Ольга Латунова

Литература и котики

Кошки — таинственные существа. Их души воспринимают гораздо больше, чем мы осознаем.

ВАЛЬТЕР СКОТТ

шотландский писатель

Тот, кто не может понять свою кошку, не может понять вообще ничего.

УИНСТОН ЧЕРЧИЛЛЬ

британский политический деятель

У кого есть кошка, тот может не бояться одиночества.

ДАНИЭЛЬ ДЕФО

английский писатель

© Латунова О. В., текст, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Глава первая

Образ кота и кошки в мифах и народных верованиях

Коты и кошки в Древнем Египте

Если покопаться в системах верований любого народа, почти всегда можно обнаружить кое-что интересное про котов и кошек.

Типичный пример — Древний Египет. Он был настоящей кошачьей синекурой. Коты и кошки представлены на многих изображениях, относящихся к эпохе династии Бубастидов, когда почиталась великая богиня Баст (иные названия богини — Убастет, Бастет и Бубастис), возлюбленная и постоянная спутница бога солнца Ра.

Эта богиня с головой кошки олицетворяла дающее жизнь тепло солнца и держала в руках музыкальный инструмент систр — символ гармонии мира.

В сонме богов, которым поклонялись в Древнем Египте, богиня Баст еще называлась «матерью кошек». Она курировала очаг, деторождение, плодородие, веселье, сексуальные обряды, музыку и танцы, защищала от болезней и злых духов.

Богиня Баст изображалась в виде кошки или стоящей женщины с головой кошки. А в период ранних династий, то есть до одомашнивания кошки, ее изображали в виде львицы.

По другой версии, Баст имела два воплощения — женщины с кошачьей головой (добрая сущность) и женщины с львиной головой (агрессивная сущность). Считалось, что, находясь во второй форме, Баст превращалась в Сехмет (Сахмет, Сохмет) — львицу, которая однажды едва не уничтожила все человечество. И ее якобы удалось усмирить лишь хитростью — напоив пивом, окрашенным минеральными красителями в красный цвет. Львица якобы приняла эту жидкость за кровь, напилась и уснула.

Баст считалась дочерью Осириса и Исиды, которые, согласно Плутарху, полюбили друг друга еще во чреве матери. Взойдя на престол, Осирис стал заботиться о своем народе, причем не только о египтянах, он странствовал по всей земле, неся людям блага культуры и освобождая их от тьмы варварства. Во время странствований Осириса его возлюбленная жена и сестра Исида обеспечивала в Египте порядок и спокойствие.

Богине Баст посвящались молитвы: «Она может даровать жизнь и силу, все здоровье и радость сердца…» А еще говорили, что кошка — это «мать жизни».

В Древнем Египте, помимо Баст, была и другая богиня, имевшая отношение к котам и кошкам. Между Мемфисом и городом Асьют, в 20 километрах от современного города Эль-Минья, находится старинный египетский некрополь Бени-Хасан. Там в 1888 году был найден кошачий некрополь с 80 000 мумий котов и кошек. А еще в числе его достопримечательностей есть небольшой храм, вырезанный в скале из известняка в XV веке до н. э. по приказу царицы Хатшепсут. Храм был посвящен богине Пахт (или Пашт), то есть Луне. Эта богиня была своеобразной комбинацией Баст и Сехмет. Причем Пахт (Пашт) считалась темным проявлением Баст, Госпожой Востока, владычицей восточной пустыни, матерью всех кошек, женой бога Птаха.

Центром культа Баст, расцветшего при XXII династии (Бубастидов), то есть к X–VIII векам до н. э., был город Пер-Бастет (греки называли его Бубастис) на юго-востоке дельты Нила. Археологи считают, что именно этот город, находившийся на сухопутном маршруте из Египта в Синай и Палестину, был столицей страны во время правления фараонов XXII династии.

В Бубастисе богиня Баст почиталась особым образом. В главном святилище города стояла ее статуя. Во время праздников статую выносили из храма и везли вдоль берегов Нила на лодке. Кстати, именно в Бубастисе в 1887–1889 годах швейцарским египтологом Эдуардом Навиллем был найден некрополь мумифицированных кошек. А подсказкой ему послужило описание Геродота, который упоминал в своих сочинениях, что умерших кошек мумифицировали и хоронили за городом. Кроме того, он описывал храм Бастет — самое красивое здание в Египте. Геродот утверждал, что ежегодно, во втором месяце сезона паводка, в честь богини устраивались празднества, самые длительные и пышные во всем Древнем Египте. Толпы людей прибывали в это время в Бубастис.

Коты и кошки в те времена считались воплощением богини Баст, и после смерти их оплакивали, мумифицировали и хоронили с грандиозными почестями, а их безутешные владельцы обрезали себе волосы и выбривали брови, что считалось у древних египтян символом траура. Можно было видеть целые кладбища, состоящие из одних кошачьих мумий.

Немецкие археологи также подтвердили наличие в Бубастисе специальных кремационных печей для котов и кошек.

У некоторых кошачьих мумий, найденных в Бубастисе и в Фиванском некрополе, были раскрашенные лица, и этот кошачий символизм окружен великой тайной, отмечавшейся еще Гораполлоном и Плутархом, что породило позднее множество легенд.

В Бубастисе праздник в честь Баст отмечался в апреле и мае. Согласно Геродоту, этот праздник был для египтян важнее многочисленных праздников, ежегодно справлявшихся в стране.

* * *

Так называемая «Книга мертвых» — это сборник египетских гимнов и религиозных текстов, который помещали в гробницу, чтобы помочь умершему преодолеть опасности потустороннего мира и обрести благополучие после смерти.

Эта знаменитая книга в своей 17-й главе рассказывала, что супруг Баст — бог солнца Ра каждую ночь плыл по подземному Нилу, чтобы вернуться утром к точке исхода. Апоп, коварный змей, желая погубить бога солнца, пытался выпить из реки всю воду. И тогда Ра превращался в Великого Рыжего Кота, сражался со змеем и лишал его головы.

Этот миф зафиксирован в одной из виньеток к 17-й главе «Книги мертвых», где изображен ярко-рыжий кот, отрезающий большим ножом голову змея. В соответствующих строках текста читаем:

Я этот великий кот, который сражался при сикоморе[1] в Гелиополе, в ночь битвы, тот, который сторожил виновных в день истребления врагов Вседержителя. Что это? Великий кот, который сражался при сикоморе в Гелиополе, это сам Ра.

Кстати, этот текст «Книги мертвых» не единственный: среди длинного перечня «Хвалений Ра» на стенах гробниц царей XIX и XX династий мы вновь можем увидеть бога Ра в образе кота:

Слава тебе, Ра, высокий могуществом:

Ты — великий кот, мститель богов.

Получается, что кот был одной из ипостасей бога солнца Ра. Потому-то кошачьи и все их собратья с давних пор пользовались в Египте особым почетом и уважением, для них строили специальные храмы. Люди окружали их любовью и заботой, помня о той важной услуге, которую оказывает каждую ночь кот всем на земле.

Сопоставление ряда текстов дает возможность заключить, что существовала легенда, согласно которой Ра в образе огненно-рыжего кота под священной сикоморой города Гелиополиса победил огромного разноцветного змея и отрезал ему голову <…> По-видимому, наиболее распространенным из всей разбираемой группы сказаний был именно миф о сражении Ра с великим змеем преисподней — Апопом <…> Постепенно Апоп становится в египетской религиозной литературе как бы собирательным представлением для врагов солнца, это он является постоянным объектом заклятий, и солярных гимнов, и магических ритуалов, и не случайно как раз миф о низвержении Апопа сохранился до нас наиболее полно и в виде текстуальной записи, и в виде многочисленных иллюстраций.

МИЛИЦА ЭДВИНОВНА МАТЬЕ

советский египтолог

И не случайно в Древнем Египте существовал обычай класть в могилу с покойным небольшие жезлы, украшенные кошачьей головой. Считалось, что эти обереги помогут душе усопшего.

* * *

В «Курсе всеобщей истории» Георга Вебера, немецкого историка, жившего в XIX веке и бывшего директором Высшей городской школы в Гейдельберге, говорится:

Коровы, кошки, собаки, крокодилы и многие другие животные пользовались почетом, как боги <…> Во время пожара, говорит Геродот, египтяне гораздо больше заботятся о спасении кошек, чем о тушении огня, и когда кошка погибала в пламени, в народе поднимался сильный вопль. В этом поклонении животным грубое суеверие, по-видимому, соединялось с высшими чаяниями и представлениями; между тем как масса народа, вероятно, предавалась самому дикому фетишизму, принимавшему чувственный предмет поклонения за самое божество, посвященные в тайны религии руководились более духовными воззрениями, созерцая и обожая в инстинкте животных чудесный, непостижимый дух природы во всей его непосредственности, в том могуществе, с каким является он, еще не прошедши сквозь пытливую мысль человека.

Получается так, что в Древнем Египте коты и кошки были для людей чем-то значительно большим, чем просто эффективными истребителями крыс и мышей.

* * *

Геродот, родившийся в Галикарнасе, писал в одной из своих «Историй»:

Хотя у египтян много домашних животных, но их было бы еще гораздо больше, если бы с кошками не происходило вот какого странного явления. Всякий раз, как у кошек появляются на свет котята, они уже больше не идут к котам, а те, желая с ними спариться, не находят их. Поэтому коты прибегают к такой хитрости: они силой похищают котят у кошек, умерщвляют их, но не пожирают. А кошки, лишившись своих котят и желая снова иметь других, приходят тогда к котам. Ведь это животное любит детенышей.

А еще Геродот писал так:

Ежели в доме околеет кошка, то все обитатели дома сбривают себе только брови. Ежели околевает собака, то все стригут себе волосы на теле и на голове.

Ссылка на Геродота Галикарнасского, великого древнегреческого историка и автора первого сохранившегося полномасштабного исторического трактата — это отличный вариант. Беспроигрышный. Колосс! Непререкаемый авторитет! Его «Истории» описывали обычаи многих современных ему народов, и в них нашлось место котам и кошкам.

Действительно, при пожаре египтяне были обязаны сначала вынести кошку и лишь после этого приступить к тушению огня. Смерть священного животного очень тяжело переживали. А убийство кошки, пусть даже невольное, каралось смертью. Тело покойного животного мумифицировали и хоронили, обустраивая могилу мумифицированными мышами и молоком.

* * *

А вот что писал в своей книге «Египет в прежнем и нынешнем своем состоянии» французский врач Антуан-Бартелеми Клот, в 1836 году назначенный начальником всех медицинских учреждений в Египте (его книгу перевели и издали в Санкт-Петербурге в 1843 году):

Кошка всегда почти пользовалась в Египте неограниченными привилегиями. Почести, которые оказывали ей в древние времена, и нынешнее положение ее одинаково доказывают это. В древности политические виды могли заставить законодателей прилагать о кошках такие попечения, которые потом перешли к народу. Без сомнения, религиозные предания внушили новейшим владетелям земли фараонов такое же обращение с этим животным <…> Кошка в Египте всюду имеет свободный доступ. Везде принимают ее отлично — в гареме и в мечети, у феллаха и у шейха, у кадия и у аги. В Древнем Египте смерть кошки была предметом продолжительной скорби, которая выражалась различными обрядами и знаками. Кошек бальзамировали с благоговением и хоронили торжественно; нынче египтяне ограничиваются только тем, что расточают им нежнейшие попечения в продолжение краткого периода деятельной их жизни, и ухаживают за больными кошками в особо учрежденных для этого госпиталях, которые основаны и содержатся на особые капиталы, внесенные благочестивыми вкладчиками. Таким образом, кошка в Египте всегда наслаждалась прекрасной жизнью посреди других животных, принужденных влачить жизнь бедственную и страдальческую.

Обожествление котов и кошек закончилось для египтян плачевно. Утверждается, что когда коварные персы под руководством Камбиза II, сына Кира Великого, решили захватить процветающий Египет, они выведали обычаи этой страны, и персидский царь повелел каждому идущему впереди войска солдату нести животное так, чтобы оно было хорошо видно. Когда армия персов двинулась вперед, защищенная такими «живыми щитам», египтяне были готовы противостоять неприятелю, но эти животные были им дороже собственной жизни, и ни один египетский воин не смог выпустить ни одной стрелы, страшась причинить им малейший вред.

Произошло это в 525 году до н. э. у пограничного города Пелузия. Результатом стало уничтожение египетского царства и порабощение народа. Правда, доказательств у этой красивой истории нет, так что, возможно, она тоже всего лишь миф.

Коты и кошки богини Фрейи

Древнескандинавская богиня Фрейя — предводительница валькирий, богиня любви, красоты, магии и преображения — в народных верованиях была тесно связана с котами и кошками. Ее принято изображать несущейся по небу в повозке, запряженной двумя крупными котами. А еще эту богиню именуют «повелительницей кошек».

Согласно легендам, Фрейя была дочерью бога Ньёрда, отвечавшего за ветер и морскую стихию, а также плодородие. Ньёрд — приемный сын Одина, владыки богов и вселенной, верховного бога во всей германо-скандинавской мифологии, отца и предводителя асов.

Считается, что асы жили в Асгарде — небесном городе богов. И асы знали, что кроме их Асгарда есть еще страна других богов, и зовется она Ванахейм. Там жили ваны, которым было обидно, что люди восхваляют Одина и других асов, а о ванах даже и не знают. И ваны решили испортить людей, сделать их неблагодарными, жадными и жестокими. Они создали из золота колдунью Гулльвейг, чье имя значит «сила золота», и послали ее в Мидгард (в мир, населенный людьми). Своими чарами колдунья смутила души и разум людей, и они захотели невиданной прежде роскоши, захотели, чтобы другие работали на них. Каждый мечтал о том, чтобы ему завидовали, каждый стремился захватить как можно больше золота. Как следствие, начались распри и войны.

Гулльвейг явилась и в Асгард, чтобы внести разлад в стан богов. Владыка богов Один с помощью магии обнаружил колдунью и убил ее. Чтобы Гулльвейг не воскресла, асы сожгли ее тело и развеяли пепел по ветру. Но вскоре она вновь появилась в Асгарде, приняв другой облик и другое имя. Боги вновь убили и сожгли ее, и вновь возродилась коварная колдунья. Когда же и в третий раз не удалось ее уничтожить, понял Один, что не убить ему это зло, не победив тех, кто дал ему жизнь.

Один созвал всех асов на совет, чтобы решить, как им отомстить ванам. Асы постановили начать войну, они были уверены в своей победе. Но ваны, владевшие даром предвидения, узнали о решении врагов, и их войско внезапно окружило Асгард. Тогда Один подал знак своим воинам начать битву: метнул копье в воинство ванов.

Много славных воинов из обоих станов погибло во время войны богов. Наконец, Асгард пал. Ваны вторглись в небесный град Одина, но тут вдруг удача от них отвернулась, и начали побеждать асы. Но обе стороны уже не хотели продолжения войны богов и охотно пошли на заключение мирного договора. Асы и ваны обменялись заложниками. В Ванахейм ушел Хёнир, друг Одина и один из создателей людей, асы же забрали в свою страну самого богатого и мудрого из ванов — Ньёрда.

Вместе с Ньёрдом к асам перешел его сын Фрейр, бог мира, процветания и мужской силы, податель солнечного света, ясной погоды и доброго урожая. А Фрейя была сестрой Фрейра. Другое имя этой красавицы — Ванадис, что в переводе с древнескандинавского означает «дочь ванов».

Согласно легендам, после прибытия этой богини в Асгард все боги были настолько очарованы ее красотой, что она получила в подарок целый чертог под названием Фолькванг и собственный дворец для приема гостей.

Коты и кошки являются тотемом этой богини. Плюс они символизируют своим характером и характер Фрейи: воинственность, грацию, природную красоту и постоянную готовность к схватке. Она передвигалась на колеснице, запряженной кошками, покорными ее воле. Их ей подарил бог силы, грома и молний Тор, первый сын верховного божества Одина.

Точнее, это были две дикие кошки. Они походили на рысей — большие, мохнатые, с кисточками на ушах и длинными задними лапами. Видимо, их потомки — это те самые лесные кошки, что стали национальным достоянием Норвегии.

Подобно кошке, Фрейя хотя и была связана с любовью и красотой, никогда не считалась просто милой и ласковой. При необходимости она надевала доспехи и умело сражалась. Она нередко вела дев-воительниц валькирий («выбирающих убитых», решавших, кому из павших воинов попасть в небесный чертог — Вальхаллу) на поле брани, и когда она возглавляла их ряды, то звалась Вальфрейей, и у нее было право выбирать половину павших, вторую же половину она предоставляла выбирать Одину.

Фрейю еще называют богиней войны и разрушения, но исландские саги утверждают, будто ее сердце было мягко и нежно настолько, что она искренне переживала за каждую страдающую душу в мире смертных. В этом многоплановом образе уживалось миролюбие, чистосердечие и отъявленная жестокость.

Фрейя могла наложить проклятие на человека, который издевался над котами и кошками. Жрицы этой богини имели право убить любого убившего или изуродовавшего кота или кошку.

Короче говоря, у скандинавов коты и кошки считались посланцами богини Фрейи, поэтому фермеры оставляли им драгоценное молоко, чтобы богиня благословила их урожай. Если в день свадьбы случалась хорошая погода, о невесте говорили: «Она хорошо накормила кошек». Это значило, что невесту поддерживает сама богиня любви. А если на свадьбе вдруг появлялся кот, это считалось верным знаком удачного брака.

КСТАТИ

Знаменитая кошка, служившая в 2012–2014 гг. главным мышеловом резиденции правительства Великобритании и принадлежавшая канцлеру казначейства Джорджу Осборну и его семье, носила имя Фрейя.

Кот Баюн и кот ученый

Поэму «Руслан и Людмила» невозможно представить без ученого кота, что «ходит по цепи кругом». Пушкинский «кот ученый» — это доброе и мудрое существо. В отличие от своего фольклорного прототипа — кровожадного Кота Баюна, который своими сказками усыпляет, чтобы убить.

В славянской религии центральным божеством был Велес — бог скота («скотий бог»), земледелия и потустороннего мира. Велес — это один из центральных богов в славянском пантеоне, как Сварог (бог огня), Перун (бог грозы и войны) и некоторые другие.

Так вот неизменным спутником Велеса был Кот Баюн — мохнатое чудище, совсем не похожее на Баст или на Фрейю. Ни к плодородию, ни к любви он не имел никакого отношения, и вообще с ним шутки были плохи. Баюн — от слова «баять» (рассказывать). Этот кот обладал чудодейственным голосом, слышимым за много верст. Он сидел на железном столбе и сказками заманивал людей, заговаривал, усыплял, гипнотизировал. Тех, у кого не хватало сил противостоять его магии, кот-колдун безжалостно убивал и съедал. Однако тот, кому удавалось изловить кота и приручить, обретал спасение от всех недугов.

Но Кот Баюн не просто колдун и людоед. Того, кто устоит перед его чарами, он исцелял от всех болезней. То есть в народных представлениях он был и убийцей, и лекарем одновременно. Все зависело от человека, от того, с чем он к коту пришел.

Существует немалое количество народных сказов, где главному персонажу дают задание изловить кота. Как правило, такие задания давали с одной целью — сгубить доброго молодца, ведь встреча с этим сказочным чудовищем грозила неминуемой смертью. Чтобы захватить волшебного кота, Иван-царевич, например, надел железный колпак и железные рукавицы. Изловив и поборов животное, Иван-царевич доставил его во дворец к своему отцу. Там побежденный кот начал служить царю — сказы сказывать и исцелять царя убаюкивающими словами.

Добыть такого кота считалось великим подвигом. В разных сказках его совершал Иван-царевич или Андрей-стрелок. И что удивительно, Кот Баюн был честен: если обещал подчиняться герою, полностью подчинялся, держал данное слово, и этим, кстати, он выгодно отличается от большинства людей.

* * *

В русском языке есть такое выражение: «баюкать деток». То есть укачивать, при этом что-то тихо напевая. Соответственно, Кот Баюн стал едва ли не самым популярным героем русских колыбельных песен: там его призывают убаюкать дитя, он «приносит» сон, им пугают ребенка, не желающего засыпать, и т. д.

Но Кот Баюн не живет вместе с людьми. Его надо позвать. Он дикий лесной житель, более того, житель потустороннего мира. Или, скорее, пограничного мира.

В народных верованиях Кот Баюн был верным помощником Велеса, его священным животным. В старину на Руси кот (кошка) выступал и в роли созидателя, и в роли разрушителя. Одно из главных направлений его деятельности — сохранение домашнего очага. Но и это не все — кот (кошка) у русских был еще и проводником в потусторонний мир.

Кот Баюн — это сказитель, он рассказывает о делах далекого прошлого, но не просто прошлого, а об истории предков, о которых никому из живых неведомо. Это посредник между цивилизацией, которая исчезла, и нынешней человеческой цивилизацией. Посредник между легендарной северной страной Гипербореей и Русью.

Чтобы было понятно, Гиперборея — это страна из древней мифологии, место обитания народа гипербореев. Именно Гиперборею считают прародиной нынешнего человечества. В частности, в XVIII веке французский астроном, политический деятель и масон Жан-Сильвен Байи (1736–1793) выступил с гипотезой о том, что люди, пережившие Всемирный потоп, из районов Крайнего Севера пришли в Сибирь, а затем — в Индию, принеся с собой высокую цивилизацию.

* * *

Русский филолог Дмитрий Михайлович Щепкин (1817–1857) в своей работе «Об источниках и формах русского баснословия» пишет:

«Не менее коня интересен в русской сказке чудесный мифической кот, кот песенник, баюн, замысловатый рассказчик сказок старины <…> О черном заморском коте-баюне сказка народная говорит так: „На океян-море глубоком стоит остров зелен, на том ли на зеленом острову стоит дуб зеленый, от того дуба зеленого висит цепь золотая, по той по цепи золотой ходит черный кот. И тот черный кот вправо идет — веселые песни заводит, влево идет — стары сказки сказывает“. Мифическое значение кота почти то же, что и коня».

А конь, как известно, посланник богов. В различных традициях он считался заупокойным животным, переносящим умершего в мир иной.

Кстати, в большинстве народных верований Кот Баюн ни по какому дереву не ходит. После гибели Гипербореи он переселился в мертвый лес, на границу между Явью (миром людей) и Навью (обителью темных божеств), где и воссел на высоком железном столбе.

Древнюю Гиперборею называют прародиной Руси, а Кот Баюн (исконно русский персонаж) является хранителем ее тайн и ее истории. Если считать, что Гиперборея затонула примерно 17 000 лет назад, то сколько же лет тогда Коту Баюну?

* * *

Обитал фольклорный кот за тридевять земель в тридесятом царстве, в безжизненном мертвом лесу, где нет ни птиц, ни зверей. В том самом месте, что считалось границей между царством живых и царством мертвых.

* * *

А теперь вспомним Александра Сергеевича Пушкина (1799–1837). У него после долгих веков забвения Кот Баюн появился на публике в 1828 году во вступлении к поэме-сказке «Руслан и Людмила».

У лукоморья дуб зеленый;

Златая цепь на дубе том:

И днем и ночью кот ученый

Все ходит по цепи кругом;

Идет направо — песнь заводит,

Налево — сказку говорит…

А. С. Пушкин скрыл Кота Баюна под псевдонимом «кот ученый», чтобы лишний раз подчеркнуть его талант рассказчика. А прозвище «кот ученый» потом прижилось, и никакого чудовища-убийцы не стало.

Поэма была впервые опубликована в 1820 году. Интересно, что о коте-рассказчике там не было ни слова, а сама поэма была подвергнута литературным сообществом серьезной критике. Потом, в 1828 году, Пушкин выпустил в свет новый переработанный вариант поэмы, в котором было сокращено число эротических эпизодов и лирических отступлений, зато появилась личность ученого кота. И поэт даже признался, что писал свое произведение в «соавторстве» с котом:

И там я был, и мед я пил;

У моря видел дуб зеленый;

Под ним сидел, и кот ученый

Свои мне сказки говорил.

Если быть точным, то пролог, в котором упоминается «кот ученый» и «дуб зеленый», был написан в Михайловском в 1826 году. И считается, что в произведение кот попал из тех сказок, которые поэту рассказывала его няня Арина Родионовна — крепостная (как крепостная она фамилии не имела), принадлежавшая семье Ганнибалов.

Только у Пушкина Кот Баюн ходит по дубу «направо-налево», а в русской мифологии он ходил «вверх-вниз». И не по дереву, а по железному столбу.

* * *

Вслед за А. С. Пушкиным тему «развил и углубил» собиратель фольклора, историк и литературовед Александр Николаевич Афанасьев (1826–1871).

В 1860 году А. Н. Афанасьев издал сборник «Русские народные легенды», который вскоре был изъят из продажи цензурой. Этот сборник включал в себя 33 рассказа о жизни святых и Иисуса Христа с точки зрения народа. Некоторые эпизоды были нетрадиционны и расходились с каноном Русской православной церкви, вследствие чего сборник и был запрещен по настоянию Святейшего Синода.

Второе издание состояло из четырех томов, и во второй том вошла сказка «Пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что». В ней присутствовал Кот Баюн, а подвиг совершал неудачливый купеческий сын Бездольный, которого изводил царский воевода. Но неудачливый-то он неудачливый, а по совету своей жены-красавицы не только с первого захода принес царю-батюшке «то — не знаю что», но и подвел воеводу под суровое наказание.

У А. Н. Афанасьева эпизод с Котом Баюном выглядит так:

С той поры воевода пуще прежнего невзлюбил купеческого сына и всячески стал под него подыскиваться; посоветовался с старой колдуньею, пришел на костыле во дворец и сказывает: «Ваше величество! Бездольный опять похваляется, будто может он сходить за тридевять земель, в тридесятое царство, и добыть оттуда кота-баюна, что сидит на высоком столбе в двенадцать сажо́н и многое множество всякого люду насмерть побивает». Царь позвал к себе Бездольного, поднес ему чару зелена вина. «Ступай, — говорит, — за тридевять земель, в тридесятое царство, и достань мне кота-баюна. Если не сослужишь этой службы, то жены лишен!»

Купеческий сын горько-горько заплакал и пошел домой; увидала его жена и спрашивает: «О чем плачешь? Разве кто тебе обиду нанес, али государь чарой обнес, не на то место посадил, трудную службу наложил?» — «Да, задал такую службу, что трудно и выдумать, не то что выполнить; приказал добыть ему кота-баюна». — «Добро! Молись спасу да ложись спать; утро вечера мудренее живет». Бездольный лег спать, а жена его сошла в кузницу, сковала ему на голову три колпака железные, приготовила три просвиры железные, клещи чугунные да три прута: один железный, другой медный, третий оловянный. Поутру разбудила мужа: «Вот тебе три колпака, три просвиры и три прута; ступай за тридевять земель, в тридесятое царство, за котом-баюном. Трех верст не дойдешь, как станет тебя сильный сон одолевать — кот-баюн напустит. Ты смотри — не спи, руку за руку закидывай, ногу за ногой волочи, а инде и катком катись; а если уснешь, кот-баюн убьет тебя!» Научила его, как и что делать, и отпустила в дорогу.

Долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли — пришел Бездольный в тридесятое царство; за три версты стал его сон одолевать, он надевает три колпака железные, руку за руку закидывает, ногу за ногой волочит, а то и катком катится; кое-как выдержал и очутился у самого столба. Кот-баюн прыг ему на голову, один колпак разбил и другой разбил, взялся было за третий — тут добрый мо́лодец ухватил его клещами, сволок наземь и давай сечь прутьями; наперво сек железным прутом, изломал железный — принялся угощать медным, изломал медный — пустил в дело оловянный; этот гнется, не ломится, вкруг хребта увивается. Кот-баюн начал сказки сказывать: про попов, про дьяков, про поповых дочерей: а купеческий сын не слушает, знай его нажаривает. Невмоготу коту стало; видит, что заговорить нельзя, и возмолился: «Покинь меня, добрый человек! Что надо, все тебе сделаю». — «А пойдешь со мною?» — «Куда хошь — пойду!»

Бездольный выпустил кота-баюна; кот позвал его в гости, посадил за стол и наклал хлеба целые вороха. Бездольный съел ломтя три-четыре, да и будет! В горло не лезет. Заворчал на него кот, зауркал: «Какой же ты богатырь, коли не сможешь супротив меня хлеба съесть?» Отвечает Бездольный: «Я к вашему хлебу не привык; а есть у меня в сумке дорожные русские сухарики — взять было их и закусить на голодное брюхо!» Вынул железную просвиру и словно глодать собирается. «А ну, — просит кот-баюн, — дай-ка мне отведать, каковы русские сухари?» Купеческий сын дал ему железную просвиру — он всю дочиста сглодал, дал ему другую — и ту изгрыз, дал ему третью — он грыз-грыз, зубы поломал, бросил просвиру на стол и говорит: «Нет, не смогу! Больно крепки русские сухари». После того собрался Бездольный и пошел домой; вместе с ним и кот отправился.

Шли-шли, шли-шли и добрались куда надо; приходят во дворец, царь увидал кота-баюна и приказывает: «А ну, кот-баюн! Покажи мне большую страсть». Кот свои когти точит, на царя их ладит; хочет у него белу грудь раздирать, из живого сердце вынимать. Царь испугался и стал молить Бездольного: «Уйми, пожалуйста, кота-баюна! Все для тебя сделаю». — «Закопай воеводу живьем в землю, так сейчас уйму». Царь согласился; тотчас подхватили воеводу за руку да за ногу, потащили на двор и живьем закопали в сыру землю. А Бездольный остался жить при царе; кот-баюн их обоих слушался, Никто им прислуживал, и жили они долго и весело. Вот сказка вся, больше сказывать нельзя.

Сборник вышел в свет в 1873 году, но, к сожалению, Александр Николаевич свой труд не увидел, он скончался двумя годами ранее.

Интересный момент. В оригинале у А. Н. Афанасьева «кот-баюн» пишется со строчных букв, то есть «баюн» — это просто рассказчик, сказитель, и это не собственное имя кота, а его, скажем так, функциональная характеристика.

В исследовании «Поэтические воззрения славян на природу» А. Н. Афанасьев писал:

«Народные русские сказки знают баснословного кота-баюна, которому точно так же придается эпитет морского, как и другим олицетворениям дождевых туч, и которого предания ставят в близкую связь с чудесною мельницею — эмблемою громового грохота. Возле этой мельницы стоит золотой столб, на нем висит золотая клетка, и ходит по столбу кот-баюн: идет вниз — песни поет, подымается вверх — сказки сказывает <…> Голос кота-баюна раздается на несколько верст; сила его громадная: своих врагов он поражает насмерть или своими песнями напускает на них неодолимый сон».

Примечательно, что в афанасьевском сборнике чудесный кот обнаруживается еще в нескольких текстах. Так, например, в одной сказке герой слышит упоминание о коте, который «сказки сказывает — за три версты слышно». В другой сказке чудесные помощники (топор и дубинка) создают для героя «около дворца зеленый сад», а в том саду «есть мельница — сама мелет, сама веет, на сто верст пыль мечет; а возле мельницы золотой столб стоит, на нем золотая клетка висит, и ходит по тому столбу ученый кот; вниз идет — песни поет, вверх поднимается — сказки сказывает».

Чудесный кот имеет у А. Н. Афанасьева две отчетливо выраженные ипостаси. Первая — говорящий кот-сказочник, и это очевидным образом отсылает к пушкинскому «коту ученому» из «Руслана и Людмилы», а также к коту-усыпителю из многочисленных народных колыбельных. Вторая ипостась — это хищный зверь, способный убить как наведенным сном, так и менее чудесным и более естественным способом, то есть задрать насмерть.

И тут важно ответить на такой вопрос: а откуда вообще появился Кот Баюн в русской фольклорной традиции?

Некоторые исследователи уверены, что образ ученого кота-сказителя проник в народную сказку из восточного фольклора. Именно там можно обнаружить кота-бахаря (сказочника, балагура, краснобая) при дворе турецкого султана.

В этом смысле весьма показательна еще одна сказка из сборника А. Н. Афанасьева, в которой жена говорит мужу: «По какой дороге поедешь, по обеим сторонам кидай это семя: где оно упадет, там в ту же минуту деревья повырастут; на деревьях станут дорогие плоды красоваться, разные птицы песни петь, а заморские коты сказки сказывать».

Понятно, что эпитет «заморские» тут следует понимать как «чужестранные».

Что же касается русских колыбельных, то там образ кота, способного убаюкать дитя, всегда был популярен. Типичный пример:

Уж ты котинька-коток,

Чего ты ходишь без порток?

Баюшки-баю.

Мне не надобны портки,

У меня лапки коротки.

Баюшки-баю.

Или еще один:

Котя-котенька-коток,

Твой пушистенький хвосток.

Приди, котик, ночевать —

Мою детоньку качать,

Прибаюкивать.

Уж как я тебе, коту,

За работу заплачу —

Дам кувшинчик молока

Да кусочек пирога.

Соответственно, слово «баюн» стало производным не только от «баять» (то есть «говорить красноречиво, красиво»), как толковал данное значение русский лексикограф и собиратель фольклора В. И. Даль, но и от «баюкать» (то есть «нянчиться, усыпляя»).

Кстати, согласно В. И. Далю, припев «баю-бай» или «баюшки-баю» происходит от глагола «баюкать», то есть укачивать, а тот, кто баюкает, — это баюкальщик или баюкала, но не баюн.

А еще есть версия, отсылающая нас в этимологии слова «баюн» к имени Боян, под которым подразумевается древнерусский поэт-певец и сказитель.

Но все это — про добрую ипостась кота. До публикации сборника сказок А. Н. Афанасьева русский фольклор не знал кота-чудовища. Это всегда был миролюбивый персонаж. Что же касается «кота ученого», то дальнейшему распространению его образа способствовали иллюстрации к прологу «Руслана и Людмилы», и во многом благодаря им, кот стал добрым олицетворением сказительства.

* * *

Позднее литературную обработку афанасьевского варианта сказки сделал писатель А. Н. Толстой (1882–1945). У него слово «баюн» стало уже именем собственным и писалось с заглавной буквы. И подвиг в его версии сказки совершал Андрей-стрелец, которому помогала Марья-царевна. А в остальном — все то же самое: «ступай в тридесятое царство и добудь мне кота Баюна».

В дальнейшем образ Кота Баюна активно разрабатывался в массовой культуре. Например, только в XXI столетии опубликовано около полутора десятков романов в жанре славянского фэнтези, где этот кот является одним из главных действующих лиц.

В советский период, применительно к которому правомерно говорить о формировании массовой культуры в современном понимании этого термина, Баюн в коллективном сознании сделался полноправным персонажем конструировавшегося с середины 1930-х гг. национального «бестиария», наряду с Бабой-Ягой, Лешим, Змеем Горынычем и Кощеем.

КИРИЛЛ МИХАЙЛОВИЧ КОРОЛЕВ

русский критик, библиограф и издатель

Под влиянием кино Кот Баюн стал черным и превратился в ближайшего помощника и спутника Бабы-Яги. Постепенно он стал безымянным, а если и носит имя или прозвище, то оно уже никак не связано с убаюкиванием.

* * *

В уральских сказах и легендах, которые создавал писатель и фольклорист Павел Петрович Бажов (1879–1950), часто упоминается Земляная кошка. Считалось, что она обитает под землей и время от времени выставляет на поверхность свои ярко-рыжие, похожие на огонь уши. Где эти уши увидели, там, значит, зарыт клад.

Один из сказов Бажова так и называется: «Кошачьи уши». Автор утверждает, что «образ Земляной кошки возник в горняцких сказах опять-таки в связи с природными явлениями. Сернистый огонек появляется там, где выходит сернистый газ. Он имеет широкое основание и поэтому напоминает ушко».

* * *

Российский критик, библиограф и издатель К. М. Королев пишет:

«Что касается художественной литературы, то, пожалуй, наиболее известная советская манифестация Баюна — это говорящий кот Василий из „повести-сказки для научных сотрудников младшего возраста“ братьев Стругацких „Понедельник начинается в субботу“. Данного персонажа можно назвать кульминацией пушкинской традиции трактовки образа ученого кота: он гуляет по дубу, растущему во дворе одного из отделов НИИ чародейства и волшебства, и пытается рассказывать сказки и истории, но все попытки неудачны, поскольку этот кот наделен, как сказано у авторов, „наследственно-склеротической памятью“ и не способен вспомнить целиком ни один сюжет. Внешний облик кота упоминается лишь мельком: говорится, что это „гигантское“ животное и у него „зубастая пасть“. Безусловно, можно усмотреть в этих характеристиках отсылки к образу Баюна из афанасьевской сказки <…> но представляется, что здесь скорее следует проводить параллели с образом булгаковского Бегемота».

Глава вторая

Коты и кошки в литературных произведениях

Конечно же, образы котов и кошек широко использовали в своих произведениях писатели, причем не только Пушкин, Афанасьев, Бажов, братья Стругацкие и Булгаков. Во многих художественных произведениях кот или кошка стали действующими лицами наравне с человеком.

В сказках, рассказах и романах коты и кошки уже давно утвердились как существа особенные, со своим внутренним миром, с чувством собственного достоинства и удивительной проницательностью.

И началось все с басен.

Коты и кошки в баснях Эзопа и Федра

Басня — это короткий рассказ в стихах или прозе с четко сформулированным моральным (нравоучительным) выводом, придающим рассказу аллегорический смысл. Действующими лицами басен, разоблачающих пороки людей, обычно выступают животные, растения, вещи и, конечно же, коты с кошками.

Древнейший литературный жанр, в котором издавна «поселились» кошки, — это басня, начиная с Эзопа и Федра.

ЛИЛИЯ ЛЕОНИДОВНА БЕЛЬСКАЯ

советский, позднее израильский литературовед

Эзоп — это легендарный древнегреческий баснописец. Предположительно он жил между 620 и 560 гг. до н. э. Был ли Эзоп исторической личностью — сказать невозможно, ибо оригинальные произведения Эзопа не сохранились.

Древнейшие «басни Эзопа» дошли до нас в позднейших поэтических переработках: Федра (латинской), Бабрия (греческой) и Авиана (латинской).

Под именем Эзопа сохранился сборник басен, состоящий из 426 коротких произведений в прозаическом изложении без особой художественной отделки.

Есть основание предполагать, что в эпоху Аристофана (а это конец V века до н. э.) в Афинах был известен письменный сборник Эзоповых басен, по которому учили детей в школе. «Ты невежда и лентяй, даже Эзопа не выучил», — говорит у Аристофана один из персонажей.

Считается, что в III веке до н. э. басни Эзопа были записаны в десяти книгах Деметрием Фалерским, но это собрание было утрачено после IX века н. э. Есть также мнение, что сборник басен Эзопа — это не единоличное произведение одного автора, а собрание более древних и более новых басен, а образ Эзопа — это вообще плод «поэтического сказания».

Басни Эзопа были переведены (часто переработаны) на многие языки мира, в том числе знаменитыми баснописцами Жаном де Лафонтеном и И. А. Крыловым.

В СССР наиболее полный сборник басен Эзопа в переводе литературоведа и историка античной литературы Михаила Леоновича Гаспарова был издан издательством «Наука» в 1968 году.

В западном литературоведении басни Эзопа принято идентифицировать по справочнику профессора Бена Эдвина Перри (Perry Index), где 584 сочинения систематизированы, главным образом, по языковому, хронологическому и палеографическому критериям.

Басни Эзопа, в которых фигурируют коты и кошки, выглядят следующим образом:

«Кошка и Петух» (перевод М. Л. Гаспарова)

Кошка поймала петуха и хотела сожрать его под благовидным предлогом. Сперва она обвинила его в том, что он беспокоит людей, когда кричит по ночам, и не дает спать. Петух ответил, что он это делает им же на пользу: будит их для привычной дневной работы. Тогда кошка заявила: «Но ты еще и нечестивец; наперекор природе ты покрываешь и мать, и сестер». Петух ответил, что и это он делает на благо хозяев — старается, чтобы у них было побольше яиц. Тогда вскричала кошка в замешательстве: «Так что же ты думаешь, из-за того, что у тебя на все есть отговорки, я тебя не съем?»

Басня показывает, что когда дурной человек решит сделать зло, то он поступит по-своему, не под благовидным предлогом, так в открытую.

«Кошка и Куры» (перевод М. Л. Гаспарова)

Кошка прослышала, что на птичьем дворе разболелись куры. Она оделась лекарем, взяла лекарские инструменты, явилась туда и, стоя у дверей, спросила кур, как они себя чувствуют? «Отлично! — сказали куры, — но только когда тебя нет поблизости».

Так и среди людей разумные распознают дурных, даже если те и прикинутся хорошими.

«Кошка и Мыши» (перевод М. Л. Гаспарова)

В одном доме было много мышей. Кошка, узнав об этом, явилась туда и стала их ловить и пожирать одну за другою. Мыши, чтобы не погибнуть вконец, попрятались по норам, и кошка не могла до них там добраться. Тогда она решила выманить их хитростью. Для этого она ухватилась за гвоздь, повисла и притворилась мертвой. Но выглянула одна из мышей, увидела ее и сказала: «Нет, любезная, хоть и вовсе мешком обернись, а я к тебе не подойду».

Басня показывает, что разумные люди, испытав чье-нибудь коварство, не дают больше ввести себя в обман.

«Кошка и Лисица» (перевод Л. Н. Толстого)

Разговорилась кошка с лисицею, как от собак отделываться.

Кошка говорит:

— Я собак не боюсь, потому что у меня от них одна уловка есть.

А лисица говорит:

— Как с одной уловкой отделаться от собак? У меня так семьдесят семь уловок и семьдесят семь уверток есть.

Пока они говорили, наехали охотники и набежали собаки. У кошки одна уловка: она вскочила на дерево, и собаки не поймали ее; а лисица начала свои увертки делать, да не увернулась: собаки поймали ее.

* * *

Федр, римский поэт-баснописец, живший в I веке, переводил басни Эзопа и подражал им.

Этот человек был родом из римской провинции Македония. В Рим он попал, по всей видимости, еще очень молодым. Честолюбие побудило его заняться поэзией. Он решил переложить латинским ямбическим стихом Эзоповы басни, но уже во второй книге вышел из роли простого подражателя и написал собственную басню на сюжет из жизни императора Тиберия. Стремление поэта приблизить темы своих произведений к современности оказалось губительным для него, так как в то время императорская власть уже начала преследовать свободу литературы, а многочисленные доносчики пользовались любой возможностью для возбуждения процессов об оскорблении наследника Божественного Октавиана Августа. Луций Элий Сеян, всемогущий любимец Тиберия, усмотрел в некоторых баснях намек на свою особу и создал автору множество неприятностей, в том числе и, как предполагают историки, даже отправив его в изгнание. При императоре Калигуле Федр, по всей видимости, создал третью книгу своих басен. Этой книгой он хотел завершить свою поэтическую деятельность, чтобы «оставить что-нибудь для разработки и своим будущим собратьям», но это не помешало ему издать потом четвертую и пятую книги.

Одному из своих покровителей он гордо заявлял, что имя его будет жить, пока будут чтить римскую литературу, но он рассчитывал скорее на будущие поколения, чем на современников, отношение которых к нему он сравнивает с отношением петуха к жемчужному зерну. Стремясь исключительно к славе, Федр не домогался никаких материальных выгод. Главная его заслуга заключается в том, что он ввел в римскую литературу басню как самостоятельный отдел; раньше она встречалась в произведениях разных писателей только спорадически.

АЛЕКСАНДР ИУСТИНОВИЧ МАЛЕИН

российский филолог и книговед

Откуда вообще взялось мнение, что Федр существовал?

Баснописец V века Авиан, составивший свой сборник басен, в предисловии к нему, перечисляя авторов, служивших ему примером, конечно же, назвал Эзопа, а потом добавил: «Эти же басни пересказал греческими ямбами Бабрий[2], сжав их до двух томов, а некоторую часть их Федр, развернув на пять книг». Других упоминаний Федра у античных авторов нет.

Так что биография Федра отчасти реконструируется на основе кратких замечаний автобиографического характера в его собственных баснях.

Басни Федра, в которых фигурируют коты и кошки, выглядят следующим образом:

«Петух и Коты-Носильщики» (перевод М. Л. Гаспарова)

Коты служили петуху в носильщиках.

Лиса, его в носилках видя гордого,

Сказала: «Мой совет — берегися хитрости:

Взгляни лишь им на морды, и подумаешь,

Они идут с добычей, не с поклажею».

Когда проголодалась шайка лютая,

То растерзала сообща хозяина.

«Орлица, Кошка и Свинья» (перевод М. Л. Гаспарова)

Орлица на большом дубу свила гнездо.

И там же кошка родила котят в дупле.

А у корней свинья опоросилася.

Но кошка от соседства нежеланного

Избавилась такой коварной хитростью:

Она, к гнезду взобравшись, птице молвила.

«И тебе, и мне, несчастной, смерть готовится:

Ты видишь, день за днем к корням подкапываясь

Свинья-злодейка хочет дуб наш вывернуть

И наших деток на земле достать и съесть».

Посеяв страх и возбудив смятение,

К щетинистой свинье крадется в логово:

«Беда грозит большая малышам твоим:

Когда пастись ты выйдешь с поросятками.

Орлица их похитить приготовилась».

И эту нору страхом переполнивши,

В своем дупле скрывается коварная;

Тихонько по ночам оттуда крадучись,

Себе и деткам ищет пропитания,

А днем глядит из дупла в притворном трепете.

Орлица, в страхе за гнездо, сидит в ветвях:

Не выходит и свинья, боясь налетчицы:

Что ж? Обе, и с приплодом, сдохли с голоду,

И котята ими славно пообедали.

Как часто двуязычье предвещает зло,

Пусть убедится глупая доверчивость.

«Сова, Кошка и Мышь» (перевод М. Л. Гаспарова)

Сова попросила кошку пустить ее к себе на спину, чтобы им вместе отыскать мышь и завлечь ее разговором. Кошка доставила сову к дому мыши. Сова попросила кошку позвать мышь; кошка так и сделала. Заслышав ее голос, подошла мышь к дверям и спросила: «Чего ищете? О чем спрашиваете?» А они: «Хотим с тобою поговорить». Поняла мышь, что они замыслили злое против нее, и сказала: «Будь ты проклята, кошка, госпожа моя, и та, что на тебе верхом сидит, и дом ваш, и сыновья и дочери, и вся родня ваша будь проклята! Не с добром вы сюда пришли, не с добром и уходите отсюда!»

О тех, кто не может говорить с врагами по-хорошему, кто сам себе наживает врагов и заводит нелады с близкими.

Умалению литературной славы Федра много способствовали такие талантливые подражатели его, как Лафонтен и Флориан. В средние века Федра постигла своеобразная судьба: басни его были пересказаны прозой, и эти пересказы совершенно оттеснили оригинал; даже имя автора было забыто.

АЛЕКСАНДР ИУСТИНОВИЧ МАЛЕИН

российский филолог и книговед

Коты и кошки в баснях Жана де Лафонтена

Великий французский баснописец Жан де Лафонтен (1621–1695) был в полном смысле этих слов «дитя в житейском отношении», и значительные суммы, которые он выручал от издания своих басен, не помогали ему.

Читая произведения Лафонтена, необходимо помнить, что он начал писать поздно, уже многое пережив и познав в жизни. При этом он был одарен настоящим поэтическим темпераментом, и его слог отличался легкостью и изяществом. С другой стороны, известный немецкий филолог Якоб Гримм строго судил Лафонтена за отсутствие простодушия и той внутренней теплоты, какими отличались старинные сказки о зверях, ставшие основой для басен.

Жан де Лафонтен был родом из Шампани, а его отец был крупным чиновником по лесному ведомству и завещал сыну свою должность после того, как у молодого человека не задалась начатая им духовная карьера. Лафонтену очень понравилась мысль о том, что он будет «заведывать лесом». А то обстоятельство, что при этом отец фактически заставил его жениться, мало его беспокоило. Вообще жена, Мари Эрикар, никогда не играла роли в его жизни, и он спокойно уехал в столицу, где и прожил всю жизнь среди поклонников и поклонниц своего несомненного таланта. О семье Лафонтен вспоминал лишь время от времени, да и то исключительно по настоянию друзей. Из Парижа он писал жене длинные и, кстати, весьма остроумные письма, в которых описывалось все, в том числе и его сердечные увлечения. Рассказывают, что однажды, приехав на родину, он случайно встретил своего собственного сына, но не узнал его и потом долго недоумевал, кто этот молодой человек, что раскланялся с ним.

В Париже Лафонтена ожидал блестящий успех. Ему покровительствовал суперинтендант финансов Николя Фуке, по настоянию которого Лафонтен написал свое первое поэтическое произведение. Тот же Фуке выписал ему весьма приличную пенсию. В числе друзей Лафонтена называют принца де Конде, Ларошфуко, мадам де Лафайетт и др. Вот только к королевскому двору он не имел доступа, так как Людовик XIV не любил не признававшего никаких обязанностей «беспечного любимца муз». Это притормозило избрание Лафонтена во Французскую академию, членом которой он стал лишь в 1684 году.

При своей природной беззаботности Лафонтен вел среди чопорного XVI века жизнь истинного античного поэта. Он, не стесняясь, пользуется услугами своих богатых друзей, живет во дворцах то одного, то другого вельможи и совершенно не тяготится этой материальной зависимостью, как бы чувствуя, что сочиняя бессмертныя поэмы, имеет право не иметь будничных забот о пропитании. Наивный, как дитя, в личной жизни, он не понимает жизненных отношений, берет от жизни все наслаждения, которые она может доставить, и не знает, что такое обязанность, долг и т. п. Для человека толпы такого рода жизнь была бы пагубна, для гениальнаго поэта — составляла атмосферу свободы, необходимую для высокого творчества.

ЗИНАИДА АФАНАСЬЕВНА ВЕНГЕРОВА

писательница, переводчица и литературный критик

Всю свою жизнь Лафонтен прожил сначала в доме герцогини Бульонской, потом — у Маргариты де Ля Саблиер, хозяйки известного парижского салона, в котором собирались выдающиеся ученые и светские люди того времени. Кстати, именно ей были посвящены лучшие басни Лафонтена.

Он постоянно нуждался в присмотре, и он нашел убежище у мадам де Ля Саблиер: у этой замечательной женщины с прекрасным образованием, изысканным вкусом и добрым сердцем Лафонтен прожил двадцать лет — до самой смерти хозяйки в 1693 году.

Эта удивительная женщина говорила, отойдя от светской жизни: «Я отослала всех своих людей и оставила у себя только кошку, собаку и Лафонтена».

Когда мадам де Ля Саблиер умерла, Лафонтен, бывший уже 71-летним стариком, тут же заболел от безысходности. Едва поправившись, он вышел из дома и встретил на улице своего знакомого, который предложил ему поселиться у него. «Я как раз туда и отправляюсь», — последовал наивный ответ баснописца.

Великий Жан де Лафонтен умер 13 апреля 1695 года.

В сорокалетнем возрасте он создал новый литературный жанр (первый сборник его басен вышел в свет в 1668 году) и, по сути, остался единственным его представителем. Он не имел ни предшественников, ни достойных прижизненных последователей в сочинении того, что, как утверждал римский философ Сенека, как и жизнь, ценится не за длину, а за содержание. Античные авторы типа Эзопа были для него лишь источниками фабулы.

Литературный критик Жан-Франсуа де Лагарп судил о Лафонтене так: «Говорят, что Лафонтен ничего не изобрел, но он изобрел свое искусство писать, и его изобретение не сделалось общим». А писатель и моралист Шамфор говорил о Лафонтене, что ему одному было даровано «сочетать оттенки резкие и краски противоположные». Часто одна его басня соединяла в себе простоту поэта Клемана Маро с игривостью и замысловатостью Венсана Вуатюра, черты поэзии возвышенной и то, что силой мысли навсегда врезается в память.

В. А. Жуковский в своем эссе «О басне и баснях Крылова» отмечал:

«Таков характер Лафонтена. Можно ли удивляться, что басни его имеют для всех неизъяснимую прелесть? Лафонтен рассказывает нам о тех существах, которые к нему близки, и первый совершенно уверен в истине своего рассказа».

По мнению Жуковского, чтение Лафонтена порождает в душе то самое чувство, которое обычно производит в ней «присутствие скромного, милого, совершенно добродушного мудреца». И с этим характером у Лафонтена удивительным образом сочеталось высочайшее дарование поэта, под которым Жуковский подразумевал «воображение, представляющее предметы живо и с самой привлекательной стороны», а также способность рассказывать просто, без принуждения, но языком стихотворным, то есть языком, наполняющим простой рассказ высокими выражениями и смелыми оборотами.

В своем эссе В. А. Жуковский писал о Лафонтене:

«Никто не умеет столь непринужденно переходить от простого предмета к высокому, от обыкновенного рассказа к стихотворному, никто не имеет такого разнообразия оборотов, такой живописности выражений, такого искусства сливать с простым описанием остроумные мысли или нежные чувства».

Отмечал русский поэт и удивительный дар Лафонтена, занимаясь одним предметом, изображать мимоходом массу других предметов — вроде бы посторонних, но тоже очень важных.

Лафонтен, который не выдумал ни одной собственной басни, почитается, невзирая на то, поэтом оригинальным. Причина ясна: Лафонтен, заимствуя у других вымыслы, ни у кого не заимствовал ни той прелести слога, ни тех чувств, ни тех мыслей, ни тех истинно стихотворных картин, ни того характера простоты, которыми украсил, и, так сказать, обратил в свою собственность заимствованное.

ВАСИЛИЙ АНДРЕЕВИЧ ЖУКОВСКИЙ

русский поэт

Очень похож на Лафонтена был и И. А. Крылов, и это позволяет утверждать, что подражатель-стихотворец тоже может быть оригинальным автором, даже если он и не написал, как иногда говорят, «ничего собственного».

Если говорить о прозе, то переводчик там раб, а вот переводчик в стихах — это соперник, — объяснял этот феномен В. А. Жуковский. Это как два актера, которые обучаются искусству декламации у третьего. Один подражает с рабской точностью взорам и телодвижениям учителя, а вот другой, напротив, старается сравниться с ним в исполнении одной и той же роли, употребляя при этом свои собственные методы, одному ему свойственные. Точно так же и поэт оригинальный «воспламеняется идеалом, который находит у себя в воображении», а поэт-подражатель — образцом, который занимает для него место собственного идеала.

Дидактический характер заметен только в первых книжках басен — в остальных Лафонтен становится все более и более свободным, нравоучения сменяются передачей лирических чувств и настроений. Менее всего привлекательна в баснях Лафонтена их нравоучительная часть. Лафонтен проповедует очень узкую житейскую мораль, умение устраиваться в жизни, пользоваться наивностью других, жить не непосредственно, а рассудочно. Его герой — трудолюбивый муравей, а не беспечная стрекоза.

ЗИНАИДА АФАНАСЬЕВНА ВЕНГЕРОВА

писательница, переводчица и литературный критик

Все лучшие басни Лафонтена имеют общий философский характер, из них не извлечь одну только житейскую мораль. Есть в них глубокий воспитательный момент, если не искать нравоучений, нередко присочиненных Лафонтеном исключительно для практических целей, а всматриваться в сам дух его поэзии.

Жан де Лафонтен увековечил котов и кошек в нескольких своих произведениях.

«Кошка, превращенная в женщину» (перевод А. Е. Измайлова)

Был в старину такой дурак,

Что в кошку по уши влюбился;

Не мог он жить без ней никак:

С ней вместе ночью спать ложился,

С одной тарелки с нею ел,

И, наконец, на ней жениться захотел.

Он стал Юпитеру молиться с теплой верой,

Чтоб кошку для него в девицу превратил.

Юпитер внял мольбе и чудо сотворил:

Девицу красную из Машки — кошки серой!

Чудак от радости чуть не сошел с ума:

Ласкает милую, целует, обнимает,

Как куклу наряжает.

Без памяти невеста и сама,

Охотно руку дать и сердце обещает.

Жених не стар, пригож, богат еще притом,

Какая разница с котом!

Скорей к венцу. И вот они уж обвенчались;

Все гости разошлись, они одни остались.

Супруг супругу раздевал,

То пальчики у ней, то шейку целовал;

Она сама его, краснея, целовала…

Вдруг вырвалась и побежала…

Куда же? Под кровать: увидела там мышь.

Природной склонности ничем не истребишь.

Содержание этой басни заимствовано у Эзопа, у которого превращает кошку в женщину не Юпитер, как у Лафонтена, а Венера («человек так сильно любил свою кошку, что молил Венеру превратить ее в женщину»).

«Ссора Собак с Кошками и Кошек с Мышами» (перевод А. Е. Измайлова)

Вражда всегда царила во вселенной,

Тому примеров — тьма кругом.

Стихии, подтвержденье в том,

Враждуют вечно, неизменно.

Но, кроме них, земные все творенья

Ведут борьбу. Среди людей,

Из поколенья в поколенье,

Вражда все яростней и злей.

Когда-то в общем помещеньи

Собрали Кошек и Собак.

Ни ссор, ни ругани, ни драк

Меж ними не было. Уменье

Хозяин дома проявил:

Он время все распределил

Для сна, еды, гулянья и забав,

А для порядка и расправ

Он пригрозил кнутом побить в любую пору

За всякую пустую ссору.

И вот, не зная ссор и драк,

Сплотилася семья из Кошек и Собак.

Примером дружба их была для всех кругом,

Но скоро кончилась она великим злом.

Никто не знает, что причиной ссоры было:

Кусок ли лакомый иль пара бранных слов

(Был слух, причиной послужило

Внимание ко псам во время их родов).

Какая б ни была причина, ссора эта

Поссорила полсвета.

Кто защищал Собак, кто Кошек, и скандал

Поднял на ноги весь квартал.

Юристы, вспомнивши хозяина уставы,

Решили, что все Кошки правы

И что Собак должно арестовать.

Тут в споре бросились устав искать.

Устава нет как нет,

Пропал его и след.

И вдруг узнали, что устав

Исчез, мышей добычей став.

Другое дело заварилось:

Мышам объявлена война,

И масса Кошек устремилась

В амбары, ярости полна.

Ловки, хитры и злы, мышей они ловили

И беспощадно всех душили.

Начну теперь опять сначала.

Под небесами не бывало,

Чтобы живая тварь на суше иль в воде

Не знала бы врага. Вражда царит везде.

Борьба без отдыха. Закон природы в том;

Причины этому нам не понять умом.

Все хорошо, что сделал Бог, — я знаю,

А больше ничего не понимаю.

Да знаю я, что часто, спором вздорным

Начатая, вражда кончается грозой…

О, люди! Вас и в возрасте преклонном,

Не худо поучать спасительной лозой!..

В этой басне Жан де Лафонтен сетует на то, что мир состоит из вражды и борьбы за выживание, которую ведут между собой как стихии, так и живые существа. И автор заключает: «Вражда царит везде. Борьба без отдыха. Закон природы в том». Автор понимает, что все это придумано не людьми, а где-то там, наверху, и он оговаривается, что созданное Богом — это хорошо, но он не желает соглашаться с тем, что любые вздорные споры обязательно должны приводить к непримиримой вражде, влекущей за собой серьезные последствия. И Лафонтен обращается к людям: «Вас и в возрасте преклонном не худо поучать спасительной лозой!», намекая на то, что человек, в отличие от животных, просто обязан проявлять благоразумие.

«Кот и Воробей» (перевод Н. С. Позднякова)

Родились Кот и Воробей, —

Как будто по заказу,

На свет явившись сразу;

И с детства дружбою своей

Могли бы стать примером для людей:

Все общее у них — пенаты и забавы.

Воробушек, бывало, зоб надув,

Коту толкает в шею клюв,

А вора лапкою стряхает Кот лукавый,

И никогда его когтей

Не испытал наш Воробей.

Что Ваське вор? Его б он успокоил скоро;

Но дело в том,

Что добрым он хотел прослыть Котом

И всячески щадил плутишку-вора;

Сам скромен и умен, он все ему прощал,

Их игры никогда не обращались в ссоры,

И мирно с Васькой поживал

Воробушек-нахал,

Без вспышек, зависти и злости.

Случилося, что к ним другой явился в гости

Воробушек и другом с ними стал.

Но как-то не поладила с ним птичка наша:

Вот клювом в клюв сцепилися друзья,

И заварилась каша!..

«Ах, ты!..» «Да я тебя!..» «Да знаешь ли, что я…»

«Как смеешь моего ты трогать Воробья,

Пришлец неведомый?!» — наш Кот тогда вскричал

И гостя растерзал.

«Однако, — говорит, — вкус воробьев недурен.

И к другу: — Ну, теперь и ты готовься, дурень…»

Какое ж привести мне здесь нравоученье,

Чтоб сделать пополней мое произведенье?

Но, замечая в нем хоть некие черты,

Прошу, Монарх, пусть сам его выводишь ты —

Что так легко тебе, то музам скромным

Является подчас вопросом темным.

В оригинале у Лафонтена эта басня называется «Кот и два Воробья». Сюжет басни принадлежит Лафонтену, и эта басня по сюжету схожа с басней И. А. Крылова «Котенок и Скворец».

Эту свою басню Лафонтен рассказывал для короля, и он намеренно уходил в ней от прямых выводов и неуместных в данном случае нравоучений.

У нас интересуются Лафонтеном с узкопедагогической точки зрения и ценят его басни — насколько нравоучительная их сторона пригодна для детей. А между тем значение Лафонтена не только этим не исчерпывается, но существует помимо сентенциозной стороны его творчества. Во Франции давно поняли особенности Лафонтена, и из всех поэтов XVII века он считается наиболее глубоким, наименее понятным и наиболее национальным по духу и языку; и, быть может, поэтому он один среди французских классиков не пользуется вне Франции таким же значением, как на своей родине.

ЗИНАИДА АФАНАСЬЕВНА ВЕНГЕРОВА

писательница, переводчица и литературный критик

Коты и кошки в русских баснях XVIII века

В России басни приобрели популярность уже после Жана де Лафонтена.

В России басни приобрели популярность со второй половины XVIII века. Басенные коты олицетворяли такие людские пороки, как хитрость, жадность, коварство.

ЛИЛИЯ ЛЕОНИДОВНА БЕЛЬСКАЯ

советский, позднее израильский литературовед

Басни писали А. П. Сумароков (1717–1777), Д. И. Фонвизин (1745–1792), И. И. Дмитриев (1760–1837), В. Л. Пушкин (1766–1830), А. Е. Измайлов (1779–1831), В. А. Жуковский (1783–1852) и др.

* * *

Александр Петрович Сумароков считается одним из крупнейших представителей русской литературы XVIII века. Он писал песни и басни. В 1762–1769 гг. он выпустил три сборника басен, а также опубликовал немалое количество басен в разных периодических изданиях. Сам Сумароков именовал свои басни «притчами», подчеркивая их дидактическое (поучающее) начало.

Конечно, басни Сумарокова стоят более подробного разбора, нежели позволяет нам объем данной книги. Недаром Н. М. Карамзин называл их самым лучшим произведением Сумарокова, а Н. И. Новиков, издатель поэзии Сумарокова, считал их «сокровищем российского Парнаса».

Впрочем, есть и иные мнения. В частности, крайне скептически относился к басням Сумарокова публицист В. В. Водовозов, покончивший жизнь самоубийством 7 октября 1933 года.

Басни, или притчи Сумарокова состоят из грубых переводов и подражаний Эзопу, Федру, Лафонтену. В собственных притчах Сумароков изо всех сил старается быть оригинальным и остроумным, но острота его обыкновенно является плоскостью или каким-нибудь двусмысленным намеком.

ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ВОДОВОЗОВ

русский публицист

Одни говорили, что не все «притчи» Сумарокова «подходят под понятие басни», другие — что его «притчи могут служить образцом безвкусия».

Басни Сумарокова в большинстве случаев сатирического характера, но в художественном отношении они не могут равняться с баснями Крылова; многие из них даже не имеют одного из существенных признаков басни — аллегории.

ПЕТР ВЛАДИМИРОВИЧ СМИРНОВСКИЙ

русский преподаватель-филолог

К сожалению, в наше время басни А. П. Сумарокова совершенно забыты, а ведь он был, пожалуй, самым плодовитым русским баснописцем. Литературоведы насчитали 378 басен в творчестве Сумарокова, и практически все они отличаются ярким авторским началом. Личность рассказчика и баснописца у Сумарокова в основном совпадают. В отдельных случаях автор прямо обращается к читателю в комментариях, которые обрамляют басенный сюжет. Это словно вовлекает читателя в диалог.

Басни А. П. Сумарокова, в которых фигурируют коты и кошки, выглядят следующим образом:

«Соловей и кошка»

Не на зеленой ветке,

Пел негде соловей, но в золоченой клетке.

Меж пенья своево,

Взирает из окошка.

Влюбилася в нево,

Хозяйска кошка.

Послушать песен подошла,

И мыслит, я себе обед хорошенькой нашла.

Подшедша говорит: пречуднова ты нрава,

Любезный соловей:

Я ето говорю по совести моей;

Когда твоя вся слава,

И вся твоя забава,

В понманьи сидеть.

Он ей ответствовал: куда себя мне деть,

Когда моя нещастна доля?

А в прочем может ли приятна быть неволя?

У кошки на уме обедом овладеть;

Так кошка похвалы свободе начинает,

И живо соловью ее напоминает:

Вообрази себе ты ясны небеса,

Потоки быстрыя, зеленыя леса,

Луга цветами испещренны,

Рукою естества без злата ухищренны:

Воспомни в воздухе сладчайший аромат:

Шах, шах дала ему, и скоро будет мат.

Задумалася птичка:

Без песен соловей таков же как синичка;

Но кошке в песнях нужды нет;

Потребен ей обед.

Хотя хозяина я сим и позамаю;

А клетку разломаю,

Лети ты вон мой свет,

Так кошка говорит: и вон ево зовет.

Сей дружеской совет,

Ни мало не опасен;

Певец на то согласен.

Что ж было на конец?

Певец

Оставя свой разсудок,

Из клетки к ней в желудок.

«Кот и Мыши»

Был Кот и взятки брал:

С Мышей он кожи драл,

Мышей гораздо мучил

И столько им наскучил,

Чиня всегда содом,

Что жительство Мышей, а именно тот дом,

Казался жителям сим каторгою лютой;

Свирепой тот

Мучитель Кот

Десятка по два их щелкал одной минутой.

Ненасытимый Кот и день и ночь алкал

И целу армию мышей перещелкал.

Вся помощь им от ног; однако худы танцы,

В которых можно захромать,

А может быть, еще и ноги изломать;

Зарылись, наконец, они в подполье в шанцы,

Чтоб Кот не мог их более замать,

И ни одна оттоле не выходит;

Ни мышачья хвоста Кот больше не находит

И тщетно разевает рот:

Постится Кот;

Прошли Котовы хватки;

Простите, взятки!

Подьячий! Знаешь ты,

Как мучатся Коты,

Которы ничего содрать не могут боле,

И сколько тяжело в такой страдати доле.

Сыскал мой Кот себе подьяческий крючок:

Умыслил дать Мышам он новенький щелчок,

И задними он гвоздь ногами охватил,

А голову спустил,

Как будто он за то, что грешен,

Повешен,

Являя, что Мышам уже свободный путь:

И льстится мой Мышей подьячий обмануть.

Не слышно более разбойникова шуму;

Так Мыши сделали в подкопе думу,

Не отступил ли прочь герой,

И из коллегии все выступили в строй;

И чтя Кота не за безделку,

Выглядывают только в щелку.

Увидели, что Кот их жив

И лжив;

Ушли назад, крича: «По-прежнему Кот бешен,

По-прежнему с нас Кот стремится кожи драть

И взятки брать,

Хотя уж и повешен».

* * *

Денис Иванович Фонвизин, литератор екатерининской эпохи, написавший знаменитую комедию «Недоросль», находился под сильнейшим воздействием французской просветительской мысли. И он сам был известным вольнодумцем.

Литературное наследие Фонвизина состоит главным образом из статей и драматических произведений. А в начале литературной деятельности он занимался переводом с немецкого и адаптацией басен норвежско-датского писателя Людвига Гольберга. Всего Фонвизин перевел 225 басен: в 1761 году вышел в свет сборник в составе 183 басен, а в 1765 году вышло второе издание с добавлением еще 42 басен.

Книга, вышедшая в 1761 году, называлась «Басни нравоучительные с изъяснениями господина барона Гольберга».

«Басни нравоучительные» принадлежат к слабейшим произведениям Гольберга, хотя некоторым нельзя отказать в эпиграмматической остроте. Они писаны прозой, потому что стихи казались автору формой неестественной для басни. Хотя Гольберг высказал мысль, что из всех родов нравственных сочинений басня — самый «сильный и невинный», но нравоучения, которые он выводит из своих басен, часто отзываются крайней изысканностью и совершенным разъединением с самой басней.

НИКОЛАЙ САВВИЧ ТИХОНРАВОВ

русский филолог и историк литературы

Среди басен Д. И. Фонвизина есть и такие, в которых фигурируют коты и кошки:

«Смерть и Кот»

Смерть пришла к коту и объявила ему, что должен он уже оставить свет сей. Кот просил ее дать несколько времени на покаяние. Смерть на то согласилась и его оставила. Кот простился со всеми своими друзьями и потом пошел прямо в ближний монастырь, где он, как ревностный кающийся, заперся в одну келью, в которой было множество съестных припасов, и проводил там время в покаянии. После того как с большого поста не уступал он в толстоте игумну того монастыря, пришла к нему смерть в другой раз. Кот просил еще несколько времени для окончания покаяния.

— Я вижу, — говорила тогда смерть, — что каялся ты и так весьма ревностно, незачем уже более жить тебе на сем свете.

Потом тотчас лишила она кота жизни.

Баснь показывает ложное покаяние лицемеров.

«Кошка и Котенок»

Кошка увещевала некогда котенка, чтоб он оставил мотовство.

— Вспомни — говорила она ему, — что и завтра будет еще день.

— Сии мысли будут у меня с летами, — отвечал котенок, — если я буду и лета моего батюшки, то, может быть, буду такой же скупяга, как и он.

Баснь доказывает, что скупость обыкновенно владеет стариками.

«Кот сделался пустынником»

Кот, приметив, что не может более находить себе добычи, и что мыши, вызнав все его искусство, обыкновенно имели великую осторожность, предприял быть пустынником, чтоб тем способнее обманывать под видом лицемерия. Он пришел к красильщику и велел себя вычернить, будто желает уже оставить свет и надеть черное пустынническое платье. Мыши, сие услыша, весьма обрадовались, думая, что избавились совсем страху и опасности и уверены будучи, что пустынники не едят мяса. Таким образом, не только не убегали они своего неприятеля, но еще и старались завести с ним знакомство. Кот продолжал такой поступок несколько времени, чтоб тем более пользоваться их чистосердечием. Наконец, когда собралось уже великое множество мышей, то отложил он притворство, так что от когтей его избавилась только одна мышь, которая сказала ему, как жестокому своему неприятелю:

— Злодейство твое было и в мире живучи весьма велико, но с тех пор, как стал ты пустынником, то совсем пришел уже в свирепость.

Баснь сия учит, сколь много должно опасаться лицемерия.

«Хамелеон и Кошка»

Кошка встретилась некогда в лесу с хамелеоном, который был в великой печали и казался недовольным. Она спрашивала его о причине, на что хамелеон так ей ответствовал:

— Мне, по крайней мере, на себя пенять причины нет: я делаю то по возможности, что способствовать может к содержанию моему, но натура была мне неблагосклонна и лишила меня своей милости, так что я со всею моею прилежностью и трудами не могу быть способным ни к какой должности. Я о всех тех науках, которым учили меня родители, старание имел, но неспособность противилась моим желаниям. Последняя моя должность была учительская, к которой родители мои, а особливо мать, меня назначили для того, что отец ее и дед были все педанты; но не был я двух месяцев в сей должности, как медведь, который имел в школе главную дирекцию, отпустил меня за мою неспособность. Меня более всего при сем огорчило то, что козла определили на мое место, которым уже все становятся довольны.

Кошка, выслушав сие, говорила хамелеону:

— Друг мой! Не обвиняй натуру, ибо, может быть, она столько же милостива ко всем, как к тебе. Это великое несчастие, что родители, не зная склонности своих детей, посвящают их такой должности, к которой не имеют нималой способности и чрез то обижают натуру. Итак, я спорю, что ты, если возьмешь на себя должность по своей склонности, будешь в столь великой славе, сколь теперь в презрении. Я знаю для тебя совет, по которому поступая, можешь ты достигнуть счастья. Ты в состоянии иметь разные виды, так что всякий час бываешь сам себе неподобен, и для того имеешь ты главные свойства придворного человека — переменяться, как другой Протей, по всем обстоятельствам двора. Думай только теперь, как бы добиться хотя малой при дворе должности, а я знаю, конечно, что в скорости достигнешь великой степени счастья.

Хамелеон благодарил кошку за ее совет и пошел ко двору Львову, который состоял из разных родов тварей. Он подбился в милость к любимцам Львовым, которые чрез силу свою произвели его в гофмейстеры молодого слона, фаворита королевского. Словом, хамелеон сделался в скором времени знатным министром. Сие произвождение прославилось во всем лесу, и дошел слух до кошки. Она пришла в неописанную радость, ибо думала найти в сем новом министре великого милостивца, который может ей на старости быть утешением. Итак, пошла прямо во дворец ко льву и велела о себе сказать хамелеону, что желает его видеть. Хамелеон, который надут был гордостью, велел ей сказать, что она ему совсем незнакома. Кошка, наморщившись, заплакала с горести:

— Теперь по всем обстоятельствам вижу я, — говорила она, — что он совершенно придворная тварь.

Потом, спустя несколько времени, встретилась опять с ним в лесу кошка. Он был в таком же бедном состоянии, как и сперва, ибо пришел между тем в немилость и так лишился всех чинов своих и имения, и не велено ему было более являться ко двору.

— Любезный друг! — говорил он тогда кошке. — Какой совет дашь ты мне теперь в моем бедном состоянии?

Но кошка отвечала ему, оборотясь спиною:

— Я тебя не знаю.

И так они разошлись.

Баснь сия содержит разные нравоучения! Во-первых, показывает она, что несправедливо иногда обвиняют натуру, и что многие, кои кажутся быть совсем негодны, могут быть великими людьми, если будут иметь должность по своей склонности. Потом описывает состояние придворное, и что великолепие, которое притом соединено, подобно ветру. Наконец, изображает гордость тех, которые из бедного состояния достигают великих достоинств.

* * *

Иван Иванович Дмитриев (1760–1837) был государственным деятелем, сенатором, членом Государственного совета, министром юстиции в 1810–1814 гг. А еще это был русский поэт, баснописец, представитель сентиментализма.

В 1790 году он сблизился с Г. Р. Державиным, знакомство с которым, по словам Дмитриева, «открыло ему путь к Парнасу». Потом в доме Державина Дмитриев познакомился со многими знаменитыми поэтами и писателями: Д. И. Фонвизиным, И. Ф. Богдановичем, Н. А. Львовым и др.

В 1791 году в «Московском журнале», который издавал Н. М. Карамзин, появился целый ряд произведений Дмитриева, в том числе и самая его известная песня «Голубок» («Стонет сизый голубочек»). Она была положена на музыку и получила широкое распространение.

В 1795 году в Московской университетской типографии вышло первое издание стихотворений Дмитриева под заглавием «И мои безделки» (по аналогии с карамзинскими «Моими безделками»). Согласно П. А. Вяземскому, Дмитриев и Карамзин, будучи друзьями, вначале собирались выпустить свои сборники стихотворений под одной обложкой, но по ряду обстоятельств Карамзин издал свою книгу («Мои безделки») раньше, поэтому Дмитриев назвал свой сборник сходно с книгой Карамзина. Кстати, считается, что книга Дмитриева стала первым печатным изданием, в котором встречается буква «ё». Первым словом, отпечатанным с буквой «ё», было «всё», затем — «огонёк», «пенёк» и «василёчик».

Басни и сказки И. И. Дмитриева, хотя почти все переведены с французского, считались лучшим его творением — благодаря легкому языку, свободному и плавному стихосложению. Но настоящим талантом Ивана Ивановича, несомненно, была сатира.

В 1806 году в гости к Дмитриеву пришел начинающий баснописец И. А. Крылов, который принес свои первые басни. Дмитриев приветствовал их словами: «Это истинный ваш род, наконец, вы нашли его». И Крылов благодаря уговорам Дмитриева преодолел свое отвращение к басенному «роду» и начал писать басни систематически.

Басни И. И. Дмитриева, в которых фигурируют коты и кошки, выглядят следующим образом:

«Петух, Кот и Мышонок»

О дети, дети! Как опасны ваши лета!

Мышонок, не видавший света,

Попал было в беду, и вот как он об ней

Рассказывал в семье своей:

«Оставя нашу нору

И перебравшися чрез гору,

Границу наших стран, пустился я бежать,

Как молодой мышонок,

Который хочет показать,

Что он уж не ребенок.

Вдруг с розмаху на двух животных набежал:

Какие звери, сам не знал;

Один так смирен, добр, так плавно выступал,

Так миловиден был собою!

Другой нахал, крикун, теперь лишь будто с бою;

Весь в перьях; у него косматый крюком хвост;

Над самым лбом дрожит нарост

Какой-то огненного цвета,

И будто две руки, служащи для полета;

Он ими так махал

И так ужасно горло драл,

Что я, таки не трус, а подавай бог ноги —

Скорее от него с дороги.

Как больно! Без него я верно бы в другом

Нашел наставника и друга!

В глазах его была написана услуга;

Как тихо шевелил пушистым он хвостом!

С каким усердием бросал ко мне он взоры,

Смиренны, кроткие, но полные огня!

Шерсть гладкая на нем, почти как у меня;

Головка пестрая, и вдоль спины узоры;

А уши как у нас, и я по ним сужу,

Что у него должна быть симпатия с нами,

Высокородными мышами».

«А я тебе на то скажу, —

Мышонка мать остановила, —

Что этот доброхот,

Которого тебя наружность так прельстила,

Смиренник этот… Кот!

Под видом кротости он враг наш, злой губитель;

Другой же был Петух, миролюбивый житель.

Не только от него не видим мы вреда

Иль огорченья,

Но сам он пищей нам бывает иногда.

Вперед по виду ты не делай заключенья».

Басня «Петух, Кот и Мышонок» была написана И. И. Дмитриевым в 1802 году. Это перевод с французского одноименной басни Лафонтена.

«Кот, Ласточка и Кролик»

Случилось Кролику от дома отлучиться,

Иль лучше: он пошел Авроре поклониться

На тмине, вспрыснутом росой.

Здоров, спокоен и на воле,

Попрыгав, пощипав муравки свежей в поле,

Приходит Кроличек домой,

И что же? — чуть его не подкосились ноги!

Он видит: Ласточка расставливает там

Своих пенатов по углам!

«Во сне ли я иль нет? Странноприимны боги!» —

Изгнанник возопил

Из отческого дома.

«Что надобно?» — вопрос хозяйки новой был.

«Чтоб ты, сударыня, без грома

Скорей отсюда вон! — ей Кролик отвечал. —

Пока я всех мышей на помощь не призвал».

«Мне выйти вон? — она вскричала. —

Вот прекрасно!

Да что за право самовластно?

Кто дал тебе его? И стоит ли войны

Нора, в которую и сам ползком ты входишь?

Но пусть и царство будь: не все ль мы здесь равны?

И где, скажи мне, ты находишь,

Что бог, создавши свет, его размежевал?

Бог создал Ласточку, тебя и Дромадера;

А землемера

Отнюдь не создавал.

Кто ж боле права дал на эту десятину

Петрушке Кролику, племяннику иль сыну

Филата, Фефела, чем Карпу или мне?

Пустое, брат! земля всем служит наравне;

Ты первый захватил — тебе принадлежала;

Ты вышел — я пришла, моею норка стала».

Петр Кролик приводил в довод

Обычай, давность. «Их законом, —

Он утверждал, — введен в владение наш род

Бесспорно этим домом,

Который Кроликом Софроном

Отказан, справлен был за сына своего

Ивана Кролика; по смерти же его

Достался, в силу права,

Тож сыну, именно мне, Кролику Петру;

Но если думаешь, что вру,

То отдадим себя на суд мы Крысодава».

А этот Крысодав, сказать без многих слов,

Был постный, жирный Кот, муж свят из всех котов,

Пустынник набожный средь света

И в казусных делах оракул для совета.

«С охотой!» — Ласточка сказала. И потом

Пошли они к Коту. Приходят, бьют челом

И оба говорят: «Помилуй!» — «Рассудите!..»

— «Поближе, детушки, — их перервал судья, —

Не слышу я,

От старости стал глух; поближе подойдите!»

Они подвинулись, и вновь ему поклон;

А он

Вдруг обе лапы врознь, царап того, другова,

И вмиг их примирил,

Не вымолвя ни слова:

Задавил.

Не то же ль иногда бывает с корольками,

Когда они в своих делишках по землям

Не могут примириться сами,

А прибегают к королям?

Басня «Кот, Ласточка и Кролик» — это тоже перевод с французского басни Лафонтена. Только у Лафонтена персонажем басни была не ласточка, а «la belette» — ласка, хищное полевое млекопитающее, очень похожее на хорька.

* * *

Василий Львович Пушкин (1766–1830) — это дядя Александра Сергеевича Пушкина и его первый литературный наставник («Парнасский отец»).

Первое знакомство с басней у Александра Пушкина произошло еще в детстве. Отец его, Сергей Львович, включал в программу домашнего литературного обучения басни французского поэта Жана де Лафонтена. Александр и его старшая сестра Ольга потихоньку осваивали произведения французского классика.

Позже в воспоминаниях Ольга Сергеевна писала, что «Пушкин в детстве пробовал сочинять басни». К сожалению, до нас они не дошли. Но в зрелом возрасте поэт вновь обращался к этому жанру.

Дальнейшее знакомство с творчеством Лафонтена, и в первую очередь с его баснями, состоялось у юного Александра Пушкина в Царскосельском лицее. Басни были частью обязательной программы обучения.

Есть у А. С. Пушкина такие строки:

И ты, певец любезный,

Поэзией прелестной

Сердца привлекший в плен,

Ты здесь, лентяй беспечный,

Мудрец простосердечный,

Ванюша Лафонтен!

Ты здесь, — и Дмитрев нежный,

Твой вымысел любя,

Нашел приют надежный

С Крыловым близ тебя.

Но вот наперсник милой

Психеи златокрылой!

О добрый Лафонтен,

С тобой он смел сразиться…

Коль можешь ты дивиться,

Дивись: ты побежден!

Воспитаны Амуром

Вержье, Парни с Грекуром

Укрылись в уголок.

Не раз они выходят

И сон от глаз отводят

Под зимний вечерок.

Это стихотворение «Городок» 1815 года. И, судя по перечисленным выше баснописцам (Лафонтен, Дмитриев, Крылов), Александр Сергеевич прекрасно знал лучших представителей жанра басни.

В. Л. Пушкин писал басни, сказки, элегии, романсы, песни, эпиграммы, мадригалы и подражания. Он был мастером стихов «на случай», сочинял буриме — стихи на заранее заданные рифмы (а для этого надо быть искусным стихотворцем).

Сам Василий Львович считал, что басни удавались ему лучше всего. Многие из них — переводы французских баснописцев Жана-Пьера Клари де Флориана и Лафонтена. Следуя за «русским Лафонтеном» Дмитриевым, В. Л. Пушкин создавал в баснях изящные сценки, завершающиеся моралистическими сентенциями. Правда, первый острослов в Москве Алексей Михайлович Пушкин (1771–1825) говорил ему:

— Твои басни так пусты содержанием своим, что скоро будешь ты ограничиваться одними заглавиями и писать и печатать: Осел и корова. Басня. Попугай и лев. Басня и так далее.

Но согласиться с такой суровой критикой сложно. Быть может, сегодня, читая басни Василия Львовича, нам не мешает вспомнить о том, что «тот счастлив, кто живет на свете осторожно».

У В. Л. Пушкина басен много, но с персонажами в виде котов и кошек — всего одна. Выглядит она следующим образом:

«Кот и Моська»

Кот вздумал с Моською играть.

Собаки все добры. Курносая храпела,

В восторге хвостиком вертела

И всячески Кота старалась забавлять.

Но дружба не прочна с коварными сердцами!

Кот в Моську когти запустил

И даже стал кусать зубами!

«Что так ты морщишься?» — бедняжку он спросил:

«С тобой я пошутил;

А я люблю шутить с друзьями.

Сердиться на меня не только что смешно,

Но, право, кажется, грешно».

«Пожалуй, смейся надо мною, —

Сказала Моська, — но с тобою

Водиться не хочу. Нимало не сержусь,

А шуточек твоих боюсь

И вредное навек знакомство разрываю:

Ошиблась — так и быть — опомниться пора!»

Известных я врагов всегда предпочитаю

Друзьям, которые царапать мастера.

* * *

Александр Ефимович Измайлов (1779–1831) был чиновником в министерстве финансов, статским советником (этот чин соответствовал армейскому чину бригадира, что выше полковника, но ниже генерал-майора), баснописцем, издателем, публицистом и педагогом. В 1822–1824 гг. он был председателем Вольного общества любителей словесности, наук и художеств.

В 1826 году Измайлов стал тверским вице-губернатором, а затем его перевели в Архангельск.

Единственный роман А. Е. Измайлова был выпущен им в 1799 году. Он чрезвычайно не нравился писателю, но все же заслуживал некоторого внимания, благодаря реалистичности образов. Большие литературные формы не удавались Измайлову. А вот басни прославили его и сделали знаменитым. К басням у него был виден явный талант. Басни Александра Ефимовича, первое издание которых состоялось в 1814 году, являются оригинальными произведениями. Он не заимствовал темы у других баснописцев, использовал чисто русский юмор и тематику.

Особенность Измайлова заключается в его умении изобразить реалии добродушно и немного грубовато. Читать его басни, всегда открывая для себя что-то новое и интересное, можно не один раз.

Вот одна из басен А. Е. Измайлова, в которой фигурирует черный кот:

«Черный Кот»

Вы любите кота?

Любите: он ведь сирота,

Малюткой вам еще достался;

Кто подарил его, тот с жизнию расстался.

Отличен всем ваш кот: умом и красотой,

Пленяет взоры он своею пестротой.

Какая белизна с блестящей чернотой!

Гордяся быть у вас слугою,

Как важно спину он сгибает вверх дугою

И, ластяся вкруг вас, мурлычет и ворчит.

Как мил, когда против дивана,

Свернувшися клубком, он на шкафу лежит

И, шейку приподняв, по временам глядит,

Как госпожа его сидит

За нотами у фортепьяна;

Огонь блестит в его глазах;

Игрою вашей очарован,

Лежит, как будто бы прикован,

Не думает и о мышах.

Да ест ли он мышей?..

Он вами избалован;

Шерсть лоснится — так он жирен.

А, нечего сказать, прекрасен и умен!

— Коты и все умны, но только лицемеры.

Я знаю многие примеры.

Сказать ли сказку вам про черного кота,

Который уж в преклонные лета

В молоденькую мышь влюбился

И чуть-чуть жизни не лишился?..

Кот этот был злодей;

В амбарах, в погребах его все трепетали

И усачом его, Арабом называли;

Жестокосердием превосходил судей

В республиках во время бунта —

Хотя говядины ел каждый день полфунта,

Но все мышей, и крыс, и воробьев ловил,

Ловил — да и давил. Однажды

Мышку он увидел молодую,

Такую

Прелестную, какой ни раза не видал, —

Увидел — изумился,

Глазами засверкал

И по уши в нее влюбился

На старости мой черный Кот.

Подвластны все любви — и человек и скот.

Хотел Кот броситься пред Мышкой на колени,

Но та бегом, бегом из комнаты да в сени

И в норку юрк. Простерся Кот перед норою,

Лежит гора горою.

«Виновница моих смертельных мук! —

Он мышке говорит, вздыхая

И лапу в нору запуская. —

Люблю, люблю тебя — дай на себя взглянуть…

Я честный кот, все кошки это скажут,

И боги пусть меня накажут,

Коль я хочу…» — «Я не хочу! —

Из норки Мышь кричит Арабу-усачу. —

Ну не хочу и не хочу!»

Поджавши хвост, повеся вниз головку,

Пошел Кот бедный прочь;

Опять пришел назад, провел у норки ночь;

Не только говорил — и плакал; но плутовку

Никак не мог он убедить,

Чтоб вышла, показала глазки;

Напрасно было все, как слезы, так и ласки.

Решился наконец ее он подарить

И говорит: «Послушай,

Вот, милая, тебе ветчинный свежий жир,

Голландский лучший сыр,

Конфекты… Я уйду, ты без меня покушай».

Сказал, дары свои у норки положил,

Вздохнул и скрылся.

Назавтра Кот опять с гостинцами явился,

И с месяц каждый день к жестокой он ходил,

Чего он ей ни говорил,

Чего, чего ни приносил,

Но тщетно все — любить его

Мышь не хотела,

Или хотела, да не смела.

А Кот

Совсем уж стал не тот:

Разбоем он не занимался,

По крышам, чердакам, амбарам не таскался,

Мышей и крыс не ел,

Ужасно похудел,

Чуть я ноги волочил и так, как тень, шатался.

К возлюбленной его о том дошла молва.

Неопытная удивилась;

От жалости едва-едва

Она не прослезилась;

Но на свидание с зубастым не решилась,

Хотя и слышала, что скоро он умрет.

Вот наконец приходит к норке Кот. —

Чуть дышит! В чем душа! Совсем доска доскою!

«В последний раз тебя, мой свет, я беспокою, —

Так говорит губитель прежний крыс. —

Ты на меня не осердись —

Грешно и на врагов пред смертью их сердиться, —

Пришел с тобою я проститься.

Что делать, если я любимым быть не мог;

По крайней мере я умру теперь у ног

Твоих… Прости!..» — С сим словом протянулся.

Лежит час, два — не смеет и дохнуть.

Вот Мышке вздумалось на мертвеца взглянуть;

Из норки выползла… поближе… Кот очнулся,

Как тигр на бедную прыгнул,

Когтями так ее давнул,

Что только пикнула — и поминай как звали.

С отчаянья, с печали

Не знал, что делать, Кот.

Вот Мышку в зубы он берет, и

Потом перед собой кладет…

Глядит, как сибарит на статую Венеры;

Глядел, глядел,

Да ВСЮ и съел, —

Опять стал есть мышей, опять он растолстел.

Всего противней мне Тартюфы-лицемеры!

О, как бы я был рад,

Когда бы поскорей они попали в ад!

* * *

Василий Андреевич Жуковский (1783–1852) — это один из основоположников романтизма в русской поэзии, автор элегий, посланий, песен, романсов, баллад и эпических произведений. Также он известен как переводчик поэзии и прозы, литературный критик, педагог. В 1817–1841 гг. он был учителем русского языка великой княгини, а затем императрицы Александры Федоровны и наставником цесаревича Александра Николаевича. Дослужился он до чина тайного советника, что соответствовало чинам генерал-лейтенанта в армии и вице-адмирала во флоте.

Одна из басен В. А. Жуковского, в которой фигурирует кот Федот, выглядят следующим образом:

«Кот и Зеркало»

Невежды-мудрецы, которых век проходит

В искании таких вещей,

Каких никто никак в сем мире не находит,

Последуйте коту и будьте поумней!

На дамском туалете

Сидел Федотка-кот

И чистил морду… Вдруг, глядь в зеркало: Федот

И там. Точь-в-точь! сходней двух харей нет на свете.

Шерсть дыбом, прыг к нему и мордой щелк в стекло,

Мяукнул, фыркнул!.. «Понимаю!

Стекло прозрачное! Он там! Поймаю!»

Бежит… О чудо! — Никого.

Задумался: куда б так скоро провалиться?

Бежит назад! Опять Федотка перед ним!

Постой, я знаю как! Уж быть тебе моим!

Наш умница верхом на зеркало садится,

Боясь, чтоб, ходя вкруг, кота не упустить

Или чтоб там и тут в одну минуту быть!

Припал, как вор, вертит глазами;

Две лапки здесь, две лапки там;

Весь вытянут, мурчит, глядит по сторонам;

Нагнулся… Вот опять хвост, лапки, нос с усами.

Хвать-хвать! Когтями цап-царап!

Дал промах, сорвался и бух на столик с рамы;

Кота же нет как нет. Тогда, жалея лап

(Заметьте, мудрецы упрямы!)

И ведать не хотя, чего нельзя понять,

Федот наш зеркалу поклон отвесил низкий;

А сам отправился с мышами воевать,

Мурлыча про себя: «Не все к нам вещи близки!

Что тягостно уму, того не нужно знать!»

Это был вольный перевод одноименной басни Жана-Пьера Клари де Флориана (1755–1794). А теперь — версия В. А. Жуковского «по поводу» одной из басен Жана де Лафонтена:

«Старый кот и молодой мышонок»

Один неопытный мышонок

У старого кота под лапою пищал

И так его, в слезах, на жалость преклонял:

«Помилуй, дедушка! Ведь я еще ребенок!

Как можно крошечке такой, как я,

Твоим домашним быть в отягощенье?

Твоя хозяюшка и вся ее семья

Придут ли от меня, малютки, в разоренье?

И в чем же мой обед? Зерно, а много два!

Орех мне — на неделю!

К тому ж теперь я худ! Едва-едва

Могу дышать! Вчера оставил лишь постелю;

Был болен! Потерпи! Пусти меня пожить!

Пусть деточки твои меня изволят скушать!» —

«Молчи, молокосос! тебе ль меня учить?

И мне ли, старику, таких рассказов слушать!

Я кот и стар, мой друг! Прощения не жди,

А лучше, без хлопот, поди

К Плутону, милости его отведать!

Моим же деточкам всегда есть что обедать!»

Сказал, мышонка цап; тот пискнул и припал.

А кот, покушавши, ни в чем как не бывал!

Ужель рассказ без поученья?

Никак, читатель, есть!

Всем юность льстит себя! Все мыслит приобресть!

А старость никогда не знает сожаленья!

Но В. А. Жуковский не только переводил «кошачьи» басни. В 1851 году он написал шутливое стихотворение, посвященное своим детям — Александре, родившейся в 1842 году, и Павлу, родившемуся в 1845 году.

«Котик и козлик»

Там котик усатый

По садику бродит,

А козлик рогатый

За котиком ходит;

И лапочкой котик

Помадит свой ротик;

А козлик седою

Трясет бородою.

Коты и кошки в баснях Ивана Крылова

Иван Андреевич Крылов (1769–1844), уроженец Москвы, был публицистом, поэтом и издателем сатирико-просветительских журналов. Но более всего он известен как автор 236 басен, собранных в девять прижизненных сборников (они выходили с 1809 по 1843 гг.).

Наряду с оригинальными баснями эта часть творческого наследия И. А. Крылова состоит из переработанных сюжетов басен Лафонтена, который, как мы теперь уже знаем, тоже заимствовал их.

Басни Крылова с их реалистичной живостью, юмором и превосходным языком знаменовали собой расцвет этого жанра в России. Многие выражения из басен стали крылатыми, и они знакомы почти каждому из говорящих на русском.

Басни Крылова равно интересны как для детей, так и для взрослых. Их перечитывают по нескольку раз и часто наизусть повторяют отдельные фразы. А ларчик просто открывался… Да только воз и ныне там… Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать… Как белка в колесе… Кто в лес, кто по дрова… В семье не без урода… Многие употребляют эти фразеологизмы, порой даже не помня, что это из Крылова.

Только не все одно и то же извлекают из чтения басен. Детей забавляет в них рассказ, обыкновенно простой, ясный и часто веселый. Они, конечно, догадываются, что в вымышленном событии скрывается намек на какой-нибудь случай действительной жизни; но их воображение так увлекается описываемыми предметами, что о главной цели сочинителя басни они почти и не думают. Совершенно другое происходит в уме взрослого человека. Ему вымышленный рассказ нравится только тогда, когда в каждой части его видно приближение к прямому смыслу, и когда подразумеваемая истина является наконец во всей полноте своей и силе.

ПЕТР АЛЕКСАНДРОВИЧ ПЛЕТНЕВ

критик, поэт, профессор и ректор Санкт-Петербургского университета

Казалось бы, коротенькая басня, но не многие из баснописцев заслужили такую известность и славу, как И. А. Крылов. Хороших баснописцев часто называют мудрецами или философами. В молодости редко кто посвящает себя сочинению басен. Размышление и осмотрительность только в зрелости помогают сочинять истории, которыми прямо оскорбиться никто не может и на которых все чему-нибудь учатся.

От прежних своих занятий Иван Андреевич перешел к басням, можно сказать, случайно. В 1806 году, как мы уже говорили, он познакомился с И. И. Дмитриевым, и после этого Крылову вздумалось перевести для опыта две басни Лафонтена: «Дуб и трость» и «Разборчивую невесту». Он показал свой перевод Дмитриеву, и опытный баснописец тотчас почувствовал, какой талант скрывается в его будущем сопернике. И посоветовал Крылову не оставлять новое занятие.

Крылов тогда же перевел еще одну басню Лафонтена «Старик и трое молодых». Таким образом, добрый совет вывел его на ту дорогу, которая довела до бессмертия.

Между тем старинная страсть к театральным сочинениям не совсем покинула Ивана Андреевича. В 1807 году он напечатал две комедии, и они были сыграны в театре. Они понравились всем и долго оставались на сцене. Но это было последней данью Крылова театру. Затем он предался исключительно созданию басен.

Работал он так. Время от времени какой-нибудь случай подсказывал ему содержание басни. Заготовив ее вчерне, он долго перечитывал и переправлял свое новое сочинение, несколько раз переписывая его на особом листке. При этом почерк его был до такой степени неразборчивый, что сам Крылов под старость не мог разобрать свои рукописи.

В первый раз отдельной книгой 23 басни Крылова были напечатаны в 1809 году. Несмотря на столь малое их число, сочинитель скоро стал популярным. Особенно полюбили его граф А. С. Строганов и А. Н. Оленин — люди, умевшие ценить всевозможные таланты. Даже император Александр I признавал успехи Крылова как заслугу перед отечеством и щедро награждал его. Императрица Мария Федоровна удостоила его даже личного своего участия и, приглашая иногда к себе, любила слушать то, что ему удавалось написать нового.

Если баснописец от природы получает способность представлять предметы в самые занимательные минуты их действия и изображает их не только со всею верностью, но и живостью, то рассказ его врезывается в воображении, как приятнейшее из наших чувствований, как сильно поразившая нас картина. Прославившиеся в истории баснописцы все таковы. Без этого дарования рассказ становится вялым и утомительным, а заключенная в нем истина — скучным уроком, бесполезным словом, которое произнесено и выслушано без участия.

ПЕТР АЛЕКСАНДРОВИЧ ПЛЕТНЕВ

критик, поэт, профессор и ректор Санкт-Петербургского университета

Императорская российская академия, в которой Крылов с 1811 года был действительным членом, «в ознаменование великой от его басен пользы русскому языку и славы отечеству», торжественно наградила его золотой медалью, какой тогда же почтила и Н. М. Карамзина за его знаменитую «Историю государства Российского».

И. А. Крылов всегда пользовался дружбой и любовью знаменитых писателей: Державина, Карамзина, Жуковского, Батюшкова, Гнедича, Дмитриева, барона Дельвига, Баратынского и Пушкина. Все они были связаны с Крыловым искренними чувствами.

И. А. Крылов занимался переводами с французского басен Лафонтена, но его нельзя назвать просто переводчиком. Критик В. Г. Белинский в связи с этим отмечал:

«Его басни — русские басни, а не переводы, не подражания. Это не значит, чтобы он никогда не переводил, например, из Лафонтена и не подражал ему: это значит только, что он и в переводах, и в подражаниях не мог и не умел не быть оригинальным и русским в высшей степени».

Мы позволяем себе утверждать, что Крылов может быть причислен к переводчикам искусным, и потому точно заслуживает имя стихотворца оригинального. Слог басен его вообще легок, чист и всегда приятен. Он рассказывает свободно и нередко с тем милым простодушием, которое так пленительно в Лафонтене.

ВАСИЛИЙ АНДРЕЕВИЧ ЖУКОВСКИЙ

русский поэт

Н. В. Гоголь писал о Крылове так:

«Выбравши себе самую незаметную и узкую тропу, шел он по ней почти без шуму, пока не перерос других, как крепкий дуб перерастает всю рощу, вначале его скрывавшую. Этот поэт — Крылов. Выбрал он себе форму басни, всеми пренебреженную, как вещь старую, негодную для употребления и почти детскую игрушку — и в сей басне умел сделаться народным поэтом. Это наша крепкая русская голова, тот самый ум, который сродни уму наших пословиц, тот самый ум, которым крепок русский человек, ум выводов, так называемый задний ум. Пословица не есть какое-нибудь вперед поданное мнение или предположение о деле, но уже подведенный итог делу, отстой, отсед уже перебродивших и кончившихся событий, окончательное извлечение силы дела из всех сторон его, а не из одной <…> Отсюда-то и ведет свое происхождение Крылов. Его притчи — достояние народное и составляют книгу мудрости самого народа».

Или вот еще слова Н. В. Гоголя о Крылове:

«Его занимали вопросы важные. В книге его всем есть уроки, всем степеням в государстве, начиная от высшего сановника и до последнего труженика, работающего в низших рядах государственных <…> Ни один из поэтов не умел сделать свою мысль так ощутительною и выражаться так доступно всем, как Крылов. Поэт и мудрец слились в нем воедино. У него живописно все, начиная с изображения природы, пленительной, грозной и даже грязной, до передачи малейших оттенков разговора, выдающих живьем душевные свойства. Все так сказано метко, так найдено верно, и так усвоены крепко вещи, что даже определить нельзя, в чем характер пера Крылова. У него не поймаешь его слога. Предмет, как бы не имея словесной оболочки, выступает сам собою».

А это мнение А. С. Пушкина:

«Конечно, ни один француз не осмелится кого бы то ни было поставить выше Лафонтена, но мы, кажется, можем предпочитать ему Крылова. Оба они вечно останутся любимцами своих единоземцев. Некто справедливо заметил, что простодушие есть врожденное свойство французского народа; напротив того, отличительная черта в наших нравах есть какое-то веселое лукавство ума, насмешливость и живописный способ выражаться: Лафонтен и Крылов представители духа обоих народов».

Известный критик В. Г. Белинский (1811–1848) посвятил Крылову отдельную статью, опубликованную в «Отечественных записках» в 1845 году. В этой статье говорится:

«Личность Крылова вся отразилась в его баснях, которые могут служить образцом русского себе на уме, — того, что французы называют задней мыслью. Человек, живой по натуре, умный, хорошо умевший понять и оценить всякие отношения, всякое положение, знавший людей, — Крылов тем не менее искренно был беспечен, ленив и спокоен до равнодушия. Он все допускал, всему позволял быть, как оно есть, но сам ни подо что не подделывался и в образе жизни своей был оригинален до странности. И его странности не были ни маскою, ни расчетом: напротив, они составляли неотделимую часть его самого, были его натурой».

А вот басни И. А. Крылова, в которых фигурируют коты, кошки и котята:

«Котенок и Скворец»

В каком-то доме был Скворец,

Плохой певец;

Зато уж философ презнатный,

И свел с Котенком дружбу он.

Котенок был уж котик преизрядный,

Но тих, и вежлив, и смирен.

Вот как-то был в столе Котенок обделен.

Бедняжку голод мучит:

Задумчив бродит он, скучаючи постом;

Поводит ласково хвостом

И жалобно мяучит.

А философ Котенка учит

И говорит ему: «Мой друг, ты очень прост,

Что терпишь добровольно пост;

А в клетке над носом твоим висит щегленок:

Я вижу, ты прямой Котенок». —

«Но совесть…» — «Как ты мало знаешь свет!

Поверь, что это сущий бред

И слабых душ одни лишь предрассудки,

А для больших умов — пустые только шутки!

На свете кто силен,

Тот делать все волен.

Вот доказательства тебе и вот примеры».

Тут, выведя их на свои манеры,

Он философию всю вычерпал до дна.

Котенку натощак понравилась она:

Он вытащил и съел щегленка.

Разлакомил кусок такой Котенка,

Хотя им голода он утолить не мог.

Однако же второй урок

С большим успехом слушал

И говорит Скворцу: «Спасибо, милый кум!

Наставил ты меня на ум».

И, клетку разломав, учителя он скушал.

«Кошка и Соловей»

Поймала Кошка Соловья,

В бедняжку когти запустила

И, ласково его сжимая, говорила:

«Соловушка, душа моя!

Я слышу, что тебя везде за песни славят

И с лучшими певцами рядом ставят.

Мне говорит лиса-кума,

Что голос у тебя так звонок и чудесен,

Что от твоих прелестных песен

Все пастухи, пастушки — без ума.

Хотела б очень я сама

Тебя послушать.

Не трепещися так; не будь, мой друг, упрям;

Не бойся: не хочу совсем тебя я кушать

Лишь спой мне что-нибудь: тебе я волю дам

И отпущу гулять по рощам и лесам.

В любви я к музыке тебе не уступаю.

И часто, про себя мурлыча, засыпаю».

Меж тем мой бедный Соловей

Едва-едва дышал в когтях у ней.

«Ну, что же? — продолжает Кошка, —

Пропой, дружок, хотя немножко».

Но наш певец не пел, а только что пищал.

«Так этим-то леса ты восхищал! —

С насмешкою она спросила. —

Где ж эта чистота и сила,

О коих все без умолку твердят?

Мне скучен писк такой и от моих котят.

Нет, вижу, что в пенье ты вовсе не искусен:

Все без начала, без конца.

Посмотрим, на зубах каков-то будешь вкусен!»

И съела бедного певца —

До крошки.

Сказать ли на ушко, яснее, мысль мою?

Худые песни Соловью

В когтях у Кошки.

Кошка, которая запускает свои когти в соловья и, ласково его сжимая, заставляет петь, уже принадлежит к разряду властных натур, с той разницей, что в ней более коварной злости. Так, в применении к общественному быту, Крылов избирает только некоторые черты в животных, не составляющие их полной природной характеристики.

ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ВОДОВОЗОВ

русский публицист

Мораль басни «Кошка и Соловей» (впервые напечатана в 1824 году) заключается в том, что жесткая цензура губительна для таланта. Дело в том, что в 1823 году происходило обсуждение нового цензурного устава (окончательно принят в 1826 году), и с этой целью был учрежден особый комитет из членов Ученого комитета под руководством М. Л. Магницкого, попечителя Казанского учебного округа, разработавшего «целую программу уничтожения науки» в высших учебных заведениях. Ироническое отношение И. А. Крылова к цензуре засвидетельствовано и любопытным отзывом его, записанным В. А. Жуковским:

«Крылов говорит о цензуре: запрещено впускать в горницу плешивых. У дверей стоит сторож. Кто чисто плешив, тому нет входа. Но тот, у кого или лысина, или только показывается на голове как будто голое место — что с ним делать? Тут и наблюдателю и гостю худо. А если наблюдатель трус, то он и примет лысину за плешь».

Педагог и переводчик В. И. Водовозов (1825–1886) видел суть и смысл басни в «гнусности грубого насилия, соединенного с лицемерием и обманом».

Русский литературовед и публицист В. Ф. Кеневич прокомментировал суть и смысл басни «Кошка и Соловей» так:

«По свидетельству некоторых современников Крылова, басня эта касалась самого чувствительного современного вопроса, — именно, вопроса о цензуре. В ней он изобразил печальное состояние русской литературы, которая, в те времена, в эпоху реакции, подверглась невероятным цензурным стеснениям».

И что интересно, И. А. Крылов умело свел счеты с цензурой, но сама цензура спохватилась поздно — басня уже была напечатана. Однако все поняли, о чем в ней шла речь.

Упомянутый выше Владислав Феофилович Кеневич (1831–1879) исследовал и систематизировал труды И. А. Крылова, написав трактат «Библиографические и исторические примечания к басням Крылова». Так вот он отмечал, что, например, известный фразеологизм «А Васька слушает, да ест» означает игнорирование справедливой критики и замечаний. А появилось это выражение из басни «Кот и повар», вышедшей в 1812 году. Поводом для написания басни послужили действия Наполеона незадолго до Отечественной войны 1812 года. Император французов, наплевав на заключенные договоры с Россией, захватил Вюртембергское герцогство, заключил невыгодные для России договоры с Пруссией и Австрией, а потом начал собирать войска у границ с Россией в Пруссии и Польше. Многочисленные ноты протеста, посылаемые Россией, никакого действия на Наполеона не оказывали. Таким образом, в роли повара в басне выступает Александр I, ну а в роли кота Васьки — Наполеон. И речь в басне идет о том, что в отношении обнаглевшего Наполеона необходимо предпринимать более крутые меры, а не деликатничать. Автор словно убеждал правительство «речей не тратить по-пустому», не уговаривать жадного кота Ваську, а употребить силу.

«Кот и Повар»

Какой-то Повар, грамотей

С поварни побежал своей

В кабак (он набожных был правил

И в этот день по куме тризну правил),

А дома стеречи съестное от мышей

Кота оставил.

Но что же, возвратись, он видит? На полу

Объедки пирога; а Васька-Кот в углу,

Припав за уксусным бочонком,

Мурлыча и ворча, трудится над курчонком.

«Ах, ты, обжора! ах, злодей! —

Тут Ваську Повар укоряет, —

Не стыдно ль стен тебе, не только что людей?

(А Васька все-таки курчонка убирает.)

Как! Быв честным Котом до этих пор,

Бывало, за пример тебя смиренства кажут, —

А ты… ахти, какой позор!

Теперя все соседи скажут:

„Кот Васька плут! Кот Васька вор!

И Ваську-де, не только что в поварню,

Пускать не надо и на двор,

Как волка жадного в овчарню:

Он порча, он чума, он язва здешних мест!“»

(А Васька слушает, да ест.)

Тут ритор мой, дав волю слов теченью,

Не находил конца нравоученью.

Но что ж? Пока его он пел,

Кот Васька все жаркое съел.

А я бы повару иному

Велел на стенке зарубить:

Чтоб там речей не тратить по-пустому.

Где нужно власть употребить.

Характер кота не составляет у Крылова такого резкого типа, как в народных сказках. Он, мурлыча и ворча, убирает курчонка, тогда как повар ему напевает: «Кот Васька плут! Кот Васька вор!» — забавный рассказ, в котором, впрочем, главную роль играет не кот, а повар, названный ритором, по свойственной Крылову иронии, в которой очень часто видна преднамеренная насмешка.

ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ВОДОВОЗОВ

русский публицист

Фразеологизм «сильнее кошки зверя нет» появился благодаря басне И. А. Крылова «Мышь и крыса», опубликованной в 1816 году.

«Мышь и Крыса»

«Соседка, слышала ль ты добрую молву? —

Вбежавши, Крысе Мышь сказала, —

Ведь кошка, говорят, попалась в когти льву?

Вот отдохнуть и нам пора настала!»

«Не радуйся, мой свет, —

Ей Крыса говорит в ответ, —

И не надейся по-пустому!

Коль до когтей у них дойдет,

То, верно, льву не быть живому:

Сильнее кошки зверя нет!»

Я сколько раз видал, приметьте это сами:

Когда боится трус кого,

То думает, что на того

Весь свет глядит его глазами.

В этой басне страх так сильно засел в крысе, что она явно преувеличивает опасность кошки. Хотя мышь меньше и слабее крысы, но именно крыса выступает здесь беспомощной и трусливой. Это говорит о том, что наши страхи находятся у нас в голове и избавиться от них гораздо сложнее, чем от самого предмета страха. Близкими по значению к морали этой басни являются такие выражения, как «у страха глаза велики» и «делать из мухи слона».

Большое преимущество Крылова состоит в художественном изображении всех предметов и их действий. Художественность эта заключается не в одной простоте, ясности и правильности слога, а также в естественности изображения, в полном его согласии с изображаемой природой, в силе и жизненности, какие придаются типу реальными свойствами предметов, — наконец в гармонии и законченности образа. Язык Крылова вполне разговорный: от него веет русским духом, в нем видны сила и выразительность народной речи.

ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ВОДОВОЗОВ

русский публицист

Кот в сапогах (Шарль Перро)

Шарль Перро (1628–1703) был прекрасным поэтом и критиком. Он выпустил огромный том «Великие люди Франции XVII столетия», пользовался доверием главы правительства Жана-Батиста Кольбера, и тот сделал его секретарем вновь образованной Академии изящной словесности. А еще Перро был генеральным контролером ведомства королевских строений и получил от короля титул дворянина. Но больше всего он запомнился людям своим великим произведением «Кот в сапогах».

Полное название этой сказки — «Le Maître chat ou Le chat botté» («Господин кот, или Кот в сапогах»), и она и поныне любима детьми разных стран мира. И не только детьми. Ведь это, по сути, роман о проделках кота: он — главный герой, он наделен индивидуальностью и вполне конкретной жизненной стратегией. Можно даже сказать, жизненной философией. И, мы уверены, что все коты и кошки мира благодарны Шарлю Перро за это произведение, опубликованное в 1697 году. Оно сделало для их исторической реабилитации и популяризации гораздо больше, чем все научные трактаты вместе взятые.

Сказка «Кот в сапогах» Шарля Перро рассказывает о коте, который достался одному из братьев в наследство от отца-мельника. Молодой человек сначала расстроился, но кот оказался на редкость смышленым и ловким. Он мог любую ситуацию повернуть в свою пользу. В результате, благодаря смекалке кота его бедный хозяин получил все, о чем только можно мечтать. Кот помог ему стать богатым и счастливым.

Он стал бедному сыну мельника волшебным помощником, с помощью которого юноша преодолел все трудности и получил королевский замок вместе с любовью прекрасной принцессы.

* * *

11 января 1697 года у Шарля Перро вышел в свет сборник с длинным названием «Сказки матушки Гусыни, или Истории и сказки былых времен с моральными наставлениями». Это была книга, состоявшая сначала из восьми сказок: «Спящая красавица», «Красная Шапочка», «Синяя Борода», «Мальчик с пальчик», «Кот в сапогах», «Золушка», «Подарок феи» и «Рике-Хохолок». Позднее в сборник были добавлены еще три сказки: «Ослиная кожа», «Потешные желания» и «Гризельда».

Интересный факт: этот сборник был опубликован с указанием на обложке имени не Шарля Перро, а некоего Пьера д’Арманкура.

Пьер д’Арманкур — это девятнадцатилетний сын Шарля Перро, и поставил его имя на обложку всеми уважаемый секретарь могущественного Кольбера для того, чтобы уберечь свою репутацию (в том числе и литературную) от неизбежных нареканий по поводу работы с считавшимся тогда «низким жанром»: в те времена бытовало мнение, что сказки — это то, что подобает рассказывать лишь безграмотным старушкам.

А что же такое д’Арманкур? Это уже Пьер Перро заменил свою фамилию на название купленного отцом замка Арманкур, пытаясь с таким пышным псевдонимом войти в высший свет и устроиться секретарем к Елизавете-Шарлотте Орлеанской, племяннице короля.

В предисловии к сборнику автор писал о себе как о «ребенке, которому было приятно сочинять сказки». Впрочем, в парижском обществе быстро стала известна правда. Однако дело окончательно запутал сам Шарль Перро, который перед смертью опубликовал мемуары, в которых были описаны все мало-мальски важные события его жизни, но там ни слова не было сказано об авторстве «Сказок матушки Гусыни».

Несмотря ни на что, книга сказок имела невиданный успех у парижан: каждый день в лавке издателя Клода Барбена продавалось по двадцать-тридцать, а иногда и по полсотни сборников в день! В течение года издатель трижды повторял тираж. Плюс широко продавались контрафактные книги, напечатанные в Голландии. Это было невероятно! Сначала Франция, затем вся Европа в буквальном смысле влюбилась в «Сказки матушки Гусыни».

По сути, это была первая в мире книга, написанная специально для детей. До этого такого никто не делал, а вот потом детские книги вышли на рынок настоящей лавиной.

Непонятное молчание Шарля Перро стало причиной появления двух основных версий, касающихся авторства сказок. Первая из них заключалась в том, что книгу написал сам Шарль Перро, но решил закрепить неожиданную славу сказок за любимым сыном. Вторая версия — сказки действительно сочинил (или творчески переработал их на базе устного наследия французского народа) Пьер Перро, а отец-писатель лишь литературно обработал произведения сына.

Судьба самого Пьера сложилась катастрофически.

После триумфального успеха книги он мгновенно вошел в близкий круг принцессы Елизаветы-Шарлотты Орлеанской, чего он, собственно, и добивался. Но уже в апреле 1697 года в банальной уличной драке он заколол шпагой своего погодка Гийома Колля, сына некой Мари Фурре, вдовы столяра. Убийство дворянином простолюдина в те времена считалось абсолютно безнравственным поступком, и теперь ни о какой карьере при дворе и речи быть не могло. Незадачливый Пьер был отправлен в тюрьму, а вдова затеяла судебный процесс, стремясь получить с богатого отца убийцы своего сына 2000 ливров. Но договориться не удалось, и Шарль Перро, призвав на помощь все свои связи, кое-как вызволил сына из заключения и купил ему чин лейтенанта в кавалерийском полку Дофина. Пьер отправился на фронт, и в мае 1700 года погиб в бою в возрасте всего двадцати двух лет.

Смерть сначала сына, а затем и самого Шарля Перро навеки унесли в могилу тайну авторства. Какое-то время «Сказки матушки Гусыни» еще выходили под именем Пьера д’Арманкура, но в 20-е гг. XVIII века победило мнение, что сказки все-таки создал Шарль Перро-старший. Под этим именем на обложке они публикуются и по сей день. При этом совершенно очевидно, что все сказки Шарля Перро представляют собой лишь переработки народных сказок, услышанных, как полагают, от кормилицы сына. Все, кроме «Рике-Хохолка» — эту сказку, как утверждают некоторые исследователи, сочинил сам Перро. А другие исследователи уверены, что и тут Шарль Перро был «вдохновлен» одним из произведений популярной писательницы того времени Катрин Бернар.

* * *

Всемирное значение Шарля Перро заключается в том, что он ввел народную сказку в систему жанров «высокой» литературы. Но животное-помощник — это неотъемлемый атрибут и народного фольклора. Заслуга Перро в том, что он смог собрать все это воедино, создав полноценный, легко запоминающийся образ.

И автору было что терять: его литературная репутация уже была прочной и заслуженной. Но мог ли он себе представить, что все его многотомье, все его поэмы и диалоги канут в Лету, а эта «безделка» его обессмертит.

Насколько же эти сказки были авторскими?

И можно ли считать «плагиатом» пересказы, подчас весьма вольные, принадлежащие разным авторам разных времен и народов?

Вот, например, В. А. Жуковский тоже обыграл сюжет «Кота в сапогах».

Жил мельник. Жил он, жил и умер,

Оставивши своим трем сыновьям

В наследство мельницу, осла, кота

И… только. Мельницу взял старший сын,

Осла взял средний; а меньшому дали

Кота. И был он крепко недоволен…

Дебют «Кота в сапогах» Жуковского состоялся на страницах журнала «Современник».

Стихотворение было создано весной 1845 года. Поэту в эту пору было чуть за шестьдесят, он лишь несколько лет был счастливо женат, стал отцом, жил в Германии, занимался переводами сочинений Гомера. В жанровом отношении его «Кот в сапогах» — это сказка, написанная белыми стихами.

И заканчивается она такими словами:

Король велел маркизу сесть меж ним

И дочерью; и стали пировать.

Когда же в голове у короля

Вино позашумело, он маркизу

Сказал: «Хотите ли, маркиз, чтоб дочь

Мою за вас я выдал?» Честь такую

С неимоверной радостию принял

Маркиз. И свадьбу вмиг сыграли. Кот

Остался при дворе, и был в чины

Произведен, и в бархатных являлся

В дни табельные сапогах. Он бросил

Ловить мышей, а если и ловил,

То это для того, чтобы немного

Себя развлечь и сплин, который нажил

Под старость при дворе, воспоминаньем

О светлых днях минувшего рассеять.

* * *

По сути, «Кот в сапогах» В. А. Жуковского — это переосмысление на русский лад популярного европейского сюжета. И подтверждение того факта, что в сказках многих народов можно обнаружить параллели с творениями признанных во всем мире сказочников. И тут надо сказать, что наличие сходных сюжетов и мотивов — это вообще характерно для народной сказки, да и для всей народной поэзии. Природа этого явления все еще не изучена достаточно глубоко и всесторонне, так же как не изучена еще история сказки у разных народов.

Одни специалисты вслед за профессором М. Н. Сперанским говорят: мы, изучая сказку, «стараемся угадать тот исторический факт, который лежит в ее основе» и, отправляясь от этого предположения, доказываем тождество сюжета сказки с каким-нибудь известным нам событием.

А вот, например, профессор-фольклорист В. Я. Пропп пишет:

«Наша цель — выяснить источники волшебной сказки в исторической действительности. Изучение генезиса явления еще не есть изучение истории этого явления. Изучение истории не может быть произведено сразу — это дело долгих лет, дело не одного лица, это дело поколений <…> Изучение генезиса есть первый шаг в этом направлении».

Пропп предлагает «привлечь миф как один из возможных источников сказки». Но что такое миф? Миф — это рассказ о божествах или божественных существах, в существование которых народ верит. Скажем, рассказы о Геракле очень близки к сказке. Но Геракл был божеством, которому воздавался культ. А тот же Кот в сапогах — это герой художественного произведения. То есть миф и сказка отличаются не по своей форме, а по своей социальной функции. И при этом мифы часто дают ключ к пониманию сказки. Но не следует искать основы сказочных образов и сюжетов в реальной действительности прошлого. В сказках есть образы и ситуации, которые явно ни к какой непосредственной действительности не восходят. К числу таких образов относятся, например, крылатый змей, избушка на курьих ножках и т. д.

Итак, сказка — это не хроника. Это вымысел. Это «ложь, да в ней намек», но намек будет потом, а ложь — это платформа для намека.

Вполне вероятно, что в отдельных случаях действительно сюжеты заимствовались, но столь же справедливо и то, что не меньшую роль играла культурно-историческая общность развития разных народов, даже не связанных друг с другом, а также повторяемость жизненных и бытовых ситуаций. Так что точный ответ на вопрос, кто у кого позаимствовал сюжет, пока не найден. Да и вряд ли возможно его найти…

В России сказки Шарля Перро стали известны еще в середине XVIII века. И В. А. Жуковский перевел стихами не только «Кота в сапогах», но и «Спящую красавицу». Сюжетно он близко придерживался оригинала, но привнес и русский национальный колорит.

Одним из редакторов переводной книги сказок Перро был И. С. Тургенев. В своем предисловии он писал:

«Действительно, несмотря на свою щепетильную старофранцузскую грацию, сказки Перро заслуживают почетного места в детской литературе. Они всегда занимательны, непринужденны, не обременены излишней моралью, ни авторской претензией; в них чувствуется влияние народной поэзии, их некогда создавшей; в них есть именно та смесь национально-чудесного и обыденно-простого, возвышенного и забавного, которое составляет отличительный признак народного вымысла».

В вопросах фольклора позиция В. А. Жуковского была такой: для него, как и для его товарищей по «Дружескому литературному обществу», была важна проблема включения русской литературы в контекст великих европейских литератур, но без утраты своих национальных особенностей, а путем органичного сплетения национальной специфики с западноевропейскими корнями.

Чтобы было понятно: «Дружеское литературное общество» было основано в 1778 году в Москве. Это было объединение литераторов-единомышленников из числа воспитанников Московского университетского пансиона — закрытого заведения для мальчиков из дворянских семей. Инициатором общества был поэт и переводчик Андрей Иванович Тургенев (1781–1803). С ним Жуковский сошелся в пансионе, и их искренняя дружба продолжалась до самой кончины Тургенева. Вторым важным для Жуковского человеком был Андрей Сергеевич Кайсаров (1782–1813). Он был зачислен в Лейб-гвардию Семеновского полка, но под влиянием друзей бросил службу, чтобы полностью отдаться самообразованию и литературе. Так вот Кайсаров обращался к древней русской истории и мифологии, а Жуковский — к народной поэзии, которую он воспринимал на фоне общемировой культуры. Последний, в частности, сочинил комическую оперу «Алеша Попович, или Страшные развалины», переводил и перерабатывал сказки из сборников братьев Гримм. В 1831 году (одновременно с А. С. Пушкиным) он начал заниматься поэтической переработкой известных русских и западноевропейских сказок.

Что касается «Кота в сапогах», то Жуковский практически не изменил сюжетную основу, и все же его сказка отличается от сказки Шарля Перро, причем не столько тем, что у Перро это проза, а у Жуковского белый стих, сколько своеобразной расстановкой акцентов. У Перро больше внимания уделено характеру героя-человека, который с помощью своей «части наследства» (кота) преодолевает житейскую несправедливость и добивается успеха. Совсем по-другому у Жуковского. В его сказке кот — центральный персонаж, а его хозяин и другие действующие лица служат лишь фоном, как, например, поле, река, мельница, замок людоеда и т. д. Они необходимы для того, чтобы двигался сюжет и чтобы характер кота ярче проявлялся во взаимодействии с ними.

Гениальный кот Мурр (Эрнст Теодор Амадей Гофман)

Немецкий писатель-романтик и сказочник, а также композитор, художник и юрист Эрнст Теодор Гофман (1776–1822) написал сатирический роман, который имеет очень длинное название: «Житейские воззрения кота Мурра вкупе с фрагментами биографии капельмейстера Иоганнеса Крейслера, случайно уцелевшими в макулатурных листах». Он вышел в двух томах в 1819 и 1821 гг. Композиция романа представляет собой две независящие друг от друга сюжетные линии — «автобиография» кота Мурра и история жизни при дворе в карликовом немецком княжестве капельмейстера (руководителя хоровой капеллы или оркестра) Иоганнеса Крейслера.

Историю с макулатурными листами автор объясняет тем, что, когда книга уже пошла в печать, вдруг оказалось, что повесть Мурра то и дело перемежается вставками из совершенно другой книги — биографии Крейслера. И что же выяснилось? Оказалось, что когда кот Мурр излагал на бумаге свои житейские взгляды, он распотрошил книгу из библиотеки своего хозяина Абрагама, использовав ее в качестве промокательной бумаги. Вырванные листы (посторонние фрагменты) остались в рукописи, и их по небрежности тоже напечатали, словно они принадлежали к повести кота Мурра.

Такое вот интересное построение сюжета, придуманное затейником Гофманом. Такая вот параллельная биографическая история некоего Крейслера, дающего уроки музыки дочери князя принцессе Гедвиге и ее подруге Юлии, и его друга маэстро Абрагама, органного мастера и настройщика роялей, слывущего магом и алхимиком. Но эта история не может перекрыть повествование кота по своей глубине. В этом двойном сюжете Гофман в полном объеме показал свою писательскую незаурядность. Многие эпизоды жизнеописания Крейслера дополняют события, изложенные котом Мурром.

По сюжету, кот Мурр полагает, что родился в доме маэстро, причем не иначе как на чердаке — откуда же иначе могла взяться возвышенность его ума и духа. На самом деле, когда он был еще слепым котенком, его вместе с братьями и сестрами утопили в реке, и он, чудом не захлебнувшись, был вытащен из воды проходившим по мосту Абрагамом. Воспитание в лучших традициях Руссо (маэстро любил читать вслух), наряду с тягой к письменному столу и книгам на его столе, привело к тому, что Мурр очень скоро обнаружил в себе удивительную одаренность и необычайные таланты. Он быстро обучился чтению и письму, познакомился с иностранными языками, а также завел «светские знакомства с соседскими кошками и собаками».

Первыми литературными опытами Мурра были дидактический роман «Мысль и чутье, или Кот и Собака», созданный не без влияния пуделя Понто, а также политический трактат «О мышеловках и их влиянии на мировоззрение и дееспособность кошачества». Тетрадь с произведениями Мурра попала в руки хозяину пуделя, а тот «наябедничал» на гениального кота маэстро Абрагаму. Маэстро, обеспокоенный тем, что его кот более озабочен изящной словесностью, чем мышами, закрыл Мурру доступ к чтению. «Быть непризнанным, даже осмеянным, — что может причинить горшие страдания гениальному коту?! Натолкнуться на препятствия там, где ожидаешь наивозможнейшего поощрения, — что может сильней ожесточить великий ум?!» — стал сетовать Мурр. Но он тут же утешился, заявив, что «чем тяжелее гнет, тем сильнее сопротивление, чем туже натянута тетива, тем дальше полет стрелы». Ему запретили читать — что ж, тем свободнее будет творить его дух, черпая силы в самом себе. Короче говоря, он стал частенько наведываться в погреб дома, где «собиралось многочисленное общество котов самого различного возраста и положения».

Похожие переживания испытывал и капельмейстер Крейслер. Он тяготился своей ролью при дворе, светским этикетом и окружающим его лицемерием. И утешением ему служило общество милой Юлии, чья душа, как и его, была открыта «небесным звукам».

И для кота Мурра пробил час любви: на одной из ночных прогулок по крыше он повстречал очаровательную кошечку по кличке Мисмис.

В романе Гофмана их первое свидание описано так (здесь и далее перевод с немецкого Д. Л. Каравкиной):

О, какое это было свидание! Какой восторг, какая невыразимая нега любви вздымала грудь мою! Мисмис — позднее я узнал от малютки ее имя — сидела в изящной позе на задних лапах и умывалась, по многу раз проводя лапкой по мордочке и ушкам. С какой неописуемой грацией она на моих глазах выполняла то, чего требовали опрятность и изящество, ей не нужны были презренные ухищрения туалета, чтобы оттенить или усилить дарованные ей природой чары. Я приблизился к ней более скромно, чем в первый раз, и уселся рядышком. Она не убежала, только испытующе посмотрела на меня и потупилась. «Прелестная, — сказал я тихо, — будь моей!» — «Отважный кот, — ответила она в смущенье, — скажи мне, кто ты? Откуда ты меня знаешь? Если ты так же чистосердечен и правдив, как я, то поклянись, что искренно любишь меня!» — «О! — вскричал я восторженно. — Клянусь ужасами Орка, священной луной, всеми прочими звездами и планетами, кои засияют нам нынешней ночью, ежели небо будет безоблачным, клянусь — я люблю тебя!» — «И я тебя тоже!» — шепнула малютка и в нежной стыдливости склонила ко мне головку.

Первое любовное свидание прервали и омрачили два гигантских кота, которые с сатанинским рычанием налетели на Мурра, безжалостно искусали его, исцарапали и в довершение всего столкнули в сточную канаву.

Считается, что главный герой романа имеет реальный прототип: у Гофмана какое-то время (летом 1818 года) жил кот по кличке Мурр, которому Гофман и посвятил свое произведение. Кот умер от болезни в возрасте четырех лет, когда автор заканчивал работу над романом. В послесловии романа (приписке издателя) сказано:

Заключая второй том, издатель принужден известить благосклонного читателя о весьма прискорбном событии. Разумного, высокопросвещенного, философического и поэтического кота Мурра посреди его блистательного жизненного поприща настигла неумолимая смерть. Он испустил дух со спокойствием и стойкостью истинного мудреца в ночь с двадцать девятого на тридцатое ноября, после недолгих, но тяжких страданий <…> Худо, что покойный не успел завершить изложение своих житейских воззрений и запискам его суждено так и остаться фрагментом.

Кот Мурр у Гофмана представлен созданием исключительным, отмеченным милостью богов. В романе Гофмана есть такие строки:

— Да простит меня Бог, — воскликнул Крейслер, — но я готов поверить, что этот маленький серый проказник одарен разумом и происходит из рода знаменитого Кота в сапогах!

— Я знаю одно, — отвечал маэстро Абрагам, — что кот Мурр — самое потешное существо на свете, настоящий полишинель; к тому же он вежлив и благовоспитан, непритязателен и неназойлив, не то что собаки, подчас докучающие нам своими неуклюжими ласками.

— Гляжу я на этого мудрого кота, — сказал Крейслер, — и с грустью думаю о том, сколь узок и несовершенен круг наших познаний… Кто скажет, кто определит границы умственных способностей животных? У человека на всё имеются готовые ярлыки, а между тем некоторые, вернее даже, все силы природы остаются для него загадкой; он чванится своей пустой школьной премудростью, не видя ничего дальше своего носа. Разве не наклеили мы ярлык «инстинкта» на весь духовный мир животных, проявляющийся подчас неожиданнейшим образом? Хотелось бы мне получить ответ на один-единственный вопрос: совместима ли с идеей инстинкта — слепого, непроизвольного импульса — способность видеть сны? А ведь собакам, например, снятся очень яркие сны, это известно каждому, кто наблюдал спящую охотничью собаку: она видит во сне всю картину охоты, ищет, обнюхивает, перебирает ногами как будто на бегу, задыхается, обливается потом… О котах, видящих сны, мне, правда, покуда не приходилось слышать.

— Коту Мурру, — прервал друга маэстро Абрагам, — не только снятся самые живые сны, я нередко наблюдаю, как он погружается в нежные грезы, в задумчивую созерцательность, в сомнамбулический бред, в странное состояние между сном и бдением, свойственное поэтическим натурам в минуты зарождения гениальных замыслов. С недавнего времени он, впадая в такое состояние, страшно стонет и охает, — невольно является мысль, что он либо влюблен, либо сочиняет трагедию.

Крейслер звонко расхохотался и позвал:

— Так иди же сюда, мой мудрый, благонравный, остроумный, поэтический кот Мурр, давай…

Премудрый кот Мурр, проживший всего четыре года и послуживший вдохновению своего хозяина, приобрел всемирную известность, но все же он не самый узнаваемый кот мировой литературы. Пальма первенства, как хронологически, так и по охвату аудитории, безусловно, принадлежит другому коту — Коту в сапогах Шарля Перро.

Тем не менее сам кот Мурр ценил себя весьма высоко. О себе он писал так:

С уверенностью и спокойствием, свойственными подлинному гению, передаю я миру свою биографию, чтобы все увидели, какими путями коты достигают величия, чтобы все узнали, каковы мои совершенства, полюбили, оценили меня, восхищались мною и даже благоговели предо мной.

Ежели кто и дерзнет подвергнуть сомнению высокие достоинства этой замечательной книги, то пусть не забывает, что ему придется иметь дело с умным котом, у коего есть в запасе острый язык и не менее острые когти.

К людям кот Мурр относился не слишком уважительно. В романе есть, например, такое его рассуждение:

Несколько трудней оказалось для меня подыскать рифму к моему имени Мурр, даже самого простого слова «хмурый» я, при всей своей восторженности, долго не мог придумать. Но то, что я все-таки эту рифму нашел, доказало мне преимущество нашей породы над человеческой, ибо слово «человек», сколь мне известно, не сообразуется ни с какой рифмой, по поводу чего некий остряк, сочинитель комедий, высказал суждение, что человек ни с чем не сообразное животное. Зато я — сообразное.

При этом он, конечно же, признавал, что кошачья натура слаба, и «самые благие, самые великолепные намерения разлетались в прах от сладкого запаха молочной каши, тонули в гостеприимной пучине подушки».

Мурр сам себя позиционировал так (причем по-французски): homme de lettres très renommé (писатель, достигший большой известности). Гений Гофмана дал читателю возможность разглядывать мир людей не только глазами кота Мурра, но и пуделя Понто, и капельмейстера Крейслера, а то и, наконец, глазами «издателя» этой своеобразной книги.

На самом деле, Гофман является воплощением всех этих лиц сразу, а его Мурр чаще, чем любой другой, обращается к Канту, чтобы, как пишет профессор Л. А. Калинников, посвятивший специальное исследование философским основам творчества немецкого писателя, «оценить собственное поведение на фоне поступков окружающих, что делает его куда большим приверженцем этого философа, нежели автор-повествователь и тем более автор-издатель. Два последних автора куда более сдержанны».

Роман Гофмана представляет собой два параллельно развивающихся и как бы случайно перебивающих друг друга текста.

Исследователи, обращающиеся к творчеству Гофмана, в полном согласии друг с другом пишут об автобиографических чертах образа капельмейстера Иоганнеса Крейслера в гофмановском литературном наследии, причем особенно ярко эта биографичность проявилась в романе «Житейские воззрения кота Мурра…» Однако, на что редко обращается внимание, биографическими по сути душевными качествами наделен и кот Мурр, пародирующий слабости Гофмана. В итоге биографичность романа получает двумерную глубину.

ЛЕОНАРД АЛЕКСАНДРОВИЧ КАЛИННИКОВ

российский философ

Этот роман Гофмана — самая настоящая самопародия, и в нем критики легко находят отражение жизненного пути самого писателя.

Крейслер и Мурр — две творческие натуры, однако их духовные векторы диаметрально противоположны: первый сочиняет мистическую музыку, пытаясь проникнуть в «божественную тайну мира», второй же черпает свое «вдохновение» в простых природных инстинктах и физиологических удовольствиях. По сути, кот Мурр — это пародия на Крейслера, его искаженное alter ego.

Гофман умер 25 июня 1822 года в Берлине, и его роман про кота Мурра остался незаконченным. Так что писатель так и не довел до конца обе сюжетные линии — биографию «гениального» кота и историю жизни «страдавшего и мучившегося» капельмейстера. Наверное, эти два мира, идеальный и базовый (житейский), и не должны пересекаться. Во всяком случае, сам Гофман писал:

«Цель искусства вообще — доставлять человеку приятное развлечение и отвращать его от более серьезных или, вернее, единственно подобающих ему занятий, то есть от таких, которые обеспечивают ему хлеб и почет в государстве, чтобы он потом с удвоенным вниманием и старательностью мог вернуться к настоящей цели своего существования — быть хорошим зубчатым колесом в государственной мельнице».

Кошка, гулявшая сама по себе. Или все же кот? (Редьярд Киплинг)

В более поздние времена лучше других кошачью натуру понял английский писатель и поэт Редьярд Киплинг (1865–1936). В своей сказке «The Cat that Walked by Himself», впервые опубликованной в 1902 году, на кошачьем примере Киплинг учит добиваться того, чего желаешь, сохраняя при этом достоинство и независимость.

Сказка «Кошка, гулявшая сама по себе» (в переводе К. И. Чуковского) заканчивается так:

— Хорошо, пока я в пещере, я буду ласкова с ребенком, если только ребенок не станет слишком больно таскать меня за хвост. Но не забудьте: я, кошка, хожу, где вздумается, и гуляю сама по себе.

— Гуляй, гуляй, — отозвался пес, — да только не там, где я. А не то, чуть встречу тебя, я сейчас же залаю, налечу на тебя и загоню вверх на дерево. И так станут поступать все собаки, которые будут жить после меня.

И тотчас же, не теряя ни минуты, кинул мужчина в кошку двумя сапогами да кремневым топориком, и кошка бросилась вон из пещеры, а пес погнался за ней и загнал ее вверх на дерево, — и с того самого дня, мой мальчик, и поныне трое мужчин из пяти — если они настоящие мужчины — швыряют разными предметами в кошку, где бы она ни попадалась им на глаза, и все псы — если они настоящие псы — все до одного загоняют ее вверх на дерево. Но и кошка верна своему договору. Пока она в доме, она ловит мышей и ласкова с детьми, если только дети не слишком больно таскают ее за хвост. Но чуть улучит минуту, чуть настанет ночь и взойдет луна, сейчас же она говорит: «Я, кошка, хожу, где вздумается, и гуляю сама по себе» — и бежит в чащу дикого леса, или влезает на мокрые дикие деревья, или взбирается на мокрые дикие крыши и дико машет своим диким хвостом.

Следует отметить, что из существующих сегодня русских переводов Киплинга ни один (в том числе классический перевод К. И. Чуковского) нельзя трактовать как абсолютно блестящий. В частности, при внимательном рассмотрении у Чуковского можно найти ряд неточностей, а местами фрагменты оригинального текста вообще отсутствуют, либо заменены, либо дополнены и т. п. Подобная вольность в работе с авторским текстом необъяснима, более того — недопустима. И совсем уж не поддается объяснению то, с чем связана такая «ошибка», как смена пола одного из главных персонажей. В результате, сказка получила совершенно иное звучание, не соответствующее замыслу автора.

Нарушение «гендерной идентификации персонажа» — это очень серьезно. Превращение у К. И. Чуковского кота в кошку оставляет нетронутыми самые общие моменты сюжета сказки, но при этом влияет на систему персонажей и конфликт между ними. У Киплинга женщина (носитель Цивилизации) говорит именно с котом (олицетворением Природы), которого она считает очень мудрым. А если вместо кота ставится кошка, то весь конфликт начинает сводиться к обычному (бытовому) спору двух особ женского пола, из которых одна просто оказывается чуть хитрее. А потом, вроде как, появляется мужчина и ставит более хитрую на место.

В сказке Киплинга повествуется о том, как в давние-давние времена человек приручил и заставил служить себе различных диких животных. Однако кот проявил хитрость и заключил с человеком договор, получив особое положение среди других домашних животных и вместе с тем сохранив свою связь с дикой природой.

Сам Киплинг в первом же абзаце четко определяет пол главного персонажа. У него сказано: «Но самым диким из диких животных был кот. Он гулял сам по себе, и все места были одинаковы для него». В переводе К. И. Чуковского те же строки звучат иначе: «Но самая дикая была дикая кошка — она бродила, где вздумается, и гуляла сама по себе».

У Киплинга кот — единственный из зверей, кто наделен хитростью и даже своего рода мудростью, что позволяет ему выступать на равных в споре с человеком (женщиной). И именно благодаря этой мудрости, в отличие от пса, коня и коровы, «продавшихся» за еду и работавших на человека ради кости или охапки сена, кот заслужил похвалы женщины и получил право греться у огня и пить вкусное молоко. При этом, по сути, до заключения договоров с мужчиной и псом кот вообще не имел никаких обязанностей — он выиграл и получил свою награду как победитель.

У каждого из зверей разные пути: пес стал другом, конь — слугой, а корова — производительницей еды.

Только кот остался независимым. Он разгуливал один, где хотел, мог свободно перемещаться в человеческом жилище, но за это он был обязан играть с ребенком и ловить мышей — но не с утра до вечера, а на определенных условиях.

Трудно сказать, по какой причине кот у К. И. Чуковского превратился в кошку. Явно это произошло намеренно. Ведь Чуковский — это известный мастер слова, который был не только талантливым литературоведом, но и умелым переводчиком. Он даже разрабатывал принципы современного художественного перевода. И это он открыл для русскоязычного читателя лучших представителей мировой классической литературы: Редьярда Киплинга и Оскара Уайльда. Он делал переводы Марка Твена, Гилберта Честертона, Уильяма Сидни Портера (О. Генри), Артура Конан Дойла, Уильяма Шекспира, адаптировал для детей произведения Дефо, Распэ и Гринвуда.

И все же хочется надеяться, что «кошачьи» ошибки в переводе, даже признанном ныне классическим, не только могут, но и должны быть исправлены.

Кстати, у Киплинга есть одно стихотворение, посвященное кошке, и вот оно в замечательном переводе С. Я. Маршака:

«Кошка чудесно поет у огня»

Кошка чудесно поет у огня,

Лазит на дерево ловко,

Ловит и рвет, догоняя меня,

Пробку с продетой веревкой.

Все же с тобою мы делим досуг,

Бинки, послушный и верный,

Бинки, мой старый испытанный друг,

Правнук собаки пещерной.

Если, набрав из-под крана воды,

Лапы намочите кошке

(Чтобы потом обнаружить следы

Диких зверей на дорожке),

Кошка, царапаясь, рвется из рук,

Фыркает, воет, мяучит…

Бинки — мой верный, испытанный друг,

Дружба ему не наскучит.

Вечером кошка, как ласковый зверь,

Трется о ваши колени.

Только вы ляжете, кошка за дверь

Мчится, считая ступени.

Кошка уходит на целую ночь.

Бинки мне верен и спящий:

Он под кроватью храпит во всю мочь, —

Значит, он друг настоящий!

Чеширский кот (Льюис Кэрролл)

Но даже киплинговский кот не может соперничать с Чеширским котом из «Алисы в Стране Чудес», написанной Льюисом Кэрроллом (1832–1898).

Настоящее имя этого человека, родившегося в графстве Чешир, было Чарльз Латвидж Доджсон. Он появился на свет в семье приходского священника, в которой росли семь девочек и четыре мальчика. Учиться он начал дома, и его образованием занимался отец. В 12 лет он поступил в небольшую частную школу недалеко от Ричмонда. В мае 1850 года он был зачислен в Крайст-Чёрч, один из наиболее аристократических колледжей при Оксфордском университете. Учился он не очень хорошо, но благодаря выдающимся математическим способностям после получения степени бакалавра выиграл конкурс на чтение математических лекций в Крайст-Чёрч. Он читал эти лекции в течение следующих 26 лет. Они давали неплохой заработок, хотя и были ему скучны.

Писательскую карьеру он начал во время обучения в колледже. Писал стихотворения и короткие рассказы, отсылая их в различные журналы под псевдонимом «Льюис Кэрролл». Этот псевдоним был придуман по совету издателя журнала: он образован из настоящих имен автора Charles Lutwidge, которые соответствуют латинским именам Carolus и Ludovicus. Доджсон англизировал эти имена и поменял их местами.

В жизни он был серьезным человеком, ученым, робким и неловким, утонченным и глубоко религиозным. Постепенно он приобрел известность: с 1854 года его работы стали появляться в серьезных британских изданиях. Неожиданная слава оказалась для Кэрролла большим испытанием. Он не хотел, чтобы ему поклонялись, и поэтому он продолжал внушать, даже самому себе, что писатель Льюис Кэрролл и Чарльз Латвидж Доджсон — это разные люди. Коллега Кэрролла, один оксфордский профессор, объяснял поведение писателя так: «Он не хочет быть Льюисом Кэрроллом и очень ревниво оберегает свою тайну. Поэтому он живет так замкнуто. Всякую минуту он боится, что кто-нибудь упомянет при нем Алису».

А кто же такая эта Алиса?

Однажды в колледже появился новый декан Генри Лидделл, и вместе с ним приехали его жена и пятеро детей, среди которых была и четырехлетняя Алиса.

Льюис Кэрролл отметил в своем дневнике дату — 4 июля 1862 года. В этот день Кэрролл, его приятель священник Роберт Дакуорт и три дочки декана, Алиса, Лорина и Эдит, поднялись на лодке по одному из притоков Темзы. Эта дата давно уже стала «общим местом» в кэрролловедении, ибо с нее начинаются едва ли не все научные труды о сказке «Алиса в Стране Чудес». Сам писатель указал: «Там я рассказал им сказку». Это и была сказка о приключениях Алисы под землей, ставшая впоследствии «Приключениями Алисы в Стране Чудес».

Через полтора года Кэрролл закончил рукопись «Алисы» (по просьбе Алисы Лидделл «записать сказку») и подарил ее «заказчице». Произошло это в конце 1864 года. В книге был подзаголовок: «Рождественский подарок дорогой девочке в память о летнем дне». К книге, состоявшей из четырех глав, автор прикрепил фотографию Алисы в 7-летнем возрасте.

Рукописный экземпляр, названный «Приключениями Алисы под Землей», был издан автором факсимильно через 30 лет триумфального шествия «Алисы в Стране Чудес» в мировой литературе. В 1928 году Алиса Лидделл (ставшая миссис Харгривз) сдала рукопись на книжный аукцион «Sotheby’s». Вскоре американский книготорговец Розенбах приобрел рукопись за 15 400 фунтов стерлингов. В 1946 году рукописная книга была еще раз выставлена на аукцион и оценена в 100 000 долларов. Спустя два года, в 1948 году, рукописный вариант книги был выкуплен Британской библиотекой, в которой она хранится и сейчас.

Итак, знаменитая «Алиса в Стране Чудес» была написана в 1864 году, и с тех пор улыбка Чеширского кота озаряет мировую литературу. Точнее так: в первоначальном варианте сказки 1864 года, подаренном Алисе, Чеширского кота не было. Появился он в 1865 году.

Этот постоянно улыбающийся кот мог по собственному желанию быстро исчезать (телепортироваться) или, наоборот, постепенно растворяться в воздухе, оставляя на прощанье только улыбку.

Загадка улыбки Чеширского кота интригует не меньше, чем улыбка Моны Лизы. Во времена Льюиса Кэрролла в ходу была поговорка: «Улыбается, как Чеширский кот». Существуют две теории, объясняющие происхождение этой поговорки.

Согласно первой из них, в графстве Чешир, где родился Кэрролл, неизвестный художник рисовал ухмыляющихся котов над дверями таверн. В теории эти рисованные звери должны были изображать благородных львов и леопардов, оскаливших пасти. Но в Чешире мало кому посчастливилось видеть настоящего льва или леопарда, поэтому эти изображения больше напоминали обычных кошек с нехарактерным выражением морды. Якобы этот образ был знаком будущему писателю с детства.

Согласно второй теории, знаменитым чеширским сырам придавали одно время форму улыбающихся котов. «Это особенно в стиле Кэрролла, — утверждает доктор Филлис Гринейкер, автор психоаналитической работы о Кэрролле, — ибо в таком случае можно принять фантастическую идею, что кот из сыра может съесть крысу, которая съела бы сыр!»

В английском языке есть выражение «grin like a Cheshire cat» (сардонически усмехаться, как чеширский кот). Предлагаются разные объяснения. Одно состоит в том, что в Чешире продавали сыры, похожие на голову улыбающегося кота. Второе — что над высоким званием небольшого графства Чешир «смеялись даже коты». Еще одно — что во времена царствования Ричарда III в Чешире жил лесничий Катерлинг, который, когда ловил браконьеров, злобно ухмылялся.

ХОРХЕ ЛУИС БОРХЕС

аргентинский прозаик, поэт и публицист

В любом случае, когда молодой Чарльз Латвидж Доджсон приехал в Оксфорд, там как раз шла дискуссия о происхождении этой поговорки. И он, уроженец Чешира, не мог не заинтересоваться ею.

Еще по одной версии, Льюис Кэрролл придумал свой персонаж под впечатлением от резного деревянного орнамента в церкви в деревушке Крофт на северо-востоке Англии, где его отец служил пастором.

А вот способность исчезать Чеширский кот из Страны Чудес перенял у призрака Конглтонского кота. При жизни этот кот был любимцем смотрительницы аббатства. Однажды он не вернулся домой после очередной прогулки. Несколько дней спустя женщина услышала царапанье в дверь. На пороге сидел ее любимый кот, впрочем, через мгновение он исчез — как будто испарился в воздухе. Потом призрак белого кота видели сотни людей на протяжении многих лет. Он являлся каждый вечер: его видели и смотрительница, и ее друзья, и посетители Чеширского аббатства. Видимо, Льюис Кэрролл был вдохновлен этой историей и использовал образ Конглтонского кота-призрака, придумывая своего Чеширского кота.

Но кот у Кэрролла не только проявляет необычные для животного способности (умеет разговаривать, улыбаться и растворяться в пространстве), он также развлекает беседами главную героиню Алису, а временами надоедает ей своими философствованиями. А еще он Алисин помощник и помогает ей избавиться от неприятностей.

На вопрос «Куда идти»? Чеширский кот отвечал: «Смотря, куда ты хочешь попасть. Куда-нибудь ты обязательно попадешь. Нужно только достаточно долго идти». Это универсальное правило актуально и сейчас.

Джон Джордж Кемени ставит вопрос Алисы и знаменитый ответ кота эпиграфом к главе о науке и нравственных ценностях в своей книге 1959 года «Взгляд философа на науку». Ответ кота отражает извечный конфликт между наукой и этикой. Как указывает Кемени, наука не может сказать нам, в каком направлении следует идти, однако, после того как решение будет принято, она может указать наилучший путь к достижению цели.

Некоторые исследователи считают, что Льюису Кэрроллу удалось создать шедевр в жанре абсурда. И в самом деле, от его сказки, всех этих антропоморфных существ, их безумных диалогов, каламбуров и многочисленных математических, лингвистических и философских загадок в восторге и взрослые, и дети. Ряд литературных критиков утверждает, что «Алису» Кэролл писал под воздействием ландаума — опиумной настойки на спирте, которую он принимал от недомоганий и головных болей.

— Видишь ли, этого все равно не избежать, — сказал Кот, — ведь мы тут все ненормальные. Я ненормальный. Ты ненормальная.

— А почему вы считаете, что я ненормальная? — спросила Алиса.

— Потому что ты тут, — просто сказал Кот. — Иначе бы ты сюда не попала.

Первая публикация «Алисы» состоялась 4 июля 1865 года. А признание книга получила лишь десять лет спустя — из-за волны критики в адрес сказки.

В дальнейшем множество сцен сказки, в том числе и «кошачьи», подверглись всестороннему анализу исследователями из различных областей знаний.

Например, при падении сквозь кроличью нору Алиса задается вопросами: «Едят ли кошки мошек? Едят ли мошки кошек?», а впоследствии думает, что ей все равно. В переводе Н. М. Демуровой это выглядит так:

Тут Алиса почувствовала, что глаза у нее слипаются. Она сонно бормотала:

— Едят ли кошки мошек? Едят ли кошки мошек?

Иногда у нее получалось:

— Едят ли мошки кошек?

Алиса не знала ответа ни на первый, ни на второй вопрос, и потому ей было все равно, как их ни задать. Она чувствовала, что засыпает…

Питер Александер в своей статье «Логика и юмор Льюиса Кэрролла» утверждает, что в этой сцене Алиса играет с логическим позитивизмом. Она отвергает вопросы, которые считаются бессмысленными, поскольку на них нельзя дать эмпирически обоснованный ответ.

И еще один интересный момент. Мы уже говорили о сложностях перевода. Автору этих строк довелось перевести не один десяток зарубежных романов, и этот опыт говорит — труднее всего переводить каламбуры (игру слов). Так вот, «Алиса в Стране Чудес» — это, пожалуй, самое трудное произведение для перевода на русский язык. Уже не одно поколение любителей творчества Льюиса Кэрролла ломает себе голову над тем, как лучше донести до читателей его текст, обыгрывая звуковое сходство разных по значению слов и словосочетаний. Буквальный перевод тут просто невозможен. А что делать с так называемыми «бессмыслицами» Кэрролла, с его логическими задачами и головоломками? Как переводчику проследить истоки его игры слов, как оживить его метафоры? Как разгадать его лингвистические загадки?

Так, в истории про «Кошек и мошек» в оригинале Кэрролла речь идет о летучих мышах (bats), которых русская переводчица заменила на мошек.

Между прочим, Нина Михайловна Демурова — известный исследователь литературы Великобритании и США, доктор филологических наук. Позднее она написала целую статью «О переводе сказок Кэрролла», в которой обосновала эту замену желанием «сохранить рифму». Вот ее слова:

«Летучая мышь появляется в той фразе, которую твердит сонная Алиса: „Do cats eat bats?“ Порой Алиса путается, и у нее получается „Do bats eat cats?“ Эта перестановка не случайна; она характерна для той „игры“, которая отличает нонсенс Кэрролла. Однако для того, чтобы иметь возможность поменять местами субъект и объект данного высказывания, необходимо соблюсти некоторые условия: нужно, чтобы эти два существительных рифмовались (у Кэрролла: „cats“ и „bats“), и чтобы от перестановки их местами возникал юмористический эффект, вызываемый неожиданностью и несообразностью нового высказывания. „Летучие мыши“, буквально соответствующие английским „bats“, всем этим условиям не соответствуют. Значит, надо отойти от буквального следования оригиналу; попробовать пойти от звучания пары „cats — bats“. Может быть, в данном случае подойдет русская пара „кошки — мошки“? Едят ли кошки мошек?.. Едят ли мошки кошек?»

А вот, например, переводчица А. Н. Рождественская, опубликовавшая свой перевод «Алисы» в 1908–1909 гг. в журнале «Задушевное слово», пошла другим путем. Вот ее вариант перевода того же отрывка:

Тут Алисе вдруг захотелось спать, и совсем сонным голосом она проговорила: — Едят ли кошки летучих мышек? — Она повторяла свой вопрос снова и снова, но иногда ошибалась и спрашивала: — Едят ли летучие мышки кошек или нет? — Впрочем, ведь раз некому ответить, то не все ли равно, о чем спрашивать?

Алиса чувствовала, что засыпает…

А это вариант перевода того же отрывка, сделанный В. В. Набоковым. Его перевод вышел в 1923 году в Берлине под псевдонимом В. Сирин, и называлась книга «Аня в стране чудес».

В СССР перевод Набокова впервые был издан в 1989 году «Детской литературой», и «Аня в стране чудес» — это, наверное, один из самых русифицированных вариантов перевода «Алисы».

Тут Аня стала впадать в дремоту и продолжала повторять сонно и смутно: «Кошки на крыше, летучие мыши»… А потом слова путались, и выходило что-то несуразное: летучие кошки, мыши на крыше…

Она чувствовала, что одолел ее сон, но только стало ей сниться, что гуляет она под руку с Диной и очень настойчиво спрашивает у нее: «Скажи мне, Дина, правду: ела ли ты когда-нибудь летучих мышей?»…

Есть еще вариант перевода Б. В. Заходера, знаменитого переводчика «Винни-Пуха». И он, кстати, за перевод «Алисы» был удостоен высшей награды в области детской литературы — Международной премии имени Андерсена.

И тут Алиса совсем задремала и только повторяла сквозь сон:

— Скушает кошка летучую мышку? Скушает кошка летучую мышку?

А иногда у нее получалось:

— Скушает мышка летучую мошку?

Не все ли равно, о чем спрашивать, если ответа все равно не получишь, правда?

А потом она заснула по-настоящему…

Конечно же, каждый сам выберет тот вариант, который ему больше нравится.

Что же касается Бориса Владимировича Заходера (1918–2000), то он был не только переводчиком, но и талантливым поэтом, и у него есть несколько стихотворений, посвященных котам и кошкам. Вот два из них:

«Кошки»

Кошки не похожи на людей:

Кошки — это кошки.

Люди носят шляпы и пальто — Кошки часто ходят без одежки.

Кошки могут среди бела дня

Полежать спокойно у огня.

Кошки не болтают чепухи,

Не играют в домино и в шашки,

Не обязаны писать стихи, —

Им плевать на разные бумажки…

Людям не сойти с протоптанной дорожки,

Ну, а кошки —

Это кошки!

«Вредный кот»

— Петь, здорово!

— Здравствуй, Вова!

— Как уроки?

— Не готовы…

Понимаешь, вредный кот

Заниматься не дает!

Только было сел за стол,

Слышу: «Мяу…» —

«Что пришел?

Уходи! — кричу коту. —

Мне и так… невмоготу!

Видишь, занят я наукой,

Так что брысь и не мяукай!»

Он тогда залез на стул,

Притворился, что уснул.

Ну и ловко сделал вид —

Ведь совсем как будто спит! —

Но меня же не обманешь…

«А, ты спишь? Сейчас ты встанешь!

Ты умен, и я умен!»

Раз его за хвост!

— А он?

— Он мне руки исцарапал,

Скатерть со стола стянул,

Все чернила пролил на пол,

Все тетрадки мне заляпал

И в окошко улизнул!

Я кота простить готов,

Я жалею их, котов.

Но зачем же говорят,

Будто сам я виноват?

Я сказал открыто маме:

«Это просто клевета!

Вы попробовали б сами

Удержать за хвост кота!»

Если теперь вернуться к размышлениям Чеширского кота о ненормальности, то они перекликаются с записями Доджсона (Кэрролла) в его дневнике от 9 мая 1856 года:

«Когда мы спим и, как это часто бывает, смутно осознаем попытку проснуться, разве мы не говорим и не делаем вещей, которые в бодрствующем состоянии были бы безумны? Можем ли мы тогда определить безумие как неспособность различить, спим мы или бодрствуем? Мы спим и не чувствуем никаких подозрений в фальши: „Сон имеет свой собственный мир“, и зачастую он так же реалистичен, как и сама жизнь».

Чеширский кот завоевал сердца многих поколений читателей и зрителей по всему миру. Он был и розово-фиолетовым в мультипликационном фильме «Алиса в Стране Чудес», выпущенном студией Уолта Диснея в 1951 году, и сине-зеленым в двух экранизациях Тима Бёртона 2010 и 2016 гг. Он был худым и упитанным, но всегда умным и насмешливым. И афоризмы у него удивительно остроумные.

Вот, в частности, пара примеров из фильмов Бёртона:

— А что это за звуки, вон там? — спросила Алиса.

— А, это чудеса, — равнодушно пояснил Чеширский кот.

— И что же они там делают? — поинтересовалась девочка.

— Как и положено — случаются.

— А где я могу найти кого-нибудь нормального?

— Нигде, — ответил Кот, — нормальных не бывает. Ведь все такие разные и непохожие. И это, по-моему, нормально.

Кстати, оригинальный взгляд на историю о Чеширском коте был и у В. С. Высоцкого (1938–1980):

Прошу запомнить многих, кто теперь со мной знаком:

Чеширский кот — совсем не тот, что чешет языком.

И вовсе не чеширский он от слова «чешуя»,

А просто он — волшебный кот, примерно как и я.

Чем шире рот —

Тем чешире кот,

Хотя обычные коты имеют древний род,

Но Чеширский кот —

Совсем не тот,

Его нельзя считать за домашний скот!

Улыбчивы, мурлыбчивы, со многими на ты

И дружески отзывчивы чеширские коты.

И у других — улыбка, но… такая, да не та.

Ну, так чешите за ухом Чеширского кота!..

Кот Бегемот (Михаил Булгаков)

В XX веке образ кота получил развитие в романе «Мастер и Маргарита» Михаила Афанасьевича Булгакова (1891–1940). Речь идет, конечно же, о коте Бегемоте.

М. А. Булгаков — тончайший писатель своего времени, остро чувствующий грань между материальным и духовным. Главная особенность его романа — фантастические герои, несущие философский подтекст. Одним из таких героев и является кот Бегемот.

Вообще-то, Бегемот — это имя демонического существа. Образ Бегемота — библейский, он появляется в Книге Иова, входящей в состав еврейской Библии (Танаха) и Ветхого Завета. Это морское чудовище в библейской традиции является доказательством непостижимости могущества Бога.

Таким образом, Булгаков сразу дает понять, что за образом вроде бы невинного шута стоит сила, куда более могущественная.

* * *

Заметим, что образ шута в литературной традиции — это фигура непростая и довольно страшная, восходящая к средневековому изображению сатаны. Нет, это не безобидный дурачок. С социальной точки зрения, шут — это изгой, никто. Он пародирует других, постоянно меняя маски. Другая его функция заключается в том, чтобы быть зеркалом, в котором отражаются пороки общества.

Собственно, Бегемот (в конце романа он и заявлен как паж, развлекающий Воланда) в романе Булгакова шутит, паясничает, скоморошничает. Этот кот-оборотень — любимый шут сатаны и, пожалуй, самый запоминающийся из свиты Воланда. Плюс он, без сомнения, один из двигателей сюжета.

Автор описывает кота «черным, как сажа или грач», «здоровенным» по размеру, а потому реально напоминающим огромного бегемота.

Булгаков только сделал Бегемота черным, так как именно черные коты по традиции считаются связанными с нечистой силой.

БОРИС ВАДИМОВИЧ СОКОЛОВ

российский историк и литературовед

Это существо спокойно разгуливает по Москве на задних лапах, в рваной кепке. Бегемот сам оплачивает проезд в общественном транспорте, разговаривает на человеческом языке и даже «починяет» примус. Он употребляет алкоголь и ест человеческую пищу с использованием столовых приборов. Кроме того, изредка этот герой предстает перед читателями в человеческом облике, превращаясь в маленького толстого мужичка с «мордой, очень напоминающей кошачью».

Кот Бегемот на всем протяжении романа поражает своим непредсказуемым поведением. И еще он имеет склонность к философским размышлениям и может, при желании, быть очень даже интеллигентным.

* * *

Работа над романом «Мастер и Маргарита» началась в декабре 1928 года и продолжалась вплоть до смерти М. А. Булгакова. Роман относится к незавершенным произведениям. Его первая версия, имевшая названия «Копыто инженера», «Черный маг» и др., была уничтожена Булгаковым в 1930 году. Окончательное название — «Мастер и Маргарита» — оформилось в 1937 году. Первая публикация романа в сокращенном виде была осуществлена в 1966–1967 гг. в журнале «Москва». Первое полное издание книги на русском языке вышло в 1967 году в Париже, а в СССР книжный вариант без купюр увидел свет лишь в 1973 году.

Как утверждается в «Булгаковской энциклопедии», источником для создания персонажа Булгакову послужила книга И. Я. Порфирьева «Апокрифические сказания о ветхозаветных лицах и событиях», изданная в Москве в 1872 году. В одной из притч этой книги упоминалось морское чудовище Бегемот:

Начинается третья притча. В ней сначала повторяются благословения праведным и избранным, а потом говорится о хранилищах молнии и грома, далее изображается опять страшное явление Ветхого денми на троне и затем снова говорится о благословениях праведным и наказании нечестивых. Здесь вставлен рассказ о Бегемоте и Левиафане. «В этот день (в день суда над нечестивыми) выйдут пожирать нечестивых два чудовища, одно мужского пола, другое — женского. Чудовище женского пола называется Левиафаном; оно обитает во внутренностях моря, в источниках вод. Чудовище мужского пола называется Бегемотом; оно живет в невидимой пустыне Dendagin (Dendagen), на востоке от сада, где жили избранные и праведные…»

Согласно сказаниям иудейских раввинов, Бегемот обитал в том месте, где жили потомки Каина, а после Всемирного потопа это место сделалось пустыней.

Помимо книги Порфирьева, М. А. Булгаков использовал книгу М. А. Орлова «История сношений человека с дьяволом», изданную в Москве в 1904 году. Выписки из этой книги сохранились в архиве писателя. Там, в частности, описывалось дело игуменьи Луденского монастыря во Франции Анны Дезанж, жившей в XVII веке и одержимой «семью дьяволами: Асмодеем, Амоном, Грезилем, Левиафаном, Бегемотом, Баламом и Изакароном», причем пятый бес Бегемот изображался в виде чудовища со слоновой головой, с хоботом и клыками. Руки у него были человеческого фасона, а громаднейший живот, коротенький хвостик и толстые задние лапы, как у бегемота, напоминали о носимом им имени.

У Булгакова Бегемот стал громадных размеров котом-оборотнем, а в ранней редакции Бегемот имел сходство со слоном: «На зов из черной пасти камина вылез черный кот на толстых, словно дутых лапах…» Булгаков учел также, что у слоноподобного демона Бегемота были руки «человеческого фасона», поэтому его Бегемот, даже оставаясь котом, очень ловко протягивает кондукторше монетку, чтобы взять билет.

БОРИС ВАДИМОВИЧ СОКОЛОВ

российский историк и литературовед

Булгаковский Бегемот — это демон чревоугодия, то есть желаний желудка. Отсюда необычайное обжорство Бегемота в Торгсине, когда он без разбора заглатывает все съестное. Там он (как, впрочем, и везде) появляется со своим напарником Коровьевым-Фаготом. Вместе эта «неразлучная парочка» выполняет поручения Воланда и безобразничает.

— Граждане! — вибрирующим тонким голосом прокричал он, — что же это делается? Ась? Позвольте вас об этом спросить! Бедный человек, — Коровьев подпустил дрожи в свой голос и указал на Бегемота, немедленно скроившего плаксивую физиономию, — бедный человек целый день починяет примуса; он проголодался… а откуда же ему взять валюту?

Тут М. А. Булгаков иронизирует над посетителями валютного магазина, в том числе и над самим собой. На валюту, полученную от зарубежных постановщиков булгаковских пьес, драматург с женой иногда делали покупки в Торгсине. Чтобы было понятно: Торгсин (Всесоюзное объединение по торговле с иностранцами) — так в СССР называлась государственная организация, обслуживавшая иностранцев и советских граждан, имевших «валютные ценности». В этом магазине Булгаков наблюдал, как отдельные советские люди, словно подстрекаемые демоном, накупали себе деликатесы, тогда как за пределами столицы население жило буквально впроголодь.

Казалось бы, Бегемот является злодеем, он совершает аморальные поступки: отрывает головы, обманывает, издевается над людьми. Его место в свите дьявола подразумевает роль жестокого демона, злодея. Но в романе все совсем наоборот: функцию злодеев и вредителей берут на себя обычные люди, москвичи, а Бегемот является обличителем человеческих изъянов, то есть тем самым зеркалом, в котором отражаются пороки общества.

* * *

Вторая жена Булгакова Любовь Белозерская свидетельствовала, что прототипом Бегемота стал их домашний кот Флюшка. Он жил вместе со своим хозяином в доме № 35а на Большой Пироговской улице. Но он был не черным, а серым. И очень красивым. Его утащили, когда он сидел на окне (писатель жил на первом этаже).

Сам Михаил Афанасьевич не особенно убивался по этой утрате. Он вообще не был заядлым кошатником.

АЛЕКСЕЙ ГЕННАДЬЕВИЧ МИТРОФАНОВ

российский писатель-краевед

По утверждению литературоведа М. О. Чудаковой, одним из «дальних литературных предков» Бегемота является гофмановский кот Мурр.

Ясно, что сочинения кота Мурра были внимательно прочитаны в России <…> Всеми любимый Бегемот состоит хоть и в далеком, но все же несомненном родстве с этим персонажем Гофмана. От кого же иного взял кот Бегемот свое забавное самодовольство, как не от своего далекого литературного предка?

МАРИЭТТА ОМАРОВНА ЧУДАКОВА

российский литературовед

Историк и литературовед Б. В. Соколов указывает, как на возможную аллюзию, на «легенду о жестоком рыцаре» из повести С. С. Заяицкого «Жизнеописание Степана Александровича Лососинова».

Литературовед А. Н. Барков высказал предположение, что «прототипом юного рыцаря-пажа в облике кота Бегемота» был профессиональный пианист Николай Евгеньевич Буренин, аккомпанировавший пению Ф. И. Шаляпина (он же — участник революционного движения, член РСДРП(б) с 1904 года, соратник Л. Б. Красина и член вооруженного подполья по кличке Герман).

Таким образом, мы видим, что кот Бегемот в «Мастере и Маргарите» — это не простой персонаж, а собирательный образ. Он вобрал в себя несколько прототипов и в итоге получился оригинальным персонажем, который сразу же запоминается миллионам читателей.

* * *

Бегемот — это, без сомнения, самый известный литературный кот. Он прибыл в Москву в составе свиты Воланда и провел в столице около месяца.

— А я действительно похож на галлюцинацию. Обратите внимание на мой профиль в лунном свете, — кот полез в лунный столб и хотел еще что-то говорить, но его попросили замолчать, и он, ответив: — Хорошо, хорошо, готов молчать. Я буду молчаливой галлюцинацией, — замолчал.

Тут образ Бегемота имеет сходство с Чеширским котом.

Кот-оборотень в обличье человека устраивает переполох в здании Зрелищной инспекции, пожар в Торгсине и Доме Грибоедова, избивает администратора Варенуху в общественном туалете. Однако в подавляющем большинстве эпизодов он выступает в кошачьем естестве, поражая людей абсолютно человеческими манерами.

Огромный черный кот сочетает в своем характере разные черты. С одной стороны, он любезен: открывает двери, раскланивается в приветствиях, ухаживает за дамами. Он любит поговорить и порассуждать, склонен к философствованию и иногда может вступить в дискуссию, отстаивая свое мнение вполне вежливо и воспитанно. С другой стороны, в его манерах присутствуют повадки обычного хулигана, он жуликоват и агрессивен, пакостит с особым наслаждением, упиваясь содеянным. Сводить людей с ума — это для него необычайное удовольствие. То есть М. А. Булгаков показывает нам кота противоречивым, наделяя его свойствами, которые присущи многим людям.

Кот Бегемот — важный участник свиты Воланда. Пусть ему достаются не самые ответственные поручения, но свою работу он выполняет с завидным рвением, неукоснительно слушаясь распоряжений «мессира». Благодаря комичности образа Бегемот полюбился читателям, а многие его фразочки стали крылатыми. В частности, он знаменит своими словами, сказанными сотрудникам ОГПУ, явившимся арестовать «фокусников» (Воланда и его свиту).

Не шалю, никого не трогаю, починяю примус…

Единственное, что может спасти смертельно раненного кота, — это глоток бензина…

Именно Бегемот спалил «нехорошую квартиру» по адресу: ул. Большая Садовая, 302-бис, кв. 50, и натворил еще множество разных бед.

— Извините, не могу больше беседовать, — сказал кот с зеркала, — нам пора. — Он швырнул свой браунинг и выбил оба стекла в окне. Затем он плеснул вниз бензином, и этот бензин сам собою вспыхнул, выбросив волну пламени до самого потолка.

Загорелось как-то необыкновенно, быстро и сильно, как не бывает даже при бензине. Сейчас же задымились обои, загорелась сорванная гардина на полу, и начали тлеть рамы в разбитых окнах. Кот спружинился, мяукнул, перемахнул с зеркала на подоконник и скрылся за ним вместе со своим примусом. Снаружи раздались выстрелы. Человек, сидящий на железной противопожарной лестнице на уровне ювелиршиных окон, обстрелял кота, когда тот перелетал с подоконника на подоконник, направляясь к угловой водосточной трубе дома, построенного, как было сказано, покоем. По этой трубе кот взобрался на крышу.

Там его, к сожалению, также безрезультатно обстреляла охрана, стерегущая дымовые трубы, и кот смылся в заходящем солнце, заливавшем город.

В квартире в это время вспыхнул паркет под ногами пришедших, и в огне, на том месте, где валялся с притворной раной кот, показался, все более густея, труп бывшего барона Майгеля с задранным кверху подбородком, со стеклянными глазами. Вытащить его уже не было возможности. Прыгая по горящим шашкам паркета, хлопая ладонями по дымящимся плечам и груди, бывшие в гостиной отступали в кабинет и переднюю. Те, что были в столовой и спальне, выбежали через коридор. Прибежали и те, что были в кухне, бросились в переднюю. Гостиная уже была полна огнем и дымом. Кто-то на ходу успел набрать телефонный номер пожарной части, коротко крикнуть в трубку:

— Садовая, триста два-бис!

Больше задерживаться было нельзя. Пламя выхлестнуло в переднюю. Дышать стало трудно.

Лишь только из разбитых окон заколдованной квартиры выбило первые струйки дыма, во дворе послышались отчаянные человеческие крики:

— Пожар, пожар, горим!

А вот во время сеанса черной магии кот Бегемот по приказу Коровьева-Фагота отрывает голову конферансье Жоржа Бенгальского, затем водворяет ее на место:

— Как вы говорите? Ась? — тотчас отозвался на это безобразное предложение Фагот, — голову оторвать? Это идея! Бегемот! — закричал он коту, — делай! Эйн, цвей, дрей!

И произошла невиданная вещь. Шерсть на черном коте встала дыбом, и он раздирающе мяукнул. Затем сжался в комок и, как пантера, махнул прямо на грудь Бенгальскому, а оттуда перескочил на голову. Урча, пухлыми лапами кот вцепился в жидкую шевелюру конферансье и, дико взвыв, в два поворота сорвал эту голову с полной шеи.

Две с половиной тысячи человек в театре вскрикнули как один. Кровь фонтанами из разорванных артерий на шее ударила вверх и залила и манишку и фрак. Безглавое тело как-то нелепо загребло ногами и село на пол. В зале послышались истерические крики женщин. Кот передал голову Фаготу, тот за волосы поднял ее и показал публике, и голова эта отчаянно крикнула на весь театр:

— Доктора!

— Ты будешь в дальнейшем молоть всякую чушь? — грозно спросил Фагот у плачущей головы.

— Не буду больше! — прохрипела голова.

— Ради бога, не мучьте его! — вдруг, покрывая гам, прозвучал из ложи женский голос, и маг повернул в сторону этого голоса лицо.

— Так что же, граждане, простить его, что ли? — спросил Фагот, обращаясь к залу.

— Простить! Простить! — раздались вначале отдельные и преимущественно женские голоса, а затем они слились в один хор с мужскими.

— Как прикажете, мессир? — спросил Фагот у замаскированного.

— Ну что же, — задумчиво отозвался тот, — они — люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было… Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны, из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или из золота. Ну, легкомысленны… ну, что ж… и милосердие иногда стучится в их сердца… обыкновенные люди… в общем, напоминают прежних… квартирный вопрос только испортил их… — и громко приказал: — Наденьте голову.

Кот, прицелившись поаккуратнее, нахлобучил голову на шею, и она точно села на свое место, как будто никуда и не отлучалась.

И главное, даже шрама на шее никакого не осталось. Кот лапами обмахнул фрак Бенгальского и пластрон, и с них исчезли следы крови. Фагот поднял сидящего Бенгальского на ноги, сунул ему в карман фрака пачку червонцев и выпроводил со сцены со словами:

— Катитесь отсюда! Без вас веселей.

Ну и, конечно же, Бегемот великолепен на балу у Сатаны:

Стоящий на задних лапах и выпачканный пылью кот тем временем раскланивался перед Маргаритой. Теперь на шее у кота оказался белый фрачный галстук бантиком, а на груди перламутровый дамский бинокль на ремешке. Кроме того, усы у кота были позолочены.

Именно Бегемот дает сигнал к началу бала, а во время приема гостей сидит у левой ноги Маргариты и пытается спорить о том, повинен ли в детоубийстве Фриды соблазнивший ее хозяин кафе. Во время бала Бегемот купается в бассейне с коньяком.

За ужином после бала Бегемот угощает Маргариту спиртом и пьет сам:

— Ноблесс оближ, — заметил кот и налил Маргарите какой-то прозрачной жидкости в лафитный стакан.

— Это водка? — слабо спросила Маргарита.

Кот подпрыгнул на стуле от обиды.

— Помилуйте, королева, — прохрипел он, — разве я позволил бы себе налить даме водки? Это чистый спирт!

Казалось бы, какая-то фантасмагория. Какой-то абсурд, безумный калейдоскоп. Постоянное смешение реального, даже обыденно-прозаического с иррациональным. Но, с другой стороны, это совершенно не раздражает. Более того, с каждым новым эпизодом кот Бегемот становится все более понятным читателю. Его проделки — это способ наказать людей, совершивших те или иные проступки. Лишь среди своих истинных друзей и соратников Бегемот — настоящий: интересный рассказчик, хороший друг, преданный союзник…

В финале романа, во время последнего полета, кот Бегемот принимает свой истинный облик:

Тот, кто был котом, потешавшим князя тьмы, теперь оказался худеньким юношей, демоном-пажом, лучшим шутом, какой существовал когда-либо в мире. Теперь притих и он и летел беззвучно, подставив свое молодое лицо под свет, льющийся от луны.

Деятельность Бегемота служит причиной того, что уже после исчезновения Воланда со свитой по всей стране начали вылавливать и истреблять черных котов. М. А. Булгаков пишет:

Но были и еще жертвы, и уже после того, как Воланд покинул столицу, и этими жертвами стали, как это ни грустно, черные коты.

Штук сто примерно этих мирных, преданных человеку и полезных ему животных были застрелены или истреблены иными способами в разных местах страны. Десятка полтора котов, иногда в сильно изуродованном виде, были доставлены в отделения милиции в разных городах. Например, в Армавире один из ни в чем не повинных котов был приведен каким-то гражданином в милицию со связанными передними лапами.

Подкараулил этого кота гражданин в тот момент, когда животное с вороватым видом (что же поделаешь, что у котов такой вид? Это не оттого, что они порочны, а оттого, что они боятся, чтобы кто-либо из существ более сильных, чем они, — собаки и люди, — не причинили им какой-нибудь вред или обиду. И то и другое очень нетрудно, но чести в этом, уверяю, нет никакой. Да, нет никакой!), да, так с вороватым видом кот собирался устремиться зачем-то в лопухи.

Навалившись на кота и срывая с шеи галстук, чтобы вязать его, гражданин ядовито и угрожающе бормотал:

— Ага! Стало быть, теперь к нам, в Армавир, пожаловали, господин гипнотизер? Ну, здесь вас не испугались. Да вы не притворяйтесь немым. Нам уже понятно, что вы за гусь!

Вел кота в милицию гражданин, таща бедного зверя за передние лапы, скрученные зеленым галстуком, и добиваясь легкими пинками, чтобы кот непременно шел на задних лапах.

— Вы, — кричал гражданин, сопровождаемый свистящими мальчишками, — бросьте, бросьте дурака валять! Не выйдет это! Извольте ходить, как все ходят!

Черный кот только заводил мученические глаза. Лишенный природой дара слова, он ни в чем не мог оправдаться. Спасением своим бедный зверь обязан в первую очередь милиции, а кроме того, своей хозяйке, почтенной старушке-вдове. Лишь только кот был доставлен в отделение, там убедились, что от гражданина сильнейшим образом пахнет спиртом, вследствие чего в показаниях его тотчас же усомнились. А тем временем старушка, узнавшая от соседей, что ее кота замели, кинулась бежать в отделение и поспела вовремя. Она дала самые лестные рекомендации коту, объяснила, что знает его пять лет с тех пор, как он был котенком, ручается за него, как за самое себя, доказала, что он ни в чем плохом не замечен и никогда не ездил в Москву. Как он родился в Армавире, так в нем и вырос и учился ловить мышей.

Кот был развязан и возвращен владелице, хлебнув, правда, горя, узнав на практике, что такое ошибка и клевета.

Глава третья

Коты, кошки и известные писатели

Коты и кошки от Талейрана и Бюффона

Шарль Морис де Талейран-Перигор (1754–1838) был не только знаменитым дипломатом и мастером политической интриги, но и автором прекрасно написанных «Мемуаров».

На русском языке они впервые были выпущены в 1840 году под названием «Записки князя Талейран-Перигора», и они повествуют о событиях бурной жизни Талейрана, начиная с рождения и заканчивая временем революции 1830 года. В них дипломат представляет вниманию читателей интереснейшую галерею портретов исторических персоналий периода Директории, Консульства, Империи, таких как Наполеон Бонапарт, Жан-Жак Руссо, Дени Дидро, Пьер Бомарше, Оноре де Мирабо и многих других.

По одной из версий, автором текста «Записок» (сейчас таких людей называют литобработчиками) был французский писатель Этьен-Леон де Ламот-Лангон (1786–1864), который прославился своими романами и мистифицированными мемуарами, составленными от имени исторических личностей, среди которых кардинал де Ришелье, Людовик XVIII и графиня Дюбарри.

Помимо описания исторических событий и персонажей, в «Мемуарах» Талейрана, как ни странно, несколько страниц посвящены одному коту по имени Месье Папен.

Талейран рассказывает своим читателям следующее:

Мадам Бонапарте начала просить меня за дюжину клиентов, которым нужны были все-таки хорошие места, после этого я выслушал целую повесть о несчастьях Monsіeur Papin, о жестокости Бонапарте к этому прекрасному созданию, и наконец мог начать разговор.

Но может быть вы теперь спросите меня: кто этот Monsіeur Papin, сделавшийся предметом жестокости первого консула? Я отвечаю, что Monsіeur Papin был четвероногое; толстый прекрасный кот; злой, как старый адвокат; ужас дам, потому что он рвал, царапал кружева, оборки, перья — все, что мог. Он чувствовал свою значительность и потому безнаказанно подшучивал и над значительными людьми, которые в уме наделяли проклятого кота всеми возможными ругательствами — а вслух превозносили его. Я не любил этого мерзкого кота, да и он меня тоже — и потому всегда запускал свои когти мне в ноги, да так искусно, что кровь выступала на чулках. Первый консул, как говорила Жозефина, был моим мстителем, и Monsіeur Papin’у доставалось от него порядком; за то, только что раздавались грозные шаги Бонапарте, проклятое животное убегало или пряталось куда-нибудь под мебель, где и оставалось до самого ухода своего неприятеля.

Чуть ниже Талейран пишет:

Страсть к кошкам так страшна и между тем так обыкновенна; я нашел в купленных мною манускриптах описание любви к кошачьему племени, и это описание показалось мне таким занимательным, что я предлагаю извлечение. Автор — знатная дама, которая всю жизнь делала то, чего бы не должна была делать; у нее были пылкие чувства и множество ума; разговор ее блестел остроумием, и она писала не хуже мадам Севинье; в девушках и замужем носила прекрасное имя — и не слишком заботилась о его сохранении; ветренная в восемьдесят лет точно так же, как в двадцать — она горячку мыслей принимала за увлечение сердца; не щадила ни врагов, ни друзей и была способна к преданности точно так же, как к измене.

Вот ее замечания.

«Я всегда умела находить развлечения, утешающие в печали; я уже говорила о своих привязанностях, но не говорила о своих страстях, — потому что страсти увлекают, — и тот, кто предается им, теряет свое спокойствие. Напротив того, привязанности утешают нас; постоянно доставляют нам новые и даже разнообразные удовольствия; в них нет однообразия, которое ведет за собою отвращение, — обыкновенный конец всех страстей. Счастлив тот, кто обращает страсти свои на предметы незначительные; я говорю по опыту.

С самой ранней молодости я любила животных и беспокоила этой любовью всех окружающих меня; родители баловали меня, и я употребляла во зло их любовь; они непременно должны были доставать мне собак, кошек, птиц, барашков, козлят. У меня был целый зверинец, которому я отдавала все свои заботы; но и тут случилось, что случается везде; я любила одно больше другого; кошек — больше других животных, и всякой раз, как они съедали у меня чижика или щегленка, я думала, что возненавижу их, и приказывала немедленно удалить их от себя, приказывая впрочем, чтобы им не делали никакого зла; но через два или три дня кошки мои опять приходили ласкаться ко мне, и я прощала им, как любовник прощает неверность своей возлюбленной.

Любовь моя к кошкам увеличивалась со дня на день — и я не хотела уже расставаться с ними, несмотря на то, что месье Бюффон оклеветал их.

Родители мои были так добры, что прощали мне эти капризы; но, вышедши замуж, я должна была отказаться от своего зверинца, потому что муж мой мог быть вовсе не так снисходителен. Я оставила у себя одну только кошку, которую терпели только потому, что она приносила пользу в доме, истребляя многочисленных обитателей Крысополиса; в ней имели нужду и потому находили ее прекрасной. Так всегда бывает у людей.

Когда муж мой оставил меня; я снова завела у себя кошек, потому что мне необходимо было любить кого-нибудь. Любимцы мои были прекраснейшие ангорские коты; это премилые животные, веселые, чистоплотные; независимость их характера нравилась мне более всего; — собаки лижут руки, которые бьют их, кошки этого никогда не делают. Конечно, собаки служат образцом верности, защищают своего хозяина и часто издыхают с тоски по его смерти; но я предпочитаю кошек; постоянство их удивительно; многие, которые не знают их, говорят, что кошки привыкают к месту, а не к человеку. Я уверена в противном.

Часто, когда я переменяла квартиру, и друзья мои оставались еще на старой, то они, не дожидаясь, сами прибегали ко мне на новое место; этот инстинкт дает им их независимость. Ни одно животное не имеет столько прелести. Лёкен, достойный соперник Тальма, держал около себя кошек, чтобы изучать прелесть их движений. Карлен, знаменитый арлекин, брал уроки у кошек, этих самых кошек, на которых понапрасну клевещут, как будто бы они были люди. Я слышала от него самого, что все жесты, которым аплодировали на сцене, он перенял у кошек.

Посмотрите, в самом деле, на плавную походку кошки. Посмотрите, когда она бежит или прыгает. Один поэт (Гюйо Дезербье) сказал, что если кошка по какому-нибудь обстоятельству прыгает с крыши, то она летит, а не падает.

Первая страсть этих животных — есть самолюбие; их характер так похож на мой, что мне недоставало только сделаться республиканкой для совершенного сходства.

В то время, когда я восемь месяцев в году проживала в аббатстве у дяди моего аббата Р…, у меня всегда был зверинец, составленный из разных зверей; в нем, кроме лани, была еще у меня маленькая обезьяна, которую подарил мне президент Периньи, и с которой я не могла расстаться, несмотря на то, что это злое, хитрое и безобразное животное играло надо мной ужасные штуки. Одна знакомая дама говорила: „Президент Периньи, не смея подарить вам своего портрета, взамен его подарил эту обезьяну, и прекрасно достиг своей цели; не правда ли, что он похож на нее!“ И в самом деле, сходство было разительное.

Впрочем, все должно иметь конец — а фарсы Коко были бесконечны; он был замешан во всякую беду, перебил все, до чего мог достать, и сделался, наконец, бичом всего аббатства. Наконец, я почувствовала необходимость расстаться с ним и подарила его одному знакомому; но несчастное животное было так привязано ко мне, что не перенесло разлуки и издохло через неделю. Я велела воздвигнуть ему мраморный памятник.

Возвратившись в Париж, я не переставала заниматься своими кошками; их было у меня четырнадцать, и они все спали на моей постели. Я могла на просторе наблюдать их вкусы и характеры; все они были различного свойства. В кошках я заметила множество кокетства и капризов; в котах — необыкновенную учтивость, которая, будучи при наступлении революции изгнана из Франции, перешла, кажется, в котов.

Природа часто производила в них удивительные странности; один котенок родился без хвоста; другой был горбатый, третий, чудо по своей прекрасной шерсти, был настоящее чудовище по своему образованию; я заботилась о нем больше, нежели о других; и он был совершенно здоров. Однажды поднесла я его к зеркалу; он так испугался своего вида, что впал в ужаснейшие конвульсии и тут же издох. Удивительное действие страха или самолюбия.

Наконец, в доказательство того, как вредно предаваться страстям, я приведу тот день, когда вышел декрет, чтобы все дворяне выехали из Парижа немедленно. Я, спеша удалиться, уже выехала за заставу, как, вздумав приласкать своих кошек, увидела, что в огромной корзине, куда я их поместила, недостает одного кота. Тотчас велела я ехать назад в Париж, на свою бывшую квартиру, и нашла несчастного кота, который мяукал так, что у меня сердце разрывалось. Увидев меня, он перестал жаловаться и начал ласкаться ко мне. Но тут я испугалась, потому что пришло уже полтора часа сроку, назначенному для выезда; меня могли остановить, судить, казнить за эту просрочку — потому что я видела уже довольно примеров. Не медля ни минуты, я отправилась в дорогу и счастливо выбралась за город».

В первой части воспоминаний Талейрана все понятно — там речь идет о коте Жозефины, первой жены Наполеона, а вот по второй части возникает два вопроса: кто была эта знатная дама, имевшая страсть к кошкам, и как месье Бюффон оклеветал их?

Относительно дамы ничего определенного сейчас сказать нельзя. Возможно, это была графиня де Морепа? Во всяком случае, в генеалогических таблицах говорится, что брат отца графа де Морепа был аббатом в Руайомоне. Так не это ли было то самое аббатство «дяди моего аббата Р…», о котором написано у Талейрана? Плюс сама Мари-Жанна прожила 89 лет, так что она вполне могла в восемьдесят лет быть ветренной «точно так же, как в двадцать».

Что нам известно о Мари-Жанне де Морепа? Она была женой графа де Морепа, одного из министров Людовика XV, а потом и Людовика XVI. А еще она известна тем, что у нее был белоснежный кот, которого звали Бриллиант, и он играл при Людовике XVI весьма важную роль. В частности, составлялись специальные бюллетени о состоянии его здоровья, и о нем говорили так, словно он был принцем крови. Но Бриллиант оставался при этом котом в самом прямом смысле этого слова, и вот однажды он покинул апартаменты мадам де Морепа и отправился прогуляться. Его любовные похождения завершились в мастерской Людовика XVI, известного своим пристрастием к слесарному делу. Когда король пришел туда, он увидел полный разгром. Его любимые инструменты и поделки были разбросаны по полу. Король в сердцах швырнул в Бриллианта молоток и… убил его на месте.

Конечно, не из-за этого произошла Великая французская революция и не из-за этого Людовика отправили на эшафот, но все равно как-то некрасиво получилось…

Что же касается мадам де Морепа, то, узнав о гибели любимца, она принялась кричать и заливаться слезами. Королю, дабы как-то загладить свою вину, пришлось даже послать к безутешной графине послов во главе с бароном де Бретёйем. После этого во дворце восемь дней говорили только о Бриллианте и о его трагической гибели.

Был окружен котами и кошками и такой знаменитый актер «Комеди Франсэз», как Анри-Луи Лёкен (достойный соперник Франсуа-Жозефа Тальма), который упомянут в «Мемуарах» Талейрана и которого очень высоко ценил сам Вольтер. Он первым из французских актеров сменил напыщенную декламацию, принятую в те времена, на точность жестов, ради чего он постоянно наблюдал за своими питомцами и имитировал кошачьи движения.

* * *

А вот месье Бюффон — это знаменитый натуралист и писатель Жорж-Луи Леклерк де Бюффон (1707–1788), который в своей «Естественной истории животных», написал о кошках так:

Кошка, по-видимому, испытывает сколько-нибудь серьезные чувства только по отношению к самой себе — ее любовь весьма условна; кошка вступает во взаимоотношения с людьми только для того, чтобы сделать из них своих слуг.

Бюффон утверждал:

Известная всем своей врожденной ненавистью к собаке и враждой с нею, кошка отличается от нее не только формой тела и наклонностями, но и во всех отношениях составляет, так сказать, противуположность ей; сколь собака привязчива и верна своему хозяину, и послушается во всем ему, столь кошка переменчива, фальшива и упряма; она неспособна привязываться, лишь привыкает только к месту, а не к людям; так что мы часто видим, что кошка, жившая с кем-нибудь уже несколько лет, при переезде на другую квартиру оставляет хозяев своих и возвращается на старое жилище и привязывается к людям, совершенно ей незнакомым.

Кошка — животное домашнее, но редко кем-нибудь любима, и терпится только, как способствующая удалению мышей, которые немало вредят и причиняют убытку в доме; но если только представляется случай, то им кошка всегда воспользуется, чтобы воровать и лакомиться, и как ее ни наказывают, исправить ее нельзя. Переменчивость и отсутствие всякой любви в натуре кошки сказывается даже и в обращении со своими котятами, которых она иногда как бы страстно любит и тщетно ото всех прячет, иногда совершенно бросает или даже сама их пожирает.

Бюффон постоянно сравнивал кошек и собак. И, да, с ним трудно не согласиться: обычная кошка слабее собаки. Она хитра, робка, но трусит не по своей вине, а потому что принуждена вечно жить со своим заклятым врагом, собакой, которую хозяин обычно еще и больше любит. От такого общества ей не весело, и она стала недоверчива, и прикрывает она свою слабость необыкновенной осторожностью, и походка ее стала нетвердой, и подходит она как-то боком, делая круг, и входит только тогда, когда рядом нет никакой опасности. Разве это значит, что кошка, как говорят некоторые, фальшива? Нет. Она просто осторожна, причем поневоле.

А еще граф де Бюффон написал в своей «Естестественной истории»:

Кошка — неверная услужница, и ее содержат единственно по нужде для противопоставления врагам, более нас беспокоящим и коих мы не можем выгнать. Сие животное хотя и имеет приятности, будучи молодо, но в то же самое время оно заключает в себе врожденную злость, склонность к обману, лицемерие и природное развращение, кои с годами приумножаются, и воспитание ничего иного не производит, как только облекает их личиною притворства.

Это кошка — неверная услужница? А как же тогда кошка герцога Норфолка? Когда в царствование королевы Елизаветы I этот герцог был заключен в лондонский Тауэр, она отыскала своего хозяина, спустившись к нему в печную трубу и показав всему миру образец неповторимой кошачьей верности. Таких примеров можно привести великое множество.

Вообще сообразительность котов и кошек удивительна! В свое время в Париже, в одном монастыре, жила чудесная ангорская кошка. Монастырского повара несколько дней подряд отрывали от своего занятия звонком, проведенным от наружной двери. Он уходил отпирать и всякий раз, возвращаясь, находил, что недоставало одной порции из того, что он приготовил.

Чаще всего пропадала рыба. Тогда он в очередной раз, как позвонили, вместо того, чтобы пойти отворять, стал в стороне и смотрел на свою рыбу. Вскоре монастырская кошка впрыгнула в окно, на стол, схватила кусок и опять выскочила прежней дорогой. Теперь было известно, кто вор. Оставалось узнать, кто звонит. На другой день повар продолжил свои наблюдения и понял, что звонит все та же ангорская кошка, подбираясь к колокольчику по крыше.

Что же касается бюффоновских сравнений кошек и собак, то тут тысячу раз права прекрасная Дельфина де Кюстин[3], которая в одном из писем к Шатобриану писала так:

Вы меня поколотите, если я вам скажу, что привязанность собак меня совершенно не волнует. У них вид приговоренных к тому, чтобы нас любить; это машины верности, а вы знаете про мой страх перед машинами. Да здравствуют коты! Я их предпочитаю собакам. Они более свободные, более независимые, более естественные; человеческая цивилизация не стала для них второй натурой. Они более грациозны, чем собаки; они берут от общества лишь то, что им подходит. Они словно смеются над своим тираном. А когда, по чистой случайности, они любят этого тирана, они не превращаются в жалких рабов, как собаки, что лижут руку, их бьющую.

Да, на самом деле, коты и кошки могут иногда привязываться к своему «хозяину». Бывали примеры, что они даже умирали от горя после смерти близкого им человека. А в Версале у некоего господина Фламана была кошка, каковая показала ему чрезвычайную привязанность и столько сметливости, что любая собака позавидует. Однажды вечером он возвратился довольно поздно с крупной суммой денег, какую он получал каждый год в один и тот же день. Едва отворил он дверь в свою комнату, как его кошка, никогда почти не выходившая оттуда, кинулась к нему под ноги с жалобным мяуканьем, так что ему трудно было идти, и как будто для того, чтобы помешать ему сделать еще хоть один шаг. Наконец, она бросилась к нему на грудь и со страхом смотрела на его постель. Господин Фламан, не понимая, в чем дело, ласкал ее и голосом, и рукой, но кошка не обращала на это никакого внимания. Когда же он стал подходить к постели, она соскочила на пол и ощетинилась: уши ее опустились, спина выгнулась дугой, шерсть на спине поднялась, и хвост проворно зашевелился направо и налево. Господин Фламан немного нагнулся и тут заметил у себя под кроватью чью-то ногу. Не теряя присутствия духа, он взял кошку на руки и сказал: «Пойдем, Биби, пойдем! Целый день взаперти сидела, проголодалась!» С этими словами он вышел, накрепко запер дверь и позвал людей, которые из-под его кровати вытащили разбойника, вооруженного кинжалом…

Можно ли после этого сказать, что кошка не любит того, кто ее любит?

Это главное! А людям, чтобы стать счастливыми, еще предстоит научиться не думать о тех, кто не думает о них… Не ждать тех, кто не ждет их… Влюбляться не в какой-то мифический образ, а в конкретное отношение к себе… Беречь тех, кто их бережет…

Коты и кошки эту науку давно освоили.

А. С. Пушкин называл Бюффона «великим живописцем природы», цитировал его и ценил, и это весьма солидная рекомендация. Несомненно, Бюффон сыграл большую роль в становлении естественно-исторической мысли в XVIII веке, и все наиболее крупные деятели Просвещения находились под влиянием его идей.

Но сейчас читать тексты Бюффона порой смешно. По его мнению, кошка — это «домочадец неверный и лукавый, и держат ее лишь по необходимости». Наверное, такой у графа был личный опыт, и он красной нитью проходит через все его сочинения. Листая страницы «Естественной истории животных» (это 36-томное произведение начало выходить во Франции с 1749 года), то и дело улыбаешься, ведь порой слова автора очень созвучны нашим мыслям, а иногда остается лишь удивленно вскинуть брови.

Бюффоновские описания кошек и собак изобилуют такими понятиями, как коварство и преданность, привязанность и холодность. То есть для описания животных Бюффон заимствует черты, присущие человеку. Выглядит это наивно, но как же это здорово приближает наших меньших братьев к нам и как облагораживающе действует на нас.

Кошка Катарина, тронувшая мрачное сердце Эдгара По

Американский писатель, поэт и эссеист Эдгар Аллан По (1809–1849), создатель классического детектива, триллера, а также жанра психологической прозы, родился в Бостоне. Его литературный дебют состоялся в 1827 году. Потом он служил в армии США, а его полноценная писательская деятельность началась в 1835 году: в марте на страницах ежемесячника «Southern Literary Messenger» появился его рассказ «Береника», а в июне вышло «Необыкновенное приключение некоего Ганса Пфааля». В 1844 году Эдгар По с женой переехали в Нью-Йорк, и там уже его литературная карьера достигла пика.

Любимую кошку писателя звали Катариной, и именно она «вдохновила» его на написание рассказа «Черный кот», ставшего классикой жанра хоррор (новеллы ужаса).

Этот рассказ впервые был напечатан 19 августа 1843 года в еженедельнике «The Saturday Evening Post».

Это очень мрачный рассказ из череды рассказов Эдгара По от лица убийц. Повествование в нем ведется от имени алкоголика, который под действием спиртного впадает в припадки безумного гнева. Его первой жертвой стал черный кот Плутон, который был его «любимым товарищем», которого он сам кормил, и тот ходил за ним повсюду, куда бы он ни шел. Однажды Плутон легко укусил своего хозяина и тот в алкогольном угаре достал из жилетного кармана перочинный нож, взял кота за шиворот и выколол ему глаз.

Некоторое время герой рассказа колебался между раскаянием и упоением собственной порочностью. Наконец, порочность победила, демоны снова взяли верх, и герой рассказа повесил беззащитного кота на дереве в саду. Вот как это описано в рассказе (перевод Н. В. Шелгунова):

Дух злобы, говорю я, довершил мое окончательное падение. Это страстное, неуловимое желание души мучить самого себя, насиловать свой собственный темперамент, делать зло только из любви к злу, побудило меня продолжать, и, наконец, довершить мучения, наносимые мною беззащитному животному. Раз утром я совершенно хладнокровно надел петлю на шею кошки и повесил ее на сучок дерева. Я повесил кошку со слезами на глазах, с горьким раскаянием в сердце; я повесил ее потому, что знал, что она любила меня, и потому, что я чувствовал, что она не была передо мною виновата; я повесил ее потому, что знал, что, делая это, я совершаю преступление — преступление настолько страшное, что оно ставит мою бессмертную душу, если только это возможно, вне бесконечной милости всепрощающего и карающего Судьи.

Кстати, тут в очередной раз происходит «провал логики» переводчика. Рассказ называется «Черный кот», кота зовут мужским именем Плутон, но Н. В. Шелгунов в тексте постоянно говорит о кошке. Это характерно для русскоязычных авторов, которые словно не понимают, что кот и кошка — это разные существа. А вот какого-то объединяющего термина в русском языке, к сожалению, нет (да, есть слова типа «кошара» или «мурлыка», но они вряд ли употребимы в серьезных литературных текстах).

В ту же ночь необъяснимым образом загорелся дом героя рассказа «Черный кот», и на единственной уцелевшей стене он потом нашел силуэт повешенного кота — что-то вроде барельефа, изображающего кота с веревкой вокруг шеи.

Когда рассказчик начал раскаиваться в своей жестокости, в таверне ему встретилась очень похожая кошка (или, скорее всего, тоже кот).

То была черная кошка, очень большая черная кошка, точно такая же большая, как Плутон, но только с тою разницею, что у Плутона на всем теле не было ни единого белого пятнышка, у этой же большое белое пятно, неправильной формы, занимало почти всю грудь.

Взяв ее домой, рассказчик поначалу относился к кошке дружелюбно, но длилось это недолго. В первое же утро обнаружилось отсутствие у кошки того же глаза, и рассказчик начал избегать зверя. Но привязанность кошки к нему росла по мере усиливающегося его к ней отвращения. Она ходила за ним по пятам с упорством, которое трудно было объяснить. А со временем он стал замечать, что пятно на груди кошки принимает форму виселицы.

Как-то раз, в погребе, кошка попала под ноги хозяину. Рассвирепев, тот занес над ней топор, но его остановила жена. В припадке бешенства он высвободил руку и раскроил топором ей череп, а тело замуровал в стену погреба. При этом кошка куда-то пропала.

Когда к нему пришли полицейские, расследовавшие исчезновение жены, из стены раздался жуткий вопль. Полицейские разобрали стену и нашли за ней труп жены, а на ее голове…

На голове ее, с окровавленной разинутой пастью и со сверкающим единственным глазом, сидело ужасное животное, вовлекшее меня в убийство, и предательский голос которого предал меня палачу.

Черный кот тут символизирует дурное предзнаменование. В начале истории рассказчик вспоминал слова своей жены, не совсем чуждой предрассудков, которая, ссылаясь на старинное поверье, утверждала, «что все черные кошки — оборотни», принявшие облик животного ведьмы.

Первого кота зовут Плутон — по имени римского бога подземного мира. В данном контексте явно прослеживается характерное желание героя рассказа перенести вину на нечто внешнее и «роковое». Ужас рассказа «Черный кот» заключается не столько в постепенной деградации героя и совершенном страшном преступлении, сколько в искажении его восприятия добра и зла, а также в медленном убеждении читателя в своей собственной «невиновности». К финалу повествования читатель начинает мыслить категориями преступника, и герой остается частично реабилитированным, зависимым от алкоголя больным. Таким образом, происходит демонстрация чудовищной степени деградации рассказчика и бессилия его окружения. С другой стороны, рассказ много говорит и о психологии самого автора. В нем Эдгар По излил страх перед собственными демонами и пороками: писатель тоже страдал от алкогольной зависимости и всю жизнь боялся причинить вред жене, ударить ее или оскорбить. Те же страхи терзали его и по отношению к кошке. И хотя Эдгар По никогда не поднимал руку ни на Вирджинию, ни на Катарину, в «Черном коте» он рассказал именно о том, что его жутко пугало.

В реальности у писателя была очень непростая жизнь: его жена Вирджиния (они поженились 16 мая 1836 года, она приходилась ему двоюродной сестрой, и к свадьбе ей было всего тринадцать лет) болела туберкулезом, и из бедности они почти не вылезали. Эдгар По сотрудничал с несколькими журналами, но никогда не зарабатывал достаточно денег.

Кошка же была их верным спутником: она сидела на плече писателя, когда он работал, или прижималась к Вирджинии, согревая ее в плохо отапливаемом помещении.

Эдгар По беззаветно любил свою жену, но его постоянно мучил страх, что он может причинить ей боль. Вероятно, этот страх происходил из чувства вины, вызванного тем, что он не может обеспечить жене достойную жизнь. Порой ему казалось, что даже кошка служит Вирджинии лучше, чем он. Вот и получилось, что в рассказе «Черный кот» Эдгар По дал выход своим страхам и комплексам — людям со слабой психикой и неустойчивой нервной системой читать этот рассказ не рекомендуется.

Вирджиния умерла 30 января 1847 года. После похорон Эдгар По оказался прикован к постели — слишком тяжелой оказалась утрата для его тонкой нестабильной натуры.

Эдгар По прожил всего 40 лет, и его короткая жизнь и загадочная смерть не дают покоя любопытным и по сей день.

Писатель обожал кошек. Точнее, кошку, которая прожила с ним почти десять лет и во многом повлияла на его судьбу: от литературного творчества до личной жизни.

Началось все с того, что в 1836 году Эдгар По, всю молодость проведший в скитаниях, нищете и попытках заработать денег литературой и журналистикой, приехал в Балтимор к своей тетушке. Миссис Мария Клемм и ее дочь Вирджиния относились к нему по-дружески и поддерживали его в стремлении добиться успеха. При этом семья Клемм жила крайне бедно. Миссис Клемм была парализована и получала лишь мизерную пенсию, а ее дочь зарабатывала на жизнь шитьем. Но в их доме По неожиданно не только обрел приют, но и встретил тех, кто многое изменил в его судьбе, — будущую жену и кошку.

Вирджинии, как уже говорилось, было тринадцать, когда 27-летний По сделал ей предложение. Их брак был основан больше на дружбе, чем на любви. В новой семье, которая вынуждена была переезжать из города в город — из Балтимора в Филадельфию, в Нью-Йорк и обратно в Балтимор, появилась кошка по кличке Катарина. Некоторые биографы полагают, что котенка подарила Эдгару По жена, но точных сведений о том, как именно в доме завелась кошка, нет.

В семье, где жили трое людей (миссис Клемм повсюду следовала за дочерью и зятем), неожиданно воцарилась Катарина — обычная кошка, которую По описывал как черепаховую. Хотя она, скорее всего, была несколько иного окраса, поскольку в других воспоминаниях она изображена как кошка в ярко-оранжевых и черных отметинах. Катарину, быстро заслужившую безоговорочную любовь и обожание, знали все гости. Она стала хозяйкой дома, и люди принадлежали ей, а не она им. В одном из писем Эдгар По писал: «Я понял, что повзрослел по еще одному пути, по-кошачьему. И этот путь показался мне очень приятным, и я чувствую, что раскрылся для себя еще больше».

В семье По не было принято называть друг друга полными именами, поскольку церемоний никто не любил. Так, Мария стала Медди, Вирджиния — Сисси, Эдгар — Эдди, а Катарина — Кейт. Кейт и Сисси стали неразлучны. Эдгар По, для которого кошка сделалась другом, даже ревновал Катарину к жене и полагал, что кошка могла бы любить больше его, а не выражать такую безмерную преданность Вирджинии.

В 1842 году у Вирджинии обнаружили туберкулез. Она обладала удивительно красивым высоким голосом и часто пела под аккомпанемент арфы, и вот однажды вечером друзья собрались послушать, как поет хозяйка. Но голос Вирджинии вдруг оборвался, а из горла хлынула кровь. Врач, которого вызвал Эдгар По, обнаружил, что женщина больна, и прописал ей постельный режим. Кошка провела много дней в постели хозяйки, согревая хозяйку своим теплом.

Писателя такая преданность одновременно и восхищала, и раздражала.

Так появился рассказ «Черный кот». А потом страх и неуверенность писателя, нищета, окружавшая его всю жизнь, выплеснулись на страницы других произведений, в которых часто в качестве демонической силы присутствовали коты и кошки. А героинями становились умирающие молодые женщины, очень похожие на Вирджинию.

Помимо алкоголя, Эдгар По был очень увлечен женщинами: он часто влюблялся, но даже от любовниц требовал особого отношения к кошке и всегда замечал, как и кто обходится с его любимицей.

В начале 1840-х гг. супруги жили в Филадельфии, и Эдгар По уже зарабатывал достаточно денег, чтобы нормально содержать семью. Но его преследовали неудачи. Сначала болезнь жены, затем увольнение из журнала, с которым писатель активно сотрудничал, а затем о романах мужа стало известно Вирджинии, обвинившей в своем скором угасании его бесконечных любовниц. В нетопленом доме почти нечего было есть. Катарина, которая временно жила у миссис Клемм, была перевезена в Нью-Йорк, куда решено было переехать всем семейством.

Едва Эдгар По появился в Нью-Йорке, ему стало известно, что его произведения хорошо продаются и известны не только в США, но и в Англии, Франции, Шотландии. Обрадованный и вдохновленный писатель стал работать с удвоенной силой, а Катарина всегда лежала при этом на его плече. Миссис Клемм старалась поддержать в доме уют и ухаживала за умирающей дочерью. В декабре 1846 года дом посетила Мэри Гоув Николс, американская писательница, давно знакомая с семейством и его положением. Многие, как и миссис Николс, посещали По из желания помочь писателю, у которого на руках оказалась умирающая супруга, а бесконечное безденежье не давало возможности купить необходимые лекарства и обеспечить Вирджинии приличное питание. Гости приносили лакомства, старались поддержать Эдгара По и миссис Клемм, которые вдвоем ухаживали за Вирджинией.

Мэри Гоув Николс потом написала:

Она лежала на соломенной постели, закутанная в плащ своего мужа, а на груди у нее лежала большая, черепахового цвета, кошка. Удивительная кошка как будто чувствовала всю свою великую полезность. Плащ и кошка были для страдающей единственными способами согреться, разве только ее муж держал ее руки, а мать согревала ей ноги.

Когда Вирджиния умерла, Эдгар По утратил ту единственную, что удерживала его хоть немного от падения, впал в полубезумие и почти постоянно пил. Жена, умирая, попросила Мэри Луизу Шью (женщину, которая занималась благотворительностью и помогала нуждающимся людям, а посему была частой гостьей в доме По, ухаживая за больной и облегчая ее страдания) не покидать его. Писатель вел себя настолько ужасно, что все друзья отвернулись от него. А вот миссис Шью не оставила его в беде: она ухаживала за ним, пока он окончательно не поправился, и за это время они сильно сблизились.

7 октября 1849 года Эдгар По скончался в больнице, и смерть его до сих пор покрыта завесой тайны. Одни считают, что писатель умер от злоупотребления алкоголем — замерз в придорожной канаве и был ограблен, а уже затем был доставлен в больницу. Но эта версия никем не доказана, как и та, что утверждает, будто Эдгар По подкармливал бродячих котов и кошек, ласкал их, брал на руки и «был укушен бешеной кошкой».

Что же касается Катарины, то ее литературный образ надолго пережил ее саму, а также хозяйку и хозяина.

Кот Мисуф Александра Дюма

Александр Дюма-отец (1802–1870) — один из самых читаемых французских авторов, мастер приключенческого романа. Две самые известные его книги — «Граф Монте-Кристо» и «Три мушкетера» были написаны в 1844–1845 гг. Мы не будем вдаваться в литературоведческие споры о реальном авторстве этих произведений, ибо не это является темой книги. Отметим лишь, что под именем Дюма вышло огромное количество исторических романов, и помимо этого его перу принадлежат также пьесы, статьи и книги о путешествиях.

У Александра Дюма также есть книга «История моих животных», вышедшая в свет в 1867 году, и в ней изложен интересный случай:

Моя мать была жива, а я служил у господина герцога Орлеанского, и это давало полторы тысячи франков.

Я был занят работой с десяти часов утра до пяти часов пополудни.

Мы жили на Западной улице, и у нас был кот по имени Мисуф.

Этот кот упустил свое назначение: ему следовало бы родиться собакой.

Каждое утро я выходил в половине десятого — мне требовалось полчаса на то, чтобы дойти от Западной улицы до моей канцелярии, расположенной в доме № 216 по улице Сент-Оноре, — каждое утро я уходил в половине десятого и каждый вечер возвращался в половине шестого.

Каждое утро Мисуф провожал меня до улицы Вожирар.

Каждый вечер Мисуф ждал меня на улице Вожирар.

Там была для него граница, круг Попилия. Не помню, чтобы он когда-нибудь переступил эту черту.

И что любопытно — в те дни, когда какое-либо обстоятельство мешало мне исполнить сыновний долг, и я не должен был вернуться к обеду, можно было сколько угодно открывать Мисуфу дверь: свернувшись в позе змеи, кусающей свой хвост, Мисуф не трогался со своей подушки.

Напротив, в те дни, когда я должен был прийти, если Мисуфу забывали отворить дверь, он царапал ее когтями до тех пор, пока ему не открывали.

Моя мать, обожавшая Мисуфа, называла его своим барометром.

— Мисуф указывает мне дурные и хорошие дни, — говорила эта восхитительная женщина. — Дни, когда ты приходишь, для меня ясные, а когда не приходишь — дождливые.

Бедная матушка! Подумать только — лишь в тот день, когда мы утратим эти сокровища любви, мы замечаем, как мало ценили их, пока обладали ими; только тогда, когда мы уже не можем видеть тех, кого любили, мы вспоминаем, что могли бы видеть их чаще, и раскаиваемся в том, что не насмотрелись на них!..

Итак, я заставал Мисуфа посреди Западной улицы, там, где она выходит на улицу Вожирар: он сидел на заду, устремив взгляд в даль улицы Ассаса.

Завидев меня издали, он начинал бить хвостом по мостовой, затем, по мере того как я приближался, вставал и начинал прогуливаться поперек улицы Вожирар, задрав хвост и выгнув спину.

Как только я вступал на Западную улицу, Мисуф, как собака, ставил лапы мне на колени; затем, подскакивая и оглядываясь через каждые десять шагов, он направлялся к дому.

В двадцати шагах от дома он оборачивался в последний раз и убегал. Через две секунды в дверях показывалась моя мать.

Благословенное видение, скрывшееся навеки; я все же надеюсь, что оно ждет меня у других врат…

Вот о чем я думал, милые читатели; вот какие воспоминания вызвало имя Мисуфа.

Поясним. Александр Дюма родился в семье генерала Тома-Александра Дюма, а мать его звали Мария-Луиза Лабуре. Дюма считался квартероном, так как его бабушка по отцовской линии была чернокожей рабыней с острова Гаити.

У герцога Орлеанского Дюма работал с 10 апреля 1823 года сверхштатным писцом с окладом 1200 франков в год, а с февраля 1824 года — 1600 франков в год. С 10 апреля 1824 года он уже работал делопроизводителем. Канцелярия находилась на четвертом этаже дворца Пале-Руаяль. В феврале 1827 года Дюма был переведен в канцелярию вспомоществований, с января 1828 года работал в архиве, а с 20 июня 1829 года и до событий Июльской революции служил помощником библиотекаря все у того же герцога Орлеанского.

Западная улица, о которой говорит Дюма, была расположена на левом берегу Сены, и с 1868 года она составляет южный отрезок современной улицы Ассаса (между улицей Вожирар и авеню Обсерватории). А вот улица Вожирар — это одна из самых длинных улиц в Париже, которая идет от Люксембургского сада в юго-западном направлении.

Простому читателю совершенно не понятно, что такое круг Попилия, о котором говорит Дюма. Тут имеется в виду оригинальный дипломатический прием, который применил Кай Попилий Ленат, живший во II веке до н. э. Он был послан Римом к сирийскому царю Антиоху IV с требованием прекратить завоевание Египта. Когда Антиох попросил дать ему время на размышление, Попилий очертил около него круг на земле и заявил: «Прежде чем выйти из этого круга, дай точный ответ, который я бы мог передать сенату». Пораженный неожиданным демаршем, сирийский царь уступил. Эту историю нам поведал древнеримский историк Тит Ливий.

А теперь несколько слов о весьма одаренном коте Мисуфе, который всегда точно знал время, когда его хозяин возвращался домой.

Каждое утро Мисуф провожал своего хозяина до улицы де Вожирар. И каждый день вечером он приходил на то же место, чтобы с любовью встретить и проводить Александра Дюма до дома.

Но самым необычным в этом для людей почему-то считается то, что если случайно какие-то непредвиденные обстоятельства вынуждали Дюма отодвинуть обычное время возвращения, Мисуф и не думал вставать с подушки.

Только что тут удивительного?

Разве не является доказанным тот факт, что коты и кошки обладают не только свободолюбивым духом, но и замечательной телепатией. Проще говоря, Мисуф был как точный прибор, что всегда четко показывал, когда Дюма придет домой.

Кошачий поэт Шарль Бодлер

Французский поэт, критик и эссеист Шарль Бодлер (1821–1867) так любил кошек, что посвящал им стихи, которые буквально фонтанируют кошачьей одержимостью. Бодлер также известен своими прогулками в поисках бездомных котов и кошек. Он разгуливал по улицам с консервами в руках, одурманенный абсентом и опиумом…

Любимого кота Бодлера звали Тиберий. Журналист Теодор де Грав в статье, посвященной поэту, вспоминает такой случай:

Сегодня годовщина смерти Шарля Бодлера; эта дата вернула мне в память странную драму, которой я был свидетелем однажды утром, в то время, когда знаменитый автор «Цветов зла» еще жил в Париже.

В тот день, зайдя к нему домой, я застал его склонившимся над своим рабочим столом, его правая рука лихорадочно бегала по бумаге, в то время как левая, время от времени, ныряла в мех большого ангорского кота, лениво раскинувшегося рядом со своим хозяином на мягкой подушке.

При звуке моего приближения кот поднял голову, выразил свой гнев несколькими ругательствами и, взмахнув хвостом, как обезглавленная змея, покинул подушку и исчез под шкафом.

Признаюсь, я не пытался его удержать, наоборот, я даже подбодрил его бегство резким взмахом и свистом гибкой трости, которую я держал в руке. Этого было достаточно, чтобы он больше не появлялся.

— Вы не любите Тиберия, — сказал Бодлер, протягивая мне руку: — Но и он не любит вас, — добавил он, улыбаясь.

— Признаюсь, я не люблю кошек.

— Мой дорогой друг, кошки, поверьте, не так глупы, как кажутся, особенно этот кот. Этот мерзавец понимает все сладострастия, и еще вчера он подарил мне зрелище самой утонченной жестокости. Представьте себе, что он принес мне сюда мышку, которую он раздобыл, не знаю где; он бросил ее в моем кабинете и потратил два часа на то, чтобы убить ее. Хитрец!

— И вы позволили это делать этому чудовищу?

— Мой дорогой друг, жестокость на самом деле — это единственная разумная вещь, которая приближает человека к животному.

— И поэтому, конечно же, вы дали своему коту мужское имя, потому что вы называете его Тиберием!

— Это не просто мужское имя, это имя императора. Впрочем, Тиберий устроен, как и все существа, которых судьба сделала высшими, он подчиняется только своим инстинктам. Иногда он, может быть, заходит слишком далеко, но это его так забавляет.

И поэт принялся хохотать тем самым пронзительным металлическим голосом, который прекрасно помнят его друзья.

Разбору семантики кошачьего образа в текстах Бодлера посвящен целый ряд научных исследований. Например, историк литературы О. В. Альбрехт пишет:

«Анализ оригинальных текстов трех стихотворений из „Цветов зла“, посвященных кошкам, позволяет установить смысловые составляющие образа: всезнание, мудрость, причастность теневому началу мира, сближение с образами языческих божеств, идолов; мотив кошачьего взгляда, зрачков; мотивы металлического, каменного и холодного во внешности кошек; мотивы электричества, огня; мотивы запаха, аромата, дурмана, зелья; мотивы женственности и сексуальности. Все эти смысловые компоненты приводят к выводу о связи образа кошек с мотивами мифологического „нижнего мира“, демонизма».

Отмечается, что образ кошки имеет в европейской культуре «устойчивые коннотации, связанные в основном с его средневеково-христианской трактовкой». Коннотации — это сопутствующие значения, такие как «демонизм», «колдовство» и «похоть», прочно закрепившиеся в культуре и литературе до XIX века.

К несчастью, с котами и кошками в средневековой Европе связывались разнообразные (порой совершенно дикие) суеверия, и такое отношение категорически не устраивало Бодлера. Он поэтизировал зло как силу, которая, как пишет историк литературы О. В. Альбрехт, может «опротестовать современный мир, имеющий в качестве культурной базы именно христианство». Но при этом также крайне важной для Бодлера темой были одиночество и отверженность… Соответственно, для него коты и кошки с их репутацией одиночек были наилучшими собеседниками для отвергнутого лирического героя. Они — украшение затворнической жизни «страстных любовников» (amoureux fervents) и «суровых ученых» (savants austères).

Филологи Роман Якобсон и Клод Леви-Стросс в своей статье, посвященной сонету Бодлера «Кошки», приписывают бодлеровским кошкам «роль посредников, носителей смысла, связывающего воедино весь человеческий опыт; в конечном счете, роль носителей высшего знания».

Кстати, именно такими, похожими на древних сфинксов или вещих идолов, увидел котов французский поэт Шарль Бодлер, адресовавший им три стихотворения в «Цветах зла» («Кошки», «Кот», «Кошка»).

ЛИЛИЯ ЛЕОНИДОВНА БЕЛЬСКАЯ

советский, позднее израильский литературовед

В «Цветах зла» Бодлера (1857 год) имеется несколько текстов, целиком посвященных котам и кошкам. Вот, например, его стихотворение «Кот» в переводе П. Г. Антокольского:

Двухцветной шкурки запах сладкий

В тот вечер я вдохнул слегка,

Когда ласкал того зверька

Один лишь раз, и то украдкой.

Домашний дух иль божество,

Всех судит этот идол вещий,

И кажется, что наши вещи —

Хозяйство личное его.

Его зрачков огонь зеленый

Моим сознаньем овладел.

Я отвернуться захотел,

Но замечаю удивленно,

Что сам вовнутрь себя глядел,

Что в пристальности глаз зеркальных,

Опаловых и вертикальных,

Читаю собственный удел.

Или вот, например, его сонет «Кошки» в переводе П. Ф. Якубовича:

От книжной мудрости иль нег любви устав,

Мы все влюбляемся, поры достигнув зрелой,

В изнеженность и мощь их бархатного тела,

В их чуткость к холоду и домоседный нрав.

Покоем дорожа и тайными мечтами,

Ждут тишины они и сумерек ночных.

Эреб в свой экипаж охотно впрег бы их,

Когда бы сделаться могли они рабами!

Святошам и толпе они внушают страх.

Мечтая, вид они серьезный принимают

Тех сфинксов каменных, которые в песках

Неведомых пустынь красиво так мечтают!

Их чресла искр полны, и в трепетных зрачках

Песчинки золота таинственно блистают.

А это стихотворение «Кот» в переводе Эллиса (Л. Л. Кобылинского):

I

Как в комнате простой, в моем мозгу с небрежной

И легкой грацией все бродит чудный кот;

Он заунывно песнь чуть слышную поет;

Его мяуканье и вкрадчиво и нежно.

Его мурлыканья то внятнее звучат,

То удаленнее, спокойнее, слабее;

Тот голос звуками глубокими богат

И тайно властвует он над душой моею.

Он в недра черные таинственно проник,

Повиснул сетью струй, как капли, упадает;

К нему, как к зелию, устами я приник,

Как строфы звучные, он грудь переполняет.

Мои страдания он властен покорить,

Ему дано зажечь блаженные экстазы,

И незачем ему, чтоб с сердцем говорить,

Бесцельные слова слагать в пустые фразы.

Тот голос сладостней певучего смычка,

И он торжественней, чем звонких струн дрожанье;

Он грудь пронзает мне, как сладкая тоска,

Недостижимое струя очарованье.

О чудный, странный кот! Кто голос твой хоть раз

И твой таинственный напев хоть раз услышит,

Он снизойдет в него, как серафима глас,

Где все утонченной гармониею дышит.

II

От этой шубки черно-белой

Исходит тонкий аромат;

Ее коснувшись, вечер целый

Я благовонием объят.

Как некий бог — быть может, фея —

Как добрый гений здешних мест,

Всем управляя, всюду вея,

Он наполняет все окрест.

Когда же снова взгляд влюбленный

Я устремив в твой взор гляжу —

Его невольно вновь, смущенный,

Я на себя перевожу;

Тогда твоих зрачков опалы,

Как два фонарика, горят,

И ты во мгле в мой взгляд усталый

Свой пристальный вперяешь взгляд.

Историк литературы О. В. Альбрехт пишет:

«Кошки — персонажи Бодлера — оказываются связанными с „теневой“ стороной действительности <…> Кошки Бодлера ответственны, по сути, за иррациональное знание (вспомним мотив „колдовства“ в образе кошек). С образом кошки оказывается устойчиво связанным мотив темноты».

В сонете «Кошки» Эреб — это персонификация мрака из греческой мифологии, сын Хаоса и брат Ночи. Эреб взял бы их (кошек) в похоронные гонцы, «когда бы сделаться могли они рабами», то есть когда бы они захотели склонить к службе свою гордость.

«Его зрачков огонь зеленый моим сознаньем овладел…» Многообразно представленный в бодлеровских текстах мотив кошачьих глаз и зрачков также связан с мотивами темноты и сна. Романтический герой Бодлера «погружается» в кошачьи глаза, как в темноту, в вечность, в смерть, в одиночество…

«В трепетных зрачках песчинки золота таинственно блистают…» В текстах Бодлера, когда речь идет о кошачьих глазах, часто упоминаются металлы, кристаллы, камни, песок. И это не просто метафора. По мнению О. В. Альбрехт, «подобная интерпретация мотива глаз и зрачков подчеркивает момент декоративности в образе бодлеровских кошек, тем самым возвращая нас к идее кошек-идолов, языческих божеств». К идее «тех сфинксов каменных, которые в песках неведомых пустынь красиво так мечтают».

Прозаик и поэт романтической школы Теофиль Готье, у которого, кстати, жили кот и кошки Гаврош, Эпонина и Серафита, говорил так: «Если вы понравитесь кошке, она позволит вам стать ее другом, но хозяином — никогда!» В котах и кошках он разбирался прекрасно, а о Бодлере писал:

Так как мы заговорили об исключительных вкусах и маленьких маниях поэта, то скажем, что он обожал кошек, подобно ему влюбленных в ароматы и приводимых запахом валерьяны в какую-то экстатическую эпилепсию. Он любил этих очаровательных животных, покойных, таинственных, мягких и кротких, с их электрическими вздрагиваниями, с их любимой позой сфинксов, которые, кажется, передали им свои тайны; они бродят по дому бархатными шагами, как genii loci (гении места), или приходят, садятся на стол около писателя, думают вместе с ним и смотрят на него из глубины своих зрачков с золотистыми крапинками с какой-то разумной нежностью и таинственной проницательностью. Они как бы угадывают мысль, спускающуюся из мозга на кончик пера и, протягивая лапку, хотят поймать ее на лету. Они любят тишину, порядок и спокойствие, и самое удобное место для них — кабинет писателя. Они с удивительным терпением ждут, чтобы он окончил свою работу, и все время испускают гортанное и ритмичное мурлыканье, точно аккомпанемент его работы. Иногда они приглаживают языком какое-нибудь взъерошенное местечко своего меха, потому что они опрятны, чистоплотны, кокетливы и не терпят никакого беспорядка в своем туалете, но все это они делают так скромно и спокойно, как будто опасаются развлечь его или помешать ему.

Ласки их нежны, деликатны, молчаливы, женственны и не имеют ничего общего с шумной и грубой резкостью, свойственной собакам, которым между тем выпала на долю вся симпатия толпы.

Все эти достоинства были оценены Бодлером, который не раз обращался к кошкам с прекрасными стихами — в «Цветах зла» их три, — где он воспевает их физические и моральные качества; и он часто их выводит в своих сочинениях как характерную подробность. Кошки изобилуют в стихах Бодлера, как собаки на картинах Паоло Веронезе, — и служат как бы его подписью. Надо также сказать, что у этих красивых животных, благоразумных днем, есть другая сторона — ночная, таинственная, кабалистическая, которая очень пленяла поэта. Кошка, со своими фосфорическими глазами, заменяющими ей фонари, с искрами, сверкающими из ее спины, без страха бродит в темноте, где встречает блуждающие призраки, колдуний, алхимиков, некромантов, вызывателей теней, любовников, мошенников, убийц, серые патрули и все эти темные лары, которые выходят и работают только по ночам. По ее виду кажется, что она знает самые последние новости шабаша и охотно трется о хромую ногу Мефистофеля. Ее серенады под балконом других кошек, ее любовные похождения по крышам, сопровождаемые криками, подобными крикам ребенка, которого душат, придают ей достаточно сатанинский вид, оправдывающий до известной степени отвращение дневных и практических умов, для которых тайны Эреба не имеют никакой привлекательности.

Но какой-нибудь доктор Фауст, в своей келье, заваленной старыми книгами и алхимическими инструментами, всегда предпочтет иметь товарищем кошку. Сам Бодлер был похож на кошку — чувственный, ласковый, с мягкими приемами, с таинственной походкой, полный силы при нежной гибкости, устремляющий на человека и на вещи взгляд, беспокойно светящийся, свободный, властный, который трудно было выдержать, но который без предательства, с верностью привязывался к тем, на кого хоть раз устремила его независимая симпатия.

Кошачий «воспитатель» Марк Твен

Для начала небольшое отступление: у 26-го президента США Теодора Рузвельта имелись коты Слипперс и Том Кварц. Так вот имя Том Кварц было позаимствовано из одного из рассказов Марка Твена: так там звали кота некоего Дика Бейкера. А Марк Твен (он же Самуэль Ленгхорн Клеменс) (1835–1910) сам имел пристрастие к котам и кошкам. Он любил их больше, чем людей, и нам известны имена, по меньшей мере, 32 его питомцев: Вельзевул, Бладцерскит, Кислый Маш, Таммани, Мыльный Сал…

Марк Твен родился в маленьком городке Флорида (штат Миссури), а его творческий псевдоним произошел от термина речной навигации. Тогда он был помощником лоцмана на Миссисипи, и выкрик «mark twain» (метка двойка) означал, что согласно отметке на лотлине (веревке с грузом для измерения глубины) достигнута минимальная глубина, пригодная для прохождения речных судов — 2 морские сажени или примерно 3,7 м.

Творчество Марка Твена охватывает множество жанров: юмор, сатиру, философскую фантастику, публицистику и т. д. А вот если бы он не стал писателем, то он определенно мог бы работать кошачьим дрессировщиком. Марк Твен очень любил котов и кошек, и он утверждал, что они единственные из всех живых созданий, не созданные для рабства. Многие его питомцы умели выполнять разные забавные трюки, например, ложиться и притворяться спящими, когда хозяин приказывает им «спать».

На протяжении всей жизни коты и кошки занимали в сердце писателя особое место. Он говорил: «Если бы можно было скрестить человека с кошкой, это улучшило бы людскую породу, но повредило бы кошачьей».

Любовь к животным всегда была одной из характернейших черт Твена. В одном из отброшенных вариантов его книги «Таинственный незнакомец» есть такие слова: «Животные не оставляли его в покое — настолько он им нравился; и он испытывал такое же чувство по отношению к ним». Твен говорит здесь о своем герое, но его слова могут быть отнесены и к нему самому. В годы детства Твена кошки в их доме водились десятками.

МОРИС ОСИПОВИЧ МЕНДЕЛЬСОН

советский американист, критик и литературовед

И в самом деле, в жизни Марка Твена не было, пожалуй, такого периода, когда бы он не окружал себя котами и кошками. Он совершенно серьезно считал, что без них дом — это не дом, а лишь какое-то временное пристанище. Он говорил: «Что мне нужно от жизни, кроме жены, которую я обожаю? Кошку, старую кошку с котятами».

В разное время у него жили до девятнадцати котов и кошек одновременно, и каждое животное имело имя: помимо вышеперечисленных, еще и Сатана, Грех, Баффало Билл, Зороастр, Палестина, Болтун и т. д. Для писателя было делом чести — найти необычное имя для каждого из своих питомцев.

Рассказывают, что в доме Марка Твена жила необыкновенной красоты трехцветная кошка, предпочитавшая отдыхать на круглом обеденном столе, застланном ярко-красной скатертью. Писатель никогда не прогонял свою любимицу, каждый раз объясняя дочкам, что красный цвет подчеркивает красоту ее шубки. Одного из котов звали Апполинарис, и именно ему каждое Рождество поручали почетную роль: побыть с сестрами, пока в соседней комнате развешивали традиционные чулки с подарками. В этот торжественный вечер коту повязывали нарядный бант.

Марк Твен настолько сроднился со своими многочисленными питомцами, что даже перенял от них некоторые повадки. Например, когда он сердился, по воспоминаниям близких, он даже фырчал по-кошачьи. Дочки Оливия Сьюзен, Клара и Джейн (Джин), чтобы увидеть его таким, специально выводили отца из себя. Нет, девочки не были злыми и эгоистичными созданиями, просто им нравилось наблюдать, как отец становится похожим на большого кота, и они каждый раз в полном восторге кричали: «Ах ты, скверный сердитый кот!»

Сам Марк Твен считал, что дети должны расти вместе с животными, которых в их большом доме в Хартфорте (штат Коннектикут) было множество. Из-за финансовых проблем при переезде в Европу в 1867 году всех питомцев пришлось оставить в Америке, о чем семья горько сожалела. Как-то, сравнивая папу с мамой, уже взрослая дочь Оливия Сьюзен заметила, что разница между ними в том, что «мама любит мораль, а папа любит кошек».

Путешествуя по другим странам в качестве журналиста, Марк Твен старался «брать в аренду» местных котов и кошек. Один из таких эпизодов описал его биограф Альберт Биглоу Пейн. Приехав на лето в город Дублин (штат Нью-Хемпшир), 71-летний писатель попросил местных жителей предоставить ему в аренду котов и кошек — и ему принесли троих. Твен забрал всех: одного из них он назвал Мешковина (Sackcloth), а два других были так похожи друг на друга, что получили одно имя на двоих — Огарки (Ashes). «Он не хотел брать их навсегда, тогда бы это означало, что после его отъезда котики бы остались без присмотра, — пишет Пейн. — Вместо этого он предпочитал арендовать их и платить достаточно, чтобы о них хорошо заботились».

Утверждается, что коты и кошки не воспринимают дрессировку. Но они не воспринимают ее как процесс обучения. Однако они любят играть, то есть они поддаются какому-то подобию дрессировки, если это игра, которая вписывается в рамки привычной жизни. Просто с немного изменившимися условиями. Так вот, среди котов и кошек Марка Твена встречались очень даже хорошо «дрессированные»: они по звону колокольчика сбегались в определенное кресло, а по приказу «спать» могли прикинуться спящими. Животные Марка Твена имели свои пристрастия: больше всего им нравилось наблюдать за тем, как писатель играет в бильярд.

Главным любимцем Твена стал кот Бамбино, который появился у него в последние годы жизни. Дочь Клара как-то во время болезни приручила котенка и оставила его в своей палате санатория. Когда же сотрудники санатория обнаружили кота, Кларе пришлось от него избавляться. Тогда-то она и решила подарить его отцу.

Марк Твен — большой оригинал в области «воспитания» котов и кошек — научил Бамбино лакать воду лапой и этой же лапой гасить огонек свечки в маленькой лампе, от которой писатель прикуривал свои любимые сигары (говорят, что писатель, если бодрствовал, то держал сигару во рту 99 % времени). Когда ему мешал огонек лампы, он делал знак коту: два раза кивал, и кот гасил огонек свечки лапкой, вспрыгивая на тумбочку. Этим умением Бамбино писатель гордился настолько, что ни один его гость не мог покинуть дом, не посмотрев на это представление. Когда кот пропал, Марк Твен даже написал объявление о пропаже в местную газету: «Пропал кот. Большой и интенсивно-черный, упитанный, с бархатной шерсткой. Есть изящный белый узор на грудке. Трудно найти при обычном освещении».

Безусловно, коты и кошки нашли место и в творчестве писателя.

В знаменитой повести «Приключения Тома Сойера», вышедшей в 1876 году, есть глава про «болеистребитель», в которой загрустивший мальчик скормил рыжему коту Питеру снадобье, которое должно было развеять грусть Тома, а вместо этого заставило бедное животное «пуститься в пляс».

Вот фрагмент этой повести в переводе М. А. Энгельгардта:

Том почувствовал, что пора очнуться. Этот род жизни был, пожалуй, достаточно романтичным для его отцветших надежд, но слишком уж мало в нем было чувства и слишком много волнующего разнообразия. Итак, он стал искать способ избавления и, наконец, решил сделать вид, что ему очень нравится «болеистребитель». Он так часто стал просить его у тетки, что надоел ей, и она сказала ему, что он может пользоваться им сам и не приставать к ней. Будь на его месте Сид, к ее удовольствию не примешивалось бы никаких подозрений, но имея дело с Томом, она решила втайне следить за бутылкой. Она убедилась, что снадобье действительно убывает, но ей и в голову не пришло, что мальчик лечил им щель в полу гостиной.

Однажды Том собирался угостить щель порцией лекарства, когда вошел теткин рыжий кот, мурлыкая, жадно поглядывая на чайную ложечку и очевидно прося попробовать. Том сказал:

— Не проси, если не хочешь, Питер.

Но Питер дал понять, что он хочет.

— Ты уверен в этом?

Питер был уверен.

— Ну, если ты просишь, то я дам, потому что я не скупой, но если тебе не понравится, то пеняй на себя.

Питер изъявил готовность, и Том открыл ему рот и влил ложку «болеистребителя». Питер подпрыгнул на два аршина, испустил боевой клич и заметался по комнате, наталкиваясь на мебель, опрокидывая цветочные горшки, производя всеобщий беспорядок. Затем он поднялся на задние лапы и пустился в пляс, в каком-то бешеном веселье, закинув голову назад и выражая диким голосом свое несказанное блаженство. Потом снова заметался по комнате, оставляя хаос и разрушение на своем пути.

Тетка Полли вошла как раз вовремя, чтобы увидеть, как он, проделав несколько двойных сальто-мортале, испустил последнее мощное «ура» и вылетел в открытое окно, увлекая за собою остальные цветочные горшки.

Как рассказывал Марк Твен, эта история была основана на подлинных событиях, которые случились с писателем, когда тот был еще мальчиком.

Вообще в произведениях Марка Твена нет безымянных котов, напротив, он придумывал им замысловатые имена: Генерал Грант, Пророк Моисей, Генерал Галлет, Капитан Семмс, Хорес Грили и т. п. А в рассказе «Простофиля Вильсон» (1894) есть такие строчки: «Говорят, что и без кошки — откормленной, избалованной, привыкшей к почитанию — бывают идеальные дома; быть может, не спорю, но как это доказано?»

Марк Твен много раз фотографировался со своими пушистыми друзьями. Он признался в своей любви к ним, сказав однажды: «Если человек любит кошек, я сразу же становлюсь ему другом и товарищем, без лишних ритуалов».

Что же касается кота Тома Кварца, то это кот из рассказа Марка Твена «Дик Бейкер и его кот». Этот рассказ был написан в 1872 году, а перевел его на русский язык А. И. Старцев. Марк Твен пишет:

Мне как-то довелось слышать его рассказ об этом коте. Вот что он рассказал:

— Джентльмены, был у меня некогда кот по имени Том Кварц, я думаю, что вам бы понравился этот кот, — да и кому бы он не понравился! Он у меня тут жил восемь лет, и более замечательного кота лично я не встречал в своей жизни. Это был большой серый кот, умнее любого старателя в нашем поселке; а уж важен был — сам губернатор Калифорнии не посмел бы с ним шутки шутить! В жизни он не поймал ни одной крысы — считал это ниже своего достоинства. Его интересовало только одно — золото. И уж в этом деле кот мой знал толк, как никто, — лично я, во всяком случае, не встречал ему равного среди людей. Он знал все, что можно знать о плацерной добыче, о карманной же и говорить нечего — он был создан для нее. Он копался в земле вместе со мной и Джимом, когда мы занимались разведкой на горе, и отмахивал с нами по пять миль зараз, если нам случалось забираться так далеко. А насчет участков — это просто невозможно вообразить, какое у него было чутье! Мы, бывало, начнем работать, а он этак поведет глазом и, если ему не приглянется местечко, только посмотрит: как хотите, дескать, а мне тут некогда с вами — и, ни слова не говоря, задерет нос и — домой. Зато если уж ему понравится участок, затаится весь да помалкивает, покуда мы не промоем первый таз. А потом бочком-бочком к нам — взглянуть: если в тазу осталось хоть шесть-семь крупинок золота, с него довольно, такая проба его вполне устраивала; он укладывался на наши куртки и давай храпеть, как пароход; а как доберемся до самого кармана — тут он, конечно, встает и уже сам наблюдает за порядком. Наблюдать-то он был горазд.

Ну вот, тут вдруг подходит вся эта кварцевая горячка. Все на нее поддались и давай долбить да взрывать землю, вместо того чтобы раскапывать верхний слой по склонам; шахты копать, вместо того чтобы скрестись на поверхности. Джим, конечно, туда же — подавай ему жилу, и все. Занялись, значит, и мы этим делом. Начали мы копать шахту, а Том Кварц только диву дается — что, дескать, такое затевается? Ему, понимаете, никогда не приходилось видеть, чтобы золото добывали таким способом, — и он совсем расстроился, не принимает его душа этого, да и только, не по его это части, словом. Очень он был против этих шахт! Верно, считал это совсем уж никудышной затеей. Ну, да этот кот, понимаете, терпеть не мог никаких новшеств — такая натура. Да вы сами знаете, каково со старыми привычками расставаться. Ну все же со временем начинает наш Том Кварц мириться с новым положением дел, хотя, правду сказать, не одобрял он этого вечного копанья шахты без всяких промывок. Наконец он начал и сам спускаться в шахту — дай, мол, попробую разобраться, что у них там такое. А когда уж очень ему тошно сделается и на душе этак кошки заскребут, — он-то видел, что долги у нас растут, а мы между тем и цента не намываем! — возьмет да свернется где-нибудь на рогожке и спит себе. Ну вот, как-то, когда в шахте нашей было футов восемь глубины, порода дальше оказалась такой твердой, что нам пришлось ее взрывать, — это был наш первый взрыв, с тех пор как Том Кварц появился на свет. Зажгли мы фитиль, сами вылезли и отошли шагов на пятьдесят, а про Тома Кварца-то и позабыли — он крепко спал на своей рогожке. Примерно через минуту смотрим — из ямы нашей повалил дым, поднялся треск страшенный, этак с четыре миллиона тонн камня, земли, дыма и щебня поднялось на воздух мили на полторы, а в самой что ни на есть середке всей этой истории Том Кварц, черт его возьми, — и кувыркается-то он, и чихает, и сопит, и все когтями норовит за что-нибудь зацепиться, чисто сумасшедший. Но толку-то, сами понимаете, никакого. Потом целых две с половиной минуты мы его вовсе уже не видели, и вдруг как посыпятся градом камни там и порода, и тут же, футах в десяти от меня, — хлоп! — падает Том. Можете мне поверить — вид у него был невзрачный. Одно ухо загнулось куда-то на спину, хвост торчком, веки повывернуты, сам аж почернел от дыма да пороха и весь с головы до кончика хвоста покрыт жидкой грязью. Что ж, сэр, извиняться, сами понимаете, уже поздно — сказать нам было нечего. Он как бы с отвращением окинул себя взглядом, затем посмотрел на нас, точь-в-точь словно хотел сказать: «Джентльмены, вам, может быть, кажется это остроумным — воспользоваться неопытностью кота в кварцевом способе добычи золота, однако позвольте мне иметь на этот счет свое особое мнение». И тут же повернулся на каблуках, марш домой, и ни слова больше!

Уж такой он был. Хотите верьте, хотите нет, а только такого убежденного врага кварцевых разработок, каким после этого сделался Том Кварц, вы нигде среди кошек не встретите! Со временем он снова стал спускаться в шахты, — вот когда вы подивились бы его уму! Только мы начнем взрывать, чуть фитилек затрещит, он уже на нас глядит — дескать, вы уж меня извините, я пойду, — и с невероятным проворством вон из шахты, да на дерево! Скажете, ум? Нет, не ум, а чистое вдохновение!

— Что и говорить, мистер Бейкер, — сказал я, — предубеждение вашего кота против кварцевой добычи поистине поразительно, в особенности если вспомнить, каким образом оно сложилось. Но неужели вам так и не удалось перебороть в нем этот предрассудок?

— Какое там! Уж коли Том Кварц на чем уперся — конец: вы его хоть три миллиона раз взрывайте на воздух — все равно уже не выбьешь у него этого злосчастного предубеждения против кварцевых разработок.

Марку Твену приписывается множество остроумных афоризмов о котах и кошках. Вот, например, некоторые из них:

«Человек, схвативший хоть раз кошку за хвост, знает о кошках значительно больше, чем тот, кто только читал о них, но никогда не видел».

«Кошка, раз усевшаяся на горячую плиту, больше не будет садиться на горячую плиту. И на холодную тоже».

«Если бы животные могли говорить, собаки надоедали бы всем своей болтливостью. Зато кошки отличались бы редкой в наше время немногословностью».

Так мог говорить только человек, очень хорошо знающий и понимающий тех, о ком он ведет речь.

Мурр — главный кот жизни Владислава Ходасевича

Поэт, мемуарист и переводчик Владислав Фелицианович Ходасевич (1886–1939) родился в Москве, а умер в Париже, куда он с женой перебрался из Берлина в 1925 году (из России они эмигрировали в 1922 году).

По его собственным воспоминаниям, его первыми словами были не «мама», не «дай», а «кыс, кыс». Так началась любовь к котам и кошкам, о которой поэт писал так: «Она проходит через всю мою жизнь, и меня радует, что с их стороны пользуюсь я взаимностью».

Главным котом в жизни Владислава Ходасевича был черный Мурр, названный, как считают многие литературоведы, в честь кота из знаменитого романа Эрнста Теодора Гофмана. Однако сам Владислав Фелицианович четко указывал на другие «исторические корни» своего кота Мурра, в частности, на Ю-ю Александра Ивановича Куприна, с которым они были знакомы еще в Москве.

В одном из рассказов Куприн писал об этой кошке так:

Звали ее Ю-ю. Не в честь какого-нибудь китайского мандарина Ю-ю и не в память папирос Ю-ю, а просто так. Увидев ее впервые маленьким котенком, молодой человек трех лет вытаращил глаза от удивления, вытянул губы трубочкой и произнес: «Ю-ю». Точно свистнул. И пошло — Ю-ю.

Сначала это был только пушистый комок с двумя веселыми глазами и бело-розовым носиком. Дремал этот комок на подоконнике, на солнце; лакал, жмурясь и мурлыча, молоко из блюдечка; ловил лапой мух на окне; катался по полу, играя бумажкой, клубком ниток, собственным хвостом… И мы сами не помним, когда это вдруг вместо черно-рыже-белого пушистого комка мы увидели большую, стройную, гордую кошку, первую красавицу и предмет зависти любителей.

Вообще-то Ходасевич питал стойкую нелюбовь к любым формам публичности и избегал репортеров светской хроники, тщательно оберегая свою частную жизнь от постороннего внимания. Едва ли не единственным исключением стал очерк «В гостях у Ходасевича», опубликованный в начале 1931 года журналисткой Натальей Городецкой. В нем рассказывается:

«В. Ф. склоняется и ловит черного котенка с зеленым галстуком („с бантиком“ сказать нельзя: вас поправят — он мальчик и бантиков не носит). Смотрит на него с большим одобрением.

— Мой не хуже, чем у Куприна… Вы того хвалили… Правда, мой еще начинающий, но перед ним будущность.

Я вижу, ему хочется, чтобы я согласилась, что кот неслыханно хорош».

Удивительно, но Ходасевич писал своему Мурру письма как старому доброму приятелю. Вот одно из них:

«Знаешь, здесь есть барышня — твоя сестренка, очень похожа на тебя лицом и глазами, даже смешно. Оказывается, у вашего брата сходство бывает такое же, как у нашего».

Ходасевич на примере своего любимого Мурра утверждал: «Коты часто настроены мечтательно и философически, они — живое воплощение поэзии и дивной гармонии, а потому — великолепные спутники поэтов».

Когда Мурр скончался в 1934 году, Ходасевич страшно горевал. Поэт Мандельштам (не Осип Эмильевич, а другой, Юрий Владимирович, литературный критик «первой волны» эмиграции) полез было с утешениями:

— Что вы, Владислав Фелицианович, ну околел кот.

— Сами вы околеете! — разозлился Ходасевич.

А еще Ю. В. Мандельштам вспоминал:

«Ходасевич любил котов. У него был черный Мурр.

— Почему коты такие хорошие, а люди такие дурные? — спросил меня раз Ходасевич.

Но когда котов хвалили за ум, он смеялся:

— Все-таки самый глупый наш знакомый умнее. Здесь дело в другом».

Когда Мурра не стало, Ходасевич посвятил ему такие стихи:

«Памяти кота Мурра»

В забавах был так мудр и в мудрости забавен —

Друг утешительный и вдохновитель мой!

Теперь он в тех садах, за огненной рекой,

Где с воробьем Катулл и с ласточкой Державин.

О, хороши сады за огненной рекой,

Где черни подлой нет, где в благодатной лени

Вкушают вечности заслуженный покой

Поэтов и зверей возлюбленные тени!

Когда ж и я туда? Ускорить не хочу

Мой срок, положенный земному лихолетью,

Но к тем, кто выловлен таинственною сетью,

Все чаще я мечтой приверженной лечу.

И верится тогда: под элизейской сетью

Дерев невянущих — мы встретимся опять,

Два друга любящих, две тени, чтобы третью,

Равно нам милую, любовно поджидать.

В очерке «Младенчество» Ходасевич написал так:

«Существует ходячее мнение, будто бы кошки не приживаются к человеку, и будто бы они глупы. Их сравнивают с собаками. Я не люблю этих ребяческих рассуждений. Не стоит искать в животных маленького, расхожего ума. За таким умом лучше ходить просто в гости, потому что и самый глупый из наших знакомых все-таки умнее самой умной собаки. Кошки не любят снисходить до проявления мелкой сообразительности. Они не тем заняты. Они не умны, они мудры, что совсем не одно и то же. Сощуривая глаза, мой Наль погружается в таинственную дрему, а когда из нее возвращается — в его зрачках виден отсвет какого-то иного бытия, в котором он только что пребывал <…> Кошки настроены мечтательно и философически. Они непрактичны и не всегда считаются с обстоятельствами. Поэтому безоглядна их храбрость. Двухмесячный котенок, когда я его пугаю, не обращается в бегство, а спешит перейти в наступление. Они горды, независимы и любят рассчитывать только на себя. Поэтому дружба их лишена бурных проявлений и в ней нет ни намека на подхалимство. Обидевшись на вас, кот способен дуться по целым дням и целыми неделями, делая вид, что он вас не замечает. Кот решительно не желает сторожить ваш дом, потому что он вам не слуга. Но он любит быть вашим собеседником — молчаливым, мурлыкающим или мяукающим — всегда по-разному. Он любит спорт и хочет, чтоб вы разделяли его увлечение. Покойный Мурр являлся ко мне в любой час дня или ночи и до тех пор кричал (несколько в нос): „Сыграем! Сыграем!“ — покуда я не соглашался сыграть с ним в прятки. Он носился по комнатам, прячась за мебель и за портьеры и заставляя меня его отыскивать, и готов был длить забаву до бесконечности, хотя у меня уже ноги подкашивались от утомления. Зато и нет ничего более трогательного, чем кошачья дружба. Она проявляется в особенности тогда, когда плохи ваши обстоятельства или тяжело у вас на душе. Положительно могу утверждать, что стоило мне быть расстроенным — кот, до этой минуты не обращавший на меня внимания, тотчас приходил ласкаться».

Из этого текста видно, что писавший его сумел постичь самую кошачью суть.

После Мурра у Ходасевича еще был красавец перс Наль. Но горю это, к сожалению, не помогло — Мурр так и остался самым любимым.

В своих воспоминаниях поэт постоянно упоминал о нем, будто о человеке: «покойный Мурр».

Ю. В. Мандельштам вспоминал:

«Мурра сменил персидский дымчатый Наль. Как подобает аристократу, у него были титулы: „Герцог Булонский“, „Граф Четырехтрубный“ (Ходасевич жил в Булони на рю дэ Катр Шеминэ[4]), „Маркиз Карабасский“… Но с Налем Ходасевичу по некоторым причинам пришлось расстаться — тот переехал в другой дом. И Ходасевич, кажется, легко перенес эту разлуку».

Любовь к Мурру, впрочем, не помешала Ходасевичу общаться и с Налем, и с многочисленными соседскими кошками. Особо трогательная дружба сложилась у него с котом по прозвищу Зайчуров. Этот Зайчуров (кот друзей Ходасевича, живших недалеко от его квартиры) встречал Ходасевича неподалеку от дома, и они вместе возвращались, увлеченно беседуя о чем-нибудь важном, как для человека, так и для кота. А затем каждый шел в свою дверь.

Это было в Булонь-Биянкуре — пригороде Парижа, где Ходасевич и был потом похоронен.

О коте Зайчурове В. Ф. Ходасевич писал, используя фетовские строки:

«Когда Зайчуров, дорогой друг мой, встретив меня в печальную булонскую ночь, бежит за мною по улице, горечь отходит от моего сердца и начинает казаться, будто „легко мне жить и дышать мне не больно“».

Поэт не оставлял своим вниманием даже бездомных кошек. Он признавался:

«Признаюсь, моему самолюбию льстит, когда бродячий и одичалый кот по моему зову подходит ко мне, жмется к ногам, мурлычет и идет за мной следом. Несколько лет тому назад, поздно вечером, познакомился я с одним таким зверем у Pont-de-Passy. Немного поговорив, мы пошли вместе, сперва по набережной, потом по авеню Боске. Он не отставал от меня и на рю Сен-Доминик, по которой двигалось много народу, расходившегося с декоративной выставки. Как чистые парижане, мы зашли в бистро и выпили: я — рюмку коньяку, он — блюдечко молока. Потом он проводил меня до дому и, судя по всему, был не прочь остаться со мной, но, к несчастью, я жил в отеле».

Так уж получилось, что Мурра заменить Ходасевичу не смог никто. Ни люди, ни коты. С женой, Ниной Николаевной Берберовой, они разошлись в 1932 году, но продолжали оставаться друзьями, но она вскоре повторно вышла замуж. К концу жизни Ходасевич, как он сам написал, «поставил крест» на стихах. «Теперь, — писал он 19 июля 1932 года, — у меня нет ничего».

Надежда Тэффи, которая не понимала, как можно не любить кошек

Надежда Александровна Лохвицкая (в замужестве — Бучинская) (1872–1952) родилась в Санкт-Петербурге и, как и В. Ф. Ходасевич, умерла во Франции. Она была писательницей и поэтессой, мемуаристкой, переводчицей, и известна она под псевдонимом Тэффи.

Впервые имя Тэффи (еще без инициалов) появилось в журнале «Театр и искусство» в декабре 1901 года (это была вторая публикация писательницы). Принято считать, что Надежда Александровна взяла псевдоним потому, что задолго до начала ее литературной деятельности известность получила ее старшая сестра — поэтесса Мирра Лохвицкая, которую критики прозвали «русской Сафо». Но это не совсем верно, ведь к началу своей литературной карьеры она уже разошлась с первым мужем, чью фамилию Бучинская носила. Так что, скорее всего, правы те, кто утверждает, что псевдоним для Надежды Александровны, которая любила мистификации и шутки, стал частью литературной игры.

Версия происхождения псевдонима сама писательница изложила так:

«Прятаться за мужской псевдоним не хотелось. Малодушно и трусливо. Лучше выбрать что-нибудь непонятное, ни то ни сё. Но — что? Нужно такое имя, которое принесло бы счастье. Лучше всего имя какого-нибудь дурака — дураки всегда счастливые».

И ей якобы вспомнился один такой «идеальный дурак», которого звали Степан, а домашние величали его Стеффи. Отбросив из деликатности первую букву («чтобы дурак не зазнался»), писательница стала подписываться как «Тэффи».

В любом случае, Надежда Тэффи стала «королевой русского юмора», и она просто обожала котов и кошек. И очень плохо относилась к людям, которые не разделяли ее взглядов. Она говорила: «Для меня человек, не любящий кошек, всегда подозрителен, с изъяном, наверное. Неполноценный <…> Человек, не любящий кошек, никогда не станет моим другом. И наоборот, если он кошек любит, я ему много за это прощаю и закрываю глаза на его недостатки».

Тэффи предпочитала всюду путешествовать со своими питомцами и даже на вечер в честь 300-летия дома Романовых пришла в компании пяти кошек. И не в какой-нибудь провинциальный купеческий клуб, а в императорский дворец. Но Тэффи это сошло с рук — ведь она была любимым писателем Николая II. И незадолго до этого на вопрос, а кого он хотел бы видеть в юбилейном сборнике в честь трехсотлетнего юбилея, император ответил: «Одну Тэффи!»

Естественно, в Париж в 1918 году писательница эмигрировала вместе с пушистым любимцем.

В Берлине и Париже книги Тэффи имели исключительный успех, который сопутствовал ей до конца долгой жизни. Всего в эмиграции у нее вышло больше десятка книг прозы и два стихотворных сборника.

Она говорила: «Я просто не понимаю, как можно не любить кошек».

А про Веру Николаевну Муромцеву-Бунину, жену Ивана Алексеевича Бунина, она говорила так: «Вот даже Вера Николаевна Бунина — на что уж, кажется, она добра и мила, а что она не переносит кошек, боится их, как стена между ней и мной. Близости, дружбы настоящей между нами быть не может. Всегда чувствую ее отчужденность. Симпатизирую ей сдержанно, признаю все ее бесспорные качества. Но кошек ей простить не могу».

А вот человеку, любящему котов и кошек, она действительно многое прощала. Например, Ходасевичу — человеку довольно странному. И она писала «кошачьи» стихи, которых у нее «набралось бы на целый том». Но они были, по ее мнению, слишком интимны, чтобы их обнародовать, придавать гласности.

И. В. Одоевцева, жившая тогда в Париже, в своих воспоминаниях «На берегах Сены» пересказывала беседу с Тэффи следующим образом:

— У меня целый кошачий эпос, — объясняет она. — Тигрокот и Белолапка — его главные герои. Они кошачьи Тристан и Изольда или Ромео и Джульетта. Но и других вымышленных кошек и котов у меня много. Они меня постоянно навещают. В особенности, когда я больна. Такие добрые, чуткие — сейчас же тут как тут. Развлекают и утешают меня. Это я о них:

Все коты пришли гулять

На зеленую кровать,

И пошли домой потом

Кошка с кошкой, кот с котом.

Вас, наверное, удивляет «на зеленую кровать» — будто на зеленый луг. А это просто оттого, что у меня зеленое покрывало на кровати.

Она так улыбается и так смотрит вдаль, будто действительно видит перед собой процессию котов и кошек, шествующих попарно.

— Они удивительно умные, — продолжает она оживленно. — Я как-то сочинила о них целую поэму. И, представьте себе, они сразу же стали исполнять ее хором, на разные голоса. И что уже совершенно невероятно, прибавлять к ней разные самими ими сочиненные строфы, особенно когда у меня жар. Я просто диву даюсь. Куда мне! Гораздо лучше меня. Да, пожалуй, и всех наших поэтов…

Тэффи поправляет съехавший на сторону берет, проводит пуховкой по раскрасневшемуся от волнения и вдохновения лицу и начинает читать с нескрываемым удовольствием:

Тридцать три и два кота

И четыре кошки…

Поэма очень длинная. Я запомнила из нее только эти две строчки.

А жаль — в ней было много остроумных находок и прелести.

У самой Тэффи есть рассказ, который так и называется — «Кошки». Начинается он так:

Я позвонила.

За дверью голос Оли — я его отлично узнала — отчетливо проговорил:

— Анна! Открой скорее. Я не могу встать. Николай держит меня за плечо и дует мне в нос.

«Николай? — подумала я. — Почему вдруг Николай? Ее мужа зовут Дмитрий, Митя. Положим, я не была здесь уже три года. За это время многое могло измениться. Был Митя, а теперь, значит, какой-то Николай…»

Горничная открыла дверь. И вдруг восторженный вопль:

— Милюсеньки мои маленькие! Дусики мои пусики!

«Однако, как она меня любит!» — улыбнулась я.

Оля, пушистая, душистая, золотистая, такая же, как была три года тому назад, подбежала ко мне, рассеянно чмокнула меня в щеку и, повернувшись лицом в столовую, умиленно заговорила:

— Ну, посмотри! Ну, разве не прелесть!

В столовой на обеденном столе сидел толстый бурый кот и зевал.

— Это Николай, — представила мне Оля кота. — Но мы его чаще называем Яковом. Ты можешь его погладить, только не сверху головы, а по животу, и не делай, пожалуйста, резких движений — эти коты резких движений не любят.

У меня не было ни малейшего желания гладить толстого кота по животу, и я только сочувственно покачала головой.

Дальше — больше. Подруга-кошатница представляет рассказчице своего второго кота:

— Франц! Франц! — позвала хозяйка.

Это она зовет лакея, чтобы он помог мне снять шубку.

— Не беспокойся, Олечка, я сама.

Она посмотрела на меня с недоумением.

— Как — сама? Он на твой голос не пойдет. Фра-анц! А вот и мы!

Из-за портьеры плавно вышел второй толстый бурый кот, потянулся и подрал когтями ковер.

— Франчик! — заворковала Оля. — Иди ко мне, моя птичка! Иди, моя звездочка! Иди, мой красавец неземной!

— Кссс… кссс! — позвала я. Исключительно из светской любезности, потому что мне было совершенно безразлично, подойдет к нам бурый кот или нет.

— Ах, что ты делаешь! — в ужасе воскликнула Оля. — Разве можно этих котов так звать! Это же не простые коты. Это сиамские. Это дикие звери. Они в Сиаме служат как стража. У королевского трона всегда стояли такие коты и стерегли короля. Они свирепые, сильные и абсолютно неподкупные. Они едят исключительно одно сырое мясо. Оттого они такие и сильные. Они еще едят варенье, копченую рыбу, жареную телятину, сухари, сыр, печенье, вообще очень многое едят, оттого они такие и сильные. И они безумно храбрые. Такой кот один бросается на бешеного буйвола.

— Ну, это, вероятно, не так часто встречается, — холодно сказала я.

— Что не встречается?

— Да бешеные буйволы. Я, по крайней мере, за всю свою жизнь…

— Ну, так ведь мы же не в Сиаме, — тоже холодно сказала Оля.

А потом был завтрак:

Толстые коты ходили между приборами, обнюхивали хлеб, тарелки.

— Милочки мои! — умилялась хозяйка. — Ну, разве не прелесть? Тютики мои чудесные!

А Мэри говорила мне вполголоса:

— Со мною она никогда так не нежничает, а ведь я ей родная сестра! А что бы она сказала, если бы я вот так влезла бы на стол, когда вы завтракаете, тыкалась бы носом в тарелки и возила бы хвостом по горчице?

— Ну, как ты можешь себя сравнивать?..

— Конечно, могу. И это сравнение, конечно, не в пользу твоего паршивого кота. Я человек, царь природы.

— Ну, перестань, пожалуйста!

Мэри сделала нетерпеливое движение, и вилка со звоном упала на пол. Коты вздрогнули, в одно мгновенье спрыгнули на пол и, подталкивая друг друга, бросились вон из комнаты.

— Ах, какая ты неосторожная! Разве можно их так пугать!

— А ведь ты всегда уверяешь, что они чрезвычайно храбрые и бросаются на буйволов.

Оля покраснела.

— Знаешь, милочка, — обратилась она ко мне, и этим подчеркивая, что совершенно не интересуется замечанием Мэри. — Знаешь, эти коты — удивительные охотники. Их в Сиаме дрессируют на слонов, на тигров. Недавно к нам в окно залетела птичка. И вот в одно мгновение Франц подпрыгнул и поймал ее в воздухе. И потом, как дикарь, плясал со своей добычей. Он держал ее высоко в передних лапах и плясал, плясал. Потом живо подбросил ее, подхватил и мгновенно сожрал всю целиком, с клювом, с перьями.

И так — до конца рассказа, полного юмора и тонких замечаний в адрес хозяйки дома и ее толстых любимцев. Чего стоит, например, такая зарисовка:

Один из них — тот, который плясал танец победителей с мертвой птичкой в лапах, — не обращал на меня ни малейшего внимания и даже подчеркивал, что я для него не существую. Он нарочно ложился на пороге, когда видел, что я иду из комнаты, шагал через меня, если ему так было удобнее пробраться в угол дивана. Когда я писала, он садился прямо на бумагу, причем, для пущего презрения, спиной ко мне. Сдвинуть его, тяжелого и толстого, было трудно, и я писала письма вокруг его хвоста.

Иногда неслышным диким прыжком он отделялся от пола и взлетал под самый потолок на кафельную печку и там, подняв хвост дугой, вертелся, как тигр на скале.

Но главное его занятие, наиболее выражающее презрение ко мне, заключалось именно в том, чтобы не давать мне проходу. Здесь он даже шел на известный риск, потому что сплошь и рядом впотьмах я наступала ему на лапу, и он с визгом бежал на меня жаловаться хозяйке. Но системы своей он не бросал. Может быть, надеялся, что, в конце концов, удастся свалить меня на пол?

Второй кот, Николай, он же Яков, — вел себя иначе. Этот садился передо мной на стол и глазел на меня, как говорится, во все глаза. Глаза у него были огромные, бледно-голубые, с большими черными зрачками. Смотрели они неподвижно, не мигая, были почти белые, и оттого казалось, что смотрит кот в ужасе.

Так смотрел он на меня полчаса, час. И ничего ему не делалось. Спешить, очевидно, было некуда. Сидит и смотрит.

Короче говоря, этот кот Николай (он же Яков) как-то дотронулся до колен рассказчицы, а потом снисходительно потрепал по подбородку, «как какой-нибудь старый жуир понравившуюся ему горничную», и она его решительно прогнала. И кот удрал. Его искали три дня, дали знать в полицию — кот исчез. Хозяйка была в отчаянии. А на четвертый день он вернулся…

Рассказ заканчивается словами: «Так кончился наш роман. Вечером я уехала».

И таких «кошачьих» рассказов у Тэффи немало: например, «Кошка господина Фуртенау». Там есть такая сцена:

Как-то раз он пожаловался ей, что надоело ему слушать беседы старика-соседа с кошкой. А Маришка жалобно улыбнулась и сказала:

— А мне жаль его! Ведь никого у него, кроме этой кошки, в целом свете нет. Придет домой старенький, усталенький, покличет свою кошечку, а она ответит «мау», подойдет к нему, живая, тепленькая. Он погладит ее, и она приластится. Вот так любят они друг друга, и любовь их хранит.

— От чего хранит?

— Не знаю. От страха… Не знаю.

А вот Тэффи знала. Только не могла все это выразить. Словно кошка. Прекрасно выражала пошлость повседневности, а это — не могла. Как-то не слишком убедительно у нее выходило.

При этом у Тэффи котами и кошками были полны и ее жизнь, и ее творчество. Например, в рассказе «Оборотни» героине, которая, мягко говоря, не являлась большой поклонницей кошек, однажды приснился необычный сон, будто она сама превращается в кошку. Мораль проста: от котоненавистничества до превращения в оборотня — один шаг.

В предисловии ко второму тому собрания сочинений Тэффи, увидевшему свет в 1897 году, написано: «В доме у писательницы всегда жили кошки. У каждой из них был свой характер, описываемый Тэффи с необычайной любовью и проникновением в душу животного».

«У нас завелся кот, — писала Тэффи дочери как о самом важном событии в своей жизни, — красавец серо-белый angora. Пристал на улице. Очень благовоспитанный, ест мало, но только очень хорошие вещи… Я довольна, что он завелся, а то я целый день одна, а так есть с кем словом перекинуться».

Такой была Надежда Александровна, и для этого кот должен был сам проявить инициативу и даже настойчивость.

Кошки были в некотором роде музами Тэффи. Когда же писательница бывала лишена кошачьего общества, то очень без него горевала.

И. В. Одоевцева в своих воспоминаниях пишет:

Мне было бы не так грустно и скучно в этом противном Биаррице, если бы у меня была кошка, — мечтательно говорит Тэффи, снова сидя со мной на террасе кафе. — С кошкой мне было бы легче. Только чем бы я стала ее кормить? Ведь я и сама живу впроголодь. А кошка ужасная привередница — той дряни, которой я питаюсь, я ей давать не посмела бы. Да она бы только фыркнула презрительно — станет она рютабагу есть! Замяукала бы, требуя печенки или рыбы. Но где их взять? Нет, лучше уж одной мучиться. Что бы я стала делать, если бы моя кошка от голода кричала?

Причина, по которой Надежда Александровна не решалась завести кошку, кому-то может показаться странной, но для писательницы все было очевидно.

Со временем ее произведения становились грустнее. В эмигрантском рассказе «Вдвоем», вспоминая неспокойную ночь в Петербурге, Тэффи писала о кошке, которая скрашивала одинокую жизнь хозяйки:

Колыхнулась портьера, звякнула на столе фарфоровая статуэтка об ножку лампы.

Кошка! Ты?

Теплая, выгибается под рукою, сует голову в широкий мягкий рукав моего платья.

Холодно? Зверь, милый, близкий. И тебе холодно! И тебя разбудила звериная предрассветная тревога, и все ты понимаешь, и страх у тебя перед тем черным, что лежит на тротуаре, одинаковый звериный, и тоска та же. Зверь близкий.

Вдвоем-то нам лучше?

А вот цитата из рассказа «День», написанного Тэффи в эмиграции:

За дверью, по темной стене отчетливо плыли ящики, а внизу, что-то неясно шевелилось.

Кошка.

Кошка смотрела человечьими глазами, испуганно и кротко.

Он хотел нагнуться, погладить, но стало больно.

— А у меня все колено болит, — сказал он и тут же вспомнил, что здесь Франция и испугался, что забыл об этом, и повторил тихонько:

— J’ai mal au genou.

Кошка шмыгнула во тьму, пропала.

Коты и кошки (в отличие от людей), по мнению Тэффи, способны на истинные чувства, и именно они могут скрасить человеческое одиночество, готовы выслушать и понять. Не даром же актер Стюарт Макмиллан говорил, что кошачье «мурлыканье массажирует душу», а Алексис Хоуп развивал эту мысль словами: «Если бы кошачье мурлыканье продавалось в таблетках, фармацевтический рынок получил бы идеальное средство против депрессии».

Ближе к концу жизни, едва сводя концы с концами, Надежда Александровна продолжала объясняться в любви некому собирательному коту:

Кто всех философов умней,

Красивей всех Венер,

Кто удивляет всех людей

Изяществом манер?

И кто чудесней всех чудес,

Небесней всех небес?

Кто шубу носит круглый год

И упоительно поет?

Кто это? Это — кот.

Умница Тэффи, говорят, на смертном одре попросила зеркальце! Единственная в русской литературе писательница-юмористка, нимало не комплексуя, всю жизнь обожала всё откровенно-женское: наряды, духи, украшения, кошек, легкую мистику и так далее.

ТАТЬЯНА ВЛАДИМИРОВНА МОСКВИНА

российский театральный и кинокритик

Коты и кошки Марины Цветаевой

Русская поэтесса Марина Ивановна Цветаева (1892–1941) не просто любила котов и кошек. Они для нее были предметом пристального наблюдения с детства. Первыми игрушками для нее и сестры Анастасии были соломенные коты, обтянутые ситцем и ярко раскрашенные. Няня купила их девочкам на рынке.

Но был и настоящий кот Васька, живой домашний любимец — черный «бархатный», вальяжный и ленивый. В Трехпрудном переулке, где жили Цветаевы, как-то прожил три дня чужой рыжий кот. Горничная, проходя мимо, сняла его с форточки чужого окна, где он сидел, зевая. Кот прожил всего три дня на новом месте, потом ушел и не вернулся. Семья горевала, потому что к коту успели привыкнуть и полюбить.

Цветаевы временно уехали за границу в 1906 году. Пришлось прощаться с родным домом, с Москвой, с любимым котом Васькой. Кот очень переживал. В своем дневнике Марина Цветаева описала это так:

Мы вновь и вновь обегаем дом, взлетаем на антресоли, по нашей лестнице — когда-то мы увидим ее? Черный Васька, взъерошенный от объятий, тоже, как и мы, в дорожной лихорадке. Весь багаж обнюхан им поштучно. Кот напутствует вещи в иные края и дома.

С Сергеем Эфроном, своим будущим мужем, Марина Цветаева познакомилась в Крыму, в гостях у Максимилиана Волошина. В январе 1912 года они обвенчались в Москве и с 1914 года снимали квартиру в Борисоглебском переулке. Там с ними жил пушистый дымчатый кот Кусака.

Мужу Цветаева придумала прозвище Лев, а он называл ее Рысью. Дочери — Ариадна и Ирина — были «котятками». Семейство Цветаевой стало настоящим кошачьим.

С. Я. Эфрон эмигрировал вместе с остатками Белой Армии за границу, Марина поехала за ним. Когда в 1925 году у них родился сын Георгий, мать придумала ему домашнее «кошачье» имя — Мур, сокращенное от кота Мурлыки, любимого зверя. Марина придумывала кошачьи клички всем, кого она любила. Поэт Максимилиан Волошин в ее представлении был огромным теплым котом, о которого «всегда хотелось потереться, его погладить». Ему посвящено стихотворение «Кошки».

Они приходят к нам, когда

У нас в глазах не видно боли.

Но боль пришла — их нету боле:

В кошачьем сердце нет стыда!

Смешно, не правда ли, поэт,

Их обучать домашней роли.

Они бегут от рабской доли:

В кошачьем сердце рабства нет!

Как ни мани, как ни зови,

Как ни балуй в уютной холе,

Единый миг — они на воле:

В кошачьем сердце нет любви!

Это небольшое произведение возникло летом 1911 года, когда молодая поэтесса вместе с Максимилианом Волошиным находилась в Крыму. Две творческие личности недавно установили дружеские отношения, которые она очень ценила, потому что искренне считала «дорогого Макса» авторитарным, отзывчивым, нежным и очень терпеливым.

В Крыму, в Коктебеле, Цветаева в мае 1911 года познакомилась со своим будущим мужем Сергеем Эфроном. Итак, что же стало поводом к созданию этого стихотворения? Возможно, это был внутренний опыт девушки, который она пережила еще в детстве (летом 1911 года Цветаевой было двадцать лет), познав силу любви и горечь разлуки.

Название стихотворения выводит на первый план образ кошек, и его аллегорический характер ясен. В тексте стихотворения нет слова «кошка», но в последней строке всех трех строф используется выражение «кошачье сердце», и его обладатели намеренно названы неясно — «они».

Какими же характерными чертами обладают те, чья суть сродни кошачьей натуре? Они ненадежны, стараются уходить от трудностей и избегать серьезных ситуаций, когда кому-то действительно нужна поддержка. Они непригодны к «домашней роли», и это обусловлено ценностными установками, при которых свобода и независимость имеют приоритет над личными привязанностями. Любовь и благодарность чужды людям-кошкам. Подобное трактуется как «рабская доля».

На другом полюсе этой своеобразной шкалы нравственности находится «мы». В это понятие в стихотворении включены героиня и ее лирический адресат. Автор стихотворения не дает читателям четких оценок качествам представителей «своей» группы: они должны сами домыслить это, исходя из принципов «изображения через отрицание». Однако ряд прозрачных намеков на некий психологический портрет все же имеется. Например, ясно показано желание общения с обладателями «кошачьих сердец», хотя и не обозначены мотивы этого. Приручить, одомашнить — таковы стремления лирического «мы». Но при этом самокритично обозначена эмоциональная реакция на подобные попытки, обреченные на провал, — «смешно», бессмысленно, нелепо.

Определения, разбросанные по всему тексту стихотворения, позволяют нам построить следующую модель: «они» — это свободолюбивые эгоисты, а «мы» — это представители бескорыстного братства поэтов, благородного и открытого в своей доброте и любви.

А может быть, так. Стихотворение посвящено мужчине, посвящено женщиной, и это указывает на какую-то скрытую ассоциацию. Возможно, поэтесса, обладая уже опытом любовных отношений, через аллегорический образ кошки, как это принято в баснях, пытается описать женские чувства. «Но боль пришла — их нету боле: в кошачьем сердце нет стыда!» Может быть, это женщина, эгоистичная, думающая только о своих желаниях, не хочет делить с мужчиной его боль, не хочет вникать в его проблемы. Якобы мужчина должен быть сильным и сам разбираться со своими трудностями, вот и нет стыда в кошачьем (то есть женском) сердце. Ведь женщина создана для роскоши и неги. Ее нужно любить, ею нужно восхищаться, а не обременять какими-то своими проблемами.

А еще женщина — это Муза. И она обращается к поэту: «Смешно, не правда ли, поэт, их обучать домашней роли». То есть ту, которая вдохновляет поэта, служит его Музой, невозможно сделать кухаркой или уборщицей. А постоянная забота о хлебе насущном и создании уюта, необходимого для творческого человека, порабощает женщину. Кто-то соглашается на такую участь, а кто-то нет. И они «бегут от рабской доли» потому что «в кошачьем сердце рабства нет».

Доподлинно неизвестно, почему юная Марина Цветаева посвятила это стихотворение Максимилиану Волошину. Возможно, в его жизни была такая несчастная любовь, а может, сама Марина чувствовала в себе нечто подобное, потому что знала, как тяготит и пугает любовь мужчины, которому не можешь ответить взаимностью.

Разумны и одухотворенны кошки у ранней Цветаевой. Они независимы от человека и напоминают киплинговскую героиню, которая гуляет сама по себе.

ЛИЛИЯ ЛЕОНИДОВНА БЕЛЬСКАЯ

советский, позднее израильский литературовед

А вот стихотворение, написанное Цветаевой в ноябре 1914 года:

Собаки спущены с цепи,

И бродят злые силы.

Спи, милый маленький мой, спи,

Котенок милый!

Свернись в оранжевый клубок

Мурлыкающим телом,

Спи, мой кошачий голубок,

Мой рыжий с белым!

Ты пахнешь шерстью и зимой,

Ты — вся моя утеха,

Переливающийся мой

Комочек меха.

Я к мордочке прильнула вплоть,

О, бачки золотые! —

Да сохранит тебя Господь

И все святые!

Смысл этого стихотворения довольно простой. Это колыбельная, а первые две строки — про злых собак и злые силы — просто повторяют широко распространенную конструкцию колыбельных: там, во внешнем мире, зло и ужас (или печаль и заботы), а здесь все хорошо и спокойно.

Ну а большую часть стихотворения составляют просто строки нежности по отношению к маленькому спящему котенку.

Вообще котов и кошек Цветаева упоминала в стихотворениях часто — они возникают то на фоне ее размышлений, то в качестве главных героев. Но неизменно в ее строках звучит нежность к этим животным.

Со временем Цветаева начала понимать, что у котов и кошек не равнодушное, а доброе и любящее сердце.

Под лаской плюшевого пледа

Вчерашний вызываю сон.

Что это было? — Чья победа? —

Кто побежден?

Все передумываю снова,

Всем перемучиваюсь вновь.

В том, для чего не знаю слова,

Была ль любовь?

Кто был охотник? — Кто — добыча?

Все дьявольски-наоборот!

Что понял, длительно мурлыча,

Сибирский кот?

В том поединке своеволий

Кто, в чьей руке был только мяч?

Чье сердце — Ваше ли, мое ли

Летело вскачь?

И все-таки — что ж это было?

Чего так хочется и жаль?

Так и не знаю: победила ль?

Побеждена ль?

И в своих воспоминаниях Цветаева описывала котов и кошек так, что перед глазами сразу встает живой и невероятно реальный образ:

Серый пушистый дымчатый зеленоглазый кот развалился на моем письменном столе. Кричу: «Сереженька, иди сюда, посмотри, как Атос спит!» Огромный кот возлежит на спине, чуть извернувшись, лапы — кверху, наслаждаясь сном, как только кошки умеют. Отрешенно. Самозабвенно.

Всю жизнь поэтессу сопровождали коты и кошки, которых она неизменно любила. И животные, пока были живы, любили и помнили ее с благодарностью. Ведь у котов и кошек преданная душа и хорошая память.

Но, так уж получилось, все истории Цветаевой с котами и кошками имеют печальный конец. Вот, например, история Кусаки, пушистого дымчатого кота, который жил с Цветаевыми в Борисоглебском переулке. Самая первая запись о нем относится к ноябрю 1913 года: кота обожала годовалая Аля (так близкие называли Ариадну, родившуюся в сентябре 1912 года). Марина Ивановна Цветаева писала:

«С Алей вместе подрастал котенок — серый, дымчатый — Кусака. Рос он у меня за матроской и в Алиной кровати. Груша [кормилица Али — Авт.] отцеживала ему своего молока, и вырос он почти человеком. Это была моя великая кошачья любовь».

Однако кухарка, уволенная «барыней», в отместку отравила кота. Кусака приполз попрощаться и умер. Поразительна была реакция Цветаевой: она завернула тельце кота в платок, вызвала извозчика и поехала… к таксидермисту. И до самого мая 1922 года, когда она с Алей покинула свой дом в Борисоглебском переулке навсегда, на стене ее комнаты висела выделанная плоским ковриком серо-голубая шкурка Кусаки.

На Болшевской даче, куда Цветаевы переехали после эмиграции, тоже обитали коты, точнее, подросшие котята. Их завела Аля. По ее рассказу, котят своей любимой кошки регулярно распространял среди сотрудников главный бухгалтер Жургаза, Журнально-газетного объединения, где в редакции журнала «Revue de Moscou» работала Ариадна Эфрон. Когда, после четырех прошедших на даче арестов и обысков, Цветаева и Мур (Мурлыга) навсегда покинули Болшево, котята остались брошенными на произвол судьбы.

Очевидно, с этим бегством из Болшево была связана и гибель кошек, о которых Цветаева несколько раз упоминает в своих письмах. Отчего погибли кошки, неясно. Возможно, от холода и голода. Их стало некому кормить.

СЕРГЕЙ СТАНИСЛАВОВИЧ БЕЛЯКОВ

российский литературный критик и историк

В августе 1939 года Ариадна была арестована органами НКВД и осуждена по статье 58–6 (шпионаж) на восемь лет исправительно-трудовых лагерей, и в письмах к дочери в лагерь М. И. Цветаева несколько раз сообщала об этом, примерно одинаковыми словами: «Кошки погибли, Муля расскажет. Погибли — последними». И еще: «А у меня, после того, твоего, который лазил Николке в колыбель, уже никогда кота не будет, я его безумно любила и ужасно с ним рассталась. Остался в сердце гвоздем».

10 октября 1939 года был арестован С. Я. Эфрон. Летом 1940 года, в квартире Северцевых, М. И. Цветаевой в последний раз довелось пожить под одной крышей с животным. 31 августа 1940 года, ровно за год до своей смерти, она писала поэтессе и переводчице В. А. Меркурьевой: «Лето хорошо прошло: дружила с 84-летней няней, живущей в этой семье 60 лет. И был чудный кот, мышиный, египтянин, на высоких ногах, урод, но божество. Я бы душу отдала за такую няню и такого кота».

Шестипалые друзья Эрнеста Хемингуэя

Без всякого сомнения, самым большим кошкопочитателем среди знаменитых людей XX века был Эрнест Хемингуэй (1899–1961), прославившийся не только своим вкладом в литературу, но и любовью к шестипалым животным.

Как известно, в норме все коты и кошки должны иметь на передних лапах по пять пальцев, а на задних — по четыре. Шестипалость — это отклонение от природной нормы, каковое называется полидактилией. Но мистер Хемингуэй в 1935 году получил в подарок от своего друга капитана Стенли Бекстера шестипалого котенка породы мейн-кун. Котенок был полностью белым и получил имя Сноубол (Снежок).

Вообще-то такое странное строение лап обусловлено особым геном, а так как ген этот оказался еще и доминантным, то вскоре Сноубол наплодил в ближайших окрестностях огромное количество точно таких же симпатичных, но немного нестандартных котят, многие из которых так и остались жить в доме писателя.

После смерти писателя в 1964 году в его доме, расположенном на острове Ки-Уэст во Флориде, был открыт музей, главными экспонатами которого стали многочисленные экзотические коты и кошки с нестандартным строением конечностей. Почти все они — потомки того самого Сноубола. Многие из них названы в честь знаменитых людей XX века: Чарли Чаплин, Гэри Купер, Одри Хэпбёрн, Марлен Дитрих, Софи Лорен, Гертруда Стайн, Пабло Пикассо и т. д.

К своим котам и кошкам старина Хэм относился с уважением — как и положено обращаться с настоящими звездами. Он разрешал им залезать на стол и в свою кровать, кормил всевозможными деликатесами, вежливо предлагал им сделать глоток из своего бокала, а когда животное умирало, его хоронили на специальном, обустроенным им лично, кошачьем кладбище.

Легенда гласит, что в доме Эрнеста на Ки-Уэсте обитала целая стая кошек, за размножением которых никто не следил, и в результате на острове появилось целое племя шестипалых кошек, которые живут в доме Хемингуэя на Ки-Уэсте и по сей день.

МЭРИ ДИРБОРН

американская писательница

Сейчас в доме-музее Хемингуэя для котов и кошек построена безлимитная автоматическая кормушка, открытая 24 часа в сутки, работают питьевые фонтанчики, а на кошачьем кладбище бережно хранится память о каждом четвероногом, ушедшем в мир иной. И что удивительно, слава нестандартных котов и кошек с годами почти сравнялась со славой их хозяина, и теперь примерно половина посетителей дома-музея приезжают на Ки-Уэст ради того, чтобы полюбоваться на хвостато-полосатых.

Знаменитый писатель завещал своим питомцам и их потомкам бессрочное содержание. И что интересно: несколько лет назад местные чиновники подали иск на дом-музей. Оказалось, что согласно закону штата Флорида, каждый хозяин может иметь в собственности не более четырех котов и кошек, которые должны содержаться исключительно дома или в закрытых вольерах. Но дом-музей победил, и чиновники признали животных Хемингуэя национальным и историческим достоянием Америки, и они теперь официально охраняются законом.

Появился даже специальный термин — «коты и кошки Хемингуэя». Это животные с Ки-Уэста, у большинства из которых по шесть, семь, а у некоторых даже по восемь пальцев.

КСТАТИ

Коты и кошки с нестандартным количеством пальцев считались у моряков своеобразными талисманами удачи, на кораблях такие животные попадали с одного континента на другой. Говорят, что когда-то в Европе было намного больше шестипалых котов и кошек, но так как их считали главными «союзниками ведьм», их истребляли вместе с последними. Нормальные кошки имеют в общей сложности 18 пальцев на лапах — по пять пальцев на каждой передней лапе и по четыре пальца на каждой задней. Полидактильные кошки могут иметь по восемь пальцев на каждой из своих конечностей. А канадский кот Джейк с 28 пальцами попал в Книгу рекордов Гиннесса как кот с самым большим количеством пальцев на лапах в мире.

Кубу Эрнест Хемингуэй впервые увидел в 1928 году, а через десять лет, после нескольких кратковременных визитов, писатель решил поселиться на понравившемся ему острове. Сначала он жил в номере гаванского отеля «Амбос Мундос», но потом по инициативе жены весной 1939 года арендовал в пригороде Гаваны дом в уединенном старом поместье «Финка Вихия».

Это был единственный дом, принадлежавший Хемингуэю вне территории США, и там писатель с перерывами жил около 20 лет.

«Финка Вихия» представляла собой удивительно оживленный дом. Вместе с Хемингуэем и его женой Мэри там жил многочисленный и преданный персонал: дворецкий, водитель, три садовника, плотник-алкоголик, отвечавший также за боевых петухов, горничная и повар-китаец.

Хемингуэй, похоже, был в восторге от этой атмосферы — в отличие от Мэри, любившей жить немного более организованно «без прислуги, без посыланий к черту, без всей этой камарильи». Но, помимо людей, нужно еще перечислить и животных. Кроме боевых петухов Эрнеста, в усадьбе жило несколько коров, Блэк Дог, спаниель (или что-то близкое к этому), привезенный из Айдахо, и примерно тридцать нестерилизованных котов и кошек, которые воспроизводились бесконтрольно, несмотря на элементарные правила генетики. Помимо немногих привилегированных созданий, которым было разрешено бродить по дому, остальные кошки обитали в башне, которую Мэри специально построила для обеспечения Эрнесту подходящего рабочего места.

АЛЬБЕРИК Д’АРДИВИЛЛЬЕ

французский писатель

Французский биограф Хемингуэя утверждает, что писатель «имел невероятное количество котов и кошек (от тридцати до шестидесяти, по разным данным), и они в „Финке“ колонизировали всю башню, первоначально построенную для того, чтобы быть его рабочим офисом».

Его самых любимых котов и кошек в «Финке» звали Буасси д’Англа, Бешеный Кристиан, Диллинджер, Экстази и Одинокий Брат.

Эрнест Хемингуэй говорил: «Кошка абсолютно искренна: человеческие существа по тем или иным причинам могут скрывать свои чувства, но кошка — никогда». И он был не только кошкопочитателем, но и, пожалуй, самым «котозависимым» писателем — уже на склоне своей писательской карьеры и жизни.

К 1945 году он был хозяином 23 котов и кошек, половина из которых была с шестью пальцами. А в 1957 году у него было аж 57 хвостов!

Писатель и его четвертая жена Мэри Уэлш (1908–1986) обеспечили котам и кошкам привольное существование. Сохранилось множество фотографий, где любимцы Хемингуэя спят у него на руках, разгуливают по двору, едят с ним из одной посуды за столом. Потомство Сноубола продолжало жить в доме старины Хэма и размножаться.

Хемингуэй относился к котам и кошкам трепетно и прославлял любимое животное во многих своих произведениях. Вот, например, отрывок из романа «Острова в океане» (перевод Н. А. Волжиной и Е. Д. Калашниковой):

Кот мурлыкал, но Томас Хадсон этого не слышал, так как мурлыканье у него было беззвучное, и, держа письмо в одной руке, он пальцем другой притронулся к горлу кота.

— У тебя микрофон в горле, Бойз, — сказал он. — Скажи, ты меня любишь?

Кот легонько месил его грудь лапами, только чуть задевая когтями шерсть толстого синего свитера, и Томас Хадсон ощущал ласково разлитую тяжесть его длинного мягкого тела и под пальцами чувствовал его мурлыканье.

— Стерва она, Бойз, — сказал он коту и вскрыл другое письмо.

Кот подсунул голову ему под подбородок и потерся о него.

— Они, Бойз, все до дна из тебя выскребут, — сказал он и погладил кошачью голову своим щетинистым подбородком. — Женщины вас не любят. Жаль, что ты не пьешь, Бой. Остальное ты уже почти все умеешь.

Кота сперва назвали по имени крейсера «Бойз», но уже давно Томас Хадсон стал звать его просто Бой.

Второе письмо он прочитал до конца без комментариев и, протянув руку за стаканом, отхлебнул виски.

— Так, — сказал он. — Что-то, брат, ничего не получается. Знаешь что, Бой, ты читай эти письма, а я буду лежать у тебя на груди и мурлыкать. Хорошо?

Кот поднял голову и потерся о его подбородок, а он потерся о кошачью голову, проведя своим колючим подбородком у кота между ушами и дальше по затылку и между лопатками, и вскрыл третье письмо.

Этому белому с черным коту Хемингуэй посвящает еще несколько весьма колоритных строк в своем романе.

Кот лежал довольный, дыша в такт с человеком. Большой кот, длинный и ласковый, подумал о нем Томас Хадсон, и худой от слишком усердной ночной охоты.

— Как у тебя шли дела, пока меня не было, а, Бой? — Он отложил письмо и поглаживал кота под одеялом. — Много наловил?

Кот повернулся на бок и подставил живот, чтобы его погладили, как он делал это в те дни, когда был котенком, когда жил еще счастливо и беззаботно.

Так мог написать только человек, очень любящий и хорошо знающий котов.

— Бой, — сказал он, — придется мне тебя снять, чтобы я мог лечь на бок.

Он поднял тяжелое обмякшее тело кота, которое вдруг ожило у него в руках, а потом опять обмякло, и положил его рядом с собой, затем сам повернулся так, чтобы опираться на правый локоть. Кот теперь лежал у него за спиной. Он был недоволен, пока его перекладывали, но потом опять заснул, прикорнув к Томасу Хадсону.

Или вот еще одна «кошачья» история из романа «Острова в океане»:

— Ты чудно умеешь отдыхать, Бой, и ты так сладко спишь, — сказал он коту. — Значит, тебе не так уж плохо пришлось.

Он подумал, не выпустить ли кого-нибудь из других котов для компании и чтобы было, с кем поговорить, пока Бойз спит. Но потом решил, что не надо. Бойз обидится и будет ревновать. Когда они вчера подъехали в большой машине, Бойз уже околачивался возле дома, поджидая их. Он страшно волновался и, пока они выгружались, все время путался под ногами, с каждым здоровался и то вбегал в дом, то выбегал, как только отворяли дверь. Наверно, он каждый вечер ждал их здесь с тех самых пор, как они уехали. Когда Томас Хадсон получал приказ об отъезде, кот узнавал об этом с первой минуты. Конечно, о приказе он знать не мог, зато ему хорошо были известны даже самые первые признаки сборов в дорогу, и, по мере того как подготовка проходила дальнейшие стадии, вплоть до заключительного беспорядка — ночевки чужих людей в доме (Томас Хадсон всегда требовал, чтобы в полночь они уже спали, если предстояло выезжать до рассвета), — кот становился все более взвинченным и нервным, а когда они начинали грузиться в машину, он уже был сам не свой и приходилось его запирать, чтобы он не погнался за ними по подъездной аллее и дальше в деревню и на шоссе.

Как-то раз, проезжая по Центральному шоссе, Томас Хадсон увидел сбитого машиной кота, и этот кот, только что сбитый машиной и уже мертвый, был как две капли воды похож на Боя. Спина у него была черная, а горло, грудь и передние лапы — белые, и на мордочке такая же черная полумаска. Он знал, что это не может быть Бой, потому что все это происходило более чем в шести милях от фермы, и все же у него похолодело внутри, и он остановил машину и пошел назад, поднял кота и удостоверился, что это не Бой, а потом положил его на обочину дороги, чтобы его уж больше не могли переехать. Кот был ухоженный, гладкий, видно было, что это чей-то кот, и Томас Хадсон оставил его у дороги, чтобы хозяева могли его увидеть и узнать о его судьбе и хоть не мучиться больше неизвестностью. Если бы не это, он взял бы кота в машину и похоронил на ферме.

Когда вечером Томас Хадсон возвращался на ферму, тело кота уже не лежало на том месте, где он его оставил, и он решил, что, должно быть, хозяева его нашли. В тот же вечер уже дома, сидя за книгой в большом кресле с Бойзом, примостившимся рядом, Томас Хадсон вдруг подумал: что бы он делал, если бы Бойза так же вот убило? Судя по припадкам отчаяния, находившим иногда на Бойза, кот питает к нему подобные же чувства.

Он из-за всего волнуется еще больше, чем я. Зачем это ты, Бой? Если бы ты так не расстраивался, тебе бы лучше жилось. Я же вот стараюсь быть спокойным, сколько могу, говорил себе Томас Хадсон. Правда, стараюсь. А Бой не может.

Когда они уходили в море, Томас Хадсон и там думал о Бойзе, о его странных привычках, о его отчаянной, безнадежной любви. Он вспоминал, как увидел его в первый раз, когда тот был еще котенком и играл со своим отражением в стеклянной крышке табачного прилавка в баре, что был выстроен в Кохимаре прямо на утесах, высящихся над гаванью.

А вот история о том, как главный герой романа ел в баре креветки и познакомился с котенком, который потом стал его любимым Бойзом:

Томас Хадсон оторвал японскому адмиралу шейку, затем большими пальцами взломал скорлупу у него на животе и высосал всю креветку, и она была такая свежая и шелковистая на зубах и такая ароматная оттого, что была сварена в морской воде и приправлена свежим лимонным соком и черным перцем-горошком, — Томас Хадсон еще подумал, что лучших он нигде не едал, ни в Малаге, ни в Таррагоне, ни в Валенсии. И тут-то котенок подбежал к нему — бегом промчался через весь бар — и стал тереться о его руку и выпрашивать креветку.

— Они слишком большие для тебя, кискин, — сказал Томас Хадсон. Но все же отщипнул пальцами кусочек и подал котенку, и тот, ухватив его, побежал обратно на витрину табачного прилавка и стал есть быстро и жадно.

Томас Хадсон разглядывал этого котенка с его красивой черно-белой расцветкой — белая грудь, и белые передние лапки, и черная полумаска на лбу и вокруг глаз, — наблюдал, как он рычит и пожирает креветку, и спросил наконец, чей это котенок.

— Захотите, ваш будет.

— У меня дома уже есть двое. Персидские.

— Подумаешь, важность — двое! Возьмите еще и этого. Чтобы в их будущем потомстве было немножко кохимарской крови.

— Папа, можно нам его взять? — спросил один из его сыновей, о которых он теперь никогда не позволял себе думать. Мальчик поднялся по ступенькам с террасы, где он смотрел, как возвращаются к берегу рыбачьи лодки — как рыбаки убирают мачты, выгружают смотанную кругами снасть, сваливают рыбу на берег. — Папа, пожалуйста, возьмем его! Он такой красивый.

— Ты думаешь, ему будет хорошо вдали от моря?

— Конечно. А тут ему скоро станет очень плохо. Ты же видел на улицах, какие они жалкие, эти бродячие коты? А когда-то, наверно, были такие же, как он.

— Возьмите его, — сказал хозяин. — Ему будет хорошо на ферме.

— Слушай, Томас, — заговорил один из рыбаков, который, сидя за столом, прислушивался к их разговору. — Если тебе нужны коты, так я могу достать тебе ангорского из Гуанабакоа. Настоящего ангорского.

— А он точно мужского пола?

— Не меньше, чем ты, — сказал рыбак. За столом все засмеялись. На этом построены почти все испанские шутки.

— Только у него там шерсть. — Рыбаку захотелось вторично вызвать смех, и это ему удалось.

— Папа, ну, пожалуйста, возьмем этого котенка, — сказал мальчик. — Он мужского пола.

— Ты уверен?

— Я знаю, папа. Знаю.

— Ты и о персидских говорил то же самое.

— Персидские — другое дело, папа. С персидскими я ошибся и признаю это. Но теперь я знаю, папа. Знаю точно.

— Слушай, Томас. Хочешь тигрового ангорского из Гуанабакоа? — спросил рыбак.

— Да что он такой за особенный кот? Для колдовства, что ли?

— При чем тут колдовство? Этот кот никогда даже не слыхал ни о каком колдовстве. Он больше христианин, чем ты.

— Es muy posible[5], — сказал другой рыбак, и они опять засмеялись.

— Сколько же он стоит, этот знаменитый кот? — спросил Томас Хадсон.

— Нисколько. Это подарок. Настоящий ангорский тигр. Это рождественский подарок.

— Иди сюда, в бар, выпьем, и ты мне его опишешь. Рыбак поднялся по ступенькам. На нем были очки в роговой оправе и линялая чистая голубая рубашка, которая выглядела так, как будто еще одной стирки ей не выдержать. На спине между лопатками она стала тоненькой, как кружево, и ткань уже начинала расползаться. Штаны были тоже линялые, цвета хаки, и даже на рождество он был босиком. Лицо и руки у него загорели до черноты. Он положил свои руки, все в шрамах, на прилавок и сказал хозяину:

— Виски с лимонадом.

— Меня от лимонада тошнит, — сказал Томас Хадсон. — Мне с минеральной.

— А мне полезно с лимонадом, — сказал рыбак. — Я люблю «Канада драй». А когда без лимонада, то мне противен вкус виски. Да ты послушай меня, Томас. Это же серьезный кот.

— Папа, — сказал мальчик, — пока вы с этим господином не начали пить, скажи, мы возьмем этого котенка?

Он привязал пустую скорлупу от креветки к обрывку белой хлопковой веревочки и играл с котенком, а тот, встав на задние лапки, словно вздыбленный геральдический лев, бил передними по этой приманке, которую мальчик раскачивал перед ним.

— Тебе очень хочется его взять?

— Ты же знаешь, что хочется.

— Ну, возьми.

— Вот спасибо, папа. Большое тебе спасибо. Я его отнесу в машину и приласкаю, чтобы он скорее привык.

Томас Хадсон видел, как мальчик шел через дорогу, прижимая котенка к груди, и как потом вместе с котенком уселся на переднем сиденье. Верх машины был откинут, и Томас Хадсон из бара хорошо видел мальчика в ярком солнечном свете с примятыми ветром каштановыми волосами. Но котенка ему не было видно, потому что мальчик посадил его на сиденье, а сам пригнулся, прячась от ветра, и гладил котенка.

Теперь мальчика уже не было в живых, а котенок вырос и стал уже старым котом и пережил мальчика. А меня с Бойзом, думал Томас Хадсон, связывает теперь такое чувство, что ни один из нас не хотел бы пережить другого. Не знаю, думал он, часто ли случалось, чтобы человек и животное любили друг друга настоящей любовью. Наверно, это очень смешно. Но мне не кажется смешным.

Нет, думал Хадсон, на мой взгляд, это не более смешно, чем то, что кот мальчика пережил его самого. Много, конечно, бывает нелепого, как, например, когда во время игры Бойз сперва зарычит, потом испустит вдруг этот трагический крик и весь оцепенеет, припав к Томасу Хадсону длинным своим телом. Слуги рассказывали, что иногда после отъезда Томаса Хадсона кот по нескольку дней ничего не ел, но голод, в конце концов, брал свое. Хотя бывали дни, когда он пытался жить охотой и не приходил кормиться вместе с другими котами, но, в конце концов, все-таки приходил — первым выскакивал из комнаты через спины других толпящихся у двери котов, как только эту дверь растворял слуга, несший им поднос с мясным фаршем, и тут же влетал обратно, опять через спины других котов, суетившихся вокруг своего кормильца.

Ел он всегда очень быстро и, кончив, сейчас же стремился уйти из кошачьей комнаты. Прочие коты ему были ни к чему.

Томас Хадсон уже давно утвердился в мысли, что Бойз считает себя человеческим существом. Он с ним не выпивал, как мог бы сделать медведь, но ел все то же, что и он, даже такие вещи, до которых другой кот и не дотронулся бы. Томас Хадсон помнил, как однажды за завтраком в прошлом году он предложил Бойзу ломтик свежего охлажденного манго. Бойз съел его с наслаждением, и с тех пор, пока Томас Хадсон оставался на берегу, и манго еще не сошло, кот каждое утро получал свою порцию. Приходилось подавать ему ломтики прямо в рот — они были скользкие, и кот не мог ухватить их с тарелки, и Томас Хадсон придумывал, что надо бы сделать этакую решеточку, вроде решетки для тостов, чтобы кот мог сам брать ломтики и есть не спеша.

Складывается впечатление, что Хемингуэй рассказывает о ком-то из своих собственных любимцев, ведь он сам тоже постоянно разговаривал со своими животными, и они были его настоящими друзьями:

В тот вечер Бойз, почти всегда гулявший с ним, куда-то запропастился, и Томас Хадсон взял с собой Большого Козла, одного из сыновей Бойза, широкоплечего и широколицего, с толстой шеей и потрясающими усами, черного драчливого кота. Козел никогда не охотился. Он был боец и производитель, и дел ему хватало. Но он был большой комик, только не в том, что касалось его работы, и любил гулять, особенно если Томас Хадсон во время прогулки вдруг сильно пинал его ногой, так что он сразу валился на бок, а Хадсон ногой поглаживал ему живот. Можно было совершенно не бояться, что погладишь слишком сильно или слишком грубо; Козлу было даже безразлично — босой ли ногой его гладят или в башмаке.

Томас Хадсон нагнулся и похлопал его — Козел любил, чтобы его хлопали посильнее, как большого пса; но не успел он выпрямиться, как вдруг заметил Бойза высоко на аллигаторовой груше. Козел посмотрел вверх и тоже его увидел.

— Что ты там делаешь, безобразник? — крикнул ему Томас Хадсон. — Или ты уже приспособился есть их прямо с дерева?

Бойз поглядел вниз и увидел Козла.

— Спускайся скорее, и пойдем гулять, — сказал Томас Хадсон. — Я дам тебе aguacate[6] на ужин.

Бойз посмотрел на Козла и ничего не сказал.

— Ты там такой красивый среди этих темных листьев. Что ж, оставайся, если хочешь.

Бойз теперь смотрел куда-то в сторону, и Томас Хадсон вместе с черным котом пошли дальше, пробираясь между деревьями.

— Спятил он, что ли, ты как думаешь, Козел? — спросил Томас Хадсон. И потом, желая сделать приятное коту, добавил: — Помнишь, как мы тогда ночью не могли найти лекарство?

Лекарство было магическим словом для Козла, и едва он услышал его, как повалился на бок, чтобы его погладили.

— Помнишь лекарство? — спросил его Томас Хадсон, и этот большой грубый кот стал извиваться в приступе буйного восторга.

Лекарство стало для него магическим словом после того, как однажды вечером Томас Хадсон напился не как-нибудь, а по-настоящему, и Бойз не захотел спать у него в постели. Принцесса тоже никогда не спала у него, когда он напивался, и Вилли тоже. Никто не хотел у него спать, когда он напивался, только Одинокий — так раньше называли Большого Козла — и Брат Одинокого, или, точнее сказать, его сестра, ужасно незадачливая кошка с бездной всяких горестей и редкими минутами восторга. А Козел даже больше любил Хадсона пьяным, чем трезвым, или, может быть, ему так казалось, потому что только тогда ему удавалось пробраться в столь желанную для него постель. Но в тот вечер Томас Хадсон, уже четыре дня находившийся на берегу, был пьян по-настоящему <…>

Когда он в этот вечер вернулся на ферму, он был очень пьян, и ни один кот не хотел лечь с ним, кроме Козла, у которого не было ни повышенной чувствительности к запаху рома, ни предубеждения против пьянства, и ему даже очень нравился роскошный запах шлюх, густой и сдобный, как хороший фруктовый рождественский торт. Оба они крепко заснули — Козел громко мурлыча, всякий раз как просыпался, — и под конец Томас Хадсон, проснувшись и вспомнив, сколько он выпил, сказал Козлу:

— Надо нам принять лекарство.

Козлу понравился звук этого слова, символизирующего всю роскошную жизнь, коей он сейчас был участником, и он замурлыкал еще громче.

— Где лекарство, Козел? — спросил Томас Хадсон. Он включил лампу на ночном столике у кровати, но она не загорелась. Этим штормом, который держал его на берегу, возможно, сорвало провода или произошло короткое замыкание, до сих пор не исправленное, и тока не было. Он протянул руку к ночному столику, чтобы взять большую двойную капсулу секонала, последнюю, которая у него оставалась, — проглотив ее, он мог бы опять заснуть и утром проснуться без похмелья. Шаря в темноте, он нечаянно сбросил ее со стола и теперь не мог найти. Он шарил и шарил по полу, но найти не мог. Спичек возле кровати он не держал, потому что был некурящий, а электрическим фонариком в его отсутствие пользовались слуги, и батареи израсходовались.

— Козел, — сказал он. — Мы должны найти лекарство.

Он встал с постели, и Козел тоже спрыгнул на пол, и они вдвоем стали искать. Козел залез под кровать, не зная, что, собственно, он ищет, но стараясь изо всех сил, и Томас Хадсон сказал ему:

— Лекарство, Козел. Ищи лекарство.

Козел издавал под кроватью хныкающие крики и рыскал по всем направлениям. Наконец он вышел, мурлыча, и Томас Хадсон, ощупывая пол, наткнулся рукой на капсулу. Она была пыльная и вся в паутине. Кот отыскал ее.

— Ты нашел лекарство, — сказал Козлу Томас Хадсон. — Ты же чудо-кот.

Держа капсулу в ладони, он обмыл ее водой из графина, стоявшего у кровати, потом проглотил и запил водой, а после этого он лежал, прислушиваясь к тому, как она начинает действовать, и хвалил Козла, а большой кот мурлыкал в ответ на похвалы, и с тех пор «лекарство» стало для него магическим словом.

Хемингуэй признавался: «Стоит один только раз завести кошку, и остановиться уже не получится». Они с женой Мэри так полюбили котов и кошек, что устроили им настоящий рай и баловали их до невозможности. Им было позволено все. Они даже вынуждены были пристроить к дому башню, в которой писатель мог бы уединенно заниматься творчеством, но старина Хэм передумал и отдал ее котам и кошкам.

Как же это не вязалось с имиджем Хемингуэя! Очутившись в доме писателя уже после его смерти, советский писатель К. М. Симонов был шокирован:

«В этом доме было полно кошек, несколько десятков. Говорят, Хемингуэй много с ними возился. Это как-то до удивления не подходит к нему. Трудно представить себе его с этим полчищем кошек. В моем представлении рядом с ним должны были быть не кошки, а большие собаки».

Очевидно, что, несмотря на свой брутальный имидж, Эрнест Хемингуэй был не просто кошатником поневоле, а всю жизнь по-особому относился к этим животным, видел в них символ домашнего тепла, семьи и стабильности.

И тут можно вспомнить его ранний рассказ «Кошка под дождем». И более позднее произведение «Праздник, который всегда с тобой», в котором писатель признается, что в свое время они с женой были так бедны, что «не могли позволить себе завести кошку». Тогда женой Хемингуэя была Элизабет Хедли Ричардсон, и 10 октября 1923 года у них родился сын Джон Хедли Никанор, которого родители звали Бамби. И тогда в семье появился кот по кличке Ф. Кис, ставший нянькой первого сына писателя.

Тогда еще не было людей, которых можно было бы нанять присмотреть за ребенком, и Бамби лежал в своей высокой кроватке с сеткой в обществе большого преданного кота по кличке Ф. Кис. Кто-то говорил, что оставлять кошку наедине с младенцем опасно. Самые суеверные и предубежденные говорили, что кошка может прыгнуть на ребенка и задушить. Другие говорили, что кошка может лечь на ребенка и задавить его своей тяжестью. Ф. Кис лежал рядом с Бамби в его высокой кроватке с сеткой, пристально смотрел на дверь большими желтыми глазами и никого не подпускал к малышу, когда нас не было дома, а Мари, femme de ménage[7], куда-нибудь выходила. Нам не нужно было никого приглашать присматривать за Бамби. За ним присматривал Ф. Кис.

Добрые, мужественные души переселились в котов, подлые — в акул. Поэтому-то кошек он обожал, акулам устраивал харакири — палил в них из пулемета, специально купленного для сей цели <…> Мы позволим себе мимоходом построить крохотную критическую концепцию: прогрессивность Хемингуэя, классовая направленность его творчества ярко проявилась в прославлении бездомных пауперов-котов и в ненависти к акулам империализма.

МИХАИЛ ИОСИФОВИЧ ЧЕРКАССКИЙ

российский писатель

Иосиф Бродский и его кошачье alter ego

Лауреату Нобелевской премии по литературе Иосифу Александровичу Бродскому (1940–1996) помогал жить и писать кот Миссисипи. Коты и кошки вообще были его любимыми животными. А еще Бродский обожал Венецию, а Венеция — это, как известно, кошачий город. Ее символ — крылатая кошка. И жена поэта итальянка Мария Соццани звала их домашнего кота Миссисипи и самого Иосифа котами. «Эй, коты, идите сюда!» И что характерно, тот и другой откликались немедленно.

Особую роль играли коты в жизни и творчестве Иосифа Бродского, который любил их и общался с ними, как с друзьями или родичами. По утверждению Е. Рейна, «кот — тотем Бродского». Любопытно, что А. А. Ахматова его называла «полтора кота», сравнивая со знакомым котом Глюком, превышавшим обычные размеры. И сам поэт в одном интервью уподобил себя коту, которому наплевать, существует ли ЦК КПСС.

ЛИЛИЯ ЛЕОНИДОВНА БЕЛЬСКАЯ

советский, позднее израильский литературовед

В семье, где рос Иосиф Бродский, часто использовали «кошачьи» словечки «мяу», «мур-мяу», «мур-мур-мяу» для выражения самых разных чувств. Например, он часто заканчивал телефонный разговор с близкими и друзьями, произнося: «Мяу-мяу!»

Отец поэта, капитан 3-го ранга ВМФ СССР А. И. Бродский, любил называть свою жену Марию ласково, по-кошачьи: Мася или Киса. Она возмущалась: «Перестаньте пользоваться вашими кошачьими словами, иначе останетесь с кошачьими мозгами!» Впоследствии Бродский с нежностью вспоминал об этом в эссе «Полторы комнаты»:

С пятнадцати лет в нашей семье стояло сплошное мяуканье. Отец оказался этому весьма подвержен, и мы стали величать и обходиться друг с другом как «большой кот» и «маленький кот». «Мяу», «мур-мяу» или «мур-мур-мяу» покрывали существенную часть нашего эмоционального спектра: одобрение, сомнение, безразличие, покорность судьбе, доверие. Постепенно мать стала пользоваться ими тоже, но, главным образом, дабы обозначить свою к этому непричастность…

Сам Бродский признавался, что в следующей жизни он непременно хочет стать котом — с большим хвостом и усами. Его слабостью были не только живые, но и рисованные коты: сохранилось множество набросков, в том числе шутливого характера, где поэт пером или мелками изображал себя в виде рыжего кота и создавал целые композиции с участием кошек.

Режиссер А. Ю. Хржановский даже снял фильм «Полтора кота» с элементами анимации, основанной на рисунках поэта. В фильме нарисованный кот, который превращается в реального, похожего на того, что жил у Бродских, выступает как alter ego поэта. Этот фильм, кстати, в 2003 году был удостоен премий «Ника» и «Золотой орел» как лучший анимационный фильм. Почему «Полтора кота»? Это у соседей А. А. Ахматовой был огромный рыжий кот, которого она за размер и буйный нрав прозвала «Полтора кота». Она первой заметила, что на него очень похож юный рыжий поэт. Но это было лишь первым сравнением с котом, потом Бродский и сам сравнивал себя с этим животным — не только в переносном, но и в прямом смысле. Он говорил: «Я понял, что я — кот». Он и в прошлой жизни якобы был котом и в будущей хотел бы им оставаться.

История сохранила имена некоторых котов поэта: Ося, Кошка в Белых Сапожках, Самсон, Big Red (Большой Рыжий). После эмиграции в Америку долгое время единственным членом семьи Бродского был бело-рыжий кот по кличке Миссисипи.

Кстати, этот Миссисипи пережил своего хозяина. А кот Самсон описан в следующем стихотворении:

Кот Самсон прописан в центре,

В переулке возле церкви,

И пока мы в классе пишем,

Он слоняется по крышам

Как звезда по небосводу,

А в ненастную погоду,

Отказавшись от прогулки,

На событья в переулке

Смотрит с миной безучастной

Из окна в квартире частной.

Вот он влез на подоконник…

По земле идет полковник.

У него в петлице пушка.

По стеклу летает мушка.

Размышляя о глаголе,

Дети бегают по школе.

Чересчур похож на гнома

Старичок из гастронома.

Тащит сетку, та полна.

Что там в сетке? Ветчина?

Непонятно, хоть убей!

В небе восемь голубей.

Вечер клен задел, снижаясь.

Кот мурлычет, погружаясь

В беспорядочные грезы.

Каждый глаз — как лист березы.

Обеспеченный ночлегом,

Он сочувствует коллегам:

Тот — водичку пьет из Мойки,

Тот — поужинал в помойке,

Тот — вздремнул на полчаса,

Тот — спасается от пса,

Тот — совсем больной от стужи…

Многим, муррр, конечно хуже…

Не могу им всем помочь,

Потому что скоро ночь,

Это мне не по плечу,

Потому что… Спать хочу…

Кран ворчит на кухне сонно:

«Есть ли совесть у Самсона?»

Еще одно стихотворение Иосифа Бродского посвящено коту Людмилы Штерн, с которой поэта много лет связывали дружеские отношения. Хозяйка кота вспоминала:

Мама выиграла двухнедельного котенка в преферанс и объявила конкурс на лучшее имя. Картежное имя Пас предложил Бродский, и его единодушно одобрили. Иосиф своего крестника обожал. Кошки вообще являлись его любимыми животными. Как-то он сказал: «Обрати внимание — у кошек нет ни одного некрасивого движения».

Пепельный, без единого постороннего пятнышка, Пас (Пасик) был царственно горделив… В канун 1963 года хозяйка кота предложила издать журнал, целиком посвященный этому красавцу, и Бродский тогда написал:

О синеглазый, славный Пасик!

Побудь со мной, побудь хоть часик.

Смятенный дух с его ворчаньем

Смири своим святым урчаньем.

Позволь тебя погладить, то есть

Воспеть тем самым, шерсть и доблесть.

Весь, так сказать, триумф природы,

О честь и цвет твоей породы!

О средоточье серых красок!

Ты создан весь для смелых ласок.

Ты так прекрасен, так прелестен,

Ты стоишь гимнов, лестных песен,

О, Паси! Что под стать усладе,

Что чувствует поэт при взгляде

На дивный стан! Но это чувство

Бессильно выразить искусство.

Теряя дар письма и слова,

Стенаю: Где резец, Канова?

Увы! Где ноты, Шостакович?

Где Элиасберг, Рабинович,

Где Лев Толстой? — здесь нужен классик.

О синеглазый, славный Пасик,

Ты дожил до худого часа.

О небо! Где же кисть Пикассо?!

Пусть Вайда стонет в море пьянства,

А Чаплин в океан пасьянса,

В сей Пасифик пустился смело

Прекрасный Пасик! Что за дело?

Смеясь, урча и торжествуя,

Пойдем с тобой на Моховую,

И там у Эйбочки без страха

Узнаем адрес Авербаха.

Коня! Оставлю специальность

Или, презрев официальность,

Помчусь на самолетах быстрых

В Москву, в Москву, в Совет Министров.

Исхлопотать бы, чтоб в столице

Тебе, красавец круглолицый,

И пенсион, и кисть Пикасса,

И массу сала вместо мяса…

И, коль прельщу своей особой,

Достану и диплом особый,

Чтоб компенсировать отчасти

Твое утраченное счастье,

Чтоб мог потом ты самолично,

Свернув бумажку символично,

Махать повсюду этой ксивой…

О Пасик! Ты такой красивый!

Поэт однажды сказал: «Когда мне что-то нравится, я к этому принюхиваюсь и облизываюсь… Вот, смотрите, кот. Коту совершенно наплевать, существует ли общество „Память“. Или отдел пропаганды в ЦК КПСС. Так же, впрочем, ему безразличен президент США, его наличие или отсутствие. Чем я хуже кота?»

А уже в Венеции, бродя по набережной, он вдруг подумал, что он кот, съевший рыбу. «Обратись ко мне кто-нибудь в этот момент, я бы мяукнул. Я был абсолютно, животно счастлив».

Одно из поздних эссе Бродского, посвященное поэтическому творчеству, называется «Кошачье мяу». Наверное, этот заголовок он выбрал потому, что считал котов и кошек подлинными творцами.

Поэт А. С. Кушнер, про которого Бродский говорил, что он — «один из лучших лирических поэтов XX века», вспоминал:

Помню и его жест, сопровождавшийся словечком «мяу», когда он был расположен к собеседнику — и как бы царапал его ногтями, по-кошачьи, по рукаву, о чем я однажды написал в своих стихах сразу после первой нашей встречи в Нью-Йорке…

И в самом деле, Бродский не выносил молчания. Когда в комнате возникала пауза, его лицо становилось несчастным, он говорил «мяу» или начинал рассказывать анекдот.

Из воспоминаний Иосифа Бродского мы узнаем, что на даче в Комарове у соседей А. А. Ахматовой, с которой он был дружен, жил очень шумный, буйный огромный рыжий кот по прозвищу Глюк. Вот литературная зарисовка этого зверя, сделанная Бродским:

«Открывается старая, шуршащая <…> дверь и из-за нее выглядывает пушистая прелесть <…> знатный кот, всем котам кот».

Иосиф Бродский, как уже говорилось, любил сам себя сравнивать с котом. В 1969 году он написал:

Я пробудился весь в поту:

Мне голос был — «Не все коту —

Сказал он — масленица. Будет —

Он заявил — Великий Пост.

Ужо тебе прищемят хвост».

Такое каждого разбудит.

В 1972 году Бродский был изгнан из Советского Союза, а в 1977 году он принял американское гражданство. Значительную часть своей американской жизни поэт провел в одиночестве (с Марией Соццани, которая была младше Бродского почти на тридцать лет, они поженились в сентябре 1990 года), когда единственным членом его семьи был упомянутый кот по имени Миссисипи. Иногда он вывозил своего кота из Нью-Йорка на природу, в деревню Саут-Хэдли. И там вырвавшийся из каменных джунглей кот увлеченно преследовал белок, а поэт с удовольствием наблюдал за ним из окна.

Знакомые Бродского рассказывали, что поэт в знак особого гостеприимства предлагал: «Хотите, разбужу для вас кота?» А после смерти поэта в 1996 году Миссисипи подолгу лежал, свернувшись клубком, в любимом кресле хозяина.

Кто-то считает Иосифа Бродского типичным «западником», а сам про себя он говорил: «Я еврей, русский поэт и английский эссеист». Иногда третье определение он заменял на «американский гражданин». Но что о нем можно сказать точно — он был человеком, всегда готовым стать на сторону слабых. Об этом — еще одно «кошачье» стихотворение поэта:

Он был тощим, облезлым, рыжим,

Грязь помоек его покрывала.

Он скитался по ржавым крышам,

А ночами сидел в подвалах.

Он был старым и очень слабым,

А морозы порой жестоки.

У него замерзали лапы,

Точно так же, как стынут ноги.

Но его никогда не грели,

Не ласкали и не кормили.

Потому что его не жалели.

Потому что его не любили.

Потому что выпали зубы.

Потому что в ушах нарывы.

Почему некрасивых не любят.

Кто-то должен любить некрасивых.

Образы кошек наполнены в русской поэзии многообразным смыслом: то это олицетворение уюта, тепла и покоя домашнего очага, то воплощение очаровательной игривости, то загадочной инфернальности, то мудрости, то коварства, то бесприютности живого существа. Кошки заставляют нас задуматься о самих себе.

ЛИЛИЯ ЛЕОНИДОВНА БЕЛЬСКАЯ

советский, позднее израильский литературовед

Использованная литература

АЛЬБРЕХТ О. В. Образ кошки и символика зла в трех стихотворениях из книги Ш. Бодлера «Les fleurs du mal» (www.litinstitut.ru)

АФАНАСЬЕВ А. Н. Славянская мифология (поэтические воззрения славян на природу). Москва — Санкт-Петербург, 2008.

БЕЛЬСКАЯ Л. Л. Ах, как много на свете кошек… // Русская речь. 2002. № 6. С. 16–23.

БЕЛЯКОВ С. С. Парижские мальчики в сталинской Москве. Москва, 2022.

Вечные, священные, неприкосновенные. Книга о кошке (под ред. А. К. Михальской). Москва, 1990.

ВОДОВОЗОВ В. В. Новая русская литература (от Жуковского до Гоголя включительно). Санкт-Петербург, 1870.

ГЕРБИ Бреннан. Таинственный мир кошек. Мифология, история и наука о сверхъестественных способностях самого независимого домашнего питомца (перевод М. Л. Субочевой). Москва, 2018.

ГЕРОДОТ. Евтерпа. Книга II // История в девяти книгах (перевод Г. А. Стратановского). Ленинград, 1972.

ГЛИНКА Г. А. Древняя религия славян // Мифы древних славян. Саратов, 1993. С. 89–140.

ГУРА А. В. Символика животных в славянской народной традиции. Москва, 1997.

Д’АРДИВИЛЛЬЕ Альберик. Эрнест Хемингуэй: за фасадом великого мифа (перевод С. Ю. Нечаева). Москва, 2016.

ДЕМУРОВА Н. М. О переводе сказок Кэрролла. Москва, 1991.

ДИРБОРН Мэри. Эрнест Хемингуэй. Обратная сторона праздника (перевод Е. В. Шафрановой). Москва, 2022.

ЕРЕМЕЕВ С. Н. Интерпретация сказочных сюжетов и волшебно-сказочной повествовательной структуры в сказках В. А. Жуковского // Вестник ТГУ. Выпуск 4 (40). 2005. С. 67–71.

ЖУКОВСКИЙ В. А. О басне и баснях Крылова // Собрание сочинений. Том 6. Санкт-Петербург, 1869. С. 157–180.

КАЛИННИКОВ Л. А. «Житейские воззрения кота Мурра…» в зеркале житейских и метафизических воззрений Э. Т. А. Гофмана // Кантовский сборник. 2012. № 2 (40). С. 30–47.

КЛОТ Антуан-Бартелеми. Египет в прежнем и нынешнем своем состоянии (перевод А. А. Краевского). Санкт-Петербург, 1843.

КОРОЛЕВ К. М. Кот Баюн и квазифольклорная составляющая современной массовой культуры // Антропологический форум. 2018. № 39. С. 52–87.

МАЛЕИН А. И. Федр, баснописец // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. Том XXXV. Санкт-Петербург, 1902. С. 417–418.

МАТЬЕ М. Э. Мифы Древнего Египта. Ленинград, 1940.

МЕНДЕЛЬСОН М. О. Марк Твен. ЖЗЛ. Москва, 1964.

МИТРОФАНОВ А. Г. Литературные котики. Литрес, 2022.

НЕЧАЕВ С. Ю. Всемирная история глазами кошек. Москва, 2021.

O’МАРА Лесли. Все о кошках. Альманах кошачьих тайн (перевод Н. Клементьевой). Москва, 2007.

ПЛЕТНЁВ П. А. Жизнь Ивана Андреевича Крылова // Басни И. А. Крылова. Санкт-Петербург, 1887. С. V–XXIV.

ПОЗДНЯЕВ М. К. Житейские воззрения кота Мурра // Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Зарубежная литература XIX века. Москва, 1996.

ПРОПП В. Я. Исторические корни Волшебной Сказки. Санкт-Петербург, 2021.

РАЗУМОВСКАЯ М. В. Бюффон-писатель: французские естествоиспытатели XVIII века и литература. Санкт-Петербург, 1997.

СОКОЛОВ Б. В. Бегемот // Булгаковская энциклопедия. Москва, 2000.

ТИХОНРАВОВ Н. С. Материалы для полного собрания сочинений Д. И. Фонвизина. Санкт-Петербург, 1894.

ТОПОРОВ В. Н. Кот // Мифы народов мира: Энциклопедия. Том 2. Москва, 1982.

УТЮПИНА О. В. Зверь, который гуляет сам по себе: кошка в культуре народов мира. Омск, 2010.

Федр и Бабрий. Басни (перевод М. Л. Гаспарова). Москва, 1962.

ЧЕРКАССКИЙ М. И. Портреты. Москва, 2019.

ЧУДАКОВА М. О. Не для взрослых. Время читать! Москва, 2012.

ЧУПРАКОВА Е. И. «„Житейские воззрения“ кота Мурра…» Гофмана: диалог с романом воспитания // Романтизм: два века осмысления. Калининград, 2003. С. 57–64.

ЩЕПКИН Д. М. Об источниках и формах русского баснословия. Выпуск 2. Москва, 1861.

ЯКОБСОН Роман, ЛЕВИ-СТРОСС Клод. «Кошки» Шарля Бодлера (перевод Г. К. Косикова) // Музыкальная академия. 1992. № 1. С. 167–174.

ALDERTON David. Cats & Us: The World of Famous Cats. Morrisville (North Carolina), 2013.

ALYN Marc. Monsieur le chat. Promenades littéraires. Paris, 2009.

AMODEO Fabio. Le Chat. Art, histoire, symbolisme. Paris, 1990.

BALDIN Damien. Histoire des animaux domestiques, XIXe-XXe siècle. Paris, 2014.

BOBIS Laurence. Une histoire du chat: de l’Antiquité à nos jours. Paris, 2006.

BRENNEN Carlene. Hemingway’s Cats: An Illustrated Biography. Sarasota (Florida), 2011.

CARLIER Paul-Henry. Les chats. Paris, 1983.

CHAMPFLEURY (Jules François Felix Fleury-Husson). Les chats: histoire, mœurs, observations, anecdotes. Paris, 1868.

CHARRIÈRE Georges. Du social au sacré dans les contes de Perrault // Revue de l’histoire des religions. Tome 197. № 3. 1980. P. 159–189 et 289–315.

DALE-GREEN Patricia. Cult of the cat. New York, 1963.

DE GRAVE Théodore. Une matinée chez Baudelaire // Le Figaro. Supplément littéraire du dimanche. № 35. Samedi, 28 août 1880.

DEHASSE Joël & DE BUYSER Colette. Le chat cet inconnu. Bruxelles, 1980.

DE LA ROBRIE Jean. Galerie des chats illustres. Paris, 1972.

DODGE Alleine. Nine lives: an exhibition of the cat in history and art. New York, 1949.

FOGLE Bruce. Le Monde fascinant du chat. Paris, 1998.

LUCACI Dorica. Ces chats héros de l’histoire. Paris, 2019.

MAUDHUY Roger. Les chats et les hommes. Une histoire extraordinaire. Paris, 2013.

MÉRY Fernand. Sa Majesté le Chat. Paris, 1950.

MÉRY Fernand. Le guide des chats. Paris, 1973.

RESSI Michèle. Histoire du chat: 10 000 ans d’histoire et de legends. Paris, 2017.

ROUSSELET-BLANC Pierre. Larousse du Chat. Paris, 2000.

ROUSSELET-BLANC Pierre. Le chat. Paris, 1992.

SALVIATI Stefano. 100 chats de légende. Paris, 2002.

SORIANO Marc. Les contes de Perrault: culture savante et traditions populaires. Volume 22. Paris, 1977.

VALPY Francis Edward. «Felis». An Etymological Dictionary of the Latin Language. London, 1828.

VITOUX Frédéric. Petit dictionnaire amoureux des chats. Paris, 2008.

ZUFFI Stefano. Les Chats dans l’art. Paris, 2007.

Примечания

1

Сикомор — это библейская смоковница.

2

Бабрий — древнегреческий поэт-баснописец италийского происхождения, живший во II веке на востоке Римской империи (предположительно, на территории нынешней Сирии).

3

Ее звали Луиза-Элеонора де Сабран, и ее мужа казнили в 1793 году. Дельфина — это ее литературный псевдоним. А с Шатобрианом они дружили более двадцати лет, до самой его смерти, и их переписка — просто потрясающий документ не менее потрясающей эпохи.

4

Rue des Quatre Cheminées — улица Четырех Труб.

5

Это очень возможно (исп.).

6

Авокадо (исп.).

7

Прислуга (франц.).

Content

Ольга Латунова
Литература и котики

Глава первая Образ кота и кошки в мифах и народных верованиях

Коты и кошки в Древнем Египте

Коты и кошки богини Фрейи

Кот Баюн и кот ученый

Глава вторая Коты и кошки в литературных произведениях

Коты и кошки в баснях Эзопа и Федра

Коты и кошки в баснях Жана де Лафонтена

Коты и кошки в русских баснях XVIII века

Коты и кошки в баснях Ивана Крылова

Кот в сапогах (Шарль Перро)

Гениальный кот Мурр (Эрнст Теодор Амадей Гофман)

Кошка, гулявшая сама по себе. Или все же кот? (Редьярд Киплинг)

Чеширский кот (Льюис Кэрролл)

Кот Бегемот (Михаил Булгаков)

Глава третья Коты, кошки и известные писатели

Коты и кошки от Талейрана и Бюффона

Кошка Катарина, тронувшая мрачное сердце Эдгара По

Кот Мисуф Александра Дюма

Кошачий поэт Шарль Бодлер

Кошачий «воспитатель» Марк Твен

Мурр — главный кот жизни Владислава Ходасевича

Надежда Тэффи, которая не понимала, как можно не любить кошек

Коты и кошки Марины Цветаевой

Шестипалые друзья Эрнеста Хемингуэя

Иосиф Бродский и его кошачье alter ego

Использованная литература

Примечания