял цепь, попробовал надеть соскочившие звенья на звездочку. Первая попытка не удалась. Слесарь взялся за цепь поближе к звездочке, вставил на место. Как только звенья цепи и зубцы звездочки совпали, электродвигатель заработал. Крюков отдернул было руку, но было поздно: зубец подцепил его указательный палец и втянул в механизм. В шоковом состоянии, еще не ощутив пронзающей боли, Крюков рванул руку на себя, посмотрел на изуродованный палец и дико завопил: вместо верхней фаланги торчал жалкий обрубок раздробленной кости.

В первую секунду в цехе никто не понял, что произошло. Но когда у слесаря ручьем побежала с пальца кровь, кто-то пронзительно, как в кино, завизжал.

Крюков заметался по цеху, разбрызгивая кровь по пряникам и по полу. Главный технолог побелела. Женщина у разделочного стола крикнула: «Врача! «Скорую помощь» надо вызвать». Но все в цехе остались на месте, словно оцепенели. В наступившей неразберихе я один сохранил завидное спокойствие. Неспешно, словно каждый день имел дело с травмированными слесарями, открыл сумку Крюкова с инструментами, достал синюю изоленту и крепко-накрепко перетянул верхушку оставшейся фаланги.

– Держи руку вверх, чтобы к ней не было притока крови, – сказал я. – Аптечкой пользоваться бессмысленно, надо «Скорую» вызывать.

Главный технолог повела Крюкова вниз. У варочного цеха к ним присоединился дежурный электрик. Он взял Крюкова под локоть – подстраховал на случай потери сознания.

Я бросил изоленту назад в сумку и с победным видом осмотрел цех. У разделочного стола замерли три девушки и две женщины лет сорока. Все они были в костюмах пекаря, состоящих из просторных белых хлопчатобумажных блуз, брюк и шапочек.

Одна из девушек, худенькая крашеная блондинка, смотрела на меня с нескрываемым восхищением. Еще бы! Я только что на ее глазах спас человека. В мешковатой робе оценить ее фигуру было трудно, но девушка мне понравилась, и я решил познакомиться с ней после окончания смены.

Я уже собрался уходить, но вдруг встретился взглядом с женщиной в синем халате уборщицы и замер, не понимая, что происходит.

«Это что еще за ведьма? – мелькнула мысль. – Какого черта она смотрит на меня с такой ненавистью, словно я только что отрезал палец ее любимому племяннику?»

Внешность незнакомки была примечательной. На вид ей было лет шестьдесят. Среднего роста, очень худая, длиннорукая. Некогда темные волосы поседели, но брови остались черными, густыми, сросшимися на переносице. На подбородке белел давний шрам. Темно-карие глубоко посаженные глаза, лицо морщинистое, губы узкие, плотно сжатые, малокровные.

Еще в школе мне запомнилось, как Зоя Монроз увидела «горящие глаза» инженера Гарина[1] и влюбилась в него без памяти. Гарин, судя по всему, был парень не промах, если с одного взгляда смог растопить сердце первой красавицы Парижа и отбить ее у самого богатого человека в Европе.

Сколько раз, стоя перед зеркалом, я пытался понять, как сделать взгляд «горящим». Классно было бы: взглянул на девушку – и она твоя! Потренировавшись у зеркала, я приступил к практике и потерпел фиаско. От моих «горящих» глаз девушки в лучшем случае отворачивались, а в худшем переходили в наступление: «Чего уставился?»

Прошли годы, и я понял, что такое «горящие» глаза. Старуха-уборщица прожгла меня взглядом до самого сердца, но не любовью, а лютой ненавистью. Если бы ее взгляд мог быть преобразован в тепловую энергию, от меня бы осталась только кучка пепла.

«Могу поклясться, что я вижу ее в первый раз. Эту ведьму я никогда раньше не встречал».

Пару секунд мы смотрели друг другу в глаза. Старуха первая прекратила дуэль, но не потому, что не смогла выдержать мой взгляд. Она просто выплеснула внезапно вспыхнувшую ненависть до конца и решила больше не форсировать события, уйти в тень.

Я дождался, пока уборщица отвернется, улыбнулся понравившейся блондинке и вышел из цеха.

«Черт возьми, на этом заводе творится что-то неладное, – подумал я. – Вначале на меня ни с того ни с сего взъелся главный инженер. Потом – старуха. Я просто физически ощутил, как от нее исходила ненависть. Надо будет разузнать, кто эта уборщица и где я мог перейти ей дорогу».

За оставшиеся дни сентября и почти весь октябрь я несколько раз встречал Горбаша на территории завода. Каждый раз он сухо кивал мне и проходил мимо. После нашего единственного разговора мы с ним больше ни словечком не перекинулись.

С девушкой-блондинкой я познакомился, начал за ней ухаживать, о загадочной старухе-уборщице толком ничего не узнал.

Глава 7

В уголовном розыске Заводского РОВД каждая суббота была рабочим днем. Практического смысла в дополнительных рабочих днях не было, зато Вьюгин мог заверить руководство областного УВД, что его подчиненные из кожи вон лезут ради процента раскрываемости. Любое недовольство со стороны инспекторов уголовного розыска начальник милиции легко подавлял одной фразой: «Вы что, уже все преступления раскрыли?»

Практически все субботы проходили по одному сценарию. Утром инспекторы собирались у начальника уголовного розыска на планерку, потом расходились по кабинетам, пили чай, перекуривали и вновь собирались всем коллективом в одном из пятиместных кабинетов. Слово за слово, начинался спор. Обсуждали футбол или хоккей, международную политику, заготовки на зиму, проблемы воспитания детей или какую-нибудь ерунду, не поддающуюся квалификации.

О чем никогда не говорили, так это о раскрытии преступлений. Обсуждение служебных тем в субботу считалось дурным тоном. Примерно в половине двенадцатого мужики скидывались и отправляли в винно-водочный магазин гонца. Бегал за спиртным, разумеется, я как самый молодой член коллектива. В двенадцать часов водку разливали по кружкам, быстро выпивали граммов по сто пятьдесят без закуски и расходились по домам. Мне выпить не предлагали, так как я считался «субботним резервом» – сотрудником, всегда готовым выполнить внезапно свалившуюся работу. Домой в субботу я уходил на полчаса позже остальных.

Рабочий день в субботу приносил больше вреда, чем пользы. Очень редко кто-то из инспекторов брался за бумажную работу, наводил порядок в оперативных делах, печатал справки или отчеты. Раскрывать преступления на участок не выходил никто. Проведя впустую половину выходного дня, инспекторы наверстывали упущенное в рабочее время, благо отследить, где находится тот или другой оперативный сотрудник, было невозможно.

Бессмысленность еженедельной «черной субботы» понимал даже начальник уголовного розыска Зыбин. Проведя развод, он включал транзистор, настраивал канал на развлекательную музыку и до обеда носа не показывал из кабинета, занимаясь неизвестно чем. Возможно, дремал или читал научно-популярные журналы.

В последнюю субботу октября я сидел за своим столом, делал вид, что перебираю бумаги. В этот день покурить и обсудить новости инспекторы собрались в нашем кабинете, так что воздух вокруг меня слоился от табачного дыма – когда разом закуривают шесть мужиков, никакая форточка не справится.

«Зачем нужна эта гнусная показуха? – размышлял я. – Со времен крушения Римской империи известно, что рабский труд не может быть производительным. Любая принудиловка всегда будет натыкаться на скрытый саботаж. Не станет человек даром работать в свой законный выходной».

Мои философствования прервал звонок телефона. Трубку взял инспектор Матвеев, молча выслушал собеседника и вернул телефон на место.

– Андрей! Вьюгин велел тебе до особого распоряжения не уходить.

– Зачем я ему понадобился? – недовольно спросил я.

– Сходи и узнай! – отсек возможные вопросы Матвеев. – Мужики! Андрюха отпадает. Кто за пузырем побежит?

Желающих сходить в магазин не нашлось, так что в этот день инспекторы разошлись по домам трезвые и злые.

Вьюгин вызвал меня около шести вечера. В ожидании его звонка я просидел голодным весь день, выкурил пачку сигарет и выпил весь припасенный на неделю чай. Настроение у меня было отвратительным. Но в приемной начальника милиции я посмотрел в зеркало, изобразил деловой вид и вошел к Вьюгину без признаков недовольства на лице.

Сергей Сергеевич был не один. За приставным столиком сидел Шаргунов, начальник Центрального РОВД. Напротив него стояли початая бутылка коньяка и блюдечко с дольками лимона. Закусывать коньяк чем-либо еще в милиции считалось неприличным. Судя по уровню жидкости в бутылке, начальники успели выпить всего по паре рюмок, но по их раскрасневшимся лицам я догадался, что початая бутылка была в этот вечер не первой.

Я доложил о прибытии, остановился посреди кабинета, ожидая дальнейших указаний.

Разговор начал Шаргунов. Из всех начальников территориальных органов милиции он был самым необычным: матом не ругался, на подчиненных не кричал, но в то же время был требовательным и строгим. Каким-то непостижимым образом Шаргунову удавалось удерживать процент раскрываемости преступлений в самом большом и густонаселенном районе города.

Знакомый инспектор уголовного розыска из Центрального РОВД как-то сказал: «Кто выдержит нагрузку в Центральном, тот выдержит все». Преступлений в Центральном районе совершалось примерно в два раза больше, чем у нас. Многие из них попадали на контроль к руководству горкома партии, а партия ошибок и нераскрытых преступлений не прощала.

Каждый день Шаргунов ходил по лезвию ножа, рисковал карьерой, но вот что удивительно: коллектив работой не насиловал, рабочей каждую субботу не объявлял.

Еще одна примечательная деталь: одевался Шаргунов как интеллигент, а не как начальник милиции. Когда я летом приходил устраиваться к нему на работу в обмен на жилье, то подумал, что он, в безупречно сидевшем гражданском костюме, больше похож на институтского профессора, чем на полковника милиции.

– Рассказывай, – обратился ко мне Шаргунов, – зачем ты забросил шербет на крышу? Кто тебя научил вещественные доказательства от следственных органов скрывать?

По легкой улыбке Вьюгина я понял, что беседа предстоят неофициальная и мне не надо оправдываться перед Шаргуновым.

– Участковый проболтался? – спросил я первое, что пришло на ум.

– Участковый? – «удивился» Шаргунов. – Да ты, как я вижу, еще молод и зелен, а Сергей Сергеевич нахваливает тебя, говорит: «Перспективный сотрудник! Цепкий, с нестандартным мышлением». Запоминай! Все тайное становится явным. Слово не воробей, вылетит – не поймаешь. Сейчас ты поговоришь с нами, выйдешь в коридор и тихо так, одними губами, скажешь: «Вот ведь козлы! Это я из-за них свой законный выходной в пустом холодном кабинете просидел. Они вон коньячок попивают, а я весь на нервах, жду, когда Вьюгин соизволит вызвать». Недели не пройдет, как Сергей Сергеевич тебя спросит: «Ты кого «козлом» в прошлую субботу называл?» У тебя дар речи пропадет. Твоих слов ведь никто не слышал, так откуда же начальник все узнал? Запоминай! В милиции даже у стен есть уши. Так что не надо моего участкового во всех смертных грехах обвинять.

– Болтливость вроде бы не смертный грех, – заметил Вьюгин.

– Давай у него спросим! – показал на меня Шаргунов. – Он ведь умный, в этом году Высшую школу милиции окончил. Это мы с тобой в гражданских институтах штаны просиживали, а он – профес- сионал!

Я посмотрел на Вьюгина. Начальник кивнул: отвечай!

– Болтливость не смертный грех, – начал я. – Стукачество – грех, а болтливость – порок. Теперь о шербете. Главный инженер хлебокомбината Горбаш был чистоплюем. Если он на заводе в лужу нечаянно наступал, то, войдя в цех, тут же ветошью обувь протирал, а вернувшись в кабинет, до блеска ботинки надраивал. У него на костюме никогда ни пятнышка не было. В тот день, когда обнаружили тело Горбаша, костюм его был без следов известки или раствора. Спрашивается, как он козлы в теплоузел занес и не испачкался? Носки ботинок у Горбаша были потертыми, как если бы его бесчувственного тащили под руки, а ноги бы волочились по асфальту. Одна работница ночной смены рассказывала подругам, что той ночью выходила покурить на свежий воздух и видела, как двое мужчин вели под руки третьего, сильно пьяного. Она еще подумала, что мужики пошли не туда: не к воротам, а в сторону забора у булочного цеха. Она не стала им ничего говорить и вернулась в помещение.

– С пьяными не захотела связываться? – уточнил Вьюгин.

Я кивнул и продолжил:

– Когда я осматривал следы на полу в теплоузле, обратил внимание, что их слишком много для одного человека. На мой взгляд, в помещение заходили двое или трое. Двое установили козлы и наследили вокруг. Потом зашел Горбаш, не останавливаясь, забрался на подставку и выбил ее из-под ног. Или ему помогли избавиться от нее. Все зависит от экспертизы, но, как я помню, на месте происшествия судебный медик сказал, что странгуляционная борозда одна, следовательно, Горбаш повесился сам.

– Ты противоречишь сам себе, – возразил Шаргунов. – То у тебя толпа народа заходит в теплоузел, то Горбаш сам вешается.

– Он мог попросить друзей принести козлы, а потом вздернуться. Хотя это маловероятно. У Горбаша на заводе друзей не было, да и туфли потерты! Смахивает на то, что ему помогли в последний раз по заводу прогуляться. Но тут все от борозды зависит.

– Вернемся к шербету, – предложил Шаргунов.

– Горбаш никогда бы сам не украл шербет. Руководство завода к продукции не притрагивается – это закон. Тем более ему незачем нести шербет к месту самоубийства. Сладость принес кто-то из тех, кто устанавливал козлы, либо потом, уже ночью, вел главного инженера под руки. Как бы то ни было, присутствовавшие в теплоузле неизвестные мужчины хотели, чтобы на шербет обратили внимание и начали выяснять, откуда он взялся и кто его принес. Я лишил их этой возможности. Если Горбаш покончил жизнь самоубийством, то в моем поступке нет ничего противозаконного. Если ему помогли повеситься, то пусть преступники голову ломают, куда делся шербет, почему на него никто не обратил внимания.

– Странный ты малый! – пожал в недоумении плечами Шаргунов. – Если ты счел, что на заводе произошло убийство, то почему не взял следствие в свои руки?

– Как бы я это сделал, если сотрудники Центрального РОВД шикали на меня, как на бездомного пса? Не прогнали и то ладно.

«Да и район не мой!» – хотел добавить я, но промолчал.

– Тебя послал на место происшествия Полубояринов, – вступил в разговор Вьюгин. – Он про шербет что-нибудь говорил?

– Директор был в недоумении: зачем Горбаш перед самоубийством принес шербет? Полубояринов решил, что шербет у ног главного инженера – это намек, только не понял, на что.

– Так, дай-ка подумать! – Шаргунов достал пачку кишиневского «Мальборо», повертел в руках, достал сигарету. – С год назад был я на хлебозаводе. Полубояринов меня по цехам провел, показал производство. Шербет, как я помню, делают в варочном цехе.

Начальник Центрального РОВД постучал пальцем по крышке стола, словно приказал мыслям выстроиться в ровную цепочку.

– Завпроизводством была симпатичная женщина, лет так тридцати. Она мне с собой хотела кулечек орехов дать, но я отказался.

Шаргунов посмотрел мне в глаза.

– Ты ничего не хочешь про нее рассказать?

– Мать-одиночка, живет со мной на одном этаже. Зовут Татьяна, но она не завпроизводством, а технолог прянично-кондитерского производства.

– О, вот она, суть! – обрадовался Шаргунов. – Как только в деле появляется женщина, так тут же все события смотрятся в другом свете. Твою Татьяну бы взгрели, если бы шербет нашли?

– Она не моя, – резко возразил я.

– Не цепляйся к словам! Твоя – не твоя, какая разница! Что ты насупился, словно я тебе мораль собрался читать? Я что, по-твоему, в общежитии не жил, не знаю, какие там нравы? Она тебя по-соседски попросила детскую кроватку починить, ты зашел на минутку и остался до утра. Прошло немного времени – главный инженер вздернулся. Если бы у его ног нашли шербет, то с вопросами бы к кому пошли? К Татьяне. «Твой шербет? При каких обстоятельствах его украли? Что еще у тебя воруют?» Зачем тебе соседку подставлять? Вот ты и забросил вещественное доказательство на крышу, помог симпатичной женщине выйти из щекотливого положения.

– С шербетом – все? – спросил Вьюгин. – Если вас со стороны послушать, то вы не висельника обсуждаете, а кражу сладостей на заводе.

– Еще пара вопросов. Шербет свежий был или его крысы успели покусать?

– Свежий или нет, я сказать не могу. Холодно было, шербет успел окаменеть, но с виду был чистый, без плесени. Крыс на заводе нет. Не знаю, чем их отпугивают, но ни мышей, ни крыс даже на складах нет.

– Кто мог украсть шербет?

– Украсть – никто. Взять, как причитающуюся тебе продукцию, могли слесаря или электрики, обслуживающие варочный цех. Потом они могли выменять шербет на что угодно. Если вы хотите проследить, через сколько рук прошел этот брусок, то ничего не получится.

– Чутье мне подсказывает, что в этом шербете что-то есть, – сказал Шаргунов, – но что – не пойму. Ладно, поедем дальше! Почему Горбаш был без верхней одежды?

– От административного корпуса до любого цеха три минуты ходьбы. Одеваться смысла нет.

– Работница ночной смены подтвердит, что видела троих мужчин?

– Нет. Побоится с мужским коллективом завода отношения портить.

– Откуда в теплоузле появились козлы?

– Я ненавязчиво расспросил мужиков, никто не мог вспомнить, где они стояли: или на улице около булочного цеха, или на входе в демонтируемый пряничный цех. Осенью ремонтных работ на заводе не было, так что козлы были никому не нужны.

– М-да! – Шаргунов вновь постучал пальцами по столу, подумал и сделал вывод: – Мы ходим впотьмах! Лаптев видит одну картину, мы – другую. Надо свести половинки в целое. Дополним твой рассказ небольшой деталью: у Горбаша на спине и ягодицах обнаружены ссадины и царапины. Обрисуй картину преступления в новом свете. Сможешь?

– Вы думаете, что его убили? Понял – не то спросил. Если у Горбаша были ссадины, то я думаю, было так. Двое мужчин с наступлением темноты принесли в теплоузел козлы. Потом они взяли Горбаша под руки и повели вдоль булочного цеха. Часть пути он шел сам, часть – они его волокли. Если бы они его тащили всю дорогу, то у Горбаша бы все носки туфель стерлись. В теплоузле один человек залез на козлы, второй в это время поддерживал главного инженера в вертикальном положении. Потом мужчина на козлах подхватил Горбаша, дал возможность сообщнику залезть наверх. Вдвоем они затащили инженера на козлы, накинули на шею петлю, очистили пиджак и брюки от известки и столкнули подпорку. Когда я осматривал тело в петле, следов известки на одежде Горбаша не было.

– У главного инженера были на заводе враги?

– Его никто не любил. Но чтобы убить? Я не представляю, кто бы мог это сделать.

– Представь, что главный инженер – это ты. Что бы ты мог украсть с завода? Про булку хлеба или мешок муки не рассказывай, за это не убивают.

– Ничего! Рядом с нами стоит винзавод. Если выпустить тысячу бутылок неучтенного вина, то их можно продать в сельской местности, а у нас что можно выпустить из неучтенного сырья? Хлеб? Куда его потом девать?

– С вином идея интересная, – похвалил Вьюгин. – Для тысячи бутылок портвейн или плодово-ягодное вино ты найдешь, а где пустые бутылки достанешь? Свой пункт приема стеклотары откроешь?

– Давайте я немного повеселю вас! – предложил Шаргунов. – Когда я был заместителем по оперативной работе, послали меня на курсы повышения квалификации. Скукотища! Криминалистика, оперативно-разыскная деятельность, право, процесс – все сидят, зевают, носами клюют. Начинается лекция по судебной бухгалтерии. Преподаватель рассказывает новые методы хищения в строительстве и на производстве. Вы бы видели, какое оживление наступило! Сна – как не бывало! Все стали конспектировать, что и где можно украсть так, чтобы никто не заметил.

– Ну что, перейдем к делу? – спросил Вьюгин.

– Андрей, тебя, как проверенного товарища, мы решили привлечь к очень необычному делу. Горбаша убили, но в заключении судебно-медицинской экспертизы будет сказано, что он покончил жизнь самоубийством. У нас есть прямые доказательства его насильственной смерти, но в конце года я не хочу показатели портить. В то же время мы не можем оставлять убийц безнаказанными. Мы с Сергеем Сергеевичем посоветовались и решили пойти нестандартным путем. Я подпишу материал по самоубийству, а ты займешься розыском преступников. К убийству Горбаша наверняка причастны работники хлебокомбината. Ты живешь на территории завода, всех знаешь, детские кроватки чинишь, так что тебе и карты в руки! Будешь нашим секретным агентом.

– Будешь расследовать это убийство без отрыва от производства, – вставил важное уточнение Вьюгин. – Производство – это твоя основная работа, а раскрытие Горбаша – общественное поручение, что-то вроде задания сделать стенгазету к седьмому ноября. Справишься?

От оказанного доверия адреналин в крови подпрыгнул до максимального уровня, сердце заколотило в грудь, словно хотело выйти наружу и отрапортовать: «Найду убийц! Ночами спать не буду, но разоблачу гадов!» Но природная осторожность не дала распустить хвост как у павлина. Пообещать можно все что угодно. Как потом оправдываться, если ничего не получится?

– Приложу все усилия, – заверил я, ничего конкретно не обещая.

– Завтра поедешь в морг, встретишься с экспертом Иваном Романовым. Он введет тебя в курс дела, расскажет о возникших подозрениях. Потом позвони по этому телефону и договорись о встрече с доцентом Павлом Романовым, отцом эксперта. Они оба будут предупреждены о твоем визите.

– Андрей! – перебил Шаргунова мой начальник. – То, что тебе расскажет Романов-старший, не должен узнать никто ни при каких обстоятельствах. Иначе мы все будем иметь бледный вид.

– Погоди, не запугивай парня раньше времени! – остановил Вьюгина Шаргунов. – Там все еще вилами на воде писано. Получим подтверждение, тогда и думать будем, как из этой истории выпутаться. Андрей, ты про морг все понял? Выспишься, поешь – и за работу! О ходе следствия будешь докладывать или Сергею Сергеевичу, или Клементьеву. Если понадобится моя помощь, звони в любое время.

– Ну все, иди! – велел Вьюгин и пересел за приставной столик допивать коньяк.

Мне к застолью присоединиться не предложили.

Глава 8

Вернувшись в кабинет, я посмотрел на время – восемь вечера! Я пробыл у Вьюгина почти два часа. Все мои планы на субботу полетели псу под хвост. Но это еще полдела. Завтра будет хуже во всех отношениях. Еще в начале недели я договорился с Ларисой о встрече в воскресенье. Кто бы знал, что Вьюгин отправит меня в морг именно в воскресенье! Черт возьми, что за жизнь! Вместо прогулки с хорошенькой девушкой придется посетить патологоанатомическое отделение судебно-медицинской экспертизы, не самое веселое место в городе.

Лариса Калмыкова была той самой худенькой блондинкой, которая с восхищением смотрела на меня во время инцидента с Крюковым. Ей было двадцать лет, проживала она с матерью в другом конце города. Об отце я ничего не слышал. Подозреваю, что мамаша Ларисы нагуляла дочь в студенческие времена.

Окончив кондитерское училище, Лариса второй год работала на хлебокомбинате, в цехе по производству пряников. Руководство завода ее не ценило, перебрасывало с места на место: с сувенирных пряников – на ванильные, с начинки пряников – на разделку коржей. По специальности ей работать не довелось, так как в кондитерском цехе, где изготавливались торты, коллектив был устоявшийся и в пополнении не нуждался.

Лариса была вызывающе крашеной блондинкой с волосами светло-желтого цвета до плеч. Моя мать искренне считала, что только развратницы красят волосы в такой цвет. Увидев Ларису в первый раз, она чуть в обморок не упала. Для нее это был шок: «В городе тысячи хорошеньких девушек, а сын связался с самой настоящей проституткой, падшей женщиной». Реакция родителей меня позабавила, но не более. Мне было безразлично, что мать и отец думают о девушке, с которой у меня развивались интересные отношения, но кое-какие выводы я все же сделал и с Ларисой к родителям в гости больше не заходил.

В тот день, когда Крюков сунул палец в работающий механизм, я с понравившейся девушкой встретиться не мог. На другой неделе тоже ничего не получилось. Я уже стал забывать о ней, но, видно, высшие силы, следящие за нами с неба, решили, что знакомство должно состояться.

Как-то после дежурства я зашел пообедать в заводскую столовую. В очереди встал за Калмыковой, потом мы, не сговариваясь, сели за один столик. Под монотонный шум толпы и выкрики поварихи на раздаче мы договорились о встрече.

После работы я проводил Ларису до остановки и был вынужден попрощаться – в автобус она села одна, хотя я был готов сопровождать ее до дома. Как оказалось, Лариса не хотела раньше времени показываться со мной во дворе, полном скучающих старух на лавочках. Им, старухам, только дай повод – они целый месяц тебе косточки перемывать будут: «Вот ведь вертихвостка! Полгода назад с другим парнем гуляла, а теперь этого где-то подцепила. Чем ее прошлый не устроил? Куда, спрашивается, мать смотрит?»

Первая неудача не смутила меня. В наступившие выходные я выкроил время и встретился с Ларисой в оговоренном месте. Погода стояла чудесная. Мы немного прогулялись по набережной, сходили в кинотеатр, где показывали какую-то откровенную ерунду про любовь медсестры и молодого инженера, заглянули в кафе-мороженое.

С наступлением темноты Калмыкова захотела улизнуть, оставив меня на остановке, но не тут-то было! Я поехал провожать ее. В подъезде она не сопротивлялась, не стала строить из себя недотрогу. Как только я обнял ее и наши губы соприкоснулись, Лариса прижалась ко мне и забыла, что минуту назад рвалась домой. Что сказать? Целовалась она классно. Зря, что ли, в ПТУ училась?

С того вечера наши отношения стали стремительно развиваться, но как-то странно, словно мы играли в загадочную игру «Нет общежитию!». Я, владелец собственной комнаты, никак не мог заманить Ларису в гости. Она наотрез отказывалась идти в общежитие, хотя наши отношения ни для кого на заводе не были секретом. Если бы она уступила и перешагнула порог моего скромного жилища, я бы в момент все устроил, и мы бы перешли на новый уровень отношений: от поцелуев в подъездах и на лавочках в парке до регулярных встреч в будущем семейном гнездышке.

В начале октября игра в «запретное общежитие» мне надоела. В пятнадцать лет целоваться по подъездам романтично, в двадцать два года – глупо. Лариса поняла, что наши отношения близятся к закату, и предложила встретиться у нее дома, в воскресенье, пока мать будет навещать родственников.

Наша первая близость была скоротечной, но устроила обоих. Лариса, кстати, оказалась не такой уж худой, как выглядела в просторном костюме пекаря на голое тело.

Следующая наша интимная встреча прошла там же, но времени у нас был – почти весь день, и мы могли предаться любви, не прислушиваясь к шагам на лестничной клетке. В это воскресенье мы договорились сходить в кинотеатр на фильм с участием Андрея Миронова, но не судьба! Инженер Горбаш испортил нам выходные…

Я хлопнул себя по карманам, поискал сигареты, но не нашел. В ожидании вызова к начальнику я незаметно для себя выкурил всю пачку. Не теряя времени, я оделся и помчался в ближайший гастроном. За сигаретами успел, со спиртным, конечно же, пролетел.

После разговора с Шаргуновым и Вьюгиным меня переполняли противоречивые чувства. С одной стороны, мне было оказано большое доверие. Я не помню, чтобы кому-то из сотрудников милиции поручали расследовать преступление в частном порядке, негласно, словно разведчику, внедренному в стан врагов. Мне предоставлялась полная самостоятельность. Если я справлюсь с заданием, мой рейтинг в глазах руководства взлетит.

С расследованием убийства Горбаша все было в моих руках. Сможешь раскрыть преступление – молодец, провалишь задание – бездарь. Дополнительная нагрузка, без сомнения, поглотит почти все мое свободное время. Ну и черт с ним! Зато какой азарт – выйти на тропу войны с неведомым противником и победить его! Игра стоит свеч. В то же время новое задание заморозит всю мою личную жизнь. Если бы Лариса не упрямилась и согласилась встречаться в моем общежитии, то проблем бы не было, а мотаться на другой конец города времени у меня не будет.

Для разрешения этого противоречия мне захотелось выпить, поболтать с кем-нибудь, а потом остаться одному и поразмышлять, что делать дальше. Если бы в гастрономе продавали спиртное, то я, не задумываясь, взял бы бутылку и поехал бы в общагу. Но время торговли горячительными напитками истекло! Кто-то в правительстве, а вернее, в окружении Генерального секретаря ЦК КПСС Брежнева Л. И. решил, что страна спивается и торговлю алкоголем надо ограничить.

Удавку на шею трудовому народу решили набросить, изменив режим работы винно-водочных отделов. Теперь они были открыты только с 11 до 19 часов. Для кого такой график работы был сделан, совершенно не понятно.

К примеру, рабочий на заводе трудится у станка с девяти часов утра и до шести вечера. По дороге на работу он купить бутылку не сможет, а после работы может не успеть до закрытия магазина. По воскресеньям и праздничным дням винно-водочные отделы не работали. Чтобы выпить-закусить в «красный» день календаря, спиртное надо было покупать заранее. А где его купишь, если магазины закрываются, когда весь народ еще толпится на остановках?

Зато бездельникам всех мастей было раздолье! Перед открытием магазина они уже кучковались на входе, сбрасывались, переругивались. К обеду бичи и фальшивые инвалиды напивались, отсыпались в притонах и вечером снова собирались у входа в магазин. Я не раз слышал, как мужики, не успевшие за бутылкой, материли родную партию и советское правительство: «Для нас, для работяг, ничего не хотят сделать, а для этих сволочей – все!»

…На улице заметно похолодало. Мокрый снег сменился пронизывающим колючим ветром. Город опустел. Только я, как бездомный философ, стоял посреди тротуара и размышлял, что делать дальше. Поехать к Ларисе и сообщить, что завтра ничего не получится? Как честный человек, я должен был сделать именно так. Но – время! Пока я до нее доеду, будет уже десять вечера. В этот час тревожить субботний отдых хозяев, мягко говоря, неприлично. К тому же мать Ларисы! Вот кто невзлюбил меня с первого взгляда. Даже нет, не так. Еще перед нашей первой встречей она была настроена против меня.

Как ни удивительно, но мать Ларисы считала, что я не пара ее дочери. Рассуждала она примерно так: «Дочке двадцать лет, наверняка она уже о замужестве подумывает. Чтобы Лариса не наделала ошибок, как я, в молодости, вопрос выбора жениха нельзя пускать на самотек. Всех потенциальных кандидатов в зятья надо просеять через крупное сито и отобрать того, кто будет ей верным мужем и опорой в старости».

Мать Ларисы, работавшая плановиком на машиностроительном заводе, желала видеть рядом с дочерью красивого молодого человека, умного, перспективного, из приличной семьи. «Приличной» в данном случае означало – «богатой и влиятельной». Когда я узнал, в чем причина предвзятого отношения ко мне, то от изумления едва не лишился дара речи. Хорошо, что в этот момент ее матери не было рядом, а то бы я не удержался и спросил: «Если вам нужен жених из богатой семьи, то какого черта ваша дочь пошла в ПТУ? Отправили бы ее в самый престижный институт города. За пять лет учебы она бы присмотрела паренька из золотой молодежи, познакомилась бы с ним и сочеталась бы законным браком. Только вот одна загвоздочка есть. Как отнесутся родители принца на белом коне к вашей дочери? Внешность у нее средненькая, семья неполная. У мамы в кошельке денег до зарплаты едва хватает. Зачем такая сноха нужна директору завода или заведующему плодоовощной базой? У советской элиты свои требования к избранницам. Пэтэушницу они даже на порог не пустят, чтобы родословную не портить».

«Что делать-то, черт возьми? Рискнуть и поехать к Ларисе? Сейчас почти девять, автобусы ходят через раз. Доехать до нее я, пожалуй, смогу, но как назад добираться? Через весь город пешком топать, воспаление легких зарабатывать? С другой стороны, обидится подруга, разговаривать не будет. Придется подмазываться к ней, прощения просить. Доверюсь-ка я воле богов – кину жребий!»

Я достал трехкопеечную монетку, подбросил. Выпала решка, что означало «надо ехать». Но я был материалистом и прекрасно понимал, что боги могут быть заняты в этот субботний вечер и попытку стоит повторить. Второй раз выпал орел, и я с чистой совестью поехал к себе в общежитие.

По дороге дал знать о себе желудок. От голода меня начало подташнивать, в боку закололо.

«Где бы поесть, а еще важнее выпить? – стал прикидывать я. – Пока доеду до общаги, все магазины будут закрыты. Да и что я куплю в гастрономе? Кусок колбасы по 2 рубля 20 копеек? Ага, так он меня и ждет. Колбасу раскупили к обеду, сейчас мясные прилавки пустые. Кстати, говорят, что у этой колбасы есть название, но его никто не знает. На всех ценниках написано «Колбаса 2 р. 20 коп.» – и все. Есть еще такая же колбаса, но с кусочками жира. Ее никто не любит. В детстве я выковыривал из этой колбасы жир и только тогда ее ел. Глупый был, жизни не знал! Сейчас бы один навернул половину палки, да только где ее взять?»

Скудность моего питания и зависимость от столовых исходила от моего неумения готовить пищу. До поступления в Школу милиции меня кормили родители, потом – государство. Необходимости учиться готовить не было. Начав, во всех отношениях, самостоятельную жизнь, я с некоторым удивлением обнаружил, что мои кулинарные способности ограничиваются яичницей, традиционным блюдом холостяков. Еще я мог сварить пельмени или пожарить нарезанную кусочками колбасу. На этом, пожалуй, все… Нет, есть еще блюдо, которое я смогу приготовить – суп из пакетов. Еда – так себе, несытная и безвкусная, но после голодного дня сошла бы и она, если бы не одна проблема: у меня не было ни супа в пакетах, ни кастрюли, где бы его можно было сварить. Сковородка есть, а кастрюли нет. Холодильника тоже не было, хотя я давно запланировал начать откладывать деньги на его покупку.

«На заводе голодным не останусь, – решил я, – надо только точно высчитать время, когда вторая смена соберется на перекус. Плохо, что остальные цеха днем не работали. «Комната отдыха» слесарей наверняка будет закрыта, так что с халявным спиртным я пролетаю. Или нет? Иногда слесари, обслуживающие хлебопекарный цех, заносят в подсобку литр-другой вина, чтобы выпить после смены. Чего гадать! Пока не попаду на завод, не узнаю».

Желание выпить усиливается на голодный желудок. Если на выходе из райотдела мне хотелось просто выпить, то теперь это желание стало нестерпимым.

«К черту Горбаша, морг и Вьюгина! Я что, не человек, что ли? После суматошной недели имею право выпить кружечку-другую, тем более что с Ларисой так нехорошо получилось. Стресс нельзя накапливать, его надо сбрасывать в хорошей компании. Сколько я уже к спиртному не притрагивался? Недели две, не меньше. Сегодня надо выпить и привести нервную систему в порядок».

Разжиться спиртным можно было не только на заводе, но и в общежитии. Тут все зависело от синусоиды настроения жильцов. Если она была в нижней точке, то общага словно вымирала: все прятались по комнатам, не шумели, не врубали магнитофоны на всю мощь. Если синусоида шла вверх, то в какой-нибудь комнате обязательно пьянствовали. Движение синусоиды зависело от суммы накопленной тоски. Молодежи в общаге заняться нечем, наступает скука, синусоида движется вниз. Как только она достигает дна, кто-нибудь предлагает соседям по комнате выпить. Дальше развитие событий зависит от множества факторов, главный из которых – девушки. Тоска по зря потраченной девичьей молодости и отсутствие «нормальных» парней (женихов) в общежитии сжимается в невидимый сгусток, достигает критической массы и взрывается, как начиненная плутонием атомная бомба.

В такой день синусоида может стартовать вертикально вверх, и тогда вся общага «стоит на ушах», ни одного трезвого в коридоре не встретишь. Высчитать, в какой день все общежитие уйдет в загул – невозможно. На моей памяти как-то в четверг синусоида достигла пика, и в пятницу на работу жильцы общежития вышли чуть живые.

Приехав домой, я прошелся по общаге. Так и есть, сегодня постный день, все по норам сидят! Даже на кухне – ни одного человека. Девушки уже приготовили еду и разбрелись тосковать по комнатам. А, бывало, идешь мимо кухни – кто-нибудь из девчонок позовет к себе картошки жареной поесть.

У двери Татьяны Маркиной я сбавил ход, пошел чуть ли не крадучись, благо никого в коридоре не было. Из комнаты донесся вынужденный, даже вымученный женский смех. Татьяна всегда смеялась так, когда к ней на выходные приезжал любовник. Видно, по части шуток он был туповат.

«В кои веки я бы зашел к Татьяне в гости и остался бы у нее хоть до утра, хоть на всю жизнь, – с какой-то необъяснимой злостью подумал я. – Но нет! Этот хряк-дальнобойщик уже на месте. Еще ни одного выходного не пропустил. Спрашивается, если он хочет на ней жениться, то зачем резину тянет? Переселился бы к ней, и делу конец».

Поняв, что в общежитии ловить нечего, я не стал дожидаться перерыва в работе второй смены и пошел на завод. Чтобы пройти через вахтершу, надо было соблюсти определенные приличия. Просто так поздним вечером на территорию хлебокомбината я попасть не мог, а вот в душ – пожалуйста, в любое время дня и ночи. Символом того, что я направился принимать водные процедуры, было накинутое на шею полотенце.

В подсобном помещении хлебопекарного цеха было пусто: вся смена находилась на рабочих местах. На плитке стояла сковорода, прикрытая алюминиевой крышкой. Я заглянул внутрь и тут же ощутил спазмы желудка – до того мне захотелось немедленно, никого не дожидаясь, поесть.

«Желудок дороже всего! – решил я. – Съем чужую яичницу – не обеднеют, новую пожарят».

Я взял ложку и прямо со сковороды все съел, кусочком хлеба промокнул расплывшийся желток, очистил сковороду от масла. Теперь можно и домой идти! Чай я и у себя попью. О, нет, а завтрак? Я отрезал толстый ломоть хлеба, густо посолил его, сунул сырое яйцо в карман и только тогда пошел домой.

В комнате я еще раз прислушался к общежитию. Тишина, словно все легли спать после просмотра телепередачи «Спокойной ночи, малыши!».

«На той неделе рванет, – подумал я. – Тоска в общаге ощущается просто физически. Сегодня, наверное, синусоида достигла дна».

Заняться мне было абсолютно нечем. Все свои книги я перечитал не один раз, новых достать пока не смог. Телевизора или магнитофона у меня не было, в гости сходить было не к кому. Покурив перед сном, я лег спать и быстро уснул.

Ночью мне приснился сон, вернее, в спящем состоянии я увидел реконструкцию реальных событий.

Август. Мы с братом стоим у входа на завод. Юрий в тот день помог мне перевезти от родителей часть вещей. Распахнулась дверь, из проходной вышел Горбаш, увидев нас, на секунду замер и повернул назад. Тогда я не очень-то обратил внимание на его странное поведение, а во сне словно разбил на кадры движения главного инженера и отчетливо понял, что Горбаш чего-то испугался, столкнувшись с нами у проходной.

«До этой встречи я Горбаша никогда не видел, – подумал я во сне. – Юра? Вряд ли. Он даже не знал, где хлебозавод находится. Горбаш определенно испугался нас, но быстро взял себя в руки, а потом… Во время нашего единственного разговора в его кабинете Горбаш держался надменно, даже презрительно. Успел успокоиться и продумать линию поведения? Версия хорошая, только бестолковая. Между мной и главным инженером ничего не было, и до встречи на проходной он вряд ли знал о моем существовании. Так чего он испугался в тот жаркий августовский день?»

Глава 9

В воскресенье под утро пошел легкий снежок, предательски замаскировавший лед на дорогах. Идти по городу стало так же опасно, как по минному полю. В любой момент можно было поскользнуться и переломать руки-ноги. Сибирский экстрим! Хочешь пройти из пункта А в пункт Б – научись ходить как паралитик, подволакивая ноги, выверяя каждый шаг.

До морга я добрался без приключений. Эксперт Иван Романов ждал меня в своем кабинете. На вид ему было лет сорок, так что его отцу будет никак не меньше шестидесяти пяти.

Романов-младший не был настроен на долгий разговор. Он поминутно посматривал на часы, давая понять, что в выходной день у него есть более важные мероприятия, чем беседа с сотрудником милиции.

– Мой отец, – начал эксперт, – по большому счету не практикующий медик, а кабинетный ученый. Сейчас он почти отошел от дел, но, чтобы не потерять квалификацию, приходит иногда в морг, вскрывает бесхозные трупы. Еще он преподает в мединституте, но это к делу не относится. Итак, что у нас по существу? В начале октября отец пришел после обеда, выбрал труп старика-бомжа, вскрыл его и так увлекся, что я еле выпроводил его из прозекторской в конце рабочего дня. Через три дня пришли результаты образцов тканей и органов бомжа. Отец вызвал меня на разговор и сказал, что бездомный бродяга умер от воздействия вещества с условным наименованием «Старичок».

– «Старичок»? – удивился я. – Никогда о таком препарате не слышал.

– Если бы не отец, я бы о нем тоже не знал. Мой папа – один из разработчиков «Старичка», вот и усмотрел в случайном трупе следы его воздействия. Как у вас с химией? Вам о чем-нибудь говорит…

Он назвал длинную формулу, красивую и загадочную, как заклинание тунгусского шамана. Из всего сказанного я уловил только одно знакомое слово – «гидрохлорид».

– Гидрохлорид – это смесь хлорки с водой? – не надеясь на удачу, уточнил я.

– М-да, тяжелый случай, – понял уровень моих познаний Романов. – Ну что же, опустим теоретическую часть и займемся практикой. Как у вас с познаниями в судебной медицине?

– Гораздо лучше. Я без посторонней подсказки могу определить степень опасности для жизни и здоровья при проникающем или непроникающем ранении живота.

– Уже лучше, – похвалил эксперт. – Какую роль выполняет центральная нервная система, вам объяснять не надо? Вижу-вижу, что знаете, но кое-что напомню. Мозг человека контролирует координацию движений. Если сигналы, поступающие из головного мозга, нечеткие или искаженные, то человек движется неуверенно или вовсе теряет способность самостоятельно передвигаться и совершать целенаправленные действия. Препарат «Старичок» блокирует четкость прохождения сигналов, и человек частично теряет способность управлять своим телом. В то же время мыслительный процесс не затуманен, человек адекватно воспринимает все происходящее вокруг, но управлять свои телом не может. Представьте пьяного, который все прекрасно соображает, а идти прямо, не шатаясь из стороны в сторону, не может. Препарат «Старичок» оказывает примерно такое же воздействие. После введения он действует около шести часов. Потом способность руководить своими действиями возвращается. Никаких признаков похмельного синдрома не наблюдается. Но, как и у любого психотропного препарата, у «Старичка» есть побочные эффекты. У бомжа, которого вскрывал отец, оказалось слабое сердце.

– Горбаш… – начал догадываться я.

– При вскрытии я обнаружил характерные признаки воздействия «Старичка». Стал искать место ввода препарата и нашел след укола на правом предплечье. Нашел, потому что искал. Отец после вскрытия бродяги сказал, что просто так использовать редчайший препарат не будут. Последнюю его партию выпустили в 1942 году. На бездомном кто-то проверил, утратил силу «Старичок» или годы хранения на его свойства не повлияли.

– Если я правильно понял, то некий гражданин или группа граждан имели или имеют препарат «Старичок», выпущенный задолго до моего рождения. Эти граждане решили обездвижить инженера Горбаша, но в эффективности препарата не были уверены. Чтобы действовать наверняка, они испытали препарат на бездомном, убедились, что он не утратил своих свойств, и взялись за инженера. Бродяга погиб случайно. Скажите, для чего вообще нужен «Старичок»?

– Отец, если захочет, расскажет, для чего они изобрели «Старичка».

– При вскрытии вы сразу догадались, что Горбаша обездвижили столь диковинным препаратом?

– О нет! Вначале я обратил внимание на шею инженера. На коже были характерные потертости, как если бы петля уже была накинута на шею, но ноги человека не удерживали тело в вертикальном положении, и он раз за разом опускался вниз, а его возвращали в первоначальное положение. Соотнести вялые ноги со «Старичком» было делом техники. Отец оказался прав! После испытания препарата на бездомном настала очередь настоящей жертвы.

– Я был на месте происшествия и видел тело в петле. Если сопоставить «Старичок» и следы вокруг козел, то получается какое-то ритуальное убийство.

– Вы тоже заметили? – обрадовался эксперт. – Исследование тела и одежды потерпевшего говорит не об обычном убийстве, а о какой-то разновидности казни. Я думаю, дело было так. Горбашу насильно ввели «Старичок». Действует он мгновенно, в течение нескольких секунд. Обездвиженного инженера завели в теплоузел. Идти самостоятельно он не мог, а вот если его поддерживали, то запросто. В теплоузле убийц было как минимум трое: двое физически крепких мужчин, а третий человек мог быть кем угодно – мужчиной, женщиной, подростком. Его роль в убийстве – минимальная, чисто вспомогательная. Мужчины подвели Горбаша к козлам, развернули спиной к подставке и на секунду-другую оставили в этом положении. Третий человек поддерживал инженера, чтобы он не упал, пока мужчины не заберутся на козлы. Потом двое убийц подхватили Горбаша под руки и затащили наверх. Третий человек держал потерпевшего за ноги, не давал телу свободного движения, чтобы вся троица не рухнула с козел. Встав на подставку, мужчины накинули Горбашу петлю на шею и некоторое время стояли так втроем. Потом они спрыгнули, опрокинув козлы, а инженер повис в петле.

– Третий человек… – задумчиво сказал я. – Он просто стоял и наблюдал за экзекуцией?

– Я думаю, что он руководил убийством. У мужчин на козлах был ограниченный обзор, но не это главное. Сама по себе подпорка была неустойчивой, им приходилось удерживать равновесие. Попробуйте-ка вдвоем стоять на узких козлах, и не просто стоять, а удерживать в вертикальном положении безвольное тело. Они рисковали при малейшей оплошности упасть с подпорки, но оставались на месте какое-то время. Не просто же так они стояли! В этом был какой-то смысл, какая-то завершенность деяния. Спрыгнули с козел они одновременно, по команде того, кто был внизу.

– Этот третий человек или зачитал Горбашу приговор, или произвел магический обряд умерщвления души врага. В мистику не очень верится, но и казнить Горбаша было не за что.

Эксперт в очередной раз взглянул на часы.

– Мистика – не мистика, теперь дело за вами, – сказал он. – Кстати, Шаргунов не передумал?

– Официально Горбаш покончил жизнь самоубийством. Конец года! Каждый процент на счету.

– Угу, – кивнул эксперт. – В данном случае от убийства до самоубийства один шаг. Если не использовать специальный реактив, то присутствие «Старичка» в организме жертвы обнаружить невозможно.

Из кабинета Романова-младшего я позвонил его отцу. Было около часа дня. Павел Романов предложил встретиться через четыре часа в центре города, у драмтеатра.

Поблагодарив эксперта, я вышел на улицу, с досады закурил, но не почувствовал вкуса табака и отшвырнул сигарету в сугроб.

«Моя личная синусоида не думает идти вверх! – со злостью подумал я. – Спрашивается, почему этот пенсионер назначил встречу почти вечером? Он что, занят делами, срочными и неотложными? Пригласил бы к себе, напоил чаем. Угостил бутербродами с колбасой… Теперь, по его милости, я должен где-то болтаться весь день, а погода-то – не май месяц! Морозец, ветерок. Что делать-то? Поискать столовую?»

Круглосуточно работающая столовая была в здании типографии «Сибирская правда». Я как-то уже обедал там в выходной день. С улицы в столовую было не попасть, а по служебному удостоверению пропускали без вопросов.

Прикинув, сколько времени у меня уйдет на обед, я пошел на остановку. Транспорта, конечно же, не было – воскресенье! Водители автобусов отдыхают и призывают к этому горожан. Незачем в выходной день по городу шляться, здоровьем рисковать. Скользко на улицах, надо дома сидеть!

«Черт с ним, пойду до трамвая!» – решил я.

На проспекте Калинина я заметил знакомую парочку: дряхлого старика и семнадцатилетнюю девушку. Старика звали Прохоренков Николай, девушку – Орлова Мариэтта. Дав дочери такое вычурное имя, родители явно не задумывались, как ее будут звать в быту. «Мариэтта» выговаривать было долго, и имя девушки сократилось до малопонятного «Мара» – не то Маруся, не то Марфа.

Мара была не совсем психически здорова. Ее состояние я бы назвал «болезненной простотой», той простотой, которая хуже воровства. Девушка не понимала, что в жизни все не так просто, есть плохие люди, а есть хорошие. Для нее все были хорошими, а плохих не существовало в принципе.

Как-то мой приятель познакомился с такой же вот девушкой. Фигурка у нее была что надо! Личико – милее не придумать, по разговору не скажешь, что у нее «не все дома». Подружив с девушкой неделю, приятель бросил ее. На наши удивленные вопросы он пояснил:

– Реально, пацаны, в кровать ее уложить – нечего делать. Но что потом будет! Она же не понимает, что есть вещи, о которых не стоит рассказывать всем подряд. Представьте, я пересплю с ней, а она придет домой и скажет маме с папой: «Мы с моим мальчиком в такую интересную игру играли! Вначале мы разделись догола и легли под одеяло…» Спрашивается, на фиг мне такие проблемы? Я лучше с любой страхолюдиной любовь крутить буду. Стыдно, зато надежно. Мама с папой к прокурору не потащат.

Мара, по моим наблюдениям, совершенно бескорыстно дружила со стариком, который о себе говорил: «Я не жилец. Я уже одной ногой в могиле». Если бы не психическое состояние девушки, вряд ли бы она поддерживала теплые отношения с мужчиной, который старше ее почти на четыре десятка лет. Мара Орлова была болтлива и болезненно простодушна, а Прохоренков, напротив, был замкнутым и мрачным человеком, много повидавшим на своем веку.

Я познакомился с ними в сентябре и до сих пор не мог понять, что старику надо от девушки. Он же видит, что она «с гусями», что в разговоре с ней надо обдумывать каждое слово, иначе она не так поймет и черт знает что своим родителям и друзьям расскажет.

«А вдруг он спит с ней? – раз за разом возникала у меня мысль. – Придумал игру в «военную тайну» и укладывает ее в кроватку после совместных прогулок по пустырю. С какой-то же целью он не гонит ее от себя».

Мара и старик зашли в магазин «Женская одежда».

«Это уже что-то! – подумал я и решил понаблюдать, чем закончится дело. – Если старик купит девчонке любую понравившуюся ей вещь, то наверняка их связывают не только платонические отношения».

Забыв про столовую, я занял пост около телефонной будки с выбитыми стеклами, с вырванной из аппарата телефонной трубкой.

Ждать пришлось недолго. Прохоренков и Орлова вышли с пустыми руками: или не нашли, что искали, или денег на покупку не хватило. Весело переговариваясь, они пошли в сторону трамвайной остановки.

Я, сам не зная зачем, поплелся следом. По пути им встретилась мрачная старуха в пуховом платке. Мара, увидев женщину, рванулась к ней, хотела поздороваться, но старик Прохоренков неожиданно грубо одернул ее и увел вперед. Старуха сделала вид, что ничего не заметила.

Мне пришлось свернуть с проспекта в глубь дворов. Попадаться на глаза старухе я не хотел. Достаточно того, что она однажды обожгла меня ненавидящим взглядом в пряничном цехе – это была та самая уборщица производственных помещений, поведение которой осталось для меня загадкой.

Пройдя вдоль подъездов, я вышел на проспект, но старика с девушкой не нашел. Наверное, они уехали на подошедшем трамвае. Старуха-уборщица тоже исчезла.

«К черту их всех! – решил я. – Вначале надо встретиться с Романовым, а уж потом попытаться понять, что все это значит. Пока ясно одно: старик с девушкой и уборщица встретились случайно. Девчонка по простоте душевной хотела поздороваться со знакомой старушкой, но Прохоренков воспротивился этому. Он и уборщица почему-то скрывают свое знакомство. Про старика и девчонку я давно навел справки и не нашел в их биографиях ничего интересного, а вот старуху как-то упустил из виду. Зря! Но ничего. Завтра все исправлю».

Глава 10

Павлу Антоновичу Романову было лет семьдесят. Выглядел он представительно: добротное пальто с каракулевым воротником, каракулевая шапка-пирожок, в руках трость. Романов-старший не хромал. Трость ему была нужна для солидности.

Скупо поприветствовав меня, Павел Антонович задал несколько уточняющих вопросов, убедился, что перед ним человек, встреча с которым была оговорена, и приступил к рассказу о своих приключениях в предвоенное время.

– В 1937 году в составе 12-го отдела ГУГБ НКВД СССР была организована токсикологическая лаборатория, условно называемая «Лаборатория-Х». Задачей этой лаборатории было создание ядов – веществ, вызывающих мгновенную или отсроченную смерть, паралич определенных органов или всей нервной системы человека. Руководил этой лабораторией Григорий Майрановский, кадровый сотрудник НКВД. В том же 1937 году в системе Народного комиссариата здравоохранения СССР была создана «Лаборатория № 118» – секретное подразделение, которое занималось разработкой противоядий от всех известных отравляющих веществ. Руководил ею довольно известный ученый Сергей Иволгин. Я пришел к Иволгину совсем молодым человеком и проработал с ним бок о бок много лет, до самой ликвидации лаборатории. Ни я, ни Иволгин воинских или специальных званий не имели. По существу решаемых нами задач мы были антиподом лаборатории Майрановского. Он изобретал яды, а мы – противоядия от них. Где-то в начале 1939 года Берия, ставший наркомом внутренних дел вместо Ежова, вызвал Майрановского и поручил создать «сыворотку правды». Майрановский панически боялся Берию, не мог отказаться от задания, взял под козырек и заверил, что через год-два представит первые образцы сыворотки.

Романов постучал тросточкой по ботинку, сбил налипший снег и продолжил:

– В сталинские времена все научные исследования и конструкторские разработки дублировались. Опытные образцы проходили всесторонние испытания, по результатам которых отбирались лучшие. Так получилось и с «сывороткой правды». Параллельно с Майрановским ее разработку поручили нашей лаборатории. Никакой научной базы для изобретения «сыворотки правды» не было. Мало того, никто толком не мог сказать, как она должна действовать: мгновенно или после введения нескольких доз препарата. Итак, две лаборатории стали изобретать то, чего до сих пор не удалось создать никому. Совершенно случайно, методом научного тыка, мы нащупали формулу вещества, которое разблокировало сдерживающие центры головного мозга человека, после чего он становился не в меру болтлив. Все хорошо, но одновременно с введением препарата мышцы лица человека так расслаблялись, что он терял возможность внятно говорить. Получилась парадоксальная ситуация: «сыворотка правды» есть, человек готов все рассказать, но рассказать ничего не может.

– Собственноручно написать показания после сыворотки тоже невозможно? – уточнил я.

– Конечно, нет! После введения препарата нервные окончания в конечностях человека оказываются частично блокированными. Не получая нужного сигнала от мозга, тело бездействует. Оно просто не знает, что человек хочет двигаться, а не пребывать в состоянии тряпичной куклы.

– Если не секрет, на ком вы испытывали «сыворотку правды»? – осторожно спросил я.

– На заключенных, на врагах народа. Не на обезьянах же ее испытывать. Обезьяны говорить не умеют, и потом – за каждую макаку надо было платить валютой, а у нас бюджет всегда был ограничен. Но сразу же оговорюсь: от наших экспериментов ни один человек не умер. У Майрановского – да, там счет невинно погубленных душ шел на сотни, если не на тысячи. «Сыворотку правды» он так и не изобрел, стал не нужен сталинскому руководству, был арестован в 1951 году, провел в заключении несколько лет и вышел на свободу. Легко отделался! Всех его подельников расстреляли, а он понес наказание только за незаконное использование ядов.

Романов прищурился и с хитрецой посмотрел мне в глаза:

– Вы знаете, кто такой Берия?

– Нарком внутренних дел при Сталине, – припомнил я. – О Берии до сих пор все говорят намеками, словно он может восстать из могилы и вновь заняться репрессиями невиновных. Как выглядел Берия, не представляю, портрета его никогда не видел. Частушку про него слышал, в «Песенке о слухах» Высоцкий его фамилию произносил. На этом все! Был человек – и исчез. Даже фамилию его в печатном виде я никогда не встречал. Кстати, о Маленкове, который «надавал Берии пинков», я тоже практически ничего не знаю.

– Когда-то портреты Берии на демонстрациях носили. Про него стихи слагали, за честь носить его имя боролись пионерские отряды по всей стране. После смерти Сталина Берию расстреляли как злейшего врага народа. В первый раз я увидел его, когда Берия приехал в нашу лабораторию проверить действие «сыворотки правды». Результатом остался недоволен и пообещал нас всех в полном составе отправить на Колыму, если мы не доведем препарат до ума. А доводить-то было нечего! Мы открыли формулу вещества, которое имело ограниченное воздействие на человека. Совершенствовать в «Старичке» было нечего. Водку нельзя превратить в серную кислоту. Создать из водки что-то вроде джина или коньяка можно, а вот кислоту – нет.

Но у нас не было путей к отступлению! Иволгин поклялся Берии, что в течение года «сыворотка правды» будет готова к применению. Год прошел. Надвигалась война. Мы понимали, что, если начнутся боевые действия, правительству станет не до наших разработок. Иволгин решил протянуть время и запросил у Берии контингент для проведения экспериментов. Берия согласился и разделил нашу лабораторию на три части. Первую отправил во Львов, вторую – в Брест, третью оставил в Москве. Сделано это было для того, чтобы не тратить изготовленный препарат понапрасну.

Во Львове его собирались испытывать на украинских националистах, в Бресте – на пленных иностранцах. Московскую лабораторию решили оставить в качестве резервной для оперативного исправления выявленных при использовании препарата недостатков. Брестская лаборатория размещалась в районе аптечных складов у Брестской крепости. В первый же день войны она была уничтожена артиллерийским огнем. Львовская лаборатория находилась в одном из зданий НКВД. Через неделю после начала войны немцы заняли город, и больше я об этой лаборатории ничего не слышал. Препараты, хранящиеся в московской лаборатории, мы уничтожили в октябре 1941 года, когда нашу лабораторию эвакуировали на Урал.

Всего было изготовлено триста ампул препарата «Старичок», готовых к использованию. Пятьдесят было направлено на Украину, еще столько же – в Брест, остальные оставались в Москве. При эвакуации я и Иволгин передавили каблуками всю партию в подвале.

По заказу штаба партизанского движения в 1942 году мы изготовили еще пятьдесят ампул. Идея казалась перспективной: подкрался партизан к часовому, зажал рот, вколол препарат – и тащи пленного на базу в лес. Но партизаны быстро отказались от использования «Старичка». Тащить недвижимое тело по лесам и болотам оказалось гораздо труднее, чем заставить человека идти самому под угрозой оружия. По указанию Москвы, партизаны утопили в болоте оставшиеся ампулы. Или отрапортовали, что утопили, а ампулы оставили себе. На сегодняшний день точно неизвестна судьба примерно семидесяти ампул «Старичка». Две из них всплыли у нас в городе.

– Скажите, откуда у препарата такое странное название?

– О, это отдельная история! – засмеялся Романов. – Сын сказал, что вы не сильны в химии? Не буду утруждать вас мудреными названиями, постараюсь упростить все до примитивизма. Представьте, что некий препарат назвали «стабильный транквилизатор» или сокращенно «СТ». Для доклада начальству отпечатали справку с заголовком «Использование «СТ» для специальных целей». Справку машинистка отпечатала без единой помарки, интервалы, абзацы – все вымерено. Заходит комиссар лаборатории, взглянул на справку, побелел, потом покраснел и как завопит:

– Вы что, рехнулись, сволочи? Вы что, решили священные буквы для названия яда использовать?

Тут мы поняли, что влипли. «СТ» – это первые буквы подписи Сталина. Вся подпись состояла из трех букв «И» и «Ст». По раздельности они ничего не значат, а вот вместе имеют совершенно определённый смысл. Перепечатывать справку было уже поздно – начальство ждало. Иволгин первым пришел в себя и ручкой подправил название препарата и дописал недостающие буквы. Получился «Старичок», первое слово, которое пришло ему на ум. Начальство сочло название «Старичок» вполне подходящим для «сыворотки правды» и неофициально его утвердило.

– Павел Антонович, при вскрытии бомжа вы сразу догадались, что его обездвижили «Старичком»?

– Вначале я глазам своим не поверил, подумал, что ошибаюсь. Представьте, препарат, о котором забыли чуть ли не сорок лет назад, вдруг «заговорил» по прямому назначению! Я изготовил реактивы для проверки, исследовал фрагменты тканей трупа и убедился, что бездомному мужчине перед смертью ввели «Старичок», а не его аналог или заменитель.

– Меня не отпускает вот какая мысль: смерть инженера была обставлена как какая-то театральная постановка. Двое держат безвольное тело в петле, третий человек неизвестно чем занимается. Как я понимаю, Горбаш перед смертью прекрасно осознавал, что происходит, только сопротивляться не мог?

– Совершенно верно. До момента наступления асфиксии и помутнения сознания из-за нехватки кислорода он должен был адекватно воспринимать все, что с ним происходит.

– У вас нет никаких соображений по поводу этой странной истории?

Романов с силой ударил тростью по каблуку ботинка.

– Будь моя воля, я бы в это дерьмо никогда не полез! Кому какое дело до препарата, исчезнувшего много лет тому назад? Но у меня есть долг перед Шаргуновым. Я и его отец были друзьями. Так получилось, что отец Шаргунова несколько лет скрывал от всех свою болезнь и попал в клинику уже в безнадежном состоянии. Хирурги отказались оперировать его, и тогда за скальпель взялся я.

К сожалению, попытка сохранить жизнь другу ни к чему хорошему не привела – он умер на операционном столе. Вины моей в его смерти не было, но осадочек-то остался. Когда я понял, что на бездомном мужчине кто-то проверял срок годности «Старичка», то предупредил сына, что вскоре может появиться настоящая жертва. Инженер Горбаш был убит на территории Центрального района, и я просто не мог не сообщить о своих подозрениях сыну моего почившего друга. Вот так я оказался впутанным в эту историю.

Теперь о преступлении. У меня нет никаких соображений, кто и за что мог убить инженера. Скажу только одно: формулу «Старичка» засекретили еще в конце 1940-х годов. Изготовить его в кустарных условиях невозможно. Инженера обездвижили нашим препаратом, который либо попал в чужие руки во Львове, либо остался у кого-то из партизан. Я склоняюсь ко Львову. При приближении немецких войск в городе вспыхнуло восстание украинских националистов. Они захватили здания НКВД, освободили из тюрем заключенных. Часть сотрудников НКВД, из числа галичан, сразу же перешла на сторону немцев. Вполне возможно, что кто-то из них прибрал к рукам наш препарат, спрятал его и теперь, по прошествии стольких лет, пустил в дело…

После встречи с Романовым-старшим я все-таки добрался до столовой в типографии и плотно поел. В общежитие вернулся уже поздно вечером, когда хождение в коридоре затихло и жильцы разбрелись по комнатам попить чай, поиграть в карты или просто поболтать перед сном.

Вырвав из тетради лист, я нарисовал на нем три средних размеров круга и один поменьше. Круги подписал: «Горбаш», «Прохоренков», «Часовщикова» – так звали уборщицу производственных помещений. Маленький круг около Прохоренкова я назвал «Мара». Теперь осталось понять, какая между ними взаимосвязь. На первый взгляд никакой, но сегодня я понял, что она есть.

«Всегда доверяй своей интуиции, – учил меня Клементьев. – Подчас мимолетный взгляд или нечаянный жест могут натолкнуть на правильный путь. Не спеши с выводами, дождись, когда подсознание обработает информацию и даст тебе ниточку к разгадке преступления».

«По раздельности буквы «С» и «Т» ничего не значат, – вспомнил я слова Романова, – а вместе они обретают совершенно конкретный смысл».

«Но не только вместе, а в определенное время, – мог бы дополнить я. – Сейчас, в 1982 году, сочетание «СТ» ничего не значит. Нет Сталина – нет и священного трепета перед начальными буквами его фамилии».

Понаблюдав за Прохоренковым и Часовщиковой на улице, я вдруг припомнил, какое выражение лица было у старика, когда он увидел меня впервые. Это было крайнее изумление и испуг одновременно, словно он увидел не меня, а своего родственника, похороненного много лет назад.

«Если бы они случайно не столкнулись на проспекте, если бы Мара не рванулась здороваться, я бы не свел их вместе, – подумал я. – Совершенно непонятно, почему Часовщикова одарила меня ненавидящим взглядом. Горбаш, увидев меня и брата, испугался, а Прохоренков пришел в изумление. Судя по всему, я им кого-то напоминаю. Причем напоминаю всем троим, а это значит, что между ними есть какая-то связь».

Поразмышляв над схемой, я лег спать, но сон не приходил – слишком много информации я получил за день. Уставший мозг не успевал ее обработать и проанализировать. Тогда, чтобы отвлечься, я стал вспоминать, при каких обстоятельствах я познакомился с Прохоренковым и Марой.

Глава 11

Протестное движение молодежи на Западе породило рок-культуру и движение хиппи. Против чего бунтовала благополучная буржуазная молодежь во второй половине ХХ века? Против всего на свете: против войны во Вьетнаме, сексуальных табу, службы в армии, ограничений на свободу слова, против повышения платы за учебу в университетах и против самой учебы – всего не перечесть.

Движение за свободу молодежи было интернациональным и быстро охватило всю Европу и Америку. Докатилось оно и до СССР, но приобрело форму не открытого противостояния власти, а скрытой фронды. «Вы хотите построить коммунизм? Мы тоже хотим и даже готовы взяться за лопаты, но не сегодня, не сейчас. Давайте завтра, когда нам будет лет по сорок, мы дружно встанем в ряды строителей коммунизма и будем работать не покладая рук во имя светлого будущего».

Протест против прогнившего мира в Советском Союзе вылился в увлечение молодежи рок-музыкой и молодежную моду. Рок-культурой прослушивание «Битлз» или «Дип пепл» назвать нельзя, все-таки культура – это не только музыка, но и образ жизни. Представить невозможно, что некие поклонники «Секс-пистолз» в СССР решили на полном серьезе панковать. Высшая форма протеста советских панков – это выбритые виски, длинные на затылке волосы и булавки, хаотично нацепленные на джинсы. Ни о каком маргинальном образе жизни, какой проповедовали английские панки, в СССР речь не шла. За недопустимое отклонение от предписанных норм советской морали можно было вылететь из института, загреметь в психбольницу, а то и вовсе лишиться свободы.

В общежитии хлебокомбината хиппи или панков не было, но это не значит, что протестное движение обошло рабочую молодежь стороной. Наоборот, увлечение рок-музыкой приняло в общежитии форму открытого противостояния двух кланов: «битломанов» и «машинистов». Битломанов возглавлял двадцатитрехлетний электрик Яков Богер. По его искреннему убеждению, никакой другой музыки на свете, кроме «Битлз», не существовало. Даже творчество известных западных рок-групп он считал примитивной деревенской самодеятельностью. Как-то при мне Яков услышал вступительные аккорды «Дыма над водою», поморщился и пробормотал: «Музыка для колхозников. В городе ее надо запретить». О творчестве «Машины времени» Богер отзывался еще жестче: «Это какофония звуков, бред сумасшедшего».

Лидером «машинистов», поклонников группы «Машина времени», был водитель Предзаводской автобазы тридцатилетний Сергей Губанов. Он презирал все англоязычные группы, а к советским ансамблям, кроме любимой «Машины», относился так же, как Богер к «Юрай Хипп» или «Лед Зеппелин»: морщился, бросал скептические замечания, но уши не затыкал и своим сторонникам слушать «Воскресенье» или «Мифы» не запрещал.

Так получилось, что битломаны жили на четвертом этаже общежития, а «машинисты» – на моем, и я по выходным вынужден был приобщаться к творчеству Андрея Макаревича. Протестовать против врубленных на всю мощь магнитофонов было глупо. Толку от возмущения никакого, а вот заработать репутацию дремучего ретрограда – запросто. «Машинисты» и битломаны часто спорили друг с другом, но дальше словесных перепалок и взаимных оскорблений дело не доходило.

Никто из молодежи не слушал советских эстрадных исполнителей. Если бы кто-то признался, что любит Кобзона, Магомаева или Лещенко – этого человека сочли бы психом и ни в одну приличную компанию не пригласили.

В начале сентября, когда я уже переехал в отдельную комнату, в обычный будний день синусоида употребления алкогольных напитков в общежитии неожиданно прыгнула вверх. На моем этаже сошлись две пьяные компании: «машинисты» и битломаны. После взаимных издевок обстановка накалилась, послышались угрозы объяснить «по-другому», чья музыка лучше. Слово за слово, и Яков обозвал «машинистов» балалаечниками. Губанов такого оскорбления не снес и врезал кулаком в челюсть ближайшему поклоннику Джона Леннона.

Мне ничего не оставалось, как выйти в коридор и прекратить нарушение общественного порядка. Но не зря же говорят: «Двое дерутся, третий – не лезь!» Не успел я вклиниться в толпу дерущихся, как кто-то сбоку кулаком въехал мне по носу. Брызнула кровь. Драка мгновенно прекратилась. Шутка ли – сотруднику милиции разбить в кровь лицо! Откуда-то появилась Татьяна Маркина с мокрым полотенцем. Она приложила его к разбитому носу и увела меня к себе в комнату. В коридоре послышался отборный мат:

– Это ты, сукин сын, Андрюхе по носу въехал! Всем теперь кранты будут.

– Чего ты гонишь, сволочь? Я что, не видел, откуда ему попало? Только вы, балалаечники, исподтишка бить умеете.

– Как ты нас назвал?

Я вышел в коридор и властно сказал:

– Если сейчас по комнатам не разойдетесь, я каждого второго на пятнадцать суток упеку за мелкое хулиганство. Считаю до трех!

Дважды повторять не пришлось. Обрадованные таким неожиданным разрешением конфликта, парни пошли допивать спиртное.

Историю с разбитым носом я спустил на тормозах, чем завоевал неподдельное уважение в общежитии. Татьяна, оказавшая мне первую медицинскую помощь, взяла надо мной что-то вроде шефства и стала приглашать к себе на чай. Пару раз я вежливо отказался, потом был вынужден согласиться, о чем в тот же вечер пожалел.

С «балалаечного побоища» прошло буквально три дня, наступило воскресенье. Часа в два дня ко мне постучалась комендант общежития.

– Андрей Николаевич, они драться на улицу пошли, – запричитала она. – Прошу, выйди разгони их! Стекла ведь побьют, а новые вставлять не на что.

Делать нечего, пришлось идти. Сотрудник милиции всегда при исполнении: и днем, и ночью, в выходной день и во время дружеского застолья.

Одевшись, я вышел на улицу, но никого не нашел. Драка не состоялась. Враждующие стороны разошлись без мордобоя – сказывалось падение синусоиды и общее понижение градуса пьянки в общежитии. Пройдясь вдоль общаги, я повернул домой и тут заметил дым над промзоной, за забором хлебокомбината.

«Это что еще такое! – удивился я. – Там гореть-то нечему – пустырь!»

Движимый любопытством, я прошел вдоль забора хлебозавода и вышел на небольшую, поросшую чахлой травой площадку, образовавшуюся между бетонными ограждениями нашего комбината, базы «Стройторга» и складами «Вторчермета».

Зрелище, представшее передо мной, было настолько сюрреалистическим и неправдоподобным, что я в первую секунду лишился дара речи и замер на месте, не зная, что делать дальше. В тот миг я не обратил внимания, как на мое появление отреагировал старик Прохоренков. Подсознание запомнило его изумление, но мозг был занят другим и отодвинул «картинку» на задний план, до лучших времен.

– Что вы делаете? – немного придя в себя, спросил я.

– Книги жгу, – спокойно ответил болезненного вида старик, потрепанный жизнью и временем.

На моих глазах он достал из мешка подарочное издание «Трех мушкетеров» Александра Дюма, ласково, как живое существо, погладил обложку, любовно поцеловал ее и отправил в костер.

– Я сотрудник милиции, – на всякий случай представился я.

– Я это уже понял, – ответил старик. – Сам всю жизнь в системе ИТУ[2] отработал, так что коллегу за версту чую. У тебя нет закурить?

Я протянул ему пачку «Родопи». Старик поморщился:

– Болгарский табачок слабый, как наши папиросы, до самой задницы не пробирает! – но сигаретку взял и прикурил от спички.

– В первый раз вижу, чтобы человек по доброй воле жег книги, – сказал я. – Вы выбрасываете в огонь целое состояние. Каждая ваша книжка на базаре стоит рублей 15–20. Подарочный томик Дюма, в хорошем состоянии, можно за четвертной толкнуть, а то и дороже.

– Я вижу, ты разбираешься в книгах и можешь отличить настоящую вещь от макулатуры. – Старик достал иллюстрированный том «Двадцать тысяч лье под водой» Жюля Верна, быстро пролистал его, поцеловал и отправил в огонь.

У моего отца было такое же издание. Его можно было купить за одни только картинки. Я по ним в детстве не один десяток «Наутилусов» нарисовал – и в разрезе, и под водой, среди рыб.

– Всему на свете есть начало, и всему есть конец, – философски изрек старик. – В конце пути нельзя изменять идеалам юности и предавать своих друзей. Книги – это мои лучшие и единственные друзья, и я не могу оставить их на поругание чужим людям. Когда я представлю, что на «Таинственный остров» будут ставить сковородку с жареной картошкой, у меня ноги судорогой сводит и в груди тесно становится, как при грудной жабе.

От забора раздался требовательный собачий лай. Я присмотрелся: к куску выступающей из бетона арматуры был привязан небольшой беспородный кобелек с загнутым, как у лайки, хвостом. Песику явно наскучило сидеть на привязи. Ему хотелось побегать по пустырю, задрав ногу, обновить отметины на заборе, обнюхать рельсы, ведущие на хлебокомбинат.

– Мне уже недолго осталось, – не обращая внимания на кобелька, продолжил старик. – Наследников у меня нет, вернее, они есть, но я не хочу, чтобы книги попали в их руки. Когда я умру, дочери примчатся делить наследство, а никакого наследства-то и нет! После меня останется домик-развалюха да поношенные вещички, место которым на помойке. Единственное ценное, что у меня есть – это книги. Я собирал библиотеку всю жизнь. Недоедал, недопивал, но хороших авторов при первой же возможности покупал. Сегодня настало время проститься с ними… Выпить за упокой души моих друзей не хочешь?

Он достал граненый стаканчик, протянул мне. Из внутреннего кармана вынул чекушку водки.

– Специально для такого случая припасли? – спросил я, показывая на бутылку. – В магазинах чекушки не продают, только поллитровки.

– Приятно встретить не только умного, но и наблюдательного человека, – похвалил старик. – Мне по состоянию здоровья пить нельзя, но иногда одолевает такая тоска, что рука сама тянется к бутылке. День пропьянствуешь – наутро сил нет идти за опохмелкой. Для такого случая, когда ноги не идут, а голова на куски раскалывается, у меня был припасен целый ящик чекушек. Эта – последняя.

Он налил мне полный стаканчик, резко выдохнул, закрутил жидкость в бутылке и влил в себя из горлышка остатки. Поморщился, передернулся всем телом, попросил еще сигаретку.

– Ты пей, не бойся, – сказал он. – Моя болезнь через водку не передается, не заразная она.

Я выдохнул, выпил, вернул стаканчик.

– Вижу, милицейская молодежь еще не прогнила, пить не разучилась, – одобрил старик.

– Вы считаете, что у книг есть душа? – спросил я.

– Я в этом уверен. Иную книгу возьмешь в руки, еще не откроешь, а уже чувствуешь, как в ней бьется сердце автора. Есть книги, где весь смысл спрятан в одной-единственной строчке, а есть пустышки, в которых много слов, но нет души. Такие книги как жвачка – прочитал и забыл.

– Душа у всех разная, – философски заметил я. – У кого-то сердце горячее, жизненная энергия бьет ключом, а кто-то уже выдохся, но хочет поделиться с потомками своим опытом.

– Ты не прав! – возразил старик. – Душа – она или есть, или ее нет. Наш Генеральный секретарь на ладан дышит, а – на́ тебе, три книжки написал! Ты что, думаешь, в них душа есть? Ничего там нет, одно прилизанное словоблудие да лозунги – какие мы молодцы и как у нас все здорово.

– Вы читали Брежнева? – удивился я.

– Нет, конечно! Что умного может написать старик, который по бумажке-то с трудом говорит?

Он достал из мешка «Рассказы о Шерлоке Холмсе».

– Эту книгу я купил на последние деньги в 1964 году, сразу же после рождения младшей дочери. Жена при виде книги просто взбесилась, завопила, как базарная баба: «Кому нужны твои книги, кто их читать будет?! Лучше бы кусок мяса в гастрономе взял, чем эту макулатуру в дом тащить!» Она оказалась права. Дочери книги из моей библиотеки не читали, а жена вообще ничего никогда не читала, даже газеты. Если сейчас мои книги попадут в руки дочерям, то тут же отправятся в букинистический магазин и достанутся неизвестно кому.

В начале разговора у меня была мысль попросить книжку на память, но как попросишь, если он относится к книгам как к живым людям? Это все равно что предложить отдать ребенка на воспитание в чужую семью. Приемная семья может быть порядочной и зажиточной, но кто его знает, как в ней сложится жизнь родного дитятки.

– Здесь все ваши книги? Вся библиотека? – спросил я, когда старик Прохоренков отправил в костер последний том.

– Две штуки дома оставил, самые потрепанные. Когда меня будут в больницу забирать, сожгу их в печке. Должен успеть! А если буду совсем плох, то и черт с ним! Две книги – невелика потеря. Дочери их сами сожгут. Они же книги по обложке оценивают. Если краски выцвели, уголки растрепались, значит, эта книжка ценности не представляет и только на растопку годится.

Песик вновь залаял. Он увидел приближающуюся к нам девушку. Обрадовался ей, встал на задние лапы, натянув поводок.

– Жучок, ты так шею себе свернешь! – сказала девушка.

Она подошла к собачке, потрепала ее по загривку. Повернулась к нам, улыбнулась.

– Мара, – представилась девушка.

– Какое очаровательное имя, – «восхитился» я.

Девушка смутилась, покраснела, стала объяснять, что на самом деле ее зовут Мариэтта, но для друзей она просто Мара. Пока она говорила, я по глазам понял, что с девушкой что-то не то, но в тот день о ее болезненной простоте не догадался.

Мара была примерно одного роста со мной. Под одеждой угадывались развитые не по годам формы. Волосы она зачесывала назад, заплетала в толстую косу. Судя по простенькой курточке, уродливым осенним ботам и вытянутым на коленях колготам, родители девушки хорошими заработками похвастаться не могли. Но на фоне старика, одетого как оборванец времен Гражданской войны, Мара смотрелась очень даже прилично.

– Похороны окончены! – объявил Прохоренков. – Мара, отвяжи Жучка и пошли домой. На сегодня мой срок годности истек. Пора на боковую, сил набираться.

Старик и девушка каждый день приходили на пустырь выгуливать кобелька. Жили они в частном секторе за промзоной. Вначале я подумал, что Мара приходится Прохоренкову родней. Потом узнал, что она ему даже не соседка, живет на другой улице.

Сколько я ни наблюдал за ними, никак не мог понять, что их связывает. Я не видел логики в их отношениях. В бескорыстное участие Мары в судьбе больного пожилого мужчины я не верил. Я перестал верить в добровольную помощь посторонним людям лет так в четырнадцать, когда на смену подростковому стремлению помочь старшим пришло прозрение: «С девочками-то гулять по вечерам приятнее, чем старушке-соседке за хлебом бегать!» Молодость промчится, как пуля, наступит зрелость, потом – беззубая старость. Что приятнее вспоминать в преклонном возрасте: участие в тимуровском движении или трепетные губы соседской девчонки? По моим личным наблюдениям, как только мальчики начинают засматриваться на короткие юбки одноклассниц, так их стремление подражать гайдаровскому Тимуру испаряется, как газ фреон из пробитого холодильника.

Так что же их могло связывать? Первое, что приходило на ум, – интимные отношения. Старик мог быть не таким уж дряхлым, как выставлял себя. Но, понаблюдав за ним, я пришел к выводу, что ни о какой близости речи и быть не может – Прохоренков действительно был смертельно болен и каждый день ожидал последней госпитализации. Но, если не интим, тогда что? Корысть? Могла же Мара «дружить» со стариком в надежде на долю в наследстве? Могла, только завещать Прохоренкову было нечего. Я видел его домишко: у поросенка Ниф-Нифа был лучше.

Заинтересовавшись этой странной парочкой, я стал иногда заглядывать на пустырь. Со стариком мы выкуривали по сигарете. Он рассказывал о своей работе в местах лишения свободы, костерил, как мог, нынешнюю власть, высмеивал Брежнева. Иногда Прохоренков замолкал на полуслове и погружался в свои мысли, потом, словно очнувшись, продолжал рассказ с того места, на котором закончил. Пока я слушал Прохоренкова, Мара играла с песиком, простодушно делая вид, что я ей не интересен. Но стоило мне перехватить ее любопытный взгляд, как девушка смущалась и краснела.

«Если бы у Мары было все в порядке с головой, она бы нашла себе компанию поинтереснее», – сделал я вывод.

«Если что-то кажется тебе странным – исследуй это», – учил меня Клементьев.

Следуя его совету, я после нашей третьей встречи на пустыре попросил соседа по этажу, недавно вернувшегося из армии Марата, проследить за Прохоренковым и Марой. Сосед отнесся к поручению как к веселому приключению, способному развеять скуку общежитских будней. Прикинувшись пьяным, он встал на развилке дорог у промзоны. Погруженный в свои мысли Прохоренков слежки не заметил и довел «хвост» до своего дома.

На другой день Марат установил, где живет Мара. Пользуясь служебным положением, я навел о них справки, но ничего заслуживающего внимания не нашел.

Прошло почти полтора месяца, и я решил вновь заняться Прохоренковым.

Глава 12

В понедельник утром меня вызвал Вьюгин.

– Посмотри, ты никого здесь не узнаешь?

Он выложил передо мной пачку фотографий, сделанных скрытой камерой во время похорон Гор-баша.

– Эту женщину в пуховом платке зовут или Нина, или Надя. Она работает кладовщицей на складе резервных запасов муки. На заводе все считают ее любовницей Горбаша… Сергей Сергеевич, кто эта заплаканная женщина рядом с ней?

– Жена Горбаша. Кладовщица и супруга главного инженера с похорон уехали вместе.

Вьюгин на секунду призадумался, посмотрел на фотографию, постучал пальцем по изображению кладовщицы.

– Она не любовница Горбаша, – уверенно заявил он. – Любовница – это любовь, то есть чувства. С любовницей ты можешь быть откровенным: пожаловаться на жену, на грубого начальника, на коллег, на пьяницу-соседа. Со случайной женщиной ты откровенничать не будешь – позанимались сексом и разбежались. С любовницей без откровений отношения не сложатся. Жены, особенно после многих лет совместной жизни, частенько закрывают глаза на мимолетные похождения мужей, руководствуются принципом: «Никуда он от меня не денется. Побегает и домой вернется, к семье и детям». Любовницу же любая супруга воспримет в штыки. Любовница ворует семейное счастье. Тот заряд любви и ласки, душевного общения, который по праву принадлежит жене, уходит на сторону, неизвестно кому. Поверь мне, даже на похоронах любимого мужчины законная супруга и любовница не будут стоять рядом и сострадать друг другу по причине постигшего их горя. Поскандалить, подраться – могут, а вот так, плечом к плечу, успокаивая друг друга, – никогда. Ты не интересовался, откуда появилась эта Надя? Она не заводская?

– С кондитерской фабрики пришла.

– Тогда все понятно. Она не любовница Горбаша, она его сообщница. Главному инженеру надо было как-то объяснить, почему на хорошую должность он проталкивает человека со стороны, а не назначает кого-то из своих работников, вот он и придумал историю с любовницей. На складе есть что украсть?

– Излишки муки. Но я уже объяснял, что не представляю, кому муку можно продать. Слишком уж специфический товар. Мука – не дрожжи, на ней бражку не поставишь.

– Было бы что украсть, а применение всегда найти можно! Я, пожалуй, позвоню Шаргунову, намекну, что скоро на хлебокомбинате будет небольшой скандал, связанный с перераспределением должностей. Новый главный инженер захочет поставить на склад своего человека, а Надю-Нину прогонит. Найдет недостачу и заставит уволиться по собственному желанию.

– Запасами муки распоряжается главный технолог. Горбаш к производственному процессу отношения не имел. Его задача – обеспечить выполнение плана…

– Не рассказывай того, чего не знаешь! – перебил Вьюгин. – Если Горбаш догадался, как можно украсть муку и продать излишки, то главный технолог на склад соваться не будет. Склад резервный? Мука в нем хранится на случай непредвиденных обстоятельств? Каждый день главный технолог не обязана проверять количество мешков на складе. Если она догадывается, что мука со склада уходит налево, то вообще в складские дела лезть не будет. Попадется Горбаш с любовницей – им и отвечать. Технолог за халатность выговором отделается и как сообщница с ними по статье не пойдет. Вот что. Проработай версию расправы над инженером в связи с перераспределением дохода от похищаемой муки. Вполне возможно, что кто-то, ликвидировав Горбаша, стремится прибрать склад к своим рукам.

– Там мука! – возразил я. – Ее на тысячи рублей не украдешь.

– Ты версию проработай, присмотрись к тому, кто придет на смену Горбашу, а выводы мы с Шаргуновым сделаем.

В обед я вырвался на завод, встретился с Ларисой, попытался объяснить, что воскресенье пропало не по моей вине, но она даже слушать не стала. Надулась, как обиженная девочка, не разговаривала. У меня ни времени, ни желания оправдываться не было, и я уехал в райотдел.

«Ничего! – решил я. – День-два построит из себя буку и опомнится, сама на мировую пойдет. Или стоит плеснуть керосинчика в костер, зайти в гости к Татьяне?»

Весь сентябрь мои отношения с Калмыковой развивались ни шатко ни валко и близились к концу. Татьяна Маркина заметила, что я стал присматриваться к другим девушкам, и уговорила зайти к ней в гости, попить чайку.

Я вышел от нее в третьем часу ночи. Никакого интима между нами не было, но кто бы об этом знал! Неведомые шпики тут же доложили Калмыковой, где я провел почти всю ночь. Лариса приревновала и решила действовать на опережение, чтобы я не достался ее начальнице. Она пригласила меня к себе, и наши отношения перешли на новый уровень.

«Зайти, что ли, вечерком к Татьяне? – размышлял я. – Расстались мы не очень дружелюбно, но это когда было-то, почти месяц назад! Лариске тут же стуканут, что я у Маркиной вечер провел, и она примчится с признаниями в любви и дружбе. План хороший, но малореалистичный. Какой черт меня дернул сказать: «Таня, на тебе жениться надо, а я к женитьбе не готов, так что давай останемся друзьями». Она обиделась. Я потом понял, что вел себя как дебил. Она же меня не под венец приглашала, а для приятного времяпровождения. Интим без обязательств, а тут я со своими дурацкими рассуждениями о жизни. Не зря говорят: «Язык мой – враг мой!» Промолчал бы в тот вечер, сейчас бы голову не ломал и подходящий предлог зайти в гости не выдумывал».

После семи вечера я зашел к Клементьеву, рассказал о странностях в поведении Горбаша, Прохоренкова и Часовщиковой.

– В этом что-то может быть! – согласился Геннадий Александрович. – Начни с Прохоренкова. Если он бывший коллега, выходец из системы МВД, то его личное дело должно храниться в областном УВД.

– Он в Красноярском крае и Кемеровской области работал, – возразил я.

– Пенсию-то он у нас получает, значит, его личное дело тут. Я созвонюсь с областниками и сообщу тебе, когда они его поднимут.

В среду в отделе кадров областного УВД я ознакомился с личным делом старшины внутренней службы Прохоренкова Николая Петровича. На первой странице были его анкетные данные. В самом начале знакомства с Прохоренковым я поднял его паспортную карточку и изучил, с кем имею дело.

Больше всего меня поразил год его рождения – 1927. Прохоренкову было всего 55 лет, а выглядел он на все восемьдесят. Пробежавшись дальше по данным «старика», я обратил внимание на место рождения: «Село Нижебродское Золочевского района Львовской области (до 1939 года Львовское воеводство Польской республики)».

«Прохоренков родился в Польше. После присоединения в 1939 году Западной Украины к СССР получил советское гражданство. Львов – это город, где пропали пятьдесят ампул «Старичка». Пока ничего существенного, но становится интересно».

Я посмотрел опись личного дела, нашел интересный документ.

«ЗАКЛЮЧЕНИЕ СЛУЖЕБНОГО РАССЛЕДОВАНИЯ ПО ФАКТУ СООБЩЕНИЯ ПРОХОРЕНКОВЫМ Н. П. ЛОЖНЫХ СВЕДЕНИЙ»:

«Проведенной проверкой установлено: Прохоренков Н. П. до 1939 года состоял в гражданстве буржуазно-помещичьей Польши. В возрасте 12 лет перешел в советское гражданство. С июня 1941 года до лета 1944-го находился на оккупированной немецкими войсками территории. Летом 1945 года проходил призывную комиссию в Львовском областном военкомате. Получил отсрочку от призыва по состоянию здоровья – подозрение на туберкулез. Лечение проходил в городе Киеве. В 1946 году признан годным к воинской службе. В связи с тем, что в период с 1946 по 1948 год призыв в ряды вооруженных сил СССР не проводился, направлен на восстановление народного хозяйства в Днепропетровскую область. Призван в ряды вооруженных сил в 1949 году. Срочную службу проходил во внутренних войсках МВД СССР, в системе ИТЛ Красноярского края. В 1952 году остался на сверхсрочную службу. На момент проверки (5 июля 1970 года) состоит в должности заместителя начальника отдела труда УН-1612/5 (ИТУ строгого режима, г. Кемерово). Специальное звание – старшина внутренней службы. Проверкой установлено, что при призыве в вооруженные силы СССР Прохоренков Н. П. сообщил о себе ложные сведения, а именно: изменил фамилию с Прохоренко на Прохоренков. Свой поступок объясняет ошибкой при выдаче документов в сельсовете. На основании изложенного полагал бы: Прохоренкова Н. П. из органов МВД уволить. Начальник особого отдела капитан Абызов».

На заключении служебного расследования начальник УВД Кемеровской области полковник Новиков наложил резолюцию: «Предупредить Прохоренкова Н. П. о неполном служебном соответствии».

– Классно выкрутился! – восхитился я.

За обман Прохоренкова должны были из МВД немедленно уволить, лишить всех льгот и наград, а тут – всего лишь дисциплинарное взыскание, словно он на работу пьяный пришел, а не подделал личные документы.

Дальше в личном деле шли справки о том, что при рождении Прохоренков носил фамилию Прохоренко, а звали его Микола.

Объяснение Прохоренкова:

«В 1944 году я работал разнорабочим на Львовской железной дороге. После освобождения Львова частями Красной армии приехал в родное село и узнал, что сельсовет во время войны сгорел, документы о моем рождении уничтожены. По моей просьбе председатель сельсовета, демобилизованный по ранению военнослужащий из Тульской области, выдал новые метрики (свидетельство о рождении), в которых по ошибке записал лишнюю букву «в». Я заметил неточность только во время прохождения медицинской комиссии в львовском военкомате в 1946 году. На мою просьбу выдать приписное свидетельство на фамилию Прохоренко работники военкомата ответили отказом. Кроме того, в приписном свидетельстве мое имя было изменено с Микола на Николай, так как работники военкомата сочли, что Микола является местным произношением имени Николай. В 1949 году на основании приписного свидетельства я получил военный билет на имя Прохоренкова Николая Петровича, русского, уроженца Львовской области УССР».

Справка: «Личное дело призывника Прохоренкова Н. П. в Львовском военкомате было утрачено».

Ходатайство от руководства ИТУ: «Просим оставить Прохоренкова Н. П. в рядах МВД СССР. За время прохождения службы зарекомендовал себя исключительно с положительной стороны. Приложение: список поощрений на двух листах».

Приказ от 6 августа 1976 года «Об увольнении Прохоренкова Н. П. из МВД СССР по выслуге лет». На момент увольнения выслуга составила 27 лет в календарном исчислении.

Выписав все необходимые данные, я поспешил к Клементьеву. Он, ознакомившись с вехами биографии Прохоренкова, сказал:

– Скорее всего, в 1944 году Прохоренков дал взятку в военкомате, вот они и отправили его на лечение. Я немного знаю, как проходил призыв в освобожденных от немцев областях. Призывников, от 17 до 45 лет, наспех проверяли в Особом отделе и отправляли в действующую армию, кровью искупать жизнь под оккупантами. С галичанами не церемонились. Прибыл на фронт – сразу же на передовую. Проявил себя в боях – значит, подтвердил, что с немцами не сотрудничал и на оккупированной территории оказался случайно. Если начал от боев увиливать, могли направить в фильтрационный лагерь, а оттуда прямая дорога в ГУЛАГ с клеймом изменника Родины, пособника фашистских оккупантов. Заметь, Прохоренков через три года после лечения уже здоров, без намеков на недавно перенесенное серьезное заболевание.

– Почему он понес такое мягкое наказание?

– Документы он подделал в несовершеннолетнем возрасте. Срок уголовной ответственности за это деяние давно истек. Замечаний по службе не имел. За что его увольнять? За то, что изменил себе национальность с украинца на русского? Не велик грех, если он руководствовался благими побуждениями.

– Как узнали про обман? Столько лет прошло.

– Наши кадровики постоянно проверяют личные дела, выискивают нестыковки. У меня или у тебя темных пятен в биографии не найти, а вот у тех, кто документы получил после войны, можно отыскать все что угодно. Представь, какой бардак был на освобожденных территориях! Все в руинах, все сгорело. Население перемешалось, родственные связи утеряны, соседей не найти. Документов ни у кого нет. Призвали тебя в армию – называйся кем хочешь. Проверить анкетные данные призывника за короткий период времени нельзя, а фронт каждый день новых солдат требует. Не зря говорили: «Война все спишет!» Когда я начинал службу, у нас одного водителя дежурной части разоблачили. Оказывается, во время войны он был полицаем. Потом, после освобождения, следы запутал, документы подделал, призвался в армию, участвовал в боях. Демобилизовался, пошел работать в милицию. Судить его не стали, но из органов тут же вышибли.

– Что делали с несовершеннолетними, которые сотрудничали с оккупантами?

– Если доказывали, что подросток своими действиями причинил вред Советской власти, отправляли на десять лет в воспитательно-трудовую колонию. Если немецкому пособнику не исполнилось 12 лет, его ждала спецшкола.

– Интересно узнать, чем Прохоренков занимался до 1944 года.

– Если кадровики и оперативники Особого отдела ничего не раскопали, то ничего не узнаешь. Галичане до сих пор считают всех, кто боролся с Советской властью, национальными героями. Бандеровское движение на Западной Украине ликвидировали только в конце 1950-х годов. Без поддержки местного населения они не смогли бы после войны столько лет по лесам прятаться. Если Микола Прохоренко сотрудничал с немцами или бандеровцами, ты об этом уже никогда не узнаешь. Вот что, Андрей. Старика пока оставь и займись Часовщиковой. Если ее и Прохоренкова жизненные пути пересекались, будет над чем подумать.

Внезапно меня, как вспышкой молнии, озарило: «Горбаш!»

– Геннадий Александрович, а мы ведь не знаем, где Горбаш родился.

Клементьев тут же уловил мою мысль и позвонил в адресное бюро. Ответ не удивил ни меня, ни его: Горбаш оказался уроженцем города Броды Золочевского района Львовской области.

Вернувшись в общежитие, я столкнулся на входе с мужиком, которого все звали Мистер Понч. Пробурчав что-то вместо приветствия, Понч остался на проходной, а я поднялся к себе.

Мистер Понч был примечательной личностью. Он не примыкал ни к «машинистам», ни к битломанам. Лучшим музыкантом на свете Мистер Понч считал себя. Выпив пару стаканов вина, он начинал на всю общагу орать под гитару песни собственного сочинения. Свое лидерство в мире музыки Понч был готов отстаивать кулаками.

Мужик он был здоровый, по характеру задиристый, вспыльчивый, так что с ним лишний раз никто не связывался. Жильцы общежития Понча сторонились, но одной девушке он понравился, и она вышла за него замуж.

Сочетавшись законным браком, Понч с женой пришли к Горбашу и потребовали отдельную комнату. Главный инженер, исполнявший обязанности директора предприятия, разъяснил новобрачным, что, согласно распоряжению управления хлебопекарной промышленности, отдельное жилье предоставляется работникам завода, имеющим детей, либо по особому распоряжению райисполкома.

– Как же мы детьми обзаведемся, если мы живем в разных комнатах? – удивился Понч. – Супруга в женской комнате живет, а я – в мужской, на другом этаже.

– Найдите где-нибудь место, уединитесь, – не подумав, ответил главный инженер.

Мистер Понч зарычал как раненый зверь, вскочил и наверняка растерзал бы Горбаша, но супруга успела схватить взбесившегося мужа и вытолкать из кабинета.

Прошел год. Жена Понча так и не забеременела, и они продолжали жить на разных этажах общежития. Комнату, на которую положил глаз Мистер Понч, отдали мне.

«Мог ли Понч расправиться с главным инженером? – подумал я. – Вдруг вся эта история с Прохоренковым ведет в тупик, а разгадка кроется совсем в другом месте? Для очистки совести надо бы установить, где Мистер Понч был в ночь убийства. Чем черт не шутит! Может, он год ждал и решил довести начатое дело до конца».

Проснувшись ночью, я понял, что совсем забыл о Часовщиковой. Она-то где родилась? Не в тех ли краях, что и Горбаш с Прохоренковым?

Глава 13

При проверке анкетных данных Часовщиковой оказалось, что зовут ее Сара Соломоновна.

– На заводе все ее называют Светланой Сергеевной, – сказал я.

– Немудрено, – ответил Клементьев. – Если бы ты переехал в Израиль, то наверняка представлялся бы каким-нибудь Аароном, а не Андреем. Представь, как у нас отнесутся к женщине по имени Сара. Все же будет спрашивать: «Сара, где твой Абрам?» Проще Светланой быть, а Сарой только среди соплеменников называться.

– Часовщикова родилась в 1929 году, в Одессе. Она одногодка Горбаша и на два года моложе Прохоренкова. Паспорт ей выдали на основании справки об освобождении в 1977 году. Наказание отбывала в местах лишения свободы Красноярского края.

– Дай-ка взгляну!

Клементьев забрал у меня листочек с выписанными данными, ткнул пальцем в конец списка:

– Если я не ошибаюсь, она освободилась из колонии-поселения. Надо бы запросить ее личное дело из колонии.

– Они нам его выдадут? – не поверил я.

– Спецсвязью вышлют, если не утеряли. Я не помню, какой срок хранения личных дел осужденных, но не удивлюсь, если они архивное дело сожгли в ближайшей котельной. Подготовь запрос от имени начальника областного УВД. Я подпишу и отдам в фельдкурьерскую службу.

Клементьев вновь посмотрел на мои выписки.

– Фамилия у нее, скорее всего, по мужу. Папаша ее ассимилироваться с русско-украинским населением не желал, вот и назвал дочь традиционным именем. Если женщину зовут Сара, то родилась она явно не Часовщиковой. Кстати, ты не проверил ее трудовую книжку? Она же у вас на заводе хранится?

Про трудовую книжку я совсем забыл, но признаваться в этом не собирался.

– Если я в отделе кадров попрошу ее трудовую, то по заводу поползут ненужные слухи. Как я объясню, что заинтересовался биографией какой-то уборщицы производственных помещений?

– Тоже правильно, – согласился Клементьев. – Я созвонюсь с Шаргуновым, решу этот вопрос.

– Часовщикова в нашем городе живет всего полгода. До этого она была прописана в городе Бердске Новосибирской области.

– Спасибо, что про область напомнил! – поддел меня Клементьев. – Я же без твоей подсказки не знал, где Бердск находится.

– Может, послать поручение в Бердск, проверить ее по бывшему месту жительства?

– Давай дождемся личного дела из Красноярска, а там решим, что делать дальше. Пока я усматриваю здесь вот что. У нас есть трое подростков примерно одного возраста. Почему подростков? Сделаем две отсечки. До 1939 года уроженка Одессы не могла попасть на территорию Польши, а после 1946 года Прохоренков покинул Западную Украину. Прохоренков и Горбаш из одного района, вполне возможно, что они были знакомы в период с 1939 по 1946 год. По твоим наблюдениям, Прохоренков знаком с Часовщиковой. Логично предположить, что перед войной или во время немецкой оккупации они встретились, и произошли некие события, которые аукнулись только сейчас. Когда Горбаш к нам переехал?

– В 1970 году. До этого он жил в Свердловской области.

– В военкомате должно быть его личное дело. Подними, посмотри, откуда он призывался в армию и где проходил службу. Вот еще что. Часовщикова отбывала наказание в местах лишения свободы Красноярского края. Там же проходил службу в ИТУ Прохоренков. Если они в одно время находились в одном месте, даже по разную сторону колючей проволоки, то мы на верном пути.

– Что такого могло произойти между подростками, что они через сорок лет решили свести счеты?

– Кто его знает! – пожал плечами Клементьев. – Война – дело темное. На первый взгляд еврейка Часовщикова не могла сотрудничать с немцами. Но история знает немало примеров, когда абвер использовал подростков-евреев в разведывательных целях.

Еще вариант. Война тут ни при чем, а их ненависть основана на личных взаимоотношениях. Скажем, Горбаш соблазнил юную Часовщикову, пообещал жениться после войны, но слова не сдержал. У обманутой Сары из-за этого вся жизнь пошла наперекосяк. Судя по ее биографии и нынешней работе, она мало хорошего видела. Не будем гадать на кофейной гуще! Подождем личное дело Часовщиковой.

На другой день я выкроил время и забежал в военкомат. После долгих препирательств и требований принести официальный запрос начальник отдела учета военнослужащих запаса сжалился надо мной и выдал личное дело Горбаша. Сведений в нем было немного. Призвался в армию в 1949 году из г. Львова. Номер воинской части, где он проходил службу, мне ни о чем не говорил, но после демобилизации Горбаш стал на учет в военкомате Октябрьского района города Свердловска. Следующая отметка о постановке на учет была уже в нашем городе.

Вечером того же дня нас собрал начальник уголовного розыска и объявил:

– Завтра четыре человека должны выехать на сельхозработы, на овощебазу. Желающие есть?

Желающих, естественно, не было. Это во время учебы работа на овощебазе воспринимается как дополнительный выходной, а в уголовном розыске преступления за тебя никто раскрывать не будет. Проболтался на базе день – наверстывай упущенное в личное время, по воскресеньям работай!

– В честь чего такая кара на наши головы? – спросил Матвеев, самый результативный инспектор в уголовном розыске. Спросил бы я – меня начальник в порошок бы стер, а Сереге Матвееву любая дерзость прощалась.

– Праздник на носу! Руководство города хочет, чтобы на прилавках появились съедобные овощи, а не одна гнилая картошка. Райисполком спустил разнарядку на двадцать мужчин. Вьюгин раскидал по службам. От нас поедет четверо, от БХСС – один. Кто поедет? Желающих нет. Тогда пошлем в бой молодежь. Первым запишем Лаптева.

«Классно! – подумал я. – Завтра на картошку, в субботу на инструктаж, в воскресенье – в оцепление на демонстрацию. Спрашивается, когда личной жизнью заниматься? День седьмого ноября, конечно же, святой праздник, только он у меня два дня жизни сожрет и ничего взамен не даст».

Для поездки на сельхозработы мне пришлось приодеться. У соседей по этажу я одолжил старенькую телогрейку, рабочие штаны и кирзовые сапоги с утепленными стельками. Спортивную шапочку взял свою.

В четверг утром я был на проходной овощебазы, встретился с коллегами, одетыми под стать мне. Со стороны нас можно было принять за бригаду грузчиков, изгнанных с овощебазы за пьянство. Распределением работ занимался пузатый мужик в очках.

– Вы встанете на сборку контейнеров для картофеля, – распорядился он. – Погрузчик будет подвозить сложенные контейнеры, вы их будете собирать и составлять в рядок. Другой погрузчик заберет готовые контейнеры и доставит к месту сортировки. Сразу предупреждаю: контейнеры старые, для их сборки потребуется физическая сила. Крушить ничего не надо, но если контейнер не раскрывается, разрешаю воспользоваться молотком.

Ангар, куда нас определили работать, был гигантских размеров – метров сто в длину, не меньше. Вдоль стен огромными кучами была насыпана картошка, по проходу сновали погрузчики. Около куч копошились женщины и девушки в старой, поношенной одежде. Они вручную сортировали картофель: гнилые клубни – в один контейнер, годные для продажи – в другой.

Через полчаса после начала рабочего дня мы уже знали расстановку сил. Рядом с нами работали учащиеся техникума бухгалтерского учета, далее – сотрудники райисполкома, поликлиники, военкомата и еще каких-то государственных учреждений. Старшеклассников в этот раз решили не привлекать. Бросалось в глаза отсутствие рабочих с предприятий города. Обменявшись мнениями, мы решили, что пролетариату накануне главного пролетарского праздника незачем в гнилье копаться. Бездельникам, вроде нас или врачей из поликлиники – самое то, а вот учетчицам и кладовщицам с машиностроительного завода незачем маникюр портить.

Мару я заметил почти сразу, как вошел в ангар. Она ловко перебирала картофель, отбрасывая гнилые клубни в специальный контейнер. Меня девушка не замечала, настолько была увлечена работой.

Через два часа мы собрались на перекур, сели в кружок вокруг стопки сложенных контейнеров.

– Мужики, так дело не пойдет! – обратился к нам парень из БХСС. – Может, скинемся? Я с местными договорюсь.

Мы поддержали его предложение, сбросились по три рубля. Шустрый сотрудник пошептался с водителем погрузчика, и к следующему перекуру тот привез две бутылки «Пшеничной».

– По семь пятьдесят бутылка? – поморщился инспектор Андреев. – Что так дорого-то? Она же всего пять тридцать в магазине стоит!

– Ты походи по базару, может, дешевле найдешь! – ехидно предложил инициатор покупки. – Скажи «спасибо» за сервис! Водку к столу привезли, два плавленых сырка на закуску дали. Ну что, причастимся по маленькой?

Мы зашли за готовые контейнеры, быстро распили бутылку на всех. Работать стало веселее.

Пообедали мы продуктами, принесенными из дома, заодно распили вторую бутылку. Мужики разлеглись на куче картофеля, закурили, а я пошел прогуляться по ангару.

Рядом с нами на кучах сидели девушки из техникума. К моему удивлению, среди них был парень, решивший выучиться на бухгалтера. Дальше были врачи из поликлиники, но до них я не дошел.

Мара подбежала сзади, обхватила меня руками.

– Испугался? – весело спросила она. – Я тебя давно увидела, только ты даже в мою сторону не смотрел, все с контейнерами возился.

Я и Мара перешли на «ты» еще при первой встрече.

– Давай уйдем с прохода, не будем под ногами путаться, – предложил я.

Мы залезли на кучу картофеля.

– От тебя водкой пахнет, – принюхалась девушка.

– Без водки здесь от скуки сдохнешь, – честно признался я.

– Дядя Коля раньше так же говорил, а сейчас почти не пьет, болеет.

Не могу объяснить почему, но семнадцатилетняя Мара звала старика, годящегося ей в дедушки, «дядей», а не «дедом».

«Вот и настал момент, захочешь – лучше не придумаешь! – подумал я. – Сегодня сам бог послал мне Мару. Грех не воспользоваться случаем».

Ненавязчиво, чтобы не спугнуть девушку, я стал расспрашивать у нее о Прохоренкове. Мара рассказала, что познакомилась с дядей Колей год назад на пустыре. Она возвращалась домой, заметила забавную собачонку, поиграла с ней, а потом разговорилась с хозяином песика.

– Старый он, больной, – объяснила Мара. – Мне его жалко. Дяде Коле даже поговорить не с кем, кроме Жучка, а с ним много не наговоришь. Он ответить не может, только хвостом виляет.

Она игриво посмотрела на меня.

– А ты что подумал? Что мне комсомольское поручение дали – за пожилым мужчиной присматривать?

От неожиданной постановки вопроса я чуть не поперхнулся дымом сигареты.

– Какое комсомольское поручение, ты о чем? Нынче все поручения исполняются на бумаге, не выходя из помещения. Сейчас главное – вовремя отчет о проделанной работе написать, а сама работа даром никому не нужна.

– У тебя есть комсомольское поручение?

– Вроде есть. Я состою в группе политинформаторов, но у нас даже по праздникам политинформации не проводятся. Некогда. Работать надо, а не международное положение обсуждать!

– А я стенгазету редактирую, – похвалилась девушка. – Жалко, что ее только раз в месяц выпускают. Иногда столько событий происходит, что в одном выпуске обо всем не расскажешь, а две стенгазеты рисовать нельзя. Глупость, правда?

– Тебе еще долго учиться? – я решил перевести разговор с общественной темы.

– Я только на второй курс перешла. Мне еще почти три года за партой сидеть.

Я украдкой посмотрел на одногруппниц Мары. Они с интересом разглядывали нас.

– У тебя есть парень?

– Нет, – вздохнула девушка. – Они все дураки, с ними неинтересно.

– Ничего, – успокоил я. – Сегодня нет, завтра появится.

– Ты научишь меня целоваться? – неожиданно спросила она.

Я был готов к любому развитию событий, но такого предложения не ожидал. Кажется, наши отношения повернули не в ту сторону. Но отступать было поздно. Если я решил стать другом Мары, надо идти ей навстречу, иначе она мне ничего не расскажет.

Я посмотрел на соседнюю кучу. Обеденный перерыв заканчивался. Одногруппницы Мары стали спускаться вниз.

– Где ты предлагаешь начать? Не здесь же! – попытался открутиться я.

– Пойдем вместе домой, ты меня проводишь и научишь. Только не вздумай исчезнуть после работы. Я обижусь. Меня однажды обманули. Я весь вечер проплакала.

– Мара, твои подруги на мне уже дыру прожгли. Ты, видать, нечасто с парнями уединяешься?

– Ты же не парень! – засмеялась девушка. – Ты мужчина. Ты уже взрослый. Если будут спрашивать, кто ты, я скажу, что мой жених.

«Что ты от нее хотел? – промелькнула мысль. – У девчонки не все дома, она что хочет, то и говорит. Подумают ее одногруппницы, что я и вправду ее жених. Ну и черт с ними! Пусть что хотят, то и думают. Мне оправдываться не в чем и не перед кем. О! Надо Маре спасибо сказать, что я у нее только женихом стал, а не бывшим мужем».

– Кто первый закончит работу, тот ждет на проходной, – решил я.

Обрадованная Мара поспешила встать у подножия кучи – сортировать картошку, а я пошел к своим.

– Ты, я вижу, время зря не теряешь! – кивнул в сторону девчонок Андреев.

– Ты про кого? Про Мариэтту? – уточнил я. – Она дочь подруги моей матери. Я ее с пеленок знаю. А ты что подумал?

– Да ничего я не подумал, – побурчал коллега и стал собирать контейнер.

До конца рабочего дня у меня в голове крутилась строчка из песни: «Первым делом, первым делом самолеты, ну а девушки, а девушки – потом».

Хорошо было авиаторам! Все понятно: вот самолет, а вот – девушка. Как быть, если образный самолет и вполне реальная девушка – одно и то же? Как относиться к ней? Как к самолету, что ли? Выпить бы еще сто граммов, понятнее бы стало, но мужики перед уходом домой о водке больше не заикались. Не хотели перед женами с перегаром появляться.

Глава 14

Я пошел провожать Мару кружным путем. Она жила в частном секторе за промзоной. Дойти до нее можно было напрямую, через проулок у хлебокомбината, а можно было дать приличный крюк и обезопасить себя от встречи со знакомыми. Представляю, какие по общежитию поползли бы слухи, если бы кто-то увидел меня прогуливающимся с молоденькой девушкой под ручку!

Маре было безразлично, каким путем мы идем. Как только мы вышли из автобуса, она начала трещать без умолку, рассказывать об учебе, о каких-то комсомольских поручениях, до которых мне не было дела. Дав ей выговориться, я приступил к расспросам:

– Мара, тебе дядя Коля часто подарки делает? Я в прошлое воскресенье видел вас у магазина «Женская одежда».

– Ты не поверишь, какая там история была! – обрадовалась непонятно чему Мариэтта. – Дядя Коля говорит: «Я скоро умру. Но перед смертью хочу сделать тебе подарок. Пойдем в «Детский мир», выберешь себе игрушку». Ты представь, мне семнадцать лет, а он, наверное, думает, что я до сих пор в куклы играю и с плюшевым мишкой спать ложусь. Я для вида согласилась. Мы встретились в городе, пошли в «Детский мир». У магазина я остановилась и говорю: «Дядя Коля, если я приду домой с игрушкой, то меня родители не поймут. Мне придется соврать им, а я не люблю обманывать маму с папой. Не надо мне ничего покупать, так обойдусь!» Он подумал и повел меня в «Женскую одежду». Я иду, вся такая довольная, думаю, сейчас он мне колготки капроновые купит, а он походил, посмотрел на прилавки и ничего не купил. Говорит: «Не хочу, чтобы кто-то подумал, что ты со мной из-за тряпок дружишь». Скажи, кто бы узнал, что он мне колготки купил? Но я не расстроилась. Мне даже смешно стало, когда он от прилавка с женским бельем отвернулся. Ты видел упаковку, где девушка сидит в одних колготках и коротенькой маечке? Дядя Коля даже покраснел, когда ее увидел.

– Вам повезло! Если бы ты вышла с подарком из магазина, то тетя Света Часовщикова о вас бы черт знает что подумала.

– Откуда ты про нее знаешь? – Мара шутя ударила меня ладошкой по руке. – Встретили мы ее. Я хотела поздороваться, а дядя Коля не разрешил. Я его спрашиваю: «Почему?» Он говорит, что не хочет, чтобы кто-то подумал, будто я его внучка, а я ему вовсе не внучка. Странно, правда? Тетя Света же знает, что я ему не родня.

– Может, они поссорились и не общаются, а ты про какую-то внучку подумала?

– Нет, они на людях всегда себя так ведут, как будто незнакомы. Представь, я иногда записки от дяди Коли к ней ношу.

– Что пишет?

– За кого ты меня принимаешь? – обиделась Мара. – Я чужие письма не читаю. Один раз только заглянула. Он пишет: «На нашем месте, на два часа позже».

«Пасьянс почти сложился, – подумал я. – Часовщикова и Прохоренков состоят в тайных отношениях, иначе говоря – в заговоре. Я даже догадываюсь, против кого».

– Если они скрывают свои отношения, то между ними есть какая-то тайна. Тетя Света не бывшая жена дяди Коли?

– Нет, ты что! – засмеялась глупому предположению Мариэтта. – Какая жена! Она такая старая и страшная, что на ней никто не женится.

«Господи, дай мне силы пережить сегодняшний вечер! – мысленно взмолился я. – Мара не понимает, что Часовщикова не всегда была старой. Было время, и за тетей Светой мальчики бегали и на танцы приглашали».

– Знаешь, как я думаю, – сказала, немного подумав, Мара, – тетя Света же в тюрьме сидела по политической статье, а дядя Коля в милиции работал, вот они и не хотят, чтобы их вместе видели.

– О, это когда было! Сто лет назад. Ты, кстати, знаешь, кто по политическим статьям сидел?

– Конечно, знаю, папа столько раз рассказывал. В одном классе ученики перьевыми ручками кидались, и мальчик случайно попал в портрет Сталина. Ему десять лет дали. Вот он – политический. Тетя Света, наверное, анекдот про Сталина рассказала или на демонстрации его портрет вниз головой поставила.

– Ты была у нее дома?

– В общежитии? Была. Там такой же ужас, как у дяди Коли. Ты знаешь, где тетя Света живет? В двухэтажной общаге у крытого рынка. У нее крохотная комнатка на первом этаже. Мебели почти нет, на полу коврики из тряпочек, вместо чайника ковшик. Представь, она себе суп из пакетов варит! Наверное, готовить не умеет.

– А ты умеешь? – задал я провокационный вопрос.

Мара клюнула и стала в подробностях объяснять, что она сможет приготовить из обычных продуктов. Пока она трещала о своих кулинарных способностях, я прикидывал:

«Сталин умер, когда Часовщиковой исполнилось 23 года. Вряд ли она сидела за оскверненный портрет вождя. Скорее всего, первый срок она получила по обычной уголовной статье. Мариэтта – девочка доверчивая, ей любую чушь можно в уши вдуть».

– Ты дядю Колю своими изысками угощала? – вернулся я к расспросам.

– Нет, ты что! У него дома я больше двух минут находиться не могу. Там такой запах! Полы прогнили, в углах плесень. Я как-то раз хотела порядок навести, но дядя Коля не дал. Он на меня обиделся, что я без стука вошла и его альбом увидела.

– Какой альбом? С фотографиями? Наверняка он там в обнимку с тетей Светой стоит.

– Там ты есть, а тети Светы нет, – серьезно ответила девушка.

Я невольно напрягся. Мара почувствовала это и спросила:

– Что с тобой? Ты весь как будто из железа стал.

– Хулиганов заметил.

– Где? – осмотрелась по сторонам девушка. – Ну и что, что ты их увидел? Я думала, все хулиганы тебя боятся, а ты…

– Мара! – перебил я девушку. – У меня сработал профессиональный рефлекс. Если сотрудник милиции видит нарушителей общественного порядка, он инстинктивно готовится к задержанию. Ты видела боксеров по телевизору? Они что, в расслабленном состоянии на ринге стоят?

– Извини, я все не так поняла, – стала оправдываться девушка. – Ты такой храбрый, а я подумала, что ты…

– Перестань! Все, проехали. Ты не обязана знать профессиональные тайны. Расскажи лучше про фотографию. Я что на ней делаю? Надеюсь, не пьяный под забором валяюсь?

Мара, довольная, что ловко выкрутилась из неприятной ситуации, засмеялась:

– Как ты можешь пьяный валяться. Ты же не дядя Коля! Это он, когда напьется, спит весь день, даже забывает Жучка выгулять. Я про этот альбом ничего не знала, а тут пришла, открыла дверь, вижу: дядя Коля сидит за столом пьяный, из глаз слезы катятся. Он, как увидел меня, как закричит: «Кто тебе разрешил без стука входить?!» Я испугалась и убежала. Это знаешь, когда было? На другой день, как мы с тобой познакомились. Я два дня на пустырь не приходила и к дяде Коле не заглядывала. Он сам меня встретил у техникума, улыбнулся, чтобы я поняла, что он меня простил. Вечером мы встретились на пустыре, и я предложила у него порядок в доме навести. Он снова обиделся и говорит: «Нечего там прибирать, и так сойдет!» А потом я как-то зашла к нему, он пьяный спит. Альбом у кровати валяется, все фотографии вывалились. Я взяла его, положила на стол, стала фотографии складывать и вижу: на одной из них ты стоишь в старинной форме.

– В «старинной» – это в какой? В гусарской, что ли?

– Нет, в такой, в революционной. У тебя на фотографии фуражка с красной звездой и пистолет на боку. И вообще, это не ты, а мужчина, похожий на тебя. Нет-нет, все не так! Он немного похож на тебя, а ухмыляется так же. У него на фотографии такое же выражение лица.

«Опа! Вот почему они с таким испугом смотрели на меня. Я им напомнил мужика с фотографии, только и всего».

Во время учебы в Омске преподаватель оперативно-разыскной деятельности Овчинников учил нас, как надо выглядеть перед допрашиваемым лицом.

«Встаньте друг перед другом или перед зеркалом. Человек напротив вас что-то скрывает, темнит. Посмотрите немного поверх его плеча. По вашему выражению лица допрашиваемый должен понять, что вы о нем все знаете и готовитесь неопровержимыми доказательствами припереть его к стене. Не ухмыляйтесь, не торжествуйте, не напускайте важный вид. Вы поглощены своими мыслями, но тот, кто перед вами, должен каждой клеточкой осознавать, что вы думаете именно о нем, а не о ком-то другом. Со временем выражение лица, сочетающее в себе тайное знание о собеседнике и готовность в любой момент вывести его на чистую воду, войдет в вашу плоть и кровь, и даже незнакомые люди, случайные знакомые, будут чувствовать себя неловко, когда вы слегка задумчиво посмотрите поверх плеча собеседника. Не злоупотребляйте своим превосходством, но если столкнетесь с человеком, чье поведение покажется вам странным, дайте ему понять, что вы все о нем знаете».

«Старик жег книги. У меня сработал рефлекс, и я, не задумываясь, ухмыльнулся одними кончиками губ. Ничего не могу с собой поделать! Надо стоять с непроницаемым лицом, а у меня всегда тень ухмылки пробегает. В ту секунду, когда я потерял над собой контроль, Прохоренков взглянул на меня и поразился, что точно такое же выражение лица было у моего двойника на фотографии».

– Мара, если человек, похожий на меня, стоит в фуражке, то почему ты решила, что он в революционной форме? На нем что надето? Кожаная куртка? На боку маузер в деревянной кобуре?

– Не придирайся к словам! Подумаешь, один раз не так сказала. Я не знаю, как объяснить, какая на нем форма. Старинная, как в фильмах про войну. На фотографии в углу написано: «Львовская область, лето 1940 год». Дядя Коля на ней совсем молодой, в кепке, в широких штанах. На фотографии их всего три человека: ты, дядя Коля, еще один мальчик и рука девочки… Отрезанная.

– Рука? Отрезанная?! – поразился я. – Где эта рука? У них под ногами валяется? С чего ты вообще решила, что это человеческая рука, а не муляж?

– Как же это может быть муляжом, если рука настоящая? – удивилась Мара.

«Час от часу не легче! – в отчаянии подумал я. – Мало того, что Прохоренков замешан в убийстве главного инженера, так он еще и с отрубленной рукой позирует».

– Мара, ты расскажи про руку. Где она лежит? Почему ты решила, что ее отрезали?

– Потому, что видно, что отрезали. Девочка стояла на фотографии рядом с незнакомым мальчиком. Ее отрезали, а рука осталась. Еще кусочек платья остался и половинка сандалии. Теперь ты понял? Их было четверо, девочку отрезали, осталось трое.

– Теперь понял! – с облегчением сказал я. – Дядя Коля не заметил, что ты в его альбоме копалась?

– Нет! Я, когда уходила, подумала, что он снова может обидеться, и альбом на место, у кровати, положила. Ты знаешь, где он прячет альбом? Я догадалась. Над печкой есть полка, там этот альбом лежит.

«Логично, – подумал я. – В случае опасности альбом можно быстро в печку сунуть и сжечь».

На улице стемнело. До дома Мары осталось совсем немного.

– Ты помнишь, что обещал? – требовательно спросила девушка.

– Помню. От своих слов не отказываюсь.

Мы вошли в частный сектор. В окнах домов горел свет, в конце улицы лаяла собака.

«Где тут целоваться, черт возьми? – подумал я, посмотрев по сторонам. – В любом многоквартирном доме есть подъезд, надежное укромное убежище для влюбленных парочек, а тут? Встать посреди улицы? Представляю, я обниму Мару, а из ближайшего дома соседка выглянет и как закричит: «Что же вы, бесстыжие, делаете? Совсем совесть потеряли?» Мне, в принципе, по фигу, кто что кричать будет. Я пришел и ушел, а вот Мариэтте тут жить».

– Мара, сегодня ничего не получится. Мы же не будем у всех на виду стоять…

Девушка засмеялась:

– Пошли!

И потянула меня во двор своего дома, за калитку. Я уперся. Идти в гости к родителям Мары мне совсем не хотелось.

– Ты что, в первый раз на свидании? – зашептала девушка. – Пошли в баню, там нас никто не увидит.

«Вот так приключение! – повеселел я. – В бане я еще не целовался».

Мара нашарила под крышей ключ, открыла дверь.

– Ничего не бойся! Родители после ужина сядут телевизор смотреть. Нам никто не помешает.

В темноте баньки девушка прильнула ко мне, потянулась губами к губам. Целоваться она, конечно же, умела. Иначе откуда такой опыт свиданий в столь экстравагантном месте? Я сделал вид, что поверил в ее неопытность, и стал давать советы, как держать губы и отвечать на поцелуи. Чувствовал я себя прескверно. Меня не покидало ощущение, что я целую бездушную ростовую куклу, манекен, или обманываю маленькую девочку, которая еще не знает, куда ведут поцелуи и чем после них занимаются взрослые люди.

«Господи, побыстрее бы она замерзла, и все бы закончилось! – подумал я. – В этой бане холоднее, чем на улице».

– Я люблю тебя, – прошептала Мара. – Я полюбила тебя с первого взгляда. Как только увидела на пустыре, так больше ни о ком, кроме тебя, думать не могу. А ты… любишь меня?

После «отрезанной» руки я, кажется, был готов ко всему, но тут замялся, не зная, что сказать в ответ. Если она искренне любит меня, а я отмахнусь от ее чувств, как от назойливой мухи, то получится некрасиво, скажем прямо – по-свински. Какая бы она ни была, психически больная или совершенно здоровая, плевать ей в душу я не собирался.

– Ты любишь меня или нет? – уже требовательнее спросила девушка. – Признавайся. Скажи честно, я не обижусь. Ну, говори: «Я люблю тебя!»

– Мара, все так внезапно, – пробормотал я. – Мне надо разобраться в своих чувствах, подумать…

– Не надо ни о чем думать! – рассердилась девушка. – Ты женишься на мне. Я буду тебя всегда любить, и ты станешь самым счастливым человеком на свете.

«Так вот какие мысли в твоей дурной голове! – внутренне возмутился я. – Встретились несколько раз, поцеловались украдкой – и все, мы уже пожениться обязаны. Любит она меня! Угу, держи карман шире! Сегодня любит, жить без меня не может, а завтра в ее нездоровом мозгу контакты переклинит, и она возненавидит меня или так же пылко полюбит другого, кого удастся заманить в промерзшую баню. Если бы у Мары не было проблем с психикой, она бы такую чушь не несла. Где это видано – первому встречному в жены набиваться!»

– Мара, нас никто не распишет, – спокойно и уверенно ответил я. – Ты несовершеннолетняя. Надо подождать, пока тебе исполнится восемнадцать лет…

– Не обманывай меня! – Девушка со злости топнула ножкой по земляному полу. – Ты можешь написать заявление в райисполком, и нас распишут.

«Ого! Она серьезно подготовилась к разговору о браке. Но как бы этот разговор состоялся, если бы мы сегодня случайно не встретились на овощебазе? Она бы так и витала в своих сладких грезах? Или решилась бы подойти ко мне и пригласить прогуляться по городу? Похоже, Мара не мне первому предлагает в райисполком пойти».

Отношения с ней портить не хотелось. Мара могла пригодиться в дальнейшей игре, так что грубить ей я не стал и весь расчет сделал на ее простодушие и незнание реалий службы в милиции.

– Согласен! Если райисполком даст нам разрешение, то тебе снизят возраст вступления в брак. Но я все равно не смогу на тебе жениться до твоего совершеннолетия. Мое начальство не разрешит. Моим боссам решение райисполкома не указ, они уставом внутренней службы милиции руководствуются, а там четко сказано: «Невеста должна достигнуть совершеннолетия». Так что придется подождать.

– Ну, ладно, – неожиданно согласилась она. – Подождать так подождать. Только ты почаще приходи на пустырь, а то мне скучно без тебя.

Она чмокнула меня в губы и первая вышла из бани. На этом наше свидание закончилось.

Глава 15

Незаметно наступило седьмое ноября – главный советский праздник. В этот день в Сибири всегда устанавливалась холодная погода. Термометр падал до отметки минус пятнадцать-двадцать градусов, частенько дул пронизывающий ветер. Сколько я себя помню, на седьмое ноября всегда было холодно. Однажды седьмого ноября практически не было снега, зато мороз грянул такой, что горожане поголовно надели меховые шапки и тулупы. Не знаю, какая погода была в Петербурге в этот день в 1917 году, но у нас революционные матросы в бескозырках власть бы не захватили – уши бы отморозили еще на подходе к Зимнему дворцу.

В восемь утра мы заняли свои места в оцеплении. Военный парад и демонстрация трудящихся начинались в девять часов. Нас выставляли вдоль улиц на час раньше. По инструкции мы не должны были допустить перемещения граждан с одной стороны улицы на другую, а также пресечь хождение по проезжей части. Горожане, не успевшие перейти Советский проспект, покорно шли в его начало, где оцепления не было.

В половине девятого на проспекте у площади Советов выстроились части областного гарнизона. Военной техники у них не было, так что танки и БМП по главной площади города не грохотали. За стройными колоннами военнослужащих встали трудящиеся предприятий и учреждений Центрального района.

В девять часов первый секретарь обкома партии обратился с трибуны с поздравительной речью, грянул военный оркестр, войска, численностью примерно два батальона, двинулись вперед. Тут же вдоль оцепления пронесся офицер в светлой парадной шинели с темно-синими петлицами – сотрудник КГБ в парадной форме. Контрразведчики надевали зимнюю форму раз в году, на праздник Октябрьской революции. Какой смысл был в их беготне вдоль колонн трудящихся, никто не знал, но если они демонстративно расхаживали в форменной одежде, значит, так было надо.

Диктор через громкоговорители, установленные на площади и подходах к ней, поприветствовал первый коллектив трудящихся. Рабочие машиностроительного завода ответили дружным «Ура!». И началось!

– Да здравствуют работники кондитерской фабрики, перевыполнившие производственный план на двадцать процентов!

Кондитеры во всю мощь легких кричат:

– Ура!

В колонне следом идут шоферы с автобазы. По дороге они для сугрева распили по маленькой. Настроение после возлияния поднялось, и водители кричат «Ура!» работникам кондитерской фабрики, выражают свой восторг от перевыполнения плана по выпуску конфет и шоколадок.

Мне кричать не положено. Я стою у обочины с каменным лицом и размышляю:

«Хороших конфет в городе днем с огнем не найдешь. Шоколадки появляются на прилавках магазинов только под праздники. Их раскупают за час-два. Кто не успел – может посмотреть, как выглядит настоящий шоколад, в новогодних профсоюзных наборах для детей. Если кондитерская фабрика работает и даже перевыполняет план, то куда ее продукция девается? В Москву отправляют или в братские страны? Братьев у СССР много, на всех континентах, и все они на редкость прожорливые. Сколько план ни перевыполняй – всех не накормишь».

Мне представился африканский мальчик, рассматривающий обертку конфеты «Мишка на Севере».

«Этот мальчик вырастет и будет думать, что мы живем во льдах, медведи у нас по улицам гуляют, зазевавшихся прохожих ловят».

В колонне демонстрантов заиграла гармошка. Трудящиеся весело запели «Катюшу». Снова грянуло «Ура!». Я от нечего делать пустился в воспоминания.

«Когда я был маленьким – ходил в садик, учился в начальных классах, – шоколадок было – завались! В гастрономах из них пирамидки делали. Конфеты продавались в глубоких лотках на любой вкус. Потом, в начале 1970-х годов, сладости куда-то исчезли, а кондитерская фабрика продолжала работать. С мясом была та же история – оно исчезло, оставив вместо себя на прилавках кости для бульона и тощих цыплят с синей шеей.

Как-то, давным-давно, мы с мамой зашли в мясной отдел гастронома у кинотеатра «Космос». Парным мясом были завалены прилавки. У входа в подсобное помещение здоровенный мужик в грязно-белом фартуке топором разрубал на деревянной колоде куски мяса на небольшие порции. Мне особенно запомнился топор, огромный, как у палача в сказках про Средневековье. Где сейчас этот мужик с топором? На рынке мясо рубит? В магазинах-то колод больше нет. Разделывать на порции нечего».

Колонны с веселыми трудящимися шли одна за другой, с небольшими интервалами между коллективами. Мимо милиционеров в оцеплении проплывали портреты членов Политбюро, красные флаги, плакаты с революционной символикой. Гремела музыка из репродукторов, диктор призывал приветствовать криками «Ура!» каждый вступающий на площадь коллектив. «Ура!» кричали даже школьникам, но их поздравляли всех скопом:

– Да здравствуют учащиеся школ Центрального района! Ура, товарищи!

Школьники махали флажками и кричали «Ура!», радуясь, что их отметили наравне со взрослыми.

Работники хлебокомбината в составе колонны Заводского района прошли в одиннадцатом часу. Калмыкова, чтобы позлить меня, специально встала с краю колонны, взяла под руку электрика из булочного цеха. Встретившись со мной взглядом, парень незаметно от Лариски скорчил гримасу: «Я тут ни при чем! Она сама ко мне прилипла». Я кивнул: «Понял». Татьяны среди демонстрантов не было. Ее от участия в демонстрации освободили – ребенка не с кем оставить. Эх, шла бы она вместо Лариски, махнула бы флажком: «Путь свободен! Вечером заходи».

В первом часу дня последний коллектив покинул площадь. Нам скомандовали расходиться. Я поехал к родителям, но не выпить-закусить, а просто поесть. В форме с запахом спиртного сотруднику милиции категорически запрещалось показываться на людях. Для военнослужащих такого запрета не было. В любом ресторане по вечерам сидели офицеры в форме, распивали водку или коньяк. Пьяный офицер Советской армии удивления у прохожих не вызывал, а вот выпивший милиционер воспринимался как вызов обществу, как потенциальный преступник.

У родителей в гостях были соседи, стол ломился от яств и выпивки. Чего тут только не было! Отбивные из купленного «по блату» мяса, домашние соленья, холодец, салаты трех видов, селедка под шубой, колбаса с жиром и без жира, винегрет. Как главный деликатес посредине стола красовалось блюдце с тонко нарезанной красной рыбой. Съесть все угощение за день было невозможно. Остатки с праздничного стола перекочевывали в холодильник и доедались всей семьей еще несколько дней после торжества. Салаты к тому времени заветривались, колбаса становилась жесткой, но не пропадать же добру! Мне доедать подозрительного вида салат не угрожало. Я пришел, поел, а там – как хотите.

Побыв за столом час, я заявил, что вечером снова на работу, и стал собираться домой. Мать собрала угощение, целую холщовую сумку с портретом Михаила Боярского с одной стороны и Аллы Пугачевой – с другой. Я для виду стал отказываться, объяснять, что у меня холодильника нет и продукты могут испортиться.

– Сложишь в авоську и вывесишь за окно! – разъяснила мать.

Я поблагодарил родителей за продукты, попрощался с гостями и уехал к себе, сытый и довольный. Вопрос со спиртным я думал решить на месте. В большой праздник кто-нибудь да позовет к себе за стол.

В общежитии веселье только разгоралось, но чувствовалось, что синусоида не достигнет потолка, а остановится где-то посредине. Дело здесь вовсе не в том, что завтра понедельник и всем на работу, а в недостатке щемящей душу тоски, за которой следовал всплеск пьянства. Праздник разбавлял тоску, разжижал ее, но через какое-то время критическая масса накапливалась, и тогда – держись! Когда вся общага пьяная, ожидать можно чего угодно.

Не успел я переодеться, как в дверь постучали. На пороге стоял слегка выпивший Мистер Понч с трехлитровой банкой красного вина.

– Поговорить надо, – сказал он.

Я кивнул: «Заходи!» Визит Понча был полной неожиданностью, но в общаге всегда ждешь чего-то необычного, так что я остался невозмутимым.

Вино, принесенное гостем, было с соседнего винзавода. На нем выпускалось два вида вина: красное и зеленое. Как они назывались, наши мужики не знали, так как продукцию винзавода покупать в магазине считалось высшей глупостью. Зачем тратить кровные рубли, если вино можно выменять или украсть? По вкусу красное вино было терпким, по крепости не уступало «Агдаму». Зеленое вино было действительно зеленого цвета. Из чего его производили, я не знаю. Оно было чуть сладковатым, крепким, имело одну неприятную особенность – после него наутро голова просто раскалывалась. По обменной шкале зеленое вино ценилось в полтора раза дешевле, чем красное. На хлебозаводе его пили только при отсутствии красного вина.

Я достал кружки, вынул из сумки первую попавшуюся закуску, выложил на стол. Мы выпили, обменялись мнением о демонстрации.

– Когда я иду по площади и все вокруг кричат «ура», я тоже кричу, но совсем другое слово, – сказал Понч. – Под шумок никто не догадается, какого я мнения об этих кабанах на трибуне. Они ведь в пятикомнатных квартирах улучшенной планировки живут, а я с законной супругой съехаться не могу. Где справедливость? За что наши деды боролись? Одних буржуев свергли – другие появились.

Гость разлил еще по кружке вина:

– Ты не подумай, Андрей, что я на тебя зло таю. Не тебе, так кому-нибудь другому комнату бы отдали. Этот Горбаш, он же себя аристократом мнил: захочет – даст жилье, а не захочет – столько препятствий найдет, что до пенсии своего угла не дождешься. Ты, кстати, знаешь, что по заводу слушок ползет, будто он не сам повесился, а ему помогли?

– Слухам верить – себя не уважать…

– Я все понимаю, – перебил Понч, – район не твой, служебная тайна, все такое, но люди-то видели. Два мужика вели Горбаша к теплоузлу, а наутро он в петле оказался.

– Ты зря меня не дослушал, – сказал я. – Слух этот пошел от пекаря из ночной смены, но она не видела, что мужики вели именно Горбаша, а не кого-то другого.

Понч усмехнулся:

– Так и было: двое под руки волокли третьего, сильно пьяного. Но куда они его вели? Погода была – не май месяц, на улице не переночуешь. Где можно спрятаться от холода? Нигде. Я вот к чему этот разговор начал. Ты с новосибирскими шабашниками сталкивался?

– Видел несколько раз. Они новый пряничный цех демонтируют?

– Целый месяц груши околачивают. Там по второму кругу демонтировать уже нечего, а зарплату им платят. Горбаш незадолго до самоубийства проверил работу и сказал, что заплатит шабашникам только треть от оговоренной суммы, так как они ни хрена в октябре не делали, только вино пили и в карты играли.

– Ты хочешь сказать, что шабашники решили отомстить Горбашу и повесили его? – не поверил я. Версия была настолько нереалистичной, что даже обсуждать ее не хотелось.

– Представь, что ты стоишь на выходе из главного корпуса. Вдоль булочного цеха двое тащат третьего. Откуда они его несут? Из булочного цеха? Так он ночью не работает. И, самое главное, кто эти двое? Наши работники? Сам знаешь, наши Горбаша ни трезвого, ни пьяного никуда не поведут.

– Вернее, он ни с кем не пойдет, – поправил я.

«Черт! – промелькнула мысль. – Если эти двое действительно тащили Горбаша, то откуда? Они должны были дожидаться темноты в отапливаемом помещении. Главный корпус отпадает, там ночная смена работала. Булочный цех – тоже. Что остается? Из теплых помещений – ничего».

– Новосибирские ребята все до одного судимые, из себя бывалых зэков изображают, – продолжил Понч, – но с Макарычем говорить боятся. Чуют, шавки, кто настоящий волк, а кто тряпичный. Бригадир их, Евсеенко, что удумал – «налог» с нас брать, делиться с ними вином. Своего-то на обмен у шабашников ничего нет, вот они и поставили условие: с каждого обмена им – треть. Согласись, никому не охота вином делиться только потому, что весь обмен идет через пустой пряничный цех. В этом цехе только они работают, вот и удумали «таможенный пост» организовать. Мы раз поделились, второй, а потом решили, что от них надо избавляться, тем более что Горбаш к ним претензии имел. Ты, Андрей, подскажи там, кому надо, что если Горбаша силком вздернули, то кроме новосибирских шабашников этого сделать некому.

– Не будут они его из-за выработки казнить. Но, кому надо, версию подброшу. Думаешь, как только их начнут на допросы таскать, так они разбегутся?

– Сто процентов! Работы у них нет, а зарплата с выработки идет. Если их подтолкнуть, то они свалят, даже окончательного расчета ждать не будут. На новое место переберутся.

Я призадумался, но не о том, как изгнать новосибирскую бригаду, а о том, где был Горбаш в ночь убийства.

– Послушай, Понч, откуда у тебя такое странное прозвище? – немного помолчав, спросил я.

Гость засмеялся:

– С детства пошло. Я в школе толстячком был, дети меня то «пончиком», то «жиртрестом» обзывали. Потом кто-то в классе прочитал книгу «Незнайка на Луне». В ней друг Незнайки Пончик на Луне стал миллионером, и его начали называть «мистер Понч». Как я ни протестовал, сколько ни дрался с обидчиками, кличка «Мистер Понч» намертво так и прилипла. Я уже давно не пухленький мальчик, а кличка осталась. Кстати, не самая обидная.

– Пойду прогуляюсь, – сказал я. – Ключ на вахте оставь. Часа два меня не будет.

Мистер Понч в первые секунды не поверил своим ушам. Потом спохватился, стал сбивчиво объяснять, что бардак они с женой не оставят, покрывало свое принесут. Я не стал его слушать, положил ключ от комнаты на стол и пошел на пустырь.

Глава 16

Новый пряничный цех обследовали трижды. Первой была комиссия из областного управления хлебопекарной промышленности. Она примчалась, как только на стене вспомогательного корпуса наметилась трещина. Вердикт комиссии был жестким и экономически убыточным: «Производство остановить, оборудование демонтировать». В Москве возмутились: «Как это производство остановить? Импортное оборудование, купленное за валюту, куда девать? В другой город везти?»

Из столицы с проверкой прибыла комиссия, обследовала здание и постановила: «Цех демонтировать!»

Прошел почти год, и на завод прибыла новая комиссия из областного управления. Ее члены, как я думаю, были сторонниками идеологии британской группы «Секс-пистолз»: «Я не знаю, чего хочу, но знаю, как этого добиться – надо разрушать!» Походив по пустому цеху, областная комиссия решила: «Необходимо провести новый, чистовой демонтаж», то есть демонтировать фундаменты печи и оборудования, срезать воздуховоды и оставить в цеху только голые стены и вычищенный до перекрытия пол.

Зачем в обреченном цеху понадобился чистовой демонтаж, не знал никто. Среди слесарей пошел слушок, что в цеху будет актовый зал, но на хлебозаводе не было столько работников, чтобы заполнить бывшее производственное помещение. Других предположений о дальнейшей судьбе пряничного производства не было.

Руководствуясь принципом делать все шиворот-навыворот, управление хлебопекарной промышленности поручило новый демонтаж не своему подразделению, а бригаде из Новосибирска. Если отбросить экономическую составляющую, то какая-то логика в этом была.

Своим рабочим спешить было некуда, они получали оклад и демонтаж могли затянуть и на месяц, и на полгода. Шабашники получали зарплату с выработки и были материально заинтересованы в скорейшем окончании работ.

Бригада новосибирских работников произвела чистовой демонтаж за неделю. Когда оставалось совсем немного, бригадир новосибирцев выяснил, что заказов на ближайшее время нет и не предвидится. По уму, Евсеенко должен был сказать: «Мужики, срезаем воздуховоды, выламываем остатки рам из окон, и – домой!»

Все бы так, только дома у его работников не было. Все они имели за плечами не по одной судимости, обзавестись семьями или своим жильем не успели или не смогли. В Новосибирске они жили кто где: кто на съемной квартире, кто в общежитии на койко-месте. Это были люди перекати-поле: куда забросила судьба – там и дом, была бы крыша над головой, стакан вина и женщины, не требующие цветов и тортиков перед интимной встречей.

Новосибирцы посовещались и решили: «Если новой работы не предвидится, зависнем-ка тут, под боком у винзавода». Горбаш, проверивший ход выполнения работ, пришел в ярость: за вторую неделю десять человек демонтировали только жестяной воздуховод, который и так на ладан дышал. Оторвать его от креплений мог бы и один человек. Главный инженер пригрозил, что срежет зарплату, но привести свои угрозы в действие не успел.

«Новосибирцы живут на съемных квартирах, – размышлял я по пути на пустырь. – С завода они выходят в чистой одежде. У них в демонтируемом цеху должна быть каморка-раздевалка, где можно не только оставить одежду, но и погреться, в карты поиграть. Эта раздевалка – единственное место на хлебокомбинате, где обездвиженный Горбаш мог находиться в ожидании казни. Выход из нового пряничного цеха – за столовой, как раз там, где пекарь видела троих незнакомцев. Надо бы обследовать цех, пока никого нет».

На пустыре старик Прохоренков курил папироску и с интересом рассматривал недавно появившуюся на бетонном заборе «Стройторга» надпись: «Лена П. – шлюха!» Неизвестный разоблачитель не рискнул выложить правду-матку на стене в подъезде девушки и выплеснул свои чувства на забор в укромном уголке промзоны. Вряд ли Лена П. увидит эту надпись. Зря паренек старался, печатные буквы выводил.

Недалеко от надписи Мара играла с песиком. Увидев меня, она улыбнулась, кивнула головой в знак приветствия и продолжила дразнить Жучка, заставляя его отбирать у нее палочку.

«Вот так номер! – подумал я. – Недели не прошло, как она мне в любви клялась, планы на будущее строила – и все, остыли чувства, любовь развеялась, как дым! Я жениться на ней не думал, но что все так быстро закончится, честно говоря, не ожидал. Впредь буду знать: если у девушки не все в порядке с головой, лучше держаться от нее подальше».

Прохоренков был слегка пьян, но перегаром от него разило за версту – верный признак того, что распивать спиртное он начал еще накануне. Старик для приличия спросил, как прошла демонстрация, и пустился в воспоминания, как дружно и весело отмечали годовщину Октябрьской революции много лет назад и как скучно стало нынче.

– Великий праздник, а на улице никого! – сокрушался Прохоренков. – Все по домам сидят, телевизор смотрят. Чувство коллективизма исчезло. «Голубой огонек» заменил народные гуляния, песни под гармошку, забавы на свежем воздухе. Если так и дальше пойдет, люди перестанут друг к другу в гости ходить. Будут по норам сидеть, в экран пялиться.

Я мог бы возразить, что раньше телевизоров не было, вот и валил народ на улицу, но промолчал. Старик поворчал еще немного и замолк.

«Если бы у меня с собой был литр вина, – подумал я, – я бы предложил Прохоренкову выпить. Он был бы вынужден пригласить меня домой, с пол-литра бы отключился, уснул, а я бы смог беспрепятственно посмотреть его альбом с «моей» фотографией».

Я взглянул на Прохоренкова и понял, что он думает не о том, как бы еще выпить, а о Маре. Он настолько явно раздевал ее глазами, что мне стало неудобно.

«На словах Прохоренков одной ногой в могиле, а на самом деле – о юной девушке мечтает! Сил удовлетворить желание уже нет, но помечтать можно. Интересно, Мара догадывается, что у него на уме?»

Прохоренков отогнал прочь навязчивые видения и вспомнил обо мне:

– Как человек молодой и здоровый, скажи, что бы ты выбрал: год вольной жизни или три года в больнице? Представь, что ты смертельно болен. Надежд на спасение – никаких. У тебя альтернатива: или год пьянствовать, волочиться за женщинами, жить так, как ты хочешь, или залечь в больницу на три года. Капельницы, таблетки, вечно всем недовольные медсестры, врачи, удивляющиеся по утрам, что ты еще жив, но зато в запасе целых три года! Что лучше: год в пьяном угаре или три в чистоте и смертельной скуке?

– Год пьянства, – не раздумывая сказал я.

– Все так говорят, но никто не делает! – воскликнул Прохоренков. – Каждый тешит себя мыслью: «Вдруг пронесет, и я пойду на поправку?» Ради этого призрачного выздоровления смертельно больные люди годами рассматривают потолок в больничной палате, едят жиденький супчик и мечтают, что, когда выйдут, наверстают упущенное. Но этого не будет! Все закончится там же, на казенной кровати. Как только я узнал, что мне уже не выкарабкаться, не стал цепляться за никчемное существование. Детям моим на меня плевать, друзей нет. Я никому ничего не должен, так что могу последние свои деньки провести так, как хочу: без оглядки на общественное мнение и условности.

– Как насчет Него? – Я показал на небо. – Он ведь спросит, у всех ли прощения попросил.

– Я материалист и в Него не верю, – скривился Прохоренков. – Моему трупу в церкви не бывать, так что и божьего суда бояться не надо.

Мне надоело его позерство, демонстративное презрение смерти. Раз сказал – тебя поняли. Каждый вечер об этом говорить – только собеседника утомлять.

– Призраки прошлого в предсмертных видениях не явятся? – серьезно спросил я.

Прохоренков дернулся, словно получил пощечину. Он понял, о каких призраках я говорю.

– Не явятся, – сквозь зубы ответил старик. – Некому являться, все давно сгинули.

– Все ли? – глядя ему в глаза, усомнился я. – Бывает так, что ты похоронишь человека, а он возьмет и навестит тебя в другом обличье. Ты про него уже забыл, а он никуда от тебя не уходил. Прятался за углом, чтобы выйти в самый неподходящий момент и предъявить счет за дела давние и не всегда порядочные.

– Пусть явятся. Я призраков не боюсь.

Прохоренков сплюнул папироску на рельсы, позвал песика и пошел домой. Мара – следом. Даже прощаться со мной не стала. Ее показное отчуждение было мне – как бальзам на душу. После нашего свидания в бане я больше всего опасался, что увижу Мару на входе в общежитие или на проходной.

«Похоже, о планах по разработке Прохоренкова придется позабыть, – подумал я. – Старик догадался, что мне что-то известно о его предвоенном прошлом. Сейчас он замкнется. Ну и черт с ним! Я не сильно-то и рассчитывал на его откровения… Что сейчас предпринять? Устроить внезапный обыск в его жилище? Вдруг там ничего нет, даже фотографии? Нет, не с Прохоренкова надо начинать, а с Часовщиковой. Старик, скорее всего, сам в убийстве не участвовал. Он по состоянию здоровья не смог бы поднять бесчувственного Горбаша на козлы… А вдруг он – тот самый третий, кто руководил казнью? Нет, отпадает. Третий человек должен видеться с сообщниками, а Прохоренков или пьет, или с собачкой гуляет».

На вахте я спросил, не оставлял ли ключ Мистер Понч.

– Как ты на улицу вышел, еще ни один человек не спускался, – ответила наблюдательная вахтерша.

– Мне надо на завод пройти, кое-что посмотреть.

– Иди, коли надо! – пожала плечами вахтерша.

По пути к подсобному корпусу я не встретил ни души. У входа в новый пряничный цех я остановился, осмотрел дверь. Обычно ее закрывали на простенький навесной замок. Сегодня он отсутствовал, так что мне не пришлось мудрить и ковыряться в замочной скважине согнутой проволочкой.

Я открыл дверь, вошел внутрь, прислушался. Тишина, только легкое завывание ветра со второго этажа. Аэродинамика! В пустом помещении с демонтированными оконными рамами всегда гуляет ветер. В темноте, придерживаясь за перила, я поднялся наверх. Огромное пустое помещение было тускло освещено фонарями винзавода.

«Вот оно, место обмена!» – отметил я.

Вспомогательный корпус внутренним фасадом выходил на винзавод. Разделительного забора между предприятиями не было. Пока работал новый пряничный цех, обмен продукцией был затруднен. Единственное место, где с хлебокомбината можно было спустить ведро на территорию винзавода, располагалось в складе бестарного хранения муки. Попасть на площадку, выходившую на соседнее предприятие, было непросто: наружные лестницы склада закрывались решетчатыми дверьми. Слесарям и грузчикам приходилось договариваться с работниками склада, выбирать время, когда начальство не заметит постороннего на лестницах. Иногда попасть на склад не удавалось в течение всего рабочего дня, и тогда на хлебокомбинате наступали «постные дни». Даже Шаляпин трезвый ходил.

Но выход был найден! Наши рабочие вычислили график прибытия на винзавод цистерн с виноматериалом – тем самым красным или зеленым вином. Если цистерна останавливалась напротив склада бестарного хранения муки, то ночью на нее перебрасывали широкую доску, и кто-нибудь из мужиков, не боящихся высоты, шел «на дело». За один заход тайный гость черпал два ведра вина. Не полных, конечно, иначе как с тяжелой ношей по доске назад вернуться? Охрана винзавода за цистернами на территории не следила, так что в иную ночь наши мужики набирали до трех сорокалитровых фляг зелья.

Кража вина из цистерны была делом рискованным. Как-то один незадачливый расхититель сорвался с доски и сломал обе руки. При «разборе полетов» в милиции он заявил, что залез на ограждение склада на спор, но сорвался и упал прямо на территорию соседнего предприятия.

С демонтажем пряничного цеха обмен продукцией увеличился и принял регулярный характер. В оговоренное время к окну, выходящему на винзавод, подходил человек и предлагал определенный набор продуктов. Скажем, брикет шербета без орехов, пара майских булочек, кулечек сахара и пять яиц. Работники винзавода забирали товар, переливали в пустое ведро вино. До одной булочки или литра вина дело не доходило, но определенные правила все же были. Яйца или сгущенку меняли только на красное вино. Что интересно – через проходную винзавода можно было выносить любую хлебобулочную продукцию. Вахтеров на проходной не интересовало, откуда у грузчиков винзавода появились булочки или шербет.

Осмотрев территорию соседнего предприятия, я прошел в конец цеха. Раздевалка, как я и думал, располагалась там, в небольшом помещении без окон. Дверь в нее была разболтанной, но имела дужки для навесного замка. Самого замка не было. В полутьме я нашел выключатель, щелкнул кнопкой. В раздевалке загорелся свет. Неожиданно позади меня что-то скрипнуло. Я отпрянул к стене, всмотрелся в темноту цеха. Ничего! Странный звук исходил от куска воздуховода на полу.

«Жаль, ствола нет! – подумал я. – Бояться тут некого, но с пистолетом бы было надежнее».

Постояв у стены, я открыл дверь в раздевалку и стал как вкопанный. Передо мной на полу лежал человек в рабочей спецовке. Судя по его позе, он уснул на лавочке и упал вниз. В раздевалке было холодно. Холоднее, чем на улице – бетонные стены быстро остывали и долго сохраняли максимально низкую температуру.

– Эй ты, вставай! Утро настало! – сказал я человеку на полу.

Он не пошевелился. Я осторожно шагнул и потрогал его за руку. Она была холодной как лед.

«Труп лежит уже больше суток, – решил я. – Но как он тут уснул? В раздевалке ветра нет, но лютый холод! Тут же и пяти минут не пробудешь – замерзнешь».

Мертвому мужчине было лет сорок пять. Лицо его побелело, глаза были полуприкрыты, черные с проседью волосы взлохмачены. На пальцах правой руки были татуированы «перстни»: «Воровской», «Темная жизнь», «Дорога через зону». На кисти левой руки – церковь.

«Судя по наколкам, мужик не один раз за кражи сидел. На лицо я его не помню и, скорее всего, раньше на заводе не встречал».

У противоположной стены стоял самодельный электрический обогреватель, состоящий из асбестовой трубы с намотанной на нее спиралью. Вилка электропитания была воткнута в розетку, но обогреватель не работал.

Первое, что пришло на ум:

«Кто-то из новосибирских шабашников крепко выпил в пятницу и решил отоспаться в раздевалке. Когда он уснул, обогреватель перестал работать и мужчина замерз. Но это до какой степени надо быть пьяным, чтобы уснуть и не почувствовать холод?»

В углу раздевалки стоял небольшой столик, сколоченный из оструганных досок. На нем – пустые стаканы с остатками красного вина, полбулки хлеба, кусочек сала, шелуха от луковицы, банка из-под рыбных консервов, полная окурков. Пустых бутылок не было.

«Судя по остаткам пиршества и стаканам, пьянствовало несколько человек. Как минимум – трое. Что же получается – двое собутыльников ушли и бросили третьего в пустом цехе?»

Я заглянул за лавку. На полу стояла трехлитровая банка с превратившейся в лед жидкостью на дне.

«Нет, ребята, так не пойдет! – возмутился я. – С трех литров вина на троих никто не опьянеет до такой степени, что упадет спать без чувств. Что получается: двое после распития спиртного ушли своим ходом и на проходной не засветились, а третий так ослаб, что не мог самостоятельно передвигаться?»

Я нагнулся к обогревателю и нашел проводок, отсоединившийся от спирали. Стало понятно, почему включенный в розетку обогреватель не работал.

«Значит, так, – осмотрев еще раз раздевалку, решил я. – Этот мужик, скорее всего, один из тех двоих, что «помогли» Горбашу дойти до теплоузла. Свою роль в убийстве главного инженера он выполнил и стал ненужным свидетелем. Сообщники избавились от него, замаскировав убийство под несчастный случай.

На первый взгляд после распития спиртного этот гражданин прилег поспать в тепле и уюте. Пока он отдыхал, проводок от спирали отсоединился и мужик умер от переохлаждения. Я же думаю, дело было так: в пятницу вечером ему вкололи «Старичок» и оставили недвижимого умирать в пустом цехе. Через шесть часов после введения «Старичка» мужик обрел способность двигаться. Попробовал встать с лавки, но сил уже не было, и он свалился на пол, где окончательно замерз».

Перед уходом я проверил карманы спецовок, висевших на вешалке, но ничего интересного не нашел. Оставив свет включенным, я вернулся в общежитие.

– Принес он ключ, принес! – обрадовала вахтерша.

– Ключ – это хорошо! Еще бы поспать сегодня ночью удалось – совсем бы замечательно было.

Я вошел в помещение к вахтерше, не спрашивая разрешения, подвинул к себе телефон, набрал номер:

– Милиция? Инспектор уголовного розыска Заводского РОВД Лаптев. Я нахожусь на проходной хлебокомбината. На территории предприятия мной обнаружен труп неизвестного мужчины. Причина смерти? Скорее всего, переохлаждение… Да! Напился, лег спать и насмерть замерз. Приезжайте, я подожду, покажу, где он лежит.

– У нас, что ли, кто умер? – выпучила глаза вахтерша.

– Сколько новосибирских шабашников было? Десять человек? Завтра на одного меньше на работу выйдет.

Глава 17

Этой ночью я работал не покладая рук, даже в свою комнату не смог попасть. Вначале проконтролировал действия следственно-оперативной группы на месте обнаружения трупа. Следователь из Центрального РОВД, узнав, что труп «мирный», захотел смыться в отдел, оставив одного участкового. Я взбунтовался и пригрозил, что позвоню Шаргунову, если осмотр места происшествия не будет произведен по всем правилам.

– Тебе что, больше всех надо? – разозлился следователь. – Участковый завтра вынесет постановление об отказе в возбуждении дела, и об этом инциденте все забудут. У нас в районе сигналы сыплются один за другим, а ты предлагаешь нам на поднятии трупа работать, как на убийстве?

После повторного упоминания имени начальника райотдела следователь изъял окурки, подробно описал место происшествия. В разгар работы, около двух часов ночи, в пустом пряничном цехе появился Матвеев.

– Прохлаждаешься? – спросил он. – Поехали, делом займемся.

В автомобиле дежурной части Матвеев объяснил свой неожиданный визит:

– Убийство! Вьюгин велел всех поднять. Дело вырисовывается мутное: то ли муж жену убил и сбежал, то ли любовник ее прикончил. Короче, пока всех не найдем, в отдел не вернемся.

– Вот черт, как работать-то! – озадачился я. – Я с вечера выпил, от меня перегаром пахнет.

– Нашел о чем переживать! – засмеялся Матвеев. – После праздника все мужики чуть живые, а их жены так перегара надышались, что ничего не почувствуют. От меня же ничем не пахнет!

– Только стекла запотели, – подал голос водитель.

Убийство раскрыли около полудня понедельника. Я хотел поехать домой отоспаться, но начальник уголовного розыска Зыбин отпустил меня только на обед.

– Работы полно, а ты спать собрался? В твои ли годы после бессонной ночи бездельничать? Пообедай, отдохни часок и возвращайся в отдел. Поедешь с Андреевым кражу отрабатывать.

– Я правильно понял: час могу обедать, а потом часок отдохнуть?

– Нет, конечно! Где это видано, чтобы в рабочее время целый час черт знает где болтаться? Пообедаешь – и за работу! Отдохнешь потом, на пенсии.

Обедать я поехал на хлебозавод. Пока стоял в очереди на раздачу, узнал все новости.

«К девяти часам на демонтаж пряничного цеха вышли всего шесть человек. Один скончался накануне, куда подевались еще трое – неизвестно».

Оплату новосибирской бригаде производили от объема выполненных работ. Сколько человек ежедневно трудилось, кто вышел на работу, а кто нет, руководство хлебокомбината не интересовало. Все вопросы, связанные с трудовой дисциплиной, решал единолично бригадир шабашников Евсеенко. На расспросы участкового, куда подевались трое работников, он равнодушно ответил: «Проспятся после вчерашнего и приползут».

О безвременно почившем товарище бригадир высказался с нескрываемым презрением: «Помер Максим – и хрен с ним! Похоронят за избой, помянут метлой». Покойника, кстати, звали Алексеем, но это так, детали.

Первый из троих пропавших рабочих появился к одиннадцати часам. Он, как оказалось, на праздники ездил к знакомым, в Новосибирск, и не смог выехать назад первым рейсом. Второй пришел в полдень, чуть живой с глубочайшего похмелья. Ему дали стакан вина и уложили спать в раздевалке. Третий так и не появился.

«Если до завтра не объявится, то он уже на небесах», – решил я.

До вечера мы с Андреевым занимались кражей из гаража на его участке. Андреев был оперативником так себе, и меня постоянно направляли ему на помощь. Если же у меня на участке оставалось нераскрытое преступление, то Зыбин помощников не давал – считал, что я сам в состоянии разобраться.

В отделе я наконец-то смог встретиться с Клементьевым. Он уже был осведомлен о событиях прошедшей ночи.

– Как ты объяснил центральщикам, что нашел труп? – спросил Клементьев.

– Сказал, что провожал девушку, увидел дым из пустого цеха и пошел проверить, что случилось.

– Версия слабенькая. Я бы даже сказал: никуда не годная.

Договорить он не успел, в кабинет вошел Шаргунов.

– Все те же и Лаптев! – весело сказал он. – Колись, злодей, ты почему целую оперативно-следственную группу заставил каким-то мирным трупом заниматься? У меня вчера натуральный завал был, а он велел окурки в бытовке собирать! – Шаргунов посмотрел на часы: – У тебя пять минут на объяснения, и мы с Вьюгиным к генералу уезжаем. Будем выслушивать, что таких бездельников, как мы, свет не видывал. Всех остальных начальников территориальных органов будут чествовать, подарки в честь Дня милиции вручать, а нам, как всегда, – по устному замечанию.

Я в двух словах изложил свою версию событий в демонтируемом цехе.

– Ты Романову позвонил, про «Старичка» рассказал? – спросил Шаргунов.

– Не успел. Я со вчерашнего вечера еще минуты на месте не сидел.

– Я сам позвоню, – решил Шаргунов и умчался в областное УВД.

– Теперь еще раз и все поподробнее, – предложил Клементьев.

– В ночь убийства Горбаша пекарь вышла на улицу из главного корпуса и увидела, как двое мужчин под руки ведут третьего. Если предположить, что третьим был главный инженер, то вести им его просто неоткуда. Все цеха и склады закрыты, на улице, где-нибудь в закутке, шесть часов не просидишь – замерзнешь. Я стал прикидывать, где могли держать Горбаша до наступления темноты. Исчез он около семи. «Старичок» действует шесть часов. Пекарь видела мужчин около часа ночи. По времени события совпадают. Но где он мог быть? Тут я вспомнил о новосибирской бригаде и демонтируемом цехе. Пошел, проверил, нашел труп в раздевалке. Скорее всего, Горбаша заманили в пустой цех, вкололи «Старичок» и оставили на лавочке до ночи.

– Зачем ты велел так тщательно собрать окурки?

– Убийство Горбаша обставлено как театрализованное представление. Тот, кто казнил его, имеет пристрастие к позерству, к бахвальству своими продуманными действиями. Мертвый мужик, как я думаю, чем-то прогневал организатора убийства, и его решили ликвидировать. Препарат «Старичок» мог быть только у главаря. Подручным его доверять нельзя, самому можно на ликвидацию напороться – черт знает, какие взаимоотношения сложились в преступной троице после первого убийства. Если препарат «Старичок» вколол шабашнику организатор казни Горбаша, то и в этот раз без рисовки не обошлось. Наверняка он поиздевался над недвижимым сообщником перед тем, как отключить отопление и оставить его одного. Если организатор курит, то один или несколько окурков в консервной банке – его. Когда поймаем, будет, чем вину доказывать.

– Почему ты не настоял, чтобы обогреватель забрали на экспертизу?

– Он два метра длиной, тяжеленный, ни в одну машину не влезет. Я, пока ждал опергруппу, изучил место соединения проводов со спиралью. Если бы проводок был отломан, то можно было бы назначить трасологическую экспертизу, а так, когда клемма разболталась и он выпал, чего там исследовать?

– Отпечатки пальцев изъяли?

– Угу! Эксперт сказал, что почти все они принадлежат покойнику. Геннадий Александрович, Шаргунов не распорядился, чтобы всех шабашников допросили с пристрастием? Сейчас они начнут выкручиваться, друг на друга валить, кто из них последний уходил.

– Шаргунов звонил перед тем, как ты пришел. Он велел всю бригаду доставить в райотдел и закрыть до утра. Ребята они бывалые, жаловаться на незаконное задержание не побегут. Посидят, подумают и вспомнят, кто за кем уходил.

– У них одного человека в обед не было.

– Его и сейчас нет.

– Если нет, то уже и не будет, – устало вздохнул я. – Похоже, что организатор убийства Горбаша решил от всех сообщников избавиться.

– Почему ты считаешь, что главарь у них – мужчина? Часовщикова не может быть лидером группы?

– Может! С Горбашом расправились или по ее инициативе, или с подачи Прохоренкова. Скорее всего, Прохоренков организовал преступление, нашел сообщников из числа новосибирских шабашников, а Часовщикова руководила казнью на месте.

– Тебе не приходило на ум, что над Часовщиковой и Прохоренковым может стоять еще один человек? Тот, кто пока не засветился?

Я вспомнил о мужчине в военной форме на фотографии. Если убийство Горбаша – следствие событий военных лет, то он вполне мог быть тайным лидером. Но о фотографии я решил пока умолчать.

– Геннадий Александрович, почему бы их всех не задержать, провести обыски, поискать доказательства? Если они третьего человека «Старичком» в безвольную куклу превращают, то, может, у них еще ампулы остались?

– А если нет? – возразил Клементьев. – Конец года. Любая жалоба в прокуратуру нам показатели по соцзаконности испортит. Представь, что обыски ничего не дали. В чем ты обвинишь Часовщикову? В том, что посмотрела на тебя с ненавистью? Она судимая, ей нас любить не за что. Прохоренков в чем виноват? В том, что записочки Часовщиковой посылал? О новосибирских шабашниках мы вообще ничего не знаем. Будем ждать развития событий. Завтра трудовую книжку Часовщиковой принесут.

Вернувшись в общежитие, я обнаружил на столе полбанки вина, заботливо прикрытой блюдцем. После моего ухода Мистер Понч к спиртному не прикоснулся. Не до того было. Чувствуя, что бессонная ночь и суматошный день берут свое, я решил оставить все дела на потом и рухнул спать.

На другой день оперативники Шаргунова разобрались с новосибирской бригадой. Покойником оказался дважды судимый уроженец Томской области по фамилии Обедин. Его отпечатки пальцев были и на банке с остатками вина, и на стакане.

Исчезнувший мужчина – сорокалетний Крылов, трижды судимый за кражи. Последний срок он отбывал в одной колонии с Обединым. По показаниям членов бригады, вечером в пятницу распивать спиртное остались Обедин, Крылов и Лазарев. Лазарев показал, что он ушел первым, выпив совсем немного, не больше стакана. Этим же вечером он на электричке уехал в Новосибирск к знакомой женщине. Ее дома не оказалось. Лазарев поехал на круглосуточно работающий железнодорожный вокзал, чтобы переночевать в тепле и наутро отправиться назад. На вокзале он познакомился с возвращающимися из мест лишения свободы двумя мужчинами, поехал с ними куда-то в частный сектор, где беспробудно пьянствовал все праздники. Билет заранее купить не мог. На работу в понедельник опоздал. В подтверждение своих слов Лазарев предъявил билеты на электричку и на автобус из Новосибирска. Оперативники проверили алиби остальных членов бригады, включая Евсеенко. Все они из города не выезжали, выходные провели на виду у многочисленных свидетелей.

– Если Лазарев не врет, то второй убийца Горбаша – это Крылов, – предположил я. – Нам надо объявить его в розыск. Формальный повод есть – он пропал без вести.

Клементьев посоветовал не спешить:

– Слишком уж все нарочито! Не далее как вчера ты утверждал, что организатор убийства Горбаша – умный и осторожный человек. Сегодня ты заявляешь, что все настолько очевидно, что и расследовать-то нечего! Посмотри на ситуацию с другой стороны. Кто тебе сказал, что Обедин – один из участников убийства главного инженера? Кто сказал, что Крылов – убийца? Быть может, нам специально подбросили труп в раздевалке, чтобы отвести подозрения от настоящих убийц. Это раз. А теперь – два. Как ты Крылова в розыск объявишь, если у нас нет даже намеков на его насильственную смерть? Если Крылов не жертва преступления, то его можно разыскивать только в связи с утратой родственных связей. Кто ему родственник? Ты, что ли? И третье. Ты дашь гарантию, что Крылов не появится со дня на день? Если у шабашников так организована работа, что можно прогулять пару дней, а потом отработать упущенное, то всякое может быть.

В этот же день я узнал еще одну новость. В понедельник Часовщикова появилась на работе только после обеда – пьяная, почти невменяемая. Татьяна Маркина вызвала инженера по охране труда, они составили совместный акт «О совершении дисциплинарного проступка Часовщиковой С. С.». Документ в тот же день передали в приемную директора для принятия решения об увольнении.

«Подозреваемые разбегаются, как тараканы по кухне, – подумал я. – Зря Клементьев не хочет их всех разом накрыть. Плевать на показатели по соблюдению соцзаконности, если у нас преступники под боком творят что хотят и над нами насмехаются».

Во вторник мне привезли трудовую книжку Часовщиковой. Сведений в ней было немного, так как трудовую книжку она получила вместе с паспортом при освобождении из колонии в 1977 году. Первый месяц на свободе Часовщикова не работала, где проживала и чем занималась – неизвестно.

В мае 1977 года она устроилась уборщицей производственных помещений в новосибирское судоремонтное предприятие. Уволилась по собственному желанию в 1980 году. Переехала в город Бердск, оформилась на работу сторожем на склад готовой продукции электромеханического завода. Была уволена по ч. 4 ст. 33 КЗоТ РСФСР.

– «Два горбатых»! – воскликнул я. – Похоже, у старушки развлечение – на работу в пьяном виде выходить. За два года дважды по тридцать третьей статье уволиться – это надо постараться.

Часть 4 статьи 33 Кодекса законов о труде РСФСР была чем-то вроде «черной метки» в трудовой биографии. Полностью она называлась «Увольнение по инициативе администрации за совершение прогула без уважительной причины или появление работника на предприятии в нетрезвом состоянии». С такой записью в трудовой книжке ни на одну приличную работу не устроишься. Дважды уволенного по 33-й статье даже общественные туалеты на вокзале мыть не возьмут. Кому нужен прогульщик и пьяница? Если одно увольнение еще можно объяснить происками начальства по прежнему месту работы, то вторую 33-ю статью объяснять даже не надо, она – как диагноз, как несмываемое клеймо.

«У Часовщиковой нет трудового стажа, – стал размышлять я. – Через два года ей можно выйти на пенсию. Сколько она будет получать по минимальной ставке? Примерно рублей 40–45, так что в плане пенсионного обеспечения она ничего не теряет – у нее хоть так, хоть этак будет самая маленькая пенсия. На алкоголичку она не похожа, и трудовая книжка – тому свидетельство. В Бердске она проработала полгода, у нас – столько же. Если бы она была запойной пьяницей, то по полгода без прогулов продержаться бы не смогла. Она появляется на работе в пьяном виде с какой-то целью. Ничего другого, кроме срочного увольнения, на ум не приходит. По 33-й статье увольняют на другой день, по собственному желанию – надо отработать две недели. Придержать трудовую книжку Часовщиковой у себя я не могу, так что завтра или послезавтра она получит полный расчет и сможет уехать из нашего города. Ищи ее потом по всей стране советской!»

На другой день я вернул трудовую книжку участковому из Центрального РОВД.

Глава 18

Еще в октябре при распределении дежурств встал вопрос: кому дежурить седьмого, а кому – десятого ноября, в День советской милиции? Меня, как самого молодого в коллективе, могли поставить в любой день. Если бы между этими датами был разрыв дней пять, Зыбин бы отписал мне оба праздника, но через день заставить дежурить даже он не мог.

Посоветовавшись с заместителем, начальник уголовного розыска решил так: «День милиции – священный праздник, дежурить должен самый молодой инспектор в коллективе. День Октябрьской революции – тоже праздник, но к нему в нагрузку полагается демонстрация. Как ни крути, седьмого ноября толком не отдохнешь, вволю водки не выпьешь, так что на дежурство можно поставить любого, кто проработал меньше пяти лет и не успел обзавестись семьей».

Утром десятого ноября Вьюгин собрал коллектив райотдела на торжественное собрание, вручил грамоты и денежные премии отличившимся сотрудникам. Потом мужики разошлись по кабинетам, и к обеду все уже были навеселе. К четырем часам в райотделе не осталось никого, кроме руководства и следственно-оперативной группы. До шести вечера обстановка в районе была спокойной, мне даже удалось заняться своими делами, привести в порядок служебную документацию. В седьмом часу зашел эксперт Новиков и с порога огорошил:

– Брежнев умер!

– Да ты что! – не поверил я своим ушам.

– Только что «Голос Америки» передал. Скончался наш дорогой Леонид Ильич!

Радиостанции «Голос Америки» в Советском Союзе доверяли больше, чем официальным средствам массовой информации. В аналитических передачах идеологические враги СССР могли что-нибудь приврать или умышленно исказить, но в новостях никаких вольностей американцы не допускали.

Убедиться в правдивости «Голоса Америки» труда не составляло. В июле 1980 года, во время проведения олимпиады в Москве, «Голос Америки» сообщил о смерти Владимира Высоцкого. Ни по радио, ни по телевидению об этом трагическом событии не сказали ни слова, в газетах не напечатали ни строчки. Смерть самого известного автора-исполнителя и популярнейшего киноактера прошла для официальных СМИ незамеченной, словно умер не голос целого поколения, а престарелый актер в провинциальном театре.

Как не поверить «вражеским голосам», если в программе «Время» никогда не сообщалось о катастрофах или крушении авиалайнеров? Что, в СССР не было наводнений или землетрясений? Были, но о них никогда не сообщали, словно Советская власть смогла поставить природу под контроль.

Слушать передачи «Голоса Америки» официально никто не запрещал, а вот за пересказ услышанного можно было нажить крупные неприятности. Пересказ вражеской радиопередачи приравнивался к антисоветской агитации и пропаганде. За это можно было реальный срок получить. Все зависело от того, какой новостью ты хочешь поделиться.

Довольный произведенным эффектом, эксперт пошел в дежурную часть. Буквально через несколько минут в райотделе началось какое-то шевеление. Видно, не один Новиков в этот вечер слушал «Голос Америки».

Я взял папку с оперативным делом, но открыть ее не успел – на столе зазвонил телефон.

– Лаптев, оденься по полной форме и будь готов к визиту проверяющих! – велел дежурный. – Кажется, сегодня у нас будет веселенький денек.

– Пришло официальное подтверждение? – не говоря о событии, спросил я.

– Пока нет, но праздничный концерт ко Дню милиции заменили фильмом о революции.

Поговорив с дежурным, я несколько минут тупо рассматривал телефонный аппарат.

«Что теперь будет?» – раз за разом возникала мысль.

Сколько я себя помнил, во главе партии и государства стоял Брежнев. Какое-то время формальным главой СССР был Подгорный, но все понимали, что он – фигура декоративная. Важнейшие вопросы внутренней и внешней политики решает Политбюро ЦК КПСС, а им руководит Брежнев.

В последние годы он сильно сдал, не мог членораздельно говорить, впал в старческий маразм, увешал себя всеми мыслимыми наградами СССР и зависимых от Советского Союза стран. Брежнев был мужчиной крупным, но какая бы широкая грудь у него ни была, больше четырех Звезд Героя на ней не помещалось. Год назад Леонид Ильич наградил себя пятой Звездой, и их пришлось размещать в два ряда, что выглядело несколько комично. Невольно возникал вопрос: «Если Брежнев проживет еще лет десять, то он будет Звезды Героя носить в три или даже в четыре ряда?»

Средства массовой информации день и ночь воспевали деяния Брежнева, уделяя особое внимание его участию в войне. Если бы Брежнев участвовал в обороне Москвы или Сталинградской битве, то победы в этих сражениях приписали бы ему, но Леониду Ильичу не «повезло», и он отметился только в Новороссийской десантной операции 1943 года. Буквально за несколько лет эта локальная десантная операция превратилась едва ли не в решающее сражение всей войны. Если бы Брежнев читал свои мемуары и критически относился к ним, он должен был бы рассвирепеть и разогнать к чертовой матери весь идеологический отдел ЦК партии.

«Вы что, сволочи, советский народ за стадо безмозглых баранов считаете? То у вас маршал Жуков ко мне, простому полковнику, посоветоваться приезжает, то я сорок раз на Малую Землю высаживался. Вы представляете, что такое десантная операция? Ты – на утлом кораблике, море вокруг тебя дыбится от разрыва вражеских снарядов, пули роем над головой проносятся. Один раз под обстрелом высадиться – это подвиг, а я у вас сорок раз через Цемесскую бухту мотаюсь взад-вперед неизвестно зачем. Кто в это поверит?»

Но Леонид Ильич почивал на лаврах, благосклонно принял от соратников высший полководческий орден «Победа». Со временем биография Брежнева превратилась в аналог «жития святых», где Леонид Ильич был вторым после бога, то есть после Ленина.

Проверяющий из УВД области не приехал, зато появился злой, как собака, Андреев. Дохнув на меня свежим перегаром, спросил:

– Правда, что ли, Брежнев умер? Не раньше, не позже! Не мог подождать, пока праздники пройдут? Представь, меня из-за стола выдернули и к тебе на усиление послали. Чего усиливать, спрашивается, если о его смерти официального сообщения еще не было? Короче, ты – первый номер, тебе у телефона сидеть, а я пойду посплю, в себя немного приду.

Каким-то необъяснимым образом весть о смерти главы государства распространилась по городу. Наверное, те, кто слушал «Голос Америки», поделились новостью с соседями, стали обзванивать знакомых. В итоге к полуночи город замер. Если в обычное дежурство мы выезжали на шесть-семь происшествий за ночь, то тут был всего один сигнал и тот пустяковый.

Утром, как обычно, Зыбин собрал инспекторов на планерку. Висевший в воздухе вопрос никто не задал – никому не хотелось говорить, что он слушал «Голос Америки» или доверился непроверенным слухам. Начальник уголовного розыска, распределив работу на день, вынужден был отпустить меня и Андреева домой – отдыхать после дежурства. Если бы он велел нам задержаться на работе, то косвенно подтвердил бы смерть Брежнева, а никаких официальных сообщений о ней еще не было.

Из райотдела я поехал в бюро судебно-медицинских экспертиз. Романов-младший, едва увидев меня, пригласил в свой кабинет.

– Про Брежнева слышал? – спросил он. – У нас с самого утра только о нем и говорят. Неужели правда умер?

– Похоже на то, – ответил я. – Вчера концерт ко Дню милиции отменили, следственно-оперативные группы усилили.

– Представь, – улыбнулся эксперт, – что все это – фигня! Захотели американцы смуту внести, вот и пустили слушок, что Брежнев скончался, а он жив и здоров! Сидит в Кремле, сигареты «Новость» покуривает, «Зубровочку» пьет да над нами посмеивается: «Что за народ у меня такой доверчивый! Всякой чепухе верят!»

– Брежнев «Зубровку» пьет? – не поверил я. – Это же гадость!

– Он же не магазинную «Зубровку» пьет, а специальную, на целебных травах настоянную. Для нас «Зубровку» из силоса делают, а для него – постараются, корешки в заповедных лесах соберут, зальют чистым спиртом – и пей, наполняйся здоровьем. Но ты, как я понимаю, не о Брежневе приехал поговорить?

– Труп Обедина. Восьмого числа должны были доставить.

– Был такой. Смерть от переохлаждения. На правом предплечье след от инъекции, в крови и внутренних органах следы распада «Старичка». Содержание алкоголя в крови – два промилле, средняя степень опьянения. Если бы не «Старичок», он бы ушел в тепло и остался жив.

В кабинет вошел представительный мужчина в белом халате:

– Только что по радио передали: скончался наш дорогой Леонид Ильич.

– Не обманули америкашки! – Романов заговорщицки подмигнул мне. – Кто теперь главным будет?

В кабинет вошел еще один человек. Я наскоро попрощался и поехал домой. На проходной меня остановила старуха-вахтерша.

– Андрей, ты слышал, что случилось? – с тревогой в голосе спросила она. – Что же теперь будет, как мы без него? Они же войну могут начать.

– Кто? – устало спросил я.

– Американцы. В прошлый раз они уже на нас ракеты нацелили. Брежнев съездил, договорился, они ракеты убрали. Еще случай был: он в Париж ездил, пригрозил, что если они на нас нападут, то сдачи получат.

Я представил, как в далекой, выжженной солнцем невадской пустыне закатывают в огромный ангар стратегические ракеты, вешают на ворота амбарный замок, выставляют караул. В Белом доме советники осаждают президента США:

– Мистер президент, почему вы приказали снять ракеты с боевого дежурства?

– Мы с Брежневым «Зубровки» выпили, потом он еще бутылку из портфеля достал, и дальше я ничего не помню. Крепко она по мозгам шибает, «Зубровка» эта. Но что сделано, то сделано! Теперь поздно задний ход давать. Но вы не переживайте! Мы годик подождем и опять ракеты выкатим.

Оглядываясь назад, могу сказать, что вахтерша была единственным человеком, кто искренне переживал о смерти Брежнева. Все остальные к скоропостижной кончине генерального секретаря были внутренне готовы, каких-то перемен в стране не ожидали.

На обед я пошел в заводскую столовую. Калмыкова словно поджидала меня, села за один столик.

– Ты новость слышал? У нас в цехе все только о Брежневе и говорят. Кто вместо него будет, не знаешь? Андрей, это ты покойника нашел в новом пряничном цеху? Тебе не страшно там одному было? Жуть какая: вокруг никого, и мертвец лежит, на тебя смотрит.

К концу обеда мир между нами был восстановлен. Мы договорились встретиться у Ларисы в воскресенье.

– Я приеду, если ничего сверхъестественного не произойдет, – сразу же оговорил я. – Нас до похорон могут перевести на круглосуточный режим работы.

Дома я немного поспал, выпил стакан вина и ощутил необходимость пообщаться с народом. Со мной никогда такого не было, а тут просто какая-то неудержимая тяга проснулась.

Я зашел в первую попавшуюся мужскую комнату.

– Всем мужчинам собраться у проходной! – приказал я.

На улице темнело. Вахтерша не стала спрашивать, зачем я вызвал столько народа на улицу. Вышли, надо сказать, все мужчины, бывшие в общежитии, – прочувствовали важность момента. У проходной они окружили меня. Кто-то весело спросил:

– Андрей, ты что, на ночь глядя субботник решил организовать? Давай до выходных подождем, а то сегодня неохота лопатой махать.

– Шутки в сторону! – властно сказал я. – Всем известно о трагическом событии, постигшем наш народ? В стране объявлен траур. Я призываю вас, прошу вас, как моих соседей по общежитию: до конца траура не вздумайте устраивать пьянки-гулянки, веселиться. Придут с проверкой чекисты, греха не оберемся.

В областном управлении КГБ не было столько сотрудников, чтобы проверить все общежития в городе. Да и что бы они сказали, если заметили кого-то пьяным? Пальчиком погрозили? На заседание райкома комсомола вызвали? У нас в общежитии больше половины мужчин уже вышли из комсомольского возраста, им угрожать было нечем.

– А если я с горя напьюсь? – спросил вечно мрачный грузчик Бобров. – С горя-то я могу рюмку выпить?

Я шагнул к Боброву и сквозь зубы процедил:

– Можешь, но только скорбь твоя должна быть неподдельной. Со слезами на глазах.

– Андрей, мы все поняли! – вмешался Мистер Понч. – Пока в стране траур, от спиртного будем держаться подальше. Как похоронят Леонида Ильича, так всей общагой напьемся, помянем как положено.

На этом импровизированный митинг был закончен. Все разошлись по комнатам – обсуждать мое указание. Я же, вернувшись к себе, налил еще вина и почувствовал какое-то небывалое облегчение, словно успешно выполнил сложное и опасное задание.

«Это из меня напряжение последних дней выходит, – решил я. – Если бы я не разрывался на части между повседневной работой и убийством Горбаша, меня бы никто не заставил соседей на путь истинный наставлять. А так…»

В дверь постучались, вошел Марат.

– Выпиваешь? – кивнул он на остатки вина в банке.

Я не стал оправдываться, что веду себя как двуликий Янус: всех призываю к трезвости, а сам в одиночестве трехлитровую банку допиваю.

Марат сел напротив, посмотрел мне в глаза:

– Андрей, скажи: революция будет?

– Кто кого свергать пойдет? – ответил я вопросом на вопрос, налил вина в чистый стакан, пододвинул гостю. – Ты пойдешь баррикады строить?

– Почему сразу я? – смутился Марат. – Мне что, одному все это надоело? Живем, как в болоте, никакого просвета не видно. Каждый день одно и то же: «Верной дорогой идете, товарищи!» А куда идем, толком сказать никто не может. Мы вроде коммунизм строим? А как будем жить при нем, никто не знает.

– Ты с революции начал, – напомнил я.

– Она обязательно будет, – убежденно сказал гость. – Народ не допустит коммунизма. Я лично не хочу при нем жить. Ты никогда не задумывался, какая будет жизнь при коммунизме? Все равны, «каждому по потребности, от каждого по способности». А дальше? Спиртное употреблять нельзя, сигареты под запретом, секс до свадьбы – табу. Понравившуюся девчонку поцеловать нельзя, если на ней жениться не собираешься. Что взамен? Спорт, политзанятия, общественная работа, субботники, ударный труд на производстве и программа «Время» по вечерам. Скажи, на фига такая жизнь нужна? Это же не жизнь, а существование. Так живут муравьи в муравейнике. У них, как при коммунизме, все равны, но есть избранные. В центре муравейника – матка, она, как Политбюро, священна и неприкосновенна. Ниже – самцы, обслуживающие матку. Они вроде нашей элиты: секретарей райкомов, директоров заводов и комсомольских вожаков. В самом низу – рабочие муравьи и муравьи-солдаты. Я был рабочим, потом солдатом, сейчас вернулся на завод и снова оказался в самом низу. А наверху – одни и те же! В семнадцать лет я получил приписное свидетельство в военкомате. На стенде висели портреты членов Политбюро. Пошел в армию. На стенде те же лица. Вернулся – они все на месте!

– Не все, – заметил я. – Суслов умер.

– Андрей, я понимаю, что тебе по долгу службы запрещено на эти темы говорить, так ты ничего и не говори, просто послушай. Нами правят старики, которые живут мерками тридцатых годов. Они душат нас, молодежь, они запрещают нам все что только можно. Они привыкли плясать под «Калинку-малинку» и думают, что всем эта музыка нравится. Для них «Битлз» – это завывание длинноволосых уродов, а джинсы «Монтана» – идеологически вредные штаны. Не веришь? В армии замполит построил солдат и говорит: «Запомните, патриот нашей страны никогда не наденет одежду с вражеским флагом». На «Монтане» есть американский флаг? Есть. Значит, носить ее идеологически вредно и непатриотично.

Я промолчал. Марат выпил, разлил остатки вина по стаканам, закурил.

– По мне, лучше Мистера Понча слушать, чем современную эстраду, – продолжил он. – Понч от души поет, не всегда складно, зато со смыслом. О, я снова вспомнил об армии! Проводит ротный политзанятия. Мы решили пошутить – спросили, будет ли призыв в армию при коммунизме. Он говорит, что, конечно же, будет. То есть он, офицер, коммунист, не верит, что трудящиеся всех стран спят и видят, как бы им буржуазное ярмо сбросить и дружной толпой в муравейник податься. Поменялось бы хоть что-нибудь! Каждый вечер от скуки завыть охота, заняться абсолютно нечем. Чем хочешь – нельзя, что разрешено – неинтересно.

Не добившись от меня никакого определенного ответа, Марат ушел.

В пятницу, 12 ноября, на внеочередном Пленуме ЦК КПСС Генеральным секретарем был избран Андропов, бывший глава КГБ. В народе тут же пошел слух, что новый лидер государства не позволит брежневского вольнодумства и после похорон «закрутит гайки».

В милиции на новость об избрании Андропова отреагировали своеобразно – отменили усиление. На дежурство в дни траура заступали всего две следственно-оперативных группы – одна основная и одна резервная.

Я добровольно вызвался отдежурить в субботу в резервной группе и в воскресенье с чистой совестью поехал к Калмыковой. Примирение было бурным. В общежитие я вернулся как выжатый лимон, поел на заводе с вечерней сменой и лег спать.

В понедельник, 15 ноября, в 16:40 местного времени по всему городу завыли сирены, установленные на случай войны. Транспорт остановился. Мы в актовом зале райотдела вытянулись по стойке «смирно». Гроб с телом Брежнева стали опускать в могилу у Кремлевской стены. Зазвучал гимн СССР, грянул орудийный салют. Эпоха восемнадцатилетнего правления Брежнева закончилась.

Глава 19

На входе в общежитие меня остановила вахтерша:

– Андрей, ты знаешь Прохоренкова Николая Петровича?

– Знаю, – не задумываясь, ответил я.

– Из больницы звонили. Им сегодня доставили Прохоренкова в критическом состоянии. Он просил тебя прийти, проведать его. Говорит, кроме тебя, у него ни родственников, ни знакомых.

Я поблагодарил вахтершу, поднялся к себе на этаж. Дух предстоящего пьянства уже витал по общежитию. Просто физически ощущалось, что сегодня или завтра рванет – мужики упьются до поросячьего визга. Вынужденное воздержание не ускорило и не замедлило распрямление пружины. Синусоида жила своей жизнью. Предугадать ее взлет было можно, воспрепятствовать – нет.

Дома я поставил чайник, съел вареное яйцо с хлебом, из двух загнутых гвоздей изготовил примитивную отмычку для навесного замка. В восемь вечера я пошел к Прохоренкову, но не в больницу, а в частный дом, где он жил. По дороге мне встречались запоздалые прохожие, но на улице у дома Прохоренкова было пустынно. Как я вошел к нему во двор, никто не видел.

Замок на двери был самый простой. Я открыл его гвоздем, распахнул дверь. Тут же что-то упругое ударило меня по ногам и стремительно умчалось в темноту огорода. Первая мысль была: «Крыса! Огромная крыса». Придя в себя после внезапного нападения, я вспомнил про кобелька.

«Это Жучок! – догадался я. – Песик целый день провел взаперти, оголодал и на улицу захотел».

Дома у Прохоренкова было холодно. Я включил свет, осмотрелся, потрогал печь.

«Как быстро выдувает тепло из этой халупы! – подумал я. – Если печь дважды в день не топить, жить в таком доме невозможно. У Прохоренкова пустая углярка, у входа в дом поленница совсем небольшая. С таким запасом дров долго не протянешь. Судя по запасам топлива, он действительно не рассчитывал дожить до теплых дней».

Я достал с полки над печкой альбом. Все страницы в нем были пустые. Судя по порванным прорезям для фотографий, карточки из альбома доставал нетрезвый человек. Он так спешил вырвать фотографии из гнезда, что совсем не заботился о целостности альбома.

Но нужная фотография была на месте. Уничтожив все фотокарточки из альбома, Прохоренков оставил ее, рассчитывая сжечь в последний момент, перед госпитализацией. Я сунул снимок во внутренний карман и продолжил осмотр. Пустые бутылки под столом навели на мысль, что в последние дни Прохоренков беспробудно пил и почти ничего не ел. Продуктов в доме не было. Холодильника – тоже. В углу стоял допотопный ламповый телевизор. Радиоточка была, и, судя по отсутствию пыли на ней, именно она служила хозяину основным источником информации. Верхней одежды на вешалке не было, зимней обуви – тоже.

Я в последний раз бегло осмотрел комнату, бывшую и спальней, и гостиной, и кухней одновременно. Обстановка была убогой, даже нищенской. Если бы к Прохоренкову забрались воры, им бы нечего было с собой унести. На моем участке воры в одной квартире оставили на стене надпись: «Так жить нельзя!» Здесь бы стоило написать: «Тут жить нельзя!»

«Вот что бывает, когда человеку откровенно наплевать на себя, – подумал я. – Больше искать здесь нечего. Если Прохоренков сделал дома тайник, я его и до утра не найду. Доски на полу местами отошли от лаг и гуляют под ногами. Под любой из них можно вырыть в земле ямку и спрятать что-нибудь ценное или запрещенное».

Я вышел на крыльцо, посвистел, подзывая Жучка, но песик не появился.

– Извини, дружок! – сказал я в темноту. – Я до утра тебя ждать не буду. Печь топить – тем более. Захочешь – как-нибудь выживешь.

На штакетнике у входа во двор Прохоренкова висел почтовый ящик. Я заглянул в него, пошарил, нашел открытку, сунул ее в карман и пошел в общежитие.

«Он был здравым мужиком, – размышлял я по дороге, – потом сломался, перестал следить за собой, опустился, стал пить. Надо поинтересоваться, когда он переехал в эту халупу. Не мог же пенсионер МВД заранее планировать, что сопьется и ему будет безразлично, где пройдут его последние деньки. Интересно, если бы он позвал к себе Часовщикову, они бы в вдвоем влачили жалкое существование или совместными усилиями попытались хоть как-то наладить быт?»

В общежитии веселье набирало обороты. Из ближайшей мужской комнаты доносились пьяные голоса, в другом конце коридора еще негромко начал бренчать на гитаре Андрей Макаревич. В начале каждой пьянки «машинисты» ставили кассету с лирико-философскими композициями группы «Машина времени». В разгар веселья на всю мощь врубали «Поворот», и тогда хоть уши затыкай, хоть подпевай: «Вот, новый поворот!»

Я пошел в умывальник набрать воды в чайник. У распахнутого настежь окна стояли, свесившись наружу, двое парней.

– Чего он телится, как баба беременная? – спросил один из них. – Машина уже давно прошла.

Услышав мои шаги, парни обернулись.

– А, Андрей, привет! Винца не хочешь? Минут через десять заходи, посидим, помянем Леонида Ильича.

Парни пьяно захохотали и отвернулись к окну.

Доставка спиртного в общежитие шла по отработанной схеме. Вначале наполнялись сорокалитровые фляги в «комнате отдыха» слесарей. С наступлением темноты дежурный слесарь или электрик наполнял ведро и подносил его к общежитию, внутренние окна которого выходили прямо на заводскую территорию. Из умывальника спускали веревку с карабином, подцепляли ведро и несли в ближайшую мужскую комнату, где вино или оставляли в ведре, или разливали по банкам и разносили по комнатам. Пустое ведро утром через проходную возвращали назад. С пустым ведром на завод входить было можно, а вот вынести пустое ведро – нет. Ведро было государственным имуществом.

Единственным неудобством в ночной доставке спиртного в общежитие были автомобили, круглосуточно въезжающие на завод за готовой продукцией. Попасть в свете фар на глаза водителю хлебовозки считалось неприличным, хотя шоферам было безразлично, кто и что таскает в темноте заводского двора. Сразу же стоит уточнить, что ведрами в общежитие вино доставляли нечасто, только когда синусоида начинала подниматься к высшей точке. В обычные дни могли ограничиться трехлитровой банкой, поставленной в ведро.

Вернувшись в комнату, я запер дверь, поставил чайник, выложил на стол открытку и фотографию. Изучение вещественных доказательств начал с открытки. На ее лицевой стороне были изображены красный флаг, орден Октябрьской революции и поздравление с праздником. На оборотной стороне стояли почтовые штемпели с датами получения и отправки. Судя по ним, открытку отправили в нашем городе в районе 54-го отделения связи. Отправителем была некая Иванова Н. И. Обратный адрес она указала вымышленный.

Дело в том, что улица Карамзина была на моем участке, и я знал, что на ней нет дома под номером 38. Последний дом по четной стороне был тридцать второй. Женщина, отправившая открытку, об улице Карамзина слышала, но сколько домов на ней, не знала, вот и поставила первый пришедший на ум номер. Вообще не указывать обратный адрес она не рискнула: такая открытка привлекла бы ненужное внимание. Текст послания был написан шариковой авторучкой синего цвета. Почерк явно женский, с характерным написанием букв «т» и «ш»: над прописной буквой «т» она ставила горизонтальную черточку, такая же черточка была снизу буквы «ш».

Текст послания:

«Поздравляю с праздником Великого октября! Желаю счастья, здоровья, радости! У меня все хорошо, скоро уезжаю к внукам. Спасибо за то, что помог в трудную минуту. Нина».

Судя по штемпелям, открытка попала в почтовое отделение № 54 первого ноября. Через неделю ее доставили Прохоренкову. Старик почтовый ящик не проверял. К тому времени он или ушел в запой, или перестал интересоваться входящей корреспонденцией.

«Если открытку отправила Часовщикова, то она скоро смоется из города, – рассматривая женский почерк, подумал я. – После казни Горбаша старик и Часовщикова прекратили обмен оперативной информацией. Мара в качестве связующего звена им больше не нужна. Последний привет можно доверить почте, особенно если ни с Марой, ни с получателем сообщения видеться больше не хочешь. Одно радует: если автор послания – Часовщикова, то почерк на открытке можно сверить с заявлением о приеме на работу в отделе кадров хлебозавода».

Я отложил открытку в сторону, и тут меня осенило:

«Почта! Век живи – век учись! Как же я сразу не подумал о почте? Почтальон в частном секторе обычно помнит, откуда приходят письма. Старик Прохоренков – личность примечательная. Его адресантов почтальон наверняка запомнит. Завтра же, не откладывая дело в долгий ящик, надо зайти в отделение связи и встретиться с почтальоном, обслуживающим улицу Прохоренкова».

Налив чай, я взялся за фотографию. Когда-то она была размером 16 на 12 сантиметров. С правого края фотографию аккуратно обрезали по вертикали, удалили примерно два с половиной сантиметра. Фотобумага пожелтела, но в целом снимок был хорошего качества. На нем в ряд на фоне села с церковью стояли Прохоренков, незнакомый офицер и Горбаш. От девочки рядом с Горбашем осталась только рука. Ладони Горбаша и девочки были так близко, что перед самым снимком они явно стояли, взявшись за руки. Потом девочка застеснялась и разжала ладошку. Горбаш, а это, без сомнения, был он, и Прохоренков одеты были одинаково: что-то вроде галош на ногах, широкие штаны, рубашки навыпуск с отложным воротником. У Прохоренкова на груди был какой-то значок, какой именно – не разглядеть. От девочки остались обнаженная рука, фрагмент цветастого платья и нога в сандалии. На фотографии Прохоренков был выше ростом и явно взрослее Горбаша.

«У Горбаша были грубые черты лица даже в подростковом возрасте, – подумал я, рассматривая фото. – Морщины еще только намечаются, но уже понятно, что, став взрослым, он будет далеко не красавец».

Мужчина в форме заслуживал особого внимания. Я бы не сказал, что он был похож на меня как брат-близнец, но определенное сходство все же было. Хотя… Я никогда не носил челку, зачесанную набок, а у военного под фуражкой, сдвинутой на затылок, был лихой казацкий чуб. Брови у него были более густые, форма лица соответствовала южнославянскому типу. Если на кого и был похож незнакомец, так это на моего брата Юрия, если бы у того был чуб.

«Теперь понятно, почему Горбаш опешил, увидев меня с братом. Он был поражен сходством Юры и этого мужика в форме. Если бы моего брата переместить по времени в 1940 год, то их бы никто не перепутал, а так, по прошествии времени, внезапно появившийся Юрий занял в памяти Горбаша место незнакомца в форме. Но это не все! Мара метко подметила, что у военного такое же выражение лица, как у меня. Не зря говорят, что женщины наблюдательнее мужчин! Рассматривая незнакомца в форме, я сразу же отметил, что он покровительственно ухмыляется самыми уголками губ, как бы говоря фотографу: «Ну, ну, посмотрим, что у тебя получится!» В этой его едва заметной ухмылке была та многозначительность, которую я столько раз отрабатывал перед зеркалом. Не из нашей ли он конторы?»

На незнакомце была гимнастерка с двумя нагрудными накладными карманами, темные шаровары, сапоги. На голове фуражка со звездой. Опоясан он был портупеей с ремнем через правое плечо. Петлицы на гимнастерке прямоугольные, знаки различия на расстоянии не просматривались, но явно были. По черно-белой, пожелтевшей от времени фотографии невозможно было понять, какого цвета петлицы, верх и околыш фуражки. Нагрудных знаков или медалей у мужчины не было.

«Черт возьми, кто он? Сотрудник НКВД или военный? Какое у него звание? Явно не рядовой. У него выражение лица человека, привыкшего отдавать приказания, чувствующего себя хозяином. Зачем этот военнослужащий фотографировался с подростками? Он приехал на побывку в родную деревню и решил запечатлеть свой визит на память? Интересно, жив ли он? Не он ли руководил казнью Горбаша? Завтра придется поехать к старику и вытряхнуть из него правду. Без Прохоренкова личность незнакомца не установить».

Я лег спать, но сон не шел. Рассматривая потолок в ночи, я раз за разом продумывал, как выстроить беседу с Прохоренковым, с чего начать и в какой момент прижать его к стенке.

«От знакомства с Горбашом ему не открутиться, – думал я. – Если совпадет почерк, то я привяжу к нему Часовщикову. На фотографии явно она, только зачем ее Прохоренков отрезал? Не хотел компрометировать себя знакомством с Часовщиковой? Если это так, то фотографию он искромсал уже во время службы в МВД. Был же такой обычай: придут гости, им семейный альбом в руки: «Это я в детстве, а это моя мама». Гости Прохоренкова могли знать Часовщикову, вот он и отрезал ее. Спрашивается: почему всю фотографию не уничтожил? Не хотел лишаться тонкой ниточки, связывающей с детством? Пока я его не расколю, ничего не узнаю».

Ночью мне приснился круглолицый мужчина в пенсне и шляпе.

«Я – Берия, – сказал он. – Препарат «Старичок» разработали по моему приказу. Я знаю, как он действует. Будь осторожнее! Зазеваешься – вколют дозу через одежду и оставят умирать в сугробе».

Проснувшись, я понял, каким глупцом был. В пустом пряничном цеху я бы даже сообразить не успел, как меня бы нейтрализовали и оставили бы замерзать рядом с трупом Обедина. А в доме Прохоренкова! Если бы там была засада, мое тело долго бы искали по городу и нашли бы только тогда, когда родственники старика приехали бы делить его имущество. Прав Берия! Надо быть осторожнее, особенно когда встретишь в безлюдном месте незнакомца с многозначительной ухмылкой на лице.

Глава 20

Во вторник рано утром начальника уголовного розыска Зыбина увезли в больницу. Мы, молодежь, даже не поинтересовались его диагнозом. «То ли почки, то ли печень – какая к черту разница! Ушел начальник на больничный, и наступила хоть какая-то свобода. Можно заняться своими делами, а не ждать, когда Зыбин бросит тебя на усиление или поставит дежурить без объяснения причин».

Заместитель Зыбина Игошин не умел держать коллектив в кулаке, полагался на сознательность. Я воспользовался этим и после развода сказал, что пошел работать на участок, а сам рванул на почту. На мое счастье, женщина-почтальон, обслуживавшая улицу, где жил Прохоренков, была на месте. Она мельком взглянула на служебное удостоверение и согласилась ответить на вопросы.

– Посылала ему женщина письма. Почерк у нее своеобразный, старомодный. Вначале письма шли из Новосибирска, а потом… – почтальонша понизила голос почти до шепота: – Потом они стали в шпионов играть.

– Это как? – удивился я.

– Она обратный адрес пишет новосибирский, а почтовый штемпель – бердский. Не может же такого быть, чтобы она жила в Новосибирске, а письма отправляла из другого города? Когда я обратила на это внимание, то подумала, что тут какая-то любовная история. Потом встретилась с Прохоренковым лицом к лицу раз, другой, третий, и до меня дошло, что ему уже не до женщин. Выглядел он как развалина, к тому же выпивал так, что по неделе в почтовый ящик не заглядывал. Где-то с февраля письма прекратились, а на седьмое ноября она ему открытку послала, но уже с нашим штемпелем.

Поблагодарив бдительную работницу почты, я поехал в больницу. Заведующий реанимационным отделением внимательно выслушал меня, но в просьбе перевести Прохоренкова в отдельную палату отказал.

– Во-первых, у меня нет отдельной палаты. Если завтра к нам поступит первый секретарь райкома, то его придется госпитализировать в общую палату. Во-вторых – пошли, сам все увидишь!

Прохоренкова поместили в четырехместную палату. Его койка была слева, у окна. Сосед напротив лежал, закрыв глаза. На штативе у его кровати был подвешен полиэтиленовый пакет с прозрачной жидкостью. По трубочке жидкость капала в вену больному. Два других соседа Прохоренкова признаков жизни не подавали: или крепко спали, или были без сознания.

Врач с порога показал мне на пациентов:

– Если вы будете обсуждать государственные секреты, можете не волноваться – дальше этих стен они не выйдут.

Я осторожно сел на краешек кровати рядом с Прохоренковым. Он слабо улыбнулся, дождался, пока врач выйдет.

– Видишь, как бывает, – тихо сказал старик, – пошел за хлебом, а оказался в больнице. Прямо на улице сознание потерял. Хорошо, что прохожие рядом были, успели «Скорую помощь» вызвать.

– Вам повезло. В день похорон Брежнева все экстренные службы были в полной готовности, а так неизвестно, сколько «Скорую помощь» дожидались бы.

– Все это уже не имеет значения, – старик махнул рукой, но от слабости у него получился едва заметный жест. – Я отсюда уже не выйду. Буду, как они, конца дожидаться.

Он показал рукой в сторону кроватей у входа. Я не стал возражать и убеждать Прохоренкова, что все еще наладится и он выздоровеет. Решил умирать – умирай. Вольному воля, спасенному – рай.

В палату вошла медсестра, потрогала лоб у больного на кровати справа от входа и, ни слова не говоря, вышла. Через минуту вошел врач, проверил сердцебиение, приставил зеркальце к лицу мужчины. Посмотрел на нас, вышел.

– Еще один преставился, – сказал Прохоренков. – Вчера шевелился, хрипел, а сегодня с утра – уже нет. Скоро и я так же замру на казенной кровати и буду остывать.

Минут двадцать мы не могли поговорить. Вначале пришли санитары, забрали тело. Потом пожилая женщина в белом халате перестелила опустевшую кровать. Когда место было готово к приему нового больного, Прохоренков продолжил:

– Я тебя вот зачем позвал. Ты мужчина крепкий духом, решительный. Убей Жучка. Без меня он пропадет…

– Как я его должен убить? – серьезно спросил я. – Застрелить, что ли? Жучок – верткий песик. Как увидит ствол, тут же убежит. У дворняжек инстинкт самосохранения развит не как у людей, они опасность на расстоянии чуют.

– Ты его усыпи, – стал объяснять Прохоренков. – У меня под полом спрятано одно средство в ампулах. Шприц там же лежит. Возьмешь ключ от дома у старшей медсестры, купишь по дороге немного колбасы. Придешь, бросишь колбасу Жучку, достанешь шприц и вколешь ему препарат в загривок. Он ничего не почувствует, мгновенно уснет и не проснется. Сделай мне последнее одолжение, больше я попросить никого не могу.

– Ну что же, просьба мне понятна. Я выполню ее, но при одном условии: вы расскажете мне об убийстве Горбаша.

– О чем? – попытался приподняться с кровати старик. – Кто такой Горбаш?

– Могу напомнить. – Я достал фотографию, показал больному. – Вот он, слева от офицера. Кстати, кто этот человек? Зачем он фотографируется с вами, с подростками?

Прохоренков закрыл глаза, замолчал. Я продолжил:

– Бедный песик уже сутки без еды в неотапливаемом помещении. Сколько он еще продержится? День, два? Зачем вы обрекаете бывшего друга на неземные муки? Что вам кобелек плохого сделал? Он ведь единственное существо на Земле, кто по-настоящему любил вас, радовался каждому дню, проведенному с вами, а вы… Вы собрались променять его жизнь на какие-то тайны, которым сто лет в обед! Мы с первого дня знаем, что Горбаш не повесился, а был убит. Поверьте на слово, разоблачение преступников – дело ближайших дней. Я предлагаю вам обмен: я гарантирую безболезненную смерть Жучка, а вы рассказываете мотив этого необычного преступления. Начнем? Кто этот мужчина в форме?

– Мой троюродный брат. Зовут Микола, фамилия – Прохоренко.

– Так это вы из-за него сменили фамилию? – догадался я.

– И из-за него тоже. Я не хотел, чтобы за мной тянулся шлейф бандеровских преступлений, к которым я не имел никакого отношения. Я решил стать русским, а не галичанином. После войны внести изменения в документы не составляло никакого туда. Был Прохоренко – стал Прохоренков.

– В каком звании ваш брат? В каких войсках служил?

– Сержант внутренних войск НКВД. Он был переводчиком при Управлении внутренних войск Львовской области. После присоединения Галиции выяснилось, что русские плохо понимают галисийское наречие. Западноукраинский язык – это не суржик, где только некоторые слова забавно произносятся. Это отдельный язык. Если галичанин будет быстро говорить, ты его не поймешь. Брат свободно говорил на русском и польском языках, а галисийское наречие было для него родным. Его охотно взяли в комендатуру, присвоили звание. На фотографии он в форме из офицерского сукна. Сапоги на нем яловые, портупея – кожаная. Вот как ценило его начальство! Даже отпуск летом предоставило. Мы с ним родом из одного села. В июле 1940 года брат приехал на побывку, проведать родителей. Перед его отъездом мы на память сфотографировались.

– Что сейчас с ним, где он?

– Не знаю, – пожал плечами старик. – Война была. Всех раскидало. Кто погиб, кто сгинул в безвестности, а кто-то с немцами на запад ушел и там исчез.

«Опа, как интересно! – мелькнула мысль. – Сержант НКВД ушел с немцами? Оставим его на закуску и перейдем к другим участникам фотосъемки».

– Кто эта девушка, от которой осталась одна рука?

– Не помню, как ее звали. Она не из нашей деревни, приезжала на каникулы.

– Горбаша, я надеюсь, вы помните? У него уже в юном возрасте характерные морщинки просматривались. Как он с вами на фото попал?

– Приехал на каникулы к бабушке с дедушкой… Я ничего не могу рассказать про Горбаша. Я не видел его с лета 1940 года и о его смерти ничего не знал.

– Так дело не пойдет! – возразил я. – Или у нас честный разговор, или я ухожу. У меня дел полно! Я сижу с вами только из уважения к нашему былому знакомству.

– Я сказал правду, – прошептал Прохоренков.

– Жучок! – наклонился я к старику. – Живой, теплый Жучок сейчас замерзает в неотапливаемой хибаре. Он не понимает, что произошло, почему хозяин бросил его. Ночью песик станет выть от отчаяния, но никто не придет к нему на помощь, никто не станет вскрывать закрытое на замок жилище. Добрый, славный кобелек помрет в жесточайших муках только потому, что его хозяин не хочет перед смертью облегчить свою душу. – Я перевел дух, показал на потолок и сказал уже громче: – Там, наверху, Он видит все. Он спросит тебя: «Как ты посмел предать друга, посланного тебе? Как ты посмел обречь его на смерть в одиночестве от голода и холода?» В Бога можно верить, а можно не верить, но подготовиться к встрече с ним стоит. На всякий случай. Мало ли что! – Я встал с кровати. – Великий Данте описал круги ада. Самым жестоким пыткам там подвергаются клятвопреступники и предатели. Вы, Николай Петрович, – предатель! Нам не о чем больше говорить.

По щекам старика покатились слезы. Он попытался схватить меня за штанину и усадить назад, но смог зацепить немощной рукой только воздух. В палату вошла санитарка с опустошенным судном. Я показал ей жестом: «Садись на освободившуюся кровать и слушай!» Она покорно выполнила мое указание.

Пока Прохоренков рассказывал, в палату заглядывали медработники, предлагали санитарке выйти в коридор и заняться делом. Она лишь показывала рукой в мою сторону и оставалась на месте. Не знаю, все она слышала или нет, но протокол допроса Прохоренкова подписала как свидетель, присутствовавший при допросе смертельно больного пациента, не способного самостоятельно поставить подпись. Завотделением тоже подписал протокол, хотя при исповеди старика не присутствовал.

Глава 21

– Девочку на фотографии зовут Сара, – начал рассказ Прохоренков. – Она еврейка из Одессы. Про брата я уже сказал, а третий – действительно Горбаш. Мой брат вступил в ОУН[3] в середине 1930-х годов, когда Западная Украина была еще частью Польши. На фотографии ему двадцать пять лет, но в военной форме он выглядит немного старше и солиднее, чем был на самом деле.

После присоединения Западной Украины к СССР он по секретному заданию ОУН предложил свои услуги НКВД и был принят на службу. До 1940 года я его редко видел: брат жил во Львове и в село приезжал нечасто. К тому же возраст! Между нами пропасть в двенадцать лет. Когда брат был подростком, я еще говорить толком не научился.

Летом 1940 года он приехал на побывку, проведать родителей. Вел себя надменно, чтобы все односельчане поняли: он – власть! В селе его выбор не одобряли, но вслух сказать опасались, помнили, как в конце 1939 года всех подозреваемых в сотрудничестве с польской контрразведкой выслали в Сибирь.

На окраине нашего села жили евреи, семей двадцать. Все многодетные, набожные и как один нищие, голытьба. При польской власти их ущемляли, не давали заниматься торговлей или ремеслами, вот они и перебивались с хлеба на воду.

Еще в селе жили семей десять поляков. Те до присоединения процветали, имели большие хозяйства, нанимали евреев на поденную работу. Всего в селе проживало больше тысячи человек. Советскую власть восторженно восприняли только евреи – она уравняла их в правах с остальными жителями села.

Галичане новые порядки возненавидели. Особенно они опасались обобществления имущества и скота в колхозы. Поляки после присоединения стали людьми второго сорта. Раньше они посматривали на галичан свысока, теперь роли поменялись.

У Сары были больные легкие, и врачи прописали ей отдых в сельской местности, подальше от моря. Родители привезли ее в наше село и оставили у дальних родственников на все лето. Горбаш тоже приехал на каникулы. Я, Горбаш и Сара подружились, хотя мои и его родители не одобряли дружбы с еврейкой. Брат же, напротив, поддерживал наши отношения. Он во всеуслышание сказал, что тот, кто делит людей по национальному признаку, – враг Советской власти и место ему в ГУЛАГе.

Летом 1940 года Сара и Горбаш «дружили» – он был как бы ее парнем, но какие могут быть отношения между одиннадцатилетними подростками! Робкий поцелуй в щеку – событие вселенского масштаба, память на всю жизнь. Брат с односельчанами почти не общался, только с родственниками. Многие девушки засматривались на него, но боялись родителей.

Перед отъездом мы сфотографировались. В следующем году, весной, брат привез фотографию и отдал мне. Летом 1941 года Сара и Горбаш вновь приехали на каникулы в село. Сара за год изменилась, повзрослела, стала похожа на девушку, а не ребенка. У нее появилась грудь, округлились бедра. Про «дружбу» с Горбашом она позабыла, а он, увидев, как преобразилась бывшая возлюбленная, стал избегать ее.

Мне было четырнадцать лет, я чувствовал себя взрослым и стал ухаживать за Сарой. В июне началась война. Через неделю после начала боев на границе Красная армия оставила Львов, и в нем тут же установилась власть ОУН. Односельчане стали шептаться, что брата, наверное, уже расстреляли как пособника коммунистов, а он взял да и приехал с десятком вооруженных мужиков и объявил, что Советская власть свергнута, и теперь все будет по-новому. Красный флаг с сельсовета сняли, вместо него установили черно-красный флаг ОУН. Брат приехал в новой форме, но без знаков различия. На фуражке – кокарда с трезубцем. Эта кокарда поразила меня больше, чем смена власти. Получается, что в то время, когда Галиция была частью Советского Союза, в ОУН уже готовились к немецкому вторжению и даже кокарды где-то изготовили.

Брат с вооруженными людьми забрал с собой двух евреев-активистов и увез их во Львов. На этом смена власти у нас в селе закончилась. Боев в нашей округе не было, немцы не появлялись. Пока у нас гадали, что дальше будет, во Львове провозгласили создание независимого Украинского государства. Гитлер, когда узнал об этом, пришел в неописуемую ярость и заявил, что ни о какой независимости Украины речи быть не может. «Мои солдаты не для того кровь проливали, чтобы славяне новые государства создавали», – сказал он. Позже из Берлина пришло разъяснение, что такой национальности, как «украинец», нет. Есть галичане, евреи, русские, казаки, татары, а вот украинцев – нет. Гитлер, кстати, считал казаков отдельной нацией. Как он их от русских или украинцев отличал, неизвестно.

После этого разъяснения ОУН разделилась на две части: одна стала верой и правдой служить Гитлеру, а вторая объявила его врагом и начала войну против всех: против польской Армии Крайовой, советских партизан, немецких войск и боевых частей ОУН. Но это деление произойдет позже, когда немцы подойдут к Киеву и все поверят в скорое окончание войны.

25 июля во Львове объявили о начале «Дней Петлюры» и выпустили манифест, который призывал очистить землю Галиции от «коммунистов, москалей, евреев и ляхов». Заметь, не немцы решили этническую чистку устроить, а руководство ОУН. Симон Петлюра был руководителем независимого украинского государства в 1919 году. Сбежал во Францию. В мае 1926 года был убит еврейским националистом, мстившим за еврейские погромы на Украине.

27 июля в село въехал грузовик с вооруженными дружинниками – членами боевых отрядов ОУН. Руководил ими мой брат Микола. По его приказу на площадь перед бывшим сельсоветом согнали всех евреев, и брат объявил им, что они должны покинуть село, но перед этим поработать на благо общества. В этот день меня, Сары и Горбаша не было в селе. Утром мы ушли в лес за грибами, а когда в обед вернулись в село, то увидели, что мужчины-евреи копают глубокий ров на опушке леса. Я почувствовал что-то недоброе и говорю Саре: «Иди назад, в лес, спрячься в шалаше. Я все разузнаю и вернусь за тобой». Сара тем летом не смогла вернуться в Одессу, а Горбаша родственники не отпустили в райцентр. Война еще не кончилась, даже Горбашу домой отправляться было опасно, а о Саре и говорить нечего. Шалаш в лесу построили я и Горбаш. Иногда мы втроем прятались в нем от дождя, пекли картошку, наслаждались уединением.

Сара ушла в лес, а я и Горбаш пришли в село и ужаснулись. Мой брат зачитал построенным вдоль рва мужчинам-евреям манифест ОУН и объявил, что все евреи являются врагами украинского государства, и примером тому служит убийство Петлюры, совершенное пятнадцать лет назад. Дружинники вскинули винтовки и перестреляли всех мужчин и парней. Детей перебили прикладами. Младенцев побросали в ров живыми и велели полякам закопать его. В живых оставили только молодых женщин, девушек и девочек. Их согнали в школу, развели по классам и стали насиловать. В этот день я возненавидел своих односельчан, которые расправлялись с евреями, грабили оставшееся после них имущество. Мужики, мои соседи, не стесняясь жен, пошли в школу насиловать бывших односельчанок, с которыми еще пару дней назад здоровались где-нибудь у магазина.

Пока я в прострации бродил по селу, смотрел, как из домов евреев выносят имущество, ловят их кур, рвут на части какие-то книги, Горбаш нашел моего брата и сказал, что одна еврейка спряталась в лесу и он может показать, где именно. Брат понял, о ком идет речь, и послал за ней двух дружинников. Я увидел их уже около школы. Первым шел Горбаш, за ним – Сара, а по бокам – вооруженные мужчины. Горбаш подошел ко мне и говорит: «Иди попрощайся с любимой! Скоро от нее ничего не останется». Я бросился на него, началась драка. Мужики разняли нас, надавали тумаков и отправили подальше от школы. Я, как заколдованный, вернулся и спрятался в кустах. Вопли истязуемых женщин раздавались из открытых окон до самой ночи, но голоса Сары я не слышал.

С наступлением темноты я вернулся домой, лег спать. Утром пришел пьяный брат: он перепутал дом своих родителей и наш. Брат заставил отца выпить с ним самогонки, отправил мать во двор и стал уговаривать отца пойти поразвлечься, пока есть с кем. Отец стал отнекиваться, говорил, что он не сможет ничего с женщиной сделать, если она кричит и сопротивляется. Микола засмеялся и рассказал, что у него есть препарат, который обездвиживает человека. Этот препарат он украл в лаборатории, когда части НКВД спешно покинули Львов. Брат достал металлическую коробочку, похожую на портсигар. Вынул несессер со шприцом и иглами. Говорит: «Шприц можно не кипятить. Бабам в школе уже никакая зараза не страшна».

За бессонную пьяную ночь Микола ослабел и завалился спать. Отец ушел на улицу. Я вытащил у брата коробочку с препаратом и спрятал под сараем. В тот момент я почему-то был уверен, что не слышал голоса Сары именно из-за этого препарата.

В обед Микола проснулся, опохмелился и пошел в школу. Вернулся злой, как черт. Оказывается, утром Сара сбежала. Про коробочку с препаратом он даже не вспомнил, наверное, решил, что потерял ее пьяный. Дружинники по его приказу прочесали лес в поисках Сары, но никого не нашли. На другой день оставшихся евреек снова насиловали, вечером вывели ко рву и расстреляли. Закапывали ров снова поляки. Потом я узнал, что «Дни Петлюры» проходили по всей Галиции. Говорили, что у нас в райцентре казнили больше четырех тысяч евреев. Поляков, живших в нашем селе, истребили где-то через месяц, по той же схеме, с изнасилованием женщин и девочек.

После «Дней Петлюры» я впал в депрессию, целыми днями слонялся по селу, ничего не делал, потом отошел и стал жить, как все. Стресс, который я пережил, дал о себе знать позже. Годам к восемнадцати я почувствовал, что мужская сила во мне чуть теплится. Мои сверстники похвалялись победами на любовном фронте, а я, даже когда оказывался с женщиной в одной кровати, сделать с ней ничего не мог. Со временем потенция восстановилась, но к сорока годам снова угасла.

После войны я работал на стройках по восстановлению народного хозяйства, служил в армии, остался на сверхсрочную службу. Фамилию изменил на Прохоренков, имя мне поменяли в военкомате. Брата своего не видел с 1943 года. Где он и что с ним, я не знаю. Сару после ее побега не видел. О ее судьбе мне ничего не известно. Горбаш уехал из нашего села в августе 1941 года.

Вновь я его встретил год назад, на пустыре у хлебозавода. Он меня не узнал. Кто его убил и за что, я не знаю. О себе могу дополнить следующее: я всю жизнь стеснялся своей вялой потенции. Отношения с женщинами у меня не складывались. В конце 1950-х годов я сошелся с женщиной, которую не любил, но устраивал ее как мужчина. У нас родилось двое детей. В 1976 году я вышел на пенсию, материальное положение ухудшилось, и жена развелась со мной. Почти все совместное имущество досталось ей. Из Красноярского края я приехал сюда, подальше от бывшей супруги, купил домик по бросовой цене и вскоре узнал, что неизлечимо болен. Вот, пожалуй, и все.

– Ампулы? – напомнил я.

– Поступив на сверхсрочную службу, я поехал в родное село на побывку, нашел коробочку и увез с собой. Зачем я ее столько лет хранил, объяснить не могу. Наверное, предчувствовал, что пригодится. Она закопана внутри дома рядом с окном.

Прохоренков объяснил, как найти коробочку.

– Жучка похорони в конце огорода. Если земля будет мерзлая, отогрей ее углем или дровами. На костер можешь пустить любые доски, хоть весь дом разбери. Мне уже в нем не жить.

Старик закрыл глаза, показывая, что беседа закончена. Санитарка хотела уйти, но я вернул ее на место и продолжил опрос:

– Сейчас, оглядываясь назад, как вы думаете, зачем Горбаш выдал девушку? Приревновал к вам или решил выслужиться перед новой властью?

– Кто его знает! Наверное, все вместе. В «Дни Петлюры» у моих односельчан наступило какое-то помешательство. Мужики разом озверели, а уж когда самогонки выпили, вообще человеческий облик потеряли. Прошло несколько дней, и все успокоились, словно никто не истязал бедных евреек двое суток. Временами мне казалось, что я единственный человек в селе, кому стыдно за июльские зверства. В 1944 году я переехал жить во Львов и решил, что стану русским, сброшу с себя груз ответственности за массовые убийства, совершенные односельчанами. Я стал стараться говорить только на русском языке и к концу службы в армии добился того, чтобы по разговорной речи никто не заподозрил во мне уроженца Западной Украины.

– Где сейчас ваша бывшая жена?

– Отравилась угарным газом вместе с новым мужем. Она экономная была. Как только дрова в печке прогорят, тут же заслонку закрывала, чтобы тепло из дома не выходило. В этот раз, видать, поспешила и угорела насмерть.

– Зачем вы обрезали фотографию?

Старик засмеялся, но у него получился не смех, а сдавленный стон.

– Представь, что бы со мной бандеровские дружинники сделали, если бы нашли фотографию, где я рядом с еврейкой? У нас в селе до конца войны немцы так и не появились. Новые порядки устанавливали бойцы ОУН, а они с изменниками не церемонились.

– Немного не понял. Вам с еврейкой рядом стоять нельзя, а брату можно?

– Он секретное задание выполнял, а я по своей воле с Сарой дружил. Андрей, дай слово, что ты не нарушишь наш договор и сегодня же усыпишь Жучка.

Я заверил старика, что своих слов на ветер не бросаю, пообещал приехать на следующий день и покинул палату для безнадежных больных.

Из больницы я вернулся в райотдел, пересказал исповедь старика Клементьеву. Геннадий Александрович тут же позвонил начальнику Центрального РОВД. Шаргунов отправил на обыск в жилище Прохоренкова своих сотрудников. Похожая на портсигар металлическая коробочка была обнаружена и изъята с соблюдением всех процессуальных формальностей. В ней находилось три стеклянные ампулы с маркировкой «118-2», что означало партию «Старичка», направленную во Львов. На ампулах сохранились отпечатки пальцев Прохоренкова.

Подписать показания старик не успел. В ночь со вторника на среду Прохоренков скончался. Примерно через месяц после этих событий я встретился с инспектором уголовного розыска, проводившим обыск у Прохоренкова.

– Тебе около дома старика кобелек-дворняжка не встречался? Черненький такой, хвост крючком?

– Был! – припомнил инспектор. – Возле крыльца крутился, в дом забежать хотел. Серега его прогнал, чтобы под ногами не путался. Когда мы дом опечатывали, этот кобель в конце огорода сидел, за нами наблюдал. Ты за него не переживай! Дворняжки – они живучие. Если остался песик без хозяина, не пропадет. Прибьется к какой-нибудь стае и будет по городу рыскать, пропитание добывать.

– Вряд ли он выживет среди бродячих псов. Но кто его знает! Может, судьба будет к нему более благосклонна, чем к хозяину.

Глава 22

Почерк на открытке из почтового ящика Прохоренкова и на заявлении Часовщиковой о приеме на работу совпал. О результатах исследования я доложил Клементьеву. Геннадий Александрович попросил как можно подробнее рассказать о моем последнем свидании с Прохоренковым.

– Больше всего Прохоренкова поразила новенькая кокарда у брата, а меня – то, что в их селе до конца войны немцев не было.

– Немудрено, – пожал плечами Клементьев. – Не могли же немцы в каждой деревне гарнизон оставить. Немецкие солдаты были нужны на фронте. В тылу оккупационные власти часто полагались на местное население. Даже в российских деревнях за порядком присматривали старосты и полицаи. На Западной Украине население поддерживало немцев, обеспечивало им крепкий тыл. За это Сталин лишил их родину исторического названия – вывел из обращения слово «Галиция» и объявил несуществующей национальность «галичане». Спроси любого: «Галиция – это что?» Тебе ответят: «Провинция в Австро-Венгрии». О том, что так называлась часть Советского Союза, уже никто не вспомнит.

– Прохоренков рассказывал о расстрелах и зверствах, которые совершали его односельчане…

– Это он перед смертью решил покаяться. Был бы в добром здравии – промолчал бы. Дружба народов! При Советской власти братские народы не могут истреблять друг друга, хотя все знают, что в Прибалтике не немцы, а местные националисты евреев истребили. Нынче разговоры об этом – табу! Кстати, ты знаешь, кто во время войны проявил по отношению к русскому населению на оккупированных территориях невиданные зверства? Венгры. Они отправили на войну против СССР совсем небольшую армию, а прославились своей жестокостью больше, чем немцы. После войны Венгрия стала социалистическим государством, и о зверствах венгерских солдат приказали забыть.

Клементьев закурил, задумчиво посмотрел на портрет Дзержинского на стене.

– Абстрагируйся от войны, немцев и галичан, – предложил он. – Тебе ничего не показалось странным в рассказе Прохоренкова о событиях в селе?

– Брат Прохоренкова проснулся и не проверил сохранность коробочки с ампулами. Если он показывал ее отцу Прохоренкова, то с него и должен был спросить, а потом из самого Прохоренкова душу вытрясти, но найти пропажу.

– Ты уловил суть. Слишком уж наплевательски отнесся Микола Прохоренко к пропаже секретного препарата. Что-то тут нечисто. Похоже, Прохоренков ампулы не крал, а сделал это кто-то другой. Тот, кто хранил препарат почти сорок лет и пустил его в действие только в этом году. Лучше всего на эту роль подходит Часовщикова, но где она могла хранить коробочку с препаратом, если полжизни за решеткой провела и своего угла никогда не имела?

– Может, ее задержать и допросить?

– Рано! Подождем ее личное дело из колонии…

На другой день Клементьев сообщил:

– В пятницу Шаргунов тебе подарочек пришлет.

– Какой? – заинтересовался я.

– Не знаю. Он просил передать, что отблагодарит тебя за Прохоренкова, а как и чем, не говорил.

– Прохоренков-то здесь при чем? – не понял я.

– Как «при чем»? – изумился Клементьев. – Ты немного дальше своего носа посмотри, и все станет ясным как божий день. Конец года, каждое раскрытое преступление на общий процент раскрываемости влияет. У Шаргунова самый сложный район в городе. Два года ему удавалось балансировать по краю, но сейчас пошел разговор, что ростом на 0,1 процента в год он не отделается. Из Москвы требуют улучшить показатели, а где брать раскрытые преступления, если все резервы исчерпаны? Шаргунов был бы рад раскрыть все убийства и кражи в районе, но это физически невозможно. Ни в одной стране мира нет стопроцентной раскрываемости. Наши 96 процентов – это фикция, игра с цифрами. Выигрывает в ней тот, кто умеет поддерживать баланс и не рвется вперед, а осторожно движется вверх, оставляя минимальный запас для рывка. Шаргунов в этом деле – талант! Он умеет из воздуха делать проценты, но в этом году ему не везет – показатели брать неоткуда, а тут ты с Прохоренковым! – Геннадий Александрович посмотрел на меня, понял, что я не улавливаю полет его мысли, и разъяснил: – В конце месяца Шаргунов отменит у прокурора постановление об отказе в возбуждении уголовного дела по факту самоубийства Горбаша и зарегистрирует его как убийство. Убийца – Прохоренков. У него дома нашли редчайшее сильнодействующее вещество «Старичок». Следы этого вещества выявлены у Горбаша. Если бы Прохоренков был жив, то прокурор стал бы упрямиться, потребовал бы признательные показания. Но подозреваемый мертв! Расследовать ничего не надо, все доказательства на виду. Мотив известен. Это месть за предательство, за изнасилование любимой девушки. Планы мести можно вынашивать годами, так что временной разрыв между деянием Горбаша и его убийством не существенен.

– Прохоренков был изможденным стариком, он бы в одиночку не справился с Горбашом.

– Где написано, что он был физически слаб и немощен? Нигде. Это – раз! А теперь – два: у него были сообщники из числа рабочих новосибирской бригады. Как он их завербовал – не наше дело. Факты говорят, что в крови покойного Обедина обнаружен «Старичок». Второй соучастник преступления, Крылов, исчез. Вывод: Прохоренков после убийства Горбаша избавился от сообщников: оставил парализованного Обедина умирать на морозе, а Крылова прикончил где-то в другом месте. По процентам Прохоренков даст Центральному РОВД два раскрытых убийства.

Я представил, как старик Прохоренков у всех на виду пролезает под железнодорожными воротами на территорию завода, посвистывая, идет в демонтируемый цех. В руках у него шприц с бесцветной жидкостью, в кармане – прочная веревка. Бред, конечно, но прокурор не обязан знать расположение цехов и запрашивать справки об истинном состоянии здоровья подозреваемого. По бумагам Прохоренков будет пятидесятипятилетним бодреньким старичком, передвигающимся по хлебозаводу незаметно, как ниндзя в замке средневекового феодала.

– С Прохоренковым мне все понятно: процент есть процент. С Часовщиковой как поступим, если все преступления уже раскрыты?

– Тут дело чести! Она – организатор убийства Горбаша, и мы не можем оставить ее безнаказанной. Шаргунов предлагает продолжить расследование. О раскрытии двух убийств он отчитается в этом году, уголовные дела прекратит в следующем. С момента возбуждения и до конца февраля будет два месяца, чтобы добыть доказательства вины Часовщиковой и отправить ее за решетку. Шаргунов заверил, что в твоем распоряжении будет весь оперативно-следственный аппарат Центрального РОВД.

– Если расследование будет вестись официально, то, может, как-нибудь без меня обойдутся?

– Коней на переправе не меняют! – жестко отрезал Клементьев. – Вьюгин решил, что ты и дальше будешь заниматься этим делом.

Я тяжело вздохнул и вышел из кабинета.

В пятницу перед обедом меня вызвал Вьюгин. Когда я вошел, Сергей Сергеевич рассказывал о совещании в областном УВД:

– Генерал, как всегда, прошелся по Шаргунову, пригрозил снять с должности, если проценты завалит. Шаргунов встает и с места бодро докладывает, что его сотрудники раскрыли два зверских убийства, совершенных с помощью секретного препарата. В зале все онемели от неожиданности. Генерал тут же изменил тон и велел всем присутствующим равняться на Шаргунова, учиться у него раскрывать преступления.

Вьюгин достал из ежедневника конверт.

– Я посмотрю? – спросил он для приличия.

– Конечно! – поспешно ответил я.

Начальник райотдела вытащил открытку, прочитал текст на обороте и чуть не подавился от смеха:

– Есть чувство юмора у человека! Это надо же до такого додуматься!

Клементьев взял открытку, повертел в руках.

– Ничего не понимаю! – сказал он. – Зачем Лаптеву приглашение в отдел детских товаров?

– Сам напросился! – просмеявшись, объяснил Вьюгин. – Сидели мы втроем, об убийстве Горбаша толковали. Шаргунов спрашивает у Андрея: «Ты зачем шербет на крышу закинул? Не замешана ли тут женщина, которая могла пострадать, если бы шербет обнаружили?» Лаптев стал отнекиваться: «Я не я, лошадь не моя! Эта женщина – мать-одиночка. Я к ней отношения не имею, детскую кроватку для ее ребенка не ремонтировал». Шаргунов, естественно, ни одному его слову не поверил и решил пошутить от души. Теперь у тебя, Андрей, будет о чем с этой женщиной поговорить! Шаргунов говорил, что она хорошенькая?

– На вкус и цвет товарищей нет! – недовольно пробурчал я и взял открытку.

На лицевой стороне ее были цветочки и художественно выполненная надпись «Поздравляем!» На оборотной стороне – машинописный текст: «Уважаемый Андрей Николаевич! Приглашаем Вас 20 ноября 1982 года в 12 часов выкупить ваш заказ на сумму 200 рублей в столе заказов Центрального универмага». Ниже, авторучкой, дописано «ДО – ДШ». Еще ниже: «При себе иметь данное приглашение и документ, удостоверяющий личность».

– Что мне с этим приглашением делать? – озадаченно спросил я.

– Берешь под руку свою мать-одиночку и идешь выкупать товар! – весело объяснил Вьюгин. – Попасть в закрытую секцию – мечта любой мамаши. Представь: куча детских вещей, импорт, качество – закачаешься! Все по госцене, за копейки, практически даром. После похода в магазин соседка будет обязана соблазнить тебя. Если за шербет не отблагодарила, то теперь не открутится.

– Ничего мне не надо! – нахмурился я и отодвинул открытку на середину стола.

Начальник райотдела вмиг посерьезнел и строгим нравоучительным тоном сказал:

– Ты здесь, перед нами, сцены не устраивай! Получил открытку – иди выкупать товар. Шаргунову это приглашение не просто так досталось. Пришлось кого-то просить, объяснять, что он хочет поощрить перспективного сотрудника. Представь, что о нем подумают, если ты не придешь? Ты всех опозоришь: и его, и нас, и всю советскую милицию. Продавщицы решат: «Зажрались! Даже за дефицитом не приходят». Ищи деньги, договаривайся с соседкой и отправляйся в ЦУМ.

– Я с другой женщиной могу пойти? – спросил я, забирая открытку.

– С кем угодно, но ориентируйся на шифр, дописанный от руки. «ДО» – значит детская одежда. «ДШ» – дошкольная. В отдел для детей старше семи лет тебя не пустят.

До конца рабочего дня я прикидывал, кому бы сделать подарок. Кроме Татьяны Маркиной, никто на ум не приходил, но у нее был постоянный любовник и соваться к ней с открыткой было как-то глупо.

«Чего я добьюсь этим приглашением? – размышлял я. – Искуплю вину за прошлую дерзость? Что дальше? Как подруга для редких интимных встреч Татьяна не подходит. Ей отец для ребенка нужен, а не любовник. С другой стороны, срок приглашения – завтра, так что мне просто больше не с кем идти, кроме как с ней».

Простая мысль, что можно пойти одному, купить первые попавшиеся детские вещи и продать их знакомым, даже не приходила на ум. Пришлось обращаться к Татьяне. Она, к моему удивлению, с первого взгляда поняла, что означает эта открытка.

– Приглашение на двести рублей?

Татьяна на мгновение задумалась, нашла решение и повеселела.

– До завтра найду! – заверила она. – Сто рублей у меня есть, остальные займу. Тебе сколько будет причитаться? Половина?

– Не понял. Ты это о чем? – напрягся я.

– Не прикидывайся простачком из глухой деревни! – начала заводиться она. – Деньги еще никто не отменял. Мы зайдем в стол заказов. Я выберу две одинаковые вещи. Одну оставлю себе, другую продам в два раза дороже госцены и половину от полученных денег отдам тебе. Все так делают!

– Да пошла ты! – дернулся я. – За кого ты меня принимаешь? За спекулянта?

Я развернулся и ушел к себе. Открытка осталась у Татьяны. Минуты через три раздался стук в дверь.

– Андрюша! – позвала Татьяна. – Выгляни в окошко, дам тебе горошка!

Я открыл. Маркина вошла.

– Ты чего себя ведешь, как психопат? – вполголоса спросила она. – Не надо денег – значит, не надо! Я на всю сумму для дочки вещей куплю.

– Иди и покупай! – резко ответил я. – Я в этом мероприятии участия принимать не желаю.

– Без тебя меня в стол заказов не пустят, – пояснила она ласково-примирительным тоном, каким говорят со слабоумными. – Если тебе приглашение не нужно, то разорви его и выбрось. Я без твоей подачки не обеднею.

Она положила открытку на стол и пошла к двери.

– Завтра в одиннадцать часов я зайду за тобой, – сказал я ей вслед. – Если денег не будет хватать, рублей двадцать займу.

Маркина обернулась, послала кончиками пальцев воздушный поцелуй и оставила меня одного.

«Если бы не эти идиотские правила, я бы выбросил открытку. Но как я могу пойти против Вьюгина, Шаргунова, против всех? Придется идти с ней и контролировать, чтобы она на перепродажу вещей не набрала».

Глава 23

Если бы неделю назад меня спросили, кто у Маркиной, мальчик или девочка, я бы затруднился ответить. С самой Татьяной я часто встречался и на заводе, и в общежитии, а ребенка ее не видел ни разу. Или видел, но не обратил на него внимания.

В субботу Маркина вышла в коридор с девочкой на руках. Девочка была одета, как все дети в ее возрасте: шапочка из искусственного меха с бельевой резинкой поверх головы, пальтишко, теплые штаны и валенки. По одежде определить пол ребенка было нельзя, но миленькое личико не оставляло сомнений – это девочка, лет трех-четырех.

На остановке, убедившись, что знакомых рядом нет, я взял ребенка на руки и донес до самого универмага. Девочка оказалась покладистой: не дергалась, не просилась к маме, не спрашивала: «Дядя, ты кто?»

В магазине Маркина уверенно повела меня во внутренние помещения, к служебному входу.

– В общежитии узнала, где стол заказов, – пояснила она.

В нашей общаге не все знали, где универмаг-то находится, а уж о столе заказов вряд ли вообще кто-то слышал. Делать работягам в спецотделе нечего, да и покупать дефицит не на что. Я не стал ехидничать и разоблачать маленькую ложь, хотя забавно было бы узнать, кто рассказал ей о местонахождении стола заказов.

За дверью в служебные помещения на лавочке сидела женщина в рабочем халате. Предупреждая ее вопрос, я вернул девочку Татьяне, достал из внутреннего кармана открытку и веско сказал:

– Я – по приглашению.

Техничка показала рукой вглубь коридора:

– Прямо, потом направо, вниз по лестнице и еще раз направо.

Никогда бы не подумал, что внутри универмага есть такие лабиринты! Если бы не четкие указания охранявшей вход уборщицы, я бы нескоро нашел кабинет с табличкой «Стол заказов».

Приветливая женщина нашла мою фамилию в списке приглашенных, поставила роспись на открытке.

– Куда идти, знаете? – спросила она. – Сейчас пройдете прямо, спуститесь в подвальное помещение и далее, по коридору, пока не встретите указатель «Секция № 6 ДШ».

Я посмотрел на Татьяну. В глазах ее был восторг, как у ребенка, впервые попавшего на новогоднюю елку с настоящим Дедом Морозом.

До нужной секции мы добрались быстро. Сразу от входа начинались стеллажи с детскими вещами. Заведующая секцией проверила открытку, сделала отметку в специальной тетради. Маркина по-хозяйски вручила мне ребенка и стала подбирать девочке импортный комбинезон. Я сел на лавочку у входа и погрузился в свои мысли. Слушать разговор о детских вещах, размерах, покупке «на вырост» или обмене на базаре одного размера на другой мне было неинтересно.

«Слово «спекулянт» в Советском Союзе означает бесчестного человека, барыгу, наживающегося на дефиците, – размышлял я. – За границей спекулянтов называют бизнесменами, они уважаемые члены общества, а у нас спекулянт – это непойманный преступник. В то же самое время практически все граждане СССР обращаются за помощью к спекулянтам, если хотят приобрести качественную импортную вещь. Летом в городе в глазах рябит от этикеток на задних карманах фирменных джинсов. «Монтана», «Супер перрис», «Леви Страус» – эти марки знают все, но в продаже таких джинсов никогда не было. Их завозят из капиталистических стран спортсмены, моряки, артисты. После пересечения границы джинсы тут же попадают в руки спекулянтов и продаются на базаре по заоблачным ценам. Стоит ли осуждать спекулянтов, если законным путем приобрести импортные вещи негде? Никто же не принуждает тебя пойти на базар и отдать две зарплаты за джинсы с заветным лейблом. Не хочешь – не бери! Ходи в продукции фирмы «Тверь», демонстрируй прохожим свое презрение к импортным тряпкам.

Стоило ли осуждать Маркину, которая намеревалась продать часть вещей из стола заказов? Она – мать-одиночка. Зарплата на заводе оставляет желать лучшего. Кое-что она, конечно же, приносит из цеха, экономит на продуктах, но все равно, чтобы одеть ребенка на базаре, ей никаких денег не хватит. Женщина она молодая, привлекательная. Ей наверняка хочется, чтобы девочка выглядела как конфетка, чтобы за версту было видно, что мамаша о ребенке заботится и ничего для него не жалеет. Спрашивается, на кой черт я вчера взбрыкнул? Пусть бы она купила два одинаковых комбинезона, один из них продала за две цены и осталась бы в выигрыше. Мне-то до ее мелкой спекуляции какое дело, если все так живут? Ухватил две пары финских сапог по блату – беги на базар, продай одну пару и купи себе что-нибудь стоящее. Кроссовки «Адидас», например. Хотя нет, на кроссовки с продажи сапог денег не хватит».

В секцию вошла женщина с крашенными в рыжий цвет волосами. Равнодушно скользнув по мне взглядом, она подошла к стеллажам, заговорила с Татьяной о том, какие сандалии для девочки выбрать на лето.

«Я бы не смог продать лишнюю пару, – вернулся к размышлениям я. – У меня язык бы не повернулся завысить цену в два раза. Пришлось бы, сгорая от стыда, выдумывать причину: «Вот, купили на базаре, ошиблись в размере, теперь не знаем, кому продать».

Я даже почувствовал, как покраснел от одной только мысли, что кто-то из коллег или знакомых мог догадаться, что я хочу наварить шальной рублячок на импорте-дефиците.

Женщины у стеллажа перешли на доверительный шепот. Я не слышал, о чем они говорили, но у Татьяны, стоявшей ко мне лицом, брови от удивления взмыли вверх, потом она что-то переспросила и вышла с рыжей, оставив меня с ребенком дожидаться неизвестно чего.

«Куда твоя мамаша подалась? – мысленно спросил я девочку. – Надолго ли? Заведующую секцией спрашивать неудобно. Она же считает, что Татьяна – моя жена, я по глазам должен понять, куда она пошла».

– Мужчина, вы разве не видите, что ребенку жарко? – с укоризной спросила заведующая.

– Извиняюсь, задумался, – ответил я.

На голове девочки под меховой шапкой оказалась трикотажная шапочка, похожая на чепчик для большой куклы. Я снял этот чепчик, развязал шарфик, расстегнул пальто. Девочка взмокла, волосики слиплись от пота. Я подул ей на макушку, расстегнул пуговицы на шерстяной кофточке. Тут меня, как током, прошила мысль: «Что делать, если она попросится в туалет? Куда ее вести: в мужской или в женский? А в туалете-то что делать? Штаны с нее снимать? Она как заорет, запротестует. Я же не отец ей и даже не любовник ее мамаши, которого она видит каждую субботу. Я для нее посторонний дядя. Мало того, я даже не знаю, как эту малышку зовут. Если она завизжит в туалете, то я попаду в неприятную ситуацию».

Я, как вентилятор, стал обдувать девочку, мысленно умоляя ее подождать маму. На мое счастье, ребенок попался не капризный. Девочка спокойно сидела у меня на коленях, без особого любопытства рассматривая стеллажи с детскими вещами. Наверное, она не в первый раз дожидалась маму в магазине.

Мне показалось, что прошла целая вечность, пока Татьяна появилась в секции. В руках у нее был небольшой сверток из упаковочной бумаги, перетянутый шпагатом. Будь моя воля, я бы высказал ей все, что думаю по поводу ее отлучки, но в присутствии посторонних ругаться было нельзя. Я изобразил ангельское терпение и, не выказывая недовольства, дожидался, пока Маркина определится с покупками, поможет завсекцией упаковать их в бумагу.

– Пошли оплачивать! – сказала Татьяна.

Я опешил от такой наглости. Оплачивать – дело хорошее и даже необходимое, но кто ребенка одевать будет? Я, что ли?

Я ничего не успел сказать. Маркина вышла, оставив дочь на мое попечение.

«Твою мать!» – мысленно выругался я и стал застегивать пуговки на кофточке.

– Завяжи мне шарф спереди, – попросила девочка.

– Конечно! – легко согласился я. – Ты уже большая, шарфик надо спереди носить. Покажи тете, сколько тебе годиков?

Девочка показала три пальца.

– Она у вас в детский сад ходит? – спросила завсекцией. – Болеет не часто? У меня дочка только с больничного на больничный летает. Не успеет внучку в детский сад увести, как воспитательница уже звонит: «Заберите, у ребенка температура поднялась». Я объясняла и дочке, и зятю, что ребенка закалять надо, но разве сейчас кто к старшим прислушивается?

Я натянул резинку вокруг меховой шапочки, шарфик завязал концами вперед, как пожелала девочка. Помнится, в детстве я тоже считал, что шарф концами назад повязывают только малышне. В детском саду воспитательница завязывала его, как я хотел, а родители – исключительно концами назад. Еще меня заставляли ходить в детский сад в шортах, надетых поверх колготок. Если с шарфом мне пришлось смириться, то от сочетания колготок и шорт я избавился, заявив, что в таком виде в группу не пойду и буду до вечера сидеть в раздевалке. Отругав меня как следует, родители вынуждены были пойти на уступки и больше меня как клоуна не наряжали.

– Ну, пошли! – Я подхватил девочку на руки и вышел из секции.

– Мы к тете Томе поедем? – спросила она.

– Сегодня – нет, – неуверенно ответил я. – Времени уже много, тебе спать пора. Все дети после обеда спят.

– Жалко, – покорно сказала девочка. – Я хотела у тети Томы в куклы поиграть. Они у нее настоящие, ходить умеют.

– В другой раз! – обнадежил я ребенка. – Сегодня, сама видишь, мы весь день в магазине проторчали.

Я направился с девочкой к лестничной клетке, где было прохладнее. По дороге нам попалась секция детских игрушек. Дверь в нее была открыта. Покупателей не было. Не знаю, что потянуло меня в эту секцию, но я вошел.

– Добрый день! – поприветствовал я продавщицу, женщину лет тридцати пяти. – Не могли бы вы меня проконсультировать? Я из милиции.

Я достал служебное удостоверение, мельком показал женщине.

– Мой начальник попросил узнать, нет ли у вас импортных кукол, которые ходить умеют? У его дочки скоро день рождения, вот, присматривает подарок.

– Есть! – Продавщица показала на стеллаж с коробками. – Куклы производства ГДР. Стоят от 35 до 40 рублей. Самые дорогие умеют голову отворачивать, когда их кормить из ложечки начинают.

Девочка словно поняла, о чем мы говорим, и тяжело вздохнула.

«Рублей за двенадцать я купил бы тебе куклу, отблагодарил бы за примерное поведение, но за сорок рублей покупать не буду. Я не спекулянт, чтобы такими деньгами разбрасываться. Придется тебе остаться без подарка».

– Посмотрите игрушки, которые можно приобрести без приглашения, – предложила продавщица. – Конец месяца, а у нас план по продажам еще не выполнен. Экономят на игрушках! За вчерашний день только два покупателя было. Не желаете коляску для куклы?

Я даже не стал интересоваться ценой. Коляска была как настоящая, только уменьшенная в размерах.

– У нас квартира небольшая, коляску поставить негде, – деликатно отказался я.

Продавщица показала на стеллаж с игрушками, продающимися без приглашения.

– Пупсика хочешь? – спросил я.

– Собачку! – прошептала на ухо девочка.

– Какую? Вот эту? Сколько она стоит?

– Восемь рублей. Производство ГДР. Шерсть – как настоящая. Возьмите, не пожалеете! У меня знакомая детям купила, так они играют с ней целыми днями, мамочка нарадоваться не может.

Кроха напряглась. Наступил момент истины: купит или нет?

– Замечательная игрушка! Мы возьмем ее. Собачка как живая. Сам бы с ней поиграл.

Девочка расслабилась. Не зря в магазин сходила!

Продавщица выписала талон, стала упаковывать игрушку в оберточную бумагу. В коридоре, у секции детской одежды, с пакетами в руках нас дожидалась Татьяна.

– Что так долго? – спросил я.

– Пока кассу нашла, пока оплатила… У тебя что в руках? Талон?

– Давай пакеты, я подержу, а ты сходи оплати.

Я достал десятку, протянул Маркиной. Татьяна строго посмотрела на дочь: не выпрашивала ли она подарок у незнакомого человека? Девочка поняла, что может лишиться понравившейся игрушки, и, не дожидаясь вопроса, сказала:

– Дядя себе собачку купил. Играть с ней будет.

– Таня, иди оплачивай покупку, а то мы с девчонкой уже изжарились тут целый день торчать.

Маркина стояла, не зная, что делать. Я решил одним ударом покончить с сомнениями:

– Тебе рыжая тетка что-то без приглашения продала?

Я кивнул на небольшой сверток, с которым Маркина вернулась в секцию детских товаров.

Она ничего не ответила, передала мне пакеты и ушла. Из универмага мы вышли через служебный вход. В руках у нас были разнокалиберные пакеты, свернутые из серой упаковочной бумаги. Даже небольшую игрушечную собачку нам завернули в отдельный пакет. Со стороны определить, что именно мы купили, было невозможно.

«Нельзя советских граждан раздражать покупками с черного хода! – подумал я. – Безликие пакеты ни у кого чувства зависти не вызовут».

Из припаркованного у въезда во двор легкового автомобиля проворно вылезли две молодые цыганки и направились к нам. Одеты они были в шикарные дубленки, на головах – цветастые платки. Из-под полы дубленок – юбки по щиколотку, на ногах модные импортные сапоги.

– С удачным приобретением! – преградили нам путь цыганки. – Мы неплохо заплатим. За женские вещи – две цены, за детские – полторы. У нас машина стоит, можно в ней посмотреть, что купили, там и рассчитаемся.

– Мы ничего не продаем! – грубо ответил я.

– Паренек, тебя же никто не спрашивает! – с презрением сказала одна из цыганок. – Мы с женщиной говорим.

Татьяна даже задохнулась от возмущения: «Лаптев, значит, паренек хоть куда, а я – уже немолодая располневшая тетка?»

– Пойдем к машине, не будем привлекать внимание, – скомандовала цыганка.

Ее подруга тут же вцепилась в пакет в руках Маркиной. Татьяна попыталась оттолкнуть ее, но тщетно! Хватка у цыганки была как у бульдога: что схватила – не отпустит.

– Ничего мы не продаем! – в отчаянии закричала Татьяна.

– Машина рядом, там посмотрим, – настаивала цыганка.

– Сейчас мы все решим, – с угрозой сказал я, перекинул девочку на другую руку и полез во внутренний карман.

Как по волшебству не понять откуда, появился цыган в бобровом полушубке.

– Вы что, кошелки, совсем обнаглели! – прикрикнул он на цыганок. – Прочь отсюда, дуры безмозглые!

Цыганки отцепились от нас и убежали, спрятались в автомобиль.

– Брат, извини! – сверкнул частоколом золотых зубов незнакомец. – Девочки всю ночь вино пили и еще не пришли в себя. Не обращайте на дурочек внимания.

Он взмахнул рукой. Автомобиль тронулся с места и выехал на проезжую часть.

– Все в порядке! До свидания!

Цыган одарил нас золотозубой улыбкой и быстрым шагом скрылся прочь.

– Если бы не ты, они бы меня в машину затащили, – сказала пришедшая в себя Татьяна.

– Поздно что-то у цыгана зажигание включилось, – недовольно заметил я. – Пока я в карман не полез, он не догадался, что я из милиции.

– Да ладно тебе! И так все хорошо закончилось. Аня, ты тетенек не испугалась? – спросила Татьяна у дочери. – Тети играли с нами…

Девочка была погружена в свои мысли – до цыганок ли ей было! Когда мы вышли к остановке, она прошептала мне на ухо:

– Собачка будет молоко пить? Я не люблю молоко, может, она съест?

– Попробуй, – согласился я.

Без дальнейших приключений мы сели в автобус. Парень, по виду студент, уступил нам место. По дороге девочка уснула, и я сидел с ребенком на руках, боясь пошевелиться. Рядом, в переполненном салоне, стояла Татьяна. Она смотрела в окно и чему-то умиленно улыбалась.

Глава 24

От остановки до общежития нам было идти минут пятнадцать. Дочь Татьяны после сна разомлела и самостоятельно топать не желала. Пришлось нести ее на руках. По дороге могли встретиться знакомые, и тогда бы в общаге стали перешептываться: «Лаптев с Татьяной уже вместе по магазинам ходят. Лихо она его окрутила!»

Но общежитские слухи меня не интересовали. Если придется объясняться с Калмыковой, то я скажу, что случайно встретил Татьяну с ребенком и не мог безучастно пройти мимо: у нее руки свертками были заняты, а девочка капризничала, устала за день. Да мало ли что можно сказать в свое оправдание! Более щекотливая ситуация была связана именно с пакетами – в такие аккуратно перевязанные свертки в гастрономе колбасу не заворачивают и в магазине «Женская одежда» товар не упаковывают.

– Возле общежития поставь Аню на ноги, – сказала Маркина. – От поворота недалеко, сама дойдет.

– Да ладно, зачем ребенка мучить! – отмахнулся я. – Она все утро безропотно в магазине сидела, вспотела, устала. Вспомни детство золотое. Ты любила с родителями по магазинам ходить? Я ненавидел. Сидишь как дурак, ждешь неизвестно чего.

С минуту мы шли молча. Потом я решил задать вопрос:

– Таня, твой друг разве сегодня не приезжает? Вот он удивится, когда нас увидит.

– Забудь про него, – с неприязнью ответила Маркина. – Мы расстались. Навсегда.

На крыльце общежития Татьяна забрала дочку.

– Тут я сама дойду. В шесть часов приходи. Я угощу тебя домашними пельменями. Мои родители их сами лепят. У нас знакомые в деревне живут. На ноябрьские праздники свинью забивают, часть туши родителям продают. Ты давно ел настоящие домашние пельмени?

Ужин у одинокой симпатичной женщины может затянуться до утра. Выпил, разомлел, остался. Я не был уверен, что сегодня все пойдет по-другому, что я переменю свое мнение и не захочу встретить рассвет в ее кровати. Но кто его знает? Раз на раз не приходится. Не попробовав пудинг, не узнаешь его вкуса. В конце концов, она же не в ЗАГС приглашает, а на ужин. В любой момент можно встать и уйти, сославшись на срочные дела.

Неизвестно кем придуманный обычай требовал отказаться от приглашения. Скромность в быту – прежде всего!

– В столовой поем. Зачем тебя лишний раз напрягать?

– Ничего не знаю! – отрезала Маркина. – Покупки надо обмыть, иначе носиться не будут. Ты же не хочешь, чтобы у Ани новенький комбинезон через месяц расползся?

Обмыть хорошую покупку – дело святое! Тут ничего не возразишь. Без достойной обмывки мотоцикл заводиться не будет, импортные туфли развалятся через месяц.

В шесть вечера я пошел в гости. В комнате Маркиной было уютно, каждая вещь стояла на своем месте. Именно этот уют отпугнул меня в прошлый раз. Я представил, что стал ее любовником и должен во всем следовать установленным хозяйкой правилам. «Не бросай носки у кровати! Аккуратно повесь их на перекладину стула. Если будешь обедать дома, не забудь помыть посуду за собой». Никакой личной свободы! Интересно, ее любовник-дальнобойщик не чувствовал себя вещью в этом уютном мирке? Чем-то вроде пальто, у которого есть свой строго отведенный крючок на вешалке?

К моему приходу стол был накрыт. На хозяйке вместо повседневного халата были нарядная блузка и облегающая юбка, что должно было поднять мой статус с соседа по общежитию до званого гостя. Дочка Маркиной играла в углу комнаты. Она посадила трех кукол на пол у стены и поочередно знакомила с ними собачку. На мое появление девочка не отреагировала, даже не посмотрела, кто пришел. Знакомство кукол с новой игрушкой было важнее, чем визит малознакомого дяди.

Маркина выставила на стол бутылку водки, предложила разлить по рюмкам. Мы выпили, поели горячих домашних пельменей, со смехом вспомнили встречу с цыганками. Разговор о бывшем друге Татьяна завела сама:

– Мы расстались с Виктором по моей инициативе. Мне надоело жить в подвешенном состоянии: то он готов уйти из семьи и переехать ко мне, то появляются какие-то препятствия, и переезд откладывается на неопределенный срок. Не буду загружать тебя своими заботами, они никому не интересны.

Правила хорошего тона требовали возразить хозяйке, дать ей возможность выговориться, излить накопившееся на душе. Но я вновь поступил не так, как должен был.

– Стоит ли переживать? – легкомысленно сказал я. – Ты симпатичная, самодостаточная молодая женщина. Захочешь – нового найдешь.

– Где найдешь? У нас в общаге? – завелась она. – Ты думаешь, у меня женихи в очередь под дверью выстроились? Иди открой. Если хоть одного найдешь, я с ним завтра же распишусь. Даже если он алкаш будет конченый, возьму к себе жить.

Как я и думал, дальше последовал сбивчивый рассказ о нелегкой судьбе матери-одиночки, с которой переспать каждый готов, а вот к серьезным отношениям – нет. Чем больше я ее слушал, тем отчетливее понимал, что она плетет вокруг меня какую-то загадочную паутину, в которой я должен запутаться и перейти с ней на новый уровень отношений.

«Как постоянного любовника Татьяна меня не рассматривает. Я не гожусь ей в мужья, а цель долговременных отношений – предстоящий брак. Я не подхожу ей ни по возрасту, ни по имущественному положению. Выйдя за меня замуж, она не выиграет ничего, а перспективы найти мужа с квартирой лишится и на веки вечные останется прозябать в общаге. Для ее дочери я вряд ли буду хорошим отцом. Отец, даже не родной, – это солидный, рассудительный мужчина, а у меня еще ветер в голове. Со мной переспать в знак благодарности за открытку или для мимолетного развлечения можно, а постоянные отношения поддерживать ни к чему. Смысла нет».

– Как бы я хотела иметь надежного друга! – изображая прилив откровения, сказала Маркина.

«Это что-то новенькое, – подумал я. – Как видно, у Татьяны появились проблемы, которые она хочет разрешить с моей помощью».

Развить мысль о мужчине-друге она не успела. Дочка оставила кукол, подошла к столу и что-то прошептала матери на ухо. Из всего сказанного я уловил только слово «туалет». Татьяна вздохнула:

– Как ты не вовремя! Ну, ладно, пошли.

Маркина достала из шкафа рулон дефицитнейшей туалетной бумаги, извиняющимся тоном сказала: «Мы не долго», – взяла девочку за руку и вышла в коридор.

Я несколько секунд тупо рассматривал шкаф, откуда она достала туалетную бумагу. Повинуясь необъяснимому желанию, открыл дверцу, убедился, что у Татьяны припасено еще несколько рулонов туалетной бумаги. В задумчивости подошел к окну, посмотрел на освещенный заводской двор, всмотрелся в темную громадину склада бестарного хранения муки, возвышающуюся над главным корпусом хлебозавода. И все понял! Я догадался, где вчера Маркина достала недостающие сто рублей, откуда у нее дефицитная туалетная бумага и почему после смерти Горбаша она стала проявлять ко мне повышенные знаки внимания.

«Зашла бы Татьяна с другой стороны, и я бы влип! Не стала бы она философствовать, жаловаться на судьбу, а просто напоила бы меня водкой, уложила бы в кровать, и наши отношения действительно перешли бы на другой уровень. Я стал бы ее другом, а друзей в беде не бросают».

Как только Маркина вернулась, я извинился и сказал, что должен уйти, так как вспомнил об одном срочном деле, которым предстоит заняться завтра рано утром. Она не поверила ни единому моему слову, но поняла, что проиграла и план ее не удался.

– Пока нас не было, ничего не случилось? – всматриваясь мне в глаза, спросила Татьяна.

– Веришь – нет. Я посмотрел на вилку на столе и понял, что меня в понедельник на нее насадят. Не в прямом смысле слова, но втык дадут знатный! Я совсем забыл о работе, расслабился, стал кое о чем другом думать, и тут в голове всплыло: «Я не сделал справку о состоянии преступности на участке!» В нашем уголовном розыске суббота до обеда – всегда рабочий день, время, когда мы занимаемся подготовкой отчетов для начальства. Сегодня я с тобой все утро провел, справку не отпечатал, а срок сдачи служебной документации никто не отменял. Придется завтра наверстывать упущенное.

– Остался бы еще ненадолго. Никуда твоя справка не убежит.

– Она-то не убежит, вот только я, если еще задержусь, то буду на работе думать не о цифрах, а кое о чем другом. Извини! Спасибо за угощение.

– Как честная женщина, я должна тебе кое-что показать.

Она расстегнула пуговички, распахнула блузку.

– Что скажешь? – с торжеством спросила Маркина. – Нравится?

Если бы я был трезв, то наверняка бы опешил от этого стриптиза, но выпитая водка не дала мне времени на размышления.

– У тебя красивая грудь. Я бы даже сказал – идеальная.

– О боже, ты о чем! – Она картинно прикоснулась ладонью ко лбу. – Ты что, не видишь, что на мне надето?

Тут я все-таки смутился.

– Лифчик? – с надеждой спросил я, хотя прекрасно видел, что на Маркиной надет красивый бюстгальтер красного цвета.

– Какие же вы, мужики, тупицы! – в отчаянии простонала Татьяна. – Какой еще лифчик! Это – «Анжелика». Настоящая, чехословацкая. Ты посмотри, как она держит форму. Такой бюстгальтер – мечта любой женщины, а ты – лифчик! Ты потрогай, посмотри, из какой ткани он сделан. Потрогай, не бойся, я не укушу.

Я погладил рукой по груди, закованной в невидимые чашечки, искренне восхитился и материалом, и всей чехословацкой швейной промышленностью в целом.

– Пока ты сегодня с Аней сидел, меня в отдел женской одежды пригласили, – разъяснила Маркина. – Ты не поверишь, чего там только нет!

– Сколько такая красота стоит? – для приличия спросил я.

– Двенадцать рублей госцены и трешка сверху. Я всего три рубля переплатила, сущие копейки! На базаре «Анжелику» продают по полтиннику, но пойди найди свой размер! Я, пользуясь случаем, кучу бюстгальтеров перемерила и выбрала именно тот, который мне подходит. Тебе цвет нравится?

– Обалденно!

– Жаль, у нас в общаге похвастаться некому. Девчонки, конечно же, поймут, что эта вещь – классная, но как я им объясню, что купила фирменную «Анжелику» всего за пятнадцать рублей? Про открытку, как я понимаю, надо молчать?

– Приглашение было в отдел детской одежды, – напомнил я.

– Понятно, – вздохнула Татьяна. – Про Анины вещи скажу, что на базаре купила, родители с деньгами помогли, а про «Анжелику» придется промолчать.

Она подошла ко мне вплотную, обняла, поцеловала в обе щеки, сопровождая каждый поцелуй комментарием: «Это – за комбинезон, это – за «Анжелику», а это – от меня». Третий поцелуй был страстным, в губы. Я в ответ прошептал, что мне пора. Татьяна достала из шкафа бутылку коньяка.

– Ничем больше отблагодарить не могу. Но я думаю, мы не в последний раз за одним столом сидели?

– Конечно! – согласился я. – Если бы не эта проклятая справка…

Я еще что-то пробормотал в свое оправдание и ушел, оставив Татьяне надежду на скорое свидание. У себя в комнате я с облегчением закурил, подумал, подумал… и открыл коньяк. Беречь его мне было не для кого, а душа просила еще немного выпить и неспешно подвести итоги.

«Завод выпускает хлеб, булочки и пряники. Основная их составляющая – мука. На первом этаже висит доска достижений трудового коллектива хлебокомбината. На ней указано, что ежедневный объем выпускаемой продукции – 86 тонн. Это усредненная цифра, так как по выходным пряничный и булочный цеха не работают. Стоимость одного килограмма пшеничной муки высшего сорта в магазине – 40 копеек. На завод ее поставляют по внутренней цене, которую устанавливает министерство хлебопекарной промышленности. Предположим, что внутренняя цена – копеек 30. Мука поступает на хлебокомбинат бестарным способом, с муковозов и в мешках. В мешке 50 килограммов. Улучшение технологии производства дает экономию шесть процентов. Куда эти проценты деваются – никто не знает, но на перевыполнение плана они не идут. Если бы шесть процентов сэкономленной муки оставались на заводе, их пришлось бы складировать во всех свободных помещениях и даже во дворе, под открытым небом.

Ежедневный расход муки контролируют четыре человека: главный технолог и три технолога производств. Вся мука проходит через них, ни один грамм от учета не уйдет. За поставки муки с элеватора должен отвечать директор завода, но он переложил часть обязанностей на главного инженера.

В какой-то момент Горбаш, оставшийся замещать директора, договорился с поставщиками и предложил им нехитрую схему: шесть процентов от ежедневного объема остаются на элеваторе и идут в продажу оптовым покупателям. Кому? Да хотя бы в Среднюю Азию, где полно частников, выпекающих хлеб для односельчан.

Складывается следующая цепочка: руководство элеватора, Горбаш, главный технолог Лысенко, три технолога производств, кладовщица склада резервных запасов муки. Итого: семь заинтересованных сторон, каждая из которых должна получить свою долю с незаконно проданной муки. Кладовщице достанется меньше всех, Горбашу и руководству элеватора перепадет самый большой куш.

Предположим, что они реализуют излишки муки по бросовым ценам, по 20 копеек за килограмм. В мешке 50 килограммов, или 10 рублей чистой прибыли. Вроде бы немного, но если помножить мешки на ежедневную экономию в шесть процентов от всего оборота, то получится весомая цифра. Пряничный цех выпускает не так много продукции, зато является главным потребителем муки высшего сорта.

Сколько Татьяне полагается с каждого мешка? К примеру, всего один рубль. Сколько рублей набегает за день? А за месяц? Черт его знает, но Татьяна, не поморщившись, смогла за один вечер «занять» сто рублей в общаге, где трешку до зарплаты стрельнуть не у кого. К тому же туалетная бумага! На базаре ее не купишь, всю разбирают в магазинах с черного хода. Продавцы ее даже на прилавок не выставляют. По госцене с небольшой наценкой туалетная бумага стоит копейки, но надо знать, где ее купить и кому переплатить. Человеку с улицы такой товар не продадут. Туалетная бумага – только для своих, проверенных товарищей. «Проверенных» – значит, денежных.

М-да! Я-то думал, откуда у Горбаша деньги на новенькие «Жигули»? Оказывается, все просто: надо улучшить технологический процесс, превратить шесть процентов брака в товарную муку и найти для нее рынок сбыта. Брак, кстати, исключает из цепочки плановиков завода и бухгалтеров. Для них никакой сэкономленной муки не существует. Есть только брак, отходы производства.

Есть ли в действиях Горбаша и технологов состав преступления? Наверное, есть. С одной стороны, они расхищают то, чего по бухгалтерским документам нет, но с другой-то стороны, мука государственная. Ну и что, что они ее сэкономили. Обратились бы в областное управление хлебопекарной промышленности и попросили снизить объемы поставок или напекли бы сверхплановых булочек, которые черствели бы в магазинах.

После смерти Горбаша технологам было о чем задуматься. На место главного инженера должен прийти специалист со стороны, с другого предприятия. Вдруг он окажется принципиальным человеком и напишет заявление в БХСС? Все свалить на Горбаша у технологов не получится. При проверке им тут же зададут вопрос: «Почему вы никому не сообщили, что часть заказанной муки не поступает на завод?» Стоит одному из участников цепочки дать правдивые показания, как они тут же все друг друга уличат, никто гордого молчания хранить не будет».

Выпив совсем немного, я спрятал початую бутылку в шкаф. На душе было мерзко. Оказывается, как мужчина я вовсе не интересовал Маркину. Для подстраховки ей нужен был любовник – сотрудник милиции, только и всего.

«Пока был жив Горбаш, Татьяна рассматривала меня как возможную замену женатому дальнобойщику, ее постоянному любовнику. После смерти главного инженера я вышел на первый план. Если бы я остался у нее и у нас завязались бы постоянные отношения, то в случае разоблачения я был бы просто обязан помочь ей выпутаться из опасной ситуации. Своему любовнику она имела бы полное право сказать: «Как спать со мной, так ты горазд, а как помочь в трудную минуту, так в кусты?»

К тому же ее уют! В него затягивает, как в омут, как в воронку на реке. Невольно на ум приходит мысль: «Стоит ли бегать в поисках пропитания, когда у Татьяны каждый вечер на столе полно вкусностей?» К тому же утюг! Я никак не мог обзавестись своим утюгом и просил его то в одной комнате, то в другой. У Маркиной не только был свой утюг, она бы наверняка с удовольствием гладила мне рубашки, чтобы вся общага знала, что у нас крепкие отношения и она за мной как за каменной стеной. Интересно, если бы не история с открыткой, она бы нашла в ближайшие дни правдоподобный повод зазвать меня к себе? Наверное, нашла бы, и я не даю гарантии, что не остался бы у нее».

Воскресенье я провел с Калмыковой. Лариса поморщилась, узнав, что я помог ее начальнице донести ребенка до общежития, но выговаривать мне ничего не стала. В конце встречи она сказала:

– Помнишь, у нас была техничка, которую за пьянку уволили? Как ее не стало, мы все свободно вздохнули. Она же ни с кем дружеских отношений не поддерживала, о себе ничего не рассказывала. Ходит мрачная по цеху, неизвестно что о тебе думает. Мы между собой ей кличку дали – Ведьма. Скажи, она ведь правда была похожа на ведьму? Как посмотрит исподлобья, так мороз по коже. Еще бы Макарыча уволили, и совсем бы прекрасно стало.

– Техничка с тобой в одном цехе работала, с ней все понятно, а бригадир грузчиков тебе где дорогу перешел?

– Да ну его, зэка несчастного! Прирежет еще.

– За что? – изумился я.

– Не знаю, но я его боюсь. Ты в следующее воскресенье придешь? Я постараюсь маму в гости отправить. Если не получится, можно у моей подруги встретиться.

Глава 25

Под утро мне приснилась цыганка. Она стояла у классной доски с указкой в руке.

– Посмотрим сюда. – Цыганка постучала указкой по вычислениям, написанным мелом. – За бюстгальтер «Анжелика» вы переплатили продавцу универмага три рубля. Покупка обошлась вам в 15 рублей. Мы предлагали вам полуторную цену, но за хорошую вещь заплатили бы двойную, то есть 30 рублей. «Анжелику» мы бы продали перекупщикам за 40 рублей. Они бы толкнули ее на базаре за 50. Никто бы в накладе не остался! Все были бы при деньгах, а ты все испортил.

– Я – сотрудник милиции, а не спекулянт, – жестко отрезал я.

– Поговорим о тебе и об отношении к тебе государства. – Она вновь показала на вычисления на доске. – У тебя из зарплаты высчитывают налог на бездетных и холостяков, комсомольские взносы, взносы в спортивную организацию МВД «Динамо» и еще так, по мелочи: билеты на концерт народной музыки, взносы в общество охраны памятников и «Фонд мира». С комсомолом все понятно, от него ты ничего не получишь. Не для того его создали, чтобы материальное благосостояние членов ВЛКСМ улучшать. «Динамо» обязано тебя снабжать спортивной одеждой. Кроссовки и спортивный костюм подошли, не жмут? Ах, ничего не дали, все профессиональным спортсменам ушло! Бывает. «Динамо» все-таки спортивное общество, а не база вещевого снабжения сотрудников уголовного розыска. Теперь о налоге. Высчитываемые с тебя деньги идут матерям-одиночкам. Ты к их детям отношения не имеешь, но почему-то должен вносить свою лепту на их содержание. Татьяна Маркина – мать-одиночка. Это ей твои 6 процентов с зарплаты идут?

– Опять 6 процентов! – взревел я.

– Ты хочешь о муке поговорить? – обрадовалась цыганка. – Давай посчитаем…

– Ни за что!

Я глубоко, порывисто вздохнул и проснулся. За окном была темнота, в комнате – холодно. Из щелей в не заклеенном на зиму окне сквозило. Радиаторы отопления были чуть теплые.

Рассматривая потолок, я подумал:

«Что делать-то? Как поступить? Сотрудник милиции, выявивший преступление, должен письменно доложить о нем руководству. За раскрытие кражи муки мне даже «спасибо» не скажут, а вот заводчане все, как один, ополчатся на меня и правдами или неправдами из общежития выживут. За честность и принципиальность я лишусь жилья. Второй раз мне в заводском общежитии комнату ни один директор предприятия не даст. Откажет под любым предлогом, а про себя подумает: «Ну его, к дьяволу, этого правдолюбца! Поселится в моем общежитии и будет рыскать по заводу, хищения высматривать». Вполне возможно, что скоро расхитители муки будут разоблачены. Встанет вопрос: знал ли я об излишках муки и почему не доложил о своих подозрениях? Ответ: «Я на заводе только в столовой иногда бываю да в душ хожу. О предназначении грандиозного сооружения позади главного корпуса никогда не задумывался. Что это? Склад бестарного хранения муки? Здорово! Сроду бы не подумал».

Я встал, потянулся, нажал кнопку будильника.

– Что за жизнь такая! – сказал я ему. – Чуть оступишься – в ловушку попадешь и без ног останешься.

Будильник в ответ промолчал. Наверное, обиделся, что я не дал ему соседей разбудить.

По пути на работу я заметил, как рабочие меняют на здании выцветший плакат «Народ и партия едины!». Никогда не задумывался, почему авторы этого лозунга отделяют партию от остального советского народа. Согласно первому закону диалектики Гегеля, если есть единство, то должна быть и борьба противоположностей. Борьба, как я убедился за время жизни в рабочем общежитии, состоит вот в чем: государство, то есть партия, долбит народ по голове, заставляет верить в то, чего не существует. Народ соглашается и в соответствии с законом «О единстве и борьбе противоположностей» долбит государство по карману – тащит с предприятия все что только можно. Стоит ли мне идти против основополагающих законов философии? Нет, конечно! Так что живи, Татьяна! Не буду я на вас донос писать.

В райотделе я встретился с Клементьевым буквально на пару минут.

– Был в универмаге? Отоварил приглашение? Подруга как, довольная осталась? Отблагодарила?

Я не стал объяснять, что Маркина мне вовсе не подруга, а спросил про цыган:

– Они ведь каждый день там ошиваются, дефицит скупают. Им что, работать не надо?

– Тут все просто, – разъяснил Клементьев. – У мужика наверняка есть справка, что он инвалид и по состоянию здоровья работать не может. Женщины – многодетные матери, домохозяйки. Цыганки первого ребенка рожают лет в четырнадцать-пятнадцать, так что к двадцати годам у них уже по двое-трое детей есть.

Весь день я был занят на участке. Поздно вечером поехал не в общежитие, а домой к бригадиру грузчиков хлебозавода Макарычу. Воскресный разговор с Калмыковой натолкнул меня на мысль, что Макарыч и Часовщикова, как бывалые сидельцы, должны были между собой выяснить, кто из них в каком статусе пребывает и какие дальнейшие планы имеет.

– Привет! – удивился Макарыч, открыв дверь. – Ты чего в форме? Арестовывать меня пришел? Так вроде не за что.

Бригадир был в домашней одежде: в трико с вытянутыми коленками и в майке. Плечи и грудь его украшали многочисленные татуировки. В глаза бросался орел с женщиной в когтях – знак уважаемого преступного авторитета.

– Я хочу без свидетелей о Часовщиковой поговорить.

Макарыч показал на кухню. Крикнул в комнату:

– Люба! Это ко мне, с работы.

Бригадир грузчиков сел у окна, закурил папиросу.

– Спрашивай, а я подумаю, на что смогу ответить, а о чем промолчу.

– Меня интересует все о Часовщиковой.

– Зачем она тебе? – задумчиво спросил Макарыч.

– Я подозреваю, что она причастна к смерти одного человека.

Если бы бригадир поинтересовался: «Не Горбаша ли?», то я бы уверенно ответил: «Нет! Я думаю, что она отравила некоего Прохоренкова. Он жил недалеко от завода, был с ней знаком». Но Макарыч не стал вдаваться в детали, докурил и начал рассказ:

– Светка – мразь и сволочь! Есть такой тип людей, и мужчин, и женщин, которым понятия о чести и товариществе чужды. Такой человек предаст тебя и не будет чувствовать себя виноватым. Часовщикова всю жизнь жила за счет крови и свободы других людей. Она, как рыба-прилипала, находила сильную личность, плыла с ней, питалась с ее стола, а когда акула обессилевала, отцеплялась от нее и быстро находила нового хозяина. Я в начале 1970-х был на одной зоне с Серегой Часовщиковым. Он поведал о похождениях так называемой «женушки».

– Она разве не была ему законной супругой?

– Часовщиков, кличка Хронометр, в конце 1960-х состоял в банде Васи Челябинского. Не слышал о таком? Известный был человек в свое время, уважаемый. Светка была его любовницей. Вася велел Хронометру жениться на ней. Часовщиков возражать не мог и повел ее в ЗАГС. Для Светки это был то ли третий брак, то ли четвертый. Она как змея кожу фамилии меняла, новую биографию себе делала. В последний раз освободилась в 1977 году. Годиков ей было уже – о-го-го! Старуха! В полюбовницы никто не возьмет. Вот и осталась с прежней фамилией, не смогла нового мужа найти.

Макарыч помолчал, вспоминая годы в местах лишения свободы, и продолжил:

– Света делала так: освобождалась из зоны, ехала куда глаза глядят, но обязательно в крупный город. Находила первый попавшийся притон и как нож в масло вписывалась в местный преступный мир. Сама на дело не ходила, не воровала, не мошенничала, только присматривалась. Когда обстановка становилась ей понятной, она сходилась с кем-нибудь из главарей бандитских шаек и начинала жить за его счет. Рестораны, шубы, шелковое белье, отдых в Сочи – у нас в стране народные артистки так не живут, как она шиковала. Но репутация в преступном мире у нее была крепкая. Она начала воровскую жизнь в Одессе, в те времена, когда после войны бандитские шайки весь город в руках держали. Чем она занималась до этого – неведомо, но ее, без разговоров и без проверок, взял к себе Абрам Темный, известный налетчик. Когда их накрыли, Абрам велел подельникам отмазать Светку, и она получила срок не за то, что состояла в банде, а за скупку краденого. Так и повелось. Она нежит главаря, а как их прихлопнут, выходит сухой из воды и отправляется в зону годика на два-три. Хронометр говорил, что последнее дело она разработала, высмотрела, на кого налет совершить, а когда их повязали, ей на суде только недонесение и скупку краденого предъявили. Детские статейки! Баланды похлебать не успеешь, как уже пора выходить. В последний раз она крепко попала и получила шесть лет, но каким-то образом выкрутилась и перебралась в колонию-поселение. В зоне пару лет всего провела, не больше.

Бригадир еще немного помолчал.

– Мы встретились на заводе, она пригласила выпить. Я отказался. Она законы знает: если с тобой не хотят говорить, то держись от этого человека подальше. Потом она напилась, и ее уволили.

– Я как-то видел, как она с одним из новосибирских шабашников говорила. С тем, который потом насмерть замерз. Ей-богу, он ее с почтением слушал! Чуть ли не навытяжку перед ней стоял. Это она его так своим авторитетом придавила?

Этот вопрос я продумал, пока ехал к Макарычу. Он не заметил подвоха и клюнул на наживку:

– Какой у нее авторитет? Ты пошутил, что ли? Это ее любовники были авторитетами, а она – никто! Если бы сейчас она захотела вернуться к преступной жизни, то ее бы дальше содержательницы притона не пустили бы. Бегала бы она мужикам за водкой да краденые шмотки барыгам толкала. А ты – авторитет! Как баба может быть авторитетом? Если она свою шайку сколотит, то в ней и будет командовать, а за ее пределами она – или никто, или чья-то подруга.

– Но я-то сам видел, как она отчитывала его как школьника, – упорствовал я.

– Мало ли что ты видел! – разошелся Макарыч. – Тебе могло показаться, а может, у них свои дела были.

Он осекся на полуслове. Я сделал вид, что последнюю фразу не расслышал, и задал новый вопрос, который доказывал, что я не обратил внимания на оговорку:

– Где сейчас Хронометр и Вася Челябинский? С ними можно увидеться?

– Уже нет! – засмеялся Макарыч. – Хронометр в зоне от туберкулеза концы отдал, а Вася в карты проигрался, но долг отдавать не спешил. Его в промзоне взяли за руки, за ноги и с пятого этажа в котлован на арматуру сбросили. Карты – вещь такая: взял в руки – жди проблем.

Я попрощался с бригадиром и поехал домой. Историю, как Часовщикова отчитывала Обедина, я выдумал. Я никогда не видел их вместе, но если бы Макарыч поинтересовался, где это было, что да как, то я бы назвал место, где стал свидетелем встречи Часовщиковой с Прохоренковым. Когда врешь, надо иметь опорные точки, чтобы самому не запутаться. Как бы то ни было, но бригадир проговорился: Часовщикова и Обедин могли иметь «свои дела», то есть могли быть связаны ранее совместно совершенными преступлениями.

«Часовщикова могла пойти по проверенному пути. После освобождения примазалась к какой-нибудь шайке, разработала налет, который остался нераскрытым. Если бы их накрыли, Обедин бы еще в зоне сидел. Теперь понятно, почему они согласились участвовать в казни Горбаша. Отказались бы – она бы их сдала милиции и новых подручных нашла. Но это только версия. Между Часовщиковой и Обединым могли быть другие отношения, их могла связывать другая тайна».

На следующий день Клементьеву доставили из Красноярска личное дело Часовщиковой. Днем он его посмотреть не успел и забрал домой. В среду Геннадий Александрович выглядел невыспавшимся.

– Всю ночь читал, – объяснил он. – Это как детективный роман, где преступник постоянно уходит от ответственности. У тебя как дела?

Я рассказал о встрече с бригадиром грузчиков и о своих подозрениях насчет Часовщиковой и Обедина.

– Изучив ее личное дело, я пришел к такому же мнению, – сказал Клементьев. – Они были знакомы еще с Новосибирска. В субботу, когда все разойдутся, зайди ко мне, переговорим.

– А «дело»? – ничего не поняв, спросил я.

– «Дело» у Шаргунова. Мы ему два раскрытых убийства подарили. Теперь его очередь поработать.

Заметив, что я расстроился, как школьник, которого не похвалили за отлично выполненное задание, Клементьев сказал:

– Новосибирск – столица Сибири. Со снабжением там не очень, но гораздо лучше, чем в Бердске. Часовщикова имела в Новосибирске и работу, и жилье. С чего бы ей перебираться в город, где дефицит продуктов? Любовную драму отбросим сразу – Часовщикова не в том возрасте, чтобы шекспировским страстям предаваться. Ее из Новосибирска могла погнать только опасность разоблачения. Сделай временную отсечку от момента ее появления в Новосибирске после освобождения до переезда в Бердск. В этот промежуток времени она была причастна к разбойному нападению, которое осталось нераскрытым. Если мы начнем переписку с УВД Новосибирской области, то дело затянется и мы ничего не добьемся. Я решил форсировать события. Сейчас Шаргунов ознакомится с бумагами и пошлет в Новосибирск своих людей – на месте проверить наши подозрения.

– Почему именно разбойное нападение, а не серия краж или грабежей?

– Она всю жизнь в бандах состояла. Сама не раз разрабатывала планы нападений. К чему ей под старость лет специализацию менять? До субботы забудь о Часовщиковой, займись своими делами.

«Можно подумать, я ими все это время не занимался», – подумал я, но дерзить не стал и пошел на участок.

Глава 26

Личное дело Часовщиковой я изучил в субботу вечером. Клементьев отвел мне на ознакомление буквально пару часов. Я не стал зря тратить время и прочитал только последние документы. Внимание привлекли два: последний приговор и производственная характеристика.

Из приговора следовало, что в 1970—71 годах Часовщикова была сожительницей некого Буркова, лидера преступной группы в Омске. Зимой 1971 года Часовщикова познакомилась с женой директора мебельной базы и потребовала у сожителя такие же серьги, как у новой знакомой. Бурков с подельниками совершил вооруженный налет на квартиру директора базы. Пока подручные Буркова выбивали из директора припрятанные ценности, главарь банды заставил хозяйку снять серьги с бриллиантами и после нападения преподнес их сожительнице. Буквально через неделю банду накрыли. Следственные органы вменили Часовщиковой недонесение о преступлении и заранее не обещанное укрывательство. «Детские статейки», как выразился Макарыч. На суде выступила свидетельница Комарова, которая заявила, что была любовницей Буркова и от него неоднократно слышала, будто Часовщикова подстрекала сожителя к нападению на семью директора базы. Председательствующая в заседании судья сочла, что свидетельница говорит правду и Часовщикова должна быть осуждена по более тяжкому обвинению. Уголовное дело было направлено на дополнительное расследование.

Изучая приговор, я физически почувствовал, как от него исходит ненависть, возникшая у судьи к Часовщиковой. Что именно произошло в ходе судебного заседания, из приговора было невозможно понять, но настрой судьи чувствовался: растоптать! Упрятать эту гадину за решетку на долгие годы!

Следователь, получив уголовное дело на дополнительное расследование, пришел в ярость и вменил Часовщиковой все что только можно. В новом судебном заседании она предстала уже как подстрекатель и пособник в совершении разбойного нападения. Суд, с учетом личности обвиняемой, вынес ей максимально жесткий приговор – шесть лет лишения свободы.

– Прочитал, как она за серьги раскрутилась? – спросил Клементьев. – Обрати внимание на один момент: Бурков не стал опровергать слова свидетельницы. Если бы он сказал, что вся история с серьгами вымышлена, то его сожительница не попала бы в зону на шесть лет, а отделалась бы легким наказанием.

Я показал Геннадию Александровичу характеристику, составленную заместителем начальника производственного отдела Прохоренковым.

– Прохоренкова разоблачили в 1970 году. Из Кемеровской области он перевелся в места лишения свободы Красноярского края. В 1972—73 годах он работал в той же зоне, где отбывала наказание Часовщикова. Это с его подачи суд меняет ей режим содержания, и она переводится в колонию-поселение.

– Согласен. Характеристику он написал отличную. «План по пошиву вещей хозяйственно-бытового назначения стабильно перевыполняет. К швейному оборудованию относится бережно, производственного брака не допускает». Не работник, а сокровище! Ее надо было к званию Героя Соцтруда представить, а не в колонию-поселение отправлять.

На следующей неделе оперативники, направленные Шаргуновым в Новосибирск, добыли первые сведения о причастности Часовщиковой к совершению преступлений на территории соседней области.

В 1979 году, после освобождения, Часовщикова работала уборщицей в административном корпусе судоремонтного предприятия. Летом того же года, за день до выдачи зарплаты, было совершено вооруженное нападение на кассира завода. Предполагалось, что кассир получит в банке около двадцати тысяч, но она получила гораздо меньше, всего двенадцать. От банка до завода кассир доехала на такси в сопровождении одного из рабочих. В заводоуправлении сопровождающий мужчина остался покурить на крыльце, а кассир с деньгами поднялась на второй этаж. Навстречу ей спускались двое с капроновыми чулками на головах. Один из налетчиков выхватил сумку с зарплатой, второй пригрозил револьвером и велел молчать. Завладев деньгами, грабители выбежали из заводоуправления. Рабочий, сопровождавший кассира, оказался парнем не робкого десятка. Увидев налетчиков с сумкой в руках, он закричал: «Стой!» и сдернул у одного из бандитов чулок с головы. Тот выстрелил практически в упор, но пуля не причинила рабочему большого вреда – прошла по касательной, оцарапав ребра. Второй выстрел налетчик произвести не смог – самодельный револьвер дал осечку. Пока рабочий ощупывал окровавленный бок, бандиты сумели скрыться.

Через полгода после происшествия Часовщикова уволилась с предприятия и переехала в Бердск. В Новосибирске она проживала у знакомой, с которой ранее отбывала срок в Красноярском крае. На момент проверки знакомая уже умерла.

Шаргунов отправил в Новосибирск фотографии всех участников бригады, демонтировавших новый пряничный цех на хлебокомбинате. Рабочий, преградивший путь бандитам, уверенно опознал в человеке, с которого сдернул чулок, Обедина.

– Второй нападавший был ниже ростом, – дополнил он.

Первое звено в выстроенной нами цепочке зашаталось. Мы были уверены, что вторым нападавшим был исчезнувший шабашник Крылов, но он был выше Обедина и на роль человека, выхватившего сумку с деньгами, не подходил.

– Предположим, что Часовщикова руководила нападением, а потом, через два года, объединилась с подельниками здесь, на хлебозаводе, для убийства Горбаша, – размышлял я. – Обедина она убрала с помощью «Старичка». Куда делся Крылов и какую роль он играл во время налета на судоремонтном предприятии, – не понять.

– Кто из шабашников невысокого роста? – спросил Клементьев.

– Лазарев, тот самый, что распивал спиртное с Обединым и Крыловым, а потом уехал на праздники в Новосибирск. Но у него алиби на этот день – билеты в Новосибирск и оттуда.

Организованная Клементьевым проверка показала, что билет на электричку был куплен незадолго до ее отправления.

– Лазарев при допросе по факту смерти Обедина дал показания, что якобы уехал с завода на городском транспорте. Он лжет! На автобусе ехать через весь город – он бы просто не успел появиться на вокзале и купить билет, – сделал вывод Геннадий Александрович.

– Как же обратный билет? – усомнился я. – Он куплен на автовокзале в Новосибирске.

– Делается это так, – объяснил Клементьев. – Ранним утром приезжаешь на автовокзал и спрашиваешь билет у пассажиров прибывшего рейса. Для правдоподобия бормочешь: «Перед женой надо оправдаться, где ночью был». Или суетишься: «Мужики, помогите! В командировке загулял, теперь не знаю, как в бухгалтерии отчитаться!» Кто-нибудь войдет в положение и отдаст свой использованный билет.

Узнав о наших выводах, Шаргунов дал команду найти Лазарева. На другой день я и Клементьев приехали в Центральный РОВД, дождались окончания развода и вошли к начальнику.

– Он уже здесь! – сообщил Шаргунов. – Мы его тепленьким взяли на съемной квартире. Еще сутки, он бы получил расчет на хлебокомбинате и умотал бы в Новосибирск. От нас бы никуда не скрылся, но побегать бы за ним пришлось.

В кабинете начальника РОВД мы сели справа у окна. По указанию Шаргунова, посреди кабинета поставили табурет. Двое оперативников ввели Лазарева в наручниках, усадили на табурет и вышли в приемную.

Шаргунов занялся своими делами – что-то пометил в блокноте, ответил на звонок. Клементьев закурил, повернулся к окну и стал рассматривать гаражи во дворе. Я занялся изучением стены напротив. Лазарев остался предоставлен самому себе. Его никто ни о чем не спрашивал, хозяин кабинета даже не посмотрел, кого привели для допроса.

Не спрашивая разрешения и не постучавшись, в кабинет вошли двое физически очень крепких мужчин в форме, но без кителей и галстуков. Они сели напротив меня, со скучающим видом оценили Лазарева, прикинули для себя объем предстоящей работы. Одного из этих сотрудников я видел в первый раз, со вторым где-то встречался совсем недавно.

«Я видел его в спорткомплексе «Динамо». Он инструктор по рукопашному бою. Здоровый бык, ничего не скажешь. Если поздним вечером такой в темной подворотне спросит закурить, лучше сразу убежать, не рисковать здоровьем».

Лазарев встретился со мной взглядом, незаметно показал на мужиков в рубашках. Я стрельнул глазами в сторону Шаргунова: «Он решает! Скажет, и они тебя уведут, а там… Сам понимаешь, для чего их вызвали!»

– Я это… как бы… спросить хотел… – сбивчиво начал Лазарев.

Но на него никто не обратил внимания: Шаргунов писал, Клементьев, затушив окурок, стал чистить спичкой пепельницу, здоровяки скучали. Я изучал трещину у потолка.

Прошло еще минут пять. Лазарев взмок от ожидания. Он беспрерывно ерзал на табурете, вздыхал, пытался вновь встретиться со мной взглядом и понять, что же дальше.

Шаргунов отложил ручку, пристально посмотрел на задержанного.

– Где Крылов? – резко и неожиданно спросил он.

– В подвале, – не раздумывая ответил Лазарев.

Шаргунов кивнул, словно ничего другого услышать не ожидал. «Где может быть Крылов? Да только в подвале, где еще!» Лазарев обрадовался возможности выговориться и начал быстро объяснять:

– Там… это… самооборона была. Он напал, я защищался.

Начальник милиции вызвал оперативников:

– Поезжайте с задержанным. Он покажет вам кое-что, а потом мы поговорим о заводе.

– О каком заводе? – насторожился Лазарев.

Шаргунов откинулся в кресле и, прищурившись, посмотрел на него:

– Так ты, оказывается, на многих заводах отметился? На хлебозавод зачем устроился? Хотел налет на кассира сделать?

– Какой кассир! – вскочил Лазарев. – Я в бригаде работал. Куда послали, туда и поехал, а тут – она! Ведьма проклятая.

Он замолчал на полуслове, поняв, что произошло. Последний шанс выйти с минимальными потерями растворился в воздухе, растаял, как утренний туман под лучами летнего солнца. Впереди Лазарева ожидал новый срок, вполне возможно, последний. Для немолодого мужчины пятнадцать лет за колючей проволокой – испытание непосильное: здоровье уже не то, пища скудная, с воли ждать передачки не от кого, надеяться на условно-досрочное освобождение не стоит.

Лазарев тяжко вздохнул:

– Поехали, покажу, где Крылов лежит.

Оперативники вывели задержанного. Мы попрощались с Шаргуновым и поехали в райотдел.

– Понял, как надо работать? – спросил Клементьев. – Классика! Ожидание неминуемого разоблачения хуже, чем последствия разоблачения. Лазареву вышка светит, но он уже не остановится, все выложит, всех сдаст. Сейчас с ним поработают, и он нам Часовщикову изобличит лучше, чем все прокуроры города, вместе взятые.

Глава 27

Показав, где находится труп Крылова, Лазарев внутренне сломался и дал показания обо всех интересовавших нас преступлениях. Чтобы подозреваемый в определенный момент не замкнулся, Шаргунов каждый новый допрос распорядился оформлять как явку с повинной. Следователь прокуратуры в процессуальное оформление документов не вмешивался. Он был твердо уверен, что Лазарева приговорят к высшей мере наказания.

– Весной 1979 года я, Крылов и Обедин решили совершить нападение на кассира судоремонтного предприятия в городе Новосибирске, – начал Лазарев. – К тому времени мы не работали, жить было не на что. Нападение предложил совершить Крылов. Он в пивной познакомился с рабочими судоремонтного завода и узнал от них, как кассир получает зарплату в банке и как доставляет ее в административный корпус завода. Три месяца мы вели подготовку, наблюдали за зданием в день зарплаты, определили пути, по которым скроемся с деньгами. Заводоуправление на судоремонтном заводе – как проходной двор. На втором этаже находится отдел кадров, так что каждый, кто хочет устроиться на завод, может свободно войти в административный корпус и бродить по нему, не привлекая внимания.

В день нападения Крылов угнал автомобиль «Жигули». Обедин вооружился самодельным револьвером, который хранился у него после освобождения. Патронов в револьвере было всего пять, но мы решили, что хватит. В перестрелку вступать мы не собирались, а для острастки будет достаточно. Я и Обедин взяли плотные капроновые чулки.

В заводоуправлении Обедин открыл отмычкой Ленинскую комнату на третьем этаже, мы встали у окон. Крылов на автомобиле остался за углом административного здания.

Около полудня приехала кассирша, отпустила такси, вошла в здание. Я и Обедин надели чулки на голову и побежали вниз. На лестнице второго этажа я выхватил у нее сумку и бросился вниз. Обедин что-то прокричал ей, размахивая револьвером, и побежал следом. На крыльце заводоуправления курил молодой мужчина. Я, как был, с чулком на голове, пробежал мимо него, за угол здания. Мужик узнал сумку кассира, заорал на нас и сдернул с головы Обедина чулок. Обедин не растерялся и выстрелил в него. Пока тот рассматривал полученное ранение, мы уже были в автомобиле.

Крылов вывез нас в город, заехал во дворы, где мы оставили автомобиль и разошлись в разные стороны. Еще перед нападением мы договорились, что до вечера все деньги останутся у меня. Покружив по городу, я приехал на съемную квартиру, в которой жил вместе с Крыловым. Обедин жил в пригороде у знакомой женщины.

Вечером, часов в семь, мы сели за стол, распили бутылку водки, но спиртное не брало: перенесенные переживания не давали захмелеть. Посидев за столом, мы решили, что мероприятие прошло успешно, несмотря на инцидент с Обединым. Перед тем как раскрыть вторую бутылку водки, я высыпал на стол все деньги из сумки кассира. Не успели мы пересчитать добычу, как раздался стук в дверь. Мы оцепенели, подумали, что милиция. Крылов посмотрел в окно – на улице было все спокойно. Наша квартира располагалась на первом этаже, так что шанс сбежать был.

Дверь пошел открывать Обедин, а я и Крылов остались на кухне, прикрыли дверь, вооружились ножами и стали ждать, чем дело кончится. Обедин перед тем, как открыть, раза три спросил: «Кто там? Чего надо?» Потом впустил гостя и удивленно воскликнул: «Так ты не из ЖКО! Пошла вон отсюда, жалкая попрошайка. Ничего у нас нет: ни денег, ни еды, ни вещей!» Гость что-то тихо сказал ему и вошел на кухню.

К нашему удивлению, незваный гость оказался пожилой некрасивой женщиной, неброско одетой, с холщовой сумкой в руках. Она презрительно осмотрела нас и с усмешкой сказала: «Дело обмываете? Налейте и мне рюмочку, выпью за ваш фарт». Я посмотрел на Обедина – тот стоял за спиной старухи. Он был бледен, словно только что выслушал смертельный диагноз.

Я много раз корил себя, что дверь пошел открывать не я или Крылов. Не знаю, какой бы разговор у нас состоялся с этой женщиной, но то, что было между ней и Обединым, – хуже не придумаешь! Оказывается, эта женщина в начале 1970-х состояла в банде известного преступного авторитета Буркова в Омске. Обедин в это время жил там, занимался совершением квартирных краж. Как видно, Часовщикова знала про Обедина что-то такое, от чего у него поджилки затряслись. Словом, Обедин оскорбил ее, а она ответил что-то в духе «Кто бы говорил!» и напомнила ему о поступках, о которых Обедин мечтал забыть.

С этого момента Обедин люто возненавидел Часовщикову и убил бы ее, но она все предусмотрела и высчитала. Пока мы были в замешательстве, Часовщикова повергла нас еще в большее изумление. Она говорила на каком-то старинном воровском жаргоне, в котором было много устаревших слов. Представьте, что вам в критический момент где-нибудь за границей встретится соотечественник, который на полном серьезе поприветствует вас: «Ой ты, гой еси, добрый молодец!»

Мы опешили. Перед нами стоял призрак послевоенных банд, когда при налете на квартиру вначале стреляли в потерпевших и только потом собирали вещи.

Часовщикова сказала примерно следующее: «Сейчас вы отсчитаете мне четверть от всех денег, что хапнули на заводе. За ножи и револьверы хвататься не надо. Убить меня нетрудно, отмыться потом не получится. Если я через час не приеду в условленное место с деньгами, через два часа за вами будет охотиться вся милиция Новосибирска».

Крылов первым пришел в себя и спрашивает: «Разве по воровским понятиям так можно поступать?» Она злорадно засмеялась и говорит: «Я уже на пенсии, от воровской жизни отошла и понятия соблюдать не обязана. Это вы должны жить по воровским законам, а я – нет. Вы еще в деле, а я уже на обочине жизни, и никто мне помочь не хочет. На подачки из общака я не рассчитываю, так что на пособие по старости мне скинетесь вы. И учтите: наш уголовный кодекс очень строг! Вы хапнули двенадцать тысяч, а это особо крупный размер, за это преступление снисхождения не будет! За разбой с применением оружия тебя, – она показала на Обедина, – к стенке поставят. Тебя, – она ткнула пальцем в меня, – посадят лет на пятнадцать, а к тебе, водила, проявят снисхождение и дадут две пятилетки с довеском».

После этих слов из Крылова как будто воздух выпустили. Он весь прямо обмяк. Мы поняли: если старуха знала распределение ролей во время нападения на кассира, то рыпаться не стоит. Мы отсчитали ей три тысячи, она выпила рюмку водки, сложила деньги в холщовую сумку, прикрыла их сверху тряпкой. Напоследок сказала: «Не вздумайте за мной следить! Почую хвост – сдам ментам. Мой вам совет: залягте на дно, не кутите, не шикуйте и найдите себе работу, чтобы на статью за тунеядство не раскрутиться».

После ее ухода мы поделили оставшиеся деньги, выпили, обсудили старуху, о которой не знали вообще ничего. Обедин после спиртного ожил и стал убеждать нас, что ее следовало убить. Но, как говорится, после драки кулаками не машут. Если она развела нас на ровном месте, то так тому и быть.

На какое-то время судьба разбросала нас. В этом году, зимой, я устроился в монтажное управление, позвал туда работать Крылова. Весной нам случайно встретился Обедин. Узнав, что работа связана с разъездами, присоединился, стал монтажником оборудования. В составе бригады мы приехали в ваш город, приступили к демонтажу остатков фундамента и станков в пряничном цехе.

В сентябре в заводской столовой я столкнулся с Часовщиковой. Она виду не подала, что мы знакомы. Села со мной за один столик, поела и оставила около моего подноса спичечный коробок. В нем была бумажка с адресом и временем, когда нас будут ждать.

Мы втроем пришла к ней. Часовщикова угостила нас водкой и сказала, что коли мы снова встретились в одном месте, то должны помочь ей вернуть старый должок. Когда мы узнали, что она задумала, Обедин сразу же отказался в этом участвовать. Часовщикова напомнила ему, какое наказание его ждет за нападение на кассира. Он злобно посмотрел на Часовщикову, но она не растерялась и сказала: «Ты не забыл, что я всегда работаю с подстраховкой? Если ты надумал мне голову проломить, то больше суток на свободе не проживешь».

В этот момент в дверь постучали, вошла девушка лет шестнадцати. Она о чем-то пошепталась с хозяйкой и ушла. Нам опять было нечем крыть: девушка вошла в нужный момент, чтобы продемонстрировать тайные связи Часовщиковой.

Выглядела эта девушка немного странно. Я еще подумал: «У девчонки явно не все дома. Она наверняка слепо доверяет старухе. Даже если мы ее выследим, толку никакого не будет, она в точности исполнит указания Часовщиковой». К тому же сколько у старухи таких девочек на подхвате? Словом, мы согласились помочь ей свести счеты с Горбашом.

Прошел еще месяц. Часовщикова все выжидала удобный момент. Как-то вечером говорит, что акцию проведем завтра. Обедин участвовать отказался, но согласился помочь подготовить место убийства. Это он вскрыл замок на теплоузле, занес туда козлы с улицы и привязал веревку к трубе под потолком. С собой у него был брикет шербета, который он выменял у кого-то в варочном цехе. Провозившись с веревкой, Обедин забыл о шербете и оставил его на козлах.

В демонтируемый цех Горбаша пригласил я, сказал, что по полу пошла трещина и все здание может рухнуть. Уже после работы, часов в шесть, я и Горбаш поднялись в цех. Пока он искал трещину на полу, Часовщикова подкралась сзади и вколола ему через одежду какой-то препарат. Горбаш мгновенно ослаб, ноги его подкосились, и он стал податливым, как тряпичная кукла. Мы уложили его в раздевалке, сами сели рядом пить вино. Часа в два ночи Часовщикова сказала: «Пора» и первая вышла из цеха. Я и Крылов взяли Горбаша под руки и повели-поволокли в теплоузел. Там мы изрядно повозились, пока поставили его вертикально на козлы и накинули петлю на шею.

Часовщикова встала перед козлами, торжествующе посмотрела на Горбаша и заговорила на непонятном языке. Я вначале подумал, что она рехнулась от перенапряжения и собирает всякую чушь. Потом вслушался и уловил знакомые слова. Говорила Часовщикова на каком-то славянском языке. Если бы она не строчила как пулемет, я бы понял, в чем она обвиняет Горбаша, а так мы остались в неведении. Горбашу, кстати, ее обвинения были по фигу. Он уже ничего не соображал, ослаб, несколько раз опускался на колени, но мы поддерживали его и не давали петле затянуться на шее.

В какой-то момент Крылов покачнулся, и козлы опрокинулись. Горбаш остался висеть в петле, мы с Крыловым грохнулись на пол. Часовщикова обложила нас матом, что не дали ей закончить речь, и вышла из теплоузла.

Я и Крылов вернулись в цех, допили вино и легли спать. Утром мы сделали вид, что приехали раньше всех. Прошло еще немного времени, наступил канун Октябрьской. Часовщикова пригласила меня к себе и говорит: «Верные люди шепнули мне, что новосибирские менты вышли на след Обедина. Повяжут его со дня на день. Если не хочешь за разбой раскрутиться, избавься от него. Обедин – человек ненадежный, опознают его на заводе – он всех сдаст».

Я пришел посоветоваться к Крылову. Тот говорит: «Врет старуха или нет, но Обедин – единственный человек, которого могут опознать. И еще… Гложет меня одна мысль. Мы же не знаем, что Обедин натворил в Омске, но то, что он готов прикончить старуху в любой момент, – это точно. Не ровен час, решит от нее избавиться, а у Часовщиковой все тузы в кармане. Она, что живая, что мертвая, всех нас под монастырь подведет. Если уж она решила, что он лишний в нашем деле, нам лучше ее послушаться».

Я согласился. Часовщикова разработала план и заверила, что все будет сделано красиво, комар носа не подточит. Перед праздниками мы остались в раздевалке, выпили. Обедин опьянел, потерял бдительность. Мы схватили его за руки. Вошла Часовщикова, вколола препарат. Обедин обмяк, но оставался в сознании. Часовщикова попросила нас выйти и что-то высказала ему, наверное, напомнила про Омск. Крылов отсоединил проводок у радиатора отопления, и мы ушли. Как и обещала Часовщикова, к утру Обедин замерз насмерть. По нашему уговору она должна была принести два билета на электричку, а принесла только один. «Второй пассажир потерялся по дороге», – сказала она.

Я намек понял, но убивать Крылова не хотел. Он сам во время распития спиртного бросился на меня, я вынужден был защищаться. Крылов стал меня душить. Я нашарил на столе кухонный нож и убил его ударом в сердце. Ночью из съемной квартиры на первом этаже перенес труп в подвал, спрятал у дальней стены. Кровь на месте убийства замыл, нож выбросил в мусорный контейнер.

После праздников поехал на автовокзал, выпросил у случайного пассажира обратный билет. После увольнения Часовщиковой я ее больше не видел.

Лазарева допрашивали несколько дней, задали ему десятки уточняющих вопросов.

– Каким образом Часовщикова могла узнать о совершении вами разбойного нападения на судоремонтном заводе?

– Мы обсуждали этот момент и пришли к выводу, что она просто выследила нас. Часовщикова всю жизнь в бандах состояла, глаз у нее наметанный.

– Каким образом Часовщикова смогла одновременно съездить на вокзал за билетом на электричку и быть рядом с цехом на другом конце города?

– Я думаю, что билет купила девушка со странными глазами или кто-то еще из ее подручных.

Один из вопросов был задан Лазареву по моей просьбе.

– Судя по вашим показаниям, шербет оказался в теплоузле случайно? В нем не было никакого намека?

– Обедин оставил его на козлах, а когда вернулся в цех, то идти за ним не захотел, побоялся лишний раз светиться у теплоузла. Мы, когда занесли Горбаша в теплоузел, просто смахнули шербет на пол.

Следователь прокуратуры, ознакомившись с показаниями Лазарева, сказал:

– Если у него перед убийством Крылова был билет, обеспечивающий алиби, то это умышленное убийство, а не самооборона. От этого преступления он не уйдет, а остальные «прицепом» пойдут. Доказательства слабенькие!

Вьюгин, Клементьев и Шаргунов решили довести дело до конца, изобличить Часовщикову и отправить ее на скамью подсудимых. Узнать мнение прокурора об уголовном преследовании Часовщиковой поехал Шаргунов. Прокурор, ознакомившись с материалами дела и выслушав начальника милиции, сказал:

– Отбросьте эмоции в сторону и проверьте, что у вас осталось в сухом остатке. Какой доказательственной базой вы располагаете против гражданки Часовщиковой? Что у вас есть против нее? События в Новосибирске? Оставим за скобкой, что это не наш регион, и проанализируем доказательства ее вины. Их нет! Она путем вымогательства завладела похищенными деньгами? Об этом говорит только Лазарев. Сегодня говорит – завтра откажется. Вы хотите обвинить ее в убийстве Горбаша? В ноябре у вас убийцей был некий Прохоренков, а сейчас Часовщикова? Бог с ним, обвиняемого в возбужденном деле поменять не трудно, но что у вас есть против нее? Показания Лазарева. Материальных доказательств ее вины нет. С убийством Крылова – то же самое. Все ваше обвинение базируется на Лазареве, а он в любой момент возьмет и откажется от своих показаний. Заявит на суде, что в милиции его били смертным боем, вот он и подписал показания. Я – против участия в деле Часовщиковой. Ищите доказательства, развивайте материальную базу. Хорошим свидетелем была бы девушка, которая видела их всех четверых в квартире Часовщиковой.

Шаргунов вернулся злой как собака.

– Вечно эти прокуроры оправдательных приговоров боятся! Еще ни одного с должности за оправдательный приговор не сняли, а как что, так начинается старая песня: «В суде он изменит показания и его оправдают!» Если у нас нет материальных доказательств, то что теперь, закрыть глаза на Часовщикову? Не пойдет. Я пока яму под нее не вырою, не успокоюсь. Как бы нам найти ту девку, которая была в квартире Часовщиковой?

– Проще иголку в стоге сена найти! – усомнился в успешности мероприятия Клементьев.

В этот миг я испытал чувство триумфа. Стараясь оставаться невозмутимым, я скромно сказал:

– Никого искать не надо. Я знаю эту девушку. Ее зовут Мариэтта Орлова.

Глава 28

Часовщикову задержали под Новый год в соседнем городе, куда она приехала устраиваться на работу. Разыскивать ее не пришлось. С начала декабря она была под круглосуточным наблюдением. Ознакомившись со сводками наружного наблюдения, я пришел к выводу, что Сара Соломоновна не думала скрываться, переходить на нелегальное положение. Она терпеливо ждала, чем дело кончится, и, оказавшись под арестом, с облегчением вздохнула: «Что там у вас против меня?»

Как и предсказывал прокурор, Часовщикова вины ни по одному эпизоду не признала.

– Что за ересь вы мне подсовываете? – возмутилась она, прочитав список возникших в отношении нее подозрений. – Это бред сивой кобылы, а не серьезный документ. Какой Лазарев? Какой Обедин? Я никакого Лазарева в глаза не видела, об Обедине никогда не слышала. О нападении на кассира на судоремонтном предприятии знаю. Так ведь не одна я знаю, об этом налете весь город говорил! Ну и что, что я работала там?

Теперь о Горбаше. Мне как-то показали интеллигентного мужчину и сказали, что это главный инженер хлебозавода. Я к нему за время работы даже близко не подходила, а вы меня в его убийстве обвиняете. Кто его вздернул, с того и спрашивайте! На меня Лазарев показания дает? Так он всю жизнь в тюрьме сидел, он за папиросу на мать родную показания даст, а обо мне и говорить нечего!

Что еще? Какой-то там Прохоренков в предсмертном бреду сочинил историю о бедной девочке, которую предали его односельчане? Я на роль этой безымянной девочки не подхожу. Я была у родственников на Западной Украине раз в жизни, в 1940 году. Начало войны встретила в Одессе, где провела все время оккупации. Подтвердить это никто не сможет, так как всех моих родных немцы расстреляли.

– Прохоренков написал на вас блестящую характеристику, – напомнил Шаргунов. – Он ходатайствовал о вашем условно-досрочном освобождении.

– У меня с детства плохая память на фамилии, – парировала Часовщикова. – Может, и был такой сотрудник на зоне, но я его не помню. Меня в колонию-поселение перевели за ударный труд, а не с подачи какого-то Прохоренкова.

Часовщикова еще раз посмотрела на список преступлений.

– Зачем вы на меня бомжа вешаете? – изображая недоумение, спросила она. – План по раскрытым преступлениям вытянуть не можете? Посмотрите на вашу писанину со стороны. Я, старая больная женщина, где-то похитила сильнодействующий секретный препарат и вколола его первому встречному. Больше я ничего не сделала? В убийстве Кеннеди не участвовала? На китайскую разведку не работала? Вот что, господа хорошие, если у вас ничего существенного против меня нет, то я пошла. Показания вашего Лазарева можете засунуть в одно место и больше никому их не показывайте, не позорьтесь!

– Поговорим без протокола? – предложил Шаргунов. – У нас действительно не хватает доказательств для привлечения вас к суду, но кое-что хотелось бы узнать.

– Знаю я ваши штучки! – скривилась Часовщикова. – Я с вами по-человечески поговорю, а вы все на магнитофон запишете и прокурору подсунете.

– Сара Соломоновна! – воскликнул начальник милиции. – Вы о чем говорите? Какой магнитофон, какое скрытое прослушивание? Кто мне деньги на такую аппаратуру даст? У меня не областное управление КГБ, а обычный районный отдел милиции. Мне писчую бумагу по лимиту выделяют, а вы о шпионской аппаратуре толкуете.

– Береженого бог бережет! Откуда я знаю, есть у вас скрытые микрофоны или нет?

– Можно пройти в другой кабинет, – предложил Шаргунов.

– Что ты хочешь узнать? – смилостивилась Часовщикова.

Мелкая победа над сотрудниками милиции льстила ее самолюбию. Призрак свободы уже стоял за дверью, а до двери было два шага. Опасность отступила, можно было расслабиться, вспомнить дела давно минувших дней.

Прочитав еще раз показания Прохоренкова, она сказала:

– Дай мне слово офицера, что ты не используешь мой рассказ против меня.

– Даю! – заверил Шаргунов.

– А ты? – Старуха посмотрела на Клементьева.

– Даю! – поклялся Геннадий Александрович.

На меня, безмолвно сидевшего в углу, Часовщикова даже не посмотрела. Она с самого начала поняла, кто в кабинете главный, а кто присутствует неизвестно зачем.

– Ну что же! – усмехнулась Сара Соломоновна. – Достаньте носовые платочки, будете слезы вытирать. Кстати, у вас выпить есть? Что-то в горле пересохло.

Шаргунов достал початую бутылку коньяка, велел секретарше принести чай с печеньем. Часовщикова залпом опрокинула полную рюмку, зажевала долькой лимона, закурила «Беломорканал» и начала рассказ:

– Если без беспредела и западлянок, без магнитофонных записей и обмана, то дело летом 1941 года было примерно так, как показал Прохоренков. В конце рассказа он немного приврал. Меня, наверное, выгородить хотел, но получилось как-то коряво, недостоверно. Не крал Прохоренков ампулы у брата, это я сделала. В тот день, когда Горбаш выдал мое местонахождение, меня привели в школу, куда согнали всех молодых евреек в поселке. Мне Микола Прохоренко лично вколол ампулу, чтобы я не кричала и не сопротивлялась. Насиловали меня весь день, до позднего вечера. Я лежала на учительском столе, все чувствовала, все слышала, но пошевелиться не могла. Бандеровцы ходили из кабинета в кабинет, издевались над нами. О мои ноги тушили папиросы, плевали в лицо, били по щекам. Для них мы были уже трупами, и я действительно умерла в тот день, но не в прямом смысле слова, а морально. Моя душа скончалась там, в этом проклятом селе на Западной Украине.

К ночи все успокоилось – бойцы Миколы перепились, устали, разошлись по домам. Сторожить школу оставили двух человек, которые напились и уснули. Все женщины и девушки, после целого дня изнасилований, лежали по классам чуть живые. Их и охранять-то не надо было! Силы для побега сохранила только я.

«Старичок» перестал на меня действовать через шесть часов. Вечером я уже могла пошевелиться, но осталась недвижимой, будто препарат еще действовал.

Когда все разошлись, я встала, осмотрела класс. Моя одежда была изорвана в клочья, сандалии выброшены в окно. На спинке стула висел китель Миколы Прохоренко. Я надела его на голое тело и пошла куда глаза глядят. У меня было такое состояние, что я не чувствовала боли. Я всегда завидовала деревенским мальчишкам, которые бегали летом босиком. Я, городская девочка, и двух шагов без обуви по земле пройти не могла, а тут – пошла и ног не чувствовала.

Из поселка я выбралась без препятствий. В полубредовом состоянии вошла в лес и по тропинке шла до самого утра, а потом еще весь день и только к вечеру набрела на одинокий хутор. Меня с крыльца заметила женщина, подбежала, стала расспрашивать, но я ничего не успела сказать – потеряла сознание.

Пришла в себя через несколько суток. Оказалось, что я набрела на дом лесника, в глухом лесу, в двадцати километрах от поселка. Хозяйку звали Ханна, она по национальности была полячкой. Хозяин – Петр, он был галичанин. У них было четверо детей. Старший – Семен, на год меня старше, остальные – школьники начальных классов. Лесник уже знал о прокатившейся резне евреев, но решил меня властям не выдавать. Что сказать, не все люди на свете сволочи! Мог бы продать меня за бутылку самогона, но не стал, пожалел, оставил у себя.

Мне отвели укромное место под крышей, где я прожила целый год. Даже зимой там спала, у печной трубы. За этот год я окрепла физически, а морально – как была живым мертвецом, так и осталась. Чтобы не быть нахлебницей, я помогала семье лесника по хозяйству, научилась всей деревенской работе, овладела польским языком, а на галисийском наречии стала говорить, как на своем родном.

За время, что я жила у лесника, к нему на хутор приезжали за продуктами и бандеровцы, и красные партизаны, и бандиты. В то время по лесам шастало много народу. Были отряды из дезертиров Красной армии, были красные партизаны, подчиняющиеся Москве. Были украинские националисты, воевавшие против Гитлера, были шайки из всякого сброда, не признающего никакой власти. Лесник держал нейтралитет, в политику не вмешивался, властям о гостях не доносил.

Как-то после визита бандеровцев он сказал жене: «Если кто-то узнает, что мы еврейку прячем, нас всех расстреляют». Она говорит: «Нас могут убить кто угодно. Красные – за то, что у нас большое хозяйство, а им есть нечего. Галичане – за то, что я полячка. Бандиты – просто так, для куража. Пусть девчонка живет на чердаке, не будем грех на душу брать».

Я бы жила у них до конца войны как у Христа за пазухой, но старший сын стал приставать ко мне, добиваться ласки. Ханна, как только заметила, что ее сын домогается меня, отвела в сторону и говорит: «Завтра уйдешь с хутора, и чтобы я тебя больше не видела! Если еще раз встречу, в полицию донесу». Муж ее против моего изгнания не возражал, сына никто не спрашивал.

Наутро я собрала котомку, вышла на крыльцо и вижу: из леса выходят двое мужиков с винтовками. Я уже раз видела их с чердака. Это были бандиты из отряда Олега Кудрявого. По нынешним временам их бы назвали беспредельщиками. Они никакой власти не признавали, человека могли убить только за то, что его лицо им не понравилось. С лесником у Олега были налажены товарные отношения. Они за хорошие деньги покупали продукты и вещи, которые жена лесника специально приобретала для них на рынке.

Увидев меня, бандиты засмеялись: «Что за диво творится на этом хуторе? Еврейка среди белого дня разгуливает!» Мне было настолько все безразлично, что я не испугалась и говорю: «Отведите меня к своему командиру. У меня дело к нему есть». Бандиты пожали плечами: «Отведем, но если что не так, пристрелим, как собаку».

Вечером приехала подвода. На нее погрузили продукты, самогонку и двинулись в путь. Утром прибыли в отряд. Я зашла в землянку к Олегу Кудрявому и говорю: «Хочу присоединиться к вам. Могу шить, стирать, готовить еду, ходить в разведку, за скотиной ухаживать». Главарь, недолго думая, велел мне раздеться и лечь на нары. Так я осталась в отряде и прожила с ними до 1944 года.

В первое время со мной спал только командир отряда, потом я перешла в землянку к его заместителю, а потом переспала со всеми бойцами. Женщин в отряде было четверо, вот мы и ходили по кругу: то с одним, то с другим. В отряде были жесткие правила, за нарушение которых виновный карался смертью. Любой, кто вступал в банду, больше не имел национальности и прошлого. Строго запрещалось называть Олега Кудрявого «главарем» – только «командиром», а всю шайку полагалось именовать «отряд повстанческой гвардии».

Почти два года я кочевала с отрядом. Партизаны на одном месте не сидят, постоянно меняют место дислокации, иначе их выследят и всех перебьют. Мы враждовали со всеми на свете: с бандеровцами, с красными партизанами, с немцами, с другими бандами. Олег Кудрявый был умный мужик, умел уйти от сильного противника, не ввязываться с ним в бой, а на слабого мог напасть.

Красная армия разбила немцев, лес стали прочесывать войска НКВД. Я почувствовала, что наша песенка спета и надо делать ноги. Как-то ночью собрала приготовленные продукты, вышла из лагеря и на проселочной дороге натолкнулась на патруль. Офицеру сказала, что меня похитили бандиты, насиловали, заставляли работать по хозяйству. Начальник патруля вызвал подкрепление.

Днем они окружили отряд Кудрявого и почти всех перебили. Меня продержали в комендатуре неделю, проверяли личность, ничего не узнали и отправили с эшелоном в Одессу.

На родине меня никто не ждал. Все родные погибли во время оккупации. Я бродяжничала всю осень 1944 года, занималась проституцией, воровала. Зимой познакомилась с парнем из банды Абрама Темного. Он представил меня главарю. Абрам, как только узнал, что я почти два года была в отряде лесных повстанцев, так сразу же забрал к себе, сказал: «Мне нужны проверенные люди!» Мне же, ей-богу, было безразлично, где жить и чем заниматься. Я уже умерла, душа моя рассыпалась в прах и исчезла. От меня осталась только человеческая оболочка, которой было наплевать, как прошел день и с кем пройдет ночь.

Еще в отряде я заметила, что многие воспринимают наступившее утро не как новый день, который будет полным событий, а как продолжение предыдущего дня, безрадостного и бесконечного. Светлого будущего не ожидал никто. Любой в отряде понимал, что его смерть – это вопрос времени. Не сегодня, так завтра тебя поймают и расстреляют как бандита, не подлежащего исправлению. Если вся жизнь – это один день, то от этого дня надо урвать все что только сможешь. Есть самогонка – выпей, есть продукты – наешься до отвала, попалась женщина – переспи с ней. Ничего не откладывай на завтра, потому что завтра может не наступить. И тебя больше не будет, потому что ты уже умер в ожидании смерти.

Вам, наверное, показалось странным, что я выдала местоположение отряда Олега Кудрявого? У меня не было другого выхода, и совесть не мучила, потому что у мертвецов нет совести и нет чувства благодарности к человеку, спасшему тебя от смерти.

В 1949 году меня арестовали и отправили в колонию на небольшой срок. Когда я освободилась, немного поскиталась по Одессе и вступила в новую банду. Так и пошло: свобода – зона – свобода. С годами я не обрела новую душу и осталась живым мертвецом: бесплодной женщиной, без родных, без любимого мужчины, без друзей. После изнасилования у меня появилось физическое отвращение к половой жизни. Я спала со многими мужчинами, любовникам говорила ласковые слова, а сама их всех тихо ненавидела. Мне даже тут не повезло!

– Препарат «Старичок» вы спрятали в доме лесника? – спросил Шаргунов.

– На слове ловишь? – погрозила пальцем захмелевшая Часовщикова. – Не пойдет!

– Сара Соломоновна, – вступил в разговор Клементьев, – после лета 1941 года вы не сталкивались с Миколой Прохоренко?

– О, было дело! – оживилась старуха. – Единственный раз в жизни я билась в истерике, губы себе искусала. Меня отрядный врач еле откачал, думал, я умом повредилась.

Часовщикова налила себе полную рюмку, выпила без закуски, закурила.

– Весной 1944 года наш отряд столкнулся с группой повстанцев из ОУН. Отступать было некуда, начался бой. Я с другими женщинами осталась в обозе. После боя бандеровцы отступили, бросив раненых. Тех, кто мог ходить, увели в лес для допроса, остальных прикончили на месте. Командир отряда послал женщин проверить у убитых карманы. Нас всегда после боя посылали за трофеями. Война! Каждый человек все ценное при себе носил. Часы, деньги, золото – все попадалось. У немецких солдат даже шоколадки с амфетамином были. Съешь кусочек, и весь день усталости не чувствуешь. Пока мы были в поле, раненых допросили и закололи штыками.

Когда я вернулась, увидела мертвого Миколу, и у меня случился припадок. Я от отчаяния землю грызла и выла, как мать, потерявшая единственного ребенка. После изнасилования я каждый вечер представляла, что когда-нибудь встречу Миколу и подвергну его зверской казни. Вначале оскоплю, потом сварю заживо, или сожгу, или вырву ему сердце, порежу на куски. Я придумывала для него десятки казней и пыток, и вот, когда этот момент настал, моего самого ненавистного врага просто закололи, как свинью на скотобойне. Единственный шанс поквитаться был упущен навсегда! Если бы я пришла чуть раньше, мне бы его отдали и я могла бы сделать с ним все что угодно.

Часовщикова посмотрела на пустую бутылку, затушила папиросу.

– Труп Миколы я столкнула в овраг. Не захотела, чтобы его тело бандеровцы нашли и похоронили по-человечески. – Она встала, поправила юбку. – Теперь я могу идти?

– Один вопрос можно? – я подал голос. – Сара Соломоновна, тогда, на заводе, почему вы посмотрели на меня с такой ненавистью? Я вам напомнил Миколу? Видел я его фотографию. Не очень-то я с ним похож.

– Видел бы ты себя со стороны! – воскликнула старуха. – Пальчик слесарю перевязал и хвост перед девчонками распустил: посмотрите, какой я герой, крови не испугался! Тьфу! Я на войне столько раненых видела, столько рук и ног перевязала, что тебе и не снилось. Было бы из-за чего гоголем ходить! А как ты себя на заводе вел? На территории – скромный парень, а как только выйдешь на крыльцо, тут же надменное выражение появляется. Я – начальник, власть! Захочу – снова автобус с ментами пригоню, у меня с завода даже корку хлеба никто вынести не сможет! Так что твое сходство с Миколой тут ни при чем.

Клементьев не удержался, засмеялся в кулак. Наверное, он представил, как я по-барски выхожу на крыльцо общежития и гордо задираю подбородок: «Нет главнее меня во всей округе! Как получу старшего лейтенанта, будете мне в пояс кланяться».

– Я пошла? – спросила Часовщикова.

Шаргунов кивнул. Старуха спустилась на первый этаж. Около дежурной части ее остановили оперативники, защелкнули на запястьях наручники, привели в кабинет начальника милиции.

– Я не поняла, что за дела? – со злостью спросила Часовщикова.

Шаргунов достал из пепельницы окурок папиросы, повертел перед собой, показал его Часовщиковой.

– Наш молодой коллега хорошо поработал на месте обнаружения трупа Обедина. Проведем экспертизу, и она подтвердит, что окурки из этой пепельницы и изъятые в бытовке в демонтируемом цехе идентичны. Эти папиросы выкурил один и тот же человек.

– Окурки в пряничный цех могли подкинуть…

– Часовщикова! – перебил ее начальник РОВД. – Вы задержаны за совершение ряда опасных преступлений. Завтра встретитесь со следователем и уже ему расскажете, кто и что вам подкинул.

– Как же слово офицера? – возмутилась старуха. – Вы же поклялись, что не станете… Подонки! У вас нет ничего святого.

– Часовщикова! Срок давности привлечения к уголовной ответственности за ваши похождения в военное время давно истек. О преступлениях, совершенных в этом году, вы нам ничего не рассказали. Я свое слово держу. Записи нашего разговора не было, содержание его останется в этом кабинете. Уведите задержанную!

– У вас же против меня ничего нет! – упавшим голосом сказала старуха.

– Есть! Завтра вы познакомитесь с результатами наших трудов.

Глава 29

В техникум, где училась Мара, прибыла группа психологов и протестировала учащихся второго курса. С Марой работала главный психолог области. Материалы с результатами тестирования она предоставила Шаргунову.

– Вам знаком термин «эротомания»? – спросила психолог.

– В общих чертах, – соврал начальник милиции. Об эротомании он слышал в первый раз.

– У Мариэтты Орловой мной выявлены признаки эротомании, но не психического заболевания с навязчивыми идеями, а психического отклонения в восприятии окружающего мира. Она искренне считает, что если полюбит юношу или взрослого мужчину, то и он обязан полюбить ее и жениться на ней. Сочетание законным браком – непременное условие эротических фантазий девушки. Я думаю, это вызвано обстановкой в семье и ее желанием поскорее выйти из-под родительской опеки. Эротомания, как психическое отклонение, корректировке не подлежит, так как заболеванием не является. Пройдет ли она сама по себе, я не знаю. У нас специальные исследования на этот счет не проводились. Пока дело обстоит так: если завтра Орлова выйдет замуж по большой любви, то вполне возможно, что через месяц она влюбится снова и будет страстно добиваться нового мужчины. В остальном девушка психически здорова. Показания на следствии и в суде давать может.

На другой день, вечером, новый избранник Мары провожал ее домой. У входа в частный сектор дорогу им преградил патрульный автомобиль. Мариэтту и парня доставили в Центральный РОВД, развели по разным кабинетам. Юношу напоили чаем, расспросили об учебе и отпустили домой, чему он был несказанно рад. А с Марой занималась начальник инспекции по делам несовершеннолетних Иванова, уравновешенная опытная женщина.

– Мариэтта, ты знаешь тетю Свету Часовщикову? – спросила она.

– Знаю, – нахмурилась Мара.

– Она же ранее судимая, – размышляя, вслух сказала Иванова. – Сейчас она снова попалась на краже и дала показания, что ее сообщником был твой парень.

– Не может быть! – воскликнула пораженная Мара. – Она все врет! Мой парень ее не знает и даже никогда не видел!

– Я тоже так думаю, – согласилась Иванова. – Но почему Часовщикова дает такие показания? Ты должна нам помочь разобраться в этом деле. Расскажи о тете Свете. Какая она на самом деле?

За своего нового возлюбленного Мара была готова и в огонь пойти, и коня на скаку остановить. Собравшись с духом, она начала сбивчиво рассказывать все, что знала о Часовщиковой. Иванова наводящими вопросами вывела ее на интересовавшие милицию моменты.

Мариэтта в подробностях описала один из своих визитов к Часовщиковой:

– Тетя Света сказала, чтобы я вошла в ее дом, как только она одернет занавеску на окне. Я ждала условного сигнала на улице, замерзла. В гостях у Часовщиковой были трое мужчин. Двух я запомнила хорошо, а третий стоял ко мне спиной, и его лица я не видела.

Мара уверенно опознала в одном из гостей Часовщиковой Лазарева. Обедина она опознала по фотографии.

– У него маленькая родинка на подбородке, – уточнила девушка.

На фотографии родинку видно не было. Допросили лиц, знавших Обедина, и они подтвердили: была у него родинка, совсем крохотная.

– Закон психологии! – сказал по этому поводу Шаргунов. – Женщины лучше запоминают мужчин, а мужчины – женщин.

Не менее ценными были показания Мариэтты о покупке билета на электричку:

– Перед праздниками тетя Света попросила купить ей билет на электричку до Новосибирска. Сказала, что хочет проведать больную подругу. Еще она сказала, что если не успеет вернуться с работы до отхода электрички, то ничего страшного – она обменяет билет на другой день. Я купила билет. Прождала ее до отхода электрички и на другой день отдала билет Часовщиковой.

Следователь вывез Мару на вокзал, где она на месте показала, в какой кассе покупала билет, где ждала приезда Часовщиковой. Получив все необходимые показания, следователь провел очную ставку между Лазаревым и девушкой, в ходе которой они подтвердили, что встречались в квартире Часовщиковой.

В разгар работы с Марой исчезла Часовщикова. Она на целые сутки выпала из поля зрения группы наружного наблюдения. Шаргунов не захотел рисковать жизнью девушки и решил временно изолировать ее. Во время очередного допроса Мары в кабинет вошел врач в белом халате, послушал фонендоскопом грудную клетку девушки и сказал, что она нуждается в срочной госпитализации. С работы привезли отца Мары и поставили его перед фактом: «Сегодня же ваша дочь будет помещена в первую городскую больницу». Отец Мариэтты был умный мужик. Он посмотрел на Шаргунова, на портрет остробородого Железного Феликса и решил, что в кабинете начальника районной милиции устраивать диспут о здоровье дочери не стоит. «Передачки-то ей можно будет носить?» – спросил он.

Мару поместили в палату «люкс» на двух человек. Каждое утро ее осматривал врач, медсестра под видом лекарств выдавала безобидные витаминки. Как-то Мариэтта, быстро освоившаяся в больничных стенах, поспорила с медсестрой, и та вколола ей в ягодицу болезненный витамин Б.

– Будешь себя плохо вести – врач еще уколы выпишет, – пригрозила медсестра.

Мара присмирела и больше с медперсоналом не спорила. После задержания Часовщиковой Мариэтту «выписали». Ее «лечение» обошлось Шаргунову в восстановление водительских прав родственнику главврача больницы и так, по мелочи: кому разрешение на охотничье оружие продлить, кого коньяком угостить.

Прокурор района, ознакомившись с показаниями Мары, арестовал Часовщикову. Шаргунов подал в областное УВД рапорт о том, что его сотрудники раскрыли опасное преступление в Новосибирске. Информация дошла до Москвы. Из столицы в Новосибирск прибыла группа оперативников. Они ознакомились с делом о разбойном нападении на судоремонтном предприятии, допросили Лазарева и Мару. Часовщикова разговаривать с москвичами отказалась.

В конце января 1983 года как гром среди ясного неба грянул приказ министра МВД: «Сотрудниками главного управления уголовного розыска МВД СССР раскрыт ряд преступлений, которые местным оперативникам оказались не по зубам». Уголовное дело по обвинению Лазарева и Часовщиковой передали для дальнейшего расследования в прокуратуру Союза.

Об участии Шаргунова и Клементьева в раскрытии преступлений, совершенных Часовщиковой, в приказе министра не было сказано ни слова. Про меня и речи быть не могло – я участвовал в этом деле на общественных началах, за счет своего личного времени.

На суде Часовщикова вела себя дерзко, ни в чем не признавалась. Дважды пыталась вскочить и выколоть глаза Лазареву, но каждый раз конвоиры успевали усадить ее на место. Во время допроса Орловой Часовщикова перебила девушку:

– Кого вы мне подсовываете? У вашей свидетельницы ума как у недоразвитой макаки!

Мара обиделась на «тетю Свету», всплакнула и повторила показания. С этого момента участь Часовщиковой была решена. Но судью не устраивали мелкие шероховатости в деле. Решив устранить все, даже малейшие неточности и недомолвки, судья в перерыве между заседаниями вызвал подсудимую в свой кабинет.

Конвоиры ввели Часовщикову в наручниках. Судья, пристально посмотрев ей в глаза, сказал:

– Подсудимая! Своим упорством вы ничего не добьетесь. Ваша вина доказана, осталось выбрать наказание. Я склоняюсь к тому, чтобы приговорить вас к высшей мере наказания.

– Женщин не расстреливают! – возразила Часовщикова. – Самое большое, что вы можете мне дать – десять лет лишения свободы.

Присутствовавший при разговоре прокурор подал Часовщиковой Уголовный кодекс:

– Найдите в нем оговорку, что высшая мера наказания к женщинам не применяется.

Часовщикова, весь процесс бравировавшая своим наплевательским отношением к смерти, испугалась. Она поняла, что судья областного суда не шутит и действительно может приговорить ее к расстрелу.

– Я – старая женщина, больная, меня не могут расстрелять, – пробормотала она.

– Я приговорю вас к высшей мере наказания, – сказал судья. – Ваш адвокат напишет жалобу в Верховный суд. Кассационная инстанция заменит вам расстрел на двадцать лет лишения свободы. Сколько вам будет к концу срока? Семьдесят два года или уже семьдесят три? Хороший возраст начать жизнь заново.

Прокурор забрал у подсудимой кодекс. Часовщикова стояла, не зная, что сказать. В голове у нее все перемешалась, от грозящего срока на душе стало тошно.

– Часовщикова! – повысил голос судья. – Посчитаем! Хищение в особо крупном размере, совершенное путем разбойного нападения – раз. Убийство Горбаша – два. Убийство Обедина – три. Убийство бомжа – четыре. Подстрекательство к убийству Крылова – пять! Мне что, по этим обвинениям вас к колонии-поселению приговорить?

– Я нападение на кассира не организовывала, – вполголоса сказала Часовщикова.

– Следователь считает, что именно вы руководили нападением. Вы отрицаете. В судебном заседании вы или молчите, или хамите. Мне каким-то магическим способом надо сделать вывод: участвовали вы в разработке нападения или нет?

– Я дам показания, – прошептала Часовщикова.

– Не надо делать нам одолжение! – вмешался в разговор прокурор. – У нас вполне достаточно доказательств для вынесения обвинительного приговора. Мы хотим услышать ваше чистосердечное признание и ответы на все вопросы, которые возникнут у суда. Вы готовы покаяться в содеянном?

На следующем судебном заседании Часовщикова попросила слово и в подробностях рассказала, почему она решила убить Горбаша. Из ее рассказа мне были интересны только несколько моментов.

– Каким образом вы узнали, что Лазарев с сообщниками готовят нападение на кассира? – спросил гособвинитель.

– Я случайно заметила, как двое мужчин крутятся около заводоуправления, что-то высматривают. Понаблюдав за ними, я поняла, что они готовят нападение на кассира. Третий человек в административный корпус не заходил, всегда стоял за углом. Я проследила за мужчинами, вычислила, где они живут. После нападения пришла домой к Лазареву и потребовала четверть похищенного.

– Как к вам в руки попали ампулы с сильнодействующим веществом?

– Они были в кителе Миколы Прохоренко. Специально я ампулы не похищала.

– Где вы хранили ампулы столько лет?

– Все началось с того, что Прохоренков в письме обмолвился: он встретил на улице Горбаша. Я приехала, убедилась, что это именно Горбаш, и решила его убить. Пока обдумывала план мести, вспомнила о препарате. Я спрятала его в то время, когда жила у лесника. Рядом с домом лесника была старинная заброшенная могила. Я отодвинула камень кладки и спрятала препарат под могильной плитой. Ампулы были в герметичной коробочке, похожей на портсигар. За время хранения портсигар местами проржавел, но ампулы были целыми, только немного заплесневели сверху.

– Вы ездили за препаратом на Украину? – уточнил гособвинитель.

– Я рассчиталась с прежнего места работы в Бердске и поехала в Львовскую область. Дом лесника не сохранился. От него остался только фундамент. Могила, где я сделала тайник, заросла. Коробочка с препаратом была на месте.

– Почему вы передали его на хранение Прохоренкову?

– Я опасалась обыска, а он был вне подозрений.

Название «Старичок» в судебном процессе не упоминали из соображений секретности. Создателя препарата Романова в суд не вызывали. Ни прокурор, ни судья происхождением препарата публично не поинтересовались. В материалах суда «Старичок» фигурировал под условным наименованием «Препарат 118-2».

– Подсудимая, – на одном из заседаний обратился к Часовщиковой судья, – вы не опасались, что Горбаш вас опознает и ваш план мести не удастся?

– В первый раз я встретила Горбаша на улице, прошла мимо. Он меня не узнал. Во второй раз специально столкнулась с ним около входа на завод. Горбаш вновь никак не отреагировал на мое появление. Все-таки почти сорок лет прошло с того дня, как он меня выдал бандеровцам! За эти годы я изменилась до неузнаваемости.

Начав давать показания, Часовщикова в подробностях рассказала, как ее насиловали и избивали, как она, босая, шла по ночному лесу. Расчувствовавшаяся секретарь судебного заседания чуть не заплакала, представив, какие испытания выпали на долю девочки Сары. Прокурор, суровый мужчина в годах, заметил в кулуарах суда:

– Если бы ее судили в Америке, присяжные заседатели вынесли бы оправдательный вердикт и потребовали у родственников Горбаша компенсировать материальный вред подсудимой. Что сказать – умеет гражданка Часовщикова на жалость давить!

Процесс по обвинению Лазарева и Часовщиковой шел полгода. За совершенные преступления Лазарева приговорили к высшей мере наказания – расстрелу, Часовщикова отделалась двенадцатью годами лишения свободы. По эпизоду нападения на кассира суд ее оправдал.

Выслушав приговор, Лазарев воскликнул:

– Если есть Бог на свете, ты, Сара, до освобождения не доживешь!

Часовщикова в ответ только ухмыльнулась. Ее приговор устраивал.

Глава 30

В середине декабря у меня были худшие показатели в отделе, но как только Мара стала изобличать Часовщикову, появилось свободное время, которое я полностью посвятил работе на участке. За оставшиеся две недели мне удалось выровнять положение и даже обогнать кое-кого из коллег по числу раскрытых преступлений. На совещании по итогам года начальник уголовного розыска пригрозил, что если я и дальше буду работать спустя рукава, он примет «жесткие меры». Какие именно, не уточнил.

Шаргунов, узнав о совещании, предложил мне перейти в уголовный розыск Центрального РОВД. Я отказался.

В начале января к работе на заводе приступил новый главный инженер. Он быстро разобрался с объемами поставки муки и решил навести в этом деле порядок. Главного технолога хлебокомбината и Маркину вызвали к директору и предложили уволиться по собственному желанию. «В противном случае я приглашу для ревизии сотрудников ОБХСС», – пригрозил преемник Горбаша. Почему он решил избавиться от двух технологов из четырех, я так и не понял. Наверное, Полубояринов проявил волю и отстоял сотрудниц, с которыми работал дольше всего. Бывший главный технолог Лысенко перевелась в управление хлебопекарной промышленности на незначительную должность, Маркина уехала в соседний город. С переездом ей помогал водитель-дальнобойщик, с которым она возобновила отношения.

Прошел месяц, потом второй. План по выпуску продукции хлебокомбината не изменился. Поставки муки не сократились. Все вернулось на круги своя, только с другим составом участников. Стоило ли огород городить, изгонять в провинцию хорошенькую женщину Татьяну? Она из всех технологов была самой безобидной.

Избавившись от потенциальной соперницы, Калмыкова расцвела, стала намекать, что нам неплохо бы узаконить отношения, но переезжать ко мне в общежитие категорически отказывалась. Я же не собирался лишаться собственного жилья, полученного с таким трудом.

Двадцать третьего февраля, в священный мужской праздник, часов в шесть утра в дверь настойчиво постучали.

– Андрей Лаптев, вставай! – раздался знакомый голос. – У нас – ЧП! Там это… в теплоузле… Полубояринов велел за тобой послать!

Как ошпаренный я вскочил с кровати, как был, в одних трусах, выскочил в коридор. За дверью стояли выпившие мужики с моего этажа. Вчера они весь вечер маялись от безделья, не знали, чем заняться, к утру разжились спиртным и решили пошутить.

– С праздником! – поздравил меня Мистер Понч.

Я хотел высказать все, что думаю о нем и его шутке, но не успел рта открыть, как один из парней протянул новенький полиэтиленовый пакет:

– Это тебе гостинец от Татьяны. Она вчера приезжала кое-какие вещички забрать. Тебя дома не было, она пакет нам оставила. В нем была бутылка коньяка, мы не удержались – выпили. Если что, сегодня скинемся и новую купим.

– Я сегодня на дежурство заступаю. В другой раз купите.

В пакете оказались записка и игрушечная собачка, купленная в столе заказов универмага.

«Андрей! У меня все хорошо. Я выхожу замуж. Собачку оставляю на память. За шербет – отдельное спасибо. Хочется верить, что ты выбросил его из-за меня. Татьяна».

Я скомкал записку, поставил собачку на стол, накинул на шею полотенце и пошел умываться. Мужики еще не разошлись, стояли в конце коридора.

– Классно получилось! – восторгался Мистер Понч. – Представь, ты спишь, а в теплоузле новый висельник объявился. Какое чудное начало нового рабочего дня!

Приоткрыв дверь, высунулась заспанная девушка:

– Когда вы уже разойдетесь, алкаши проклятые! Еще целый час спать можно, а вы ржете, как табун лошадей!

Мужики что-то ответили ей, началась словесная перепалка. Общежитие жило своей обычной жизнью. Я был частью этой жизни, и это мне нравилось.

Примечания

1

А. Толстой. «Гиперболоид инженера Гарина».

2

ИТУ – исправительно-трудовое учреждение.

3

ОУН – организация украинских националистов.

Content

Геннадий Геннадьевич Сорокин
Капля чужой вины

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Примечания