Кристина Лорен

Дерзкие забавы

Нашим отцам, Пэту и Джеймсу, за то, что поддерживали все наши безумные идеи.

Глава 1

Харлоу

Я ВРЫВАЮСЬ в дверь первого попавшегося «Старбакса» в непонятном районе с надеждой забыть второй худший провал в моей жизни. Тоби Амслер — фантастически привлекательный, сексуальный, к тому же и член команды по водному поло Университета Сан-Диего. В нем есть все, что дает надежду на умопомрачительно веселые ночи мирового уровня.

А в итоге все это оказалось лишь обманчивой рекламой.

Вообще, когда речь заходит о потенциальных любовных делах, то для меня парни обычно делятся на три основные категории: бабники, недоразумения и маменькины сынки. Бабники, по моему опыту, бывают самых разных видов и размеров: это может быть сексуальный рок-звезда, мускулистый хоккеист, иногда даже неотразимый ботаник. В чем их сила в постели? В основном она в грязных словечках и выносливости — и то, и другое мне нравится. Вот только жаль, что не всегда это имеет отношение к мастерству.

Недоразумения — это часто артистические натуры, тихие серферы или чувствительные музыканты. Эти ребята редко понимают, что, мать твою, надо делать, но они по крайней мере готовы стараться часами.

Маменькиного сынка вычислить проще всего. Здесь, в Ла-Хойе, они обычно ездят на мамином подержанном «Лексусе» и держат его в идеальном состоянии. Этот тип снимает ботинки, как только входит в помещение, и всегда смотрит тебе в глаза при разговоре. В постели маменькин сынок обычно имеет мало преимуществ, но по крайней мере они стараются быть аккуратными.

Тоби Амслер оказался редкой комбинацией маменькиного сынка и бабника, что каким-то непостижимым образом сделало его в постели совсем уж никуда не годным. Единственным, что могло усилить неловкость от его оральных ласк с эффектом пылесоса, стало появление его мамы, которая принесла ему чай и чуррос — без стука! — в шесть часов утра. Не самое лучшее начало дня для меня!

Не могу понять, почему меня это удивило. Несмотря на то, во что заставляют женщин верить фильмы и песни о любви, эти ребята совершенно безнадежны во всем, что касается женского оргазма. Они учатся сексу по порнофильмам, цель которых — найти для камеры удачный ракурс, и никого на самом деле не волнует, что там испытывает девушка, потому что она все равно притворится, что все потрясающе круто. Секс — это то, что происходит вблизи, внутри, а не на правильном расстоянии от камеры. А парни, кажется, об этом забывают.

Пульс у меня еще не нормализовался, а пара впереди меня делает заказ со скоростью улитки. Молодой человек желает знать, что хорошего они могут предложить тому, кто не любит кофе.

Мне хочется огрызнуться и ответить: «Ну, наверное, не ходить в кофейню!» Но я не делаю этого и напоминаю себе, что этот конкретный мужчина ни в чем не виноват, что все мужчины не обязаны быть в курсе того, что я разочарована и не удовлетворена.

Клянусь, обычно я не склонна драматизировать. Просто у меня выдалось хреновое утро и мне нужна передышка.

Прикрыв глаза, я делаю глубокий вдох. Ну вот, уже лучше.

Я делаю шаг назад и изучаю витрину с выпечкой, размышляя, что бы выбрать. И тут я замираю, дважды моргаю, а потом сощуриваю глаза и с недоверием смотрю на витрину, вернее — на отражение в ее стекле.

Это же… Да нет!.. Финн Робертс… стоит у меня за спиной?

Наклонившись вперед, я могу лучше разглядеть собственное отражение, и прямо сзади меня… действительно Финн.

Мой мозг немедленно начинает лихорадочно соображать. Почему Финн не в Канаде? Где я? Я вообще проснулась? Может быть, это кошмар с Финном Робертсом, который я вижу на водяной двуспальной кровати Тоби Амслера?

Я пытаюсь убедить себя, что это игра света. Может быть, мой мозг в конце концов закоротило однажды утром, когда я использовала свою левую руку для достижения оргазма, и это, видимо, заставляет меня думать о Финне, так ведь?

Финн Робертс, единственный парень, который не вписался в мою удобную классификацию парней. Финн Робертс, мой официальный экс-муж-на-двенадцать-пьяных-часов-в-Вегасе, который умел пользоваться руками, губами и телом и который заставил меня кончить столько раз, что ему, как он сам говорил мне, показалось, будто я потеряла сознание.

Финн Робертс, который в итоге тоже оказался той еще задницей.

Оптическая иллюзия. Это не может быть он.

Но когда я украдкой смотрю через плечо, то понимаю, что это действительно он. У него на голове синяя моряцкая кепка, надвинутая низко на ореховые глаза, опушенные такими длинными и густыми ресницами, каких я в жизни ни у кого не видела. Одет он в ту же самую зеленую футболку «Хантер» с белым логотипом его семейной компании, в которой он был, когда я заявилась к нему домой месяц назад. Загорелые, мускулистые руки скрещены на широкой груди.

Финн здесь. Черт, Финн здесь. Я закрываю глаза и издаю стон. Мое тело реагирует самым ужасным образом: я немедленно чувствую слабость и жар, позвоночник выгибается, как будто он давит на меня сзади. Я помню тот момент, когда впервые поняла, что мы переспим там, в Вегасе. Пьяная, я посмотрела на него и заявила во всеуслышание: «Пожалуй, я трахну его сегодня вечером». На что он подался вперед и сказал прямо мне в ухо: «Звучит неплохо. Но я больше люблю сам трахать».

И я знаю, что если вдруг сейчас, здесь, услышу его голос — низкий, спокойный, как вода на глубине, слегка хриплый, то в том заведенном состоянии, в котором нахожусь, я, наверное, испытаю оргазм прямо посреди этой кофейни.

Я так и знала, что надо было потерпеть и поехать в «Панникин» за моей обычной утренней дозой кофе.

Я стою молча, считая до десяти.

Одна из моих лучших подруг, Миа, шутит, что я молчу, только когда удивляюсь или бешусь. Так вот сейчас и то и другое.

Худющий бариста, совсем мальчишка, ловит мой взгляд, наклоняясь вперед:

— Не хотите попробовать наш тыквенный пряный мокко?

И я тупо киваю в ответ.

Подождите, что? Нет, это звучит отвратительно! Какая-то часть моего сознания пытается скомандовать рту произнести обычный заказ: большой кофе, черный, с собой. Но я застываю в своем ошеломленном молчании, пока бариста царапает мое имя черным маркером на стаканчике. Словно загипнотизированная, я достаю деньги и снова убираю кошелек в сумочку.

Немного успокоившись, я отворачиваюсь от прилавка и жду свой кофе. И встречаюсь взглядом с Финном, который улыбается:

— Привет, Рыжая Злючка.

Не поворачиваясь к нему, я изображаю, будто изучаю его через плечо. Он не побрился утром, и темная щетина опасной тенью лежит на подбородке. Шея у него густо загорелая от работы на открытом воздухе все лето. Я позволяю своему взгляду спуститься ниже, потому что — давайте будем реалистами — я была бы просто дурой, если бы не насладилась лицезрением этого мужчины, прежде чем сказать, чтобы он шел трахать самого себя.

Финн сложен как супергерой из любимых комиксов Лолы: эта широкая грудь и узкая талия, мускулистые плечи, крепкие ноги. Он производит впечатление незыблемости, как будто его загорелая кожа сделана из титана. Я хочу сказать: Господи Иисусе, что это мужчина, который работает руками, потеет, когда работает, трахается так, будто это его работа, и которого воспитывал отец, ожидающий помимо всего прочего, что его сыновья будут хорошими рыбаками. Я не могу представить никого из своих знакомых, кто бы ни выглядел рядом с ним мелким и незначительным.

Его улыбка постепенно становится шире, он немного склоняет голову:

— Харлоу?

Хотя его глаза почти не видны в тени кепки, я уверена, что они слегка расширяются, когда я наконец отрываю взгляд от его шеи. И тут я вспоминаю, как его взгляд может цеплять — словно крючок. Я закрываю глаза и встряхиваю головой, пытаясь прийти в себя. Я не против завалиться в обморок, когда ситуация того требует, но ненавижу это состояние, когда оно пытается подменить собой мое праведное, заслуженное негодование.

— Спокойно. Я пытаюсь придумать ответ.

Его брови сходятся у переносицы в смущении… По крайней мере я думаю, что это смущение. Мне кажется, у Финна это выражение означает и нетерпение, и разочарование, и концентрацию. Его точно нельзя назвать открытой книгой.

— Ладно, а?..

Ладно, вот суть проблемы: после нашего матримониального приключения в Вегасе я прилетела к нему. Я появилась в Ванкувере, одетая в плащ на голое тело. Сюрприз! Мы занимались сексом почти десять часов без остановки — диким сексом, громким, сексом-на-всех-поверхностях. А когда я сказала ему, что мне пора в аэропорт, он просто улыбнулся, взял телефон с прикроватной тумбочки и вызвал мне такси, которое приехало и встало на стоянке сразу за новеньким, вишнево-красным «Форд F-150» Финна.

Я пришла к выводу — спокойно, трезво, — что мы друг другу не подходим даже для случайного секса без обязательств время от времени, и закрыла эту тему. Так почему же тогда я так злюсь, что он здесь?

Бариста предлагает тот же напиток Финну, но тот строит гримасу отвращения на лице, отказывается и заказывает два больших черных кофе.

Это меня еще сильнее злит. Это я должна была бы вести так спокойно и разумно, а не он!

— Какого черта ты делаешь в моей кофейне?

Его глаза расширяются, он беззвучно шевелит губами, словно пытаясь что-то сказать, прежде чем произносит вслух:

— Ты владеешь этим местом?!

— Ты в себе, Финн? Это же «Старбакс»! Я имею в виду, это же мой город.

Он закрывает глаза и смеется, и свет падает на его подбородок… И я точно знаю, какое ощущение от этой щетины чувствовала бы моя кожа … Блин…

Я склоняю голову и смотрю на него:

— Что смешного?

— Просто я ведь реально мысленно допустил, что ты действительно можешь владеть «Старбаксом».

Слегка закатив глаза, я беру свой напиток и выхожу из кофейни.

По пути к машине я вытягиваю шею, распрямляю плечи. Почему же я так раздражена?

Я ведь и не ожидала, что в моем распоряжении будет экипаж, когда неожиданно появилась в его маленьком домике с видом на море. И я уже спала с ним в Вегасе, поэтому понимала, что это отношения без обязательств. И на самом деле я ведь поехала туда потому, что хотела хорошего секса. Или — если совсем по сути дела — я хотела (нет, мне нужно было) удостовериться, что секс был действительно так хорош, как мне запомнилось.

А он оказался гораздо лучше.

Так что, видимо, это послевкусие от отвратительного секса с Томи Амслером выводит меня из себя. Эта случайная встреча с Финном могла бы пройти совсем по-другому, если бы я только что не вылезла из постели первого парня, с которым переспала после него, — первого, с кем я была за два месяца! — и если бы этот опыт не оказался таким удручающе неудовлетворительным.

За спиной у меня слышатся шаги по асфальту, и я начинаю оборачиваться, но в этот момент чья-то сильная рука обвивается вокруг моего предплечья. Финн хватает меня сильнее, чем, кажется, намеревался, и в результате мой тыквенный жуткий кофе выплескивается на землю, чуть не попав мне на туфли.

Я окидываю его раздраженным взглядом и запускаю пустой стаканчик в мусорку рядом со стоянкой.

— Ох, да ладно, — говорит Финн с легкой улыбкой, протягивая мне один из стаканчиков, который балансирует на крышке другого. — Все равно же ты не собиралась это пить. Ты же даже не притронулась к ванильному сиропу, который есть у меня дома.

Взяв кофе, который он протягивает, я бормочу слова благодарности и отвожу глаза в сторону. Я веду себя как женщина, которой никогда не хотела бы быть, — брошенной, страдающей, обиженной.

— Почему ты злишься? — спрашивает он спокойно.

— Я просто очень занята.

Не обращая внимания на это, он говорит:

— Это из-за того, что ты проделала весь этот путь до Ванкувера, появилась в моем доме в одном плаще на голое тело в середине июля и я трахал тебя до потери сознания?

Ухмылка в его голосе намекает, что вряд ли он действительно думает, будто я могу злиться из-за этого. И он прав.

Я делаю паузу и смотрю на него пристально.

— Ты имеешь в виду тот день, когда ты даже не удосужился одеться, чтобы отвезти меня в аэропорт?

Он моргает, чуть откинув голову назад.

— Я пропустил свою смену, когда ты появилась. Я никогда так не делаю. И я сорвался на работу через минуту после того, как твое такси отъехало.

Это что-то новенькое. Я переступаю с ноги на ногу и смотрю на оживленную улицу у него за спиной, потому что больше не могу смотреть ему в глаза.

— Ты не говорил мне, что тебе нужно на работу.

— Говорил.

Я чувствую, как мой подбородок задирается кверху от злости, когда я снова взглядываю ему в лицо.

— Не говорил.

Он вздыхает, снимает кепку, почесывает свою вечно растрепанную голову, а затем надевает ее обратно.

— Ладно, Харлоу.

— И все-таки что ты здесь делаешь? — спрашиваю я.

И тут все встает на свои места: Ансель приехал в город к Миа и мы все приглашены завтра на торжественное открытие магазина комиксов Оливера, «Даунтаун Граффик». Канадец Финн, парижанин Ансель и сдержанный австралиец Оливер — все «женихи» из Вегаса. Четверо из нас аннулировали брак сразу после свадебной церемонии, а вот Миа и Ансель решили по-настоящему стать мужем и женой. Лола с Оливером теперь стали друзьями, их связывают любовь к комиксам и графическим романам. Так что нравится нам это или нет, мы с Финном теперь тоже должны стать частью этой разношерстной компании. И нам нужно научиться быть вежливыми друг с другом и общаться, не снимая одежды.

— Точно, — бормочу я. — Открытие же на этой неделе. Ты поэтому здесь.

— Я знаю, что у них не будет «Севентин» и «Космо», но все же тебе тоже стоит зайти и проверить, — говорит он. — Магазинчик неплохо выглядит.

Я подношу стаканчик с кофе к носу и вдыхаю аромат. Черный, без всяких добавок кофе. Идеально.

— Разумеется, я приду. Мне нравятся Оливер и Ансель.

Он вытирает губы ладонью, слегка улыбаясь.

— Итак, ты злишься из-за такси.

— Я не злюсь. Это не размолвка влюбленных, и мы с тобой не ссорились. У меня просто выдалось не самое лучшее утро.

Прищурившись, он оглядывает меня с ног до головы. Он чертовски наблюдателен, и я вспыхиваю, когда замечаю на его лице понимающую улыбку: он вычислил, что я не ночевала дома.

— Волосы твои — это чистое безумие. Но что интересно, ты выглядишь слегка напряженной. Как будто ты не получила того, что тебе было нужно.

— Выкуси.

Финн подходит ближе, склоняет голову набок с раздражающей улыбкой:

— Скажи «пожалуйста», и я выкушу.

Со смехом я отталкиваю его, уперевшись ладонью в эту очень красивую, очень твердую грудь:

— Убирайся.

— Потому что теперь ты этого хочешь?

— Потому что тебе нужно в душ.

— Слушай, — говорит он, посмеиваясь. — Я не стану тебя преследовать, если ты будешь бегать от меня, но нам придется видеться время от времени. Давай попробуем вести себя как взрослые.

Он поворачивается, не дожидаясь моего ответа, и я слышу, как щелкает его брелок, когда он открывает двери машины. Я изображаю дерзкое выражение на лице и показываю средний палец его удаляющейся спине. А потом замираю, потому что сердце у меня выпрыгивает из груди от резкого прилива адреналина.

Финн забирается в тот же самый вишнево-красный грузовичок, который стоял на парковке перед его домом. Только сейчас он покрыт дорожной пылью и грязью, прилипшей к нему за мили и мили дороги.

И у меня рождается вопрос: если он приехал всего на неделю, то зачем он тащил грузовик сюда аж из самого Ванкувера?

У меня не остается времени обдумать это, потому что телефон в моем кармане вибрирует — мама прислала сообщение, и я достаю его и вижу на экране слова: «Не могла бы ты приехать домой прямо сейчас? Пожалуйста!»

* * *

Я ВСЕГДА все исправляю.

Когда мне было четыре и я разбила мамины любимые бусы, примеряя их, я провела три часа в своем домике на дереве, пытаясь их склеить. Преуспела я исключительно в склеивании собственных пальцев между собой. В старших классах, когда Миа попала под грузовик и ее почти парализовало, я сидела у ее постели каждый день все лето, которое она провела с ног до головы в гипсе. Я знала, что если буду сидеть там достаточно долго, то ей что-нибудь наконец понадобится, и тогда я буду готова ей помочь. Я приносила ей диски и дурацкие журналы для подростков, красила ей ногти и протаскивала к ней в комнату очень странные вещи: холодильник для вина, ее бойфренда, Люка, ее кота — только чтобы она улыбнулась. Когда отец Лолы уехал в Афганистан, а потом вернулся оттуда совсем другим, подавленным, а Лолина мама бросила обоих на произвол судьбы, я приносила продукты и еду — все, чтобы хоть как-то облегчить им существование. И когда Ансель оказался достаточно разумным, чтобы попытаться исправить все в их отношениях с Миа, я тоже приложила к этому руку. Если моим друзьям что-то нужно, я это делаю. Если кто-то, кого я люблю, не может решить проблему, то ее решаю я. Не знаю, хорошо это или плохо, но я так живу.

Поэтому я тут же еду домой и сажусь рядом со своей младшей сестрой напротив родителей в нашей светлой, просторной, счастливой семейной гостиной — комнате, которая сейчас, в данный момент, похожа на могилу, — и немедленно включаю сигнал тревоги. В обычные дни наша семья очень шумная, а сейчас в доме непривычно тихо. И я чувствую, что нужно сказать «привет» шепотом. Занавески раздвинуты, но густой туман, который идет со стороны моря, делает помещение мрачным и темным.

Семья для меня всегда была и есть центром моей вселенной. Мама была актрисой, когда они поженились с папой, а папина карьера не особо ладилась, пока я не поступила в старшую школу. Поэтому, когда я была маленькой, мы с папой часто кочевали с мамой с одних съемок на другие, пока не родилась моя сестра, Беллами. Она младше меня на шесть лет, и большую часть времени мы проводили втроем.

Папа очень эмоциональный и отзывчивый, заботливый, он воплощение энергии и страсти. Мама — прекрасная, спокойная движущая сила нашего семейства, она ведет хозяйство, подмигивая из-за широкой спины отца. Но в данный момент она сидит рядом с ним, он сжимает ее ладонь обеими руками, и я вижу, сидя напротив них, с другой стороны кофейного столика, что у нее на лбу выступил пот.

В голове проносится мысль, что они собираются сказать нам, что продают дом (я выставлю пикет на подъездной дорожке и буду стоять там, пока они не передумают!). Потом — что они переезжают в Лос-Анджелес (я буду вне себя). Потом — что у них какие-то проблемы и они должны пожить какое-то время врозь (этого я даже представить себе не могу!).

— Что случилось? — медленно спрашиваю я.

Мама закрывает глаза, делает глубокий вдох, а затем смотрит прямо на нас и говорит:

— У меня рак груди.

Все слова после этих четырех звучат как-то нечетко и размыто. Но я все же понимаю достаточно, чтобы уяснить: у мамы опухоль примерно три сантиметра в груди, раковые клетки также обнаружили у нее в нескольких лимфатических узлах. Папа нашел опухоль, когда они принимали душ однажды утром. Я испытываю слишком большое облегчение от факта, что он ее нашел, чтобы смутиться при этой информации. И она не хотела говорить нам, пока не разузнала все как следует. Она дала согласие на мастэктомию и последующую химиотерапию, и операция будет в понедельник, то есть через три дня.

Все происходит слишком быстро. Но для такого «спасателя», как я, недостаточно быстро. Я могу засыпать их вопросами, как будто читаю по книге: а вы заручились мнением еще одного врача? сколько времени уйдет на восстановление после операции? как быстро после этого ты сможешь начать химию? какие лекарства тебе будут давать?..

Но я слишком ошеломлена, чтобы понять, будет ли уместно отреагировать на эту новость подобным дождем вопросов.

Когда папа упоминает о том, как он нашел шишку, Беллами взрывается смехом, но тут же срывается в истерические рыдания. Мама говорит как автомат — я вижу такое впервые в жизни! — сообщая детали того, что сказал врач. Папа хранит непривычное молчание.

Какую реакцию можно назвать правильной, когда ты вдруг понимаешь, что центр твоей вселенной смертен?

Мама заканчивает разговор, заявляя, что рассказала нам все, что знает. И что она обещает быть сильной. И что она в полном порядке. А сейчас она хотела бы прилечь и немного побыть одна. Я же едва могу дышать, а взглянув на лицо отца, понимаю, что ему сейчас еще хуже — гораздо хуже.

Мы с Беллами сидим и смотрим «Улики» почти без звука. Она свернулась калачиком у меня на коленях, а папа исчезает в коридорчике, ведущем в их спальню. На своем телефоне я читаю один за другим сайты с информацией о третьей стадии рака груди, и каждый новый кусочек информации мысленно взвешиваю на весах с шансами моей мамы на выживание. Идут титры, а затем экран становится пустым — и только тогда я понимаю, что фильм закончился.

* * *

НО Я НИЧЕГО не могу сейчас сделать. Мама не хочет, чтобы мы что-то делали. Она не хочет, чтобы мы заботились о ней. Она хочет, чтобы мы «жили своей жизнью» и «не позволяли этому монополизировать наши мысли».

Она что, совсем не знает папу и меня?

Спустя всего несколько часов после того, как она рассказала нам о раке, он становится осязаемым, живым, дышащим существом, которое занимает в нашем доме едва ли не больше места, чем мы сами.

Ни о чем другом думать я не могу, не вижу ничего другого, когда смотрю на нее. И поэтому я понятия не имею, что мне делать с самой собой.

— Я думала, сегодня вроде намечалась вечеринка в честь новоселья Лолы, — говорит мама, и я снова возвращаюсь в реальность.

Она выглядит абсолютно нормально, разве что слегка усталой, когда переворачивает жареный сыр и смотрит на меня через плечо. То есть вы понимаете, она готовит нам ужин, как будто сегодня совершенно обычный вечер пятницы, ничего особенного. Я могу поклясться, что мы все трое смотрим сейчас, как она готовит, и боремся с желанием заставить ее сесть, отдохнуть и позволить нам принести ей что-нибудь поесть.

Но она убила бы нас за это.

— Да, так и есть. — Я подкрадываюсь к ней и утаскиваю пару кусочков сыра из миски. — Но я останусь дома.

— Нет, не останешься. — Мама оборачивается и одаривает меня своим лучшим выражением из серии «не спорь-со-мной». — Завтра открывается магазин Оливера.

— Я знаю.

— Ты пойдешь. И проведешь там весь вечер, — вмешивается папа. — Я веду маму в кино, а потом мы придем домой и… — Он исполняет какое-то танцевальное па у нее за спиной. — Ты вряд ли захочешь быть дома во время того, что произойдет дальше.

О господи! Я закрываю руками уши, а Беллами крякает и делает вид, что прячется под кухонный стол.

— Ты выиграл, — говорю я ему, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно, чтобы никто не заметил панику, которая рвется из меня наружу.

Я не хочу уходить далеко от мамы:

— Но завтра мы что-нибудь будем делать все вчетвером!

Папа кивает и храбро улыбается мне. Я никогда не видела его таким потерянным.

* * *

НА САМОМ ДЕЛЕ, если говорить честно, это хорошо, что я ухожу. Худшее, что мы можем сделать для мамы, — сидеть рядом и наблюдать за каждым ее движением с этим встревоженным, горестным выражением лица. Папа заверил меня, что в течение следующих недель и месяцев я смогу сыграть свою роль. Мне будет чем заняться. Беллами милая, но ей всего восемнадцать, и она ужасно неприспособленная. Любое, даже самое маленькое поручение выбивает ее из колеи. И это, кстати, очень хорошо для ее роли — Постоянный Позитив. Я же та дочь, которая творит всякое дерьмо. И именно я буду той дочерью, которая будет возить маму на обследования, задавать кучу лишних вопросов, заботиться о ней, когда папе нужно будет работать, и, возможно, сводить ее с ума.

Но в данный момент я чувствую себя ужасно.

И если на свете есть кто-то, кого я хотела бы сегодня видеть, кроме членов моей семьи, то это мои девочки.

Новая квартира Лолы — это огромный шаг вперед по сравнению с общежитием. Я надеялась, что она переедет ко мне, когда мы закончим колледж, но она решила поселиться в центре, и каждый раз, когда я ее навещаю, я понимаю, что нельзя ее в этом упрекнуть. Квартира находится к северу от квартала Газовых фонарей в новом, с огромными окнами высотном доме с видом на гавань и всего в паре кварталов от Донат Бара. Счастливица.

— Харлоу-у-у! — мое имя разносится по большой гостиной, и я быстро оказываюсь в объятиях четырех рук.

Две руки принадлежат Лоле, а еще две — Лондон, новой соседке Лолы и самой симпатичной девочке в Америке, какую только можно себе представить: песочного цвета волосы, веснушки, ямочки и постоянная улыбка. Она успешно дополняет свой образ очками девочки-заучки и дикой одеждой: сегодня, например, она одета в синюю футболку «Тардис», желто-зеленую юбку в горошек и гольфы в черно-белую полоску. По сравнению с черным платьем Лолы в стиле ретро и этой гламурной Бетти Пейдж мы, все остальные, выглядим трагически немодными.

— Привет, Лола-Лондон. — Я прижимаюсь щекой к щеке Лолы. Мне это было нужно.

Голос Лолы слегка приглушен моими волосами:

— Звучит как имя стриптизерши.

Лондон смеется, выбираясь из нашего треугольника.

— Или название коктейля?

— Один «Лола-Лондон» со льдом, — говорю я.

— Что ж, — отвечает Лондон, показывая на холодильник в кухне. — Мы можем попытаться сегодня его изобрести. Клянусь, я купила все: и миксеры, и выпивку, и пиво, и орешки, и…

Она прикрывает глаза, поднимает правую руку в рокерском приветствии и вопит:

— Чипсы-ы-ы!

Затем разворачивается и бежит открывать дверь, и я одобрительно киваю Лоле:

— Мне нравится эта девчонка!

— Кое-кто сказал мне, что в этом доме вечеринка!

Я поворачиваюсь на голос Анселя — низкий, с акцентом, и все остальные звуки в квартире тонут под громом аплодисментов и смеха, которые вызывают его появление. На голове у него сомбреро, поля которой заполнены кукурузными чипсами, потому что он очаровательный идиот.

Миа отрывается от него, идет ко мне и обнимает меня за плечи:

— Ты как?

Я позвонила Лоле и Миа раньше, рассказала им наши шокирующие новости, а они достаточно хорошо меня знают, чтобы оценить масштабы моей паники.

Я моргаю, получая удовольствие от восхитительного зрелища, которое представляет собой Ансель, исполняющий довольно странные телодвижения, напоминающие танец тореадора.

— Эх, сама понимаешь.

Она делает шаг назад и внимательно изучает мое лицо, пока не решает, видимо, что я здесь для того, чтобы отвлечься, а не чтобы обсуждать здоровье моей мамы. Мы все смотрим, как Ансель угощает чипсами из сомбреро всех желающих. Серьезно, его внутренний ребенок жив и довольно активен.

Я рисую круг в воздухе вокруг своей головы.

— Что это за?..

— Понятия не имею, — перебивает меня Миа. — Они с Финном ушли за пивом, и вернулся он вот с этим. Он ее не снимает уже несколько часов, но наполнял уже три раза. Держите себя в руках, дамы, он мой.

Она наклоняется, чтобы достать пиво из холодильника, а я, услышав имя Финна, тут же замечаю его в комнате. Он, видимо, пришел вместе с Анселем и Миа. Мой желудок совершает неприятный кульбит, когда Финн смеется над какими-то словами Анселя и поднимает руку, чтобы поправить бейсболку. Его бицепс напрягается, и в животе у меня начинает пылать огонь. Я выпиваю залпом половину своего пива, чтобы его погасить, представляя себе, как оно с шипением льется на воображаемое пламя внутри меня.

— Я не знала, что Финн придет сегодня.

Ну а что я думала? Что они его оставят дома одного? Просто Финн представляет собой еще одно осложнение для меня, и мой уже перегруженный мозг не может справиться с этим сразу.

Миа откручивает крышку на пиве и смотрит на меня с легкой улыбкой во взгляде:

— Все нормально?

Вежливо. Мы тут все одна команда, напоминаю я себе.

— Ты же знаешь, что все отлично.

— Пока он не пытается говорить, да?

Смеясь, я киваю.

— Точно.

Лола гладит меня по спине, а затем склоняет голову, показывая, что хочет присоединиться к людям, которые собираются играть в карты.

— Тебе тут хорошо?

— Ага, — отвечаю я. — Я, наверное, просто постою и посмотрю на то, какие вы, ребята, классные.

Убедившись, что я не нуждаюсь в компании, Миа идет за ней, а я остаюсь одна в залитой светом кухне, глядя на маленькую группку вокруг обеденного стола. Ансель слюнявит большой палец и начинает раздавать карты, отправляя каждую точным движением очередному игроку. Я чувствую себя немного потерянной, как будто меня не должно быть здесь, но и домой мне идти нельзя. Мне слишком тесно в самой себе, слишком душно в этой квартире.

Какая-то тень мелькает мимо меня, и, повернувшись, я вижу парня с обесцвеченным ирокезом, который наклоняется к холодильнику и вытаскивает оттуда банку.

— Интересный выбор, — говорю я. — «Страстный пунш»?

Он поворачивается и смеется, кивая в знак согласия. Он хорош, даже почти сексуален, но его улыбка обнажает полный рот слишком ровных, белоснежных зубов — мальчик-хиппи из Ла-Хойи. Ну разумеется.

— Ты когда-нибудь пробовала его? Он на вкус как сок!

Дешевый коктейль ему кажется открытием, забавной новинкой?

Определенно, это мальчик-хиппи из Ла-Хойи.

— Я Харлоу, — говорю я, протягивая руку. — И если ты хочешь сока, почему бы тебе просто не выпить сока?

Он трясет банку.

— Немного сложновато опьянеть от сока, — отвечает он, а потом прижимает банку к груди и добавляет: — Не-Джо.

— Не… что?

— Нет. Не-Джо. Оливер, мой новый босс, называет меня Джоуи. Думаю, издевается надо мной, как над кенгуру, потому что он же австралиец. Но это не мое имя.

Я жду, что он назовет свое настоящее имя, ведь он же наверняка собирается работать у Оливера довольно долго и вряд ли захочет оставаться Не-Джо на протяжении многих месяцев. Но он не называет.

— Значит, ты будешь Не-Джо?

— Ага!

— Все время?

— Ага.

— Что ж, тогда приятно познакомиться.

Несмотря на тот факт, что, кажется, мозг Не-Джо уступает размерами мозгу беспозвоночных, я разглядываю его и ловлю себя на мысли, что он мне даже нравится. На нем пляжные шорты и футболка, и он явно доволен тем, что находится здесь и сейчас и делает то, что делает.

— Значит, ты собираешься работать в этом магазине?

Когда он кивает, одним глотком выпивая полбанки своего напитка, я добавляю:

— Завтра для вас, ребята, важный день.

— Все будет хорошо. Оливер — лучший босс. Ну то есть я хочу сказать, будет лучшим боссом. Он такой… расслабленный.

Я бросаю взгляд через комнату туда, где Оливер с таким вниманием смотрит в свои карты и так крепко держит их в руке, что я опасаюсь, как бы они не воспламенились. В отличие от Финна, который не особо беспокоится о своем внешнем виде, но все же зарабатывает очки в свою пользу короткой стрижкой и обычно гладковыбритым лицом, Оливер привлекателен сам по себе, без всяких усилий. Я пока не решила, так ли он рассеян на самом деле, как кажется, но я точно знаю, что он очень дельный парень, а учитывая, что ему всего тридцать, а он открывает свой собственный магазин комиксов в самом крутом районе Сан-Диего, не думаю, что действительно такой уж расслабленный, как надеется Не-Джо.

Я снова перевожу взгляд на мальчика-хиппи:

— И что ты будешь там делать?

— Продавать комиксы и все такое.

Я смеюсь. Этот парень без тормозов довольно забавный, интересно на него посмотреть в деле.

— А, то есть ты имеешь в виду — работать на переднем фронте?

— Ага. Работать на переднем фронте. А иногда на заднем. — Он смеется собственной шутке.

— На-кас-се, — поет он.

— Сколько в тебе дури, Не-Джо, а?

Он замирает и, похоже, мысленно пытается подсчитать.

— Прилично.

— Хочешь виски?

Потому что на самом деле у меня никогда не будет секса с Не-Джо, но второе, что я больше всего люблю делать с парнями, — это смотреть, как они напиваются.

Мы наливаем несколько стопок и ставим их на стойку, когда я вижу, как Финн встает из-за стола. Он бросает карты на стол, видимо проиграв, судя по тому, как он снимает свою кепку, чешет голову той же рукой, а затем снова напяливает ее обратно. Меня бесит то, что это движение кажется мне таким сексуальным.

Когда он поднимает голову и видит на кухне меня с Не-Джо, он сощуривает глаза, а потом идет к нам.

— О, черт, — бормочу я себе под нос.

— Этот Халк — твой? — спрашивает Не-Джо, склонив голову.

— Ни капельки.

— Да ладно. Ты посмотри на это напряжение в его взгляде. — Он начинает пьяно шептать: — Как будто лев подкрадывается. — Он слегка вздрагивает, чуть трезвея, и пищит: — Пойду-ка я к маленьким мальчикам в комнату!

— Спасибо, — ворчу я в его удаляющуюся спину, а Финн протискивается между мной и столом, упираясь в него бедром.

Сегодня я лишена своего обычного оружия — своего энтузиазма, уверенности и легкости, которые мне дает знание, что в жизни тех, кого я люблю, все в порядке. Тихий сигнал тревоги у меня в голове напоминает, что разговор с Финном сегодня вечером, может быть, плохая идея. Мы в результате либо подеремся, либо будем трахаться: Финна сложно заподозрить в способности к сочувствию или нежности. Но я решаю не отступать и чувствую тепло, которое исходит от его груди. Его кепка сползает ему почти на глаза, поэтому мне приходится ориентироваться на его рот, чтобы угадать настроение. Навскидку кажется, что он то ли скучает, то ли сердится, то ли задумчив, то ли хочет спать.

— Круто встретить тебя здесь.

— Финн… — отвечаю я с едва заметным кивком.

В углу его рта зарождается улыбка, искривляя его губы. Черт побери его и его удивительно привлекательную улыбку.

— Харлоу.

Я обнаруживаю, что закусываю нижнюю губу, разглядывая его.

Светская болтовня тут не сработает, но я не совсем уверена, что в состоянии противостоять его грубости сегодня, когда чувствую себя такой издерганной. Финн не вписывается ни в одну из моих обычных классификаций парней, и, возможно, в этом содержится некий вызов.

Его трудно прочитать, зато на него легко смотреть, и не важно, насколько это плохая идея, но не подпустить его близко решительно невозможно.

Драться или трахаться?

И та и другая возможность начинают казаться мне одинаково привлекательными.

Глава 2

Финн

НЕ ПОМНЮ, КОГДА я последний раз бывал на домашней вечеринке в окружении толпы несносных двадцатилетних юнцов разной степени опьянения. Я вообще не тусовщик, но согласился прийти, потому что Ансель в городе, а последний раз мы виделись все вместе в Вегасе, когда наше веселое воссоединение закончилось матримониальным хаосом. Но сегодняшний вечер я заканчиваю среди почти детей, с пивной кружкой в руке, слегка навеселе впервые за несколько месяцев и стоя так близко от Харлоу Вега, что могу ее коснуться.

Меня не удивляет ни то, что мы стоим так близко, ни то, что мне на самом деле нравится прикасаться к ней.

Меня удивляет то, что Харлоу одна, что она отделилась от остальной компании и болтает на кухне с наркоманом — работником Оливера. Несмотря на нашу свадьбу в Вегасе и Ванкуверский фестиваль секса, нельзя сказать, что я знаю о ней много. Но мне знаком такой типаж девушек: если на вечеринке есть стол, то они либо стучат по нему стаканами, либо лежат на нем, либо танцуют там же.

— Почему ты здесь, а не шлепаешь вместе со всеми картами в покер?

Харлоу пожимает плечами, кладет мне руки на талию, чтобы отодвинуть меня в сторону и открыть шкафчик наверху.

— Я сегодня немного расстроена. — Она хмурится, глядя на переполненный шкафчик. — И почему здесь такой бардак, господи?

— Ты хочешь навести порядок у них на кухне? — спрашиваю я, улыбаясь звякающим звукам, с которыми она двигает стаканы. — В разгар вечеринки?

— Может быть.

Ее лицо обрамляют темно-каштановые волосы, которые она заправляет за ухо, когда тянется к верхней полке, выгнув свою длинную шею. Я тут же начинаю думать о том, чтобы оставить маленькие засосы на ее коже от уха к ключице.

— Утром ты была очень занята, — говорю я, не сводя глаз с ее обнаженных плеч. — Вечером расстроена.

Она достает два чистых бокала и, повернувшись, смотрит на меня в упор. И я сразу вспоминаю огонь этих ее удивительных гипнотических глаз — скорее янтарного цвета, чем карих, — и страсть ее полных, соблазнительных губ. Открутив крышку с бутылки довольно дорогой текилы, Харлоу, примерившись, наполняет оба бокала до краев.

— Что ж, должен сказать, что Не-Джо очень старается, чтобы ты не расстраивалась, — говорю я. — Но я бы на твоем месте притормозил и не стал бы выпивать с парнем, который проколол себе пенис.

Честно говоря, когда Оливер рассказывал мне эту историю, я чуть не подавился своим сандвичем.

Харлоу протягивает мне бокал, но ее рука замирает в воздухе:

— Он… что?

— Дважды. Одно на кончике, а другое у корня.

Она моргает.

Я немного наклоняюсь, и то, как она смотрит на мой рот, вызывает у меня мурашки на коже.

— По утверждению Оливера, всякое бывает, когда Не-Джо напивается.

Она отрывает взгляд от моего рта и смотрит мне за спину, задрав подбородок, чтобы видеть стол в дальнем углу комнаты, где все еще играют в карты.

— А ты предлагаешь мне пойти поиграть в карты с людьми, которые употребляют «Кламато»[1] в качестве штрафной?

— Это еще не самое худшее, — говорю я с гримасой отвращения. — На самом деле это «Будвайзер» с «Кламато» — называется челада, и сейчас оно к тому же уже теплое.

Она делает то же самое лицо, что и тогда, когда бариста предложил ей тыквенный пряный кофе утром, — чистый и абсолютный ужас, — и она его заказала.

— А кто-то действительно это смешал? И есть люди, которые это пьют и им нравится?

Я смеюсь:

— Знаешь, при всем моем здравом смысле я нахожу по-настоящему забавным, когда ты ведешь себя как примадонна.

Склонив голову набок и глядя на меня с недоверием, она спрашивает:

— То есть то, что я отказываюсь от «Будвайзера», смешанного с томатным соком и соком моллюсков, делает меня примадонной?

Очевидно, я достаточно пьян, потому что пою несколько строчек песни единственной примадонны, которую могу вспомнить на данный момент: «Я всегда буду любить тебя». А потом поднимаю свой бокал и снова опускаю его.

Харлоу смотрит на меня так, как будто я спятил, но, клянусь, ей весело. В глазах появляется улыбка, хотя брови по-прежнему строго сведены на переносице:

— Ты не сможешь петь, чтобы спасти свою жизнь.

Вытирая рот ладонью, я говорю:

— Ничего. Ты еще не слышала, как я играю на пианино.

Она прищуривается еще сильнее:

— Ты что, процитировал только что «Смитов»?[2]

— Я удивлен, что ты это заметила. Это же не цитата из песни Пи Дидди.

Она хохочет:

— У тебя какое-то просто фантастическое представление обо мне.

— Так и есть. — Текила попадает мне в кровь, и я чувствую, как тепло разливается по груди.

Наклоняюсь поближе, так, что могу почувствовать ее запах. Она всегда пахнет чем-то теплым, немного землистым и сладким. Как будто пляжем, и кремом для загара, и жимолостью… Я сказал Харлоу кучу слов, не связанных с сексом, за последние пять минут — больше, чем за все время, которое она провела в Канаде, и удивляюсь, потому что, оказывается, с ней не только легко разговаривать — с ней разговаривать приятно.

— И мое представление о тебе все время меняется — теперь, когда ты не просто симпатичная мордашка у меня на коленях.

— Ты потрясающий ублюдок, Финн.

— Этот разговор творит чудеса в плане расширения наших горизонтов.

Она берет свой стакан, выпивает и морщится, а потом произносит:

— Не забегай вперед, Солнышко. Мне нравится наша договоренность.

— А у нас есть договоренность?

Кивнув, она наливает нам еще по порции.

— Мы с тобой либо подеремся, либо будем трахаться. Мне кажется, я предпочитаю ту часть, где про трах.

— Что ж, тогда я вынужден согласиться.

Когда она протягивает мне следующий стакан вдобавок к трем пива, которые я употребил с Анселем, я спрашиваю:

— А почему ты все-таки приехала ко мне? У меня не было возможности спросить тебя об этом, потому что ты все время сидела у меня на лице. Твой визит был… неожиданным.

— Но ведь потрясающим? — спрашивает она, поднимая брови, как будто понимает, что я не смогу это отрицать.

— Конечно.

Она облизывает тыльную сторону ладони, сыплет туда соль еще раз и смотрит на нее, задумавшись:

— Честно? Полагаю, я не была уверена, что могу доверять своим воспоминаниям из Вегаса.

— Ты хочешь сказать, что твои воспоминания о том сексе были слишком хороши?

— Ага.

— Но так и было, — заверяю я ее.

— Теперь я это знаю. — Она слизывает соль, выпивает и, схватив дольку лимона со стола, высасывает ее, что-то бормоча влажными губами и морщась. — Жаль, что мужчина, который прилагается к этому пенису, такой выдающийся лузер.

Я сочувственно киваю:

— Точно.

— Ты смешной, — она слегка подалась назад, как будто только сейчас меня по-настоящему разглядела. — Ты смешной, и с тобой как-то неожиданно легко.

— Ты просто пьяная.

Она щелкает пальцами у меня перед лицом.

— Очень может быть. Наверное, текила во мне делает тебя забавным.

Я смеюсь, вытирая рот ладонью.

— Кажется, у тебя настроение улучшилось, — говорю я.

— Просто есть кое-какие обстоятельства, и я стараюсь об этом не думать. И между прочим, — она поднимает свой пустой бокал, — вот это очень помогает.

— И сколько ты уже выпила?

— Достаточно для того, чтобы я перестала беспокоиться слишком сильно, но не так много, чтобы я перестала беспокоиться совсем.

Этот ответ кажется слегка мрачноватым для той, кого я считал легкомысленной, сексуальной и беззаботной. Хотя на самом деле я ведь не так много знаю о жизни Харлоу. Я знаю, что она симпатичная маленькая богатая девочка и что, скорее всего, у ее дверей толпится целая куча богатеньких мальчиков. Я знаю, что она верный друг для Лолы и Миа, что она, видимо, из тех, кто бросается на помощь любому живому существу, что она была движущей силой воссоединения Анселя и Миа. Но кроме этого — ничего, а это совсем не много. Я даже не знаю, кем она работает… и работает ли вообще?

— Хочешь о чем-нибудь поговорить? — предлагаю я без особого энтузиазма.

— Нет, — говорит она и наполняет очередной бокал.

В кармане у меня вибрирует телефон, и теплое, пьяное ощущение покоя тут же сменяется страхом. Не глядя на экран, я знаю, что пришло сообщение, которого я ждал.

Дома мой младший брат Леви сейчас проводит тщательный осмотр и испытания нашего самого большого корабля «Линды», который получил свое имя в честь нашей матери, и судя по тому, как развивались события, я готов спорить, что новости не будут хорошими.

Короткое замыкание в рулевой рубке, ни одна из панелей не работает.

Черт. Хотя существует миллион ругательств, который я хотел бы сейчас написать в ответ, я не спешу отвечать. Вместо этого я сую телефон в карман, наливаю себе текилу и выпиваю. Это помогает.

— Ты в порядке? — спрашивает Харлоу, глядя на меня.

Я стискиваю зубы, чувствуя, как огонь обжигает мне глотку, а потом разливается теплом по телу, опускаясь в желудок.

— Просто немного расстроился.

— Что ж, тогда еще по одной! — Она разливает еще две порции и протягивает одну мне.

Я понимаю, что на самом деле это не поможет. И завтра утром я буду мучиться от похмелья, а может быть, уже и сегодня, чуть попозже, и панели на корабле по-прежнему не будут работать, и все наши гребаные средства к существованию будут в такой же опасности, как и сейчас. Но черт… я действительно хочу забыть обо всем этом хотя бы ненадолго.

Я поднимаю бокал, глядя на прозрачную жидкость, потом наклоняюсь к Харлоу, мои губы почти касаются ее уха:

— Думаю, мы оба помним, что в последний раз, когда мы пили текилу вместе, все кончилось не слишком хорошо.

— Точно. — Она немного отклоняется назад, чтобы посмотреть мне в глаза. — Но здесь поблизости нет часовни, которая работает двадцать четыре часа в сутки и в которой какой-нибудь безумный идиот мог бы поженить нас, так что, я думаю, нам ничего не угрожает.

Вопрос решен.

Харлоу ставит со стуком стакан и морщится:

— О-о-о… не думаю, что могу выпить еще. — Она поднимает руки вверх, делая вид, что считает до тридцати, а затем улыбается. — Еще один, и я упаду лицом в миску с этими чипсами Лондон, которыми она так восхищалась.

Она, может, и сбилась со счета, а я вот нет. Четыре порции за время моего пребывания на кухне с Харлоу и, если не считать Вегаса, я пьян впервые за несколько лет.

Проходит, наверное, уже больше часа, когда наконец возвращается Не-Джо, пахнущий травой. На входе он протягивает мне руку и очень медленно произносит:

— Я Не-Джо. Приятно познакомиться…

Смеясь, я напоминаю ему:

— Да мы уже встречались в магазине, когда Оливер проводил последнюю проверку перед открытием.

Не-Джо издает тихий кудахтающий звук:

— Так вот почему ты мне показался знакомым.

Это было три часа назад. Этот парень, должно быть, не выпускает косяк изо рта.

— Ты же лесоруб из Новой Шотландии, да? — спрашивает он.

— Вообще-то рыбак из Ванкувера.

Харлоу взрывается смехом.

— Бедный Финн!

Он переводит взгляд с меня на Харлоу и обратно.

— Так вы, ребята, тоже познакомились через Оливера, да? — интересуется он.

— Не совсем, — отвечает Харлоу и смотрит на меня с глуповатой улыбкой. — Финн — мой бывший муж.

Глаза Не-Джо становятся круглыми, как блюдца.

— Бывший муж?!

Кивнув, я подтверждаю:

— Это правда.

Парень изучающе посмотрел на Харлоу. Он оглядывает ее с ног до головы так, что мне хочется двинуть ему по морде, чтобы он опомнился и перестал на нее пялиться.

— Ты выглядишь недостаточно старой для разведенки, — наконец заключает он.

Я выступаю вперед, чтобы отвлечь его внимание от ее груди:

— А я? Достаточно?

Теперь он смотрит на меня, но куда с меньшим интересом:

— Ага, действительно. Ты же старше ее, да?

— Да, — говорю я и смеюсь, а Харлоу радостно хихикает мне в ответ. — Спасибо.

Не-Джо сует руку в корзинку с чипсами на столе и спрашивает:

— Наверное, неловко тусить на вечеринке со своим бывшим?

Она машет рукой:

— Неа. Финн — очень добродушный парень.

— Вот как? — удивляюсь я, и это вызывает у меня смех, потому что меня можно описать почти любым словом, но только не «добродушный».

Добродушный — это про Анселя. А меня часто называют замкнутым. И я действительно иногда бываю закрытым. Я точно не добродушный.

Кивнув, она изучает меня пару секунд, а потом говорит:

— Ага. Ты любишь долгие прогулки по пристани, во время которых мечтаешь о том, как увеличить ваши уловы, а вечера проводишь в местном баре, обсуждая порнуху.

Я разражаюсь смехом:

— Да? Ух!

Ее губы складываются в милую задумчивую полуулыбку:

— Хм-м-м.

— Что ж, — произношу я. — Тогда, что касается тебя, все очень просто. Ты девушка, которая любит веселиться, любит шопинг, лак для ногтей и…

Я делаю вид, что задумываюсь, перед тем как повторить:

— Шопинг.

Она треплет меня рукой по щеке с выражением притворного восторга на лице:

— Мне нравится, как хорошо мы друг друга знаем!

— Мне тоже.

Мы одновременно поднимаем наши пустые стаканы и чокаемся.

— А почему вы, ребята, развелись? — спрашивает Не-Джо. — Вы, кажется, друг другу нравитесь.

— Нравимся? — Я не отрываю взгляда от Харлоу. Я как-то до этого вечера не думал, что она мне нравится.

Она наконец отводит глаза и смотрит на Не-Джо:

— На самом деле мы были женаты всего одну ночь и полдня в Вегасе. Мы провели вместе от силы двадцать четыре часа в общей сложности, и большую часть этого времени — пьяные или голые.

— Или и то, и другое, — добавляю я.

— Серьезно? — Мы оба киваем. — Это нехорошо.

— Так и было, поверь мне, — соглашается она, а затем делает вид, что сердится на меня: — Очень нехорошо.

Я смотрю, как она облизывает губы, и меня как током ударяет, причем заряд идет от моей кожи прямо в член. На самом деле я достаточно пьян, чтобы предложить ей заново познакомить свой язычок с моим членом.

— Я думаю, есть вещи, которые каждый должен сделать в жизни хоть раз, — провозглашает Не-Джо, отвлекая мое внимания от губ Харлоу, которые теперь улыбаются. — Каждый должен пробежать марафон, прочитать «Кандида» и пожениться в Вегасе.

Харлоу смеется и начинает объяснять ему, что это чертовски дорого и очень неудобно. Мы вполне могли бы потрахаться и расстаться совершенно бесплатно. Пока она рассказывает Не-Джо о наших приключениях в Вегасе, я решаю пойти немножко проветриться.

За пределами кухни бушует шумная и пьяная вечеринка. Лондон громко распевает песни за покерным столом, Миа играет в карты, сидя у Анселя на коленях и надев его сомбреро. Лола и Оливер единственные, кто выглядит серьезно и сосредоточенно, и я смеюсь, глядя на них, несколько секунд.

Оливер очень серьезно относится к игре в карты, а теперь я вижу столь же решительное выражение лица у Лолы. Остальные за столом ударились в безбашенное веселье, но эти двое, кажется, не оставляют попыток сделать игру все же организованной. Но это все равно что пытаться обвязать веревочкой дождь.

Когда я подхожу к ванной, Харлоу уже там, ждет своей очереди. Она проскальзывает мимо меня с дерзкой улыбкой, а когда я поворачиваюсь, чтобы сделать что-то — черт, я даже не знаю, пошутить, посмотреть на нее, поцеловать ее, — она закрывает дверь перед моим лицом.

Я уже и забыл, как при опьянении все вокруг становится расплывчатым, нечетким. Это дает ощущение свободы, но где-то на краю сознания горит красная тревожная кнопка: опасность… опасность…

Глядя в глубь коридора, я решаю, куда вернуться — к покерному столу или на кухню, но мои ноги будто приросли к полу, и сколько бы я ни думал о том, как весело было бы сыграть сейчас с Анселем и Оливером в карты, я не двигаюсь с места.

Харлоу открывает дверь ванной и видит меня около стены напротив. И она не выглядит удивленной — ни капельки. Она стоит в дверном проеме, глядя на меня, а потом делает пару шагов навстречу.

Она просто смотрит на меня, и это так чертовски ново. Она как будто совсем другая женщина сейчас — не та сумасшедшая девчонка с вечеринки в Вегасе и не та ненасытная стерва, которая чуть не выломала мою входную дверь. Эта Харлоу кажется спокойной, соблазнительной и чертовски привлекательной. В ее пристальном взгляде я вижу нечто, чего не видел раньше, — какую-то глубину, которую она обычно прячет, как будто сегодня вечером какая-то преграда была сломана. Причина не в алкоголе — ведь я уже видел ее пьяной. И не в том, что она хочет секса — мы уже делали это раньше.

Чем дольше Харлоу смотрит на меня, тем сильнее я чувствую, будто в груди у меня не сердце, а надувной плот, который она медленно наполняет воздухом. Моя грудь становится все шире, и шире, и шире.

Я замечаю, что она нанесла новый слой блеска для губ в ванной, и ее губы поблескивают алым, когда она слегка улыбается:

— Так мы собираемся драться?

Это выводит меня из моего транса, и я беру ее за руку и притягиваю к себе, а потом веду ее в спальню, которая находится слева от меня. Комната пустая, если не считать кучи постельного белья, низкого комода и нескольких коробок в углу.

— Кто, черт побери, оставляет пустые комнаты в таких квартирах? — спрашиваю я, оглядывая помещение с огромными окнами во всю стену.

В этой квартире три спальни, и она раза в два больше моего дома в Ванкувере. Из окна открывается захватывающий вид на гавань, а вдалеке виднеется, по моим прикидкам, Коронадо.

— Это комната Руби, — отвечает Харлоу, вставая у стены справа от меня. — Лондон унаследовала эту квартиру несколько лет назад. Руби уехала всего пару недель назад — сразу после того, как въехала Лола. Она отправилась на какую-то потрясающую стажировку в Лондон.

Я оборачиваюсь к ней, запутавшись. Наверное, потому, что я пьян:

— Руби… и Лондон?

— Руби отправилась в Лондон, в Англию, — говорит она более медленно. — И да, я понимаю. Ее соседкой была Лондон, и она уехала в Лондон.

Шуткам не было конца, как будто здесь были Эббот и Костелло. Она отрывается от стены и делает несколько шагов ко мне, глядя на воду за окном.

— Они ищут новую соседку, так что если ты знаешь кого-нибудь, кто хочет сбежать от репрессивного режима в Канаде…

— А ты не хочешь сюда переехать? — перебиваю я ее.

— Я люблю свой дом. Мне нравится жить одной.

Я киваю. Я тоже люблю жить один. Мой родной город не такой большой, как этот, — иногда мне нравится представлять, что я могу закрыть дверь и скрыться от всех.

Но даже тысячи километров расстояния не помогают мне по-настоящему отгородить мои мысли от того дерьма, которое происходит сейчас дома. Телефон тяжелым грузом оттягивает мне карман, и я вынимаю его, чтобы положить на плоскую поверхность одной из коробок. Харлоу смотрит, как я это делаю, а затем делает то же самое: вытягивает телефон из кармана своей джинсовой юбки с рваными краями и кладет его вниз экраном рядом с моим.

Я делаю шаг вперед, и она поворачивается лицом ко мне, закрывая глаза, когда я провожу рукой по ее шее и запускаю ее ей в волосы:

— Черт возьми, ты пахнешь как мечта.

— Да?

Я киваю, но она этого не видит, ее глаза по-прежнему закрыты.

— Дай мне твои трусики.

Никакого притворства, никакой прелюдии, и она даже не вздрагивает.

Мои тревоги сейчас надежно спрятаны на коробке в четырех футах от меня, и передо мной нежная, теплая девушка, способная сделать так, чтобы все остальное исчезло. Бросив короткий взгляд на мое лицо, она забирается себе под юбку и снимает трусики, протягивая мне крошечное голубое облачко из кружев. Я сую их в карман, а затем наклоняюсь и целую ее.

И это тоже новое. Это приятнее и откровеннее, чем дикие, страстные, жестокие поцелуи, которыми мы обменивались до этого. Я целую ее один раз, буквально только касаясь губами, и потом снова, постанывая, когда ее руки скользят по моей груди и обвиваются вокруг моей шеи. Ее губы отвечают моим в своем, легком, ритме — никакого сопротивления, никакой неуверенности, только Харлоу, только ее пухлая нижняя губа, легкие прикосновения ее языка, ее прерывистое дыхание.

Я чувствую привкус ее вишневого блеска для губ, привкус текилы, которую мы пили на кухне. Она не пьяная вдрызг, но щеки у нее горят от алкоголя, тело расслабленное и пластичное. Я уверен, что могу гнуть ее, как захочу. Могу сейчас распластать ее на полу, закинуть ее ноги себе на плечи и трахать так, что в гостиной будет слышно, как моя кожа соприкасается с ее.

— Ты иногда думаешь обо мне? — спрашиваю я, целуя ее шею, стягивая бретельку с ее плеча и исследуя губами и зубами ее кожу.

— Да.

— Расскажи.

— Это моя фантазия, когда я удовлетворяю сама себя, — признает она без всякого стеснения.

— То есть ты думаешь обо мне пять раз в день?

Харлоу смеется, и этот смех слегка напоминает икоту, когда я задираю ей юбку и сажаю ее на комод, раздвинув ей ноги и шагнув вперед. Я уже готов, и ощущение жара от ее киски около моего члена, обтянутого джинсами, такое сильное, что я, подавшись вперед бедрами, начинаю шипеть ей в рот.

Она прижимается ко мне, и я опускаю руку между нами, стараясь добраться до ее нежной, скользкой плоти между бедер.

Черт, она часто дышит и дрожит под моими руками, а я так возбужден, что с трудом удерживаюсь от того, чтобы не расстегнуть немедленно ширинку, выпустив на свободу член, и не начать тереться об нее.

Но вместо этого я провожу пальцами по ее невероятно нежной плоти. Она единственная женщина, которая была у меня за долгое время. Мне трудно заставить себя не думать о том, что я инстинктивно будто присваиваю ее, когда целую ее шею, губы, плечи. Легко представить себе, что все остальное за пределами этой комнаты исчезло или по крайней мере поставлено на паузу, и облегчение — пусть даже и воображаемое — вызывает дрожь, пробегающую по моему позвоночнику, напряженному у основания. Я сильно возбуждаюсь от этой девушки, она волнует меня так, как никто и ничто раньше. Клянусь, я все еще, даже спустя два месяца, чувствую отзвуки того ощущения, когда ее губы целовали мой член, а руки направляли меня внутрь нее.

— Ты хоть представляешь, как это на меня действует? — Я отступаю немного, чтобы видеть, как мои пальцы скользят вверх и вокруг ее клитора и потом назад, вниз, внутрь.

Мне чертовски нравится, как они выглядят, когда становятся мокрыми от ее сока.

— Господи, когда твоя киска стала такой сладкой? — Я смотрю на ее опущенные глаза, она, сильно закусив нижнюю губу, не отрываясь, смотрит, как я ласкаю ее.

Меня обжигает вдруг внезапная догадка, причиняя мне физическую боль:

— Ты позволила этому долбаному мальчишке лизать тебя прошлой ночью?

Она закрывает глаза, прижимается к моей руке, и я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее шею. Ее молчание — это все равно что «да», и от этого огонь в груди разгорается еще сильнее. А потом я вспоминаю, как она выглядела утром: как будто одновременно хотела и трахнуть меня, и побить.

— Скажи мне, что тебе нравятся мои губы.

Она шепчет, задыхаясь:

— Мне нравятся твои губы.

— Скажи мне, что ты помнишь, как кончала под ними.

— Я помню.

— Сколько раз?

Харлоу издает смешок и выгибается со стоном, когда я вожу большим пальцем вокруг, вокруг, вокруг ее клитора.

— Много.

— Я помню, как приказал тебе ползти через всю комнату, чтобы получить то, что ты хочешь.

Она впивается ногтями в мое плечо:

— Извращенец.

— Но ты ползла. — Я целую шею, подбородок. — А я люблю лизать ее. Люблю твои грязные вздохи.

Внезапный стук в дверь нарушает тишину комнаты, и мы оба подпрыгиваем. Харлоу дрожит и хватает меня за руку, поэтому я продолжаю ласкать ее.

— Финн?

Черт, это Ансель.

— Да?

— Эй, ну… Мы уходим. Это на тот случай, если ты хочешь ехать к Оливеру.

Я чувствую, как Харлоу ждет, что я отвечу. Ее тело напряжено.

— А когда Оливер уезжает? — спрашиваю я, взвешивая свои возможности.

— Он уехал десять минут назад, чтобы еще раз проверить, все ли готово к открытию магазина.

Я издаю стон и, сам того не понимая, убираю руку и вытираю ею рот. Но на моих пальцах сок Харлоу — теперь я могу ощущать ее запах, ее вкус, и я так сильно возбужден, что стискиваю зубы от напряжения.

Она смотрит на меня, но в свете уличных фонарей трудно понять выражение ее лица. Если я не уйду сейчас с ними, мне придется брать такси. А семейный бизнес Робертсов сейчас в таком состоянии, что не может позволить себе потерять ни одного доллара из жалких пяти тысяч, лежащих на счете в банке, поэтому я не думаю, что имею право потратить 30 баксов на такси.

— Мне надо выдвигаться… с ними, — говорю я.

— Понимаю. — В ее голосе не слышно ни злости, ни даже разочарования — только усталость.

— Не садись за руль, когда поедешь домой, — прошу я. — Ты выпила слишком много.

Она моргает, а когда она смотрит на меня в упор, я вижу, как та самая завеса, за которой она прятала свои эмоции, а сегодня вроде бы открыла, возвращается на место. И чувствую укол разочарования, когда она говорит:

— Ты думаешь, я идиотка?

— Нет. — Я иду за телефоном, сую его в задний карман. Странно, у меня почему-то такое чувство, что она меня сегодня обыграла:

— А ты не хочешь поехать домой с нами?

Она качает головой.

— Я в порядке.

— Я тебя завтра увижу? — Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее, но она уворачивается и отталкивает меня — то ли в шутку, то ли всерьез.

— Уходи, Солнышко. Эмоциональные прощания не прописаны в нашем брачном контракте.

Все правильно. Эту язвительную Харлоу я знаю гораздо лучше. Поправив кепку и слегка кивнув ей, я выхожу за дверь.

Глава 3

Харлоу

Я НАЧИНАЮ думать, что, несмотря на всю свою мягкость и слегка отстраненную манеру поведения, Оливер на самом деле весьма неплохой бизнесмен. Потратив несколько месяцев на поиски наиболее подходящего помещения для своего магазина, он наконец нашел то, что искал — обновленное, яркое помещение на Джи-стрит, в районе Газовых фонарей, между модным тату-салоном и баром. Место потрясающее, и я сказала бы это, даже если бы сейчас тут не было толпы посетителей и нескольких знаменитых, судя по всему, авторов комиксов, которые сидят за столиками в глубине и подписывают желающим книги.

Поймав взгляд Лолы, которая стоит в нескольких футах от меня, я убеждаюсь, что она тоже впечатлена.

Я бывала в магазинах комиксов… ноль раз. Но все-таки сразу понимаю, что планировка этого магазина гениальна. Я ожидала увидеть что-то вроде узких, пыльных стеллажей, от пола до потолка забитых яркими цветными обложками книг и журналов, но Оливер выбрал другое решение — полки кубической формы, асимметричные, и вдоль стен панели различного размера, которые сами выглядят как страницы комикса. Они заполнены книгами и различными сопутствующими товарами, но в то же время здесь остается достаточно места для столов в форме стопки журналов с соответствующими названиями. Впереди, у огромных окон, находятся диванчик и несколько кресел, обтянутых ярко-красной кожей, это место, где можно отдохнуть и почитать.

— А разве люди не захотят просто сидеть и читать здесь, ничего не покупая? — спрашиваю я Оливера, когда он заканчивает экскурсию, которую проводит специально для меня.

Но он уже отходит, чтобы поприветствовать клиента — магазин полон, и вместо него мне отвечает голос Финна:

— Я задал ему тот же вопрос.

Голос его звучит хрипло и слабо, как будто он сорвал его прошлой ночью. Я тут же вспоминаю, как его пальцы касались меня, в ушах у меня звучат те возбуждающие вещи, которые он говорил, и эти ощущения только усиливаются, когда я слышу, что он подходит ближе.

Повернувшись, я встречаю его взгляд. Я ожидаю, что после нашего вчерашнего облома нам обоим будет немного неловко, но он смотрит мне прямо в глаза и улыбается. Сегодня его глаза скорее зеленые, чем карие, а ресницы кажутся еще гуще, еще темнее. Губы у него немного припухли, но от этого мне только сильнее хочется посасывать их, ласкать. Пьяный угар прошел, а он стал еще привлекательнее? Это несправедливо, слышишь, Вселенная?

Могу поклясться, что мы оба пытаемся сохранять хладнокровие, но мне интересно, получается ли это у меня так же плохо, как у него. Он произносит, не отводя взгляд от моих губ:

— Но Оливер говорит, что любители комиксов предпочитают иметь собственный экземпляр своих любимых серий. Он хочет, чтобы люди приходили сюда и, может быть, открывали для себя новые серии. Хочет, чтобы новички чувствовали себя комфортно, чтобы у них было время выбрать ту книгу или серию, которую им захочется иметь.

Чтобы дать это пояснение, Финн, кажется, использовал больше слов за раз, чем за все время нашего с ним общения.

— И ты все это запомнил?

— Ага.

— Это имеет смысл. Мне нравится такой подход.

Я замолкаю, жду. Он закрывает глаза, потирая переносицу.

— Ты в порядке, Робертс? — спрашиваю я. — Ты упускаешь шикарную возможность сказать какую-нибудь колкость.

Он открывает один глаз:

— Никогда больше не буду пить.

Это вызывает у меня смех. Финн Несокрушимый страдает от тяжелого похмелья?

— Ты слишком старый, чтобы такое говорить.

— Практически среднего возраста, — соглашается он. — Можно уже улизнуть и выпить пива на завтрак.

— Завтрак? — Я бросаю взгляд на его запястье, на его огромные, мужские водонепроницаемые часы. — Уже почти одиннадцать.

— Я был немного заторможен утром. Поздно лег ночью. — Он мрачно улыбается.

Когда он смотрит на меня вот так, я немедленно вспоминаю, как он скользил пальцами внутрь меня и обратно — «Господи, когда твоя киска стала такой сладкой?» — как его дыхание обжигало мою шею. Вспоминаю его страстные губы, покрывающие поцелуями кожу моей шеи, плеч, и то, какой твердой была выпуклость на джинсах, когда он прижимался ко мне.

А потом он ушел. И я чуть не закричала от острого неутоленного желания.

Сегодня я должна чувствовать себя рядом с ним неловко. Но почему же тогда так легко?

После небольшой паузы он спрашивает:

— Ты нормально добралась до дома?

Я смотрю мимо него, голова немного кружится от проносящихся мысленных образов, которые вызывает его вопрос. Беллами еще не спала, когда я явилась домой почти в два часа ночи. Я обнаружила ее на кухне, она сидела, уставившись невидящим взглядом в пустоту перед собой.

— Я уходила. Я пыталась просто… хорошо провести вечер, — сказала она. — Но чувствовала себя при этом как дура. Как будто что-то сломалось, понимаешь? А теперь вот не могу уснуть.

Я немедленно почувствовала вину за то, что ушла и забыла обо всем там, на Лолиной кухне, а потом и обо всех в комнате с Финном. Но мама буквально выгнала меня из дома после завтрака утром, сказав, что не видела меня дома в субботу с тех пор, как я была ребенком, и что я никак не могу пропустить торжественное открытие магазина Оливера.

— Я немного поспала в Лолиной постели, а потом уехала на такси, — отвечаю я Финну, бросая на него многозначительный взгляд. — Обычно я так и поступаю после того, как мы перепихнемся.

— Точно. — Он, кажется, не считает это таким уж забавным.

Когда он смотрит через мое плечо в глубь магазина, у меня появляется возможность разглядеть его. Я не могу найти ни единого изъяна в этом теле, и я в достаточной степени женщина, чтобы признать: я тащусь от его рук. Они мощные, с выступающими жилами, каждый мускул четко очерчен. Хотела бы я увидеть, как он втаскивает сеть с уловом на палубу своего корабля. Боже, он бы мог снять волшебное рыбацкое порно.

— О чем ты думаешь? — спрашивает он, и я моргаю, глядя ему в лицо.

— Пытаюсь решить, покупать ли мне ту пару сапожек, которые я видела по пути сюда.

Это ложь, но такая, в которую он должен поверить. Финну вполне комфортно со мной, играющей роль легкомысленной шопоголички, и ему совсем незачем знать, что как раз сейчас я мысленно провожу ему кастинг на главную роль Просоленного Рыбака-1 в телевизионном фильме под названием «Полируя палубы на борту Ее Королевского Величества».

— Если сомневаешься, купи сапожки, — отвечает он сухо. — Разве не это я должен сказать в таком случае?

— Не думаю, что ты вообще должен иметь какое-то мнение по поводу сапожек.

— Слава богу, — бормочет он и идет через комнату, заметив, что входят Ансель и Миа. Довольно бесцеремонно. И я испытываю нечто вроде облегчения от того, как все легко прошло. Понимаете? Не пришлось оправдываться или проходить через все эти разговоры в стиле «вчера я была такая пьяная». Мы с Финном уже проходили через это в гораздо большей степени — после свадьбы и после сексуального безумия.

Кстати, о неловкости. Миа проходит мимо Финна и многозначительно подмигивает ему, а потом протягивает мне пластиковый стаканчик с надписью «Whole Foods», полный какой-то зеленой жидкости.

— Ансель хотел посмотреть, что это за фигня с соковым безумием, — говорит она. — Разумеется, он тут же стал фанатом и купил шестнадцать унций свежевыжатого капустного сока. Я думала, он начнет блевать прямо у меня в машине.

Я с отвращением заглядываю в свой стаканчик.

— У тебя еще добавлены бананы, манго и ананас. — Она толкает меня локтем. — Я слышала, это чистит организм от токсинов, возникающих в результате необдуманных решений.

— На самом деле вчера был вечер забавных решений. Боже, ничего не могу с собой поделать, так мне нравится это тело, — признаюсь я и невольно смотрю туда, где Финн стоит с Анселем и Оливером.

В ту же секунду он тоже смотрит на меня. Он быстро моргает, когда наши взгляды встречаются, а двое других парней наклоняются к нему, чтобы услышать, что он говорит. Явно делится своими сексуальными успехами.

— Он разговаривал вчера вечером? — шепчет Миа. — Я знаю, как тебя раздражает, когда он пытается общаться.

— Он говорил немного… не особо много. Но это было терпимо. В основном всякие грязные сексуальные словечки. — Я наклоняюсь поближе и говорю: — Хотя секса у нас не было.

— Да, я поняла, — закивала она. — Финн что-то бормотал о посиневших яйцах в машине. А где Лола?

Я осматриваю магазин и наконец нахожу ее, показывая подбородком. Миа отслеживает мой взгляд. Лола совершенно погрузилась в чтение какой-то книги и, кажется, даже не замечает, что вокруг происходит: что праздник в самом разгаре, что люди разговаривают, фотографируются, Не-Джо показывает покупателям магазин, и все поздравляют Оливера с тем, что он выбрал именно это место.

Я понимаю, что Финну удается убедить остальных ребят, что мы успешно миновали опасный участок, когда Ансель подходит к Миа и кладет длинную руку ей на плечи. Он прижимает ее к себе и приподнимает, а потом начинает целовать. Она такая маленькая, а он такой высокий, что выглядит это почти комично: Миа практически исчезает из поля моего зрения под ним.

— Вам, ребята, не нужно уединиться? — спрашиваю я.

Ансель говорит, не отрываясь от ее губ:

— Это было бы замечательно, спасибо. Скажи, чтобы они все ушли.

Смеясь, я шутя толкаю его в плечо, и он ставит ее на место, но не выпускает из рук. Она прижимает два пальца к губам, глядя на него снизу вверх, заливается румянцем и слегка задыхается, и на какое-то мгновение — на крошечное, малюсенькое мгновение — мне так хочется того же, что даже больно в груди.

А потом это проходит.

— Мы тут подумываем о том, чтобы пойти перекусить, — говорит у меня за спиной Финн.

И черт, эта острая боль снова возвращается. Миа смотрит пристально на мое лицо, пытаясь определить мою реакцию. Он стоит прямо за мной, и я расширяю глаза, чтобы показать ей: «Все в порядке. Я в полном порядке».

— Но мы пришли всего пятнадцать минут назад, — возражаю я, медленно поворачиваясь. Медленно и спокойно. — Разве мы не должны побыть тут еще?

Он оглядывается по сторонам:

— Тут полно народу. Друзья на таких мероприятиях должны заполнять пустое пространство, когда никого нет. Так что мы уже не очень-то нужны.

Мне стоило бы пойти с ними. Я уверена, что это будет весело. Но я действительно хочу быть сейчас дома — притворяться, что не схожу с ума от страха за маму.

— Ты уезжаешь сегодня или завтра? — спрашиваю я Финна.

— Хм… — Он взглядывает на Анселя, который наклонил голову с выражением веселого ожидания на лице. Миа смотрит на меня широко распахнутыми глазами, как будто я граната, а Финн вот-вот вырвет у меня чеку.

Он поднимает руку и почесывает подбородок.

— Я… Вообще-то я остаюсь у Оливера на пару недель.

* * *

МОИ МЫСЛИ напоминают колоду карт, и мне приходится все время их тасовать, чтобы переместить верхнюю в низ стопки.

Я не должна зацикливаться на мысли о маминой операции в понедельник. Не должна думать о возможных секс-цунами с Финном. Не хочу идти в магазин. Не хочу заниматься серфингом. Не хочу есть. А моя работа на полставки — это просто ерунда. Поэтому я еду в дом своих родителей в субботу днем, переодеваюсь в купальник и иду к бассейну, чтобы плавать до тех пор, пока мои конечности не станут похожи на лапшу. Так я по крайней мере буду близко к ней, но не буду сводить ее с ума.

Видимо, папе в голову пришла та же идея. Он заканчивает заплыв, выныривает и видит меня. И кладет руки на край бассейна. Вода капает с его волос цвета перца с солью на загорелую кожу, он сдвигает плавательные очки на лоб и закрывает глаза, подставляя лицо солнцу. Я бы все отдала, чтобы только не видеть своего отца таким испуганным.

Сев на край бассейна рядышком с ним, я опускаю ноги в воду. И так и сижу, пока он восстанавливает дыхание.

— Привет, Тюльпанчик.

— Привет, папан.

Я окунаюсь целиком, наслаждаясь прохладой остывающей сентябрьской воды. Выныривая на поверхность, я спрашиваю:

— Ну как ты? Справляешься?

Он смеется довольно невесело, снимает очки и кладет их на полотенце в нескольких футах от себя.

— Не совсем. — Он все еще тяжело дышит.

Отец находится в невероятной форме, он, должно быть, плавал сейчас как маньяк:

— А ты?

Я пожимаю плечами. Почему-то я чувствую, что не имею права показать, что так же напугана всем этим, как и папа. В конце концов, это ведь он меня вырастил и воспитал. Мамина карьера пошла в гору, когда мне было всего два, и достигла пика, когда я пошла в колледж. Папа взлетел, когда я была во втором классе старшей школы, это был первый год, когда он получил «Оскара». Он любит нас так самозабвенно, что я даже удивляюсь, но я знаю, без всякого сомнения, его солнце, его луна и звезды — это мама.

— Ты ездил на работу сегодня утром? — спрашиваю я.

Он улыбается, явно разгадав мою коварную тактику.

— Всего на часок. Подумываю ввязаться в новый проект Сэла. Это продержит меня дома минимум до апреля.

Сальваторе Марин — продюсер и режиссер, папин лучший друг и самый частый партнер по работе. Я знаю, что работа очень много значит для папы, и понимаю, как тяжело ему сейчас балансировать между карьерой и необходимостью постоянно находиться рядом с мамой в прямом смысле слова. Папа никогда надолго не задерживается на одном месте, поэтому я уверена, что мысль о том, что ему придется уехать сейчас, пропустить хоть что-нибудь, что касается мамы, для него должна быть мучительна.

— Звучит идеально, — говорю я просто.

— Думаю, тебе он понравится. — Улыбка делает его таким, каким я давно его не видела, — искренним и озорным. — Это о компании ребят на лодке.

— Очень смешно. — Я брызгаю в него водой. Мне так не хватало его смеха и легкой улыбки, поэтому пусть он подшучивает надо мной и насчет Финна, и насчет других парней, если это доставляет ему удовольствие, сколько угодно.

— Так что ты в конце концов делала вчера вечером?

Я быстро ныряю с головой, зачесывая волосы назад:

— Ходила к Лоле.

Я чувствую, как он смотрит на меня и ждет. Ему нужны детали.

— И? Это было весело?

— Нормально было, — уклоняюсь я от ответа и смотрю на него, щурясь от солнечного света. — Кстати, забавно. Там был Финн.

Его брови медленно ползут вверх:

— Финн, значит?

Я всегда полагалась на папу и его мозг, когда мне нужно было разобрать свой день, свои разочарования, свои приключения. Поэтому он, разумеется, знает в общих чертах все о моей поездке в Вегас: как мы встретились в баре, напились и поженились. С очень большими купюрами я рассказала ему, как мы ходили вместе аннулировать наш брак на следующее утро. Знает он и о том, что я летала к Финну в гости меньше чем на сутки. Поэтому, когда я упоминаю, что Финн был вчера на вечеринке, я прекрасно понимаю, что папа может сложить два и два.

— Это было хорошее развлечение, — бормочу я, а потом еще тише признаюсь: — Хотя произошло не так уж и много.

В его глазах зажигается плохо скрываемая насмешка:

— Он приехал в город на торжественное открытие?

Я киваю, не упоминая, что Финн, кажется, пробудет тут пару недель. Я сама еще пока не решила, какие чувства вызывает во мне эта новость — восторг или раздражение. Как будто у меня и без того мало забот и поводов для раздумья, так теперь еще я вынуждена буду видеть его каждый раз, когда захочу выйти в люди?

Папа наблюдает, как я вывожу на сухом бетоне каракули мокрым пальцем. Я никогда не скрывала от него своего интереса к мальчикам, своих девичьих любовных разочарований и драм, своих страхов и тревог. Когда я подросла, мы договорились, что я всегда буду приходить к нему первому с большими проблемами, что он всегда сделает все, чтобы мне помочь, и не станет читать нотаций, осуждать или впадать в то, что мама называет защитной злостью.

— Иногда полезно развлечься, — говорит он, не сводя с меня глаз.

Когда тебя растит такой удивительный мужчина, то возникает одна проблема: почти невозможно не сравнивать каждого встреченного парня с ним. Все до единого не дотягивают.

Я пожимаю плечами.

— Учитывая все то, что происходит сейчас в твоей жизни, очень плохо, что он живет так далеко.

Я смотрю поверх его головы:

— Он приехал на пару недель.

Папа смеется, глядя на выражение моего лица, и вылезает из бассейна. Вода потоком стекает по его ногам, образуя маленькие лужицы, в которых отражается солнце.

— Я обожаю тебя, моя прекрасная, сильная девочка. — Он наклоняется за полотенцем и, растирая руки и грудь, произносит: — И я хорошо тебя знаю. Держу пари, сейчас ты придумываешь кучу причин, почему тебе не стоит проводить с ним время.

— Конечно, не стоит…

Он прерывает меня, слегка поднимая руку:

— Я знаю, что для тебя нет ничего важнее семьи. Я сам так тебя воспитал. Но вскоре ты захочешь быть здесь каждое мгновение, сидеть рядом каждую возможную секунду. Ты будешь все время сидеть в Интернете, будешь читать абсолютно все, что найдешь. Ты будешь доставать ее, предлагать ей еду, теплый свитер, кино, подарки. И я буду делать то же самое. И вместе мы точно сведем твою мать с ума. — Он присаживается на корточки передо мной и шепчет: — Пожалуйста, Тюльпанчик, развлекайся, пока можешь. Повеселись. Я тебе завидую.

* * *

ДОМ ОЛИВЕРА представляет собой маленький одноэтажный коттедж в Пасифик-Бич, выкрашенный синей, выцветшей от океанского бриза краской, с красными ставенками. Тротуар перед домом потрескавшийся и неровный, а лужайка заросла и похожа на кусок разноцветного — желтого, зеленого и коричневого — ситца. В отличие от его шикарного магазина в центре в этом месте нет ничего примечательного. Но я знаю этот район очень хорошо, чтобы предположить, что для Оливера возможность забраться на крышу своего дома ночью и увидеть закат над океаном значит очень много.

Поплавав, я пошла в дом и увидела, что мама и папа сидят в гостиной рядышком друг с другом на диване и читают каждый свою книгу в полном молчании.

Я предложила приготовить им обед, они оказались не голодны. Я предложила выполнить какие-нибудь поручения — у них не оказалось поручений для меня. Поэтому я стояла, переминаясь с ноги на ногу, в гостиной, пока папа не взглянул на меня с легкой печальной улыбкой.

Я еще понадоблюсь маме, но сегодня я ей не нужна. Ей сейчас не нужен никто, кроме ее мужчины, а ему нужно только быть с ней рядом все время.

Я подъехала к дому Оливера словно в тумане, на автопилоте, стараясь не думать о том, что я собираюсь делать. Мой отец практически посоветовал мне наслаждаться Финном — пусть и не такими словами! А почему, собственно, нет? Не похоже, что это каким-то образом не отвечает ожиданиям — и моим, и Финна. Вместе мы провели в общей сложности один день и большую часть этого времени были голыми. До этих выходных нашим самым значительным разговором был тот, когда я появилась в его доме и он сказал мне, что в моем распоряжении все, что я найду в холодильнике, а он пока сбегает за презервативами.

Я улыбаюсь дверному молоточку в виде R2-D2 и дважды стучу в дверь.

В доме тихо, я слышу, как ветер с океана шевелит высокие, гибкие пальмы. Наконец раздались чьи-то шаги, и входная дверь распахивается.

У Финна на плече посудное полотенце, и он вытирает им руки. Он без рубашки, а джинсы низко спущены на бедра, открывая взгляду черную кромку его боксеров.

— Привет, Огненная Барби.

В одно мгновение мое радостное предвкушение улетучивается, а на его место приходят смущение и неуверенность.

Ненавижу такие моменты. Я чувствую себя уязвимой и нахожусь на грани слез, но это не имеет никакого отношения к Финну. Пьяный Финн был аномалией, у него было нежное выражение лица, и он был веселый. А дневной Финн — могучий и резкий, он хорош только для рыбалки, для секса и, как выясняется, для мытья посуды.

— Знаешь что? — Я оглядываюсь на свою машину, стоящую на парковке. — Это была глупая идея.

— Стой. Ты приехала ко мне, а не к Оливеру? — Он делает шаг вперед.

— Да…

— Ты приехала сюда, чтобы закончить то, что мы начали ночью?

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, понятия не имея, что ответить на столь дебильный вопрос. То есть да, я приехала за этим. Но это больше, чем просто желание пошалить. Я хочу от Финна такого секса, который сможет помочь мне забыть обо всем и отключить мозг. Я не хочу играть в кошки-мышки, не хочу обсуждать это. Я просто хочу это сделать.

В его голосе слышится едва уловимая насмешка, когда он произносит:

— Если это то, чего ты хочешь, — просто скажи, Харлоу.

Я останавливаюсь, глядя на улицу, чтобы несколько раз глубоко вздохнуть. Мимо едет машина, она чуть ли не царапает днищем асфальт, басы из стереосистемы звучат так громко, что земля вибрирует у меня под ногами. Машина тормозит, и мужчина, сидящий на пассажирском сиденье, показывает на меня подбородком.

«Следующая юная уродка, которую я встретил, была рыжей», — несется из машины рэп в исполнении Too $hort, его голос искажается в дерьмовых динамиках. Я выпрямляюсь и смотрю в упор на парней, взгляды которых перемещаются от моего лица к моей груди.

«Я подвез ее до дома, и она мне отсосала».

На этих словах мужчина на переднем сиденье мерзко улыбается и поднимает брови, словно спрашивая меня, правда ли это, уж не та ли я рыжая уродка? И машина стоит, перегораживая улицу, как будто водитель ждет, когда я прыгну в тачку и зажгу с ним. Я хочу пройти к своей машине, но оказываюсь в ловушке: с одной стороны эти парни в машине, а с другой — этот придурок с большим членом.

Финн выходит из дома, стягивает посудное полотенце с плеча, подходит и встает, загораживая меня плечом и уставившись на мужчин в машине.

— Какого черта вы тут забыли? — рычит он.

Меня больше не волнуют эти уроды в машине. У меня никогда не было мужчины — кроме моего отца, — который бы встал на мою защиту. Все парни, которые у меня были, в этой ситуации притворились бы, что не видят машину в упор, или начали бы испуганно шипеть «пойдем скорее в дом». Рядом со мной Финн выглядит просто огромным. Раньше я никогда не видела его на солнце — а вот солнце видело его кожу тысячи раз. Я высокая, но он намного выше и минимум в два раза шире. Грудь у него загорелая и мускулистая, татуировок нет, но повсюду мелкие отметинки, шрамы: тут царапина, там порез. Он кажется больше всей этой улицы, полной просоленных серферов и тощих головорезов.

Машина с ревом трогается с места и уезжает.

— Эти придурки совершенно не понимают, как с тобой надо обращаться, — говорит он спокойно, глядя на меня так, словно оценивает.

И в этом взгляде я вижу то же самое выражение, которое зацепило меня вчера: собственничество, интерес, страсть… как будто я не совсем то, что он себе представлял… И, может быть, ему это нравится.

Сердце у меня колотится, и теперь, когда адреналин разносится по моим кровеносным сосудам, я даже больше, чем раньше, хочу войти внутрь и позволить ему лишить меня способности думать о чем-либо.

— Ладно. Да. Я здесь, чтобы закончить то, что мы начали.

Он ждет, размышляя. Я вдруг замечаю, что он без кепки. Я могу видеть его глаза на солнце — увидеть их по-настоящему, без падающей на них тени кепки, не в мутноватом свете огней морской гавани. И обнаруживаю, что мне нравится, как он смотрит на мир, особенно на меня.

Его глаза кажутся намного умнее, чем его рот.

Вот и доказательство.

— Такая девушка, как ты, доставляет слишком много проблем. Больше, чем она стоит, — говорит он с легкой улыбкой.

Боже, какой же он все-таки придурок. Но по искоркам в его глазах видно, что он на самом деле чертовски рад, что я здесь. И пусть он там себе думает, что я заносчивая примадонна. Главное — что он может заставить меня забыть обо всем хотя бы на время.

— Я понимаю.

— Мы можем заняться сексом, это классно. Но чтобы сразу было понятно — на этом все.

Я смеюсь.

— Я здесь ради секса, а не для того, чтобы соединиться с тобой прочными узами.

Он делает приглашающий жест рукой, и мы оба входим в дом.

Моим глазам требуется несколько секунд, чтобы привыкнуть после яркого солнца. Финн закрывает за собой дверь, прислоняется к ней, скрестив руки на груди. Я отворачиваюсь, жилка у меня на шее бьется с бешеной скоростью, я пытаюсь упорядочить мысли, делая вид, что осматриваю дом. Он внезапно оказывается совсем не таким, как я ожидала, и я на какое-то время даже перестаю нервничать.

Свет льется через окна с видом на океан, отбрасывая косые тени, которые тянутся по деревянному полу из акации через всю столовую и маленькую гостиную. Мебель выглядит старой, но отреставрированной и — неожиданно — хорошо подобранной. Диван и кресла разных оттенков синего. Большая плетеная ацтекская оттоманка превратилась в кофейный столик. Несколько фотографий в рамках стоят на тумбочке рядом с диваном, а на большом, потрясающе многоцветном обеденном столе в маленьком горшке причудливо изгибается бамбук. Стол сделан из разных кусочков дерева, светлая и темная древесина перемешаны, и, хотя верх у него гладкий и отполированный, шероховатые, необработанные края придают ему вид настоящего произведения искусства.

— Оливер меня удивляет, — говорю я. — Это место совсем не похоже на берлогу холостяка.

Финн смеется:

— Он аккуратный.

Я смотрю на полотенце, перекинутое через его плечо.

— А ты моешь посуду.

Чуть дернув плечом, он бормочет:

— Я тоже аккуратный.

— Значит, это Ансель — неряха? — спрашиваю я с улыбкой.

Сердце у меня бьется так сильно, что я слышу его удары у себя в ушах. Мне не хватает легкости, которая появляется в разговоре после текилы. Брови Финна сходятся на переносице, и я уточняю:

— Один из вас должен быть неряхой, если исходить из моей сексистской статистики.

— На самом деле он самый большой маньяк чистоты, которого я знаю. Вот Перри — неряха. Вот и вся твоя теория.

— Разумеется, она неряха. Она же чудовище.

Финн стоит спокойно, с ничего не говорящим выражением лица. Я в общем-то и не ожидала, что он начнет сейчас поливать грязью одного из своих лучших друзей, независимо от того, какой дрянью она оказалась.

— Почему ты остаешься в городе? — спрашиваю я наконец. — Я думала, ты никогда не пропускаешь свою смену на работе.

Он проводит рукой по губам, по подбородку, задерживая на мгновение мой взгляд.

— И кажется, ты всегда присутствуешь при исключениях из этого правила.

— Это не настоящий ответ.

— Бизнес.

— Бизнес?

— Ага. — Он делает пару шагов ко мне.

— Почему ты здесь?

— Я думала, мы обсудили это снаружи.

— Я знаю, зачем ты здесь, но не знаю почему.

— Моя… — Я замолкаю, сдерживая желание рассказать, что я на самом деле здесь делаю. Это слишком тяжело. Слишком. — Я просто хотела сбежать из дома.

Его брови сходятся на переносице, и явно новые вопросы рвутся с языка, но вместо того, чтобы их задать, он протягивает руки и делает еще один, последний шаг ко мне. Подняв ладони, он изображает весы:

— Финн… обувной магазин… Финн… обувной магазин.

— Полагаю, ты выиграл.

Он наконец выпускает на волю улыбку, с которой боролся все это время.

— Расскажи мне, почему я. У тебя целый город богатеньких деток, которые только и ждут, когда ты залезешь к ним под одеяло.

Кровь у меня в жилах закипает, а он протягивает руку и играет с бретелькой моего платья.

— Они все никуда не годятся, — признаюсь я.

— О, серьезно? — В его голосе нет и тени удивления.

— У меня никогда не было мужчины, который заставил бы меня кончить. Без моей помощи.

Я игнорирую самодовольную ухмылку, в которой изгибаются его губы, когда я произношу это. Я изо всех сил пытаюсь скрыть дрожь, которая бьет меня изнутри, так отчаянно я хочу снова ощутить то, что происходит, когда он касается меня. Но, возможно, ему и стоило бы это увидеть. Может быть, это заставит его захотеть превзойти самого себя сегодня.

— Что ж, для ясности, — шепчу я, — я использую тебя для секса.

Финн тянется ко мне, и я чувствую, как мои глаза закрываются, а чувства обостряются в предвкушении его первого прикосновения. Он нежно собирает мои волосы руками, едва касаясь пальцами моего затылка, когда собирает их в хвост и закручивает в узел одной рукой.

— А теперь начинай меня целовать.

Он держит меня за волосы; я пытаюсь, но не могу приблизиться к нему.

Пытаюсь еще раз, но он по-прежнему держит меня, мрачно улыбаясь и глядя на мои губы. Я закрываю глаза и протягиваю к нему руки, глажу его обнаженный живот, поднимаясь к груди. Кожа у него невозможно теплая. Он твердый и гладкий, соски его встают под моими ладонями, и он издает резкое шипение, когда я слегка провожу по ним ногтями, и немного освобождает свою хватку. Все это очень знакомо и в то же время нет: на этот раз секс не будет случайным или быстрым, пьяным или спонтанным.

Он преднамеренный, и у нас весь день впереди.

По крайней мере я так думаю. Мимолетная мысль о его «бизнесе» проносится у меня в голове, слегка пошатнув мою уверенность в этом, но она испаряется, когда мои руки обвивают его шею и я прижимаю свои губы к его губам. Он со стоном скользит своими губами по моим, проникает языком внутрь, и вдруг его начинает трясти. Он тянет меня за волосы назад, разворачивает, и мы, спотыкаясь, идем по коридору, ударяясь о стену, где он вдруг замирает, всем весом навалившись на меня и прижав к стене.

— Вчера ночью я хотел съесть твою киску, — говорит он мне прямо в ухо. — И я все еще хочу этого. Хочу, чтобы ты дико извивалась перед моим лицом. Что ты думаешь об этом?

Я думаю, что это великолепный план.

Финн отстраняется и тащит меня дальше по коридору, я насчитываю три спальни — три крошечные спальни — и его последняя, с той стороны, где окна выходят на улицу. Она практически пустая, если не считать большой кровати из ИКЕА около одной стены и такого же шкафа у другой. Чемодан Финна стоит прямо у двери шкафа.

Эта сторона дома, спрятанная от солнечных лучей, прохладная, и мы останавливаемся, как только входим в комнату. Его жар становится все сильнее с каждым его тяжелым вздохом. Я почти задыхаюсь, сердце у меня готово выскочить из груди.

Я почти никогда никого не боюсь, и будь я проклята, если когда-нибудь позволю парню взять над собой верх. Но если в этой комнате есть альфа-самец, то это точно не я. Стаскивая посудное полотенце с плеча, Финн позволяет своему взгляду скользить по моему рту к шее и ниже. Соски у меня напрягаются и встают под тонкой тканью платья. Он облизывается, мыча.

— На этот раз я собираюсь тебя связать, — говорит он, стягивая одну бретельку платья с моего плеча. Его губы путешествуют по моей шее, и он спрашивает: — Что скажешь?

Я моргаю, глядя на него, застигнутая врасплох. Я… Может быть? Меня никогда не связывали. Но если быть до конца честной, меня совсем не удивляет, что Финн хочет этого. В Вегасе, а потом в Канаде он бывал грубым и нежным в равной степени. Он шлепал меня, закидывал мне руки за голову и оттягивал оргазмы, чтобы потом вернуться внутрь меня и целовать с такой страстью, что я кончала с криком. А потом он выходил из меня и заставлял кончить снова уже при помощи рта.

В первую ночь, когда мы были вместе, мы занимались сексом всего один раз, а потом отключились, но тогда он продержался три часа. Финн любит командовать, и в данный момент я собираюсь ему это позволить.

— Можно.

— В прошлый раз ты появилась очень неожиданно, я был не совсем готов к этому, — признался он. — А сегодня, думаю, я хочу получить максимум удовольствия. Если, конечно, ты никуда не торопишься?

Я качаю головой, закрывая глаза. Это так хорошо — просто отдаться в его руки. Отмахнуться от всех тревог и позволить ему связать себя, есть меня, трахать меня, пока я не потеряю способность двигаться. Я не очень знаю этого человека и не знаю, можно ли ему доверять в других вопросах, но в том, что касается моего тела, я доверяю ему целиком и полностью.

— Так что? — спрашивает он с легким нетерпением в голосе, ловя мой взгляд.

— Нет, — говорю я, открывая глаза, и голос у меня такой хриплый, что мне приходится прочистить горло. — Я никуда не тороплюсь.

Он кивает, подходит к шкафу, достает с верхней полки красную веревку.

— Тебе всегда выпадает удача найти веревку в шкафу? — спрашиваю я, голос у меня высокий и срывающийся.

— Не хотел оставлять ее в грузовике, чтобы кто-нибудь ее взял. — Он улыбается мне. — Это действительно хорошая веревка.

Я совершенно уверена, что мало кому в Пасифик-Бич пришло бы в голову, что веревка в багажнике грузовика — это действительно хорошая веревка, но я не возражаю. Я рада, что ему не надо выходить из комнаты, чтобы ее искать.

Но когда я смотрю на эту веревку, она не кажется мне похожей на то, что можно использовать на корабле. Она мягкая, даже как будто шелковистая.

— Ты таскаешь шелковую веревку в багажнике своего пикапа? Может быть, мне стоит погуглить тебя, Финн?

Он усмехается, привязывая ее к кровати.

— Я был уверен, что мне придется тебя раздевать, пока я буду здесь. — Он дергает подбородком, приказывая мне это сделать.

— Как ты уверен в себе!

Его брови взлетают вверх, как будто говоря «Да ну?», и он стягивает полотенце с плеча и обходит меня кругом, пока я задираю платье, снимая его через голову. А когда я спускаю трусики по ногам и переступаю через них, я чувствую, как ткань легко касается задней поверхности моих бедер.

И затем следует резкий удар по тому же самому месту.

Охнув, я поворачиваюсь и выпучиваю на него глаза. Он шлепнул меня полотенцем, как какой-то подросток на кухне! Место удара горит, заставляя меня в большей степени ощущать прохладу в комнате.

— Иди сюда, — приказывает он, игнорируя мое изумленное выражение лица.

— Ты не будешь хлестать меня посудным полотенцем.

— Ты права, не буду. — Когда я подхожу ближе, он снова ударяет полотенцем по воздуху, едва задев мое бедро. — Я собираюсь тебя им дразнить.

— А нельзя просто раздеться и…

Он шлепает меня снова, на этот раз по передней части бедра.

— Ты же пришла ко мне, а не к какому-то тощему парню из Дель-Мар. И я делаю что хочу. — Его взгляд смягчается. — Но я не собираюсь оставить тебя неудовлетворенной, сладкая моя. Так я не сделаю.

Я прерывисто выдыхаю и киваю. Он делает что хочет, поэтому я здесь. Закрыв глаза, я отдаюсь похожему на опьянение ощущению от того, что я так близко к нему и могу чувствовать его.

Он накручивает на палец прядь моих волос и нежно тянет их вниз:

— Посмотри на меня.

Я поднимаю на него глаза, и хотя они у меня широко раскрыты, я не вижу ничего, кроме его нижней губы, изогнутой в иронической улыбке. Я жду, какие указания последуют дальше.

— Поцелуй мою шею, — шепчет он, и я целую. Встав на цыпочки, я прижимаюсь губами к пульсирующей жилке. Это хороший повод проверить, как я действую на него, так ли сейчас у него кипит кровь, как у меня, когда мы так близко друг к другу. Но его пульс размеренный и медленный: тук, тук, тук… даже под моими прикосновениями.

— Лизни меня.

Его пальцы скользят по моей шее, вокруг цепочки, прижимаются к моему затылку и снова захватывают мои волосы.

Кончик моего языка, вырвавшись на свободу, едва касается его кожи, и Финн издает низкий, сладострастный стон. На вкус он как соль и воздух, как будто океан впитался в него, когда он был еще совсем маленьким и даже не умел ходить.

— Ложись.

Его пальцы отпускают меня, а взгляд — нет. В этот момент я вспоминаю, что Финн старше меня на десять лет и я, наверное, должна сейчас выглядеть наивной и испуганной. Интересно, имеет ли он представление о том, насколько у меня отсутствует опыт отношений с такими любовниками, как он.

— Я собираюсь привязать тебя и целовать эту сладкую киску. Я хочу слышать, как ты выкрикиваешь мое имя, когда кончаешь мне на губы.

Я ложусь на кровать, поворачиваюсь и ползу к центру. Я выросла на пляже и привыкла быть в бикини на глазах у многих людей, но с Финном мы все время трахались в темноте. И мне немного странно быть сейчас совсем голой, в то время как он почти одет, и ползти на руках и коленях по кровати при ярком свете дня.

Оперевшись на колени и локти, я жду, что он присоединится ко мне, но он качает головой:

— Ляг на спину. Закрой глаза. — И в ответ на мой подозрительный взгляд произносит спокойным, низким голосом: — Ты хочешь этого или нет?

Прежде чем сделать то, что он говорит, я смотрю на ширинку его джинсов, которые от времени стерлись и стали мягкими, но под которыми сейчас вырисовывается отчетливая и внушительная выпуклость. Он уже уверен, что мое тело готово, и я знаю, что мы будем делать. Где-то на краю я чувствую угрозу паники и страха, а моя потребность убежать от своих собственных мыслей вызывает у меня самой раздражение.

Он видит, куда направлен мой взгляд, и кладет ладонь на член, слегка потирая его и улыбаясь:

— Ты получишь его немного позже. А сейчас ляг на спину.

Подушка плотная и твердая, но хлопок покрывала приятно мягкий и теплый для моей обнаженной кожи. Матрас прогибается, когда Финн встает с кровати, проведя рукой у меня между ног.

Он обматывает веревкой свою запястье, а потом пропускает ее под моим телом. Он тянется дальше, протягивает веревку подо мной и крест-накрест перевязывает мне туловище. Обернув ее вокруг одной руки, он тянет ее вверх к плечу и затем обратно к груди с другой стороны. Обернув другое запястье, он мягко связывает мне руки так, что они остаются по бокам, около бедер. В центре, чуть ниже моего пупка, он делает сложный и красивый узел. Я наблюдаю за ним все время: он сосредоточен и осторожен, старается не стягивать меня слишком сильно. И могу поклясться: ему нравится то, что он видит. Закончив, он вздыхает, проводит руками вверх по моим бедрам, животу, груди, шее.

— Я и не знала, что ты так умеешь, — шепчу я.

Он слегка пожимает плечами, но не отвечает. Мои груди лежат по обеим сторонам от креста, который пересекает мою грудную клетку.

Веревка хоть и мягкая, но крепкая, и я чувствую, как она давит на нежную кожу по всему моему туловищу.

— Не слишком туго? — спрашивает он, рисуя пальцем маленький круг вокруг моего соска.

Я сглатываю с легким придыханием:

— Нет.

— Тебе нравится?

Я слышу искреннее беспокойство в его голосе. По тому, как дрожат у него руки, по его страстному взгляду, по тому, как вздымается под джинсами его член, я точно могу определить, что ему это нравится. Очень. Но ему важно, чтобы и мне тоже нравилось.

И черт, мне нравится. Меня не смущает то, что мои руки прижаты к бокам — по крайней мере не так сильно, как думала. И я чувствую все очень остро: шелковистое натяжение веревки, когда я шевелюсь под его взглядом, прохладное дуновение воздуха около моей груди, глухое эхо моего собственного пульса — на шее, в груди, между ног…

Я и забыла, какие у него шершавые руки, все в мозолях от постоянной работы, грубые и такие огромные, что он накрывает большую часть моего тела, когда ведет ладони вверх по моим ногам к внутренней поверхности бедер, открывая меня.

Я сопротивляюсь, и он издает тихое «тс-с-с», легко преодолевая мое сопротивление и качая головой. Он не смотрит на мое лицо, он смотрит в меня, туда, между моих ног.

Я предпочитаю думать о себе как о достаточно прогрессивной женщине. Все эти разговорчики о том, что все можно и нужно попробовать в этой жизни, но все это по большей части в теории… К моим двадцати двум годам у меня никогда не было любовника, который был бы достаточно опытен, чтобы не торопиться и уделить мне достаточно внимания. Я никогда не была с таким мужчиной, который был бы достаточно уверен, чтобы быть спокойным и просто разглядывать меня. И уж, конечно, меня никогда не связывали. И никто никогда не смаковал меня так, как сейчас Финн — даже тот Финн, которого я знала раньше.

Он усаживается, ставя локти мне между ног, и целует мое бедро, глядя на мое тело, перетянутое красной веревкой:

— Ты выглядишь потрясающе.

Я хрипло шепчу:

— Спасибо, — глядя, как он любуется мною, приоткрыв рот. И, черт возьми, я ему верю.

Он стонет буквально за долю секунды до того, как коснуться меня, и когда касается, у меня как будто бомба взрывается внутри. Как будто из меня что-то высвобождается, пока его язык скользит по моему телу. Я откидываюсь назад, напрягая руки и выгибаясь на матрасе так, чтобы быть как можно ближе к нему. Теперь я знаю, что ждала даже не прошлого вечера — ждала этого каждую секунду с момента, когда его язык последний раз был у меня между ног. Его губы — теплые и сильные. Он целует меня там, как будто в губы, слегка касается и нежно лижет, и это вызывает мой первый крик. А потом он раздвигает мои губы, проникает языком в меня — и это сводит меня с ума.

Финн всегда был почти грубым и явно хотел доминировать оба раза, когда мы были вместе, но сейчас… сейчас все по-другому. И не потому, что вокруг моих рук обмотана веревка, не потому, что я беспомощна перед ним. Мы как будто оказались совсем в другой вселенной. Раньше это были отношения на один, может быть — на два раза, чистый секс. Но сейчас он как будто снимает слой за слоем свою защитную оболочку, чтобы показать секретные стороны своей натуры.

На долю секунды я вдруг осознаю, как он шумит, как громко сосет и чмокает и как шумлю я, издавая стоны и выкрикивая его имя и другие невнятные слова. Но я слишком полна желания, чтобы стесняться. Не могу, потому что вибрация от его стонов, направленных прямо внутрь меня, и то, как он использует узел на моем животе, чтобы ритмично притягивать меня к своему рту, заставляет меня кончить так быстро и так мощно, что я впиваюсь ногтями в собственные бедра и взрываюсь — тепло, и влага, и чистое гребаное блаженство серебристой струей разливаются по моим ногам. Моя кожа горит и электризуется, и я слышу, как эхо от моих хриплых криков наполняет почти пустую комнату.

Финн не останавливается, он продолжает работать ртом, но я задыхаюсь. Когда кончаю, мои ноги дрожат, они ослабли. Я пытаюсь свести их вместе, но его руки разводят мои бедра, он держит меня открытой, прижимая к постели.

Он рычит «нет» и протягивает руку, слегка приподняв меня, чтобы резко ударить по задней поверхности бедра.

Я слишком возбуждена, чтобы быть шокированной. Когда он кладет руку на место удара, медленно поглаживая его своей шершавой ладонью по кругу, я тут же начинаю хотеть, чтобы он ударил снова, потому что хочу снова таять под его успокаивающими восхитительными прикосновениями.

Финн смотрит на меня, его губы нежно прижаты к моему клитору, но взгляд сосредоточен сейчас на моем лице. Он чуть отстраняется, чтобы прошептать:

— Скажи мне, что ты чувствуешь?

Что он имеет в виду — эту порку или ошеломляющий оргазм? Или то, что я почти не могу двигаться, потому что он заставил каждую клеточку моего тела сжаться? Впрочем, о чем бы он ни спрашивал, ответ будет одинаковым.

Моргнув, я открываю рот, медленно выдавливаю из себя слова: «Та-а-а-к… черт… хорошо-о-о-о», — выуживая их из своей головы по одному. И не успеваю я их произнести, как он улыбается и снова начинает целовать, лизать и тянуть за веревку. Все слова и мысли тут же улетучиваются из моей головы, и я могу думать только об одном — как бы крутить бедрами как можно ближе к его рту.

Лицо у меня горит, щеки покрыты румянцем. Веревка впивается мне в кожу, ходит вверх-вниз в ритме, заданном движениями его языка. Соски стоят торчком, они напряжены до боли, и я так хочу, чтобы его пальцы нашли их, чтобы его губы нашли их. Я хочу, чтобы он был везде. Я чувствую тяжесть и отчаяние, все внутри меня сейчас направлено только на одно — где он касается меня и где не касается.

Я, видимо, что-то говорю, потому что звуки его голоса пробиваются сквозь туман ко мне.

— Вот так, — говорит он мягко, словно мурлычет. — Черт, ты только посмотри на себя.

Но я смотрю на него. Его мягкие волосы у меня между ног, и его глаза, эти гребаные глаза, которые смотрят прямо на меня и ждут. Он вставляет палец внутрь и наклоняется, чтобы продолжить сосать, и это все, что требуется. Я выгибаюсь на матрасе и кричу, снова разлетаясь на кусочки внутри этой его паутины из шелковых веревок.

Я похожа на растаявший шоколад, растекающийся по кровати, и издаю тихий стон, когда руки Финна гладят мой живот, нежно развязывая узел.

— Может чуть-чуть покалывать, когда я уберу ее. — Он целует то место, где был узел и где теперь остался след от веревки, который почти похож на цветок. — Это будет чувствительно.

— Хорошо, — говорю я на выдохе. И да, действительно покалывает: когда он снимает веревку с моих рук, распутывает мое туловище, я чувствую, как воздух обжигает следы от веревки, оставшиеся на коже. Но за долю секунды до этого Финн успевает первым коснуться их, он лижет, целует, гладит их, и это очень приятно.

Это ошеломительно приятно, и он такой нежный. Когда мои руки освобождаются, я обвиваю ими его шею, притягиваю его лицо к себе, и он лижет, и посасывает следы от веревки, оставшиеся на моей груди.

Наконец он берет мой сосок в рот, языком описывая круги вокруг него.

— Как же хорошо, — бормочет он, играя со второй грудью и пальцами лаская следы от веревки.

Взяв меня за запястья, он заводит мне руки за голову и снова обматывает их веревкой.

— Хорошо? — шепчет он.

— Да.

Связанная таким образом, я могу оставить руки за головой, а могу обвить их вокруг его шеи. Но сейчас я оставляю их там, где они есть, сосредоточившись на ощущении покрывала у меня под спиной.

Финн берет меня за бедра и подтягивает к изножью кровати. Сунув руку мне между ног, он ласкает меня двумя пальцами, сложенными в виде буквы V, скользя по клитору, а затем проникает внутрь и повторяет те же действия снова и снова…

— Ты такая теплая. — Он наклоняется, целует мое бедро. Затем отстраняется и делает шаг назад, и я вижу, как он стягивает джинсы и боксеры, бросает их на пол. Вынимает презерватив из коробки в верхнем ящике комода, но не надевает его. Вместо этого он залезает на кровать, садится верхом мне на грудь. Он весь горит; жар, исходящий от его кожи, не похож ни на что другое, что я когда-либо чувствовала. Как будто все нервные окончания на моей коже, которые побывали под веревкой, стали еще более чувствительными.

Он кладет руку у меня над головой, другой рукой обхватывая член:

— Поцелуй меня.

Когда широкая головка его члена касается моих губ, я закрываю глаза, слыша его стон. Мне нравится тугая плоть головки, ее вкус. Я облизываю кончик, потом открываю его, когда он скользит глубже мне в рот, обвожу языком вокруг и выталкиваю его, играю с ним, увлажняю, чтобы он лучше скользил у меня между губ.

— Тебе нравится? — спрашивает он хрипло. — Нравится, когда мой член у тебя во рту?

Кивнув, я открываю глаза, чтобы увидеть выражение его лица, какого раньше не видела: лихорадочный восторг, как будто он видит самое прекрасное и удивительное в своей жизни.

— Я никогда не кончал тебе в рот, — говорит он тихо. — Все время думал об этом, но потом всегда хотел кончить как-то по-другому.

Словно в доказательство своих слов, он спускается мне на бедра, открывает упаковку с презервативом и надевает его, разглаживая по всей длине члена. Если бы это было кино, я перематывала бы и пересматривала эти три секунды снова и снова.

Мне нравится, как он смотрит, когда разглаживает латекс, как улыбается самому себе, тянется вниз, легко пробегая пальцами по яичкам. С тихим стоном он проделывает оставшийся путь вниз по моему телу и встает у изножья кровати между моих ног.

— Обхвати меня ногами. Держись за меня ногами.

Я делаю то, что он говорит, потому что я больше не знаю ничего, кроме того, что должна ощутить его внутри себя немедленно. Он держит свой член прямо, просунув одну руку мне под бедра, и проникает в меня головкой.

И назад. И вперед.

Он смотрит на меня, приоткрыв рот, взгляд у него тяжелый, и он снова выходит из меня.

Я издаю стон, откидываю голову назад и стискиваю зубы.

— Мне нравится, что ты такая нетерпеливая, — шепчет он, наклоняясь, чтобы поцеловать мои ключицы. — Ты представляешь, как ты выглядишь сейчас? Истекающая соком, в котором я весь?

Он понимает, что у меня нет слов для ответа, да он его и не ждет, а просто проникает в меня, дюйм за дюймом, большим пальцем лаская по кругу мой клитор и приговаривая:

— О-о-о, только пока не кончай.

Но когда он чуть подается назад, он уже тяжело дышит, а потом делает мощный толчок, и я понимаю, что он весь внутри. Он дает мне всего себя, эти сильные толчки и низкие, животные звуки, которые он издает с каждым из них. Его руки, такие большие, обвивают мое тело, прижимая меня крепче, пока он трахает меня с такой силой.

Я наслаждаюсь тем, что этот мужчина уговаривает меня подождать.

Подожди.

Не сейчас, Харлоу. Не кончай без меня.

Я сказал подожди. Я близко. Я так чертовски близко.

Он вдруг выходит из меня, когда я уже почти разлетаюсь на тысячи маленьких осколков, а потом легко скользит обратно и шепчет мне в шею:

— Ты готова кончить?

И я готова. Я готова, да, пожалуйста, пожалуйста, я умоляю его об этом и понимаю, что вот сейчас, через секунду, может быть через три, и ему это нравится, могу поклясться, потому что его страсть еще растет, и на какое-то крошечное, безумное мгновение я вдруг замираю от испуга, что существует нечто большее, чем это. Зажмурившись, я вся отдаюсь ощущениям, как будто в мире не существует ничего, кроме Финна и того, что он заставляет меня чувствовать. Рациональная мысль исчезает так же внезапно, как и появляется, и я кричу, а он двигается внутри меня, долбит, долбит, долбит, пока я не кончаю. Рукой он обхватывает мои ягодицы, чтобы прижать к себе, губы утыкаются мне в плечо, а его член так глубоко внутри меня, что я даже не думала, что могу чувствовать себя такой полной.

Финн содрогается, он напряжен и стонет в мою кожу. Я чувствую, как он дергается внутри меня, как стучит его сердце — или мое? — я уже не могу сказать ничего. Понятия не имею, где заканчивается он и начинаюсь я.

Не знаю, кто из нас больше устал. Финн сделал всю работу, это он двигался на мне и внутри меня, это он отталкивал и притягивал меня, как хотел, и все же я чувствую себя совершенно обессиленной. Ноги у меня налиты тяжестью, кости как будто резиновые. Кажется, я могла бы проспать несколько дней.

Вот именно поэтому я здесь. В какой-то момент Финн развязывает мои руки, потирая большим пальцем красные следы, оставшиеся от веревки.

— Они скоро пройдут, — говорит он, осматривая их, и в голосе его слышится оттенок сожаления. — Наверное, в течение часа.

Кивнув, я закрываю глаза, считаю до десяти, а затем встаю. Начинаю одеваться, чувствуя на себе его взгляд.

— Господи, Харлоу. Тебе не нужно убегать, — говорит он, голос у него хриплый и сонный.

Небо за окном уже глубокого синего цвета, солнце село. Оливера допоздна не будет дома.

Приподнявшись, он садится на краю кровати:

— Останься. Позволь мне… черт, не знаю… принять ванну вместе с тобой или… просто останься. Это было сильно. Разве это не было сильно?

Было. Это было так сильно, что я вдруг начинаю догадываться, что привело меня сюда. Собирая свои вещи, я уже не уверена, что Финн для меня всего лишь возможность убежать от проблем. Возможно, это новая и очень опасная страсть.

Глава 4

Финн

ЦВЕТ СВЕТОФОРА меняется, и я схожу с тротуара, переходя улицу в центре небольшой толпы. Прижав телефон к уху, я слушаю, как мой брат Колтон перечисляет целый список вещей, которые нам надо чинить или заменять, причем без большей части наши лодки просто не выйдут из доков.

— Ты уверен, что проводка повреждена? — спрашиваю я. Желудок у меня сжимается, и я чувствую, что нужно уточнить: — Ты точно знаешь, что это именно проводка? Вы проверяли панель предохранителей?

Я слышу, как он вздыхает, и представляю, как он снимает свою кепку и козырьком чешет макушку. Сегодня вторник, и он работал все выходные. Я уверен, что он совершенно без сил.

— Я лично проверил панель, когда Леви был в рубке со счетчиком. Мы заменили все сгоревшие предохранители, и все они взорвались к чертям, как только мы повернули рубильники.

— Черт.

— Не то слово.

— Тогда каков план? — спрашиваю я, отходя в тень, падающую от красного тента. Солнце в это время дня высоко, тротуары пустые, и почти нигде нет тени.

— Мне нужно заменить кучу проводов, понять, как подключить их к поврежденным линиям. Это может занять какое-то время.

— Боже, я должен быть сейчас дома, а не в долбаной Калифорнии.

Я прислоняюсь к стене кирпичного здания, пытаясь осознать, что все-таки происходит. Похоже на то, что в этом году одна неприятность следует сразу за другой, а еще надо прибавить к этому длинную череду лет, когда уловы были низкими, и убытки, и еще… Да, я сейчас в этой долбаной Калифорнии.

Но Колт не сдается.

— Стоп, — говорит он. — Мы тут справимся. А ты нужен нам там, чтобы продумать следующий шаг. Бывали у нас деньки и похуже. И мы через все это прошли ведь.

Я немного медлю, прежде чем задать тот вопрос, ответ на который боюсь услышать:

— Так как долго?

Он выдыхает, и я почти слышу, как он подсчитывает в уме.

— Мне нужно разобрать и снять панели, — решает он. — Значит, минимум пару дней.

Могло быть и получше. Хотя могло быть и гораздо хуже. Я прикидываю, сколько денег мы потеряем за это время, не выходя в открытое море.

— Вы осмотрели мотор? — спрашиваю я.

— Осмотрели номер один.

— И? Так же? Хуже?

Он колеблется.

— Немного хуже.

— Черт, сколько он протянет?

— В отчете говорится, что минимум шесть месяцев. Но то же самое говорили и полгода назад, Финн. И еще полгода назад. Там сейчас всего на два процента больше опилок в образце масла, чем было в последний раз. Я бы сказал: у нас есть минимум год. А потом мы закончим сезон, и все будет в порядке. Мы сможем это сделать.

— Правильно. — Я отрываюсь от стены, прохожу мимо нескольких магазинчиков, ресторанов и маленьких баров, и чем дальше я иду, тем больше народу становится на тротуарах. Солнце Сан-Диего палит немилосердно, и я чувствую, как его жар проникает через мою черную футболку, через плотную ткань джинсов. Колтон прав: бывали у нас дни и похуже. Нам не нужно нажимать красную кнопку прямо сейчас.

Но почему же я тогда здесь, черт возьми!

— Так что, ты все подготовил к встрече? — Я слышу в его голосе оттенок беспокойства.

— Так вроде бы ты сам говоришь, что не надо.

В трубке раздается его нервный смех:

— Финн, давай-ка подготовим запасные пути, о’кей?

— Я понимаю, Колтон. Я просто прикалываюсь над тобой.

Хотя на самом деле нет, не совсем. Я хочу, чтобы мой бизнес оставался таким, как он есть, и «вариант Л-А» не нужно было запускать.

— Когда ты едешь? — спрашивает он, как будто эта дата не горит красным у него в мозгу. Как у нас у всех.

— На следующей неделе. — Я снова прислоняюсь к стене дома, потирая лицо. — Зачем я уехал так рано? Я мог бы быть там, чинить все это дерьмо и…

Он стонет:

— Господи, да хватит уже волноваться! Проведи как следует время с Анселем и Оливером, повеселись. Ты вообще помнишь, как веселиться, Финн? И ради нашего общего блага, пожалуйста, расслабься, когда поедешь в Лос-Анджелес.

Я чуть не спотыкаюсь, когда он говорит это, потому что, господи Иисусе, пресс у меня все еще побаливает после сексуального марафона с Харлоу.

— Вся эта дрянь никуда не денется и будет ждать твоего возвращения. Ты понял? Повеселишься?

Справа от меня довольно ветхое кирпичное здание, и, проходя мимо, я невольно заглядываю в окна. В отражении вижу себя и оживленную улицу, но внезапно я резко останавливаюсь, потому что там, внутри, вижу, как за столом сидит, уставившись в ноут и нахмурившись, Харлоу.

Веселье, говоришь, думаю я.

* * *

ХОСТЕС на невысокой ступеньке улыбается, когда я вхожу внутрь. Она очень привлекательная в этом своем пинап-прикиде, и я думаю, она отлично смотрелась бы на капоте винтажного крутого автомобиля. Ее фиолетовые волосы коротко пострижены и заколоты маленькими заколочками по бокам, в губе пирсинг, в носу тоже, цветные татуировки украшают обе руки. Я с трудом удерживаюсь от того, чтобы снова не набрать Колтону — эта девушка определенно в его вкусе.

— Я вон туда, — говорю я ей с улыбкой и показываю на столик, за которым сидит Харлоу, все так же одна, все так же уставившись в экран и внимательно изучая что-то, прокручивая страницы время от времени и снова возвращаясь к прочитанному.

Хостес улыбается мне в ответ и приглашает пройти внутрь, дает мне меню и подмигивает, когда я отворачиваюсь. Внутри темно и освежающе прохладно. Октябрь в Ванкувере бывает уже холодным, а в Сан-Диего жара, как будто лето только начинается. Вечное лето. Неудивительно, что все тут такие расслабленные.

Гладкие черные кушетки и диванчики стоят вдоль стен и создают маленькие зоны отдыха в передней части ресторана, а длинные, добротные столы и стулья размещены в глубине. Вообще помещение больше напоминает клуб, чем место, где вам подадут пиццу.

Харлоу сидит за длинным деревянным столом в углу. Она сегодня в какой-то желтой юбке, сидит, вытянув загорелые ноги в коричневых босоножках на стул напротив. Волосы она убрала и зачесала в узел, который кажется одновременно очень небрежным и очень сложным. А когда я подхожу к столу, то неожиданно испытываю удовольствие от того, что вижу маленький засос у нее на плече.

— Привет, мисс Вега, — улыбаюсь я.

Она подпрыгивает при звуке моего голоса и поднимает глаза, ее улыбка исчезает, а на лице появляется выражение удивления и… возможно, поражения.

— Финн…

Я, не дожидаясь, пока она отодвинет свой компьютер, сажусь на стул напротив нее.

— Пожалуйста, — говорит она сухо. — Присаживайся.

— Знаешь, мне кажется, я прямо слышал, как твои глаза закатывались, когда ты это говорила, — усмехнулась я. — Это талант.

К столу подходит официантка, и я бросаю взгляд на стол и вижу, что перед Харлоу стоит только стакан холодного чая.

— Мне то же самое. — Я подмигиваю, замечая, что Харлоу смотрит на меня.

— Ты планируешь остаться?

— А почему нет? Тут по крайней мере прохладно.

Она хмыкает в ответ — шея ее вспыхивает, но она старательно делает вид, что между нами ничего не было, что это не ее я связывал и трахал три дня назад, и снова смотрит на экран.

— Сколько у тебя есть времени? — спрашиваю я.

Она качает головой:

— Я никуда не тороплюсь.

Я изображаю, что смотрю на свои часы:

— Не хочу показаться грубым…

— Вот уж в это верится с трудом, — перебивает она меня.

— Но разве у тебя нет работы?

— Есть. — Харлоу смотрит больше на экран, чем на меня. Глаза у нее по-прежнему опущены, и маленький кулончик у нее на груди чуть колышется с каждым вздохом. Слишком легко сейчас вспомнить, как она выглядит, лежа на спине, когда на ней нет ничего, кроме этого кулончика и веревок на груди…

Хватит, Финн, сосредоточься.

— Тогда разве ты не должна быть в офисе? Или обедать с какими-нибудь коллегами?

Она медленно закрывает компьютер:

— Не сегодня.

— Почему?

Ее определенно все больше раздражают мои вопросы, и это, честно говоря, меня только больше раззадоривает.

— Потому что сегодня я не работаю. Моя мама плохо себя чувствует. И я просто ищу кое-что.

— Так, а когда ты работаешь, что именно ты делаешь? — интересуюсь я.

— Я стажер на NBC.

Я снова демонстративно смотрю на часы — на этот раз более выразительно, чем в первый, чтобы удостовериться, что сейчас час двенадцать дня, вторник и что она сидит в кафе, глядя в свой ноут и играя в телефон, в рабочее время.

— На полставки, — уточняет она. — Я работаю около двенадцати часов в неделю.

Двенадцать?!

На мое более чем удивленное выражение лица она хмурится:

— Что?

— Бесплатно?

— Ста-жер, — повторяет она, произнося это слово по слогам, словно пытаясь мне помочь понять его. — Я хочу работать в киноиндустрии, но с чего-то же надо начинать. А NBC находится здесь, у нас.

— Понятно. Значит, ты носишь кофе и все такое.

— Иногда.

— И это тебя устраивает? Ты же дочка знаменитой актрисы и крупного голливудского воротилы. А они устроили тебя на должность девочки с кофе?

Я серьезен только отчасти. То есть мне, конечно, действительно интересно, но если говорить честно, она и вправду очень забавная, когда злится.

— Это не все, что входит в мои обязанности. — Она улыбается мне с удивительной самоиронией. — Хотя на самом деле да, им нравится заставлять меня делать грязную работу из-за того, кто мой отец. Я работала у него на съемках сколько себя помню и знаю, наверное, про то, как делается кино, побольше большинства тех, на кого сейчас работаю. Но папа всегда говорил мне, что самой первой моей задачей в работе будет заслужить уважение смирением, чем я, собственно, и занимаюсь, как мне кажется. Но так будет не всегда.

Ух ты, вот уж не ожидал. И главное, что тревожит — это звучит так, словно она повторяет слова моего отца.

— Поэтому ты пошла в колледж на факультет…

— Связи с общественностью.

— Связи с общественностью, ага. Это что, типа посты на «Фейсбуке» или «Твиттере»?

Она насмешливо поджимает губы, изучая меня.

— Ты слышал о «Твиттере»?

Я подумываю, не отшлепать ли ее за это.

— А что ты делаешь в центре, кстати? — спрашивает она, захлопывая свой серебристый ноут и засовывая его в такую же серебристую сумочку. — Это все твой загадочный бизнес?

— Хочу перекусить и сделать несколько звонков, — отвечаю я, изучая меню. — А что? У тебя есть идеи, как провести время? Уверен, я готов обсудить кое-какие варианты.

— Что ж, раз уж мы все равно в центре и ты здесь, я чувствую, что моя обязанность как жительницы Сан-Диего предложить тебе остаться и поесть. Еда здесь очень неплоха, и у них подают пиво.

— С пивом перспектива обеда с тобой кажется куда более заманчивой.

Я слышу, как она притворно охает от возмущения, но не успеваю увернуться от ее кулака, которым она бьет меня в плечо.

* * *

КАК ВЫЯСНЯЕТСЯ, Харлоу была права.

— Я что, действительно сейчас ел картофельное пюре на пицце? — спрашиваю я, берясь за кружку с пивом.

— Да. И разве это не лучшая пицца в мире?

Я думаю, что очень похоже на то, но не говорю ей этого. Я прикончил половину пиццы с моцареллой, картофельным пюре и беконом. И Харлоу от меня не сильно отставала.

— Она была хороша.

— Хороша, — повторяет она, качая головой. — Ты можешь не сдерживать своего восторга, Финн.

— Я способен наговорить кучу комплиментов, когда ситуация к тому располагает.

— Например?

— Например, помнишь, я говорил тебе, какая у тебя чудесная киска?

Ее глаза расширяются, и я именно этого и ждал. В том, чтобы провоцировать Харлоу на эмоции (не важно, что это будет — шок, или протест, или гнев), есть что-то, что удовлетворяет какой-то низменный инстинкт внутри меня. Я знаю, что это делает меня своего рода пещерным ублюдком, но это приятно и как будто освобождает нас обоих. И мне определенно неинтересно это анализировать.

— Кстати, раз уже речь зашла о киске, то почему ты так быстро ушла в субботу? Я делаю отличный массаж спины.

Могу поспорить, она не готова к такого рода прямоте, потому что она несколько раз моргает, глядя на меня, и молчит, но потом спохватывается:

— Потому что это было сильно. И я просто хотела потрахаться.

Я хмыкаю в маленький оставшийся кусочек пиццы:

— А что ты собираешься делать со своим либидо, когда я уеду из города?

Дернув плечиком, она говорит:

— Буду больше мастурбировать. — И откусывает от своей пиццы большой кусок.

Я смеюсь. Мне и правда нравится проводить с ней время.

— Значит, ты закончила факультет связей с общественностью и твой отец большая шишка в кинематографии. Что еще мне стоило бы о тебе узнать?

— Финн, ты не забыл о нашем соглашении? Тебе нужно знать, что я люблю оргазмы. Не напрягайся.

— Да ладно, Рыжик.

— Хорошо. — Она вытирает руки салфеткой и кидает ее на стол. — У меня есть сестра, Беллами.

— Симпатичная?

Харроу смотрит на меня с отвращением.

— Ей восемнадцать, ты, извращенец.

— Я имею в виду своего братца Леви. Господи, ну и реакция у тебя.

Она смеется и пожимает плечами.

— Она офигенная, но совершенно сумасшедшая.

Я поднимаю бровь и говорю:

— Генетика такая сука, да?

— А то.

— Она учится в школе? Здесь?

Снова пожимая плечами, она отвечает:

— Она ходит в школу искусств, которая, на мой взгляд, однозначно просто прикрытие какой-то гигантской аферы и наркоторговли.

— Серьезно? — Я чувствую, как мои глаза расширяются. — Я слышал много чего о Калифорнии, но…

— Да нет. Я шучу, успокойся, канадский УБН. Но программа у нее действительно какая-то странная. Уверена, что ее диплом сделает ее чуть более пригодной для работы на кассе в «Бургер Кинге».

— И ты до сих пор живешь с родителями?

Она сужает глаза:

— Мне двадцать два, Финн.

— Но твои родители здесь, а ты работаешь стажером, двенадцать часов в неделю, носишь кофе. Прости, но мое предположение, что ты пользуешься их гостеприимством, лежит на поверхности.

— У меня есть свой счет, — качает она головой, протягивая свою пиццу мне. — И не надо делать такое лицо, как будто ты удивлен.

— Я удивлен только тем, что ты это признаешь.

— Потому что я должна чувствовать себя виноватой за то, что мои родители ответственно относились к деньгам, и за то, что я в свою очередь была достаточно ответственна, чтобы инвестировать в недвижимость в Калифорнии и купить собственное жилье?

— Так мне что, поздравить тебя с тем, что ты знаешь, как тратить родительские денежки? — спрашиваю я со смехом.

Она наклоняется вперед:

— Это так мило, что ты думаешь, что я богатенькая пустышка. Но я не больше пустышка, чем ты тупоголовый дровосек.

— Рыбак.

— Что?

— Я рыбак, Харлоу.

Она облизывает губы, а потом рявкает:

— Да все равно! Одна фигня. Моя работа, может быть, не слишком гламурная, но я, черт возьми, хорошо ее делаю. Я лучше всех ношу долбаный кофе в округе.

Я взрываюсь смехом:

— Ты офигенно забавная!

— А ты задницы кусок.

Я откидываюсь на спинку стула, балансируя на двух ножках, и смотрю на нее, а она смотрит на меня. Она самая сексуальная девушка, какую я когда-либо видел. И к моему удивлению, кажется, еще и самая умная.

— Да, я знаю.

— Ну а что насчет тебя? У тебя есть братья или сестры. А, братья, да?

Я киваю, беру кружку и отпиваю глоток пива.

— Колтон и Леви.

— И вы все работаете вместе?

— Да, плюс отец. У него были инфаркт и инсульт несколько лет назад, поэтому он теперь не так в деле, как раньше, но он по-прежнему рядом с нами.

— А мама?

Я качаю головой.

— Она умерла, когда мне было двенадцать. Рак груди.

Ее лицо буквально вытягивается, она подносит свой холодный чай к губам дрожащей рукой и делает глоток, прежде чем выдавливает из себя:

— Финн… господи… я не… — Она трясет головой, судорожно вздыхает, а затем закрывает глаза. — Это огромное горе.

Что мне остается сказать? Только:

— Да. Много времени уже прошло.

Она моргает, и я впервые за все это время замечаю, что она выглядит как будто измученной.

— А почему ты выглядишь такой усталой? — спрашиваю я. — Слишком изнурительная сессия на «Фейсбуке» в твой выходной?

Готов поспорить, что она хочет сказать что-то важное, но потом выражение лица у нее смягчается и она говорит:

— Я… просто искала кое-что.

— Новые модные фасоны туфель на следующий сезон?

— Что-то вроде того.

И ого, Харлоу совершенно не умеет врать.

Но раз она не хочет откровенничать, я думаю, что не стоит давить. Бог свидетель, я тоже не собираюсь вываливать на стол перед ней все свои неприятности.

— Ладно.

Глядя на меня, она сдвигает брови.

Я встаю и протягиваю ей руку:

— Пошли.

* * *

МЫ СЛЕДУЕМ ТОЙ ЖЕ схеме, что и раньше. Вваливаемся снова в холл дома Оливера, мои руки у нее в волосах, губы везде. Ее тело горячее, кожа нежная и пахнет так дьявольски вкусно.

На этот раз ведет Харлоу, она уверенно тянет нас по коридору в направлении моей спальни.

— Оливер! — зовет она, прерываясь, чтобы оглядеться по сторонам и прислушаться к пустому дому. Губы у нее вспухли, щеки раскраснелись. Волосы распущены, и отдельные мягкие локоны падают на лицо и плечи.

— Его еще нет дома, — поясняю я и притягиваю ее обратно к себе, к своим губам. Наши ноги в унисон шаркают по деревянному полу, и я всерьез думаю, трахнуть ли мне ее прямо здесь, уложив на диван, или просто прижав ее руки к стене, чтобы ее крики наполнили тишину комнат.

— Я не уверен, но все-таки… Как насчет быстрого секса? — Я ласкаю большим пальцем ее сосок, и она стонет.

— М-м-м, я проделала весь этот путь не для того, чтобы торопиться.

На самом деле я тоже не хочу торопиться. На самом деле я даже жалею, что мы не поехали к ней. Туда, где у нас было бы много времени, как в прошлый раз.

— В постель, — говорю я.

Харлоу отрывается от меня, поцеловав еще раз, и, к моему удивлению, делает то, что я сказал, картинно сбросив туфли и забираясь на кровать. Я пересекаю комнату и встаю около нее, глядя ей в глаза, пока расстегиваю ремень:

— Снимай одежду.

Харлоу кивает, и мы оба раздеваемся: сначала мы снимаем верх, она снимает лифчик, потом я снимаю джинсы. Она раздевается медленно, но не для того, чтобы устроить шоу — она будто получает удовольствие от того, как мои глаза обшаривают каждый сантиметр ее обнажающегося тела, и она как будто старается это удовольствие продлить. Сиськи у нее дьявольски аппетитные, высокие и полные — заполнят всю руку, а у меня большие руки — с острыми розовыми сосками, от вида которых мой рот наполняется слюной. Ей приходится лечь на спину, чтобы избавиться от юбки, и я наклоняюсь и тяну юбку вниз, по бедрам и ногам.

— Интересно, как будет смотреться, если связать эти лодыжки и поднять их кверху? — говорю я, закидывая ее ногу себе на плечо и прижимаясь поцелуем к ее голени.

Я не собираюсь этого делать — не сейчас по крайней мере. Оливер может вернуться с минуты на минуту, но мне хочется подразнить ее, потянуть время, чтобы мы оба дошли до точки кипения. Но воспоминаний о прошлом разе и фантазии оказывается достаточно для того, чтобы глаза Харлоу расширились, а дыхание стало частым и прерывистым.

Уперевшись рукой в матрас рядом с ее головой, я другую руку просовываю между нашими телами, скольжу пальцем ей в трусики.

Она охает, а я добавляю второй палец и медленно обвожу большим пальцем по кругу ее клитор.

— Смотри, какая ты мокрая, — говорю я. — Просто от раздевания. Я едва коснулся тебя, а ты уже готова обкончать мне всю руку.

Харлоу задерживает дыхание, словно не может решить, хочет ли она отрицать это или нет, но при этом продолжает двигать бедрами мне навстречу, насаживаясь на мои пальцы. Я целую ее грудную клетку и выше, зажимаю сосок губами, посасываю его, пока она не становится совсем мокрой и скользкой. Она дышит прерывисто и часто, и я прикусываю сосок — сначала легко, потом чуть сильнее.

— Еще, — стонет она, и я перехожу к другой груди, сосу и покусываю ее. Я не хочу причинять ей боль — об этом никогда не идет речи, но хочу, чтобы она чувствовала ее потом. Эту маленькую, едва заметную боль, которая застает ее врасплох.

— Финн… еще…

— Переворачивайся, — приказываю я и, поддерживая ее за бедро, помогаю повернуться на живот. Ее кружевные трусики совсем крошечные, и я стягиваю их, оставляя ее совершенно, великолепно голой передо мной.

— Черт. Эта задница… — Я сжимаю ее руками, даже не зная, куда смотреть сначала. Я хватаю ее крепче, чуть грубо, мну, растираю ладонями снова и снова, чтобы подготовить к тому, что сейчас будет. — Кажется, я припоминаю, что у меня были кое-какие планы на нее.

Ее тело напряжено, практически вибрирует от напряжения, каждый мускул застыл в ожидании. Я провожу рукой по ее бедру и вверх, к ягодице, чуть царапая ногтями кожу. Она издает тихий стон, и я слышу каждый ее вздох, ее дыхание почти ровное и спокойное, но все же слегка прерывистое и учащенное.

— Кто-нибудь шлепал тебя когда-нибудь, Рыжик?

Она качает отрицательно головой на моей подушке, локоны темных волос падают ей на спину.

— Только ты.

Я стараюсь не обращать внимания на вспышку гордости, которую чувствую при этих словах, и изо всех сил пытаюсь укротить огонь, поднимающийся внизу моего живота.

— Ты хочешь этого? — спрашиваю я.

Она кивает, но мне нужно не это, поэтому я поднимаю руку и опускаю ее с резким шлепком на ее ягодицу, просто чтобы привлечь ее внимание.

— Скажи, Харлоу.

— Д-д-д-д-да, — говорит она. — Да.

Я снова делаю то же самое, моя ладонь ощущает ее кожу, на этот раз удар чуть сильнее.

Харлоу охает, вцепляется руками в простыню и выгибает бедра, приподнимая ягодицы мне навстречу. Она хочет еще.

— Разве я не говорил тебе, что дам тебе то, что тебе нужно? — Я снова шлепаю ее, теперь с другой стороны. Стон, который она издает, на этот раз сильнее, более отчаянный. Я шлепаю ее еще несколько раз, пока кожа у нее не начинает гореть и не становится розовой, и она стонет от наслаждения, когда я глажу ладонью места ударов. Мне интересно, думала ли она когда-нибудь о таких вещах раньше, были ли у нее мысли о том, как сильно ей это будет нравиться.

Нет сомнений в том, что Харлоу Вега получает удовольствие от легкого рукоприкладства, как и в том, что я получаю огромное удовольствие, когда делаю это. Есть что-то очень возбуждающее в том, что она позволяет мне это делать. Она знает, что может вернуть контроль в любой момент, но я чувствую, что она не хочет этого делать. Я чувствую, что, может быть, ей сейчас нужен кто-то, кто будет ею повелевать.

К десятому удару Харлоу такая мокрая, что сок течет у нее по бедрам, а я не уверен, что когда-нибудь был более возбужден, чем сейчас. Ее рука исчезает у нее между ног, пальцы скользят по влажной плоти.

— Тебе и правда это нравится, — говорю я. — Почувствуй это.

Я наклоняюсь вперед, касаюсь того места, где она ласкает себя. Мои пальцы прижимаются к ее и… черт… мне нужен презерватив, прямо сейчас.

Выпрямившись, я хватаю коробку, которую торопливо бросил в ящик комода. Харлоу переворачивается на спину и смотрит, не отрывая глаз, как я натягиваю презерватив на свой член.

Я взбираюсь на нее, забрасываю ее руки ей за голову, помогаю ей зацепиться за изголовье кровати.

— Держись вот так, ладно?

Она кивает, и я вижу, как она крепко сжимает кулаки — так крепко, что костяшки пальцев у нее белеют.

Я прижимаю головку члена к ней, двигая им вперед-назад, прежде чем проникнуть в нее.

— Как ты думаешь, ты сможешь не кричать? — спрашиваю я, изучая выражение ее лица и продолжая двигаться. — Оливер может приехать в любую минуту. Тебе нужно быть тихой. Ладно?

Она смотрит вниз, на свое тело, где моя ладонь скользит по ее коже, и кивает.

Я вытаскиваю подушку из-под ее головы и подкладываю под ее ягодицы.

— Вот так хорошо. — Я прижимаюсь к ней и вхожу в нее все глубже и глубже, наблюдая, как исчезаю в ней совсем.

Она закусывает нижнюю губу и стонет, я мягко шикаю на нее.

— Это так красиво. — Я смотрю, как ее груди подпрыгивают с каждым движением моих бедер. Я кладу руку ей на грудную клетку, чтобы удержать, и восхищаюсь контрастом, который возникает между моей рукой, загорелой и шершавой, и золотистой нежностью ее кожи. Снаружи доносятся звуки мотора, и я узнаю машину Оливера, которая едет по улице и заезжает на дорожку.

Харлоу стонет все еще слишком громко, поэтому я беру ее трусики, лежащие около ее бедра, сворачиваю их в клубок и, поцеловав ее в губы, затыкаю ей ими рот.

Ее глаза закрываются, как будто она благодарна, и она стонет сквозь них, приглушенно, и этого достаточно, чтобы я почти кончил.

— Я сказал тихо, Рыжик! — Я развожу ее ноги еще шире, раздвигая бедра таким образом, чтобы мой лобок не касался ее клитора, когда я трахаю ее.

И она снова стонет, глухо, отчаянно, и этот звук заставляет меня трахать ее еще сильнее, чтобы она снова это сделала.

— Тебе это точно нравится, — шепчу я ей в самое ухо. — Клянусь, я буду теперь все время об этом думать, не смогу не думать о том, каким мокрым ты делаешь мой член.

Я сосу ее шею, стараясь оставить красный след, но не засос:

— Можно я скажу, что мне это тоже очень нравится? Ты почти заставила меня кончить, хотя я был еще не готов.

Она стонет через ткань и сжимает коленями мои бока, чтобы впустить меня в себя еще глубже, еще сильнее.

— Хочу узнать, можешь ли ты стать еще более мокрой? — говорю я. — Давай посмотрим, могу ли я сделать тебя еще мокрее, когда ты кончишь?

Она энергично кивает. Я слышу голос Оливера, он смеется и что-то кричит соседям. Я поднимаю ногу Харлоу кверху и, размахнувшись, снова шлепаю ее по заднице. Она кричит, вцепляясь в меня. Ее кожа пылает, соски встают дыбом, она вся покрывается гусиной кожей.

— Он будет внутри в любую секунду. Ты думаешь, ты сможешь не шуметь? Я могу сделать тебе очень приятно, если ты сможешь…

Она кивает, и я трахаю ее сильнее, мои руки дрожат от напряжения, шея затекла и напряжена до предела. Я вижу, когда это происходит: глаза Харлоу распахиваются и снова закрываются, слеза ползет по ее щеке, пока она содрогается подо мной, стараясь не кричать. И этого достаточно, чтобы я начал извергаться в нее. Я ложусь на нее, чуть не разорвав ее пополам последним толчком, с которым кончаю, пряча свой стон и уткнувшись лицом в ее кожу.

Когда я снова могу двигаться, когда сердце перестает вырываться из груди, я поднимаюсь, выскальзываю из нее, осторожно стягиваю презерватив. Я держу ее в своих объятиях, целую ее пальцы, запястья, уголки ее губ.

— Ты справилась. — Я прижимаюсь губами к ее плечу, трусь носом о ее шею, шепчу ей в самое ухо: — Ты так хорошо справилась, сладкая моя девочка.

Глава 5

Харлоу

ЧЕСТНО ГОВОРЯ, НЕ ЗНАЮ, что я сама делала бы спустя всего три дня после того, как мне отрезали обе груди, но учитывая, что это все-таки значительная часть моего тела, могу представить, что, наверное, делала бы то же самое, что делает моя мама с понедельника: спала бы и плакала.

И никто из нас не может сделать ничего, совсем ничего, чтобы как-то ее утешить. Мама никогда не была так уж тщеславна, но ее карьера во многом зависит от состояния ее тела. И хотя в сорок пять она вряд ли появилась бы на экране в бикини, все же, как бы ни превозносили журналы ее смелость и силу, она действительно очень переживает потерю шикарной, по общему признанию, пары сисек. К тому же, хотя мама и крепкий орешек, я могу себе представить, какую боль она испытывает после операции.

Она вернулась из больницы в среду утром. И папа, Беллами и я провели большую часть дня, сидя у ее кровати и пересматривая «Закон и порядок», пока она спала. К вечеру четверга мы все очень устали, мы все не в настроении и постоянно ругаемся.

Я теперь знаю, что было бы, если бы мы вчетвером оказались в убежище во время бомбежки: убийство. Непрекращающееся пиканье телефона Беллами доводит папу до белого каления. Беллами постоянно ноет, что в комнате очень жарко. И мама обращается ко мне:

— Если ты предложишь мне еду еще раз, я брошу пульт от телевизора прямо в твою голову. Прости, милая.

Для семьи, которая никогда не ссорилась по-настоящему, это, конечно, непосильное испытание.

Наконец папа выводит нас обеих в холл.

— Девочки, я вас очень люблю, — говорит он, кладя нам руки на плечи. — Но, пожалуйста, пошли вон из моего дома. Просто вернитесь в свою жизнь на пару дней. Я позвоню вам, когда будут хоть какие-нибудь изменения.

Проблема в том, что на самом деле это не так-то легко. Я схожу с ума от страха после разговора с Финном за обедом, потому что боюсь, что мама может умереть. Я не могу ни с кем об этом поговорить, а даже если бы и смогла, произнести это вслух для меня все равно что признать такую возможность или, что еще хуже, сделать это реальным. У меня слишком много свободного времени, чтобы думать: моя работа на полставки много времени не занимает, все, что мне остается, — бегать или часами валяться на пляже, потому что у моих друзей дни расписаны по минутам, с утра до вечера. У всех, кроме разве что Финна.

Когда Беллами уезжает, я стою на подъездной дорожке родителей и пытаюсь собрать себя в кучу. В прямом смысле: собрать все кусочки воедино и поставить их на место. Вытягиваюсь и выпрямляю позвоночник. Завязываю все еще влажные волосы в небрежный хвост. Разглаживаю руками мятый перед футболки и джинсов. Натягиваю улыбку. И объявляю общий сбор «У Фреда», не принимая отказов.

— НЕТ, — говорит Лола, и я слышу громкий лязг на заднем плане. — Я не могу сегодня. Мне нужно закончить эти панели. И Миа сказала, что они с Анселем останутся дома, потому что он завтра уезжает и его не будет несколько недель.

— Я еле держу себя в руках, Лорелей Луиза Кастл.

— Ты что, собираешься использовать мое полное имя?

— Я не расчесала волосы после душа. Я нацепила одну из футболок Беллами с «Хеллоу, Китти», потому что забыла всю свою одежду дома, а Латинская Машина Любви… — Миа и Лола имеют представление о моем отце, — …выгнал меня из дома без всяких разговоров. Так что тащи свою задницу к Королевской Гончей.

Она вздыхает:

— Ладно.

Фред Фурли открыл бар «У Фреда» в 1969 году, когда ему было всего двадцать семь. Теперь ему семьдесят два, он женился (и разводился) шесть раз, и он любит мою мать, может быть, совсем чуть-чуть меньше, чем мой отец. Я отмечала здесь свое совершеннолетие, и мистер Фурли позволил мне выпить всего два стакана виски. Возможно, поэтому я вернулась домой трезвая и одинокая. Он иногда перебарщивает, но ему до сих нравится играть роль строгого отца, и, может быть, поэтому мне так комфортно здесь. Кроме того, здесь явно лучше, чем в кофейне, потому что — привет, выпивка!

Ему понадобилось около семи лет, чтобы понять, почему мой отец называет его бар «Королевская Гончая», но это название укоренилось, хотя мистер Фурли совершенно не похож на парня из сериала «Триз Компани».

Он спокойный, загорелый и дает мне почти все, что я захочу.

Например, бесплатные четверги для женщин.

Ансель и Миа подхватывают Лолу и Финна по дороге, поэтому они приезжают все вместе как раз в тот момент, когда Не-Джо вываливается из своего пляжного джипа, припаркованного кое-как прямо перед зданием.

— А где же Олс, Олли, Олцифер? — спрашиваю я с глупой ухмылкой.

Лола чуть отклоняется, изучая меня.

— Ты что, уже пьяна?

— Нет. Просто… странное настроение.

И это правда. Я чувствую себя немного странно, как будто если я остановлюсь, то сразу сломаюсь и мое безумие выплеснется на улицу, как лужица нефти.

— Наверное, мне станет лучше, когда я выпью.

— Оливер приедет прямо сюда, — сообщает Ансель. Он единственный не смотрит на меня так, будто у меня волосы горят, а сама я доверху набита нитроглицерином.

Финн смотрит на меня из-под козырька своей кепки, который почти закрывает его глаза.

— Ты в порядке, Рыжик?

Я киваю.

— Нет. — Взяв его под руку, я пользуюсь случаем потрогать его мускулистый бицепс. — Или да. Не знаю. Странный день?

— Это я уже слышал, — говорит он и ведет меня внутрь.

Мистер Фурли обновил интерьер бара несколько лет назад, но в честь моей матери он оставил декор почти таким же и только поставил новые столы, стулья и кабинки, освежил краску на стенах и полы. Как я уже говорила, Фред любит маму. И это еще одна причина для меня любить это место: для нас здесь всегда зарезервирована кабинка в дальнем углу с табличкой «ЗАРЕЗЕРВИРОВАНО», которая не допускает сюда людей, когда нас нет. На самом деле в баре редко бывает столько народу, чтобы наша табличка могла понадобиться, но сам факт заставляет меня чувствовать себя крутой.

Мы здороваемся с мистером Фурли, заказываем напитки и идем всей толпой в одном направлении. Финн следует за нами несколько неуверенно.

— Похоже на какой-то ритуал, — говорит он, предпочитая прислониться к стенке кабинки, только бы не садиться рядом со мной.

— Если ты пробудешь здесь достаточно долго, для тебя это тоже станет обычным. Хотя это немножко сложно. — Я начинаю загибать пальцы по одному: — Ты заходишь в бар. Ты заказываешь то, что хочешь, проходя мимо Фреда. Ты идешь к этому столику.

Он медленно кивает:

— Идти, заказать, идти.

— Хорошая собака.

Финн удивляет меня, беря большим и указательным пальцами мой подбородок и ласково заглядывая мне прямо в глаза, прежде чем повернуться к Анселю.

Появляются наши напитки, и мы решаем заказать что-нибудь поесть, а потом мы с Лолой некоторое время пользуемся уютной кабинкой, чтобы обсудить ее новости. Она наконец подписала контракт с «Темной Лошадкой» на серию комиксов, и моя первая реакция — еще до того, как я погуглила, — «Я так рада за тебя!»

А моя вторая реакция — уже после «Гугла» — неприятно поражает меня саму. Хотя это случилось почти сразу после того, как мы вернулись из Вегаса, я все еще не могу поверить, что этот огромный шанс появился в ее жизни. Всего через несколько месяцев все закрутится: у нее будут интервью, поездки в маленькие книжные магазины, а затем ее детище — «Рыба-Бритва», для которой она рисовала персонажей с тех пор, как научилась держать в руках карандаш, — будет выпущено в дикую природу.

Пока мы болтаем, Финн оглядывается по сторонам, откинувшись на стенку кабинки, и слышит только конец нашей беседы.

Я заглядываю ему через плечо:

— Твой стакан почти пуст.

Он встряхивает стакан, глядя, как его содержимое разливается по кубикам льда:

— Нет, у меня еще есть.

— О, значит, это мой пустой. — Я протягиваю ему стакан, невинно округляя глаза.

Он смеется и берет его.

— Скажи, чтобы записали на мой счет, — кричу я ему вслед, когда он направляется к бару.

Финн окидывает меня сердитым взглядом через плечо:

— Я понял.

— Помягче, госпожа Вега, — предостерегает меня Лола, поднимая брови.

— Харлоу Вега? — вмешивается Не-Джо, изогнув белесую бровь.

Я киваю, сую оливку в рот и повторяю:

— Харлоу Вега.

— А твои родители вообще хотели, чтобы ты ходила в колледж, или они сразу планировали отправить тебя на шест?

Я показываю ему язык, а потом облизываю пальцы:

— Осторожнее, Не-Джо. Твой стояк очень заметен.

— О! — Не-Джо поворачивается к Лоле. — Кстати о стояке. Я так жду твою книгу, когда она выйдет и начнет продаваться, а потом на «Комик Коне» это будет что-то нереальное. Ты будешь в своем этом авторском костюмчике, будешь там расхаживать. Наденешь сексуальную масочку, и тогда…

— Ты обдолбался? — перебивает его Лола.

Я понимаю, что это риторический вопрос, поэтому меня смешит, когда Не-Джо отвечает:

— Ну да.

— Я не собираюсь заглатывать корн-дог, а потом идти обниматься с кучей грудастых девиц в костюмах Женщины-кошки, чтобы только показать, что я своя в тусовке любителей комиксов.

Оливер выбирает именно этот момент, чтобы появиться, и он выглядит немного ошеломленным, глаза у него кажутся огромными под очками в широкой оправе. Он смотрит на нее, и во взгляде его отчетливо читается восхищение. Его молчаливая реакция заставляет меня снова задуматься. Неужели тихому, милому Оливеру начинает нравиться Лола? Я встречаю взгляд Миа и готова поспорить, что она думает сейчас то же самое. Боже, если бы моя голова не была сейчас так забита всяким дерьмом, я бы с удовольствием свела этих двоих.

— А ты бы позволил любителю комиксов обжиматься с тобой, если бы он был одет в костюм Женщины-кошки и держал бы во рту корн-дог? — спрашивает Ансель, повернув голову к Оливеру. — Теоретически.

— Думаю, фанатам на мое мнение наплевать, — отвечает Оливер, собираясь с мыслями. — Не важно, есть у них во рту корн-дог или нет.

Миа морщит нос и качает головой, глядя на Оливера. Она почти не понимает его сильный австралийский акцент, что довольно смешно, учитывая, что сама она вышла замуж за человека, для которого английский язык неродной.

— Фанаты всегда счастливы, независимо от обстоятельств, — переводит Лола на скорую руку.

Я помню первый вечер, когда мы ближе познакомились с Оливером, после того как Миа и Ансель исчезли за углом коридора и мы с Лолой остались наедине с двумя незнакомцами, причем мы были значительно пьянее, чем они. После короткого осмотра мы заметили, что у Оливера на щеке нарисован маленький черный цветочек.

— Мне вот интересно насчет цветочка, — заявила Лола, когда он уселся рядом с ней. На нем были его обычные очки в широкой оправе, черные прямые джинсы, темная футболка. Я была почти уверена, что это не татуировка у него на лице… Почти.

— Пргрл при, — загадочно произнес он и снова замолчал. Мне понадобилось некоторое время, чтобы догадаться, что он имеет в виду.

— Проиграл пари!

— А поподробнее? — потребовала Лола.

А Финн охотно сообщил подробности. В данный момент они как раз закончили сокращенную версию велопробега по Штатам, который осуществили шесть лет назад.

— Суть в том, что тот, кто пробьет больше шин, должен сделать себе временную татуировку на лице. Оливер и не мог не проиграть, потому что он решил использовать обычный велосипед в качестве горного. Я вообще удивлен, что колеса у него не погнулись, как тако.

Оливер пожал плечами, и стало очевидно, что его вообще никак не волнует наличие цветка на лице. Определенно, он нарисовал его не для того, чтобы привлекать к себе внимание.

— Тебя называют Олли? — спросила Лола.

Оливер взглянул на нее так, словно его совершенно ошарашило предположение, что его могут так называть. Как если бы она сказала, что его, наверное, называют Гартом, или Эндрю, или Тимоти.

— Нет, — ответил он коротко, и единственное, что в нем было симпатичного, — это то, как он со своим акцентом пытался избежать гласного в односложном слове. Лола изогнула брови, слегка раздраженная тем, что ей одной приходится поддерживать беседу, и поднесла свой светящийся бокал к губам.

Лола носит в основном черное, и волосы у нее черные и блестящие, а еще у нее крошечная бриллиантовая сережка в губе, но при всем при этом она ни в коем случае не является воплощением злобных Riot Grrrl[3]. С ее идеальной фарфоровой кожей и самыми длинными ресницами в мире она слишком нежная для этого. Но если она решит, что ты придурок, то уже не важно, что ты думаешь по этому поводу. У нее говорящий взгляд.

— Цветочек тебе идет, — сказала она, немного наклонив голову и изучая его. — И руки у тебя красивые, нежные. Может быть, нам стоит называть тебя Олив.

Он сухо рассмеялся.

— И еще очень красивый рот, — добавила я. — Нежный, как у женщины.

— Да идите вы, — к этому времени он смеялся уже по-настоящему.

Как-то у нас получилось в ту ночь из подвыпивших незнакомцев превратиться в лучших друзей. Но Лола и Оливер оказались единственной парой, между которыми ничего не было, и вплоть до сегодняшнего дня Лола остается в полной уверенности, что Оливер не интересуется ею.

А вот я теперь уверена, что она ошибается.

— А где Финн? — спрашивает Оливер, садясь за столик, а потом обращается к Не-Джо:

— Привет, Джо!

— Обслуживает мисс Харлоу, — отвечаю я.

Он смотрит на меня со смущением.

— Пошел за напитком для Харлоу, — снова переводит Лола.

Оливер удовлетворенно кивает, осматривает бар и затем поворачивается ко мне.

— Будь поласковее с моим мальчиком, — говорит он, подмигивая, но тон его вполне серьезен.

— Потому что он такой ранимый? Да ладно, — фыркаю я. — Я просто использую его гигантский пенис и его неожиданное мастерство в играх со связыванием. Так что не стоит переживать за его чувства.

Оливер стонет, закрыв лицо руками:

— Зачем мне это знать?

И в этот самый момент не выдерживает Лола:

— Это не наше дело!

— Будете знать, как мне лекции читать, — заявляю я им с ухмылкой. — Как дела в магазине?

— Хорошо. Народу действительно много. Думаю, все будет хорошо, если дела так пойдут, да?

Я вижу, как Миа наклоняется к Анселю, чтобы он повторил ей помедленнее то, что Оливер только что сказал.

— Мне говорить медленнее, Ми-а-а? — изображает Оливер чудовищно преувеличенную версию американского акцента.

— Да! — восклицает она.

— Как там уголок для чтения у окошка? — спрашиваю я. — Много новичков привлек?

— Думаю, да, — произносит он, подтягивая к себе нетронутое пиво Миа. — Мне еще нужно разобраться, кто мои постоянные клиенты.

— И сколько времени пройдет, пока ты трахнешь там кого-нибудь? — интересуюсь я, положив подбородок на руки.

Он смеется и качает головой:

— Это видовое окно слишком большое. Думаю, никогда.

— Некоторым девушкам это нравится.

Он пожимает плечами, глядя на подставку для стакана, с которой играет, и не бросив ни единого взгляда на Лолу. Я сломаю этого парня, даже если это будет стоить мне жизни.

— А может быть, Оливер впервые отметится не около окна, а на складе? — подхватывает Ансель и — о, он мой любимчик.

Миа наклоняется к нему, и он что-то говорит ей в самое ухо. Ее счастье — лучшее лекарство от моих собственных тревог. Хотя, может быть, алкоголь тоже помогает. Я так рада за нее, что этот парень приехал сейчас больше чем на обычные полтора дня. Он старается приезжать каждые пару недель, но эти качели, которые взлетают вверх, когда он приезжает, и обрушиваются вниз всякий раз, когда он уезжает, невыносимы.

— Ребята, вы так здорово смотритесь вместе. — И я тянусь чуть не через весь стол, чтобы поцеловать Миа в щеку.

— А ты представь только, как мы здорово смотримся, когда занимаемся сексом! — кричит Ансель через стол. — Это что-то нереальное!

Я комкаю салфетку и бросаю в него:

— Перебор.

— Это моя суперсила.

— А в чем моя?

Ансель приставляет руки ко рту, чтобы перекричать музыку: — Выпивка?

Он кивает на стакан, который Финн как раз ставит передо мной. Несмотря на нашу бурную ночь у Лолы с Лондон и на мое эффектное пьянство в Вегасе, я редко выпиваю больше пары коктейлей. Но, думаю, Ансель прав: если я выпью, мне действительно полегчает. Я опрокидываю в себя напиток, который на вкус сначала кисло-сладкий, а затем водка обжигает мне гортань, и я чувствую, как тепло разливается в желудке. Зарычав, я встаю и объявляю:

— Я пьяна, и я иду танцевать. — И, ткнув в сторону Финна, добавляю: — Ты. За мной.

Он качает головой:

— Ой, да ладно.

Я со стоном провожу рукой по его груди. Бог мой, он такой классный — такой твердый и упругий, его грудная клетка так напрягается под моими ладонями… и я теперь хочу его.

Четверги у Фреда — это женские дни, поэтому в эти дни здесь играет музыка для танцев, женщины ведь любят танцевать. Так ведь? Мне нравится Пьяная Я. У Пьяной Меня нет никаких проблем, а Трезвая Харлоу, может быть, слишком гордая для того, чтобы унижаться и умолять о чем-то. Но влейте в нее немного алкоголя, и что? Представление начинается.

— Пожалуйста, — шепчу я, вставая на цыпочки, чтобы поцеловать его в шею. — Пожалуйста-пожалуйста, и голенькая Харлоу сверху?

— Она всегда такая? — спрашивает Финн моих подруг, не сводя с меня глаз. Он смотрит на мои губы, смотрит так, будто готов закинуть меня на плечо и отнести немедленно в дом к Оливеру.

— Почти со всеми долбаными парнями, кого знает, — лжет Лола. — Знаешь, как утомительно вытаскивать ее потом из убогих номеров мотеля «Тигуана»?

Брови Финна сходятся на переносице. Я провожу ногтями по его груди, как он любит, и чувствую, что он вздрагивает под моими руками. Он смотрит на танцпол.

— Тогда, я уверен, тут полно других ребят, которые с удовольствием с тобой потанцуют.

Я смотрю на него, надеясь, что мое разочарование не очень заметно на лице:

— Уверена, что так и есть.

Я киваю Миа, и она выталкивает Анселя из кабинки. Мы втроем идем на почти пустой танцпол, где вопреки предположению Финна всего человек шесть танцующих: пожилая пара, танцующая медленный танец под быструю музыку, и стайка девушек, у которых, по моему мнению, надо бы спросить удостоверения личности, чтобы убедиться, что им есть двадцать один год.

Мне нравится в этом баре все: и потертые бархатные сиденья, и дурацкие светильники, и крепкие напитки. Но больше всего я люблю музыку. Когда мы выходим на танцпол, диджей, который, оказывается, один из внуков Фреда, о которых он не подозревал, двадцатиоднолетний Кайл, включает рок-балладу, кивая мне.

Мне не нужен никто, чтобы танцевать. Мне просто нужно двигаться.

Я вскидываю руки в воздух, начинаю покачиваться в такт музыке и закрываю глаза. Я чертовски люблю эту песню, люблю, как пульсируют басы, люблю грубый сексуальный текст. Ансель и Миа пытаются танцевать вместе со мной, но, видимо, понимают, что я не расстроюсь, если останусь одна, поэтому они прилипают друг к другу и превращаются в идеальную пару, состоящую из двигающихся бедер, машущих рук и улыбок.

Боже, как они прекрасно смотрятся вместе. Конечно, Миа — великолепная танцовщица, она для этого родилась, но Ансель?.. Он двигается так, словно ему принадлежит каждая клеточка ее тела. Я так счастлива и так несчастна. Вообще, я не несчастный человек. Моя жизнь всегда была легкой, безумной, полной приключений. Почему же я чувствую себя так, словно мои легкие медленно наполняются холодной водой?

Теплые руки скользят по моим бедрам, по моему животу, прижимая меня к широкому, крепкому телу.

— Привет, — тихо произносит Финн.

Как будто он выдернул пробку — холод быстро покидает мое тело, и теперь я не чувствую ничего, кроме жара, который исходит от Финна. Он прижимается ко мне, чуть покачиваясь в такт музыке. Отдавшись его рукам, я танцую с ним, позволяя ему вести. И чувствую нарастающее желание трахаться. Совокупляться. Чтобы он был внутри.

— Ты меня с ума сводишь, когда танцуешь вот так. — Он наклоняется, проводит губами по мочке моего уха. — Черт, ты такая красивая.

Я встаю на цыпочки, чтобы дотянуться до его уха губами, и слышу, как мой голос прерывается на первом слове, когда я произношу:

— Отвези меня домой.

* * *

К СЧАСТЬЮ, Финн трезвый и может вести мою машину. Я показываю ему дорогу ко мне домой, но кроме этого мы просто смотрим на пейзаж и не разговариваем по-настоящему. Я рада, что он не говорит. Это отвлекало бы меня от ощущения его руки на моем бедре, руки, которая почти прижата к моей ягодице, от его пальцев, которые касаются самой нежной, самой интимной части моей ноги. Он как будто бросил якорь, чтобы я никуда не делась.

— Ты в порядке, Рыжик?

Мне нравится, когда он так меня называет: это как будто какая-то часть меня принадлежит только ему.

Я киваю, выдавливаю из себя:

— Финн, я просто…

— Просто кризис первой четверти жизни? — говорит он, улыбаясь. Это не насмешливая улыбка, и я решаю не возражать. Видимо, я все-таки не ошибаюсь: мне действительно отчаянно нужно отвлечься.

— Ага.

— Я не хотел, чтобы это прозвучало так. — Он убирает свою руку, чтобы вытереть лицо, и этого времени достаточно, чтобы мою кожу обдало холодом в тех местах, где только что были его пальцы. Но вот они возвращаются обратно, и я снова могу дышать. — Не хотел, чтобы это звучало… снисходительно. Я помню это чувство, оно сильно мучило меня в мои двадцать с небольшим, когда кажется, что ничто больше не имеет значения.

Я киваю молча, опасаясь, что голос может выдать мои эмоции, если я попытаюсь говорить.

— Как раз в то время папа и Колт отправили меня в велосипедный тур.

— Ты рад, что поехал?

Он кивает, но больше ничего не говорит, и я показываю ему, что надо повернуть направо, вниз по Идз-авеню. Мы заезжаем на стоянку перед моим домом, и он выключает зажигание.

— Ага, — отвечает он, глядя на меня и отдавая ключи от машины. — Я рад, но жизнь — сложная штука. Просто, когда оглядываешься назад, все выглядит по-другому.

Он идет за мной к лифту в холле моего дома, приподняв брови, но молча. Руки он сунул глубоко в карманы джинсов, кепка низко надвинута на глаза.

— Насколько ты пьяна?

Я пожимаю плечами:

— Довольно пьяна.

Могу поспорить, ему не нравится этот ответ, но он снова ничего не говорит и просто заходит за мной в лифт, глядя, как я нажимаю кнопку четвертого этажа.

— То, что мы приехали ко мне домой, ничего не значит, — предупреждаю я. — Мы с тем же успехом могли поехать снова к Оливеру, просто сюда было ближе.

Он игнорирует мои слова:

— У тебя же нет соседки, верно?

— Верно.

— Тебе понравилось то, что мы делали в прошлый раз?

— В какой? — спрашиваю я, прижавшись спиной к стенке лифта, пока он еле-еле взбирается на нужный этаж. Клянусь, я чувствую жар его тела за три фута от него:

— С веревкой или без?

Он улыбается, облизывая губы:

— И то и другое. Но думаю, я имею в виду вариант с веревкой.

— Ты имеешь это в виду, но не можешь произнести?

Двери лифта открываются, и он выходит вслед за мной. И идя у меня за спиной, объясняет:

— Я давно не делал такого с женщинами.

Я начинаю было отвечать ему, что, мол, теперь мне становится любопытно и ему придется рассказать мне больше. Но он продолжает:

— И то, как ты обычно уходишь потом… Тебя не так-то просто понять.

— Господи, Финн. — Остановившись перед своей дверью, я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на него: — Мы же просто трахаемся, разве нет? Что там понимать?

Я хочу, чтобы это прозвучало легкомысленно, шутливо, но вместо этого моя пьяная речь звучит невнятно и замедленно. Он хмурится, забирает у меня ключи и сам открывает дверь в мою квартиру.

Войдя, Финн бросает ключи на маленький столик у дверей и оглядывается. В моей квартире две спальни и большая гостиная в стиле лофт с видом на пару жилых кварталов и океан.

— Ого, — произносит он тихо. — Неплохое вложение.

Смеясь, я подталкиваю его сзади в спину, и он проходит вперед, в гостиную.

— Я хочу задать один вопрос, но это, наверное, сделает меня в твоих глазах редкостным мудаком, — предупреждает он, глядя на меня через плечо.

— В кои-то веки.

С легким смешком он произносит:

— Каково это — расти, никогда не заботясь о деньгах?

Я улыбаюсь и отвечаю не сразу — пусть он еще побудет пару секунд в своем заблуждении. Потому что… серьезно?!

— А почему ты думаешь, что у нас всегда было много денег?

Он оглядывает квартиру и снова переводит взгляд на меня, многозначительно подняв брови.

— Когда моя мама впервые появилась на телевидении, я помню, родители вкалывали по-настоящему, — объясняю я. — Она моталась на съемки, папа работал здесь, делал маленькие ролики и кино на заднем дворе своего друга. Может быть, когда я была в средней школе, дела стали налаживаться. — Я пожимаю плечами, встретив его взгляд: — Когда папа получил «Оскара», вроде все уже было неплохо. Но это случилось только тогда, когда я поступила в колледж.

Он кивает, и молчание затягивается, становится неловким, пока он не произносит:

— Я собираюсь в туалет.

Он смотрит в глубь коридора, потом снова на меня, оглядывая меня с головы до ног.

— А ты наливаешь большой стакан воды, съедаешь тост и выпиваешь две таблетки ибупрофена или чего-то в этом роде. Я не буду трахать тебя, пока ты не придешь в себя.

Не дожидаясь моей реакции на его приказной тон, он разворачивается и уходит по коридору и, сначала сунув в дверь ванной голову, а потом и скользнув в нее сам, с тихим щелчком закрывает за собой дверь.

Только потому, что это действительно хорошая идея, а вовсе не потому, что это он мне приказал, я с трудом удерживаюсь, чтобы не крикнуть ему это через плечо, — я иду на кухню за водой, едой и двумя таблетками ибупрофена.

Я слышу, как включается кран, дверь ванной открывается, и Финн кричит через весь коридор:

— Где ты хранишь всякую хрень для спорта и серфа?

— Храню что? — спрашиваю я, жуя тост.

— Ну я явно не твой борд имею в виду.

Я слышу, как он открывает дверь шкафа в коридоре и бормочет:

— А, вот оно.

Я заглатываю воду, наблюдая, как он выходит из коридора. Сердце у меня замирает. Плечи у него почти закрывают дверной проем, и я вдруг чувствую легкий страх. Очень легкий, потому что мне даже нравится это. Мне нравится, что он непредсказуемый и неуправляемый. Мне нравится мысль о том, что он ворвался в мою жизнь и вытеснил из нее все остальное куда-то за рамки.

Он держит в руке катушку шпагата.

— И как я могла догадаться, что именно ты ищешь? — спрашиваю я.

— Ну может быть, вспомнив, что я спрашивал тебя про веревку чуть раньше. — Он берет меня за руку и ведет в гостиную.

Меня слегка пошатывает, и он внимательно смотрит на меня, сняв кепку и ероша волосы одной рукой:

— Ты вообще сможешь потом вспомнить все это?

Ужасно, как его голос действует на меня. Хрипловатый, он вызывает у меня ассоциации с хорошим дорогим виски: он так же обжигает мне горло и разливается теплом по моему телу. Думаю, что больше нельзя делать вид, что я не схожу с ума по Финну Робертсу.

— Наверное, — шепчу я, вставая на цыпочки, чтобы поцеловать его подбородок. — Не могу дождаться, когда ты будешь умолять меня кончить.

— А я не могу дождаться, когда ты будешь молить меня остановиться.

Я как будто даже трезвею, так сильно мое желание ощутить его внутри себя.

Кивнув на мою одежду, он бормочет:

— Снимай это все.

Я стягиваю футболку, скидываю туфли и джинсы. Он наблюдает за каждым моим движением, попутно разматывая шнур с катушки. Я купила его пару недель назад для перевозки серфа, потому что старый шнур начал рваться. Но черт, для этого он тоже сгодится.

— На этот раз так мягко не получится, — предупреждает Финн, показывая на шнур, но я в глубине души надеюсь, что это относится и к тому, как он собирается меня оттрахать.

Как только я раздеваюсь, он подходит ближе и наклоняется, чтобы поцеловать меня. Мне нравится его вкус — сегодня это легкий привкус пива с мятой, и он тихо произносит:

— Скажи, что ты этого хочешь.

— Я очень хочу этого.

Он осторожно оборачивает шнуром мою грудную клетку, над грудью, за спиной. Перекидывает шнур через плечо и спускает крест-накрест по груди, а затем обматывает вокруг ягодиц. Обрамив таким образом мои груди, он заводит мне руки за спину, так что я касаюсь ладонями локтей, и связывает мне руки, а потом протягивает шнур вдоль позвоночника и связывает оба конца шнура у меня под лопатками. Теперь моя грудь обвязана крест-накрест шнуром, а руки связаны за спиной. И то, как смотрит на меня Финн… Я чувствую себя просто богиней секса.

Он прижимает ладонь к моей груди, каждый палец по отдельности, и я только сейчас понимаю, какие большие у него руки. Я чувствую, как меня обжигает желание, я просто сгораю от страсти. Не думаю, что когда-либо я хотела чего-то так неистово, как сейчас я хочу, чтобы он был со мной. Он пробегает кончиком языка по моей нижней губе.

Как будто прочитав мои мысли, произносит:

— Тебе ведь нравится, когда я немножко груб, не так ли?

Я киваю. Мне так много всего нужно. Я страстно хочу дойти до края, до точки, когда я буду балансировать на краю приближающегося наслаждения и он даст моему телу все. Но я знаю, что он заставит меня этого ждать, и предвкушение заставляет меня дрожать.

— Ты хочешь, чтобы я был слегка грубым? — спрашивает он, беря дрожащими руками мое лицо. — Или ты хочешь, чтобы я трахнул тебя страстно?

— Страстно.

Он выдыхает, его ноздри трепещут, и это, и его аромат вызывают у меня желание, жгучее, как огонь.

Финн берется за футболку сзади и стягивает ее через голову, затем быстро расстегивает брюки, снимая их с трусами. Он смотрит на мое лицо, на мою грудь, следя за моей реакцией на то, как он раздевается передо мной. Сделав шаг назад, он медленно садится на мой диван и подзывает меня указательным пальцем: «Подойди и сядь мне на колени».

Я иду к нему, оседлываю его бедра, и он усаживает меня, придерживая руками за талию.

— Так хорошо? — спрашивает он, слегка задыхаясь.

Когда я киваю, его рука скользит вверх по моему телу и обхватывает мою грудь, он смотрит на меня и посасывает, и лижет ее, лаская движениями руки вверх-вниз. Язык у него мягкий, дразнящий. Руки у меня связаны. Он подтягивает меня вверх, а сам ложится на диван, положив одну руку под голову и согнув ноги у меня за спиной, чтобы поддерживать меня. Он располагает мои ноги и то, что между ними, прямо напротив своего рта, направляет меня туда и стонет, когда его губы касаются моей плоти. Он лижет меня, продолжая говорить, как ему это нравится, какая я сладкая на вкус. Он говорит, что мне нравится, что он готов поспорить, что я сейчас кончу. Я вспыхиваю, вся дрожу. Он почти не двигается, только шепчет, и целует, и лижет. И… одно его дыхание и его жар, прикосновение языка к клитору приводят меня в неистовство, я изнемогаю от этого и от усилий держать тело вертикально. Его глаза пылают, он берется свободной рукой за веревку у меня за спиной и таким образом держит меня прямо, направляя прямо над собой.

Я не могу вцепиться руками в кровать. Не могу вцепиться в него. Не могу держаться ни за что, совсем ни за что, и это так приятно — просто отдаться. Отдаться в его руки. Я вся извиваюсь от невыносимого наслаждения, разводя ноги как можно шире. Мое тело горит желанием, я так хочу его прикосновений, его влаги, хочу больше его. Я всем моим весом наваливаюсь на него, он держит меня на руках, и я кончаю так сильно, что ноги у меня трясутся, спина выгибается, как лук, и я громко кричу. Может быть, даже визжу — я не отдаю себе в этом отчета, потому что я чувствую, будто взрываюсь, таю, а потом снова становлюсь единым целым, и он все это время говорит, повторяя:

«Хорошая девочка.

О, черт, как хорошо.

Тебе нравится?

Тебе нравится так?

Ты моя конфетка, долбаная конфетка для моего рта.

Такая мокрая, такая готовая.

А теперь ты хочешь потрахаться?»

Каким-то образом последний вопрос проникает в мое сознание, и я со стоном произношу: «О да, пожалуйста… быстрее». Его руки обхватывают мои бедра, губы скользят по моему животу, груди, по шее, он садится и возвращает меня себе на колени.

— Подожди, подожди, подожди, — бормочет он, когда его член скользит между моих ног. Я хнычу, так сильно хочу, чтобы он был внутри, хочу, чтобы он вошел в меня и погружался все глубже.

Шепча «ш-ш-ш, ш-ш-ш, уже почти, почти готово», Финн тянется к презервативу, лежащему около его бедра, и быстро разрывает упаковку. Я задыхаюсь, чувствуя, как пот струится у меня по шее и между грудей. Чувствую, как прохладный воздух касается моего лба, живота. Я вся дрожу, пытаясь сосредоточиться на чем-то, но это невозможно. Финн великолепен, грудь у него широкая, каждый мускул сейчас напряжен, кожа лоснится от пота, пока он натягивает презерватив.

— О боже, — выдыхаю я, когда он целует мою грудь, беря в рот сосок и посасывая его.

Я никогда не чувствовала такой беспомощности. Я связана, он огромен, он может сделать со мной все что угодно. Но только посмотрите, как он нежен и как заботится обо мне. Посмотрите, как он доводит меня до оргазма и говорит со мной, и восхищается мной. Крошечная пульсирующая догадка появляется на краю моего сознания и заставляет меня думать, что эта страсть вовсе не способ убежать от реальности.

Все дело в нем.

— Быстрее, — хнычу я.

Он поддерживает меня, положив руку мне на бедро, а в другой руке держит член и шепчет: «О′кей, ш-ш-ш, ш-ш-ш. Я готов, готов. Сюда. Иди сюда».

Я опускаюсь с его помощью, принимая его в себя — и, о боже… Целая вечность проходит, пока он оказывается во мне целиком. Я вся дрожу и схожу с ума, страстно желая скакать на нем верхом, но он удерживает меня на своих коленях, сжимая в одной руке веревку на моей спине, а другой схватив меня за волосы. Он так глубоко, так глубоко внутри меня, и я клянусь, я чувствую его пульс, ощущаю, как он оживает во мне.

Он стонет, слегка покачивая бедрами.

— Не издавай никаких звуков, — бормочет он мне в шею. — Твои стоны и крики могут заставить меня кончить раньше, чем я буду готов.

Мне приходится закусить губу, чтобы не шуметь, и он вознаграждает меня за это поцелуем. Руками он раздвигает мне бедра и ягодицы, приподнимает меня и опускает, и когда приподнимает снова, задерживает меня в таком положении, а потом начинает быстро и ритмично двигаться внутри меня. Он все время говорит, но я не разбираю слов, потому что нахожусь в почти бессознательном состоянии и даже не пытаюсь это делать. Мне достаточно просто звуков его голоса, его богатства, его уверенности. Слова вроде «приятно», «хорошо», «сильно» и «отдайся» — и, черт, я отдаюсь, отдаюсь, скользя по краю наслаждения: «Как хорошо. Как хорошо».

Это единственное, о чем я могу думать снова и снова. Он заставляет меня смотреть ему прямо в глаза. По крайней мере так получается, хотя я не думаю, что он напрямую велит мне сделать это. Но то, как он смотрит на меня… В его глазах страсть, и неистовость, и нежность, и восхищение. И я не могу отвести глаза, я не хочу отводить глаза.

Не помню, чтобы когда-нибудь я кончала так, как сейчас, когда я не могу локализовать ощущение, не могу определить, ни где оно начинается, ни даже как долго оно длится. Я стараюсь не кричать, так стараюсь. Но мой крик прорывается, даже несмотря на прокушенную до крови губу. Я отдаюсь, крича и натягивая свои путы, и от невыносимого блаженства разражаюсь слезами.

Финн рычит, двигаясь все сильнее и быстрее, а затем останавливается на мгновение, натягивает веревку у меня за спиной и извергается в меня с такой силой, что я как будто разрываюсь пополам.

Он замедляется, потом замирает совсем, обвив меня руками и постанывая мне в шею с каждым тихим вздохом «черт, черт, черт» довольно долго. Его руки, которыми он меня обнимает, дрожат от напряжения, они влажные от пота, а я никогда не чувствовала себя настолько опустошенной, как сейчас. Я понимаю, что сейчас начну плакать только за долю секунды до того, как слезы выкатываются у меня из глаз и текут по щекам.

Но он все еще утыкается лицом мне в шею, его дыхание постепенно успокаивается, выравнивается.

— Харлоу… не двигайся. Я не могу… Просто дай мне секунду.

Не думаю, что я могла бы двигаться, даже если бы захотела, но я и не хочу отрываться от него.

Его губы скользят по моему плечу, он начинает медленно гладить мои бедра, ягодицы, поясницу. Бережно приподняв меня, он тянется между нами и снимает кондом, быстро завязывает его и бросает куда-то в угол.

И затем начинает развязывать узел у меня на спине.

— Нет, — задыхаюсь я.

Он смотрит на меня, видит слезы на моем лице и, наверное, думает, что я плачу от того, что не хочу, чтобы он освобождал меня. А я и сама не понимаю, отчего плачу. Я просто без сил, и если он не может быть внутри меня, то я хочу по крайней мере оставаться связанной… А если мне нельзя больше быть связанной, то мне нужен еще какой-то способ знать, прямо сейчас, что я принадлежу ему и что он будет заботиться обо мне. Что он со всем справится и все исправит, потому что я не уверена, что смогу сделать это сама.

Финн гладит мое лицо большими пальцами:

— Надо, солнышко, больше нельзя быть связанной.

Для меня это как будто единственный способ оставаться целой, не развалиться на кусочки.

— Я понимаю, — произносит он.

О боже, я это произнесла вслух.

— Ш-ш-ш… ш-ш-ш… Иди сюда. — Он развязывает меня так, словно распаковывает подарок, нежно проводя кончиками пальцев по каждому следу от грубого шнура, оставшемуся на моей коже, и затем поднимает меня, словно я ничего не вешу — у меня нет костей, нет мускулов, только кожа, и похоть, и кровь, — и несет меня в мою спальню.

— Здесь? — спрашивает он в конце коридора.

Я киваю, и он кладет меня на кровать, одной рукой убирая покрывало, а другой бережно поддерживая меня под спину. Я пугаюсь, что он сейчас уйдет — но он не уходит. Он ложится сзади, обнимая меня, проводит рукой по моему боку, спускаясь к бедру, затем поднимаясь к животу, а потом добирается до следов от веревки на груди и гладит их очень нежно своей шершавой рукой, целуя мою шею.

— Мне нужно услышать, что с тобой все хорошо, — хрипло произносит он. — Скажи, что тебе не больно.

— Я в порядке. — Я делаю глубокий вдох, но он прерывается на половине. — Только не уходи.

— Не думаю, что я могу. Я… для меня это тоже было сильно. Я… забылся.

* * *

ОБЫЧНО Я СПЛЮ ЧУТКО, но в эту ночь я не просыпаюсь ни разу. Ни попить, ни сходить в туалет, я даже не ворочаюсь во сне и не ищу ненагретого места на простыне. Когда я открываю глаза, солнце уже высоко, а мы с Финном лежим все в той же позе, в которой уснули. Финн еще не проснулся, а вот его тело — да. И мне приходится наобещать себе кучу всего — новые туфельки, мороженое на завтрак, обед и ужин, бассейн днем, чтобы все-таки встать с кровати, не перевернув его на спину, и не принять его снова в себя, чтобы только увидеть снова, как он смотрит на меня так, как смотрел этой ночью.

Я все-таки встаю, хотя теперь меня пугает то, что первой моей утренней мыслью была не мысль о маме, не о том, не нужно ли ей, чтобы я отвезла ее сегодня на анализы, не о том, как она спала сегодня. А ведь должно было быть так! Пусть не навсегда — но, господи, по крайней мере первые несколько недель, пока моя семья — мой центр вселенной — нуждается во мне.

Я завариваю кофе и расхаживаю по кухне, когда появляется Финн, одетый в боксеры, которые, видимо, поднял с пола в гостиной. Я не смотрю в ту сторону, но и так знаю, что там до сих пор валяется катушка от шнура, небрежно брошенная на ковер.

Он трет глаза, подходит ко мне и целует меня в шею.

Поскольку я очень стараюсь не растаять, я довольно сдержанна и чувствую на своей коже его улыбку.

— Мне тоже немного неловко, — признается он.

— Просто я как будто должна, — начинаю я объяснять, и он отстраняется и смотрит на меня, и в его глазах появляется непонятное мне выражение, по мере того как я говорю. — Одно дело — желание отвлечься, но я не хочу никакой зависимости.

Как-то очень уж в лоб, Харлоу.

Но он только кивает в ответ. И даже как будто испытывает облегчение.

— Это я уважаю, — говорит он, убирая руки с моих бедер и отступая. Это именно то, чего я хотела от нашего разговора, и в то же время это… немного больно. Финн смягчает эту боль, добавляя: — Я в той же лодке, как говорится. А прошлой ночью ты… Это перестало быть просто потрахушками.

Я разливаю кофе по чашкам и улыбаюсь, поднося чашку к лицу и делая глоток. Обманывая нас обоих, я произношу:

— У нас больше не будет проблем, связанных с нашими противоречивыми супружескими отношениями.

И он поводит бровью в ответ:

— Точно.

Глава 6

Финн

ВСЕ СОМНЕНИЯ, которые у меня были относительно успеха магазина Оливера — например, что поток посетителей в первый день работы это случайность, — исчезают, как только я захожу туда в пятницу днем.

Видимо, в Сан-Диего полно ботанов.

Маленький колокольчик на двери звякает, когда я вхожу внутрь, и я застываю на входе, вытаращив глаза на толпу, которая заполняет маленький магазинчик. И это не только дети или хипстеры типа Оливера — здесь и офисные работники, и домохозяйки, люди самых разных возрастов, от мала до велика.

— Ого!

— Скажи?

Я поворачиваюсь на голос справа и вижу Не-Джо за кассой. Он убирает свои светлые волосы от лица, наклоняясь за ножом, чтобы открыть одну из множества коробок, стоящих позади него.

— Работа в магазине комиксов. Я думал, что я буду тут бездельничать по большей части, иногда почитывать. Может быть, выходить время от времени на задний двор, чтобы выкурить косячок. — Он качает головой и продолжает осторожно доставать из открытой коробки ее содержимое, а потом переходит к следующей. — Но приятель, это место… Оно кипит.

— Я вижу, — говорю я, действительно впечатленный. — У тебя, наверное, нет времени даже полистать собственный товар, да?

— У меня? — Он снова качает головой. — Я не читаю комиксы. Это может прозвучать странно, но меня они вроде как смущают.

Я смотрю на его высветленный ирокез с дредами, его постоянно обкуренный мутный взгляд, на белую футболку, которую он явно стирал вместе с чем-то красным. То есть этот парень, думаю я, проколол себе член! Не уверен, что есть что-то удивительное в том, что его смущают комиксы.

— Ты не особо любишь читать, да?

— В основном я читаю художественную литературу, — поясняет он. — Биографии. Философия, если есть время. Книги о путешествиях. Легкие романы еще туда-сюда, — добавляет он.

Я замечаю бумажную обложку, торчащую из-под прилавка, и в удивлении вскидываю брови. Я почти уверен, что эта книга не принадлежит Оливеру.

— Уолли Лэмб? — спрашиваю я. — Это твое?

Не-Джо смеется:

— Ага, лучшая книга, которую я когда-либо читал, о преодолении ненависти к самому себе и прощении. О поисках самого себя.

Ладно.

— Я… ого.

Не-Джо пожимает плечами, прежде чем достать следующую стопку комиксов.

— И плюс это же рекомендация Книжного клуба Опры, так что сам понимаешь. То, что говорит Опра…

— Всегда верно, — подхватываю я. — А где у нас Оливер?

— В последний раз я видел его в подсобке. Хочешь, чтобы я пошел его поискать?

— Нет-нет, все нормально. — Я оглядываюсь, размышляя, стоит ли мне дать Оливеру знать, что я здесь, или попытаться застать его в следующий раз. Что мне на самом деле надо сделать — так это отправиться домой и попытаться привести в порядок голову. И как минимум позвонить братьям. Большинство повреждений должны починить уже сегодня, но у меня внутри сидит неприятное предчувствие, что это будет только начало наших проблем, потому что тогда им надо будет снимать панели и смотреть на начинку лодки.

Моя встреча с ребятами из Л-А запланирована уже через несколько дней, а я даже не думал еще, какие мне нужно задать вопросы, или даже о том, есть ли у нас вообще другие варианты, кроме как согласиться. Эта неспособность сосредоточиться на непосредственной цели моего приезда сюда — доказательство того, что Харлоу права и нам надо сделать шаг назад и немножко остыть, что мы и делаем в данный момент.

Черт. Харлоу.

Со вздохом я опускаюсь на диванчик, который Оливер поставил у окна у входа в магазин. То, что у нас с ней, вышло за пределы комфортной, ни к чему не обязывающей интрижки. Даже если бы Харлоу не сделала этот шаг назад и не заговорила бы об этом, мне следовало бы сделать это самому. Я чувствовал, как она вчера ночью распалась на части; даже самый невнимательный человек признал бы, что с каждым из нас происходит что-то необыкновенное. Она так чертовски хороша. Я никогда не встречал никого, похожего на нее — такую сильную, такую же волевую, как я, но способную отдаться полностью, позволить мне разбирать ее на кусочки.

Я вытащил из кармана телефон — вижу одно непрочитанное сообщение, мой палец зависает над экраном. Я понимаю, что мне нужно это прочитать. И какой же я все-таки непроходимый лицемер! Убеждал Харлоу, что она на таком этапе своей жизни, когда ей кажется, что все потеряно, а на самом деле нет. И это говорил я — тот, кому тридцать два года и кто чувствует себя таким же растерянным и неуверенным в своем будущем, как и она!

— Ты как будто слишком крепко задумался, Геркулес. Смотри, не повреди себе что-нибудь.

Я подпрыгиваю при звуке ее голоса, и сердце у меня заходится от волнения.

— Я не думала, что ты сюда придешь.

Она заглядывает под прилавок и ставит телефон на зарядку, затем плюхается на диван рядом, касаясь меня бедром.

— Ты зашла по дороге на работу?

— Когда ты задавал мне этот вопрос, — говорит она, глядя на меня с очаровательной легкой улыбкой, — ты ведь мысленно сделал кавычки на слове «работа», да?

— Ага.

— А я ведь на самом деле иду на… — она поднимает пальцы в воздух и сгибает их дважды, — на «работу». — Взяв меня за руку, она смотрит на часы: — У меня еще полтора часа до того, как я должна доставить поднос с мини-кексами на встречу и отправить несколько факсов.

— И что же ты делаешь здесь? — хочу я спросить, но прикусываю язык, потому что понимаю, что любой ответ, кроме «потому что я надеялась найти здесь тебя, дубина!», меня разочарует.

Мне немного непривычно видеть Харлоу такой: она аккуратная и правильная, на ней черная узкая юбка, шпильки, яркая оранжевая шелковая блузка, длинные волосы тщательно расчесаны и заколоты на затылке. Она забавная и очаровательная, собранная и так сильно отличается от той Харлоу, которую я вижу в постели, от той, которая умоляет меня ее связать и трахать сильнее и больше. И хотя со стороны может показаться, что это я командовал парадом, на самом деле, конечно, это она использовала меня, использовала мое тело, чтобы забыться и уйти от всего. И как-то немножко тревожно от того, как сильно мне нравится мысль, что я единственный, кто знает такую Харлоу, это тайную, распутную версию золотой, прекрасной девушки.

— Раз уж мы решили теперь быть просто друзьями, — говорю я, — я могу сказать, что ты выглядишь чертовски хорошо, Рыжик.

Она моргает, глядя на меня, видимо удивленная, но потом улыбается:

— Спасибо.

— Потому что последний раз, когда я видел тебя рано утром, ты выглядела так, словно только что выкатилась из чьей-то постели, — продолжаю я, совершенно упуская из виду тот факт, что вообще-то я видел ее не далее как сегодня утром. Она не поправляет меня и… Что ж, ладно. Я думаю, мы оба понимаем, что наш разговор — это минное поле, с которого лучше бы уйти поскорее.

— Это был не самый лучший момент в моей жизни, поэтому я, пожалуй, оставлю это в прошлом и соглашусь с тобой. Решительно никаких больше Тоби Амслеров в моем будущем. У меня заканчиваются пальцы, а значит, пришло время быть более избирательной в определенных вещах.

— Заканчиваются… пальцы?

— Пальцы, — говорит она, поднимая обе руки и шевеля всеми десятью пальцами у меня перед лицом. — Это очень личное решение, к которому можно относиться по-разному и по-разному трактовать, но я всегда говорила, что не хочу заниматься сексом с количеством мужчин большим, чем у меня пальцев на руках. Восемь пальцев уже заняты, а значит, у меня больше нет права на ошибку.

Мне требуется некоторое время, чтобы понять: это значит, что Харлоу занималась сексом всего с восемью мужчинами, или точнее, Харлоу занималась сексом с семью мужчинами, не считая меня?

И у меня противоречивые чувства. С одной стороны, я в некотором роде удивлен. Не то чтобы я имел предвзятое мнение по этому поводу, но скорее Харлоу сама вводила людей в заблуждение относительно своей сексуальной жизни, которая на самом деле была совсем не такой, как все думали. С другой стороны, я всегда считал себя достаточно прогрессивным человеком и думал, что если ты не обманываешь и не делаешь больно кому-то, то ты можешь любить кого угодно, жениться на ком угодно и трахать кого угодно. Что ж, это оказалось лицемерием, потому что, когда Харлоу говорит о других мужчинах, с которыми она была, что-то внутри меня мешает спокойно сидеть и кивать.

А Харлоу, которая по каким-то причинам слишком хорошо все понимает, это замечает.

— Эй. Э-э-эй, полегче. Что происходит? — Она приставляет палец к моему лбу и сильно давит: — Ты же весь нахмурился и скрючился. Это что, осуждение на твоем лице?!

— Что? — спрашиваю я. — Никакого осуждения нет.

И я очень рад, что его нет, потому что выражение ее лица меня слегка пугает.

— Да нет, есть! Вы что, стыдите меня, мистер мастер связывания и неприличных оральных ласк?

— Да совершенно нет. Я никогда не…

— И не думай даже, потому что то, что я позволяю тебе совать твой член в себя, не дает тебе права судить о том, что я должна или не должна делать! Я люблю секс — так же, как и ты. И я буду трахать кого хочу и когда хочу, столько людей, сколько захочу, и к черту правило десяти пальцев! Если общество предпочитает, чтобы я…

— Харлоу. Я же ничего этого не говорил. Десять пальцев. Отлично.

— О. — Она изучает мое лицо и, кажется, понимает, что я говорю искренне. Ее лоб разглаживается. — Хорошо.

— Хорошо, — повторяю я.

— А как насчет тебя? — спрашивает она.

— А что насчет меня?

— Сколько пальцев осталось у тебя?

Я сажусь прямо и оглядываюсь по сторонам, напоминая ей, что мы вообще-то сидим в полном покупателей книжном магазине.

— Не думаю, что это подходящее место для подобных разговоров, Рыжик.

— Ну а что еще нам делать? Мне нужно убить двадцать минут, и раз мы больше не трахаемся…

— Ну да, — говорю я и откидываю голову на спинку дивана. — Этот план казался мне более толковым сразу после того, как у нас был секс. Тогда я был… менее напряжен.

— Правда? — Харлоу ерзает на диване и наконец устраивается, закинув свои длинные ноги мне на колени. — Кстати, раз уж мы об этом заговорили… Прости, что я вроде как совсем расклеилась на тебе прошлой ночью.

Она говорит, а я чувствую, как что-то как будто сжимается у меня в груди. Харлоу хоть и была связана прошлой ночью веревкой, но она выглядела словно расцветающий бутон, и мне на самом деле совсем не хочется слышать, как она извиняется за это. Я не уверен, что когда-либо в жизни видел что-то более настоящее. За несколько часов то, что было простым, немудреным способом выпустить пар, изменилось и превратилось в нечто, что уже никак нельзя было назвать простым. Мне нравится Харлоу. Мы решили, что больше не будем спать вместе? Гребаный отстой.

— Не надо извиняться, — и я, сам не отдавая себе в этом отчета, кладу руку ей на колено и сжимаю его. Ее кожа под моей ладонью такая теплая, и мои пальцы начинают двигаться, поглаживая ее, скользя вверх к ее бедру, и это нравится нам обоим.

Черт, я пытаюсь отстраниться, но она берет мою ладонь в свою и внимательно ее изучает.

— Нет, — бормочет она. — Я просто говорю, что мне жаль, если я все усложнила.

— Не усложнила, — успокаиваю я ее.

Она смотрит на меня и, кажется, с трудом сдерживает смех:

— Спасибо. Ты такой разговорчивый.

Я великодушно киваю.

— Так для этого же и нужны друзья, верно?

— Значит, вот кто мы, да? — спрашивает она. — Друзья?

— Конечно, друзья. Или, может быть, больше? Не знаю, мы же вообще-то были женаты.

— Это были лучшие двенадцать часов в моей жизни, если честно, — говорит она, подражая Скарлетт О’Хара, и вытягивает на мне ноги, бедра ее слегка дрожат, когда мышцы напрягаются под моими руками. — С тех пор все мои дни не идут с ними ни в какое сравнение.

Из подсобки выходит Оливер, неся высокую стопку книг.

— Здоров. Рад видеть тебя, приятель.

До меня вдруг доходит, что я по-прежнему держу ноги Харлоу у себя на коленях, а моя рука как-то слишком уж свободно расположилась на ее бедре. Я поднимаю глаза и встречаю взгляд Оливера — он понимающе подмигивает мне, так что от его внимания это тоже явно не ускользнуло.

— Чувак. — Из туалета появляется Не-Джо, со стопкой комиксов в руках. Он протягивает их Оливеру. Они обмениваются взглядами.

— Смотри, что я нашел.

Оливер стонет, но я замечаю, что он не берет комиксы в руки.

— Ну нет. Опять?

— Опять, — подтверждает Не-Джо.

Я слежу глазами за Не-Джо, который брезгливо бросает журналы на стеклянный прилавок.

— Снова «Чудо-Женщина»?

— Ага. Который раз я отмываю этот гребаный сортир! И всегда это «Чудо-Женщина».

Харлоу встает, и я немедленно ощущаю пустоту, а ведь только что ее теплая кожа была у меня под пальцами. Когда Оливер кивает, она спрашивает:

— То есть вы хотите сказать, что люди заходят туда и?..

Оливер снова кивает, берет пустую коробку и степлером заталкивает пачку комиксов внутрь.

— Неужели ничего святого нет?

Харлоу наклоняется и заглядывает в коробку:

— Что ж, я бы сказала… Их можно понять и простить.

Она смотрит на три пары огромных, как блюдца, глаз, уставившихся на нее, и на наши отвисшие челюсти.

— Их можно понять и простить за?.. — начинает Не-Джо и сопровождает свой вопрос соответствующим жестом.

— О, да ладно. — Она тянется к полке и снимает оттуда нераспечатанный, обернутый в пленку экземпляр комикса о «Чудо-Женщине». На обложке этого номера Чудо-Женщина сидит верхом на огромном морском коньке, ее лассо лихо закручено в воздухе у нее над головой, в то время как мужчина на каком-то судне пытается в нее выстрелить. Все это, судя по всему, происходит под водой, хотя я не очень понимаю, как можно заарканить кого-либо с помощью лассо всего в нескольких футах от океанского дня и как лазер (или что там?) может работать в таких условиях.

— Только посмотрите на нее! — продолжает Харлоу. — Да даже я провела бы некоторое время наедине с принцессой Дианой.

— Ты знаешь, что ее настоящее имя — принцесса Диана?! — спрашивает Оливер, и, клянусь Богом, он сейчас похож на собаку, которого хозяин только что позвал на крыльцо ужинать.

Она пожимает плечами в ответ:

— Конечно, знаю.

Глядя на меня сверкающими глазами, Оливер заявляет:

— Финн, если ты не женишься на этой женщине еще раз, на ней женюсь я!

* * *

ХАРЛОУ УХОДИТ через несколько минут, поцеловав каждого из нас в щечку, и я делаю вид, что меня нисколько не задевает, что она поцеловала нас всех троих одинаково. Вслед за ней ухожу и я, договорившись встретиться с Оливером вечером. Я выбираю долгую дорогу до дома, решив, что поездка через гавань доставит мне удовольствие, а потом вспоминаю, что у меня в телефоне так и висят непрочитанное сообщение и пропущенный звонок от Колтона.

Судя по всему, Харлоу отлично умеет отвлекать даже тогда, когда мы не занимаемся сексом.

В конце концов большую часть дня я провожу за рулем, катаясь вдоль побережья, и возвращаюсь домой уже после заката, всего за полчаса до Оливера. Залезаю в холодильник и ящики, достаю упаковку пасты и овощи. Телефон смотрит на меня со стола, куда я его положил.

Я делаю все, чтобы не смотреть на него: начинаю готовить и разбираю посудомойку. Включаю телевизор, даже иду к почтовому ящику Оливера, надеясь, что свежий воздух прочистит мне мозги. Не помогает.

Не в силах больше справляться с собственным раздражением, я бросаю конверты с почтой на стол и беру телефон в руки, решив, что пришло время быть мужчиной и посмотреть правде в глаза, ведь там могут быть и хорошие новости, убеждаю я себя. Мой брат звонил бы и звонил, если бы все было действительно так уж плохо, верно ведь?

Для начала я проверяю почту. Там письмо из банка, какое-то глупое видео от Анселя и письмо, подтверждающее мою встречу в Л-А в понедельник в 10:00. При виде последнего я чувствую изжогу и ничего не могу поделать с этим.

Наконец я перехожу к сообщениям и открываю новое сообщение от Колтона.

«Мы в жопе, — говорится в нем. — Мы абсолютно, по-королевски ОБЛАЖАЛИСЬ. Я пошел напиваться».

* * *

КУХНЯ полна пара от кастрюли, в которой уже переварилась паста, когда хлопает входная дверь:

— Милый! Я дома!

Я мечусь между столом и мойкой, в желудке все переворачивается, когда я слышу, как Оливер кладет ключи и сбрасывает ботинки у двери.

Колтон не ответил, когда я попытался позвонить ему, а вот Леви ответил. Как и было сказано в сообщении, Колтон ушел куда-то пить и, скорее всего, бездумно трахаться с одной из своих бесконечных заек, что объясняет, почему он даже не пытался позвонить мне еще хотя бы раз.

По словам Леви, у первого двигателя сломан поршень и повреждения настолько серьезные, что пробит корпус двигателя и он не подлежит восстановлению. Что еще хуже, от повышенной нагрузки во втором двигателе полно металлических опилок в масле, а это значит, что у нас всего пара недель в запасе до того момента, как он окончательно сломается. Несколько дней назад мы понимали, что находимся в заднице, но считали, что сможем дотянуть до конца сезона. Теперь же мы понимаем, что, по меткому выражению Колтона, мы облажались по-королевски. Мы вложили все до последнего пенни в этот семейный бизнес, и у нас нет доходов, а имеющихся средств не хватит даже на то, чтобы покрыть текущие расходы в ближайшие полгода. Мы не можем спустить корабль на воду, пока не починим его, и я понятия не имею, как нам из всего этого вылезать.

Оливер проходит через комнату, уменьшает огонь на плите и подходит к раковине, чтобы помыть руки.

— Ты в порядке, дружище? — спрашивает он, глядя на меня с подозрением.

— Да. Просто… испортил ужин.

У меня с языка рвутся слова: я в заднице, мое будущее и будущее моей семьи только что сгорело дотла и, о, кстати, как дела в магазине?

Нет, я не могу этого сделать.

Но я понимаю, что мне нужно выговориться, нужно, чтобы кто-то выслушал меня, чтобы я мог озвучить, что происходит, и чтобы кто-нибудь сказал мне, что все не так плохо, как кажется, что все как-то уладится и будет хорошо. То есть на самом деле мне нужно, чтобы кто-нибудь мне соврал.

Обычно с этой работой лучше всех справляется Ансель. Он до идиотизма оптимистичен и умеет каким-то образом толковать все удары судьбы как везение и шанс на лучшее. К сожалению, он сейчас в другой стране, и я просто никак не могу позвонить ему и нагрузить своими проблемами, зная, как мало у него свободного времени, — он отпадает.

Перри — второе, что приходит на ум, потому что ей всегда скучно и она всегда была благодарным слушателем. Но, господи Иисусе, я не могу. Я знаю, что не должен вставать ни на чью сторону, но даже я зол на нее за то, что она сделала с Анселем и Миа, и никто из нас с ней с тех пор в общем-то не разговаривает — она тоже отпадает.

У Оливера дел по горло с новым магазином, он и так целый день на ногах. Последнее, что ему сейчас нужно, — это я с разговорами о том, как мой бизнес идет ко дну, в то время как его вроде как идет в гору. И если честно, я и не хочу рассказывать обо всем никому из них. Не потому, что я думаю, что не дождусь от них сочувствия, а потому, что не хочу их беспокоить и волновать. Не хочу, чтобы они знали, как все на самом деле плохо.

Не обращая внимания на мое психическое состояние, Оливер пересекает кухню и достает доску из ящика.

— Итак, ты и Харлоу… — начинает он, беря нож.

— Харлоу? — произношу я, отвлекаясь от собственных мыслей, и ее имя звучит немного резче, чем надо бы. — Между мной и Харлоу ничего нет.

— Разумеется, ничего нет. Я просто заметил, как уютно вы оба себя чувствовали сегодня рядышком.

Даже несмотря на все происходящее, я старательно закатываю глаза.

— Да она заноза в заднице, — восклицаю я, и это такая ложь! От большинства женщин, как только утрачивается ощущение новизны и как только ты привыкаешь к хорошенькой мордашке, ты готов двигаться дальше. А с Харлоу?.. Она нравится мне все больше и больше с каждым нашим разговором.

— Ты уверен, что с тобой все в порядке?

Я поворачиваюсь к Оливеру и вижу, что он пристально на меня смотрит.

— Да, а почему, собственно, нет?

Он пожимает плечами и как будто хочет придушить меня, но потом моргает, решительное выражение на лице исчезает, и я даже начинаю сомневаться, не показалось ли мне.

— Не знаю, правда. Просто… ты ведь так и не сказал мне, что ты тут делаешь. Дома все хорошо?

— Отлично. Я просто приехал встретиться с инвесторами. Думаем кое-что усовершенствовать, когда закончится сезон.

Я вижу, как на его лице появляется облегчение.

— Финн, это здорово. Посмотри на нас, посмотри на нашу жизнь. Все, мать твою, пошли в гору, дружище.

Это точно.

Я моргаю, глядя в окно. Есть только один человек, с которым я хочу сейчас разговаривать.

— Слушай, — говорю я, выключая плиту. — Я тут вспомнил… Я обещал отцу позвонить сегодня вечером. Ничего, если ты поешь без меня?

Даже если Оливеру это неприятно, он достаточно хороший друг, чтобы не подать вида.

— Да, конечно. Думаю, я позвоню Лоле. Посмотрим, может, она захочет присоединиться. Как ты думаешь, ты вернешься сегодня?

Я хватаю бумажник с кухонного стола и сую его в задний карман:

— Не уверен. Ты просто оставь мне тарелку, а я разогрею, когда вернусь. Мне действительно очень нужно позвонить.

Оливер кивает и достает тарелку для себя, а потом машет мне.

Я хватаюсь за телефон как за спасательный круг, как только оказываюсь за дверью.

Глава 7

Харлоу

Я МОЮ ПОЛ. Почему, если уборщица только сегодня была в доме моих родителей, я мою их пол? Потому что я не способна сосредоточиться даже на самой простой задаче и вывалила на плитку целую кастрюлю энчилады.

Входит папа, смотрит на меня, на мои рваные джинсы и его старую фланелевую рубашку, которую я нацепила, на покрытую красным соусом швабру и капли соуса на белой плитке — и ничего не говорит. Он просто проходит к холодильнику, открывает его, вынимает йогурт для мамы и целует меня в голову на обратном пути.

Я принимаю несколько решений в последующие двадцать секунд.

Первое: мне нужна другая работа.

Шанс, что мне предложат работу на полную ставку в NBC с января, когда заканчивается срок моей стажировки, есть, но минимальный, а разговор с Финном о моей сегодняшней ситуации заставил меня понять, что я просто бегаю по кругу в колесе. Я совершенно бесполезная и не могу уважать себя, потому что ни одна уважающая себя женщина в двадцать первом веке не будет работать двенадцать часов в неделю, если у нее нет еще другой работы.

Второе: я не могу трахаться с Финном, но и проводить каждую свободную секунду в доме родителей тоже не могу. Болезнь делает человека жалким, и это очень интимная вещь. Мама не хочет, чтобы мы заботились о ней, а если все-таки ей нужна чья-то забота, то это забота папы. Пришло время обрезать пуповину.

Третье, и возможно, самое главное: я должна придумать, что буду готовить на ужин теперь, после того как я испачкала своим планом А всю кухню.

Встав на карачки, я выскребаю остатки соуса из швов между плитками, и тут мой телефон на столе пиликает, сообщая, что пришло сообщение с незнакомого мне номера:

«Не хочешь выпить пару пива?»

Я прищуриваюсь, смотрю на экран в сгущающихся сумерках и печатаю в ответ:

«Кто это?»

«Парень, о котором ты только что фантазировала».

«Полковник Сандерс?!»

Следует немедленный ответ:

«Попробуй еще раз».

Я, хихикая, печатаю:

«Этан?»

Нажимаю «отправить» и тут же печатаю вслед:

«Нет! Джейк! Прости!»

Ответ Финна приходит примерно минуту спустя:

«Смешно».

Мы с Финном обменялись номерами в Вегасе около трех месяцев назад, и я чувствую странное сожаление, что мы никогда раньше не использовали их.

«Мы пойдем в бар для дровосеков?» — спрашиваю я.

«Думаю, ты хотела сказать: для рыбаков».

«Как бы то ни было, я впечатлена, что ты умеешь писать!» — отвечаю я.

Осмотрев себя и свой прикид, я сначала вздрагиваю, а потом решаю: к черту.

«И что прекрасно, я как раз одета как ты».

«Я заеду через двадцать минут».

Я бегу наверх, целую родителей на прощание и выскакиваю из дома, прыгаю в машину и очень надеюсь, что успею домой раньше Финна. Почему-то мне не хочется, чтобы он знал, что я была не дома. Может быть, потому, что, к моему изумлению, Финн Робертс сейчас мне как нельзя более кстати. Я чувствую себя лучше, даже просто находясь с ним рядом, и в очень большой степени это из-за того, что он не спрашивает меня все время: «Как ты? Как мама? Держитесь!»

Она боец.

Она такая красивая.

Такая молодая.

Не представляю, каково тебе сейчас.

Странно, что Финн как раз единственный, кто, наверное, может действительно представить, каково нам сейчас, и для меня большое облегчение, что он не упоминает об этом, когда я рядом с ним.

Я добираюсь домой рекордно быстро: отсутствие пробок играет мне на руку. У меня даже есть шанс переодеться, но я не заморачиваюсь: раз мы больше не трахаемся, можно не прихорашиваться.

Он такой джентльмен, что пишет мне сообщение с парковки, что приехал, и я нахожу его грузовик и запрыгиваю внутрь.

— Я забыл, как ехать к Фреду, — произносит он вместо приветствия.

— Привет, — пристегнувшись, говорю я. — Поверни направо на проспект и потом налево на Драйпер.

— Ага. — Он выезжает с парковки и следует моим указаниям. — Думаю, там я уже вспомню.

— Особенно если учесть, что бар находится на Драйпер, — замечаю я с ехидной улыбочкой.

Но он не улыбается в ответ. Финн вообще погружен в свои мысли. Он включил радио, на волне NPR, поэтому вместо беседы мы слушаем повтор интервью Терри Гросса с Хоакин Феникс. Он барабанит пальцами по рулю, когда мы стоим на красный, смотрит в свое окно, отвернувшись от меня.

— Эти отношения без секса так стимулируют! Я суперрада, что мы все еще можем так классно общаться. — Я наклоняюсь вперед, чтобы заглянуть ему в лицо, но не вижу даже тени улыбки.

— Я просто хотел немного прогуляться, — бормочет он загадочно.

Оливер живет в квартале от пляжа, Финн мог легко прогуляться или сделать еще кучу разных вещей, вместо того чтобы приглашать меня к Фреду, где мы были всего несколько дней назад. Он паркуется перед баром и подходит к моей двери, как всегда машет рукой, чтобы я шла вперед. Мистер Фурли окликает меня, когда входим, одновременно приказывая Кайлу выгнать каких-то «крысозадых юнцов из кабинки Харлоу».

— Как они вообще посмели? — шутливо шиплю я ему.

— Нынешние дети, — объясняет он, протирая стойку. — Бунтарские маленькие задницы. Как Мэделин?

— Она держится. — Я перегибаюсь через стойку и целую его щетинистую щеку, а потом сползаю, ухватив две бутылки пива, которые он дает мне. И изображаю для него Богарта: «Пасиб, шо-о-олнышко».

Вручив одну бутылку Финну, я делаю ему знак идти за мной в наш угол, там стряхиваю со стола несколько ореховых скорлупок и сажусь за столик.

— Ты точно можешь крутить им как хочешь? — сомневается Финн, протискиваясь вслед за мной и оглядываясь на мистера Фурли, стоящего за стойкой.

— Да, он самый лучший.

Я делаю большой глоток пива и смотрю, как Финн делает то же самое. Боже, как я люблю эту шею. Загорелая, мощная, и эта темная щетина, пока еще только пробивающаяся и темнеющая на его щеках и вниз, к подбородку… Я прочищаю горло. Никакого секса.

— Так что случилось?

Финн пожимает плечами и утыкается взглядом в ближайший к нам телевизор, по которому показывают игру «Падрес».

Поначалу молчание вполне комфортно: у меня есть мое пиво, у него есть его. У него есть «Падрес», у меня — парочка восхитительных пожилых придурков, лихо отплясывающих на танцполе. Но когда старички уходят за свой столик, я чувствую, как молчание начинает давить. Не думаю, что Финн позвал меня сюда, чтобы сидеть и смотреть бейсбол в одиночестве.

— Итак, Оливер сегодня работает допоздна? — Он, кажется, даже не слышит меня. — Не хочешь, чтобы я заказала нам чего-нибудь поесть? Я умираю с голоду.

И снова он совершенно не реагирует, полностью погрузившись в свои мысли. Музыка довольно громкая, но ведь и я не шепчу. Да ладно, я никогда не шепчу!

— Я думаю пойти к пульту и посмотреть, не хочет ли Кайли немного подурачиться на танцполе со мной.

Ничего.

— Может быть, трахну его на барной стойке. Или, может быть, немного развлечемся в задней комнате. — Я наклоняюсь к нему. Разумеется, задняя комната — это эвфемизм.

— Эй, ладно. — Тут Финн отрывает наконец взгляд от телевизора.

Наконец-то реакция.

— Хорошо. Что происходит? — спрашиваю я. — Если ты хотел молча попить пива, ты мог бы взять с собой Оливера.

— Я просто хотел подумать.

— И это ты тоже мог сделать в одиночестве. Или во время пробежки по пляжу. Так что ты явно хотел о чем-то поговорить. Так что тебе нужно — дружеский совет или жилетка для плача? — Финн смотрит на меня так, словно не понимает, о чем я говорю. — Я нужна тебе для того, чтобы помочь что-то обдумать? — уточняю я. — Или тебе просто нужно выговориться, чтобы тебя не перебивали?

— А ты так можешь? — спрашивает он.

Я делаю честное лицо:

— На самом деле да.

Финн встает из-за стола и поднимает руку, когда я начинаю возражать.

— Я все объясню. Я хочу выговориться, чтобы меня не перебивали. Но сначала мне нужно еще одно пиво. Или три.

Он делает несколько шагов, и я окликаю его:

— Пусть мистер Фурли даст мне пирожков.

* * *

ФИНН ПОЧТИ приканчивает второе пиво, когда наконец начинает говорить:

— Когда я сказал, что приехал сюда по делу, я сказал правду. Знаю, это звучит довольно странно, ведь весь мой маленький бизнес находится в Ванкувере.

Я киваю, испытывая странное головокружение при мысли, что наконец узнаю, почему Финн так долго остается в Сан-Диего. Я чувствую что-то вроде гордости, ведь именно мне он решил рассказать об этом, но совершенно этого не показываю. Я чемпион по умению делать невозмутимое лицо.

— Но это не легкий бизнес, это такой бизнес, когда, если у тебя выдался неудачный год, о’кей, ты можешь покрыть убытки за счет следующего. Но если у тебя выдалось два неудачных года, то все уже гораздо хуже. А несколько неудачных лет и приход крупных коммерческих предприятий… А потом лодки надо чинить… — Он проводит ладонью по лицу и делает большой глоток пива, допивая вторую бутылку, а потом выдавливает из себя тихое: — Да, вот так.

Голова у меня внезапно перестает кружиться. Я могу поспорить, что он не собирается рассказывать мне о специфике своего бизнеса, и на самом деле это даже хорошо, потому что я понимаю, что могла бы быть ему полезной в этом смысле не больше, чем Кайл-диджей. Но я молчу — не столько из-за своей некомпетентности, сколько скорее потому, что понимаю: он не закончил. И я по-прежнему понятия не имею, почему он здесь.

— Не так давно — не знаю, может быть месяц назад, — нам позвонили одни ребята, сказали, что у них есть идея для… — Он замолкает и смотрит на меня. — Для шоу.

— Типа программа о рыбалке? — спрашиваю я.

Улыбнувшись, он говорит:

— Нет. Типа телевизионное шоу.

Ох.

Ох.

Я наклоняюсь вперед, поставив локти на стол:

— А говоря «одни ребята», ты имеешь в виду…

Он моргает:

— Канал «Приключения».

Я чувствую, как мои глаза расширяются:

— Черт побери, Финн. Они хотят делать шоу о вашем семейном бизнесе?

— Они хотят меня, папу, Колта и Леви — всех парней Робертс.

— И ты здесь, чтобы заключить договор? — догадываюсь я. Канал «Приключения» огромный. У Финна подходящие для телевидения лицо и фигура, но… он ведь совсем не белый и пушистый.

Он качает головой и говорит:

— Нет. Понимаешь, одна из наших маленьких лодок сломалась давно, но пока не вышла из строя «Линда», наша самая большая лодка, я вообще не рассматривал это предложение всерьез. Я приехал сюда только потому, что оба мои брата этого хотят, а я не чувствую себя вправе принимать решение единолично, не взвесив предварительно все за и против.

Он снова потирает лицо ладонью:

— Но час назад я узнал, что «Линда» тоже вышла из строя. Я имею в виду совсем. У нас всего пять тысяч на счете в банке, а на ремонт нужно минимум сто тысяч. А может быть, и двести.

Глядя на меня, он произносит:

— И теперь я должен либо согласиться на это шоу, либо совсем потерять наш бизнес. А я не хочу, Харлоу. Это же будет цирк какой-то.

— Ты разговаривал с телевизионщиками до приезда сюда?

— Всего пару писем получил. Я приехал заранее из-за открытия магазина Оливера, а еще Колтон переживал, что у меня будет инфаркт, как у отца, и хотел меня убрать из города. — Он посмотрел на меня. — Я скоро встречаюсь с ними лично. И они прислали мне рекламные материалы.

Мой желудок сжимается при мысли, что у Финна может случиться инфаркт, но при виде его растерянной и смущенной физиономии, когда он упоминает о рекламных материалах, я не могу удержаться от улыбки:

— Рекламные материалы, говоришь? Я должна это увидеть.

С гримасой он лезет в задний карман и вытягивает оттуда бумажник. Выуживает из него глянцевую фотографию 8 на 10: семья сидит в лодке, спущенной на воду.

— Это вот одна из тех фотографий, что они прислали, — он протягивает ее мне. — А еще они сделали логотип и футболки.

Ого. — Я не свожу глаз с фотографии.

Свет выставлен профессионально, цвета яркие. И каждый мужчина на фото являет собой образец сочетания грубости и шика. Это экстремальная рыбацкая версия гламурного каталога JCPenney. Он вырывает фото у меня из рук:

— Ладно, хватит.

Я силой отбираю ее, не давая ему убрать ее обратно в бумажник.

— Так, значит, это твои братья, угу?

— Да.

Финн в центре, между отцом и младшим братом Леви с одной стороны и средним братом, Колтоном, с другой. Понятно, что им всем были даны задания: отец Финна выглядит доброжелательно и расслабленно, Леви сияет, как открытая книга, а Колтон сексуальным взглядом соблазняет камеру. Финн выглядит задумчивым и уставшим от жизни. Все четверо мужчин на этом фото невероятно, до неприличия красивы.

— Что ж, спасибо тебе. Теперь мне придется идти домой и мастурбировать весь вечер.

— Знаешь, если бы это сказал парень, это прозвучало бы суперотвратительно.

— О, прости, Пуделек. Сексуальные двойные стандарты заставляют тебя испытывать недовольство?

Он сухо смеется.

— Какая же ты заноза в заднице, Рыжик!

— Итак, канал «Приключения» хочет делать с вами реалити-шоу.

— Нет. Речь идет о глубоком проникновении в нашу жизнь рыбаков и…

— Это так написано на задней стороне этого гламурного фото? — Я переворачиваю снимок, притворяясь, что ищу надпись.

— Харлоу.

— Финн! — Я снова переворачиваю фотографию и показываю его ему: — Посмотри на этих ребят. Тебе сколько? Тридцать два?

— Да.

— А сколько Колтону?

— Двадцать девять.

— А Леви?

Он вздыхает, явно понимая, к чему я клоню:

— Двадцать четыре.

— Я готова поспорить, что в контракте, который они вам показывали, был пункт о том, что у вас не должно быть постоянных отношений на момент начала съемок.

Его глаза расширяются:

— Как ты узнала?

— Шутишь? Моя мама получала приглашения в реалити-шоу несколько раз. И они всегда делают что-то про отношения. Так не думаешь ли ты, что это будет шоу о том, как вы красиво напрягаете бицепсы в лодке, а потом снимаете футболки и трахаете студенточек?

— Ты не помогаешь. Я еще больше теперь не хочу этого делать. — Он забирает несколько картошин с моей тарелки. — Но мои братья думают, что это будет веселое приключение. Они как будто не понимают, что это изменит нашу жизнь. Колт и так спит со всеми подряд. А Леви… Клянусь, мне кажется, он девственник.

Я смотрю на красавчика со светлыми волосами на фотографии:

— Да ладно, ты гонишь. Если этот парень не трахается налево и направо, то на свете нет ни Бога, ни Санты, ни Пасхального кролика.

Он отмахивается от меня:

— Ну не важно. Не думаю, что мы годимся для телевидения.

Его аргумент настолько слаб, что даже он это понимает. Он вздрагивает, когда я издаю сдавленный смешок.

— Ты шутишь, да? — спрашиваю я. — Сексуальный парень, парень-девственник и самый сексуальный старший брат, который явно слишком занят для любви? Да это эротическая мечта любого телевизионного продюсера! Это шоу само просится на экран!

Как будто смягчившись, он говорит спокойно:

— Они рассчитывают на большой успех. Два сезона для начала. И они купили мне грузовик — типа жест доброй воли. И еще они отремонтируют наши две главные лодки и дадут нам одну новую.

Я тихонько присвистываю:

— Ого. И ты, значит, расстраиваешься из-за того, что крупная телекомпания хочет дать тебе кучу денег? Бедный малыш! Почему бы тебе просто не прыгнуть во все это?

Он смотрит на меня, и теперь его очередь быть скептическим:

— Мне нравится моя жизнь, Харлоу. Она нелегкая, и нам всегда приходится в некотором роде выживать, но это мой выбор по определенным причинам. Мне нравится мой маленький дом у воды, нравится работать на лодке и обмениваться солеными шуточками с братьями, нравятся дни, когда у нас бывает нереальный улов. Такие дни делают все предшествующие неудачи такими незначительными. — Он оглядывается, проводя большими пальцами по краю стола. — Мысль о том, что приедут какие-то засранцы и будут снимать нас двадцать четыре часа три дня в неделю, вызывает у меня тошноту.

— А что об этом думают Ансель и Оливер? — спрашиваю я.

— Они не знают.

— То есть я знаю то, чего не знают они? — восклицаю я.

Он пожимает плечами:

— Трудно обсуждать такие вещи с лучшими друзьями. Я нахожусь на грани безумного решения, но через два года я могу оглянуться и подумать: да как я мог даже сомневаться? И я не хочу смущать этим людей, которые в моей жизни навсегда, если вдруг однажды пойму, насколько жалко это все выглядит. Это же понятно?

Значит, меня в своей жизни через два года он увидеть не ожидает?

Ладно, это довольно больно, и я подношу пиво ко рту, глядя в сторону:

— Очень даже понятно.

— Черт, — шепчет он, кажется, понимая, как это прозвучало. — Ты же понимаешь, что я имею в виду.

И если совсем откровенно, я понимаю. Я же тоже не говорю с ним о своей матери. Мне не нужна поддержка Финна, мне нравится, что рядом с ним я как будто становлюсь проще, могу расслабиться. Может быть, и ему как раз нравится то, что мое мнение не имеет особого значения.

Я мысленно отряхиваюсь от своей маленькой обиды и улыбаюсь ему:

— Я понимаю, что тебе кажется, как будто твоя жизнь сейчас поворачивается на сто восемьдесят градусов, но это ведь может принести с собой такие возможности, о которых ты даже не мечтал. Это может дать вашей компании имя и бренд и…

— Или превратить нас в посмешище.

— И, — продолжаю я, не обращая на него внимания, — они же дают вам лодку? Я не особо разбираюсь в рыболовстве, но могу поспорить, что она стоит столько же, сколько дом в Ла-Хойе.

— Ненамного меньше, — соглашается он. — Не знаю, я даже не уверен, что лодка, которую они покупают для нас, станет для меня моей. Это же как будто ты буквально продаешься. Но… ты не убежала, хохоча, поэтому я начинаю думать, что не таким уж безумием будет все-таки как следует обдумать все это еще раз.

— Я думаю, что безумием будет, если ты этого не сделаешь.

Он кивает и снова переключает внимание на игру. И на этот раз я уверена, что он закончил говорить.

Глава 8

Финн

Я СВЕРЯЮСЬ С АДРЕСОМ, который дала нам Харлоу, когда мы сворачиваем с улицы. Ресторан полон, и я изображаю изнеможение, объезжая парковку в поисках места.

— Похоже, сегодня не наш вечер, — говорю я Оливеру, не сомневаясь в том, что если даже мой бегающий взгляд не выдаст меня, то это точно сделает моя ужасная актерская игра. — Думаю, нам лучше сразу отправиться восвояси и попытаться в другой раз.

Я уже направляю грузовик к выезду, но он кладет руку мне на плечо, останавливая меня.

— Все уже здесь, так что надо просто найти место. Уже все равно слишком поздно менять планы. — Он поднимает стекло пассажирского сиденья, а потом добавляет: — Сам виноват.

— Что это ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что целый час ушел на то, чтобы вытащить тебя из дома. И выглядишь ты при этом так, словно тебя тащат к зубному врачу, а не на ужин с лучшими друзьями, где тебя ждет неудержимое веселье.

— Это абсолютная неправда.

Это абсолютная правда.

— Ансель прилетел сюрпризом для Миа и хочет всех нас видеть. И что бы ты ни говорил вчера вечером, ты бычил всю неделю.

— Я в порядке. Просто это очень странно, что я здесь, когда дома столько всего происходит, — оправдываюсь я и подкрепляю свои слова пожиманием плеч.

Спокойно, Финн, не суетись. Не прячь глаза. У меня раньше никогда не бывало столько свободного времени.

Из радиоприемника доносятся звуки какой-то случайной поп-песни, и Оливер протягивает руку и выключает его. Щелчок выключателя, кажется, эхом разносится по кабине, и я демонстративно морщусь, высматривая из своего окна свободное место на переполненной парковке.

Мне не нравится, как он смотрит на меня. Оливер знает меня слишком хорошо, и он вырвет мне руки и изобьет меня ими, если вдруг узнает, что я рассказал Харлоу обо всем раньше, чем ему.

— Я твой лучший друг, Финниган. Ты ведь не лжешь мне, правда?

Я открываю рот, чтобы ответить, но он быстро переключается, заметив, что впереди освобождается место на парковке:

— О, смотри туда, направо!

Я паркуюсь, выключаю двигатель с глубоким вздохом. Что ж, полагаю, нам придется туда пойти.

* * *

Я СОВЕРШЕННО УВЕРЕН, что никогда еще не выглядел таким виноватым, как сейчас. Никогда. Как преступник, который случайно проходит мимо места преступления.

Как и ожидалось, Харлоу подняла меня на смех и сделала все то, что я должен был бы предвидеть: едкие шуточки и сарказм, призванные высмеять саму ситуацию. Но выражение ее лица, когда я объяснил, почему не могу рассказать обо всем Анселю или Перри и даже Оливеру, было для меня словно удар под дых.

Я тогда смог выбросить это из головы, но потом, когда Оливер храпел в своей комнате, я все лежал без сна, уставившись в темный потолок, и думал: «Надо ли им рассказать? Правильно ли держать в неведении моих самых близких друзей и при этом с такой легкостью открыться Харлоу?» До этого момента я не особо много думал о нас с Харлоу. Она стала для меня многим — и страстной любовницей, и способом отвлечься, и даже в последнее время другом… Но теперь всех этих определений оказывалось недостаточно.

И черт, я не хотел встречаться с ней сегодня. Не только потому, что я понятия не имел, где мы с ней сейчас находимся, что я чувствую и что нам с этим делать, но и потому, что она теперь была хранительницей огромной тайны, которую я не смог рассказать своим ближайшим друзьям.

Надо было набраться смелости и рассказать все Оливеру.

Никогда, ни за что не надо было делиться всем со сплетницей Харлоу!

А если они узнают, что я от них что-то утаил? Если она проболтается? Черт.

Внутри ресторана темно и шумно, так шумно на самом деле, что я начинаю думать, что если в какой-то момент я смогу ускользнуть, моего отсутствия никто не заметит.

Несмотря на множество людей и кабинок, разместившихся на небольшом пространстве, здесь на добрых двадцать градусов прохладнее, чем снаружи. И только благодаря этому я вдруг понимаю, что вспотел: прохладный воздух холодит разгоряченную кожу у меня на лбу и шее. Господи, Финн, возьми же себя в руки.

Мы слышим их раньше, чем видим. Даже сквозь гул голосов, грохот музыки и звяканье посуды смех Харлоу доносится до самой входной двери. Харлоу никогда не бывает тихой.

— Это лучшее, что я когда-либо слышал! — кричит Ансель, заливисто хохоча. Вы можете подумать, что двадцатидевятилетний адвокат вряд ли станет заливисто хохотать, но это же Ансель, и да, вы ошибетесь в данном случае. Мои нервы натягиваются до предела по мере того, как их голоса становятся все ближе, и я чувствую, как губы у меня складываются в мрачную гримасу.

— Похоже, они начали без нас! — бросает Оливер мне через плечо, и я могу только кивнуть в ответ, пробираясь вслед за ним через толпу к столику и стараясь сделать вид, что это не меня вот-вот вырвет.

Они все сидят в большой кабинке в дальнем углу. Ансель с одной стороны, его длинные руки лежат на спинке скамейки, и он наклоняется вперед, улыбаясь и слушая то, что говорят на другом конце стола. Миа сидит рядом с ним, Лола справа от Миа, и я не в первый раз замечаю, что она с совершенно отсутствующим видом что-то рисует на салфетке. Харлоу сидит во главе стола, глаза у нее широко раскрыты и искрятся весельем, она рассказывает что-то Анселю, и тот смеется. Опять.

— Хорошо проводите время? — спрашивает Оливер, останавливаясь с другой стороны стола. — Вас слышно, наверное, даже снаружи!

Глаза всех обращаются на него и потом на меня, а потом они все радостно приветствуют нас. Все, кроме Харлоу. Ее взгляд задерживается на мне на самые долгие пять секунд в моей жизни, потом она моргает и обращается к Оливеру:

— Наконец-то! — сейчас она улыбается, пожалуй, слишком широко.

Нервно, может быть? Или виновато?

— Вы? — начинает она. Но я перебиваю:

— А что вас так развеселило?

Выпаливаю, и мне тут же хочется отшлепать самого себя. Все поворачиваются ко мне, у всех на лицах выражение «Какого черта?». Даже Лола поднимает глаза, и я вдруг понимаю, что на самом деле, несмотря на то что она выглядит отстраненной, она тем не менее слышит каждое слово.

— Харлоу рассказывала историю, как мы однажды захлопнули входную дверь, когда купались нагишом, и решили, что она-то как раз и должна лезть через окно наверху. Голая!

— О! — восклицаю я, слишком напуганный своей реакцией, чтобы насладиться в полной мере возникшим у меня в мозгу образом Харлоу, ползущей вверх по стене, к окну — не важно.

Харлоу смотрит на меня, прищурившись, а Ансель разглядывает меня так, словно я только что продемонстрировал всем свои трусы, надев их поверх штанов.

— Понятно, — кивает Оливер. — Я пойду поищу туалет. Закажите мне бургер, если появится официантка, хорошо?

И Оливер уходит, оставив мне только выбрать из двух вариантов: стоять тут как идиот или все-таки сесть рядом с Харлоу.

Со вздохом я делаю над собой усилие и сажусь, старательно следя, чтобы между нами оставалось хотя бы несколько дюймов расстояния. Лола и Миа начинают говорить о чем-то, и Харлоу наклоняется ко мне.

— Сбрось обороты, Финник, — шепчет она.

В любой другой момент я бы обязательно сообщил ей, куда она может засунуть эти свои очаровательные уменьшительно-ласкательные прозвища. Но сейчас я слишком занят тем, чтобы держать себя в руках.

— А что? — спрашиваю я, стараясь выглядеть смущенным. — Мне было интересно.

— Интересно? Да ты выглядел так, будто был готов сбежать с места преступления в любую секунду. Ты просто комок нервов и… — Ее глаза изучающе обшаривают мое лицо: — Господи, да ты потеешь?

— Я в порядке, — возражаю я, вытирая руку о штаны, и выдыхаю, откинувшись назад. — Просто, ты понимаешь, чувствую себя немного неловко из-за всего этого.

— Из-за чего? Ты же не думаешь, что я кому-то что-то рассказала? Или думаешь?

Похоже, ей немного обидно, и я быстро отвечаю:

— Что? — Наверное, слишком быстро. — Нет. Конечно, нет. Я просто беспокоюсь, что… ну ты понимаешь… мало ли… вдруг ты не очень умеешь притворяться.

— Притворяться? Да о чем ты, мать твою, говоришь?

— Ну ты всегда сплетничаешь и все такое. Я думал, вдруг ты проговоришься.

Раньше, чем она успевает ответить (или, знаете, дать мне локтем по яйцам), возвращается Оливер и сдвигает все стаканы, а потом плюхается на скамейку с краю, двигая меня ближе к Харлоу.

Я выпрямляюсь и бормочу извинения, но она только качает головой и смеется, а потом наклоняется ко мне и шепчет так тихо, что мне приходится закрыть глаза, чтобы сосредоточиться на ее словах:

— У меня для тебя есть новости, Финн. Я имитировала оргазмы на протяжении шести лет, пока не появился ты. И у меня больше секретов, чем ты сможешь уместить в своей гигантской пустой башке, поэтому если тут кто-то из нас и собирается поделиться большим секретом о реалити-шоу, то это точно не я.

— Это не реалити. — Я замолкаю и еще раз глубоко вздыхаю, а потом тянусь за своим пивом. — Не важно.

Я понимаю, что это нелепо, но все же не могу расслабиться. Теперь я не столько боюсь, что Харлоу проболтается, сколько наблюдаю за ней очень пристально и подмечаю все. Наверняка со стороны я выгляжу как серийный убийца, который не сводит с нее глаз, но суть в том, что она не смотрит на меня. Вообще.

В какой-то момент появляется официантка и принимает у всех заказы, и я настолько не в себе, что понятия не имею, что заказал, пока она не возвращается и не ставит передо мной огромную миску салата. Великолепно.

Появляется Не-Джо и, налив себе пива, проползает под столом, чтобы усесться рядом с Харлоу, втискиваясь с другой стороны от нее.

— Садись, — говорит она ему с улыбкой и двигается.

Теперь ее бедро прижато к моему, и мне приходится усилием воли держать свои руки так, чтобы все их видели, очень и очень далеко от того места, куда они больше всего сейчас хотели бы забраться.

— Следишь за фигурой? — спрашивает Не-Джо, показывая на мою тарелку гигантским ломтиком жареной картошки, который стащил у Лолы.

— Ну он уже не так молод, как когда-то, — поясняет Харлоу, по-прежнему не глядя на меня.

Зато она кивает Оливеру.

— Итак, как дела с Чудо-Женщиной? — спрашивает она, улыбаясь, и отрезает кусочек от своего стейка (я хотел стейк вообще-то). — Есть какие-нибудь новости?

Оливер качает головой и допивает остатки пива:

— Не спрашивай.

Ансель, который до этого момента сидел, уткнувшись лицом в Миа, вдруг говорит:

— А что не так с Чудо-Женщиной?

— Господи Иисусе, — вмешивается Лола. — Так ты не прочь пошалить с принцессой Дианой, да?

Харлоу взрывается смехом, а Ансель вспыхивает румянцем до кончиков ушей:

— Я… уф!

— Надо отдать ей должное. — Харлоу тянется за луковым колечком. — Чудо-Женщина просто доказывает, что она еще ого-го.

— Я совершенно ничего не понимаю, — признается Миа.

— Это потому, что Ансель пытается высосать твою душу через рот, как какой-то дементор, — заявляет Харлоу, а потом шепчет в мою сторону: — Это из «Гарри Поттера», солнышко. Не нервничай.

Оливер рассказывает о ситуации, и хотя это кажется невозможным, Ансель становится еще более красным.

— А я вот думаю, кто-нибудь уже занимался сексом там или нет? — произносит Лола, и все поворачиваются к ней. — А что? Я просто говорю: маленькое рандеву для вуайеристов в окружении ботанского порно?

Она слегка дергает плечиком:

— Я бы поняла.

— Ну разумеется, ты бы поняла, — невозмутимо соглашается Харлоу.

— Ну я бы не стал заниматься сексом в этом туалете, — признается Не-Джо. — Диванчик? Может быть.

— Никто не будет заниматься сексом в моем магазине! — взрывается Оливер и затем почти сразу, чуть подумав, добавляет: — И не надо никаких идей тут, потому что к вам это тоже относится!

— Слава богу, что там нет камер, — подхватывает Не-Джо. — Ты только представь все эти ужасные вещи, которые ты бы увидел на записи! Такие клевые, такие странные люди приходят туда… Это было бы просто самое сочное реалити-шоу!

Я давлюсь пивом, начинаю кашлять так, словно собираюсь выплюнуть свои легкие. Стол трясется, все всплескивают руками, бокалы падают, словно домино, пиво и напитки разливаются во все стороны.

— О боже, ты в порядке? — спрашивает Миа.

Я снова кашляю и чувствую, как рука Харлоу ложится мне на спину, постукивая и поглаживая меня легкими кругообразными движениями.

— Да соберись ты, мужик, — бормочет она, и я киваю, беру салфетку и вытираю перед своей рубашки.

— Он в порядке, — сообщает она всем сидящим за столом. — Просто не в то горло попало.

Приведя себя наконец в чувство, я снова сажусь, осторожно цежу пиво и стараюсь ни с кем не встречаться глазами. Как психопат.

Сосредотачиваюсь на ощущении тепла, идущего от тела прижатой ко мне Харлоу, и на том, каким естественным это кажется. Я все жду, пока она подденет меня как-то, пошутит в мой адрес, но она совершенно невозмутима — холодная и спокойная — и даже не смотрит в мою сторону. Пытаюсь определить, намеренно это или нет — действительно ли она не смотрит на меня или она просто не смотрит на меня так, как обычно?

Я как бы случайно касаюсь ее руки раз или два, толкаю коленом ее колено. Я даже изгибаюсь и отрезаю кусок от ее стейка. Ничего.

И чем больше я смотрю на нее, тем сильнее мне хочется, чтобы она посмотрела на меня в ответ, чтобы как-то выделила меня, отделила от всех этих задниц. Мне нравится, как она разговаривает с кем-то, всегда сосредоточив все внимание на собеседнике, не перебивая, не заигрывая, не стараясь понравиться. Да и зачем ей это? Она и так самая красивая девушка в этом помещении. Ей не надо ни за кем гоняться.

Но… она ведь гонялась за мной, напоминаю я себе. В Вегасе, все время в Британской Колумбии и здесь тоже. Черт, мне прямо хочется похвастаться этим перед кем-нибудь.

И еще мне хочется, чтобы она со мной пофлиртовала — может быть, хотя бы чуть-чуть.

Телефон Не-Джо вибрирует на столе, и он вылезает из-за стола, сообщая, что ему нужно уйти. Все остальные собираются последовать его примеру. Я замечаю, что Харлоу, которая не трогала свой телефон больше часа, берет его в руки и ее настроение сильно меняется. Плечи у нее напрягаются, и я точно вижу, как краска отливает от ее лица.

Харлоу почти не пила, но когда ребята расходятся по своим машинам или по домам, она задерживается.

— Не хочешь прокатиться? — спрашиваю я.

Она вскидывает брови, и я улыбаюсь.

— Да нет, я не то имел в виду, — говорю я. — Мы с Олсом едем вместе. Давай мы подбросим тебя до дома?

— На самом деле хочу. Было бы здорово.

Ее настроение явно изменилось, но я не задаю никаких вопросов. Она перекидывает ремешок сумки через плечо и идет за нами к грузовику, настояв на том, что поедет сзади, уступив Оливеру переднее сиденье.

Едем молча, и мои глаза инстинктивно ищут ее отражение в зеркале заднего вида. Я вижу ее немного, только когда на нее падает свет от уличных фонарей, мимо которых мы проезжаем, или когда она смотрит на экран своего телефона — она просто дьявольски красива. Я поднимаю глаза и вижу, что она смотрит на меня, но я ничего не могу поделать и отвожу глаза, чтобы следить за дорогой и не убить нас всех.

Понятия не имею, как это произошло, но мне нравится Харлоу Вега. Очень. Я уважаю ее. Я хочу узнать ее ближе. Я хочу заниматься с ней любовью по причинам, которые ничего общего не имеют с развлечением или с моей естественной потребностью выплеснуть семя.

Я так по-королевски облажался.

Мы доезжаем до ее дома слишком быстро, и я выпрыгиваю, открываю ее дверь и помогаю ей спуститься.

— Спасибо, — произносит она.

Я киваю:

— И тебе спасибо. За то, что выслушала, и за то, что сохранила это между нами.

— Нет проблем. Увидимся позже, о’кей? — Уже на ходу она добавляет через плечо: — Пока, Оливер.

Он высовывает голову в окно и прощается с ней, а потом она уходит, поднимаясь по извилистой дорожке к сияющему огнями дому.

«Уходящая Харлоу Вега» — теперь одна из моих любимых картин.

И точно это именно то, о чем я буду фантазировать, когда вернусь домой.

* * *

МЫ С ОЛИВЕРОМ возвращаемся домой и, быстро пожелав друг другу спокойной ночи, расходимся по комнатам. Я не трачу времени даром, в несколько шагов преодолеваю коридор и закрываю дверь за собой. Я ни о чем не могу думать, не могу даже дойти до постели или, как приличный человек, сходить сначала в душ — я просто встаю и хватаюсь за свой ремень. Сознание у меня мутится, мускулы напряжены, пока я сражаюсь с молнией и спускаю штаны достаточно низко, чтобы выпустить на волю свой член. Облегчение такое сильное, что я шиплю сквозь стиснутые зубы и мне приходится подождать, пока перестанет дрожать рука, напоминая себе, что Оливер находится здесь же, в этом доме, только в другом крыле, а стены здесь тонкие, как папиросная бумага.

Закрыв глаза, я чувствую, как бедро Харлоу снова прижимается ко мне, чувствую тепло, идущее даже сквозь толстую ткань джинсов, чувствую прикосновение локона ее волос, когда она тянется через меня… Я чувствую, как мое дыхание учащается, когда я даю воображению волю и смакую каждую грязную мысль, каждую фантазию, которые я так старательно отгонял с тех пор, как мы решили стать друзьями.

Я фантазирую, что сегодня все было немного иначе, чем на самом деле. Что я пришел в бар, чтобы выпить, и она тоже была там и попросила меня проводить ее в туалет. Может быть, я оттрахал ее стоя, сзади, широко разведя ей ноги и крепко держа обе ее руки одной своей. Я мог бы отшлепать ее в такой позе — достаточно сильно, чтобы увидеть на ее коже расцветающий цветок-отпечаток моей ладони и чтобы она стала такой мокрой, что вся испачкалась бы в своем соке и испачкала бы меня.

Пот выступает у меня на лбу и течет по спине. Рубашка прилипает к телу, и я срываю ее, бросая себе под ноги. Звук от моей руки на члене очень неприличный, ритмичное звяканье пряжки от ремня разносится, кажется, по всему дому. Почему-то это усиливает мою эрекцию, а выступившая смазка на головке помогает мне дрочить, делая руку скользкой.

Я думаю о том, как мы трахались в последний раз, о том, как она потрясающе выглядела, связанная, как ей сильно хотелось этого. Остались ли на ее нежной коже следы от веревки и после того, как я ушел? Я хочу знать, трогала ли она их, были ли они достаточно болезненными, чтобы напоминать ей о том, что мы делали, о том, каково это — быть связанной и при этом знать, что я позабочусь о ней.

Я почти без сознания, когда приходит оргазм, и я кончаю, издавая приглушенные стоны, закусив губу, чтобы не шуметь, и тяжелое онемение, словно после новокаина, распространяется по всему моему телу. Я работаю рукой до конца, кожа скользкая, и я двигаю рукой медленно, лениво. Потом дотягиваюсь до рубашки и вытираю руку, а потом делаю последние три шага и падаю лицом вниз на постель. И не открываю глаз до самого утра.

Глава 9

Харлоу

СО МНОЙ ДЕЛО ПЛОХО, у меня проблемы, я схожу с ума, и я даже не пытаюсь это отрицать. Когда я рядом с Финном, даже если он ведет себя как самая последняя задница, как это было сегодня вечером, все мои тревоги отступают. А эта поездка с ним в одном грузовике, так близко к нему, просто чуть не свела меня с ума. Я чувствовала запах его мыла, его пота. Всю дорогу я чувствовала на себе его взгляд, он снова и снова смотрел на меня в зеркало заднего вида. Когда он высаживает меня, я падаю на свой диван, вспоминая нашу ночь, проведенную здесь, пока не засыпаю наконец наполовину одетой: сейчас ведь здесь нет Финна, который отнесет меня, обессилевшую, в постель и будет обнимать меня всю ночь, как чемпион.

Утром я нарушаю сложившийся распорядок второй раз за последние две недели и отправляюсь в тот «Старбакс», где встретила Финна в его первый день в городе. Спойлер: его там нет.

И вот теперь я стою у магазина комиксов «Даунтаун Граффик» в надежде, что Финн проводит утро здесь, у Оливера. К сожалению, через окно я вижу, что Оливер стоит за прилавком, а Финна нет. Наверное, мне нужно идти на пляж «Пасифик», чтобы найти его, раз уж я совсем лишилась остатков гордости. Но чего я могу ожидать? Разве за последнюю неделю наша ситуация как-то изменилась и стала менее сложной для отношений? Он живет в Канаде, я — в Сан-Диего. Моя мама проходит сейчас химиотерапию от рака, а его семейный бизнес терпит крах и погибнет, если он не подпишет контракт на участие в гламурном реалити-шоу, в котором говорится, что у него не должно быть постоянной девушки.

Но все остальные препятствия — те, которые я считала непреодолимыми еще пару недель назад, включая нашу склонность к пикировкам и его мужской авторитаризм, — почему-то больше не имеют значения. Мы как-то стали мягче, нашли какой-то способ существовать мирно. И еще мне нравятся эти его игры с веревками. Нравится то, что работа руками и веревки настолько плотно вошли в его жизнь, что это заставляет его страстно хотеть и меня втянуть в этот мир, впутать меня в это.

Оливер видит меня в окно и машет, приглашая зайти внутрь. Теперь мне приходится идти и притворяться, что на самом деле я ищу Лорелейн, потому что… А зачем еще мне приходить в магазин комиксов? Мы с Лолой дружим достаточно давно, чтобы у меня могли возникнуть свои предпочтения, но Оливер понимает, что единственной причиной, по которой я могу отличить Хэллбоя от Эби Сапиен, является коллекция Лолиных футболок. Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться и внушить самой себе: раз я здесь — я здесь для того, что увидеться с ней.

Маленький колокольчик тренькает, когда я открываю дверь.

— Ты здесь, Лола!

Лола отрывается от чтения и просто улыбается. Оливер протягивает сдачу покупателю, благодарит его, а потом смотрит на меня.

— Он сегодня в Л-А.

— Блин, — бормочу я. — Проклятье.

Мой пульс учащается при мысли о том, что Финн отправился в Лос-Анджелес встречаться с большими телевизионными шишками. У него самые развитые жизненные инстинкты из всех, кого я знаю, но все же я чувствую легкий укол разочарования и обиды, что он не пришел ко мне за моральной поддержкой.

Ух, мои дела и правда плохи. Совсем плохи. Я схожу с ума.

— Ты не работаешь сегодня? — спрашивает Лола.

— Нет, — отвечаю я, разваливаясь в кресле рядом с ней. — Я изменила график, потому что мама сегодня начинает химиотерапию, и потом папа сказал мне прийти к ней завтра, а сегодня не приходить.

— Чем ты вообще занимаешься, Чендлер Бинг? — спрашивает Оливер, смеясь.

Я смотрю на него с удивлением. Я и не знала, что он нас слышит, и на какое-то мгновение впадаю в панику, потому что я ведь упомянула о маминой «химии». Но Оливер совсем не выглядит удивленным: либо он не слышал эту часть нашего разговора, либо Лола уже рассказала ему и он знает, что нельзя спрашивать меня об этом.

Я думаю, не рассказал ли он Финну. Но если рассказал, почему Финн не спросил меня об этом?

— Статистическим анализом и реконфигурацией данных, — выдумываю я, подыгрывая ему. — А что Финн, собственно, делает в Л-А?

— Не знаю-р, — отвечает он, и мне нравится его акцент — то, как он прибавляет звук Р ко всем словам, которые заканчиваются на гласную. — Он хмурится: — Он на самом деле не хочет говорить о том, что он здесь делает. Финн всегда был этаким загадочным и задумчивым типом, но… не знаю. Он очень скрытный на самом деле.

Я чуть было не даю сама себе пять от понимания, что я знаю что-то, чего не знает Оливер. Оливер ведь ближе всех с Финном. Мы чуть-чуть говорили о его работе и его семье, но все, что касается любовных дел Финна, — для меня полнейшая загадка. И чем больше я хочу его видеть, тем сильнее мне не нравится мысль о том, что у него могут быть другие девушки и что он делает с ними то же самое, что мы делали в домике Оливера, а потом на моем диване… Делает то, что заставило меня почувствовать, будто с моих представлений о сексе и близости стерта (сорвана) мутная пленка, о существовании которой я и не подозревала. И вот мы здесь, в магазине, одни, в отсутствие Финна. Разве могу я упустить такую возможность что-нибудь раскопать?

— Значит, ты не знаешь, что привело сюда Финна на несколько недель? — я решаю начать издалека, с профессиональной темы. — Но похоже, что он в основном увлечен своим семейным бизнесом?

Оливер кивает.

— А его мама умерла, когда ему было двенадцать, да? И спустя всего несколько лет у его отца случился инфаркт и инсульт, поэтому Финн встал у руля? В буквальном смысле.

— И это сильно затрудняет возможность с кем-то встречаться.

Упс! Мой план потихоньку-полегоньку терпит крах. Лола фыркает в мою сторону, переворачивая страничку в своем комиксе и не глядя на меня, а Оливер посылает мне лукавый взгляд.

— Я знаю, что Финн мне все бы рассказал, — заверяю я его. — Если бы я спросила.

Оливер изучает меня некоторое время, а потом проводит пальцами под нижней губой:

— Ну так спроси его об этом.

— Я не хочу, чтобы он знал, что я хочу знать, — говорю я, изображая Капитана Очевидность. — Да ладно тебе, Оливер.

Смеясь, он произносит:

— Вы двое запутались совсем.

— Ну да, потому что это ведь только у нас одних есть секреты? — я указываю ему глазами в сторону Лолы, которая по-прежнему читает у меня за спиной.

Оливер отвечает мне взглядом побежденного и признает: «Справедливо». Он только что вслух признался, что неравнодушен к Лоле! У меня голова идет кругом!

— Кроме того, — продолжаю я, собирая волосы в пучок на макушке, — я, может, и не знаю его так, как ты, но мы все знаем, что он рыбак, который круглосуточно работает, так что в принципе у него остается время, наверное, только на то, чтобы трахать вонючих канадских потаскушек, с которыми встречается в местном баре «Лоси и пиво».

— Он не трахает потаскушек, — возражает Оливер, явно задетый за живое.

Бинго.

— Ну, значит, там череда завсегдатаев в доках, так?

Оливер скалится.

Я провожу рукой по голове, приглаживая волосы, и улыбаюсь ему:

— Ты так все упрощаешь.

Он начинает заполнять какие-то квитанции:

— Поверить не могу, что ты вышла за него замуж на двенадцать часов, отымела его в его же доме в Канаде, что вы кувыркались тут почти две недели и до сих пор даже не поговорили об этом.

— Мы больше не кувыркаемся, — заявляю я. И когда он поднимает на меня удивленный взгляд, поясняю: — Мы оба слишком хороши для этого. Это слишком… отвлекает.

И тут я точно понимаю, что Лола рассказала Оливеру о моей маме. В его глазах появляется сочувствие, взгляд становится мягче:

— Точно. Прости, Харлоу.

— Э, не надо. С ней все будет хорошо.

— Зная твою маму, да, так и будет.

Он наклоняется, чтобы достать что-то из-под прилавка, и это единственное, что может остановить меня от того, чтобы не броситься его обнимать за уверенность, которая звучит в его голосе. Он встречался с мамой трижды с тех пор, как приехал в Сан-Диего: на барбекю, на официальном новоселье Лолы и на дне рождения отца Лолы, Грега. Могу поклясться, между Оливером и мамой установилась необъяснимая взаимная симпатия и тонкая, но очень прочная связь.

— Я не говорю об этом ни с кем, кроме девочек, — многозначительно произношу я.

Он выпрямляется и кивает, делая жест, показывающий, что его рот на замке.

— И все-таки, — продолжаю я. — Расскажи мне побольше о постоянной подружке Финна.

Оливер смеется:

— Ты не сдаешься. У него нет постоянной подружки. Хотя должен сказать, что постоянные отношения куда больше ему подходят, чем безумные внезапные появления в плаще на голое тело, которые ты предпочитаешь.

Я отвечаю не сразу. Я предпочитаю это? Значит, плащ на голое тело и максимум пара свиданий? Так было, признаю. Мои самые долгие отношения продлились четыре месяца, когда я встречалась с Джексоном Фордом в колледже. Хотя эти отношения никогда не были настоящими отчасти потому, что это было лето, которое я провела с папой на съемках в Греции, и еще потому, что проводить время с Джексоном было примерно так же увлекательно, как читать этикетку от шампуня. Мне всегда казалось, что я хочу отношений, но большинство парней почти сразу же сходили с дистанции, как только начинали говорить.

Лола толкает меня локтем в бок:

— Зачем ты пытаешься придумывать причины, по которым вы не можете быть вместе?

— Потому что он… ужасен? — вру я.

Она фыркает от смеха:

— Он сложен как мужчина, который работает руками, у него чувство юмора суше, чем Сахара, и ему больше всего на свете нравится доставлять тебе оргазмы. Что за кошмар действительно!

Лола — мой вечный голос разума.

— Ты сучка.

— Ты так говоришь только тогда, когда я становлюсь твоим голосом разума.

— Прочь из моей головы, ведьма. И не раздражай меня, — улыбаюсь я ей. — Я куплю тебе на Рождество белье на размер меньше, чем нужно, и заставлю ненавидеть жизнь.

— Если подумать, — вмешивается Оливер, выходя из-за прилавка и вставая спиной к нему, лицом к нам, — ты не совсем во вкусе Финна, так что, наверное, даже лучше будет, если вы перестанете морочить друг другу головы.

— Что? — Я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не пнуть его ногой. — Почему это?

— Ну ты ведь… У тебя слишком стальные яйца. — Я открываю рот, но Лола снова тычет меня в бок локтем, на этот раз сильнее. — К тому же Финн вообще не любитель валять дурака, насколько я могу судить. Я знаком только с одной его бывшей девушкой, Мелоди, и…

— Прошу прощения, — перебиваю я, поднимая руку. — Мелоди?

Его брови взлетают на лоб, словно я отыграла у него очко, и я крепко сжимаю губы, чтобы не ляпнуть что-нибудь еще.

— Они были вместе несколько лет до и сразу после «Садись на велосипед и Строй». Она была красивая и такая… тихая. — Он склоняет голову и прищуривается, видимо, подчеркивая таким образом, что я-то совсем не такая тихая.

— Но они больше не вместе, — напоминаю я ему.

— Не вместе.

— Значит, возможно, ему на самом деле не нравятся тихие. Может быть, ему нравятся шумные полуирландки-полуиспанки, дерзкие рыжие девки, которые могут ответить на его эти командирские замашки.

— Ну, я думал, это в любом случае не имеет значения, — говорит Оливер с легкой улыбкой.

* * *

«КОРОЛЕВСКАЯ ГОНЧАЯ» сегодня, — пишу я Финну, как только оказываюсь дома. — Лола, Оливер, ты, Не-Джо. Придешь?»

И смотрю на экран телефона как минимум минуту, ожидая ответа от парня, который обычно не помнит, что у него вообще есть телефон, пока не полезет в карман, но его-то в последнее время он проверял почти постоянно, поэтому я надеюсь, что он ответит быстро. Проходит час, а он так и не отвечает.

Я пишу:

«Как прошло? С нетерпением жду рассказа».

По-прежнему нет ответа. Может быть, он за рулем. Может быть, встреча затянулась. Может быть, он сидит сейчас за большим столом и подписывает контракт.

Лола и Оливер подхватывают меня на своем битом «Ниссане», и я сижу на заднем сиденье и смотрю на их затылки, пока они болтают о том и сем, о магазине, о предстоящей презентации ее книги, о каком-то любимом ими обоими комиксе. Как они могут не видеть, что идеально подходят друг другу? Мне хочется крикнуть об этом и услышать эхо в машине, но уверенность в том, что после этого меня ждет мучительная смерть от рук Лолы, заставляет меня молчать.

Когда мы приезжаем в бар, я практически срываю дверь машины с петель и вываливаюсь на тротуар, потому что мне нужен глоток свежего воздуха после передозировки «милоты Лолы — Оливера». И тут мое сердце останавливается, потому что на стоянке сразу позади нас припаркован грузовик Финна. Он его помыл, наверное, перед тем, как уехать в Л-А, и в машине пусто. Финн, должно быть, уже внутри. И он не ответил на мои сообщения.

Я знаю, что искала его весь день, но только сейчас, в этот момент, уставившись на это огромное чудовище и до полусмерти счастливая, что он помыл его, когда ехал на встречу, только сейчас я понимаю, что влюблена. По-настоящему влюблена. Я и до этого знала, что он мне нравится, что мне нравится секс с ним, но никогда не чувствовала ничего подобного ни к одному парню раньше: тоска, страх, надежда и обжигающий трепет желания.

— Что это на тебе надето?

Я поворачиваюсь и вижу Финна, который стоит на пороге бара с кривой ухмылкой. Лоб у него наморщен, что слегка портит общую картину, но, даже несмотря на это, то, как он изучает меня, заставляет мои руки покрыться мурашками. Лола и Оливер просачиваются мимо него внутрь.

Я следую за его взглядом и смотрю на свою грудь. На мне темно-синий шелковый топ, вышитый маленькими, разноцветными птичками, и полинявшие джинсы-скинни. Я провела почти час, готовясь к сегодняшнему вечеру, хотя только под пытками он мог бы заставить меня в этом признаться.

— Прошу прощения, сир, но это великолепная блузка.

— Она вся в птицах.

— Ты собираешься прочитать мне лекцию о моде? Ты — тот, кто ходит каждый день в одной и той же грязной бейсболке и у которого всего две футболки? — произношу я, идя за ним внутрь к нашей кабинке в дальнем углу.

— Они по крайней мере не в птицах. — Он берет со стола и протягивает мне стакан воды, а потом хватает свое пиво. Он уже был здесь и занял нашу кабинку? Моя внутренняя девочка-девочка визжит от восторга. — И потом, если ты не заметила, сегодня я не в футболке.

Да, он действительно не в футболке. В своих фантазиях я уже сексуально танцую с этим мужчиной и соблазняю его, но наяву я спокойно осматриваю его с ног до головы. Он одет в обтягивающие черные брюки и белую рубашку на пуговицах с мелким серебристым принтом.

— Одобряешь? — спрашивает он тихо, вроде как дразнясь, но в то же время нет.

— А мы можем поговорить о чем-нибудь более интересном, пожалуйста? — прошу я. — Например, о том, почему ты так одет?

Он смотрит через мое плечо туда, где всего в пяти футах от нас стоят Оливер и Не-Джо.

— Не сегодня.

— Но все прошло хорошо?

Он подносит пиво ко рту и смотрит на меня предупреждающе.

— Ничего? — шиплю я. — Ты не скажешь мне совсем ничего?!

— Нет.

Хотелось бы мне, чтобы драматическое топанье ногами и фырканье действовали на Финна, но я знаю, что это не действует. И мне еще нравится, как он смотрит на меня. Хотя… теперь он не смотрит на мою блузку — он смотрит на мои волосы.

— Что? — спрашиваю я.

— Твои волосы… Они сегодня очень рыжие.

— Я нанесла немного тонирующего порошка, — признаюсь я, поворачиваясь к свету, чтобы он мог получше разглядеть. — Тебе нравится?

— Мне кажется, у тебя осталась краска на лбу.

Я тут же сдуваюсь, сую большой палец в стакан с водой и начинаю тереть там, куда он показывает.

— Ради всего святого, Финн Робертс, как тебе удалось провстречаться с этой Мелоди дольше недели? Это выше моего понимания! — Я игнорирую его поднятые брови и продолжаю: — Вообще-то предполагалось, что ты скажешь мне, как я прекрасно выгляжу, а потом притворишься, что касаешься моего красивого лица, а сам на самом деле осторожно вытрешь пятнышко, чтобы никто не заметил моей ошибки!

— Вообще-то я никому ничего не должен. — Он улыбается мрачной улыбкой. И, повернувшись в сторону нашей кабинки, говорит: — Я же просто друг, которому нравится предупреждать, что ты выглядишь глупо и смешно. Мейкап для волос, Харлоу? Правда, что ли?

— Иногда девочкам хочется выглядеть немножко лучше, чем обычно, о’кей?

Его лицо разглаживается, и он моргает, глядя на маленький танцпол.

— Но не тебе. Ты лучше всего выглядишь утром, когда только просыпаешься.

Я забываю, как дышать. Я точно знаю, что он имеет в виду то утро, когда мы проснулись вместе. В моей постели, прижавшись друг к другу. Я даже как будто снова чувствую его тепло.

— Что ж, тогда я удивлена, что ты не прокомментировал следы от подушки у меня на лице и мое утреннее дыхание.

— У тебя были следы от подушки на лице, а волосы спутаны. — Его голос становится ниже, когда он произносит: — Но ты выглядела идеально.

Я слишком ошеломлена, чтобы говорить, только сглатываю постоянно, пытаясь справиться с комом, который встал у меня в горле. Сердце стучит так, словно он вырос раз в десять по сравнению с нормальным размером.

Он прокашливается, и я понимаю, что молчу слишком долго, когда он меняет тему:

— А кто сказал тебе о Мелоди?

Я делаю глоток воды и наконец выдавливаю из себя:

— Оливер. Но он вынужден был это сделать — я угрожала мушкетом.

Финн кивает, отпивает еще пива. Кайл делает музыку громче, но мы все равно как будто находимся в своем собственном пространстве, каком-то пузыре, стоя всего в нескольких футах от кабинки, где сидят наши друзья.

— Я знаю только ее имя и то, что она была тихая, — признаюсь я. — Ты расскажешь мне о ней?

— А почему ты хочешь о ней знать?

— Может быть, по той же самой причине, по которой ты спрашивал, что у меня было с Тоби Амслером?

Он смотрит на меня, моргая:

— И что ты хочешь знать?

— Она до сих пор живет где-то поблизости от тебя?

Он кивает:

— Мы вместе ходили в старшую школу, начали встречаться через пару месяцев после выпуска. Ее родители владеют местной пекарней.

— Вы любили друг друга?

Он пожимает плечами:

— Я был тогда совсем другим человеком. Как только мы начали встречаться, я бросил колледж и начал рыбачить со своей семьей.

Он, кажется, думает над моим вопросом, а потом добавляет:

— Я ее любил, конечно.

— А сейчас?

— Нет. Хотя она очень славная девушка.

Я знаю, что этот вопрос все равно выскочит из меня — независимо от того, насколько я хочу выглядеть незаинтересованной в теме этого разговора:

— Славная девушка, с которой ты спишь…

— Нет, — быстро перебивает он, смотрит на меня, медленно обводя глазами мое лицо. — Мы с Мелоди расстались пять лет назад, она сейчас замужем, у нее ребенок. — Видя выражение моего лица, он бормочет: — Харлоу, у меня никого нет дома. Клянусь.

Я снова сглатываю и киваю.

— И если ты помнишь, — продолжает он более строгим голосом, — это именно ты была с другим мужчиной ночью накануне того, как встретила меня.

Черт.

— А знаешь, как это сводит меня с ума? — Он с укоризной посмотрел на меня.

Если честно, даже представить не могу. Он расстался с Мелоди пять лет назад, а мне все равно хочется расцарапать ей лицо.

Вся эта ситуация просто смешна. Я смешна.

— Я знаю, что между нами ничего нет, что мы просто друзья, — объясняет он. — Но это не потому, что секс у нас был недостаточно хорош, Харлоу. До тебя в Лас-Вегасе за два года я встречался с четырьмя женщинами, и ни с кем из них у меня не было ничего, кроме секса без обязательств. Поэтому все это так странно для меня. Я расскажу тебе все, хорошо? Теперь, когда я знаю, как это отчаянно прекрасно — знать все детали, я расскажу тебе все. Но спрашивай у меня — не спрашивай у моих друзей. Я хотел бы, чтобы мы узнавали такие вещи друг от друга, хорошо?

Что это вдруг за безумный взрыв эмоций? Меня охватывают облегчение и чувство вины. Мне хочется провалиться под землю и накинуться на него с поцелуями.

Пожав плечами, я отвечаю:

— Я просто не хотела, чтобы ты знал, что я хотела знать.

Он смеется, подносит пиво к губам и говорит:

— Социопат! — а потом делает большой глоток.

— Скольких ты связывал?

Он глотает и смотрит на меня в упор. Я вижу, как при этом моем вопросе на шее у него начинает биться жилка, — я вижу, как ускоряется его пульс. Его голос звучит более хрипло, чем обычно, когда он признается:

— Всех.

Моя кровь превращается в ртуть, кипящую и ядовитую:

— Всех?

— Да, Халоу. Мне это нравится. — Он опускает голову, трет ладонью затылок и смотрит на меня исподлобья. — Но я совершенно точно уверен, что большинство из них делали это только потому, что хотели быть со мной, а не потому, что это нравилось им тоже.

— Никому из них это не нравилось?

Он кивает:

— Может быть, только моей первой?

— Как ее звали? — Я ничего не могу поделать, вопросы сыплются из моего рта раньше, чем я успеваю придумать что-нибудь получше.

Он отходит еще немного дальше от стола, я иду за ним:

— Эмили.

— Но ты не уверен, что ей понравилось? — Так странно быть сейчас здесь, у Фреда, в окружении наших друзей, которые сидят буквально в нескольких шагах от нас, и разговаривать на такие интимные темы.

— Если честно, — говорит он тихо, — не знаю. То есть я имею в виду, что она в этом участвовала, но мне бы хотелось узнать, как она вспоминает о той ночи сейчас, когда все в прошлом. Она уехала сразу после колледжа, но мы были вместе чуть больше года перед этим. И я просто… — Он смаргивает. — Единственным местом, где мы могли уединиться, была маленькая моторка ее отца. Я просто играл, играючи обмотал ее веревкой, и это было… — Он замолкает, а потом просто заканчивает: — Вот.

Я киваю, отпивая из своего стакана. Думаю, что понимаю, о чем он говорит: когда он увидел девушку в таком виде, ему это так понравилось, что сформировало его нынешние пристрастия. Но на самом деле мне не нужно, чтобы он рассказывал об этом дальше.

— В то утро, когда я увидел тебя в «Старбаксе»… — Он неуверенно смотрит на меня.

Я жду продолжения, но он молчит.

— И? Что ты хотел сказать?

Он пожимает плечами, бросая на меня взгляд «неужели мне нужно говорить это вслух».

— Я знаю, что ты была с мужчиной, но ты выглядела не так, как выглядишь, когда ты удовлетворена.

— А, верно. Нас разбудила его мама, — вспоминаю я. — Лично. Это был второй самый большой облом в моей жизни.

Он издает довольный смешок:

— А кто был первым?

— Мой первый. Теперь я понимаю, что пенис у него был крошечный, но это все равно было больно. Клянусь, я оглядываюсь назад сейчас и понимаю, что меня лишили девственности беби-морковкой.

— О чем это вы таком интересном говорите? — спрашивает Лола, появившаяся откуда ни возьмись.

Финн еще не до конца оправился от приступа смеха:

— Поверь мне, ты не хочешь этого знать.

— Беби-морковка, — отвечаю я с многозначительной улыбкой.

Лола кивает и улыбается Финну:

— Классно, правда? Бедный Джесси Сандовал.

— Наша девочка просто поэт, — соглашается Финн.

Наша девочка. Это слегка смягчает болезненный укол, который я чувствую, когда вспоминаю, что Финн рассказал мне о телешоу потому, что не хотел делиться этим с более постоянными участниками его жизни. Оливер выходит из кабинки и присоединяется к нашему маленькому кружку.

— Так вы, значит, тут стоите? Обычно Харлоу нравится сидеть и кидаться в меня разными вещами через стол.

Я смеюсь, потому что это правда:

— Просто у тебя эти ужасные рефлексы Крокодила Данди!

— Я ниндзя! — и Оливер поправляет свои очки в толстой оправе таким ботанским жестом, что мы все начинаем хохотать. — И ты знаешь, как я люблю твои ограниченные культурологические представления об Австралии!

— Я стараюсь.

Не-Джо у него за спиной вытянулся в струнку и танцует на своем месте в кабинке, уставившись на группку девушек, толпящихся на танцполе.

— Оливер, вам с Не-Джо нужно станцевать буги вот с теми девочками.

— А почему не Финну? — спрашивает Оливер с понимающей улыбкой. — Он вообще-то тоже холостяк.

Я качаю головой:

— Он холостяк, но посмотри, как он одет. Это же будет похоже на «Ночь в Роксберри», и всем будет за него неловко.

Финну, конечно, можно потанцевать, но если он соберется это делать, то пещерный человек внутри меня утверждает, что он будет делать это только со мной и ни с кем больше. По крайней мере до тех пор, пока он здесь.

Я вдруг чувствую, как паника подступает к горлу. А что, если Финн уезжает завтра? Он уже встретился с этими ребятами из Л-А, и это значит, что он уедет домой?

Смеясь, Оливер смотрит на танцпол, но только для того, чтобы проследить за реакцией Лолы:

— Эти девчонки такие крошечные.

— Крошечные — в смысле юные? — уточняю я, вытягивая шею, чтобы получше рассмотреть: девушкам явно лет по двадцать с чем-то. — Или короткие?

— Очень короткие.

— Да ты взгляни на себя, — хмурится Лола. — В тебе же шесть и три. Любая статистика скажет, что это означает, что тебе придется в конечном итоге связаться с кем-то, в ком пять и три.

— Это противоречит моей логике. — Оливер улыбается ей.

— Если ты не собираешься танцевать, тогда принеси мне пива, — велю я ему.

— Я бы принес, но парализован с ног до головы.

Я шутя толкаю его:

— Бери с собой Лолу. Ей тоже надо еще выпить.

Лола возражает, что ей не надо, но идет за ним, и я смотрю им вслед. Она высокая, но все равно он нависает над ней и, кажется, клонится к ней, когда идет, как будто его притягивает к ней магнитом. Мне интересно, понимает ли Оливер, что означает тот факт, что Лола приняла его в «Свои Люди»? На самом деле это очень ограниченный, эксклюзивный клуб, в который входим мы с Миа, отец Лолы, мои родители и вот теперь Оливер.

— Он никогда не попытается, — говорит Финн у меня за спиной, и когда я поворачиваюсь, я понимаю, что он имеет в виду: что Оливер никогда не будет даже пытаться начать какие-то отношения с Лолой: — Он уверен, что ей это неинтересно.

— Я не уверена, что это не так, — соглашаюсь я. — Но это скорее потому, что Лола вообще понятия не имеет о парнях и думает только о работе.

Он хмыкает в знак согласия.

Повернувшись к нему лицом, я выдыхаю:

— О’кей, они ушли в другой конец бара на пару минут, Не-Джо обдолбан по уши и наверняка ничего не услышит из-за музыки. Теперь ты можешь расслабиться? Расскажи мне. Как все прошло?

Финн проводит рукой по лицу и глубоко вздыхает, оглядываясь, чтобы убедиться, что нас действительно никто не услышит.

— Они мне понравились. То есть… там была парочка идиотов в комнате, которые задавали всякие вопросы о нашей личной жизни, о том, с какими женщинами мы обычно встречаемся… — Он игнорирует то, как я отмечаю свою маленькую победу, изображая лунную походку, — но два парня, которые собираются делать это шоу, довольно толковые. Они точно разбираются в своем деле и… — Он вздыхает: — Они мне понравились. Мне понравились их идеи. Они не звучали… ужасно.

— Тогда почему ты выглядишь таким несчастным? — Сердце у меня сжимается. Хотя, глядя на него, я понимаю, что единственное, чего я на самом деле хочу, — это чтобы Финн был счастлив.

Когда же его счастье стало для меня важнее, чем мои собственные оргазмы? Лола не единственная, кто незаметно для самой себя впустила одного из этих ребят в свой ближний круг. Финн официально один из «Моих Людей».

— Потому что гораздо проще быть категорически против, — отвечает он. — Утром я был убежден, что эта встреча будет просто пустой тратой времени — просто чем-то, через что надо пройти. А сейчас я вижу, что это может сработать и оказаться гораздо лучше, чем альтернатива. Потому что альтернатива — это потерять наш семейный бизнес и остаться ни с чем.

Не хотелось бы драматизировать, но я действительно начинаю думать, что понимаю, каково это — тонуть. Моя мама заканчивает свою первую «химию» — лечение, которое она проходит, должно убить рак чуть раньше, чем он убьет своего хозяина, и все, что у меня есть, — это несколько сообщений в день от папы, в которых он говорит, что с ней все хорошо. Финн судорожно ищет ответ на самый, возможно, сложный вопрос в своей жизни. А я только что поняла, что он мой человек, но я абсолютно беспомощна и никак не могу помочь никому из них.

Это отстой, потому что я знаю, что нам обоим могло бы стать лучше, если бы мы, голые, устроили игрища в моей постели, но чем больше я отдаю себе отчет, что у меня есть к нему чувства, тем больше понимаю, что не смогу просто привезти его к себе домой на ночь. Финн тогда был бы первым человеком, с которым я занялась бы не сексом, а любовью. Уф.

Он пожимает плечами, сует руки в карманы:

— Вот так все усложнилось.

Я чувствую легкое головокружение, и мне приходится заставлять себя дышать, чтобы не потерять нить разговора. Я покопаюсь в своем дерьме потом.

— Когда ты уезжаешь домой? — спрашиваю я обычным, даже равнодушным тоном.

Он снова пожимает плечами.

— Через пару дней.

В мое сердце вонзается острый шип:

— У-у-у.

Он улыбается, не сводя глаз с моих губ:

— Признайся-ка, ты будешь скучать по мне, Рыжик?

Я показываю ему средний палец и не отвечаю.

Глава 10

Финн

ХАРЛОУ ЯВЛЯЕТСЯ на следующее утро, сияющая и свежая, и несет в одной руке подставку с тремя пластиковыми стаканчиками, а в другой — белый бумажный пакет.

— Доброе утро, Солнышко! — кричит она, проходя мимо меня в гостиную. — Я принесла завтрак.

— Сейчас семь часов утра, Рыжик, — бормочу я ей вслед, почесывая подбородок (я не брился два дня, на мне нет рубашки… ей вообще повезло, что на мне хотя бы штаны). — Что ты здесь делаешь?

— У нас будет мозговой штурм. — Она проходит в кухню и, повернувшись ко мне, шепотом спрашивает: — Оливер еще дома?

В старом доме пока прохладно. Половицы холодят мои босые ступни, когда я иду за ней:

— Он в душе.

По крайней мере я так думаю. Дома я встаю очень рано, еще до рассвета, и иду в доки. Но эта пляжная жизнь расслабляет и развращает меня, давая волю моему врожденному «совизму». Не думаю, что в последние двадцать лет я когда-нибудь спал до семи часов. Но я жду, пока Оливер уйдет, чтобы позвонить своим братьям и рассказать им о нашей встрече с продюсерами.

Все мысли о братьях моментально улетучиваются из моей головы, когда я заворачиваю за угол и вижу, как Харлоу наклонилась к раковине и укороченные штаны для йоги обтягивают ее идеальную попку.

Не обращая внимания на мой взгляд, она выпрямляется и начинает открывать двери шкафчиков:

— Где у вас тарелки?

Я прохожу через кухню и встаю у нее за спиной, тянусь рукой за ее голову, чтобы достать с полки желтые тарелки. Харлоу замирает, вцепившись пальцами в столешницу, а потом обмякает и откидывается назад, прижимаясь к моей груди.

— А вот и тарелки, — говорю я, наклонившись и бормоча эти слова ей в волосы.

Она пахнет так хорошо, а попка ее прижата прямо к моему члену, и я делаю шаг назад, чтобы она не заметила, что я уже почти возбудился, как какой-нибудь семнадцатилетний мальчишка. Отойдя, я сажусь за маленький стол, цепляясь босыми ступнями за ножки барной стойки.

Ей требуется некоторое время, чтобы прийти в себя, и я ухмыляюсь, пока она довольно неловко расставляет тарелки и открывает бумажный пакет.

— Ты как будто немножко запыхалась, Рыжик.

Она смотрит на меня, пытаясь убить взглядом.

— Так что за мозговой штурм? — спрашиваю я, катая апельсин по столу. Мой желудок инстинктивно начинает урчать, когда я вижу, как она лезет в пакет и достает оттуда самые большие, самые аппетитные, самые глазированные булочки с корицей, какие я когда-либо видел в жизни.

— По поводу твоей ситуации, — произносит она театральным шепотом и шлепает меня по руке, когда я пытаюсь пальцем отковырнуть глазурь.

— Моей ситуации?

— Лодки мечты в Тихом океане! Постарайся не тупить, Финнеас.

Я закатываю глаза.

— Ты же знаешь, что это не так.

— Но это только потому, что ты никогда не спрашивал у меня совета!

— Как бы мне нравилось то, что ты принесла мне еду… Мы не могли бы поговорить попозже? Ну, знаешь, когда солнце уже встанет?

— Солнце уже высоко.

— Да оно только показалось.

Не обращая на меня внимания, Харлоу берет один стаканчик с кофе, ставит его и одну булочку передо мной.

— Мне лучше всего думается, когда я бегаю, — признается она и берет кофе и булочку себе. — У меня миллион идей для тебя!

Я подаюсь вперед, отламываю кусочек от теплой, вкусной булочки. И, клянусь Богом, мои глаза закатываются аж к самому затылку.

— Черт возьми, это лучшее, что я когда-либо пробовал.

Не думая, я встаю, обхожу стол, беру рукой ее лицо и целую ее в губы. Это должно было быть быстро. Должен был быть забавный, слегка преувеличенный благодарственный дружеский поцелуй. Но Харлоу вдруг издает легкий стон, чуть задыхается, ее руки оказываются на моем обнаженном животе. По моим венам разливается огонь, и я каждой клеточкой своего тела ощущаю ее: ее грудь, которая прижимается к моей, ее руки на моей коже, ее губы, отвечающие моим…

Я отстраняюсь, еле дыша, и Харлоу прочищает горло.

— Ты на вкус как корица, — бормочет она, облизывая губы.

— Что ж, и вам приветик.

Мы синхронно поворачиваем головы в сторону Оливера, стоящего в дверях, скрестив руки на груди. Он почесывает щеку, глядя на меня самым самодовольно-гадским взглядом, который я когда-либо видел.

Я опускаю руки и поспешно делаю шаг назад:

— Просто благодарность мисс Харлоу за завтрак.

— Финн, я решительно обижен. Я приготовил тебе на днях ужин и был бы признателен, получив хотя бы просто похлопывание по спине в знак благодарности. Теперь я вижу, какой ты.

— Ха, ну да. — Я возвращаюсь на свое место.

Оливер нацеливается на еду, и Харлоу протягивает ему его кофе и белый, снова закрытый пакетик.

— Я вынужден поблагодарить тебя, потому что нет никакой надежды, что этот мужлан сообразит сделать это, — говорит он, кивая в мою сторону. — Спасибо тебе, милая.

Он наклоняется и целует Харлоу в щеку.

— Там одна для Не-Джо, — сообщает она, и я не понимаю, что происходит: я смотрю на них обоих, вот сейчас, и вдруг до меня медленно начинает доходить: вот таким должно быть мое утро каждый долбаный день. — Передай ему, что я рассчитываю на приватный танец у Фреда попозже.

Я издаю стон, но Оливер только смеется:

— Передам. Ведите себя хорошо, детки.

Мы оба смотрим вслед исчезающему Оливеру и сидим молча, слушая, как захлопывается входная дверь, а потом, спустя несколько секунд, ревет мотор его «Ниссана», постепенно стихая вдалеке.

Харлоу ставит свою собственную тарелку и кофе на стол, садится на стул рядом со мной, ее нога касается моей.

— Ты жутко выглядишь, — произносит она, глядя на мои губы так, словно ей хочется их лизнуть.

— Как и ты. — Я смотрю на ее идеальные сиськи, такие упругие и соблазнительные под этим ее маленьким обтягивающим топом. — Мне почти было стыдно за тебя.

Она склоняет голову, демонстрируя свою длинную, загорелую шею:

— Безобразно?

— Отвратительно. — Я протягиваю руку и вытираю крошечное пятнышко глазури с ее нижней губы.

Она смотрит, как я засовываю свой большой палец в рот и посасываю его, и я отвожу глаза, чтобы немного прийти в себя. Мы сидим с ней в одежде, и мы только друзья. Я помню, как трахал ее на этом диване, шлепал и трахал до самого обеда, а она кончала, подняв задницу. Но, что самое странное, быть с ней рядом, просто завтракать вместе в тишине — это воспринимается так… нормально. И именно это я хочу запомнить: секс с Харлоу потрясающий, но быть ее другом тоже не так плохо.

— Спасибо за завтрак, — говорю я, вытирая рот салфеткой.

— Без проблем. Как я уже говорила, мне думается лучше всего, когда я бегаю, и на беду для моей наполовину латиноамериканской задницы кондитерская находится прямо в конце самой лучшей беговой дорожки в Ла-Хойе. А теперь давай-ка поговорим о том, что меня сюда привело, — о том, как решить твою проблему.

— Я ценю твои старания, но мне не нужно, чтобы ты…

— Заткнись. У меня есть идеи.

Похоже, Харлоу настроена решительно, поэтому я решаю уступить. Вместо того чтобы пытаться объяснить ей, что я уже, наверное, все сто раз обдумал, я наклоняюсь, выуживаю из ее булочки самую сердцевинку и отправляю ее в рот. Харлоу смотрит на меня сердито:

— Это же самое вкусное! Ты просто опасен!

— Ммм-хммм, — мычу я, жуя.

Она поворачивается на своем стуле лицом ко мне.

— Как насчет туристов? Катать людей на вашей лодке?

Я проглатываю, запивая кусок глотком кофе:

— Ни за что.

— Почему?

— Коммерческая рыбалка, Рыжик, это опасно. Бывает разное: вещи падают, лески путаются, люди спотыкаются. Ни за что я не пущу кучу любопытных идиотов с деньгами на свои корабли.

— О’кей, — соглашается она. — А как насчет инвесторов?

— Ты думаешь, я об этом не думал?

— Должен же быть кто-то, кто…

— Единственная причина, по которой люди готовы вкладывать во что-то деньги, — это желание получить прибыль. Для рыболовов сейчас не лучшие времена, — объясняю я ей. — Всякие новшества, изменения климата, катастрофы — все это влияет на ситуацию, и я далек от мысли, что в ближайшее время она улучшится. Я не могу одалживать деньги, если у меня нет надежды вернуть их.

Я чувствую, как реальный смысл этих слов тяжелым грузом ложится мне на сердце. Больше никогда не будет так, как было. Мы с братьями уже никогда не узнаем той жизни, которая была у нашего отца. И у отца нашего отца. В этом есть что-то поразительное. Умный человек бросил бы все это: продал бы все, что можно, забрал бы деньги и начал новую жизнь, занявшись чем-то еще. Но вся эта долбаная история — то, через что моей семье пришлось пройти, чем пожертвовать, что помогло отцу удержаться на плаву после того, как он потерял маму… — все это не дает мне просто уйти.

— Верно, — одобрительно кивает она. — Думаю, это имеет смысл. А если ловить другую рыбу?

— Мы уже это делаем. Мы ловим нерку, лосося и горбушу, кету, палтуса, моллюсков, делаем икру сельди, — перечисляю я, а потом замолкаю, глядя, как вытягивается ее лицо. Я чувствую что-то вроде вины, она ведь честно потратила на это время, а я просто разбиваю ее идеи, одну за другой.

Что абсолютно в стиле Харлоу — она не собирается отступать.

— Тогда нам нужно придумать что-то нестандартное, не по шаблону.

— Не по шаблону? Это как?

— Так, дай-ка подумать. — Она тянется вперед, прижимаясь коленом ко мне, рука ее касается моего бедра. Я все еще без рубашки, и клянусь, что чувствую жар от ее тела, чувствую тревогу от того, что она так близко ко мне. И думаю про себя, понимает ли она, что происходит, или я единственный из нас двоих, кто настолько попал, что может точно определить расстояние между нами — в миллиметрах.

— А как насчет футболок?

Я моргаю:

— Футболок?

— Ну да, типа открыть вашу собственную линию одежды. С изображением тебя и твоих офигенных братцев. Вы стоите в центре, одетые в обтягивающие футболки…

— Ты сейчас издеваешься надо мной, да?

— Ну, может быть, совсем чуточку. — Она касается кончика моего носа указательным пальцем. — Потому что ты такой милый утром. — Выпрямившись, она продолжает: — Только представь себе: ты, мускулы и стрелка, которая показывает вниз, прямо на слова: «ПРИМАНКИ И СНАСТИ. РОБЕРТС».

— Стрелка показывает прямо вниз? — уточняю я.

— Да.

— На мой член.

— Да.

Я закрываю глаза и глубоко дышу, считая до десяти.

— Рыжик, милая, — выдыхаю я и делаю расстояние между нами еще меньше. — Клянусь, я потратил на все это гораздо больше времени, чем ты можешь даже представить себе. Я рассмотрел все возможности.

— Все?

Кивнув, я подношу кофе к губам:

— Да.

— А что насчет донорства спермы?

Подавившись, я отплевываюсь.

— Прошу прощения?

— Сперма. Живчики. Семя. Протеиновый коктейль. Сок жизни. Слюна члена. Крем для ли…

— Харлоу.

— Что? Ты сказал — все!

— Зачем? — начинаю я, но потом только качаю головой. — Подожди, что ты там начала говорить про крем для лица?

Она кивает. Я снова качаю головой, решив не останавливаться на этой картинке:

— Зачем мне, ради всего святого, сдавать сперму?

— Не могу поверить, что ты об этом спрашиваешь! Ты вообще смотрел на себя в зеркало? Ты видел своих братьев? Это же золотой генофонд! Черт, если бы я была старой девой, живущей в старом викторианском доме на Золотых Холмах, я бы купила…

И я целую ее снова. Я не собирался… Хотя на самом деле вру. Собирался. Но не думал, что это продлится так долго. Слова Харлоу замирают у меня во рту, когда я накрываю своими губами ее губы и воздух мягко выходит из ее легких с тихим стоном.

Я сползаю со своего стула и прижимаюсь к ней, одной рукой запутавшись в ее волосах, а другой держа ее за подбородок. Открываю рот и лижу ее язык своим, прижимаю ее к себе как можно крепче, так, как она любит, я знаю это. Большим пальцем нажимаю ей на горло, несильно, но достаточно для того, чтобы она почувствовала. Руки Харлоу вцепляются в мои бедра, и она встает, всем телом прижавшись ко мне. Моя кожа пылает там, где по ней пробегают кончики ее пальцев, где она проводит ногтями по направлению к поясу моих штанов. Кровь как будто отхлынула от моего мозга и вся устремилась вниз, все мысли вдруг стали о Харлоу: о том, где я могу ее коснуться, что я могу попробовать на вкус, о том, как она отреагирует, если я разложу ее прямо здесь, на этом столе, и буду трахать до тех пор, пока мы оба не потеряем способность думать.

Но я этого не делаю. И хотя я абсолютно уверен, что буду ненавидеть себя за это потом, когда останусь один, буду дрочить и думать, какого черта я вздумал отстраниться, я отстраняюсь. Делаю шаг назад и пытаюсь не обращать внимания на то, как мне не хватает ее, всем моим долбаным нервным окончаниям, как я еще ощущаю ее тело, даже несмотря на то, что между нами теперь несколько дюймов свободного пространства.

— Ты все еще на вкус как корица, — говорит она с придыханием.

— А ты идеальна на вкус.

Я знаю, что испытываю судьбу, но все еще наклоняюсь и произношу эти слова вместе с маленьким поцелуем в уголок ее губ и подбородок.

— Я думала, мы больше так не делаем. — Это звучит как вопрос, и я понимаю, что это потому, что она сбита с толку, как, черт побери, и я сам.

— Не делаем, — подтверждаю я с коротким кивком.

— Тогда почему ты меня поцеловал?

— Мне пришлось, — отвечаю я и целую ее снова, на этот раз в кончик носа. — Это единственный способ заставить тебя замолчать и перестать говорить о моих братьях как о вещах. Это было обидно.

Я улыбаюсь, а она разражается смехом, сокращая дистанцию между нами и кладя голову мне на плечо:

— Ладно, больше никаких разговоров о горячих братьях Финна. Обещаю.

Мы стоим так какое-то время — ее губы на моем обнаженном плече, мое лицо у нее в волосах… А потом Харлоу, кажется, приходит в себя. Она выпрямляется, и я сразу чувствую ее отсутствие. Мои руки падают по бокам, и я смотрю, как она поворачивается к столу и начинает собирать тарелки:

— Что ж, я так понимаю, что мы вернулись к тому, с чего начали?

Я сую руки в карманы и разворачиваюсь на пятках:

— Думаю, так оно и есть.

Харлоу убирает со стола, а потом тянется за своими ключами:

— Не волнуйся, Финниган. Я гений, и я еще пока не сдалась. Я придумаю выход.

— Харлоу, мне не нужно, чтобы ты…

— Опять, Финн? — ласково произносит она. — Заткнись, хватит быть таким упертым, позволь уже кому-нибудь взвалить на себя часть твоих проблем хотя бы на несколько часов, ладно? Я не знаю, что ответить, поэтому просто тупо стою, пока она поднимается на цыпочки и легким поцелуем прижимается к моей щеке: — Я с тобой.

* * *

РАНЬШЕ Я ДУМАЛ, что самый упрямый человек, которого я знаю, — это мой отец.

Когда мне было восемь, он встал и пошел уже через несколько часов после сложной хирургической операции, чтобы починить два разорванных диска. Когда мне было девять, он провел зиму на зимней рыбалке во льдах Аляски и потерял там кончики трех пальцев, когда их зажало между двумя стальными ловушками для крабов. И он отправился туда снова в следующем году. Когда мы потеряли маму, отец спасался работой, иногда проводя на лодке по восемнадцать часов. А когда у него случился инфаркт — летом, мне как раз исполнилось девятнадцать, — и врачи велели ему держаться как можно дальше от лодок, он настоял на том, чтобы ему показали все в тот же день, когда его выписали, чтобы просто убедиться, что мы ничего не портим.

И все же я думаю, что он не идет ни в какое сравнение с Харлоу Вега.

Через два дня после булочек с корицей и слов пополам со слюной во рту у Харлоу не уверен, что когда-нибудь смогу об этом забыть.

Мой телефон, поставленный на ночной режим, начинает вибрировать. До рассвета еще несколько часов, и в маленькой комнатке для гостей Оливера совершенно темно. Я тянусь за телефоном, стараясь не сбить в процессе бутылку с водой, и понятия не имею что еще, и мутным взглядом смотрю на экран. Может быть, что-то случилось с папой? С Колтоном или Леви? С лодкой?

«Приведи себя в порядок. Я буду через тридцать минут. Харлоу».

На часах нет еще даже пяти, и на какое-то мгновение меня посещает соблазнительная мысль написать ей в ответ, куда именно она должна отправиться со своими тридцатью минутами. Мне нужно выспаться. Мне нужно поговорить с Колтоном и Леви. Мне нужно понять, что, черт возьми, делать со своей жизнью.

Бросив телефон на кровать, я тупо лежу, уставясь в потолок. Сердце громко стучит у меня в груди, и я кладу руку себе на грудную клетку, чувствуя под ладонью его учащенные удары. Желудок у меня одновременно и пустой, и тяжелый, и, хотя идея о том, чтобы выключить телефон и проспать следующие три часа, кажется мне восхитительной, я и сам прекрасно понимаю, что все равно этого не сделаю.

Харлоу появится здесь через тридцать минут, чтобы забрать меня, и совершенно не важно, как именно я собирался провести это утро, внутренний голос говорит мне, что мы оба знаем: я буду стоять на улице, ожидая ее.

* * *

И КАК КАКОЙ-НИБУДЬ мальчишка в школьном дворе, влюбленный и совершенно потерявший голову, я так и делаю. Машина Харлоу въезжает на дорожку ровно двадцать девять минут спустя, и я уже сижу на крыльце с двумя дымящимися чашками кофе в руках.

Она выходит и идет по влажной траве, одетая в джинсы и вылинявшую синюю футболку с длинными руками, волосы у нее зачесаны назад в высокий хвост, на лице сияющая улыбка и ни следа косметики.

И я абсолютно уверен, что никогда она не была красивее, чем сейчас.

— Ты готов? — спрашивает она, останавливаясь у крыльца.

Она выглядит такой юной сейчас, невинной, и если это ноющее чувство, которое появляется у меня в желудке, является индикатором, я, кажется, действительно теряю голову.

— Ни в малейшей степени. — Я окидываю ее взглядом с ног до головы. — Ты выглядишь так, будто нас ожидает дресс-код.

— Ты и так идеален.

Спокойно, Финн. Я протягиваю Харлоу ее кофе, и она смотрит на меня, подняв брови:

— Какой джентльмен.

Я игнорирую это замечание, чтобы не вспоминать снова свой пятиминутный горячий спор с самим собой, не будет ли это неловко, если я приготовлю для Харлоу кофе, и не дать ей понять, что творится у меня в голове. Я безумен.

Вместо всего этого я говорю:

— Так куда мы едем?

Харлоу поворачивается и идет к машине.

— На рыбалку, — сообщает она, забираясь в машину и включая зажигание.

Я поднимаю взгляд и смотрю на нее с переднего сиденья спортивной машины, куда пытаюсь вклинить все шесть футов три дюйма своего роста.

— Что?!!

Она проверяет зеркала и выезжает на дорожку, а потом выскакивает на улицу и только потом отвечает:

— Я подумала, что вот мы все здесь. И ты, должно быть, чертовски устал делать то, что хотят все остальные. Плюс я уверена, что ты очень скучаешь по дому. Так почему бы не дать тебе кусочек родного дома, а? — Она, наверное, неправильно понимает мое обескураженное молчание, потому что быстро добавляет: — То есть я, конечно, понимаю, что это совсем не то же самое для тебя, но доверься мне, Солнышко. Будет весело.

И ладно. Я вроде как лишился дара речи.

Как только я начинаю думать, что понял Харлоу, так она выкидывает что-нибудь, что это напрочь опровергает.

— Спасибо, — выдавливаю я из себя и поспешно утыкаюсь в свою чашку с кофе.

— И может быть, — добавляет она, закусив губу, чтобы не засмеяться, — по дороге мы встретим парочку деревьев, которые ты сможешь срубить.

— Неужели на «яхте мечты» Барби растут деревья?

Ну вот мы и возвращаемся к нормальному общению. Тяжесть уходит из моей груди, и вместо нее приходят наши постоянные шутки и подколы.

— А ты вообще когда-нибудь ловила рыбу? — интересуюсь я у нее.

Она напевает себе что-то под нос, включает поворотник и пересекает полосу.

— Несколько раз, вместе с отцом. Но это была речная рыбалка, не в океане. И я ни разу ничего не поймала.

— Потому что это же рыбалка, а не охота, Рыжик. Иногда тебе везет, а иногда нет.

— Да, верно. — Она усаживается поудобнее и высовывает локоть в окно, перебирая пальцами кончик своего хвоста. — Конечно, это будет совсем не то, что ты делаешь каждый день на своей рыбалке. Думаю, что ты вряд ли сидишь, развалившись в шезлонге, пока кто-то носит тебе сэндвичи и пиво.

— Ну нет.

— Тогда расскажи мне, Финн. Чем вы занимаетесь? Просто забрасываете удочки в воду и ждете?

— Некоторые так и делают.

— Но не вы же.

Я качаю головой.

— «Линда» — это сейнер, поэтому мы ловим рыбу с помощью сетей.

— Сети, точно. — Она замолкает, глядя на меня. — Подожди, а кто капитан вашего корабля?

— Вообще-то я, Эйнштейн.

Она дерзко улыбается мне:

— Можно я буду называть тебя капитан?

— Нет.

— А я могу быть первым помощником? Ты протрешь мои палубы?

Я смеюсь, а она прыгает на своем сиденье.

— Ты совсем сошла со своего долбаного ума.

— Я просто пытаюсь разговаривать на твоем языке, Гекльберри. — Она съезжает на автостраду и бросает на меня мимолетный взгляд, когда мы оказываемся среди летящих на скорости машин. — Ладно, нам придется немного проехаться, чтобы попасть на мыс Лома. Как раз будет время поучить меня искусству рыбной ловли по-ванкуверски.

Я смотрю на проплывающий мимо пейзаж: размытые очертания автострады, дома, пальмы. Небо начинает светлеть по краям, и во всем этом есть что-то необыкновенно умиротворяющее. И я вдруг понимаю, что вроде как действительно хочу рассказать Харлоу о жизни на лодке. Мне нравится разговаривать с ней, и то время, которое мы проводим вместе, — единственное время, когда я не погружаюсь с головой в свои проблемы.

— Ну сначала нам надо найти рыбу, — начинаю я, обводя большим пальцем эмблему на панели. — Это значит, что мы ищем место на воде. Затем мы забрасываем сети. Когда рыба оказывается внутри, мы подтягиваем дно и рыба оказывается в ловушке. Это в общих чертах, но есть еще куча всего, что мы делаем помимо этого. Когда мы не рыбачим, кто-то должен следить за поплавками, за направлением, нужно проверять, нет ли дырок в сетях, следить за двигателем и другим электро- и гидравлическим оборудованием. Чтобы поднять сети, используется резервный двигатель, вот почему нужно, чтобы оба двигателя всегда были в порядке, и почему мы впадаем в такое отчаяние, когда один выходит из строя. — Я замолкаю и снова смотрю на нее, уверенный, что она уже давно перестала слушать. Но это не так. — Ты до сих пор слушаешь? Это чудо какое-то.

— Ну это не совсем то же самое, что размещать посты в «Твиттере» или перекладывать бумажки в NBC, — поддразнивает она меня. — Но я вроде как восхищаюсь тем, что ты делаешь. Можешь добавить еще деталей, если хочешь: например, типа того, как вы, мальчики, делаете все это, сняв рубашки, и океан осыпает брызгами ваши мускулы, так что вы блестите на солнце… просто чтобы немного помочь мне с визуальным рядом.

— Буду иметь в виду.

— Я так понимаю, рабочие дни у тебя довольно долгие, да?

— Мы начинаем на рассвете и заканчиваем, когда темнеет. Обычно я сам встаю вместе с солнцем, без будильника, но, судя по всему, мои внутренние часы совсем сбились, пока я здесь. Ну, — я улыбаюсь в свою чашку с кофе, — в те дни, когда ты не вламываешься на крыльцо, чтобы разбудить меня.

Мы едем так некоторое время, любуясь прекрасным пейзажем, проносящимся мимо нас, пока я не замечаю, что Харлоу заезжает на парковку и выключает зажигание:

— Ну вот, смотри, солнышко нас приветствует.

Я смотрю в лобовое стекло и вижу сорокатрехфутовый дизель, пришвартованный к пристани.

— Мы на нем сегодня поедем?

— Так точно, капитан!

Я бросаю на нее притворно строгий взгляд и гаркаю:

— Готова пройти обучение, юнга Рыжик?

Она смеется и бросает ключи в сумку:

— Я готова ко всему, что ты можешь предложить, Солнышко.

Глава 11

Харлоу

ШХУНА ВЫГЛЯДИТ огромной, но Финн забирается на борт, как будто это маленькая лодчонка. Мне кажется или он действительно выглядит выше на палубе? Машинально поглаживая кончиками пальцев нижнюю губу, я смотрю, как он разговаривает с капитаном, и вспоминаю дразнящие прикосновения его зубов, когда он целовал меня у Оливера два дня назад.

Могу поспорить, мой пульс не успокоился до сих пор, потому что это был не просто поцелуй. Это было признание. Этот поцелуй сказал мне, что я единственная, кто перешел на территорию чувств. И теперь мой мозг кипит от неведомых раньше мыслей: если мы оба что-то чувствуем, то должны ли мы попытаться построить какие-то отношения? Финн отверг все мои идеи по спасению его бизнеса, но если он согласится на сотрудничество и подпишет контракт с каналом «Приключения», то мы не можем быть вместе. А если он откажется от участия в телешоу, он, скорее всего, потеряет семейный бизнес и тоже будет не в самом лучшем настроении для новых отношений.

Когда начинает работать мотор и шхуна выходит из доков в открытое море, в голове у меня полная чехарда, а тело — в огне от этой потрясающей версии Финна-рыбака… И мысль о том, что это ежедневная версия Финна, вызывает у меня головокружение…

Я понятия не имею, как обращаться с огромными удилищем и катушкой, которые он мне вручает. Но он молча протягивает их, покровительственно хлопнув меня по голове, когда мы вместе еще с дюжиной туристов, собравшихся на палубе, идем, чтобы прослушать лекцию по технике безопасности. Я ожидаю, что Финн будет скучать во время этого инструктажа или вообще пойдет осматривать лодку, но он слушает внимательно и с интересом. То ли спортивная рыбалка действительно так сильно отличается от профессиональной, то ли он просто любит рыбачить — я не знаю. Но мне нравится, что он не пытается сделать вид, будто выше всего этого. Он взволнован, несмотря на то, что это всего лишь небольшая морская прогулка на полдня.

Когда капитан Стив наконец заканчивает свою речь, мы находим местечко на корме лодки, в дальнем уголке, и Финн спокойно делает всю работу, а его флисовая толстовка раздувается от ветра. Он устанавливает наши удочки, расправляет леску и катушку, а потом уходит, пожелав мне «держаться». Через несколько минут он возвращается с парой резиновых сапог в одной руке и бейсболкой с логотипом яхты в другой.

— Будет грязно, — предупреждает он, протягивая мне сапоги. Потом надевает кепку мне на голову, бережно вытягивая мой хвостик через отверстие сзади и приговаривая шепотом: «Вот так». Его ореховые глаза опускаются на мои губы, как будто он собирается снова меня поцеловать, но потом он моргает — и отводит взгляд.

— Готова?

— Готова ли я надрать тебе задницу в соревновании по рыбалке? — спрашиваю я, надвигая козырек бейсболки пониже на глаза, а потом засовывая ноги в огромные ботинки. — Спрашиваешь!

Он смеется и качает головой:

— Ладно, ты слушала, что там капитан говорил обо всем этом. Но я уверен, что в этот момент ты думала о моем обнаженном теле или о покупке новой косметики для волос, так что я, пожалуй, повторю: эта яхта ходит на палтуса, морского окуня и сибаса. Палтус бывает довольно крупный, но не беспокойся. — Он обаятельно улыбается мне: — Я помогу тебе его вытащить.

— Да будет тебе известно, что я регулярно занимаюсь кикбоксингом, — сообщаю я, притворяясь обиженной. — А еще я плаваю на серфе.

— Верно, но ты не сможешь тащить рыбу из воды ногами. — Он берет мои тонкие руки и трясет ими, как куриными крыльями, а потом забирает мою удочку и забрасывает ее в воду, прямо в глубину. Рыбка, болтающаяся на крючке в качестве наживки, плюхается в воду с тяжелым шлепком, и Финн, улыбаясь, передает мне удочку: — Поставь ее в стойку. Иначе руки устанут, если ты будешь сопротивляться течению, пока мы плывем.

Я делаю то, что он говорит, и смотрю, как он забрасывает свою удочку.

Он выглядит таким довольным, и я разрываюсь между желанием, чтобы вся Америка могла любоваться этим его выражением лица на огромных HD-экранах, и желанием, чтобы это удовольствие было доступно только мне.

— Ты думаешь, камера будет тебя раздражать, когда ты будешь это делать? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами:

— Не так сильно, как мысль о том, что это шоу на самом деле вовсе не о рыбалке.

— Но если оно все-таки будет о рыбалке? — не уступаю я. — Что, если это будет твоим условием?

Он снимает кепку и чешет голову мизинцем.

— Да. Не знаю.

Я думаю, ни один из нас не хочет сейчас думать об этом, потому что мы оба замолкаем, смотрим на воду и птиц и, пожалуй, больше, чем на что-либо еще — друг на друга.

* * *

РЫБА КАК БУДТО чувствует, что Финн гораздо быстрее избавит ее от страданий, чем я, и он успевает вытащить трех рыбин — два морских окуня и огромный палтус — еще до того, как у меня клюнет впервые. Если бы я сказала, что мне их жалко и неприятно смотреть, как он с ними расправляется, я бы солгала. Нет ничего лучше, чем смотреть, как Финн затаскивает на палубу сорокафунтового палтуса.

Впрочем, это тоже не совсем правда. Секс с Финном на палубе — вот что могло бы быть лучше… но ненамного. Солнце на открытой воде пригревает не на шутку, и он снял свою толстовку: вид его загорелых рук, которыми он тянет и наматывает леску на катушку, — это… это… это может вызвать у меня спонтанный оргазм.

— Будет жалко уезжать отсюда, хоть я и провел здесь всего пару недель, — говорит он, не замечая моей улыбки, и забрасывает удочку в воду. Я моргаю, приходя в себя от созерцания Финна Великолепного, и жду, чтобы он объяснил, что имеет в виду. Мне-то лично кажется, что, судя по тому, что я вижу сегодня, он ничего не желает так страстно, как вернуться к своей жизни на воде.

— Жалко почему?

И он удивляет меня, когда произносит:

— Не думаю, что мне понравится отсутствие возможности видеть тебя всегда, когда я захочу.

Это совсем не то, чего я ожидала. Я ожидала, что он скажет, что будет скучать по погоде Северной Калифорнии, или по идеальному буррито, или по посиделкам с Оливером и Анселем…

Больше всего мне сейчас хочется броситься к нему, взять его лицо в ладони и поцеловать так, как я никогда никого не целовала раньше, чувствуя облегчение, что он почти идеален.

Вместо этого я говорю:

— Я думала о тебе, когда мастурбировала сегодня ночью.

Он сгибается пополам и разражается смехом, когда я это произношу. Потом выдавливает из себя:

— Правда?

— Абсолютная.

Когда он выпрямляется, я вижу краску смущения у него на лице чуть ниже того места, куда падает тень от козырька кепки. Это что-то новенькое.

— И я тоже, — признается он.

— Да?

— Да.

— И как я была? Хороша?

Он поворачивается и смотрит на меня:

— Ты сосала мой член как чемпион, Рыжик.

— Это я могу. — Я гордо вздергиваю подбородок.

Он разматывает свою леску на пару футов:

— Ты можешь.

Я всегда думала, что, когда влюбляешься, это означает нервничать, переживать, волноваться. Я никогда не думала, что влюбленность — это когда чувствуешь себя рядом с кем-то настолько спокойно, оставаясь самой собой. Мне хочется сказать ему: «Мне кажется, я люблю тебя» — но я не делаю этого, потому что в ответ ожидаю услышать только какое-нибудь сочувственное хмыканье, да и согласна, что момент для этого неподходящий.

Я смотрю на него, на его угловатую, покрытую щетиной челюсть, длинную загорелую шею, на руки, которые дают мне такое чувство защищенности, о котором я даже не мечтала. Или мечтала? Разве не это чувство всегда раньше давал мне папа, ведь до последнего времени именно он был не только моим внутренним голосом, но и моей скалой, моей защитой. Я точно знаю: я всегда хотела такого мужчину в своей жизни, который может оправдать эти мои ожидания.

Я чувствую острую боль в груди, которая становится все сильнее по мере того, как я понимаю: этот упрямый, страстный, верный Финн — именно тот, кого я всегда надеялась найти.

Он смотрит на воду, прищурившись, и мне интересно, о чем он думает. Его грудь поднимается, когда он делает глубокий вдох, а когда выдыхает, он закрывает глаза и, судя по выражению его лица, чувствует то же самое, что и я.

Я понимаю, что права, когда он открывает глаза и смотрит на меня. И это ужасно, потому что есть одна вещь, которую я точно знаю о своем сердце: оно не легкомысленно. Если кто-то попадает в него, этот кто-то остается в нем навсегда.

Я открываю рот, чтобы сказать что-нибудь (понятия не имею, что это будет, просто эмоции рвутся из меня наружу), но именно в этот момент удочка передо мной начинает дергаться, а вся ее верхняя часть уходит под воду.

— Ого, ничего себе, — удивляется Финн, глаза его вспыхивают от возбуждения, он делает шаг вперед и подтаскивает меня к моей удочке. — У тебя клюнуло!

Рыбалка с отцом на реке в Северной Калифорнии, когда мне было двенадцать, совершенно не подготовила меня к процессу вытаскивания рыбы из океана. Когда у тебя на крючке девятидюймовая речная форель, даже твои тощенькие двенадцатилетние ручки могут намотать удочку, чтобы вытащить ее. А здесь каждый мускул моего тела напряжен и вся моя сила направлена на борьбу с этим морским чудовищем. Я тяну удочку, наматываю леску буквально по сантиметрику, и каждый — маленькая победа. У меня за спиной Финн орет и улюлюкает, как будто я подсекаю большую белую акулу. Пара мужчин прибегают посмотреть, что у нас происходит, и тоже подбадривают меня криками.

— Ты не хочешь, чтобы я его вытащил? — перекрикивает весь этот балаган Финн.

— Мать твою, нет!

Но теперь я понимаю, почему он снял свою флиску. Я вся потная, просто вся, я проклинаю тот момент, когда я решила, что морская рыбалка — это хорошая идея. Но когда я вижу первый проблеск чешуи палтуса на своем крючке и по шипам на его спине определяю его примерные размеры, у меня начинает кружиться голова.

— Моя рыбина намного больше твоей! — ору я.

Финн встает у меня за спиной, чтобы помочь мне тащить и наматывать леску. Это продолжается уже больше десяти минут, и мои руки уже начинают дрожать и неметь. Вдвоем мы вцепляемся в удочку, тянем, тянем, тянем, и наконец палтус выпрыгивает из воды — и он великолепен. Он шлепается на палубу, и это мой самый нелюбимый момент. Но Финн берет его и делает что-то так быстро, что я почти не замечаю, и вот рыбина уже не трепыхается. Финн дает ее мне и показывает жестом, что я должна взять ее за жабры, чтобы он мог сделать фотографию.

На ощупь она очень холодная. Мне приходится держать рыбу обеими руками, настолько она большая. Это самая большая рыба из всех, что мы сегодня поймали, и гордость меня просто распирает, хотя все равно это чувство не идет ни в какое сравнение с тем, которое возникает, когда Финн смотрит на меня, поднимая телефон.

— Держи его, малыш, — просит он тихо, и глаза его сверкают от гордости за меня. — Дай-ка мне рассмотреть эту рыбку.

Руки у меня дрожат от ее тяжести, но я держу ее, чтобы он посмотрел. Он делает фото, а потом идет ко мне, забирает палтуса и несет Стиву, чтобы тот его пометил для нас.

— Мы поговорим о том, что ты только что назвал меня «малыш»? — спрашиваю я, когда он возвращается и снова ставит мою удочку в стойку.

Я скорее чувствую, чем слышу его тихий смех, когда он поднимается и целует меня в макушку:

— Нет.

Я делаю все, что могу, чтобы спрятать глупую улыбку, в которой расплывается мой рот. У меня голова идет кругом, и я так переполнена эмоциями, что готова станцевать диснеевское попурри прямо здесь, на палубе этой лодки, в которой полно просоленных старых мужиков.

* * *

КОГДА МЫ возвращаемся в доки, я извиняюсь и ускользаю в туалет. На самом деле мне нужно позвонить и узнать о маме. Мы провели все утро и полдня без сотовой связи. Это было одновременно и прекрасно, и страшно. А вдруг что-то случилось за это время?

Папа отвечает после первого гудка, голос его звучит расслабленно и легко:

— Привет, Тюльпанчик.

— Привет, папан. Как там наша королева?

— Хорошо, — успокаивает меня он. — Мы только что пообедали.

— Так все нормально? Никаких осложнений?

Папа на том конце провода вздыхает, и я вздрагиваю, понимая, что веду себя как маньяк. Нам же как минимум пять раз объясняли врачи, что первый курс химии будет относительно легким для мамы, а вот следующие будут значительно тяжелее.

— Тебе нужно взять себя в руки, — советует папа, и я слышу, что он улыбается, но в то же время знаю, что он говорит серьезно: — Это долгий путь.

Вздыхая, я соглашаюсь:

— Я знаю, знаю.

— Как порыбачили?

— Это было потрясающе. Я влюблена!

— В спорт? Или в парня?

Теперь моя очередь вздыхать:

— Может быть, в обоих.

— Отлично. Приводи Финна сегодня. Я сказал Сальваторе, что буду уже свободен, когда в апреле начнут снимать «Освобождение Горизонта».

Сегодня вечеринка, которую устраивает папин коллега и хороший друг Сальваторе, чтобы отметить запуск нового проекта Сэла. «Освобождение Горизонта» — их новая надежда на «Оскар», душераздирающая драма, которая, по словам папы, разыгрывается (барабанная дробь!) на корабле. Если честно, я с трудом могу представить себе Финна на этой вечеринке, но дрожь в коленях при мысли об этом только добавляет мне решимости и сил противиться своим собственным инстинктам. Раз Финн один из Моих Людей — значит, он принадлежит и этому миру, не важно, знает он там кого-нибудь или нет.

Кроме того, папа подписывается на проект, который предполагает начало съемок уже через шесть месяцев, и от этого у меня на сердце становится тепло. Это так оптимистично по отношению к маме.

Я возвращаюсь на пристань и нахожу там Финна, который заглатывает чипсы из огромного пакета. Он предлагает и мне тоже — я набираю целую горсть. Я и не чувствовала, насколько голодна, пока не ощутила вкус сухой соленой картошки во рту.

— Хочешь пойти на вечеринку сегодня вечером? — спрашиваю я с набитым ртом.

Он интересуется с таким же полным ртом:

— Что за вечеринка?

— Киношники. Шикарно. «Мартини» и оливки.

Пожимая плечами, он говорит:

— Ты назначаешь мне свидание?

Я засовываю очередную пригоршню чипсов в рот и киваю.

Он улыбается и смахивает соль с моего подбородка:

— Конечно, Рыжик.

* * *

ФИНН УЖЕ ОДЕТ и ждет меня на улице перед домом Оливера, когда я заезжаю за ним в семь. На нем та же одежда, что и во время его встречи в Л-А, но сегодня он выглядит значительно лучше. Он более расслаблен. Заметно, что он провел весь день на воздухе. Поцелованный солнцем Финн — это наповал.

Он залезает на пассажирское сиденье, ругая мою крошечную машину, а потом смотрит на меня.

— Ого, — говорит он. — Выходи.

— Что? — пугаюсь я, оглядывая себя, чтобы удостовериться, что я не пролила на себя апельсиновый сок, когда хлебала его прямо из бутылки на пороге дома.

— Я хочу посмотреть на тебя, — объясняет он, наклоняясь и открывая мою дверь изнутри. — Выходи и дай мне тебя рассмотреть.

— О. — Я вылезаю, разглаживаю платье на бедрах и встаю перед машиной. Финн не выходит за мной — он только откидывается на спинку сиденья и смотрит на меня через лобовое стекло. Я вижу, как его губы произносят: «Боже…»

— Что? — кричу я.

Качая головой, он произносит:

— Ты выглядишь потрясающе.

Я осматриваю свое платье. Оно сапфирово-синее (мой любимый цвет), с узким лифом и расклешенной юбкой, которая заканчивается чуть выше моих колен. Я нацепила босоножки на шпильках и с ремешками, а на шею повесила простую золотую цепочку с кулоном в виде стрелы, которую папа подарил мне на восемнадцатилетие. Если честно, я не особо заботилась о своем сегодняшнем прикиде, и мне даже немножко смешно, ведь в тот вечер, когда я хотела выглядеть по-настоящему шикарно, Финн без конца надо мной подшучивал. А сейчас, когда я просто нацепила что попало, по дороге хлебая апельсиновый сок, как алкоголик с похмелья, он, кажется, лишился дара речи.

Когда я сажусь обратно в машину, он немедленно наклоняется, берет мое лицо в ладони и смотрит на меня, сердце его бьется часто и тяжело, а потом он прижимается своими губами к моим. И как только наши лица соприкасаются, его губы открываются и он выдыхает негромко «О…», а потом придвигает ближе и берет мою нижнюю губу своими. А когда я чувствую дразнящее прикосновение его языка — все, я сдаюсь.

Мои руки запутываются у него в волосах, и я хочу больше — так сильно, что почти схожу с ума. Я хочу чувствовать его всего каждой клеточкой моего тела. Он издает такие глубокие и тихие звуки, их вибрация как будто проникает внутрь меня, внутрь моих костей, обезоруживает меня, разбивает на кусочки, которые живут отдельной от меня жизнью: руки, которые дрожат, кровь, которая так быстро струится по жилам, ноги, которые поднимают меня с сиденья и запрыгивают к нему на колени. Он хватается за рычажок сбоку, откидывает сиденье без всякого труда, и я обрушиваюсь на него, обхватив ногами его колени. Он опрокидывает меня на спину, ложится сверху, и я кричу, когда чувствую, как его толстый член упирается мне между ног.

Его стон как будто нажимает какую-то кнопку внутри нас, кнопку, которая выпускает на волю безумие. Мне плевать, что мы в машине посреди улицы. Здесь тихо. И уже смеркается. Мы с тем же успехом могли бы быть сейчас на каком-нибудь необитаемом острове — мне совершенно все равно.

Почувствовать его, впустить в свое тело и ощущать его. Я слишком долго ждала.

Он одним движением оказывается сверху, просовывает руку между нами, чтобы расстегнуть молнию на брюках, и спускает их на бедра, и я чувствую его обнаженный член на моем бедре: кожа его удивительно горячая и нежная, и она обтягивает нечто такое несокрушимое и твердое. Его пальцы возятся с моими трусиками, оттягивая их в сторону — он даже не тратит время на то, чтобы их снять, кончики пальцев ищут и находят меня, мокрую и изнывающую от желания, а неразборчивые звуки, которые я издаю, подсказывают ему, где нужно быть.

— Мы делаем это? — хрипит это.

Я отчаянно киваю, и он прижимается ко мне, входя внутрь. Все это происходит так быстро, он уже глубоко внутри меня, и мы оба задыхаемся, потому что это так хорошо. Так хорошо!

Его взгляд ищет мой, и облегчение на его лице заставляет меня дрожать и чувствовать себя хрупкой, как тонкое стекло. Мне так не хватало этого, мне так это нужно.

Я думаю, мне нужен он. Он садится, целует меня влажно и беспорядочно, стонет мне в зубы, он глубоко во мне, он издает эти короткие прекрасные стоны удовольствия каждый раз, когда я двигаюсь вперед и назад, и шепчет: «Вот так… ах… как хорошо… господи, детка… я не могу…» Потом замолкает и осыпает поцелуями, слегка прикусывая, мои губы, подбородок, шею. И снова нетерпеливые стоны: «Пожалуйста… пожалуйста… я не могу…»

Его рука между нами, и два его пальца нежно ласкают меня там, где мне это так нужно. Из его горла вырывается хриплый рык, и я слышу тихие вздрагивающие стоны, которые издаю сама, умоляющие, я так близко…

— О черт, я кончаю, — задыхается он, когда я рассыпаюсь на кусочки.

Я закидываю голову назад и кричу, и он кричит вместе со мной, выгибаясь на сиденье и сладострастно вкручиваясь в меня как можно глубже. Мое тело напрягается, и как будто все сосредоточивается вокруг него. Кажется, что это длится вечность — мой оргазм, и то, как я целую его, и его руки на моем лице, и те звуки, которые он издает, прижавшись ко мне в моей крошечной машинке с открытыми окнами, на закате дня в разгар бабьего лета.

Я люблю его.

Я его люблю.

Я прижимаюсь к его груди — на грани слез. Это такое наслаждение, которое я едва могу вынести — быть с ним вот так, как сейчас, даже если это происходит на переднем сиденье моей машины, а юбка моего платья задрана и закручена вокруг меня. Он кажется таким мощным, а стук его сердца отдается эхом у меня в ушах.

Финн двигается внутри меня, его прерывистое дыхание касается моих волос.

— Харлоу… — говорит он тихо с долгим выдохом.

— Я знаю, — соглашаюсь я. — Черт возьми, это было потрясающе.

— Нет… — Он берет меня за плечи, поэтому я сажусь прямо и чувствую его внутри, он все еще твердый. — Детка, мы… ничего не использовали. — Его лицо так близко к моему, взгляд ищущий и встревоженный: — Я не надел презерватив.

Я издаю стон и начинаю слезать с него, но потом замираю, вспомнив, что мы в одежде. Мне совсем не хочется изображать Монику Левински в своем синем платье на вечеринке:

— Можешь подать мне салфетку из бардачка?

Он кивает, тянется мне за спину и каким-то образом умудряется достать салфетку. Это очень яркий момент, и он являет собой такой разительный контраст с дикой страстью буквально минуту назад, что я чувствую головокружение. Как только я пытаюсь отстраниться, он берет двумя пальцами мой подбородок и шепчет:

— Ш-ш-ш, подожди, подожди, иди сюда.

Я снова подаюсь вперед, закрыв глаза и отдавшись ощущению, как будто я растворяюсь в нем, а он тихо стонет, запуская руку мне в волосы и притягивая меня к себе. Его язык скользит по моему, на этот раз нежно. Сердце у меня вырывается из груди от волнения и от огромного количества адреналина из-за начинающейся паники.

— Ты в порядке? — спрашивает он меня в губы.

Я киваю:

— Не верится, что мы это сделали.

— Мне тоже.

— Думаю, нам стоит помыться перед вечеринкой.

Поправляя одежду, мы выбираемся из машины. Около входной двери он достает ключи из кармана и, не глядя мне в глаза, тихо спрашивает:

— Ты принимаешь таблетки?

— Нет.

Я пытаюсь высчитать, в какой фазе цикла нахожусь, но мне не хочется сейчас думать о нежелательных последствиях незащищенного секса, который у нас произошел. Мне хочется оставаться в состоянии счастья, в расслабленном, благостном настроении и наслаждаться своим открытием, что я по уши влюблена в Финна Робертса.

— Все будет хорошо, — говорю я ему безо всяких на то оснований. Это так здорово звучит! И как только я произношу это, я тут же начинаю верить в это сама. Все будет хорошо! Все будет очень хорошо!

Он кивает и проходит внутрь, ведя меня по коридору к маленькой ванной рядом с его комнатой. Я поворачиваюсь и смотрю через открытую дверь спальни, как он останавливается и вынимает мочалку из шкафчика в коридоре. Его чемодан стоит открытый, на постели, и он заполнен аккуратно сложенными вещами.

— Ты уезжаешь завтра?

— Может быть, — пожимает он плечами и добавляет: — Ну, наверное, нет. Не знаю.

Кивнув в сторону ванной, он пропускает меня вперед. Включив кран с горячей водой, он подставляет под струи руку, а потом смачивает мочалку:

— Иди сюда.

Я смотрю, как он, опустившись на колени, ведет ею по моему платью, и закрываю глаза, когда его рука скользит вверх по моему бедру, вокруг бедра, и вот он спускает мне трусики до колен. И я ахаю, когда он ласково проводит теплой мочалкой мне между ног.

— Хорошо? — спрашивает он.

— Да.

Вообще-то больше чем хорошо. Я на небесах:

— Это очень приятно.

Он забирается мне под платье второй рукой, обхватывает пальцами мое бедро и сжимает:

— Я имею в виду, ты в порядке?

— А ты в порядке? — отвечаю я вопросом на вопрос.

Он смотрит на меня, искренне улыбаясь, в уголках глаз у него собираются морщинки:

— Да, я в порядке.

— Даже если я залетела?

— Да. Мы что-нибудь придумаем.

Я сглатываю и киваю.

— Тогда я тоже в порядке.

Выражение лица у него становится решительным, и он выпаливает:

— Скажи мне, что для тебя это был не просто секс.

Развернувшись, я запускаю руки ему в волосы и привлекаю его к себе:

— Просто секс давно остался в прошлом. Мне кажется, именно поэтому я и хотела остановиться. Слишком много всего происходит. У нас обоих, — добавляю я.

Он задирает подбородок, чтобы взглянуть на меня, и утыкается им мне в пупок.

— Мы ведь все равно будем пробовать сделать это, да? То есть… — Он нервно сглатывает. — Я действительно очень хочу тебя, но теперь все не так, как было до этого.

Я закусываю губу, мне так хочется забыть обо всех тревогах последних двух недель — о страхе за маму, о том, что я использовала Финна, чтобы отвлечься, но в результате так растворилась в нем, что теперь мне страшно, потому что я хочу гораздо больше, чем мы оба можем себе позволить. И вот он говорит, что хочет того же самого.

Закрыв глаза, я думаю о телешоу, об условии, что у него не должно быть постоянных отношений, о том, что на самом деле скрытой целью этого шоу является показать его романтические отношения на экране. Самый простой выход для него — подписать контракт, а это значит, что наши отношения с ним станут невозможны. И даже если он откажется от шоу и уедет домой, чтобы попытаться спасти свой бизнес, то мы не сможем видеться, потому что ему придется работать еще больше, чем сейчас.

— Я так сильно этого хочу, что, кажется, даже дышать не могу. — Он сжимает рукой заднюю поверхность моего бедра, чтобы я взглянула на него сверху вниз. — Я пытаюсь сосредоточиться на том, что происходит дома, но не могу думать ни о чем, кроме этого.

— Я тоже этого хочу. Только я не знаю, как это все устроить.

Он встает, целует меня в подбородок и специально приводит меня в замешательство, предлагая:

— Мы можем пропустить вечеринку, и тогда я могу тебе показать.

Не успела я ответить «Конечно!», как вдруг замолкаю. Что-то щелкает у меня в мозгу, будто тумблер включается. Существует способ спасти его бизнес без участия в шоу, и этот выход был у меня перед глазами все это время.

* * *

МЫ ПОЯВЛЯЕМСЯ НА ВЕЧЕРИНКЕ, держась за руки. Что-то случилось между нами, какая-то преграда рухнула, и это такая болезненная нежность, что мне хочется кидаться на него всякий раз, когда он смотрит на меня, или заговаривает со мной, или кладет руку мне на бедро и пробегает пальцами по нему, как будто это нечто, созданное специально для него.

Папа, который сегодня пришел один, без мамы, видит, как мы входим в кухню, и, извинившись, отделяется от группки болтающих, чтобы подойти и поздороваться с нами.

— Ты, должно быть Финн, — улыбается он, подавая ему руку. — Я отец Харлоу, Александр Вега.

Из парней, с которыми я встречалась, только двоих я познакомила с отцом. И во время этого знакомства они все время заикались, мямлили и нервничали. И на самом деле это можно понять: все-таки мой отец дважды получил «Оскара», и его имя хорошо известно в кинематографических кругах. К тому же он высокий, мускулистый и умеет казаться грозным, когда этого хочет.

Но в данный момент (и я могу сказать это точно) он не хочет. Да и в любом случае это не имеет значения, потому что Финн, который, по общему убеждению, очень неловок в общении, приветствует его крепким рукопожатием и уверенной улыбкой, произнося:

— Большое спасибо за то, что пригласили меня.

Мой отец обнимает Финна за плечи и ведет его в глубь комнаты, чтобы представить присутствующим. Он кивает мне, чтобы я шла за ними, но мне больше нравится смотреть, как эти двое разговаривают с коллегами отца и как между ними возникает мужская дружба: я никогда раньше не видела, чтобы мой отец так общался с парнем, с которым я целовалась.

Я иду на кухню, чтобы налить себе выпить, и здороваюсь с дочерями Сальваторе. Они на шесть и восемь лет старше меня и все еще живут с родителями: Валентина и Екатерина — самые избалованные дети в киношном мире, которых я знаю. Но мне проще быть с ними дружелюбной, чем избегать их, потому что у папы с Сэлом больше половины проектов — общие.

Я целую обеих в щечки и улыбаюсь, потому что на этот раз Валентина пахнет «Шанелью», а Екатерина — чем-то новым, Prada Infusion d’Iris, возможно. Их самая страшная ссора, после которой они не разговаривали три месяца, произошла два года назад и была вызвана именно тем, что они не могли решить, какая из сестер будет использовать «Шанель № 5» в качестве своего аромата.

Именно такой когда-то представлял меня Финн.

— Твой парень — это, конечно, нечто, — говорит Валентина, указывая подбородком на Финна.

Я наливаю себе стакан газированной воды:

— Это да.

— Такой крепкий, — мурлычет она.

— Мне нравятся «белые воротнички», — подхватывает Екатерина.

О, ну вот и оно. Я смотрю в комнату на Финна и понимаю, что они имеют в виду, хотя он и одет в классические брюки и классическую рубашку: он выглядит здесь неуместно. Он слишком мускулист, что противоречит общей голливудской тенденции субтильности, волосы у него коротко пострижены, и стоит он, широко расставив ноги, как будто постоянно на палубе корабля при качке.

— У него рыболовный бизнес, — сообщаю я.

— Оу, — восклицает Екатерина. — Ниша!

Я выдавливаю улыбку, которая становится искренней, когда в кухню входит их отец, и я поднимаю к нему голову, а он наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку. Дочери у него, возможно, и невыносимые, но сам Сальваторе для нас с Беллами стал как будто вторым отцом.

— Как поживает моя дорогая девочка? — спрашивает он.

— Я поживаю фантастически. Поздравляю тебя с новым делом, Красавчик. Ты, наверное, взволнован.

— Очень. И очень хочу, чтобы твой отец тоже взошел на борт этого корабля, чтобы он тоже работал над «Освобождением Горизонта».

— Так вроде бы он уже там, — недоумеваю я.

— И теперь мне нужно, чтобы ты тоже начала на меня работать, и тогда мир станет совсем идеальным.

Я делаю глубокий вдох и произношу:

— На самом деле, Сэл, я как раз об этом хотела с тобой поговорить.

* * *

ФИНН ПРИЖИМАЕТ МЕНЯ к стене около моей квартиры, рыча мне в шею что-то насчет того, что я слишком долго ищу ключи.

Мы чуть не съехали с дороги на обочину четыре раза по пути к моему дому, потому что его руки были у меня под платьем, его губы — у меня на шее, а его пальцы тащили мои к его коленям, когда он выпустил на свободу свой член и шепотом уговаривал меня его потрогать: «Ты сводишь меня с ума, Харлоу. Ты ведь вылижешь его дочиста, когда мы доедем?»

Он был скользким и набухшим, когда я гладила его по всей длине. Я ласкала до тех пор, пока он не приподнял бедра на своем сиденье и не начал тихо рычать в ответ на каждое легкое касание головки его члена моей рукой, в то время как другая моя рука направляла его. Я подвела его к самому краю — такого возбужденного и тяжело дышащего — и припарковалась у дома.

Он простонал, останавливая мою руку: «Только не в машине».

Эхо от звона металлического колечка моих ключей разносится по коридору, когда я вытаскиваю их из сумочки, и Финн, по-прежнему возбужденный, выхватывает их у меня из рук, открывает дверь и буквально вталкивает меня внутрь. Я оказываюсь на спине на полу в мгновение ока, еще до того, как раздается звук захлопывающейся двери квартиры.

Финн нависает надо мной, словно хищник, которому наконец удалось догнать добычу. Я провожу рукой по его телу и нащупываю толстую, твердую опухоль у него в штанах спереди, намереваясь завершить то, что начала в машине. Но он, кажется, уже сумел овладеть собой: он останавливает мою руку и убирает ее.

— Когда я встретил тебя там, в баре, в июне, — начинает он, пробегая взглядом по моим губам, волосам, шее, — ты подошла ко мне, оглядела с ног до головы, как будто оценивая, а потом уселась рядом со мной и заявила: «Я люблю текилу со льдом». Это было так… как будто жидкость медленно растеклась по стулу. Ты была такая чертовски красивая.

— Как нефтяное пятно?

Он проводит рукой по лицу, глаза его искрятся моей любимой, фирменной улыбкой Финна:

— Точно. И я сразу понял, что никогда не смогу от тебя отмыться.

Мы оба начинаем смеяться, а потом его лицо становится серьезным.

— Я никогда ни с кем не мог быть самим собой, только с тобой. — Он наклоняется и целует меня. — Просто тогда я думал, что ты хочешь только трахаться, поэтому мысли у меня были только в этом направлении. Я не думал, что мы так подходим друг другу.

— Я тоже, — тихо признаюсь я. — Я думала, что ты такой же, как все остальные парни, и что я очень скоро в тебе разочаруюсь.

— Ну это еще вполне может оказаться правдой. — говорит он, целуя мой подбородок. — Просто мне может понадобиться больше времени, чем другим, чтобы разочаровать тебя.

То, что он делает, так приятно… Просто его губы у меня на горле, его пальцы, легко поглаживающие мои бедра, — под платьем…

— Бери столько времени, сколько тебе нужно, — бормочу я.

Раздевая меня, он приговаривает: «Тебе нравилось смотреть на меня на сегодняшней вечеринке?»

Одна из моих туфель, а потом и другая летят на пол: «Да».

Мне действительно это нравилось. Нельзя сказать, что он был в своей стихии, но он старался ради меня, и довольно успешно, на мой взгляд. Это то, что мы будем делать друг для друга. Я считаю, мы будем искать точки соприкосновения и жить так.

— Ты представила меня как своего парня этим двум сестричкам Кардашьян на кухне?

Его руки проникают мне под платье и скользят по бедрам, потому что он снимает с меня трусики. Медленно, слишком медленно для моего состояния.

Я прижимаюсь к нему, помогая:

— Я не говорила о тебе в этом смысле, но твои фанатки, кажется, были разочарованы, что это может быть правдой.

Он легко поворачивает меня, чтобы дотянуться до спины и расстегнуть мне платье:

— Ты дала понять, что я занят?

— Они это поняли сами, — усмехаюсь я, выгибаясь, чтобы он мог стянуть с меня платье. Когда я оказываюсь совершенно голой, он смотрит на меня так, словно обед на День благодарения, королевская корона и разворот «Плейбоя» сосредоточились в одном обнаженном теле.

Я добавляю:

— Они могли понять это по одному тому, как ты смотрел на меня.

Он хмыкает, расстегивая рубашку:

— По тому, как я на тебя смотрел?

— Да.

Он сбрасывает рубашку и ложится рядом со мной — такой огромный.

— И как я на тебя смотрел?

Мускулы напрягаются у него под майкой, и кажется, что она еле сдерживает напор его бицепсов, его грудной клетки. То, как майка небрежно заправлена спереди в его черные классические брюки… О боже!

Он проводит теплой ладонью по моему животу, задерживая огромную руку на моих ребрах:

— Рыжик?

— Тс-с-с, Пуделек. У меня тут ответственный момент с Джонни Кастлом из «Грязных танцев».

— Это хорошо или плохо? — спрашивает Финн, наклонившись, чтобы лизнуть мою шею.

— Я несла арбуз[4].

Он подается назад и смотрит на меня, а потом принюхивается:

— Насколько ты пьяна?

— Да ради всего святого, парень, я вообще не пьяна. Давай раздевайся или сунь эти губы мне между ног!

Я жду, что он будет хорошим мальчиком и подчинится, он ведь был весь вечер таким хорошим! Но меня ждет разочарование. Поднявшись, он тянет меня за руку и поднимает тоже, обнимая обеими руками за талию:

— Я не собираюсь трахать тебя на полу.

— Тогда зачем ты меня туда положил?!

— От нетерпения или, может быть, от неуклюжести.

Я смеюсь: в теле Финна нет ни одной неуклюжей косточки, зато в нем совершенно точно 206 косточек нетерпения.

Он ведет меня по коридору в спальню, даже не взглянув в сторону шкафа.

— Ты меня не свяжешь сегодня? — Он качает головой. — Но мне это нравится.

Я слышу, как он тихонько смеется:

— Мне тоже это нравится. Просто я не хочу делать это каждый раз, когда мы вместе.

— Тогда я буду хватать тебя руками везде, — говорю я, словно угрожая.

— В том и суть. — Он поворачивается, склоняется с поцелуем к моей шее и медленно вдыхает мой запах.

Опустив руку, я высвобождаю футболку из брюк:

— Значит, веревка на самом деле не для рабства. Это…

— Иногда да, — соглашается он тихо, присасываясь к жилке у меня на шее. — Мне нравится свобода, которую это дает мне, — касаться тебя так, как я хочу. Мне кажется, мы оба понимаем, что я люблю контролировать.

Я смеюсь, и мой смех тут же превращается в стон, когда его рука пробегает по моему плечу и опускается мне на грудь.

— Но мне нравятся еще и свидетельства.

Я закусываю губу, хмурясь, пока пытаюсь расстегнуть его ремень, брюки и стянуть их ему на бедра.

— Свидетельства?

Он не сводит глаз с моих губ, освобождаясь от одежды.

— Мне нравится оставлять следы. Нравится видеть, как ты возбуждена, смотреть, как ты утром ходишь по-другому, потому что я трахал тебя ночью так хорошо, что у тебя ноги подкашиваются, — Финн проводит языком по моему горлу, заставляя меня дрожать. — Помнишь, как ты выглядела в то утро, когда я увидел тебя в «Старбаксе»? Ты никогда не будешь выглядеть так после ночи со мной!

У меня перехватывает дыхание, когда он сильно присасывается к моему плечу, оставляя на коже засос.

— Мне нравится видеть, что я делаю с тобой, — продолжает он, — и особенно смотреть на тебя, потому что я понимаю, как сильно ты мне доверяешь. И то, что я могу доставить тебе такое удовольствие, сводит меня с ума. Веревка — это всего лишь очень удобное…

Он отрывается от моей шеи и целует мои губы, подбородок, щеку, а потом приникает к моему уху и шепчет:

— Очень удобное средство управления.

— О! О господи. — Я выгибаюсь, кожа у меня горит. Клянусь, если он коснется меня сейчас между ног, я просто взорвусь, как бомба. — Ты такой властный, — бормочу я, изгибая шею, чтобы ему было удобнее.

— Да, — соглашается он. — Именно так.

Не сводя с меня глаз, он осторожно укладывает меня на постель и нависает надо мной. Он кажется таким огромным в этой темной комнате, будто целая планета зависла над моей кроватью.

Медленно опустив голову к моей груди, он лижет мой сосок, посасывает и играет с моими грудями, пока верхушки их не набухают и не начинают ныть и гореть огнем.

— Например, вот так, — шепчет он, наклоняясь, чтобы лизать, и сосать, и зажимает сосок между губ, и моя кожа начинает поблескивать в сумраке комнаты. — Мне нравится, когда они твердые и мокрые…

Он снова наклоняется и кусает меня чуть ниже соска. Его зубы сжимаются все сильнее и сильнее, пока я не перестаю чувствовать что-либо еще, кроме этого давления, и острого наслаждения, и боли, боли, боли…

— Ай! — вскрикиваю я, и в ту секунду, когда мне кажется, что он сейчас прокусит меня до крови, он выпускает сосок изо рта и обводит языком место укуса, нежно целуя его.

— Приятно? — спрашивает он.

Я собираюсь ответить: «Черт, нет!» — но боль уходит, а на ее место приходит ощущение, которое нельзя сравнить ни с чем, что я испытывала до этого: ощущение горения и острейшего наслаждения одновременно. От укуса остается крошечный след, и у меня в груди рождается неутолимый голод. Я хочу, чтобы его рот вернулся туда, чтобы он сосал, и ласкал, и кусал меня снова.

— Еще, — выдавливаю я из себя.

Глаза Финна победно вспыхивают при виде моей реакции: руками я притягиваю его голову к своей груди, выгнувшись на постели дугой. И очень бережно он оставляет следы глубоких укусов по всей моей груди — вокруг сосков и сразу под ними, по бокам и на нежной поверхности ареол прямо под торчащими вверх сосками.

Он целует места укусов, облизывает и посасывает, пока моя кожа не становится влажной и не начинает поблескивать, и я еле сдерживаюсь, чтобы не кричать. Он поднимает мою руку и подводит ее к этим крошечным отметинам.

— Потрогай их, — предлагает он, проводя зубами от моего плеча к предплечью. — И скажи мне, что ты чувствуешь, когда я облизываю тебя.

Маленькие отметинки напоминают мне о следах от веревки, но они почему-то еще более интимны. Эти красные следы говорят о том, что и комната, и небо, и разбухшая луна за окном — всего лишь декорации для главного. Я принадлежу ему. Мое тело принадлежит ему.

Я не хочу, чтобы они исчезали, и он тоже этого не хочет, я уверена, потому что он возвращается к первому, снова устанавливая свою власть над моей кожей.

Мне нужно, чтобы его тело прижималось к моему, чтобы он продолжал, чтобы его дыхание касалось моих сосков, пока я не закричу, я хочу этого влажного, мягкого скольжения его языка по чувствительным местам от укусов. Я чувствую себя так, словно меня раскусили, пожевали и выплюнули, оставив сгорать от желания, такого сильного и глубокого, что я могу ощутить, как плавлюсь и растекаюсь под ним, готовая втянуть его в себя. Внутрь.

Он продолжает сосать, а руки его заняты другим, и вскоре я слышу, как шуршит обертка презерватива, слышу влажный звук, с которым смазанный лубрикантом презерватив растягивается по всей длине члена.

— Скажи мне, если будет слишком, — шепчет он, забираясь на меня и прижимаясь ко мне грудью, и входит в меня одним длинным, сильным движением.

Я кричу… или ругаюсь… или молюсь — не знаю. Моя плоть жаждет этого соприкосновения и в то же время боится его. Это восхитительная пытка. Места укусов пульсируют и горят, а моя грудь такая влажная, что Финн скользит по ней, со стонами двигаясь вперед-назад. О господи! От прикосновения волос на его груди моя грудь пылает и ноет, но одновременно это успокаивает и доставляет наслаждение, и, когда он поднимается, мне сразу нужно, чтобы он вернулся. Прижимая его к себе, я умоляю его: «быстрее… пожалуйста…»

— Скажи мне, что ты чувствуешь.

— Это… это… — Моя грудь пульсирует с каждым ударом сердца, и она так чувствительна, что, я уверена, он может просто провести языком по ее верхушке и…

Финн наклоняется и прижимает плоский язык прямо мне под соском и теребит его, а потом всасывает и начинает гонять во рту в том же ритме, в котором трахает меня. Я кричу, вцепившись в него.

Я чувствую, что я твоя.

Его язык охлаждает жжение, но заставляет меня выгибаться, заставляет меня умолять снова и снова, чтобы он двигался быстрее, чтобы его язык делал мою грудь еще более влажной, чтобы он…

Пожалуйста…

Пожалуйста…

Пожалуйста… заставил меня кончить.

Он стонет в меня, а я кричу под ним, задыхаясь. Звуки, которые он издает, похожи на смех и на мучительные стоны. В порыве он закидывает мои руки за голову, прижимая меня к постели, и трудится надо мной бедрами и губами, пока я мечусь под ним.

Я чувствую, как переполняюсь, взлетаю, кожа моя пылает и становится влажной, и потом я начинаю выкрикивать его имя, погружаясь все глубже в пучину невероятного, пульсирующего наслаждения, пока наконец не перестаю различать отдельные прикосновения. Есть только Финн на мне — и наслаждение, которое разливается внутри меня, и его хриплый довольный голос: «Да, вот оно. Вот оно. О черт, ты кончаешь. О черт».

Наверное, странно терять сознание, но это именно то, что он делает со мной: в такие моменты невероятного блаженства, когда я только-только кончила и он полностью растворяется во мне, все остальное в мире как будто перестает существовать. Звезды могут падать с небес, океан может выйти из берегов и затопить землю — я этого даже не замечу до тех пор, пока Финн двигает бедрами и гладит рукой мою ногу и туловище, а потом он тянется к моему подбородку, берет его в свою ладонь и говорит, что никогда ничего не хотел так, как меня.

* * *

НА САМОМ ДЕЛЕ даже если сегодня вечером случился бы конец света, я думаю, мы с Финном узнали бы об этом только утром. Финн вылезает из постели ровно на то время, которое требуется, чтобы снять презерватив и вернуться с влажной тряпкой, чтобы вытереть лубрикант с моей кожи, а потом проделать самые грязные штучки своим ртом у меня между ног.

Его язык ласкает меня, он вгрызается в меня зубами и рычит, как дикий зверь, разводит мне ноги в сторону, одной рукой удерживая мои бедра, и используя пальцы другой. Теперь я понимаю истинный смысл выражения «он ее съел». Он действительно пожирает меня.

А потом, не сводя глаз с моего тела, он вдруг скользит пальцем вниз и делает нечто настолько неожиданное, что только по тому, как я кричу и кончаю ему в рот с такой силой, с какой никогда не делала этого раньше, он может понять, что мне это нравится.

Финн целует внутреннюю поверхность моего бедра, ягодицы, пупок, хрипя: «Черт возьми».

Потом он переворачивает меня на кровати, спускает мои ноги на пол, чтобы я могла опираться о постель.

— Тебе все еще больно, развратная ты потаскушка? — спрашивает он тихонько, разрывая новую упаковку презервативов зубами.

Я поворачиваюсь и смотрю на него через плечо, с вызовом задрав подбородок:

— Нет.

— Хорошо.

Потому что, когда он располагается сзади и входит в меня так глубоко, что я падаю на кровать, я понимаю, что он собирается оттрахать меня очень жестко и очень грязно.

Это снова наш «Вегас»: дикий, одна его рука у меня на заднице, а другой он вцепился в мое бедро с такой силой, что я знаю — завтра я найду там крошечные синячки. Но только сейчас я понимаю, что такое «Вегас», чем он был для нас. Это не был его привычный «случайный секс», в котором Финн бывал властным и грубым. Это был Финн «несвязанный», Финн, который лежал рядом со мной — его прекрасной, идеально подходящей ему незнакомкой. Это теперь я понимаю, что с кем-то другим он был бы в ту первую ночь очень осторожным — неторопливые, мягкие слова, легкие движения бедер… но со мной он не мог быть таким.

Он мог быть только диким, потому что он чувствовал то же самое, что и я: это внезапное падение всех оков, когда встречаешь того, кто тебя освобождает.

Финн стягивает нас на пол, обняв рукой мою вспотевшую спину, и я чувствую, как его потная грудь прижимается к моей спине, когда он обвивается вокруг меня, входит в меня снова и немедленно начинает опять двигаться, плавно и быстро, своими огромными руками обхватив мои груди.

Он совершенно ненасытен на полу, у стены, снова на кровати — с моими ногами у него на плечах. Здесь, под его уверенными пальцами, я распадаюсь на части с криком, и его зубы впиваются мне в лодыжку. Я вижу, что он тоже близок к оргазму, но он замедляется, вцепившись в мою ногу.

— Что ты хочешь, чтобы я сделала? — спрашиваю я, поглаживая ладонями его вспотевшую грудь и опуская ноги по бокам от него.

— Это так чертовски великолепно, — отвечает он, тяжело дыша и наклоняясь, чтобы поцеловать меня. — Я хочу кончить, но в то же время не хочу.

— Нам некуда торопиться, — мурлычу я, притягивая его к себе, чтобы вся его грудь прижималась к моей.

— Я уже почувствовал тебя без защиты, раньше… — признается он тихо. — Ты хоть понимаешь, насколько ты хороша без этого долбаного презерватива? Я не могу перестать думать о том, какой теплой и сладкой ты была…

Как же я могла забыть о том, что мы сделали в машине? Смесь тоски и тревоги омрачает на мгновение мои мысли.

— Как будто я пытаюсь трахать не тебя, а эту штуку, — смеется он мне в плечо и снова начинает двигаться. Я вспоминаю, каким он был теплым, каким нежным…

Я тоже хочу ощутить это снова. Я толкаю его в грудь так, что он отстраняется от меня, и тянусь, чтобы снять с него презерватив.

— Нет, Харлоу, я не имел в виду…

— Ш-ш-ш, я знаю, — говорю я, беря влажную салфетку с постели и используя ее для того, чтобы на этот раз вытереть его. — Иди сюда.

Я ложусь на спину, подтягиваю повыше его бедра, к самому своему лицу. При всем том, что он делал для меня, он ни разу не кончал вот так.

Расставив колени по бокам от меня, он осторожно проскальзывает между моих губ мне в рот.

— Мать твою… — стонет он, зажмуриваясь. — Ты меня просто убиваешь.

Сначала его движения осторожные, короткие, но потом он становится влажным и голодным и так плотно прижимается к моему языку, что мне ничего не остается, как только издавать отчаянные тихие постанывания, когда он продвигается все дальше. Ничего в мире я не хочу сейчас больше, чем смотреть, как он медленно начинает выгибаться, приподнимаясь, как его руки распластываются по стене над изголовьем кровати, а грудь ходит ходуном от прерывистого дыхания. Он выдыхает короткое: «Сейчас…»

Я приподнимаю руками его ягодицы, скольжу в середину, массируя обеими руками их и яички.

— Если будешь так делать, я кончу тебе в рот, — предупреждает он.

Я только сжимаю сильнее руки и еще сильнее начинаю сосать, а он выгибает спину, содрогается у меня на языке и кончает с самым сексуальным стоном, который мне не приходилось слышать в жизни. Он наваливается на меня, пот капает у него со лба на подушку у меня за головой, он смотрит на меня, ноздри у него раздуваются, а глаза горят, пока я вылизываю и целую его.

Медленно отстранившись, он садится на пятки надо мной, восстанавливая дыхание: «О боже…»

Его член тяжело покоится на моей груди, и я в лучшем случае чувствую себя так, словно меня переехали. Я обессиленная, потная, не способная пошевелиться и, вероятно, самая удовлетворенная женщина в истории сексуальных отношений.

Соскользнув с моего тела, Финн становится серьезным. Он внимательно осматривает мою грудь в тусклом свете уличного фонаря, льющемся из окна. Его пальцы пробегают по уже почти исчезнувшим следам укусов.

— Ты в порядке?

— Да.

Он опускается ниже, покрывая мою грудь частыми поцелуями.

— Мне было нужно это сегодня.

— Мне тоже это было нужно, — говорю я порывисто, делая очень глубокий выдох. — Страшно сказать, насколько.

— Тебе хорошо? — спрашивает он, поднимаясь надо мной в темноте. — Тебе нужно еще?

— Я прекрасно.

Он может опять? Черт побери.

Он наклоняется и целует кончик моего носа, как будто видит выражение моего лица в этой темноте:

— Да.

При всей своей внешней угрюмости и односложных ответах Финн удивительно щедрый любовник. Я в некотором роде потрясена открытием, что мое удовольствие значит для него больше, чем то, что он испытывает, когда я касаюсь его.

— Кто-нибудь говорил тебе, что ты чудо?

Я считаю, что это мои мультиоргазмы виноваты в том, что мой голос слегка дрожит, когда я говорю это.

Но, как и следовало ожидать, он целует меня между грудей: «Нет».

Он идет через комнату в ванную, чтобы попить воды.

— Что ж, тогда на заметку: ты чудо, Солнышко.

Когда он возвращается, матрас прогибается под его тяжестью и я чувствую, как его невероятно теплое тело проскальзывает сзади меня под одеяло. Он старается не толкнуть меня, но вытягивается вдоль моей спины, обвивает мощной рукой мою талию. Свою руку он кладет мне на живот с какой-то новой, захватывающей властностью. Мое дыхание выравнивается, и я наслаждаюсь этим ощущением, находясь на грани сна, где целый окружающий мир совершенен.

— Это ты… — шепчет он, а потом наклоняется и целует мои волосы.

Это ты.

И меня вдруг охватывает какое-то непостижимое шестое чувство. Я понимаю все то, что он имел в виду, когда произносил это. Хотя у него это заняло не так много времени.

— Я хочу, чтобы тебе было хорошо. — Он поворачивает меня лицом к себе и целует меня, а потом признается: — Я просто слишком дикий для тебя.

— Думаю, я это только что заметила, — шепчу я.

— Я имею в виду, — уточняет он, — что слишком сильно тебя люблю.

Я чувствую, как вся кровь в моем организме, вся, до последней капельки, собирается у меня в груди, давление и напряжение нарастают, а потом прорываются в мои конечности диким потоком адреналина и облегчения. И любви — такой огромной, что у меня кружится голова.

— Да? — спрашиваю я с улыбкой настолько глупой, что невольно чувствую облегчение при мысли, что он не может рассмотреть в темной комнате мое лицо.

Но его смех говорит мне, что я ошиблась и что он очень даже хорошо меня видит.

— Да.

Я умудряюсь сказать ему то же самое в ответ, смеясь под его властными, крепкими губами поверх моих.

Глава 12

Финн

Я НАЧИНАЮ ПРИВЫКАТЬ к этому положению: в постели, лежа на спине и глядя в потолок, в то время как в мозгу идет безостановочная работа.

Но сейчас место другое, и вместо теней от пальм на штукатурке надо мной здесь дрожащие блики от плафонов бассейна во дворе. Район у Харлоу тише, чем у Оливера: здесь нет подростков, собирающихся в гараже на углу, нет лающих соседских собак, нет машин, проносящихся мимо в течение всей ночи. Здесь так тихо и спокойно. Единственный звук, который я слышу, — это ее тихое, размеренное дыхание. И мне кажется: если прислушаться как следует, то я услышу океан, который находится в нескольких кварталах отсюда. Снаружи совершенно темно, и она крепко спит уже час, закинув ногу мне на бедро и прижимаясь практически всем своим обнаженным телом, каждым его сантиметром ко мне. Когда она шевелится во сне, она крепче вцепляется в простыню у меня на талии, от чего у меня возникает соблазн немедленно разбудить ее и снова довести до изнеможения.

Почти.

Я никогда не был особым говоруном. У меня никогда не было потребности облачать в слова все те мысли, которые приходили в голову, не было неловкости, заставляющей заполнять любую паузу в разговоре, как это делают некоторые люди. Мне кажется, что Харлоу как раз из тех, кто всегда направляет разговор в нужное русло и способен разговорить любого, даже самого неразговорчивого человека, но она никогда не пыталась сделать этого со мной. Она может переговорить и перехитрить почти любого, кого я знаю, и все же, когда мы вместе, она не возражает против моего молчания. Она позволяет мне быть собой.

Я думал, что мы знали, кем являемся друг для друга, но сейчас, под влиянием стресса и волнений последних нескольких недель, что-то изменилось. Я не ожидал такого поворота событий, но теперь, когда это произошло, я хочу, чтобы все было именно так. Прошлой ночью мы впервые признались друг другу во всем, но решили ли мы что-нибудь? Единственное, что я знаю точно, — я хочу ее.

Харлоу что-то бормочет во сне, и я поворачиваюсь к ней, убирая волосы с ее лица. Когда я так близко к ней, очень просто забыть обо всем — о куче счетов, ждущих на шхуне, о сломанном оборудовании и начале нового сезона, который все ближе и ближе с каждым днем.

Но черт, мне нужно ехать домой. Я оттягивал отъезд как мог, но я действительно там нужен. Я принадлежу этому месту и должен быть там. Но как же я могу сейчас уехать? Одна улыбка или остроумное замечание от нее — и все мои мысли как будто перестраиваются: неуместные, обычно эротические выходят на первый план, а все важные, правильные — о семье и ответственности — отступают в тень.

Я пытался игнорировать это. Пытался не замечать, как подпрыгивает у меня в груди сердце, когда я слышу ее имя. Всякий раз придумывал какие-то глупые оправдания, ловя себя на мысли о ней, о том, что она делает, волнуясь, все ли у нее в порядке.

Но больше я не могу этого делать. И не хочу.

Господи, да я никогда в жизни не думал столько о какой-либо женщине.

— Финн?

Я смотрю, как она моргает, просыпаясь.

— Я здесь, — успокаиваю я и целую ее висок, щеку, позволяя своей руке скользнуть вдоль ее тела и уместиться на ее бедре.

— Ты остался.

Это не вопрос. И я чувствую, что именно в этот момент она по-настоящему просыпается, понимая, что я все еще здесь, рядом с ней. Харлоу потягивается и забирается на меня сверху. Ее силуэт загораживает мне свет фонарей, который льется в темное окно, и теперь я не вижу ничего, кроме очертаний ее тела и розовеющих сосков, выделяющихся на коже.

— Я остался, поэтому готов снова трахнуть тебя, — говорю я, и она смеется.

На самом деле я удивлен не меньше, чем она, что остался. Я убеждал себя, что побуду до тех пор, пока она уснет, а потом, убедившись, что с ней все хорошо, отправлюсь к Оливеру. Такой у меня был план. Что ж, очевидно, что я лжец.

Она проводит рукой по моему животу, и мой член уже твердеет у нее между ног. Она покачивает бедрами, и я ощущаю, что она уже вся мокрая, когда скользит по мне.

— Выспалась? — спрашиваю я, беря в руки ее бедра.

Она кивает, медленно и сонно:

— Мне снился ты.

Я рисую большими пальцами маленькие круги вокруг ее подвздошных косточек и веду их дальше, к пупку:

— Что именно?

Она вращает бедрами более интенсивно, уже умышленно:

— Вот это.

С каждым легким движением она подталкивает головку моего члена все ближе, ближе, так близко, что он вот-вот скользнет внутрь. Без защиты.

— Осторожнее, — предупреждаю я ее, но довольно вяло.

Харлоу наклоняет голову вперед, кончики ее волос щекочут мне живот, грудь.

— Это так приятно, — говорит она, прерывисто дыша. — О… господи, как же это приятно…

Я понимаю, что должен взять контроль в свои руки, должен убрать, сдвинуть ее подальше от моего напряженного и возбужденного члена, но не могу себя заставить сделать это.

Еще чуть-чуть. Еще секундочку.

— Подожди, — начинаю я и шиплю сквозь зубы, когда чувствую нежное прикосновение ее клитора, теплого и скользкого. — Мне нужно кое-что надеть, солнышко.

— Хотя бы на секундочку? — просит она, вытягиваясь на мне. — О… вот так. Вот так…

— Да? — Я вцепляюсь в подушку у себя под головой и смотрю, как мой член исчезает снова и снова у нее между ног. — Черт, это такое безумие. Детка, что мы творим?

Но и произнося эти слова, я продолжаю поднимать бедра от кровати, помогая ей насаживаться на меня. Есть что-то необыкновенное в том, чтобы смотреть, как она использует меня вот так, использует мое тело, чтобы доставить себе удовольствие, и это лишает меня воли, туманит мой мозг, силящийся вспомнить, почему нам следует остановиться. Мы очень близко друг к другу, и я уверен, что мог бы кончить уже от одного этого, от того, как мы оба тремся друг о друга, словно пара подростков.

Харлоу откидывается назад, упираясь ладонями в мои бедра, и это легчайшее движение, крошечное изменение угла открывает ее, позволяя головке моего члена проскользнуть внутрь.

— О черт… — произношу я, крепче сжимая ее, чтобы она не шевелилась. Я весь в огне, весь сплошное желание и голод и знаю, что надо бы остановиться, но все мое естество протестует против этого.

Харлоу стонет и опускается чуть ниже:

— Ты хочешь, чтобы я остановилась?

Я киваю головой, но при этом произношу «нет». На самом деле я мог бы сейчас сказать очень много, но не уверен, что Харлоу обратила бы внимание на мои слова.

— Черт. Ты прав. — В голосе ее слышится боль. Она выпрямляется и начинает слезать с меня, но я хватаю ее за талию, останавливая:

— Боже. Подожди…

Я глубоко вздыхаю, внезапно заметив, что виски у меня мокрые от пота, а простыни прилипают к спине. Все мускулы у меня слишком напряжены, они как провода, готовые оборваться от малейшего давления. Ее тело сейчас как будто принадлежит мне.

— Дай мне только… почувствовать тебя. Всего на секундочку.

Я, видимо, в какой-то степени мазохист, а иначе зачем бы мне себя так мучить?

Кожа Харлоу теплая, а конечности еще тяжелые со сна, когда она опускается на меня. Мне ни за что не продержаться больше минуты — так она смотрит на меня: сонная и полная желания, и нас ничто не разделяет.

Мне требуется всего секунда, чтобы принять решение, а потом я переворачиваю нас обоих и скольжу между ее бедер. Она раздвигает ноги, сгибает колени и прижимает их ко мне по бокам.

— Я хочу только почувствовать тебя, — говорю я ей снова, стараясь не обращать внимание на страсть, с которой она кивает, на то, с каким нетерпением она соглашается со мной. Ее рот такой соблазнительный, губы влажные и полуоткрытые, и я вхожу, пробуя ее на вкус:

— Если ты хочешь, я могу вытащить.

Она выталкивает слова между короткими поцелуями, больше похожими на легкие покусывания.

— Ты можешь кончить на меня?

Есть несколько вещей в сексе, которые мне всегда хотелось попробовать, но я осмеливался на это только в своих мыслях — сексуальные действия, которые трудно осуществить в новых, еще неустойчивых отношениях. Мне хочется быть бесстыдным, грубым, немного грязным, хочется нарушать табу. Я хочу иметь Харлоу где только можно, хочу пробовать все, что она хочет, хочу видеть следы от веревки, и следы от моих зубов, и следы от шлепков на ее теле…

И мне нравится, что она хочет этого так же, как и я.

— Ты хочешь этого? — спрашиваю я, медленно продвигаясь вперед и почти рыча от наслаждения. — Ты хочешь увидеть это на своей коже?

Харлоу откидывает голову назад, пальцами вцепившись в простыню. Ее груди колышутся с каждым моим движением, кровать поскрипывает в темноте, и я мимоходом вспоминаю, что за дверью есть соседи — и сверху и снизу. Но единственное, о чем я сейчас могу по-настоящему думать, — это то, как она сжимает меня там, внутри себя, как ее кожа выглядит при лунном свете и какие восхитительные короткие стоны срываются с ее губ при каждом моем толчке.

Я слишком близко и слишком быстро, но не думаю, что это волнует кого-то из нас. Я чувствую, как огонек вспыхивает у меня внутри и пробегает вдоль позвоночника, разжигая пожар внизу живота. Мой член становится еще тверже, пальцы хватают ее бедра так крепко, что я начинаю опасаться, не найдет ли она завтра там синяки.

И потом Харлоу кончает, сжимаясь вокруг моего члена, и я буквально на волоске от того же самого, держусь из последних сил, сцепив зубы и напрягая все мышцы, чтобы оттянуть оргазм как можно дольше. Она задыхается, прижимается ко мне, вцепляется мне в грудь ногтями, ее руки скользят вдоль моего торса, пока я двигаюсь внутри нее. Со стоном я выхожу из нее, словно в тумане провожу рукой по члену, и мой оргазм уже совсем близко — так близко, что я не слышу ничего, кроме стука крови в ушах. Губы мои шепчут ее имя, и я жалею, что не догадался включить лампу, чтобы видеть ее лицо, когда я кончаю ей на живот, груди, шею.

Харлоу смотрит вниз, как я кончаю ей на кожу, проводит пальцем по сперме, обводя им сосок. Это движение инстинктивно, и оно очень соблазнительное… И я понимаю в эту секунду, что абсолютно, до изнеможения оттрахал эту девочку.

Я падаю на постель, мои конечности охвачены жаром, сердце стучит так сильно, что мне даже трудно вздохнуть, руки-ноги не слушаются.

— Ты останешься на ночь? — спрашивает Харлоу, и я чуть-чуть поднимаю голову, только чтобы посмотреть на нее.

— Да, хотя я обещал позавтракать с ребятами. Так что я не смогу остаться допоздна.

Харлоу зевает, тянется за футболкой, чтобы обтереться.

— Мне все равно надо будет забрать маму, — говорит она рассеянно. — Я разбужу тебя, когда буду уходить.

Я киваю, целую ее в подбородок, а потом в щеку, чувствуя, как горит под моими губами ее кожа.

— Я тебя люблю, — произносит она с закрывающимися глазами.

Уже больше чем три часа ночи, и я говорю в ответ:

— Я люблю тебя, — и прижимаю ее к себе покрепче, стараясь, чтобы мое тело приняло форму ее тела. Я так устал, но все же соображаю достаточно для того, чтобы понять: что-то тут не так. Просто сейчас я слишком хочу спать, чтобы понять, что именно.

* * *

ХАРЛОУ УХОДИТ РАНО и ярко, как и собиралась. Она будит меня поцелуями и приглашает принять душ. Я трахаю ее прямо у стены ванной, мы не успеваем даже понять, что происходит.

Утренний Сан-Диего пахнет океаном, солью и ветром и чем-то острым, и этот запах окутывает меня, словно старое одеяло. Этот запах так похож на то, как пахнет мой дом, что если закрыть глаза, то можно почти забыть, где я нахожусь, забыть, что на расстоянии сотни миль и целой жизни от того места, где мне следовало бы быть. И это слегка нервирует.

Или даже хуже? Ведь сколько раз это начинало казаться таким правильным, и сколько раз я начинал думать о том, чтобы вообще не уезжать.

Звонок от Колтона стал тем холодным душем, который уничтожил уютный мыльный пузырь под названием «Харлоу», где я наслаждался жизнью. Он с треском вернул меня в реальность.

Я написал ему сообщение после встречи с каналом «Приключения» — только короткое: «Все прошло хорошо, есть о чем поговорить, все расскажу потом». Но я не рассказал — ни в ту ночь, ни на следующее утро, надеясь, что если я буду тянуть достаточно долго, то само собой найдется решение, что нам, черт возьми, делать с нашей жизнью. И я до сих пор понятия не имею, что нам делать. Конечно, когда я звоню ему, включается автоответчик, потому что сейчас восемь утра и они, разумеется, на работе, и я обещаю позвонить ему попозже, вечером, и все объяснить. И вот теперь мне предстоит принять решение, что, мать его, я им скажу.

С одной стороны, я рад, что мои братья, очевидно, так заняты, что у них нет даже времени беспокоиться из-за встречи или осознать, что вообще-то я как будто избегаю обсуждения этой темы. Я никогда в жизни не был таким безответственным.

Подпишем ли мы контракт? Или не подпишем? Сроки и условия, которые они предлагают, отличные, деньги — дар божий. Но… это все изменит. Все будет иначе: как мы живем, как люди смотрят на нас, как мы воспринимаем сами себя и как же Харлоу? Как вообще с этим быть? До недавнего времени я и не думал ни о каких потенциальных отношениях. Но сейчас, черт, это важно. Если я не оставлю наш бизнес и семью, у меня не будет возможности постоянно бывать в Калифорнии. И если у Харлоу не припрятан очередной сюрприз за пазухой, она не переедет в Ванкувер в ближайшее время.

Харлоу на палубе нашей потрепанной шхуны — это зрелище, пожалуй, я и не готов наблюдать.

Уверен, что мне стало бы лучше, если бы я поговорил с Анселем и Оливером. И я чувствую себя немножко виноватым за то, что не рассказал им о происходящем. На самом деле в последнее время я виделся с ними гораздо реже, чем мне бы хотелось, поэтому я плутаю по узким улочкам района Газовых фонарей и параллельно присматриваю место, чтобы припарковать свой огромный грузовик и пойти на завтрак вместе с ними. Тротуары в этот ранний утренний час почти пустынны, на улицах встречаются только фуры с продуктами и отдельные приверженцы здорового образа жизни, совершающие утреннюю пробежку. Я замечаю видавшую виды машину Оливера, повернув на Пятую по направлению к «Мериджейн». Оба моих друга сидят в кабинке в дальнем углу, стенки которой увешаны постерами Мика Джаггера, а телевизор чуть в сторонке показывает музыкальный канал.

— Дамы, — говорю я и усаживаюсь рядом с Анселем. — Сегодня великолепная погода.

— Финн, — отвечает Ансель, берет кружку, стоящую передо мной, и наполняет ее горячим кофе из кофейника, который любезно оставлен официанткой. — Мы сделали за тебя заказ. Я выбрал самые мужские блюда из меню.

Я смеюсь:

— Благодарю.

Оливер сидит прямо напротив меня:

— Сегодня утром ты даже не выглядишь таким угрюмым, как обычно. Кому мы должны быть за это благодарными?

— И тебе тоже доброе утро, Оллс.

Оливер наклоняется вперед, ставит локти на стол и поправляет пальцем очки, сдвигая их вверх:

— Ты прав, где мои манеры? Доброе утро, Финниган. Как твои дела?

Ансель рядом со мной хихикает.

— Отлично, спасибо. А как ты поживаешь, Оливер?

— Хорошо, хорошо, — кивает он в ответ. — Я обратил внимание, что ты не вернулся домой вчера вечером. На самом деле ты и так проводил дома не слишком много времени в последнее время. Я начинаю беспокоиться. Молодой человек один, в большом, чужом городе, слоняется по улицам ночь напролет…

— О, тут как будто пахнет историей, которую я не прочь послушать, — подхватывает Ансель, делая глоток кофе.

Но Оливер еще не закончил:

— Ты никогда не был из тех парней, что любят слоняться в одиночку, так что я не могу не спросить тебя: с кем ты был все это время?

— Я был у Харлоу, — признаюсь я. — Мы, хм, виделись.

От дальнейшего допроса меня спасает официантка, которая приносит нам наш завтрак.

— Вау, это действительно по-мужски.

Я внимательно изучаю сэндвич-башню, в состав которого входят тосты, бекон и яичница с ярко-желтым глазком, вытекающим на тарелку.

— Нельзя ли вас попросить принести мне еще вот этого? — спрашивает Ансель официантку, поднимая белую сахарницу с коричневым сахаром.

— Я… — Он замолкает, приложив палец к губам, подыскивая слово. — Э, хм, comment ça se dit? Ну как называется, когда любишь сладенькое?

Официантка моргает минимум раза три, и ее даже пошатывает на месте. Я даже готовлюсь поймать ее, если она начнет падать, но тут она наконец кивает и фокусирует глаза.

— Сладкоежка? — спрашивает она.

— Да! Точно, сладкоежка! И мне нужно побольше вот этого.

Щеки ее заливает румянец, она кивает, забирает у него сахарницу и отходит от стола, удаляясь на поиски коричневого сахара для Анселя.

— Боже правый, Ансель, — вздыхает Оливер.

— Что?

— Я все расскажу Миа, — предупреждаю я.

Ансель опрокидывает миску с ягодами черной смородины в свою овсянку и смотрит на нас, невинно моргая:

— О чем? Что я сделал-то?

— А чего ты просто не трахнул ее прямо на столе? — спрашиваю я. — Мы при этом вряд ли чувствовали бы себя более неловко.

— Она, наверное, теперь беременна. — Оливер показывает ножом в сторону кухни. — Думай, как объяснишь это своей жене.

Я говорю со смехом:

— Уверен, она принесет ему сейчас все сахарницы с коричневым сахаром, который только есть в этом заведении.

— Вы оба такие смешные, — невозмутимо произносит Ансель.

— А кстати, как Миа? — спрашиваю я.

Ансель взглядывает на меня с глупейшей улыбкой, от которой на его щеках появляются ямочки:

— Великолепно.

— Уф. — Оливер опускает вилку. — Лучше не спрашивай его. Лола говорит, ей теперь приходится предупреждать их о том, что она идет. В последний раз она слышала их еще с полпути — аж от подъездной дорожки Джулианны.

Ансель только пожимает плечами и выглядит при этом до отвращения довольным.

— Ну что я могу сказать на это? Я довольно шумный любовник и никогда не пытаюсь приглушить громких звуков наслаждения, которые издает моя жена во время, возможно, лучшего секса в ее жизни. — Он наклоняется, смотрит нам по очереди в глаза и повторяет: — Лучшего.

Мы с Оливером оба взрываемся смехом, когда замечаем, что как раз в этот момент около нашего столика материализуется официантка и ставит огромную миску коричневого сахара перед Анселем. Не знаю, много ли она слышала, но румянец разливается теперь и по ее шее, и по всему лицу, поэтому я предполагаю, что слышала она достаточно.

— Мерси, — снова заговаривает Ансель с широкой улыбкой.

Бедная девушка бормочет:

— Не за что.

А потом разворачивается и уходит в сторону кухни.

— Ненавижу тебя, — говорит Оливер.

— Ты бы не стал никого ненавидеть, если бы у тебя кто-то был.

— А он прав, — соглашаюсь я.

Оливер откусывает кусок от своего сэндвича и пожимает плечами.

— Да ладно. Ты симпатичный, успешный парень, — не сдается Ансель. — Почему ты не найдешь себе кого-нибудь?

— Мы действительно устроим здесь сейчас «Секс в Большом городе»? На всякий случай, если ты не заметила, Кэрри, я только что открыл магазин. Откуда у меня время, чтобы кого-то искать?

— Кто такая Кэрри? — спрашиваю я.

Игнорируя мой вопрос, Ансель отвечает:

— Ты что, издеваешься? Я в твоем магазине был всего несколько раз, но там полно странных сексуальных цыпочек!

— Хм, на самом деле я особо никого и не ищу.

Ансель прищуривается:

— Не ищешь? Но это же бессмыслица какая-то. У тебя же есть пенис!

Оливер смеется:

— Ну да.

— У тебя никогда не было проблем с сексом, а в последнее время я не видел тебя ни с кем, кроме Лолы, и… — Ансель замолкает, его губы беззвучно что-то шепчут, а потом он произносит: — А-а-а, я понял.

— А? — повторяю я за ним, переводя взгляд с одного на другого. — Понял что?

— Тебе нравится Лола!

Оливер уже отрицательно качает головой:

— Нет-нет, все не так. Мы просто друзья.

— Друзья, — повторяем мы с Анселем хором.

— Честное слово, она мне нравится. Но она мне нравится не так. Она умная, и с ней приятно проводить время, вот и все.

Боже милостивый, какой же он отвратительный лжец.

— Вы же были женаты, — напоминаю я ему.

— Да, но в отличие от вас двоих я ее даже не поцеловал ни разу!

Теперь качает головой Ансель:

— Мы все их целовали. У меня где-то есть фото. И она самая сексуальная девчонка-ботаник на свете.

— То, что ты женился, вовсе не означает, что остальные должны сделать то же самое. Взгляни хоть на Финна.

— На меня?

— Ну да. Я, конечно, могу только предполагать — но даже не пытайся меня в этом разубедить! — что ты трахаешься с Харлоу все время, пока здесь находишься, но при этом не готов сделать ей предложение.

— Эм… — Я начинаю ковырять ножом в своей еде с неожиданным интересом. — Я… мы… Я бы не сказал, что мы с ней теперь просто друзья.

Ансель приставляет руку к уху, как будто плохо расслышал то, что я сказал.

— Comment? — спрашивает он по-французски.

Что?

— Она мне нравится. — Я подношу вилку к губам и застываю, добавляя: — Больше чем нравится.

— Не поранься, — говорит Ансель, и я фыркаю, откусывая кусочек.

— Вот дерьмо, Финн, — произносит Оливер. — Серьезно?

— Да. Серьезно.

— Но подожди, ты же уезжаешь? — удивляется он. — Или нет? То есть я понимаю, что ты так и не рассказал мне толком, зачем приехал сюда. Но у меня сложилось впечатление, что это не навсегда.

— Не навсегда. Я приехал по делам бизнеса, но скоро должен буду уехать. И я не очень знаю, что нам с Харлоу делать со всем этим.

Над столом повисает молчание, и мы усердно притворяемся, что нас очень интересует еда, пока каждый из нас пытается осознать мое огромное признание, которое произвело эффект разорвавшейся бомбы.

— У вас ведь все получается, правда? — спрашиваю я Анселя. — У тебя и Миа? Быть в разлуке…

Миа и Ансель живут в разных странах вот уже несколько месяцев, но при этом они кажутся сейчас даже еще более влюбленными друг в друга, чем были в Вегасе.

Ансель откидывается на спинку скамейки и вздыхает — это долгий, глубокий вздох. Так вздыхаешь, когда тебя переполняет какое-то чувство, которое ты не можешь выпустить наружу.

— Все бывает. — Он проводит рукой по лицу. — Я… я так счастлив. Очень тяжело быть в разлуке, конечно. Но когда мы вместе, я об этом забываю. Это уже перестает иметь значение.

Оливер сглатывает, показывая на меня вилкой:

— То есть вы тоже думаете об отношениях на расстоянии?

— Не знаю, — признаюсь я. — Я просто, мать его, не знаю пока, что мы будем делать.

— Тебе ведь нравится здесь, да? — спрашивает Оливер. — В Сан-Диего?

— Да, конечно. Но в конце концов я должен буду вернуться домой. — Я почти не притрагиваюсь к еде и только тыкаю в нее вилкой. Мне вдруг расхотелось есть. — Вернее, не в конце концов, а возможно, уже завтра или через пару дней.

— У вас все получится, — говорит Ансель. — Харлоу все равно сейчас не может оставить маму, но…

Я вскидываю голову и смотрю на него, моргая, с тем же ощущением, которое возникло у меня сегодня ночью:

— Почему она не может оставить маму?

— Ну, как она… — Слова застревают у Анселя во рту, и он нервно оглядывается на Оливера. — Черт.

Оливер застывает, по его лицу, как обычно, ничего нельзя понять, но я знаю его лучше, чем кто-либо другой. По тому, как прямо он сидит, я безошибочно определяю, что ему некомфортно. И тут — щелк! — еще до того, как кто-либо из них начинает говорить, я уже все понимаю.

Харлоу упоминала, что ее мама плохо себя чувствует. Мистер Фурли спрашивал о состоянии Мэделин. Вспышки отчаяния Харлоу и ее потребность отвлечься…

Итак, мама Харлоу не просто больна. Это не грипп и не затяжная простуда.

— Господи… — Я прижимаю руки к лицу.

— Рак груди, — тихо произносит Оливер. — Думаю, стадия… продвинутая? Ей сделали операцию пару недель назад, а сейчас как раз перерыв между сеансами химиотерапии.

— Третья стадия? — предполагаю я.

Он кивает:

— Похоже на то. Судя по тому, что я слышу, она неплохо справляется.

Я не способен ни на что большее, кроме как уставиться в свою тарелку, чувствуя, как знакомая боль разливается у меня в груди. Не знаю, на кого я зол сильнее: на Харлоу, которая утаила это от меня, рассказав всем остальным, или на остальных, которые хранили ее секрет. Я ведь рассказал ей все, а она не могла поделиться со мной этим? Ведь это я точно бы понял. Я единственный, кто понял бы ее по-настоящему.

Я бросаю вилку на стол, и она падает со звоном, который разносится по ресторану, заглушая даже дерьмовую рок-композицию по телевизору, даже голоса других посетителей. То немногое, что я съел, бунтует у меня в желудке, и я не знаю, чего хочу больше — разнести тут все или убраться отсюда поскорее.

— Финн. — Оливер осторожно берет меня за плечо. — Послушай. Я не знаю, почему она тебе не сказала, понимаешь? Но… это был не мой секрет. Богом клянусь.

— Я понимаю.

— У нее наверняка были свои причины, — тихо произносит Ансель.

— Да, спасибо. Это очень утешает.

— Подумай сначала, прежде чем совершить какую-нибудь глупость, ладно? Я так облажался с Миа, так что просто выслушай ее.

Я встаю, вынимаю бумажник и бросаю двадцатку на стол.

— Куда это ты собрался? — спрашивает Оливер.

Я качаю головой. Кровь пульсирует у меня под ребрами, я слышу, как она бешеным потоком несется в голове. Сердце болит за нее, но я разочарован и обижен, что она мне не рассказала. Лицо пылает, и я не уверен, чего хочу: то ли найти Харлоу и спросить ее, какого черта происходит, то ли… то ли сесть в машину и уехать.

— Мне нужно кое-кому позвонить, — говорю я. — В последнее время я был не очень хорошим капитаном и братом — нужно это исправить. Они там делают ремонт, и мне надо проверить кое-что. Поговорим потом, парни.

Глава 13

Харлоу

ПРОХОДИТ ВСЕГО ЧАС из моей пятичасовой смены на NBC, и мне звонит Сальваторе, чтобы сказать, что он согласен на мое предложение. Ему нравится моя идея, и еще он хочет найти местечко для меня в своей компании.

— Хватит, черт возьми, перекладывать с места на место бумажки в этой дыре, — говорит он. — Ты должна быть в другом месте, детка!

И впервые я соглашаюсь. Я готова.

Я с трудом могу сосредоточиться на огромной стопке папок, которые нужно разобрать, на том, какие копии я делаю и кому подаю кофе. Я все время думаю о том, что, возможно, у нас есть решение, которое устроит всех: это может спасти бизнес Финна, а мне позволит бывать рядом с ним гораздо чаще.

Первое, что я делаю в этот полдень понедельника, выходя с работы, — набираю сообщение Финну:

«Ты у Оливера?»

Вижу, что он начинает печатать, а потом останавливается. И потом я уже в лифте, потом выхожу из здания и иду к машине, глядя в телефон и почти врезаясь в столб, меня сбивает велосипедист, потому что я не смотрю, куда иду, а смотрю в телефон.

Сообщение от него приходит только тогда, когда я уже почти дома:

«Да».

«О’кей, тогда жди там», — отвечаю я, посмеиваясь над тем, сколько времени ему понадобилось, чтобы написать одно-единственное слово.

Вечность уходит у него и на то, чтобы открыть дверь, хотя его грузовик припаркован снаружи. А когда он наконец открывает, выглядит он… плохо. Даже мрачно.

— Эй. — Я подхожу ближе и тянусь, чтобы поцеловать его. Точно могу сказать, что он только что принимал душ, но не побрился: он колючий и пахнет мылом и кофе. И он не наклоняется ко мне, а только подставляет свой щетинистый подбородок для поцелуя.

— Эй.

Он делает шаг назад, избегая смотреть мне в глаза, и пропускает меня вперед себя в дом.

— Ты ужасно… суровый, — бормочу я, усаживаясь на диван Оливера. У меня тревожно начинает булькать в животе, я изучаю выражение его лица, мысленно пытаясь сообразить, что я сказала или сделала за последние двадцать четыре часа, что могло бы заставить его так себя вести. — Я что-то натворила?

Он хмыкает, пожимая плечами, и спрашивает:

— Так в чем дело?

Я делаю паузу. Он вообще не ответил на мой вопрос.

Но хорошие новости, которые я принесла, вытесняют все остальное из моей головы. Что бы там ни было с его настроением, у меня точно есть средство ему его поднять.

— Я пришла, потому что хочу рассказать тебе кое-что. Что-то по-настоящему хорошее.

— Что-то хорошее? — повторяет он, глядя мне в глаза, и его лицо озаряется надеждой. — Это хорошие новости о твоей маме?

Я застываю, надеясь, что ослышалась:

— Что ты сказал?

— Твоя мама, — произносит он. — Это хорошие новости про нее?

— Как? — Я замолкаю, закрываю глаза, а сердце обрывается у меня в груди. Я ведь не говорила о маме Финну, значит, он узнал от кого-то другого. — Нет. Я… Как ты?

Я начинаю ходить по кругу, пытаясь успокоиться. Кто ему рассказал? И что именно ему известно? Желудок у меня сжимается. Теперь мне становится понятно его настроение.

— Финн, я собиралась поговорить с тобой об этом, но это не потому, что…

Его лицо снова каменеет, зубы сжимаются:

— Ты понимаешь, что у твоей мамы та же болезнь, которая убила мою маму? Я думал, что с некоторых пор ты хочешь доверять мне, хочешь делить со мной свою жизнь, хочешь, чтобы я лучше понимал то, что ты, возможно, чувствуешь. Хотя бы потому, знаешь ли… потому что ты меня любишь.

Я поворачиваюсь, обида, словно волна, вскипает у меня в груди:

— То есть ты устраиваешь мне все это дерьмо из-за того, что я не поделилась с тобой немедленно?

Он закрывает глаза, прижимает пальцы к вискам:

— Я из-за этого сегодня целый день себе места не находил, Рыжик. Я могу понять, почему ты не хотела говорить со мной об этом в самом начале. Я понимаю. Но потом… — Он качает головой: — Я чувствовал, что не справляюсь со всем дерьмом, которое на меня свалилось, и мне очень помогло, что ты была рядом. Именно ты. Это отчасти помогло мне понять, что между нами нечто большее, чем просто физика. Но, судя по всему, тебе от меня вовсе не было нужно то же самое.

Я хочу перебить его, но он останавливает меня движением руки:

— И даже после того, как стало понятно, что это нечто большее — пусть мы еще не говорили друг другу этого, но мы уже знали об этом! — ты не рассказала мне обо всем. Я знаю, что значит для тебя твоя семья, Харлоу. Я знаю, как вы близки. Я понимаю, почему ты была в таком отчаянии, возможно, не хотела даже думать об этом, когда мы бывали вместе. Я понимаю. Но есть то, чего я НЕ понимаю. Почему прошлой ночью… почему ни в один из других моментов, когда между нами было такое полное взаимопонимание, ты не смогла просто…

Он замолкает, проводит рукой по лицу сверху вниз и опускается в кресло напротив меня.

— Я просто об этом на самом деле ни с кем не говорила…

— Да о чем ты говоришь! — перебивает он, снова начиная сердиться. — Все знают. Ансель, Оливер, Лола, Миа. Они все, мать их, знают! Я — тот, кто лежит в твоей постели, тот, на кого ты смотришь не так, как на других, и я единственный, кто не знает о том, что сжирает тебя изнутри с такой силой, которая и привела тебя ко мне первый раз…

Мне хочется встать и обнять его, но его тело говорит сейчас на незнакомом мне языке: плечи сгорблены, локти на коленях, кепка надвинута на лоб так низко, что я не вижу его глаз. Это как будто Финн несколько недель назад, когда он был просто незнакомцем, за которого я вышла замуж.

— Финн, прости меня. Я скрывала это не из-за тебя. Просто…

Он качает головой, вздыхает, и, кажется, проходит целая вечность, прежде чем он произносит:

— Я понимаю, что ты чувствуешь и как это тяжело. Я знаю, как ты заботишься о своей семье. И не знаю, когда я думаю об этом… Наверное, я мог бы поступить так же, если бы все это случилось со мной. Просто меня это удивило. Вот и все.

— Конечно.

— То есть, — начинает он, глядя на меня с растерянным выражением, — ты в порядке?

— И да, и нет.

В комнате повисает долгое болезненное молчание. Я не знаю, что еще можно сказать. Вроде бы это подходящий момент, чтобы наконец рассказать ему обо всем, что происходит с моей мамой, посвятить его во все, но настроение у меня неподходящее. Я не хочу, чтобы он чувствовал себя обязанным быть со мной сейчас нежным, но и точно не хочу говорить об этом, если он будет продолжать вот так держать дистанцию и молчать.

Я сползаю с дивана и на четвереньках пересекаю комнату с неуверенной улыбкой на губах.

— Привет, — говорю я, водружая руки ему на колени.

Он смотрит на меня, тяжело сглатывая.

— Привет, детка, — шепчет он наконец, расставляя ноги, чтобы дать мне пространство. Я скольжу руками вверх по его бедрам, животу, груди, прижимаясь к нему всем телом и взбираясь все выше, пока наконец мне не удается поцеловать его в сжатые губы.

— Мне не нравится, что между нами что-то встало. — Я и сопровождаю свои слова еще одним поцелуем. — Я планировала поговорить с тобой обо всем этом, но потом. А прошлой ночью я хотела, чтобы были только мы.

Он кивает:

— Я понимаю.

Медленно под моими короткими, сосущими поцелуями он начинает оттаивать, и я чувствую, как его руки двигаются вверх и вниз по моей спине и бокам.

— Просто для меня это очень важно, понимаешь? То, через что вы сейчас проходите с твоей мамой, в моей жизни сыграло очень большую роль. Возможно, даже самую большую. И если мы собираемся…

Поняв, что он не будет заканчивать предложение, я говорю:

— Клянусь, я поговорю с тобой. Мне нужно с кем-то поговорить.

— Хорошо.

Наши поцелуи такие короткие и нежные — Финн только слегка касается кончиком языка моих губ. Его рука скользит вперед и вниз — между моих ног и обхватывает меня прямо поверх джинсовых шорт.

Я слегка вздрагиваю, инстинктивно уклоняясь от его крепкой хватки.

— Тебе больно? — спрашивает он, отклоняясь назад, чтобы посмотреть на меня.

— Совсем чуть-чуть. Ты меня сегодня объездил, как лошадь на родео.

Смеясь и снова покрывая мои губы нежными, легкими поцелуями, он шепчет:

— А хочешь, я ее поцелую и станет легче?

Когда я представляю голову Финна у себя между ног и вспоминаю о том, как он нежно посасывал меня, о всех тех вещах, которые он со мной делал, о том, какая вибрация исходила от его стонов, я начинаю тосковать по другим поцелуям, более глубоким, чем те, которые сейчас дарит мне его язык, по его звукам.

Другой рукой он берет меня за затылок и дает мне именно то, что я хочу: глубокие, возбуждающие поцелуи мужчины, который собирается завалить меня и удовлетворить.

Его член упирается мне в живот, и я не могу не обращать на это внимания. Целуя его шею, я расстегиваю ему рубашку, глажу и посасываю его горячую грудь, живот, подвздошные кости. Он приподнимается, когда я расстегиваю ширинку, и помогает мне стянуть джинсы ему на бедра.

Мне нравится честность, которая существует между нами, то, как он смотрит — внимательно, и его взгляд тяжелеет, когда я провожу языком вдоль его члена, от корня до головки, всасывая сладость его кожи.

— Черт, как хорошо, — шепчет он.

Я играю с ним, облизываю член у корня и по всей длине, делая его влажным, чтобы я могла взять его в рот целиком и так глубоко, как только возможно, втягиваю и вытягиваю его, а он смотрит на меня потемневшими глазами, приоткрыв губы.

Я выпускаю его изо рта и с улыбкой произношу:

— Мне нравится, как серьезно ты наблюдаешь, когда я берусь за твою головку.

— Я чертовски серьезно к этому отношусь. — Он обводит большим пальцем контур моих губ.

Я облизываю палец, затем лижу головку его члена, взяв и то и другое губами, играю с ними языком. Под моей распластанной ладонью его живот каменеет и напрягается.

— Пойдем в постель, — говорит он строго. — Я хочу лизать тебя, пока ты это делаешь.

Я отстраняюсь и встаю, и когда он поднимается, натягивает джинсы на бедра и наклоняется ко мне:

— Иди сюда.

Его поцелуй такой сладкий, такой страстный, что у меня подкашиваются ноги. Его руки обвиваются вокруг моей талии и спины, он прижимается ко мне своим большим телом. Я как будто взбираюсь на него, лезу выше, чтобы обернуться вокруг него.

— Это была наша первая ссора? — спрашивает он, улыбаясь и касаясь моих губ.

— Видимо, — отвечаю я. — Не так плохо.

— Эй. — Он немного отодвигается, чтобы посмотреть на меня. — А теперь расскажи мне свои хорошие новости, пока мы не разделись и не забыли обо всем на свете.

О, точно. Я сглатываю, набираю побольше воздуха. Даже не знаю, почему я так нервничаю, ведь новость действительно хорошая! Но это имеет слишком большое значения для нас обоих, и я хочу этого так сильно, что почти чувствую вкус этого желания:

— Мне кажется, я знаю, как спасти твой бизнес.

С его губ срывается короткий смешок, и он отступает еще немного назад, а потом спрашивает:

— Вот как? Ну порази меня.

Боже, это не так-то просто сделать, ведь теперь преимущество на его стороне.

Набравшись духу, я говорю:

— У меня появилась идея у Сальваторе вчера вечером, но я не хотела ничего тебе говорить, пока не обсудила с ним, может ли это сработать. — Глаза Финна сужаются. — Смотри. Новая кинокомпания Сальваторе совместно с моим отцом запускает съемки большого фильма в апреле. Большая часть съемок будет проходить на воде, на большой шхуне.

Он продолжает смотреть на меня, никак не реагируя. Желудок у меня сжимается.

— Я подумала: может быть, они смогут починить ваши лодки в счет платы за использование их в съемках весной. И я согласилась работать у него в компании, так что смогу много и часто бывать с тобой.

Он медленно кивает, все так же не сводя с меня изучающего взгляда:

— Не уверен, что понимаю, о чем ты говоришь.

— Я говорю, что рассказала о тебе Сальваторе, и он хочет заплатить за то, чтобы использовать ваши лодки в съемках, которые будут идти несколько месяцев. Но самое лучшее в этом то, что снимать они будут в основном в самое странное время, например посреди ночи, так что, думаю, ты сможешь по-прежнему рыбачить по утрам и…

— То есть ты договорилась использовать мои семейные лодки для съемок, даже не сказав мне об этом?

Я вдруг холодею, в груди поднимается паника:

— Не договорилась. Я просто хотела посмотреть, существует ли такая возможность.

— Но ведь очевидно, что ты задействовала достаточно ресурсов, чтобы Сальваторе позвонил тебе лично и дал согласие. И все это произошло без моего ведома. — Он опускает руку и застегивает штаны. — Я просто хочу убедиться, что правильно все понимаю.

— Финн, я…

Он издает короткий, презрительный смешок:

— Они хоть представляют себе, сколько может стоит ремонт этих лодок?

— Ну они сначала починят «Линду», но ведь и это большое подспорье для тебя, правильно? Я хочу сказать, это ведь несколько сотен тысяч долларов или даже больше, которые помогут тебе снова встать на ноги.

— Вы уже даже обсудили, какую именно лодку? И деньги?

Глаза Финна теперь открыты так широко, что я впервые вижу, насколько зелеными они могут быть:

— Харлоу, ты же никогда не видела мои чертовы лодки! Ты вообще серьезно все это говоришь?

Весь это разговор похож на холодный душ. Я все еще чувствую вкус и тепло его члена во рту. Руки у меня трясутся, глаза наполняются слезами:

— Финн, мы всего пару раз поговорили. Они знают, что тебе нужно отремонтировать твои лодки.

Его лицо становится красным, челюсть каменеет, и я поспешно добавляю:

— И они в восторге, что будут работать с тобой.

— То есть хренова туча решений может быть принята во время пары маленьких бесед. Они рассчитывают на это?

Я чувствую, как скручивается мой желудок в узел.

— Я думаю, они готовы со своей стороны договариваться, да.

Выражение его лица становится грозным.

— А почему ты не могла поговорить со мной, прежде чем обсуждать все это с Сальваторе? — спрашивает он, разворачиваясь и начиная мерить шагами комнату. — Почему ты решила, что вмешаться во все это — хорошая идея? Это МОЙ бизнес, Харлоу. И это МОЯ жизнь. МОЯ семья. Откуда ты вообще знаешь, что нам это подходит? Ты сидишь здесь, перекладывая бумажки в NBC и покупая пончики для продюсеров, в то время как я пытаюсь спасти единственный бизнес, который мой дед начал в восемнадцать лет, мать его. Мой отец и братья и я — мы все зависим от него! А я даже не знаю, что именно ты сказала этим ребятам!

— Я тебе все могу рассказать, — говорю я, идя за ним. — Когда я говорила с Сальваторе там, на вечеринке…

— О черт, Рыжик, — перебивает он, не слушая меня и снова начиная ходить по кругу. Он стаскивает с головы кепку и обеими руками трет голову и лицо. — Это просто гребаное дерьмо.

От этого разговора у меня почва уходит из-под ног, я все пытаюсь сообразить, что же сказать, чтобы объяснить, что на самом деле это хорошая идея.

— Эти деньги позволят тебе починить вашу главную шхуну, — напоминаю я ему, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — И использовать ее точно так же, как вы использовали ее до поломки. Вам не надо будет принимать участия в шоу, чтобы сохранить лодки. Это позволит вам спасти ваш бизнес, ты сможешь работать со своими братьями и…

— Ты хоть понимаешь, насколько наивно все это звучит?

Я смотрю на него в упор, чувствуя, как бьется жилка у меня на шее — так сильно стучит сердце.

— А знаешь что? Давай-ка ты позвонишь мне попозже, и мы обо всем сможем поговорить. Ты ведешь себя сейчас просто как мудак.

Он поворачивается, чтобы ошарашенно на меня взглянуть:

— Я веду себя?..

Прикрыв глаза, он делает глубокий вдох, затем выдох и снова открывает глаза:

— Да, возможно, действительно будет лучше, если ты сейчас уйдешь.

* * *

МИА ВЫНИМАЕТ третью чашку кофе из моих трясущихся рук.

— Не думаю, что тебе нужен еще кофеин, милая.

Она пожертвовала драгоценным временем с Анселем, чтобы прийти ко мне и поддержать в кризисный момент. Я опускаю голову на сложенные на столе руки и издаю стон:

— Я что, дура? Или это он придурок?

Лола ковыряет свой черничный маффин:

— Оба, я думаю.

— Может кто-нибудь объяснить мне, как устроен мужской мозг? Сначала он злится из-за моей мамы, а потом, когда я почти открываю в его жизни новую главу, когда пытаюсь спасти его бизнес, он вдруг устраивает мне истерику! — Я чувствую, что слезы вот-вот могут вернуться снова.

— Что за хрень вообще происходит???

— Ну, — начинает Лола, — ты по сути вытряхнула все его грязное белье перед его потенциальным деловым партнером и договорилась о чем-то, не удостоверившись, что он этого хочет.

Я снова издаю стон:

— Господи, когда ты говоришь вот так, я выгляжу полной идиоткой.

Лола делает лицо «Да ладно?» и сочувственно морщится.

— Эта штука с Сальваторе — она отличная, Лола. Да, это рискованно, но это может сработать, если только он перестанет вести себя как пещерный человек и бить себя в грудь кулаками, а немножко подумает! — глядя на них по очереди, говорю я. — И кстати! Не рассказывайте ничего Оливеру и Анселю — Финн им еще не сказал.

Лола кивает сразу, а вот Миа слегка ерзает на своем стуле. Наконец она произносит:

— Ладно. Но я очень надеюсь, что он расскажет им как можно скорее, потому что… Секреты между мной и Анселем? Опыт показывает, что это не очень хорошо.

— Я понимаю, Сахарок, и прости, что я ставлю тебя в такое неловкое положение. — Я перегибаюсь через стол и кладу ладонь на ее руку. — Но если ты забыла, то я напомню: ведь именно твой болтливый муженек сообщил Финну детали о болезни моей мамы, не оставив мне шанса сделать это самой, а значит, вы, ребята, в каком-то смысле мои должники.

— Сегодня вечером я собираюсь кончить всего один раз, чтобы его наказать, — шутит она.

Я смеюсь:

— Тролль.

— Хотя если серьезно, Ансель ведь наполовину Адонис, наполовину щенок. А ты хочешь, чтобы я злилась на него за то, что он беспокоится о тебе и просто забыл, что нельзя говорить о твоей маме? — Ее приподнятые брови говорят, что она заранее знает ответ на свой вопрос.

Я снова опускаю голову на руки.

— Нет. Он очаровательный и милый, а я идиотка, которая сунула свой нос в чужие дела, как обычно, — говорю я, вздыхая. — Но обычно это хорошо работало.

— Чего я совершенно не понимаю, так это того, что между вами двумя происходит? — спрашивает Миа. — Я думала, вы просто спали вместе, а потом не спали, а теперь? Что теперь? Не люблю говорить очевидные вещи, но, Харлоу, ты ведь никогда раньше не созывала экстренных собраний по поводу парней.

Лола кивает:

— Я вообще была уверена, что ты первая женщина в истории, которая отметит двадцать два года без мужекризисов.

— Мы признались друг другу в любви сегодня ночью, — сознаюсь я.

— Что? — хором восклицают они, и несколько посетителей кафе оборачиваются на нас.

— Боже, сбавьте обороты, психопатки, — говорю я, невольно смеясь. Им явно все это доставляет слишком большое удовольствие. — Сначала он был для меня просто развлечением и способом отвлечься от того, что случилось с мамой, от моей неудовлетворенности работой и вообще от кризиса первой четверти жизни, который ни один уважающий себя человек после тридцати на за что не сочтет достойным сочувствия.

Я вытаскиваю бумажную салфетку и начинаю рвать ее на узкие полоски:

— Потом я начала думать о Финне больше, чем обо всем остальном и всех остальных, а у него были все эти проблемы со шхуной. Хотя я до сих пор всех деталей не знаю, поэтому мы вроде как решили все это остановить.

— И? — спрашивает Миа.

— И… потом я развлекалась, пытаясь придумать, как решить его проблемы, и мы проводили много времени вместе, потому что вы, задницы, очень заняты своими мужьями или тем, чтобы не обращать никакого внимания на парней, которые откровенно в вас влюблены.

— Подожди-ка… Что? — вмешивается Лола.

Игнорируя ее, я тихо продолжаю:

— Финн милый, и веселый, и стойкий, что мне совершенно чуждо, но я это очень ценю на самом деле, потому что сама из семьи, где принято все обсуждать. И он сексуальный. Боже мой, девочки, Финн в постели — это вам не шутки. И он точно не маменькин сынок из Ла-Хойи, он мужчина, который рожден, чтобы делать дело, а не плакать над заусенцем. Финн может сломать тебе вагину и потом аккуратно и нежно собрать ее обратно. — Я тереблю рукав своего свитера и понижаю голос еще сильнее. — Он смотрит на меня так, словно восхищается мной, но потом может надо мной посмеиваться. А мне это нравится, как выяснилось, и он начал чувствовать себя моим парнем, понимаете?

Я не подбираю слова, не думаю, что говорю, — просто позволяю им литься потоком:

— Он смотрит на меня так, будто у нас есть общий маленький секрет, и он у нас есть. Мой секрет в том, что я, черт возьми, его люблю. А он сегодня оказался таким придурком.

Миа кладет руку мне на плечо и гладит меня, а потом переплетает свои пальцы с моими:

— Харлоу?

Я поднимаю на нее глаза.

Миа с Анселем поженились в июне, но меньше двух месяцев назад между ними произошла серьезная ссора, нечто такое большое и болезненное, что я видела по ее лицу, как она боится, что может потерять что-то самое нужное и ценное в мире — то, чего она хотела даже больше, чем стереть из своей жизни тот несчастный случай, который разрушил мечту всей ее жизни. И это что-то было ее замужеством.

Поэтому я понимаю, что она хочет сказать, еще до того, как она открывает рот.

— Ты должна все исправить, — говорит она просто. — Он злится, тебе больно. Но как бы банально это ни прозвучало, все это не имеет никакого значения для будущего. Просто иди и поговори с ним.

* * *

Я ПОДНИМАЮ ДВЕРНОЙ МОЛОТОК в виде R2-D2 и опускаю на входную дверь Оливера, но мой желудок уже как будто исчезает, растворяется, покидает свое место в теле, оставляя вместо себя зияющую, ноющую пустоту.

На обочине нет грузовика Финна.

Оливер открывает дверь, он без рубашки и в легких штанах, которые висят слишком низко, обнажая мускулистые бедра слишком сильно для парня, которого я решительно и навсегда поместила в свою френд-зону. Он явно только что вышел из душа: волосы у него влажные и взъерошенные, а очки немного запотели. Даже несмотря на панику, которая клокочет у меня в горле, я не могу не оценить мысленно, как здорово они смотрелись бы вместе с Лолой, если бы он все-таки включил мужика и пригласил бы ее наконец на свидание.

— Готовишься к свиданию? — спрашиваю я, не сводя глаз с его лица.

Он откусывает огромный кусок от яблока и жует с кривоватой ухмылкой. Проглотив, наконец говорит:

— Думаю, мы оба знаем, что нет. — Он подносит яблоку ко рту и произносит: — Я просто оделся так, как обычно одеваюсь, когда остаюсь дома один, как и ты.

— Один, — повторяю я. — Потому что Финна нет?

— Уехал около часа назад.

— Уехал в…

Оливер указывает на север:

— В Канаду.

Его австралийский акцент превращает это слово в «Кнада», и хотя я заранее знаю, что он хочет сказать, все равно мне требуется напрячь мозг, чтобы переварить информацию о том, что Финн уехал из города, даже не попрощавшись со мной.

Он уехал из города, не поцеловав меня на прощание, не убедившись, что я не забеременела от нашего спонтанного секса в машине, даже не попытавшись найти меня. Что за козел!

Я вдруг начинаю так злиться, что мне хочется схватить долбаное яблоко Оливера и запустить им в стену.

— Сегодня ночью я сказала ему, что люблю его, — сообщаю я Оливеру, как будто это его касается, как будто ему следует об этом знать. Но это так чертовски здорово — объяснять, почему у меня сейчас в венах бушует кровь, почему мне хочется кричать от боли и обиды. Мне нужно подтверждение, что Финн действительно такой эпический придурок, каким кажется мне сейчас. — А знаешь, что самое смешное? Что он сказал это первым. А теперь он просто вот так взял и уехал, не попрощавшись, мать его!

Даже если Оливер удивлен, он это отлично скрывает. В этом его суперсила, думаю я. У героев комиксов всегда есть суперсила, и Оливер вот сохраняет невозмутимое выражение лица, по которому даже Святая Троица не определит, о чем он думает. Жаль, что суперсила Лолы заключается в том, что ей не нужна информация, которая не лежит на поверхности. Поэтому они будут до конца света ходить вокруг да около.

— Хочешь войти? — спрашивает он.

Я трясу головой, обхватываю себя руками за плечи. Сейчас почти семьдесят градусов, но меня бьет озноб. Значит, вот как разбивается сердце! Как будто мне в грудь воткнули раскаленный шампур, и мне холодно, и я не могу вздохнуть, и хочется расплакаться, уткнувшись в неуместно голое плечо Оливера…

Разбитое сердце — это отстой. Мне хочется пнуть кого-нибудь по яйцам.

— Слушай, Харлоу, — начинает он, заключая меня в объятия. — Ой, детка, да ты вся дрожишь.

— Я просто схожу с ума, — признаюсь я, прижимаясь к нему. — Как же Финн мог просто уехать из города? Оливер, что за хрень?

Он отстраняется и смотрит на меня сверху вниз. Черт, Оливер действительно очень высокий.

— Я знаю Финна уже очень давно, — говорит он медленно. — Его трудно расстроить, а еще труднее заставить показать, что что-то его расстроило. — Он немного морщится, а потом продолжает: — Я вижу, что ты тоже очень расстроена, но он только буркнул несколько слов, сказал, что мы поговорим потом, а потом просто уехал на своем грузовике. Не знаю, что там с ним происходит, не знаю, почему он уехал или… Ничего не знаю, правда, что могло бы тебя утешить. Ты уверена, что не хочешь войти?

Я снова трясу головой:

— Он не сказал тебе, что случилось?

Оливер издает короткий смешок:

— Финн вообще редко нам что-то рассказывает. Он обычно говорит о чем-то только тогда, когда сам уже во всем разобрался. Если у него что-то случилось и он тебе в этом признался, значит, он не врал и тогда, когда сказал тебе это первым.

— Сказал что? О! — До меня доходит, что Оливер имеет в виду признание в любви.

Ух. Удар под дых.

Оливер наклоняется и заглядывает мне в глаза:

— Позвони ему, ладно?

Глава 14

Финн

В САН-ДИЕГО Я ДЕЛАЛ МНОГО того, что вообще-то нетипично для Финна Робертса: много спал, смотрел телевизор, покупал кофе в «Старбаксе», не работал по пятнадцать часов в день… Но вот это — ехать за рулем в лучах садящегося в воду солнца — это первое привычное мне ощущение за долгое время.

Оливер пришел домой, когда я собирался, и смотрел на меня вопросительно, стоя у дверей.

— Не хочешь выпить кофе на дорожку? — спросил он.

— Да, это было бы классно.

Между нами в последнее время возникло некоторое напряжение, и я понимаю, что если бы у Оливера был шанс, он задал бы мне сотню вопросов. В свою очередь он понимает, что у меня может быть сотня причин на них не отвечать, поэтому, когда моя сумка собрана, мы просто идем на кухню и молча стоим у кофеварки, глядя, как последние капли кофе падают в чашку.

— Этот ты не получишь, — говорит он и тянется через меня за ложкой, чтобы положить себе столько сахара, сколько нормальный человек просто не в состоянии переварить.

— Разумеется, нет. Это же кружка с Акваменом. Ты думаешь, что я вдруг ослеп?

Он косится на меня со слабой улыбкой:

— Нет, ты не получишь его потому, что нам понадобится несколько минут, чтобы приготовить следующий, а я собираюсь воспользоваться этим шансом и поговорить с тобой, пока ты не уехал.

— Ах, вот оно что!

— Я понимаю, что у тебя какие-то проблемы. — Он делает паузу, позволяя этому утверждению повисеть немножко в воздухе, пока он подходит к холодильнику и достает упаковку сливок.

Я чувствую приступ паники, боясь, что Харлоу решила мне отомстить и рассказала ему все. Но она не рассказала: я знаю это точно, независимо от того, что Оливер скажет дальше. Харлоу бывает разная: она может совать нос не в свое дело, может быть наивной, импульсивной, но предательство — это точно не про нее.

Оливер переворачивает упаковку и проверяет срок годности, потом распечатывает коробку, и все это быстро, не тратя времени зря. Как будто мы просто болтаем после работы, как будто он не дал мне только что шанс открыться ему. Которым я, разумеется, не воспользовался.

— Просто знай, что ты всегда можешь поговорить со мной.

— Я знаю, — говорю я с благодарностью за то, что он никогда не давит. — Спасибо.

Ну вот и все. Он дает мне мою чашку с кофе, а потом заключает в такие долгие объятия, которые были бы неловкими даже для Анселя. И я ухожу.

Я выезжаю из его района и еду прямо на I-5, даже ни разу не оглянувшись.

* * *

СПУСТЯ ТРИДЦАТЬ ТРИ ЧАСА и одну ужасную, бессонную ночь, проведенную в отеле, я наконец дома. Въезжаю во двор (шорох гравия под шинами звучит как колыбельная) и вижу свой дом впервые за многие недели. Так странно быть дома и видеть, каким маленьким и чужим кажется все вокруг после возвращения из огромного мира, в котором провел, кажется, вечность.

Именно в этот момент я осознаю, как сильно мой мир отличается от мира Харлоу. Насколько он тише и спокойнее. Вместо возвышающихся над головой зданий — только верхушки сосен, кристальная голубизна воды и неба, которое кажется бескрайним. Я почти полностью окружен лесом, так, что даже запах воды, идущий с заднего двора, заглушается тяжелым ароматом деревьев и гниющей листвы перед домом. Здесь нет машин, нет шума и можно гулять целыми днями и не встретить ни одного человека. Воздух влажный — здесь все влажное, и мои ботинки хлюпают, когда я иду вдоль дороги по траве, которую надо бы покосить. После нескольких недель калифорнийского солнца температура воздуха кажется мне слегка непривычной. В следующем месяце начнется сезон штормов, а в те несколько недель, что меня не было, пожелтела листва на деревьях, и теперь земля усыпана желтыми, красными и коричневыми листьями.

Я поднимаюсь на крыльцо и достаю ключи, пиная ногой листву, которая нападала кучками около коврика. Замок открывается легко, и входная дверь широко распахивается, а потом сетчатая, вторая дверь со скрипом захлопывается у меня за спиной.

Дом у меня небольшой, всего две спальни, но он чистый и уютный. Всего в нескольких шагах от задней двери находится вода. Я смог купить его в один из наших самых удачных годов и теперь благодарен предусмотрительному Финну, который сумел все просчитать и купил дом в отличие от этого придурка Колтона, который купил «Мустанг», жрущий бензин, и квартиру в Виктории.

Внутри все затхлое и заплесневелое, поэтому я бросаю сумку и иду из комнаты в комнату, открывая окна нараспашку, чтобы проветрить. Становится холодно, но зато дом почти сразу наполняется запахом морской соли и сосны. Стеклянные двери у дальней стены ведут прямо на веранду, с которой открывается вид на мили зелени и голубизны. Деревья в некоторых местах растут так густо, что подходят почти к самой кромке воды. Я оставляю дверь открытой и иду на кухню, чтобы найти что-нибудь съестное, но быстро понимаю, что совершил ошибку, не перехватив чего-нибудь по дороге из города домой: холодильник практически пуст, но мне все же удается найти банку супа и несколько персиков в кладовке. Это спасет меня от голодной смерти до завтрашнего дня, когда я смогу добраться до магазина.

Многочасовая дорога, мысли, роящиеся в голове, и недостаток сна делают свое дело. И самое большее, на что я способен, — это добрести до своей комнаты. Не закрывая окна, я раздеваюсь, откидываю одеяло и впервые за долгое время с наслаждением и благодарностью забираюсь в свою собственную постель.

* * *

ДОМ ВЫСТУЖЕН, когда я просыпаюсь. Но это и хорошо: такая тут жизнь, и свежий воздух — это как раз то, что мне сейчас нужно, чтобы подготовиться к целому дню, который мне предстоит провести на шхуне.

Ночь сна позволила моему мозгу восстановиться после всех тех раздумий, которые мучили меня по дороге. Я вскакиваю с постели и собираюсь, чувствуя удовольствие от того, что наконец-то решил для себя вопрос, как надо поступить с бизнесом. Принятое решение — это огромное облегчение, даже несмотря на то, что мой желудок слегка сжимается от волнения. Я верю в себя и моих братьев достаточно, чтобы не сомневаться: мы встанем на ноги во что бы то ни стало. Я только надеюсь, что не разрушу наши жизни. В доки я приезжаю незадолго до пяти. Соленый воздух наполняет мои легкие, и тело включает автопилот, мышцы сразу вспоминают, что нужно делать.

Ребята хорошо поработали: новые доски уложены на палубе там, где меняли проводку, и приборы в рубке, кажется, работают так, как нужно. Нет брошенного оборудования, сети убраны, и я чувствую прилив гордости за своих братьев.

— Финн? — слышу я и, повернувшись, вижу своего младшего брата, Леви, всходящего на борт.

— Я здесь, — отзываюсь я.

Он следует на мой голос и заходит внутрь, неся в руках дымящуюся кружку с кофе. Он одет в теплую клетчатую куртку, на вьющиеся волосы надвинута шапка.

— Ну, черт возьми, — говорит он, ставя чашку и заключая меня в медвежьи объятия, — с возвращением тебя, путешественник!

Видимо, в Сан-Диего я совсем размяк, потому что я вдруг замечаю, что прижимаю его к себе, когда он отстраняется, чтобы обнять покрепче.

— Спасибо, — благодарю я. — Спасибо, что занимаетесь лодками. Вы, парни, отлично поработали!

Я отпускаю его, но сначала снимаю с него шапку и ерошу его такие очаровательные светлые волосы.

Его характерная улыбка никуда не девалась. Леви всегда был улыбчивым братом, шутником, и он не разочаровывает меня и на это раз: «Колт идет следом за мной, но мы с тобой можем ускользнуть и покрасить друг другу ноготочки, если тебе это нужно».

— Пошел ты. — Я смеюсь и бросаю ему шапку обратно.

Появляется Колтон с огромным бумажным пакетом с ланчем в одной руке и яблоком в другой.

— Вы только посмотрите, кто здесь! — произносит он и обнимает меня с той же силой, что и Леви. И все как всегда: мальчики Робертс на лодке готовятся начать новый день. Только день сегодня начнется не как всегда.

— Итак, — начинаю я, снимая свою бейсболку и потирая лоб. — Я думаю, нам нужно остаться сегодня в доках.

Колтон на мгновение замирает: Почему?

Я осматриваю доки, но все еще не вижу нигде отца, который должен бы идти к лодке:

— А папа все еще дома?

— Наверное, попозже придет, — отвечает Колтон. — Как только узнает, что ты здесь.

— Что происходит, Финн? — спрашивает Леви. — Мы не будем сегодня забрасывать сети?

Я решаю собраться с духом и все им рассказать — уже не важно, в присутствии или в отсутствие отца. Надев бейсболку обратно и посмотрев на братьев по очереди, я говорю:

— Кажется, я изменил свое мнение.

Леви делает шаг ближе:

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что думаю: мы должны согласиться. — Я оглядываю Леви с ног до головы и начинаю смеяться, такая надежда написана у него на лице. — На шоу.

Мои оба брата издают восторженный вопль и сначала дают пять друг другу, а потом снова накидываются на меня с объятиями.

— Черт, да! — вопит Колтон, и его голос эхом разносится над водой. — О, это отлично, Финн! Я просто в долбаном восторге!

— А ты представляешь, что скажут люди? — спрашивает Леви, и по его улыбке не скажешь, что его это вообще волнует. — Они же забросают нас дерьмом!

— О да! Ну что же, пусть поливают нас дерьмом сколько угодно, — говорю я. — Ты сможешь помахать им ручкой с воды, потому что наш мотор работает.

— Я пошлю им долбаный воздушный поцелуй, причем на мне не будет ничего, кроме выписки с банковского счета, — добавляет Колтон.

Леви смеется:

— Не сомневаюсь, что ты так и сделаешь.

В этот момент, когда я смотрю на них, я вижу, как они отличаются от тех Леви и Колтона, которых я оставил, уезжая к Оливеру. Все было очень плохо. Возможно, я даже не понимал, насколько плохо, вплоть до вот этого момента, когда уже могу судить об этом по переменам, которые в них произошли. Они улыбаются, они счастливы, юны, полны надежды впервые за многие годы. Счастье нельзя купить за деньги, но счастье гораздо проще найти и испытать, если тебе не нужно беспокоиться о том, что ты будешь есть в следующий раз.

— Ну все. — Говорю я им, снимаю с гвоздика у двери планшет и листаю ежедневник. — Мне нужно все обдумать, чтобы, когда мы им позвоним, я мог сказать, что именно нужно починить.

Леви идет следом за мной в рубку:

— Ну расскажи же нам про Калифорнию.

— Что на самом деле означает — расскажи нам о телочках, — переводит Колтон.

— Держи себя в руках, Колт, — упрекаю я его.

Колтон смотрит на меня с таким комичным выражением невинности какого я от роду не видел.

— Все было хорошо. Классно было повидать Оливера и Анселя. Увидеть новый магазин. — Я делаю пометки в картах, добавляю сегодняшнюю дату и начинаю составлять список работ, которые нужно провести в полную очередь.

— И я видел Харлоу, — говорю я и тут же об этом жалею.

— Харлоу! — повторяет Леви с ликованием в голосе. — Ту самую Харлоу в плаще на голое тело?

Разумеется, Леви это помнит, потому что у кармы весьма специфическое чувство юмора. Леви посчастливилось подъехать к моему дому именно в тот момент, когда Харлоу садилась в такси. И он совершенно точно получал огромное удовольствие, когда делился этой информацией с остальными членами семьи.

Я смотрю на него поверх планшета:

— Да, та самая Харлоу.

— Ну, черт подери, сынок. Я бы тоже не отвечал на телефонные звонки на твоем месте!

— Кстати, насчет этого… — начинаю я.

Но Леви уже качает головой:

— Мы большие мальчики, Финн. И мы в состоянии продержаться одни какое-то время. А ты заслужил передышку, мужик.

— Точно, — отзывается Колтон.

— О’кей, ладно, — соглашаюсь я, слегка ошарашенно и не очень понимая, что ответить. — Нам нужно разобрать двигатель перед тем, как сделать решающий звонок, так что давайте за дело.

* * *

КАК БУДТО Я и не уезжал никуда. Я работаю от рассвета до заката, делая перерыв только на звонки продюсерам вместе с братьями и отцом во время обеда, чтобы сказать им наконец, что мы согласны. И это так чертовски классно — изматывать себя и работать до тех пор, пока едва стоишь на ногах, слишком усталый для того, чтобы беспокоиться или даже думать.

Но в полночь эта ясность ума идет ко всем чертям. Я просыпаюсь от сна, который слишком реален: в нем была Харлоу, сидящая на мне, смеющаяся над моей какой-то фразой. Ее обнаженная кожа слегка сияет в лучах лунного света, и когда я, пробудившись, не вижу ее, острая боль, как от кинжала, пронзает меня изнутри.

Проще лежать в постели, уставясь в потолок, чем рискнуть и снова уснуть, ведь мне снова может присниться она.

Я не знаю, что окончательно сделало наши отношения невозможными: то, что Харлоу у меня за спиной вела переговоры с Сальваторе Марином, или то, что я сегодня согласился на шоу. Но как бы то ни было, я должен смириться с тем, что у нас с ней нет будущего.

Что бы я ни думал, теперь я понимаю, что никогда не любил никого раньше, и теперь я начинаю понимать, что понятия не имею, как мне все это пережить. Я с ужасом думаю, что эта сосущая пустота у меня под ребрами никогда не исчезнет, как будто я оставил какой-то жизненно важный орган там, в Калифорнии.

* * *

ПРОХОДИТ ЧЕТЫРЕ ДНЯ с тех пор, как я видел ее, и каждый, кто скажет, что время лечит, может отправиться в задницу. Я почти не сплю, почти не ем и работаю до изнеможения.

Я связался с Сальваторе и выставил нашу маленькую шхуну на продажу, поэтому мы можем сосредоточиться на двух оставшихся больших лодках. Организаторы шоу пришлют команду механиков через неделю или около того, но я не могу сидеть спокойно и не пытаться справиться с какими-то проблемами самостоятельно. Каждое утро я прихожу в доки первым и ухожу последним. К среде мы разбираем двигатель и наконец понимаем, что проблема слишком серьезная, чтобы мы могли решить ее своими силами.

Колтон проводит всю вторую половину дня на телефоне, планируя с продюсерами ремонт, а я помогаю Леви проверять обшивку. Папа занимается сетями и комментирует каждую дырочку, когда я слышу знакомый голос: «Позвольте взойти на борт, Капитан Придурок».

Я смотрю за борт и вижу Оливера, улыбающегося мне снизу.

— Срань господня! — восклицаю я и машу ему, приглашая на шхуну, а потом смотрю, как он забирается на борт. — Какого черта ты тут делаешь?

Моя первая реакция — радость, восторг от того, что мой друг приехал вот так повидать меня. А вторая, более приземленная реакция — страх. Я ведь просто приехал к нему и уехал без всякого объяснения и даже не потрудился сообщить, что вернулся домой. А теперь я принял очень важное решение, касающееся нашего семейного бизнеса, и так и не рассказал двум своим лучшим друзьям ровным счетом ничего.

— Что-то случилось? С Анселем? С Харлоу?

Он поспешно машет головой.

— С ними все в порядке, — говорит он. — Я просто хотел поговорить с тобой.

Он заключает меня в объятия, а потом отступает, чтобы посмотреть по сторонам.

— Никогда не думал, что моя нога ступит на одну из этих лодок еще раз, — произносит он. — Тут воняет долбаной рыбой.

— О, будь я проклят!

Мы оба поворачиваемся и видим улыбающегося Колтона, который идет к нам.

— Колтон! — приветствует Оливер моего брата и пожимает ему руку. Он переводит взгляд с меня на Колтона и обратно: — Похоже, что ты скоро станешь таким же уродцем, как этот парень, бедный ты ублюдок. Как дела?

— Хорошо. На самом деле даже прекрасно. Ты слышал о шоу?

О черт.

— Э… шоу.

— Ну да, шоу на канале «Приключения», — продолжает Колтон самозабвенно. — Два долбаных сезона, Оллс! Ты можешь поверить?

— Колт, — перебиваю я, останавливая его жестом. — Я надеялся рассказать все Оливеру сам.

Оливер посылает мне улыбку, и я знаю его достаточно долго, чтобы понимать: это не улыбка, которая означает «я так счастлив за вас». Это снисходительная улыбка, которую он обычно дарит тем, кто путает «Стар Трек» с «Баком Роджерсом» или не понимает динамики отношений в любовном треугольнике между Росомахой, Джиной Грей и Циклопом.

— Отличный план, Финн. Я очень люблю узнавать новости непосредственно из источников.

Я поднимаю руку и чешу шею сзади, ожидая, пока Колтон и Оливер договорят. И снова возвращаюсь к беседе, только услышав, как Колтон спрашивает Оливера, надолго ли он приехал.

— Уезжаю завтра утром.

Колтон стонет:

— Почему же такая короткая поездка? Мы могли бы попользоваться тобой на следующей неделе, когда приедут механики и выгонят Финна с лодки.

— Очень смешно.

— Слушай, мне надо возвращаться в машинное отделение. Найди время вечерком, чтобы выпить по кружечке пива, ладно? — говорит Колтон, уходя.

Оливер кивает.

— Отлично. Рад видеть тебя, мужик! Вечером поговорим.

Мы смотрим, как Колтон заворачивает за угол и исчезает. Оливер заговаривает первым.

— Мне нравятся твои братья, — улыбается он.

— Они хорошие ребята. Они тут отлично справились, пока меня не было.

— А знаешь, кто мне сейчас НЕ нравится?

— Ансель? — догадываюсь я.

Он смеется:

— Идем-ка со мной, Финн.

Оливер спускается обратно на причал, и после недолгого колебания, когда я прикидываю, не получится ли у меня вплавь добраться до дома, я иду за ним.

Внешне Оливер выглядит таким же спокойным, как и всегда. Он из тех людей, которые держат все в себе, выдавая эмоции очень маленькими, отмеренными порциями. Тот факт, что он примчался сюда, ко мне, просто чтобы проведать меня, даже не зная о шоу… Думаю, мне будет сейчас очень больно.

Несмотря на то что солнце уже поднялось высоко, воздух остается колюче-прохладным. Ветер гуляет по лодкам со свистом, но чем дальше мы уходим от них, тем тише он становится. Тишину прорезает корабельный гудок, и Оливер поворачивается ко мне:

— Я так понимаю, что из-за этого шоу ты и уехал? И это именно из-за него ты все это время беспокоился?

Я снимаю кепку и провожу рукой по волосам:

— Харлоу тебе что-нибудь рассказала?

Какая-то часть меня даже почти хочет, чтобы это было так. Если Харлоу действительно рассказала ему, то мне не надо это делать и нет никаких причин выплескивать свои опасения и чувства наружу. Но мне не везет.

— Нет, она вообще-то сказала, что это твоя история и тебе ее и рассказывать. И я с ней согласен.

До нас доносятся плеск воды, шум маленьких волн, разбивающихся о пирс у берега, и это подчеркивает мое молчание. Мне нужно было ему рассказать. И Анселю нужно было рассказать.

— Финн, я знаю, что ты не любитель делиться. И я это понимаю. Черт возьми, после Анселя, которого невозможно заткнуть, я это даже очень ценю. Но я люблю тебя, ты мой лучший друг, и я бы не давал тебе столько шансов довериться мне, если бы мне было наплевать на то, что происходит в твоей жизни. Поговори со мной.

— Просто я не люблю обсуждать что-либо, пока не пойму, что мне нужно делать.

— Это я понимаю, — кивает Оливер. — Но судя по тому, что я приехал сюда убедиться, что с тобой все в порядке, а узнал от твоего брата, что вы уже дали согласие на участие в телешоу… — Он машет рукой, давая понять, что излишние заканчивать это предложение.

Я показываю на скамейку на краю причала, и мы идем туда в полном молчании. Садимся, и Оливер кладет руки на спинку скамейки, а я наклоняюсь вперед, поставив локти на колени и глядя вниз. Причал старый и видавший виды, но я мог бы по памяти нарисовать узор каждой доски, из которых он сколочен.

— Последние несколько месяцев дела у нас шли не лучшим образом, — говорю я. — Уловы стали меньше, цена на горючее очень высока. Люди кругом теряют все. Папа хотел закладывать дом. И я совершенно уверен, что и мне пришлось бы сделать то же самое. А ты видел мой дом, Оллс. И понимаешь, что речь идет не о каком-то серьезном капитале. Мы буквально скребли по сусекам.

— Дерьмо, — буркает Оливер.

— И вот, — продолжаю я, — месяц назад к нам явилась с визитом парочка ребят с канала «Приключение». Они хотели снимать на лодке, документировать нашу жизнь и то, что мы делаем. Снимать нас. Сначала я решил, что они издеваются. Второй моей реакцией, когда я понял, что они серьезно, было отказаться, потому что ясно же, что целью этого шоу является вовсе не рассказать о рыбалке, а показать именно нас и нашу жизнь.

— То есть жизнь четырех привлекательных, мускулистых парней из Канады, ты имеешь в виду?

— Именно, — подтверждаю я, потирая лицо ладонями. — Но ребята, мои братья и отец, они решили, что нам стоит выслушать это предложение. Они просто устали постоянно бороться за выживание, понимаешь?

Оливер кивает у меня за спиной.

— Мы поговорили, и было принято решение, что раз я единственный, кто против — а поверь мне, я был очень против! — то мне и стоит отправиться в Л-А и встретиться с организаторами шоу, обговорить все детали и вернуться домой. А дальше принять совместное окончательное решение.

— О’кей, — кивает Оливер. — Это объясняет твой приезд.

— Чем больше я думал об этом, тем больше понимал, что не хочу участвовать в шоу. Даже когда я ехал в Сан-Диего, я это понимал. Я не хотел, чтобы тех людей, которых это касается, воспринимали легкомысленно. Не хотел становиться посмешищем. Но когда я приехал в Сан-Диего и один из наших двигателей сломался… это было только начало, потом все повалилось одно за другим… так что выбор стоял или так, или потерять все. Другого способа выпутаться из этой передряги просто нет.

— Но ты мне ничего не сказал. И Анселю тоже не сказал.

Я качаю головой:

— Не сказал.

— Зато сказал Харлоу.

Я глубоко вздыхаю и смотрю вдаль. Чайка делает круг над водой, а потом пикирует вниз, ныряя клювом в океан.

— Да, — произношу я наконец.

— Наверное, я имею право злиться, что ты сказал ей, а не мне? Ты был с ней в отношениях. Сколько? Двенадцать часов? — говорит Оливер. — А мы с тобой дружим больше шести лет.

— Ты прав. Но вы с Анселем — вы постоянная часть моей жизни. А Харлоу была временной. — Оливер поднимает бровь, и я быстро добавляю: — Сначала.

— И поэтому тебе проще было поговорить с ней? С кем-то, кто едва знает тебя, поговорить было проще, чем с тем, кто знает тебя большую часть твоей взрослой жизни?

— А ты считаешь, в этом нет смысла? Я не хотел, чтобы вы знали, что происходит, пока я сам не пойму, что происходит! Я не хотел, чтобы вы изменили свое отношение ко мне.

— Ты просто упрямый, гордый идиот, Финн Робертс.

Я надеваю кепку на голову:

— Где-то я уже это слышал.

— Значит, насколько я понимаю, ты уехал, потому что выяснилось, что Харлоу сделала примерно то же самое. — Я свожу брови на переносице, не понимая. — Ну она не хотела рассказывать тебе о маме, а ты не хотел рассказывать нам о проблемах с лодками. Вы оба хотели, чтобы это было как бы отдельно.

— Нет. — Я качаю головой. До меня постепенно доходит. Он думает, что я сбежал из города потому, что Харлоу не рассказала мне о матери. Господи, неужели я действительно выгляжу настолько бездушным?

— Я уехал из города не потому, что Харлоу не рассказала мне о матери, Оливер. Ради всего святого, это было больно — из-за моей мамы. И потому, что я рассказал Харлоу все о своих проблемах, а накануне ночью мы вообще-то признались друг другу в вечной любви. Но если бы это была единственная причина, я бы не стал рубить сплеча.

— Ладно, тогда очевидно, что произошло еще что-то, а Харлоу просто такая же молчунья, как и ты.

Я тру глаза рукой.

— Я уехал из города потому, что мне надо было вернуться сюда. И еще. — Я замолкаю, глядя на него. — Я уехал потому, что был взбешен. Потому что Харлоу пыталась найти способ спасти мой бизнес и даже не посоветовалась со мной.

Оливер откидывается назад и трясет головой, давая понять, что ничего не понимает:

— Что?

Я рассказываю ему, как Харлоу договорилась с Сальваторе Марином, не предупредив меня. Как она обсуждала детали моей жизни, которая не имеет к ней отношения. Как она предложила мои лодки на несколько месяцев, даже не убедившись, что я это одобряю.

— Значит, она не сказала тебе, потому что не была уверена, что это сработает, верно? — спрашивает Оливер, и тон у него очень вежливый и любознательный, как будто он и правда просто хочет узнать, но я чувствую, что за этим тоном прячется нечто совсем другое. — Она не хотела делиться с тобой этим до того, как это стало реально и возможно?

— Да, — произношу я осторожно. — Наверное, так она бы и сказала.

— То есть точно так же, как ты не хотел рассказывать нам о том, что происходит, и об этом телешоу, пока это не стало реальной возможностью?

Я понимаю, куда он клонит, но что-то все-таки не сходится.

— Оливер, все очень запуталось. Да, мне надо было рассказать тебе обо всем, потому что ты мой друг. Но Харлоу… Она обязана была рассказать мне обо всем, потому что это касается моей долбаной жизни, так что это совсем не то же самое.

Он смотрит на воду и, кажется, обдумывает сказанное мной в долгом молчании.

— Да, это я понимаю.

Мне нечего больше сказать.

— Пойдем возьмем чертово пиво. И я обрисую тебе все детали относительно шоу.

Он кивает, встает и идет за мной по причалу к моему грузовику.

— Ты счастлив здесь без нее? — спрашивает он. — Как тебе возвращаться в пустой дом каждый день после работы?

Невесело усмехаясь, я говорю:

— Не особо.

— Ты, наверное, считаешь ее просто сволочью, раз она пыталась разрушить твой бизнес. Вот дрянь.

— Господи, Оллс, не пыталась она ничего разрушить! — инстинктивно бросаюсь я на ее защиту. — Она, наоборот, пыталась найти способ для нас.

Я останавливаюсь, поворачиваюсь и встречаю широкую самодовольную ухмылку Оливера. И говорю со стоном:

— Иди ты к черту, Осси![5]

Глава 15

Харлоу

Я ПРОСЫПАЮСЬ ВО ВТОРНИК и тут же понимаю, что у меня начались месячные, от чего, конечно, испытываю огромное облегчение… И, конечно, снова впадаю в бешенство, вспомнив, что Финн просто прыгнул в свой грузовик и уехал на север, оставив всю эту неразбериху.

Больше всего я ценила в Финне умение воспринимать все в жизни через призму того, как это влияет на его работу, друзей и семью. Только вот, видимо, это не распространяется на девушку, на которой он был женат двенадцать часов, которую любил один день и которую потенциально обрюхатил.

Но оглядываясь назад, я понимаю, почему именно это я так в нем ценила, потому что я и сама выросла на этом. Всегда заботиться обо всем самой. Не оставлять недоделанные дела. Убирать свой беспорядок. А еще, как говорил мой папа несчетное количество раз: «Беспокоиться — не значит подготовиться».

Поэтому на рассвете я еду в дом родителей, чтобы все проверить, подключиться или, как сказал бы папа, свести всех с ума своей заботой.

Папа уже встал, он ест хлопья и смотрит в окно, замерев в своей типичной позе зомби до утреннего кофе, поэтому я взлетаю наверх и забираюсь в постель к маме. Я не хочу погрязнуть в своей внутренней драме настолько, чтобы забыть о том, через что ей приходится сейчас проходить, и о том, что она по-прежнему мама, которой каждый день нужны мои объятия.

Она еще пока не потеряла волосы, но я их уже оплакиваю. Я унаследовала свою оливковую кожу от отца, но вот каштановые волосы у меня мамины, а ее рука лежит на подушке, такая же длинная и полная, как и в моем детстве. Волосы стали маминым отличительным знаком на пике ее карьеры. Однажды она даже рекламировала шампунь, после чего мы с Беллами бесконечно изводили ее шуточками про блеск и густоту волос.

— Доброе утро, Тюльпанчик, — бормочет мама сонно.

— Доброе утро, Пантин.

Она хихикает и утыкается лицом в подушку:

— Вы никогда не позволите мне забыть об этом!

— Никогда.

— Но рекламщики оплатили…

— Камеру, которой папа снял «Клетку», — подхватываю я, — что привело его на «Юниверсал» с «Уиллоу Раш», за который он и получил «Оскара». Я знаю. Я просто издеваюсь.

Но вообще-то есть нюанс, ведь именно благодаря маминой работе появились деньги на папину работу, которая помогла нашей семье подняться, и никто в данном случае не изображал из себя гордого, хотя папа один из самых гордых людей среди всех, кого я знаю. Мама родом из богатой семьи из Пасадены, а папу растила бедная мать-одиночка из Испании. Его никогда не тревожил тот факт, что его собственная карьера пошла в гору благодаря деньгам и связям Мэделин Вега. Однажды он уговорил любовь всей жизни выйти за него замуж, и только три вещи имели значение для моего отца: то, что моя мама взяла его фамилию, то, что он может сделать ее счастливой, и то, что они оба должны делать все возможное, чтобы сохранить свою любовь на всю жизнь.

— Почему парни такие дураки? — спрашиваю я.

Она смеется:

— Я уж думала, что никогда не услышу, что ты расстроена из-за парня. Даже переживала.

— Переживала, что мне больше нравятся девушки?

— Нет. — Она смеется громче. — В этом не было бы ничего плохого. Я переживала, что ты была слишком хладнокровной пожирательницей мужчин.

— Просто такого, как папа, трудно найти, — объясняю я, утыкаясь лицом ей в волосы. Через запах ее шампуня и крема для лица пробивается ее собственный запах — и он немного другой… не неприятный, но… другой. Химиотерапия и другие вещи сейчас хозяйничают в ее теле. Нельзя сказать, что я думаю об этом безостановочно, каждую минуту, но в этот момент на меня как будто физически обрушивается понимание, что моя мама больна и что весь мой мир изменился, стал не таким, как два месяца назад. И это делает мою тоску по Финну и тому чувству защищенности, которое он мне давал, очень острой, словно вспышка, и у меня перехватывает дыхание. — Было трудно воспринимать кого-либо всерьез до сих пор.

— До Финна, ты хочешь сказать?

— Да.

Она поворачивается ко мне лицом:

— Что случилось?

Я рассказываю ей в общих чертах о нашем сексе, о моей потребности отвлечься и о том, что он увлек меня слишком сильно. Рассказываю о своих настоящих чувствах и о том, что я люблю его. Она уже знает о потенциальных договоренностях с Сальваторе, но не знает, судя по всему, чем все закончилось.

— Милая, — она кладет теплую ладонь мне на щеку, — у тебя золотое сердце. Но с партнером надо обсуждать все с самого начала. Я снималась в рекламе, чтобы помочь папе, но решение об этом мы принимали вместе.

— Я понимаю, что Финн расстроился, что я не посвятила его, — говорю я. — Но не понимаю, почему он не может просто сделать шаг назад и убедиться, что это хороший план! Ну или хотя бы обсудить его со мной! Ведь мы же с Сэлом не составляли договор — он просто заинтересовался. А Финн полез в бутылку.

— Как ты думаешь, что бы сделал папа, если бы я пришла домой со съемок рекламы «Пантин» и дала бы ему чек, сказав: «Купи себе камеру, малыш»?

Я зарываюсь лицом в подушку и издаю стон:

— Ч-ч-черт.

— Что это мы тут чертыхаемся? — спрашивает с порога папа, отхлебывая кофе из кружки.

— Твоя дочь учится правилам партнерских отношений, — объясняет мама.

Он фыркает:

— Наконец-то.

— И долго вы вдвоем будете надо мной издеваться? — спрашиваю я, выбираясь из постели в притворном гневе. — Я вообще-то очень занята, у меня куча очень важных дел.

— Ты работаешь сегодня? — кричит папа мне вслед, когда я бегу вниз по лестнице, и по его тону я понимаю, что он так не думает.

Я останавливаюсь на третьей ступеньке, бросаю на папу сердитый взгляд, который он все равно не может видеть.

— Нет! — ору я в ответ.

— Позвони Финну! — доносится сверху папин голос. — Он мне нравится!

* * *

ПРОБЛЕМА ЗАКЛЮЧАЕТСЯ В ТОМ, что я не хочу звонить Финну. Я хочу поехать в Канаду, врезать ему ногой по яйцам, а затем уехать домой. Он ведет себя как большой ребенок — взял и уехал из города, показав всем задницу. Меня так и подмывает отправить ему посылку с пластмассовым палтусом, копией последнего фильма Сальваторе на диске, и упаковкой тампонов.

Я официально увольняюсь с NBС и клянусь: никто даже не замечает, что я ухожу. И если даже и замечает, то думает: избалованная голливудская девчонка не справилась с должностью девочки, подающей кофе. Сальваторе выделяет для меня кабинет в своем здании «Дель Мар», и когда я обещаю ему подавать кофе лучше всех, кто делал это до сих пор, он смеется и говорит, что это, конечно, прекрасно, но мне придется бывать с ним в Лос-Анджелесе минимум раза три в неделю, так что пусть лучше кто-нибудь другой займется кофе вместо меня.

Эта новость ошарашивает меня, взрываясь, словно хлопушка с блестками и конфетти у меня перед глазами: он не только дал мне работу — он сделал меня своим личным ассистентом. Я превратилась из подавальщицы кофе на NBC в правую руку одного из крупнейших продюсеров Голливуда. А папа даже бровью не ведет, когда я сообщаю ему эту новость.

— Я всегда знал, что это всего лишь вопрос времени, — говорит он и одаривает меня улыбкой, от которой я начинаю чувствовать себя самой яркой, самой прекрасной звездой во Вселенной.

Но даже несмотря на эти огромные изменения, несмотря на то, что неделя заполнена звонками, контрактами и покупкой офисного оборудования, целая неделя без Финна — это странно. Сотни раз я чуть было не звоню ему, чтобы просто рассказать о том, что я делала весь день, или поделиться своими восторгами по поводу работы с Сэлом. Но как только я вытаскиваю телефон из сумочки и вижу, что ни сообщений, ни звонков, ни писем от него нет, я старательно борюсь с желанием снова впустить его в свою жизнь.

Сальваторе вспоминает о нем за ланчем, спустя примерно неделю после бегства Финна из города.

— Твой парень вполне…

Я наставляю на него вилку:

— Финн не мой парень.

Сэл поднимает руки, словно сдаваясь:

— Ладно, ладно, твой друг Финн — так лучше? — молодец. Он волновался, что ремонт его лодки может оказаться дороже, чем выгода от ее использования, и сказал, что не сможет работать с нами в этот раз, но что он может предложить нам несколько отличных альтернативных вариантов в этом районе и согласен стать нашим главным консультантом на фильме.

— О? — Я теряю дар речи, но у меня бешено стучит пульс в ушах, потому что я то ли в восторге, что Финн все-таки участвует в деле и что он проявил инициативу и позвонил Сальваторе, то ли в ужасе от перспективы совершенно потерять самообладание при неминуемой встрече с ним в какой-то момент.

— На следующей неделе нам нужно будет поехать туда, чтобы посмотреть несколько шхун. — Сальваторе наблюдает, как моя вилка со звоном падает в тарелку.

— На следующей неделе? Но съемки ведь начнутся только в апреле?

— Ты теперь работаешь на меня, Тюльпанчик, — напоминает мне Сальваторе, используя мое домашнее прозвище, чтобы смягчить свой вежливый упрек. — Ты будешь мне там нужна. Или поехать в Канаду для тебя проблема?

— Разумеется, то, что происходит между мной и Финном, не имеет к этому никакого отношения. Прости, Сэл, это просто секундная слабость. Я в порядке.

Он выпячивает подбородок, изображая Крестного отца:

— Хочешь, я разобью ему морду?

— Нет, я буду в отчаянии, если ты отнимешь эту возможность у меня.

Откусив кусочек сэндвича, я жую и глотаю. И стараюсь не думать о том, как мне на самом деле нравится лицо Финна.

— Господи, надеюсь, ты не ошибся, когда доверил мне все это, — говорю я. — Я знаю этот бизнес, но… Ты уверен, что тебе не нужен кто-нибудь более опытный?

— У меня хватит опыта на двоих, — пожимает он плечами, насаживая на вилку зеленую фасоль. — Ты знаешь, как это работает, а я научу тебя быть именно такой, как мне нужно. Мне нравится твой характер, и я быстро введу тебя в курс дела. Очень трудно найти человека, который был бы, как ты, одновременно преданным, сообразительным и дерзким.

Я смотрю на Сэла с обожанием:

— Я люблю тебя, ты знаешь об этом?

— Да, да. — Он делает глоток холодного чая. — Так что у вас случилось с Финном?

Вздохнув, я бросаю салфетку на стол:

— Я… Ну я не рассказала ему о том, что говорила с тобой по поводу использования его лодок в съемках фильма с многомиллионным бюджетом, и он рассердился. И все такое.

Он поднимает на меня глаза то ли с удивлением, то ли с недоверием:

— Ты шутишь?

— Прежде чем сказать что-нибудь еще, пожалуйста, учти: я уже слышала от всех кому не лень, что я была не права. И на самом деле я себя чувствую идиоткой.

Его лицо смягчается, и он слегка пожимает плечами, прежде чем заняться своим салатом.

— И потом он просто уехал, — вздыхаю я. — Поэтому я злюсь. Это просто какое-то…

Он глотает и заканчивает фразу за меня:

— Дерьмо?

— Да.

— Что ж, у тебя будет возможность рассказать ему о своих чувствах на следующей неделе. Мы пригласим его на ланч.

Сэл встречает мой взгляд и невинно моргает ресничками.

Твою мать.

* * *

— СЕРЬЕЗНО, АНСЕЛЬ! — говорю я, протискиваясь в кабинку в «Высоком клене» во время субботнего завтрака с ребятами. — Сколько ты тратишь денег, чтобы летать туда-сюда практически каждую неделю?

— Кучу, — признается он со смехом, и эта его невероятная ямочка занимает свое место на его щеке. — Но в этот раз я прилетел на самом деле потому, что мы ищем дом.

— Э, пардон? — переспрашиваю я и подаюсь вперед, уставившись на Миа.

— О чем речь? — подхватывает Лола.

— Адский процесс закончился на этой неделе! — визжит Миа и сияет такой широкой улыбкой, что я могу пересчитать ее зубы, все до единого. — Ансель официально свободен и может искать работу здесь! И у него уже назначено собеседование в Университете Сан-Диего!

— Святые угодники, так это же потрясающе! — Я вскакиваю с места и заставляю Оливера уступить мне место, чтобы я могла обнять Миа с другой стороны. — Я так рада за вас, ребята!

Лола присоединяется к нашему девичьему кружку, и я слышу, как Ансель говорит что-то про видеокамеру и кленовый сироп.

Я выбираюсь из нашего треугольника и шлепаю Анселя по руке, а потом поправляю рубашку:

— Поверить не могу! Похоже, мы действительно сможем теперь быть все время вместе!

— Ну почти, — возражает Лола с выражением «ой как неловко!» на лице.

— А, точно. Кроме Финна, — заявляю я, и все смотрят на меня так, будто я — огромное хрупкое яйцо, которое катится к краю стола. Я начинаю смеяться — слишком громко, совершенно как сумасшедшая. И от этого неловкость становится еще больше. — Само собой, я понимаю, что его здесь нет.

Потом я добавляю непонятно зачем, просто потому, что мои губы все еще шевелятся и никто не приходит меня спасти:

— Он же уехал, не попрощавшись.

Лола фыркает и гладит меня по плечу:

— Ш-ш-ш, чокнутая.

Я снова начинаю смеяться:

— Получилось слегка с перебором, типа Гленн Клоуз, да?

— Слегка, — соглашается Ансель, смеясь.

— Я ездил к нему на прошлых выходных, — сообщает Оливер, и клянусь, у меня в голове словно взрывается бомба.

— Ты встречался с Финном?

— Да. Полетел, чтобы понять, что с ним, мать его, происходит, раз уж никто не удосужился мне об этом рассказать, — и он бросает на меня многозначительный взгляд, но потом подмигивает.

И как, понял? Вот что я имею в виду, когда говорю про бесстрастное лицо Оливера. По его реакции две недели назад я бы в жизни не сказала, что он настолько обеспокоен этим поспешным отъездом Финна, что способен оставить свой новенький магазин в руках не слишком надежного Не-Джо и полететь в Канаду, чтобы все проверить.

Я хочу сказать что-нибудь и показать всем, что меня не крючит от боли при мысли о том, что кто-то другой летал проведать Финна. И по тому, как они все смотрят на меня, я понимаю, что они ожидают от меня сейчас какой-нибудь колкости или остроты, чтобы разрядить атмосферу… Но я не могу.

На самом деле я устала злиться. Все время злиться — это очень утомительно, да и я никогда в этом особо не преуспевала. Я чертовски скучаю по Финну, скучаю по своему человеку и чувствую, как от ревности к Оливеру, потому что он видел его на этих выходных, разливается горячий румянец на моей шее.

— Ты в порядке? — мягко спрашивает Лола.

— Не совсем, — признаюсь я. — Мне нужно лететь туда на следующей неделе, чтобы посмотреть на лодки вместе с Сэлом. И мы приглашаем Финна на ланч, чтобы поблагодарить его за то, что согласился быть консультантом. Я заранее знаю, что все будет очень неловко, и мне будет сложно его видеть, потому что он так умеет вести себя отстраненно и профессионально. И от всего этого мне так грустно!

Боже, ненавижу себя за то, какой честной я становлюсь, когда чувствую отчаяние. Родители как будто натренировали меня по системе Павлова — рассказывать обо всем, что я чувствую, если это достаточно серьезные чувства, которые нельзя подвергать сарказму.

— Если тебе станет легче, — говорит Оливер, — он выглядел точно так же, как ты сейчас, когда я сказал ему, что ты приезжала его искать ко мне домой в тот день, когда он сбежал.

— А ты рассказал ему ту часть, в которой я была злая, или ту часть, где я была грустная? — уточняю я. — Потому что мне бы хотелось, чтобы он представлял меня с бензопилой в руках и в тяжелых ботинках.

Оливер смеется, качая головой, и возвращается к своим вафлям.

— Он рассказал тебе, почему разозлился?

— В общих чертах, — отвечает Оливер с набитым ртом.

— Правда ведь это слегка преувеличенная реакция, скажи? — Я даже в своем собственном голосе не слышу уверенности в том, что права.

Ансель ковыряется в своей тарелке и спрашивает:

— Он рассказывал тебе, почему бросил колледж?

— Да, вскользь. То есть мы на самом деле об этом никогда не говорили, но я знаю, что он ушел, чтобы начать рыбачить вместе с семьей.

— Не совсем так. — Ансель откладывает вилку. — Ему пришлось бросить колледж, чтобы возглавить семейный бизнес.

— Подождите, — я поднимаю руки вверх ладонями, — это было во время учебы в колледже? Я думала, это было уже после «Садись на велосипед и строй».

— Нет, — говорит Оливер. — Когда ему было девятнадцать, у его отца случился инфаркт, а год спустя — инсульт. Колтону было шестнадцать, а Леви, кажется, одиннадцать. Так что у Финна просто не было другого выхода, как взять все на себя.

— Сейчас его отцу гораздо лучше, — подхватывает Ансель. — Но он все-таки по-прежнему многого не может, поэтому Финн управляет бизнесом фактически с детских лет. Он взял отпуск на лето, чтобы поехать на велосипедах с нами, когда Колтон подрос и Финн мог позволить себе передышку, и вот съездил раз в Вегас, но если не считать этого, поездка в Сан-Диего была единственной.

Я киваю, поднимая стакан с водой дрожащей рукой. Я хочу увидеть его сейчас же, хочу поцеловать его и помочь ему все-все исправить.

— Мне на самом деле нравится то, что ты пыталась сделать, — говорит Ансель. — Когда я разговаривал с ним пару ночей назад, он сам мне рассказал об этом.

— Он много матерился при этом?

— Да в общем нет.

Я удивленно поднимаю брови. А потом перевожу взгляд на Оливера:

— Когда ты встречался с ним на выходных, он сказал тебе, что собирается делать со своим бизнесом?

Оливер склоняет голову набок, моргая:

— Харлоу.

Значит, он не собирается мне говорить. Отлично. Я иду ва-банк, забыв о гордости:

— Он хоть упоминал обо мне?

Оливер пожимает плечами:

— Не особо. Но не забывай, что мы говорим о Финне. Обычно меньше всего он говорит о том, о чем больше всего думает.

Я смеюсь. Отлично сыграно, Осси.

* * *

НАШ САМОЛЕТ приземляется в Виктории в понедельник в четыре часа пополудни, и мы с Сэлом едем в отель «Магнолия» в одном такси, обсуждая планы на следующие два дня: встречи, поездки на лодки и снова встречи. Воздух здесь пахнет океаном, этот запах не такой, как дома: он тяжелее, как будто солонее, и ветер чувствуется гораздо сильнее, от чего Сан-Диего вдруг кажется мне милым, тихим пляжным городком. А это место как будто находится на самой границе с океаном.

Я так нервничаю здесь, слишком близко к Финну, что мерзну даже на октябрьском солнце. В прошлый свой приезд я не чувствовала ничего, кроме приятного возбуждения, словно пузырики от шампанского в животе, от которого улыбалась все время поездки. Тогда я почти не заметила огромных пустых пространств между домами, того, как много здесь воды — везде. На этот раз я замечаю все. Даже когда мы обсуждаем работу, имена, которые мне нужно запомнить, информацию, которую я должна собрать для Сэла, — я замечаю все.

Финн здесь живет, а я не могу перестать об этом думать. Он живет здесь, в этом мире, в этой другой жизни — в окружении зелени и сапфировой синевы океана. Бар Фреда, и «Старбакс», и «Даунтаун Граффик» кажутся такими далекими от этого мира, что Финн, должно быть, чувствовал себя так, будто находится в Токио, когда приехал к Оливеру. Как будто в видеоигре.

А как он чувствовал себя в Вегасе, я даже представить не могу.

Мы регистрируемся, а пока ждем лифта, Сэл смотрит в свой телефон и издает короткий горловой звук.

— Что?

Он улыбается, протягивает мне свой айфон, открытый на страничке Variety, и я начинаю читать по дороге в лифт:

Канал «Приключения»

представляет братьев Робертс в шоу «Рыбаки»

Канал планирует показать два сезона беспрецедентного реалити-шоу, посвященного семье из четырех мужчин (три холостых родных брата и их отец) и их работе в рыболовной отрасли на западном побережье острова Ванкувер.

Программа с участием Стефана, Финна, Колтона и Леви Робертсов станет исследованием семейной ответственности и развития связывающих этих людей любовных и деловых отношений. Это будет рассказ о каждом из сыновей — не только о работе, но и о том, как складывается их жизнь на берегу обычно сурового Тихого океана. Именно об этом планирует делать шоу канал «Приключения», — сообщает один из продюсеров шоу, Мэтт Стивенсон-Джон. Помимо него продюсером данного шоу является Джил Манчего. Окончательные договоренности с участниками, по словам представителя канала, были достигнуты в пятницу. Съемки «Рыбаков» начнутся весной — с открытием сезона ловли лосося, а показ первой серии шоу запланировано на 1 июля.

— Вау. — Я чувствую, как вместе с этим единственным словом мою грудную клетку покидает весь воздух. Возвращая Сэлу его телефон, я говорю сдавленным голосом: — Они подписали договор.

— Похоже на то.

Я говорила Сэлу, что это возможно, поэтому он явно не особо удивлен, а вот я не знаю, как к этому относиться. Не знаю, что сказать. Не знаю, почему я так удивлена, но когда я вижу то, чего так не хотел Финн — рекламный снимок в обрамлении четкого шрифта, я оказываюсь совершенно не готова к той физической боли, которая вдруг рождается у меня в груди. Как от удара.

Я не уверена, что смогу удержаться на ногах, и поэтому прислоняюсь к стене лифта.

— У тебя все в порядке?

— Я просто. — Закрыв глаза, я делаю три глубоких вдоха, как папа учил меня делать, когда я слишком взволнована. Оливер и Ансель наверняка знали об этом, но не сказали мне. И Финн не позвонил мне. Я чувствую себя такой… незначительной. — Не ожидала, что он пойдет на это.

А на самом деле? Разве я не понимала, что он склоняется к этому варианту, понимая, что этого хочет его семья? И если он отверг предложение Сэла, что еще ему оставалось делать?

— Если тебе интересно мое мнение, то это будет потрясающее шоу, — успокаивает меня Сэл, и я знаю его достаточно, чтобы понимать, что он решил не обращать внимания на мои внутренние терзания. — Судя по тому, что я слышал, канал собирается вложить в него кучу денег. Сначала, конечно, у компании будет много расходов, связанных с семьей Финна. Но это будет отлично продаваться.

Я киваю неуверенно. Это хорошо, это просто потрясающе. Я повторяю эту мысль снова и снова.

Мы приезжаем на мой этаж, и Сэл говорит, что мы встретимся в восемь часов на следующее утро в переговорной отеля.

— Уверен, ты найдешь чем заняться, — говорит он, когда я выхожу, а он возвращается в лифт, потому что его номер находится на этаже для шикарных задниц.

— У нас на сегодня нет планов?

Если честно, учитывая то, что я только что узнала, мне больше всего хотелось бы сейчас забыться с помощью остроумия Сэла и его бесконечных историй из профессиональной сферы.

— Я ужинаю с друзьями, — сообщает он, как обычно махнув рукой.

Я успеваю только сообразить, что он это специально спланировал, чтобы у меня были свободными вечер и ночь, и выпалить: «Ах ты, задница! Ты договорился с моим папой?» — как Сэл ухмыляется, а двери лифта закрываются.

— Я не собираюсь встречаться с Финном! — кричу я все равно, пусть и в закрывающиеся двери, как раз в тот момент, когда пожилой джентльмен подходит к лифту и нажимает кнопку вызова.

— Не собираюсь, — говорю я ему и, взглянув на ключи от номера у себя руке, иду по коридору.

* * *

Я БРОСАЮ свою сумку и после недолгих поисков в телефоне почти немедленно нахожу его.

Солнце садится прямо в воду, и это так красиво, что невозможно описать словами. И мне хочется, чтобы кто-нибудь был сейчас рядом и насладился со мной этим великолепием. Небо на горизонте горит оранжевым огнем, солнце постепенно исчезает в глубокой лавандовой синеве кучевых облаков. Такси везет меня по берегу из Виктории, мимо Порт-РенФрю к дому Финна, в Бамфилд, расположенный прямо рядом с «Баркли Саунд».

Голова у меня все еще идет кругом, и я хочу сейчас его видеть больше всего на свете. Я прошу водителя высадить меня на причале, догадываясь, что, пока окончательно не стемнеет, Финн, скорее всего, будет на шхуне. Но при виде огромного количества лодок, стоящих на приколе, я понимаю, что найти его здесь будет так же трудно, как иголку в стоге сена.

Я иду по причалу, выглядывая «Линду» или кого-нибудь, кто может подсказать, как найти Финна Робертса, будущую звезду канала «Приключения». Но на пирсе пусто и тихо, и слышно только поскрипывание лодок, привязанных к кнехтам, и плеск волн, бьющихся об их борта.

Мысль о том, что многие из этих лодок стоят тут потому, что их владельцы не могут их содержать, вызывает у меня сочувствие.

— Вам нужна помощь?

Обернувшись, я вижу загорелое лицо Финна — только через двадцать лет. Я тут понимаю, что это его отец, — и не только потому, что видела его фотографию, но и потому, что Финн очень на него похож: высокий, широкоплечий, с прямой спиной, ореховые глаза смотрят твердо и уверенно, не моргая.

— Вы, должно быть, мистер Робертс?

Он пожимает мне руку, вопросительно подняв брови:

— Я — да. А вы кто?

— А я Харлоу Вега.

Лицо Стефана Робертса застывает, глаза расширяются, а потом он расплывается в сияющей улыбке:

— Что ж, дай-ка мне тебя рассмотреть!

И он это и делает.

Он берет мои руки, поднимает их в стороны и оглядывает меня с ног до головы:

— А ты и правда нечто. Он знает, что ты здесь?

Качая головой, я отвечаю:

— Понятия не имеет.

— О, тогда можешь не сомневаться. Я не лишу себя удовольствия посмотреть, как он об этом узнает.

Да, но доставит ли это такое же удовольствие другим? Поживем — увидим.

Он берет меня за руку и ведет по причалу, поворачивает налево и спускается по шаткой лесенке на пирс. Дойдя до края, мы останавливаемся перед шхуной с надписью «Линда» на корме.

— Эй, Финн, — зовет его отец. — Иди-ка сюда, что покажу.

Из-за угла высовывается чья-то светловолосая голова, и я сразу узнаю младшего брата Финна, Леви. Он выше, чем Финн, но гораздо субтильнее, и у него взъерошенные светлые волосы и детское лицо, от которых, я абсолютно убеждена, будут без ума телевизионные продюсеры.

Леви смотрит на меня пару секунд, а потом взрывается смехом:

— О, черт! Финн! Спускайся!

Слышно, как по ступенькам лестницы кто-то спускается с верхней палубы, и я вижу сначала его высокие резиновые сапоги, затем торс, обтянутый совершенно мокрой белой футболкой в масляных пятнах. В руках он держит какую-то деталь и промасленную тряпку, а футболка у него настолько мокрая, что я вижу сквозь нее во всех подробностях его грудь. Я вижу соски. Я вижу полоску волос, которая идет от пупка по животу вниз к… О господи!

Вселенная, ты просто издеваешься надо мной.

Потом появляется его лицо, и у меня внутри все замирает. Подбородок у него тоже испачкан в масле, а лицо лоснится от пота. Он сразу замечает меня, выражение его лица меняется за долю секунды — расслабленное любопытство уступает место полному замешательству:

— Харлоу?!

— Привет.

Он бросает взгляд на отца, потом на Леви и только потом снова смотрит на меня. Клянусь, когда наши глаза встречаются, сердце у меня колотится с такой силой, что я с трудом удерживаюсь от соблазна посмотреть вниз, чтобы увидеть, как трепещет от его ударов моя блузка. Он выглядит так, словно ему больно, и мне хочется спросить: «Это из-за меня? Или ты по-настоящему поранился, когда чинил свою лодку?»

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает он. Затем он осторожно кладет деталь на перила лестницы и тщетно пытается вытереть руки грязной промасленной тряпкой.

— Я работаю с Сэлом. У меня выдался свободный вечер, и поскольку ты уехал, не попрощавшись со мной, я решила, что мне стоит тебя проведать.

Он закрывает глаза, вытирая лицо тыльной стороной ладони, а его отец тихонько присвистывает и произносит:

— Об этом ты мне не рассказывал, Финн.

Финн косится на отца:

— Папа, перестань.

Мистер Робертс-старший наклоняется, целует меня в висок и бормочет:

— Пригляди за ним, солнышко.

Руки у меня трясутся, пульс бешено скачет, пока Финн идет к узкой лесенке, ведущей на причал. Развернувшись, он спускается и медленно приближается ко мне, как будто опасаясь, что я либо исчезну, либо пну его.

В своих тяжелых сапогах он кажется еще более мощным, мышцы его напряжены от многочасовой работы:

— Не ожидал увидеть тебя здесь.

— Могу себе представить, — говорю я. — Я тоже не ожидала, что ты уедешь так… внезапно.

— Ну не так уж внезапно. Ты же знала, что я должен вот-вот уехать.

Я морщусь, смотрю по сторонам, а он приближается ко мне еще на шаг, а потом останавливается.

Мне так хочется броситься к нему, взять его лицо в ладони и поцеловать! Я так скучаю по нему, и даже несмотря на злость за то, что он уехал таким образом, все равно люблю его. И мне очень плохо из-за того, что я его предала и сама обо всем договорилась с Сальваторе.

— Я слышала про шоу.

Он кивает, стаскивает с головы кепку и чешет затылок:

— Ага.

— И ты не против? — спрашиваю я. Потому что да, я все еще злюсь, и да, мне все еще хочется врезать ему так, чтобы его голос стал на пару октав выше, но, мать твою, я люблю его и хочу, чтобы у него все было хорошо.

Пожав плечами, он бормочет:

— Я все понимаю. Остальные этого очень хотели. И это разумно. Он смотрит на лодку, а затем переводит взгляд на меня: — У нас тут сегодня были журналисты.

— Это, наверное, было очень дико.

На его губах появляется невольная усмешка:

— О да.

Чайки кричат вдалеке, и этот момент кажется мне удивительно знакомым, как будто это уже было, хотя я точно знаю, что не было. Мне так спокойно рядом с ним. Мне нравится видеть его таким: около его шхуны, такого грязного и, вероятно, голодного… Мне даже больно становится от того, как сильно я хочу заботиться о нем.

— Финн? — начинаю я, и он поднимает на меня глаза, отрывая взгляд от своих рук, которые тщетно пытается оттереть от масла.

— Да?

— Я приехала сюда потому, что мне действительно было очень плохо, когда ты вот так уехал из города. Я думаю, что мне нужно было сказать тебе об этом — сглотнув, я продолжаю: — Но главное, что я хотела тебе сказать, это… я действительно очень неправильно поступила. Его брови слегка приподнимаются, но он ничего не говорит. — Я не должна была обращаться к Сэлу, не поговорив сначала с тобой. И не должна была предлагать твои лодки кому бы то ни было. Это было неправильно, и я прошу у тебя прощения.

Медленно кивнув, он произносит:

— Ладно, хорошо.

Я закрываю глаза, чувствуя острую боль в груди. Он такой закрытый. Он так явно дает мне понять, что все кончено.

— Я просто хочу, чтобы ты знал: я сделала это не потому, что думала, что тебе нужна помощь. Я сделала это потому, что в моей семье поступают именно так, когда кого-то любят. И это не была попытка спасти тебя — это была попытка спасти нас.

Он с усилием сглатывает, глаза его на мгновение задерживаются на моих губах:

— Вот как?

Я киваю:

— Да.

Я надеялась, что он скажет хоть что-нибудь еще. Надеялась, что получу от него что-то еще, кроме ничего не значащих слов. А он стоит, словно кирпичная стена в конце тупика, и всем своим видом показывает, что никаких эмоций я от него не дождусь.

Пока мы молча стоим вот так, он оглядывает меня с ног до головы, и под этим взглядом я вдруг остро осознаю, как, должно быть, выгляжу в его глазах: кремовые джинсы, темно-синий свитер, красный шарф. Наверное, я похожа на картинку из глянцевого буклета, рекламирующего однодневную прогулку на яхте. И я понимаю, что не ошиблась, когда его губы складываются в насмешливую ухмылку и он говорит:

— Ты выглядишь здесь так неуместно, Рыжик.

В животе у меня вспыхивает огонь, и я набираю побольше воздуха в грудь, так больно мне становится от его тона, от его ста восьмидесяти сантиметров и от его способности отключать эмоции, словно щелкнув выключателем. Что со мной не так? Он стал слишком значимым для меня человеком — с большой буквы Ч. И я не знаю, что теперь с этим делать.

— Я могла бы подумать то же самое о тебе, когда ты был в моем городе, — говорю я. — Но я бы никогда так не сказала. Мне слишком нравилось видеть тебя там. Мне нравилось, как ты выделялся среди других.

— Харлоу…

Я обнимаю себя руками и поворачиваюсь, чтобы уйти. Но потом останавливаюсь и оглядываюсь на него:

— Пока не забыла, — говорю я. — Я не беременна. Спасибо за беспокойство.

Глава 16

Финн

— ОНА ВЫГЛЯДЕЛА НЕ СЛИШКОМ счастливой, когда уходила, — замечает Леви, прислоняясь к стене рубки и глядя, как я поднимаюсь по трапу.

Я бормочу что-то нечленораздельное и перепрыгиваю через перила. В животе у меня как будто взорвался баллон с кислотой. Что сейчас, мать его, произошло? Как я мог позволить Харлоу уйти?

Как я мог забыть о том, что она могла забеременеть? Даже тогда это казалось не слишком реальным, потому что страх быстро прошел, его затмили наши признания, вечеринка, а потом последовавшая за ней ссора.

Я самая огромная, самая эгоистичная задница всех времен и народов.

И при одном воспоминании о том вечере, о том, как она забралась на меня, как мои руки отодвинули в сторону тончайшее кружево и как легко я скользнул в нее, как быстро мы оба достигли пика… у меня все внутри переворачивается.

Мы не просто трахались в машине. Уже тогда я любил эту девушку так сильно, что любовь сделала меня безрассудным.

Мой младший братец берет со стола свою толстовку и ключи:

— Ты все сделал, что надо?

Я готов засмеяться в ответ. Каждый день как будто добавляет новые пункты в список моих тревог. Я все еще не пришел в себя от появления Харлоу на моей лодке, и вот она уже ушла. Шхуну ремонтируют, Леви, Колтон и папа в восторге от нашего плана. Но представляют ли они себе, как будет выглядеть наша жизнь через четыре месяца, когда приедет команда телевизионщиков и начнет снимать все вокруг нас? Когда они будут ходить за нами по пятам везде, во все наши любимые места? Что будет, когда они начнут ожидать от меня свиданий с женщинами, а единственная женщина, которую я хочу, только что исчезла там, на пристани?

Я единственный, кто подписал не все пункты контракта. Я дал согласие на съемки шоу. Я поставил свою подпись на всех страницах, кроме одной: я не подписал пункт, который касается отношений с женщинами. И за это я в долгу перед Сальваторе. Видимо, этого оказалось недостаточно, чтобы сделка не состоялась, потому что после разговора с ним канал все же разместил пресс-релиз в Variety. Завтра бригада ремонтников приступает к работе. Я спокойно могу уехать из города, оставив их одних, и устроить себе передышку, но я этого не сделаю. Я буду находиться здесь каждый день, буду стоять у них за спиной и сводить их с ума. Большинство ребят, которых они наняли, местные — парни, которых я лично пригласил бы, если бы у меня были деньги на починку лодки.

— Финн? — Я смотрю, как Леви идет к трапу. — Не будь долбаным идиотом. Эта женщина красивее всех, кого я когда-либо видел в жизни, и она приехала сюда, чтобы повидать тебя.

Я почесываю щеку одной рукой и отмахиваюсь от него другой.

Она и правда выглядела потрясающе, но не только красота Харлоу сводит меня с ума. Ее страсть, ее эмоциональная честность и то, что она на десять лет младше меня — она даже младше Леви! — и я всегда посмеивался над тем, что она считает своим жизненным опытом. Но она, как оказалось, куда лучше меня умеет исправлять собственные ошибки.

* * *

Я СИЖУ НА ПОСТЕЛИ, вода после душа все еще капает с моих волос на покрывало. Уже почти полночь, но не думаю, что смогу успокоиться, пока не исправлю все. Где-то в Сан-Диего звонит телефон, и спустя целую вечность трубку берет Лорелей.

— Это канадский номер, — говорит она вместо приветствия.

Раз она сразу берет быка за рога, я делаю то же самое.

— Харлоу на меня теперь злится еще больше, да?

После небольшой паузы она произносит:

— Если ответить коротко, то да.

У меня в груди теплой волной разливается надежда:

— А если ответить более полно?

— Полный ответ? Да, она злится.

С сухим смешком я говорю:

— Спасибо, Лола. Это обнадеживает.

— А ты хочешь, чтобы я тебя обнадежила? Ей было очень нелегко сегодня явиться к тебе. Харлоу никогда не станет рисковать ради того, кого не любит. Некоторые люди считают ее эгоистичной, но на самом деле все наоборот. Она пойдет за тобой на край света, если полюбит тебя. И я абсолютно уверена, что тебя она любит. А ты, по ее словам, произнес ровно пять слов.

— Примерно так.

Раздраженно фыркнув, она рычит:

— Ты просто ублюдок.

Я снова смеюсь, перекладывая телефон к другому уху, чтобы вытереть полотенцем грудь.

— Да, это тоже довольно точно. Плохая привычка.

— Думаю, обычно это ей даже нравится. Но не тогда, когда она отдает всю себя. Я правда никогда не видела, чтобы Харлоу раньше думала о ком-нибудь из парней больше пяти минут. И никогда не видела, чтобы она была такой грустной.

Желудок у меня сжимается, и я чувствую тошноту:

— Где она остановилась?

— Не получится. Она спит.

— Я не пойду к ней сегодня. Я пойду завтра.

Почему-то мне кажется, что наш деловой ланч с Сэлом будет не самым подходящим моментом для того, чтобы нам с Харлоу поцеловаться и помириться.

— Если ты пойдешь туда и испортишь все еще больше, знай: я отрежу тебе яйца, когда ты уснешь!

— Лола. На десять секунд в трубке воцаряется тишина. Двадцать секунд. — Лола, клянусь, я не собираюсь все портить. Я, черт возьми, ее люблю.

— Отель «Магнолия» в Виктории. Номер 408.

* * *

САЛЬВАТОРЕ И ХАРЛОУ уже сидят за столиком, когда хостес подводит меня к нему.

Я никогда не бывал в ресторане «Марк» в отеле «Гранд Пасифик», но догадывался, что он выглядит именно так — как картинка из глянцевого каталога красивых туристических мест в Виктории.

Сразу понятно, что Харлоу не собирается смотреть на меня во время ланча. Сэл, увидев меня за спиной у хостес, встает, чтобы поздороваться, и Харлоу неохотно следует его примеру. Я жму ему руку, и мы садимся. По-видимому, даже Сэл не ожидает, что мы с Харлоу будем приветствовать друг друга.

Ее блокнот открыт, и она готова исполнить роль ассистента. Может быть, для кого-то другого она и могла бы отойти на второй план… хотя она просто сногсшибательна и ее трудно не заметить, так что я сомневаюсь. А для меня это и вовсе невозможно. Она такая невероятно красивая, что у меня перехватывает горло и что-то туго стягивает мою грудь. Волосы у нее распущены, на ней свитер — зеленый, как изумруд, и обтягивающие черные брюки, а еще очень сексуальные шпильки с тоненькими ремешками. Господи всемогущий, я хотел бы повесить ее фотографию в таком прикиде прямо на потолке.

Но сейчас я здесь по делу. И я действительно хочу быть консультантом в этом фильме. В моем контракте с каналом «Приключения» не сказано, что я не могу быть консультантом для фильма, но я все еще в таком ужасе этого неизведанного будущего, что цепляюсь за любую соломинку, за каждый новый контракт. И кроме того, во время нашего первого разговора Сэл сказал, что ему нужен кто-то, что может «рассказать о рыбе от А до Я», а я не знаю никого, кто мог бы сделать это более квалифицированно, чем я.

— Как шхуна? — спрашивает Сэл в качестве официального вступления, и это вызывает у меня смех. Когда я видел ее в последний раз, это было… довольно жалкое зрелище.

— Она разобрана.

Теперь смеется он — так искренне и тепло, я даже не ожидал.

Он выглядит увальнем, но говорит дельно, и я смотрю на Харлоу совсем по-другому. Этот парень очень стоящий — он влиятельный человек в Голливуде, и он взял мою девочку к себе, сделал ее своим ассистентом, своей правой рукой, потому что знает: она тоже очень дельная.

— Мои поздравления, — говорит он. — Шоу обещает быть шикарным, Финн.

— Посмотрим, — уклончиво отвечаю я. — Такого еще не было, это точно.

На мгновение наши глаза с Харлоу встречаются, и я думаю, знает ли она, о чем я думаю: что я не стал подписывать долбаный пункт об отношениях. Я вообще-то не свободен, что бы там ни думали себе продюсеры. Но она только моргает и устремляет взгляд в окно, и я вижу, как она крепко стискивает зубы. Возможно, вчера я все испортил так сильно, что даже если мне удастся найти ее потом, это уже не будет иметь значения. Надеюсь, это не так.

Официантка наполняет стаканы водой и дает нам время ознакомиться с меню. Мы с Сэлом непринужденно разговариваем обо всем: о погоде, о спорте, о том, почему я болею за «Маринерс», а не за «Блю Джейс» (потому что они были любимой командой мамы), о том, как часто я бываю на их играх (когда только могу, хотя в последнее время редко получается).

Харлоу хранит молчание, делая какие-то пометки в блокноте, и держится отчужденно, а Сэл не принуждает ее к беседе. Мне становится интересно, как много он знает о том, что между нами произошло. Мне хочется поймать ее взгляд, сказать ей без слов, только выражением лица, что ничего между нами не кончено, что я наконец все понял, что слова готовы сорваться с моих губ, но она почти не поднимает глаз.

Возвращается официантка, чтобы принять у нас заказ, и встает так близко, что ее юбка касается моей руки. Я отодвигаюсь на стуле, чтобы дать ей больше места, а Сэл жестом просит Харлоу начать.

— Я закажу на всех, пожалуй, — произносит она, и краем глаза я вижу, как Сэл с удивлением и удовлетворением косится на нее. Показывая на него, она говорит:

— Он начнет с «цезаря», потом в качестве главного блюда пусть будет «капрезе с курицей», и еще холодный чай, без сахара.

В его глазах появляется лукавая искорка.

— Вообще-то я собирался заказать стейк, малышка.

— Нет. — Она смотрит на него и подмигивает: — Мила мне сказала, никакого красного мяса.

— Вот дерьмо.

Показывая на меня, она продолжает:

— Он будет на закуску суп.

Что за черт? Она что, даже не собирается меня спрашивать?!

— Вообще-то… — начинаю я.

— И палтус на горячее. — Она посылает мне многозначительный взгляд, и сердце у меня больно сжимается при воспоминании о том прекрасном, мать его, дне на воде, который мы провели вместе. — И бокал «Шардонне».

Я растеряно моргаю:

— «Шардонне».

Сэл взрывается хохотом.

Харлоу отдает меню официантке со словами:

— Я возьму мясо с кровью и большую порцию картошки фри. — Глядя на меня, она добавляет: — И виски со льдом, чтобы все это запить.

Официантка улыбается, скользнув по мне взглядом еще раз, и уходит, забирая меню.

Харлоу поднимает глаза, ее губы кривятся в улыбке при виде моего выражения лица.

— «Шардонне»? — переспрашиваю я.

Она облизывает губы, одаривая меня милой, влажной улыбкой:

— Ты выглядишь так, будто у тебя сильная жажда.

— Я, кстати, тоже собирался заказать мясо, — говорю я, с трудом сдерживая улыбку.

— Ну ты сможешь вожделеть мой стейк, наслаждаясь своим свежевыловленным палтусом.

Сэл смотрит на нас с нескрываемым весельем, подперев подбородок кулаком:

— Публике понравится смотреть на вас двоих.

— Не получится, Сальваторе, — отрицательно качает головой Харлоу, все еще глядя прямо мне вглаза.

— Может, и получится, — возражаю я, больше не в силах сдерживать улыбку. — Учитывая, что одну определенную страницу в нашем контракте я не подписал.

На ее лице появляется выражение удивления, но она быстро прячет его. Из этого я делаю вывод, что Сальваторе, видимо, некоторые детали нашего разговора до нее не донес — в частности, о том, как я выставил себя полным дураком и сказал ему, что не могу представить себя ни с кем, кроме нее. Никогда. Харлоу для меня все. И я могу прокричать об этом с вершины горы Фейрвезер, если будет нужно.

— Ну что бы там ни было с пунктом об отношениях, мы не будем с тобой общаться ни в какой форме, пока ты не признаешь, что вчера был абсолютным мудаком.

Сэл хмыкает и подносит стакан с водой к губам, чтобы сделать глоток. Если Харлоу так делает и чувствует себя комфортно, что ж, ко всем чертям.

Я ставлю локти на стол и говорю:

— Вчера я был абсолютным мудаком.

Харлоу долго изучает мое лицо, оглядывая губы, лоб, глаза. А потом, слегка дернув одним плечиком, завершает этот идеальный момент:

— Думаю, вам с Сэлом стоит начать.

* * *

С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ работы ланч проходит с огромным успехом. У Сэла миллион вопросов, а я в состоянии ответить на них все и в придачу дать ему дополнительную информацию по вопросам, о которых он даже не задумывался. Я подписал договор на оказание услуг консультанта — с пятизначной суммой в качестве гонорара, так что сразу могу помочь ему с декорациями и отдельными деталями съемок. И я немного ошеломлен тем, как буквально за несколько дней моя жизнь изменилась и повернулась на сто восемьдесят градусов.

Что же касается Харлоу, это полный провал. Она заполняет несколько страниц блокнота записями, кажется, записывая все, что я говорю, и даже задает несколько вопросов сама, но если не считать нашего легкого флирта в самом начале встречи, она даже не смотрит на меня.

Но и это больше, чем я ожидал. Если честно, я думал, что она будет игнорировать меня все время или как минимум не будет переходить на личные вопросы при Сэле. Тот факт, что она не смогла удержаться от флирта со мной, придает мне уверенность в моем намерении поехать к ней в отель после ужина.

Когда дверь ее номера распахивается, мне кажется, что я ошибся дверью и Лола просто решила меня окончательно запутать. Но потом я понимаю, что загадочная женщина, которая мне открыла, и есть Харлоу — в огромном махровом халате, с полотенцем на голове и лицом, покрытым чем-то белым и потрескавшимся…

— Это одна из тех масок, которые удаляют излишнюю влагу, а заодно и не излишнюю? — спрашиваю я.

Она вздергивает подбородок, сужает глаза. От этого вся эта белая конструкция на лице идет трещинами.

— Чего ты хочешь, Финн?

Чего я хочу? Мне нужна она. Я хочу, чтобы она открыла дверь шире, пуская меня внутрь. Хочу потянуть за пояс у нее на талии, снять халат, поцеловать ее. Я хочу вернуть все обратно, вернуть нас, и гораздо на более долгий срок, чем двенадцать часов.

Но сначала…

— Я хочу, чтобы ты смыла эту маску, а то мне кажется, что твое лицо разламывается на части.

Со вздохом она захлопывает дверь перед моим носом.

Гостиничный коридор тянется, кажется, на километр, и я невольно задумываюсь, сколько мужчин в нем оказывались вот так перед захлопнувшейся перед их носом дверью. Это очень шикарный долбаный отель. И я думаю, что много.

Я снова стучу в дверь кулаком.

Она отвечает не сразу, после долгой паузы, как будто отошла от двери и думает, стоит ли вообще ее открывать.

Но затем дверь все-таки открывается, и Харлоу тут же уходит в сторону ванной:

— Входи. Сядь куда-нибудь, только не на кровать. Не вздумай быть милым, не вздумай раздеваться и не трогай мое нижнее белье.

Я сажусь в кресло в углу, сдерживая смех.

— Я иду смывать маску потому, что для этого пришло время, а не потому, что ты мне сказал это сделать. И если бы мне не казалось, что от нее мое лицо разваливается на куски, я бы оставила ее на все время твоего короткого визита, просто чтобы позлить тебя, гигантский ты придурок! — Она скрывается в ванной, закрывает дверь, и я слышу звук льющейся воды, когда она включает душ.

Черт возьми. Думаю, она собирается меня простить.

Харлоу выходит через десять минут, снова завернувшись в халат, но волосы у нее теперь влажные и распущенные, а лицо чистое, без следа от маски. У меня вдруг перехватывает дыхание, как будто при виде нее у меня отказывают все базовые инстинкты: дыхание, моргание, глотание… Она выглядит невероятно.

— Ты трогал мое белье? — спрашивает она, подходя к комоду.

Я с усилием открываю рот, все-таки делаю вдох и сглатываю, после чего уже могу произнести:

— Конечно. Я всеми твоими трусиками тер свою потную грудь.

Она фыркает и бросает на меня дерзкий взгляд:

— Не флиртуй со мной. Я зла на тебя.

Моя улыбка исчезает без всяких усилий с моей стороны: «Понимаю».

Достав из сумки щетку, она расчесывает волосы, глядя на меня:

— Хотя… очень трудно продолжать злиться, когда ты приходишь сюда и выглядишь вот так.

— Но это же хорошо, правда? — Я окидываю взглядом свою выцветшую футболку, свои старые джинсы «501 Ливайс», любимые старые красные кроссовки… Я не вижу ничего особенного, но то, как она смотрит на меня, заставляет меня чувствовать себя так, словно на мне смокинг.

Тугой болезненный узел у меня в груди ослабевает.

— Так легче? — тихо спрашивает она вдогонку. — Видеть меня в шикарном ресторане или шикарном номере отеля, с маской на лице — легче, чем попытаться воспринять меня как часть целого на твоей шхуне?

Узел снова затягивается.

— Я бы зол. И из-за этого вел себя как скотина.

— Я понимаю. Я же воплощенное прощение. Если кто-то, кто мне небезразличен, готов попросить прощения, я всегда сразу прощаю.

— А вот я не такой, — признаюсь я. — Ты ушла как раз в тот момент, когда я уже решил, что прощаю тебя.

Она закусывает губу и начинает ее посасывать, глаза у нее широко раскрыты, взгляд уязвимый. Я знаю, что она понятия не имеет, как выглядит сейчас в моих глазах, и от этого мне хочется разодрать себе грудную клетку, чтобы она увидела, как бьется мое сердце.

Подавшись вперед, я оглядываю комнату:

— Ты знаешь, я никогда не останавливался на ночь в отелях, кроме той поездки в Вегас.

Она застывает, задерживая дыхание:

— Даже во время вашего велосипедного пробега?

— Нет. Кто-то ночевал в гостиницах, но мы всегда останавливались либо в семьях, либо в палатках.

— Ого… это…

— Это моя жизнь. За исключением двух лет в колледже я всю ее провел здесь. Я повел себя как придурок, когда сказал, что ты выглядишь здесь неуместно. Но на самом деле я не имел в виду, что мне не нравится тебя здесь видеть. Я просто имел в виду, что мой мир не похож на твой. Не похож на тебя. — Она кладет щетку на стол и поворачивается. — Я не хожу в бар каждый четверг и не покупаю кофе в «Старбаксе» каждое утро, — продолжаю я. — Не езжу в отпуск и не могу позвонить другу-продюсеру, чтобы он вложил кучу денег в починку моей лодки.

— Теперь, наверное, можешь, — говорит она. — Твоя жизнь теперь совершенно изменится.

— Я знаю. — Я ставлю локти на колени. — Думаю, именно об этом я и говорю.

— О том, что тебе страшно?

Я смеюсь, сосредоточив все внимание на ковре:

— Может быть, не страшно. Может быть, просто это шаг в неизвестное. И тут нужно доверие.

— Но ты не должен справляться со всем этим один. Я понимаю, что накосячила в том, что касается тебя и Сэла. Но… ты ведь мне веришь?

Я поднимаю на нее глаза и киваю.

— Верю. — Она смотрит на меня, и взгляд ее смягчается. И я повторяю: — Верю абсолютно.

— Хорошо. Тогда я сейчас оденусь, и ты отведешь меня в бар для лесорубов.

Сердце у меня замирает, а потом снова возвращается к жизни. Я выпрямляюсь в своем кресле:

— Так что, можно считать, что мы вроде как все исправили?

Она кивает:

— Вроде как. — И сглотнув, добавляет: — Я люблю тебя. Нам не нужно много говорить. Я облажалась, ты облажался. И я уверена: мы будем портачить и дальше, просто в следующий раз по другому поводу.

Она берет джинсы и свитер, достает лифчик из сумки и поворачивается, как будто собирается пойти в ванную переодеваться. Не отдавая себе отчета в том, что я делаю, я вскакиваю на ноги и пересекаю комнату:

— Не одевайся!

Харлоу останавливается, прислонившись спиной к стене. Я как будто замедляюсь, и за последние несколько шагов к ней мое сердце делает, кажется, миллион торопливых ударов. А на ее горле я вижу пульсирующую жилку.

— Финн. — Она вжимается в стену, глядя, как я подхожу все ближе, так близко, что оказываюсь буквально в нескольких дюймах от нее.

— Ты любишь меня? — Я кладу ладонь на пояс ее халата.

— Да, идиот! — Она облизывает губы, а потом закусывает нижнюю. Черт, она знает, что это сводит меня с ума. — Я же тебе уже сказала это. Ты думаешь, это проходит через пару дней, как временная татуировка?

Смеясь, я наклоняюсь, отвожу в сторону тяжелую махровую ткань халата и целую ее ключицу. От нее пахнет шампунем и тем нежным, мягким запахом, который я не смогу забыть даже за миллион лет, — жимолостью и нагретым камнем, Харлоу и мной.

Я развязываю пояс у нее на талии и распахиваю халат, со стоном глядя на ее сияющую обнаженную кожу, золотистую и такую нежную.

Она закрывает глаза и хрипло стонет, когда я провожу ладонями по ее бедрам вверх, к груди, и снова обратно, притягивая ее к себе.

— Прости меня, — говорю я, уткнувшись в ее теплую шею. — Я рад, что нам не надо много обсуждать, но все-таки хочу это сказать. Прости, что я сбежал из города, прости, что не поговорил с тобой вчера. И, черт возьми, прости меня за то, что я не позвонил, чтобы узнать, не беременны ли мы.

Она слегка отталкивает меня, чтобы заглянуть мне в лицо:

— Мы?

— Черт, Харлоу, ты же не одна в этом участвовала.

Она соглашается, кивая с улыбкой:

— И ты меня прости.

— Детка, это были две недели гребаных мучений.

Она молчит, уткнувшись лицом в мою шею. Через несколько секунду она всхлипывает и кивает, и до меня доходит, что она плачет.

Я отстраняюсь немного, чтобы видеть ее, беру ее лицо в ладони:

— Эй… нет, не надо. Я…

— Я думала, все кончено, — говорит она. Я поглаживаю большими пальцами ее щеки. — Там, на лодке. Я думала, ты больше не хочешь со мной быть. И не представляла, как мне тебя забыть. Мне раньше не надо было никого забывать.

— Я бы этого не допустил.

— Но ты уехал! — Она взглядывает на меня, и по ее щекам ползут еще две слезы. — Ты просто уехал и не стал со мной разговаривать, и это было так ужасно, потому что я ведь только с тобой поняла, что нашла своего человека. И что это ты.

В груди у меня все переворачивается, и я рывком снимаю рубашку через голову, а потом прижимаю Харлоу к себе. Мне нужно почувствовать ее кожу своей, нужно, чтобы мое сердце было как можно ближе к ее сердцу, и она сбрасывает халат, прижимается ко мне, обвивает руками мою шею.

Харлоу, которую обычно видят другие, — это сила, с которой нужно считаться. А вот такой ранимой Харлоу бывает редко. Она только что призналась, что чувствует то же самое, что и я: что это оно самое, что я нашел свою девушку и что эта девушка — она. И я очень не хочу все испортить.

— Мы будем говорить всегда и обо всем, — обещает она, уткнувшись мне в плечо. — А ты никогда не бросай меня больше. Поклянись.

— Клянусь. — Я отстраняюсь и целую ее, легко, почти мимолетно коснувшись ее губ и думая, что это будет просто маленький поцелуй в знак подкрепления клятвы. Но ее рот приоткрывается, и звук, который она издает, представляет собой нечто среднее между рыданием и стоном. И, черт меня побери, это самый сексуальный звук, который я когда-либо слышал от нее, потому что он такой… настоящий.

Ее язык тут же скользит по моим губам, зубам, моему языку, и от ее умоляющих страстных постанываний у меня совершенно сносит голову. Она проводит руками вдоль моего тела вниз и прижимает ладонь к переду моих джинсов, и если я и раньше был уже возбужден, то от ее прикосновения возбуждаюсь еще больше и хочу ее так сильно, что мне как будто под кожей чиркнули спичкой.

Она расстегивает пуговицы и просовывает руку внутрь, мне под боксеры и с приглушенным стоном обхватывает ладонью мой ствол. И больше всего на свете мне нужно сейчас спустить джинсы к лодыжкам и закинуть ее ноги мне на талию.

Мне нужны ее кожа, и ее стоны, и ее горячее дыхание у меня на шее. Мне нужен ее вкус на моем языке и…

— Я принимаю таблетки, — говорит она между страстными, сосущими поцелуями. — Я начала в тот день, когда у меня начались месячные.

— Господи всемогущий, — со стоном отвечаю я. — Это самый лучший набор слов в мире за всю историю человечества!

Она смеется, стягивая с меня джинсы, и я отбрасываю их вместе с кроссовками, набрасываясь на нее и притискивая ее к стене.

— Потом я буду более терпеливым. — Я проникаю рукой между ее ног. Мои пальцы скользят по ее клитору, вниз, туда, в это невероятное тепло и влажность. О черт. — Потом я не буду торопиться, но сейчас…

— Хватит болтать, — прерывает меня она, прерывисто дыша. — Я понимаю.

Приподняв ее, я закидываю ее ноги себе на талию, и она обнимает меня ими, глядя, как я просовываю руку между нами и поглаживаю головкой члена вход в нее. Вверх-вниз, чуть-чуть, чуть-чуть, чуть-чуть внутрь и снова наружу.

— Смотри.

Она судорожно вздыхает:

— Я смотрю.

Ее тело невольно отвечает мне, когда я дразнящими движениями еле вхожу в нее и выхожу обратно, и это просто пытка наслаждением. Руки дрожат от желания ворваться в нее глубоко, но Харлоу думает, что эта дрожь вызвана напряжением и усталостью.

— Я понимаю, что этот отель для тебя — нечто новое, но в нем есть кровать.

Смеясь, я делаю два шага и опускаю Харлоу на постель, на спину, прижимая ее к себе как можно ближе, чтобы не терять контакта с ней ни на долю секунды.

Ее ноги обвиваются вокруг моих бедер, она притягивает меня к себе, направляя меня внутрь себя так чертовски медленно и страстно, что мне приходится замереть, когда мои бедра соприкасаются с ее бедрами, потому что, клянусь Богом, я могу кончить прямо сейчас, в эту самую секунду.

Она смотрит мне прямо в лицо, прямо в глаза. Наши лица так близко друг к другу, что у нас одно дыхание на двоих. Я слегка приподнимаю подбородок и целую ее, наверное, слишком сильно, но я не могу оторваться от нее. Я никогда не испытывал ничего подобного. Мне хочется сказать ей об этом, но слова кажутся слишком избитыми и плоскими. То, что я чувствую, настолько больше, чем любые банальные слова! Я не чувствовал такого никогда и ни с кем больше.

— Ты моя, — говорю я ей. — Ты для меня.

— Да. — Она кивает, ее верхняя губа покрылась капельками пота, возможно от того, что в комнате жарко, но еще и от нашего общего возбуждения, от этой потребности двигаться, и проникать все глубже, и ощущать… Я очень боюсь, что если пошевелюсь еще хотя бы один раз, то сразу кончу.

Харлоу извивается подо мной, трется об меня, насаживается на меня, а я замираю неподвижно, изо всех сил стараясь удержаться, но это проигранная битва. Нас обоих хватит ненадолго. Член у меня стоит так, что почти врезаюсь в нее. Внутри она набухшая, горячая и такая чертовски мокрая, и по румянцу, который появляется на ее груди, я точно знаю, что она кончит вот-вот, меньше чем через минуту, если продолжит тереться об меня вот так.

Она упирается пятками в кровать и выгибается, а я подхватываю ее под спину, запускаю ладони в волосы, утыкаюсь лицом в мокрые пряди. И тогда Харлоу, лежа подо мной, накрытая мною сверху и полная меня внутри, трахает меня так, как никогда в моей жизни. Вцепившись ногтями мне в ягодицы, чтобы прижать к себе как можно крепче, она выкручивается, извивается, выгибается и обхватывает меня там внутри так сильно — она такая сочная там, такая мокрая, такая приятная, такая напряженная, часто дыша мне в шею. И она двигается, рычит и трется об меня так, как ей нужно, сжимая и обхватывая мой член изнутри и насаживаясь на меня. Она принимает меня очень глубоко и прижимает губы к моему уху, словно хочет, чтобы слова, которые с них срываются, попадали прямо туда, хочет, чтобы их слышал только я.

— Как хорошо… — задыхается она. — Господи, как же хорошо…

Я едва сдерживаюсь, просто жду, слушая ее прерывистое дыхание и страстные короткие стоны, которые говорят мне о том, что она вот-вот кончит.

— Давай, — выдавливаю я из себя.

Она ахает и стонет, вцепляясь ногтями в мою кожу, и с криком облегчения кончает так сильно, что вся сотрясается у меня в руках, утягивая меня в эту пропасть вслед за собой. Я откидываюсь назад и вонзаюсь в нее, двигаясь внутри нее длинными, сильными толчками, когда начинаю кончать, и она кричит мне прямо в шею.

Я не хочу, чтобы это кончалось. Не хочу выходить из нее, но она, с ее длинными ногами, весит на восемьдесят фунтов меньше, чем я, поэтому я перекатываюсь на бок и падаю рядом с ней на кровать.

— Ты же знаешь, как отвратительны гостиничные покрывала, да? — говорит она, затаив дыхание.

Я закрываю глаза, все еще ощущая текучий огонь у себя под кожей.

— Что?

— Люди, которые занимаются сексом в отелях…

Я поспешно прижимаю ладонь к ее губам.

Она хихикает мне в руку и лижет меня, и, черт побери, я снова на ней, хватаю ее запястья и закидываю ей руки за голову, целую ее подбородок, шею, грудь. Облегчение обрушивается на меня, как порыв ветра, который распахивает окно и проносится над кроватью. Я здесь — с ней! Мой бизнес спасен, может быть, не совсем так, как мне хотелось, но мы не потеряем лодки. Моя жизнь движется вперед, и у меня есть любовь всей моей жизни — вот она, обнаженная, лежит подо мной, и все будет хорошо. Но тут я мысленно спотыкаюсь, потому что есть еще одна вещь, которую мы не обсудили:

— Как твоя мама?

Она застывает подо мной и одаривает меня взглядом, в котором читается, что, возможно, момент для того, чтобы спросить об этом, можно было выбрать и более удачным, чем сейчас, когда мое лицо спрятано между ее грудями.

— Прости, клянусь, я не думал сейчас о груди твоей мамы! Я думал о том, как мне стало легко, и о том, что все, кажется, устраивается хорошо. А потом я подумал о том, что тебе приходится сейчас переживать. Мы ведь так и не поговорили об этом.

Харлоу притягивает мое лицо к себе и целует меня так крепко, что мне приходится отстраниться, чтобы набрать воздуха.

— Спасибо, что спрашиваешь.

— Ну так как?

— Давай сначала оденемся, — предлагает она. — Мы сможем об этом поговорить за пивом.

Она встает, и я иду вслед за ней в ванную, сажусь на опущенное сиденье унитаза и глажу ладонями ее бедра, положив голову ей на живот, пока она протирает лосьоном лицо, расчесывает волосы и убирает их в небрежный пучок. Теперь к ее прежнему запаху добавились чистые ароматы ее пота и секса.

— Ты ведь сейчас думаешь о том, как любишь меня, правда? — спрашивает она.

— Да. — Я провожу ладонью по ее бедру и скольжу между ее ног. Она вздрагивает, когда я засовываю средний палец внутрь и медленно начинаю поглаживать. Целуя ее в живот, я бормочу:

— Черт. Черт. Это возбуждает.

— Что?

Я смотрю на нее снизу вверх:

— Я чувствую свою сперму в тебе.

Это вызывает у нее смех:

— Ты грязный, грязный мужлан!

Но она не отстраняется. И не может скрыть того, как ее грудь покрывается красными пятнами, а соски встают.

— Мне это нравится, — признаюсь я. Мне нравится на это смотреть. Но в этом я уже не признаюсь, сам не знаю почему. Может быть, потому, что знаю: если я скажу это вслух, мы точно сегодня вечером не выйдем из этой комнаты.

Она запускает руки мне в волосы:

— Мне тоже это нравится. Мне нравится, оказывается, очень многое, о чем я раньше не знала. — В этот момент мне хочется узнать, что она имеет в виду: секс, связывание или что-то еще, что-то больше. Сделав шаг назад, она тянется за мочалкой и снимает ее с крана:

— Но даже не думай. Ты ведешь меня в город.

* * *

ДО МОЕГО РАЙОНА от ее отеля полчаса езды, но мы, кажется, долетаем до места в считаные минуты. То, что сейчас переживает Харлоу с мамой, очень похоже на то, через что пришлось пройти мне двадцать лет назад. Только она эмоционально более зрелая, чем был тогда я, и медицина ушла далеко вперед за эти годы. Моей маме поставили диагноз, когда мне было десять лет, и я не знаю, что внушало мне больший ужас — страх потерять маму или груз ответственности, которая на меня легла в связи с ее болезнью. Леви было всего четыре года, и когда мама умерла спустя два года, мне пришлось взять на себя все домашнее хозяйство на два года, пока отец восстанавливал свой разрушенный мир, сжигая себя на работе по шестнадцать часов в сутки.

Если бы сейчас все вернуть и снова все это пережить, я бы делал то же самое, что делает Харлоу. Хотя в ее голосе я слышу сомнение: делает ли она достаточно или слишком много? Что нужно будет ее матери, когда начнется второй курс химиотерапии? Как долго ее отец сможет один заботиться о ней, прежде чем выгорит? Вот что она хочет от меня услышать.

— Ты все делаешь правильно, Рыжик. Если бы я сейчас оказался на твоем месте, я бы хотел держаться так же, как ты.

Она резко поворачивает ко мне голову.

— Правда? — шепчет она.

— Правда.

— Мне страшно. Я все время боюсь, что станет хуже.

Я паркуюсь на маленькой стоянке у бара «На причале» и глушу мотор.

— Наверное, и станет. Но ты не должна одна брать на себя ответственность за это, — говорю я и повторяю ее же слова: — Я знаю, что накосячил, когда уехал, не попрощавшись. Но ты ведь веришь мне?

Харлоу наклоняется и целует меня прямо в губы.

Для вечера вторника в баре полно народу, и я понимаю, что это из-за того, что погода просто необыкновенная. Ничто не вызывает в нашем городе такое желание пропустить стаканчик, как теплая погода в октябре, отсутствие дождя и большая рыбалка.

В «Причале» нас встречают шумом и одобрительными выкриками, меня поздравляют с участием в шоу. Черт, я ведь этого не учел. Я так был увлечен Харлоу, что совсем забыл о том, что теперь все будут воспринимать меня здесь иначе. Ведя ее под руку в глубину бара, я делаю вид, что не замечаю, как все сворачивают свои долбаные головы ей вслед.

Вопрос, который интересует всех, задает мне Ник, бармен, который за год до меня окончил старшую школу, уехал в Гарвард и потом вернулся, потому что не смог найти во всем мире лучшего места для жизни.

— Финн, кто твоя гостья?

— Я Харлоу, — отвечает она раньше, чем я успеваю что-либо сказать.

— Ты давным-давно потерянная сестра Финна? — кричит из дальнего угла бара Кеньон. — Пожалуйста, скажи, что да!

Харлоу подмигивает с притворным сожалением:

— Я невеста по переписке. Он сказал, что у него есть замок. Это правда? У него есть замок?

— Прости, детка, — смеется в ответ Кеньон. — Только шикарное телешоу и куча фанаток.

— Фанаток? — Харлоу смотрит на меня.

Я заказываю два пива и корзинку арахиса.

— Да ладно.

Я указываю ей на два пустых места за стойкой в дальнем углу бара.

Она садится и поворачивается ко мне:

— У тебя уже есть фанатки?

— Кеньон — известное трепло.

— Потому что фанатки действительно есть?

Смеясь, я объясняю:

— Сегодня в доки приходили несколько девушек, после того как вышел анонс.

— Ты имеешь в виду вот тех девушек, которые типа играют в дартс, а на самом деле пялятся на тебя? — она показывает подбородком в другой конец бара.

Я подношу пиво к губам, украдкой глядя в ту сторону, куда она показывает. Там с полдюжины девушек студенческого возраста смотрят прямо на нас.

— Да, это они.

— Они совершенно точно прочитали что-то между строк в этой статье в Variety. — Она поднимает пиво и выпивает половину стакана. — Готова поспорить, что у этого бара скоро дела пойдут гораздо лучше. Да что там у всего города скоро дела пойдут гораздо лучше! А еще могу поспорить, что у этих девушек сейчас в «Твиттере» только и разговоров, что ты тут.

Я не ожидал всего этого — что участием в шоу мы можем помочь не только самим себе. Но сейчас я просто не могу сосредоточиться ни на чем, кроме того, как она смотрит на меня. Глядя на нее, я делаю еще глоток пива:

— Ты ревнуешь?

Она смеется:

— Нет. Ты всего час назад целых две минуты выливал в меня весь свой запас семенной жидкости. Думаю, я надежно тебя держу на привязи.

— Отлично. Я тебя чертовски люблю.

Харлоу опирается на стойку и смотрит на меня:

— Давай сделаем парные татуировки.

— Да?

— Да. Русалочки. Или черепа. Выбирай.

— Русалочки?

— Ага, — кивает она. — Только представь себе все эти разговоры о твоем гигантском трезубце…

Я потираю челюсть, глядя на ее идеальные сексуальные губы. Единственные следы на ее теле будут оставаться от меня.

— Не думаю.

— А ты можешь набить себе крючок.

Из моего горла вырывается смешок.

— Я не собираюсь набивать себе крючок!

Она с легкой улыбкой молчит, соблазнительно вытянув губы трубочкой. И я наклоняюсь, чтобы ее поцеловать.

— Ты меня делаешь счастливой, — говорит она.

Черт, что за девушка.

— И ты тоже делаешь меня счастливым.

Она выпрямляется, прищуриваясь.

— На этом шоу не одна девушка будет целовать тебя и все такое. Свидания? Ладно. Но они должны быть уморительно несчастными, чтобы сделать хорошее шоу, а потом ты будешь ускользать и приходить ко мне, чтобы оставить следы от зубов по всей моей заднице.

Я моргаю, чуть не подавившись арахисом.

— Харлоу, я же сказал тебе, что не подписал этот пункт! Не буду я встречаться с женщинами во время шоу.

Я снова целую ее. И снова во мне рождается желание: шелк ее бедер под моими зубами, следы, которые мои зубы оставляют на ее мягкой, нежной коже… Откидываясь назад, я отвожу взгляд в сторону, чтобы прийти в себя.

— И тебя не заставят?

— Я думаю, они слишком рады, что мы подписали контракт. Не думаю, что Мэтт или Джайлс станут давить на меня и настаивать на том, чтобы я был один. Мне кажется, вся бизнес-история в шоу замкнется на меня, а вот за любовные треугольники будут отвечать Колт и Леви.

— Что ж, ладно, посмотрим.

— Харлоу…

Она улыбается, облизывая губы:

— То есть ты имеешь в виду, что нам не надо прятаться?

Качая головой, я спрашиваю:

— Я что, сумасшедший, чтобы на это подписываться? Я же собираюсь войти в число знаменитостей на «Последнем герое», когда мне будет сорок!

— Ой, да ладно, это же уже в следующем году. Разве контракт не на два года?

— Ха.

— Ну по крайней мере жена у тебя будет сексуальная.

— Жена? — Сердце у меня начинает бешено колотиться. Она читает мои потаенные мысли, мои желания, мои мечты: я мечтаю о том, чтобы делить с ней постель, и дом, и всю свою жизнь.

— Ну да.

— Ты же уже была моей женой, помнишь?

Несмотря на то что случилось в Вегасе, мало к чему в жизни я отношусь так же серьезно, как к семье. Я встаю со своего стула, и она зажимает меня между согнутыми ногами.

— Так на этот раз ты действительно делаешь мне предложение?

— Просто прогнозирую. — Она кладет подбородок мне на грудь и смотрит на меня снизу вверх. — Я хочу детей.

Поцеловав кончик ее носа, я говорю:

— Я не против. Но только не сейчас, чуть попозже.

— Трое, — заявляет она.

Я качаю головой:

— Двое.

— Тогда это должны быть самые лучшие двое из возможных, а это значит, что нам нужно практиковаться.

— Каждую ночь.

— И каждый день.

Я киваю:

— Значит, снова Вегас?

Она берет мою руку и смотрит на часы:

— До десяти утра завтра у меня ничего нет.

— А мне вообще не надо завтра на работу, — подхватываю я.

Харлоу бросает на стойку двадцатку:

— Тогда, черт возьми, Солнышко, нам пора в дорогу.

Благодарности

Благодарим, как всегда, нашего потрясающего агента, Холли Рут, нашего редактора, Адама Вильсона (который, наверное, до сих пор не понимает, как его угораздило с нами связаться), неутомимую и вдохновляющую команду «Gallery Books», Эйрин и Тоню — наших бесценных первых читателей, всех удивительных поклонников нашего творчества, блогеров, которые поддерживали и раскручивали нас; наших мужей и детей — за их нескончаемый энтузиазм и терпение.

Как только мы начали работу над этой книгой, после тяжелой болезни, борьба с которой продолжалась больше десяти лет, умер наш с Эйрин отец. Поскольку мы с Кристиной больше, чем просто соавторы, — мы лучшие друзья, эта потеря потрясла нас обеих до глубины души, и мы не могли работать несколько недель. Я не могу не поблагодарить Кристину за ее стойкость и искренность. Ты держалась лучше, чем я ожидала, ты всегда восхищаешь меня силой своего духа. Когда я говорила с моим отцом в последний раз, он сказал, что никогда не видел меня такой счастливой и что он гордится тем, что я осуществила свою мечту и стала писать. Эти слова очень много значат для меня. Мой папа — профессор, психолог, эпидемиолог — никогда не переживал, что мы не занимаемся «высокой» литературой, не претендуем на то, чтобы наши произведения были каким-то культурным достоянием. Ему просто было приятно видеть, что я занимаюсь любимым делом, и, в свою очередь, я была благодарна ему за то, что он радуется, понимая, как мне нравится писать книги, которые заставляют читателей улыбаться и позволяют им хоть ненадолго забыть о ежедневном стрессе быстротечной жизни. В 1992 году, вскоре после того, как я окончила колледж, папа написал мне письмо, я работала тогда в лагере в Йосмите. Там говорилось: «Мне понравился наш с тобой вчерашний телефонный разговор — я научился ценить такие моменты и наслаждаться ими, наслаждаться тем, что у меня с тобой особые отношения. Ты знаешь меня так, как я сам себя не знаю. Только в наших с тобой отношениях (еще с Эйрин, но там, конечно, по-другому) та часть меня, которая называется «папа Лорен», выходит на первый план. Конечно, у «папы Лорен» меньше опыта, чем у «доктора Биллингса» или у «мужа Марсии», но, несмотря на это, я всегда испытываю радостное волнение, когда обнаруживаю, что «папа Лорен» это реальный человек, которого ты знаешь, можешь понять и даже отчасти любить».

«Отчасти» — это, конечно, совсем не то слово. Так что спасибо, папа, за то, что ты был таким замечательным, мне даже не пришлось включать воображение, чтобы описать отношения между настоящим отцом и дочерью — Александром и Харлоу, отношения, которые полны любви, поддержки и принятия. Я скучаю по тебе.

Лорен

Примечания

1

«Кламато», или «Цезарь», или «Кровавый Цезарь» — канадский алкогольный коктейль, обычно содержащий водку и цезарный микс. Главное отличие от «Кровавой Мэри» — наличие моллюскового сока.

2

«Смиты» — сериал 2013 года.

3

Феминистское движение, возникшее в инди-/панк-роке 1990-х годов, нашедшее своё выражение с одной стороны — в грубом, жёстком, как правило, на любительском уровне сработанном панк-роке, с другой — в политической активности, на некоторое время превратившей рок-жанр во влиятельную субкультуру.

4

Цитата из фильма «Грязные танцы» в момент, когда героиня неловко отвечает Джонни в начале их знакомства.

5

Осси (Aussie или Ozzie) — сленговое самоназвание австралийцев, в некоторых случаях — Австралии.

Content

Кристина Лорен
Дерзкие забавы

Глава 1 Харлоу

Глава 2 Финн

Глава 3 Харлоу

Глава 4 Финн

Глава 5 Харлоу

Глава 6 Финн

Глава 7 Харлоу

Глава 8 Финн

Глава 9 Харлоу

Глава 10 Финн

Глава 11 Харлоу

Глава 12 Финн

Глава 13 Харлоу

Глава 14 Финн

Глава 15 Харлоу

Глава 16 Финн

Благодарности

Примечания