Элеонора Фео

Босиком по асфальту

Моей маме. Знай, родная, без тебя и твоей поддержки не было бы всего этого.

Моей Даше. Надеюсь, скоро мы встретимся и я подпишу для тебя эту книгу лично.

Моей Оле. Спасибо, что была частью этой истории с самого начала.

И каждому, кто верил в меня.

Мечты сбываются, так что ни в коем случае не сдавайтесь. Вдруг до осуществления вашей цели остался всего один шаг?

Плейлист

Ed Sheeran — Cold Coffee

Ed Sheeran — Bad Habits

Kygo Selena Gomez — It Ain`t Me

Shawn Mendes feat. Camila Cabello — Señorita

Антон Токарев — Седьмой лепесток

Bebe Rexha — I`m a Mess

Bebe Rexha — Beautiful Life

Novo Amor — Cold

Vance Joy — Riptide

Shakira feat. Maluma — Chantage

SLANDER feat. Dylan Matthew — Love is Gone

Maroon 5 feat. Alesso — This Summer

Maroon 5 — Sugar

Maroon 5 feat. Kendrick Lamar — Don't Wanna Know

5 Seconds of Summer — Beside You

The Chainsmokers Feat. Halsey — Closer

Minelli — Rampampam

Lost Frequencies Feat. Janieck Devy — Reality

Dj Snake ft. Justin Bieber — Let Me Love You

Пролог

Я проснулась от того, что яркое солнце било в глаза. А еще от жуткой головной боли, тупой и давящей. С первых же мгновений я поняла, что это утро будет худшим за последний месяц. Все еще не в силах пошевелить даже рукой, я зажмурилась и лишь повернула голову, чтобы избавиться от назойливого солнечного света. Сделала глубокий вдох.

Такое мерзкое ощущение во рту.

Наверное, я слишком много выпила вчера.

Прохладный и свежий утренний воздух остужал голову и немного облегчал боль. Надеясь заснуть еще хоть на пару часов, я натянула одеяло до самого подбородка и устроилась поудобнее. Однако сон не шел.

Хорошо, что мне не нужно никуда идти сегодня и я могу оставаться в кровати столько, сколько захочу. Или столько, сколько потребуется в моем состоянии.

Я высунула руку из-под одеяла и прикрыла ею глаза. Слышалось размеренное тиканье часов, а луч солнца, падая на правое плечо, приятно согревал кожу. Только спустя несколько минут я вдруг поняла, что не могла лечь спать, не задернув шторы. Это было одной из моих привычек: всегда задергивать шторы с вечера, чтобы утром яркий свет не будил меня раньше положенного. Но сейчас они почему-то были распахнуты.

Я открыла глаза и осмотрелась. Это не моя квартира.

«Где я?» — этот вопрос тревожил меня и не давал покоя.

Комната напоминала обычный гостиничный номер: прикроватная тумба с настольной лампой и стационарным телефоном у изголовья кровати, шкаф-купе цвета слоновой кости у противоположной стены, а в прихожей настенное зеркало в изящной раме того же оттенка и комод напротив него.

Другая часть комнаты оставалась у меня за спиной, и поворачиваться, чтобы осмотреть ее, мне расхотелось, как только я заметила на полу у кровати свое сиреневое платье, в котором вчера вышла из дома.

Вдруг кто-то пошевелился справа от меня. Матрас ощутимо прогнулся под этим кем-то, и я замерла, стараясь дышать как можно тише, однако спустя пару секунд неизвестный снова затих.

За окном слышался шум изредка проезжающих автомобилей — здание явно находилось не у главной дороги. Шелестели листья, и где-то совсем недалеко щебетала птица. Приятные звуки летнего утра, среди которых я слишком четко различала тихое чужое дыхание.

Воспоминания о вчерашнем вечере затуманивались и спутывались с каждой секундой все больше. Господи, что могло произойти? Неужели я напилась и переспала со случайным парнем? А вдруг это не парень? А если я что-то натворила вчера? Ввязалась в драку, угнала машину или… убила кого-нибудь? Я не могла этого сделать. Я никогда никому не желала смерти и не могла стать убийцей только из-за сильного опьянения! Да и если я выпила так много, что не помню вчерашнего вечера, то вряд ли вообще была в состоянии кого-то убить.

Нужно просто повернуть голову, и все вопросы разрешатся, как только я увижу этого человека. Может, и не все, но самые важные — точно. Мое тело дрожало, сердце билось о ребра, и мысли путались от страха. Решившись, я осторожно повернула голову и увидела рядом с собой молодого парня. Он лежал на животе, просунув руку под подушку и повернув голову в мою сторону. Я сразу узнала того, с кем проснулась.

Его лицо словно сплошь состояло из четко вычерченных линий, каждую из которых хотелось проследить кончиком пальца. Оно было заостренным и чуть вытянутым, совершенно умиротворенным во сне. Расслабленные губы приоткрыты, на щеках легкая щетина. Высокий лоб прикрывала забавно растрепанная густая светлая челка, выгоревшая на солнце. На висках и затылке волосы были короче и от этого казались темнее.

Прямой тонкий нос, брови на порядок темнее челки, точеные скулы, о которые, казалось, с легкостью можно порезаться, стоит только прикоснуться.

Что я там говорила? Это утро не может стать еще хуже?

Оказалось, что может, ведь я проснулась в одной постели с Сашей — моим бывшим парнем, с которым мы расстались пять лет назад. И которого видела я в последний раз тогда же.

Глава первая

Понедельник

К счастью, Саша еще не проснулся, пока я собиралась, а потому не успел увидеть меня.

Его день наверняка начнется лучше моего: он спал так спокойно и безмятежно, в то время как я готова была сбежать через окно от безысходности и шока.

Из-за всех этих эмоций я даже на какое-то время забыла о своей головной боли.

А Саша тем временем перевернулся на спину и отвернул лицо от окна. Запястье лежало на животе, низ которого прикрывало одеяло, давая мне возможность разглядеть крепкую грудь, кубики пресса и гладкую светлую кожу, что я без стеснения и делала, пока одевалась. «Мы все равно больше никогда не увидимся, — думала я. — Так почему бы не насмотреться напоследок?»

Мы в самом деле переспали. Из кровати я выбралась полностью нагой и сразу ощутила прохладный воздух, от которого по всему телу побежали мурашки. Мое белье валялось на полу совсем рядом с голубой рубашкой Саши. Я осторожно нагнулась, чтобы поднять его, стараясь не смотреть на свое отражение в зеркале, потому что знала: ком в горле, который я все силилась проглотить, станет еще больше.

В один момент желание снова посмотреть на Сашу стало почти физически ощутимым. Я слышала, как размеренно он дышит за моей спиной, чувствовала слабый запах его парфюма и надеялась, что этот запах не успел впитаться в мои волосы. Сердце продолжало колотиться в груди и никак не хотело успокоиться. Руки мелко дрожали, когда я наскоро расчесывала пальцами кудри, чтобы придать прическе более-менее приличный вид. Юбка у платья не особо измялась, чего не скажешь о рубашке Саши, которую я оставила на спинке стула, стоящего под зеркалом напротив комода.

Реальность была полна ярких ощущений и острых эмоций, но мне казалось, что все это происходит не со мной. Будто меня разыгрывают. Но потом в голову стали возвращаться детали прошлого вечера.

Мне стало так неловко за произошедшее, что я тут же захотела сделать что-нибудь, чтобы Саша никогда не вспомнил об этой ночи. Но лучше всего будет, если я просто уйду. Возможно, проснувшись один в гостиничном номере и не найдя никаких напоминаний о том, с кем провел ночь, он и не станет напрягать память. Я подошла к комоду и взяла свою бежевую сумочку, которую бросила сюда ночью, пока Саша в спешке снимал с меня платье. Положила в нее телефон, который нашелся там же. Рядом с его телефоном.

Как мы могли сойтись снова спустя пять лет? Тогда, в прошлом, мы расстались по моей инициативе. Мне было тяжело с ним, а ему — со мной, без сомнений. Мы всего лишь не подходили друг другу. У нас были совершенно разные характеры, увлечения и жизненные взгляды. И в этом не было чьей-либо вины, просто уже под конец наших отношений Саша казался мне инфантильным ребенком, который предпочитал не заморачиваться по всякой ерунде. Под «всякой ерундой» подразумевались экзамены, поступление в колледж, выбор профессии и вся взрослая жизнь в целом. Наше будущее, на которое ему было в общем-то плевать, несмотря на то, что оно неумолимо приближалось. Он вел себя легкомысленно и беспечно. Его волновали только друзья и компьютерные игры, и большую часть времени он просто хотел, чтобы его не трогали. К сожалению, со временем даже я потеряла для него важность. Саша не ценил наши отношения и принимал их как данность. Он не сомневался, что спустя столько времени вместе я уже никуда не денусь. Но как же он ошибался!

В любом случае я в то время мыслила совершенно иначе. Я переживала о своем будущем, искала себя и строила планы, в которые всеми силами пыталась впихнуть Сашу. Мы же пара! Разве мы не должны трудиться ради нашего совместного будущего? Ради нас самих же?

Видимо, он считал по-другому. Он всегда считал по-другому. И на мои попытки серьезно поговорить отмахивался глупыми шутками. Просто он оказался не моим человеком. Я была в этом уверена на сто двадцать процентов, когда после трех лет отношений сказала ему: «Прости, нам нужно расстаться».

И я совершенно не сомневалась, что никогда больше не встречу его и уж тем более не проснусь с ним в одной кровати.

Когда я все-таки собралась с силами и взглянула в зеркало, то увидела там разозленную и слегка потрепанную себя. Я внимательно осмотрела свои длинные, ниже груди, темные волосы, лежащие небрежными локонами, большие темно-синие глаза, наполненные тревогой, тонкий нос с едва заметной горбинкой, пухлые губы на загорелом лице и острые плечи, не скрытые платьем с разлетающейся юбкой. Макияж практически не испортился, требовалось только убрать разводы от туши под глазами. Все было почти в порядке. Хотя кого я обманывала? Я выглядела зажатой, неуверенной в себе и растерянной. И чувствовала себя не лучше. Меня пугали такие эмоции в собственных глазах. От них становилось не по себе. Наверное, поэтому я отвела взгляд и нашла в зеркале Сашу.

Он все так же спокойно спал, лежа на спине и приоткрыв рот, на который тут же переместился мой взгляд. Неужели я действительно целовала вчера эти губы? И, как доказательство этому, в голове вдруг яркой вспышкой сверкнуло воспоминание о горячем влажном поцелуе. Рука взметнулась сама собой, и кончики пальцев осторожно коснулись местечка под ухом. Кожа там горела. Так, словно еще помнила ту сладкую цепочку поцелуев.

Пришлось снова осмотреть себя в зеркале, чтобы убедиться, что на коже не осталось следов. Следов, которые могут стать напоминанием о случившемся этой ночью. Меток, принадлежащих ему. Его губам. Оказывается, я так хорошо их помнила спустя пять лет. От этого тело словно пронзило током, и я дернула плечом, отворачиваясь от зеркала.

Всего одно пятно, крохотное и едва заметное. Слава богу, спрятанное под волосами.

И пройдет оно, скорее всего, за два-три дня, если не быстрее. И тогда больше не останется ничего, что может помешать мне забыть прошлую ночь. Только мысли и воспоминания. Избавиться от этих свидетелей будет труднее всего.

Я снова посмотрела на кровать. Большая, двуспальная, с высоким деревянным изголовьем. Солнечный свет уже почти полностью захватил ее. В тени остались измятая подушка, сбитые простыни и скомканное одеяло с моей стороны — доказательство того, что я была здесь, лежала, спала. Рядом с ним.

Кажется, пора уходить. Вот неловко будет, если Саша сейчас проснется и увидит меня, потерянную, смущенную и готовую сбежать от него. Может, когда проснется, он и не вспомнит, с кем провел ночь. Наверное, так было бы даже лучше. Пусть меня одну замучают угрызения совести.

Я вздохнула, взяла телефон Саши с комода и нажала на кнопку блокировки. Время близилось к восьми утра. Мой бывший выглядел так умиротворенно во сне, что некоторое время я не могла оторвать глаз. Стояла перед кроватью и смотрела на него. Надо же, он стал совсем другим, но в то же время не изменился ни капли. В воспоминаниях все еще жил семнадцатилетний мальчишка, глупо шутящий и глупо мыслящий. С вечно выгоревшими на солнце волосами, широкой улыбкой и ярко-голубыми глазами. И выражение этих глаз, которое я видела во время большинства наших последних встреч, звенящее и отчаянное. Он уже понимал, что что-то между нами безвозвратно изменилось.

Вряд ли сейчас эти глаза смотрели так же, как и пять лет назад. Однако я этого, кажется, уже не узнаю.

На всякий случай я проверила, включен ли беззвучный режим на телефоне Саши, и снова осмотрелась на случай, если что-то забыла. Коснулась взглядом широкого окна, его приоткрытой створки, плотных штор горчичного цвета. Будь они задернуты, когда бы я проснулась? Получилось бы у меня так же тихо и незаметно уйти?

Удивительно, как одна мелочь может все изменить.

Номер был наполнен свежестью и приятным запахом утра. Я вдохнула полной грудью и, прикрыв глаза, шагнула по направлению к выходу. Однако на полпути замерла, чувствуя, как что-то зовет меня назад.

Не совладав с желанием, я в последний раз обернулась.

Солнце по-прежнему ярко освещало комнату, и парень, к которому я когда-то испытывала сильные чувства, крепко спал на сбитой постели.

Отбросив все сожаления, я нажала на ручку двери и покинула номер.

Глава вторая

Понедельник

Выйдя на улицу, я почувствовала себя в безопасности, а немного успокоившись, снова ощутила давящую головную боль. Воздух понемногу нагревался — день обещал быть жарким, как и предыдущие дни. Здесь июль всегда был поистине летним: жарким и солнечным, с прохладным ветром, красивыми шумными грозами, лазурью раскинувшегося неба и ощущением, что в сутках стало на пару часов больше. Сколько себя помню, я всегда любила это время года.

Дорожка, по которой я шла, тянулась вдоль длинной девятиэтажки и утопала в тени высоких кленов, высаженных по обе стороны. Меня мучила жажда. Я купила в ближайшем магазине пол-литровую бутылку воды и сразу выпила ее, но жажда быстро вернулась, поэтому я стала искать на своем пути еще один магазин.

Часы показывали начало девятого, и людей на улицах было не особо много. Я наслаждалась легкой прохладой ветра и звуками просыпающегося города. Воздух наполнился запахом свежескошенной травы и утренней влажности, и я вдыхала его как можно глубже в надежде, что мне хоть немного полегчает и что прогулка обязательно поможет выбросить из головы тревожные мысли. Именно поэтому домой я направилась неспешно и по длинной дороге.

Правда, мой родной город был совсем невелик, но в нем находилось много уютных парков и зеленых аллей, в одну из которых я сейчас и завернула. Иногда это было необходимо — чтобы обдумать что-то важное или просто понаблюдать за жизнью города. Разобрать мысли по полочкам. Понять саму себя.

Головная боль не проходила. Тем не менее с горем пополам, но я все же смогла восстановить всю цепочку вчерашних событий.

Саша действительно остановился в отеле. А прошлым вечером мы неожиданно столкнулись, разговорились, немножко выпили и переспали. Ну, с кем не бывает? Однако момент встречи я помнила отчетливо. И выражение его глаз — оно в самом деле было уже не тем, которое так прочно закрепилось в моей памяти. Его взгляд стал спокойнее и увереннее. Но цвет все такой же голубой. К моменту нашей встречи я уже успела немного выпить, так что путь до постели в его номере оказался не таким уж и долгим.

А ведь все начиналось так хорошо. Моя лучшая подруга Гита предложила мне выпить и расслабиться в новом клубе, что открылся в нашем городе только этой весной. На открытие мы, конечно, не попали, потому что и она, и я учились в других городах, но Гита решила исправить упущение, и уже в девять вечера мы с ней встретились у входа.

Клуб назывался «Часы», но мы так и не поняли почему, даже спустя несколько коктейлей и выдвинутых теорий. Он оказался небольшим, но удивительно уютным, несмотря на привычную для таких мест музыку, оглушительные басы и толпу людей. Основной зал состоял из трех ярусов: на самом верхнем, расположенном по периметру за стеклянным ограждением, стояли круглые столики; ниже, через пять ступеней, размещался танцпол, а в небольшом углублении в центре зала высилась барная стойка, горящая неоном. Неоновые светильники также горели на каждой из стен: красный, в форме куска пиццы и женских губ, или желтый, в форме короны, дьявольских рожек и круглых настенных часов. У выхода белым неоном размашисто протянулась надпись с названием клуба. Стены были отделаны под камень, но это не выглядело грубо. У столов стояли диваны с высокими спинками и удобные мягкие стулья.

Людей внутри действительно оказалось немало, но это не помешало нам отдохнуть. Мы прошли вглубь зала, нашли место у бара и заказали по коктейлю. На протяжении двух часов мы болтали о всякой ерунде, и, хотя из-за шума вокруг я едва слышала, о чем говорила моя подруга, меня переполняли самые теплые на свете чувства. В начале двенадцатого Гите позвонил кто-то из родных. На ее лице за секунду расцвело искреннее удивление, и она, воскликнув что-то про сюрприз и несносного старшего брата, извинилась, быстро чмокнула меня в щеку (благо на ней в тот вечер не было красной помады) и убежала, пообещав, что мы обязательно встретимся завтра. Я рассмеялась и покачала головой, глядя ей вслед, пока ее спина и подпрыгивающие при каждом шаге белые волосы не исчезли в толпе танцующих. Возвращаться домой так быстро в мои планы не входило, так что я осталась, однако в ту минуту еще даже не подозревала, что меня ждало впереди.

Очень быстро я оказалась на улице: подышать свежим воздухом и немного проветрить голову. Закрывшаяся за мной тяжелая дверь приглушила музыку и звуки веселящейся толпы.

Выход из клуба находился с торца здания, так что я просто стояла и смотрела на главную дорогу, часть которой виднелась впереди. По ней изредка проезжали машины, мерцая огнями фар, и время от времени я поднимала глаза, любуясь небом. Звезд не было видно: слишком светло для этого; но ночная прохлада здорово освежала голову, и вскоре я поняла, что готова простоять так хоть до самого утра.

Однако до утра не получилось.

Поодаль от входа, шагах в десяти от меня, стоял молодой человек. Он некоторое время говорил по телефону (до меня долетали обрывки фраз), и я невольно скользнула взглядом по его фигуре. Парень был крепок и ухожен, одет совсем просто: светло-коричневые джинсы и голубая рубашка, на ногах — белые кеды. Он сдержанно отвечал в трубку, но в его движениях была заметна твердость и сосредоточенность. Я сразу подумала, что он здесь совсем не для того, чтобы отдыхать. Закончив разговор, молодой человек направился обратно в клуб, но у самого крыльца вдруг заметил меня и, остановившись, стал пристально разглядывать. Это заставило напрячься. За одну секунду в голове пролетело так много мыслей, что я не разобрала ни одной. Судорожно попыталась вспомнить приемы самообороны, которым меня учил отец в детстве, но я растерялась настолько, что ничего не вышло, так что, отчаявшись окончательно, начала соображать, есть ли в моей сумке острые предметы, которые могли бы помочь в случае нападения.

К сожалению, единственным полезным в такой ситуации предметом оказались ключи от дома, поэтому я просто приготовилась отбиваться сумкой. Но парень вдруг сделал неуверенный шаг ко мне и каким-то очень знакомым голосом так же неуверенно поинтересовался:

— Лиз? Это ты?

Мое имя — Елизавета, Лиза, но друзья и знакомые всегда коротко звали меня Лиз. Я тоже шагнула навстречу, силясь разглядеть молодого человека. Он уже не казался опасным, но я все еще не могла понять, кто передо мной.

— Да. Это я. А ты?..

Он усмехнулся — эта усмешка показалось мне такой знакомой! — и слегка наклонил голову, продолжая пристально меня разглядывать.

— Серьезно? Не узнала?

Тогда-то я и узнала.

Его. Сашу.

Я хотела что-то сказать, но от неожиданности не смогла подобрать слов. Некоторое время смотрела на него молча, приоткрыв рот и все еще пытаясь произнести хоть что-нибудь. Мы не виделись пять лет. И я была абсолютно уверена в том, что мы больше никогда не увидимся, но он, повзрослевший и смеющийся, стоял сейчас прямо передо мной, и я больше не чувствовала к нему раздражения или неприязни.

Только сильнейшее потрясение. И, может быть, легкую симпатию, потому что он был таким красивым, а моя хмельная голова уже пошла кругом.

Как оказалось, не я одна почувствовала эту странную симпатию. Мы разговорились, зашли внутрь, немного выпили, потанцевали, потом еще немного выпили. Он рассказывал какие-то веселые истории, шутил дурацкие шутки, над которыми я почему-то смеялась как идиотка, постоянно поправлял мои волосы, так и норовившие упасть на лицо, и вообще был таким милым и интересным, что я совсем расслабилась и выпила с ним еще капельку. Напоследок. За встречу. Одну маленькую капельку.

Но уже через полчаса он горячо целовал меня на заднем сиденье такси по пути в отель.

А еще через пятнадцать минут я снимала с него ту самую голубую рубашку, оглаживая мышцы рук и горячую, почти раскаленную крепкую грудь, от которой этим утром не могла оторвать взгляд.

Надо же, как интересно получилось.

И сейчас, красная как помидор, утонувшая в подробностях и деталях этих жарких воспоминаний, я отчетливо поняла одну важную вещь: я забыла спросить, зачем он вернулся сюда, в этот город. И сейчас просто терялась среди различных предположений и догадок, роившихся и шумящих в голове, как рой пчел.

Пять лет назад Воскресенские, семья Саши, состоящая из его родителей, сестры и его самого, продали квартиру и уехали на юг страны, обосновавшись в ста километрах от моря и зажив тихой счастливой жизнью. Конечно, у него остались родственники в родном городе, но, насколько я знаю, он ни разу за все это время не возвращался сюда. Поэтому я не имела ни малейшего понятия, что заставило его вдруг объявиться.

Лишь надеялась на его скорый отъезд и на то, что он не станет искать меня после случившегося. Способов связаться с человеком в двадцать первом веке достаточно, но здравый рассудок должен был подсказать Воскресенскому, что ни один из них пробовать не стоит.

В мои планы никогда не входил секс с бывшим. Пять лет назад мы расстались по моему желанию, я старалась оставаться для него другом, быть понимающей и снисходительной. И я была такой, раз уж на то пошло, но его поведение после нашего разрыва иногда слишком действовало на нервы. Начиная с попыток упрекнуть меня в разрыве и заканчивая глупой ревностью к любому парню, с которым я общалась. Неважно, одноклассники это были или просто хорошие знакомые. А когда спустя три месяца у меня появились новые отношения и он стал доставать и меня, и моего молодого человека бесконечными язвительными сообщениями в соцсетях, я просто взорвалась и уверила Сашу, что моя жизнь его совершенно никак не касается.

Буквально через месяц он уехал. До Нового года оставалось несколько дней, когда я узнала об этом и — чего греха таить — вздохнула с облегчением. С тех пор мы больше не виделись.

Сейчас же, оглядываясь назад, я понимала, как нелепо мы порой себя вели. Но ведь мы были детьми. И наши отношения всегда были детскими: неумелыми, излишне эксцентричными и драматичными, с бабочками в животе и бесконечными попытками походить на взрослых. Тогда я не сомневалась, что Саша стал моей первой любовью, но теперь, оглядываясь на прошлое, я склонна думать, что те чувства были не более чем просто сильной симпатией и привязанностью.

Я предпочитала не вспоминать об этом романе, потому что события перед расставанием и после него действительно принесли мне ощутимый дискомфорт.

Однако здорово встретить этого мальчика сейчас повзрослевшим парнем. То есть было бы здорово, если бы встреча не закончилась тем, чем закончилась.

Вот балда! И я, и он. Честное слово.

Интересно, он уже проснулся? Уже понял, какую жуткую ошибку мы оба совершили? Или переспать с бывшей подружкой для него нормально? Как просто. Девочка на одну ночь. Может, я единственная из нас двоих так заморачиваюсь?

Как же я злюсь на себя за свою беспечность!

Первый раз в жизни у меня случился секс с парнем, которого я только что встретила в клубе. Неважно, что у нас когда-то давно были отношения. Важно, что сейчас, после пяти лет полнейшего отсутствия в жизни друг друга, нас едва ли можно назвать старыми знакомыми.

Я глубоко вздохнула. До дома оставалось немногим меньше пятнадцати минут, и я только сейчас почувствовала, как сильно болит все тело. От внезапно навалившейся усталости захотелось лечь прямо сейчас, посреди дороги. В голову вернулись мечты о прохладном душе и парочке часов крепкого сна.

Оставалось-то всего ничего: сделать последнее усилие, чтобы доползти до своей квартиры, посетить ванную, упасть на кровать и забыть обо всем, что произошло в моей жизни за последние девять часов.

В первую очередь о Саше. Я и так слишком много беспокоюсь о нем сегодня.

Глава третья

Понедельник

— У тебя же сейчас встреча? — спросила я и убрала палец с иконки микрофона на экране айфона. Голосовое сообщение тут же отправилось адресату, и его сразу прослушали. Не прошло и десяти секунд, как подоспело ответное.

— Должна была быть в двенадцать, но практически все написали, что задержатся, а я пришла слишком рано, поэтому просто сижу в кофейне, — послышался в наушниках скучающий голос Гиты.

Ее явно не радовала перспектива ожидания. На часах было без пятнадцати минут двенадцать, так что сидеть ей еще и сидеть, пока ребята соберутся. В таком случае, подумалось мне, я могла бы скрасить это ожидание. А заодно и поделиться новостью, которую больше не могла держать в себе.

Сильнее всего на свете мне сейчас хотелось выговориться.

— Ты сейчас в нашей кофейне?

— Да, я тут.

Несмотря на то, что мне все-таки удалось добраться до дома и поспать целых три часа, эмоции, бурлившие и разрывавшие с самого утра, не притупились ни на йоту. Внутри меня крутил медленную воронку коктейль из поистине неприятных чувств: злости, растерянности, страха, смятения, стыда.

Я злилась на себя, потому что так легко поддалась своей слабости и провела ночь с едва знакомым парнем, убедив себя, что когда-то мы с ним были близки и это что-то меняет.

А еще злилась на Сашу, потому что он не должен был пользоваться ситуацией и позволять себе — и мне тоже — вестись на внезапно вспыхнувшее между нами притяжение. Каким бы сильным оно ни являлось.

Мы оба совершили ошибку. Это единственное, в чем я нисколько не сомневалась.

Благо никаких сообщений от Александра Воскресенского я так и не увидела. Уведомлений в соцсетях тоже. В конечном счете я пришла к выводу, что наша с ним история закончилась не так уж плохо.

Оставалось только все обсудить. Выплеснуть то, что накопилось, одним разом. Смыть эти баррикады, выстроенные бесконечными, незаканчивающимися мыслями. Но с этим возникли маленькие трудности.

Мама ушла на работу. Мы столкнулись на выходе, когда я, приложив последние усилия, доползла до нашей квартиры на третьем этаже. Перекинулись парой слов, пожелали друг другу хорошего дня, а я получила поцелуй в нос на прощание. Обсуждение отложили.

А Гита куковала в кофейне, дожидаясь одноклассников.

Поэтому мне оставалось разве что вариться в этих ощущениях, как в кипятке, и накручивать, накручивать, накручивать себя. Это я хорошо умела. Все усугублялось полнейшей неопределенностью, и вскоре я поняла: занять голову чем-то другим, сидя дома в полнейшем одиночестве, не получится.

Именно поэтому я собралась за считаные минуты и вылетела на всех парах из квартиры. За последние дни, гуляя по городу, я присмотрела несколько вещей в разных магазинах, и теперь у меня появилась прекрасная возможность порадовать себя долгожданными покупками, энергично дефилируя от одного торгового центра к другому. Поход по магазинам должен был хоть немного отвлечь от мыслей.

— Давай я подбегу к тебе минут на пять-десять? Я недалеко от кофейни. Убьем время до прихода твоих одноклассников, да и кофе себе возьму.

Если она согласится, я буду на седьмом небе от счастья. А о предмете предстоящего разговора подруга даже не догадывалась.

Меньше чем через полминуты Гита дала положительный ответ, и я свернула к пешеходному переходу, пересекая проезжую часть с широкой улыбкой на лице.

Кофейня «Калипсо» находилась на соседней улице, на самом углу старинной пятиэтажки, почти в центре города. Окна ее выходили с одной стороны на небольшую шумную улочку, а с другой — на симпатичный зеленый парк. Я совершенно случайно нашла это уютное местечко, практически сразу после своего приезда пару недель назад. Гуляла по городу и наслаждалась знакомыми видами и запахами, разглядывая витрины и вывески новых заведений, открывшихся в мое отсутствие. Среди них скромненько затесалась эта самая кофейня.

Своей находке я радовалась как безумная. А попробовав их кофе, бесповоротно влюбилась. Кто же знал, что в таком маленьком городке, как наш, можно найти приличную кофейню с действительно хорошим кофе?

Наверняка она была на пике своей популярности.

Когда через несколько дней приехала Гита, первым делом я отвела ее туда. Сомневаться, что подруга тоже потеряет голову, не приходилось, и с тех пор мы часто забегали сюда: брали напитки или просто проводили время за столиком у окна, и болтая о том о сем. Здесь предлагали вкуснейший холодный кофе, который я так полюбила за эти пару недель, а в зале царила теплая уютная атмосфера, несмотря на то что порой кофейня была забита до отказа. Каждый раз, стоило мне оказаться здесь, под ребрами разливалась приятная леность и отпадало всякое желание куда-либо торопиться, тебя будто обволакивал приятный гипноз.

Когда я толкнула тяжелую деревянную дверь с большим стеклянным окном, в нос ударил запах корицы и выпечки. Миниатюрная улыбчивая девушка за прилавком, одетая в белую форменную рубашку, поприветствовала меня, и я с готовностью ответила ей тем же. Она работала здесь каждый день, и мы обе уже успели запомнить друг друга.

Я быстро обвела взглядом помещение, залитое ярким солнечным светом. Зал был выполнен в современном стиле: белые стены, украшенные минималистичными картинами и вьющимися растениями в небольших горшках, круглые столики на четверых человек из светлого дерева, со стульями, кажущимися почти невесомыми, основная барная стойка и витрина по левую руку, морозильная камера чуть поодаль; за спиной девушки-бариста, под самым потолком, — вытянутый стенд с позициями меню.

Гита сидела в конце зала за длинной барной стойкой, что примыкала к окну во всю стену, и потягивала кофе из высокого стакана. Я направилась к ней.

Людей вокруг было немного. Слышались тихие спокойные разговоры, где-то в стороне звучно брызнул негромкий женский смех. Я почувствовала себя невообразимо счастливой, поэтому с улыбкой вздохнула и протянула руку, мягко тронув Гиту за плечо. Она обернулась, и несколько белых прядей упали на ее скулы.

Гита была красивой. Действительно красивой, по-настоящему. С милым, чуть вздернутым носом, большими светло-зелеными глазами и веснушками на щеках, которые рисовала самостоятельно, потому что обожала эту особенность кожи, но сама ею похвастаться не могла. Гита носила каре, а на пухлых губах — красную помаду. И улыбалась всегда искренне, от всей души, а смеялась громко и заразительно. Подруга была веселой, эмоциональной, доброй мечтательницей и романтиком. Эти качества в итоге вылились в ее огромный талант к рисованию. Гита была потрясающей художницей.

А еще на самом деле ее звали Ольгой.

Несколько лет назад мы, изучая формы и варианты ее имени на других языках, внезапно наткнулись на испанское имя Ольгита, которое сокращенно звучало просто «Гита». Она влюбилась в него моментально, безумно радовалась находке, и я стала называть ее так. Совсем скоро это вошло в привычку не только у нас, но и у каждого в нашем окружении. Гита перестала представляться своим настоящим именем и сейчас, наверное, даже не откликнулась бы на «Ольгу».

Это необычное имя ей невероятно шло. Будто было ей под стать: яркое, запоминающееся и оригинальное.

Гита широко улыбнулась, встав из-за стола, и наклонилась ко мне, чтобы обнять.

— Приветик. Ты быстро.

От нее пахло шоколадом и духами. Она снова села за стол, взяла в руки прозрачный кофейный стакан с объемной крышкой-полусферой и продолжила пить через трубочку свой любимый шоколадный кофе, глядя на меня своими большими светло-зелеными глазами.

— Приветик. Я гуляла здесь недалеко. Что случилось с твоим братом? Вчера ты так быстро ушла, — улыбнулась я, опираясь локтем о столешницу, и положила рядом с собой свою сумку.

Гита рассмеялась, махнув рукой, давая понять, что случилась сущая ерунда.

— Да все в порядке. Представляешь, он внезапно собрался приехать к нам, но что-то у него сорвалось по билетам, так что его приезд отложился на несколько дней. — Она закатила глаза и с ухмылкой покачала головой.

Выражение лица Гиты, когда она говорила о своем брате, почти всегда было одинаковым: шутливая снисходительность и хитрые, но теплые искорки в глазах. Их отношения из кондиции «люблю не могу» перескакивали в сторону взрывного бешенства за считаные секунды. Наверное, как и в любой семье, где было больше одного ребенка.

Ее брата звали Коля. Он был старше Гиты на три года и работал в Санкт-Петербурге менеджером по закупкам в одной из крупных компаний — я иногда натыкалась на его фотографии в ленте соцсетей. Приятный молодой человек, уверенный в себе, открытый, вежливый. Его харизма легко сбивала с ног любого, Коля тянул к себе людей будто магнитом. Мы неплохо общались, когда пересекались.

— То есть он должен был приехать вчера? — Я изогнула бровь.

— Да, — кивнула Гита. — Мы узнали, что он не приедет вовремя, когда я уже была дома. А ведь мы с мамой уже поставили запекаться курицу с апельсинами!

— Ну что за человек твой брат, — рассмеялась я и ощутила нервную дрожь, скользнувшую по спине.

В голове крутилась лишь одна мысль: «Рассказать про Сашу! Рассказать, рассказать, рассказать!»

— Ладно, а как у тебя дела? — словно почувствовав, что мне не терпится, поинтересовалась Гита, снова делая глоток своего кофе. — Прости, что я вчера ушла так быстро. Мама позвонила и вывалила на меня эту новость, сказала, что ей срочно нужна помощь в готовке. Но ты ведь хорошо провела время?

— Лучше не придумаешь, — ответила я, растягивая губы в улыбке. Фальшивой.

Гита же интерпретировала мой сарказм по-своему.

— Ты не злишься на меня?

— Нет конечно.

И это было правдой. Я не злилась. Даже на секунду не ощутила никакого похожего чувства.

— Мы же можем снова сходить в клуб немного позже? И уже полноценно отдохнуть вдвоем. — Гита посмотрела на меня умоляющим взглядом, и я просто не смогла ей отказать. Я улыбнулась, и она продолжила: — У меня есть новость. Ты будешь в шоке, гарантирую.

— У меня тоже есть новость. И ты тоже будешь в шоке, Гита! Не против, если я расскажу первой? — оживилась я, открывая сумочку и ныряя туда рукой в поисках телефона. Всей душой я надеялась, что Гита даст мне шанс выговориться, пусть даже это и было слегка эгоистично. — Я скоро уже взорвусь, поэтому просто должна тебе рассказать! А потом обязательно послушаю тебя.

Она рассмеялась, блеснув своей красивой белозубой улыбкой, и кивнула головой. Уселась поудобнее на высоком стуле и, подперев щеку ладонью, заявила:

— Я вся внимание.

— Да, но еще я сначала оплачу себе кофе. Быстро, пусть пока приготовят.

— Ладно, убедила, — нарочито снисходительно разрешила Гита, и мы, переглянувшись, рассмеялись.

— Отлично. Я вернусь ровно через минуту и расскажу тебе страшную тайну о том, что произошло этой ночью, — бодро отрапортовала я, резко развернулась на каблуках и едва не врезалась в грудь молодого человека, из-за чего мне пришлось резко остановиться и вскинуть голову.

Я тут же наткнулась взглядом на хитрые голубые глаза. А еще — на ужасно хитрую улыбку.

— Что же такого произошло этой ночью? Теперь я тоже заинтригован.

Я растерялась настолько, что забыла, куда шла. Мною овладело желание провалиться сквозь землю и исчезнуть прямо сейчас, чтобы не чувствовать, как сильно краснеют щеки, шея и уши.

— Саша?!

Да, это все, на что меня хватило, пока я стояла перед ним как истукан и хлопала глазами, не в силах сделать хоть что-нибудь, что не усугубило бы мое положение еще больше. Я ведь выдаю себя с потрохами одним своим поведением!

Нужно срочно поработать над умением скрывать свои эмоции. У меня с этим явно проблемы.

Я не понимала, что Воскресенский может делать сейчас в этом месте, но вдруг — оглушительный щелчок в голове, после которого все сразу встало на свои места. Я не должна была сейчас приходить сюда. Ведь Саша и Гита в прошлом одноклассники.

А сегодня у них встреча.

Где был мой мозг раньше? Саша продолжал хитро улыбаться, разглядывая меня, а я невероятным усилием воли заставила себя ни в коем случае не отводить глаз от его внимательного взгляда.

Он смотрел так, будто…

Боже, он в самом деле понял, о чем я говорила Гите! И это был мой полный провал, без вариантов.

— Лиз! Сколько лет, сколько зим! Как жизнь? Обнимемся? — елейным голосом протянул Саша, не переставая улыбаться.

Он издевался. Потешался над моим ступором в открытую. Да почти смеялся в лицо! Ямочки на его щеках очень некстати привлекли мое внимание, однако я быстро опомнилась и постаралась хоть что-нибудь ответить ему.

— Надо же, какая неожиданная встреча. — Получилось так неестественно, словно я была плохим актером дубляжа. Захотелось стукнуть себя по лбу.

— И не говори. А ты совершенно не изменилась с нашей последней встречи. — Снова издевка в его голосе. Конечно, ведь смеяться надо мной совсем не сложно, когда я выгляжу так растерянно. Это начало меня раздражать, и я гневно прищурилась, вскидывая подбородок.

Будь мы с ним персонажами какого-нибудь аниме, между нами непременно нарисовали бы черное сверкающее грозовое облако — настолько сильное напряжение чувствовалось сейчас.

Эмоции накалились до предела, и злость внутри меня закипала, бурля под кожей. Она не родилась просто так, не появилась из ниоткуда. Зачатком послужил тот всполох эмоций, что гудел во мне все утро. Так что либо я его придушу, либо…

— Саша, привет! Так давно тебя не видела, боже мой! — радостно произнесла ничего не подозревающая Гита.

Я чуть не вознесла хвалу небесам за то, что она заговорила.

Саша отвлекся от меня. Как только он посмотрел на Гиту, насмешка и лукавство из его взгляда исчезли. Я украдкой сделала глубокий вдох. Во время разговора с Сашей я почти не смела дышать, и теперь от избытка эмоций у меня кружилась голова.

— Привет, Гита. — Он улыбнулся такой красивой улыбкой. И ямочки снова показались на его щеках и приковали мой взгляд. — Прекрасно выглядишь.

Он обошел меня, чтобы обнять Гиту, а она, совсем не смутясь такого жеста, погладила его по плечу.

— Ты так возмужал, ну ничего себе!

Комментарий, кстати, был не так уж и далек от истины. Саша всегда был среднего роста и телосложения, но сейчас он казался намного выше и сильнее того парня, который жил в моих воспоминаниях. И я, стоя на высоких каблуках, едва доставала макушкой до его носа.

Почему, интересно, я не придала этому значения раньше? Вчера, например. Мы же стояли рядом, разговаривали, танцевали. В конце концов, ему всякий раз приходилось наклонять голову, чтобы поцеловать меня. И не заметила ведь совершенно, словно его высокий рост и крепкое телосложение, которого в помине не было, когда мы встречались, совсем не ново для меня.

А еще Саша стал заметно увереннее в себе. Конечно, о чем еще можно переживать, когда у тебя такое тело и обаяние?

Я сложила руки на груди и с недовольным лицом наблюдала, как он выпрямляется, выпуская Гиту из объятий, пожимает плечами и оглядывается на меня.

И снова его приветливая улыбка стала насмешливой. А взгляд таким хищным, таким красноречиво пристальным. Я же тонула в своей растерянности по самую макушку и не понимала, почему он так веселится, ведь ситуация, кажется, далеко не смешная.

По крайней мере, для меня.

Почти сразу же подоспел страх, липкий и холодный. Страх, что Саша сейчас что-нибудь сделает, скажет и этим унизит меня. Я не чувствовала себя в безопасности, когда он так смотрел.

А что чувствовал он?

— Долго мы не встречались, Лиз, — произнес Воскресенский.

Простейшая на первый взгляд фраза, которую незнающий человек счел бы банальной вежливостью. Но я-то все знала. Я сбежала утром, чтобы больше никогда с ним не видеться, чтобы забыть об этой ночи и о человеке, встреча с которым не должна была произойти, но произошла.

Тон абсолютно спокойный. Никакого осуждения, обиды или упрека, которые я ожидала услышать и к которым привыкла за время наших отношений. К тому же Саша совершенно не подавал вида, что мы с ним уже виделись, однако все это я замечала в выражении его лица: эти хитринки в ясных глазах, ухмылка, что приподняла уголок рта, брошенные безобидные фразы. Ничего не значащие на первый взгляд мелочи, но я понимала, что скрывается за ними. И он знал, что я понимаю.

А затем, когда мой взгляд скользнул на его шею, у меня едва не подкосились ноги. Саша повернул голову, и я увидела под воротником его серой рубашки красное вытянутое пятно — след от моих поцелуев, оставшийся после сегодняшней ночи. Яркий, в отличие от того, что красовался на моей шее. Я готова была умереть прямо на этом месте.

«Спрячь его сейчас же!» — хотелось завопить мне.

Я закусила губу, не успев скрыть свою реакцию, и уголок рта Саши словно приподнялся еще выше. Но не прошло и секунды, как Гита снова спасла меня от полнейшего краха.

— Ты вовремя.

— Да. — Саша смотрел на меня еще несколько безумно долгих мгновений, но затем отвернулся, обращая взгляд к ней. — Не хотелось заставлять вас ждать.

И тот жуткий засос, оставленный моими губами, снова скрылся под воротником рубашки, а я вздохнула с огромным облегчением.

— В итоге нас все равно заставляют ждать. — Гита покачала головой, приподнимая брови.

— На самом деле я думал, что жутко опаздываю, — как-то непривычно смущенно улыбнулся Саша и потер затылок, глядя на мою подругу. А потом вдруг снова перевел взгляд на меня. Кажется, слегка заинтересованный. — Лиза будет с нами?

Наверное, мне следовало ответить самой. Я чувствовала, что вопрос хоть и косвенно, но адресован именно мне. Поэтому открыла рот и приложила все силы, чтобы голос не дрогнул:

— Нет. Я зашла на пару минут поздороваться с Гитой. Вскоре оставлю вас, не беспокойся и наслаждайся встречей.

Холодный тон, которым я произнесла эти слова, придал мне уверенности, и я смогла еще выше приподнять подбородок и прямо взглянуть в его глаза. Они все еще немного смеялись, но смотрели с такой теплотой, что я снова потерялась.

— Какая жалость. Выходит, нам все-таки совсем не удастся пообщаться как следует. Ну, значит, в другой раз.

Мне показалось или он этой фразой упрекнул меня за то, что я ушла утром? Узнаю прежнего Сашу. Если так, то это не очень красиво с его стороны. Я не обязана была оставаться. Не обязана была ждать его пробуждения. Не обязана была вообще спать с ним! И уж тем более не обязана сейчас выслушивать все эти насмешливые полунамеки, которые взрывали мою голову. Пора взять себя в руки, если я хочу дать ему отпор.

Поэтому я заставила себя улыбнуться, пусть даже откровенно фальшиво, и едко сказала в ответ:

— Ты не расстраивайся слишком сильно. Видимо, просто не судьба.

Однако Саша будто не замечал моего раздражения. Или делал вид, что не замечал.

— Не судьба? — протянул он, продолжая смотреть прямо на меня. — Ты уверена?

Я почувствовала, что еще секунда — и мои ресницы вспыхнут. Чего он добивался? Я не понимала, и от этого злость во мне лишь росла.

А он прекрасно понял, что я разозлена и готова сорваться на ком угодно, и поэтому решил доиграть эту сцену до конца. Он подмигнул мне, улыбаясь еще шире и хитрее.

У меня, кажется, дернулся глаз.

— Конечно, уверена. И ты не сомневайся, — жестко ответила я со сталью в голосе.

Саша улыбнулся почти печально. А я, вероятно, выглядела слишком утомленной. Он наверняка видел меня насквозь. Ну и ладно. Пусть знает, что я ни капли не заинтересована в его играх.

В следующий момент между нами повисла тишина. Неловкая, скомканная. Я отвернула голову и украдкой вздохнула. Саша тоже вздохнул, отворачиваясь. Краем глаза я заметила, как он прячет руки в карманы своих светлых джинсов.

Тем временем звуки вокруг снова обрели громкость. Мягкая мелодия, что играла в колонках, тихие разговоры и смех за соседними столиками. Шум города врывался в кофейню каждый раз, когда дверь с легким скрипом открывалась, впуская или выпуская очередных посетителей. И солнечный свет из окна согревал кожу моей руки. Реальность вокруг оживала по мере того, как утихали эмоции.

— Лиз, — негромко окликнула меня Гита, и я с радостью подняла на нее взгляд, как на маленький островок спокойствия в этой душащей обстановке. — Ты вроде хотела взять кофе?

И, кажется, она что-то заподозрила, потому что голос был тихим и слегка настороженным. Гита говорила неспешно и аккуратно, а в ее глазах мелькало странное беспокойство.

Я поблагодарила ее про себя и постаралась улыбнуться в ответ как можно искреннее.

— Да, так и есть. Сходишь со мной?

— Да. — Она спрыгнула с высокого барного стула, беря со стола сумку. Ее стакан с любимым шоколадным кофе все еще был почти полон и остался стоять на стойке. — Схожу. Тебе взять чего-нибудь?

Вопрос предназначался Саше, и он приподнял брови, кажется тоже радуясь завершению нашего с ним разговора, потому что я заметила намек на облегчение, мелькнувший на его лице. Как странно, ведь это он провоцировал меня, ухмылялся на каждое мое действие и в конечном счете довел напряжение до того, что разговаривать стало практически невозможно.

— Эм… нет. Спасибо! — Саша подошел к барной стойке и присел на стул, соседний с тем, на котором сидела Гита. — Подожду вас здесь, девчонки.

— Хорошо. — Она улыбнулась, взяла меня под руку и повела прочь, в сторону кассы и прилавка.

И, скорее всего, уже собиралась задать мне несколько вопросов, которые ее очень беспокоили, но я — снова! — заговорила первой. Вернее, прошипела с таким яростным отчаянием в голосе, что самой сделалось плохо от этого:

— Ты почему не сказала, что он тоже будет с вами?!

— Ты же попросила дать тебе высказаться первой! — возразила она мне в тон, крича шепотом, все еще держа меня под руку и наклоняясь так низко, чтобы услышала только я.

И едва я открыла рот, чтобы ответить ей, как вдруг поняла, что ответить-то мне и нечего. Ведь не поспоришь даже.

Получается, это и была новость, которую хотела сообщить мне Гита? Что Саша тоже придет на эту встречу? Что ж, по всей видимости, это действие кармы. Это мне за мой эгоизм, несомненно. Надо научиться слушать людей, а не болтать без умолку.

— Так что ты хотела сказать мне? — прошептала Гита уже более спокойно, когда мы подошли к стендам с меню.

Я тяжело вздохнула и повернула к ней голову, прежде быстро взглянув в сторону барной стойки у окна. Саша сидел, уставившись в свой телефон, и набирал одним пальцем какое-то сообщение, поэтому его внимание было сосредоточено совсем не на нас. Оно и к лучшему. Я снова посмотрела на подругу, чувствуя, как колотится сердце.

Почему так сложно признаваться в такой глупости?

Я даже не искала слов. Их просто не было, и любые попытки все равно бы ни к чему не привели. Поэтому…

Что ж, сейчас или никогда.

— Мы переспали этой ночью, — тихо, но не шепотом произнесла я.

И замерла, затаив дыхание, ожидая ответа Гиты. Я вглядывалась в ее зеленые глаза в попытке предугадать реакцию и боялась, что она будет слишком громкой, и Саша поймет, о чем мы говорим, но Гита просто впала в ступор. Она молча глядела на меня во все глаза и даже не моргала. И я не моргала, мечась взглядом по ее лицу.

Затем Гита вопросительно вскинула брови.

Я закусила губу и кивнула ей, отвечая на немой вопрос. Она все еще выглядела так, будто на нее вылили ведро ледяной воды. Хотя, учитывая, какую новость я ей сообщила, это было практически одно и то же.

Гита отвела взгляд и покачала головой. Между нами повисло молчание. Правда, недолгое, потому что я успела уловить в светло-зеленых глазах смешливые искорки, и в следующий момент мы громко рассмеялись, прикрывая ладонями рты, чтобы не слишком привлекать внимание окружающих и — что еще более важно — Саши.

Мне тут же стало легче. Я закусила губу, не переставая улыбаться, отчего щеки свело от напряжения.

И теперь стаканчик любимого холодного кофе с мятным сиропом и щепоткой корицы вполне мог поднять настроение еще выше. Мы обе еще раз посмотрели на стенд с меню, висящий под потолком над барной стойкой.

— Ты меня каждый раз удивляешь. И как только это случилось, интересно? — мягко прозвучал голос Гиты справа от меня. Кажется, она тоже улыбалась.

Вообще Гита прекрасно знала, что я предпочитала никак не вспоминать Сашу на протяжении этих пяти лет. Никак не комментировать наши с ним отношения, которые закончились так давно.

И вот тебе на! Это в действительности смешно.

— Чтоб ты знала, я сама все утро не могу прийти в себя. Окно — тоже выход, и это было единственной мыслью в моей голове, когда я проснулась в гостиничном номере. Лишь бы побыстрее убраться оттуда, — призналась я, всеми силами пытаясь сдержать смех. Только поэтому я до сих пор не взглянула на Гиту. Если увижу ее смеющиеся глаза и широкую улыбку, то точно начну хохотать на всю кофейню.

— Еще бы.

Никакого напряжения в голосе. Ни осуждения, ни непонимания — ничего подобного. Она говорила с такой непринужденностью, что у меня словно камень с души свалился. Гита легко восприняла эту новость. Не знаю, как бы отреагировала я, будь на ее месте, но моя подруга шутила и улыбалась и этим ободряла меня, а значит, все хорошо.

Отреагируй она иначе, я бы поняла. Ведь если Гиту что-то не устраивает, трудно этого не заметить.

На самом деле я действительно боялась, что она разочаруется во мне. Или посмотрит как на сумасшедшую после того, чему я позволила случиться. Боялась, что не получу никакой поддержки, в которой так нуждалась.

А сейчас в голове мелькнула мысль: почему я вообще сомневалась в Гите? В своей дорогой авантюристке Гите.

— Не забудь потом рассказать мне, как все к этому пришло, иначе мой мозг взорвется, — твердо сказала она, сверкая глазами. Звучало не как просьба. Скорее как предупреждение.

— Обязательно. — Я усмехнулась, отводя глаза от стендов.

Приветливая бариста мгновенно заметила это и вежливо улыбнулась, поймав мой взгляд.

— Что для вас?

— Холодный кофе с мятным сиропом и корицей, пожалуйста.

— Прекрасно. — Она несколько раз ткнула кончиком карандаша в экран кассового компьютера, оформляя заказ, а затем обратилась к Гите: — Для вас?

Гита помотала головой, улыбаясь:

— Ничего, спасибо.

Я оплатила свой кофе, и мы с Гитой отошли от прилавка, отделанного, как и вся остальная мебель, под светлое дерево, в зону ожидания. Я поправила слезающую с плеча сумку. Затем огладила юбку и легкую блузку без рукавов, явно ощущая дискомфорт.

Как будто меня пристально разглядывали со стороны.

Я украдкой бросила взгляд через плечо, в сторону барной стойки у окна. И тут же упрекнула себя во мнительности, потому что Воскресенский по-прежнему был увлечен только своим телефоном.

А у меня уже, по всей видимости, началась паранойя.

И, если я не уйду из кофейни в самое ближайшее время, лучше не станет.

Гита тем временем, кажется, уловила мое настроение.

— Хочешь уйти?

Хочу, но только потому что он здесь.

— У меня есть еще некоторые дела в городе, а тебе предстоит приятная встреча с одноклассниками. — Я многозначительно кивнула головой в сторону Саши.

Гита едва заметно усмехнулась. Зеленые глаза смотрели на меня с сочувствием и печалью.

— В целом ведь… — начала она неуверенно, — у тебя все хорошо?

Она беспокоилась о моих чувствах? Как это мило. Кажется, я собственноручно дала ей для этого повод своим сегодняшним поведением.

Сказать по правде, все действительно было не очень хорошо. Не могу сказать, что прям-таки плохо, но и не совсем спокойно. Как будто где-то за ребрами кто-то колючий, маленький и темный царапал своими коготками все, до чего мог добраться. Не самое приятное чувство. Хотелось самой сжаться в крошечный клубочек и пролежать так как минимум до конца этого дня. Или недели, которая, к сожалению, только началась.

На самом деле все непонятно.

Я до сих пор ощущала этот вихрь негативных эмоций в груди после пробуждения в одной кровати с Воскресенским. И теперь, когда умудрилась встретить его в городе, чувствовала, что вихрь стал закручиваться лишь сильнее. Я не понимала, что двигало этим человеком, и не могла разобраться, чего он пытался добиться от меня. Это сбивало с толку, и я злилась на саму себя за то, что вообще думаю об этом. Что чувствую так много и позволяю негативным эмоциям взять верх над собой.

Но я не хотела, чтобы Гита волновалась обо мне вместо того, чтобы хорошо провести время и повеселиться со своими старыми друзьями, поэтому кивнула головой и постаралась искренне улыбнуться.

— Не переживай. Поговорим обо всем позже, ладно?

Она поджала губы. И снова я увидела сочувствие в ее глазах. Это выражение делало ее взгляд слишком тяжелым.

— Конечно. Прости, что не сейчас.

— Холодный кофе с мятным сиропом и корицей для вас! — раздался звонкий голос улыбчивой девушки-бариста, прерывая наш с Гитой разговор.

Мы обернулись почти синхронно. Девушка все так же широко улыбалась, когда я забирала у нее стакан и вытаскивала черную трубочку из множества других в подставке на краю столешницы.

— Попрощаешься с ним? — поинтересовалась Гита, кивнув в сторону барной стойки, едва мы сделали несколько шагов от прилавка.

Мне тут же захотелось прикинуться дурочкой или сделать вид, что я не расслышала ее вопрос, лишь бы только не отвечать на него. Мысль уйти и не вспоминать о Саше привлекала, но тут же подоспела другая: с моей стороны это будет слишком. Действительно слишком.

Меня ведь никто не просит проводить с ним время или общаться. Банальная вежливость — сказать «до свидания, Саша». Или «прощай, Саша», что куда предпочтительнее.

Я вздохнула. Слегка помешала трубочкой содержимое своего стакана и кивнула, косясь на Воскресенского. Он уже отложил телефон и, облокотясь локтем на стол, разглядывал просторное помещение.

— Не помешало бы. Хотя бы сейчас.

— Не поняла.

Ах да. Она ведь не знает самого главного во всей истории. Почти ключевой момент.

— Вообще-то, — протянула я, отводя взгляд в сторону. — Если быть до конца честной, то я ушла рано утром.

— То есть он не видел тебя после всего того, что… — Гита старательно подбирала слова, — произошло?

Я кивнула ей почти сокрушенно.

— Не видел. Я ушла до того, как он проснулся.

— Вот как! Он был настолько плох? — Вопрос был задан таким тоном, словно Гита спрашивала о погоде на завтра. Я же чуть не поперхнулась своим кофе, чувствуя, как начинают гореть собственные щеки.

— Гита, ты шутишь? Господи, прекрати! Дело совсем не в этом.

Но Гита продолжала подливать масла в уже пылающий огонь:

— Значит, он был хорош?

— Я этого не говорила, — быстро ответила я, пытаясь совладать со всеми эмоциями и изобразить на лице полное безразличие. Получалось с трудом.

— Да я уже все поняла, — хохотнула подруга, подмигивая и легонько пихая меня локтем в ребра, на что я многозначительно закатила глаза. — Можешь не отмазываться.

— Да куда уж мне. Я очень надеюсь, что это будет мое последнее прощание с ним, знаешь ли.

Гита снова громко прыснула, тут же прикрывая рот ладонью в попытке сдержать смех. Я шикнула на нее, чтобы успокоить, но поняла, что сама была готова рассмеяться.

Мы, тихонько хихикая и взяв друг друга под руку, направились обратно к барной стойке. Мысленно умоляя подругу замолчать сию же секунду, я метнула в Воскресенского быстрый взгляд и заметила, что он смотрит на нас с неподдельным интересом. Я бы даже сказала, — с чудовищным любопытством, потому что мне хватило лишь секунды, чтобы разглядеть эту эмоцию в его голубых глазах. Одной секунды, потому что смотреть на него дольше я себе не позволила.

Когда мы оказались возле него, то уже успели с горем пополам взять себя в руки и лишь загадочно улыбались. Как бы там ни было, главный секрет сегодняшней ночи был наконец мною раскрыт, хоть и не совсем подробно.

Это позволило мне вздохнуть полной грудью. Стало действительно немного легче.

— Расскажите и мне, что вас так рассмешило, — произнес Саша, сверля нас обеих взглядом. При этом он мягко улыбался, но в небесном взгляде отчетливо читалось подозрение.

И наплевать. Даже если он догадался, о чем мы говорили с Гитой. Пусть сколько угодно закидывает меня своими красноречивыми взглядами и всевозможными намеками. Какая разница, если до момента, когда я выйду из этой кофейни и больше никогда его не увижу, оставалось лишь несколько фраз, одна вежливая улыбка и семь метров до двери?

— К сожалению, я спешу, поэтому не судьба.

— Какая жалость. — Саша с наигранным сожалением вскинул брови. — Тогда посмеюсь над твоей шуткой в другой раз.

Я не стала ему отвечать, иначе этот обмен любезностями мог растянуться до бесконечности. Вместо этого повернулась к Гите, чтобы обнять ее.

— Напиши мне, — попросила она, обнимая меня в ответ.

Гита смотрела с долей тревоги, и немного беспокойная улыбка выдавала ее с головой. Да уж. А ведь когда-то мы втроем прекрасно проводили время вместе. Гита всегда считала Сашу тем самым забавным другом, который постоянно рядом и вечно несет какой-то бред, изрядно веселя всех присутствующих. В его компании в самом деле было легко и забавно.

Если, конечно, вы не встречаетесь.

И уж тем более если вы не встречались когда-то в прошлом.

— Напишу. И ты пиши.

— Хорошо.

Ее небольшая ладошка погладила меня по плечу, и через несколько мгновений я отстранилась.

Момент истины. Несколько секунд — наверное, самых долгих на свете, — и этот кошмар закончится.

Я обернулась, даже не удосужившись натянуть на лицо вежливую улыбку. Даже взгляд, уверена, был недоброжелательным. Может, из-за этого Саша едва заметно усмехнулся, встретившись со мной взглядом.

А может, и нет.

Все равно.

— Всего доброго.

Мой голос звенел. Голос Саши оставался спокойным.

— И тебе, Лиз.

Я в последний раз бросила взгляд на его шею, туда, где за воротником рубашки прятался след от моего вчерашнего поцелуя. А затем развернулась и направилась в сторону выхода, каждым нервным окончанием чувствуя пристальный взгляд на своей спине и пытаясь выкинуть из головы выражение его лица.

Только выйдя на улицу, я заметила, как сильно стискиваю пальцами пластиковый стакан с кофе. Лед внутри успел растаять, и напиток стал слишком холодным, но я до последнего не замечала этого, заставив себя идти и не останавливаться, даже когда дверь кофейни закрылась за спиной с негромким хлопком. В нос ударил свежий воздух, не перебитый запахом выпечки или сладких сиропов, и я жадно втянула его в себя, ощущая легкое головокружение от избытка эмоций. Они кипели прямо под кожей, вздуваясь мерзкими пузырями.

Надо же было так разнервничаться. И из-за кого? Невероятно!

Я твердо шагала в сторону маленького зеленого сквера, раскинувшегося через дорогу, с каждой секундой увеличивая скорость. Стакан переместился в другую руку, и ледяная ладонь потянулась к лицу, касаясь щеки. Холодно. Это привело меня в чувство.

Торговый центр, в который я изначально хотела попасть, находился совершенно в другом направлении, но тогда мне пришлось бы пройти мимо высоких окон кофейни, где сидел сейчас Воскресенский. Но все мое существо противилось тому, чтобы возвращаться туда. Поэтому я решила пройти окольным путем, сколько бы времени это ни заняло. Хоть по другому полушарию, лишь бы не видеть больше насмешливого взгляда Саши.

Я глубоко вздохнула и ступила за высокие кованые ворота парка.

Тропинка петляла между высокими тополями. Все случайные прохожие давно остались позади, где-то у главной аллеи, поэтому я слышала лишь крики немногочисленных птиц, шелест листьев над головой и неторопливый стук собственных каблуков по тротуару. А затем пришло прояснение: голова стала в разы легче. Очистилась от ненужных мыслей.

Или от ненужной злости.

Свежий воздух отвлек меня и помог успокоиться. Я даже усмехнулась, вспомнив, как нелепо и забавно сложились обстоятельства, если наблюдать эту историю со стороны.

Было бы прекрасно поскорее выбросить свои ночные похождения из головы. Забыть, как страшный сон, и не вспоминать. Будто беспокоиться больше не о чем, в самом деле.

Однако несколько вопросов упрямо не давали мне покоя.

Как долго Саша пробудет тут?

Зачем он приехал?

Придется ли мне встретиться с ним снова?

Безумно хотелось верить, что я больше не увижу его, что Саша приехал только ради встречи с одноклассниками и уедет сразу после нее, первым же рейсом. Это стало бы быстрым, а значит, прекрасным завершением нашей маленькой истории. Тогда я бы вскоре забыла о нем и провела остаток каникул спокойно и приятно.

Странно, что он никак не выдал меня перед Гитой. То есть, конечно, были все эти намеки и красноречивые взгляды, провокации с засосом на его шее и многозначительные фразы, взвинчивающие мозг, но ничего открытого. И все же где-то глубоко внутри меня сидел, сжавшись, крохотный комочек страха и молился, чтобы Воскресенскому не пришла в голову идея выложить все как на духу, не скрывая даже самых интимных подробностей этой ночи. Высмеять меня, пошло пошутить, хорошенько поиздеваться.

Облегчение накрыло с головой, когда я поняла, что ничего такого он делать не собирается. Все его намеки сразу показались такой мелочью по сравнению с тем, что он мог бы сделать. И над причинами этого думать совершенно не хотелось. Он просто поступил разумно. Это в некоторой степени даже удивило меня.

Да, может, я и была несколько предвзята по отношению к нему, но в то же время это не более чем осторожность. Вчера — под действием коктейлей и нескольких рюмок текилы — он казался милым парнем, но теперь я была трезва и хорошо видела все его недостатки. Пять лет назад, когда я разорвала наши отношения, он вел себя грубо, дерзко и глупо. И сейчас я банально не знала, чего от него ожидать, особенно после того, как, возможно, сама дала ему повод, сбежав утром.

Я вообще не понимала, что он думал обо всем случившемся вчера вечером и ночью, обо мне, о нашей встрече в кофейне. Я не смогла ничего увидеть за его постоянной усмешкой. Может, он лучше меня умеет скрывать свои эмоции, а может, и правда решил лишь подшутить надо мной.

Но думать о Саше и разбираться в его мотивах мне не слишком хотелось.

Пусть все останется как есть. Ничего не изменить. Никак не повлиять. Поэтому стоит ли заморачиваться? Нет. Совсем не стоит.

Надеюсь, после моего ухода между Гитой и Воскресенским не осталось неловких пауз. Хотя, скорее всего, их одноклассники уже пришли, и им не придется лишний раз вспоминать весь наш разговор. В их компании найдутся темы поинтереснее, чтобы отвлечь обоих. Оно и к лучшему. Не хотелось заставлять Гиту волноваться, а Саша…

Я снова разозлилась на саму себя за воспоминание о нем.

Черт с ним, с Сашей.

Рука непроизвольно потянулась к засосу. Снова. Кончики холодных пальцев коснулись места, спрятанного под густыми волосами, и мне тут же захотелось передернуть плечом. А затем хорошенько выругаться.

Все воспринималось по-другому, когда мозг затуманивала текила.

Глава четвертая

Вторник

А ведь сегодняшний день — в отличие от предыдущего! — начался не так плохо. Я честно пыталась не думать о том, что произошло вчера и позавчера. Занимала себя делами по дому, радовалась полнейшему покою. Ближе к вечеру собралась и вышла на улицу, чтобы встретить маму с работы: мы должны были зайти в магазин и закупиться продуктами. И вот, уже неспешно направляясь домой, неся в руках тяжелые пакеты и вдыхая аромат вечернего летнего города, я была почти уверена, что весь этот кошмар закончился.

Но вдруг из-за ближайшего поворота, словно по сценарию, вывернул Саша и пошел навстречу, сперва даже не заметив нас. Это было так неожиданно и странно. Хоть наш городок и не был большим, но вот так сталкиваться постоянно с бывшим лицом к лицу… Саша шел, невидящим взглядом смотря куда-то перед собой. Видимо, он глубоко о чем-то задумался. Серая футболка, темно-синие джинсы, беспроводные наушники в ушах, на ногах — кроссовки. С каждой секундой его приближения я волновалась все больше, молясь, чтобы он прошел мимо. Смешался с толпой и не обратил внимания.

По крайней мере, я бы не обратила — не имела привычки смотреть на прохожих. Мне было совершенно не до них.

И сейчас я надеялась, что ему тоже будет не до нас.

Все почти получилось. Саша шел быстрым шагом, и, когда между нами оставалась всего пара метров, я почувствовала такое сильное нервное напряжение, что закусила губу и все свое внимание сконцентрировала на проходящем мимо Воскресенском. Он уже почти исчез из моего поля зрения, и я была готова с облегчением выдохнуть и расслабиться, как вдруг Саша приподнял голову, выныривая из глубокой пучины мыслей.

И наши взгляды встретились.

Не знаю, чего я испугалась больше: того, что он успел заметить нас, или того, что поймал меня за разглядыванием. От ужаса, что сковал все тело, я даже не смогла отвести взгляд в сторону и заметила, как Саша, усмехнувшись, замедлил шаг, очевидно собираясь заговорить с нами. И вот уже в следующую секунду Саша привлек внимание моей мамы, громко поздоровавшись с нами.

Я на секунду задумалась о том, что сделала в этой жизни не так. Какие ужасные вещи совершила, раз уже третий день мне мстят подобным образом? Воплощением этого кошмара наяву.

Мне хотелось сказать, что мы торопимся и не можем остановиться поболтать, однако мама опередила меня:

— Здравствуй, Саша! Какими судьбами тут?

«Здравствуй, Саша?!»

Мам, прогони его.

Я бросила на него хмурый взгляд. Он смотрел на мою маму с широкой улыбкой и стал убирать наушники в маленький кейс. Ветер трепал его густую челку, и некоторые пряди легко касались лба. Саша поднял руку, убирая их назад, однако не прошло и секунды, как они снова упали на светлую кожу.

— Да приехал ненадолго к родным. Хожу вот, вспоминаю родные места, — произнес он, сунув руки в карманы джинсов. Саша оглядывался по сторонам, осматривая улицу. Выражение его лица в этот момент внезапно потеплело, и улыбка стала немного другой. Такой, будто он на пару мгновений окунулся с головой в старые, безумно уютные воспоминания. Те самые, из далекого детства. — Давно я здесь не был.

И я почти прониклась его ностальгией, глядя на эту улыбку, однако поспешная мысль сбила меня с сентиментальной волны.

«Приехал ненадолго?»

Ненадолго — это на сколько? Два дня, три, неделя, месяц? Мне нужна конкретика. По сравнению с тем, сколько уже существует наша планета, и десять, и двадцать лет будут из категории «ненадолго».

Я хочу, чтобы он уехал как можно быстрее.

Саша опустил взгляд и только сейчас заметил тяжелые пакеты с продуктами в наших руках.

— Вы из магазина? Давайте я вам помогу.

И, не дожидаясь нашего ответа, подошел и забрал у меня и мамы пакеты.

— Ну что ты, Саш, не стоит, мы бы донесли, — возразила мама для приличия, и я даже успела обрадоваться, подумав о том, что сейчас мы вернем себе свою ношу, попрощаемся с Воскресенским и скорее пойдем домой.

Но Саша только улыбнулся в ответ.

— Ничего страшного, я донесу. Мне не тяжело, пойдемте.

Мне тут же захотелось спросить, куда это он решил с нами пойти, но Саша уже шагал впереди нас, и момент был упущен. Мама пошла вслед за ним, а я осталась стоять.

Фигура Саши по-прежнему притягивала мое внимание. Рассматривая рельеф его спины и рук, я вдруг вспомнила, как вчера утром в номере отеля, застегивая свое платье, тоже не могла оторвать взгляда.

Поймав себя на очередном воспоминании, я отвернулась, чувствуя, как горят щеки и даже кончики ушей.

Мне нужно вышвырнуть его из мыслей — неважно каких. Из любых мыслей прочь. Любых, если они о нем. Я была уверена, это не приведет ни к чему хорошему.

Я догнала маму и пошла рядом с ней, пытаясь не вслушиваться в рассказы Воскресенского, хотя это получалось с трудом. Его громкий звучный голос притягивал внимание, и я против воли улавливала всю суть их разговора.

— …да, здесь остались родственники, поэтому я и смог приехать. Если бы никого не осталось, мне было бы нечего тут делать.

— Но, наверное, практически все перебрались поближе к вам? — Мама повернула голову, заглядывая Саше в лицо.

Он шел немного поодаль — между ними было около полуметра, не больше. В обеих руках по пакету, однако он вышагивал так бодро, как будто бы сумки совсем ничего не весили.

— Не без этого.

Прохожих стало меньше, когда мы свернули с главного проспекта и неспешно направились через длинную зеленую аллею. Гул машин остался за спиной, а солнце, хоть пока еще и находилось высоко над головой, сейчас скрылось за густой листвой кленов.

Время близилось к шести. В семь я должна была встретиться с Гитой. Мы так и не обсудили все, что навалилось на меня за последние пару дней, а это уже больше не могло терпеть никаких отлагательств. Я нуждалась в ее шутках, словах поддержки и маленьком совете.

— По сравнению со здешним климатом ваш, наверное, намного приятнее. И море близко, — продолжила мама, улыбнувшись.

Это точно. Там, где обосновалась семья Воскресенских, зима длилась не восемь месяцев в году, как здесь, а всего лишь два. Прекрасная причина, чтобы вырваться из оков промерзшего насквозь региона. Хотя вряд ли именно это послужило основным поводом для переезда.

— Еще бы. — Его голос заставил меня посмотреть на него. — Приятно, что весна наступает, когда ей положено, а не в середине мая.

— Да это просто фантастика! — Маму явно вдохновила мысль о жизни у моря. Она мечтательно улыбалась, глядя перед собой. — Надо срочно съездить туда в отпуск. А потом можно и о переезде задуматься.

Эти слова заставили улыбнуться уже меня саму, и я взглянула на маму.

Она у меня была красивая и добрая. Лучшая мама на свете, без сомнений. Мы всегда понимали друг друга едва ли не с полуслова, поддерживали во всем и делились переживаниями, мыслями, идеями, целями. Домик у моря — давняя мамина мечта, и я в очередной раз в этом убедилась, разглядывая ее сверкающие синие глаза, более светлого оттенка, чем мои. Мы с ней в принципе были во многом похожи внешне: обе достаточно высокие и стройные, с темными длинными волосами и маленькой горбинкой на носу. Только вот скулы у мамы были более острые. А еще у нее на линии челюсти расположились три едва заметные родинки подряд, которые я в детстве любила соединять пальчиком между собой.

Мы были по-настоящему близки. Именно поэтому я так ждала момента, чтобы рассказать и ей о том, что произошло между мной и Сашей. Я даже не сомневалась, что она не станет меня осуждать. Она поймет, обнимет, мягко погладит по волосам и скажет что-нибудь такое, от чего мне сразу станет легче дышать.

Ведь так происходило постоянно.

Я надеялась завтра проснуться пораньше, чтобы застать ее перед работой и поговорить обо всем, что накопилось. От одной только этой мысли мне стало лучше.

Даже несмотря на голос Саши, раздававшийся в нескольких шагах от меня.

— Сложно было привыкнуть к новому городу? — спросила мама участливо, снова заглядывая ему в глаза. Ей было важно установить зрительный контакт, когда она говорила с человеком. — Ты ведь жил здесь с рождения, а там сразу новая обстановка, новые люди.

— Потихоньку привык. Через полгода уже чувствовал себя своим. Будто прожил там всю жизнь.

— Скучал по дому? Хоть немного.

Саша, казалось, всерьез задумался. Улыбнулся слегка, стрельнув взглядом в раскинувшееся над нами небо, будто в попытке найти там ответ на мамин вопрос. Хмыкнул и посмотрел на нее, пожав плечами.

— Может быть, совсем немного. В самом начале. Потом, когда влился, уже нет. Новая жизнь поглотила с головой, скучать было некогда.

В чем-то я понимала его. Классы старшей школы тоже стали для меня по-своему новой жизнью, а поступление в университет — тем более. Тут уж действительно другой город, другая атмосфера, другие люди. Жизнь в родном городе постепенно забывалась, и со временем я все сильнее поддавалась ощущению, словно все, что происходило там, было вовсе не со мной, а с кем-то другим, в чьей-то чужой жизни. Напоминанием о прошлом служили только фотографии, переписки и иконки профилей в соцсетях.

Я отписалась от Саши пять лет назад, и лишь изредка он попадался мне в рекомендациях под заголовком «Возможно, вы знакомы». Это всегда выглядело так иронично, ведь зачастую люди из этого раздела были либо теми, с кем ты никогда не хотел знакомиться, либо теми, с кем ты когда-то давно общался, а сейчас вы, возможно, даже не поздороваетесь на улице. Я не знала, к какой конкретно группе принадлежал Саша. Просто нажимала на крестик над его фотографией, и профиль исчезал, а я забывала о нем ровно через пять секунд — до момента, пока социальная сеть опять не предложит мне подписаться на него.

«Мало ли, вдруг вы знакомы».

Не поверите, насколько.

А ведь мы часто переписывались, еще когда встречались. И наше близкое общение началось именно в сети. Мы могли разговаривать до пяти утра, а потом приходить в школу невыспавшимися и помятыми, но такими счастливыми. Мы отправляли друг другу музыку, смешные картинки, видео, моменты из фильмов — все, чем хотели поделиться. По переписке можно было отслеживать ход наших отношений: рубежи, после которых что-то в нас менялось, моменты ссор. Смешно, но во время них я любила добивать себя и начинала читать нашу переписку с самого начала, боясь, что мы с Сашей больше никогда к этому не вернемся. И все же мы возвращались.

До какого-то момента.

Да, в наших отношениях действительно был период, когда мы делали друг друга счастливыми. А потом все закончилось иконками профилей в соцсетях в разделе «Возможно, вы знакомы». Надо же, как бывает, правда?

В этот момент Саша перевел взгляд на меня, и земля снова ушла из-под ног. Сколько можно вот так встречаться взглядами? Однако отвернуться я не смогла. Просто не стала. Нарочно продолжила смотреть в его глаза, топя себя во всем этом еще больше. Сильнее.

Этот момент длился от силы несколько секунд, но я ощутила, что его течение будто затянулось.

Я не различила эмоций в его взгляде. Не успела или не смогла. Не окунулась достаточно глубоко, хотя в то же время чувствовала, что неизбежно иду ко дну. Саша все еще широко улыбался, и эта улыбка касалась и его глаз.

А затем он мне подмигнул, и я не сумела себя сдержать: отвернулась, почувствовав, что заливаюсь краской смущения до самых ушей.

Я не понимала, чего ждать от нового Саши.

— Ты же не возвращался сюда? — снова спросила мама, и я против воли стала прислушиваться к тому, что же Воскресенский ответит.

Я лишь догадывалась, каким будет его ответ, но наверняка не знала.

— Нет, — сказал он. — Ни разу.

— И не хотел?

— Нет. Или да. Не знаю. — Он негромко хохотнул. Не мог разобраться в своих чувствах? Или не понимал, хочет ли говорить маме правду? Озвучивать ее при мне. — Может, хотел первое время. И не хотел одновременно. На самом деле сложный вопрос. — Он улыбнулся маме, не взглянув на меня. — И нет, и да.

— Вот как. — Мама мягко рассмеялась. — Есть какие-то планы? Кроме того, что ты проводишь время с родными.

И вот тут его взгляд скользнул ко мне. Мы смотрели друг на друга пару секунд, прежде чем он твердо ответил, улыбнувшись:

— Нет.

— Значит, каждый твой день свободен?

— Абсолютно, не считая того, что мне приходится долго находиться у родственников. По несколько часов в день, а то и больше, но это не мешает мне частенько гулять. Вспоминать город детства, так сказать.

— Много воспоминаний?

— Достаточно.

Я заставила себя отвернуться и отвлечься на аллею, редких прохожих, небо над головой, все еще светло-голубое. Вскоре оно изменит свой цвет, и распростертые на нем широкие перьевые облака впитают в себя свет заходящего солнца, окрашиваясь в поразительные оттенки.

Летом день всегда длиннее, ярче и красивее.

— Спасибо тебе большое, — поблагодарила мама, едва Саша опустил пакеты на скамью возле нашего подъезда.

— Да без проблем. Мне несложно. Может, донести их вам до этажа?

— Может, тогда мы угостим тебя чаем? Ты ведь не торопишься?

А вот этот поворот был действительно неожиданным.

Мы тут же встретились взглядами. Опять! Я знала, что в моих сейчас целое море чистого удивления. Оказалось, точно такое же наполнило сейчас и его взгляд.

В голове мелькнула догадка.

А ведь он посмотрел на меня, чтобы понять, как я отнесусь к его согласию. Ответ, конечно же, положительный, ведь отказывать было бы невежливо. Я хотела подать Саше знаки, что он должен отказаться, но тут он ответил:

— Да я с радостью. — Он медленно перевел взгляд на маму и слегка улыбнулся. — Я не потревожу вас слишком долго.

— Да, будь добр, — внезапно вырвалось из меня. — А то у меня в семь часов запланирована встреча.

Мама и Саша повернулись ко мне почти синхронно. Ситуация снова начала казаться неловкой. Я искренне не понимала, зачем мама пригласила его на чай. Почему Саша согласился — тоже.

Ко мне снова вернулась злость. Как глупо! Будто все мое существо замкнулось на одной лишь этой эмоции. Она наслаивалась и наслаивалась, становилась гуще и плотнее, и неважно, что причины были вроде бы разными, но так или иначе касались одного и того же человека.

— Понял тебя, — серьезно сказал он и поднял большой палец вверх, а я, закусив нижнюю губу, отвернулась от него, закатила глаза и зашла в подъезд. Мама скользнула следом, за ней — Воскресенский с нашими пакетами. Прохлада полутемного подъезда быстро охватила меня и пробежала мурашками по голым ногам.

Звук наших шагов эхом разнесся по лестничным маршам, и лампы с датчиками движения зажглись, освещая дорогу.

Как вообще вышло, что мы оказались в городе в одно время? Я все думала над этим, и одни и те же мысли крутились в голове, но ответа среди них я не находила.

Все это было похоже на какой-то дешевый фарс.

Я училась по специальности «Медиакоммуникации» и приезжала домой действительно «раз в никогда» — обычно у меня была практика где-то до конца июля, а потом у мамы начинался отпуск, и мы уезжали куда-нибудь отдыхать. Сюда я возвращалась только на зимние каникулы перед сессией. Летом тут не появлялась. Этот год стал исключением из правил: мне удалось освободиться почти на месяц раньше. Я собрала все необходимые материалы, договорилась с руководством на месте практики, подготовила документацию и отчиталась в университете намного быстрее, чем в прошлые разы, чтобы в первый раз за четыре года обучения в другом городе уехать летом домой.

Почему Саша вернулся сюда именно сейчас?

Неужели он не мог приехать хотя бы в августе, когда меня бы здесь уже давно не было?

Сколько еще он собирается тут оставаться? Нужно было уезжать из клуба вместе с Гитой, а не искать себе приключений. Однако сейчас думать об этом было уже слишком поздно.

И поскольку я слишком углубилась в свои размышления, то совершенно не заметила, как Саша приблизился ко мне.

— Куда уходишь в семь? — неожиданно послышался его вкрадчивый голос прямо за моей спиной.

Я резко обернулась через плечо, все еще хмуря брови. Воскресенский шел совсем рядом со мной, отставая всего на одну ступеньку. И заглядывал мне прямо в глаза, терпеливо ожидая ответа. Никакого уважения к моему личному пространству! И когда он успел обогнать маму? Она сейчас поднималась на пролет ниже нас.

— Гулять, — скупо ответила я и снова отвернулась от него, посчитав, что на этом разговор можно было считать оконченным.

— С кем? — не отставал он.

— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, — напомнила я.

— Но я не Варвара, — весело парировал он. Мне показалось, что ему нравилось спорить со мной, так резво он вступал во все разговоры и перепалки.

— Но без носа тоже можешь остаться, если будешь всюду его совать, поверь.

В этот раз Саша ничего не ответил. А меня вдруг осенило, пока я прислушивалась к его шагам за спиной.

Я вполне могла из этого чаепития взять для себя кое-что полезное. Например, ответы на все волнующие меня вопросы. Поинтересоваться, сколько еще он собирается оставаться здесь и когда покинет наши прекрасные северные края. А когда я буду знать наверняка, мне сразу станет легче находиться с ним в одном городе.

Идея мне так понравилась, что я едва не захлопала в ладоши, подпрыгивая на месте.

Ха! Он думал, я сломаюсь под напором обстоятельств и его уже такого привычного насмешливого взгляда? Да сейчас, бегу и падаю! Я еще двести раз переиграю этого несносного бывшего.

Глава пятая

Вторник

Чайник громко щелкнул. Из носика клубами поднимался горячий пар и рассеивался под потолком. Воздух на кухне стал слишком душным, и мне захотелось открыть окно и проветрить комнату.

Я сняла чайник с подставки и налила кипяток в маленький стеклянный чайничек, куда уже насыпала заварку и бросила несколько ломтиков имбиря и нарезанных долек грейпфрута. Просторная кухня почти сразу наполнилась насыщенным запахом моего любимого горячего напитка.

Затем я подошла к окну и распахнула его, чувствуя почти сразу же, как кожи лица и рук коснулся свежий вечерний воздух. Приглушенные крики и голоса с улицы, отдаленно слышимый шум автомобилей, отголоски уличной рекламы — городская жизнь со всеми звуками и ощущениями ворвалась в кухню стремительно и остро, ведь мой дом находился недалеко от центра. Всеобъемлющее умиротворение наполнило мою грудь, и я почувствовала непреодолимое желание прямо сейчас оказаться на улице.

Просто прекрасно!

Было бы, если бы я не чувствовала на себе пристальный изучающий взгляд, а в воздухе — режущее напряжение, плотное, как вата.

Я украдкой вздохнула и вернулась к завариванию чая, стараясь оставаться невозмутимой и спокойной. Или хотя бы казаться такой.

Саша сидел за столом и молчал, внимательно наблюдая за всеми моими действиями. Кажется, он не сказал ни слова с момента нашего разговора в подъезде. Мама отошла ответить на звонок с работы и оставила нас наедине. Мне хотелось зарычать от бессилия. Особенно сильно напряжение чувствовалось первые несколько минут. Мне было некомфортно в собственной кухне, и это чертовски выбивало из колеи.

Пару раз Саша театрально вздохнул, попытавшись прервать неловкое молчание, но этим только все усугубил. Я оставила его попытки без внимания и продолжила накрывать на стол, избегая его пристального взгляда.

Часы показывали десять минут седьмого. Чтобы успеть вовремя встретиться с Гитой, мне нужно выйти из дома без пятнадцати семь, а значит, играть этот спектакль под названием «гостеприимство» я должна еще как минимум полчаса.

Боже, почему мама ушла именно сейчас? У них с моим бывшим получался прекрасный диалог, вся прелесть которого была в том, что я в нем не участвую.

— А-а… — вдруг протянул он, снова нарушив тишину. Мне показалось, я услышала, как она разбилась множеством мелких осколков. От неожиданности я вздрогнула и подняла голову, впервые за десять минут глядя прямо на Сашу. — Наверное, ты пойдешь к Гите?

Я только начала раскладывать на блюдце овсяное печенье, но после его слов мои руки замерли. Саша сидел, подпирая подбородок ладонью и растянув губы в усмешке. Глаза его снова горели лукавством и блестели от теплого солнечного света, который освещал кухню через широкое окно.

— Будете болтать о том, что случилось вчера ночью?

— Нет, не будем. Мир не крутится только вокруг тебя.

Слова сорвались с языка неконтролируемо и слишком быстро. Я почти сразу осознала, что собственноручно рою себе яму, в которую совсем скоро захочу лечь и закопаться. Воскресенский заметил это и остался доволен тем, что его провокация удалась. А я нарекла саму себя идиоткой пятьдесят раз подряд.

— Ты не умеешь врать, Лиз, — произнес Саша, наклоняясь вперед. Опираясь локтями о стол и скрещивая пальцы под подбородком. — Просто признай, что это событие выбило нас обоих из колеи.

— Я не понимаю, чего ты добиваешься, — честно призналась я и склонила голову набок, разглядывая его краем глаза.

Он сидел на кухонном диване, придвинутом к стене. На столе перед ним лежал его телефон, и на секунду я опять вспомнила вчерашнее утро в номере отеля. Как подошла к тумбе, чтобы забрать сумку, и заметила оба наших телефона, лежащих рядом друг с другом.

Странное воспоминание. Оно явно было не к месту, и я нахмурилась, прогоняя его прочь.

Саша пожал плечами, будто понятия не имел, о чем я говорила.

— Я просто разговариваю с тобой.

— Не на ту тему.

— Ты не слишком разговорчивая почему-то.

«Действительно, почему?» — усмехнулась я про себя.

Неужели Саша не понимал? Меня искренне удивляло, что он вел себя совершенно спокойно, как будто произошедшее между нами вчера ночью было не из ряда вон. Или я не ошиблась, когда предположила, что для него нормально переспать с бывшей девушкой и почти сразу забыть об этом?

— Я… — начала я, но запнулась и вздохнула, глядя на Сашу. Он ждал ответа, в немом вопросе приподняв брови, и я, собравшись с силами, все-таки продолжила: — Я просто не хочу разговаривать, ладно?

«Не могу, — крутилось на языке. — Не понимаю, о чем и зачем вообще нам говорить».

— А позавчера вечером хотела, — напомнил Саша, чуть прищурив глаза и коснувшись языком уголка рта. На эту сторону его лица падал солнечный свет, и он будто пробовал солнце на вкус. Я проследила это движение взглядом и нахмурилась еще сильнее, прежде чем снова вернуться к его глазам. Они смеялись.

— Позавчера вечером я была пьяная. А еще у меня было хорошее настроение. И я была пьяная.

— Ты сказала «пьяная» дважды.

— Потому что это ключевой момент.

Саша рассмеялся. Я закончила раскладывать печенье и поставила тарелку в центр стола.

— Что ж, ладно. Не забудешь рассказать Гите все подробности нашей встречи?

— Мы не собираемся обсуждать тебя, и не надейся, — прошипела я, чувствуя, что все остатки самоконтроля летят в глубокую пропасть. И их будет не вернуть обратно, если Саша продолжит в том же духе.

— Да-да, конечно, — издевательски хохотнул он, всем своим видом давая понять, что не верит ни одному моему слову. — Просто вчера ты не успела рассказать ей все, верно? Нужно срочно наверстать упущенное. Дерзай, Лиза! Я в тебя верю.

И тут я вспыхнула. Ударила ладонями по столешнице и, опираясь на нее, вперила уничтожающий взгляд в Воскресенского, который, по всей видимости, только этого и ждал: сидел и смотрел на меня абсолютно невозмутимо, будто не сказал ничего особенного.

— А вот и эмоциональная Лиз, другое дело.

Так вот чего он добивался? Моих эмоций? Серьезно? Зачем?

Это смертоносное зрелище, приятель. Он должен был помнить еще со времен наших отношений, что если я взрывалась, то пиши пропало. А он зачем-то самолично шагал в это пекло. Еще и улыбался так широко, будто был уверен, что не сгорит дотла.

— Про размер моего члена тоже расскажешь?

Я поморщилась, но отвернуться себе не позволила. Затем еще раз пробежалась взглядом по его лицу, по скрещенным пальцам, широким плечам, растрепанным волосам песочного цвета, зацепилась за ямочки на щеках.

— Боже, помолчи, я тебя очень прошу.

— Только не перепутай, а то моя репутация может пострадать, — деловито произнес Воскресенский, полностью игнорируя мою реплику. — В комнате было темно, ты точно помнишь, сколько там сантиметров?

Я пытаюсь это забыть уже второй день!

— Да какая у тебя может быть репутация вообще? — буркнула я, заставив себя немного успокоиться и выбросить ненужные мысли из головы. Я все еще стояла напротив него и сверлила его взглядом.

Саша тоже сидел в прежнем положении, положив подбородок на сцепленные пальцы рук и глядя на меня хитро и самодовольно, с наглым вызовом. И я буду не я, если этот вызов не приму.

— Ты такая классная, когда злишься.

— А ты такой придурок, когда выводишь меня из себя.

Он чуть наклонил голову набок и хохотнул. Несмотря на открытое нараспашку окно, здесь все еще было жарко. Или мне просто казалось, что воздух накалился? Я неровно дышала, почти задыхалась от своей злости. И медленно осознавала, что расстояние между нами не такое большое, а вот отскакивающих искр — целое море. Горячее, пылающее, напряженное море.

Взгляд Воскресенского коснулся моих губ всего на каких-то пару мгновений и вернулся обратно к глазам. Я заметила этот жест. Успела заметить и почувствовала, как сердце подпрыгнуло в груди. Совершенно непонятная реакция. Почему она такая сильная? Передо мной лишь человек из прошлого. Нагло ухмыляющийся, издевающийся, все делающий назло. И его заинтересованный лазурный взгляд, который сводил меня с ума в шестнадцать лет.

А сейчас?

Боже. Почему он так смотрит?

Сейчас нет.

Я убрала ладони со стола и отвернулась, прикрывая веки и глубоко вдыхая прохладный вечерний воздух, который должен был отрезвить меня. Он не был жарким — мне действительно лишь показалось. Он полнился прохладой и остужающей свежестью, смешанной с имбирно-грейпфрутовым ароматом чая.

— Тебе положить сахар в чай? — спросила я, замечая, что мой голос подрагивает, но вот тон остается невозмутимым, к чему я приложила все силы.

— Да, было бы неплохо, — спокойно ответил Саша. Я шагнула к шкафам и открыла один из них в поисках сахарницы.

— Как можно есть столько сладкого?

— Не понял.

— На столе полно сладостей, а ты еще и в чай сахар кладешь.

— Почему бы и нет?

— Не понимаю, как можно запивать сладости сладким чаем. Это перебор.

Где-то на улице засмеялся ребенок, и его отдаленный смех долетел до кухни и растворился в воздухе.

— Перебор — это пить несладкий чай. Как ты вообще это делаешь?

— Как все нормальные люди. Своим сахаром ты перебиваешь весь вкус чая. Всю богатую палитру ароматов и вкусовых ноток. Ты же их просто не почувствуешь.

— Я почувствую все, что мне необходимо, Лиз.

— Перегибая палку? Думаешь, разберешь, что к чему? Хочешь и рыбку съесть, и в лодку сесть? Или… — меня вдруг осенило. Мысль искрометная, как вспышка в голове. Как взрыв салюта, такая же оглушительная. Я усмехнулась. — Конечно хочешь. Глупые вопросы я задаю.

— О чем это ты? — Саша слегка прищурил глаза, потирая пальцем губы.

Я покачала головой:

— Ни о чем.

Разве что о том, что он хотел получить все и сразу. Причем это касалось не только сахара.

Я в очередной раз наклонила чайник, придерживая другой рукой его стеклянную крышку, и горячий напиток тугой струей ударился о дно керамической чашки. Вверх потянулись завихрения пара, обжигая кожу. А Саша не стал пытаться понять ход моих мыслей. Не захотел или просто отступил. Только еще некоторое время наблюдал за мной с явным подозрением во взгляде, будто изучая, но это меня уже не слишком смущало. Ведь все было хорошо. Нам в принципе удавалось адекватно беседовать на отвлеченные темы, даже несмотря на то, что совсем недавно я хотела его чем-нибудь ударить.

Даже его ухмылка меня не волновала. Все было хорошо. Но недолго.

Когда моего запястья легко коснулась его теплая ладонь, я замерла. Сердце упало куда-то в пятки.

— Достаточно, спасибо, — раздался мягкий голос — непривычно мягкий для Воскресенского. Мне захотелось прикрыть глаза и глубже впитать в себя его. Вдохнуть и оставить внутри навсегда. Первые пару мгновений я даже не до конца понимала, что фраза принадлежит Саше. Стояла, почти оглушенная внезапным прикосновением.

Его пальцы легко обхватили мое запястье. Почти невесомо, почти нежно.

Это был всего лишь останавливающий жест, не более, но я каждой своей клеткой ощущала тепло этого прикосновения. Я взглянула на его руку. По сравнению с моим тонким запястьем она казалась очень большой. Помню, когда мы встречались, его рука всегда была шире моей. Тогда мы были подростками, и Саша не мог похвастаться крепким телосложением, а сейчас…

Сейчас все изменилось.

Мы уже пять лет как не встречаемся.

И я искренне не понимала своей реакции на все его случайные жесты, в которых зачем-то сразу бралась искать скрытый смысл.

— Пожалуйста.

Против воли я отстранилась от Воскресенского, и тепло его руки исчезло.

Я поставила чайник на деревянную подставку, села напротив Саши и придвинула к себе кружку с чаем, отрешенно наблюдая за тем, как он кладет себе сахар. Два кубика.

Он добавлял в чай два кубика сахара.

Это знание вдруг показалось мне чересчур интимным. Такие вещи знают друг о друге партнеры или друзья. Наши отношения не подходили ни под одну из категорий, но тем не менее в моей голове прочно закрепился этот факт. Саша пьет чай с сахаром. И кладет два кубика.

А сколько кубиков он клал, когда мы встречались? Всегда ли добавлял сахар в чай и добавлял ли вообще? Я попыталась вспомнить, но не смогла, ни одной мысли в голове не проскочило, ни одного несчастного воспоминания о том времени. Я в принципе мало что помнила о семнадцатилетнем Саше. Вероятно, такие вещи просто забываются со временем. В конце концов, прошло пять лет, но… может быть, дело в том, что я просто никогда его не знала?

От этого вдруг стало неуютно. Захотелось поежиться, и я прикусила губу, отводя взгляд от Сашиных рук. Длинные пальцы, аккуратные запястья, тонкая кожа, сквозь которую прорисовывались извивающимися змейками голубые ниточки вен. Его руки раньше всегда казались мне какими-то нескладными, а сейчас притягивали взгляд.

Это было странно.

Молчание опять давило.

С улицы все еще слышались крики и смех, приглушенный расстоянием шум проезжающих автомобилей, шелест листьев каждый раз, когда поднимался ветер. Благодаря открытому окну эти звуки становились объемнее, шире и будто погружали в себя. Заточали, как в пузырь. Мне это нравилось. Сразу появлялось ощущение причастности к жизни и пребывания там, тремя этажами ниже. Как будто чувствовалась вся эта реальность вокруг, настоящая, живущая, бьющая ключом, осязалась кончиками пальцев, даже несмотря на то, что я все еще находилась на кухне в своей квартире.

Но тишина — та, что была между мной и Воскресенским, — давила невероятно. Мне не хотелось думать о том, что он мог счесть мою реакцию на его прикосновение чем-то большим. Потому что на самом деле это ничего не значило. Он влез в мое личное пространство, а я такого не ожидала. Только и всего.

По крайней мере, я искренне в это верила.

Все-таки пригласить его на чай было дурацкой идеей.

В коридоре послышались шаги, и в кухню вошла мама. Облегчение накрыло с головой, пока я подносила кружку с чаем ко рту и вдыхала имбирно-грейпфрутовый аромат, насколько хватало легких. Мама улыбнулась мне, а я улыбнулась в ответ, сделав вид, что все в порядке, что между нами с Сашей совсем не было неловкой тишины, резкого разговора и почти нежного касания. Слишком много всего для десяти минут наедине.

— Простите за мое отсутствие, — весело произнесла она, усаживаясь рядом со мной и пододвигая к себе чашку.

— Да что вы, не страшно.

Саша наконец перестал размешивать сахар и положил ложку на блюдце рядом с собой. Он откинулся на спинку кухонного дивана — мне почему-то в этот момент стало легче дышать — и обхватил свою кружку ладонью, тоже поднося ее ко рту и делая глоток.

— Так что, ты учишься, работаешь? — поинтересовалась мама, глядя на него.

Мне очень захотелось сказать ей «спасибо» за начатый диалог. Еще несколько минут в тишине, и я бы сошла с ума. Или сбежала, что более вероятно.

— Работаю. У отца свой автосалон, и я пока что там.

— Ты ведь учился в колледже?

— Да, окончил два года назад.

— А как семья?

— Отлично, спасибо. Отец все не нарадуется автосалону, хотя уже столько лет прошло с переезда. Мама тоже нашла работу достаточно легко, но еще она ходит в клуб любителей кулинарии. Это ее отдушина, она приходит счастливая с каждого собрания и буквально светится. — Саша рассказывал о своих родителях с бесконечным теплом в глазах. Этого нельзя было не заметить.

Я вдруг почувствовала себя странно. Вообще всегда странно слышать о ком-то, кто больше не является частью твоей жизни, но когда-то был ею.

Отношения с его семьей у меня с самого начала сложились просто прекрасные. Его родители оказались милыми, приветливыми людьми, и я даже некоторое время общалась с его старшей сестрой, разница в возрасте с Сашей у них была всего три года, как и у Гиты с Колей. Насколько я знаю, сейчас девушка работала моделью где-то в Москве и с семьей не жила, но это, если честно, мало меня интересовало. Они все перестали меня интересовать, как только мы с Сашей расстались. Пока семья Воскресенских еще жила тут, мы могли случайно пересечься на улице, поздороваться, разговориться, и эфемерное ощущение присутствия в жизни друг друга мало-мальски сохранялось. Однако после их переезда наши пути окончательно разошлись. Единственное, что осталось, — это фотографии с Сашей, которые я убрала в самую дальнюю папку своего ноутбука.

Сейчас это все — его семья и он, в частности, — казалось мне невообразимо далеким. Будто скрытым за глухой стеной. Где-то там, по другую сторону зоны моих интересов. Как крохотное напоминание о том, что они все же были частью моей жизни много лет назад.

— Так, значит, сюда ты приехал к родным?

Я подняла взгляд на Сашу. Он расслабленно улыбался и совсем не чувствовал себя скованно или неловко. Невольно скользнула взглядом по его лицу. Голубые глаза, прямые широкие брови, чистая кожа, ямочки на щеках. Светлые волосы, открывающие лоб, стали еще светлее, чем раньше. Сначала я думала, что мне показалось, но теперь, разглядев его, точно могу сказать, что нет. Должно быть, выгорели на солнце, потому что цвет челки был немного белее. Волосы Саши всегда были скорее русыми, а сейчас больше напоминали блонд.

Новая прическа с растрепанной челкой однозначно шла ему и удачно выделяла острые черты лица. И правда, он стал куда симпатичнее. Хотя нет, даже не так. Он стал более мужественным, вот подходящее слово. Это именно та характеристика, которой Воскресенский никогда раньше не мог похвастать.

Вот пусть и уезжает теперь вместе со своей мужественностью куда подальше из города.

Очень кстати в голову вернулась мысль о моем плане, и я задумалась о том, как бы незаметнее поинтересоваться у Воскресенского, когда он собирался уехать восвояси.

— Да, моя тетя со своей семьей переезжает, и мне нужно помочь им со сборами и перевозкой вещей.

— И надолго ты тут? — опередила мама мой вопрос.

Настроение поднялось с отметки «ниже плинтуса» до самого потолка как по щелчку пальцев. Я еще не успела выстроить в своей голове ход диалога, при котором смогла бы узнать интересующие меня детали, а мама уже задала прямой вопрос, ответ на который раскроет мне все карты.

— До конца недели, — ответил Саша.

И наши взгляды снова встретились.

В этот раз во мне ничего не екнуло. Я просто смотрела на него и размышляла о том, что, наверное, он снова хотел увидеть мою реакцию на его слова. Выяснить, какая она будет и будет ли вообще. Забавно. Почему его это интересовало? И как он хотел понять, что я чувствую, если я сама этого не понимала?

Мысли вдруг затихли, и волнение прекратилось.

В голове стало подозрительно тихо. Как и в груди.

Саша пробудет здесь до конца недели. В одном со мной городе, на одних и тех же улицах. Не знаю, обрадовало меня это или огорчило. Он говорил об этом так спокойно, а я так же спокойно приняла. Сейчас для меня эти слова были просто фактом. Вот если бы он сказал «месяц», я бы разозлилась. Если б сказал «два дня» — запрыгала бы по кухне от радости. «До конца недели» было той самой золотой серединой, которая не вызывала во мне никаких эмоций.

— Так ты здесь совсем недолго пробудешь. — Мама грустно улыбнулась.

— Да, нужно разобраться со всеми формальностями, перевезти вещи, а по приезде — успеть на свадьбу. Мой дядя женится, поэтому мы так торопимся. Если бы не это, возможно, я бы остался здесь подольше. В конце концов, родные места.

Снова быстрый взгляд на меня. Это он что же, так проверяет мои нервы на прочность? Зря, очень зря. Скорость разгона у меня рекордная — меньше секунды, если довести. Хотя он знал.

И все равно зачем-то пытался.

— И то верно.

— Очень необычно здесь находиться спустя столько лет.

— Зато приятно. Столько всего можно вспомнить! Как тебе было учиться? Понравилось?

— Да неплохо. — Воскресенский неопределенно пожал плечами, ненадолго задумавшись. — Лучше, чем в школе, это точно. Хотя и там на мозг покапали знатно.

— На мозг везде знатно капают — все-таки обучают будущих профессионалов своего дела, — отчеканила я, замечая, что голос слегка звенит. Снова. Воскресенский глянул на меня, не поворачивая головы.

— В университете наверняка сильнее.

— Не знаю, мне не с чем сравнивать. Сравни сам, у тебя есть такая возможность.

Он мягко усмехнулся, как если бы раскусил тонкую издевку. Только вот я не издевалась, а лишь озвучила факт: я не училась в колледже и потому не знала, насколько строги там требования к студентам. А вот Саша после окончания своего техникума вполне мог поступить на вышку и сравнить, если ему этого так хотелось.

Тем не менее я не видела в этом смысла. И к тому же совершенно не знала, собирается ли он вообще поступать в университет.

«Я ничего о нем не знала», — пронеслось в моей голове. О том Саше, который сейчас сидел передо мной и ухмылялся, слегка наклонив голову набок и обхватив свою кружку с уже остывшим чаем ладонью.

Саша сидел передо мной. Повзрослевший, какой-то другой, загадочный, и все, что я видела, — девственно-белый, чистый лист.

Способен ли человек измениться? Я всегда была уверена, что способен, но так ли это? События, время, другие люди — они правда оказывают воздействие, под напором которого что-то меняется внутри?

Или они просто надевают маски, за которыми прячутся и прячут? Укрывают от людских глаз то, от чего всеми силами пытаются избавиться. Но ведь оно есть — по-прежнему живет внутри, где-то глубоко, настолько, насколько получается его зарыть, чтобы не видели другие и чтобы не видел ты сам.

Нет, люди меняются, просто далеко не все и не всегда. Маска со временем даст трещину, сквозь которую слепящими лучами пробьется вся суть. Но настоящие перемены раз от раза будут давать о себе знать, и ты увидишь их. Они всегда будут на поверхности. На расстоянии вытянутой руки.

Только протяни и дотронься.

Я почти протянула.

— Так во сколько вы встречаетесь с Гитой? — спросила мама, оборачиваясь на настенные часы. Она словно попыталась сгладить повисшее в воздухе напряжение.

То, которое появилось в моей груди, я сгладить вряд ли смогу.

— В семь.

— Тебе уже скоро надо выходить.

— Да. Допью чай и пойду.

— Я с тобой, — вдруг произнес Саша, и я удивленно уставилась на него, чувствуя, как все шире раскрываются мои глаза.

«Как это, со мной?» — испугалась я. А вслух спросила:

— Куда?

— Нам вроде как в одну сторону. Вы же встречаетесь на площади? — спросил он спокойно, однако глумливые искорки из его глаз никуда не делись.

— Да, там.

— Ну вот и мне туда. Провожу тебя и пойду дальше по своим делам.

Почему он решил, что мне нужна его компания, я так и не поняла, но не стала спорить. Лишь пожала плечами. Может быть, нам удастся еще раз нормально побеседовать.

Мы ведь разговаривали, пока я готовила чай. Пусть этот разговор и длился не больше двух минут, но он был.

В конце концов, мы ведь, наверное, не увидимся больше никогда.

Странный комок вдруг поднялся к горлу, и я поджала губы. Нет. Я не признаю, что сожалею, что больше не смогу увидеть Воскресенского.

И эти мысли совершенно лишние сейчас. Я невольно нахмурилась, краем уха ловя обрывки фраз — мама снова разговорилась с Сашей. А спустя некоторое время он наконец поднялся с дивана, оставив после себя пустую кружку.

— Что ж, спасибо вам большое! И за чай, и за душевный разговор.

Я не раздумывая поднялась следом, собрала посуду, отнесла ее к раковине и сполоснула кружки, вслушиваясь в звуки за спиной. Стул проехался ножками по полу — мама встала со своего места; следом раздался ее мягкий голос:

— Тебе спасибо за помощь, Саша.

— Да что вы, пустяки. Мне было нетрудно.

Надо же, какой вежливый.

А со мной говорил про свой член.

Боже, что за идиотские мысли лезут в голову?!

Чем быстрее мы уйдем, тем быстрее я увижусь с Гитой и изолью ей весь тот поток эмоций, что разрывает меня изнутри уже второй день. Гита успокоит меня и отвлечет от этой чепухи. Обязательно отвлечет. Она выслушает, посмеется, крепко обнимет и пообещает, что все будет хорошо. Скажет, что Саша балда.

Ведь он правда балда, и правда все будет хорошо. Я и сама это знала.

Все станет хорошо, как только Воскресенский уедет отсюда, а я забуду все, что произошло со мной за последние двое суток.

К тому же я собиралась поговорить еще и с мамой. Вчера она пришла уставшая, и нагружать ее своими проблемами я не стала. Вместо этого мы весь вечер провели за просмотром какой-то романтической комедии, а сегодня я наверняка задержусь, пока буду гулять с Гитой, так что разговор отложила на завтра.

Мама не знала о моей встрече с Сашей, о проведенной вместе с ним ночи, о том, что я уже второй день избегаю его, но по глупым случайностям мы умудряемся сталкиваться в городе, будь то кофейня или улица. Если бы знала, то ни под каким предлогом не дала бы маме пригласить Воскресенского к нам на чай, даже в знак благодарности.

Эта мысль заставила меня усмехнуться, и я обернулась к ним, сдерживая хитрую улыбку, однако спрятать веселье во взгляде не вышло. Саша посмотрел на меня, слегка сощурившись. Наверное, не понял, что меня так обрадовало, но я не дала ему времени это обдумать. Кивнула в сторону прихожей, намекая, что нам уже пора выходить, и он, еще раз подозрительно осмотрев меня, прошел к выходу.

«Что, страшно? — торжествовала я про себя, — Становится не по себе, когда я начинаю улыбаться без причины?»

Мама подошла ко мне и коснулась моих волос с особой нежностью, которая была свойственна только ей. Убрала выбившуюся из укладки прядь волос за ухо, и мы в обнимку направились вслед за Воскресенским.

Саша остановился около входной двери, быстро обулся и снова выпрямился, глядя на мою маму.

— Что ж, еще раз спасибо вам за приглашение. Был рад увидеть вас.

— Удачи и всех благ тебе. Семье передавай привет.

— Обязательно. — Он улыбнулся, и я постаралась не обращать внимания на то, какой обаятельной была эта улыбка. Затем перевел взгляд на меня. — Жду тебя на улице.

Я кивнула, и уже через пару секунд за Воскресенским с легким хлопком закрылась входная дверь. В груди после его ухода сделалось спокойнее, будто легкие увеличились в объеме, и я смогла вдохнуть больше воздуха.

Однако память услужливо напомнила мне: мы ведь не попрощались и испытание еще не окончено. Через минуту я спущусь к нему, и нам предстоит провести вместе еще про крайней мере минут пятнадцать. Гита будет громко смеяться, когда мы встретимся. Хотя я все же надеюсь, что она не станет этого делать. Иначе мне придется ее покусать.

— Дорогая, все хорошо? — Мамин голос звучал слегка обеспокоенно, и только это заставило меня отвлечься от череды мыслей.

Я подняла на нее глаза. Волнистые волосы, почти черные у корней, плавно переходящие в шоколадный оттенок, тонкий нос, аккуратные худые щеки, длинные накрашенные ресницы. Светло-синий взгляд — ясный и добрый, цвета моря в солнечную безветренную погоду. Самый родной на свете взгляд, в котором сейчас мягкими волнами набегало беспокойство.

Моя мама.

Моя замечательная красивая мама.

Я улыбнулась, и эта улыбка была совершенно искренней, несмотря на то что некоторые чувства упрямо глодали меня изнутри. Например, острое желание скорее поделиться с ней всем случившимся. Просто сесть и все рассказать. С ходу, как будто обрушить плотину, за которой прятался бесконечный поток слов. Начну я примерно так: «Мамочка, твоя дочь — глупая идиотка». Конец.

— Да, конечно. Все хорошо, не переживай.

— Правда?

Но она действительно зря так волновалась.

— Да. — Я сделала шаг к ней и обняла, прижавшись щекой к ее щеке, чувствуя запах духов и цветочного шампуня. Мама была такая хрупкая, такая маленькая и нежная. В детстве я совершенно этого не замечала, а теперь видела прекрасно. Когда подросла сама. Я чувствовала худую ровную спину под ладонями и ласковое объятие ее рук. — Я расскажу тебе кое-что, когда вернусь. А если все же задержусь, то расскажу завтра утром.

— Конечно, расскажи. Это связано с Сашей, ведь так?

Неужели все так очевидно? Хотя, наверное, так и есть. С моим умением скрывать свои чувства очень сложно что-то утаить, тем более от мамы, которая видит меня насквозь и чувствует любые перемены моего настроения.

— Связано. Ты угадала.

Она слегка отстранилась и заглянула мне в глаза, мягко поглаживая большими пальцами плечи. Ее взгляд был полон печального понимания. А еще — невероятной поддержки, которая окутывала меня подобно солнечному мареву.

— Ничего, что я пригласила его к нам? Вы не ругались, пока меня не было?

— Не ругались. Я немного повредничала, но это было абсолютно заслуженно.

— Не сомневаюсь.

И мы негромко рассмеялись. Теплейший момент рядом с самым близким на свете человеком. Их зачастую не замечаешь, а так хочется иногда сделать целый альбом из таких мгновений: светлых, живых воспоминаний. Чтобы потом, если вдруг станет грустно, открывать его и окунаться в это тепло, подпитываться любовью, сквозящей на страницах.

Мы еще раз обнялись, я поцеловала маму в щеку, получила пожелание хорошо провести вечер и не нервничать из-за некоторых, а уже через секунду закрыла за собой дверь и неспешно направилась вниз по лестнице. Саши на площадке не было — наверное, спустился вниз и стоял у подъезда, дышал свежим воздухом. И почему мы не могли подышать им отдельно друг от друга?

Глава шестая

Вторник

Когда я оказалась на улице, в легкие сразу проник теплый вечерний воздух, к которому примешался запах скошенной травы и цветов. Саша стоял в паре метров от подъезда, сунув руки в карманы джинсов. Он не обернулся, хотя совершенно точно слышал, как хлопнула дверь.

Я сделала несколько шагов и остановилась рядом с ним. Краем глаза я видела, что его взгляд направлен вдаль, какой-то непривычно серьезный и задумчивый. В теплом свете вечернего солнца его голубые глаза становились на несколько оттенков светлее.

— Вопрос, который волнует меня уже второй день, — негромко произнес Саша. — Что же заставило тебя уйти?

— Прости? — Я сдвинула брови и посмотрела прямо на него, не совсем понимая, к чему он ведет.

Он ответил не сразу. Тоже повернулся ко мне, и наши взгляды встретились, отчего новая волна мурашек пробежала по телу. В его глазах было что-то глубокое, звонкое и живое.

И отчего-то мне это не нравилось.

— Почему ты ушла вчера утром?

Я вскинула брови. Не ожидала, что Саша спросит об этом так прямо. И, если честно, надеялась, что он не заговорит о том, что произошло. Неужели нам правда нужно это обсуждать?

Сомневаюсь.

— Я совсем не хочу говорить об этом, — так же прямо, как и он, сказала я и сделала шаг вперед, оставляя его позади. Может, это и выглядело, будто я сбегаю от разговора, но была ли разница, если я четко очертила свою позицию?

— Почему? — послышался его голос из-за спины. Тон такой невозмутимый.

Я нахмурилась и мотнула головой.

— Просто моих слов тебе недостаточно? Я не хочу, Саш.

— А я хочу. — Спустя пару секунд Воскресенский поравнялся со мной и заглянул мне в лицо, наклоняясь немного вперед, так, что краем глаза я сразу поняла: Саша находится достаточно близко. — И не понимаю, почему ты постоянно избегаешь этого разговора.

— Просто не хочу. Имею полное право не хотеть говорить о чем-то. И я не обязана объясняться, — безапелляционно заявила я, невольно сжимая руки в кулаки и невидяще глядя перед собой. Меня охватило облегчение, когда он отстранился, перестав находиться на таком крошечном расстоянии от моего лица.

И тем не менее у меня просто не получалось сконцентрироваться на мире вокруг. Мысли летели перед внутренним взором, рождая образы, путая и сбивая. Сашино упрямство заставляло меня нервничать, но я старалась оставаться спокойной и здравомыслящей и максимально точно донести до него свое мнение.

И вроде бы я выразилась достаточно внятно, но это не помогло.

— А я хочу.

— А я — нет.

— А я — да.

— А я — нет!

— А я — да.

Он был непробиваем, как слон.

— Это твои проблемы, — буркнула я, продолжая смотреть вперед. Вижу цель, не вижу препятствий. Чем быстрее я окажусь на главной площади, тем быстрее встречусь с Гитой. Чем быстрее я встречусь с Гитой, тем быстрее мы с Воскресенским попрощаемся. Все просто!

— Не поверишь, но то, что ты не хочешь обсуждать наше… времяпрепровождение, — Саша подбирал адекватное слово секунд пять, и я за это время почти успела поседеть, — тоже твои проблемы, Лиз.

Он просто невыносим!

Я повернула голову и посмотрела на него недовольным, гневным, пылающим взглядом. Он же смотрел в ответ будто с издевкой, немного приподняв подбородок. В этом жесте отчетливо читался брошенный вызов.

Я снова начинала злиться.

— В чем дело, Саш?

Воскресенский пожал плечами с таким выражением лица, будто ответ был очевиден.

— Ни в чем, если ты расскажешь мне, почему сбежала утром. Тебе что, было плохо со мной?

Ах, ну да, конечно. И как я не догадалась, что его волнует?

— Мы можем поговорить о чем-нибудь другом. О чем угодно, — предложила я, отворачиваясь. Не видеть его было проще. — Или я просто уйду.

— Не хочу тебя расстраивать, но нам по пути.

Я едва не взвыла от бессильного раздражения. Даже теплое спокойствие вечера, опустившееся на город, уже не спасало от загорающихся внутри эмоций, бурлящих и закипающих.

— Почему ты не уважаешь мнение других людей?

— Ты же не уважаешь мое.

— Мы можем спорить бесконечно, Саша.

— Можем. Или можем поговорить.

Я возмущенно фыркнула:

— Это что, незавуалированная манипуляция?

— Не знаю, но вполне вероятно.

— Ты как ребенок, Саш! — Я всплеснула руками, резко поворачиваясь к нему на ходу.

— А ты так и не ответила на мой вопрос, — произнес он почти нараспев, слегка подаваясь вперед. Так, что я сразу оценила взглядом расстояние между нами.

Саша выглядел чересчур довольным, а я заводилась с каждой секундой все больше, потому что мне не нравилось, что еще две минуты назад я выходила из подъезда практически спокойной, а сейчас неслась на всех парах, пыхтя и заливаясь злостью. Она разве что из ушей не валила.

— На какой? — процедила я. Собственный голос напоминал яд.

— Почему ты ушла вчера утром? Ушла до того, как я проснулся.

Я слегка прищурилась, глядя на него. Почему он так настойчиво добивался ответа на свой вопрос?

Особенно после моего четкого «нет, я не хочу».

Я фыркнула, снова отводя взгляд от Воскресенского. Мы вывернули из внутренних дворов и теперь шли по широкому тротуару вдоль одной из главных городских улиц. Проезжую часть от нас отделяли высокие тополя, высаженные в ряд, заглушая шум автомобилей. Время подбиралось к семи часам, и многие прохожие шли домой или же прогуливались после работы, поэтому на улице было многолюдно. Я давно заметила, что летом всегда гуляет больше детей, чем в любое другое время года, особенно школьников. Одна из таких компаний сейчас как раз прошествовала мимо. Это были подростки лет шестнадцати: двое парней и три девушки. Они шли, о чем-то громко переговариваясь и хохоча, свободные и счастливые. Для них существовал лишь сегодняшний день, тот самый момент, в котором они находились, и я ощутила легкий укол зависти.

А еще вдруг осознала, что этим детям примерно столько же, сколько было мне, когда нас с Сашей связывали романтические отношения. Сейчас мне двадцать два, и я чувствовала, будто прошло не пять лет, а намного больше.

Я посмотрела на него, когда голоса той компании подростков затерялись в шуме улицы окончательно. Воскресенский шагал рядом со мной, не вытаскивая рук из карманов джинсов. Казалось, он задумался, погрузившись глубоко в собственные мысли, но потом наши глаза встретились, словно он почувствовал мой взгляд на своем лице.

И между нами все еще висел его вопрос, оставшийся без ответа.

— Ну так что, Лиз?

— Что?

— Почему ушла?

— А я должна была остаться? — ответила я вопросом на вопрос, вздергивая подбородок. На его вызов я отвечала своим.

— Ну, не убегать же тайком. — Он изогнул бровь. — Непорядочно это, не находишь?

— Серьезно? И как бы мы в глаза друг другу смотрели, по-твоему?

— Так же, как и сейчас.

Я нахмурилась.

— Не передергивай. Я понятия не имела, что еще встретимся после этого. Или что? Думал, мы проснемся вместе, как будто так и надо? Принес бы мне завтрак в постель?

— Почему нет? В отеле есть доставка в номер.

— Ты серьезно?

Воскресенский обсуждал то, что произошло между нами, слишком спокойно и невозмутимо, но при этом с каким-то непонятным мне энтузиазмом. Я же не могла оставаться равнодушной и чувствовала, как загораются щеки. И при этом прекрасно понимала, что сейчас неподходящий момент для праведного смущения, но ничего не могла с собой поделать.

— Зачем тогда ты пошла со мной?

— Я была пьяна, ты забыл?

— А если бы не была?

— Наверное, смогла бы подумать, прежде чем совершать такую глупость.

— Алкоголь делает из тебя развратницу? — В его голосе не было разочарования. Наоборот, одно сплошное веселье.

— Алкоголь заставляет людей совершать всякую чушь. Нельзя принимать решения на пьяную голову. Как видишь, ни к чему хорошему это не приводит.

— Ни к чему хорошему? — Саша хитро оскалился, а у меня чуть не подогнулись колени, и я приложила все силы, чтобы скрыть свою растерянность. — То есть тебе не понравилось?

Щеки вспыхнули еще ярче, а за ними и лицо, и шея. Моментально.

Я открыла рот, но некоторое время не могла произнести ни слова. В голове яркими вспышками возникали воспоминания, одно за другим. Они выбивали весь воздух из легких.

Дорожка влажных поцелуев от подбородка до груди.

Широкая ладонь, с нажимом скользящая вверх по моему бедру.

Тяжелое дыхание.

Скомканные простыни.

След от укуса на плече.

Движение тел.

Его стон.

— Хватит, ладно?! — почти закричала я и затем повторила в тысячный раз, звонко выделяя каждое слово: — Не хочу. Говорить. Об этом.

Он рассмеялся. Это заставило меня плюнуть на то, что я вся красная как рак, и смерить его самым яростным на свете взглядом.

— А о чем хочешь? Сама выбери тему.

— Хочу пожелать тебе поскорее уехать отсюда.

— Ты уж прости, но мой рейс только в конце недели.

— К огромному сожалению.

— Ты расстроена?

— Это чувство называется совсем не так.

— Точно?

— Абсолютно.

Иногда мне хотелось его треснуть. Сейчас был тот самый момент.

— То есть ты все-таки считаешь, что во всем виноват алкоголь?

Неужели он еще не наговорился? Но я уже оставила все попытки прекратить беседу на эту тему, чувствуя, как меня наполняет прибивающая к земле усталость. Она собиралась в кончиках пальцев, оседала на плечах, давила на макушку и затылок. Сковывающая и лишающая сил.

— Я хочу сказать, что большая часть вины лежит на нем. А оставшаяся — на нас обоих, — произнесла я, вздохнув.

— Лиз, я ни разу не услышал от тебя «нет» за тот вечер. Ни разу. Ты ни разу не показала мне это «нет». Только «да».

Мы снова встретились взглядами, когда я повернула к нему голову. Саша смотрел невероятно серьезно, растеряв все свое веселье за считаные мгновения. Захотелось отмахнуться от напряжения, повисшего между нами. Оно было не взрывоопасным, не таким, как еще минуту назад, нет.

Оно было мрачным и тяжелым.

Я стиснула челюсти, разглядывая его глаза. Он только что ухмылялся, провоцировал меня, спорил, кривлялся, но сейчас я видела рядом с собой обычного взрослого парня. И он был прав. Я прекрасно помнила свое желание, помнила свою тягу к нему, помнила, насколько хорошо мне было с ним в ту ночь. Каждое его прикосновение, поцелуй, горячий шепот на ухо, глухой стон, резкое движение, раскаленная кожа, будто прямо под ней горели угли…

Я хотела его в тот момент. И действительно ушла с ним по своему желанию, без сомнений.

Просто это не отменяло того, что мы оба всего лишь ошиблись. Наломали дров, не подумали головой, позволили случиться сумасшествию, которое вообще не должно было произойти. Нити судьбы переплелись не так. Спутались карты.

— Я знаю это, — ответила я даже мягче, чем мне хотелось. — И я не спорю. Но тем не менее тогда я сделала то, чего не сделала бы на трезвую голову. Вот и все. Этому нет других объяснений. Я была пьяна, ты был пьян. Мы оба не прекратили это вовремя.

Теперь Саша разглядывал меня, будто хотел поймать на лжи или лукавстве. А спустя несколько секунд вдруг выставил руку в сторону, перегородив мне дорогу, и глухо произнес:

— Осторожно.

Я остановилась, и перед нами, всего в паре метров, на всей скорости пронесся автомобиль, заставив меня вздрогнуть. Утянутая на глубину размышлений, я даже не заметила, что мы уже успели подойти к пешеходному переходу.

Саша все еще стоял, слегка вытянув руку, закрывая меня от проезжей части, будто хотел точно знать, что я не сделаю опасный шаг вперед, и предотвратить, если это вдруг взбредет мне в голову.

Несмотря на тяжесть, которую я ощущала, его жест отозвался дрожью внутри, от которой стало трудно дышать.

— Спасибо, — шепнула я.

Саша кивнул и закусил щеку изнутри, бросив вперед задумчивый, долгий взгляд.

Сейчас я совершенно точно видела, что он стал каким-то… другим. Не тем Сашей, которого я знала, к которому когда-то испытывала чувства.

Раньше меня передергивало от этой мысли. Раньше — еще два дня назад. Долгое время я действительно не понимала, зачем мы встречались три года. Зачем я тянула эти отношения, когда понимала, что что-то идет не так. Зачем пыталась исправить неисправимое. Нам нужно было окончательно разойтись еще после первой крупной ссоры. Тогда мы разбежались, но через неделю сошлись снова как ни в чем не бывало. А зря.

Я иногда размышляла об этом. Не знаю зачем, ведь ворошить прошлое — только лишать себя покоя. Наверное, я искала себе оправдание. Или пыталась учиться на собственных ошибках. Смотрела на ситуацию глазами нынешней себя и в итоге пришла к выводу, что, будь моя воля, мы расстались бы на два года раньше.

Хотя, наверное, окончательно все полетело в тартарары на восемнадцатом месяце отношений. Именно тогда в нашем союзе случился тот самый момент, который так часто называют «переломным». Сейчас я уже не могу вспомнить причины нашей ссоры, но тогда невероятно переживала и плакала днями напролет. Мы едва не расстались.

Мама не знала, как меня успокоить.

Я не знала, как мне жить с этим дальше. С осознанием того, что я могу потерять Сашу. Вот так просто, в один момент.

Банальные мысли для девочки-подростка, но они терзали меня, выжирали изнутри. Скручивали жилы в ледяные плотные узлы. Я чувствовала только болезненное отчаяние, стирающее каждую из костей в пыль.

После того случая все изменилось. Даже если первое время я этого не замечала — изменилось. Переломный момент, который настиг нас. Который настигает всех рано или поздно. Обычно с ним либо начинается новый этап в отношениях, либо приходит конец. И в нашем случае наступил конец.

Мы просто достигли точки невозврата. И все равно продолжали встречаться еще на протяжении полутора лет.

Я полностью остыла к нему, когда нашим отношениям стукнуло два с половиной года. Поняв, что больше ничего не чувствую к человеку, с которым меня столько всего связывало, я ощутила боль и невыносимый страх. Неужели из-за меня и того холода, что поселился внутри, наши отношения, длившиеся столько времени, закончатся? Неужели я буду виновата в этом? Подобные мысли выворачивали наизнанку. Я боялась своих чувств. Точнее, боялась их отсутствия. Это произошло так внезапно, что я даже не успела понять и принять то, что происходит со мной и с нами в целом.

Отношения не рухнули сразу. Они держались еще месяцев пять исключительно на моих попытках дать шанс всему вокруг: себе, собственным эмоциям, Саше. Целое море шансов, каждый из которых — путь в никуда. Каждый был бесполезен. Я снова спасала то, что было уже не спасти.

И однажды просто устала.

Потеряла всякий интерес к человеку, который все еще продолжал оставаться рядом. Я уже не нуждалась в этих отношениях. Вся эта душная канитель тянулась непозволительно долго. Именно тогда в моей голове появилась мысль: я должна была быть умнее и закончить все это раньше, несмотря на то что мне едва стукнуло семнадцать.

Вспоминать ту ситуацию сейчас было странно. Ощущение такое, словно все это произошло не со мной, а с кем-то другим. Или со мной, но в совершенно другой жизни. Такое бесконечно далекое и непонятное для моего нынешнего сознания.

— Так все-таки ты встречаешься с Гитой?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что я вздрогнула. На светофоре в этот момент загорелся зеленый сигнал. Саша невесомым движением придержал меня за локоть, быстро огляделся по сторонам и, только убедившись, что все автомобили остановились, шагнул вперед, убрав ладонь от моей руки. Я, не отставая, шагнула следом. Между нами оставалось сантиметров тридцать расстояния.

— Да. С ней.

— А говорила, что нет. — Снова веселые нотки в голосе, так легко улавливаемые слухом. Солнечные лучи падали на его лицо, подсвечивая кожу и растрепанные светлые волосы, зажигая их жидким золотом.

— Вообще-то я говорила, что мы не будем обсуждать тебя.

— А что, у вас есть другие темы для разговоров? — И только я собиралась сказать ему в ответ что-нибудь достаточно едкое, как Саша вдруг сладко протянул: — Ах да, что ж это я? Совсем забыл. Будете, как и раньше, обсуждать любимые книги, учебу и фанфики по Гарри Поттеру? Никакого меня, конечно же.

Я метнула в него недовольный взгляд. Как он это помнил, черт его возьми?

— Не твое дело, — беззлобно прошипела я и спросила первое, что пришло в голову, чтобы сменить тему разговора: — Так как вы вчера посидели?

Наверное, неплохое начало для будничного диалога.

Теплый июльский ветер обдувал кожу. Пахло деревьями, городом и летом, совсем немного — бензином. Мы перешли через дорогу и свернули к аллее.

— Отлично. Я даже не думал, что это будет так круто — увидеть бывших одноклассников.

Внезапное откровение с его стороны удивило.

— Ты думал, будет хуже?

— Если честно, то да.

— Почему?

— Без понятия… Мы давно не виделись. Разбрелись кто куда, а тут ни с того ни с сего встреча. Хотя, насколько я знаю, многие из моих одноклассников собираются так каждый год. Но мне мотаться сюда ради этого удовольствия было как-то не по пути.

С каждой минутой я все больше удивлялась тому, как просто Саша делится со мной своими мыслями. Не то чтобы он раскрывал какие-то страшные тайны своей жизни, вовсе нет. Он рассказывал вполне обыденные вещи, но его голос звучал так естественно. И было непривычно знать, что он чувствует. И почему-то при мысли об этом мне хотелось улыбаться.

— Но тебе в итоге понравилось? — спросила я, развивая тему.

— Скажу так: это было необычно. Со школы прошло много времени, у всех теперь другая жизнь, мы друг с другом давно не связаны, но увидеть их, послушать о том, что происходит и кто как живет, было интересно. Вот ты знала, что многие из моих одноклассников уже женаты?

— Да, слышала что-то такое. — Я кивнула и усмехнулась. — Мои тоже.

— Время летит, не так ли?

В его голосе слышалось сожаление или даже отголосок боли.

А может, просто понимание.

Этот вопрос тоже прозвучал как-то по-взрослому. Я поджала губы, мысленно соглашаясь с Сашей.

Эта тема на самом деле всегда вызывала во мне очень яркие эмоции. Быстротечность времени пугала. Она пугала многих. Глядя на Сашу, я подумала, что, возможно, она пугала всех без исключения. Как побочный эффект взросления, как частица до страшного пустой, но неумолимо настигающей безысходности течения времени. Порой я будто все еще не верила, что мы успели так повзрослеть. Головой все понимала, но сердцем не могла принять до конца. И даже не знала, получится ли у меня в принципе когда-то это сделать.

— Да, — кивнула я.

— Это осознаешь сильнее, когда встречаешь людей из прошлого.

Интересно, накрыли ли его эти мысли, когда он встретил меня? Ведь я была одной из таких людей для него.

— Ведь так, Лиз? — добавил он и вдруг криво усмехнулся. — Ты ведь осознала, как повзрослела, когда встретила меня, совсем уже взрослого? Я вот увидел, какой горячей и пылкой ты стала, когда мы остались наедине в номере.

Серьезно? В чем проблема продолжать вести обычный диалог «просто знакомых»? К черту его. Теперь уже окончательно.

— Замолчи, я тебя прошу, — бросила я хмуро, а затем покосилась на него, приподнимая одну бровь. — И почему вообще ты живешь в отеле, если у тебя здесь родственники?

Саша пожал плечами.

— Не хочу их стеснять.

— Да ладно?

— Да ладно. Думаю, комфортнее жить там, где у тебя есть свой угол и тишина, а не орава орущих детей.

— Орава орущих детей? — Я холодно усмехнулась. — Что с тобой такое случилось? Насколько я помню, ты всегда любил детей.

— А я и не отрицаю, но каждому нужно личное пространство и покой время от времени, согласись. Я просто не подрываю их повседневную жизнь своим постоянным присутствием. Ухожу на ночь.

— Неужели ночи им хватает, чтобы отдохнуть от тебя?

Кажется, моя шутка его удовлетворила, потому что я тут же заметила на его лице мягкую улыбку, чем-то напомнившую кошачью. Но самое странное, мне нравилось, как он улыбался.

— Они вообще-то каждый раз предлагают мне остаться и не уходить. Я там любимейший и самый долгожданный гость, — заявил Воскресенский, будто гордился этим.

— Да куда уж там.

— А ты очень нервная.

— Наверное, потому, что ты на моих нервах сегодня станцевал все танцы мира. И не только сегодня.

— Не преувеличивай. Я даже не пытался.

Я закатила глаза, стараясь игнорировать его напыщенность в каждом жесте и интонации.

— Не делай такой вид, как будто для того, чтобы вывести из себя человека, тебе даже не нужно прикладывать усилий.

— Заметь, это твои слова, а не мои.

— Боже, ну и зачем я пошла с тобой? — прорычала я.

— Ты говоришь про сегодняшний день? — хохотнул Саша весело, как и всегда. И, как и всегда, раздражающе.

Я бросила недовольный взгляд в его сторону.

— И сегодня тоже! Я говорю про тот вечер, когда мы встретились в клубе.

— Ты была навеселе, и тебе понравилось.

— Мне не…

— Понравилось! Не отрицай. И я бы даже повторил.

— Разбежался!

Он снова усмехнулся, однако промолчал. А я просто не понимала, зачем он говорит мне подобные вещи. Это так обескураживало, что я едва могла подобрать нужные слова, чтобы хоть как-то ответить ему, а не хлопать ресницами, как маленькая стеснительная девчонка.

Воскресенский просто издевался, испытывая мои нервы. Будто они свиты из железа и никакому воздействию не поддаются. На самом же деле оставшиеся нервные клетки можно было пересчитать по пальцам одной руки.

Между нами вновь установилось молчание.

Я взглянула на Воскресенского.

Изменился ли он или всего лишь надел маску? Я не могла понять, и мне хотелось разгадать его, как загадку, как ребус.

А через секунду наши глаза встретились. Саша вдруг посмотрел на меня, и я быстро отвернулась в надежде, что он не заметил, как я пялилась на него.

Но он заметил и усмехнулся.

— Что такое?

Голос его прозвучал снова очень самодовольно, и это заставило меня нахмуриться и вздернуть подбородок.

— Совершенно ничего.

— Уверена?

— Абсолютно.

— Ну ладно.

Его второе за вечер «ну ладно» почему-то каждый раз звучало как «сделаю вид, что поверил тебе».

— Ты так изменилась, — вдруг произнес он непривычно мягко.

Это было неожиданно настолько, что брови взметнулись вверх сами собой.

— Разве?

— Да. — Он опустил голову, словно на мгновение успел смутиться. Но лишь на мгновение, а затем я снова увидела его блестящие в свете вечернего солнца глаза. — Стала увереннее в себе, ярче, смелее. Когда мы общались с тобой в клубе, я даже некоторое время не верил, что разговариваю именно с тобой. Передо мной была уже не та робкая, невинная девочка. Хотя кое-что в тебе все-таки сохранилось.

— И что же это?

Саша смотрел на меня несколько долгих секунд, прежде чем ответить. Как будто пытался разглядеть во мне что-то. Или кого-то. И тут же в голове возникла мысль, которая почему-то ничуть меня не удивила. Значит, он тоже видел перед собой уже не ту меня, которая жила в его воспоминаниях все эти годы, и это странное чувство чего-то нового, неизвестного — оно не только во мне. Оно накрыло нас обоих.

— Твой взрывной характер. Большую часть времени ты спокойна, даже моментами холодна, но иногда… я вижу его. Вспоминаю. Это в тебе не изменилось, — произнес Саша с теплотой в голосе.

— Что есть, того не отнять, — улыбнулась я, закусив губу.

— Хотя большую часть времени ты такая сдержанная. Чтобы увидеть твои эмоции, мне каждый раз нужно злить тебя? Что ж, я согласен.

— Я не согласна. Тебя не смущает?

— Нет, не очень.

Я даже не стала ничего отвечать на это. Тем более что мы уже свернули к главной городской площади, погружаясь в какофонию звуков и оставляя позади тихую аллею. Смех, разговоры, крики, улюлюканье, смешавшиеся в один сплошной гвалт, громкий и неугомонный. Люди, которых мы встречали, были счастливыми, улыбающимися, расслабленными, и, глядя на них, я чувствовала себя точно так же, заражаясь их светлыми эмоциями.

А в следующую секунду Саша поймал мой взгляд и спросил:

— А во мне? Что-нибудь изменилось, по-твоему?

«Все», — хотела ответить я.

Но знакомый голос, раздавшийся в общем шуме, перебил меня и заставил обернуться и вглядеться в толпу, туда, откуда, по ощущениям, послышался оклик. Вдалеке от нас стояла Гита. Она махнула рукой и направилась в нашу сторону.

Краем глаза я видела, что Саша опустил голову, усмехнувшись. Я и сама чувствовала странное скребущее чувство в груди.

Мы не договорили. И я не ответила на его вопрос.

Мне почему-то казалось это важным. И я не хотела оставлять наш разговор оборванным на полуслове, незавершенным. Особенно когда начинала думать о том, что именно так — точнее, никак — закончится наша встреча. Возможно, последняя.

Нам наверняка хватило бы пяти минут, а теперь… Они потеряются в растянутой и стальной вечности, на которую обречен вопрос, оставшийся без ответа.

— Лиз, Саша, привет! — Гита подошла, широко улыбаясь ярко накрашенными губами. — Ничего себе, какой сюрприз. Вы вместе?

— Случайно встретились, нам было по пути, — быстро ответила я, выдавливая из себя ответную улыбку.

— Я вообще к родным собирался, — сказал Саша и расправил плечи, щуря глаза от яркого солнца, бьющего прямо ему в лицо. — Думаю, они уже заждались, поэтому оставляю вас, девчонки.

Его голос снова был живым и веселым. Когда Саша разговаривал со мной, мне казалось, что тон звучал мягче, чем сейчас. Хотя вполне возможно, что мне лишь показалось.

— А, ну тогда ладно. Может, еще увидимся.

— Да, может быть. Ладно, давайте. Хорошо вам прогуляться.

— Пока! — Гита махнула ему рукой.

Как же все скомканно получилось.

Я хотела попрощаться с Сашей, но, едва встретив его взгляд, не смогла произнести ни слова. Он смотрел на меня в упор, и на этот раз я ясно различила в его глазах обещание. Он как бы говорил: «Мы не закончили, никуда ты от меня не денешься».

И я вдруг перестала сомневаться в том, что мы еще встретимся. Кивнула, коротко прощаясь.

Или против воли давая обещание, которое не хотела бы сдерживать. А потом — и зачем я это сделала? — прикусила нижнюю губу. Просто не смогла совладать с внутренним чем-то. Или хотела проверить, повторится ли то, что случилось у меня дома. Повторилось. Его взгляд скользнул к моему рту, проглатывая слишком провокационный жест, и вернулся к глазам, а уже через мгновение Воскресенский развернулся и зашагал прочь, напоследок блеснув своей улыбкой и подмигнув Гите, которая только усмехнулась в ответ и покачала головой.

Вальяжная походка, широкая спина, руки в карманах, светлый затылок.

Точно ли я хочу, чтобы он уехал раньше, чем мы договорим?

— Как так вышло, что вы снова оказались вместе? — Голос Гиты вырвал меня из мыслей, возвращая на городскую площадь.

Я повернулась к ней и мельком оглядела. На ней было легкое желтое платье, которое я всей душой обожала: уж очень Гите шли яркие оттенки, и неважно, была это одежда или очередная рубиновая помада.

Я глубоко вздохнула и сделала шаг в сторону, краем глаза замечая, что Гита двинулась за мной.

— Я же говорю, мы случайно встретились.

— Снова? Что за совпадения?

— Я бы и сама хотела знать, что это такое и почему. Чтобы в следующий раз избежать всего этого.

Гита хихикнула, и я уже была готова услышать от нее любую шутку в свой адрес, но ничего не последовало. Видимо, любопытство в самом деле взяло верх.

— Ну, не томи, расскажи скорее, что произошло после того, как я уехала из клуба! Я с горем пополам уснула вчера, строя теории.

— Я с горем пополам засыпаю уже вторую ночь, — ответила я, устало улыбаясь.

Гита слегка нахмурилась.

— Вторую ночь? Значит, сложно было заснуть после того, как вы с ним?..

— Гита! — оборвала я ее, удивляясь тому, как они оба могут так легко говорить об этом.

— Да я молчу, ничего не говорю. Рассказывай уже, женщина!

Ей так не терпелось.

— Хорошо, хорошо, сейчас все расскажу. Только сначала…

— За кофе?

Она всегда понимала меня с полуслова. Это действительно самая настоящая дружба, честная и искренняя. Когда ты чувствуешь человека, находящегося рядом с тобой.

Я улыбнулась, взяла Гиту под руку, и мы направились в сторону нашей кофейни.

— За кофе!

Солнце медленно опускалось за крыши соседних многоэтажек и разливало по улицам теплый оранжевый свет. Впереди нас ожидал вкусный кофе, неспешная вечерняя прогулка и история, которую я все еще хотела забыть.

Глава седьмая

Среда

В среду утром я наконец-то поговорила с мамой обо всем, что меня так волновало.

— Ну, в общем, мы с ним встретились в клубе. Еще в воскресенье.

— Почему-то я так и подумала, что вы уже успели увидеться. Ты как-то не слишком удивилась, когда мы встретили его по пути домой из магазина.

— Я молилась тогда, чтобы он просто прошел мимо и не заметил нас. Но нет же! Встретиться трижды за три дня! Это какое-то издевательство.

Мама мягко рассмеялась, потянулась к высокому прозрачному бокалу, взяла его за ручку и сделала небольшой глоток кофе. С молоком и без сахара. Раньше мама добавляла сливки, но потом поняла, что вкус кофе с молоком ей нравится намного больше.

Две чашки кофе с молоком были ее маленьким ритуалом, с которого она начинала каждый свой день.

Часы показывали двадцать две минуты восьмого. Сегодня будильник прозвонил в семь часов утра. Так рано я не просыпалась уже очень давно, потому что на четвертом курсе в университете у нас не было первых пар в расписании, а иногда учебный день и вовсе начинался с двух.

Встать получилось далеко не сразу: веки то и дело опускались, и я проваливалась в сладкую дремоту до следующего звонка будильника, успев перевести его несколько раз, но в конце концов взяла себя в руки и кое-как сдвинула одеяло в сторону. Окончательно проснуться помогли холодная вода, которой я ополоснула лицо, и ароматный чай с лимоном.

И сейчас, несмотря на утреннюю усталость и желание вернуться в кровать, я чувствовала странную легкость за ребрами. Как бы противоречиво это ни звучало, но я любила ранние подъемы. День сразу становился на пару часов длиннее, и появлялась возможность переделать большее количество дел.

Наверное, мне стоило снова сделать это своей привычкой — вставать раньше девяти утра.

— Ты поэтому не пришла ночевать в воскресенье? Была с ним? — спросила мама, выводя на веке ровную стрелку и затем слегка растушевывая ее кисточкой.

Да, тем вечером я просто написала маме сообщение в мессенджере о том, что задержусь и приду домой утром. И что волноваться не нужно, со мной все хорошо. Лаконично и без особых подробностей. Конечно же, имя своего ночного визави я тоже предпочла скрыть.

— Да, мам. Была.

— И… что?

Я тяжело вздохнула. Потянулась к кружке с чаем и обхватила ее двумя ладонями, млея от того, как она совсем слегка согревала кожу. В комнате работал вентилятор, разгоняя воздух, и было комфортно.

Летняя жара появлялась где-то после десяти часов утра.

В гостиную попадал солнечный свет, еще не такой яркий, каким будет уже через час. Я сидела на нашем диване, дыша полной грудью, и наслаждалась каждым мгновением, чувствуя странное предвкушение от нового дня. Ощущение такое, как если бы в скором времени должно было случиться что-то особенное. Какая-то детская радость, которая отчего-то захлестнула меня с головой.

Мне это нравилось. Нравилось, что время шло, а я так и не разучилась радоваться мелочам. Это было чем-то бесконечно важным для меня, ведь, не теряя способность находить счастье во всем вокруг, я чувствовала себя по-настоящему живой, а не просто существующей.

— И кошмар. — Я покачала головой, отвечая на мамин вопрос.

— Прям кошмар?

— Прям я хочу, чтобы он уехал поскорее.

— Может, вам надо поговорить?

— Зачем? — вопрос слетел с языка слишком быстро.

Мама удивленно приподняла брови. Она старалась подобрать подходящие слова, чтобы продолжить разговор, потому что наверняка была самым тактичным человеком на этой планете.

— Ну, то, что между вами произошло… ты так и оставишь?

Я кивнула, прикусывая щеку изнутри.

— Это была огромная ошибка.

— А вдруг он хочет выяснить, что ты чувствуешь?

В голове появились воспоминания из вчерашнего дня. Настойчивость Саши, один и тот же его вопрос, заданный мне двадцать пять тысяч раз. Я снова кивнула, невесело усмехнувшись. Неприятное скребущее чувство в груди возникло как-то слишком внезапно, перекрывая собой всю ту легкость, что ощущалась до этого. Я совсем не ожидала, что мне станет трудно говорить обо всем, что произошло.

— Да, хочет. Еще как.

— И ты его оттолкнула?

Этот вопрос ударил меня, словно пощечина.

— А что мне еще оставалось, если так подумать? — Голос стал выше и громче — явный признак того, что я защищалась. Не от мамы, нет. От своих мыслей, кусающихся и жалящих. Я просто оправдывалась перед самой собой. — Я поступила глупо и опрометчиво, когда уехала с ним после клуба. Так не должно было случиться, и это не входило в мои планы. В следующий раз буду думать головой, а сейчас… то, что случилось, просто станет мне уроком.

— Может, тебе все же стоит его выслушать? Вдруг для него это что-то значит.

— Очень сомневаюсь, мне кажется, он просто веселится. — Чего только стоили все те ухмылочки, которыми он постоянно разбрасывался. — А даже если и значит, это бы ничего не поменяло. Он как был моим бывшим, так им и останется.

Повисла тишина. Сколько мы с мамой промолчали после этих моих слов, не знаю. Я потерялась во времени. И в своих мыслях, которые были сосредоточены теперь на одном лишь Саше.

«Какая разница? Мы все равно больше не увидимся. Скорее всего», — пыталась я себя убедить.

— Он повзрослел, — мягко заметила мама, в какой-то момент прерывая молчание. Она наносила густой слой туши на ресницы.

— Да, — так же мягко ответила я, повернувшись к окну. Небо давно посветлело и прояснилось, и лишь у самого горизонта осталась едва заметная розоватая полоска. Такие нежные оттенки. — Еще как повзрослел. Я узнала его только по голосу и манере говорить, и то не сразу.

— Каково тебе видеть его после стольких лет?

Я задумалась всего на пару секунд, прежде чем ответить.

— Неожиданно. — Мой голос наконец звучал спокойно. — Абсолютно неожиданно, ведь я не думала, что мы встретимся еще когда-либо. Последние пять лет он был для меня перевернутой страницей, к которой я не собиралась возвращаться. Но как же иронично все получилось!

— Вы смогли нормально поговорить? Просто поговорить.

— Да, совсем немного, но смогли.

Как назло, вспомнился его последний вопрос, на который я не успела дать ответ.

«А во мне? Что-нибудь изменилось, по-твоему?»

Передо мной стоял когда-то знакомый человек, но каждая его черта была мне незнакома. Он был чем-то новым и неизведанным. Бесконечно скрытым за миллионами стен и преград. Мне хотелось разгадать его, как загадку. Но стоило ли?

Если я смогу, если узнаю о нем больше, если решу этот ребус, станет ли мне легче? Найду ли я ответы на свои вопросы, сплету ли ниточки так, как нужно мне самой? Перестанет ли он быть таким непонятным для меня?

— Так что ты сейчас хочешь делать со всем этим? — снова спросила мама, и мне показалось, что она задавала все эти вопросы не только для того, чтобы разобраться в ситуации, но и затем, чтобы я сама разобралась в ней. Разобралась в своих мыслях и чувствах. Мне это было нужно, и мама это чувствовала.

И тем не менее я пожала плечами:

— Ничего.

— Совсем?

— Да.

— И не поговоришь с ним?

— Нет. Я правда не вижу смысла в этом разговоре. Случилось то, что не должно было случиться. Вот и все.

— Жалеешь? — спросила мама, пристально глядя на меня.

Солнечный свет падал на ее лицо, делая глаза чище, глубже, красивее и как будто прозрачнее.

Почему мама спрашивала это? Она знала ответ. Наверное, просто хотела убедиться. Я слегка приподняла подбородок и улыбнулась, покачала головой.

— Нет. В тот момент мне это было нужно, видимо. Так что ладно. Забудем и будем жить дальше. Теперь я просто знаю, что больше не стоит напиваться в его компании, — постаралась пошутить я. Вышло удачно, ведь мама мягко рассмеялась. От этого и мне самой стало легче.

— Ты у меня такая взрослая.

Фраза прозвучала внезапно, и я распахнула глаза. В голосе мамы четко слышалась гордость. Она смотрела на меня тепло и нежно, и что-то в моей груди сжалось от осознания, насколько сильно я ею дорожу. Как и она — мной.

— Мам, не надо, я сейчас расплачусь, — снова попыталась пошутить я, потому что немного смутилась и не нашлась с нормальным ответом. Мама только улыбнулась и протянула руку, поглаживая меня по волосам.

— Все будет хорошо. Ты не обязана делать то, чего не хочешь, ты ведь знаешь это? — Я кивнула. — А если тебе хотелось, ну и хорошо. После этого ты ничем ему не обязана, как и он тебе.

— Да, я знаю. Спасибо, мам.

Я наклонилась вперед и заключила маму в объятия, уткнувшись носом ей в грудь. Мама обвила меня руками, мягко поглаживая по спине. Я тут же почувствовала, как ко мне возвращается та легкость, что слегка кружила голову и будто трепыхалась крыльями бабочек за ребрами. Ощущение, что вот-вот произойдет что-то особенное. Хотелось улыбаться без причины.

— Мам?

Она опустила глаза, встретившись со мной взглядом, и приподняла брови, вопросительно кивнув, а я спросила:

— Когда ты поняла, что я хочу поговорить с тобой именно о Саше?

Мама улыбнулась так, словно наперед знала, что я задам этот вопрос.

— Когда зашла на кухню. Почему-то закрались такие подозрения. Между вами было какое-то странное напряжение. К тому же, повторюсь, ты не слишком удивилась, когда мы встретили его по пути домой.

— На моем лице правда можно прочитать все, о чем я думаю? — неразборчиво пробубнила я ей в грудь, опуская подбородок.

Мама рассмеялась — этот звук никогда не перестанет радовать меня. Она прижала меня к себе сильнее и поцеловала в лоб, а я прикрыла от удовольствия глаза. Хотелось подольше насладиться этими теплыми, уютными объятиями. От мамы пахло кофе с молоком и цветочным гелем для тела. Так для меня всегда будет пахнуть нежность.

Часы показывали без пятнадцати восемь. В городе сегодня намечалось какое-то мероприятие, и мы с Гитой договорились встретиться во второй половине дня, чтобы прогуляться, обсудить все на свете, а потом дойти до главной площади и посмотреть на праздник. Я не сомневалась, что нас в любом случае ждал интересный день.

А еще я чувствовала невероятное облегчение после разговора с мамой. Все мои проблемы не решились одним разом, я не нашла выход из той ситуации, в которой оказалась, но по крайней мере мне удалось поделиться тем, что меня грызло и преследовало уже который день, с человеком, мнение которого имело для меня большое значение. Услышать поддержку не только в словах, но и в голосе, увидеть ее во взгляде, касаниях, улыбке.

Сразу казалось, что все решаемо. И в голове появлялись здравые мысли, есть ли вообще смысл переживать из-за того, что нельзя исправить.

Нет, совершенно никакого.

Только принять и жить дальше. И раз я уже успела принять все произошедшее, то единственное, что мне оставалось, — это действительно просто жить дальше, радуясь мелочам так, как я умела.

Глава восьмая

Среда

— Праздник в честь Дня смородины? Серьезно? — Я скептически подняла бровь, поворачивая голову к Гите. Она шла рядом, неспешно потягивая из высокого прозрачного стакана с крышкой-полусферой свой любимый шоколадный кофе со льдом.

— Серьезно, — кивнула она, посмотрев на меня из-под густо накрашенных ресниц. — А еще сегодня День хаоса и беспорядка.

— У меня уже который день — День хаоса и беспорядка.

Гита весело хохотнула, едва не поперхнувшись своим кофе, и кончиком пальца подтерла красную помаду в уголках губ.

— Все не так плохо, Лиз.

— Да неужели? Все будет не так плохо, когда весь этот кошмар закончится.

— Под словом «кошмар» ты подразумеваешь…

— Да, Гита, я подразумеваю Воскресенского.

Гита снова рассмеялась. Я тяжело вздохнула, но, глянув на подругу, тоже не смогла сдержать улыбки. Сделала пару глотков кофе и оглядела широкую улицу.

Мы неспешно прогуливались по направлению к главной площади. Время близилось к пяти, а это означало, что совсем скоро в центре начнется праздник. Подготовка шла полным ходом еще с полудня. Кажется, планировалось что-то грандиозное. Ведь выступление местной музыкальной кавер-группы — это достаточно грандиозно для городка с населением в шестьдесят тысяч человек?

А повод — просто сказка. День смородины. Кто вообще придумал провести праздник в середине недели, посвященный чему-то настолько… повседневному? Хотя людям только повод дай. К тому же на дворе лето, жара, июль, отпуска и каникулы. Народ ведь нужно чем-то развлекать.

Но День смородины…

Смешно. Однако, если честно, я была совсем не прочь отвлечься от всего, что произошло за последнее время. Да и узнать, что в нашем городе есть кавер-группа, было интересно. К тому же, кажется, это выступление будет далеко не первым для них. Ведь если их неоднократно принимают на городской сцене, то, наверное, в них действительно что-то есть.

— Похоже, мои хотят снова встретиться на неделе. Скоро все поразъезжаются, так что они собираются увидеться напоследок, — поделилась Гита несколько задумчиво. Под словом «мои» она подразумевала своих одноклассников, с которыми виделась пару дней назад.

Внезапная мысль посетила мою голову, и, как обычно, я не смогла удержать ее за зубами:

— Саша тоже?

— Не знаю. — Гита приподняла брови, помешивая трубочкой кофе в своем стакане и затягивая в маленький шоколадный водоворот несколько кубиков еще не растаявшего льда. — Он пока не ответил, но, наверное, тоже придет.

— Если на неделе, то он успеет, — произнесла я и только через несколько секунд задалась вопросом, почему вообще думаю об этом.

— Он сказал тебе, что уезжает в конце недели?

— Да.

— А точный день?

— Я не интересовалась. И не хочу знать. Просто надеюсь, что это произойдет поскорее. Пятница — тоже конец недели. Пусть он уезжает в пятницу.

Гита поджала губы. В последнее время Воскресенский стал слишком часто фигурировать в наших разговорах, и это дезориентировало нас обеих. Раньше мы практически никогда не говорили о нем, а сейчас он едва ли не основная тема для бесед. Это было странно и непривычно, в какой-то степени даже неловко. Мы обе чувствовали, что что-то явно не так.

— О чем вы говорили в клубе? — спросила Гита. Когда я вопросительно посмотрела на нее, она нахмурилась и поспешила объяснить: — Ну, вы же, наверное, нормально общались? И он не раздражал тебя.

— Да, а спустя час мы уже занимались сексом. Гита, я слишком много выпила.

— И то верно.

Я негромко фыркнула. Конечно, это не было оправданием. Только не тому, что произошло между нами. Случившееся не оправдать опьянением. Причины этого куда глубже, несмотря на то, что я постоянно ограждалась от любых упоминаний о Воскресенском. Принципиально и почти стихийно. Все пять лет, а не только эти три дня.

— Все, что ни делается, — к лучшему.

Хорошая фраза — я жила, опираясь на нее. Но в данной ситуации она показалась сомнительной. Наверное, Гита и сама не очень верила ей, но она так забавно произнесла ее, что я снова не смогла сдержать улыбку.

— Конечно, во всем можно найти плюсы, но тут я даже пытаться не буду.

— Уверена, что их больше, чем минусов, — возразила Гита.

— Ты слишком оптимистично мыслишь.

Нас прервал звонок телефона Гиты. Она немного покопалась в своей поясной сумке, достала из нее айфон в аккуратном бежевом чехле и посмотрела на меня, задорно подмигнув:

— И тебе советую, Лиз! Мысли оптимистично!

А затем ответила на звонок.

Я подняла голову к небу. Оно постепенно впитывало в себя теплые вечерние тона, хотя солнце было еще высоко. Несколько разбросанных по лазурному покрывалу рваных облаков светились розовато-оранжевым светом.

Гита говорила около пары минут. Отвечала лаконично и по делу, а я неспешно шла рядом, потягивая кофе и чувствуя, как начинает замерзать ладонь от тающих кубиков льда в стакане.

Вдалеке уже виднелась главная городская площадь. Людей было не так много, но в скором времени это могло измениться. Погода была ясной и теплой, а в такие дни мероприятия наполнялись толпами, сквозь которые едва-едва можно было протиснуться.

— Серьезно?! — вдруг воскликнула Гита, все еще говоря по телефону. Я тут же повернула к ней голову. — Вы шутите! — Ее глаза загорелись, как если бы ей сообщили самую радостную новость в ее жизни. Хотя вполне вероятно, что так оно и было, и я уже предвкушала восторженный рассказ. — Вы меня очень обрадовали! Да, конечно, я все сделаю. С удовольствием!

Эмоциональная Гита. Она всегда была такой — очень улыбчивой, очень веселой, очень громкой, очень экзальтированной. Девочка-зажигалка. Помимо прочего, она всегда выделялась. Манерой мило хихикать и способностью заражать хорошим настроением всех, кто находился рядом. Ярким стилем, красной помадой, белыми длинными волосами, которые она недавно вдруг обрезала до плеч. Своей тягой к жизни и позитивом, которыми она всегда делилась с близкими людьми.

Как, например, сейчас со мной.

— Да, хорошо! Спасибо вам. Ага, до свидания!

И я была рада, когда она отключила телефон и убрала его обратно в сумку на талии, потому что любопытство постепенно разрасталось во мне, требуя всех подробностей прямо сейчас. Но не успела я и рта раскрыть, как Гита повернулась ко мне и, подпрыгивая на месте от волнения, распахнула свои огромные зеленые глаза:

— Угадай, что случилось!

Это выглядело так очаровательно, что я мягко рассмеялась и покачала головой.

— Не смогу. Рассказывай сама.

— Мне звонил мой преподаватель с художественных курсов. Он сказал, что я смогу поучаствовать в одном из конкурсов, который планируется в скором времени!

— Какой-то масштабный?

— Да, в этом-то все и дело! — Она была воодушевлена до предела. Даже стиснула руки перед собой от восторга, все еще заглядывая мне в глаза. — Один из крупнейших летних конкурсов в Москве, и я могу принять участие в нем. Сегодня вечером мы еще раз созвонимся и обсудим все детали.

— Гита, это так круто! — Я обняла подругу за плечи, прижимаясь щекой к ее виску. Шоколадный кофе и духи. Эти запахи теперь всегда ассоциировались с Гитой. — Держи меня в курсе. Я уверена, что у тебя все получится.

— Ох, я надеюсь. — Она вздохнула и опустила солнцезащитные очки с макушки на переносицу. Восторженный взгляд тут же скрылся за широкими зеркальными линзами. — Но все хорошие краски и кисти остались в Москве. Здесь у меня едва-едва наберется необходимый минимум. Нужно будет хорошенько подумать, что с этим можно сделать.

— Если хочешь, мы можем пройтись по магазинам и купить то, что тебе пригодится.

Мы повернули к площади. Людей и в самом деле пока еще было немного. Относительно немного, но, по крайней мере, мы не рисковали задохнуться в плотной толпе и могли пройти поближе к сцене. Ее установили с северной стороны, недалеко от фонтана, и теперь на ней выставляли и проверяли музыкальную аппаратуру. Я пригляделась. Кажется, этим занимались молодые ребята приблизительно нашего возраста или даже младше. Та самая кавер-группа? Занятно.

Я надеялась, что они действительно хороши — огромное желание танцевать и громко подпевать словам известных песен возрастало во мне с каждой минутой. Настроение было «уйти в отрыв и не возвращаться». Мне нравились подобные мероприятия с детства. Пусть это не грандиозные концерты известных артистов, пусть не идеально отработанные выступления с невероятными спецэффектами. Но такие праздники и без этого были наполнены особенным уютом.

Или же дело в том, что я родилась и прожила до восемнадцати лет не в мегаполисе и не в городе-миллионнике, а в маленьком провинциальном городке.

На другом конце площади в тени берез одиноко стояла никем не занятая скамейка. Гита своим цепким взглядом заприметила ее, и мы направились в ту сторону. Оттуда открывался отличный вид на сцену. Конечно, когда начнется выступление, мы подойдем ближе к эпицентру музыки и звука, но до того момента у нас оставалось еще добрых пятнадцать минут.

Я поставила кофе на скамью рядом с собой. Лед уже успел растаять, и стакан практически опустел. На языке чувствовался привкус мяты, корицы и молока.

— Знаешь, я так давно не была тут на этих праздниках, — задумчиво произнесла Гита, наблюдая за тем, как ребята настраивают звук и музыкальные инструменты. А через несколько секунд повернулась ко мне, перехватывая мой взгляд. Очки она снова подняла на макушку и теперь сверкала своими светло-зелеными глазами. — Помнишь, в школе мы гуляли практически на каждом из них?

Конечно, я помнила. Гита имела в виду время с седьмого по девятый класс, когда мы уже начали близко общаться и она еще не успела уехать в колледж. Сладкое время, теплое, душевное, по-детски забавное. Нам было по пятнадцать-шестнадцать лет. Это, наверное, самый неопределенный возраст, самый драматичный, самый непостоянный, самый эмоциональный и нестабильный.

Я улыбнулась этим воспоминаниям и кивнула.

— Помню. Не пропускали ни одного.

— Мы очень часто ходили втроем и…

Гита осеклась, так и не закончив фразу. Она посмотрела на меня с какой-то осторожностью, и несколько мгновений я не могла понять, в чем дело. А потом вспомнила.

Ну конечно!

Гита говорила как раз о том времени, когда я встречалась с Сашей. И мы действительно частенько гуляли втроем, раз уж на то пошло. Ну что теперь поделать, если так оно и было? Кажется, сейчас Гита не хотела лишний раз напоминать мне о причине моего беспокойства в последние три дня. Я ценила это.

— Да. — Я спокойно улыбнулась. Не могу же я в самом деле отрицать то, что со мной происходило. Да и зачем? Мы правда хорошо проводили время тогда. — Частенько. Это было здорово. И, наверное, весело, — неуверенно добавила я, и мы рассмеялись.

— Но было правда весело. Особенно когда Саша начинал творить и говорить всякую ерунду.

— Ой, знаешь, у него и спустя годы это прекрасно получается.

Еще один глоток кофе, а за ним — только воздух с брызгами молока. Я приподняла стакан, чтобы убедиться, что он пуст, и отставила его от себя.

— А помнишь, как мы под его окном написали: «Саша — козлина»? — невозмутимо поинтересовалась Гита, а я едва не поперхнулась и громко рассмеялась, вспомнив, как, когда мне было пятнадцать и Саша чем-то обидел меня, мы подошли к его окнам и действительно нацарапали на стене девятиэтажного многоквартирного дома старым ключом эти слова. Окно Воскресенского очень удачно располагалось на первом этаже. Удачно для нас, конечно же, не для него.

Я рассмеялась так громко и сильно, что заболели щеки и выступили слезы. Пришлось достать зеркальце, чтобы аккуратно промокнуть уголки глаз кончиками пальцев, не испортив макияж. Гита тоже подхватила мой смех, и теперь мы хохотали вдвоем.

— Я только не помню, он вообще видел эту надпись?

Гита весело пожала плечами, приподнимая брови.

— А черт его знает.

Сейчас надписи не было. Уже лет пять как. Вскоре после того, как под его окном появились эти слова, начался капитальный ремонт фасада дома. Многоэтажку полностью перекрасили, и надпись скрылась за слоями краски. И вот что странно: факт покраски совершенно не отпечатался в памяти, потому что однажды, года три назад, проходя мимо этого дома, я любопытства ради свернула к окнам, за которыми когда-то была комната Саши, и, подойдя, принялась искать взглядом давно оставленные слова. Полминуты потребовалось, чтобы понять, почему я не могу их найти. Оставалось только хмыкнуть, развернуться и уйти прочь, против воли вспоминая, как мы с Гитой подходили к этим окнам и разговаривали с Воскресенским, когда он болел или по каким-то другим причинам не мог спуститься к нам на улицу.

— Глупо получилось.

— Надо было сфотографировать. Вот что по-настоящему глупо получилось — оставили такой шедевр и не задокументировали, — фыркнула Гита, глядя в сторону сцены, когда ее вниманием снова завладели ребята из кавер-группы.

— Нет, у меня где-то есть фотография, — нахмурилась я, копаясь в недрах собственной памяти. Фотография действительно есть. Где-то в бесконечном множестве других в облачном хранилище на двести гигабайт.

— О, отлично!

Я неловко улыбнулась.

— Не уверена, что у меня получится найти ее.

— Главное, что она есть, — деловито заключила Гита. — Найдется когда-нибудь потом.

— Когда-нибудь, лет через десять в лучшем случае.

— Тогда через десять лет тебе снова придется вспомнить о существовании Саши.

Эти слова были сказаны так легко и непринужденно, что я снова едва не поперхнулась воздухом.

— Боже, нет, — протяжно застонала я, заставив, однако, Гиту рассмеяться.

Вспоминать Воскресенского через десять лет… Надеюсь, не придется. Надеюсь, не придется вообще никогда. Раньше любые мысли о нем коробили меня невероятно, особенно если всплывали в голове сами собой. Если не являлись маленьким ответвлением нашего с Гитой разговора, что было вполне допустимо, а просто возникали как молния среди ясного неба. Расчерчивали сознание ломаной яркой полосой.

«Это такой бред», — думала я всегда. Фыркала и выбрасывала мысли о Саше из головы, моментально чувствуя странное отторжение.

Откуда бы ему взяться? Я не знала. И никогда не понимала, как моя прежняя симпатия к этому парню, которым я болела два с половиной года, вдруг, как по щелчку пальцев, превратилась в раздражение и отчужденность. Почему в один момент мы хотим внимания от человека и изнываем по нему, а в другой — нас уже тошнит от этого самого внимания, которое еще совсем недавно мы так сильно жаждали почувствовать хоть на одну секунду?

Я не понимала. Но это был именно мой случай.

Раньше.

Сейчас же я совершенно точно могла сказать, что эта неприязнь во мне пропала. Испарилась. Как завихрения пара над кружкой горячего чая, или прозрачное молоко тумана ранним летним утром, или лед в стакане холодного кофе. Растаяла, словно ее не было вовсе.

Да, порой он раздражал меня, но никакой неприязни не было. Не было ее, когда я встретила его в клубе, когда целовала его, когда принимала его ласку, когда мы разговаривали, лежа в постели после секса, и когда он провожал меня до площади вчера вечером.

Я ни на секунду не могла назвать то, что чувствовала по отношению к нему последние несколько дней, неприязнью.

Почему так? Не знаю. Я просто принимала это как факт и даже не собиралась думать о причинах.

— Хочу танцевать, — внезапно произнесла Гита и мягко закачала головой, будто подтанцовывая в такт песне, которую слышала только она одна.

— И петь. Господи, Гита, ты бы знала, как я хочу петь! — сказала я даже несмотря на то, что мой голос для этого совершенно не годился.

— Значит, будем петь. Петь и танцевать! — Она начала двигаться активнее, теперь качая не только головой, но и всем телом, насколько это было возможно, пока она сидела на скамейке. — И плевать на всех вокруг!

О да. Гита будет танцевать и орать песни, даже если вся остальная толпа станет шикать на нее и смотреть как на ненормальную. И если быть до конца честной, то я не буду от нее отставать. Действительно, так ли важно мнение других людей, если тебе хорошо как никогда раньше? Если ты чувствуешь себя живым. Живым и счастливым.

— Хочу Imagine Dragons. Или Maroon 5. Или Биби Рексу. Или хотя бы Эда Ширана, — произнесла я, вспоминая любимых исполнителей, песни которых я мурлыкала, пока принимала душ или наносила макияж перед зеркалом.

— Под Ширана не оторвешься. — Гита надула губы.

— Под Ширана надо пить холодный кофе. — Я подмигнула подруге, и она грустно улыбнулась, приподнимая свой опустевший стакан и глядя на мой, такой же пустой, на скамье рядом со мной.

— Тогда Ширан нам однозначно не подходит.

— Вообще вполне вероятно, что я погорячилась. Кто сказал, что они исполняют каверы на иностранные песни?

— Среди российских тоже полно классных.

— Бессмертная классика? «Нервы», например. «Бумбокс», «Звери», «Градусы». Или «Сплин».

Взгляд снова остановился на сцене. Все инструменты уже были подключены, а звук — проверен, и ребята удалились за кулисы. Это означало лишь одно: скоро на сцену выйдут ведущие и концерт начнется. Люди потихоньку скапливались у сцены, образовывая маленькие группки и громко переговариваясь между собой. Смех, крики, возгласы — все мешалось в одну звучную какофонию.

Становилось как-то по-особенному уютно. Атмосфера праздника чувствовалась каждой клеточкой тела, и все постепенно погружало меня в ностальгию, теплую, мягкую, светлую.

Тут же захотелось оказаться поближе к этому веселью, ощутить его сильнее, пропустить через себя. Нырнуть в самый эпицентр хорошего настроения, музыки и легкости.

Гита словно прочитала мои мысли. Она поднялась со скамьи, оправила складки на своей розовой плиссированной юбке и, мельком глянув на меня, кивнула в сторону сцены.

— Идем? Кажется, они сейчас начнут.

Я вздохнула и встала следом за ней.

— Да, пошли.

Вечернее солнце наполняло облака золотистым светом. Они растекались по лазурному небосводу, словно кто-то размазывал их малярной кисточкой. Небрежно, броско, но фантастически искусно.

Мы с Гитой неспешно двигались к сцене сквозь неплотную толпу.

— Надеюсь, людей не станет больше, чем сейчас, — с надеждой предположила я, огибая парочку прижимающихся друг к другу в объятиях подростков и слегка повышая тон, чтобы Гита могла услышать меня в этом гуле.

— Думаю, что станет, — ответила она, качая головой. — Только начало, а ты посмотри, сколько их уже.

— Видимо, придется встать сбоку от сцены.

— Может, все будет не так плохо? Давай постоим в центре некоторое время. Уйти никогда не поздно, — предложила Гита, и я согласилась, кивнув.

Как только мы добрались до металлических ограждений, из колонок раздались негромкие биты, и зрители под одобрительные возгласы начали пританцовывать под ненавязчивую ударную музыку. Мы с Гитой переглянулись; она хитро улыбнулась, вытянула руки вверх и качнула бедрами в такт. Я только рассмеялась, наблюдая за ней, и тоже попробовала потанцевать. Не факт, что красиво, но мне было все равно.

Энергия бурлила во мне и настойчиво требовала, чтобы ей дали долгожданный выход.

«Полный вперед, моя дорогая!» — сказала я сама себе и, прикрыв глаза, качнула головой, а затем подключила к танцу плечи, руки и бедра. Мягко и поначалу лениво, двигалась под ударный ритм, которым наполнилась площадь. Постепенно я вливалась в танец, раскачивалась и забывала обо всем, кроме музыки. Я чувствовала, как пустеет голова. Как разлетаются мысли, и это приносит легкость, отшвыривая остатки неуверенности куда подальше.

Сдавленное хихиканье Гиты слышалось сквозь музыку, и я шире улыбнулась, отдавая все свои эмоции захватившему меня танцу. Невольно вспомнился недавний вечер в клубе, когда нам с Гитой тоже удалось немного потанцевать. Однако в тот день во мне была текила — очень много текилы, — а сейчас сознание было ясным.

И слава богу. У меня не останется возможности найти себе приключений на голову так, как это случилось в воскресенье, когда я совершенно случайно наткнулась на…

— Что за дискотека раньше времени? Еще даже мероприятие не началось, а вы уже ушли в отрыв.

…Сашу.

Глава девятая

Среда

Насмешливый, очень знакомый голос, который я узнала безошибочно. Это заставило меня замереть. Медленно опустить руки, которые я незаметно для себя самой подняла во время танца, и открыть глаза. Поймать смеющийся взгляд и почувствовать, как внутри меня что-то обрывается от неверия.

Вспомнишь солнце, вот и лучик. Кажется, так звучала поговорка?

— Саша, какая неожиданная встреча! — удивленно воскликнула Гита за моей спиной.

Да уж, отнюдь. У меня уже скоро психоз начнется от этих неожиданных встреч.

— Опять ты! — фыркнула я, мрачно поглядывая на Воскресенского.

— Я знаю, что ты рада меня видеть, — усмехнулся он.

— Ты даже не представляешь, как сильно.

— Привет, — поприветствовала Гита Сашу нарочито весело и звонко. У нее потрясающе получалось разряжать обстановку. Воскресенский тут же отвлекся от моего недоброго выражения лица и улыбнулся ей.

— Привет. Я, кстати, думал, что могу встретить вас здесь.

— Кто бы сомневался, — буркнула я.

— Да, сложно не встретить кого-нибудь знакомого, если живешь в таком маленьком городе, — радостно протянула Гита, намеренно игнорируя мое ворчание. В этот момент она посмотрела на меня, и я почти физически ощутила ее поддержку.

— Ну вот и я о том же. Вообще, когда увидел объявление о празднике в соцсетях, то решил сначала не идти, но потом подумал, а почему нет? Все равно нечем заняться. Вспомнил, как мы раньше с вами проводили время на таких вот концертах. И пришел.

— О да! Мы тоже вспоминали, — рассмеялась Гита, убирая несколько выбившихся белых прядей, что упали ей на глаза, за ухо. — Спустя столько времени мы снова тут втроем. Так забавно.

— Нереально. — От жгучего сарказма в собственном голосе мне самой стало не по себе.

Я просто не могла поверить, что мы снова столкнулись на улице. Разве могло быть столько совпадений? Разве в жизни людей так бывает? Шел третий день, как я убежала из номера отеля, в котором он поселился, с надеждой, что мы больше не увидимся, и в каждый из этих трех дней я умудрилась встретить его. Что это: насмешка судьбы, закон подлости, судьба? Это даже звучало смешно. Если бы мне рассказали такую историю, я бы от души посмеялась, но, будучи той, с кем это происходило, могла только недоумевать. И моментами злиться от того, как глупо и нечестно все получается.

И хотя злилась я совсем не на Воскресенского и понимала, что он не виноват в этих случайных встречах, попадало от меня именно ему.

Я снова перевела на него взгляд. Один из своих фирменных, между прочим, которым невероятно гордилась: однажды он привел в замешательство одного из преподавателей в университете, где я учусь.

Но почему-то Саша без особого труда выдержал мой испепеляющий взгляд и только сильнее усмехнулся.

— А что это у нас с настроением сегодня, Лиз? — вкрадчиво поинтересовался он, складывая руки на груди и время от времени поглядывая на Гиту. — Хотя почему только сегодня? В последнее время оно у тебя вообще хорошим не бывает.

— Разве? Как по мне, оно просто потрясающее, — съязвила я. — С чего ты вообще взял, что у меня что-то не так с настроением?

— А ты так и не научилась скрывать свои эмоции за эти пять лет.

Я послала ему еще один красноречивый взгляд и собиралась сказать что-то еще, ответить так, чтобы у него глаза на лоб полезли. Уже даже было открыла рот и набрала полную грудь воздуха, как вдруг прямо передо мной возникла Гита. Она скользнула со своего места, перегораживая мне дорогу. Будто попыталась сдержать ту гневную тираду, которая вот-вот грозилась обрушиться на голову Воскресенского.

И ведь у нее получилось: я не сказала ничего. Только еще несколько секунд простояла с раскрытым ртом, как бы готовясь говорить, а затем нахмурилась и непонимающе уставилась на белый затылок подруги, которая, слегка разводя руки в стороны, доброжелательно произнесла:

— Вы оба, как всегда, категорически любезны друг с другом, но, пожалуй, я все же вклинюсь в вашу беседу. Саша, ты от родных?

Решила поменять тему разговора? Разумно.

Я хмыкнула и посмотрела на Воскресенского. Кажется, Гита удивила и его тоже своим внезапным вмешательством, но он быстро нашелся.

— Нет, из отеля. Они уехали по каким-то своим делам в соседний город, так что я полностью свободный человек аж до завтрашнего вечера.

— Крепостное право отменяется? — ухмыльнулась я, складывая руки на груди. Ну да, не умею я держать рот закрытым.

Зато Саша промолчал. Уголок его губ насмешливо дернулся вверх, пока он разглядывал меня с ног до головы, самым наглым образом и без всякого стеснения обводя взглядом мою фигуру. Он рассматривал мои обнаженные ноги, не прикрытые белым в черный горох платьем, талию, декольте и открытые плечи, видимо надеясь смутить или взволновать, но я лишь вздернула подбородок и улыбнулась, давая понять, что такие слабые попытки не сработают.

И тоже не сдержалась, чтобы не ответить ему тем же. Не знаю, чего мне хотелось больше, позлить его или хорошенько рассмотреть, но я позволила себе не думать об этом сейчас.

Мой взгляд против воли пробежался по нему. Сегодня на нем была легкая белая рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами, сквозь которую на свету можно было различить очертания крепкого тела, и брюки приятного угольного оттенка. Саша стоял, убрав руки в карманы. Светлую челку трепал ветер, и ему постоянно приходилось поправлять ее, небрежно зарываясь пятерней в волосы, пропуская отдельные пряди сквозь пальцы.

Это движение странным образом очаровывало.

— И все-таки, Лиз, где ты умудрилась растерять свое хорошее настроение? — предпринял еще одну попытку полюбопытствовать Саша, когда мы опять встретились глазами.

— А ты попробуй угадать, — предложила я, красноречиво изгибая бровь.

Саша хохотнул.

— Да ладно тебе, праздник же. Не вижу ни одного повода злиться.

И я бы фыркнула снова, если бы он внезапно не направился в мою сторону. Мы стояли недалеко друг от друга, и ему понадобилось всего два шага, чтобы оказаться за моей спиной. А в следующую секунду его руки опустились на мои плечи в странном подобии объятий. Каким-то чудом я не вздрогнула от этого прикосновения, только почувствовала, как напряглось и съежилось все существо. Верх моего платья держался лишь на тонких бретелях, отчего тепло ладоней Воскресенского чувствовалось обнаженной кожей в разы ярче, чем могло бы.

Хотя, думаю, даже если бы на мне было надето двадцать пять шуб, его прикосновение оглушило бы ничуть не меньше. И сердце бы замерло точно так же. Просто потому, что… Он так близко. Так внезапно близко.

— Давай, начинай веселиться, — мягко скомандовал он.

По голосу я слышала, что он все еще продолжает улыбаться. А затем аккуратно уточнила:

— Прям начинать?

Я боялась пошевелиться, боялась повернуть голову и понять, что Саша действительно стоит слишком близко. Оставалось только впитывать в себя его теплое, почти горячее прикосновение. Почему от его ладоней исходил такой жар? Или просто во мне рождалась какая-то невероятная реакция на… это все?

— Да. А чего ждать-то? Просто берешь и веселишься.

— Действительно. Оказывается, все так просто. Гита, ты знала?

Гита широко раскрыла глаза, когда услышала, что обратились к ней. Моргнула и пожала плечами, а ее губы сложились в растерянную улыбку. Ответить ей было нечего. Видимо, порыв Воскресенского удивил не меня одну.

— Я вижу, что у Гиты все в порядке с настроением, — весело сказал Саша где-то над моей головой. — Одна ты тут не в фокусе.

— Не в фокусе? Ты о чем?

— Ну, любой фокус возьми, и ты вообще не в нем.

Что он такое несет?

Я вопросительно посмотрела на Гиту, надеясь, что хотя бы она понимала, что здесь сейчас происходит и о чем речь, но она только коснулась пальцами рта, сдерживая смешок. Кажется, ничего не изменилось за эти пять лет: мы втроем на городском празднике и Саша городит какой-то забавный бред.

— Спасибо за пояснение, теперь все ясно, — проговорила я, все-таки оборачиваясь через плечо. Благо Воскресенский не наклонялся ко мне слишком близко. Просто стоял позади, странным образом обнимая меня, и улыбался Гите. — Ну, и? Как мне вернуться в фокус?

Его взгляд тут же вернулся к моим глазам.

— Я бы посоветовал тебе улыбнуться, но ты уже улыбаешься, так что все хорошо.

Вот оно как.

— Что ж, ладно. — Я удивленно подняла брови, но улыбаться не перестала. Смотрела на него и все больше привыкала к прикосновению. — Вы занимаетесь ремонтом или просто постепенно освобождаете квартиру от всех вещей?

— Вообще собираем вещи, но по-хорошему квартиру все равно нужно привести в порядок, прежде чем они съедут. Новые жильцы заедут чуть ли не в тот же день, когда мы уедем.

— Родные переезжают ближе к вам? — поинтересовалась Гита, и мы с Сашей одновременно посмотрели на нее.

— Да, они купили квартиру неподалеку, в другой части города. Каждый день видеться, конечно, не получится, но теперь, по крайней мере, между нами будет не полстраны.

— А вы… планируете жить там? То есть у вас не было мысли снова переехать? — снова спросила Гита, при этом взглянув в мою сторону.

— Да, — ответил Саша, и я почувствовала, как его ладони опустились по моим плечам ниже, останавливаясь чуть выше локтя и снова пуская несколько волн мурашек по коже, одну за другой. — Планируем остаться. Нам там нравится. Мне тоже.

Я нахмурилась и обернулась к Воскресенскому, не понимая пока, что вызвало во мне больше эмоций, его слова или тепло ладоней на моих руках.

— Навсегда?

— Ну да. — Саша неуверенно приподнял брови. — Навсегда. Мы уже окончательно обустроились.

— И что, даже переезжать больше не планируете? И ты не планируешь?

— Нет.

Он говорил таким спокойным и уверенным тоном, и улыбка его была светлой и невозмутимой. А я нахмурилась еще больше, не понимая, почему он говорит об этом так, будто чуть ли не на сто с лишним процентов уверен, что мысль сменить город никогда не посетит его голову.

Я бы не стала говорить о подобных вещах с такой уверенностью, как если бы это был уже раз и навсегда решенный вопрос. Хотела возразить ему, как вдруг из колонок раздались фанфары. Мы обернулись и увидели выходивших на сцену ведущих: девушку в коротком красном сарафане и молодого человека в светлой рубашке и джинсах. Концерт начался. Руки Саши соскользнули с моих плеч. Боковым зрением я заметила, что он отошел на пару шагов в сторону, и теперь все его внимание тоже было приковано к сцене.

Ведущие, к счастью, не распинались перед зрителем в душещипательных речах, даже пару раз удачно пошутили. Их неформальный внешний вид говорил сам за себя: никакого приевшегося официоза. Не было заезженных сценариев и речей: нас поприветствовали коротко и энергично и сразу же пригласили на сцену кавер-группу, ради которой большинство и собралось сегодня здесь.

Мне было очень любопытно послушать этих ребят. Они выпрыгнули на сцену, широко улыбаясь и размахивая руками перед расшумевшейся публикой. Видимо, их популярность в таком маленьком городке, как наш, подскочила до запредельных высот: встретили группу достойно. Криками, свистами, улюлюканьем. Мы с Гитой переглянулись и захихикали, а Саша лишь усмехнулся, наблюдая за тем, как музыканты устраиваются на своих местах.

Их было четверо, и, что мне понравилось больше всего, за ударными инструментами сидела девушка: высокая, улыбчивая, яркая, с обесцвеченными передними прядями, в рваных джинсовых шортах и широкой футболке со спущенным плечом. Парни стояли с гитарами в руках, и я уже приготовилась ко взрыву звуков, какофонии музыки, криков и действий, однако большинство песен — нужно сказать, действительно широко популярных — звучали скорее мелодично.

Мы выкрикивали давно знакомые тексты и танцевали под заводные мотивы, вытянув руки вверх и энергично двигая бедрами. Саша не стоял в стороне, а зажигал вместе с нами. Мы образовали маленький круг из трех человек, танцевали, пели, смеялись, и нам было хорошо вместе. Прямо как раньше. А когда исполнялись медленные или даже грустные песни, вся площадь разворачивалась к сцене, включала фонарики на телефонах, поднимала их наверх и плавно раскачивалась в такт мягко звучащей мелодии.

Это было в самом деле атмосферно. Я получила огромное удовольствие, слушая знакомые песни в свежем исполнении.

Когда праздник уже вот-вот должен был завершиться, солист подошел к стойке, закрепил на ней микрофон и, подмигнув стоящим недалеко девчонкам, которые хором завизжали ему в ответ, на всю площадь объявил парный танец.

Народ расступился, оставив небольшое свободное пространство у сцены, и его вполне хватило для того, чтобы несколько пар вмиг заполнили площадку, вливаясь в импровизированный быстрый танец. Молодые люди ловко кружили девушек, легкие юбки которых взлетали и колыхались от каждого их движения. Стремительные вращения, широкие улыбки, сверкающие в этой яркой карусели танца, страсти и смеха.

Это выглядело ярко, искусно, почти головокружительно.

— Лиз.

Приглушенный музыкой и криками вокруг голос Гиты заставил меня оторваться от движущихся в динамичном танце пар и повернуться ней. Она кивнула головой в сторону и слегка помахала телефоном в руке, повышая голос, чтобы я могла услышать ее:

— Я отойду, ладно? Мне позвонили. Скоро вернусь.

Кивок в ответ, и Гита скользнула в глубину толпы, теряясь среди силуэтов, а мой взгляд снова устремился на танцующих. Я смотрела на этот живой водоворот, чувствуя, как захватывает мое дыхание и на губах невольно появляется улыбка.

Парные танцы всегда были моей маленькой слабостью, но если мне самой не слишком часто удавалось принять участие в подобном, то наблюдать за ними, чувствуя легкую зависть, я могла бесконечно.

Парные танцы — синоним к слову «чувства». Или к слову «страсть». Это аксиома. Истинная, практически совершенная. Нерушимая.

Они двигались так слаженно и гармонично, при этом легко попадая в быстрый темп звучавшей песни. И вот кто мог бы подумать, что это всего лишь простая импровизация? Я смотрела на них, осознавая это, и не могла оторваться, любуясь, рассматривая каждую кружащуюся в танце пару, понимая, что хотела бы оказаться сейчас среди них.

Кто-то легонько дернул меня за платье, сбивая с мысли. Я опустила взгляд, замечая, что Саша стоит рядом и держится за мою юбку кончиками пальцев, и приподняла брови, задавая ему немой вопрос.

— Твое платье отлично подходит для таких танцев, — пояснил он негромко, но так, чтобы я услышала его.

И почему я не подумала об этом раньше? Платье действительно будто только для этого и было создано. С облегающим грудь лифом и расходящейся веером от талии юбкой до колена. Если бы меня так же, как этих девушек на площадке, закружили в танце, моя юбка красиво взлетала бы, раскрываясь при каждом повороте.

— Кажется, да, — улыбнулась я ему.

Саша снова легонько потянул меня за платье.

— Покрутись.

— Зачем? — Я непонимающе сдвинула брови, а Воскресенский склонил голову набок, не прекращая улыбаться.

— Посмотрим, как оно кружится.

— Поверь мне на слово, оно прекрасно кружится.

Саша, наверное, хотел сказать мне что-то в ответ. Он уже открыл рот, но не успел произнести ни слова, потому что стоящий рядом мужчина средних лет неожиданно прервал нас.

— Молодой человек, чего же вы стоите? — искренне изумился он, и мы с Сашей уставились на него, повернув головы. — Пригласите уже свою девушку на танец.

Сердце сорвалось вниз. Просто раз — и все. Билось теперь где-то в районе пяток, ударяя в невысокую шпильку моих туфель.

«Свою девушку».

Эти слова продолжали звучать в моей голове, перекрывая разом весь шум вокруг. И звучали так… дико. Дико и необычно. Слишком давно меня не называли девушкой Воскресенского. Сейчас мысли отчего-то метались и путались. Носились как угорелые, сбивая друг друга, теряясь в ворохе остальных.

— Да без вопросов! — послышался вдруг веселый голос Саши, и я не успела переспросить, в каком смысле было сказано это «без вопросов».

Вообще ничего не успела.

Только собралась взять себя наконец в руки и гордо сообщить незнакомому мужчине, все еще смотрящему на нас со своего места, что я вовсе не девушка Воскресенского, как вдруг на моем запястье сомкнулись теплые пальцы. Они мягко потянули меня в сторону сцены, и я подчинилась, двинувшись следом, с замирающим сердцем понимая, что за руку меня держит именно Воскресенский и ведет прямо в этот движущийся, живой, дышащий танцем вихрь. И мы в один момент стали его частью. Когда несколько пар остались за моей спиной. Когда Саша остановился и уверенным движением привлек меня к себе, а я слишком легко поддалась, тут же оказываясь лицом к лицу с ним.

И дыхание сбилось, когда я подняла глаза и встретила его взгляд. Он сейчас такой… кричащий, пылающий, горячий. Но все еще с прежней хитринкой. В следующую секунду я почувствовала горячую ладонь на своей талии. Его вторая рука нежно сжала мои пальцы и отвела чуть в сторону так, словно Саша собирался…

Нет…

Танцевать?

Я не сдержалась и закусила губу, когда увидела, как он следит за этим движением жадным взглядом. В груди снова что-то оборвалось, а Саша сделал первый шаг, включаясь в этот ритмичный танец, и я отвернулась, зная, что собственные щеки сейчас заливает густой румянец, и чувствуя каждый участок тела, к которому Воскресенский прикасается. Сердце билось с такой силой, что мне стало страшно, как бы он не услышал этот неприлично громкий стук.

Саша вел крепко, уверенно и сильно. А я задалась вопросом, когда он успел научиться танцевать. Причем так хорошо. Ведь он знал, как ступить, где повернуть, куда направить. И мне кажется, что он делал это так легко, без тени сомнения, практически не думая о движениях, но каждое из них безупречно. Я чувствовала чуть сжимающую мою талию руку и теплое дыхание, касающееся моей щеки.

Когда целый круг активного танца остался позади, способность мыслить медленно вернулась ко мне.

Я не могла поверить. Мы танцуем! Вливаемся в этот подвижный, гибкий, оживленный поток. Воскресенский прижимал меня к себе, а я подчинялась, отдавая ему всю инициативу. Прекрасно. Пусть меня увели на площадку, как безвольную куклу, не спросив, согласна ли я в принципе делить с ним в объятиях несколько минут, но ведь возможности повозмущаться меня никто не лишал.

Я ехидно улыбнулась. А затем вернула себе серьезное, даже слегка недовольное выражение лица и чуть отстранилась, чтобы заглянуть Воскресенскому в глаза. Он удивленно приподнял брови, ловя мой взгляд.

— Вообще-то я не твоя девушка.

Саша цокнул и покачал головой.

— Забудь про эти формальности, Лиз, — беспечно усмехнулся он и со всем возможным нахальством поиграл бровями. — Упустишь шанс потанцевать с таким прекрасным парнем?

— А где он?

— Сжимает тебя в своих объятиях, если ты не заметила. — И, словно в подтверждение своих слов, он чуть сильнее сжал мою талию, отчего сердце снова подскочило в коротком кульбите.

Глупый орган.

— Ах, вот оно что. Я, видимо, пропустила тот момент, когда ты стал прекрасным парнем.

— Не будь занудой.

— Не решай за других!

— Сегодня праздник, Лиз. Радуйся! — снова напомнил мне Воскресенский, как будто бы я уже успела забыть об этом. В ответ на это я лишь скептически изогнула бровь.

— Ага. День смородины. Поздравляю тебя, Саша.

Он прыснул, словно счел мои слова шуткой. И в итоге не сдержался и мягко рассмеялся, а я постаралась не обращать внимания на то, каким привлекательным и глубоким получился этот звук или как очаровательно смотрелись ямочки на его щеках.

Он так же смеялся вчера на моей кухне. Тепло и уютно.

— Чего? — Кажется, все еще не верил мне.

— А ты не знал?

— Нет. Что это за праздник такой?

— Без понятия. Кажется, это нужно спрашивать у тех, кто близок к выращиванию смородины.

Саша снова негромко хохотнул и чуть резче развернул меня в танце, заставив приглушенно пискнуть и недовольно взглянуть на него, на что он только улыбнулся.

— В России такие колоритные праздники, не находишь?

— И девяносто девять процентов из них не отмечаются.

— Зато повод можно легко найти, если вдруг нужно будет, — со знанием дела заключил Воскресенский, стрельнув глазами по сторонам, чтобы избежать случайного столкновения с парами, танцующими вокруг. Надо признать, вел он действительно хорошо, и я, почему-то полностью доверившись ему, совершенно перестала наблюдать за окружающими.

— А тебе только повод дай.

— Поверь, дорогая, я и без повода могу развеселить себя и всех вокруг.

Он подмигнул, но не успела я хорошенько покраснеть от этого недвусмысленного и привлекательного жеста как приличная девушка, как Саша вдруг наклонился ко мне, скользнув немного вбок, к щеке. Теплое дыхание обожгло мое ухо, и сердце застыло. В который раз за последние несколько минут.

— Готовься. — Горячий шепот, от которого по коже побежали мурашки. — Сейчас будем проверять, насколько хорошо кружится твое платье.

— И как же ты планируешь это сделать? — поинтересовалась я, тая от ощущения прижатого ко мне тела, широких плеч под моей ладонью и его руки на моей талии.

Саша не ответил. Вместо этого легко отстранил меня от себя, приподнимая вверх наши соединенные пальцы и давая мне возможность покрутиться под его рукой, что я и сделала, рассмеявшись и позволив своей юбке легко взлететь и закружиться вслед за мной. Я почувствовала вдруг такое невыразимое счастье в груди, и мне захотелось, чтобы этот танец никогда не заканчивался.

Я не могла перестать улыбаться — было слишком хорошо.

Несколько поворотов вокруг себя, прежде чем Саша вновь привлек меня к себе, и мы снова в быстром ритме завальсировали по кругу. Я смеялась, совершенно забыв о том, что передо мной мой несносный бывший.

И что последние несколько дней я только и хотела, чтобы он побыстрее уехал из города.

— А ведь и правда хорошо кружится, — произнес он, все еще хитро усмехаясь и сверкая своими яркими глазами, в которых отражалось целое море. Или небо. Бесконечно глубокое, насыщенное.

Ранним июльским утром небосвод именно такого цвета.

— А я тебе говорила, верь мне на слово.

— Очень хотелось убедиться в этом самостоятельно.

С улыбкой на губах я приблизилась к Воскресенскому и положила свою голову на его плечо, совершенно не чувствуя неуверенности или смущения. Будоражащая легкость, по всей видимости, успела хорошенько ударить мне в голову, раз я так спокойно позволила себе это действие. Наверное, потому, что оно совершенно ничего за собой не несло с моей стороны.

Зато Воскресенский, кажется, трактовал мой маленький жест немного по-своему. Как намек или призыв к действию. И он явно приветствовал подобное.

Его ладонь, лежавшая на моей талии, скользнула чуть дальше, остановилась на спине и рывком притянула меня ближе. В это время Саша едва не коснулся своими губами моих.

— Я смотрю, у кого-то появилось настроение?

Его голос с хрипотцой. И снова эта усмешка, которую я прекрасно расслышала.

— Спокойно, Саша, — шепнула я ему почти в самое ухо.

Его пальцы с нажимом скользнули по моей пояснице вверх и вниз, не опускаясь, однако, слишком низко, останавливаясь в опасной близости от той грани, которую уже называют интимной. Дозволенной бальному партнеру, а не бывшему молодому человеку, с которым вы случайно переспали. Дыхание сбилось, и я с вылетающим наружу сердцем огрызнулась:

— Я сказала, спокойно!

— Не рычи, Лиз. Я тебя услышал.

«Не рычи, Лиз?»

Именно этого мне сейчас очень хотелось — хорошенько порычать на него.

Но, кажется, это действительно подействовало. Его ладонь сместилась наверх и вернулась на талию уже без прежнего нажима.

— Я откушу твои загребущие ласты, дорогой мой, — елейным голоском пропела я, слегка отстраняясь и заглядывая Саше в лицо.

Он тут же поймал мой взгляд и красноречиво изогнул бровь.

— Дорогой твой?

— Саша!

— Что?

— Откушу.

Его низкий смешок быстро растаял в горячем воздухе, но более однозначного ответа так и не последовало. Может, решил не искушать судьбу, проверяя, действительно ли я сделаю то, что обещала. Ведь я сделаю, так что промолчать в его случае было более чем разумно.

Шаг вперед правой, шаг назад левой, приставить ногу. Мы исполняли небрежное подобие вальса по неровному, слегка сжатому кругу. Все движения — не задумываясь. Я не была профессионалом в области танцев, но вальсовые шаги знала наизусть. Еще со старшей школы, где мне в первый раз удалось стать партнершей в парном танце.

Кажется, это было так давно, но нет. Прошло всего пять лет. Тоже пять лет. Срок давности один и тот же у некоторых событий. Неужели пик моей личной жизни пришелся именно на семнадцать лет? Это показалось мне почти смешным.

А ведь ноги все еще помнили. Прекрасно помнили ту цепочку простейших вальсовых шагов. Я повернула голову в сторону от Саши, бросая взгляд на пары вокруг, двигавшиеся вместе с нами в одном потоке. Не совсем профессионально, но было ли это важно? Юноши и девушки просто расслабились и наслаждались мгновением, доверившись интуиции и собственным ощущениям.

И я позволила себе то же самое.

Раствориться в моменте. Стать частью маленькой бесконечности.

Особенно когда общий темп танца замедлился и некоторые пары продолжили вальсировать на месте. В том числе и мы. Я просто вытянула руку из пальцев Саши и скользнула обеими ладонями по его плечам, сцепив их за крепкой шеей. Наверное, Саша слегка удивился, потому что краем глаза я заметила его прямой пристальный взгляд. Сквозь тонкую ткань платья почувствовала, как его вторая ладонь тоже легла на мою талию. Он чуть сильнее привлек меня к себе, и я прижалась грудью к его груди. В этих действиях больше не было той настойчивости, за которую я одернула его пару минут назад. Только нежность, трепещущая где-то в груди.

Прикосновения Воскресенского всякий раз провоцировали появление стаек мурашек на коже. Рациональная часть меня старалась игнорировать это, но подавить эмоции мне было не под силу.

От ощущения чужого теплого дыхания на шее сбивалось мое собственное. Саша касался щекой моего виска, пока мы неспешно преодолевали первый круг, кружась вокруг себя, слишком внезапно меняя быстрый ритм вальса на обычный медленный танец. От него пахло легким горьковатым одеколоном и, как ни странно, молоком. Так же пахнет холодный кофе, который мы с Гитой берем в нашей кофейне.

«Гита!» — вдруг вспомнила я.

Взгляд почти против воли метнулся по столпившимся вокруг, выискивая знакомые белые волосы. Я нашла ее там же, где она оставила нас с Сашей, когда отлучилась ответить на телефонный звонок. Гита успела вернуться и теперь наблюдала за нами, а когда наши взгляды встретились, усмехнулась и дала мне знак не беспокоиться и продолжать.

Я в ответ ей красноречиво нахмурилась и помотала головой, объясняя, что все, что Гита там себе уже напридумывала, она может забыть. Хитрая лиса.

Гита только сильнее ухмыльнулась и радостно захлопала в ладоши.

Я цокнула и отвернулась, но вдруг влетела щекой прямо в шею Саши, отчего мое сердце гулко стукнуло по ребрам. Кажется, он слегка вздрогнул, но я не была уверена в этом. Только радовалась, что не вижу сейчас его лица. Точнее, что он не видит мое. Снова красное, как закатное солнце.

— Прости. Я нечаянно, — произнесла я, прикладывая все свои силы, чтобы голос не выдал моего волнения и остался невозмутимым.

Саша тяжело вздохнул и коротко мотнул головой.

— Ничего страшного, Лиз. Но будь осторожнее с телодвижениями, — вкрадчиво добавил он. — Мне порой кажется, будто ты провоцируешь меня на что-то.

Я отстранилась так быстро, что сама не ожидала от себя этого. Ладони сжались в кулаки на затылке Саши, и я кончиками пальцев ощутила мягкость коротко остриженных волос. Взглянув в глаза Воскресенскому, я заметила в них тонкую издевку.

— Не будь таким дураком.

Но он лишь пожал плечами и спокойно произнес:

— Я же сказал, просто будь осторожнее с телодвижениями. И все.

Я поняла, что мы стоим слишком близко друг к другу, только когда почувствовала его теплый выдох на своей щеке. Дыхание замерло где-то в горле, просто не нашло выход, и я едва сдержала порыв закусить губу. Саша все еще пристально смотрел на меня, а я вглядывалась в его голубые глаза и не узнавала их. Не могла найти в них прежнего Сашу, маленького глупого мальчишку с горящим взглядом. Сейчас его глаза горели иначе. Так, как горят глаза мужчины, а не наивного подростка.

Его взгляд возмужал — и от этого факта бросало в лишающий всяких мыслей жар.

— Не забывайся, Саша, — твердо произнесла я, вздергивая подбородок. — К тебе это тоже относится.

Он опять усмехнулся, зачем-то посмотрел на мои губы и насмешливо спросил:

— Ты же мне там что-то обещала откусить, верно? Я ничего не путаю?

— Все правильно. Если хочешь уйти с целыми конечностями, держи себя в руках.

— Я учту это, Лиз.

Но он не учел, потому что уже через несколько секунд его взгляд снова опустился к моим губам. А я упрямо сжала их в ответ и покачала головой.

— Нет.

— Что — нет? — Какое невинное удивление на его лице, надо же. Прекрасно сыгранное, между прочим. Я почти поверила.

— Забудь то, о чем ты думаешь.

— А о чем я думаю? — усмехнулся он.

И кто кого провоцирует?

Я лишь нахмурилась.

— Что значит твой взгляд? Ты смотришь не в мои глаза, а ниже.

В моем голосе — битое стекло и упрек. Звонкая капель. Зато Саша наконец посмотрел именно на меня и, кажется, вовсе не собирался оспаривать мои слова.

— Я думаю о том, чтобы поцеловать тебя, — честно признался он. А я почувствовала, как сердце в очередной раз за вечер сорвалось куда-то вниз.

— Саша, не смей, — предупредила я.

Он слегка нахмурился. Так, словно не понимал.

— Почему?

Да, не понимал. На его лице отражалось удивление, теперь не наигранное, а абсолютно искреннее. А я не понимала, почему он хотел поцеловать меня и при этом говорил о своем желании так спокойно.

Вспомнились мамины слова:

«Может, тебе все же стоит его выслушать? Вдруг для него это что-то значит».

А еще вдруг вспомнилось, что передо мной мой несносный бывший. Очень вовремя! Мы до сих пор двигаемся в медленном танце. Он обнимает меня за талию, а я обвиваю его шею руками. Его губы так близко к моим, и от поцелуя его удерживает лишь мой отказ.

— Не спрашивай так, будто не понимаешь.

— Но я правда не понимаю. — Саша усмехнулся. Не весело и не ехидно, скорее немного печально. — Не хочешь?

Я вновь тяжело вздохнула. Эта тяжесть вдруг навалилась свинцовой плитой на плечи, придавливая меня к земле, к разогретому солнцем асфальту. Я цокнула и отвернулась, упираясь подбородком в его плечо. Снова чувствуя его дыхание на своей скуле.

Саша хмыкнул.

— Всего три дня прошло. — Горячий полушепот коснулся моего уха. — Три дня с того момента, когда мы с тобой переспали. Ты так сладко стонала подо мной. А сейчас не хочешь даже поцеловать меня.

Ладони похолодели, и я снова сжала их в кулаки, случайно царапнув ногтями кожу на шее Воскресенского. Он вздрогнул, но так ему и надо.

— Замолчи немедленно, — прошипела я. А в ответ — короткий смешок.

— Почему?

— Хватит почемучкать! Не говори о том, что произошло, так спокойно. Вообще не говори об этом!

— Так спокойно? — переспросил Воскресенский, нагло проигнорировав мою последнюю фразу. Теперь я прекрасно слышала ту самую издевательскую усмешку в его голосе. Глухую и хриплую. Она всегда слишком легко и быстро к нему возвращалась. — Я могу не спокойно, если тебя не устраивает мой тон.

— Я сказала вообще не говорить, — напомнила я ему, злобно шепча куда-то за широкое плечо и не смотря на него. Мой взгляд был направлен вперед, сквозь танцующих перед нами молодых людей.

Кажется, танец вот-вот должен был закончиться. Густо звучали последние аккорды.

— Вообще?

— Вообще.

— Но тебе ведь понравилось, признайся.

— Саша, — я недобро посмотрела на него, понижая голос, — ты вроде хотел остаться целым после танца.

— Молчу-молчу.

Конечно, как же, молчит он. Подвернется удачный момент, и Саша обязательно напомнит мне об этом снова. Не преминет вогнать в краску, как будто это доставляло ему особое удовольствие.

Так же, как пару секунд назад.

Так же, как и вчера.

«Тебе понравилось».

«Мне не…»

«Понравилось! Не отрицай. И я бы даже повторил».

Саша вдруг обхватил пальцами мои запястья, мягко отстраняя от шеи, подталкивая сделать шаг назад. Я подчинилась, только спустя пару секунд понимая, что он задумал. Хотел, чтобы я опять покружилась под его рукой, которую он уже вытянул вверх, все так же сжимая в ладони мои пальцы. Я не стала возражать и закружилась, чувствуя, как легкая юбка взлетела вслед за моим движением. Несколько поворотов вокруг себя, и Саша привлек меня за талию, а я обняла его за плечи и замерла. Музыка закончилась.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга глаза в глаза. Мои, полуночно-синие, и его — небесно-голубые. Полнейшая тишина кругом. Или просто я потерялась в пространстве своих ощущений, забывая обо всем.

Мы опомнилась, только когда раздались аплодисменты. А еще смех и восторженные голоса. Воскресенский освободил меня из своих объятий, и я убрала руки, делая шаг назад, чтобы не стоять к нему так близко, и пытаясь понять, хотелось ли мне, чтобы Саша поцеловал меня?

Разум внушал мне, что этого нельзя допустить. Саша — человек, которого я тщательно вытесняла из своей головы и своего прошлого последние пять лет. Человек, в котором я разочаровалась тогда, когда мне было семнадцать. Человек, к которому я так долго испытывала неприязнь. Мой несносный бывший, о котором я так хотела забыть.

Но душа тихо, сладко, запретно шептала: позволь ему. Ведь вы уже делали это три дня назад, и ничего не произошло. Луна не свалилась на землю. И этот шепот перекрывал весь рев разума. Почти шелест против яростного грохота.

Сейчас бы любой понял, кто их них громче. Естественно, я тоже понимала.

Я хотела поцеловать Воскресенского, и это желание рождалось не в голове, а где-то глубже. Там, где разум бессилен. Сейчас я ощутила то же самое, что почувствовала тогда, в клубе, в тот воскресный вечер. Для меня было шоком вдруг обнаружить в своей душе к нему теплую симпатию вместо прежней отчужденности. Эту отчужденность я взращивала в себе последние пять лет, но стоило мне встретить его сейчас, и от негативных эмоций не осталось и следа.

Лишь повзрослевшие голубые глаза, притягательная ухмылка и непривычная уверенность на почти не изменившемся лице. Глубокие, влажные поцелуи, твердые руки и проведенная вместе ночь. Но тогда я не помнила себя, а сейчас?

Сейчас было странное наваждение во время танца. Сама ведь говорила, что танец — от слова «чувства». Танец — от слова «страсть». Во всем, что произошло, был виноват наш танец, во время которого меня просто захлестнули эмоции.

Вот и вся причина.

— Спасибо за танец, — поблагодарил Саша. Он стоял в своей излюбленной позе: сунув руки в карманы брюк.

— Пожалуйста. Но, кажется, у меня не было выбора.

— В смысле?

— Ты даже не спросил, хочу ли я танцевать с тобой. Просто уволок насильно.

— Лиз, — мягко улыбнувшись, протянул Воскресенский, — у тебя был выбор, ты могла в любой момент остановить меня, развернуться и уйти. И я бы не стал тебя удерживать. Если бы не хотела, ты бы ушла. И сейчас, — он помедлил, как будто думая, договаривать ли начатое, — и в воскресенье ночью.

Я закусила губу, продолжая смотреть в его глаза, понимая, что он прав. Конечно, прав. Я могла уйти в любой момент. И я уже давно решила для себя, что та ночь произошла, потому что пусть и под воздействием алкоголя, но я хотела этого.

А хотела ли я танцевать с ним? Но и здесь ответ нашелся очень быстро. Я окунулась во все те эмоции и ощущения, которые рождались во мне, пока мы энергично вальсировали, и сомнений не осталось: да, хотела. Ведь в голове еще пару минут назад даже промелькнула мысль о поцелуе. Я хотела с ним не только танцевать.

И это желание пугало меня. Оно не должно было возникнуть на трезвую голову. Вообще ничего не должно было быть во мне по отношению к Воскресенскому. Что бы ни случилось.

Не должно.

— Хорошо, что ты это понимаешь, — сказала я, не прекращая смотреть ему в глаза.

— А еще я понимаю, — протянул он, и я заметила, что глаза его хитро заблестели, — что ты хотела всего этого.

— Ой, все, Саш, отстань, — буркнула я, развернулась так резко, что мои волосы стегнули его по груди, и ушла, заливаясь краской.

Вдогонку до меня долетели его смех и голос:

— И это я веду себя как ребенок, Лиз?

Пусть кричит что хочет. Не нужно ему понимать, что я чувствую или не чувствую по отношению к нему. Он зачем-то начал думать, складывать дважды два и догадываться. Я же совсем не рассчитывала, что Саша станет играть в Шерлока Холмса.

Гита стояла недалеко от сцены, и я направилась к ней.

— Какая прелесть, — радостно произнесла она, когда я остановилась рядом с ней и движением руки отбросила растрепавшиеся волосы за спину.

— Да. Прелесть, когда Саша стоит в десяти метрах, правда?

— Ну, ты не радуйся, я ведь уже здесь, — тут же вклинился он в наш разговор, сладко растягивая слова. — Как же это вы будете без меня, а я — без вас? Непорядок.

Я повернула к нему голову и театрально растянула губы в улыбке.

— Действительно, как мы жили все эти пять лет?

— Тоже задаюсь этим вопросом.

Гита покачала головой, наблюдая за нами с долей иронии.

Теперь на площади раздавалась спокойная негромкая мелодия. Группа закончила свое выступление и сорвала аплодисменты — громкие, взрывные. Их правда любили в городе. Народ потихоньку начал расходиться, и дышать стало легче.

Стоять здесь и дальше не было смысла, поэтому мы медленно пошли по направлению к маленькой аллее, оставляя за спиной весь шум и голоса. Гита вдохновленно рассказывала о конкурсе художников и о том, что она уже отправляла свои работы на другие конкурсы, в некоторых из них победила и даже однажды выставлялась в галерее. Саша спросил, напишет ли она его портрет. Гита рассмеялась, предложив ему сначала хорошо ей заплатить за это.

Я шла, умиляясь их шутливой перепалке, и в один момент меня охватило чувство, будто мы вернулись на несколько лет назад. По крайней мере, тогда нам было так же комфортно вместе, как и сейчас. И я не стала пытаться прогонять это ощущение прочь, закрыла на него глаза и позволила себе полностью расслабиться.

Когда мы оказались у Дворца искусств — от этого места до моего дома и до дома Гиты расстояние было примерно одинаковым, — ноги остановились сами. По привычке, наверное, ведь раньше мы с ней всегда расставались здесь после наших прогулок. В голове появились приятная легкость и гул, как бывало после долгого, но хорошего дня.

— Ну что? — спросил Саша, переводя взгляд с Гиты на меня. — Проводим Гиту, и потом я доведу тебя?

— Куда ты меня доведешь? До очередного нервного срыва?

Гита прыснула от смеха, но Саша проигнорировал шутку и продолжил смотреть на меня.

— Ты такая шутница, — заключил он, покачав головой. — Не устаю поражаться. Я вообще-то имел в виду проводить до дома. Это будет безопаснее и для Гиты, и для тебя самой.

— А ты уверен, что это хорошая идея и что ты хочешь потом меня провожать? — поинтересовалась я.

По правде сказать, я бы не отказалась от компании. Несмотря на то что время еще было совсем не позднее, я не особо любила ходить одна по этому городу вечером. Постоянные оклики, свист, мерзкое «кис-кис-кис» в спину от очередной компании парней со скамейки вызывали лишь желание плеваться и ускорить шаг. А с Сашей, может, получится поговорить о… чем-нибудь. Хоть о чем-нибудь. Уже несколько раз выяснялось, что у нас получается разговаривать. К тому же он правда не был против — я видела по глазам.

— Не понимаю, что тебя смущает, — произнес он, будто подначивая.

Я переглянулась с Гитой, задумываясь на мгновение. Она смотрела на меня в упор и, как и Саша, тоже ждала моего ответа. Действительно, разве меня что-то смущает?

Кроме того, что мы снова останемся с ним наедине, категорически ничего.

Поэтому я широко улыбнулась Саше, приподняла подбородок и уверенно кивнула:

— Ничего не смущает.

Глава десятая

Среда

— Кажется, мы не договорили вчера, — начал Саша, едва только дверь за Гитой захлопнулась и мы остались вдвоем. Он кивнул головой в сторону, предлагая пойти, и я, украдкой вздохнув, переспросила:

— Разве?

Мы неспешно двинулись вдоль дома. Саша шел, сунув руки в карманы брюк, а я, вцепившись пальцами одной руки в ремешок своей сумки, не могла придумать, куда деть вторую руку. Даже позавидовала Воскресенскому: у него хоть карманы были.

— Ты не помнишь?

— Не особо.

Конечно, я помнила. Разве могло быть иначе? В голове сразу всплыл наш вчерашний незавершенный диалог, который так нечестно прервался на самом интересном месте.

— Я сильно изменился? — без тени смущения спросил он, не особо утруждая себя тем, чтобы начать издалека и осторожно подвести к нужной теме.

Я оценивающе оглядела его, будто сопоставляя образы прошлого Саши и Саши нынешнего. Даже слегка нахмурила брови для убедительности, но все это лишь игра. И этой игрой я просто тянула время, чтобы Воскресенский не понял, что я думала о нашем разговоре и готовилась к следующему. На самом же деле я еще вчера нашла честный ответ на его вопрос.

«Я сильно изменился?»

«Очень», — вот что я сказала бы, отвечая искренне. Но вместо этого пожала плечами и небрежным тоном произнесла:

— Я не совсем помню, если честно. Наверное, в чем-то изменился. Повзрослел, в конце концов. Люди склонны меняться со временем.

— А я помню тебя семнадцатилетней девочкой.

— А у меня память ни к черту.

Все это было ложью. Я помнила. Помнила его широкую улыбку, те же самые ямочки на щеках, глупые шутки. Помнила его худые щеки, ясные-ясные глаза и широкие ладони — всегда больше моих. Светло-русые растрепанные волосы, из-за чего пряди постоянно падали на лоб.

Воспоминания о том Саше не исчезли из моей головы. Они поблекли, пожелтели, как старые фотографии, но не канули в небытие.

Я прекрасно помнила все это даже сейчас, когда передо мной стоял уже, пожалуй, совсем другой человек.

— Могу точно сказать, что ты стал шире в плечах, — заметила я, манерно оглядывая его с ног до головы. — И вытянулся как-то. Я думала, что мальчики растут до шестнадцати.

— О, это да! — Он задорно хохотнул, ныряя пятерней в волосы, поправляя светлую челку. — Я сам удивился, когда начал вытягиваться. Наверное, спорт поспособствовал, не знаю.

— Приятная неожиданность.

— Это правда.

— Да. В общем… кроме этого, больше особо ничего не помню, — снова повторила я, кусая губу.

И нет, мне не стыдно. Не буду же я разбрасываться собственными воспоминаниями направо и налево. В конце концов, это мои воспоминания. Хочу — делюсь, хочу — не делюсь. Сейчас вот не хотела. Я еще после танца поняла, что Воскресенский стал слишком проницательным за последние годы. А пока я сама не успела разобраться во всех своих эмоциях, ему в них точно копаться не стоило.

Мне показалось, что Воскресенский недоверчиво усмехнулся.

— Прямо не помнишь?

— Поправочка: я сказала «не особо помню», — напомнила я, деловито поднимая брови и искоса глядя на Воскресенского.

— А есть разница?

— Еще какая. Не помнить — значит вообще. А не особо помнить — значит лишь немного.

— Как сложно.

— Если подумать, то ничего сложного нет, Саша, — отчеканила я, интонационно выделяя слово «подумать».

Он обратил на меня полный скептицизма взгляд.

— Это ты так попыталась меня подколоть?

— Нет, это я посоветовала тебе включить голову.

— Вот оно что.

— Именно.

И повисла тишина. Я не любила ее между нами, она всегда начинала казаться мне неловкой и какой-то лишней. И я никогда не могла понять, смущала ли она Воскресенского так же, как и меня.

Хотя, наверное, нет, потому что лицо его в такие моменты оставалось расслабленным и не выражало ничего, что могло бы выдать дискомфорт.

Мы обогнули дом Гиты и вышли к одной из главных и самых оживленных пешеходных улиц, что примыкала с одной стороны к городской площади, а с другой — к длинной аллее. Здесь всегда было полно народа. Гуляя по вымощенной широкой дорожке с вытянутыми фонтанами, клумбами ярких, душистых цветов, деревянными конструкциями, увитыми гирляндами, которые в темное время суток горели теплым светом, зелеными островками с небольшими деревцами — или даже просто проходя мимо этой красоты, — я в полной мере ощущала, что тоже принадлежу этому миру, что я часть всего этого. И неважно, какое настроение царило на аллее, оно в любом случае всегда было заразительным.

Как и сейчас. Частые прохожие медленно гуляли, переговариваясь, скамейки заняли компании молодых людей и подростков, и каждый раз откуда-то слышался очередной взрыв смеха.

Мне было спокойно тут, и я не могла объяснить почему. Просто чувствовала.

— Ну, ладно, — прервал вдруг Саша с каким-то подозрительным весельем наше затянувшееся молчание. — Рассказывай.

Я не поняла.

— Что тебе рассказывать?

— Чем живешь, рассказывай.

— Кажется, я рассказывала тебе об этом в клубе. Или ты так напился, что забыл? — усмехнулась я, насмешливо поднимая бровь.

— Нет-нет, Лиз. — Я встретила его лукавый взгляд, когда повернула к нему голову. — Я все прекрасно помню. Но сейчас мы оба не пьяные, и я бы выслушал более вдумчиво историю твоей жизни.

Ах вот оно что.

Я глубоко вздохнула, хмуря брови. Подобные вопросы всегда ставили меня в тупик. Это как если бы меня вдруг попросили посоветовать фильм. Все мысли в этот момент отчего-то всегда разбегались.

Вот и сейчас было то же самое.

— Историю жизни, — протянула я, усиленно размышляя над тем, с чего начать. Наверное, можно было бы и сократить. Все равно он сам сказал: прекрасно помнит. Значит, вполне не прочь послушать краткую версию. — Я учусь в университете по направлению «Медиакоммуникации». Перешла на пятый курс. После окончания университета хочу переехать, найти работу и зажить счастливой жизнью. Конец.

Да уж. Той ночью история моей жизни наверняка казалась ярче и интереснее. По крайней мере, звучала она дольше, чем эта.

— То есть сейчас ты живешь не счастливой жизнью? — поинтересовался Саша с плутовской улыбкой на лице. Подловить меня вздумал.

— Вот еще! Я сейчас живу счастливой жизнью и потом буду жить счастливой жизнью.

— Да? — Он хитро прищурился, словно ему все-таки удалось уличить меня в чем-то. — Ты так выразилась, что мне показалось, будто сейчас ты не считаешь себя счастливой.

— Тебе показалось. — Я заставила себя вежливо улыбнуться. — Я неверно выразилась, и я продолжу проживать свою счастливую жизнь. А вообще, ты не можешь отрицать, что после выпуска из университета все поменяется. Очень сильно. И все же мне хотелось бы, чтобы моя жизнь сложилась благополучно.

— Что может пойти не так?

— Хм… — Я сделала вид, будто задумалась, скользнув взглядом вверх. — Например, все.

Саша негромко рассмеялся.

— Конкретнее?

Я снова вздохнула. Громко и глубоко.

— Конкретнее — все, Саша. Я могу не найти работу, не привыкнуть к новому месту, не поладить с коллегами, разочароваться в профессии. Столько тонкостей и нюансов, что действительно становится не по себе.

Казалось, Воскресенский снова смеялся надо мной и моими словами. Смотрел как на маленькую глупую девочку, сверкая глазами. Его губы дрогнули в плохо сдерживаемой улыбке.

Нет, он точно не понимал масштабов проблемы!

Мне предстоял такой ответственный шаг! Ведь всегда страшно менять свою привычную жизнь, выходить из зоны комфорта, привыкать к чему-то новому, раскрывать перед собой незнакомые двери. Страшно до дрожи в руках и легкого чувства тошноты. Даже несмотря на мое любопытство, мечту перебраться в город побольше, стремление открыть для себя новые возможности, желание почувствовать совсем другую, увлекательную, яркую, сумасшедшую жизнь уже не студентки, а взрослой женщины, мне было страшно оставлять позади привычную реальность. А Саша… просто не понимал.

И зачем я вообще распиналась перед ним?

Я раздраженно выдохнула и махнула рукой, закусив губу от досады.

— Забудь.

— Нет, не забудь, — мягко возразил он. — Ты паришься по всяким мелочам, Лиз. Приедешь и устроишься, куда денешься? Поначалу всегда страшно. Потом приспосабливаешься к новой жизни, вливаешься в ритм.

— Это достаточно сложно для меня, — призналась я неожиданно даже для самой себя, но прерывать рассказ не стала. — Когда я поступала в университет, то вливалась в этот ритм несколько месяцев. Я буквально выпала из жизни. Переживала, нервничала, терялась. Сейчас такого нельзя допускать.

— Да, может быть, но тебе было восемнадцать. — Саша поймал мой взгляд своим, открытым и светлым. Он говорил все так же мягко, и мне почему-то хотелось выслушать, что он скажет. — Всего восемнадцать, понимаешь? Ты тогда только переступила порог взрослой жизни. Конечно, тебе было страшно. Сейчас же ты взрослая девушка, уже сформировавшаяся ментально. И ты знаешь намного больше, чем тогда.

Его уверенный голос отдавался вибрацией под кожей. Вился мягкой, податливой лентой, сотканной из тепла.

Только сейчас я поняла, что Саша меня, кажется, успокаивал. Это было неожиданно и приятно. Он уже не смеялся, а слушал и пытался поддержать.

Именно в этот момент я вспомнила его сегодняшние слова о том, что он, в отличие от меня, переезжать совсем не планирует. Вспомнила, как это удивило меня тогда, как мне хотелось поспорить с ним, но разговор прервался, как обычно, на самом важном и ответственном месте, а сейчас…

Видимо, самое время.

— Так, а ты, кажется, говорил, что ваша семья и ты тоже не хотите больше переезжать, — осторожно поинтересовалась я, постаравшись задать этот вопрос как можно более непринужденно.

— Да, все верно. О переезде мы и не задумываемся. — Саша говорил так спокойно, но каждое его слово почему-то неприятно задевало что-то внутри меня. — Мы обустроились. Привыкли к городу, людям, климату. Какой смысл переезжать? Мне тоже там нравится.

— Ну а перспективы? — не унималась я. Неужели он действительно не рассматривает вариант оставить в будущем этот город и уехать искать что-то новое для себя? — Возможность роста, допустим, ближе к Москве. Ведь там сейчас твоя сестра! Я понимаю, вы и так живете относительно недалеко от центра, но разве в вашем городе возможно развитие как таковое?

Я подбирала слова так аккуратно, как могла, но нотка пренебрежения все равно проскользнула между деликатно выстроенными предложениями. Саша усмехнулся, искоса поглядывая на меня.

— Вообще-то мы живем в миллионнике, Лиз.

— Да, я знаю об этом. — На меня вдруг нахлынуло непонятно откуда взявшееся отчаяние. — Но неужели ты не задумаешься о том, чтобы в будущем подняться по карьерной лестнице еще выше? Выше того, что доступно для тебя сейчас.

Саша замолчал, обдумывая мои слова, и в моей груди заискрился маленький огонек надежды. Почему-то мне хотелось услышать, что он думал — хотя бы думал! — над тем, чтобы уехать осваивать новые горизонты.

— Нет, — произнес он спустя несколько секунд, беспечно пожимая плечами и улыбаясь краем рта. Совершенно не замечая, как во мне что-то медленно, но верно потухает без шанса разгореться вновь. — Думаю, нет. Меня абсолютно устраивают мои возможности. Зачем мне что-то большее? Я доволен тем, что имею сейчас и что будет позже.

Я прикусила язык и невесело усмехнулась, покачав головой. Саша действительно не обратил внимания на то, что я слегка поникла. Оно и к лучшему. Я ожидала услышать от него совсем другое. Он поддержал меня, когда я завела разговор о своих страхах и опасениях, но кто сказал, что он разделяет мою точку зрения, верно?

— Ясно.

— А ты?

— Что? — Я повернула голову, пересекаясь с ним взглядом. Саша смотрел на меня в упор, в молчаливом ожидании приподняв брови. Его голубые глаза все еще улыбались, и в них уже не было намека на ту прежнюю ухмылку.

— Сказала, что собираешься переехать. В город побольше?

— Да, конечно. Хочу. Хочу для себя перспективы, возможностей, вариантов. Хочу расти и развиваться. Хочу открывать что-то новое. Хочу движения, а не сидения на месте. Да и, — я усмехнулась, хитро поглядывая на Воскресенского, — тот город, в котором я живу сейчас, честно сказать, становится для меня маловат.

— Ох, ну вы только посмотрите. — Он усмехнулся в ответ. — Требуешь больших размеров?

— Да, — с энтузиазмом закивала я, не до конца понимая весь смысл прозвучавшего вопроса. Точнее, всю его двусмысленность. А когда все-таки поняла, то нахмурилась и вперила возмущенный взгляд в Воскресенского, шагающего слева от меня. — Нет! Боже, ты только об одном и думаешь.

Он мягко рассмеялся, и на щеках появились две очаровательные ямочки. Я закусила губу, слушая и стараясь запомнить звук его смеха, солнечный, теплый, слегка горьковатый. Плавящий что-то в грудной клетке.

— Ладно, хорошо! — заявила я, совсем не собираясь прекращать свои расспросы. Мне необходимо было узнать, что Саша думает об этом. Поэтому я посмотрела на него и, усмехнувшись, спросила: — А если, например, твоя девушка захочет переехать? Что будешь делать?

Он вдруг неожиданно нахмурился. Взгляд его неподвижно уставился вперед, а сам Саша, кажется, задумался. Этот вопрос ему явно не понравился. Может, я влезла во что-то личное? В любом случае, если он не захочет отвечать, скажет об этом прямо. Но он ответил.

— Знаешь ли, — как-то безрадостно усмехнулся он, посмотрев на меня непривычно серьезным взглядом, — я стараюсь не связывать себя отношениями на расстоянии.

Я нахмурилась.

— И что же, расстанешься с девушкой?

— Наверное, нам нужно будет обсудить это с ней. Может, все же она захочет остаться и никуда не уезжать.

— Будешь держать ее? — недоверчиво спросила я.

Саша тихо фыркнул и почти закатил глаза.

— И не собираюсь. Если она захочет уехать, никто ее насильно держать не будет. Это ее решение, ее выбор и ее жизнь. Она может делать с этим что хочет.

— А если ваши отношения будут длиться уже несколько лет? Если ты будешь безоговорочно любить этого человека? Если тебе будет больно прощаться с ней? Неужели просто отпустишь? — твердо называла я все новые и новые условия, пытаясь пробить эту ледяную стену. Уму непостижимо, чтобы из-за своего упрямства Воскресенский был готов потерять что-то действительно важное.

Без толку.

— Я же сказал, что не собираюсь ее держать, если она захочет уехать. Даже несмотря на то, что мне больно. Или на то, что мы с этой девушкой были вместе три года, пять, семь. Сейчас моя позиция такова: я не уеду. Не знаю, изменится ли она спустя время, но я почему-то уверен, что нет. Если моя девушка хочет другой жизни, значит, нашим путям суждено разойтись.

— Но почему так легко? — не понимала я.

— Потому что моя стабильная жизнь, мой комфорт, моя любовь, мои убеждения — там, — все так же серьезно ответил Саша, сжимая губы. — Если для нее — нет, то какой смысл?

— Смысл в том, чтобы строить этот комфорт и стабильную жизнь вместе.

— Понимаешь ли, Лиз, я действительно не вижу смысла в том, о чем ты говоришь. Если оно все есть — вот, на ладони, вокруг тебя, — то зачем искать что-то еще? И если моя девушка ищет что-то еще, значит, ей просто чего-то не хватает. Чего-то, что я, по всей видимости, дать ей не в силах. Тогда, выходит, затея с отношениями была провальной с самого начала, — он говорил так уверенно, словно размышлял на эту тему постоянно. Или словно у него в прошлом была ситуация, благодаря которой он выстроил все эти убеждения.

Сейчас все, что я успела собрать в своем представлении о нынешнем Саше за последние три дня, рушилось с таким грохотом, будто падало небо. То, что в его глазах.

Или над моей головой.

— Это очень странная философия.

— Хорошо, возьмем потенциальную девушку. Она хочет уехать, потому что ей, допустим, осточертел этот город; ей хочется перемен; ей не хватает перспектив. — На этих словах мое сердце дрогнуло. Я была уверена, что Саша не имел в виду конкретно меня, но, черт, он неосознанно повторил мои слова. — И я, будучи ее парнем, не смогу ей всего этого дать. Но ведь она не согласится остаться. Даже если бы она безмерно любила меня, ей бы всегда чего-то не хватало. А если бы мы все же переехали, то некомфортно теперь чувствовал бы себя я. Замкнутый круг.

— В таких ситуациях обычно ищется компромисс. Альтернативное решение, которое устроило бы обоих, — процедила я, косясь на Сашу.

— Думаешь, в этой ситуации можно его найти? Мы все равно упремся в обоюдное недовольство. Я оставлю все, чего достиг, все, что есть у меня на данный момент, а она в любом случае захочет в итоге еще большего: больших перспектив, большего разнообразия, больше вариантов. И тогда мы оба останемся в проигрыше.

Я горько усмехнулась. И, не особо задумываясь о том, что хочу сказать, произнесла:

— Думаю, если бы ты любил человека, то сказал бы иначе.

— Может быть, — неожиданно быстро согласился Саша. — Но я не испытываю любви к кому-либо, поэтому не могу оценить ситуацию под влиянием этого чувства.

В первые мгновения эти слова показались мне жестокими и холодными, а я сама ощутила вязкую, сжимающую тоску. Или я путала ее с безысходностью? Однако, подумав хорошенько, поняла, что в чем-то была готова согласиться с Сашей. Нет, я не принимала его точки зрения относительно расстановки приоритетов. Отвергала каждой клеткой тела, ведь искренне не понимала, почему он так легко готов отказаться от любви.

Но он был, несомненно, прав, когда говорил о сложности отношений, в которых вы с партнером категорически не сходитесь во взглядах на жизнь.

«С милым рай и в шалаше»? Только если в сказке. Сейчас на дворе двадцать первый век, когда собственный комфорт в приоритете. Именно поэтому с партнером должно быть комфортно во всех планах: психологическом, финансовом, бытовом. Если где-то есть несовпадение — пиши пропало. Да, эта позиция была насквозь пропитана цинизмом, но разве от этого она переставала быть правдивой?

Однако заставить себя, просто закрыть эту тему я не смогла.

Я — и промолчать? Не-ет.

— В этом случае роль играет лишь твое упрямство, — нарочито равнодушно буркнула я, поправляя ремешок сумки на плече и скрещивая руки на груди.

— Лишь мои принципы, — невозмутимо исправил меня Саша.

— Что же тебя так держит в том городе?

— Я, кажется, уже сказал. Стабильность. Комфорт. Надежная работа. Близкие люди рядом. Приятный климат. Недостаточно причин, чтобы остаться?

Я хмыкнула, игнорируя его резкий тон.

— Когда у тебя впереди вся жизнь, я вообще не вижу причин сидеть на одном месте.

— Ты можешь путешествовать, — пожал плечами Воскресенский.

На пару мгновений я посмотрела на него и заметила, как он был раздражен, как напряженно сжимал челюсти. Неужели это я смогла так вывести его из себя? Или, может, его не устраивало то, что мы не сходились с ним во мнениях?

Его тоже это беспокоило?

— Могу, — ответила я. — Конечно, я могу путешествовать. А потом каждый раз возвращаться в осточертевший город. Я хочу найти свое место, Саша. И хочу иметь возможность остаться в любом городе, в который случайно — или не очень — влюблюсь.

— Это так несерьезно, Лиза, — фыркнул Саша, глядя на меня неодобрительно. — Ты сама десять минут назад говорила, что боишься переезжать.

— Да, до дрожи. У меня миллион страхов, связанных с переездом. Но разве это не стоит того, если у меня появится возможность найти свое место в жизни? Хотя бы приблизиться к нему? К своему городу. К своему дому.

Я широко улыбнулась, а Саша лишь покачал головой. Мне казалось, что он смотрел на меня как на идиотку. Ну и пусть. Я тоже твердо верю в свои убеждения и тоже готова их отстаивать, а он мог оставаться со своими сковывающими голову, чувства и действия принципами сколько его душе угодно.

— И все-таки ты смешная.

— А ты зануда.

— Ага. Зануда, уже имеющий стабильную работу, знающий, что будет завтра, и понимающий, чего мне ждать в ближайший год. А то и два.

— Господи, точно зануда.

Саша поднял руки в знак примирения, показывая, что спорить дальше не намерен. Действительно, а зачем? Наши мнения категорически не совпадали, и вряд ли с этим можно было сделать хоть что-нибудь.

Между нами повисло молчание. Но в этот раз оно не было тяжелым. Его не хотелось нарушить и заполнить ненужными словами. По крайней мере, мне.

До моего дома оставалось совсем немного, но у ближайшей аллеи Саша вдруг свернул и направился в другую сторону. Ну не забыл же он, где я живу, в самом деле? Тем более что сидел на моей кухне еще вчера. Наверное, просто решил прогуляться, а я не была против. Без возражений и вопросов свернула вместе с ним.

Духота спадала по мере того, как вечер близился к ночи. Температура становилась комфортной, практически идеальной. Улицы утопали в медовом свете заходящего солнца, и эти оттенки были такими летними, что под ребрами начинало сладко щемить.

— Той ночью ты была намного разговорчивее, — подметил вдруг Саша, прерывая молчание между нами лукавым голосом, на который я тут же обернулась.

— По-моему, все люди более разговорчивые, когда выпьют.

— Некоторые, наоборот, становятся тихими и молчаливыми.

— Видимо, я отношусь к первому типу, — предположила я, а затем добавила, указав на него пальцем. — Ты, кстати, тоже.

Он насмешливо вскинул брови.

— Да что ты?

— Да.

— Тебе показалось, Лиз. Просто в тот вечер тебя было проще разговорить и соблазнить. — Он нагло оскалился, видимо, чтобы добить меня окончательно.

И у него получилось. Мои щеки запылали, но я постаралась сдержать в себе праведное возмущение, хмыкнула и легким движением руки откинула несколько локонов за спину.

— Если влить столько коктейлей, сколько ты влил в меня, то можно даже танк уговорить. Так что на твоем месте я бы не вела себя так самоуверенно.

— Знаешь ли, ты прекрасно понимала, что происходит, — самодовольно заметил Воскресенский, совершенно не смутившись из-за моей попытки уколоть его. Я чуть не зарычала от бессильной злости. А он озорно сверкнул глазами.

Я ничего не ответила. Метнула в него еще один уничтожающий взгляд, на который он ответил только коротким смешком, и ускорила шаг, сжимая ладони в кулаки.

Наконец Воскресенский замолчал. Если бы он сделал это на две минуты раньше, я бы была ему искренне благодарна. И если бы он не вгонял меня в краску при каждом удобном случае — тоже.

Кажется, мы снова поменялись местами. Буквально пять минут назад я раздражала его своими убеждениями. Я видела, как нервно он сжимал челюсти. Так, что на секунду ожили желваки под чистой кожей, подсвеченной теплым солнечным светом. Успела заметить огонек недовольства в ясном взгляде.

Его разозлило, что мы имели совершенно разные точки зрения? И при этом совершенно не принимали позиции друг друга.

Да, меня тоже это не слишком радовало. Особенно неприятно было слушать Сашу, когда разговор зашел на тему отношений, но я старалась не думать об этом, правда. Старалась закрыть на ключ, запечатать, замуровать. По крайней мере, пока. Ведь у меня еще будет возможность обдумать наш разговор. Много возможностей.

Случилось ли сейчас что-то страшное? Нет.

Просто почему-то, когда я воскрешала в мыслях прозвучавшие сегодня слова, его и мои, в груди что-то больно сжималось.

— У меня есть вопрос! — внезапно объявил Воскресенский с какой-то странной торжественностью. Я скосила на него взгляд, ожидая какой-нибудь колкости или пошлости, которая снова разозлит меня или выбьет из колеи.

Но его вопрос оглушил.

— Ты до сих пор пишешь?

Я замерла на месте, не в силах сделать следующий шаг, глядя в спину Воскресенского, который продолжал идти. Лишь через несколько мгновений он понял, что я больше не иду рядом с ним, и обернулся на меня через плечо, тоже останавливаясь.

— Что? — растерянно переспросила я, как если бы могла ослышаться.

— Ну, свои стихи. — Его тон был такой непринужденный. — Ты до сих пор пишешь?

Он говорил об этом совершенно спокойно, а во мне уже успела разразиться и стихнуть маленькая буря, оставив после себя штиль и поднимающееся из-за горизонта мягкое, бледное солнце. Он помнит. Он правда помнит. Стоит и ждет от меня ответа, не понимая, что меня так удивило. Почему я так откровенно пялюсь на него.

Но ведь это так много для меня значило. Я писала стихи лет с одиннадцати, неумелые, забавные, детские, и с каждым годом мои уверенность и мастерство росли. Об этом знали только родители, близкие друзья и Саша. Однако для него мое хобби всегда было скорее просто фактом. Мол, здорово, пишет и пишет, пусть развлекается, раз так нравится. Он оставался равнодушен к стихам, но сейчас…

Сейчас он вдруг показал, что действительно интересовался этим. Ведь если бы не интересовался, то разве помнил бы о моем увлечении спустя столько лет?

— Да, пишу, — кивнула я, потихоньку приходя в себя. Я все еще волновалась и поэтому стискивала руки перед собой, закусив губу.

Саша мазнул по мне взглядом, заметив мои телодвижения, и кивнул головой в сторону, предлагая продолжить наш путь. Я вздохнула и нагнала его, поравнявшись с ним.

— Прочитай.

— Что? — снова переспросила я, как попугай. Но от шока соображать было затруднительно, и я провалилась в какую-то совершенно непонятную прострацию. А Сашу, кажется, это невероятно веселило.

— Прочитай, говорю, свои стихотворения, — улыбнулся он, приподнимая брови.

— Нет! — Я запаниковала. Стало неловко.

— Почему? — искренне изумился Саша.

— Я… не помню их.

— Врешь.

— Что? — снова спросила я, не успев подумать.

— Думаю, ты мне врешь. — Он был уверен в своих словах. Смотрел на меня, тихонько усмехаясь, и его глаза горели вызовом.

Я ведь действительно врала. Я могла прочитать любое свое стихотворение наизусть, но чувствовала странное смущение перед Воскресенским. Это невероятно злило.

— У тебя ведь есть самое любимое, — продолжил он без тени сомнения на лице. Как будто говорил о том, что ему было точно известно. — Прочитай его. Я хочу услышать.

— Нет. — Я покачала головой, потихоньку проклиная его хорошую память. И зачем он только вспомнил? Вгоняет меня в краску своими просьбами.

Я сжала ладони в кулаки и ускорила шаг, но Саша не отставал. Он догнал меня сразу же и немного наклонился вперед, заглядывая мне в лицо.

— Прочитай.

— Нет.

— Пожалуйста.

— Нет!

— Лиз.

— Зачем тебе это? — воскликнула я, поворачивая к нему голову, едва не врезаясь в его лицо своим лбом. Воскресенский вовремя отстранился, глядя на меня с невероятным удивлением в глазах. Мы остановились посреди дороги, но я не обратила внимания.

— Хочу послушать тебя.

— Почему? — допытывалась я. Мне в самом деле было интересно, почему он так настаивает.

— А почему нет? Ты что, смущаешься? — Он лукаво прищурился. Решил, что подловил меня? Я не хотела позволить ему так думать.

— Еще чего, — фыркнула я, отворачиваясь. Понимала ведь, что он просто провоцирует меня, берет на слабо. — Не смущаюсь. Просто хочу понять, зачем тебе это. Почему ты так хочешь услышать мое стихотворение?

— Ты сама ответила, Лиз. Потому что оно твое.

Саша улыбнулся, склонив голову набок, а я вдруг снова почувствовала, как во мне что-то тает. Тает и растекается. Саша — наглый манипулятор, прекрасный рассказчик. Он умеет подбирать такие слова, которые понравятся собеседнику. И я отлично понимала это, зачем-то позволяя ему тешить мое самолюбие.

Раз так хочет услышать — пожалуйста. Я вскинула подбородок, усмехаясь краешком рта.

— Хорошо.

Воскресенский улыбнулся в ответ — его порадовало мое согласие. А я вздохнула, все-таки чувствуя мелко бьющееся волнение под кожей. Мне было двадцать, когда стихотворение, которое я собиралась прочесть, появилось на свет.

Его даже вспоминать не пришлось. Строки возникали в голове сами собой, как будто складывались заново. Или словно зажигались, как свечи в темноте комнаты. Я всем сердцем любила это стихотворение. Уютное, живое, теплое. Оно дышало моими чувствами и искренностью. Состояло из них. Из них и из любви.

Это стихотворение было желтого цвета.

В той квартире пахло лимоном,

Не могу это все передать,

Терпкой мятой, слегка кардамоном…

Этот запах не мог не пленять.

По-мальчишески мне улыбнулся,

Приглашая присесть, помечтать

О прекрасных цветках незабудки,

Что положишь к любимой в кровать.

Рассказал мне, игриво-веселый,

Как ты будешь ее целовать.

И какой из тебя непутевый

Для кого-то получится зять.

Рассказал мне о первом свидании,

Как прекрасна она и легка,

Как настанет момент расставания

И ее не отпустит рука.

Как ты будешь робеть перед мамой,

Когда в гости ее позовешь.

Она будет чертовски упрямой,

Но нежнее ее не найдешь.

Рассказал о цветках незабудки,

Что тонули в прекрасных глазах,

А мои были преданно чутки —

Я боялась уйти вся в слезах.

В той квартире пахло лимоном,

Не могу этот запах забыть,

Терпкой мятой, слегка кардамоном…

Пахло всем, чтоб тебя полюбить.

Я открыла глаза, едва договорив последнее слово. Саша молчал, опустив голову и сунув руки в карманы брюк. Он кусал губу и рассматривал мыски своих белых кроссовок. А может, просто задумался, провалившись взглядом в вязкое пространство перед собой.

Прежде чем он взглянул на меня, приподняв подбородок, прошла целая минута. Ну, или около того. Все это время я смотрела на него и чувствовала, как мое сердце бьется где-то в горле.

Не знаю, почему мне было так важно услышать его мнение об этом стихотворении. Может, потому, что он один из немногих, кто знал и помнил о моем увлечении? Или потому, что рождал во мне какую-то непонятную реакцию, которую я уже не могла не замечать. На его присутствие, действия, слова. Он был… особенным для меня?

Я хотела знать, что он думает. Не только о стихотворении, а почти обо всем, о каждой теме, так или иначе мелькнувшей сегодня в нашем разговоре.

Когда Саша поднял глаза, я уже и не надеялась получить ответ. А может, надеялась не получить. Я столько замков сегодня успела построить: воздушных, теплых, невесомых. И каждый из них теперь был развеянным по ветру пеплом — практически ничем. Пустотой.

Так ли нужно мне знать, что он скажет?

Саша слегка улыбнулся. На гладкой щеке привычно появилась глубокая ямочка, но теперь она не казалась мне очаровательной. Улыбка в этот раз получилась какой-то невеселой. Еще несколько секунд он молчал, глядя мне в глаза с каким-то странным сожалением, а потом, наконец, заговорил.

И в этот самый момент, на одну крохотную секунду — или даже меньше — в моей голове возник вопрос, ответ на который я, пожалуй, не узнаю никогда: будет ли Саша вспоминать и размышлять о нашем сегодняшнем разговоре? Лежа в своей постели поздно ночью, потягивая горячий кофе прохладным утром, шагая по улицам города с извечными руками в карманах и легкой ухмылкой на лице. Будет ли он вспоминать о нас в один из этих будничных моментов?

Я не знала.

А Саша тихо произнес:

— Я не помню, как пахнет кардамон.

Глава одиннадцатая

Четверг

— Ты же меня любишь?

Стоило ли мне поразмышлять над этим, прежде чем дать ответ?

— Люблю, — осторожно ответила я спустя пару секунд, не понимая, почему Гита вдруг решила задать мне этот вопрос. Я чувствовала, что она спрашивает не просто так.

— Замечательно! — послышался из трубки ее восторженный возглас. Я не сомневалась, что в этот момент она подпрыгнула на месте от радости. — Тогда все подробности отправлю сообщением. До встречи!

И раздались короткие гудки.

Внезапный звонок разбудил меня, и я все еще не понимала, что происходит и не приснилось ли мне это. Отняла от уха телефон и открыла историю вызовов, но нет: последний звонок действительно был от Гиты, и завершился он только что.

Это было странно и забавно одновременно. Усмехнувшись, я отложила айфон на письменный стол и поправила волосы, взъерошив их пальцами после сна. А потом неожиданно уловила запах свежескошенной травы — и все мысли разом вынесло из головы.

Повернулась к окну, наполовину закрытому плотными шторами. Из образовавшегося проема на пол, стену и часть потолка падал поток сияющего солнечного света, заставляя меня щуриться. А из приоткрытой форточки тянулась утренняя прохлада, смешанная с тем самым запахом, знакомым каждому с детства.

Я подошла к окну и распахнула шторы, замечая двоих дворников с газонокосилками на другой стороне улицы через дорогу. Они прервали свою работу и о чем-то увлеченно переговаривались, но большая часть газона уже была приведена в порядок. Я невольно улыбнулась и прикрыла глаза, глубже вдыхая самый летний на свете аромат, желая оставить его в себе всегда.

Свежесть нового дня. Яркий свет солнца сквозь прикрытые веки. Раскачивающееся умиротворение под ребрами. Прекрасное состояние после хорошего отдыха. Несмотря на странный звонок Гиты, я была спокойна, безмятежна и счастлива.

Звук нового уведомления наполнил комнату, отскакивая от стен. Затем еще один. И еще. Было несложно узнать Гиту по ее манере отправлять несколько сообщений подряд. Я открыла глаза и посмотрела на светящийся экран.

Это точно все не просто так.

* * *

А я ведь сразу догадалась, что это все не просто так. Что нужно было подольше подумать, прежде чем отвечать Гите «люблю». Или хотя бы поинтересоваться, что стояло за ее неожиданным вопросом.

— День семьи, любви и верности? Ты шутишь, должно быть. Он был неделю назад.

— А картины можно отправлять вплоть до конца месяца. Лиз, прости! Просто мы вчера с моим преподавателем поговорили и решили, что определенно стоит изобразить пару. А мне удобнее рисовать с натуры. Ну, всем удобнее рисовать с натуры, но не суть. Я показала твою фотографию, и преподаватель согласился, что ты идеально подходишь!

— Ладно. Хорошо. Я не против. А он тоже идеально подходит? — прошипела я, искоса поглядывая на сидящего рядом со мной Воскресенского, который уже пристроил свою руку на моем плече в подобии… — как там сказала Гита? — «нежного объятия».

— Ох, я не смог отказать Гите, когда она попросила меня побыть для нее натурщиком, — протянул Саша, натягивая на губы слащавую улыбочку.

— Ты ведь знал, что второй натурщицей буду я.

— Гита совершенно случайно об этом упомянула, так что да, знал.

Ну кто бы сомневался!

Наверное, я скоро его прибью.

Нет, я хотела помочь подруге. К тому же это серьезный конкурс, и я знала, что он действительно важен для Гиты. Я была не против на один день стать для нее натурщицей, даже если рядом со мной будет сидеть Воскресенский, но не была уверена, что смогу терпеть его нахальные улыбочки и шутки весь день.

Я узнала обо всем из тех сообщений, что пришли от Гиты утром. Она написала обо всем, кроме Воскресенского, потому что тогда еще и сама не знала, кто будет вторым натурщиком. Сказала, что постарается очень быстро его найти и сразу приведет с собой, чтобы выполнить всю работу уже сегодня.

Я совсем не ожидала, что она приведет Сашу.

— Я не понял. Ты что, не хочешь провести весь день в моих объятиях? — с напускным удивлением в голосе поинтересовался он и мягко провел ладонью вверх-вниз по моей руке в подобии ласки.

Я тут же почувствовала взрыв мурашек где-то в районе лопаток и закусила губу, стараясь не выдать своих ощущений.

— Это не было пределом моих мечтаний, знаешь ли.

— Ты просто никогда об этом не задумывалась, — философски заключил Воскресенский, делая непроизвольный взмах в воздухе свободной рукой. Его теплое дыхание коснулось моей шеи, когда он слегка склонил голову в мою сторону.

— Да, ты прав. Я никогда не думала, что мне придется целый день сидеть на скамейке в сквере и прижиматься к тебе, изображая парочку. Даже в голову не приходило!

— Жизненные сюрпризы, Лиз, — усмехнулся Саша так сладко, будто пробовал эту фразу на вкус, и немного отстранился.

Я же вздохнула полной грудью, наблюдая за тем, как Гита ставит недалеко от нас мольберт, постоянно бросая оценивающие взгляды художника в нашу сторону. Она раскладывала кисти, открывала краски. Я уверена, в ее светлой голове каждую секунду рождалось по пять новых идей, над которыми она размышляла, представляя, как изобразит ту или иную деталь.

Гита собиралась рисовать акварелью. Как она говорила, картина, написанная тонким слоем акварели, выглядит воздушной и невесомой, однако художник при необходимости может выделить те или иные детали на полотне, если будет наслаивать краску. Гита сравнивала акварель с легкостью летних дней и была уверена, что лучше всего изобразить лето и любовь она могла именно с помощью этой техники.

Я не сомневалась в том, что у нее все получится. Меня смущал совершенно другой момент. Тот самый, который касался любви. Как Гита собиралась показать то, чего и в помине нет? Разве что добавит пару влюбленных искорок нашим взглядам на своем шедевре.

— Прекрасный день, не правда ли? — послышался теплый голос Саши, и его ладонь снова ласково огладила кожу моего плеча.

Я повернула голову к нему, но посмотреть на его лицо все-таки не решилась и уставилась на вторую пуговицу на голубой рубашке.

— Да, просто потрясающий. — В моем голосе уже не было ни капли иронии, лишь сквозящая отстраненность.

Потому что в голове тем временем вспыхнуло горячее воспоминание воскресной ночи, в котором я торопливо стягиваю эту рубашку с широких плеч, пока он жарко целует меня, спуская лямки моего бюстгальтера и обнажая грудь. Я помню невесомую рябь мурашек и его горячие ладони.

А затем — раннее утро понедельника, и я, растерянная, сонная и смущенная, поднимаю эту рубашку с пола и оставляю на спинке стула. На часах нет и восьми утра. Номер гостиницы утопает в ярком солнечном свете. Плотные шторы не задернуты, а тихое дыхание спящего Саши теряется в приглушенных звуках просыпающегося города, доносящихся из приоткрытой створки окна.

И прямо сейчас на меня снова нападает какая-то дикая меланхолия, которую я не могу объяснить даже самой себе. Действительно ли я поступила правильно, когда ушла? А что бы было, если бы…

— Лиз, ты чего?

Если бы я осталась.

— Что? — Я слегка вздрогнула и все-таки подняла глаза на Сашу. Он смотрел на меня, озадаченно хмуря брови. Кажется, я на пару минут слишком погрузилась в свои воспоминания. Он по-прежнему поглаживал меня по плечу, но уже более ощутимо. Видимо, заметил мою отстраненность и так пытался вернуть меня с небес на землю.

— Ты куда пропала? — Саша улыбнулся краем рта.

Я мотнула головой, напоминая себе наш вчерашний разговор. Долгую дискуссию, в которой у нас не оказалось никаких точек соприкосновения и понимания.

— Никуда. Просто задумалась о том, сколько это все будет длиться. Не вечно же мне здесь сидеть. Ты еще в охапку меня сгреби, — буркнула я, недовольно щуря глаза и подавляя внутреннюю неуверенность.

Я еще в первый день сказала себе не испытывать никакого сожаления. Ни в коем случае. Остается лишь следовать этому простому правилу. Проблема лишь в том, что оно постепенно переставало быть простым. И переставало быть правилом.

— Мне за это Гита по шапке надает. Она сказала сидеть смирно.

— Вот и сиди смирно. Все части тела должны быть неподвижны. — Я скосила взгляд на его ладонь на своем плече, тонко намекая перестать это делать — ласковыми движениями заставлять мое сердце биться чаще.

— Да, Саша, послушай Лиз, потому что я уже приступаю, — громко объявила Гита, поглядывая на Воскресенского.

В одной руке она уже держала кисточку и пристально рассматривала нас и окружающий нас фон. Она была одета совсем не для работы с красками: светлые джинсы, топ и белая широкая рубашка с небрежно закатанными по локоть рукавами. Палитры в ее руках я не увидела, но она и не требовалась: Гита смешивала краски прямо на своей коже, на внешней стороне руки между большим и указательным пальцами. Необычные привычки художника. Если Гита творила дома, то могла использовать для этих целей не только руку, но и ногу.

Я улыбнулась и постаралась расслабиться настолько, насколько это было возможным.

По задумке Гиты мы с Воскресенским должны были смотреть друг на друга влюбленным взглядом, но она великодушно разрешила нам пока этого не делать и обещала предупредить, как только станет писать эту часть картины. Каким-то образом мне придется пережить этот безумно неловкий и смущающий момент, и я надеялась, что он наступит как можно позже.

Потому что от одной только мысли об этом меня начинало потряхивать. И я очень хотела, чтобы это осталось незамеченным для Саши.

Мне придется вглядываться в голубые глаза перед собой. Теплые, лучистые, с хитринкой на самом дне. Застыть в этой позе на неопределенное количество времени. Тонуть в бесконечном мареве лазури и каждый раз выдергивать себя из вороха мыслей, в очередной раз завернувших не в ту сторону.

Зачем я встретила тебя снова? Я ведь никогда этого не хотела.

— Саша, руку слегка выше. Ту, которой ты обнимаешь Лиз, — скомандовала Гита, хмуря брови.

Такая непривычно серьезная, что было трудно сдержать улыбку. Теплая ладонь на моем плече сместилась чуть выше, снова пуская по коже легкую вуаль дрожи. От моего внимания не укрылось, как Саша осторожно поправил мои волосы, чтобы случайно не потянуть за них и не причинить мне боль.

В груди потеплело.

— Да, вот так. Лиза… — Я подняла глаза на подругу. Она скользила взглядом по моим ладоням, сложенным на бедрах. — Поправь юбку. И немного разверни колени в сторону Саши. Правую ногу чуть назад. Колени вместе. Саша, а ты закинь одну ногу на другую. Чуть расслабленнее. Да, и на колено положи левую руку. Что у тебя с прической? — недоуменно заметила Гита, как только мы выполнили все ее указания.

— Что с ней? — Саша удивленно вскинул брови. Я против воли скосила взгляд в его сторону. Несколько прядей из челки действительно выпали на лоб. Наверное, ветер постарался, и Гите это, очевидно, не нравилось.

— Непорядок с ней.

Она подошла к нам и остановилась в паре метров, придирчиво оглядывая Сашу. Это так комично смотрелось со стороны, что я едва сдержала смех, вовремя прикрыв рот рукой. Думаю, Саше было еще более неловко и забавно.

Спустя несколько долгих секунд Гита наклонилась и стала колдовать над его волосами. Стоит отдать должное Саше, он терпеливо ждал, когда она закончит свои махинации, не вмешиваясь и не возмущаясь. Идеальный натурщик: делай с ним что хочешь, он все стерпит. Хотя, вероятнее всего, это было дело доверия, а Саша всегда доверял Гите. И, что удивительно, даже время никак на это не повлияло.

— Да, вот так лучше, — заключила Гита, удовлетворенно кивнув, и вернулась на свое место, напоследок еще раз окинув нас придирчивым взглядом, прежде чем взяться за кисти и погрузиться в работу.

Она забавно хмурила брови, когда работала. Это не отнимало у нее ни капли очарования, которым она обладала. Даже, наоборот, умножало его. Она погружалась в работу с головой, каждую частицу себя отдавала своему творчеству. Потрясающая сосредоточенность, читающаяся на светлом лице. Красной помады сегодня на губах не было. Скорее всего, Гита предусмотрительно позаботилась об этом, потому что во время работы то и дело озадаченно кусала нижнюю губу.

За ней было интересно наблюдать. Я полностью окунулась в процесс, более-менее расслабилась, и тело уже не реагировало так ярко на движения руки Саши, когда он нежно поглаживал открытую кожу плеча. Он все еще время от времени делал это, а я не понимала зачем, но и не хотела, чтобы прекращал.

Я настолько расслабилась и успокоилась, что почти не вздрогнула, когда над моим ухом раздался негромкий голос Саши:

— Она смешно хмурит брови, когда рисует.

Я чувствовала ненавязчивый мужской парфюм и запах мятной жвачки. Уголок рта потянулся вверх в легкой ухмылке.

— Да, точно. И краски смешивает на руке, видел?

— Да ладно? — не поверил Саша и вытянул шею, наклонившись в мою сторону, чтобы разглядеть Гиту из-за мольберта. От ее внимания эти копошения, конечно, не укрылись.

— Я не поняла, а чего это мы вертимся? А ну, сидеть смирно! Я скажу, когда будет перерыв. — Она театрально нахмурилась и уперла руки в талию. На тыльной стороне ладони действительно виднелось уже несколько пятен краски: нежно-голубая, фисташковая, бежевая, коралловая.

Первую Гита наверняка использовала, чтобы изобразить рубашку Саши, а последнюю — для моего платья.

— Видишь? На руке, — тихонько шепнула я Саше, а затем обратилась к Гите, повышая голос: — Мы сидим, сидим, продолжай, дорогая.

Гита окинула нас долгим подозрительным взглядом и вернулась к работе, усмехнувшись и буркнув что-то вроде «смотрите мне». Это заставило нас с Сашей негромко рассмеяться. Строгая Гита выглядела очень непривычно и смешно.

— Да, вижу. Забавная привычка. Зачем нужна палитра, если есть рука? — весело поддержал Саша.

— Она себе всю руку до локтя изрисует краской, потом замучаемся отмывать.

— Посмотрим, где краски окажется больше, когда Гита закончит: на картине или на руке.

Я снова рассмеялась, краем уха слушая, как тихо и сдавленно он смеется. Мы соприкасались бедрами, и сквозь тонкую ткань платья я слишком отчетливо ощущала это прикосновение, не в силах забыть и не думать о нем даже одну секунду. А еще наслаждаться им и ничуть не ругать себя за это.

— Весь вчерашний вечер твое стихотворение не выходило у меня из головы.

Это признание было произнесено почти шепотом, но оно оглушило меня. Я повернула голову, ловя своим удивленным взглядом его улыбающийся. Саша ведь знал, что его слова изумят меня.

Наверняка он именно этого и добивался.

— Почему?

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Не скажу, что я прочитал много стихотворений за свою жизнь, но твое вряд ли теперь забуду.

— Только потому, что знаешь автора. — Я хитро улыбнулась, думая, что подловила его на лести.

Но Саша не растерялся. Он покачал головой и ответил:

— Потому что оно что-то во мне задело.

— И что же?

— Душу.

— Которой нет. — Я еще шире улыбнулась, закусывая губу, подкалывая Сашу, и тут же отвернулась, однако его слова в голове гремели громче ярких фейерверков или летней грозы.

Потому что оно что-то во мне задело.

— Ты так жестока! Выстрел без промаха, в самое сердце, — посмеиваясь, произнес Саша. — Но оно восхитительно, Лиз. И чертовски печально.

— Кажется, у меня был какой-то непростой период в личной жизни, когда оно появилось.

— Это было уже после того, как ты бросила меня?

Выстрел без промаха, в самое сердце? О да, он самый.

Внутренности будто прошило ледяной иглой. Вопрос, такой категорически нетипичный для наших разговоров в последнее время. В последние пять лет вообще-то. И этот полуупрекающий тон. Полуядовитый, полухолодный.

Тот же, который был тогда, в прошлом. У меня с того времени рефлекс выработался: бежать куда подальше, едва я слышу эту интонацию.

Он мог сказать «когда мы расстались», но выбрал «когда ты бросила меня», словно делая на этом жирный акцент. И мне это не нравилось. Столько воды утекло, а я все равно в этот момент почувствовала себя виноватой перед ним, хотя прекрасно понимала, что не должна это чувствовать.

Я тут же вспомнила, как Саша писал мне. На улице стоял морозный декабрь, предвкушение Нового года витало вокруг, ведь до праздника оставалось не больше двух недель. Я была чертовски влюблена в другого молодого человека и ощущала себя самой счастливой на свете. Лежала в темной комнате, любуясь мерцанием разноцветных огоньков гирлянды, что украшала стену моей спальни. А Саша, семнадцатилетний наивный Саша, все еще тяжело переживающий наше расставание, писал мне, чтобы спросить, не жалею ли я, что поставила в наших отношениях точку.

На тот момент с расставания прошло почти четыре месяца, и у меня уже началась новая жизнь, а Саша…

Саша хотел знать, есть ли у него шанс вернуть меня. Давил, упрекал, много иронизировал, скрывая свою уязвленность. Я же чувствовала жалость и легкую горечь, дикое давление. Он был невероятно упрям.

Но ни одного шанса возобновить отношения со мной у него не было.

— Да, — отрешенно ответила я, мгновенно возвращаясь в настоящее. — Это было уже после того, как мы расстались, Саша.

Сделала акцент на последней фразе, надеясь, что он не продолжит расспросов. Он должен понять: я не хочу обсуждать это. Не сейчас. Это снова — снова, чтоб его! — похоже на манипуляцию чувством вины.

— Ясно. — Его глухой тон. Я опять ощутила его теплый выдох на своей шее.

И когда он снова стал так близок ко мне?

Во всех смыслах.

Глава двенадцатая

Четверг

Настроение между нами поменялось слишком быстро. Оно будто перевернулось с ног на голову. Напряжение накалило воздух до предела, и мне захотелось сбросить руку Саши со своего плеча, но я не стала. Гита не заметила перемен, и славно. Она вся была слишком погружена в свою работу. Светло-зеленые глаза сверкали, когда она поднимала взгляд, чтобы посмотреть на нас.

Я не хотела, чтобы из-за нашего с Сашей очередного недопонимания ей пришлось прерваться или вообще отказаться от своей идеи.

— Какая жалость! — нарочито печальный голос снова раздался над моей головой, заставив меня скрипнуть зубами от недовольства. — А я так хотел, чтобы девушка с разбитым сердцем написала обо мне стихи! С какой-то стороны это даже романтично.

Я скривилась и повернула голову к Саше, надеясь, что ослышалась. Но его ухмылка убедила меня в том, что я все поняла верно. Он снова делал это — скрывал за иронией свою уязвленность. Как и пять лет назад, тогда, в декабре.

Что ж, это прекрасный прием. Сама пользуюсь, но, по крайней мере, я не манипулирую другими. И не заставляю их почувствовать себя отвратительно.

— Романтично? Разбить сердце другому человеку — это не романтично. Это слезы, боль и страдания. И ты, — я сощурила глаза, вздергивая подбородок, — вряд ли бы когда-нибудь мне его разбил.

Ложь.

Разбил, еще как. И разбивал сотни раз. Я все еще не до конца понимала, почему не ушла после первых нескольких его несдержанных обещаний, игнорирования моих просьб и слов, отсутствия поддержки, когда она была мне необходима. Когда Саша был мне необходим.

Тревожные звоночки? Я игнорировала их. Ждала, когда все снова станет хорошо.

И спустя какое-то время все действительно налаживалось. Я была счастлива, смеялась, улыбалась, радовалась, с упоением целовала его и делала сотни фотографий, которые затем публиковала в ленте соцсетей с вдохновенными подписями о большой любви.

Но все возвращалось в исходную точку. Заканчивалось моими слезами под грустные песни и ощущением полного опустошения в груди.

Отношения — это не только про свет, но и про тьму. Это комфорт, поддержка, уважение, забота, большие чувства. Еще это ссоры, недопонимания и обиды, а затем — пути решения проблем, долгие разговоры, компромиссы. Тьма закаляет отношения, закаляет партнеров, делая сильнее. Тьма не разделяет их, а сближает.

Наша тьма меня лишь разбивала. Отдаляла нас друг от друга. Практически отшвыривала, и в итоге все пришло к тому, чем, собственно, и закончилось, — к расставанию.

Сейчас я снова четко ощущала это знакомое чувство — смесь неприязни и отторжения. Мне хотелось встать и уйти. В первый раз за последние несколько дней я ощущала то, что до этого жило во мне годами. Это вызвало тревогу и раздражение. Я в самом деле думала, что все неприятные чувства по отношению к Воскресенскому выгорели. Исчезли, растворились во времени, но нет.

Они все еще жили во мне. Никуда не делись и бились под кожей. И даже если снова затаятся, любое его неосторожное слово или движение сработает как спусковой механизм.

Я больше не хотела ненавидеть Воскресенского, но ничего не могла с собой поделать. Вчера я подумала о том, что пропасть между нами непреодолима, настолько мы разные. Сейчас я поняла, что она легко может стать больше, глубже, холоднее. И как этого избежать, я ума не приложу.

Саша молчал, а я отвернулась, не желая видеть в его глазах понимание и сожаление, которые успела там заметить, но почти сразу почувствовала осторожное прикосновение пальцев к подбородку, и мою голову тут же повернули обратно. Его зрачки расширились — это все, о чем я могла думать, чувствуя его теплое мятное дыхание на своих губах.

— Не злись, пожалуйста, ладно? — попросил он, и губы его дрогнули в нерешительной улыбке. — Я не хотел тебя задеть, прости. Чушь ляпнул.

Я нахмурилась и постаралась выглядеть серьезно:

— Это прекрасно, если ты понимаешь, что не должен был говорить так.

Лицо Саши слегка прояснилось, и в глазах мелькнуло облегчение.

— Да, понимаю, — кивнул он, все еще приподнимая мой подбородок кончиками пальцев и находясь слишком близко. — Так что не злись. Я не имел в виду ничего плохого. И я знаю… — Саша замолчал, глядя пристальным взглядом в мои глаза, словно пытался что-то разглядеть, спрятанное, сокрытое и затерянное. Но, видимо, все же не сумел, потому что тяжело вздохнул и убрал руку от моего лица, отворачиваясь. — Знаю, что разбитое сердце — это больно.

Знает, конечно.

Ведь я разбила ему сердце пять лет назад, когда ушла и оставила его.

Думает, я забыла?

Его выдох все еще теплом ощущался на губах. Мятой на кончике языка.

Я тоже отстранилась, отводя глаза. Откинулась на спинку скамьи и посмотрела на Гиту, чувствуя, как теплая ладонь на моем плече опять легко погладила мою кожу. Гита поглядывала на нас с долей подозрения, и когда мы встретились глазами, я коротко мотнула головой и улыбнулась, показывая, что все хорошо.

Гита вопросительно подняла брови: «Точно?»

Я уверенно кивнула: «Конечно».

И она снова вернулась к работе, практически ныряя в свой холст.

— Моей музой не был кто-то конкретный, — вырвалось вдруг у меня. Я сама не ожидала, что начну делиться этими подробностями, но Саша, кажется, повернул ко мне голову, готовый слушать, поэтому я продолжила, не глядя на него. Мой голос сначала был напряженным, однако с каждым произнесенным словом заметно смягчался. — И у стихотворения нет адресата. Нет того, кто вдохновил меня на эту печальную поэзию. Мне просто в один момент стало невыносимо грустно. Прошло несколько месяцев с того момента, как прекратились мои последние отношения. Я сидела в кофейне, пила латте «Ирис» и пыталась разобраться в себе, своих чувствах и мыслях по поводу отношений как таковых. В зале играла песня «Cold» Novo Amor, и в тот момент во мне что-то перемкнуло. Я достала из сумки блокнот, карандаш, и слова нашлись сами собой.

— Какая романтичная история создания стихотворения, — мягко заключил Саша, заставив меня глухо рассмеяться. Он все еще поглаживал меня по руке, и это странным образом успокаивало.

Напряжение между нами, возникшее еще три минуты назад, рассеялось. Как и отторжение, которое я так остро успела ощутить. Осталось лишь легкое замешательство и, может, непонимание, но у меня получилось сгладить и их. Заглушить в себе так, что они едва чувствовались. И скоро наверняка пропадут совсем.

Я не понимала, почему мои эмоции изменились так быстро. Сначала я готова была встать и уйти, лишь бы больше не прикасаться к Саше, а теперь он сам же меня и успокоил. И чем? Тем, что выслушал и обнял? Извинился? Я не знала. Но он сам предпринял попытку снова наладить наш диалог, сказав, что не хотел меня задеть, и, вероятнее всего, именно это подкупило меня, однако в голове все равно не было ни единой догадки на тему того, что же он на самом деле чувствовал, находясь рядом со мной: старую обиду, тянущую его ко дну, или легкость, с которой он шутил надо мной, прикасался, улыбался? Какая из эмоций была настоящей, а какая наигранной или же случайной?

— Да, а когда опомнилась, уже вовсю звучала Биби Рекса и ее шикарнейшая «I`m a Mess», так что мне сразу стало намного лучше. Но в тот момент я сидела с уже законченным стихотворением, легким сердцем и практически остывшим кофе.

— Вот так вот! — продолжила рассказывать я, надеясь, что воспоминания вытеснят все ненужные мысли из моей головы. Ухмыльнулась и посмотрела на Сашу, повернув голову. Он тоже смотрел прямо на меня, и на его губах играла светлая улыбка.

— Не слышал «I`m a Mess», — признался он, слегка склоняя голову набок.

— Не удивлена. — Я повторила его жест. — Не скажу, что она очень популярна сейчас. Вообще это ее дебютный студийный альбом. Но так-то можешь быть честен и просто признаться, что не знаешь эту певицу.

Саша вздохнул почти с облегчением и улыбнулся еще шире.

— Ладно, ты меня раскусила. Я не знаю ее.

— Актер из тебя никудышный. — Я изогнула бровь.

— Я просто не старался, — передразнил он меня, слегка сощурив глаза. Небесный взгляд вдруг стал пронзительным до дрожи.

— А теперь застыли! — раздался вдруг голос Гиты, и мы с Сашей практически синхронно посмотрели на нее одними глазами, не решаясь повернуть головы — чего доброго, покусает. Или красками измажет. — Молодцы! Я приступаю к верхней части ваших тел, как бы странно это ни звучало. Звонкий веселый голос вызвал смех у нас обоих, и мы с Сашей снова посмотрели друг на друга. Я только сейчас поняла, что и я, и он слегка наклонились друг к другу, и теперь между нашими лицами было не больше двадцати сантиметров. Категорически мало, особенно если взять во внимание тот факт, что нам предстоит просидеть в этой позе неопределенное количество времени. А мой взгляд то и дело скользил от его глаз ниже: к скулам, ямочкам и губам.

А он только радовался этому.

— Улыбнись шире, Лиз, ведь я так близок к тому, чтобы поцеловать тебя. Снова.

Как у него получалось говорить об этом так спокойно и уверенно?

— Снова?

— Как и в воскресенье ночью.

— Сейчас ты далек от этого как никогда.

А вот мне до сумасшествия — очень близко.

Его густой смешок ударился о мои губы, и я едва сдержала порыв приоткрыть их, чтобы попробовать теплое дыхание на вкус. Снова ощутить далекий отголосок мяты на языке.

— Ты уверена?

— Абсолютно.

В его глазах плясали черти. И звали меня в свой яркий, живой хоровод.

— Я хочу сломать твою уверенность.

— И получить в нос? Не слишком дальновидно. Думай наперед, Саша. Накидывай варианты развития событий, — посоветовала я, выгибая бровь. Принимая вызов усмехающегося парня, позволяя ему утянуть себя в эту опасную игру, которую он начинал всякий раз, когда мы сталкивались, и которой уже четвертый день я удачно сопротивлялась. Ну, или почти удачно. Млеть от прикосновений, ловить губами его дыхание и тонуть в глазах напротив — этого ведь достаточно для сопротивления?

По крайней мере, он не затащил меня в постель и даже не урвал от меня поцелуя, а это я считала своей безоговорочной победой. Воскресенье в расчет мы брать не будем — тогда с нами играла еще и текила. И победительницей вышла именно она.

— Какая ты бойкая, — рассмеялся Саша и тут же сомкнул губы, оставив лишь легкую ухмылку, потому что Гита до сих пор писала нас и шевелиться было нежелательно.

— А ты такой самоуверенный, — парировала я, слегка приподнимая подбородок.

— Ни капли.

— Огромную каплю.

— Может быть, очень маленькую.

— Огромную.

— Ладно, вполне вероятно.

Я закатила глаза, а он широко улыбнулся мне в лицо. Но я чувствовала, как из-за этой близости сбивалось дыхание. Его харизму сложно было не замечать. Сейчас я вдруг подумала о том, что его девушке повезет. Той, которую он найдет в своем городе и которая останется там с ним. Которой будет хватать всего, что он ей даст, которая не станет гнаться за перспективами и бесконечным поиском себя. Которая будет радоваться тому, что имеет, рядом с этим человеком.

Потому что этот человек, по всей видимости, себя давно отыскал.

— Недолго ты сопротивлялся, — хмыкнула я.

— Твою напористость сложно переплюнуть.

— Но ты все равно пытаешься это сделать.

— Нельзя терять веру в победу.

— А если победа тебе точно не светит?

На улыбающемся лице отразилось искреннее удивление, приподнявшее широкие брови.

— И после этого я самоуверенный?

Я рассмеялась, чувствуя, как его ладонь на плече снова пришла в движение и будто бы чуть сильнее прижала меня к нему. Что за странные попытки еще больше сократить расстояние между нами? Его и так было катастрофически мало в контексте наших отношений. В контексте их невозможности.

— Ты в курсе, что уже можно расслабиться? — поинтересовалась я, слегка надавливая ладонью на его грудь, вынуждая его немного ослабить хватку.

— Гита же еще рисует, — невинно произнес Саша, прекрасно понимая, что я хочу сказать.

— Да, но она занимается лицами, а не фигурами, так что прекрати меня так прижимать к себе. — Я сильнее уперлась в него рукой. И, кажется, даже ощущала, как бьется в мою ладонь его сердце. Саша лишь усмехнулся с долей досады.

— Ладно, убедила.

Он обхватил пальцами мою ладонь и вернул обратно на колени. Напор ослаб, и теперь объятие было практически невесомым, а я почувствовала, что могу глубоко вздохнуть.

Почему это происходит уже не в первый раз? Попытки Саши сблизиться, которые тут же прекращаются, стоит мне одернуть его. Как будто он думает, что если надавит на меня чуть сильнее, то я сразу соглашусь на все, что он предлагает.

И он бы в итоге смог, если бы я выключила голову и поддалась эмоциям. Но каждый раз в голове вспыхивало осознание: возможно, мы видимся в последний раз. А еще он улетает уже совсем скоро, до конца недели оставалось немного. Что из этого выйдет? Аж огромное «ничего». Воскресенский будто действительно отключал рассудок и не задумывался, к чему это приведет, если я поведусь на его очередную провокацию. Настоящий эгоист.

Что будет с нами, если я сейчас поддамся, а потом он улетит и все внезапно закончится? Это правда останется лишь игрой? Но если я все же позволю этому случиться, то уже не смогу отпустить его так просто.

Господи! Я ведь даже парней его типажа избегала последние пять лет! Обещала себе никогда больше не встречаться с такими, как он, а в итоге катализатором бесконечных волнений, мурашек, спутанных мыслей и странного тепла в груди стал именно этот человек. Просто блеск!

Мы больше не разговаривали, только изредка перекидывались отвлеченными фразами ни о чем. Некоторое время еще смотрели друг на друга, и я видела в его глазах насмешливую бурю ярких искорок, которые хотелось почувствовать в собственных ладонях, но продолжала просто смотреть, не сдерживая легкой улыбки.

А едва Гита сказала, что у нас перерыв и можно расслабиться, я вздохнула почти с облегчением и откинулась на спинку скамьи. Саша сделал то же самое, немного отстранившись. Большая часть картины была готова, и Гите оставалось лишь подправить оттенки и тени. Мы организовали легкий перекус, разложив на скамейке сэндвичи, сок, шоколад, и просто болтали, смеялись и рассказывали истории из жизни, будто бы снова возвращаясь в прошлое, когда проводили время втроем. Гита запретила нам подходить к мольберту, аргументировав это тем, что хотела показать картину, когда уже закончит ее. Несмотря на это, Саша порывался встать, чтобы взглянуть, но она грозила ему кулаком и обещала разрисовать лицо красками, и он в итоге быстро передумал. Спустя минут двадцать мы с ним уселись на скамейку, приняв прежнюю позу и готовясь провести некоторое время без движения, а Гита снова погрузилась в рисование.

Когда она наконец сказала, что закончила, от начала работы прошло почти четыре часа. Гита широко улыбнулась и, отложив кисти, подозвала нас жестом. Я тут же подскочила со скамьи, подошла к мольберту, взглянула на картину и замерла от увиденного.

На полотне была изображена пара. Красивая и нежная. Влюбленные, мы с Сашей. Гита вложила в наши взгляды столько эмоций, что было сложно оторваться. Или поверить в то, что вижу. Как ей удалось? Хотя она же художница. Профессионал своего дела. Благодаря нашей помощи, своей фантазии и таланту она с легкостью изобразила именно то, что хотела, — чувства. Влюбленный взгляд не так просто показать, это нужно уметь сделать, особенно если перед тобой нет точной картинки, которую можно было бы написать. Но Гита справилась.

Полотно искрило чувствами. И я не могла перестать смотреть.

Как тонко она передала каждое наше движение, как искусно изобразила нас обоих. Меня в его руках, такую нежную и хрупкую. И его, спокойного и уютного, своей рукой осторожно прижимающего меня к себе. Скамью в прохладной тени клена, сквозь крону которого ярким бликом прорывалось июльское солнце.

Мы с Сашей выглядели так канонично вместе, так правильно, что сжималось сердце. Неужели мы правда так смотримся? Мы действительно… подходим друг другу. Сомневаюсь, что так было раньше, но сейчас мы выглядели как идеальная пара. Гита своим талантом и стараниями вложила в нас что-то такое на своем рисунке, что я была не в силах отрицать. Что-то очень большое и очень светлое.

— Ты б хоть сказала, что у меня волосы так странно лежат, — буркнул Саша, останавливаясь в полуметре от меня и придирчиво осматривая картину. Точнее, себя на картине. — Гита, перерисовывай! Я прическу поправлю.

— Я тебе сейчас дам «перерисовывай», — пригрозила я, сверкнув недовольным взглядом в сторону Воскресенского, на что он только неопределенно пожал плечами.

— Ну, что поделать? Ты только посмотри, как странно это выглядит. — И указал ладонью на полотно.

На секунду сердце остановилось. Кажется, я испугалась того, что Саша имел в виду нас, но нет, странной он назвал лишь свою прическу, которая, к слову, таковой не была. Волосы лежали не так, как обычно, с одной стороны чуть больше открывая лоб, чем с другой, но Сашу это не портило.

Гита считала так же.

— А ну, цыц! — Она нахмурилась, беря кисточку в руки и направляя кончик, измазанный краской, на Сашу. Он тут же вскинул руки в капитуляционном жесте, усмехаясь краем рта. — Я художник, я так вижу, поэтому просто восхищайся получившейся работой. Желательно молча.

— А если из меня рвется комплимент? — Саша иронично изогнул бровь.

— Тогда можешь сказать, но только если это комплимент.

— Хорошо. Картина прекрасная. — Его светлый взгляд снова скользнул к полотну. Несколько секунд Саша разглядывал получившийся рисунок, а я разглядывала его, спокойного, умиротворенного, с мягкой улыбкой на губах. Настолько мягкой, что она казалась привычной, обыденной, повседневной. Словно я вижу безмятежно улыбающегося Сашу каждый божий день. — Оттенки невероятные. Мы с Лиз получились нежными и в то же время реалистичными. Ты невероятная умница, Гита. И у тебя явно талант. Но пожалуйста, перерисуй мою прическу, я же как уродец!

— Нормально! — возразила Гита, приподняв брови и критично оглядывая свой шедевр. Даже слегка наклонила голову в сторону, и этот жест показался мне очаровательным. — Наоборот, это необычно. Я специально уложила тебе волосы не так, как всегда. Добавила изюминку, ты просто ничего не понимаешь.

— Да куда уж мне.

— Привыкай к новой прическе, — улыбнулась я, складывая руки на груди.

— Еще чего! — возмутился Воскресенский и запустил пальцы в волосы, привычно ероша челку. — Только через мой труп.

— За язык тебя никто не тянул, — загадочно сказала Гита. Она оттирала кисточки от краски салфеткой и иронично поглядывала на него. — Через труп так через труп.

— Убьете меня за прическу?

Мы с Гитой многозначительно переглянулись. А затем рассмеялись.

Я повернулась к Саше и подошла ближе, протягивая руку к его волосам, не сдерживая этот порыв, бьющийся раненой птицей в грудной клетке. Посылая куда подальше весь свой хваленый самоконтроль. Саша наблюдал за мной все с той же хитринкой во взгляде. Будто проверял, действительно ли я это сделаю, будто брал на слабо.

И ладно.

Кончики пальцев коснулись густых прядей на лбу. Слегка зарываясь, убирая челку в сторону так, как до этого уложила Гита.

— Придется теперь тебе ходить так, — невозмутимо сказала я. Будто это уже было решенным делом.

— Это мы еще посмотрим, — запротестовал Саша с улыбкой. Мягко перехватил мою ладонь и сжал ее пальцами, отстраняя от своих волос.

— Что ж, сердечно благодарю вас за помощь! — торжественно произнесла Гита, отвесив шуточный поклон.

Мы с Сашей, весело переглянувшись, ответили ей тем же.

— Нет, на самом деле, спасибо вам, — продолжила Гита уже более серьезно, снова подходя к мольберту и задерживая взгляд, полный неисчерпаемой нежности и облегчения, на получившейся работе. Так творцы относились к своим шедеврам. Так относилась и я к своим стихотворениям. — Это очень важный для меня конкурс. И я не собираюсь упускать такую возможность. Надеюсь хотя бы на призовое место.

— Почему так?

— Так мое имя будет если не венчать, то хотя бы находиться в листе призеров. А это важно в мире искусства — постоянно мелькать перед глазами людей, чтобы тебя заметили. — Задумчивый голос, но такой уверенный. Слова знающего человека.

— Ты постаралась на славу, — похвалил Саша. — Получилось круто. Вот если бы только не моя прическа…

— Саша! — одновременно воскликнули я и Гита, на что он удивленно вскинул брови, видимо не ожидая от нас такой бурной реакции.

— Молчу-молчу, — заверил с ухмылкой, а затем выпрямился и сделал шаг от холста. — Ладно, девчонки. Я забегу в магазин и вернусь. Вам взять чего-нибудь?

Мы с Гитой вежливо отказались, помотав головами, и он, круто развернувшись, направился к ближайшему гипермаркету на другой стороне сквера. Отсюда было видно вход с двойными стеклянными разъезжающимися дверями и яркую вывеску с названием.

— Все в порядке, Лиз? — Настороженный вопрос прилетел в спину, вынуждая повернуться и посмотреть на Гиту.

Она все еще чистила кисти влажными салфетками. В светло-зеленых глазах таилось беспокойство, и я далеко не сразу поняла почему.

— Да, — приподняла я брови, глядя на подругу в легком непонимании. — Все хорошо. А что?

— Когда я работала, мне показалось, что вы… поссорились. Потом все стало нормально, но сначала ты точно была напряжена.

«Она все-таки заметила», — пронеслось молнией в голове. Конечно, такой инцидент не мог укрыться от ее внимательного взгляда. Профессионально цепкого на мелочи и детали.

Я усмехнулась и покачала головой.

— Все в порядке. Он просто сказал чушь, а я разозлилась. Но потом все наладилось. Это же Саша, — пожала плечами. — Ничего удивительного.

Ее глаза слегка прищурились, и во взгляде мелькнуло подозрение.

— Да, может быть.

— Эй, ты сомневаешься, — возмутилась я, указывая на нее кончиком пальца.

Она несколько секунд смотрела на меня в немом удивлении, а потом мягко рассмеялась и отложила очередную кисточку к другим, лежащим в практически ровный ряд.

— Нет, я не сомневаюсь. Между вами что-то происходит?

Этого вопроса я не ожидала. Замешкалась на пару мгновений, приоткрыв рот, но ни одного звука из него не вылетело.

Между нами что-то происходит? Да, несомненно, я и не отрицала, но вот что? Загадка.

— Если ты имеешь в виду мое желание треснуть его чем-нибудь потяжелее каждый раз, когда он говорит какую-то глупость, или провоцирует, или неудачно шутит, глядя при этом своими честными, невинными глазами, то да, между нами определенно что-то есть.

— Какие разносторонние отношения, — с долей иронии прокомментировала Гита, убирая с мольберта картину и кладя ее на ближайшую скамью — ту, где сидели мы с Сашей. Она вытащила еще несколько влажных салфеток из упаковки и стала оттирать краску с кожи. Я ходила следом за ней, напыжившись и скрестив руки на груди.

— Действительно. Эмоциональный диапазон нашего общения слишком узок.

— Ну почему же? Вы забавно прыгаете от желания прибить друг друга к вполне себе адекватным разговорам. Этакое клишированное «от ненависти до любви».

— От ненависти до ненависти, — буркнула я и посмотрела вверх, на небо. Глаза Саши были почти того же цвета, только немного светлее. — Хотя я бы сказала — от ненависти к сексу и потом по второму кругу. — А затем, понимая, как это звучит, округлила глаза, метнув взгляд в Гиту, насмешливо приподнимающую брови. — Только без секса по второму кругу! У нас круг незаконченный.

Гита громко рассмеялась, а затем заметила:

— У вас вообще-то круг начинался с любви.

— С глубокой подростковой симпатии и привязанности, — поправила я ее и поджала губы.

Скажи я Саше, что теперь я не считаю свои чувства к нему в наших трехлетних отношениях любовью, как бы он отреагировал? Но я никогда не смогу ему этого сказать. Это цинично и ужасно, и да, я настоящая стерва, однако ничего не могу с этим поделать. Это мои эмоции, и я не могу их изменить. Да и не собираюсь.

Я лишь недавно в полной мере осознала важность этого принятия — того, что глупо корить себя за собственные чувства. Еще глупее — отрицать их. Случайные, внезапные, шаткие, эфемерные, стабильные, сильные, огненные — не все ли равно? Лучшим, самым правильным решением в этой ситуации будет просто принять их. Такими, какие они есть. Без стыда, неловкости и желания чувствовать иначе.

Они неотчуждаемы, ведь являются частью каждого человека. И кто бы что ни говорил, не бывает неправильных чувств. Бывает лишь страх испытать то, что, по вашему мнению, считается неправильным.

— Что ж, ему придется смириться, — хмуро заключила Гита, потому что особенно старательно оттирала салфеткой коралловое пятно в цвет моего платья со своего предплечья.

Я сделала шаг к ней и сжала пальцами ее запястье, притягивая ближе к себе, чтобы было удобнее избавляться от краски. Гита тяжело вздохнула и прекратила свои попытки, передавая мне салфетку.

— Ему не нужно мириться, если он просто не будет об этом знать, — твердо сказала я, растирая светлую кожу до такой степени, что она уже постепенно начала сливаться с цветом пятна от краски. — Мы не обсуждаем наши прошлые отношения. Почему-то говорить с ним об этом мне категорически не хочется, и я пытаюсь пресечь все попытки. Не знаю почему. Наверное, потому, что его тон в этот момент становится в какой-то степени обвиняющим. И я ощущаю давление, похожее на то, что было, когда мы уже расстались, а он пытался меня вернуть. Он тогда давил очень сильно, ты помнишь. Может, не совсем осознанно, но тем не менее.

— Ему тяжело было принять ваш разрыв, и он не всегда действовал разумно, а не на эмоциях. Не только после разрыва, но и во время отношений. Ничего странного в том, что ты не хочешь говорить или слышать об этом, нет. Все нормально.

Ее тихий, но уверенный голос успокаивал. Я верила словам подруги, потому что она знала, как непросто мне было в последние полгода наших с Сашей отношений и в течение трех месяцев после них. Она знала всю ситуацию целиком. Воскресенский действительно упрекал меня в том, что мы расстались. Может, и неосознанно, но у него прекрасно получалось манипулировать моим чувством вины.

Никогда бы не подумала, что это чувство вновь появится в моей жизни и что его катализатором снова будет тот же молодой человек. В конце концов, прошло огромное количество времени, ему давно пора бы уже понять и простить меня, но…

«Это было уже после того, как ты бросила меня?»

Провокационная фраза и голос, в котором сложно не уловить нотки упрека, буквально выбили из колеи.

А вкупе с его высказыванием о том, что быть музой для девушки с разбитым сердцем невероятно романтично, вызвало во мне взрыв негатива.

Вряд ли Саша сделал это нарочно, да и я уже перестала злиться. Даже неприятного осадка не осталось, но сама ситуация заставила задуматься. А сейчас, когда эмоции уже потухли, поразмыслить, сделать какие-то выводы.

Да, мне было неприятно это слышать. Да, возможно, мне стоило бы спросить Сашу об этом, просто чтобы разобраться. Расставить все точки над «i». Подобрать удачный момент и поинтересоваться, действительно ли в его голове я до сих пор плохая и виноватая?

Иногда во мне совершенно точно просыпался психолог. Потом, правда, снова надолго засыпал, но не суть.

— Спасибо! — хихикнула Гита спустя несколько минут, когда у меня наконец получилось оттереть злосчастную краску с ее запястья и предплечья. Забрала из моих рук салфетку, сминая ее в небольшой комок. — Я уже приготовилась к тому, что придется ходить с этим пятном до второго пришествия.

Я улыбнулась ей, скользнув взглядом по светлому лицу. Она выглядела так мило и невинно без своей красной помады. Мягко-мягко, как рассветное солнышко. Сейчас я даже уже привыкла к этой естественности.

Краем глаза я заметила приближающуюся знакомую фигуру и тут же повернула голову. Размашистая походка, уверенный разворот плеч, легкая ухмылка на губах — все при нем. В руках — бутылка воды. Видимо, за ней Саша и ходил в магазин.

— Что ж, — улыбнулась Гита, отряхивая руки и пробегаясь быстрым взглядом по всем художественным принадлежностям, что теперь лежали на скамейке. — Я отсканирую картину и отправлю вам обоим электронную версию, если, конечно, она вам нужна.

— Конечно, — ответила я, сцепив перед собой руки.

Саша лишь кивнул.

Время от времени я задерживала свое внимание на картине, вылавливая все новые и новые детали, прослеживая взглядом каждый оттенок и каждую линию, выведенную точной рукой Гиты, и все еще слабо веря в то, что на полотне изображены именно мы, я и Саша. Уж слишком нежно и мягко пара выглядела со стороны, в то время как наши отношения с Воскресенским на протяжении последних четырех дней напоминали взрыв. Танцующий огонь, играющий языками пламени, потухающий и разгорающийся вновь, выбрасывающий яркие искры в темное небо.

То, что я видела, вызывало во мне гордость за Гиту и загадочную эйфорию, теплой волной прокатывающуюся в груди.

Кажется, Саша чувствовал то же самое, потому что я заметила, как он иногда тоже поглядывал на рисунок. И в его глазах легко угадывалось плохо скрываемое восхищение.

— Тогда на этом можно расходиться. — Гита подошла к мольберту, но Саша остановил ее, приподняв руку.

— Я помогу с ним. Ты же живешь на другом конце аллеи? Это будет быстро. — Гита удивленно кивнула, а Саша решительно повернулся, выловив мой взгляд своим. — Лиз, подождешь? Я занесу с Гитой мольберт и потом провожу тебя.

— Да я помогу вам, чего мне ждать?

— Нет, не стоит. Я все унесу, тут осталось-то… — Гита легким взмахом обвела краски, листы бумаги и кисти, а затем подошла ко мне, чтобы попрощаться. — Спишемся позже?

Я кивнула и обняла ее, чувствуя запах арбузного шампуня; проводила ребят взглядом и села на скамейку, достала телефон из сумки, однако не успела погрузиться в новостную ленту: Саша вернулся слишком быстро. Минуты две — и я увидела знакомый силуэт, вышедший из двора в конце аллеи. Совсем скоро он поравнялся со мной и кивнул в сторону.

— Пошли?

— Да.

Я поднялась, убирая телефон в сумку, и направилась к нему, а в следующую секунду раздался едва слышный хруст, и опора под ногами вдруг резко пропала. Я полетела вперед, рискуя поцеловать своим чудесным носом асфальт, но меня уверенно и крепко удержал под локоть Саша. Мой испуганный визг, наверное, услышала вся улица.

— Ты в порядке? — Обеспокоенный голос прямо над ухом.

И широкие ладони на плечах.

Я посмотрела на Сашу с вырывающимся из груди сердцем. Он снова стоял слишком близко, прижимаясь грудью к моей спине. Его дыхание невесомым теплом касалось моей щеки.

— Да, все хорошо, — пробормотала я, поглядывая на свои босоножки.

Я умудрилась сломать каблук. На своих любимых босоножках. Вот это действительно обидно! Я носила их уже несколько лет. Они были такие удобные, несмотря на высоту каблука в восемь сантиметров, и подходили практически под любой образ.

— Черт.

— Что такое? — спросил Саша, все еще придерживая меня за плечи — так балансировать на одной ноге было намного удобнее.

Я молча расстегнула одной рукой застежку на сломанной босоножке и сняла ее. Шпилька тут же отвалилась и теперь держалась лишь на лоскуте кожи, которой была обтянута. Кажется, это было красноречивым ответом на вопрос.

— М-да, — многозначительно выдал Саша, глядя на эту неприятность.

— М-да, — повторила я и мягко убрала его руки со своих плеч.

— Что ты?..

Кажется, Саша хотел спросить, что я делаю. И теперь удивленно наблюдал, как я снимаю с себя вторую босоножку, оставаясь босиком. Асфальт успел нагреться за день, но не обжигал. Ступни ощущали твердую шероховатость и тепло, от которого хотелось довольно замурлыкать.

— Ты что, пойдешь босиком? — Насмешливые нотки в глухом голосе заставили оторваться от своих босых ног и поднять глаза.

Саша стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с нескрываемой иронией.

— Да, — уверенно кивнула я.

— По асфальту? — Его бровь приподнялась, из-за чего на лбу образовалось несколько коротких складок.

— По асфальту, — снова согласилась я, тоже изгибая бровь, а недоумение Воскресенского было слишком забавным.

Улыбка растянула мои губы, и щеки потихоньку начали ныть от этого напряжения, но в груди разливалось тепло. Словно просачивалось сквозь кожу стоп и неслось вместе с кровью вверх. Наполняло тело покалывающей энергией, смешанной с медовым светом заходящего солнца.

Мне хотелось смеяться.

Это такая глупость, такая малость — бегать босиком по асфальту, как если бы я снова вернулась в детство. Как если бы лишилась разума. Окончательно сошла с ума. Но я чувствовала себя сейчас слишком счастливой, чтобы задумываться о том, как выгляжу со стороны.

А Саша все так же смотрел на меня с недоверием во взгляде. Будто тоже предполагал, что я в какой-то момент времени успела лишиться здравого рассудка. Но от этого меня лишь сильнее тянуло смеяться.

— А если стекло? — иронично поинтересовался он.

— Я же смотрю, куда наступаю, — отмахнулась я, делая несколько шагов вперед и чувствуя каждую неровность теплого асфальта под ногами. По рукам и плечам быстрой рябью скользнули щекотные мурашки.

Но счастье длилось недолго.

Как назло, в следующую секунду под ноги попался какой-то маленький острый камешек. В стопу будто кольнули толстой иглой. Я громко ойкнула и со свистом втянула в себя воздух, поджимая ногу. Кинула быстрый взгляд через плечо, чтобы убедиться, что не порезалась, но крови, к счастью, не увидела.

Что ж, дойти без травм будет сложнее, чем я себе представляла. Видимо, придется быть крайне осторожной.

Прямо за моей спиной раздался тяжелый вздох. В нем было столько обреченности, что я невольно закатила глаза и повернулась к Саше. Он будто стоял ближе, чем до этого. Смотрел на меня как на маленькую, скрестив руки на груди и покачивая головой, и выглядел так самоуверенно. Мне моментально захотелось стереть с подсвеченного теплым светом лица это выражение.

Но вдруг его взгляд переместился куда-то выше моей головы, и Саша удивленно воскликнул:

— Смотри, птеродактиль!

— Где? — резко обернулась я, мечась взглядом по небу и даже не пытаясь обдумать его фразу.

А в следующий момент крепкая рука скользнула по моей спине, а другая подхватила под колени, отрывая от земли, и уже через пару секунд я оказалась прижатой к твердой груди Воскресенского. Сердце громко стукнуло о ребра, сбиваясь с привычного ритма, пока я ошеломленно вглядывалась в абсолютно спокойные голубые глаза прямо перед собой.

— Какая ты смешная, — хохотнул Саша, сверкая своими ямочками и широкой ухмылкой. — Птеродактиль, Лиз? Серьезно?

— Поставь меня на ноги. Что ты делаешь? — прошипела я, чувствуя, как загораются мои щеки.

Свободная рука сама собой обхватила шею Саши, и я, заметив это, разозлилась на себя: совсем не те движения, если я действительно хотела, чтобы он меня отпустил.

— Ты можешь сколько угодно утверждать, что будешь смотреть себе под ноги.

— Но?.. — Я выгнула бровь, ожидая продолжения и старательно делая вид, что меня совершенно не волнует моя позиция. Что находиться в его руках само собой разумеющееся явление.

Почти.

— Но бога ради, просто посиди спокойно.

Саша подхватил меня поудобнее, из-за чего я приглушенно пискнула, сильнее вцепившись в его шею, и направился в сторону моего дома.

— С ума сошел? Хочешь нести меня?

— Кажется, я уже это делаю.

Я снова закатила глаза, но все это было не серьезно. На самом же деле я чувствовала невыразимую благодарность к нему. Саша смотрел вперед, и у меня никак не получалось поймать его взгляд, безмятежный и светлый. Губы растягивала легкая улыбка, и я не видела ни капли напряжения на лице, хотя прекрасно понимала, что нести меня нелегко. И хотя я жила не очень далеко от аллеи, к концу нашей невероятно неловкой прогулки у Саши просто отвалятся руки.

— Мне не по себе, — нервно призналась я, сжимая в пальцах свободной руки ремешки босоножек. Босые стопы ног все еще чувствовали неровность и тепло асфальта.

— Почему? — невинно поинтересовался Саша, время от времени поглядывая на меня.

Между нами было не так много расстояния, чтобы эти взгляды ничего не рождали в моей груди.

— Потому что ты несешь меня. На руках. И хочешь донести до дома.

— Какая проницательность.

— Тебе тяжело!

— Пока что нет.

— Саша! — отчаянно воскликнула я, случайно царапнув ногтем кожу на его шее.

Мне показалось, что его руки слабо дрогнули. Он снова посмотрел на меня.

— Что?

И тут я сдалась. Вздохнула, поджимая губы. Чувствуя кончиками пальцев мягкость волос на его затылке.

— Спасибо тебе.

Саша в ответ только мягко улыбнулся.

— Не за что.

Я снова тяжело вздохнула, до сих пор ощущая жар румянца на собственных щеках. Хотелось прикоснуться к ним ладонями, чтобы остудить, но обе руки, как назло, были заняты, и мне оставалось только тонуть в своей растерянности, сильнее обхватив шею Саши. А еще чувствовать тот самый запах парфюма и едва-едва уловимый — мяты.

Мы привлекали слишком много внимания. Прохожие оборачивались, не скрывая улыбок, а я продолжала делать вид, что все в порядке:

«Все так и задумано, а вы, странный мужчина, идущий навстречу, чего так пялитесь?»

Меня не сильно смущало всеобщее любопытство, неловко было больше от того, что Саше пришлось нести меня. Ему же, казалось, было все равно. Вообще все. До лампочки, кто там на него смотрит и почему, несет он лишние пятьдесят пять килограммов или нет. Саша улыбался незнакомцам в ответ, кому-то даже задорно подмигивал. А когда какие-то парни, проходящие мимо, вдруг засвистели нам вслед и заулюлюкали, он приободрился еще сильнее.

— Красавчик!

— Да я знаю, пацаны, знаю, — громко ответил он с широченной улыбкой на лице.

— Ну и какого черта ты такой радостный? — прошипела я.

— А почему нет? Ведь сейчас ты вся в моих руках. Снова, — загадочно добавил Саша, красноречиво шевельнув бровями и бросив на меня быстрый взгляд.

— Закрой рот.

— Ути-пути.

— Я тебя сейчас ударю.

— Тогда я могу тебя случайно уронить, и твоя прекрасная попка познакомится с асфальтом. А он очень твердый, поверь.

Еще и угрожает!

Моим ответом было сердитое сопение. И новая волна жара, что накрыла с головы до ног, но об этом Воскресенскому знать не обязательно. Больше я не сказала ни слова. Саша, впрочем, тоже не рвался общаться. Видимо, разговоры сбивали дыхание и забирали у него энергию, которая сейчас была необходима, а я и не настаивала на болтовне.

Глава тринадцатая

Четверг

— Сим-сим, откройся, — потребовал Саша, едва мы оказались перед моей дверью.

Боже, он донес меня до моего дома и поднял на мой этаж. Третий! Без лифта! Мне было категорически неудобно, а вот ему, казалось, это не приносило никакого неудобства. Он будто бы даже не слишком устал! Все еще держал меня легко и свободно, лукаво улыбался и поигрывал бровями, когда наши взгляды случайно, или неслучайно, встречались. Я в ответ хмурилась или громко цокала, но при этом чувствовала смущение и благодарность.

А еще — его напряженные плечи под своими руками и ладони, прижимающие меня к нему.

— Без ключей сим-сим не открывается. — Я усмехнулась и полезла в свою сумочку, однако это было бы куда проще сделать, если бы я стояла на своих двух. Сейчас в одной руке были босоножки, а другой я обнимала Воскресенского за шею, и нужно было очень сильно извернуться, чтобы добраться до ключей. Нахмурившись, я взглянула на Сашу. — Может, поставишь меня уже?

— На грязный пол? — Он скептически изогнул бровь.

Я скользнула взглядом по бетонной площадке, тут же почувствовав себя неуютно. Конечно, не шибко хотелось щеголять босыми ногами в подъезде. Саша, по всей видимости, заметил, насколько брезгливо я скривилась. Хохотнул, и этот глухой звук эхом отразился от стен, теряясь в сыром воздухе.

— Ты смешная такая.

— Да, прям обхохочешься, — буркнула я, снова недовольно косясь на Воскресенского. — У меня одна босоножка целая, я могу опереться на одну ногу или…

Но озвучить свое предложение до конца я не успела, лишь приглушенно пискнула, потому что Саша ловким и крайне неожиданным движением опустил меня вниз, и уже через секунду я действительно стояла на своих двух. Точнее, на носках его белых кроссовок. Чтобы не упасть, пришлось и второй рукой обнять его за шею. Жест получился непроизвольным, и я далеко не сразу поняла, что прижимаюсь к нему всем телом.

— Боже, а можно без таких резких движений? Предупреждай хотя бы в следующий раз, — фыркнула я и вздернула подбородок, чтобы смотреть Саше в лицо.

Но кто же знал, что он будет так близко?

Дыхание оборвалось мгновенно. Как по щелчку пальцев, потому что в следующую секунду я уже забыла даже о том, что человеку для поддержания жизнедеятельности необходим кислород. Сердце замерло, и весь мир тоже. А может, он просто исчез. Или сузился до небесно-голубых глаз, в которых закручивался целый водоворот эмоций.

Заинтересованность, лукавство, удовольствие, желание.

Его ладони оказались на моей талии, не давая мне упасть. Наверное, понимал, что удерживать равновесие, пусть даже обхватив его руками, мне все равно не очень легко.

— Без резких? — уточнил он, слегка наклоняя голову вбок. Еще одно излюбленное движение. Мне почему-то казалось, что оно дышало насмешкой. Или игрой. — Хорошо, в следующий раз предупрежу тебя.

— В следующий раз просто не делай их, — прошипела я, слегка отстраняясь, чтобы хоть немного увеличить расстояние между нами. Но было ли это вообще возможно, если я прижималась к нему грудью, обнимала за шею и чувствовала его бедра своими? Пусть даже сквозь слои одежды, это все равно кружило голову до невозможности.

— Доставай ключи, Дюймовочка. Я держу тебя, — предупредил Саша, крепче обхватывая мою талию. И вот мало ему было той неловкости, которую я уже ощущала, потому что он снова гаденько усмехнулся, изгибая бровь. — Или хочешь еще немного побыть в моих объятиях? А может, даже чуть дольше, чем немного?

— Оставь весь свой разврат при себе, Саша, — буркнула я, убирая от него руки, и полезла в сумочку, чувствуя, что точно не упаду: он держал так крепко, и хотелось доверять этим твердым, уверенным рукам.

А еще я постаралась в очередной раз не сильно удивляться тому, как он повзрослел. И что теперь передо мной стоял не мальчик, а мужчина. Пусть даже с этим мужчиной мы не сходились ни в одном мнении.

Ключ нашелся быстро. Не пришлось краснеть лишние две-три минуты и млеть от ощущения держащих ладоней, легко сминающих ткань платья. Хотя последнее я бы, может, и продлила, но дрожащие пальцы уже выудили из сумочки звенящую связку и со второй попытки сунули в замочную скважину. Саша все это время терпеливо ждал, страхуя меня, и не предпринимал никаких попыток, за которые можно было бы получить в лоб.

Когда дверь была открыта, я дернула ручку слишком резко, но постаралась сохранить вид полнейшей невозмутимости, чтобы казалось, будто все так и задумано. Саша помог мне переступить порог, придерживая за локоть, и я с облегчением вздохнула. Неловкая ситуация наконец подошла к концу. Я развернулась к нему, все еще слишком ярко ощущая каждый сантиметр тела, которого он касался.

Целый фейерверк эмоций в груди.

Улыбнулась, поправила волосы, заводя передние пряди за уши, и кивнула.

— Спасибо за помощь.

Он усмехнулся краем рта.

— Пожалуйста.

Наступила тишина.

Я не знала, что еще стоит сказать в таком случае, а Саша, по всей видимости, ждал следующей реплики от меня.

— Я не слишком отдавила тебе ноги?

Мне было все равно, пусть бы даже этой фразе присудили премию «самое глупое продолжение разговора в мире». Пусть бы даже эту премию присудила ей я сама.

— Не слишком, — посмеялся Воскресенский и посмотрел на свои кроссовки. Они оставались все такими же идеально чистыми, как и в начале дня. И как у него это получалось? Я бы изгваздала их уже тысячу раз.

— Отлично.

— Да.

Разговор явно не задался с самого начала. А ведь иногда мы неплохо разговаривали практически обо всем на свете.

Что в этом случае положено сказать? Предложить зайти на чай? Не очень мне хотелось сейчас его чаем угощать, даже в знак благодарности. Одного такого раза нам уже хватило. Сказать «пока» и закрыть дверь? Вроде не очень вежливо. Стоять как истукан и молчать глупо. Видимо, на этом варианты заканчивались.

У меня никогда не было проблем с общением, но сейчас… не хватало только стрекотания сверчков на фоне.

Я кашлянула. Снова поправила волосы, движением кисти перекидывая кудри за спину. И, взглянув в лицо Саши, поинтересовалась неожиданно даже для самой себя:

— Хочешь вспомнить, как пахнет кардамон?

Он тоже удивился. Приподнял брови, но уже через мгновение, улыбнувшись, кивнул.

Эта мысль появилась у меня в голове внезапно. Необдуманная толком, странная, искрометная. Вспыхнувшая, как спичка. Как маленький, властный порыв. Я ведь не хотела приглашать его, а в итоге слова слетели с языка так быстро, что я не успела проконтролировать это.

Просто вспомнила его вчерашнюю фразу:

«Я не помню, как пахнет кардамон».

От них веяло проедающей тоской и горьковатым одиночеством.

— Проходи.

Я сделала шаг назад, освобождая прихожую. Саша переступил порог, закрыв дверь, негромко хлопнувшую за широкой спиной. Я сцепила перед собой руки и закусила губу, наблюдая, как он разувается, а потом прошла в сторону кухни, слыша, что Саша направился вслед за мной, и чувствуя лопатками его взгляд, его присутствие в квартире — от этого все мои чувства будто разом обострились, но мне не было дискомфортно. Совсем наоборот: для меня было странно вдруг понять, что от Воскресенского веет уютом, который я не могла себе объяснить. Да и не пыталась вовсе, чего уж там. Подошла к навесным кухонным шкафам цвета слоновой кости и, надавив на створку, открыла ее. Среди нескольких одинаковых баночек со специями и приправами отыскала нужную. Саша все это время терпеливо молчал, стоя у стола.

— Целый склад. — Смеющийся голос в спину.

— Конечно, — парировала я, даже не пытаясь сдержать улыбку и откручивая крышечку небольшой склянки. — Тебя ждали. Мало ли что еще ты не пробовал.

— Травку не пробовал. Она тоже есть?

Я громко цокнула, оборачиваясь к нему.

Он стоял, прислонившись бедрами к столу. Руки в карманах, легкий наклон головы, легкая ухмылка. Поблескивающие теплом голубые глаза. Он не выделялся из этой комнаты и обстановки. Будто был ее частью, будто каждый день стоял вот так. Перебрасываясь нелепостями, за которые мне хотелось настучать по его голове.

Я сделала шаг к Саше, протягивая баночку с кардамоном.

Приятный запах. Я иногда добавляла эту пряность в чай. Он получался насыщенный и терпкий, с отдаленными нотками лимона и имбиря. Аромат свежий и островатый, яркий-яркий. Прекрасно узнаваемый, если знаешь, как он ощущается.

Саша тоже шагнул навстречу, оттолкнувшись от стены, и принял из моей ладони маленькую стеклянную емкость.

Чувствуя странный прилив сил от его прикосновения к моим пальцам, я наблюдала, как Саша подносит склянку к лицу и вдыхает аромат. Несколько секунд на его лице читалась задумчивость — он запоминал этот запах, который теперь всегда будет ассоциироваться у меня с ним. С этой кухней. С медовым светом заходящего солнца, которым пропитался каждый сантиметр комнаты. С призрачным ощущением прикосновения пальцев Саши к моим. С неровно бьющимся сердцем и умиротворением, прочно поселившимся в груди.

Запах кардамона.

Саша поднял на меня взгляд и улыбнулся. В его глазах мелькнуло облегчение. Всего на секунду, но я успела заметить.

— Спасибо.

Это было тихо и до дрожи в пальцах нежно. Я улыбнулась в ответ, сцепив руки за спиной, и кивнула.

— Теперь будешь знать.

Лучи солнца касались его лица, подсвечивая чистую кожу. И глаза поблескивали в теплом свете. Запах кардамона наполнил комнату.

— Теперь уже не забуду.

Дыхание оборвалось.

Был ли в этих словах какой-то скрытый смысл? Или я снова искала там, где его заведомо нет?

А была ли разница?

Никакой, потому что в голове вдруг вспыхнуло отчаянное осознание: я не хочу, чтобы этот момент заканчивался. Я хочу растянуть его и намотать на стрелки настенных часов, чтобы они прекратили свой ход. Чтобы позволили насладиться. Этим мгновением и этим парнем передо мной. Уютно улыбающимся, с банкой молотой пряности в руках.

Хотел ли Саша того же? Где была та грань, перед которой я бы точно остановилась? Но ведь мы до нее и не добрались.

Или добрались еще несколько дней назад? Ночью воскресенья.

Саша приподнял свободную руку и аккуратным движением завел локон мне за ухо. Яркий, красочный взрыв в голове, порождающий сотни мурашек, которые собираются в затылке, в пояснице, в пальцах рук. Я не смущаюсь. Продолжаю смотреть. Вглядываться в светлое, открытое лицо. Бороться с желанием прижаться щекой к его руке, чтобы ощутить эту ласку сильнее. И тихо отвечаю:

— Не забывай.

— Как скажешь.

Он убрал руку только через пару секунд. Засунул ее в карман джинсов и без какого-либо смущения продолжал смотреть на меня, улыбаясь. На щеках появились ямочки, и я почему-то снова обратила на них свое внимание, хотя уже была уверена, что привыкла.

Но нет. Не привыкла.

Ни к ямочкам, ни к его прикосновениям в полной мере.

— Хочешь чай? — вдруг спросила я, просто чтобы заглушить собственные мысли, которые опять могли зайти совсем не в ту сторону, тем более сейчас, когда интимность момента так сильно била по всем нервным окончаниям. — Могу заварить. Или кофе. Некоторые добавляют кардамон в кофе.

— А ты? — спросил Саша, отдавая мне обратно банку с молотой пряностью. Мне удалось взять ее, не коснувшись при этом его пальцев.

— Я не большая любительница кофе с кардамоном.

— Доверюсь твоему вкусу и соглашусь на чай.

— Тогда садись. — Я указала рукой на диван у стены. Саша сидел на этом месте ровно два дня назад, удивительно. Кто бы знал, что уже так скоро мы снова окажемся здесь вдвоем. — Ты бывал тут не так давно. Все знаешь. Или предпочтешь постоять?

— Раз ты приглашаешь, то я в таком случае присяду, спасибо. Кажется, в прошлый раз ты хотела меня прибить как минимум.

В его голосе слышалась улыбка. Ее трудно не услышать. И трудно не представить, как выглядит в этот момент его лукавое выражение лица.

— Как минимум, — подчеркнула я его слова.

— Что ж, сейчас, думаю, все пройдет куда проще, правда?

— Смотри-ка, как необычно. — Я по привычке распахнула окно, впуская к нам летний вечер, и вернулась к настенным шкафам, открывая один из них, доставая стеклянный чайничек и чай. Поставила кипятиться воду.

Все действия совсем как тогда, во вторник, но даже атмосфера в комнате сейчас была совершенно другой. Я ощущала себя расслабленной и собранной. Тогда же я терялась так, будто мне снова стукнуло шестнадцать.

— Что именно?

— Ты умеешь просто разговаривать. И не источать самодовольство каждую секунду.

Он хохотнул так дерзко, что я только покачала головой и закатила глаза, добавляя в чай кардамон. Ради этого отыскала в шкафу зерна и бросила несколько в чайничек. Яркий, свежий, чуть горьковатый запах распространился по кухне мгновенно.

— Конечно, это я прекрасно умею. Вообще не понимаю, о каком самодовольстве ты говоришь.

— Не сомневаюсь.

— Так, ладно, расскажи про свои стихи. Ты все это время писала?

Вопрос был неожиданным настолько, что я не сразу на него ответила. Впрочем, я бы с большим удовольствием не отвечала вовсе. Откуда такой интерес к моему творчеству? Я думала, Саша утолил все свое любопытство еще сегодня днем, пока Гита писала картину.

Поэзия уже долгое время являлась моим сокровенным секретом, о котором знали очень немногие, и обсуждать свои стихотворения с ними всегда было комфортно, но вот Саша…

Дискомфорта не было, нет.

Просто отсутствие привычки.

— Да, — ответила я, стараясь сохранять голос спокойным и не выдавать замешательства. Может, Саша просто не придумал, о чем еще поговорить со мной. Задаст пару вопросов и отстанет. — Время от времени накатывает вдохновение. У меня огромное количество зарисовок и отдельные строки. Ну, и законченные, конечно, стихотворения.

Я подошла к столу и поставила на круглую деревянную подставку стеклянный чайничек с темнеющим напитком. Из носика поднимался пар и закручивался тонкой струйкой.

— А где хранишь? — полюбопытствовал Саша, заглядывая в мое лицо, пока я разливала чай по кружкам.

— В документе на ноутбуке.

— Дашь почитать?

— Исключено.

— Ты слишком категорична.

— Слишком, — с чувством согласилась я. Поставила чайник обратно на подставку и села напротив Саши, сплетая пальцы и подпирая ими подбородок.

В голубых глазах так четко было видно желание добиться своего, но я прекрасно знала, что в ближайшее время точно не собираюсь показывать ему свои стихотворения.

Один — ноль в мою пользу.

От этого губы сами растягивались в хитрой улыбке, а взгляд Саши начинал сверкать сильнее неподдельным упрямством и азартом.

— Как называется то, что ты мне прочитала?

Зашел издалека? Ну, ладно. Я пожала плечами, глядя на него, сидящего напротив. Саша не откинулся на спинку дивана, и расстояние между нами было не таким большим, каким могло бы быть.

— «В той квартире», наверное. Я никогда не задумывалась. Просто называла по первым строчкам.

— Оригинально.

Прозвучало так, будто он смеялся. Или просто его амплуа настолько въелось в образ, что большинство фраз уже на автомате начинали казаться подколками или намеками на них? Я подняла на Сашу красноречивый взгляд и изогнула бровь. Он понял, в чем дело, почти сразу. Вскинул руки в примирительном жесте и округлил глаза.

— Эй, я серьезно. Не издеваюсь.

— Да ладно?

— Представь себе.

— Ты все равно слишком самодовольный, — заявила я и сделала глоток чая. Он был идеально-горячим, таким, каким надо. И тут же согрел изнутри, приятным теплом стекая вниз.

— Хочешь меня придушить? — лукаво улыбаясь, поинтересовался он.

— Хочу задушить, — невозмутимо парировала я, интонацией выделяя приставку.

«Придушить» — это немного. А «задушить» — это совсем. Так зачем отказывать себе в удовольствии?

Саша рассмеялся, глядя на меня прищуренными глазами. На его лицо падал вечерний теплый свет, и кожа казалась почти бархатной, идеально чистой. Все как в тот вечер два дня назад. Из открытого окна до нас доносились звуки города, ассоциирующиеся с концом очередного дня, потому что в полдень город звучал совсем иначе: более суетливо, громко, возбужденно. По кухне медленно расползалась свежесть, смешиваясь с липкой духотой и ярким запахом кардамона.

— Хорошо, — согласился Саша, но лишь для того, чтобы задать следующий вопрос. — Так стихотворение стало напоминанием о тех отношениях?

— Нет, — я категорично покачала головой. — Говорила же, у него нет адресата.

— Адресата, может, и нет, но когда ты его читаешь, не вспоминаешь о том придурке, из-за которого расстраивалась?

В голове вспыхнуло лицо бывшего молодого человека. Мы расстались больше года назад. Некрасиво, со скандалом и руганью, громко хлопающими дверями, злыми насмешками. Он буквально заставил меня поверить в то, что, кроме него, я никому больше не буду нужна, и нашел другую девочку, чтобы доказать, что он, в отличие от меня, ненужным никогда не будет. И как я только купилась на это?

Но в тот момент оставаться сильной не получалось, просто потому, что наш разрыв действительно подкосил меня. Я не верила каждому новому дню, не верила себе самой. Как можно было не усомниться в собственной значимости?

А спустя несколько месяцев — та кофейня и латте «Ирис». Грустная песня в колонках, нахлынувшее вдохновение, наверное впервые за полгода, и законченное стихотворение меньше чем за час. В тот же момент мне вдруг стало легко и пришло понимание, которое было так необходимо все эти месяцы:

«Господи, неужели он действительно заставил меня сомневаться?»

Это стало уроком и напоминанием на будущее о том, что строить мнение о себе я должна, не опираясь на слова других. Тем более тех, кто мной нисколько не дорожит.

— Нет. — Я улыбнулась. — Вспоминаю только о том, как отпустила сомнения в себе и в своей значимости.

— А ты сомневалась в своей значимости?

— Мы расстались не слишком хорошо. А через две недели он уже нашел новую девушку. И мне стало так обидно тогда. Знаешь, из разряда: «Неужели я действительно не так хороша?» Мерзкие мысли, которые он внушил мне. Когда я написала то стихотворение, они отпустили меня. И я больше никогда не сомневалась в себе.

— И правильно. Никогда не сомневайся. Очевидно, что ты была слишком хороша для него.

Я подняла на Сашу удивленный взгляд. Он смотрел серьезно, без привычных смешливых искорок в глазах. Уверенный в каждом своем слове.

— Спасибо, — произнесла я и улыбнулась. Саша кивнул в ответ и тоже улыбнулся. — Ладно, твоя очередь рассказывать о горестях отношений, — бросила я небрежно и сделала еще глоток чая.

За этой небрежностью крылось любопытство. Я все еще помнила вчерашний день и наш с ним разговор, завернувший в сторону отношений на расстоянии и поиска компромисса. А еще помнила его категоричную реакцию, которая не могла появиться просто так, из ниоткуда.

У нее была база, выстроенная жизненным опытом, не иначе. Но Саша сделал вид, что это вовсе не так.

— Предпочту не раскрывать все карты.

— Эй, это нечестно! — воскликнула я почти возмущенно, а он только рассмеялся.

И в следующую секунду вдруг заявил:

— Ты должна публиковать где-то свои стихотворения.

Сперва я подумала, что ослышалась. Но секунды шли, а Саша продолжал смотреть на меня также спокойно, ожидая ответа.

— Ты упал, что ли? Нет. — Я покачала головой и сделала еще глоток, отчаянно желая спрятаться за собственной чашкой.

— Почему? — кажется, это было искренне удивление.

— Потому что. Сейчас я не пишу для кого-то. Только для себя.

— Думаешь, все писатели и поэты писали для кого-то? Даже когда не были известными?

— Они хотели этого, вот в чем отличие.

— А ты не хочешь?

— Хочу. Но не сейчас. — Я отвечала спокойно и негромко, несмотря на то, что с каждым новым вопросом чувствовала, как пружина внутри меня сжималась все плотнее, готовая сорваться в любой момент. А Саша почему-то не прекращал попыток докопаться до истины, о которой я не привыкла говорить с кем-то не таким близким, как мама или Гита, например.

— Лиз, это слишком красиво, чтобы просто оставить их на ноутбуке.

— Саш, ты услышал лишь одно стихотворение. Одно. С чего ты взял, что остальные лучше?

— Ты говорила, что больше не сомневаешься в себе и своей значимости.

Меня словно током прошибло. Электрический разряд, пронзивший каждую жилу, каждую вену, каждую клетку внутри.

— Это другое, — отчеканила я, вскинув подбородок.

Он упрямо покачал головой, и в этот момент мне захотелось задушить его сильнее, чем когда-либо.

— В чем другое? Это твое творчество. Ты в нем сомневаешься. А твое творчество — это часть тебя. Значит, ты сомневаешься в себе.

— Саш, я не думаю, что готова сейчас открывать свое творчество на огромную аудиторию.

— Почему?

— Потому что статус поэта в издательском и книжном сообществе всегда был для меня чем-то далеким. Чем-то, до чего я должна дойти. Когда-нибудь я стану поэтессой, не сомневайся, но не сейчас. Да и что я могу, собственно, сделать? Ворваться в издательство с требованием напечатать меня?

— Ты можешь шаг вперед сделать, — вдруг сказал он. Смотрел пристально, все так же чуть прищурив глаза, обхватив ладонями свою кружку, от которой уже не поднимался пар. — Руку протянуть. Начать действовать хоть как-то. Крупные цели состоят из маленьких свершений, и если ты не решишься и будешь оттягивать дальше, то так и не приблизишься к этой своей цели.

— Как у тебя все просто, — фыркнула я.

— А что сложного?

— Перебороть себя.

Саша осекся. Наконец-то. Молчал некоторое время, вглядываясь в мое лицо, будто хотел проникнуть в голову и прочитать мысли. Голубые глаза сделались мягче, и вся настойчивость пропала.

— Кто-то еще знает, что ты пишешь стихи? — поинтересовался он.

— Конечно.

— Значит, у тебя есть люди, которые тебя поддержат. Одним из этих людей буду я. Ты же не одна.

— Над этим нужно думать, — произнесла я, закусив губу и глядя тоже прямо на него, старательно пытаясь не задумываться над его словами, которые приятно ощутимым плотным теплом отозвались в груди.

Мне было невероятно радостно слышать их, но я лишь заставляла себя не отводить взгляд и ничем не выдавать то, как странно целительно на меня действовала его поддержка.

— Думай. И решайся.

— Ты на меня давишь.

— Да. Но во благо.

— Слушай, Саш, а не засиделся ли ты?

Он чуть не подавился чаем, который как раз допивал.

— Ты меня прогоняешь? — Он действительно будто не верил в то, что я могу это сделать.

А ведь я могу. Что ж, пришло время удивлять!

— Да, верно, прогоняю, — заявила я и поднялась со стула, подхватывая обе наши кружки и относя их к раковине.

— Зато честно, — согласился Саша и встал следом за мной, ухмыляясь краем рта.

Под моим строгим наблюдением он прошел в коридор и обулся. А когда выпрямился и снова посмотрел на меня, его взгляд снова стал лукавым и почти понимающим.

— Нет, правда, подумай, — предпринял он очередную мягкую попытку.

— Спасибо, что зашел и оставил после себя миллион новых сомнений, — едко попрощалась я.

А в следующую секунду он зачем-то нацепил на себя маску самоуверенного эгоиста, и из моей головы, будто по щелчку пальцев, исчезли все мысли о том, каким приятным собеседником он мог бы быть. Саша нажал на ручку двери, впуская в квартиру подъездную сырость, и уже собрался уходить, как вдруг обернулся, оказываясь чересчур близко. Так, что пришлось поднять подбородок, чтобы смотреть ему в лицо. Его одеколон смешался с запахом кардамона, и это почти сносило мне голову, мешая трезво мыслить.

— Не благодари. Хотя нет… все-таки можешь поблагодарить.

— Иди уже! — Я вытолкала его в подъезд, и Саша, смеясь почти в полный голос, подчинился.

— Спасибо за чай, Дюймовочка! И да, я взял билет на девять утра следующего понедельника. Это я так, рассказываю, потому что, мало ли, вдруг тебе интересно?

Сердце пропустило удар.

Надеюсь, что сейчас не все эмоции, которые я ощутила за столь короткое время, можно было прочитать на моем лице. Потому что если так, то Саша бы заметил всю ту гамму, разобрал бы ее, возможно легко отделяя одну эмоцию от другой.

Растерянность и страх — от того, что теперь я знала точную дату, после которой, скорее всего, больше никогда его не увижу.

Странное облегчение от того, что он выбрал не пятницу, не субботу и даже не воскресенье. Это значило, что у нас еще было время. Для чего, я понятия не имела, но оно просто было, и этого мне в данный момент хватало с головой.

— Отлично, — ответила я, растягивая губы в ехидной улыбке, и только один Господь Бог знал, каких усилий мне это сейчас стоило. — Теперь я могу зачеркивать числа в календаре и отсчитывать дни до твоего отъезда, ура!

— А я почему-то так и знал, что ты собираешься делать что-то такое. Какая-то ты очень предсказуемая, дорогая Лиз.

Брови взлетели вверх сами собой, и я уже приготовилась обрушить на него возмущенную тираду, но Саша только хохотнул, махнул рукой на прощание и спустился по ступеням, напоследок обернувшись и подмигнув мне. А я, закрыв дверь, прислонилась к ней спиной и соскользнула вниз, обхватила руками колени и уткнулась в них подбородком, чувствуя внутри странный осадок после разговора с Сашей. Два противоречивых чувства, и они топили меня одно за другим, только вот непонятно, какое сильнее.

Тепло благодарности, приятного удивления от того, что он так настойчиво поддерживал меня и мое творчество, и странное ощущение гадкой невесомости и потерянности после услышанной новости.

Глава четырнадцатая

Пятница

— Нет…

— Да, солнышко.

— Пожалуйста, нет.

— Пожалуйста, да. Кстати, ты говорила «пожалуйста, да» той ночью, когда мы с тобой…

— Замолчи!

Густой смешок над моей головой. Я глубоко вздохнула, всеми силами пытаясь совладать с собственным раздражением и бессилием. Они накрывали тяжелой, почти убийственной волной. Гремучая смесь.

Я стояла в очереди за кофе в любимой кофейне. Передо мной оставалось всего пару человек, и я уже даже успела представить, как буду шагать по улицам со стаканом в руке в поисках идеальной пары новых босоножек. На улице ярко светило солнце, день обещал быть насыщенным и интересным, в сумке лежали наушники и ждали, когда я подключу их к телефону и окунусь в композиции из своего плейлиста, чтобы добавить настроения. Ну что сегодня могло пойти не так?

Как оказалось, я рано радовалась.

Воскресенский вдруг резко оказался в очереди прямиком за мной. Знакомый насмешливый голос раздался очень неожиданно. От него кожа мгновенно покрылась мурашками. Я сначала даже не поверила, что можно вот так по-дурацки снова столкнуться в кофейне. А потом прокрутила в голове события последних пяти дней и с трудом заставила себя сдержать за зубами поток слов, о которых приличные девушки даже и не догадываются.

Мы снова встретились. Он точно не шпионит за мной? Ведь я за ним — точно нет. А в такие совпадения без причины у меня уже просто не получалось верить.

— Кстати, — обезоруживающе низкий голос вдруг раздался у самого уха: Воскресенский слегка наклонился ко мне, чтобы его слова могла расслышать лишь я, — «пожалуйста, да» из твоих уст звучало куда соблазнительнее, чем сейчас «пожалуйста, нет».

Щеки загорелись. Я чувствовала, как жар опускается от лица к шее. Не спасали даже кондиционеры, которых в кофейне было аж несколько штук.

— Что ты тут забыл? — прошипела я, слегка поворачивая голову и демонстрируя Воскресенскому свой профиль, но не рискуя поднимать глаза, — не хотелось бы, чтобы он увидел, насколько праведным и ярким было мое смущение.

Саша снова усмехнулся. Я услышала.

— Гита сказала, что у вас тут вкусный кофе.

— Жарковато для кофе, не находишь?

— Вкусный холодный кофе, — любезно уточнил он.

Я едва сдержалась, чтобы не возмутиться. Громко. На всю кофейню. Как назло, очередь перестала двигаться, потому что парень у прилавка слишком долго выбирал, с каким сиропом хочет свой флэт уайт.

— Ах, вот оно что.

— Ты ведь тоже стоишь за ним.

— Да.

— Это был не вопрос, если что.

Я плюнула на смущение и повернулась к нему всем телом, раздраженно складывая руки на груди.

— Ох, в таком случае, откуда эта уверенность?

— Гита сказала, что вы всегда берете кофе тут.

— Как много Гита тебе рассказывает обо мне.

— А ты любишь… хм, дай вспомнить… — Воскресенский прищурил глаза, будто усердно вспоминал, полностью игнорируя мою реплику. А затем усмехнулся уголком рта и снова посмотрел на меня, уверенный до чертиков. — С мятным сиропом, да? И корицей.

Я засопела, как паровоз.

— К чему тебе эта информация, позволь уточнить? Почему вы вообще говорили об этом?

— Досье на тебя собираю. Собираюсь шантажировать на миллиарды долларов.

— Информацией о кофе? Не хочу тебя разочаровывать, но… хотя нет, все-таки хочу. Это не сработает, иначе я бы уже стала миллиардершей.

— Какая жалость.

— И не говори.

Все-таки Саша — это Саша. И у него потрясающе получалось совмещать в себе две стороны личности: приятную, когда с ним можно было просто говорить, как вчера, и самую противную на свете — она главенствовала сейчас.

Просто удивительно.

Может, меня и расстраивал его скорый отъезд, пусть даже я не понимала причин этого, но это отнюдь не значило, что я собиралась видеть его каждый день всей этой недели. И иногда его было в самом деле слишком много. Особенно когда Саша снова наполнялся самодовольством так, будто его вливали в Воскресенского литрами.

Он широко улыбался, и я оскалилась в ответ, чувствуя, как начинает дергаться глаз. В колонках негромко заиграла «Sugar» американской группы Maroon 5. На Саше была белая футболка, а я невольно вспомнила ту голубую рубашку, которой он отдал предпочтение вчера.

И в воскресенье ночью.

Высокий вежливый голос заставил нас обернуться к прилавку.

— Добрый день! Что для вас?

В очереди перед нами уже никого не было, и миловидная девушка-бариста с приветливой улыбкой смотрела в ожидании то на меня, то на Сашу.

Я уже было открыла рот, чтобы назвать ей любимый айс-кофе, как вдруг Саша легким движением отодвинул меня в сторону, делая шаг к стойке. Это заставило недоуменно уставиться на него, но он не смотрел на меня, он вежливо улыбался девушке напротив, сверкая своими ямочками.

— Добрый день. Пожалуйста, холодный кофе с мятным сиропом и корицей. И айс-латте. В него тоже добавьте корицу. Оплата будет картой, — закончил он, доставая телефон и вынимая из-под силиконового чехла банковскую карточку.

С каждым его словом мое удивление росло. Саша собирался угостить меня кофе? Что за аттракцион немыслимой щедрости?

Но спорить с разливающимся в груди мягким теплом я не бралась. Этот жест со стороны Саши был приятен, как бы там он себя ни вел еще минуту назад, и я улыбнулась, позволяя ему оплатить заказ. А когда бариста предложила нам подождать пару минут, то сделала шаг к нему и, сплетая наши с ним пальцы, негромко шепнула практически в самое ухо:

— Спасибо.

Саша удивился, слегка повернув голову в мою сторону, но уже через секунду ответил мне спокойной улыбкой и сильнее сжал мои пальцы своими. Мы отошли к столикам неподалеку, и я высвободила руку, поправляя ремешок сумки. Кожа помнила прикосновение большой теплой ладони и отзывалась на это воспоминание мягким покалыванием, но я старалась не придавать ему значения. Лишь хитро улыбнулась Саше, слегка прищурив глаза.

— Какой-то ты сегодня подозрительно добрый. Что-то произошло?

— Я всегда добрый, просто раньше ты не замечала этого. Или не хотела замечать, — уклончиво протянул он, сверкая своими ямочками.

— Не прибедняйся, — одернула его я, потянув за молнию на сумочке и закрывая ее. — Так какими судьбами?

— Я же сказал, за кофе.

— И все? — Я недоверчиво подняла бровь.

— Я не могу просто прийти за кофе? Как будто ты не ходишь сюда, чтобы просто взять кофе.

— Эй, хватит забрасывать меня фактами о моей жизни, иначе я всерьез начну опасаться тебя, маньяк, — предупредила я, однако его моя строгость его лишь повеселила.

— Маленькая Лиз боится?

— Ты всего на три недели старше меня, не зазнавайся.

— Эй, мои слова прозвучали круто, а ты испортила момент! — воскликнул Саша, приподнимая подбородок, и внезапно притянул меня к себе за запястье.

Я мягко уткнулась в его грудь, приглушенно пискнув, и тут же почувствовала его пальцы на своих ребрах, едва не взрываясь смехом на всю кофейню:

— Прекрати, щекотно!

Вцепилась в его предплечья, отстраняя от себя, но он быстро перехватил мои руки, сплетаясь со мной пальцами. Прошибая электрическим зарядом каждую клеточку моего тела от этих тесных прикосновений. Они почему-то возвращали меня во вчерашний день, и я сразу вспомнила крепкие напряженные руки, в которых чувствовала себя слишком уютно. Запах мяты и горьковатого одеколона.

Сейчас от него пахло почти так же. Только еще примешивался аромат кофейни: кофе, карамели и выпечки.

— Ты не выглядишь испуганной.

Я вскинула голову, заглядывая в теплые глаза. Они полнились нежностью. Обнимающей, терпкой. О чем он думал сейчас?

О том, о чем не будет думать уже через два дня.

Я усмехнулась и сделала крохотный шаг назад, ненавязчиво высвобождаясь из его рук.

— Потому что ты не пугаешь.

Саша вскинул брови и, кажется, хотел сказать что-то еще, но мелодичный женский голос прервал нас:

— Холодный кофе с мятным сиропом и корицей и айс-латте с корицей для вас!

Саша подошел к девушке, забрал у нее два высоких стакана с крышками-полусферами и вернулся, вручая мне мой кофе. Я еще раз поблагодарила его и, захватив губами трубочку, сделала глоток. Шикарный кофе! Я начала скучать по нему еще вчера.

— Ладно, что мы все обо мне да обо мне. — Я закатила глаза на его реплику. — Ты-то куда идешь?

— За новыми босоножками. Как ты помнишь, вчера у меня случилась авария.

— Отлично. — Саша кивнул. Сделал глоток кофе, придирчиво оглядывая содержимое стакана, а затем снова посмотрел на меня, улыбаясь. — Я пойду с тобой. Если ты не против.

И в этот самый момент я поняла, что не против.

Поэтому послала ему ответную улыбку и, кивнув в сторону выхода, направилась к стеклянной двери, даже не пытаясь объяснить себе это желание провести с ним время.

Меня просто ждали магазины, любимый кофе и неожиданно приятная компания.

— Кстати, как дела с твоими стихотворениями? — спросил он, придерживая для меня дверь, когда мы выходили из кофейни. Не скажу, что вопрос был неожиданным, ведь Саша показал вчера, каким настойчивым может быть. Еще и тон такой непринужденный, вот же манипулятор! Неужели думает, что этот тон поможет ему выпытать из меня больше?

Смешной.

— Отлично, а что? — переспросила я в тон ему, едва сдерживая улыбку, так и рвущуюся растянуть губы.

— Ничего, мне просто интересно, подумала ты или нет.

— Нет, конечно. Забыла об этом сразу же, как закрыла за тобой дверь.

Ложь. На самом деле ложь, потому что я не забыла. Конечно, нет. Думала об этом весь вечер и даже сегодня утром. Пыталась понять: почему он так рвется помочь мне? Почему ему не все равно? Изо всех сил игнорировала приятный жар в груди, который вспыхнул даже сейчас.

— Отлично, тогда я напомню.

— Если ты решил идти со мной, то молча, пожалуйста.

— Совсем молча?

Я не смотрела на него, но расслышала в голосе улыбку. Такую, какая была только у Воскресенского: хитрая до чертиков, лукавая, озорная. От которой на его щеках появлялись две глубокие ямочки.

Мы перешли дорогу по ближайшему переходу и направились в сторону торгового центра, что был неподалеку. Я знала там несколько хороших магазинчиков, где частенько видела красивую обувь. Солнечный свет заливал городские улицы, и находиться на улице без темных очков сегодня я просто не могла. Первая половина дня привлекала своей тишиной и одновременно торопливостью, которая ощущалась во всем вокруг, кроме меня самой. Ну, и Саши, что плелся рядом, тоже никуда не торопясь.

— Совсем молча.

— Ну, думала же?

— Ты не отстанешь, да? — поинтересовалась я.

— Конечно, — подтвердил он, и я покачала головой, искоса бросая на него нарочито раздраженный взгляд.

Как бы мне ни было приятно знать, что ему не все равно, это вовсе не значило, что я собиралась поддаваться ему. Мой ответ в любом случае оставался отрицательным. Несмотря на всю ту белиберду, что творилась в моем животе каждый раз, когда Саша давал мне понять, что верит в меня и мое творчество.

Он повернул ко мне голову и усмехнулся краем рта, сделав глоток холодного кофе прямо из стакана: крышку-полусферу он снял и выбросил, а нераскрытую гофре-трубочку зачем-то сунул в передний карман джинсов. Я глубоко вздохнула и покачала головой. Ледяной стакан в ладони здорово отрезвлял.

— Слушай, меня многие пытались подтолкнуть к этому, но не было никого настолько же настойчивого, как ты, — честно призналась я ему.

— Я просто искренне хочу, чтобы ты стала увереннее в том, что делаешь. Я бы ни на секунду не подумал, что у тебя проблемы с этим, если бы не наш вчерашний разговор. Если мне нужно повторить тысячу раз, что твое стихотворение прекрасно, чтобы ты решилась показать его людям, я это сделаю.

— А тысячу два?

— Даже на тысячу три согласен.

Не улыбнуться не получилось. Снова. Тепло заполнило всю грудную клетку, все тело, каждую жилку, и даже холод от стакана с холодным кофе перестал напоминать о себе.

— Я все равно не понимаю. — Я покачала головой, продолжая улыбаться. Посмотрела на Сашу. — Ты слышал лишь одно стихотворение.

— Мне этого достаточно. Кстати, сколько их у тебя?

— Не знаю, наверное, около… ста?

— Что?! Ста? Ты серьезно?

— Ну да, а что? Они небольшие, не все серьезные, большинство — просто порыв вдохновения.

— Ты просто нечто, Лиз.

В его голосе звучало целое море восхищения. Не знаю, было ли его столько же в голубых глазах, потому что они скрылись под солнцезащитными очками. Но мне вполне хватило того, что я услышала.

Почему это всегда выливалось в нечто подобное? Моя злость из-за его шуток, самоуверенных реплик, упрямства превращалась в мягкое тепло в груди. В странное чувство, от которого бежали мурашки. Между этими состояниями всего несколько секунд. Несколько улыбок. Слов, смеха, странно переворачивающих прикосновений.

Я так хотела взять его за руку и отправиться гулять именно так. А через пару минут — ставлю что угодно — он снова будет злить меня до невозможности сильно.

* * *

— Может, эти?

— Издеваешься?

— Ну а что? У них… милый стразик сверху. И сбоку.

— Тогда, может, возьмешь их себе, раз тебя так привлекают стразики?

Саша буркнул что-то себе под нос, но я не расслышала. Усмехнулась, выгибая бровь, наблюдая, как он ставит слишком блестящую туфлю обратно на полочку перед ровно выстроенными коробками с размерами.

Даже не стала расстраивать его тем, что это вообще-то не босоножки. Он и так слишком громко сопел, пока подходил к другому стеллажу и внимательно рассматривал предложенную обувь.

Это был пятый по счету магазин. Я прекрасно понимала, что он устал, однако стоило сказать ему спасибо — Саша стоически выдерживал пытку женским шопингом. Когда он собственноручно подписывался на это, то знал ли вообще, что его ждет? В любом случае сам виноват, даже если не знал.

Эта мысль заставила хитро улыбнуться и пойти дальше вдоль рядов.

Я на самом деле не могла ничего найти. Попались мне одни босоножки. Почти точь-в-точь как те, у которых вчера сломался каблук. Но миловидная девушка-консультант в ответ на мою просьбу принести тридцать восьмой размер только развела руками.

— У нас остался только тридцать седьмой, к сожалению.

К огромному, я бы сказала!

Как мне хотелось завыть. Это же одно из самых душераздирающих женских несчастий — найти идеальную пару обуви и услышать, что твоего размера нет. Хоть на стенку лезь, хоть на бедного консультанта кидайся.

Но оставалось лишь взять себя в руки и не падать духом. Схватить за руку Сашу и повести в следующий магазин. Последний, кстати. Если я ничего не найду здесь, то пиши пропало — в нашем городе других торговых центров не было, а все, что были, мы уже прошли.

Нет, конечно, дома нашлась еще одна пара босоножек, черных, с толстым высоким каблуком и ремешком на щиколотке. Они красиво смотрелись на ноге, особенно с джинсовой юбкой и блузкой с открытыми плечами, на которых я сегодня остановила выбор, но все же они были не те. Мне не хватало моей шпильки и прежнего удобства, элегантности и женственности бежевого оттенка, который гармонировал действительно с любым образом.

Поэтому я и отправилась на поиски чего-нибудь хоть отдаленно похожего.

Все, что было у меня на данный момент, — это угасающая надежда и огромная усталость, легко угадываемая в глазах моего спутника.

— Это невозможно, — тяжело вздохнул Саша, подходя ко мне и засовывая ладони в задние карманы своих джинсов.

— Что? Найти идеальную пару обуви? — Я подняла брови, пытаясь прогнать мысль о том, что внушительный каблук черных босоножек сделал меня еще выше, и теперь я могла коснуться кончиком носа подбородка Саши. Если бы стояла достаточно близко для этого.

— Не задушиться ремешком каких-нибудь ближайших туфель, — поддразнил меня он.

Я только цокнула в ответ и толкнула его кулаком в плечо, на что Саша усмехнулся, закидывая руки за голову и сцепляя пальцы на затылке.

— Мы почти закончили. Это последний магазин. Вон там, — я указала рукой в сторону диванчика в другом конце зала, — местечко как раз для таких, как ты, сильно уставших и много разглагольствующих. Пойди присядь. Не мозоль мне глаза.

— Уж прям-таки я тебе их намозолил, — беззлобно буркнул Саша, но все же направился в сторону диванчика.

Я улыбнулась ему вслед и, развернувшись, пошла к последним стендам с летней обувью. Если там ничего не найду, то все, можно идти страдать. Ну, или все-таки попробовать отнести свои в ремонт.

И почему я раньше об этом не подумала?

Взгляд, бесцельно бродивший по витринам и стеллажам, вдруг наткнулся на зеркало, и я замерла, мельком оглядывая себя. Открытые ноги — слишком открытые, я не часто носила такие короткие юбки. Выступающие плечи. Распахнутые крылья ключиц. Сверкающие глаза. Улыбка на лице. Красиво уложенные темные локоны, скрывающие шею.

В голове тут же вспыхнуло жаркое воспоминание прямиком из ночи воскресенья.

Протянутая дорожка влажных поцелуев.

Руки сами потянулись вверх. Перебросили густую копну волос на одно плечо, обнажая шею. Девственно-чистую. Еще три дня назад это местечко венчало бледное пятнышко, оставленное Сашей. Сейчас на коже ничего не было.

Я и забыла об этом. Первые пару дней следила, проверяя, не сошло ли это недоразумение, а потом перестала думать вовсе. И сейчас чувствовала странное, абсолютно дурацкое сожаление.

Потому что больше не осталось никаких напоминаний о том, что произошло тогда между нами. Оно растворилось в вечности и картинках прошлого.

Почти через силу я отвернулась от зеркала. Закусила губу и сделала шаг в сторону, подавляя непонятно откуда взявшуюся тоску. Разъедающую и тяжелую. В пару секунд оказалась у нужного стеллажа и схватила с полки милые босоножки кремового оттенка на танкетке. Цвет потрясающий, но эта платформа…

Видимо, не судьба мне сегодня найти идеальную летнюю пару.

* * *

Часы показали без пятнадцати шесть, когда мы вышли из торгового центра и неспешно направились куда глаза глядят. Я просто шла за Сашей, но могу поспорить, что если бы спросила, куда мы идем, то он бы ответил что-то вроде «не знаю, я просто иду за тобой».

Состояние было каким-то расслабленно-ленивым у нас обоих, но это не мешало Саше активно сокрушаться по поводу того, что мы ничего не нашли.

— Пять магазинов! И ты ни одной пары не выбрала.

— Выбрала вообще-то! Кто виноват, что у них не было моего размера?

Саша громко цокнул, а я широко улыбнулась. Шопинг отчего-то выматывал парней. Не всех, но Саша исключением явно не стал. Ну, ничего. Помучился немного, но не умер же.

— А те, красные?

— Красный ни разу не универсальный цвет. Они не ко всему подойдут.

— Но зато это твой размер, и они хорошо сели! Если бы не так, ты бы не намотала два круга по магазину прямо в них.

— Вообще-то я пыталась понять, удобные ли они, — ответила я, бросая недовольный взгляд исподлобья.

Саша лишь отмахнулся, а затем мотнул головой, отбрасывая несколько светлых прядей, упавших на лоб.

— Ты изначально видела, что они красные, и знала, что этот цвет «ни разу не универсальный», — передразнил он меня, изображая воздушные кавычки пальцами, на что я только выгнула бровь. — Ты дала мне надежду и так безжалостно растоптала ее!

— Да что ты, бедненький. И как только выдержал?

— Просто моя внутренняя сила не дала мне сломаться.

Теперь закатила глаза я. Покачала головой и оправила блузку, сползшую с одного плеча. Еще в магазине я собрала волосы в высокий хвост, который теперь раскачивался в такт моим шагам.

На шее не было ничего, что могло бы смутить меня, если туда вдруг упадет чей-то дотошно-внимательный взгляд. Я даже боюсь представить реакцию Воскресенского, узнай он, что все эти дни я терпела жуткую жару лишь потому, что носила на шее метку его поцелуя.

— Ты с самого начала знал, на что идешь, — безапелляционно заявила я. — Сам напросился.

— Как будто ты не была рада моей компании.

— В тебе столько самоуверенности… за год не исчерпаешь.

— Хочешь попробовать? — Воскресенский оскалился, поворачивая ко мне голову, и мой взгляд сцепился с его, потемневшим, когда солнце не касалось его лица.

Я недовольно прищурила глаза, вздергивая подбородок.

— У меня нервов столько нет, сколько у тебя — самоуверенности. Да и впереди лишь два дня.

— Два дня? — он посмотрел непонимающе.

А я осознала, что за все прошедшие будни мы так ни разу и не поговорили о его скором отъезде. Будто обходили эту тему стороной. Случайно или не совсем случайно. Саша практически не упоминал об этом в разговорах, даже точную дату сказал лишь вчера вечером, а я… пожалуй, тоже не спешила ничего обсуждать. Мы оба знали, что это неизбежно, но словно предпочитали не помнить.

Я неопределенно пожала плечами и разозлилась на себя, когда поняла, что прячу глаза от его внимательного взгляда.

— Два дня. Или у тебя перенесли рейс с понедельника?

— Не перенесли, — хитрая улыбка на губах, пропитавшая его слова. — Уже готовишься скучать по мне?

Брови взметнулись вверх сами собой, и я не успела сдержать нервный смешок. Он сорвался с губ и утонул в теплом воздухе.

— Не дождешься.

— Как грубо. А я буду вспоминать тебя, — произнес вдруг Саша.

И в его словах было что-то… Что-то, что отшвырнуло меня во вчерашний день. В голове раздались слова.

«Это было уже после того, как ты бросила меня?»

Стало не по себе.

Действительно. Саша уедет через два дня. Мы вряд ли увидимся еще когда-либо, а я так и не узнаю, считает ли он, что меня должно глодать чувство вины. Уверен ли, что наши отношения разрушила именно я. Что я виновата в том конце, который в итоге нас встретил.

Я ведь собиралась спросить его.

Сказать по правде, я никогда особо не задумывалась об этом — мне просто было неинтересно. Считает? Да и пожалуйста. Сколько влезет. Ведь я всегда знала, что я не виновата. То есть что виновата не я одна. До недавнего момента мне было все равно, что он думает.

Но сейчас… Сейчас я почему-то хотела знать о его мыслях. Хотела знать, давит он на меня осознанно или в самом деле нет. Думает ли, что я виновница нашего мрачного торжества?

— Скажи. — Я поколебалась еще несколько секунд, пытаясь подобрать слова. В конце концов, я собиралась заговорить о том, что сама же всеми возможными способами отторгала. Но нам нужно было решить этот вопрос. И мне нужно было знать. Убедиться. Понять. — Ты считаешь меня виноватой в том, что наши отношения закончились?

Сашу, кажется, немного шокировала моя смелость. Или резкая смена темы разговора. Брови его приподнялись в немом удивлении, однако он быстро нашелся, горько усмехнувшись.

— Это из-за того, что я спросил вчера?

«Это было уже после того, как ты бросила меня?» — снова вспомнила я. Прохладно, с четко различимым упреком. Мне было сложно забыть этот тон. Я прекрасно его знала — прекрасно помнила. Вряд ли такие чувства стираются из памяти.

Уязвленность. Обида. Боль.

Теперь удивилась уже я. Выходит, он все-таки нарочно это делает?..

— В том числе.

— Нет, Лиз. — Саша решительно покачал головой. — Я не хотел, чтобы это выглядело так, будто я упрекаю тебя. Я подобрал неверную интонацию, да и вообще просто не подумал, прежде чем спросить. Я не считаю тебя виноватой. Пять лет назад я злился, да, но сейчас все в порядке. Прости, если заставил думать иначе. Но! — Он вдруг указал на меня кончиком пальца, рассмеявшись. — Я обвиняю тебя в том, что ты ушла в понедельник утром.

Я закатила глаза.

— Если бы я осталась, это утро было бы самым неловким на свете. Как ты не понимаешь?

— Возможно, — согласился Саша, снова сунув руки в карманы джинсов. — А так оно было до невозможности пустым, с горьким привкусом досады.

— Как поэтично, — усмехнулась я, сжимая ледяной ладонью ремешок сумки. — Да, возможно, я не должна была уходить.

— Возможно? — Саша насмешливо изогнул бровь. Или за насмешкой скрывалась горечь?

— Не знаю, поступила бы я иначе, выпади мне шанс снова сделать тот выбор между «остаться» и «уйти».

Он хмыкнул, не удостоив меня ответом, но я пропустила его недовольство мимо ушей, потому что сейчас ощущала облегчение и радость. От решенного вопроса, от вскрывшейся правды — он не считает меня виноватой.

Чтобы перестать теряться в бесконечных догадках, стоит спросить напрямую о том, что тебя волнует.

Некоторое время мы шли в тишине. Саша явно дулся на меня, его показательно вздернутый нос только об этом и говорил, а я просто молчала, наслаждаясь прогулкой. Солнце было еще высоко, но уже вот-вот должно было начать клониться к горизонту, а затем — накрыть город медово-золотым маревом.

Его хотелось поймать в ладонь, унести с собой и навсегда спрятать, чтобы хмурыми осенними вечерами напоминать себе о радостях жаркого лета.

— Знаешь… — вдруг произнесла я, не совсем понимая, что собиралась сказать. Просто дала волю внутренней себе. А когда Саша повернул ко мне голову, внимательно слушая, почувствовала, как в груди растет уверенность. — Когда-то давно я слышала одну фразу. Ее смысл был примерно следующий: ты не можешь знать наперед, правильный ли выбор сделаешь, поэтому нет смысла переживать и гадать. Просто нужно сделать выбор, о котором потом не будешь жалеть.

Саша скептически хмыкнул.

— Кто же это сказал?

Я вскинула брови, закусывая губу.

— Не помню. Герой фильма какого-то вроде. — Ну не скажу же я ему, что это слова моего любимого персонажа из аниме!

— Как мудро, — заключил Саша.

— Конечно.

— И что? — вдруг спросил он, снова поворачивая ко мне лицо. — Ты жалеешь?

Тонкая игла тревоги кольнула меня в грудь. Глубоко и неприятно.

— О чем? — Я вопросительно подняла брови, стойко выдерживая долгий испытывающий взгляд голубых глаз.

Саша кусал щеку изнутри и метался взглядом по моему лицу, будто хотел что-то найти. Или ждал. Ждал, что я пойму смысл его вопроса? Да, я прекрасно понимала, но он снова делал это. Снова давил на меня.

«Жалеешь, что ушла тогда утром?»

«Жалеешь, что мы расстались?»

«Жалеешь, что встретились снова?»

Вариантов целая уйма, но сейчас я жалела лишь о том, что наш разговор вернулся к теме, которую я старательно избегала.

Наверное, все чувства снова были написаны на моем лице. Вполне понятным языком, потому что Саша вдруг отвернулся, широко улыбаясь. Ощущение, будто от меня ждали невероятного, исчезло.

— О том, что уехала отсюда, — весело сказал он.

«Он ведь явно не это хотел спросить», — пронеслось в голове почти вскриком, но я не стала ничего говорить по этому поводу. Просто ответила на вопрос, который мне задали, — кажется, Саша этого и хотел.

— На первом курсе жалела и хотела обратно. В начале второго хотела. А потом… прошло. Потом я поняла, что не стоит ни о чем жалеть в своей жизни. Просто нужно вынести из этого урок и идти дальше. Я люблю этот город, это мой дом, — с теплом сказала я, пробегаясь взглядом по улицам вокруг и чувствуя, как сладко щемит за ребрами. — Я люблю приезжать сюда. Я любила здесь жить, но сейчас я уже не жалею, что уехала. Это нормально — уехать, чтобы учиться. Вырваться из зоны комфорта. Я очень скучаю по дому, но не жалею, нет.

— А вернуться?..

— Нет! — вдруг воскликнула я, перебивая Сашу. Он удивленно уставился меня, приподнимая брови. А затем вкрадчиво поинтересовался:

— Нет?

— Нет.

— Почему же? Я когда-то думал над тем, чтобы перебраться в городок поменьше.

— Ты же не хотел переезжать, — передразнила его я, кривя губы. Уж очень мне хотелось поймать его хоть на чем-нибудь.

— Не хотел. И не буду, — твердо согласился он. — Но когда-то у меня были такие мысли.

— Переехать в маленький город, где ничего нет? И зачем? — Я скептически выгнула бровь.

И тут же поймала насмешливый взгляд.

— Да, конечно, ты же у нас охотница за перспективами. — Теперь настала его очередь дразнить меня?

— Прозвучало не очень, знаешь ли.

— Но разве я соврал?

Почему-то я не нашла что ответить. Только фыркнула в ответ, вздернув подбородок, ощущая противостояние каждой клеткой тела. Столкновение наших взглядов — звон стали скрещенных клинков. И напряжение в воздухе, которое хоть ножом можно резать.

Оно бы упало к ногам и примялось подошвами туфель.

Саша усмехнулся, отворачиваясь.

— Почему нет? Это безопасность. Комфорт. Спокойствие. Нет никакой нервотрепки, бешеного темпа, вечной спешки. Хорошо же.

Его воодушевление разбилось о мою маску сомнения и предубежденности, и он спросил:

— И после этого я зануда?

— Ты все еще сомневаешься? — парировала я.

И снова фыркнула. Чтоб ему уж совсем неповадно было.

Саша фыркнул в ответ. Наверняка мы походили на двух недовольных ежиков. И даже сомневаться в этом не приходилось — оба шли, гордо подняв головы, и смотрели по сторонам. Он, неспешно вышагивающий, сунувший руки в карманы джинсов, и я, бодро качающая бедрами, прислушивающаяся к глухому стуку толстых каблуков по асфальту.

— Иногда ты совсем не выглядишь неуверенной в чем-то, — едко заметил он спустя несколько минут молчания.

Я снова фыркнула — а почему нет? Пусть привыкает — и пожала плечами.

— Потому что в себе я уверена.

— Но в своем деле — нет. Удивительно. Как это, интересно, работает? — невинно поинтересовался Саша.

Снова он об этом! Да что такое? Вот чтоб еще хоть раз я что-то ему рассказала, чем меня потом можно было бы попрекать, как он сейчас это делал.

И вообще, если он не понимает меня и мои чувства, то это только его проблемы, я считаю.

— Ты на меня давишь.

— Я знаю.

Я почти задохнулась от возмущения. А он только этого и ждал.

— Это неправильно, ты в курсе? — поинтересовалась я, все же повернув голову и посмотрев на Воскресенского. — Я должна сама к этому прийти.

— Да, должна. — Он пожал плечами так, будто я действительно говорила очевидные вещи. — И ты придешь к этому сама, никто тебя не заставляет насильно. Я лишь хочу тебя подтолкнуть к верному решению.

— Немного самоуверенно, не находишь? — Яд в моем голосе был ощутим почти на физическом уровне. — И такое ощущение, что ты не подталкиваешь, а сдвигаешь бульдозером, Саш.

И тут я поймала его взгляд. Саша тоже посмотрел на меня. Удивленный, даже брови приподнял, как будто не ожидал от меня услышать этих слов. А в следующее мгновение произошло то, чего я ну совсем не ожидала.

Саша рассмеялся.

Искренне, с теми самыми веселыми искорками в ясных глазах и ямочками на щеках. Заразительно и по-настоящему. Так, что мне самой отчего-то захотелось рассмеяться, но я удержала внезапный порыв, однако улыбку сдержать не смогла и позволила ей растянуть губы, вслушиваясь в звучный смех, что проносился по улице эхом.

Несколько прохожих обернулось, но мне было плевать.

Раздражение куда-то делось, и желание накостылять Саше пропало вместе с ним. Как это вечно работало рядом с Воскресенским? Будто по щелчку невидимых пальцев от меня отступали все негативные эмоции. И вот я снова наслаждалась спокойствием вечера и тишиной, которая повисла между нами, едва Саша перестал смеяться. А ему для этого каждый раз нужно было сделать какую-то малость: извиниться, обнять меня, утешить, поддержать, рассмеяться.

Солнечный свет постепенно приобретал медовые оттенки, окрашивал здания, траву, деревья и лица прохожих. Футболка Саши теперь не искрила белизной, а отдавала теплом. И чистая кожа его лица — тоже. Хотелось прикоснуться кончиками пальцев к скуле и провести вниз, но я лишь смотрела, через секунду поймав его взгляд и неожиданно для себя разглядев в нем усталость. Не раздраженную, а больше меланхоличную. Ее хотелось стереть, сорвать, как пленку, с этого взгляда. Она была лишней, пачкающей.

Но Саша все равно улыбнулся. Не через силу, а совершенно искренне — такие вещи всегда заметны. Вопросительно кивнул, как бы спрашивая: «Что?» А я помотала головой: «Ничего».

Почему-то он не отвернулся. Шел, продолжая смотреть на меня. И я тоже не отводила взгляд. Молчание не напрягало. Оно отзывалось умиротворением в душе.

Что было между нами? Что-то ведь точно было.

Но я не успела подумать об этом как следует, потому что Саша вдруг шагнул к газону и присел на корточки. Протянул руку к одной из ромашек — самой большой и распахнутой. С идеальным «солнцем» вытянутых белых лепестков. Осторожно оборвал стебелек и выпрямился, подходя ко мне. Протянул цветок с улыбкой.

— Так и быть, держи, Дюймовочка.

— Что за одолжение? — слабо возмутилась я, но все же приняла ромашку, слегка касаясь его теплых пальцев своими.

— От всей души.

— Одолжение от всей души? — Я выгнула бровь, против воли прижимая цветок к груди. — И почему Дюймовочка?

Саша пожал плечами, а затем вдруг сделал резкий шаг, сокращая расстояние между нами. Теперь я смотрела на него, немного запрокинув голову, и чувствовала тепло его тела.

Ненавязчивый одеколон и корица.

Ромашка отчего-то жгла пальцы. А невысказанный вопрос — язык.

— Что ты делаешь?

— А на что это похоже? — игриво поинтересовался Саша, но я молчала. Пусть он ответит. Сам. Он наверняка обладал способностью читать мысли и в следующий момент все же признался: — Собираюсь поцеловать тебя.

На мою талию легли его ладони, сокращая оставшуюся между нами дистанцию, и он наклонился вперед. Его дыхание коснулось моих губ, и мне захотелось облизать их. А еще податься вперед и повторить вечер воскресенья.

А через два дня сломаться так, что потом придется собирать себя по осколкам.

Я быстро подняла руку вверх, останавливая Сашу ромашкой. Она появилась между нашими губами, спасая от сумасшествия. Он непонимающе посмотрел на меня. Ладони на талии напряглись — я чувствовала сквозь тонкую ткань блузки.

— У нас не свидание, Саша. — Губ касались прохладные лепестки, когда я говорила. — А если даже свидание, то не все они обязательно должны заканчиваться поцелуем.

Его глаза смеялись, в них плясали бесенята. Хохотали, оскаливаясь своими широкими ртами, подначивали, насмехались.

— Я радуюсь уже тому, что ты назвала нашу прогулку свиданием, — проговорил он.

Я ловила губами каждое слово.

— Я не назвала, лишь предположила.

— Лучше, чем ничего.

Сердце отбивало бешеный ритм в груди. Я боялась, что Саша услышит этот стук и поймет, что лишь ромашка между нашими губами отделяет меня от того, чтобы послать к чертям весь здравый смысл. Я ведь даже четкого «нет» не сказала!

А надо бы.

Почти касалась его грудью. Почти таяла в крепких руках. Была невероятно близка к тому, чтобы отпустить все поводья. У меня голова шла кругом от того, что мы все еще стояли настолько близко. Между нами не было дистанции. Не было воздуха, и разум у обоих дал сбой.

Зато было кое-что другое.

Бесконечно долгие пять лет, в которых мы утонули. Растворились, как соль в стакане воды.

Три года подростковых отношений, закончившихся огромным ничем.

Одна случайная ночь, яркая искра, безумие, дрожь в груди. Два горящих тела и две сгорающие души.

Пять дней непрерывных встреч, которые постепенно превращались в привычку. Я уже не удивлюсь, если увижу его завтра и послезавтра. Наоборот, почувствую себя странно, если не увижу. Это чье-то издевательство свыше или обыкновенная случайность?

Между нами пять потрясающих дней, которые тонули в тех пяти годах полного отсутствия в жизни друг друга. Между нами — тепло и взрывы, меркнущие среди несхожести мнений и взглядов. Между нами — эфемерно-прекрасное настоящее, запорошенное тяжестью окликов из прошлого. Или будущего.

Между нами — пять сантиметров и чертова ромашка.

Его безрассудство и остатки моего здравого смысла.

Между нами так много всего, что мне вдруг действительно захотелось плакать. В первый раз за эти пять дней. Упасть на колени и рыдать, не сдерживаясь. Но я лишь улыбнулась. Наполнила легкие кислородом и опустила руки, обхватывая его пальцы и отрывая их от своей талии.

Я задорно подмигнула и направилась дальше по улице бодрым шагом. Поднесла ромашку к лицу и втянула носом ее аромат. Она пахла июлем, ветром и детской влюбленностью.

— Пойдем, будешь провожать меня до дома, — обернулась я, вылавливая Сашу взглядом. В его глазах вспыхнуло понимание, которое я не хотела видеть. Потому что оно дрожащее и отчаянное. Даже несмотря на то, что на его губах сияла лживая улыбка. — Нехорошо джентльмену бросать даму одну вечером.

— Сейчас только начало седьмого.

— Верно, вечер как раз начинается в шесть, так что пойдем.

Отвернулась, делая шаг вперед. За спиной раздался тяжелый вздох, заставляющий улыбнуться и понять, что Саша идет за мной. А через пару секунд — догоняет.

В голову вдруг пришла абсолютно сумасшедшая, до смешного детская мысль. Я посмотрела на очаровательную ромашку, стебелек которой сжимала в пальцах, и захотела погадать. Отрывать по лепестку, чувствуя дрожащее волнение в груди.

Любит.

Не любит.

Глава пятнадцатая

Пятница

— Мамуль, я не нашла ни одной пары босоножек! — С этим стоном я вошла в спальню, где мама читала книгу в кровати, и уткнулась лицом прямо ей в живот. Тут же послышался мягкий мамин смех, а затем мне на спину нежно легла маленькая ладонь.

— Ну ничего страшного, сходим в мастерскую.

Я протиснула руки к маминым плечам и крепко обняла ее. От нее пахло цветочным шампунем и духами. Сегодня — белый персик, черная смородина, ирис, роза, ваниль. Мама была влюблена во вкусные духи и меняла их по своему настроению. Каждый день что-то новое, необычное, яркое, свежее. Я глубоко вдохнула нежный запах и улыбнулась.

В маминых объятиях всегда было очень хорошо. Очень уютно. Очень много любви. Когда в душе или голове творилась полная неразбериха, такие объятия всегда спасали и наполняли меня светом и спокойствием.

— Да, давай, — пробубнила я куда-то ей в живот и подняла голову.

Мама улыбнулась и ласково заправила несколько прядей мне за ухо. В ее голубых глазах сверкнули мягкие искорки.

— Все хорошо? — поинтересовалась она.

— Да, — ответила я. А затем задумалась и помотала головой. — Нет.

Мама удивленно подняла брови и снова улыбнулась. Жест был таким теплым, что я почувствовала это тепло на своих запястьях.

— Значит, случилось.

Я снова сокрушенно уткнулась лицом в ее живот. Достаточно красноречиво, поэтому она все поняла.

— Это из-за Саши?

Ответом ей был мой приглушенный стон. Который, между прочим, о многом говорил. Маме. Она всегда понимала меня без слов.

— Вы снова столкнулись сегодня?

— Этому уже можно не удивляться.

— То есть дело не в этом?

— Не совсем. Хотя и в этом тоже. — Я снова подняла лицо. Тяжело вздохнула, подпирая голову рукой. — Если логически поразмыслить, то именно наши постоянные встречи выбивают у меня почву из-под ног. И в то же время окрыляют. Странные метафоры, да? — неуверенно спросила я, замечая смешливые искорки в голубых глазах.

Мама поджала губы; тонкие брови приподнялись. Она явно подбирала верные слова, те, которые бы успокоили меня или помогли. Именно разговор мне сейчас требовался. Совет, мнение. И понимание.

Которое я тут же получила.

— Нет, не странные, доченька. Я могу понять тебя и твои чувства. Не понимаю только, что конкретно тебя смущает.

Я задумалась, хмуря брови.

— Сначала меня смущало, что он мой бывший, но теперь уже нет.

— А что тогда?

Мой тяжелый вздох наполнил комнату и выскользнул в приоткрытое окно, растворяясь в вечернем воздухе. Я слышала гул проезжающих машин, приглушенные расстоянием крики детей, звонкий смех. Эти звуки успокаивали и странно расслабляли. А еще помогали привести мысли в относительный порядок. Вытянуть необходимую из всего того вороха, что крутился в голове.

Я ведь все понимала. И свои чувства тоже. Не понимала только, что с ними делать в той ситуации, в которой мы с Воскресенским оказались.

— Иногда с ним сложно, — произнесла я, вспоминая бескрайнее небо в его глазах. И наполненный неосознанным укором голос. — Иногда, совсем редко, но он снова напоминает мне того семнадцатилетнего мальчишку. И меня начинает выворачивать наизнанку, потому что тот Саша мне совсем не нравится. Тот Саша давит на меня. Очень сильно.

Взгляд расфокусировался, и мир расплылся перед глазами. Но когда тонкие пальцы снова легко заправили мне локон за ухо, я опять посмотрела на маму. Она улыбалась, и это всегда придавало сил.

— Вот как? Ну что ж. Все очень просто, Лиз. Ты либо принимаешь человека. Со всеми его недостатками и изъянами. Свыкаешься с ними, проглатываешь, не пережевывая. Либо не принимаешь, и тогда вы просто расходитесь. Потому что идеальных людей нет, и ты не изменишь, не построишь из них этот идеал. В этом вся прелесть людских отношений.

— Прелесть? — Я непонимающе нахмурилась.

— Прелесть, — уверенно кивнула мама. — Ведь в итоге ты остаешься с тем человеком, недостатки которого сможешь принять. Ты сама для себя решаешь, что для тебя приемлемо, а что нет.

Те ситуации, которые происходили между Сашей и мной, пронеслись в голове быстрой лентой кадров. Брошенные фразы, спор, взгляды на жизнь, которые не пересекаются. Параллельные прямые. Это оставляло после себя терпкий осадок напряжения и дискомфорта, от которого хотелось избавиться. Уйти. Исчезнуть и не чувствовать.

Было ли все дело в нашем прошлом? Не самом радужном прошлом, но с этим, наверное, можно было жить. Можно было свыкнуться, как сказала мама.

А вот с тем, что мы совершенно по-разному смотрим на мир и не разделяем точек зрения друг друга, было уже сложнее. Уже невозможно. Как все-таки жестока бывает жизнь, как иронична порой, до зуда. Может, разорвать и не мучиться? Не задаваться сотней вопросов?

Самая абсурдная ситуация в моей жизни: нырнуть в этот хрупкий омут с головой и потом вместе с ним разбиться. Такой участи мне не хотелось для себя. Для нас обоих не хотелось.

— Тебе бывает с ним хорошо? — вдруг спросила мама.

— Да, — ответила я сразу, даже несмотря на то, что вопрос был неожиданным.

И тут же заметила, каким уверенным получился собственный голос. Непоколебимым, твердым. Я не задумалась ни на секунду над тем, что сказать, доверившись своим эмоциям. Доверившись самой себе.

Теперь перед глазами были другие картинки — от них веяло теплым светом и умиротворением.

Когда мы с Сашей танцевали, когда он так искренне интересовался моими стихами, когда я оказывалась в его объятиях или случайно держала за руку, когда он вдруг рассмеялся сегодня после того, как мы дулись друг на друга несколько минут подряд, — в каждое из этих мгновений я испытывала положительные эмоции. Каждый раз их причиной был он, его слова, действия или же просто присутствие.

— Это хорошо, — сказала мама. Ее взгляд стал тверже и сосредоточеннее, когда она подняла руку и задумчиво потерла подбородок пальцем, но почти тут же расслабилась и, снова посмотрев на меня, мягко улыбнулась. — Потому что если бы это был один сплошной негатив, то все было бы зря.

— Но я его чувствовала. Постоянный негатив. — Сейчас я слышала в своем голосе отчаяние.

— Когда? — Мама обеспокоенно свела брови у переносицы.

— До тех пор, пока не встретила его в воскресенье. Ведь, когда я вспоминала его, меня накрывало неприязнью. Ты же помнишь. Это всегда было так. Я думала, что эти чувства никогда не исчезнут, но вдруг… — я усмехнулась, — они исчезли.

— Ты помнила его совсем другим. И невзлюбила ты совсем другого человека. Семнадцатилетнего Сашу. Да и, если подумать, эта неприязнь тоже осталась со времен семнадцатилетней тебя. Просто воспоминание. Сейчас тебе двадцать два. Ты повзрослела, и твои эмоции тоже повзрослели. Это нормально.

Я скользнула взглядом по маминому лицу. Она убрала волосы в пучок с помощью заколки, открыв красивые острые скулы и тонкую шею. На губах — помада, которая уже практически стерлась за весь день. Глаза, накрашенные в стиле смоки айс, казались еще выразительнее, чем обычно. Несмотря на это, она выглядела домашней и расслабленной, хоть и немного уставшей после рабочего дня.

Книга, которую она читала, пока я не появилась в комнате, лежала рядом на мягком покрывале, и мама все еще придерживала ее пальцем свободной руки на той странице, где остановилась. Я взглянула на обложку. Это была «Атлант расправил плечи» Айн Рэнд.

— Люди меняются? — спросила я зачем-то, при этом точно зная ответ, который мама тут же подтвердила:

— Меняются, дорогая. Не все, конечно, но некоторые меняются.

— Все закончится уже в воскресенье. Он улетит, и мы больше никогда не встретимся. То, что случилось за эту неделю, останется лишь в этой неделе.

Мама слегка прищурила глаза, будто не верила, что я говорю это искренне, но ведь я действительно так думала. Ровно до следующего момента. До вопроса, что острой иглой кольнул куда-то в затылок.

— А точно все закончится? Ты уверена?

Я помолчала, не найдя ответа. Смотрела во все глаза на маму, а она спокойно улыбалась мне, точно зная, сколько мыслей вдруг пронеслось в моей голове после ее вопроса. Гладила по волосам с беспредельной нежностью, от которой сердце сжималось в теплый комок любви. Хотелось снова положить голову на мамин живот, закрыть глаза и просто полежать вот так, наслаждаясь тишиной момента.

Сорванная Сашей ромашка лежала на столе. Нужно было налить воды в стакан и поставить цветок туда, чтобы он дольше радовал глаз.

Вопрос мамы был простым и сложным одновременно. И на него ответа я еще не знала.

«А точно все закончится?»

Глава шестнадцатая

Суббота

Очередной день встретил нас жарой и ярким солнечным светом. Темные очки и холодные напитки — наше спасение на сегодня и на ближайшие несколько недель, но от такого лета не устаешь, потому что каждая секунда наполняла тело энергией, восторгом, щекочущим вдохновением и желанием улыбаться каждой приятной мелочи.

А когда Гита выдернула меня из дома раньше обычного и практически поставила перед фактом, что сегодняшний день мы проведем на озере, я готова была плюнуть на всех вокруг и начать танцевать прямо посреди улицы.

— Отлично. — Я опустила очки на переносицу и откинулась на спинку плетеного стула.

Мы с Гитой заняли один из столиков на летней веранде пекарни, что находилась на городской площади. Взяли по стаканчику бабл-ти и теперь обсуждали дальнейшие планы на день. Решили устроить себе выходной от кофе, хотя идея встать и отправиться в любимую кофейню очень манила.

Но мы держались.

— Кто-то будет помимо нас? — поинтересовалась я, борясь с желанием закинуть ноги на ближайший стул. Я чувствовала себя лениво-расслабленной сегодня. И совершенно точно счастливой.

— Да. Мой брат. — Гита поправляла макияж, глядя в маленькое круглое зеркальце. Подтерла ярко-оранжевые тени чуть выше век и с громким хлопком закрыла его, убирая в сумочку. — Он приехал вместе со своей девушкой.

— С Кариной? — Я удивленно приподняла брови и улыбнулась.

Гита кивнула. Коля приехал вчера вечером, именно поэтому мы с Гитой целый день не виделись. Она проводила его в кругу семьи, но о том, что он приехал не один, я не знала. Коля встречался с Кариной уже почти год, с прошлой осени. Красивая улыбчивая брюнетка с пронзительными темными глазами. Все между ними в один момент завертелось с бешеной скоростью — Коля и сам не понял как. Просто умудрился влюбиться в случайную девушку, которая в итоге оказалась той самой.

— Да, с ней. Даже меня не предупредил, сволочь такая.

— Зато сюрприз приятный, — усмехнулась я, втягивая через трубочку несколько шариков из тапиоки. Раскусила их и почувствовала фруктовый сок, растекшийся сладостью на языке.

— Карина чудо! Такая приятная. Мы до этого болтали только по скайпу, но вживую совсем другие эмоции. Кстати, мне сначала казалось, что вы очень похожи.

Я поставила стакан с остатками холодного чая на стол и откинулась на спинку стула.

— Разве?

— Цветом глаз и прической, только у нее волосы немного темнее, — перечисляла Гита, загибая пальцы один за другим. Она тоже опустила очки на переносицу, так что я теперь не видела выражения ее глаз. — Ну, и типажом. На первый взгляд. Хотя потом я поняла, что нет. У Карины более мягкий характер, чем я ожидала.

Я фыркнула в ответ. По-доброму, разумеется.

— Конечно, это я здесь главная оторва.

— Не забывай про меня. — Гита вскинула руку и манерно приподняла подбородок. — Коля очень переживает, что я буду плохо влиять на его девушку.

— Он точно сволочь, — рассмеялась я.

— А я о чем? — Гита сделала глоток, но, кроме воздуха, в стакане ничего не осталось. Чтобы окончательно убедиться, она подняла его на уровень глаз и потрясла, но на дне болтались лишь несколько шариков из тапиоки. Гита громко вздохнула и отставила стакан. — Мы встретимся с ними чуть позже. Коля хотел заскочить к одному из друзей вроде как. Кстати, они сказали, что будут не против компании.

— И ты, конечно, намекаешь на Сашу. — Я красноречиво подняла брови, пронзая подругу испытывающим взглядом.

Из-за очков она его, конечно, не заметила, только пожала плечами и улыбнулась мне в ответ.

— Вместе веселее.

— Веселее прибить его? Хорошо, я согласна.

— Лиз, ты злая.

— Я очень добрая и терпеливая. Была до прошлого воскресенья.

Гита рассмеялась, даже не представляя, что я совсем не шутила. И даже не пыталась. Мои слова скорее напоминали завуалированный крик души.

— Лиз, скажи, если ты против, и я больше не заговорю о нем.

Я посмотрела на Гиту. Она говорила непринужденно, но вот глаза, я уверена, были серьезны.

— Не скажу. Все нормально. Я совсем не против его компании, — сказала я, чувствуя, как на лице появляется благодарная улыбка в ответ на ее заботу.

Гита энергично кивнула. Вцепилась пальцами в плетеные подлокотники, будто хотела встать, но замерла, осматривая зачем-то стол. Наверное, на предмет забытых вещей, потому что спустя секунду, не найдя ничего ее интересующего, все-таки поднялась и кивнула головой в сторону площади.

— Мне надо в аптеку забежать. Идем?

— Да. — Я встала следом, уже не так активно. Накинула на плечо лямку маленького рюкзачка цвета ванили и оправила белую рубашку, надетую поверх топа и джинсовых шорт. — Идем. Что-то срочное?

— Нет. — Гита небрежно отмахнулась, задвигая за собой стул. — Пластыри кончились, хочу пополнить запас. Чувствую, эти кеды к вечеру ничего не оставят от моих ног.

Сегодня Гита снова сделала выбор в пользу естественности: на губах не было красной помады, и я уже стала к этому привыкать. Гита сразу становилась в несколько раз милее, а не той роковой блондинкой, разбивающей сердца. И словно бы младше. Совсем девочкой, которой не двадцать два, а максимум восемнадцать.

Да и ее смешливость никогда не добавляла ей возраста.

Я в аптеку заходить не стала, поэтому Гита обещала вернуться быстро и юркнула между разъехавшимися створками стеклянных дверей. Я же достала из заднего кармана телефон и стала проверять уведомления. Смахнула пальцем несколько сообщений, которые вполне могли подождать до вечера.

В голове вдруг мелькнула мысль о том, что Саша ни разу не написал мне за эти дни, несмотря на то, что совсем скоро должен был уехать, но додумать я не успела.

— Лиз? — знакомый голос раздался за спиной и заставил обернуться.

Увидев знакомое лицо, я чуть не подпрыгнула на месте от восторга и едва удержала в руках телефон. Передо мной стоял бывший одноклассник. Кажется, в последний раз мы виделись на школьном выпускном, то есть четыре года назад.

Что ты будешь делать с этим летящим вперед временем? Никогда не привыкну к его скорости.

— Макс!

Он широко улыбнулся и развел руки в стороны, приглашая обнять его, что я и сделала. Приподняла очки на макушку и шагнула к нему, скользнув руками по плечам и сцепив их за шеей. Сегодня на мне не было босоножек, так что я потеряла почти десять сантиметров привычного роста, и пришлось встать на носочки. Макс обхватил меня за талию и, приподняв, слегка закружил в воздухе, на что я приглушенно пискнула и тут же рассмеялась, очень скоро снова оказавшись на земле.

— Привет! — Я сделала шаг назад, вглядываясь в почти черные глаза.

Волнистые темные волосы, прическа с пробором посередине, ямочки на щеках, высокие скулы, улыбающийся взгляд. Искренность в каждой черточке давно знакомого лица — я слишком хорошо помнила каждую деталь.

А еще он повзрослел.

— Давно здесь? — Макс блеснул глазами. Краешек рта потянулся вверх в мягкой полуулыбке.

— Ну, так. Чуть больше трех недель.

Я внимательно разглядывала его лицо. Так, словно хотела запомнить каждый сантиметр. Хотя так оно и было: я слишком долго не видела этого чудесного молодого человека.

— И как тебе дома?

— Хорошо. Давно не была здесь именно летом. Кажется, это первый раз после выпуска из школы. А ты? На кого учишься?

— Я на информационном. Ничего необычного. Это у тебя специальность… как ее там? — Макс широко улыбнулся, хмуря брови так, словно перебирал в голове варианты. — Медиакоммуникации? Кем ты вообще будешь?

— Моя специальность связана с медиа в основном: пиар-менеджер, ивент-менеджер, дизайнер, даже продюсером могу стать. Или эсэсэмщиком. Если, конечно, знаешь, что это. — Я иронично изогнула бровь.

Он, кажется, раскусил тонкую издевку, потому что в темно-карих глазах тут же проснулись бесенята.

— Не надо, не надо, у меня сестра учится на пиаре. Я очень даже знаком со всеми этими вашими понятиями.

— Каролина?

— Да, она. Поступила в том же городе, что и я.

Упоминания знакомых людей из прошлого почему-то всегда вызывали во мне странное умиротворение. Что-то вроде «эй, я тебя помню, рада, что ты жив и у тебя все хорошо».

— У вас, кажется, относительно небольшая разница в возрасте.

— Полтора года. Она на четвертом курсе.

— Счастливая. — Я улыбнулась, чувствуя легкий укол зависти. У сестры Макса было еще целых два года, чтобы насладиться университетом. Мы же выпускались уже через год.

Я не очень хорошо знала Каролину, но частенько видела ее в школе, когда мы еще учились. Улыбчивая, приветливая, милая девушка с волнистыми темными волосами, копия своего брата. С такими же чудесными ямочками на щеках и лучиками морщинок в уголках глаз, когда она улыбалась. Если бы не разница в возрасте, я бы легко поверила в то, что они близнецы. Ну, или по крайней мере двойняшки.

— И не говори. — Макс улыбнулся.

В следующее мгновение на мое плечо в небрежном объятии легла чья-то рука, и я, вздрогнув, резко обернулась, встречаясь взглядом с Сашей. Невероятно.

— О чем болтаете?

Слишком внезапное появление. Уже давно пора было к этому привыкнуть, но я все еще не могла.

— О, Саша. И ты тут? — Удивленный голос Макса.

— Привет.

Я наблюдала, как эти двое крепко жмут друг другу руки, и чувствовала легкую дрожь в груди, находясь в объятиях Воскресенского. Наверное, к ним тоже пора было привыкнуть. В конце концов, последние несколько дней я только и делала, что оказывалась в его руках. Пусть и при совершенно разных обстоятельствах.

Но все равно каждый раз — это волнение. Каждый раз — сердце, что сбивалось с привычного ритма. А когда я перевела взгляд на Максима, столкнулась с удивленно приподнятыми бровями и неверящей улыбкой.

— Ребята, вы… типа вместе опять? — поинтересовался он, бегая темным взглядом с меня на Сашу и обратно.

Мы вместе?

Потребовалось несколько секунд, чтобы смысл фразы окончательно дошел до меня. Очень долгих секунд, наполненных молчанием, и… я сначала не поняла, почему воздух за считаные мгновения наполнился напряжением и звенящей тишиной, почти разрывающей пространство.

А потом вдруг поняла. Округлила глаза и быстрым движением сбросила руку Саши со своего плеча.

— Нет! Боже, нет. Мы не вместе.

Почти тут же слева от меня раздался тягучий смех Воскресенского. Кажется, нисколько не удивленный. Так смеешься, когда происходит что-то, чего ты точно ожидал. Макс все еще смотрел так, будто не знал, верить моим словам или нет. Даже осторожно поинтересовался:

— Серьезно? — И перевел вопросительный взгляд на Сашу.

Я не видела лица Воскресенского. Смотрела на Максима, скрестив руки на груди. Ждала, пока Саша соизволит что-нибудь ответит, раз мои слова почему-то не внушали доверия.

И его реакция последовала незамедлительно.

— Да, серьезно. Мы не встречаемся, она права.

Макс кивнул, и между нами снова повисло молчание. Странное чувство дежавю накрыло с головой, тягучее и теплое. Яркой вспышкой — быстрым недавним танцем с Сашей, прямо перед которым: «Молодой человек, чего же вы стоите? Пригласите уже свою девушку на танец».

«Свою девушку».

«Вы вместе?»

Какое-то сумасшествие.

Тут же подоспело воспоминание позавчерашнего дня. Картина Гиты — воплощение чувств, нежности и света. Изображенные невесомой акварелью мы. Взгляды, полные нежности и любви.

Неловкая пауза едва не затянулась, но Гита, как обычно, подоспела очень вовремя. Я уже и забыла, что жду здесь именно ее.

— Максим! Привет. И… Саша? Тебе тоже привет. — Она остановилась рядом со мной, удивленным взглядом обводя всех нас. Воскресенский задорно подмигнул ей, а Макс кивнул, отвечая Гите улыбкой, и напряжение тут же рассеялось настолько, что мне стало легче дышать.

— Привет.

— Какими судьбами? Каролина тоже здесь? — поинтересовалась она у Максима.

Гита чаще меня сталкивалась с Каролиной, и они вроде как даже некоторое время неплохо общались. Ходили вместе в одну художественную школу, и им определенно было о чем поболтать. Сейчас Каролина не рисовала, взяла перерыв, а может, просто решила погрузиться в учебу, но с Гитой они стабильно продолжили списываться, особенно на художественные темы.

Я знала все это по рассказам подруги. И мне приятно было осознавать, что девочки до сих пор поддерживают общение.

— Нет, — Макс покачал головой, не переставая улыбаться. — Она еще не приехала, какая-то проблема с учебой. Лошара, в общем.

— Эй, я ей все расскажу, — рассмеялась Гита, грозя Максу пальцем, на что он, подхватив ее смех, поднял руки в примирительном жесте.

— Можешь сказать. Она и без того это знает. Проклинала меня, когда я уезжал, а она оставалась.

— Конечно, оставил ее там одну. — Максим улыбался так открыто и искренне, что сложно было не подключиться к разговору.

— Да она там не одна, все свои страдания разделяет с подругой. К тому же скоро приедет. Только закроет менеджмент с чем-то еще… что-то про коммуникацию вроде. — Быстрый взгляд в мою сторону. Шутливо-осуждающий. — Эти ваши медиатермины! Даже дисциплины в универе страшно называются.

— Кто бы говорил, информационщик. У нас хотя бы слова понятные.

— Ага, почти все.

— Эй, суетологи, не давите на работающего человека своими ученическими подробностями, — произнес Саша, обводя нас нарочито насмешливым взглядом, привлекая внимание своей чересчур развязной репликой. — Я пережил этот кошмар и больше не хочу.

— А ты что это, уже выпустился, я не понял? — спросил Максим.

— Два года как.

Саша выглядел невероятно довольным собой, и мы с Гитой практически синхронно закатили глаза, переглянувшись, а Макс хохотнул в ответ, проводя ладонью по волосам. Темные волнистые пряди скользнули сквозь пальцы и снова свободно легли по обе стороны от пробора.

— Вот блин. Черт деловой.

— Так-то, детишки.

— Все это, конечно, замечательно, — влезла Гита, прерывая разговор парней, за что я была ей крайне признательна. — Но вообще-то мы собираемся на пляж. Не хочешь присоединиться?

Предложение явно предназначалось Максиму. Он удивленно уставился на нас и, сунув руки в карманы брюк, неопределенно пожал плечами.

— В принципе, можно. Только мне надо сделать кое-какие дела, но я подъеду к вам. Вы будете на городском?

— Да, поедем туда.

— Круто. Ну, я буду. Если что, напишу. Кто еще с вами?

— Мой брат с девушкой.

— О, Коля приехал. — Макс заметно воодушевился. Хлопнув в ладоши, потер их друг о друга. — Давненько не видел его. Он там не женился еще?

— Все впереди. — Гита заговорщически подмигнула.

— Да уж, слишком мало остается свободных парней. — Взгляд темных глаз переметнулся на Сашу. — Ты, надеюсь, не собираешься?

— Не записывай меня в эту секту, брат.

Макс ответ оценил, и оба самозабвенно рассмеялись, как если бы выдали самую удачную на свете шутку. Мы с Гитой снова закатили глаза, понимающе переглянувшись. Все-таки парни такие парни иногда. Что с них взять?

— Ладно, я напишу вам позже. — Максим мимоходом пожал руку Саше и, подмигнув нам с Гитой напоследок, направился в сторону ближайшего перекрестка.

Воскресенский развернулся на пятках в нашу сторону, привлекая внимание. Привычное движение, которое я знала наперед: вот кисти уже в карманах летних шорт антрацитового цвета. Этот оттенок непозволительно шел ему, но я старалась не думать об этом.

— Значит, вы купаться?

— Нет. — Гита помотала головой, снова опуская на глаза солнцезащитные очки. — Просто загорать.

— Скука.

— Можешь не ехать, тебя никто не заставляет, — беззлобно буркнула я, скрещивая руки на груди.

И тут же поймала его взгляд. В нем веселья было больше, чем следовало бы. Собственно, как всегда.

— Нет, я поеду. Развлекусь тем, что буду доставать тебя.

— Тогда я тебя в этом озере и утоплю.

— Чудно, вот и решили! Едем? — Гита неловко улыбнулась. Ох уж этот ее примирительный тон.

Но куда уж там. Кажется, день действительно будет щедрым на эмоции. Весь спектр: от бешенства до всепоглощающего счастья.

Потому что человек, стоящий передо мной, не умел иначе. И моя реакция на него, как оказалось, тоже не могла быть безликой, ограниченной и блеклой. Это не про нас. Мы — это целый фейерверк эмоций. Хорошо ли? Ведь отношения — это спокойствие и комфорт.

Но так случилось, что всю последнюю неделю я и спокойствие — ровно противоположные явления.

Глава семнадцатая

Суббота

— Надо было взять больше еды, развести огонь, пожарить мясо.

— Да вы посмотрите на него. Только приехали, а дети уже голодные.

— Вообще-то я старше тебя на три недели.

— Ага, гордись этим.

— А они всегда такие? — поинтересовался Коля у Гиты, с долей иронии наблюдая за нашей очередной словесной перепалкой с Воскресенским.

Мы только-только приехали на озеро. Спустились к воде и отправились на поиски тихого места. Для этого пришлось обойти водоем почти полностью. Остановились мы, только когда добрались до противоположного берега, где людей всегда было немного. Все лучше, чем толкаться на общем пляже. Мы с Гитой достали из сумок пледы и по одному расстилали их рядом. Коля копался в рюкзаке, Карина стояла рядом с ним и искала в телефоне подходящий для нашего отдыха плейлист, а Саша…

Сашу мне хотелось треснуть, но звонок телефона его благополучно спас. Он отошел поговорить, поэтому вопроса Коли он уже не слышал.

Я же одарила братца подруги красноречивым взглядом, на что он только поднял руки в примирительном жесте и усмехнулся. Карина задорно хохотнула, мельком переглядываясь со мной.

— Не поверишь, но да, — без особого энтузиазма заявила Гита, отвечая-таки на вопрос.

— Весело, — понимающе кивнул Коля.

— Да не говори.

— Эй, вообще-то я здесь! — напомнила я о себе, упирая руки в бока и с возмущением поглядывая на этих двоих.

— Да-да, я так-то тоже здесь, раз уж на то пошло, — возмущенно поддакнул только что подошедший Воскресенский, который едва ли знал, о чем вообще шла речь.

Снова мягкий смех Карины. Она была такой солнечной и энергетически приятной, что мне самой хотелось улыбаться рядом с ней. И знакомство прошло хорошо, закончившись взаимной подпиской в соцсетях. Я и раньше частенько натыкалась на ее профиль, смотрела фотографии, умилялась теми, на которых они с Колей были вдвоем, но подписываться почему-то не спешила, лишь наблюдала со стороны. Оказалось, что очень зря.

Карина сияла. А еще сияли глаза Коли, когда он смотрел на нее. Это трудно было не заметить, и это действительно грело мне сердце. Любовь, которую замечаешь в деталях — во взглядах, привычках, действиях, словах, — всегда грела сердце, ведь была настоящей.

— Вы солнышки, — улыбнулась Карина, глядя на меня и Воскресенского.

— Только я, а она как вечный недовольный ежик.

— Саша! — Возмутилась я, повернувшись к нему, но он на меня даже не взглянул. Только поднял руку, указывая в мою сторону большим пальцем.

— Видишь? — произнес он с таким лицом, будто бы точно знал, что я так отреагирую.

Карина снова звонко и задорно рассмеялась, а я громко цокнула, обходя Воскресенского полукругом и падая рядом с Гитой на один из пледов. Она уже сняла футболку, оставшись в купальнике и шортах, и улеглась на спину, опустив на глаза темные очки. Я раздеваться не стала, на мне и так был короткий топ на тонких бретелях, удачно открывающий живот, грудь и плечи. К концу дня я собиралась хорошенько загореть.

Сейчас же я надулась, как рыба-шар, устраиваясь на широком пледе поудобнее, и прошипела себе под нос:

— Какой он…

— Немножко вредный, — подхватила Гита абсолютно непринужденным тоном.

Спокойная, как удав. Слегка вытянула руки ладонями вверх и разглядывала небо. А может, вообще закрыла глаза. Из-за очков я снова не видела.

— Немножко?

— Сильно немножко?

— Сильно множко.

Я стянула с себя рубашку и отложила ее в сторону, громко фыркнув. Откинулась на руки, подставляя ярким лучам грудь и плечи. Прикрыла глаза. Прислушалась.

Шум воды. Негромкие переговоры ребят чуть поодаль. Крик птицы где-то вдалеке.

Гита ничего не ответила, только хмыкнула в ответ и, наверное, усмехнулась. Но Саша был прав, мы не подумали взять больше еды. Коля доставал из рюкзака закуски, воду, безалкогольное пиво. Пить на такой жаре не самая хорошая идея, подумали мы с Гитой и Кариной, когда закупались в магазине, поэтому благоразумно поставили бутылочку красного полусладкого обратно на полку.

— Наконец-то. — Воодушевленный голос заставил открыть глаза и наткнуться взглядом на Карину, которая усаживалась рядом с Гитой. — Как давно я этого ждала.

Я улыбнулась в ответ. На ней тоже были джинсовые шорты с высокой посадкой, а еще — клетчатая черно-белая рубашка, которую она повязала под грудью и закатала рукава. Темные густые волосы Карина собрала в высокий хвост, и теперь он раскачивался в такт каждому ее движению.

— Вы не выбирались на пляж в Питере?

— На работе в последнее время была такая запара, что силы оставались только на то, чтобы добраться домой, поесть и лечь спать.

— Ну, и еще кое на что, — вкрадчиво добавил Коля, опускаясь рядом с Кариной на корточки. Она пересеклась с ним взглядом и не смогла сдержать улыбку. Даже щеки порозовели, что сейчас, при ярком солнечном свете, особенно бросалось в глаза.

— Господи, избавьте меня от подробностей, — возмутилась Гита и подняла очки, поглядывая на своего брата, а затем закатила глаза так сильно, что мне стало смешно.

— Не строй из себя святошу, — Коля усмехнулся, поглядывая на сестру, а она показала ему язык.

Он запустил пальцы в волосы, поправляя светлую челку, и покачал головой. Коснулся ладони Карины, лежащей на покрывале рядом, и переплел их пальцы. Она не взглянула на него и не заострила внимание на этом жесте, а я подумала, что такие ласковые прикосновения и проявления чувств в их отношениях — наверняка абсолютная норма.

Мне стало так тепло при виде этих двоих. Часто такие простые, но важные мелочи исчезали спустя год или два. А может, даже раньше. Становились обыденностью и оттого начинали казаться ненужными, лишними. Но ведь это неправильно.

Через прикосновения ты чувствуешь человека, говоришь о своих чувствах. Их видишь не только ты и твой партнер — их видят окружающие. Как, например, видела я сейчас, глядя на Карину и Колю.

— Так, — Саша опустился на плед рядом со мной, — нежные девчонки не хотят даже слышать о воде, но мы-то с тобой окунемся, я надеюсь?

— Само собой. — Коля поднял брови, соглашаясь с Сашей. — Можно даже попробовать окунуть девчонок.

Его хитрый взгляд скользнул по нам с Гитой и Кариной, и мы возмутились почти одновременно, враждебно уставившись на него.

— Только попробуй, — беззлобно процедила Гита с хитрой улыбкой, щуря глаза. — Я родителям расскажу, как ты в семнадцать лет брал отцовскую машину без разрешения. А иногда еще и пьяный!

Коля убийственно сверкнул глазами, намереваясь сказать сестре парочку ласковых, но Карина перебила его. Она резко повернулась к нему и взволнованно вздохнула:

— Ты садился пьяный за руль?

— Мне было семнадцать, сейчас у меня есть голова на плечах, — успокоил ее Коля и привлек к себе за плечи. А затем медленно перевел взгляд на сестру, хищно ухмыльнувшись. — Я говорил, что люблю тебя, сестренка?

Гита задумалась на пару секунд и помотала головой.

— Уже очень давно нет.

— Правильно. И не дождешься, — пообещал Коля. Карина тихонько захихикала, опуская голову на его плечо. Гита фыркнула в ответ, а мы с Сашей переглянулись, не пряча ухмылки.

Прежде чем к нам присоединился Макс, прошло около часа. Он звонил раз пять, спрашивая, где мы, и только потом наконец смог найти. Принес еще еды, но Саша снова возмущался, что мы не догадались поручить ему купить мяса.

Но атмосфера в любом случае была потрясающей.

На пледе недалеко лежал телефон, и из динамиков звучала музыка: и хиты девяностых, и песни, занимающие сегодня первые места в топах. Мы болтали, пили безалкогольное пиво и слушали сумасшедшие истории Макса с Сашей, от которых всякий раз тянуло смеяться. С озера дул теплый ветер, разбавляя жару, к тому же он удачно отгонял надоедливых насекомых. Время от времени где-то над головой раздавался крик чаек, они парили по небу, то планируя ближе к воде, то снова взлетая ввысь.

Уже скоро я почувствовала, как от постоянного смеха ноют щеки и живот, и оставила ребят, отойдя к воде. Ко мне тут же присоединились Гита и Карина, возобновив нашу женскую компанию.

С другого берега доносились крики и смех, приглушенные настолько, что почти терялись в горячем воздухе. Мы выбрали спокойное место, и сейчас это особенно радовало. Солнце постепенно склонялось к горизонту — время в такие дни летело слишком быстро. Словно песок сквозь пальцы. Я наклонилась, коснувшись воды.

Теплая. Ребятам понравится.

— Он всегда был таким? — поинтересовалась Карина, кивая в сторону Саши, который опять рассказывал какую-то сумасшедшую историю, изрядно веселя этим Колю и Макса.

Мы с Гитой весело переглянулись. Сколько безумного нам довелось услышать от этого человека. В голове лентой ярких воспоминаний пронеслись времена средней школы.

— Да. Очень громкий и очень веселый. Заводила, в общем.

— А Коля? — поинтересовалась она у Гиты, и последняя искренне улыбнулась.

Так, будто она на одно долгое мгновение окунулась в прошлое. В конце концов, отношения у них с братом действительно были очень нежные, даже несмотря на постоянные колкости. И то они обменивались ими лишь для приличия, чтобы разбавить эту извечную нежность.

— Нет. Он был громким парнем, и только с возрастом к нему пришло это спокойствие. Трезвый взгляд на мир, я бы сказала. За последние несколько лет он правда повзрослел. Уже не мальчик — мужчина.

На этих словах я почему-то подумала о Саше, но быстро отмела эту мысль, стараясь не терять нить разговора.

— Всегда интересно послушать о любимом человеке от его семьи. К тому же ты знаешь так много, что я готова слушать бесконечно, — улыбнулась Карина.

— Это еще что. — Гита махнула рукой, а затем заметно воодушевилась, словно бы ей в голову пришла гениальная идея. — Расскажи Лиз, как вы встретились в первый раз. Я долго смеялась.

— Гита, смущаешь меня. — Карина задорно хохотнула, обхватывая себя за плечи. — Но на самом деле очень забавная ситуация. Я поднималась в лифте на свой этаж, разбирала рабочие документы. Наш офис практически на самом верху, на девятнадцатом, и, когда лифт приехал, просто пошла вперед. Даже не смотрела, куда иду, представляешь? Если бы не он, я бы врезалась прямо в стену кабинки. Он меня подхватил и вывел из лифта.

Надо же, и такое бывает.

— Как романтично. И вы познакомились?

— Нет, — Карина покачала головой и, видя мое недоумение, рассмеялась. — На самом деле я думала, что больше не увижу его. Потом мы встретились снова, а имена друг друга узнали уже позже. Оказалось, что мой друг с работы — наш общий знакомый, и мы увиделись на одной из конференций.

— Судьба хотела, чтобы вы были вместе, — философски заключила Гита, щурясь от яркого солнца. Свои очки мы оставили на пледах.

— И я тоже хотела. Не поверишь, как сильно, — Карина изогнула тонкую бровь, и мы втроем снова рассмеялись. Кончик высокого хвоста лежал на худом плече Карины, и она смахнула его движением руки. Наклонилась, касаясь пальцами воды. — Я тогда думала о том, что если мы встретимся еще раз, то это знак нам узнать друг друга лучше. А потом он отдал мне свой латте.

— Латте?

— Да, с халвой.

— Ты пьешь латте с халвой? — Я недоуменно широко улыбнулась. Карина сразу поняла, что я не большая любительница этого напитка.

— Боже, и почему у всех такая реакция? — Она театрально закатила глаза, вскидывая руку, и мне снова стало смешно. Щеки уже ныли от нескончаемого смеха, но я этого практически не замечала.

— Вы просто созданы друг для друга, — со знанием дела сказала Гита, делая несколько шагов вперед и входя в воду по колено. Мы с Кариной двинулись за ней. Стопы увязли в песке, и я едва не мурлыкнула от этого маленького удовольствия. — Оба пьете латте с халвой.

— Что ж, пожалуй, стоит отметить, что твой брат — единственный человек, который пьет латте с халвой. Из всех, кого я знаю.

— Тебе, скорее всего, понравится кофе в нашей кофейне, — задумчиво произнесла я, ловя на себе оба взгляда, светло-зеленый и темно-синий. — По-моему, они готовят латте с халвой. Можем сходить.

— У вас есть кофейня? — Глаза Карины буквально засияли восторгом. — Конечно, пойдемте! Коля говорил, что тут практически ничего нет, хотя мне показалось, что город хоть и небольшой, но красивый.

— Это потому, что мой брат зануда. — Гита закатила глаза, скрещивая руки на груди. — Не был здесь столько времени. Все уже успело поменяться миллион раз.

— Помолчи, мелкая. — Насмешливый голос заставил нас обернуться.

У кромки воды стояли все трое парней, устремив взгляды на нас. Несмотря на то что фраза Коли однозначно была адресована Гите, смотрел он на Карину. Причем так нежно, что даже я почувствовала легкий трепет в груди.

Наверное, каждая девушка в какой-то период времени мечтает, чтобы на нее так смотрели.

Коля шагнул в воду и подошел к Карине, приобняв ее за плечи. Она мягко улыбнулась и откинула голову на его плечо, прикрывая глаза. Полностью растворяясь в этом объятии.

Счастливая.

— Младшие сестры — это такая морока, — со знанием дела поддакнул Коле Макс, одной фразой руша всю атмосферу любви, которая успела возникнуть в воздухе. И тут же поймал два недовольных взгляда — мой и Гиты.

— Расскажу Каролине, — снова пригрозила подруга.

— Да пожалуйста, хоть сейчас, — хохотнул Макс, проходясь рукой по темным волнистым волосам, заводя их назад, но пряди сразу упали обратно на лоб, почти касаясь бровей. — Расскажу секрет: я напоминаю ей об этом каждый божий день.

— Как тяжело ей, должно быть, живется.

— Да вообще страдает.

Карина и Коля рассмеялись, и я тоже не сдержала улыбки, наблюдая, как Гита закатывает глаза, а затем поворачивается к Коле:

— Тебя обошли в звании «самый противный брат года».

Низкий смех с хрипотцой вдруг прекратился, будто кто-то одним разом убрал всю громкость. Коля угрожающе прищурился, одарив сестру недобрым взглядом, веселя теперь этим всех остальных.

— Договоришься, Гита.

Задумавшись, я невольно скользнула взглядом от Коли к Саше: он все еще стоял на берегу, отчего-то не рискуя входить в воду. Почему я сразу не заметила, как они похожи между собой? Разве что у Воскресенского волосы выгорели, особенно в районе челки, и потому казались светлее. А еще в глаза бросались ямочки на щеках, которыми Коля похвастать не мог. Они придавали улыбке очарования, а лицу — мягкости. Но именно типаж был у парней один и тот же: оба голубоглазые блондины.

В следующий момент Саша вдруг поймал мой взгляд. Кажется, совсем не удивился тому, что я рассматривала его, только улыбнулся и мягко подмигнул, а я почувствовала, как уголки моих губ тоже тянутся вверх.

Секундные переглядки, от которых почему-то теплело в груди. Через несколько мгновений мы уже не смотрели друг на друга, но это тепло никуда не делось.

— Какая любовь сестры к брату, — мягко произнесла Карина, все еще находящаяся в объятиях Коли, и он наклонился к ней ближе, перехватывая ее взгляд.

— Да что ты говоришь. — В голосе — одна сплошная нежность. Такой внезапный контраст. Как будто полминуты назад совсем не Коля сверлил Гиту грозным взглядом серьезного старшего брата. Сейчас это был хитрый прищур голубых глаз и полуухмылка на губах.

После негромкой реплики повисла тишина. Неловкая, я бы сказала. В которой фраза Саши показалась слишком забавной:

— Пивка бы.

— Там безалкогольное лежит. Еще холодное. — Коля кивнул в сторону вещей, но Саша только безнадежно махнул рукой, разворачиваясь и направляясь к пледам.

— Алкоголик, — крикнула ему вслед Гита.

— Ага, если бы! — Саша обернулся через плечо, настолько высоко поднимая брови, что это выглядело почти комично. — Даже пива нормального не купили, так что не стать мне с вами алкоголиком.

Карина с Колей переглянулись, усмехаясь друг дружке. Макс громко хохотнул. Возможно, даже понимающе. Мы с Гитой направились к выходу из воды, перед этим брат потрепал ее по волосам, нежно, как-то совершенно по-свойски, и Гита улыбнулась ему.

Мы с ней вернулись на пледы. Солнце все ниже спускалось по небосводу, постепенно превращая день в вечер, но я планировала еще немного насладиться теплыми лучами. Саша снова подошел к Максу, и они о чем-то разговорились, а вскоре Карина с Колей присоединились к ним. Я постоянно замечала, как они улыбались друг другу или просто тепло переглядывались. Будто говоря «я здесь», «я рядом».

Гита неустанно твердила об их любви с первого взгляда. Моя романтичная подруга, я не переставала ей умиляться. Я тоже была романтиком, но в любовь с первого взгляда не верила. Несмотря на то что всех подробностей и деталей отношений Коли и Карины я не знала, уверенность в этом не пошатнулась ни разу.

Не бывает ее, любви с первого взгляда. Не верю я в нее.

Верю в симпатию, страсть, желание, интерес, влечение. Но не в любовь. Любить — это принимать человека со всеми его недостатками. А как можно это сделать, не зная о человеке ровным счетом ничего?

Сейчас я могла с уверенностью сказать, что Коля любит Карину. Я видела это по его глазам, в которых волнами разливалась нежность, когда он смотрел на нее. По бережному отношению, постоянным касаниям. Когда Коля смеялся, то смотрел на Карину. Каждый раз. А еще он был спокоен. Это спокойствие проскальзывало во всем: жестах, позе, взгляде.

Но началось у них все вряд ли с любви. Конечно, я не умела идеально читать людей, однако какие-то основы психологии знала и именно поэтому сомневалась, что эти двое полюбили друг друга с первой секунды. Судя по рассказам Гиты, все началось с интереса. Влечения, которое, кстати, никуда не делось и сейчас. Коля постоянно прикасался к Карине. Брал за руку, заводил темные пряди за ухо, приобнимал ее за талию, что-то шептал на ухо, отчего глаза Карины тут же начинали сверкать, словно он раскрыл ей самый главный секрет этого мира.

Вот только его не нужно было раскрывать: Коля всего лишь делал Карину счастливой и был счастлив с ней сам. Все проще простого.

— Коля так смотрит на нее, мне даже визжать хочется, — улыбнулась я. Повернула голову и встретилась взглядом с Гитой. — Сразу вспоминаю твою картину. Ты фантастически изобразила влюбленный взгляд, учитывая, что перед глазами у тебя ничего подобного не было. Я в восхищении.

— Что?

— Я про ту, на которой мы с Сашей изображены, — сказала я, наблюдая за тем, как у моей подруги от удивления расширяются глаза. Все шире и шире. — Она просто искрит эмоциями. Получается, ты смогла изобразить чувства, даже не видя их перед собой.

В глазах Гиты было столько неверия, будто я сказала несусветную глупость. На несколько секунд мне даже захотелось забрать свои слова обратно, просто чтобы она так не смотрела.

А потом.

Кажется, то, что Гита сказала потом, перевернуло что-то в груди. Перевернуло, сжало и тряхнуло.

— Да, Лиз, я бы изобразила чувства, даже если бы не видела их перед собой. Пришлось бы больше постараться, но я бы сделала это. Смогла бы. Однако мне не пришлось. А знаешь почему? Потому что они были передо мной — в ваших глазах. Я ничего не придумывала, а изобразила то, что видела в тот момент. Я видела, как он смотрел на тебя и как на него смотрела ты. Ты и сама увидела это, когда подошла к мольберту. Я наблюдала за тобой, и выражение твоего лица в тот момент тебя выдало.

Я закусила губу, а Гита смотрела. Так глубоко вглядывалась, словно пыталась найти что-то в моих глазах. Отыскать ответы на вопросы, которых — какая ирония! — я не знала сама.

И я с ней не спорила. Чувствовала, как тело поддается ледяным иглам волнения, но не спорила. Знала, что между нами с Сашей действительно было что-то. Даже успела смириться с этим, однако услышать от кого-то другого… пожалуй, было странно.

Да, между нами с Сашей действительно было что-то. Ярко горящая искра влечения. Пропасть. Ромашка в моих пальцах. Вчера я поставила ее в стакан, наполненный водой, а сегодня, проснувшись, первым делом нашла глазами сорванный цветок.

Наверное, как доказательство того, что все случившееся вчера реально и не приснилось мне. Не знаю зачем, но мне нужно было убедиться в этом.

— Ты права.

— Что происходит между вами? — В вопросе Гиты звучала поддержка и сплошное участие.

Но я только пожала плечами.

— Что-то происходит.

— Вы говорили?

Я поджала губы. Несколько секунд молчала, вглядываясь в лицо подруги, а потом коротко мотнула головой.

— Нет. Надо, но нет.

Гита нахмурилась. Она знала, что я понимаю. Да, надо поговорить, но когда? Послезавтра он уезжает, а завтра…

Мы вообще увидимся завтра?

В первый раз эта мысль вспыхнула в голове накануне вечером. Прошила сознание ледяной иглой и оставила после себя лишь вопросы. Ни одного ответа, как обычно.

Ведь все прошедшие дни мы с Сашей встречались случайно, действительно случайно. Сталкивались на улице, в кофейне, в клубе. Это никогда не было оговорено заранее. А что будет, если в последний день его пребывания здесь мы не встретимся? Судьба — противная штука, уже проходили, знаем.

Что будет, если нам не выпадет возможность попрощаться? Если мы видимся с ним сегодня последний раз в жизни? Что будет с нами? Чем закончится это все?

Неопределенность пугала и волновала, стегала по ребрам, но я упрямо забрасывала все мысли об этом в самый дальний угол сознания, успокаивая себя тем, что время есть.

И срок не вышел.

А значит, возможность тоже еще не выскользнула из моих пальцев.

— Будете? — очередной вопрос Гиты, на который я лишь пожала плечами.

Я не знаю! Правда не знаю, что ей сказать.

Я перекатилась на спину и опустила на глаза солнцезащитные очки, прикрывая веки, освобождая голову от бесконечных размышлений. Солнце грело, где-то сбоку шумели ребята, то и дело громко смеясь, изредка среди этого гама звучал тонкий голос Карины, доносился приглушенный плеск воды, и единственное, чего мне сейчас хотелось, — это насладиться каждой секундой угасающего дня, потому что вечер уже вступал в свои законные права. Отражался золотыми и рыжими бликами на водной глади.

— Будем. Наверное, будем. Но не сейчас. Сейчас, когда я лежу на песке и радуюсь солнцу и теплу, думать об этом не очень хочется.

Гита весело хмыкнула и тоже опустилась рядом, коснувшись моего плеча своим. А через секунду я услышала недовольное кряхтение.

— От парней одни проблемы.

Улыбнулась и глубоко вздохнула, чувствуя, как расслабляется все мое тело. Спокойствие накатывало мягкими волнами, и, несмотря на копошение не самых приятных мыслей, я все так же была влюблена в этот день.

Ровно до того момента, пока кто-то не загородил собой солнечный свет. На мое лицо упала тень, и я недовольно цокнула, не открывая глаз:

— Кто там встал и закрыл мне солнце?

Мое возмущение тут же подействовало: тень исчезла, и я уже было снова окунулась в негу наслаждения, как вдруг рядом со мной на плед внезапно приземлилось чье-то тело, ощутимо задев меня.

— Эй! — Я распахнула глаза, резким движением поднимая очки на макушку. И тотчас уткнулась в голубые радужки прямо перед своим лицом. Полные веселья.

Саша лежал рядом со мной на животе, подперев ладонью щеку, и чересчур загадочно улыбался. А еще он был так близко, что я, кажется, на несколько секунд забыла, как разговаривать. Благо быстро пришла в себя. Вздохнула так тяжко, будто Воскресенский лег не рядом со мной, а прямо на меня, и снова прикрыла глаза.

Просто чтобы не видеть его рядом. И чтобы не усиливать бурю внутри себя.

— Чего тебе?

Отлично. Тон получился равнодушно-небрежный. Словно бы я отдыхаю, а он тут пришел и нарушил мой покой. Хотя, в принципе, так оно и было.

— Какая-то ты недовольная для человека, который наслаждается отдыхом на пляже в жаркий летний день. — Я прямо слышала эту насмешку, пропитавшую его голос. И воображение тут же услужливо нарисовало в голове небрежную ухмылку и появившуюся на щеке ямочку.

— А ты какой-то буйный и внезапный. Я хочу остаться невредимой к концу своего замечательного отдыха, — произнесла я даже как-то слишком миролюбиво, вслушиваясь в крики ребят и тихое хихиканье лежащей рядом Гиты. — Вдруг ты на меня упадешь и раздавишь.

— Что значит «вдруг»? — тут же раздался вопрос.

Я уже хотела спросить, что он такое имеет в виду, как внезапно мне на живот опустилось что-то тяжелое и немного щекочущее, отчего в легких не осталось ни грамма воздуха. Это было… неожиданно. Настолько, что я снова распахнула глаза и приподнялась на локтях, опуская взгляд.

Саша положил голову мне на живот и теперь блестел оттуда своими хитрыми глазами. Глухой смешок вперемешку с дыханием коснулся пупка, и от этого места по всему телу побежали предательские мурашки. Светлые пряди его челки щекотали кожу. Мне захотелось зарыться в них пальцами, ощутить мягкость волос, но я вовремя удержала в себе этот бесцеремонный порыв.

Просто пялилась на Воскресенского, хлопая глазами.

Чувствовала попытки Гиты сдержать смех и готова была ее за это покусать. Где женская солидарность-то?

— Не тяжело? — весело спросил Саша, едва заметно улыбаясь.

Тяжело.

Чувствовать его так близко и не реагировать на эту близость. Категорически тяжело, я бы сказала.

— Нет.

— Отлично.

Он прикрыл глаза. Положил руку рядом со мной, почти касаясь пальцами открытой кожи на моем боку.

Я закусила губу. Стрельнула взглядом в сторону Гиты. Она находилась в том же положении, что и я: опиралась на локти, приподняв двумя пальцами очки за дужки. А когда мы встретились взглядами, многозначительно поиграла бровями и, подмигнув, откинулась обратно на плед, опуская очки на переносицу.

Скоро такими темпами и я откинусь. Не на плед, а уже совсем.

Саша, видимо, вставать не собирался. Улегся, как будто так и надо, и щекотал мой живот дыханием и волосами. Что ж. Погибать, так с музыкой.

— Тебе удобно, милый?

— Конечно, дорогая.

— Чудно, — предвкушение и азарт забились в грудной клетке, когда я легла обратно и, приподняв руку с пледа, уверенно зарылась пальцами в светлые пряди. Мягкие до мурашек.

Я успела стереть с лица эту предательскую улыбку, прежде чем…

Кажется, Саша напрягся. Давление в районе живота исчезло: он слегка приподнял голову. Я буквально чувствовала кончиком носа пристальный взгляд небесных глаз. А еще — маленьких бесят внутри себя. Они задорно хохотали, щекоча нутро своими острыми рогами, и мне тоже хотелось смеяться. Громко, звонко, так, чтобы меня услышал весь пляж. Весь город. Весь этот сумасшедший мир.

Я тоже умею удивлять, милый.

Несколько мгновений, и Саша снова опустил голову, а я привыкала к ощущению прядей, скользящих сквозь пальцы. Мягко перебирала их руками, зарываясь сильнее. Игнорировала исходящие от Гиты волны красноречивого веселья и отметала все образы из прошлого. Я предпочитала не думать о семнадцатилетнем Саше.

Уже не размышляла над причинами. Какая разница, если мое сознание просто не принимает того мальчишку?

— Я отправила картину своему преподавателю, — будто только вспомнив, сказала Гита. Наверное, хотела немного разрядить обстановку. Или дать мне выдохнуть. Получилось и то, и то.

— Отсканировала?

— Нет, сфотографировала при дневном свете, это куда лучше, чем скан.

— Серьезно? — удивилась я, однако даже головы не повернула. Состояние было лениво-счастливым. Разговор казался тягучим, как клейкая лента. Или тающая карамель. Удовольствие распирало изнутри, щекотало, мягко царапало коготками.

— Да, ничего не вышло. Я даже расстроилась, но потом оказалось, что камера на моем телефоне действительно хороша. Давно так не радовалась этому, если честно.

Я услышала в голосе подруги легкую усмешку и усмехнулась сама, продолжая перебирать пальцами светлые пряди, теперь куда более уверенно.

Так, будто делала это каждый божий день. И ведь делала бы, будь у меня возможность или капелька уверенности в том, что произойдет завтра. Капелька уверенности в нас самих. Саша молчал, вслушиваясь в наш разговор.

— Что сказал преподаватель?

— Был в восторге. — Гита явно радовалась этому. — Завтра еще раз при дневном свете с другого ракурса сфотографирую, и уже отправим на конкурс. Кстати, сказал, что вы оба идеально смотритесь вместе, — теперь она обращалась не только ко мне, но и к Саше.

Я почувствовала, как он усмехнулся и кивнул.

— Так и знал. Лиз, а ты сопротивлялась.

Я слабо хохотнула, ероша волосы, на что он перехватил мою руку и сплел наши пальцы.

— Все будет хорошо, — сказала я, обращаясь к Гите. — Ждем твою победу.

— Об этом рано говорить, но спасибо вам, ребят, еще раз. Работа правда получилась хорошая. Благодаря вам.

— Благодаря твоему таланту, — напомнила я. И даже почти не обратила внимания на то, что Саша поднялся с моего живота, отпуская мои пальцы. Наклонился куда-то в сторону, к краю пледа, как будто его что-то привлекло.

И в следующий момент я поняла что.

— Опа, смотрите, что есть, — мы с Гитой повернулись к нему.

А потом я завизжала так, что весь пляж, наверное, услышал. Вскочила на ноги и отпрыгнула метра на полтора. Воскресенский держал в руках гигантского жука, противно дергающего лапками, и улыбался так, будто сокровище нашел. А когда понял, что я боюсь эту мерзость, его ухмылка стала еще шире.

— Лиз, смотри, жучок.

Жучок?! В нем было сантиметров пять длины! Надо же было ему уродиться таким огромным!

— Отвали, Саша, — пропищала я. — Вместе со своим жучком.

Гита, в отличие от меня, к себе внимания не привлекла, а тихонько отползла в сторону, пока я верещала как потерпевшая, с опаской поглядывая на Воскресенского и огромное чудовище в его пальцах. Боже, на него даже смотреть мерзко, как Саша его вообще в руки взял?!

— Хочешь подержать? — предложил он, протягивая мне насекомое. А затем неспешно поднялся на ноги, не прекращая улыбаться. Как хищник, готовящийся к прыжку.

— Хочу, чтобы ты его закопал или утопил. — Я медленно отходила назад, наблюдая за каждым его движением. Слышала смех где-то сбоку. Кажется, мы стали забавным зрелищем для ребят, но мне было не смешно, я ненавидела насекомых!

И Сашу тоже ненавидела сейчас.

— Какая ты злая, — он покачал головой, в притворном возмущении округляя глаза. Повернул жука так и эдак, разглядывая, а затем протянул еще ближе ко мне, делая неожиданный шаг вперед. — Смотри, какой славный! А ты его топить собралась.

— Саша, отвали!

— А жучок?

— Отвали вместе с ним!

Снова взрыв смеха со стороны. Смешно вам, предатели? Гита вообще перебежчик, стояла и хихикала вместе с остальными, а я сейчас в обморок упаду. Жук опять дернул лапами, и меня чуть не вывернуло наизнанку. Дрожь отвращения пробежала по рукам.

— Давай назовем его Вильгельмом?

Что?!

Снова взрыв хохота. Они там скоро умрут от смеха, а я здесь — от страха.

— Да хоть Людовиком, Саша! Отстань, — прошипела я, все так же отходя по шагу назад, пока Воскресенский медленно наступал на меня. Расстояние между нами не менялось. Я безумно злилась и в то же время была близка к тому, чтобы подхватить безудержный смех остальных.

Вильгельмом? Серьезно?

Саша вдруг выпрямился — настолько резко, что я вздрогнула, почти рванув с места. Он заметил мою реакцию и расхохотался, с особым наслаждением проходясь по мне взглядом и продолжая демонстративно вертеть перед собой насекомое.

— Я бы посоветовал тебе бежать. — Тон деловой и раздражающий донельзя.

— Саша, я тебя ненавижу, — прошипела я, однако его совету вняла, развернулась и рванула прочь, все так же игнорируя смеющихся друзей.

— Считаю до трех и бегу. — Приглушенный расстоянием голос Воскресенского сильнее толкнул в спину. Я бежала, рыча ругательства себе под нос. — Один, — пауза. — Два! — снова пауза. Долгая. Очень долгая. Да он издевался! — Три.

— Саша, отвали!!! — заорала я во все горло, даже не рискуя оборачиваться.

Только одно воспоминание о том мерзком жуке заставляло кривиться. А когда я через несколько мгновений разобрала позади себя звук быстрых шагов и злорадное хихикание, едва не ударилась в панику. Он правда побежал за мной, чтоб его!

— Эй, вы далеко собрались? — где-то позади раздался голос Макса, но мне было не до него.

Я бежала что есть сил, потому что прямо за мной бежал Воскресенский и противно хохотал. С дурацким жуком в руках! Я вообще не знала, что у нас такие водятся. Первый раз видела такое огромное чудовище. Я, наверное, никогда в жизни так быстро не бегала, как сейчас.

Кажется, я отбежала метров на сто, когда почувствовала, что ноги немеют и заплетаются. Плюнула на то, что солнце уже клонилось к горизонту, и забежала в воду. Как была: в джинсовых шортах и топе. Озеро успело прогреться к вечеру, но по телу все равно пробежали мурашки от холода.

Зашла по пояс и тут же юркнула вниз, окунаясь по плечи, привыкая к температуре воды. Саша остановился у кромки озера, хохоча так громко, что его наверняка слышали на противоположной стороне пляжа.

— Вылезай уже, — крикнул он, все еще отходя от смеха, и демонстративно выбросил жука в ближайший куст. — Нет его у меня.

— Нет. — Я упрямо помотала головой, отплывая чуть дальше. — Обойдешься, я тебе больше не верю. Доплыву до ребят отсюда.

— Ты шутишь? — Его голос вмиг стал серьезнее. Я даже увидела, как забавно Саша нахмурил брови. — Тут плыть метров сто. Выходи из воды!

— Нет.

— Выходи из воды, иди по пляжу. Нет у меня жука.

— Не выйду! — снова крикнула я.

Положа руку на сердце, признаюсь, что мне приносило особое наслаждение перечить ему сейчас. Я едва сдерживала ухмылку, наблюдая за тем, как Воскресенский начинает беспокоиться.

Или нет.

— Сама напросилась.

Он вдруг стащил с себя футболку, бросил ее на песок и зашел в воду в одних шортах. Такого хода я не ожидала.

— Ты что творишь?

— Хочу искупаться. Ты против?

Ох, этот непринужденный тон.

— Нет. Плавай сколько влезет. Хоть переплывай это озеро вдоль и поперек, а я пошла.

Я закатила глаза, подплывая ближе к пляжу, чтобы встать на ноги, и направилась к берегу.

Вот только…

Неужели я правда думала, что так легко уйду?

Быстрое движение. Цепкие пальцы на запястье легко дернули меня в сторону — и вот я уже в обруче крепких рук. Чувствую теплую ладонь на талии, совсем близко к пояснице, а вторую все так же на своем запястье. А еще — сердце, которое подскакивает в кульбите так высоко, что едва не достает до горла.

И не хватает воздуха.

По инерции я уперлась руками в крепкую грудь, не давая приблизиться. Не давая возможности свести меня с ума еще сильнее. Окончательно. Он так близко. Кожа под ладонями горячая, с россыпью капель воды, что сверкали на закатном солнце. Хотелось заскользить ладонями ниже, провести пальцами, собирая капли, ощутить неровности выступающих кубиков пресса. Очертить каждую линию.

Если понадобится, языком.

— Попалась. — Саша улыбнулся. Хищно, самоуверенно. Как довольный кот. — То есть сейчас ты уже хочешь выйти из воды? А полминуты назад не хотела.

Остатки здравого смысла кричали мне: упирайся! И я упиралась. Ладонями в его грудь. Отталкивала от себя, чувствуя, что он держит. Прижимает к себе за талию и не дает отстраниться.

— Я передумала.

— Переплыть озеро вдоль и поперек. — Задумчивый взгляд коснулся сверкающей глади воды за моей спиной и вернулся обратно к глазам. — А если я утону? Не будешь скучать по мне?

— Нет, твоего общества и без того слишком много в моей жизни в последнее время. Особенно в данную секунду. Отпусти меня!

— А если нет? — Его губы дернулись в ухмылке. Хищной, кричащей, горячей. Такой, от которой девчонки наверняка задыхаются.

Я задохнулась. Не знала, что он умеет так сексуально ухмыляться. До воскресенья не знала. Самоконтроль — или то, что от него осталось, — заставил нахмуриться.

А затем его пальцы, обхватывающие мое запястье, медленно скользнули по руке вверх, будто пробуя, пока внимательные глаза вглядывались в мои. Он следил за моей реакцией. Ждал, что я что-то сделаю. Отдерну руку, оттолкну, укушу, начну драться. Но я просто стояла, чувствуя прикосновение и толпу болезненных мурашек на спине.

Предплечье, локоть, плечо. Его ладонь двигалась неспешно, растягивая удовольствие. Сладкую пытку, от которой голова шла кругом. Огладила шею и скользнула дальше, останавливаясь на затылке так, словно…

Нет.

В этот момент я слишком отчетливо ощутила тепло его дыхания на губах, и меня будто оглушило.

Он собирался поцеловать меня. И в этот раз, кажется, предупреждать не намерен. А получить отказ намерен? Руки перестали сопротивляться, ладони просто лежали на груди, чувствуя жар тела. Или жар желания? Под его кожей будто тлели угли.

А когда он слегка наклонился, душа чуть не покинула мое тело. Я следила за его глазами, которые все так же смотрели в мои. Он все еще ждал. А может, спрашивал разрешения, потому что двигался медленно, осторожно. Будто боялся спугнуть, как дикую кошку.

Конечно, ластиться я не собираюсь, дорогой.

— Саша, держи себя в руках, — предупреждающе произнесла я. Звонким и дрожащим голосом.

— А ты себя в своих держишь? — поинтересовался он, оскалившись.

Наклонился еще ближе, скользнул кончиком носа по моему. А я… Я, кажется… позволяла? Стояла, впитывая в себя тепло прикосновения. Смотрела ему в глаза, которые тоже были чертовски близко. Голубые, поблескивающие хитринкой на самом дне. В них утонуть — раз плюнуть. Потому что я тону.

Между нашими губами, наверное, сантиметров пять. И уже нет той злосчастной ромашки в пальцах.

— Лиз, — шепнул он прямо в мой рот. Я почти чувствовала, как двигаются его губы.

— Что? — невесомо в ответ.

— Ты такая красивая.

Хрипотца, в которой плескались нежность и искренность. Дрожь по запястьям, скулам, шее. Поцелуй, до которого одна секунда. Одно движение. Один сантиметр. Один миг на двоих. Мое «нет», которое всегда сдерживало Сашу, но не сейчас. Сейчас я хочу повторить вечер воскресенья. Или чтобы воскресенье — то воскресенье — не наступило вообще. Повернуть время вспять, вернуться, изменить. Чтобы теперь мне не пришлось мучиться сотнями мыслей. Миллионами «а если» и «а вдруг». Бесконечностью «никогда».

Мы никогда больше не встретимся.

Мы никогда друг другу не подходили.

Мы никогда друг друга не хотели понять.

Мы никогда не любили. То есть я никогда не любила его. И сейчас не люблю.

Я опустила ресницы. Провела ладонью чуть ниже, собирая капли под пальцами в одну влажную дорожку. Нахмурилась, отворачивая голову, и почувствовала разочарование. Не мое — его. Ломающуюся надежду в громком выдохе, сорвавшемся с его губ.

Во мне же что-то странно потухло. Края тлеют, обугливаются, чернеют и осыпаются рыхлым пеплом. В него руки запустить, лицо, себя всю — и раствориться навсегда.

Я отошла от Саши, убирая ладони с его груди. На несколько секунд поймала его взгляд и усмешку, растянувшую губы. Мы вышли из воды в полной тишине. Я проигнорировала вечерний холод, сковавший каждую мышцу. Хочется обнять себя за плечи, но я только сжала кулаки.

Со стороны доносились крики ребят. Приглушенные, едва слышные — я разобрала их, когда мы с Сашей уже оказались на песке, и вода больше не плескалась от каждого нашего движения.

— Раздевайся, — вдруг скомандовал он.

Я инстинктивно прикрыла себя руками, резко поворачиваясь к нему.

— Что?

— Раздевайся, говорю.

— Ага, еще чего?

Саша дернул бровью. А затем наклонился, поднимая свою футболку с песка, и, отряхнув, протянул ее мне.

— Надевай, пока не простыла. На улице уже прохладно.

Забота?

Он смотрел на меня все еще немного печально, но в голосе слышалась усталость. Глаза спокойные, без извечных хитрых искорок, к которым я так привыкла.

— Что в таком случае наденешь ты?

— Пойду так, чтобы радовать твой глаз.

Я передразнила его, качнув головой и фальшиво растягивая губы, однако футболку приняла. Взгляд, как назло, скользнул по его обнаженной груди, но я быстро вернулась к голубым глазам.

— Спасибо. Может, отвернешься?

— Что я там не видел? — шире усмехнулся Саша, показательно проходясь по моей фигуре взглядом. Сунул руки в карманы шорт, но мокрая ткань оказалась не слишком податливой.

— Саша! — Угрожающее рычание.

— Что? — Те самые хитрые искорки в глазах.

— Я ведь тебя сейчас действительно в этом озере утоплю.

Он хохотнул, явно находя ситуацию до безобразия забавной, но все же обошел меня, направившись обратно к ребятам. Я на всякий случай обернулась, чтобы проверить, что он точно не смотрит, надела футболку и быстро стянула из-под нее свой мокрый топ. Теплая сухая ткань приятно скользнула по телу, и я тут же согрелась. Футболка почти полностью закрывала шорты и вообще выглядела как безразмерное платье. Очень короткое безразмерное платье, но все же.

Саша отдалился уже на несколько метров, и я поспешила за ним. Мой взгляд сверлил его широкую спину, плавно покачивающиеся при ходьбе плечи, полоску позвоночника.

Мы почти поцеловались. И, кажется, в этот раз он был серьезен. Что тогда происходило во все дни до этого? Он шутил? Издевался? Просто не настаивал? Несколько раз я уже пресекала попытки, которые, мне казалось, переходили грань, и Саша всегда отступал, уважая мой отказ, но в этот раз решил действовать иначе, и я… черт… Я почти сдалась ему.

Как он не понимает, что нам обоим будет больно, если мы сейчас позволим этому завертеться?

Я шла за ним шаг в шаг, и между нами было не так много расстояния, поэтому, когда Саша вдруг внезапно замер и резко развернулся ко мне, я едва не впечаталась в его грудь носом.

Благо вовремя затормозила, вскинув голову. Наши взгляды встретились. Мой, удивленный, и его — решительный донельзя. Сердце в груди ударило слишком сильно.

— Не думай, что я уеду, не попрощавшись.

От серьезности тона по коже поползли мурашки. Я повела плечом и приподняла подбородок. Изогнула бровь, чувствуя, что облегчение накрывает меня с головой. По самую макушку.

Потому что мысли о том, что все закончится огромным ничем, почти поселились в моей голове. Я всеми силами пыталась избавиться от них, но тут Саша сам заговорил об этом. Отчего-то хотелось поблагодарить его за этот шаг.

Значило ли это, что у нашей истории все же будет конец? Что она не оборвется внезапно, не оставит после себя ощущение полнейшей неопределенности. Нас ждал разговор, мы оба это понимали. И обоим, кажется, становилось легче от этого осознания.

Я кивнула, вглядываясь в ясные радужки его глаз. И прикусила губу, стискивая в пальцах край футболки.

— Не буду.

Саша кивнул в ответ. Пожевал щеку изнутри, развернулся и пошел дальше.

Я нахмурилась. Взгляд уставился в его широкую спину, и я шагнула вперед не думая. Волнение билось, дрожало под кожей, и мне хотелось успокоить это в себе.

Почему-то мне казалось, что мы оба уже заранее знали, чем именно закончится эта долгая, наполненная миллионами событий, чувств и мыслей неделя.

Глава восемнадцатая

Воскресенье

Мы остановились почти синхронно. Замерли на подъездной дорожке и опустили глаза. Наверное, Саша, как и я, не знал, что сказать, и тоже чувствовал напряжение. Тоску, сжирающую до края. Эти чувства бурлили внутри, под кожей. Хотелось вспороть ее, чтобы освободить их.

Чем быстрее это закончится, тем проще будет, думала я сейчас.

И, пожалуй, каждую минуту этого дня.

Саша написал мне утром. В первый раз за всю эту неделю я получила сообщение от него в мессенджере. Невольно вспомнила сумасшедшее утро понедельника и судорожные мысли о том, что лучше бы он мне не писал и не искал.

Надо же, знала бы я тогда, как пройдут следующие семь дней моей жизни.

Негромкий звон пришедшего уведомления коротко раздался в комнате. Я потянулась к телефону и наклонила его экраном к себе, чтобы видеть оповещения.

Не знаю, проснулась ли ты уже, но доброе утро. В пять часов я встречу тебя у твоего подъезда. Постарайся не опоздать, мы идем на встречу к Гите.

Сообщение в духе Саши: от каждой буквы так и сквозило самоуверенностью. Это заставило меня усмехнуться, и я сняла блокировку, чтобы напечатать ответ.

Составил план действий на сегодня?

Сообщение оказалось тут же прочитанным, и я не сдержала улыбку, видя, что Саша сразу принялся печатать ответ. Как влюбленная дурочка, ей-богу.

Конечно. Я же сказал вчера, что не уеду, не попрощавшись.

Я хмыкнула, пробегаясь глазами по тексту несколько раз. Вспомнила серьезность его взгляда, решительность в голосе, его футболку на мне, которую я отдала еще вчера, переборов желание сделать что угодно, чтобы и дальше оставаться в ней. В конце концов, помимо топа у меня вчера с собой была еще и белая рубашка, а у Саши не было ничего сменного, и лишь это заставило меня вернуть футболку обратно ему.

Я напечатала ответ.

Ладно.

И убрала телефон, чтобы не видеть, прочитал ли он сообщение сразу. А когда пришло очередное уведомление, даже голову в сторону телефона не повернула. Встала с дивана и ушла к маме в комнату. Сейчас ситуацию могли исправить только ее объятия. Нежные руки, ласково поглаживающие по спине, и возможность излить душу.

Я была бесконечно благодарна ей за эту огромную поддержку. А еще благодарила судьбу за здоровые отношения в моей семье.

— Значит, ты все решила? — напоследок спросила она, кончиками пальцев расчесывая мои волосы.

— Да. — Я кивнула, отрешенно кусая нижнюю губу. — Я скажу ему все, что думаю. И потом наше будущее будет зависеть лишь от того, что скажет он.

Мама ободряюще улыбнулась мне, и я тоже ответила ей улыбкой. А затем приникла к груди, крепко обнимая. Наполняя легкие пудровым ароматом духов.

Сегодня это были бергамот, ландыш, жасмин, корица и сандал.

Когда я спустилась, Саша уже ждал меня. Сидел на скамейке, закинув руку на деревянную спинку, и копался в телефоне, озадаченно хмуря брови, но, едва дверь подъезда открылась, выпуская меня на улицу, сразу поднял глаза, встречая меня улыбкой.

Какой-то уставшей, но я не стала думать об этом. Он уезжает завтра, и у него были дела здесь, которые следовало закончить. Именно по этой причине мы встретились только ближе к вечеру.

Изменился или надел маску?

Не думала, что в голову вернется давно оставленный вопрос, к тому же именно сейчас. Я ведь совсем не искала на него ответ, в один момент он просто нашелся сам собой. Всплыл на поверхность, отразился.

Саша определенно изменился и в то же время не изменился вовсе.

Наверное, это было нормальным явлением. Не мог же он стать другим человеком, в самом деле. Что-то знакомое за эти пять дней я замечала так или иначе: привычки, манеры, слова, интонацию. Может, не всегда эти весточки из прошлого рождали во мне положительные эмоции, но имело ли это значение? Сомневаюсь.

Изменился ли он? Единственный вывод, к которому я так часто приходила на протяжении последней недели, оказался до невозможности прост — Саша вырос. Не изменился, не надел маску. Просто вырос. Из наивного мальчишки превратился в молодого мужчину. Только и всего.

— Даже вовремя, — беззлобно поддел он, поднимаясь и убирая телефон в карман джинсов.

Я фыркнула, остановившись перед ним, и рукой откинула локоны за спину, которые рассыпались тяжелым густым веером по лопаткам.

— Если б знала, что будешь издеваться, опоздала бы намеренно.

— Можешь вернуться домой и подождать.

— Правда? Так и сделаю тогда.

Саша закатил глаза и отвернулся, однако я успела заметить, что его губы тронула улыбка.

— Я пошутил, идем уже. — Он взял меня за руку и, переплетая наши пальцы, потянул к себе.

Я опешила на какой-то момент, поэтому легко поддалась, шагнув следом за ним и позволяя вести себя. Держать за руку. Его ладонь была большая и теплая, и в ней моя рука выглядела до забавного маленькой, но это смотрелось так… гармонично, что ли.

Я ничего не ответила на этот жест. Не вытянула руку и не оттолкнула. Тянула тепло из его прикосновения, впитывая, чтобы хранить в себе как можно дольше. Саша, кажется, тоже не собирался меня отпускать. Мы повернули за ближайший дом, пересекли проезжую часть, вышли на аллею, но он все еще легко сжимал мои пальцы, как будто так и надо.

— И куда мы? — поинтересовалась я, чтобы наконец прервать молчание. И избавиться от мыслей, орущих в голове так, что я практически оглохла.

— К Гите, я же говорил, — как-то односложно ответил Саша. Даже не взглянул на меня, а смотрел куда-то вперед. Загадочный какой-то сегодня, до крайности. Я слишком редко видела его таким, и от этого было слегка непривычно.

— А поподробнее?

Ну наконец-то, повернул ко мне голову. Наши взгляды встретились. В небесных радужках блеснули знакомые мне хитрые искорки: теплые, смеющиеся и в то же время спокойные.

— Какая ты нетерпеливая.

— Да. — Я деловито всплеснула свободной рукой. — Хочу знать, куда ты меня ведешь. Имею право!

— Имеешь, — кивнул Саша.

— Ну и?

— Не узнаешь дорогу до любимого места? Сядем в вашей кофейне, немного поболтаем.

— Ногами?

— Можешь болтать ногами, но я бы предпочел, чтобы ты болтала языком.

— Фу, как некультурно прозвучало.

— Только об одном и думаешь, извращенка? Если хочешь в том смысле поболтать языком, я могу тебе это устроить, ты же знаешь. — Он оскалился так самоуверенно, что у меня чуть глаз не задергался от бешенства. Еще и руку мою сжал в своей, явно намекая, у кого тут преимущество.

Наивный такой.

— Ты можешь поговорить о чем-нибудь другом, скажи мне? — поинтересовалась я, театрально вздыхая.

— Конечно могу, — тут же инициативно откликнулся он. — Уже решила, где будешь публиковать свои стихотворения?

— Ладно, давай вернемся к предыдущей теме разговора.

— Эй, нет. — Саша рассмеялся и посмотрел на меня. — Поздно. Давай рассказывай.

Снова слегка сжал мою руку, призывая, видимо, начать рассказ.

И он, наверное, умел читать мысли, да? Не иначе.

Потому что вчера вечером, сидя в своей комнате, я действительно залезла в интернет и просмотрела несколько сайтов для публикации произведений, как прозы, так и поэзии. Я не была готова согласиться вот так сразу, с ходу, и все еще не хотела публиковаться, раскрывать миру свой маленький секрет. Просто прощупывала почву, ведь, ну… когда-то же я начну выкладку? Буду предлагать свое творчество другим? Когда-нибудь это произойдет, и мне, наверное, нужно быть готовой, подкованной хотя бы немного в этом вопросе. Ведь до этого я никогда не интересовалась сайтами для писателей и поэтов всерьез. Всегда откладывала на потом.

А вчера мне вдруг показалось, что это «потом» наступило.

Не знаю, была ли в этом порыве вина Саши, что все никак почему-то не хотел отпустить тему моего творчества, но и я старалась не слишком задумываться об этом. По крайней мере, поиски хоть немного отвлекали меня от понимания того, что всего один день — и Саша улетит. Навсегда.

Отчаяние снова накатило тяжелой волной, но я прогнала его прочь и теперь сама сжала руку Саши, призывая его повернуть голову и посмотреть на меня, что он и сделал. Улыбнулся немного и напомнил:

— Я жду ответ.

Я невинно пожала плечами.

— Жди.

Он закатил глаза, но улыбаться не перестал. Ему нравилась моя дерзость. Совершенно точно нравилась.

Но я не могла перестать думать о том, что Саша сегодня был каким-то другим. Слишком… спокойным, что ли, и это смущало меня, потому что к такому Саше я не привыкла. Всю неделю он был громкий, вечно усмехающийся, наглый, напористый. Сейчас даже его ухмылка или шутки казались какими-то вымученными. Не кислыми, но немножко сбитыми, а оттого неестественными.

Или все же дело в усталости, как я и предположила сначала?

Гита пришла в кофейню раньше, чем мы, и я увидела ее через окно сидящей на нашем излюбленном месте за барной стойкой. Она нас не заметила, потому что наклонилась к телефону так, что белые пряди падали на лицо, и ей приходилось убирать их за уши.

Саша отпустил мою руку, чтобы открыть дверь, и в тот момент я почувствовала, как что-то внутри оборвалось, будто частицу меня вынули. Вытащили одну карту, и карточный домик развалился, потеряв опору. Но я не подала виду и скользнула в кофейню, поблагодарив Сашу, пропускающего меня вперед. В нос ударил запах карамели и корицы, и знакомая девушка-бариста приветливо улыбнулась нам.

— Здравствуйте!

— Добрый день.

Гита обернулась на мой голос, разворачиваясь к нам на высоком стуле. Она крепко обняла нас по очереди, когда мы подошли. На столешнице стоял высокий стакан с шоколадным кофе, практически полный, а на трубочке — след от красной помады, заставивший меня мягко улыбнуться.

Сегодня никакой естественности. Сегодня — та самая роковая блондинка, разбивающая сердца.

— Вы быстро.

— Потому что Лиз умудрилась не опоздать, ты представь себе, — произнес Саша, опускаясь на крайний стул у стены. Я закатила глаза, усаживаясь между ребятами.

— Ты договоришься, — сказала я совершенно беззлобно, просто чтобы что-то ответить ему. Не могла же я в самом деле оставить последнее слово за ним.

— Еще и угрожала мне тем, что пойдет домой и станет специально опаздывать.

— Ты вообще-то сам мне это предложил.

— Я вообще-то пошутил.

Гита смотрела на нас с долей иронии во взгляде. Опиралась подбородком о кулак и усмехалась. Состояние сегодня у всех было каким-то лениво-тягучим, не таким, как вчера. Вчера я чувствовала себя счастливой, а сегодня — невероятно уставшей. Это была разная леность, и ощущалась она совершенно по-разному. В одном случае — легкостью, в другом — дикой тяжестью.

— Готов к отъезду? — поинтересовалась Гита, сделав глоток своего кофе через трубочку.

— Да, — Саша кивнул, глянув на нее. Задумчиво и спокойно как никогда. — Мы освободили квартиру в срок. Я был уверен, что не успеем, но все получилось.

— И вещи собрал? — Гита слегка прищурилась, улыбаясь.

Он виновато вскинул руки.

— Признаюсь, нет. Не собираю вещи заранее, всегда в последний момент.

— А если что-то забудешь?

— Никогда не забываю.

— И как вы это делаете? — печальный вопрос был риторическим. Гита тяжело вздохнула и помешала трубочкой кофе в своем стакане.

Саша пожал плечами, весело улыбаясь.

— Секрета нет. Оно само.

Я встала, намереваясь взять себе кофе, но он тут же остановил меня жестом:

— Сиди, я закажу, — быстрый взгляд на Гиту. — Тебе что-нибудь взять?

— Нет, спасибо.

— Спасибо, — тихо произнесла я, слабо улыбаясь и усаживаясь обратно на высокий стул.

Саша только кивнул в ответ и направился к стеллажам, а я против воли повернулась к окну, уставившись на улицу перед собой. Приходилось слегка щуриться: солнце все же показалось во второй половине дня и небо более-менее прояснилось. Неспешно идущие прохожие, вялое движение на дорогах, звуки, будто приглушенные в несколько раз, а не такие громкие, как обычно. Даже солнечный свет казался холодным, хотя на улице стояла теплая, хоть и слегка пасмурная июльская погода. Просто все ощущалось каким-то не таким в это воскресенье, оно было ленивым, тягучим, разливающим за ребрами странную тоску.

Воскресенье.

В прошлое воскресенье мы с Сашей встретились в клубе и переспали. Мне не верилось, что прошла уже целая неделя, потому что стойкое ощущение, что время пролетело слишком быстро, не покидало. Будто кто-то щелкнул пальцами — и целых семь дней остались позади. Превратились в воспоминания. Яркие, теплые, будоражащие и в то же время печальные. Сладко-горькие, потому что теперь они были лишь прошлым. Прекрасным, но ушедшим прошлым.

Молоко с горьковатым привкусом кофе.

— Вы…

— Еще нет, — перебила я Гиту, предугадывая вопрос.

«Вы поговорили?»

Судя по ее молчанию, я действительно попала в точку. Гита поджала губы и выглядела слишком серьезной.

— Ты знаешь, что скажешь ему?

Я думала над этим всю прошлую неделю и сейчас более-менее разобралась в том, что хочу сказать. Еще не подобрала нужных, правильных слов и, наверное, не подберу до самого момента разговора, но я знала, в каком направлении мне двигаться. Знала уже давно. Возможно, с самого начала.

Поэтому кивнула в ответ:

— Да.

— Отлично.

На этом ее вопросы закончились. Со стороны могло показаться, что беседа получилась оборванной, сбитой, скомканной, но все было не так. Я чувствовала, Гита верит в меня и поддержит мое решение, каким бы оно ни было. Ведь в этом и заключается дружба, да? Быть рядом с человеком и вселять в него уверенность в том, что ты принимаешь его, целиком, со всеми особенностями, характером, взглядами, выбором.

В этом была и любовь, верно?

Я расскажу Гите обо всем, что произойдет сегодня. Завтра обязательно расскажу, и мы поговорим подробнее, но сейчас уже вернулся Саша и поставил передо мной стакан моего любимого кофе — холодного, с мятным сиропом и корицей, а себе, кажется, взял обычный черный чай. Удивительно, что не кофе, но в тот момент я вдруг задалась вопросом: он положил два кубика сахара? Вероятнее всего.

Эта мысль вызвала улыбку, и я сделала несколько глотков, пряча эмоции.

— Вроде только вчера в первый раз встретились в этой кофейне, — прозвучал веселый голос Гиты.

В тот день я хотела провалиться сквозь землю. Сейчас же кое-что изменилось, и я уже не ощущала той сумасшедшей неловкости и растерянности, которая сковывала все тело и лишала возможности думать.

Мы рассмеялись.

— Да. Увидеть здесь Лиз тогда было очень неожиданно, — признался Саша, хитро поглядывая на меня.

— Да уж, весьма неожиданно, — поддержала я, многозначительно округляя глаза.

— Спустя пять лет. Мы были такими детьми, а сейчас такие взрослые.

— Да. — Гита широко улыбалась, явно гуляя по воспоминаниям из школы. — Мы так поменялись и в то же время не поменялись вовсе, но все вокруг… стало другим.

— Иногда мне кажется, что я и в школу никогда не ходил, так давно это было. Будто в другой жизни.

Время перед разлукой почему-то всегда наполнялось разговорами о прошлом. О том, как было хорошо когда-то там, давно. Воспоминаниями о забавных моментах, бесконечными историями из жизни. Как всеобщая традиция, просто по умолчанию. Традиция, которая нигде не прописана, но ей упорно продолжают следовать из раза в раз. Без причины. Потому что по-другому, наверное, просто не получалось.

Я не знала, о чем еще можно говорить сейчас, когда понимаешь, что впереди ждет разлука. До нее осталось-то всего-ничего — лишь руку протянуть, и от этого становилось дискомфортно. Страшно. Тревожно.

Разговоры ни о чем, смех, глупые темы так хорошо сглаживали эту тревогу.

— Какими же глупыми мы были.

— Точнее, ты был? Кстати, особо ничего не поменялось.

— Эй!

Гита громко рассмеялась, и я подхватила этот смех, глядя на возмущенного Сашу. Голубой взгляд тут же коснулся лица Гиты.

— Значит, ты, Гита, с ней согласна? А кто, позволь спросить, помогал тебе со всеми лабораторными по информатике?

— И как я могла забыть? — театрально удивилась Гита, а затем в шутку склонила голову в подобии поклона. — Премного благодарна вам, Александр. Вы спасли мою задницу от неаттестации по информатике.

— И по биологии! — напомнил Саша.

— И по биологии, — согласилась Гита.

— Информатика и биология? — Я скептически изогнула бровь, поглядывая на ребят. — Немного не вяжущиеся между собой дисциплины, не находите?

— Есть ли разница, если он всегда понимал и то, и другое?

— Ну ладно, открою вам секрет, — снисходительно сказал Саша, делая глоток чая. — Биологию я просто всегда умел красиво списывать, и мне за это не влетало. Золотые руки!

От его чашки поднимался невесомый пар, и я немного зависла, наблюдая за этим. Кажется, пора было заваривать любимый чай с грейпфрутом и имбирем. Займусь этим, когда вернусь домой. Сразу после разговора с Сашей. А может, добавлю еще и кардамон?

— Почему-то я вспомнил, как показывал вам дохлую кошку за школой в девятом классе.

Наш с Гитой взрывной смех наполнил уютное помещение кофейни. Посетителей было немного, поэтому мы казались чересчур шумными в этой спокойной обстановке, даже музыку заглушали. И поймали-таки на себе пару неодобрительных взглядов, но — честно? — мне было все равно. Я просто наслаждалась моментом, который больше не повторится.

— Фу, Саша, — Гита забавно сморщила нос, — я бы прекрасно жила и без этого воспоминания.

— Вот именно! — Я поддержала подругу, морщась, прогоняя из головы отвратительную картинку из прошлого. — Вспомнил бы что-нибудь веселое, оптимист.

Саша скользнул взглядом к окну, будто серьезно задумался. В молчании прошло несколько секунд, прежде чем он щелкнул пальцами, вспоминая что-то. Посмотрел на меня с нескрываемым весельем в глазах и выдал:

— Вспомнил! Вспомнил, как ты шлепнулась на задницу, когда два раза подряд поскользнулась. Зимой в девятом классе. И как в столб врезалась.

Теперь смеялись Гита с Воскресенским, а я недовольно щурила глаза, сверля его взглядом, не предвещающим ничего хорошего, и толкнула кулаком в плечо.

— Мне вспомнить, как ты выпал из окна своей квартиры, потому что тебя напугала твоя сестра, или лучше не стоит? Благо был первый этаж, — с театральным спокойствием уточнила я, разглядывая свои ногти.

Глухой смех Саши тут же прекратился, зато Гита захохотала так, что чуть не свалилась со своего стула. И свалилась бы, если б вовремя не придержалась за барную стойку. Я даже в одно мгновение дернулась, чтобы подхватить ее, но помогать не пришлось: она облокотилась о столешницу локтями и хихикала, утирая слезы в уголках глаз подушечками пальцев. Я же загадочно улыбалась Саше, на что он только прищурил глаза, как бы намекая, что мне лучше бы помолчать.

Несмотря ни на что, было тепло и уютно. В тот момент я меньше всего хотела, чтобы время шло со своей обычной скоростью, потому что обычно оно неслось как сумасшедшее. Но именно это и произошло. Когда мы вышли из кофейни, на город уже опускались сумерки и зажигались фонари. Прохладный воздух наполнил легкие, и я задержала дыхание, желая оставить в себе ощущение свежести навсегда. И воспоминание об этом вечере — тоже.

Путь до подъезда Гиты получился слишком коротким. Иначе почему меня тут же окутало ощущение, будто я вот-вот что-то потеряю? Что-то ценное. Оно просто уйдет, растворится, исчезнет, и я не достану рукой. Даже кончиком пальца. Мне не хватит сил, возможности.

Может, я сама растворюсь в этом всем. Или что-то внутри меня растворится окончательно.

Гита повернулась к нам, улыбаясь немного печально. Саша отвечал ей тем же, а затем шагнул к ней и обнял, крепко прижимая к себе. Она обхватила его за шею, и он приподнял ее от земли на несколько секунд.

— Удачи, Саша, — с особенной теплотой произнесла Гита, когда он отстранился. Ее глаза едва заметно блестели. — Пусть у тебя все будет хорошо.

— Спасибо, Гита. Желаю тебе того же.

Такие прощания всегда отдавали намеком на вечность, печальную до невозможности. Кто знал, когда вы увидитесь в следующий раз? Кто знал, увидитесь ли вы вообще снова?

Гита в последний раз посмотрела на Сашу долгим взглядом, будто хотела запомнить его. Каждую черту и деталь: светлые волосы, голубые глаза, грустную улыбку, руки в карманах джинсов, которые, я видела сквозь плотную ткань, он сжал в кулаки.

Затем Гита кивнула мне, развернулась и зашла в подъезд. А когда за ней с грохотом захлопнулась дверь, мне показалось, что на плечи навалилось что-то тяжелое. Настолько, что оно почти придавило меня к земле.

С этого начался конец нашего сегодняшнего вечера.

Глава девятнадцатая

Воскресенье

Покашливание заставило меня вернуться в реальность. На подъездную дорожку у моего дома, каждый сантиметр которой уже успел пропитаться отчаянием. Оно же топило нас с Сашей.

Я вынырнула из бесконечных размышлений. Будто из-под толщи воды, потому что все звуки и ощущения тотчас обострились до крайности. На город опустились густые сумерки. Небо над нашими головами было темно-фиолетовым. У самого горизонта светлела широкая полоска от недавно зашедшего солнца. Оно не уйдет полностью, просто спустится ниже поля видимости и через пару часов снова покажется. Обкромсает ночь, и от нее останется всего ничего.

— Чудный день, — вдруг начал Саша, прерывая молчание. Таким тоном, словно недосказанность и неловкость не обгладывают нас со всех сторон. Словно нам не предстоял серьезный разговор.

Вот уже совсем скоро. Сейчас.

Я усмехнулась про себя. Прекрасную тактику выбрал — делать вид, что все отлично.

— И не говори.

— Я ведь завтра уезжаю, помнишь? — как будто невзначай напомнил Саша.

Вопрос впился острым шипом куда-то в область груди. Сильно, крепко, больно.

— Конечно, — я бодро кивнула. — Наконец-то этот день настал. В моем календаре он отмечен красным.

— Да ладно? — ухмыльнулся в ответ Саша, хитро прищуривая глаза, будто совершенно не верил моим словам. Конечно, я снова лукавила, но ему об этом знать вовсе не обязательно. — Мы же так прекрасно проводили время.

— Каждый день.

— И все же.

Я закусила губу, наблюдая, как его взгляд тут же ловит это движение. Зрачки расширены. Практически поглотили голубую радужку, и осталась лишь тонкая небесная каемка, едва заметная в тусклом свете фонаря.

— Я не ожидала, что мы встретимся, — призналась я, подмечая, что слова сорвались с губ слишком легко. Утонули в прохладном воздухе, повиснув между нами.

— А ожидала, что проснешься со мной в одной постели? — Саша многозначительно дернул бровью, усмехаясь еще сильнее. У меня почти получилось не заметить появившуюся ямочку. Почти.

— Ох, замолчи.

— Нужно было повторить.

— Закатай губу.

— Твою?

— Свою.

Саша негромко цокнул. Покачал головой, не прерывая зрительного контакта и очаровывая своими сейчас почти черными глазами. Непривычно было видеть, как весь свет практически ушел из них. Вместо него некогда небесный взгляд заволокла опасно манящая тьма.

Такую не сторонишься, к такой бежишь сломя голову, наплевав на здравый смысл. Но я еще худо-бедно соображала.

— Один не справлюсь. Поможешь?

— Могу помочь только мотивировать тебя отправиться к себе в отель. Самолеты опаздывающих не ждут.

И откуда во мне взялось сейчас столько остроумия? Столько сил, чтобы давать бой каждой из бесчисленных попыток Саши. Незаканчивающихся фраз и слов.

— Какая жалость. А я надеялся, что мы сегодня проведем больше времени вместе.

— Тебе не хватило всей недели? — недоверчиво спросила я.

Саша театрально прижал ладонь к груди, словно бы этот жест давал абсолютную гарантию честности.

— Мне всегда будет бесконечно мало, Лиз. В конце концов, мы можем больше никогда не встретиться.

— Если хочешь, можешь писать мне письма.

Легче легкого прикрываться с показным равнодушием и цеплять на лицо насмешливую маску, когда в душе таится боль. Расползается под кожей, забивается в щели, душит.

— Обязательно буду, не сомневайся, — с чувством заверил Саша.

— Даже если все будут без ответа…

— Что ж, все же я никогда не замечал за тобой любви к отправлению писем.

— …и не прочитаны?

— Ты так жестока.

— Вот и договорились.

— Мы можем больше никогда не встретиться, Лиз.

Этот тон. И взгляд. Приобретшие за каких-то пару мгновений всю палитру оттенков тоски. Надеюсь, в моих не было такой же, потому что… Я все еще пыталась строить из себя стерву. Или просто ею была, черт разберет. Но мне правда было больно. Слышать, осознавать.

Но тут я сдалась, не выдержала и опустила взгляд. Как будто для того, чтобы поправить рукав на платье, но все это чушь. Я просто дала слабину, просто не справилась с ролью. Оказывается, я не была стервой. Старалась, но на деле не была. Стервам не нужны чувства, стервы их не испытывают. А может, все это ложь? Может, они просто подавляют их? Скрывают, прячут, проглатывают, не пережевывая? Как я сейчас.

— Ты уже говорил.

— Я хочу, чтобы ты тоже поняла это в полной мере.

Ты думаешь, я не понимаю?

Я на секунду зажмурила глаза, просто чтобы прийти в себя. Быстрый вздох, приподнятый подбородок. Снова глаза в глаза. Саша смотрел с неверием, и это только усложняло и без того сложную ситуацию.

— Я знаю это, Саш. Знаю. И понимаю.

Голос практически уверенный. Саша глубоко вздохнул. Он стоял достаточно далеко, поэтому я не почувствовала его выдоха, даже колебания воздуха. Он отвернулся на несколько мгновений, вглядываясь в летние сумерки, пока я отслеживала взглядом его острые черты лица. А когда наши глаза встретились, Саша зачем-то сделал шаг вперед, ко мне.

Расстояние между нами разбилось сотней осколков, мелким крошевом, впитавшимся в воздух — наверное, из-за этого тут же стало труднее наполнить легкие целиком. Пришлось приподнять подбородок, чтобы смотреть Саше в лицо. Он взял меня за руку, сжал пальцами ладонь. Что-то внутри оборвалось, и по плечам пробежали мурашки.

— Но мы ведь могли бы…

— Нет, — перебила я, даже не дожидаясь окончания фразы.

И тут же подумала о том, что никогда еще не видела, чтобы чьи-то глаза тускнели так быстро, как его сейчас. Но Саша быстро взял себя в руки. Нахмурился.

— Почему?

Сейчас я не позволила себе отвести взгляд. Вздохнула, набирая в грудь воздуха, давая себе несколько спасительных секунд, чтобы подумать. Подобрать слова. Правильные, нужные. Это было так непросто сейчас.

Всегда в таких ситуациях.

— Саш, — еще один вздох, — когда-то мы расстались. И не просто так, позволь заметить. — Пауза. Его взгляд метался по моему лицу в ожидании, что я скажу дальше. — Ты думаешь, из этого может что-то получиться?

— А ты не считаешь, что оно уже получилось?

— Я… не совсем. Эта неделя была прекрасной, но я… ни разу не пожалела, что мы расстались тогда, пять лет назад.

И это было правдой, я никогда не жалела о том, что мы расстались. Саша задавал мне этот вопрос, когда наши отношения закончились, и с тех самых пор моя точка зрения не изменилась.

Я совсем недавно говорила ему, что не стоит жалеть ни о чем в этой жизни. Он должен был помнить мои слова. Если бы помнил, то сейчас это не ранило бы его так сильно.

— Вот как, — твердо заключил он, и в голосе проскользнули стальные нотки. — А жалеешь, что переспала со мной?

Теперь нахмурилась я. Все ключевые вопросы о наших отношениях почему-то начинались со слов «жалеешь ли ты?». Так не должно было быть. Нельзя постоянно смотреть на жизнь через этот фильтр.

— Зачем ты спрашиваешь? Что тебе даст мой ответ?

— Я просто буду знать.

— За эти пять лет мы слишком отдалились друг от друга. Наша встреча изначально была невозможной. Мы не должны были столкнуться.

— Но столкнулись.

— Это случайность.

— Я полагаю, ты в моей постели наутро — тоже случайность. — Он холодно усмехнулся и почти закатил глаза.

— Ну, раз наша встреча случайность, то…

— Видишь? Я знал. Знал, что ты так скажешь. Я слишком хорошо тебя знаю. Почему нет, Лиз?

— Потому что ты меня не знаешь. — Я прикрыла глаза, собираясь с мыслями. Делая быстрый вдох, чтобы успокоиться. Лишние эмоции в этой ситуации могли все только испортить, а я пыталась добиться ровно противоположного. — Это логическая цепочка, вот и все. Скажи, ты ни капли не сомневаешься? Не сомневаешься, что у нас непременно получится? Вот так с ходу, после этих пяти лет? Эта неделя была прекрасной, но ты не сомневаешься, что дальше все будет гладко? Ты сам говорил, помнишь? Говорил четыре дня назад. Что в итоге мы упремся в тупик и останемся ни с чем. Оба в проигрыше.

Я замерла, вглядываясь в него. В почти черные глаза из-за расширившихся зрачков, опоясанных тончайшей голубой каемкой радужки.

Несмотря на мое «нет», я была готова дать шанс нашим отношениям. И если он скажет хоть что-то наперекор мне, если сожмет руки в кулаки, проявит свое упрямство, попробует после моих слов удержать меня, хотя бы попробует сказать, что у нас получится, покажет, что мои слова не пошатнули его уверенность, может, в этом случае я бы дала волю эмоциям. Пошла бы за ним, честно. Даже понимая, что шанс на хеппи-энд в наших отношениях близок к нулю, я бы доверилась.

Но он молчал. Просто потому, что прекрасно понимал, в какой ситуации мы находимся. Смотрел на меня и злился, ведь знал, что я права.

— Ты ведь не любишь меня, — теперь мои слова звучали мягче. Не как обвинение и не как обида, а как факт. — Не любишь. И я тебя не люблю.

— Но я неравнодушен к тебе, — выпалил он почти отчаянно.

— Я знаю. И я к тебе неравнодушна, Саш. Но это не те чувства, с которыми стоит начинать отношения между людьми, у которых нет ни одной точки соприкосновения. Людьми, которые когда-то уже покинули жизни друг друга. Предполагалось, что навсегда.

Он сжал челюсти, и я увидела ожившие желваки у основания скул.

Если Саша хоть раз скажет, что мы справимся, я позволю ему убедить себя в этом. Пойду с ним. Скажу «да». Но он не говорил.

— Я хочу, чтобы ты был счастлив. И верю, что будешь. — Слова давались тяжело, даже несмотря на то, что были совершенно искренни. В носу так не вовремя закололо. Только слез мне сейчас не хватало.

Саша тяжело вздохнул, отпуская мою ладонь. Привычным движением сунул руки в карманы джинсов. Качнулся с пятки на носок, повернул голову, снова оглядывая вечернюю улицу. Зажмурился, запрокидывая голову.

Будто боролся с чем-то внутри себя.

А потом снова резко посмотрел на меня, и я заметила в его глазах догадку. Смутную, молниеносную. Мелькнувшую в море отчаяния.

— Ты поэтому была так неприступна всю неделю. Потому что наперед знала, что не стоит усложнять это, да? Что потом будет тяжелее, если мы сейчас позволим себе сблизиться.

Я молчала, чувствуя, как внутри что-то осыпается. Рвется, трещит, разбивается. Просто потому, что он был прав. Каждое слово будто переворачивало что-то в груди, забираясь в самые глубокие участки сознания.

— Ты восхитительная, Лиз. Ты ведь знаешь это?

В его голосе было столько боли.

У меня у самой сердце сжималось, и хотелось разрыдаться в голос. Но я только стояла. Сжимала руки в кулаки, борясь с огромным комом в горле. Картинка перед глазами начала расплываться, и я быстро моргнула, избавляясь от непрошенных слез.

А потом.

Саша вытащил руки из карманов. Обхватил мое лицо ладонями, приподнимая его к себе, и погладил большими пальцами кожу щек. Его глаза горели почти воинственно, когда он не отрываясь смотрел на меня. Будто решал что-то в своей голове. Или проверял, что я сделаю.

А затем неожиданно подался вперед, намереваясь… нет. Пусть это не будет поцелуем, пожалуйста.

Если ты понял мотив моих действий, если действительно догадался, то зачем? Зачем ты это делаешь? Не видишь, что мне тоже сложно? Разорвать это сейчас будет проще, черт тебя дери!

Сейчас, когда я еще не до конца впитала в себя необходимость в тебе.

Саша замер в нескольких сантиметрах от моих губ. Я почти ощущала его рот. Ощущала желание поцеловать его крепко, страстно, глубоко. Прямо сейчас. А завтра проснуться с ним в одной постели.

Осмелится или нет? Сделает? Он прекрасно понимал, какая ответственность на нем сейчас. Поцелуй будет означать, что он верит в нас. Верит в наши отношения и в то, что мы непременно справимся. Поцелуй — доказательство того, что мои слова не пошатнули его уверенность в нас.

Я так хотела этого. И он хотел, но…

У этих отношений не было будущего. У этих отношений было только прошлое. И эта прекрасная неделя тоже станет частью этого прошлого.

Мне так хотелось плакать, и что-то ныло в груди, но я мысленно умоляла его одуматься. И почти так же умоляла поддаться соблазну.

Секунды растянулись до бесконечности.

А затем он тихо чертыхнулся в мои губы, отстраняясь, и я готова была умереть. Умереть, когда почувствовала, как его ладони опустились с моих щек и застыли на плечах, почти стискивая. А губы коснулись моего виска. И эта тоска буквально въелась в мозг, пока он прижимался губами к моим волосам, оставляя на них поцелуй.

Спасибо, что ты понимаешь. Спасибо, что осознаешь. Давай не дадим друг другу утонуть. Но мне почему-то казалось, что я уже тонула. Так сильно, так стремительно, так невероятно остро. И воздуха катастрофически не хватало.

А в следующую секунду я услышала шепот. В волосы на моем виске.

— Лиз, ты непременно будешь счастлива. Счастлива с кем-то. — Эти слова так ударили по сознанию. Чудовищно. — И твои стихи. Не бросай это дело, ладно? И обязательно опубликуй. Я хочу когда-нибудь зайти в книжный магазин и увидеть сборник твоих стихотворений в отделе бестселлеров. — Я почти задохнулась, услышав эти слова. — Я был невероятно рад видеть тебя каждый день всей прошедшей недели. Ты навсегда останешься в моей памяти потрясающе взрывной, яркой девушкой, которая так легко скинула с ног босоножки и пошла босиком прямо по асфальту. С искренней улыбкой на лице.

И это окончательно взорвало мою голову, поэтому я зажмурилась. И слезы градом потекли по лицу. Я молчала, потому что, если начну говорить, дрожь в голосе выдаст мои слезы. Дрожь всегда выдает плачущего человека с головой. Даже если он говорит, стоя к вам спиной. Такая же дрожь, какая…

— Спасибо тебе.

…была в его голосе сейчас, пониженном до хриплого шепота. А в следующее мгновение его руки, стискивавшие мои, уже исчезли, и я уткнулась взглядом в его быстро удаляющуюся спину. Но я до сих пор чувствовала его ладони на плечах и губы у моего виска.

Остаточные ощущения.

Скоро они станут воспоминанием.

Они уже лишь воспоминание.

И я понимаю, почти уверена в том, что его голос дрожал.

И мне хотелось броситься следом, но я просто стояла и смотрела, ощущая эту невыносимую боль от подавляемых рыданий. Слезы так и лились по лицу двумя непрекращающимися потоками.

Его фигура становилась все меньше и меньше, удаляясь, почти теряясь в вечерних сумерках. Ровно до тех пор, пока он не повернул за угол ближайшего дома, так ни разу и не обернувшись. Ни разу не сказав «мы справимся».

Мне было больно. Так больно, как не было очень давно. Я вдруг снова ощутила себя той семнадцатилетней девочкой, которая все воспринимает слишком серьезно, чувствует чересчур остро и если плачет, то навзрыд.

Я стояла и стояла, вглядывалась в темнеющий вечерний воздух, будто ждала, что Саша вернется. Что в следующий момент он вынырнет из-за угла, все-таки выбрав нас. Дав нам шанс. Надежда внутри меня как яркое пламя — с каждой секундной стихало все больше, а потом остались лишь едва тлеющие угли.

И ощущение, будто я прошла по ним босиком.

Через несколько минут я зашла в подъезд. За спиной оглушительно хлопнула тяжелая дверь, и этот звук, заставивший меня вздрогнуть в липкой тишине, стал концом. В тот момент я ясно осознала, что все закончилось.

Вся эта неделя подошла к своему финалу.

И уже канула в небытие. Навсегда.

Осталось ли что-то после нее, кроме воспоминаний и растрескавшегося сердца? Я прислушалась к себе и поняла: осталось желание. Огромное желание сделать так, чтобы мои стихотворения перестали пылиться в файлах внутри старого ноутбука и увидели мир.

Или чтобы мир увидел их.

Глава двадцатая

Понедельник

Я спала очень плохо.

Просыпалась почти каждый час, и взгляд падал на электронные часы, что стояли на комоде. Проваливаться обратно в сон было легче, когда за окном еще густели сумерки, но это продлилось недолго.

Я впервые в жизни захотела, чтобы ночь была длиннее дня, потому что сегодня солнце показалось чересчур рано.

Я бы сказала, раньше, чем когда-либо.

Мне снился Саша. Или это был не сон, а просто бесконечный поток мыслей, циклично возвращающихся к нему. А может, грань между сном и реальностью стерлась окончательно, и теперь я находилась сознанием где-то между.

Боль, что копошилась в грудной клетке, не стихала. Хотя она и не стихнет так быстро. Разбитое сердце всегда требует дел, отвлечения, чрезмерной занятости. Время не лечит. Лечат дни, когда ты загружен по самую макушку. Когда свободного времени так мало, что не получается потратить его на тонны тяжелых мыслей.

Мое сердце, может, и не было разбито вдребезги, но его все равно основательно потрепало.

В какой-то момент я уже не смогла заставить себя уснуть, поэтому просто лежала с закрытыми глазами, сквозь веки чувствуя, как комната наполняется светом нового дня. Он просачивался тонкой полоской через щель из-за задернутых не до конца портьер. Я вдыхала свежий воздух, а потом вдруг услышала, как встала мама, как она тихо, стараясь не разбудить меня, собиралась на работу, как закрылась за ней входная дверь, и когда мне показалось, что времени с ее ухода прошло уже слишком много, я все-таки открыла глаза.

08:55.

Через пять минут самолет, на котором летел Саша, должен был взмыть в небо. Забрать Воскресенского в его стабильную, продуманную, привычную жизнь. Всего пять минут. Я считала каждую из них, гипнотизируя взглядом часы. Кусала губы, чувствуя вновь накатывающую волну боли. Она достигла своего апогея, когда часы показали ровно девять утра.

Грохот ли захлопнувшейся вчера двери за спиной стал той самой точкой невозврата?

Наверное, все-таки нет. Потому что воображение нарисовало картину исчезающего в утреннем чистом небе самолета, который в скором времени сверкнул маленькой точкой где-то вдалеке, а затем и вовсе пропал.

И это было оно. К черту дверь. Ее можно было открыть. Да хоть выломать!

А самолет не развернешь.

Я не знаю, сколько еще лежала, пока вдруг не раздался стук в дверь. Он был неожиданным настолько, что сначала я подумала, будто мне послышалось, поэтому лишь повернулась на другой бок и закрыла глаза, желая выкинуть часы в окно и наблюдать, как они превратятся в крошево из металлических деталей на асфальте.

Но затем постучали настойчивее. И громче.

Я поднялась на полнейшем автомате. Собрала волосы в хвост и скрутила их жгутом, чтобы не лезли в лицо, но они, конечно, тут же распустились. Я даже не подумала о том, чтобы накинуть хоть что-нибудь поверх атласных шорт и майки на тонких бретельках. Прошагала босыми ногами по холодному полу, открыла замок и распахнула дверь, уже почти уверенная, что на лестничной площадке увижу Гиту.

Она ведь всегда жаждала подробностей. И не могла долго ждать. К тому же вчера мы договаривались, что я все ей обязательно расскажу.

Но это была не Гита.

* * *

Она плакала. Тонкие плечи дрожали, и Саша слишком отчетливо чувствовал это, зажмурившись, прижавшись губами к ее виску, пока Лиз вся, целиком и полностью, находилась в его руках.

Иногда эта девушка была сбивающей с ног бурей, но сейчас казалась невероятно хрупкой и маленькой. Словно звонкий хрусталь, который может разбиться от одного неосторожного движения.

Первый шаг от нее был почти убийственным. Почти разрушающим. Почти летальным.

Второй — легче.

Третий — еще легче, хотя…

Ложь. Какая наглая ложь, ведь легче не было. И не стало ни на секунду после.

Саша уходил от ее подъезда все дальше, чувствуя ее взгляд у себя между лопаток, неожиданную влагу на щеках, которую он тут же смахнул рукой, жжение в районе груди и понимание того, что он все делает правильно. Так и должно быть, Лиз права.

Но почему тогда это жжение почти сжигает грудную клетку изнутри?

Неужели они пережили в их отношениях столько, научивших жить, думать и смотреть трезво на многие вещи, сложностей, лишь для того, чтобы потом снова встретиться и понять, что, может, можно было все начать сначала? Смешно. И странно.

Да, пять лет назад было тяжело.

Тогда Саша узнал, каково это — одновременно любить и ненавидеть человека. Проклинать ее и хотеть положить весь мир к ее ногам, лишь бы вернуть все обратно.

Он ненавидел Лиз. Ненавидел за то, что ушла, за то, что бросила его. За то, что просто вычеркнула три года с ним из своей жизни, будто их не было вовсе, а всего через несколько месяцев уже нашла новую любовь и новые отношения.

Маленький, слабый идиот, поступающий низко. Думающий низко.

Единственное оправдание, которое помогало ему заглушить голос совести: «Мне же больно».

«Она меня бросила, мне больно, поэтому я могу вести себя как последняя сволочь. Пусть ей тоже будет хоть чуточку больно. Пусть она знает, как больно мне».

Отвратительно.

Саша усмехнулся. Горько, совсем не весело.

Он жил этими мыслями почти год, прежде чем его наконец отпустило. В первую очередь та ситуация стала полезным, хоть и не самым приятным опытом. Сделала его сильнее, увереннее, на самую толику мудрее. И когда, почти через год, в соцсетях Лиз пропали все фотографии с ее новым молодым человеком, а в статусе появился смайл разбитого сердца, Саша не испытал радости отмщения или удовлетворения от якобы восторжествовавшей справедливости.

Он лишь хотел, чтобы она пережила этот тяжелый период, через который когда-то пришлось пройти ему, как можно легче и быстрее.

Он не винил ее за всю ту боль. Больше не винил. Не винил сейчас, сидя в аэропорту, не винил ни в один из дней всей прошлой недели и не винил, когда вдруг увидел ее в том закоулке у входа в городской клуб, мгновенно понимая, что перед ним именно она. Девушка, когда-то разбившая ему сердце, но которую он раньше любил почти до безумия. Она отпечаталась слишком глубоко, сплелась с его существом, чтобы можно было совершенно ничего не почувствовать, внезапно встретив ее спустя столько лет.

Каждый диалог с ней как взрыв внутри.

Каждая улыбка — пропущенный удар сердца.

Ее злость — почти сладость на языке.

Он переспал с Лиз, потому что его потянуло к ней так же сильно, как и тогда, в прошлом. И не переставало тянуть всю прошедшую неделю.

Саша быстро понял, что Лиз, которую он встретил в клубе, была той самой Лиз, которую он когда-то без памяти любил. Да, она изменилась, стала увереннее, независимее, взрослее, но тот огонь внутри нее… он остался прежним. Они так хорошо провели время вместе. Дело не в сексе, нет, хотя и он был, без сомнений, хорош. Но еще до него они общались, танцевали и веселились, и это было прекрасно. И Саше почему-то было так хорошо от того, что она не оттолкнула его.

А потом Лиз вдруг замкнулась. Отгородилась сотней, а то и тысячей непроницаемых стен. Когда они пересеклись в кофейне на следующий день, во вторник, Лиз была отстраненной и закрытой, холодной, натянутой, как струна. Все ее эмоции исчезли, будто их не было вовсе. Никогда. Она словно стала той Лиз пять лет назад. Саша понимал, почему это произошло, почему она ведет себя так с ним, но ему это не нравилось. Он снова хотел увидеть ее той же эмоциональной и яркой, поэтому решил: если добиться от нее эмоций можно, лишь разозлив, он будет это делать. Банально? Да, безусловно. Но это действовало каждый из тех семи дней. Она злилась, пылала, смеялась, удивлялась, возмущалась, хохотала, спорила. Вся такая живая и настоящая.

Сперва это не казалось чем-то серьезным, Саша даже не придавал особого значения этим чувствам. Просто перед ним стояла его прежняя любовь, повзрослевшая, красивая, интересная, яркая, сексуально-взрывная. Так легко реагирующая на все его действия, слова и маленькие манипуляции. Ему нравилось возвращать ей эмоции, пусть даже не самыми честными методами. И он, конечно, не считал свою тягу к ней чем-то странным, чем-то из ряда вон.

Не считал ровно до того момента, пока она не прочитала ему свое стихотворение, от которого по рукам пробежала дрожь. «В той квартире» перевернуло что-то внутри него, и встречи с Лиз вдруг перестали быть просто приятным времяпрепровождением. Да с ней в принципе не могло быть ничего «просто».

Ни сейчас, ни когда-либо.

И он вспомнил об этом не так давно.

— Начинается посадка на рейс номер один-семь-два-два, «Аэрофлот», следующий до города Москва. Всех пассажиров просим пройти к выходу шесть.

«Уже?»

Сердце сжалось так неожиданно и… Ладно, он уже привык за эти двенадцать часов. Его сердце не разжималось ни на минуту за всю ночь, в которую он так и не смог сомкнуть глаз, до последнего борясь с каждой нахлынувшей мыслью, от которой хотелось разорвать билет в клочья и вернуться в городскую кофейню, чтобы встретить там Лиз. А лучше сразу прямо к ее двери. Попросить заварить еще чай с кардамоном.

Саша повернул голову к огромному окну во всю высокую стену аэропорта. У телетрапа, куда ему сейчас предстояло зайти, стоял самолет. В иллюминаторах горел свет, а внизу туда и обратно сновали сотрудники аэропорта, проверяя готовность к полету. Пересадка через Москву — прямых рейсов слишком мало на этом направлении, но и пусть.

Уже рассвело. Когда Саша смотрел на небо в последний раз, оно еще было темным и начинало светлеть лишь у самого горизонта тонкой голубоватой полоской. Сейчас там взошло солнце, и яркий, слепящий диск медленно поднимался по небосводу. Смотреть туда получалось, лишь прикрыв рукой глаза. В следующий момент взгляд заметил движение, и Саша переключил внимание. По взлетно-посадочной полосе набирал скорость самолет — прямо по направлению к солнцу. К новому дню, который непонятно что принесет.

Зато Саша слишком ясно осознал, что этот день у него забрал.

Самолет оторвался от земли и с хорошо слышным даже сквозь толстое стекло и расстояние гулом начал набирать высоту. Саша наблюдал за ним до самого конца, пока совсем не потерял из виду: маленькая, поблескивающая точка исчезла в утреннем небе.

У стойки регистрации на рейс уже выросла немаленькая очередь, но Саша не торопился. Он сидел прямо перед ней и разглядывал людей, пытаясь понять, зачем вообще хочет вернуться. Перед глазами мелькали веселые, спокойные, воодушевленные, сонные, раздраженные люди.

Столько лиц, и все не те.

В сознании вдруг вспыхнули ее глаза. Темно-синие, глубокие и… такие, как он помнил. Во вторник он сказал ей, что она изменилась, и это было правдой. Она действительно изменилась. Вся, кроме взрывного характера и темных красивых глаз.

Очередь двигалась, и чем меньше людей оставалось у стойки, тем сильнее трепыхалось что-то за ребрами. Это было не жжение. Скорее страх? Страх упустить возможность…

«Возможность чего, черт возьми?»

Саша снова усмехнулся, но в этот раз он смеялся над собой.

Что за мысли? Это было правильно. Все было правильно. Каждый шаг и то, что сейчас он сидел в аэропорту, готовясь к посадке в чертов самолет. Лиз его не любила, и он ее не любил. Слишком много всего между ними в прошлом, что нельзя просто перешагнуть и забыть. Не останется оно без следа, но…

На этой неделе ведь они смогли, пусть даже не идеально.

«Нет, не смей. Не смей думать».

Сколько было гнева, злости, раздражения и непонимания? Постоянных споров, колкостей, претензий?

Вопросов.

Сомнений.

Ее «нет» на все его попытки.

Огромное множество.

А того, что могло бы их объединить?

Саша рывком поднялся на ноги, накидывая ремень дорожной сумки на плечо. Направился к концу очереди и остановился. Перед регистрацией оставалось человек двадцать, двигающихся достаточно быстро, чтобы собственные мысли не успели его остановить и развернуть.

Он ей не нужен.

Зато она ему нужна.

Саша закусил щеку изнутри до боли.

«Что, прошлый опыт ничему не научил? Давай, поезжай за ней хоть на край света, а затем послушай, что ты ничего не можешь ей дать. Пройди через это снова и разбейся к чертовой матери третий раз в жизни. Дважды — из-за одной и той же девушки. Давай!» — подначивал он себя.

Снова смех, и снова над собой. Конечно, лучше жалеть себя, как тогда, в семнадцать, чем попытаться пойти наперекор упрямству. Ее, своему. Их общему.

Наперекор страху, сомнениям. Какой из него вообще мужчина, если он не способен перебороть себя и сделать шаг? Хотя нет. У них равноправие. Она тоже могла сделать этот же шаг навстречу, но так и не сделала. Это о чем-то да говорило.

Глубокий вдох. Трепыхание в грудной клетке почти невыносимое, почти царапает, будто острыми крыльями по внутренним стенкам. Он накинул сумку поудобнее и приготовил посадочный талон, вытащив его из заднего кармана джинсов. Паспорта там не было. Саша нахмурился и стал искать его в передних карманах. В левом нет, но… эй.

Пальцы наткнулись на что-то тонкое и твердое, не различимое на ощупь, а когда он выудили непонятный предмет, в грудную клетку что-то судорожно ударило изнутри.

Черная коктейльная трубочка. Серьезно? Он засунул ее в карман, когда они с Лиз вышли из кофейни и направились в торговый центр в пятницу. В тот момент они говорили о ее стихотворениях, и Лиз все еще была рядом. На расстоянии вытянутой руки. В двух шагах. Он мог коснуться ее, мог слышать ее смех, и у него впереди все еще оставался шанс все изменить, но теперь…

— Молодой человек?

Саша поднял голову, все еще крутя в пальцах трубочку из кофейни. Сотрудница аэропорта, приветливая молодая девушка с кудрявыми пышными волосами, смотрела на него с вежливой улыбкой и протягивала ладонь в белой перчатке.

— Ваш посадочный талон, пожалуйста. Паспорт не нужен.

Уже?

Саша обернулся. Он заходил на рейс одним из последних, а сейчас за ним стояло несколько человек, бросающих недовольные и раздраженные взгляды за то, что он задерживал очередь.

Он снова посмотрел на девушку, на ее приятном лице отразилось непонимание.

— Все в порядке? — вежливо поинтересовалась она.

Нет. Не в порядке.

Трубочка жгла пальцы, а нахлынувшие новым потоком воспоминания — сердце.

Лиз всегда пила холодный кофе с мятным сиропом и корицей. Саша узнал это еще в понедельник, когда она ушла вместе с Гитой за кофе, а как вернулась и сделала глоток, в воздухе слишком ощутимо почувствовался аромат корицы и мяты. В среду это подтвердилось, когда он подошел к ней достаточно близко, чтобы снова услышать этот запах. А уже в пятницу он сам угостил ее этим кофе.

Он знал ее любимый напиток. Знал о ее страсти к написанию стихотворений. Знал, что она неплохо танцевала, любила носить каблуки и платья, не добавляла кардамон в кофе, была уверенной в себе и одновременно неуверенной в своем творчестве, несмотря на то, что это трудно вообразить. Знал, что она боялась начинать что-то новое и в то же время мечтала вырваться из оков старого. Хотела путешествовать и развиваться. Возможно, ждала первого шага от мужчины и совершенно точно целовалась так же хорошо, как пять лет назад.

Да, он знал не так много, но разве этого было недостаточно, чтобы с уверенностью заявить, что Лиз не была для него незнакомкой.

И он хотел узнавать о ней что-то новое каждый следующий день. Он хотел, чтобы она позволила ему это. Вопреки всему.

Они много чего потеряли бы, если бы попробовали и ничего не получилось. Но еще больше потеряют, если не попробуют вовсе, в этом он был уверен сейчас больше, чем в чем-либо другом.

— Молодой человек, это ваш рейс? — Девушка старалась не показывать свое замешательство. За спиной послышались цоканье и недовольное бормотание.

Саша снова посмотрел на нее и улыбнулся.

— Да, мой. Но я на нем не полечу.

— Почему? — Она удивленно приподняла брови.

Девушка совершенно ничего не поняла, но ему было все равно. Абсолютно все, кроме того, что у него еще оставался шанс. У них с Лиз был шанс. И он ни в коем случае не должен его упустить.

Саша развернулся на месте и, спустив с плеча сумку, ухватив ремни в кулак, ринулся к ближайшему эскалатору, всем своим существом надеясь, что еще не поздно. Страх в груди никуда не делся, он будто вырос раза в два и вообще непонятно как умещался за ребрами. И ведь страх был не в том, чтобы услышать от Лиз «нет», Саша почему-то боялся, что она вдруг исчезнет. Внезапно улетит. Что он примчится к двери, которую ему не откроют. Ведь он даже не знал, когда Лиз должна была уехать из города. А вдруг сегодня? Сейчас? На следующем самолете?

Это была паранойя. Он бежал, задевая людей плечом или сумкой, попутно бросая извинения в никуда, желая только оказаться у ее квартиры как можно скорее.

И убедиться в том, что у него еще действительно есть шанс услышать от нее «да».

Глава двадцать первая

Понедельник

Он дышал так тяжело, будто бежал сюда от самого аэропорта.

И смотрел так безумно, словно не верил в то, что видел перед собой. Не верил, что прямо сейчас перед ним стою я.

Я тоже не верила.

Только вглядывалась в голубые глаза, чувствуя, как заходится сердце. Как заходится все мое внутреннее существо. Как начинают дрожать руки, подгибаются колени, а мысли в голове мечутся как ненормальные.

Грань между сном и реальностью.

Может, она все еще не нашлась?

Мне хотелось протянуть руку, чтобы убедиться, что я не сплю. Что Саша действительно стоит передо мной, почти задыхаясь, упираясь рукой в дверной косяк, другой держа дорожную сумку, оглядывая меня так, словно боялся больше никогда не увидеть. Потерять навсегда.

Но я не могла. Физически просто не получалось заставить себя пошевелиться.

Поэтому я просто стояла и смотрела, пытаясь поверить в то, что происходит.

Горячее дыхание, касающееся щеки; сырой воздух, пробирающийся из подъезда в квартиру, гуляющий по ногам; мурашки на коже бедер и рук; запах горьковатого одеколона и молока, ударивший в нос. Нет, все слишком реально. Слишком подробно. Я не могла такое придумать. И не могла увидеть во сне.

Только наяву. Перед собой.

— Я так боялся… — наконец сказал он, все еще пытаясь отдышаться. — Боялся, что не успею… Странно, да? — Он хохотнул. Нервное? — Как я мог не успеть, если… если самолет уже улетел, а мне просто нужно было вернуться? Да ведь? Но я все равно боялся, будто… будто это ты улетала куда-то, а не я.

— Самолет улетел? — прошептала я. Единственное, что смогла сказать.

Саша здесь. Рядом со мной.

Я не думала, что от этого меня накроет такой волной облегчения.

— Улетел. — Он улыбнулся и выдохнул, все еще хватая ртом чуть больше воздуха. — Улетел, а я остался. Потому что, Лиз…

Он вдруг бросил сумку, что с глухим стуком приземлилась на бетонный подъездный пол, и сделал шаг вперед, обхватывая мое лицо ладонями. Мы оказались ближе, и он просто ворвался в квартиру, в мое личное пространство, в мой ступор, разрушая его. Я тут же рванулась руками вверх, обхватывая запястья Саши, поглаживая их пальцами, чувствуя, как он взволнован сейчас. И как взволнована я. До предела.

Глаза в глаза.

Мы почти соприкасались носами.

— Да, у нас не будет все гладко. Не получится с лету. Да, я сомневаюсь в том, что мы проживем вместе до конца жизни и не убьем друг друга года через два. Но, Лиз, я хочу быть с тобой. Я хочу попробовать. Хочу, и все. Я позволил тебе сказать «нет» вчера вечером, но сейчас… скажи мне «да». Прямо сейчас скажи «да».

«Да».

Да!

Я задохнулась. Ловила ртом воздух — дыхание Саши. Теплое, с привкусом. Что это? Облегчение?

Если да, то оно напоминало корицу.

Мне хотелось ответить ему, но я все еще тонула в его и своих эмоциях. Всепоглощающих, взрывных, сверкающих. И не могла выразить мысли внятно. Не могла даже составить предложение в три простых слова. Не могла дать ему понять, что говорю «да».

Кажется, в его глазах промелькнул страх — я слишком затянула с ответом. Все во мне буквально кричало «да!». Все, за исключением голоса. Но он был мне и не нужен.

Вместо этого я подалась вперед, ловя его губы своими, чувствуя, что он отвечает мне — сразу, сильно, с готовностью. Что его плечи расслабляются и на него огромной волной накатывает облегчение. И он обхватил крепче мое лицо, а я обняла его за шею и запустила пальцы в волосы на затылке, прижалась к его груди, выгибая спину, чтобы плотнее почувствовать его тело.

Ближе, сильнее.

Он правда здесь.

И впереди у нас целая куча времени, судя по всему.

Саша скользнул ладонями ниже, остановился на шее, затем — дальше. По плечам, рукам и, наконец, обхватил талию, сминая атласную ткань в ладонях. Я чувствовала, насколько горячие у него руки. Насколько горячий он весь. Прильнула ближе, хотя, казалось бы, ближе некуда, и прикусила его нижнюю губу, слегка оттягивая ее, не в силах унять улыбку.

Провоцируя.

А он будто бы замер весь и теперь уже крепко обнимал меня, вжимая пальцы в кожу. Затихая. На мгновение, после которого должно что-то последовать… что-то взрывное, опасное, сжигающее дотла. До последнего остатка.

Секунда. Две.

Он позволил мне прикусить губу сильнее. Издать смешок. Немного поиздеваться.

И я хотела, потому что понимала, что это заводит его настолько, что дальше от меня не останется ничего. Взрыв. Волна. Апокалипсис.

Саша рыкнул сквозь зубы, и по шее, коже рук, голым ногам, животу побежали мурашки. Мне хотелось прижаться к нему ближе, а Саша словно прочитал мои мысли. Или хотел того же. Но в следующую секунду он отстранился, подопнул ногой свою сумку в квартиру и закрыл дверь, не забыв щелкнуть внутренним замком. Очертить нашу территорию. Отгородить от всего мира вокруг. Лишить возможности кого бы то ни было внезапно побеспокоить нас.

Сейчас были только мы.

И огромное желание на двоих, пульсирующее, звенящее, вторящее бешеному стуку сердца.

У меня от предвкушения в животе расцвели какие-то невероятные ощущения. А чуть ниже крепко завязался обжигающе-горячий тугой узел. Сладкий и невыносимый одновременно.

Потому что Саша — взъерошенный, заведенный, почти безумный, желающий того же, чего и я, — вернулся ко мне слишком порывисто. Он врезался поцелуем мне в губы, вжал в стену, наваливаясь всем телом так, что я чувствовала его везде. Каждой возбужденной клеточкой тела. Саша перехватил мои запястья и отвел их в стороны, прижимая к стене, пока его губы творили со мной что-то невообразимое.

И теперь его очередь провоцировать.

Потому что чем сильнее я рвалась к нему руками, тем крепче он придавливал их к стене, лишая меня возможности почувствовать под ладонями его тело. Плечи, грудь, шею, затылок, куда я до этого впивалась пальцами, путаясь в волосах.

Я почти зарычала от бессилия, а он только усмехнулся. Прямо в мои губы, слегка отодвигаясь, ловя мой взгляд своим. Прищуренным, хитрым, горящим. Понимающим, насколько мне надо его коснуться. Почувствовать.

Жар в животе достиг такого уровня, что мне почти хотелось скулить от желания.

Хочу его.

Хочу невероятно сильно. Сейчас.

Поэтому я неуловимо подалась к его шее, прикусывая, втягивая горячую кожу. Ощущая, как он вздрагивает от неожиданности и накативших ощущений. Целую грубо, наверняка зная, что он не уйдет от меня чистым. Но плевать. Мои руки все еще прижаты его ладонями, и единственная возможность свести его с ума так же, как он сводит меня, — это поцелуй.

И у меня получилось.

Низкий стон раздался в полутемном коридоре и накалил напряжение, растущее внизу живота. Видимо, не только у меня.

— С ума сошла? — В его голосе прозвучала почти улыбка. А еще львиная доля одобрения. Ему нравится. Его срывает с цепи.

— Еще как, — прошептала я в ответ между поцелуями.

Саша ухмыльнулся. Отпустил мои руки, и в следующее мгновение я почувствовала его ладони на своих ягодицах. Сжимающие, впивающиеся. Заставляющие меня стонать от удовольствия. Наконец я ощутила свободу, которой тут же воспользовалась и схватилась за его пуловер, задирая вверх, желая убрать всю лишнюю одежду между нами. Саша помог мне стащить его через голову и отстранился всего на пару секунд, но этого хватило, чтобы я снова начала скучать по его губам и, дорвавшись до них, застонала.

Слишком громко.

Но плевать.

Ощущения внутри меня накалились до предела. Пылают, искрятся. Я сама похожа на сгусток сверкающей энергии, далекую звезду, которая вот-вот взорвется в горячих руках. Прижатая к крепкой, не менее горячей груди, которую теперь я могу осязать под пальцами. Каждый сантиметр кожи.

Саша вернул руки на мою талию, сжал ткань, а затем скользнул одной ладонью вверх, останавливаясь на груди, задел большим пальцем сосок. Я вздрогнула, но в следующую секунду Саша сильно надавил на затвердевшую горошину, отчего я почти рассыпалась, уже даже не думая о том, чтобы сдерживаться, отчаянно застонав в голос, пока он целовал мою шею, время от времени захватывая кожу зубами.

Я тонула в ощущениях. В таких прекрасных и разрывающих. Я прижалась сильнее к его животу и потерлась, как кошка, пока Саша сжимал мою грудь и кожу на талии вместе с мешающейся тканью, кусая мочку уха, оттягивая и тут же зализывая языком, который мне вдруг захотелось почувствовать своим.

— Я хочу тебя. Сейчас, — прошептала я, но этого хватило, чтобы он услышал и зарычал мне в самое ухо, опаляя горячим дыханием.

— Я тоже… слишком сильно, Лиз.

И только эти пять слов заставили меня совершенно потерять разум, откинуть голову на стену и прикрыть глаза, потому что мир вокруг качался от эмоций. Сжигающих ощущений. Его рук, все еще трогающих грудь и голое бедро.

Так близко к самой пульсирующей точке.

Я спустилась руками ниже и потянула за ремень его джинсов, расстегивая пряжку, а затем тугую пуговицу. Справиться с ней получилось только с третьего раза, потому что пальцы дрожали и Саша доводил меня до исступления своими мокрыми поцелуями в шею, ключицы и плечи. Одним движением я расстегнула молнию, а Саша дернул мои шорты вниз вместе с бельем, после чего сбросил кроссовки, оставаясь передо мной полностью обнаженным, из-за чего у меня перехватило дыхание. Все это время я смотрела в его глаза, чувствуя лихорадочную дрожь предвкушения и волнения.

Пять секунд ушло на то, чтобы он достал презерватив и развернулся, глядя на меня своими пылающими глазами. Поцеловал в шею, а затем спустился ртом ниже, до границы ткани, которая не стала для него преградой. Он обхватил губами сосок прямо через ткань, и я задохнулась, снова запрокидывая голову и зарываясь пальцами в густые волосы на его макушке. Он нырнул ладонями под майку, обхватил грудь и сжал, прикусывая губами твердую горошину так, что я захныкала, находясь на грани терпения.

Мне он нужен.

Сейчас.

Прямо там.

Его руки исчезли, и я услышала шуршание упаковки. Сдавленно вздохнула, когда Саша внезапно подхватил меня и прижал к стене, заставляя обхватить его талию ногами и ощутить прижатый к моей коже твердый член, который в следующую секунду оказался внутри меня. Саша поймал мои губы своими, когда я сама опустилась на него, заставляя нас обоих стонать от накатившего ощущения. А далее он начал двигаться, ускоряясь с каждым толчком. Толкая меня в бездну каждым новым движением.

Полутемное пространство наполнили стоны, мокрые звуки поцелуев и шлепки, пока Саша брал меня прямо в коридоре, напротив входной двери, потому что мы даже не добрались до комнаты. До любой из комнат.

Пружина внутри меня с каждым ритмичным поступательным движением сжимается туже, набухает. Ее вот-вот сорвет, и я разобьюсь. Вспыхну.

Как спичка.

Я схватилась за твердые плечи Саши, царапая их ногтями, не отрываясь от губ и твердого языка, не позволяющего отстраниться, заглушающего мои стоны. Толчки стали сильнее, резче, и Саша вжал меня в стену всей своей тяжестью, не прекращая движений. Потрясающе восхитительных, приближающих к черте.

Он держал меня за талию и бедро, сжимал кожу. Безумие и восторг наполнили каждую клетку тела, бурлили внутри. Я практически разлетелась вдребезги, и плевать, что шершавые обои царапают спину. Я укусила его за кончик языка, и Саша почти выбил из меня душу. Он скользнул губами к моему уху и прорычал, опаляя жгучим дыханием мочку:

— Давай, кричи, Лиз. Кричи громко.

И я закричала.

А в следующую секунду закрученная до упора пружина внизу живота разжалась, разбрасывая цветные пятна перед глазами. Сладостной смертью, которая, мне кажется, настигла меня, встряхнула и выжала без остатка.

Так, что почти не осталось. Ничего. Меня не осталось в том числе.

Лишь накрывшая с головой волна оргазма и уже плохо различаемые за шумом крови и стуком сердца хриплые стоны Саши. Последние, выжимающие движения. Теряющаяся связь с реальностью, потому что снова почувствовала себя где-то между.

Саша осторожно вышел из меня. Я тут же схватилась за крепкие руки, но вряд ли бы удержалась сама, поэтому он все еще прижимал к себе, обнимая за плечи. Я спустила ноги, коснувшись стопами холодного пола, и попыталась удержаться, но лишь для того, чтобы в следующую секунду оказаться прижатой к его груди и взятой на руки. Саша занес меня в спальню, осторожно опустил на кровать и упал рядом. Накрыл одеялом нас обоих, и я не задумываясь обняла его за шею, а он повернул голову ко мне и поцеловал в висок, щеку, губы. Интересно, тоже не задумываясь?

Но это было так сокрушительно нежно, почти осторожно.

Он откинулся на подушку.

— Даже до кровати не дошли. Мы слабаки, Лиз.

Тоже все еще приходил в себя и тяжело дышал. Еще бы! Сначала лететь с аэропорта сюда, а потом устроить какой-то секс-марафон, не иначе.

Я лениво рассмеялась, запрокидывая голову и гипнотизируя невидящим взглядом потолок.

— Да кому нужна эта твоя кровать?

— А действительно. К чертям кровати. Давай в следующий раз на столе?

Я снова рассмеялась, закусывая губу, понимая, насколько тепло мне стало от этих слов: «Давай в следующий раз?..» Саша был так уверен в том, что у нас будет следующий раз. Захотелось верить ему. Такому тону не поверить просто не получилось бы.

— Лучше на подоконнике.

— Да ты рисковая. Третий этаж, конечно, не первый, но все равно. — Я слышала, как он ухмылялся. Тоже едва ворочал языком, поглаживая меня ладонью по бедру, не прикрытому одеялом.

Было тихо, и в этой тишине мое чуть ли не выскакивающее наружу сердце, казалось, слышала не только я, но и Саша. В комнате стало светлее, даже несмотря на практически до конца задернутые шторы, но этот тихий полумрак все равно действовал усыпляюще. Я прикрыла глаза и, убаюканная усталостью, теплом и раскачивающим каждую клеточку тела удовлетворением, провалилась в спокойный сон.

Глава двадцать вторая

Понедельник

Электронные часы показали половину первого дня, когда я проснулась, чувствуя себя невероятно хорошо. Во сне я обхватила Сашу одной рукой и положила голову на его плечо, а он накрыл мою ладонь своей, подкладывая другую под голову.

Он выглядел так же умиротворенно, как и неделю назад, когда я проснулась, неожиданно обнаружив его рядом с собой. Крепкая грудь. Расслабленное лицо. Золото волос. Размеренное дыхание. Широкий разворот плеч. Чистая кожа. Все так же, как и тогда, в прошлый понедельник.

Все, за исключением эмоций. Они теперь не сжигали, а грели.

Надо же, как бывает. А ведь прошла всего одна неделя.

Я улыбнулась и приподнялась с его руки, перебираясь на свободную подушку. Саша спал почти на краю, и ему наверняка было не совсем удобно из-за того, что я придвинулась так близко. Осторожно вытянула свою руку из-под его руки, но только для того, чтобы положить ее на его плечо и кончиками пальцев погладить остывшую кожу. В комнате было свежо, как если бы на дворе стояло раннее утро. На самом же деле спальня просто еще не успела нагреться после прохладной ночи.

Я старалась делать все очень аккуратно, чтобы не разбудить Сашу, но он все равно почувствовал и проснулся.

Приоткрыл глаза и посмотрел на меня невидящим взглядом. Такой растрепанный, сонный и уютный. Хотелось погладить его по щеке костяшками пальцев и сказать «спи», но Саша вдруг понял, где находится, и дернулся, приподнимаясь на локтях.

— Черт, я уснул? — Он потер лицо ладонью. Его взгляд тут же метнулся по комнате в поисках часов.

— Да. — Я не могла перестать улыбаться.

Подперла голову ладонью, и Саша, улыбнувшись мне в ответ, принял ту же позу.

— А ведь не должен был.

— Не должен был?

— Боялся, что, когда проснусь, снова не увижу тебя рядом с собой.

Он сказал это так просто и откровенно, что я несколько секунд не могла найтись с ответом. Вглядывалась в его глаза, пытаясь… — Что? Подловить на обмане? Ясно же, что он не шутил.

— Куда бы я делась из своей квартиры?

Попытка перевести ситуацию в шутку не удалась, но Саша все равно посмеялся.

— Я об этом как-то не подумал, — сказал он мягко. До мурашек по коже.

Таким было бы утро после прошлого воскресенья, если бы я не сбежала? Вряд ли. Прошла целая неделя с того момента, и за эту неделю изменилось слишком многое. А может, изменилась я сама. В какой-то степени, не целиком. Или мы оба с Сашей. Я не могла сказать наверняка, но… так, как раньше, уже точно не было.

Комната погрузилась в тишину. Мы лежали, подперев головы руками, и смотрели друг на друга. Изучали. Впитывали. Привыкали. Полминуты или минуту в молчании. Нам предстоял важный разговор, и мы оба это прекрасно понимали.

В конце концов я откинулась на подушку и уставилась в потолок, чувствуя на коже щеки пристальный взгляд. А затем вдруг спросила:

— Мы вместе?

Не знаю зачем. Наверное, мне нужна была конкретика. Нам нужна была.

— Вместе, — твердо ответил Саша.

«Вот и все», — облегченно вздохнула я про себя.

— Чудно. А что дальше?

— Не знаю. Но я готов и хочу попробовать начать сначала. Какие бы трудности нас ни ждали в конце.

Эти слова вызвали нервный смешок.

— Ты такой оптимист.

— Реалист.

Я почувствовала металлические нотки в его голосе. Натянутые, точно крепкая нить. Напряженные. Мрачные. Улыбка тут же стерлась с лица, и я снова приподнялась на локте, чтобы посмотреть на Сашу. Увидеть его глаза. Разглядеть эмоции. Мне было нужно видеть, что он чувствует, пока мы будем говорить.

Пока я буду пробираться сквозь его блоки, мысли, прошлое.

— Расскажи мне про свой реализм.

Он скользнул взглядом по моему лицу. Усмехнулся краем рта.

— Он может нагнать тоски.

— Я переживу, Саш. А тебе, может, легче станет.

Я не давила, не заставляла, не настаивала, и он вполне мог отказать. Смотрел на меня несколько секунд, будто решая, стоит или нет. Довериться ли. И в итоге доверился, хотя я видела, что ему было не совсем комфортно.

Такие разговоры — когда нужно было раскрывать душу, говорить об эмоциях, выяснять отношения, выбираться из неопределенности — в принципе редко бывали легкими.

— Что ж, ладно. Это была история отношений, если по правде. — Он продолжал усмехаться, но совсем не весело. Усмешку будто приклеили к лицу. — Да ничего интересного. Мы встречались. Долго, вообще-то. Все было хорошо вроде как. Но потом ей стало мало того, что у нее есть, и она захотела переехать в Москву.

Его взгляд, слишком откровенный, встретился с моим, и волна ледяного ужаса накрыла меня с головой. «Почему это звучало как мои собственные слова?»

— Не подумай, я не осуждаю ее, — тут же добавил Саша, видимо заметив эмоции в моих глазах. — Не осуждаю никого, кто хочет чего-то нового, хочет изменить место жительства, хочет перспектив, развития, альтернатив. И тебя я тоже не осуждал. Даже мысли такой не было, Лиз.

Я кивнула.

— У меня не было возможности уехать с ней, а она сильно торопилась. Ну, поставила перед собой цель и шла к ней, это круто. Мы договорились, что я приеду, как только улажу все дела, разберусь с работой и соберу вещи. На это ушло около месяца, но я действительно готовился переехать к ней. Переехать в Москву.

Я слушала, пытаясь абстрагироваться от собственной ситуации, но ниточки в голове все равно сплетались сами собой. Параллели вырисовывались, и все больше становилось не по себе. У этой истории, конечно, не было счастливого конца, иначе бы Саша просто не лежал здесь, со мной.

— Мы созванивались каждый день. Сначала. Потом она стала пропадать, у нее появилась новая работа, новые знакомства. Но, вообще-то, все было замечательно, я уже собрал все вещи, взял билеты в Москву. Был готов уехать с концами. Жизнь свою кардинально поменять. — Он окунулся в воспоминания о том времени, я видела это по глазам, отстраненным и изменившимся. — А потом мы созвонились в последний раз. Она сказала что-то типа: «Зачем ты мне тут сейчас нужен? Что ты мне можешь дать? Тут возможности, новые люди, тут Москва. А ты часть прошлого». — Уголок его рта еще сильнее подтянулся вверх в горькой усмешке. — Вот так закончились наши отношения. Мы встречались два года. Я любил ее. И она вроде как меня тоже, но теперь я уже в этом сомневаюсь.

Я снова вернулась в наш разговор, состоявшийся в среду, когда Саша провожал меня до дома. Мое непонимание, его категоричность. За его взглядами на жизнь действительно стояли призраки прошлого. Боль, которую ему когда-то причинили.

— Так вот почему…

Он кивнул. Закусил губу.

— Новые отношения необязательно должны повторять предыдущие, — сказала я.

— Я знаю, но… слишком много совпадений, не находишь?

«Нахожу», — хотелось ответить мне, но сейчас эти слова стали бы противоположностью поддержки. Вместо этого я протянула руку и накрыла ею его ладонь. Саша опустил взгляд, наблюдая за этим движением. На секунду я испугалась, что он может оттолкнуть меня, но этого не произошло. Саша лишь погладил большим пальцем ребро моей ладони, а затем снова посмотрел на меня, и в голубых глазах я заметила неуверенность.

А еще борьбу.

— Это просто совпадения. И у нас все будет не так. — Я сжала его руку, давая понять, что настроена серьезно. Кажется, сейчас это было ему нужнее всего. — Ведь ты готов сражаться за наши отношения. Я тоже готова. Как ты там сказал? «Какие бы трудности нас ни ждали в конце». Я не отвернусь, ведь мы решили идти дальше вместе. Ты сказал, что сомневаешься. И я тоже сомневаюсь. Но ведь сомневаться — это?..

— Нормально? — продолжил за меня Саша, будто мысли прочитал.

И теперь его ухмылка не была такой горькой. Она стала улыбкой. Мягкой и светлой.

— Ложись ко мне ближе, — произнес он и осторожно потянул меня к себе за запястье так, чтобы я снова опустила голову на его грудь.

Саша всегда умел быть нежным. Пять лет назад, когда наши отношения уже дали трещину и единственным моим желанием было даже не спасти нас, а просто уйти, эта нежность отталкивала. Сильно, мощно. Ведь если не любишь человека, его чувства, которые вдруг начинают казаться навязчивыми, не вызывают ничего, кроме раздражения.

И сейчас, чувствуя ровно противоположное, я почти ликовала. Потому что еще совсем недавно была уверена, что те эмоции останутся со мной навсегда. Негативные, неприятные, тяжелые. Они не исчезли совсем, но я не жила ими. Больше не жила.

Может, и здесь все дело в том, что я просто повзрослела? И весь шквал юношеского максимализма, бешеного, бьющегося, извивающегося внутри, отпустил? Потому что, встретив Сашу впервые за пять лет, я не испытала негатива.

Сейчас же я чувствовала невероятное волнение. Оно покалывало в кончиках дрожащих пальцев, пыталось улечься в груди. А еще было облегчение. И спокойствие. Тихое, теплое. Ощущение, будто так и должно было быть. Как мы до этого дошли?

Но я была рада.

— Я хочу верить, что мы справимся, Лиз, — произнес Саша, поглаживая меня ладонью по плечу. Я лежала на его груди, вдыхала аромат тела, водила кончиками пальцев по коже и знала, что у нас теперь есть общее завтра. Его предстояло обсудить вдоль и поперек, но оно есть.

— Я хочу довериться тебе и твоей вере, — прошептала я.

— Поговорим начистоту? Как есть.

— Обожаю говорить начистоту.

— Отлично. Не жалеешь?

— Любимый вопрос? — Я улыбнулась, подшучивая над ним.

— Да. — Его тон вдруг стал необъяснимо серьезным. — Мне важно знать это. Важно знать, что ты чувствуешь. Что действительно хочешь, что я не принуждаю тебя, не давлю на тебя. Что это твое решение, только твое.

— Оно мое. — Мой голос звучал спокойно. — Я сомневаюсь, да. Сомневаюсь. Но я тоже пробую. Вместе с тобой. Ты не один. И я не одна. Мы вместе.

— Хорошо. — Саша облегченно выдохнул; его грудь подо мной высоко поднялась и опустилась. — Мне аж полегчало.

— И я стараюсь ни о чем не жалеть в своей жизни, я ведь говорила уже.

— Ты сказала, что не жалеешь о том, что мы расстались. — Это не была обида в его голосе — лишь чистой воды любопытство.

— И это правда. Не жалею.

— Думаешь, нам нужно было пройти через все, чтобы вернуться… друг к другу?

— Я считаю, что наша встреча — совершенная случайность. Но это случайность, которая изменила все. Когда мы расставались пять лет назад, я вообще не представляла, что свяжу с тобой свою жизнь снова. Я не хотела этого. Но видишь — так произошло. Мы были детьми, но сейчас мы два взрослых человека со своими взглядами на мир, со своими намерениями, принципами. И это тоже нормально. Нам не будет просто друг с другом. Мы не всегда понимаем друг друга. И не всегда солидарны. Но ты либо принимаешь человека полностью, либо не принимаешь, и вы расходитесь, — проговорила я, вспоминая мамины слова. На губах сама собой заиграла улыбка. Я теперь никогда уже не забуду этих слов. — Это просто закон отношений.

— Сильно. — В голосе Саши послышалось одобрение. — Опять фраза из какого-то фильма?

— Нет. — Я улыбнулась шире. Хорошо, что Саша не видел мое лицо в этот момент. — Услышала от одного мудрого человека.

— Но я не говорил таких вещей.

— Ну, какие твои годы.

— Действительно.

Я усмехнулась. Что ж, честные разговоры требовали честности во всем. Чтобы идти дальше, нужно было разобраться во всем, что нас обоих сейчас волновало. И у меня все еще оставалась такая тема, от которой я не могла избавиться по щелчку пальцев. Не могла, даже сильно захотев, даже постаравшись.

Просто необходимость поставить точку в этом вопросе почти съедала меня время от времени.

— Ладно, кажется, моя очередь признаваться.

— В чем же? — Саша скользнул ладонью вверх и вниз, поглаживая мое плечо. Казалось, делал это не думая, но иногда кончики пальцев бежали почти до самой поясницы или зарывались в волосы, перебирая их.

— Я уже говорила это, но повторюсь. Иногда мне кажется, что ты все еще винишь меня в том, что мы расстались.

— Лиз… — Он, кажется, много чего хотел сказать мне в ответ, но я перебила. Желание высказаться было сильнее меня. И если я не оставлю эту тему позади, не закрою ее на данном этапе, то просто не смогу идти дальше.

— Нет, дослушай. Ты говорил, что это не так, и мы уже это обсуждали, но иногда твои фразы… и интонация… Может, неосознанно, но ты будто иногда намекаешь мне на то, что произошло. И точно так же неосознанно пытаешься манипулировать чувством вины. Твои вопросы вроде «А ты жалеешь?». Будто хочешь заставить жалеть. И та фраза. Она никак не выходит у меня из головы. И твои тон, интонация… мне стало слишком не по себе. И иногда становится до сих пор. Я не знаю, что с этим делать. Меня сразу отшвыривает на пять лет назад, когда… когда наши отношения, мягко сказать, испортились. Когда мы расстались, когда тебе было неприятно из-за этого, и ты кусался, царапался в ответ всякий раз, когда выпадала возможность. Иногда я вижу тебя тем мальчишкой. И не хочу этого, но ничего не могу с этим сделать, правда.

Когда последнее слово утонуло в комнате, наступила тишина. Саша молчал, я слышала и чувствовала лишь его дыхание, и с каждой минувшей секундой неприятная тревога внутри меня росла. Я все еще не видела его лица, не могла прочитать эмоции и не понимала, думает он над ответом или же просто удивлен услышанным.

Поэтому просто ждала, нахмурившись, прислушиваясь к тишине.

— «Это было уже после того, как ты бросила меня?» Эта фраза тебе не дает покоя? — спросил Саша спустя некоторое время, и голос его был спокоен. Даже слишком.

— Да, — ответила я.

— Я понял. И помню, как ты спросила меня об этом в пятницу. Я быстро слетел с темы разговора тогда, но… я в самом деле не считаю тебя виноватой, Лиз. В том, что произошло пять лет назад, пожалуй, не виноват никто. Все запуталось. И просто стало слишком сложно в тот момент для семнадцатилетних подростков.

— Сейчас все не менее сложно, — произнесла я. Получилось как-то меланхолично для моего обычного оптимизма. Я ждала очередной колкости, но ее не последовало.

Саша действительно умел быть серьезным, когда это требовалось. Когда было необходимым. Или когда касалось нас обоих.

— Да, но сейчас я знаю, что мы оба хотим попытаться быть вместе. Я хочу тебе верить. И хочу, чтобы ты верила мне. Я не собираюсь манипулировать тобой, как ты говоришь, а если это случится… просто скажи мне, потому что я не всегда могу контролировать это или понимать. Хорошо?

— Хорошо.

И эти слова были одними из лучших, что когда-либо говорили мне молодые люди. Здесь, в этих отношениях, этот человек беспокоился о моих чувствах и о моем ментальном здоровье. Действительно беспокоился, а не просто делал вид.

— Я обещаю: я буду пытаться сделать так, чтобы тебе было хорошо рядом со мной. Просто скажи, если что-то случится. Мы что-то придумаем. Или обговорим это. Или найдем выход, альтернативу. Что-то точно найдем. Ты так упорно отстаивала свою позицию: строить комфортную и стабильную жизнь вместе, искать пути решения проблем. Кажется, я становлюсь приверженцем такой установки.

Я коротко рассмеялась и перевернулась на живот, упираясь грудью в его грудь, подкладывая сложенные руки под подбородок. Заглянула в его улыбающиеся глаза, в которых плескалась нежность катастрофических размеров на пару с уже знакомыми мне смешинками. И эти чувства заполняли сладкой ватой мою грудную клетку.

— Договорились, — согласилась я.

— Значит, вопрос «жалеешь ли ты?» тебе тоже не нравится? — Саша приподнял бровь, поглаживая меня по спине.

Я склонила голову на бок и неловко улыбнулась.

— Не очень. У меня столько заморочек, да?

— Конечно, у каждого есть свои тараканы, но ты просто нечто.

— Эй! — Я рассмеялась и толкнула Сашу в плечо.

Он очень быстро подхватил мой смех, и я снова залюбовалась ямочками на щеках. Протянула руку к его лицу и убрала со лба густую, растрепанную челку. А Саша поймал мою ладонь и поднес к губам, оставляя короткий, но нежный поцелуй на запястье. Глядя при этом мне прямо в глаза без какого-либо смущения. Впрочем, я его тоже не чувствовала. Смотрела в ответ, и внутри меня разгоралось уже знакомое пламя, которое, казалось бы, утихло, когда мы оба сегодня утром упали в мою кровать, мокрые, уставшие, но счастливые до крайности.

— Вы вполне себе можете подружиться. Я о моих тараканах.

— Знаю. И собираюсь это сделать.

— Желаю удачи.

— Мне не нужна удача. Я уложу их на лопатки так же, как укладывал тебя еще три часа назад и в прошлое воскресенье. Кстати, ты правда не задумывалась, каким было бы наше утро тогда?

Я даже не успела покраснеть, как внезапный вопрос перебил его пошлость. Казалось бы, такую обыденную, но не знаю, привыкну ли к ней хоть когда-нибудь. Перестанет ли она вызывать во мне такой шквал эмоций: от непреодолимого желания придушить до пылающего сердца.

— Задумывалась, конечно. — Я пожала плечами. Склонила голову набок, закусив губу. — Но точно оно бы было не таким, как сейчас.

— Может, путь до «нас» был бы короче, — предположил Саша и, приподняв руку, осторожно завел мне локон за ухо. По плечам уже привычно пробежали мурашки, и я поняла, что этот жест один из моих любимых в его исполнении.

— Что-то мне подсказывает, что он бы, наоборот, был длиннее.

— Да ладно, все было бы не так плохо.

— Нет, все было бы именно плохо. Если бы передо мной встал выбор, я бы все равно ушла, — заявила я, вздергивая подбородок, даже не пытаясь побороть улыбку.

— Это почему? — Саша хищно сверкнул глазами.

— Чтобы снова пережить всю эту неделю. Она ведь все же научила нас чему-то.

— Знаешь, с тобой даже спорить не хочется.

— Так не спорь.

Он улыбнулся и, похожий на довольного кота, наклонился ко мне, приподнимая мой подбородок двумя пальцами. Я опустила ресницы, чувствуя вспыхнувшее в груди волнение.

Он поцеловал меня нежно и медленно, поочередно обхватывая то мою верхнюю, то нижнюю губу. Не торопясь пробуя, растягивая, будто тянул горячую, сладкую карамель. По вкусу этот поцелуй напоминал именно ее. Теплый от падающих через щель между задернутыми шторами солнечных лучей.

Это ведь наш первый поцелуй, если подумать.

Не беря в расчет секс неделю назад и сейчас.

Потому что мы не хотели друг друга в данную секунду. И не торопились, будто боялись что-то упустить навсегда. Просто остановились, замерли, наконец дотянувшись друг до друга.

Саша убрал волосы с моих щек и обхватил лицо ладонями. Целовал бережно, осторожно, без языка, не опуская руки ниже плеч. В этом поцелуе не было страсти, только нежность и желание быть друг к другу еще на самую малость ближе.

— Кстати, я хотела тебе кое-что сказать, — произнесла я, оторвавшись от его губ.

Саша слегка склонил голову набок — я знала, что он сделает это! — и хитро прищурил глаза:

— Я заинтригован.

Если заинтригован, то это хорошо. Я коварно улыбнулась и немного потянула время, наблюдая за тем, как покорно он ждет. Это решение родилось во мне ровно в ту самую секунду, когда Саша оставил поцелуй в моих волосах и ушел прочь, собираясь следующим утром сесть в самолет и навсегда улететь.

— Я решила опубликовать в интернете свои стихотворения, — наконец призналась я и затаила дыхание, ожидая реакцию Саши.

Некоторое время он просто молчал, лишь сверкал глазами и улыбался. А затем вдруг притянул меня к себе и поцеловал в лоб, поглаживая по волосам, путая в них пальцы.

— Начни с «В той квартире», — прошептал он, крепко обнимая. Я оказалась почти лежащей на нем и обнимала его в ответ, вдруг чувствуя себя защищенной в его руках.

— Так и планировала.

— Отлично.

В комнате моргнуло световое уведомление, и раздался сигнал нового сообщения. Судя по звуку, это был мой телефон. Он лежал на полу возле кровати, и я потянулась за ним, перекатившись на край матраса, из-за чего Саше пришлось меня отпустить, хотя я чувствовала, как он не хотел этого делать. На экране среди прочих тут же вспыхнуло сообщение от Гиты.

Когда мы встретимся?

— Я сегодня должна увидеться с Гитой, — сказала я, заводя волосы за уши, чтобы не лезли в лицо. Обернулась, ловя взгляд Саши. Он лежал, подперев голову ладонью, и поглядывал на меня. Светлая челка снова упала на лоб и совсем растрепалась, но мне чертовски сильно хотелось растрепать ее еще сильнее. — Пойдешь со мной?

— Она же нас прикончит, да? — улыбнулся он и без меня зная ответ на свой вопрос.

— Думаю, что да. Определенно прикончит.

— Отлично. Тогда пойду. Взбодримся.

Я рассмеялась и быстро напечатала Гите ответ, а затем снова отложила телефон на пол.

Через полчаса будем в кофейне.

И пусть гадает, кто будет там вместе со мной. Хотя… это же Гита. Вряд ли она не поймет, но, я уверена, для нее это в любом случае будет большим сюрпризом.

— Тогда нам надо бы уже собираться. — Я поднялась и свесила ноги с кровати, выпутываясь из одеяла. По коже тут же пробежала дрожь: в комнате все еще было прохладно по сравнению с тем теплом, которое я ощущала, прижимаясь вплотную к Саше.

— А вот это печально, — констатировал он, но все же я услышала, как и с другой стороны кровати прогнулся матрас, а затем Саша поднялся на ноги.

Шторы все еще были задернуты, и в спальне царил приятный полумрак. Тонкая полоска солнечного света падала на изножье кровати и стену. Было тихо, пыльно и до чертиков, до улыбки, до закушенной губы радостно. Волнительно. Я ощущала себя какой-то другой, новой, изменившейся. И дело было не только в новом статусе девушки Воскресенского, но и во мне самой. В моих мыслях, с которыми я хоть немного, но разобралась благодаря ему.

Я наскоро собрала волосы в пучок и закрепила их заколкой.

— Мне бы в душ сходить. Я быстро.

— Хорошо, иди, я подожду. Эй, это что, та ромашка, которую я тебе подарил?

Я обернулась на удивленный возглас, хотя и без того прекрасно понимала, о чем он говорил. Саша стоял у комода и смотрел на уже совсем зачахшую ромашку в стакане воды. Сердцевина у цветка поблекла, а лепестки опустились и измялись, но почему-то я не спешила избавиться от нее. Мне не хотелось.

Засушу. Пусть будет гербарий из одной-единственной ромашки.

— Нет, это другая, — ответила я, ухмыляясь краем рта и зная, что Саша этого не заметит.

В самом деле, не буду же я так легко признаваться ему в том, что сохранила эту злосчастную ромашку. Еще чего!

Глава двадцать третья

Понедельник

— Да вы прикалываетесь надо мной!

Мы с Сашей рассмеялись. Гита действительно выкрикнула это на всю кофейню, получилось громко. Ее глаза нужно было видеть. Особенно когда Гита опустила взгляд ниже и заметила наши переплетенные пальцы.

В тот момент Саша сжал мою руку немного покрепче.

— Хотите мне что-нибудь рассказать? — полюбопытствовала она, складывая руки на груди и выгибая идеально подведенную бровь.

Хотя — ей-богу — Гита уже успела обо всем догадаться самостоятельно. Просто собиралась заставить нас сказать это вслух.

— Очень хотим, — чувственно заверил Саша, положив свободную руку на грудь в области сердца. — Так хотим, что ради этого вылезли из кровати и пришли сюда. А в кровати нам было очень хорошо. Если ты понимаешь, о чем я.

— Господи, просто молчи. — Я закатила глаза, но не смогла сдержать улыбку, чувствуя жар смущения на щеках.

— Да, она права, я предпочту не знать подробностей, — шутливо скривилась Гита.

— Ну, как хочешь, настаивать не буду. — Саша поднял руки в примирительном жесте. Быстро оглянулся и заметил, что касса пуста. — Пойду возьму нам кофе. Вам как обычно?

Мы обе кивнули, и, едва Саша отошел к барной стойке, чтобы сделать заказ, Гита вдруг подлетела ко мне, хватая за руки и заглядывая прямо в лицо своими большими прекрасными глазами:

— Мне срочно нужны подробности!

— Ты уверена? — рассмеялась я и погладила большими пальцами костяшки ее пальцев.

Сегодня Гита снова отдала предпочтение красной помаде, а не естественности. А еще приподняла солнцезащитные очки на макушку, используя их в качестве ободка, и теперь у нее были полностью открыты скулы и шея. В уши она вдела большие серьги-кольца, и ей они действительно шли. А еще очень круто сочетались с темно-синим платьем в крупный горох и открытыми босоножками на каблуке.

— Лиз, ты серьезно? Конечно, я уверена! Кажется, еще вчера сценарий был другим.

— Да, и я до последнего так считала, но потом… — Я закусила губу. Подержала на языке слова, которые собиралась сказать, пробуя их на вкус. На достоверность. — Саша вдруг вернулся.

В светло-зеленых распахнутых глазах плескалось волнение. Гита чуть нахмурила брови и быстрым движением потянула меня к высоким стульям, усаживая нас на наше любимое место — за стойку у панорамного окна. Молчаливая просьба все рассказать. Не выпуская ее руки из своих, я вкратце поделилась всем, что произошло, включая самые обжигающие моменты нашей с Сашей встречи. И едва я закончила свой рассказ, Гита с горящими глазами и хитрой полуулыбкой на губах изрекла:

— Кажется, у меня дежавю.

И, конечно, сдержать смех я не смогла.

— Неудивительно, знаешь ли.

— Ну ладно. А что дальше-то? — спросила она, глядя на меня во все глаза.

Я закусила губу. Улыбнулась. Обернулась и нашла Сашу: он как раз ждал, пока бариста приготовит наши напитки, и одновременно с этим что-то набирал в своем телефоне. Такой спокойный, уверенный, улыбчивый. Такой другой и вроде тот же самый. Я все еще не до конца верила в то, что мы действительно вместе. Все еще не привыкла к изменениям. Наверное, и он тоже. Но ведь всегда так, правда? Немного волнительно, немного странно и очень многообещающе.

— Мы задавались этим вопросом все утро, — ответила я и снова посмотрела на Гиту; она ловила каждое мое слово. — Будем пробовать. Сейчас все равно придется пока разъехаться, но дальше надо строить планы и очень-очень много их обсуждать.

Светло-зеленый взгляд вдруг стал понимающим. Не сочувствующим — теплым.

— Все получится, — подбодрила она и сжала ладонью мое бедро в знак поддержки.

Я положила ладонь поверх ее и улыбнулась.

— Спасибо. Я надеюсь.

— В конце концов, вы умудрились не убить друг друга за эту неделю, так что все должно быть хорошо.

— Если дело только в этом, то, конечно, все классно.

Этот понедельник так напоминал предыдущий. Все почти то же самое: большое панорамное окно, поток света, в котором утопал зал кофейни, город, живущий своей жизнью. Уже окончательно проснувшийся, вливающийся в новую рабочую неделю. В понедельник люди все еще не слишком торопились, медленно отходили от выходных и мирились с мыслью о пяти предстоящих рабочих днях.

Небо было чистейшим, раскинувшимся лазурью от края до края. Ни намека на ночную влажность. Это была одна из моих самых любимых улиц в городе: достаточно тихая и в то же время многолюдная, красивая, эстетичная, сейчас залитая солнечным светом лишь наполовину: вторая утопала в тени. У кофейни под небольшим навесом стояли маленькие столики, рассчитанные на два-три человека, и каждый из них был уже занят.

А здесь, внутри, все так же звучал Эд Ширан, негромкие разговоры практически полностью заглушались другими звуками, и пахло кофе, карамелью и свежей выпечкой. Сладко. Пряно.

Да, не изменилось абсолютно ничего.

Кроме меня. Кроме нас с Сашей.

Он вернулся через пару минут. Поставил перед нами стаканы с кофе: Гите — шоколадный, мне — с мятным сиропом и корицей. Кубики льда плавали в напитке, и я по привычке помешала их трубочкой, наблюдая за маленьким образовавшимся водоворотом.

— Я уже спросила у Лиз, что будет дальше. А у тебя не спросила. Расскажешь мне, что планируете делать? — поинтересовалась Гита, глядя на Сашу, что не спешил садиться, а стоял рядом с нами. Она уже сделала глоток кофе, и теперь на трубочке остался след от ее красной помады.

— Дальше? — задумчиво переспросил Саша и посмотрел на меня с улыбкой. — Дальше я уеду домой, Лиз — на учебу, и у нас будет примерно год, чтобы понять, где мы хотим жить и чем заниматься.

— Уже взял билет? — спросила я.

— Да, только что, пока ждал кофе. Вылет сегодня ночью. Здесь я сделал все, что собирался. — От этих слов меня бросило в жар.

Все, что собирался.

Он не улетел только потому, что не хотел отпускать меня.

И осознание этого маленькой резвой птицей билось в груди. Рвалось, трепетало, пульсировало.

— Когда ты, кстати, уезжаешь? Все хотел спросить. — Саша посмотрел на меня, делая глоток кофе. Он снова снял крышку-полусферу со своего стакана и убрал ее на стойку. Взял тот же кофе, что и в пятницу, — я заметила молотую корицу на поверхности напитка.

— В следующий вторник.

— А я только через две недели. Кто со мной кофе будет пить, а? — возмутилась Гита, но это было притворством, потому что в голосе слишком отчетливо слышались печальные нотки.

— А со мной? — грустно улыбнулась я в ответ.

— А со мной? — встрял Саша.

Как обычно.

Мы с Гитой рассмеялись, и невеселый момент тут же сгладился, не оставив после себя горького послевкусия. Гита все еще держала руку на моем бедре, а я до сих пор сжимала ее ладонь. В конце концов, нам не привыкать. Мы виделись лишь несколько раз в год, а все остальное время проводили в разных городах, за учебой. И прощаться всегда было очень грустно, но поделать с этим мы ничего не могли. Просто плыли по течению и поддерживали связь. А когда виделись, то практически не отлипали друг от друга, и наши встречи всегда были одним из самых запоминающихся моментов в моей жизни.

— Ладно, мы будем сидеть здесь или лучше пойдем прогуляемся? — спросил Саша и потянул нас обеих в сторону выхода. А когда придерживал для нас дверь, хитро протянул: — Кстати, Гита, Лиз хочет тебе кое-что сказать.

Вот хитрец. Я тут вообще-то подходящий момент подбирала, собиралась с мыслями. Но да, одну новость я еще не успела озвучить. И Гита точно имела полное право знать. В конце концов, она была одной из тех, кто видел каждое мое стихотворение, даже если в нем было всего четыре строчки.

— Я начну публиковать свои стихотворения в интернете. И буду искать читателей.

— Да неужели?! — Она аж подпрыгнула на месте от восторга. Не знаю даже, чему Гита обрадовалась больше: этому или нашему с Сашей воссоединению. — Я не буду спрашивать, как ты смог подтолкнуть ее к этому, а просто скажу «спасибо», — обратилась она к Саше, указав на него кончиком пальца, а потом снова повернулась ко мне. — Я буду ждать твой сборник, Лиз, больше всего на свете! Даже больше результатов художественного конкурса.

— Ты говоришь так, будто сборник — это уже решенное дело, — улыбнулась я. — Спокойно. Еще все впереди. Но спасибо. Вам обоим.

Я посмотрела на них со всей благодарностью, на которую была способна, потому что действительно испытывала ее безгранично. За веру и за то, что вселили ее в меня саму. Гита улыбнулась, растрогавшись, а Саша…

Саша как обычно.

— Не забудь упомянуть нас в посвящении. Или в благодарностях. Что там обычно в книгах бывает?

— И то, и другое бывает, — ответила Гита, выгибая бровь и искоса поглядывая на него. Я прямо чувствовала, как она сдерживалась, чтобы не закатить глаза прямо сейчас. И, кстати, прекрасно понимала ее.

— Тем более. Тогда можно и там, и там.

— А ты когда таким скромным стал? — уточнила она.

— Всегда был.

Мы медленно двигались в сторону парка и уже подходили к перекрестку. На улице стало совсем жарко, и я обхватила стакан с кофе второй ладонью, млея от того, каким холодным он был. Часы показывали время обеда, и большинство столиков на летних верандах кафе были заняты. Отовсюду слышались расслабленные разговоры, где-то из колонок лилась спокойная, мягкая музыка. Веранды и крылечки украшали вазоны с яркими цветами; со стороны дороги в ряд через каждые несколько метров были высажены небольшие клены с аккуратно остриженной круглой кроной, огораживающие проезжую часть, и мне невероятно нравилось это сочетание зелени и бетона.

Я в принципе чувствовала себя невообразимо счастливой, идя по летнему родному городу с лучшей подругой по одну руку и своим молодым человеком по другую. Стуча каблуками по асфальту и наслаждаясь любимым кофе. Зная, что впереди у меня целая жизнь, полная возможностей и перспектив.

— Кстати, когда результаты твоего конкурса? — поинтересовалась я, поворачивая голову к Гите.

— Октябрь-ноябрь, — ответила она, задумчиво постукивая кончиком пальца по подбородку. — Точную дату не помню.

— Почему так долго ждать? — Саша нахмурился, сунув руку в карман джинсов. Свой кофе он практически допил, и теперь в стакане виднелась горка нерастаявшего до конца льда.

— Конкурс достаточно крупный, работы можно присылать вплоть до конца сентября.

— Как все серьезно.

— Конечно! Оттого и волнительнее вдвойне. Понимаю, что легко могут не заметить, но если все же заметят… в общем, я в предвкушении.

И это было заметно. По сверкающим глазам, по мечтательному и уверенному взгляду.

Я искренне восхищалась Гитой. Особенно я всегда восхищалась ее верой в свое творчество. Она видела цель и шла к ней. Тянулась за своей мечтой не просто так, а постоянно делая шаг за шагом, каждый из которых приближал ее к цели. Пусть ненамного, пусть не так быстро, как хотелось, но приближал.

И она не сдавалась на полпути, никогда не отказываясь верить в свою победу.

— Все получится, — пообещала я, испытывая распирающее грудную клетку чувство гордости. Любви. Радости. Они смешались в один сладкий, бурлящий коктейль внутри. Энергия буквально лилась по венам, заряжая, и я чувствовала, что могу все.

Что у меня обязательно получится все, к чему бы я ни стремилась.

— Да, все будет круто. Мы ж с Лиз там такие красавцы получились. От нас искры так и летят, скажи? — натягивая самодовольную улыбочку, поинтересовался Саша, почти скалясь Гите в лицо.

— Знаешь, скромник, — она покачала головой и указала на меня большим пальцем с нежно-розовым маникюром, — я говорила об этом Лиз с самого начала.

— Правда? — искренне удивился Саша и тут же посмотрел на меня.

— Правда, — усмехнулась я, немного приподнимая подбородок и хитро переглядываясь с Гитой.

— Но не обольщайся, — добавила она, выгибая бровь.

Саша лишь ухмыльнулся краешком рта и сделал последний глоток кофе, кажется все же успев обольститься.

— Я подумаю.

Эпилог

День был солнечный и по-настоящему теплый. Такая редкость в этом году, и не радоваться просто не получалось.

Иногда действительно хотелось радоваться самым простым на свете вещам.

Кажется, солнце выглянуло впервые за две недели. Календарь отсчитывал последние дни августа. Позади были почти три месяца лета, но в этот раз прочувствовать его совсем не получилось: оно выдалось холодным и пасмурным и больше напоминало хмурую долгую осень, когда хочется только кутаться в одеяло, пить горячее какао, смотреть романтические комедии начала нулевых и никогда больше не вылезать из своей постели, вслушиваясь в перестук дождя по подоконнику.

В Москве это ощущалось не так сильно, но вот в пригороде чувствовалось каждым открытым сантиметром кожи. Даже настроение было осенним: медлительным, меланхоличным и одновременно умиротворенным.

— Как тебе моя идея с выездной регистрацией? Я просто не смогу сказать «согласна» в унылом ЗАГСе. Это совсем не романтично.

— Ладно, уговорила.

— Ты не сильно сопротивлялся, знаешь ли.

Но вместо ответа — уже такая привычная хитрая улыбка, приподнявшая уголок рта, а затем — поцелуй. Поцелуи, надо признать, этим летом согревали намного лучше теплого одеяла, какао и старых романтических фильмов.

— Я просто привык тебе доверять, — сказал Саша, когда отстранился от меня.

Привык доверять.

Как и я ему за эти два года.

И это все еще не осознавалось мной до конца. Два года. Каким образом время пролетело так быстро? Казалось, пора было бы уже перестать удивляться и привыкнуть, но я не могла. К тому же ощущение, что тот день был совсем недавно, никак не отпускало меня, несмотря на количество успевших произойти событий.

День, когда все началось.

Мы с ребятами тогда гуляли до самого вечера, а потом, как и в предыдущий день, проводили Гиту до ее дома. Она крепко обняла Сашу на прощание, в этот раз пообещав, что они еще увидятся, и Саша ничуть не сомневался в этом, собственно, как и я сама. Вечер понедельника отличался от вечера воскресенья тем, что не был наполнен проедающей тоской, тяжелой и мрачной, нависшей над нами и придавливающей к земле. Вместо нее было лишь острое предвкушение от того, что нас всех теперь ждало впереди.

Возле моего подъезда все тоже прошло иначе, легче, спокойнее, ведь я уже знала: у нас с Сашей есть «завтра».

Он поцеловал меня со всей нежностью, которая в нем жила, и попросил беречь себя до момента, пока он сам не сможет об этом заботиться. Да, я чувствовала легкую грусть от такого скорого прощания, но мне было сладко от мысли, что скоро мы снова увидимся. И настанет момент, когда нам уже не придется расставаться. Его самолет улетел через несколько часов.

А потом время понеслось как ненормальное.

Мы созванивались стабильно несколько раз в неделю и просто разговаривали порой часами, обо всем. Рассказывали друг другу, как прошел день, а потом начинали строить планы. Мы спорили, не соглашались друг с другом, искали компромисс, перерывали интернет в поисках информации и ответов на вопросы, меняли свои решения, перечеркивали идеи и искали новые. За весь год, что я училась, а Саша работал, мы виделись пять раз: ездили друг к другу, когда выпадала возможность. Я снова встретилась с его семьей, и все было хорошо. Мы продолжали идти вместе навстречу нашему будущему.

Конечно, у нас случались ссоры и недомолвки, мы злились и нервничали, но в такие моменты всегда предпочитали сперва остыть и потом уже созвониться повторно. Мы находили ключики друг к другу, постепенно привыкали и узнавали все больше.

Было не идеально. Но кому нужен этот идеал? Мы искали свой собственный путь, мы совершали ошибки и учились на них, мы тянулись друг к другу, пробирались через тернии и, кажется, в итоге достигли звезд.

Спустя два года мы с Сашей здесь, в Подмосковье. Живем в небольшой, но уютной съемной квартире, которую совершенно случайно подыскала для нас Гита, работаем и любим. Эту жизнь и друг друга. Подругу я вижу намного чаще чем всего несколько раз в год, и это не может не радовать. Она преподает в художественной школе начинающим художникам.

И выставляется в галереях Москвы.

Ее имя уже успело прозвучать в творческих кругах, чтобы стать достаточно известным.

А ведь все началось с того конкурса, для которого мы с Сашей позировали. Помню, я отпросилась из университета на пару дней, сюрпризом прилетела к Гите в Москву и с небольшим букетом белых роз пришла в галерею, где подводили итоги конкурса. Я нашла Гиту очень быстро: узнала по белым волосам, отросшим уже по самые лопатки. Тронула за плечо, и она обернулась, а я поняла, что она не ожидала меня увидеть. В самом деле не ожидала. Это можно было заметить по распахнутым, полным удивления глазам, в которых потом все вытеснила благодарность, а затем — слезы.

В тот день в ее жизни все поменялось.

Гита заняла призовое место, и ее заметили. Сейчас она сотрудничала с галереями, проводила мастер-классы и продавала свои картины. Гита жила любимым делом, исполняя свои мечты: она продолжала рисовать.

Мама постепенно готовилась к тому, чтобы переехать ближе ко мне, сюда. Мы созванивались каждый день и виделись несколько раз в год, но этого было бесконечно мало для нас обеих. Сейчас она дорабатывала очередной год стажа — ровно до ноября месяца — и должна была приехать. Нам предстояло перевезти вещи, а нашу квартиру сдать, что стало бы дополнительным заработком, который никогда не будет лишним. Мы уже успели подыскать хорошую съемную квартиру здесь, и мама даже нашла прекрасную вакансию, которая ее заинтересовала.

Время летело, но столько всего успело произойти.

Тем летом мы с Сашей ухватились за свой шанс, когда слишком неожиданно для нас обоих встретились, и вот что из этого вышло: сплошные споры о том, где будет проходить свадьба и сколько гостей мы хотим видеть на нашем празднике. Одно мучение с этим упрямым человеком. Мы уже перебрали, кажется, все возможные варианты, чтобы найти те, которые бы устроили нас обоих.

— Только не в здании! — категорично заявила я, хмуря брови. Сашу я не видела, потому что опустила голову на его плечо, но была уверена, что он, пользуясь моментом, корчит всякие рожи. Хотелось треснуть ему. — Грустно и невкусно.

— Зато стабильно тепло и сухо, — раздался его твердый голос надо мной. — Никаких тебе дождей, ветров, ос. Ты видела погоду в этом году?

— Сегодня солнечно!

— Раз в никогда.

— Я знаю, что нам повезет.

— А если нет?

— Тогда шатер, — вдруг осенило меня, и я подняла голову, чтобы все-таки заглянуть в его глаза. Саша поймал мой взгляд и осторожным движением убрал прядь волос с моего лица.

В любой момент жизни он был нежен ко мне. Несмотря на то, сколько споров осталось за нашими спинами. Мы научились искать компромисс, слушать друг друга и понимать.

— Шатер? — переспросил он. Я заметила искорку заинтересованности в его глазах. Сейчас, при свете солнца, они отливали светлой бирюзой.

— Да! Кстати, свадьбы в шатрах сейчас модно проводить. Ну а вообще, ни тебе, ни мне: вроде и не на улице, и не в помещении. Идеальный вариант.

— Ладно, снова уговорила.

— А ты снова не сильно сопротивлялся.

Я улыбнулась и опустила голову обратно на его плечо. Мы сидели в парке неподалеку от работы — благо и его, и мой офисы находились совсем рядом — и бессовестно тратили наш обеденный перерыв на объятия и обсуждение наших планов, в том числе свадьбы. Саша работал в автомобильном центре менеджером по продажам, а я — специалистом по контентмейкингу в независимой юридической организации. Три раза в неделю мы обедали вместе, находя хорошие ресторанчики неподалеку от нашей работы, и пробовали разные кухни, но сегодня, когда, по обыкновению, зашли в парк, где всегда встречались, уже не вышли из него. Я повела Сашу к одной из скамеек, стоящей на небольшом отдалении от основной аллеи, чтобы поделиться важной новостью, но разговор каким-то образом плавно перетек в сторону свадьбы.

— Вообще-то я хотела тебе кое-что рассказать, — сказала я, глядя на наши переплетенные пальцы.

Саша вопросительно промычал.

Я сделала глубокий вдох.

Это было волнительно. А еще сложнее, чем я думала. В конце концов, я шла к этому последние два года. Именно шла, а не просто ждала, когда мне упадет случайный шанс с неба.

— Сегодня мне пришло письмо из издательства. Они хотят заключить со мной договор на сборник стихотворений, — произнесла я вполголоса, разглядывая наши соединенные руки. Мои тонкие пальцы и его большую ладонь.

Молчание почему-то затянулось.

Он что там, уснул, что ли?

Но в следующее мгновение его голос все-таки раздался надо мной. Мягкий и довольный, как если бы ему сказали, что солнце будет светить весь следующий год без перерыва на дождь.

— А я так и знал.

— Так и знал? — спросила я, усмехаясь, и снова приподнялась, поворачиваясь, находя взглядом его глаза. Теплые, вобравшие в себя весь сегодняшний солнечный свет.

— Конечно, — улыбнулся Саша. — Ты же умница. Я знал, что у тебя будет контракт с издательством. И будет свой сборник.

Он, конечно, у меня и так уже был: я печатала его несколько раз сама. Искала иллюстратора для обложки и внутреннего оформления, типографию, чтобы отпечатать тираж, красиво упаковывала каждый экземпляр и отправляла читателям, которые успели полюбить мое творчество. Получала отзывы и постепенно становилась узнаваемой в поэтических кругах.

Но теперь.

Теперь все по-другому.

Теперь совершенно иной уровень. И я все еще не могла поверить в это до конца. Просто улыбалась весь день, находясь в какой-то прострации, и напоминала своим эмоциональным состоянием подтаявшее желе, не иначе.

— Мне даже захотелось плюнуть на работу и выпить шампанского, — заявила я, окунаясь в мир грез. Полностью свободный день, незаправленная кровать, раскрытое настежь окно, шампанское в ведерке со льдом, доставка вкусной еды на дом и любимый мужчина рядом. Какой выходной мог быть лучше этого?

Саша поднялся со скамейки и, обернувшись, мягко потянул меня за руку к себе. Я встала следом, накидывая на плечо тонкий ремешок своей сумки. Поправила юбку бежевого платья с квадратным вырезом на груди и длинными рукавами, сняла заколку с волос, и они кудрями рассыпались по спине. До конца обеденного перерыва оставалось полчаса, но все, чего мне сейчас хотелось, — это воплотить в жизнь свою маленькую мечту о выходном дне, который я разделила бы лишь с Сашей.

— Значит, надо так и сделать. — Он медленно побрел в сторону основной аллеи, не отпуская моей руки. — Бери завтра отгул. Отметим твой договор с издательством.

— Скажи, что мы будем весь день лежать в кровати и пить шампанское.

— А еще перечитывать твои стихи и заниматься сексом.

Господи, это звучало даже лучше, чем то, что я придумала в своей голове полминуты назад.

— Ладно, уговорил, — все-таки согласилась я, передразнивая Сашу. Перед этим помучив его небольшой паузой.

И тут же поймала ясный, смеющийся, многообещающий взгляд, в котором плескались те же самые чувства, что топили меня изнутри вот уже больше двух лет.

— Ты не сильно сопротивлялась.

Content

Элеонора Фео
Босиком по асфальту

Плейлист

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Эпилог