Тата Олейник

Хозяин бабочек

Глава 1

Посмотрев с утра в окно гостиничного номера, я понял, что, пожалуй, впервые, вижу Мантис с высоты. Номер комнаты у меня был 6-13, значит, это шестой этаж, а таких больших домов в Мантисе было исключительно мало. Красные крыши, медь шпилей, лазурь моря, нефрит Данера, зелень садов. А вон видна и статуя Нейдона — морского покровителя Мантиса. Гостиница находилась на углу квартала Всякой Всячины над довольно оживленной улицей, и я долго не мог понять, почему у меня ощущение, что большинство людей внизу — дети. Потом сообразил. Игроки тут редко ходят, они бегают, причем еще и вприпрыжку. То есть, если ты неспешно прогуливаешься — это одно дело, а вот когда тебе надо куда-то попасть, то ты машинально скачешь, потому что твое тело в Альтрауме почти всегда полно сил и энергии, как у здорового пятилетки. Вот и носятся прохожие по улице, сломя голову, опять-таки параметры бега и скорости при таком подходе прокачиваются. Я кинул взгляд на панораму Мантиса и со вздохом отошел от окна. Неравнодушен я к этому городу и с удовольствием бы тут остался, но пора спускаться и идти в порт.

* * *

В Таосань сегодня направлялся целый караван: три фрегата — «Тритон», «Каприз» и «Виктория», и два галеона — «Пеликан» и «Золотая Лань». Наши каюты ждали нас на «Пеликане», они были дешевле, чем на фрегате. Ева сперва ужасно хотела купить нам билеты третьего класса, которые обошлись бы всего по четыреста золотых на нос, но когда она узнала, что ехать нам придется, стоя в трюме, она все же передумала. Это нормальные игроки могут себе такие фокусы позволить, те, которые просто загоняют своего персонажа в трюм, и потом десять дней в игру не заходят, пока им уведомление не пикнет, что прибытие на носу. А тем, кто в коме или на жизнеобеспечении, лучше таких экстремальностей избегать. Даже Акимыч восстал против трюма, напирая на то, что за десять дней без игры он крышей поедет — привык уже в ней жить, да и в реале делать особенно нечего. Так что Ева с тяжелыми вздохами приобрела нам пять мест на «Пеликан» по восемьсот золотых, зато Хохен ехал с нами как груз и в персональном билете не нуждался. Кроме того Ева решила частично отбить стоимость билетов: в порту были конторы, которые давали заказы на межконтинентальную пересылку всякой ерунды. В результате оставшееся место багажа у нас оказалось забито мешками с гречкой и прочими разностями, да и наши инвентари трескались от писем и посылок.

— Не понимаю, — сказал я, запихивая в инвентарь последнюю банку малинового варенья, — в Таосань люди варенье варить не умеют?

— Там малина не растет, — раздраженно буркнула Ева, помогая Акимычу засовывать в мешок зеленые шишки артишоков.

— Что, вообще не растет?

— Вообще растет, но почти не плодоносит. В Альтрауме большинство растений строго региональные. Есть то, что растет на всех континентах — лимоны какие-нибудь, пшеница, овес… Но очень многие растения практически не будут развиваться вне своего региона, какие теплицы им не ставь. Чай растет только в Таосань, кофе только в Антии, а какао или, скажем, сахарный тростник, только на Риверре.

— Еще на Замулкасе тростник есть, — сказал я.

— Еще на Замулкасе, — согласилась Ева, — Создатели Альтраума очень заботились о необходимости энергичного морского торгового сообщения между континентами. У тебя сколько свободных мест в инвентаре еще осталось?

— Одинадцать, но мне же рыбу нужно еще куда-то девать.

— Возьми, тут пятьдесят писем, на пять ячеек.

— А письма-то зачем с курьерами передавать, — спросил я, — почта же есть! Моментальная! Мы же это письмо минимум десять дней будем везти.

— Отсылка письма абоненту, который в момент отсылки находится на другом континенте, — двадцать пять золотых, — сказала Ева. — А для неписей непринципиально сколько дней будет идти их письмо дорогой тетушке Лулу с поздравлениями по случаю рождения четвертого внука. Ну что, кажется, мы все под завязку?

Заполнив курьерский контракт, мы выползли в порт, сгибаясь под тяжестью ящиков и тюков. Впрочем, мы не сильно отличались от большинства пассажиров. Носильщики только и успевали бегать туда-сюда по трапам, отправляя в трюм мешки, корзины и бочонки. Когда мы избавились от груза и заманили Хохена на палубу, к нам подошел местный стюард-распорядитель. Это был игрок азиатской внешности, с ником Джек Чак Ли. Впрочем, вежлив и невозмутим он был, как непись.

— Госпожа Куриный Суп, есть свободное место в женской каюте.

— Мне не нужна никакая женская каюта, — отрезала Ева, — мы едем вместе. Вот наши пять билетов.

— Каюты четырехместные, госпожа Куриный Суп, четыре господина будут ехать вместе, а вам следует пройти в женскую каюту.

— В принципе, в женскую каюту пройти могу я, — сказал Акимыч, — а почему он тебя все время супом называет?

— Увы, но это совершенно исключено, ведь это женская каюта, — ответил стюард, — место госпожи Куриный Суп в шестой каюте, ваша каюта девятая по правому борту, позвольте я вас провожу.

— Нет, но почему суп-то? — не унимался Акимыч.

— Да потому, — досадливо сказала Ева, — я выбрала один красивый иероглиф, мне предложили еще несколько, и я согласилась, не подумав, что это может что-то значить.

— Не похоже на тебя делать что-то, не думая, — сказал я, продвигаясь между горок багажа на палубе.

— Я тогда вся на нервах была, вообще мало о чем думала. Потом, когда с азиатскими игроками столкнулась, они мне разъяснили что к чему. Но не удалять же чара из-за такой ерунды. Суп, так суп. И вообще, полностью это читается «Куриный суп с яйцом». Да, Акимыч, я знаю что это очень, очень смешно, я рада, что мне удалось тебя повеселить.

На мой взгляд даже куриный суп — это лучше, чем евины Cw8zsh鸡蛋鸡汤34q, но у Евы есть маленький пунктик насчет конспирации и анонимности.

Отправки пришлось ждать еще часа четыре. Глядя на штабеля грузов на пристани, я недоумевал, как все это можно будет запихнуть в довольно-таки маленький корабль, но постепенно последние мешки, свертки и баулы исчезли в, видимо, безразмерном трюме. В нашей каюте имелось четыре полки-постели, верхние и нижние, а проход между ними был такой узкий, что когда ты сидел на одной полке, то коленями почти вжимался в противоположную. В крохотный мутный иллюминатор не было видно ничего.

— А согласись Евка еще по четыреста золота за билет доплатить, ехали бы мы сейчас, как короли, на «Капризе». Двухместные каюты, обслуживание по высшему разряду, эх! — вздохнул Акимыч. — Ладно, дышать тут все равно нечем, пойду проверю как там наша железяка, мне что-то не понравилось с каким видом он пялится за борт. Опять-таки интересно, как там наша мадам Бульон устроилась.

— Только не вздумай так ее называть.

— Я что, дурак что ли?

К сожалению, к мысли, что свежий ветер палубы куда предпочтительнее духоты каюты, пришли и все прочие пассажиры, так что на палубе оказалось очень людно и шумно. Трапы убрали, паруса развернули, и те захлопали по ветру, как огромные простыни. Караван неспешно двинулся на выход из порта. К счастью, большая часть пассажиров-игроков с палубы практически сразу исчезли: обитатели трюма только дожидались формального начала плавания. Акваторию порта мы покинули подозрительно быстро, как будто в паруса нам лупил невидимый и неслышимый шторм, но потом я вспомнил, что кроме парусов тут есть еще и корабельные кристаллы, вмонтированные в мачты, и паровые двигатели в трюмах. Машинное отделение точно имеется, вон и мешки с углем. Мы расселись на этих мешках, и я про себя порадовался, что решил не надевать новую белую рубашку — кроме угольной пыли по палубе иногда пролетали и клубы дыма, правда, трубы, которая бы его выпускала, я так и не обнаружил, хотя осмотрел весь галеон с носа до кормы. Когда я вернулся к мешкам, там уже вовсю шла дискуссия — можно ли добраться до другого континента своими силами.

— Туланцы точно доплывут, — сказал Акимыч, — у них же жабры.

— Кто такие туланцы? — спросил я.

— Да раса северная, у нас и на Риверре, они вроде как потомки тюленей.

— Какие у тюленей жабры? — возмутился я.

— Ну или этих, китов.

— У китов тоже нет.

— А у туланцев есть!

— Не, — сказал Гус, — у нас был один матрос с Туле. Умел жабры отращивать, это да, но ненадолго, на час, может. Как раз хватало до порта сплавать, там переждать, пока жабры отдохнут — и обратно с бутылками.

— Классы сирен и русалок. У них тоже ограничение на дыхание в воде, но в паузах можно пользоваться зельями или свитками.

— И что, — сказал Акимыч, — сколько ты будешь плыть с этими зельями? Месяц?

— Никто тут месяц плыть не будет, — сказал Гус. — В первый же день сожрут. Как есть сожрут и с жабрами, и без жабр.

— Тогда морская ведьма! У нее вторая форма — спрут. И плавает быстро, и себя в обиду не даст.

— Да для любого кита-убийцы, — сказала Ева, — этот твой спрут — полезная и питательная закуска. Колечки кальмара, можно без кляра!

— А вот, допустим, маг воды. — сказал Акимыч. — Они же воду умеют морозить, я видел, как один через ручей по ледяному мосту перешел.

— Ага, — сказала Ева, — маг, который сумеет заморозить воду в океане! Представляю себе!

Я достал удочку, насадил на крючки куски рыбы и бросил приманку за борт. Клюнуло почти сразу, и меня впечатало в борт. Гус стал помогать вытаскивать добычу, а остальные с интересом сгрудились у борта.

— Что это за пакость? — сморщил нос Акимыч, когда мы с Гусом кое-как перевалили из-за борта большой лоснящийся черный мешок с пучком щупалец на одной стороне блестящего тела.

— Определяется как «мегакаракулья», — сказал я, извлекая крючок.

Тут мешок дрогнул, засвистел и стремительно взлетел в воздух, обдав и нас, и других пассажиров, и палубу, и даже паруса черной вонючей жидкостью. С громким плеском мегакаракулья приводнилась метрах в тридцати от корабля, напоследок выставив из воды конец щупальца, сложенный в фигуру, подозрительно смахивающую на кукиш.

* * *

— Мы вынуждены просить вас в дальнейшем избегать рыбной ловли на борту нашего судна, — сообщил нам Джек Чак Ли после того, как утихомирил пассажиров и привел матросов, отмывающих сейчас веревочными швабрами следы пребывания мегакаракульи на «Пеликане».

— Извините! — сказал я. — Никогда ничего подобного не ловил и даже представить себе не мог…

— Эх, — сказал Акимыч, когда стюард нас покинул. — Я уже ждал, что он тебе квест какой-нибудь крутой даст.

— Кто? Он же игрок!

— А, ну да. Но на него, когда смотришь, об этом забываешь. Непись как непись. Да любой непись в десять раз живее. Просто ты все время, Ним, как учинишь что-нибудь, так потом и начинается всякое интересное.

— Я ничего не учиняю, оно само…

Тут я понял, как глупо и беспомощно это звучит, и заткнулся.

* * *

На третий или четвертый день я уже втянулся в размеренную сонную негу и скуку долгого плавания. Морской болезнью, к счастью, создатели Альтраума не озаботились, но взамен все мы находились в состоянии некой спокойной уютной одури. Поздно вставали, пропустив завтрак, всклокоченные выбирались на палубу, сидели там на мешках, пялясь то на линию горизонта, то на далекий берег Трансильвии. Малапуэлья огибала континент и, как выяснилось, мы шли в этом течении чуть ли не до самого Беловодья, где Трансильвия и Таосань были разделены проливом в пару сотен километров. За обедом в кают-компании стюард как-то пояснил нам, что, проигрывая в скорости, этот маршрут выигрывает в безопасности, ибо почти весь путь мы идем под защитой береговых гарнизонов и в зоне патрулирования боевых кораблей. Наш караван был бы беззащитен перед флотилией пиратов в открытом море, хотя, конечно, и в таком плаванье могут происходить эксцессы, но это большая редкость, не волнуйтесь, госпожа Куриный Суп, это большая редкость… Совсем уж отчаянные головорезы, безобразничающие у побережий, предпочитают все же выбирать одиночные цели. Так-то быстроходный корабль может дойти от Мантиса до Ся-Мина — крупнейшего западного порта в Таосань — за трое суток, но осторожный не будет таскать тигра за усы.

— А что происходит, если пираты нападают на людей в открытом океане и кто-то погибает? Он на корабле возрождается? — спросил я.

— Только если корабль остался цел, и в команде или среди пассажиров есть классы, умеющие воскрешать.

— А если нет таких классов?

Стюард пожал плечами.

— В этом случае погибшие воскреснут либо на ближайшем материковом кладбище, либо на одном из островов, которых тут тысячи и многие из которых необитаемы. Многие моряки на быстрых кораблях занимаются тем, что разыскивают таких несчастных и спасают их в обмен на ценности или долговые расписки. Весьма выгодный бизнес. Так что, потерявшись в океане, сразу идите на сайт «Парус на горизонте» и заказывайте спасательную экспедицию. Только нужно учесть, что искать вас могут долго, если вы не картограф и не знаете своих точных координат.

— Нужно костер жечь, — сказал Акимыч, — дым издалека видно.

— Это если постоянно находиться в игре, — ответил стюард, — но сидеть на островке, где вряд ли есть вода, питаться крабами и птицами морскими — много ли найдется желающих? Достаточно выложить камнями свои инициалы на берегу и ждать, когда с сайта придет письмо, что ваш остров обнаружен.

Я вспомнил свою робинзонаду на Нерпячьем и подумал, что поначалу много бы дал, чтобы на моем острове водились крабы, мойву я до сих пор видеть не могу.

— Впрочем, — сказал стюард, — мы выбрали не самую приятную тему для обеденной беседы, — он вежливо поклонился сидящим напротив неписям — таосаньцам, которые слушали нашу беседу с довольно кислыми выражениями лиц. — Тем более разговоры о пиратах, кораблекрушениях и штормах считаются дурной приметой.

* * *

То ли эта примета не работала, то ли о всяких морских неприятностях мы поговорили слишком мало, но плаванье продолжалось так же мирно и размеренно, как до того. День сменялся днем, во всем похожим на своего предшественника, горизонт терялся в синеве, берег — в дымке. Несколько раз мы встречали полноценные боевые эскадры, которые патрулировали побережье, а, может, шли карать пиратов — хищные формы боевых кораблей меня восхитили, а розовые паруса на некоторых из них — удивили. Хотя, как объяснил один из матросов, именно этот цвет тяжелее всего заметить издалека в море. Ну, не знаю, я что-то не помню, чтобы в реальной истории были распространены розовые паруса, хотя я всегда мало интересовался книгами о морских сражениях.

В один из последних вечеров мы, как всегда, тусовались на палубе, прихватив с собой бутылочку вина, купленную в буфете. Честно разделив сомнительное пойло по стаканам и отсалютовав Хохену, блуждающему вокруг грот-мачты, Акимыч отхлебнул из своего стакана и сморщился. Я тоже попробовал свое вино и вылил его за борт.

— Ну, и зря, — сказала Ева. — Еще неизвестно когда нам в следующий раз вино даже понюхать удастся. Или пиво.

— А что, в Таосань сухой закон? — заволновался Гус.

— Да нет, рисовых водок и сливового пива у них сколько хочешь, — сказала Ева. — А вот виноград и хмель — чисто трансильвийские продукты. Поэтому в Таосань они — импортный товар, а, стало быть, очень дорогой, и, значит, нам не по карману. Вы можете смеяться или плакать, но у меня осталось всего три тысячи клановых денег, и как мы с таким богатством собираемся мотаться по всему континенту — мне неведомо.

— А почему, — спросил Лукась, — мы в таком случае не везем с собой в багаже большой запас вина, чтобы продать его туземцам?

— У тебя есть лицензия на торговлю в Таосань? Или время на такую торговлю? Или обширные связи на тамошних рынках? Нет? Значит, ты будешь продавать на аукционе, или растаскивать по перекупщикам и харчевням. Получится не сильно выгоднее, чем наш конторский груз, а хлопот — намного больше. Тут мы сгрузим все в порту приемщику — и свободны.

— А может быть, — сказал Акимыч, — что Хохен, как только ступит ногой на Таосаньскую землю, тут же заорет: «Вот она моя родина! Я вернулся! Вот вам мешок драгоценных камней!»

— Что-то я сомневаюсь, — сказала Ева, украдкой опустошая за борт свой стакан, — эпические квесты не были бы эпическими квестами, если бы их было так просто делать.

— Просто?! Да мы полгода уже с ним возимся, как лиса появилась!

— Я не спорю, что возимся мы долго, — сказала Ева, — но «долго» и «продуктивно» — не синонимы. Думаю, сир Хохен еще попьет из нас кровушки, ведь он к этому делу еще толком и не приступал.

— У нас вообще есть какой-нибудь план? — спросил я.

Ева пожала плечами.

— Единственное, что мне приходит в голову, это начать таскаться по всем таосаньским монастырям и прочим оккультным местам и искать кого-то, кто может хоть что-то поведать нам про некоего владыку Хохена, жившего чертовски давно и завалившего кучу народа.

— В принципе, — сказал Лукась, — подобные действия так или иначе всегда сохраняются в памяти народной.

— Ага, — сказал я, — представляете, приезжаем мы в Таосань, а там на каждом углу стоят памятники Хохену. С надписями «Великий вождь и учитель».

— Это бы очень упростило нашу задачу, — сказала Ева.

Глава 2

Порт Камито, в который мы прибыли солнечным днем, решительно отличался от виденных мною трансильвийских портов. Я лично считаю, что лакированные настилы на причалах — это что-то опасно близкое к безумию. А рисовать на них цветы — это очень мило, но лучше бы этих причалов сделали больше, и чтобы они не были такими коротенькими — толчея в бухте Камито была страшная, хорошо, что законы гравитации не столь безжалостны в Альтрауме, и крупные суда спокойно могли колыхаться бок о бок, не сталкиваясь бортами.

К своему изумлению я выяснил, что нас ждет полноценная таможня. Удивительно! В Мантисе ты можешь прибыть в порт откуда хочешь и привезти с собой все, что угодно, хоть драконов связанных, хоть целое плененное войско антийского царя вместе с верблюдами. (Если, конечно у тебя светлая карма; преступники и пираты с кармой черной вынуждены пробираться на Трансильвию своими окольными путями). Как объяснил нам стюард, провинция Камито ухитрялась держаться в стороне от гражданской войны именно за счет крепкой чиновничьей системы и активного сбора налогов на пограничную гвардию. Что до приезжих купцов, то безопасность своих судов и грузов они ценили выше, чем десять процентов пошлины — а Камито считался самым спокойным и надежным портом Таосань.

Таможенники в строгих синих халатах c гербами обшарили трюм, выдали нам пошлинные квитки (Хохена при этом налогом не обложили, уже спасибо), и мы отправились на пограничный контроль.

Нас предупредили, что перед контролем нам нужно будет «раскрыться» — то есть, предъявить все списки своих титулов. Увидев мой список, непись-таможенник стал разговаривать только со мною, причем гораздо почтительнее и обращаясь ко мне «почтенный господин».

— С какими целями почтенный господин прибыл в Камито?

Я подумал.

— С целью получить, эээ… духовные наставления в здешних храмах.

— Весьма, весьма достойная цель! Это ваши слуги и наложницы?

Я оглянулся на мрачные лица слуг и наложниц, но решил не спорить.

— Вроде того, да.

Ева мне, конечно, это припомнит, да и Лукась выглядит возмущенно, но я хорошо знаю повадки и обычаи чиновников в моем мире (по крайней мере, чиновников, имеющих отношение к медицине), и не думаю, что здесь они сильно отличаются. Заводить споры в таких местах — последнее дело. Соглашайся со всем, что они несут, хватай бумаги и убегай.

— Должен, однако, предупредить почтенного господина, который, как я вижу, и сам далеко продвинулся по духовному пути, что на Таосань, а в особенности в Камито ему ни в коем случае нельзя возводить капища своим богам и производить прочие обряды их умилостивления. Прошу принять это не как покушение на вашу религиозную свободу, — это простые меры предосторожности, касающиеся в том числе и благополучия самого почтенного господина, равно как и его слуг и наложниц.

— Хорошо, — ответил я с несколько растерянным видом, который, кажется, был замечен таможенником.

— Боги ваших земель, почтенный господин, очень ревнивы и властолюбивы. Когда-то они подчинили себе ваши страны, изгнав оттуда соперников. Обитающие же в наших землях боги и духи — справедливы и мстительны. Как вы понимаете, в такой ситуации было бы сущим самоубийством возводить здесь алтари кому-то из ваших покровителей. Но вы можете мысленно обращаться к ним или получать их указания в пространстве медитации… хотя и тут я не уверен, прошу почтенного господина меня простить, я не силен в священных материях.

Возможно, таможенник говорил и еще что-то, но я особенно не вслушивался, потому что отвлекся на бабочку, которая впорхнула в створку двери и устроилась на черной шапке чиновника, на самом верху, где петелька. Сейчас бабочка усиленно делала вид, что ее тошнит.

* * *

Приезжие вытекали в город через распахнутые красные ворота порта — текли они медленно, шествовали, пыхтя и сгибаясь, залезали в ожидающие повозки враскоряку. И это понятно, инвентари у всех забиты под завязку, таможенники инвентари-то проверять не могут, вот и нагрузились товарищи фактически контрабандным товаром так, что еле передвигаются. Сдав курьерские грузы, Ева выдала всем, кроме Гуса, по пятьдесят золотых и велела ни в коем случае их не тратить, кроме как в самых отчаянных ситуациях. Л — значит «логика», Е — значит «Евина». Зачем нужны деньги, если их тратить нельзя? Оставила бы их при себе, тряслась бы над ними сама.

Пока мы искали самую дешевую из гостиниц Камито, я восхищенно пялился по сторонам. Ну, как восхищенно: похоже, эта местность создавалась по принципу «а давайте впихнем на квадратный километр всю Азию, чтобы никто не усомнился, что это именно Азия-Разазия». Бесконечные пагоды, пагоды и пагоды, бумажные фонари, тяжелыми гирляндами развешенные над улицами. Рикши и паланкины. Курящиеся палочки благовоний, воткнутые в плошки с песком. Прилавки с веерами. Летающие змеи в виде карпов, привязанные к бамбуковым шестам. Затянутые промасленной бумагой двери, каменные кругломордые львы в буклях и рогатые драконы. Каменные ступы, похожие на грибы, на которых сидели… боже! ну они дают!

— Это что, почта?! — ахнул Акимыч.

Оплетя серый пористый камень ступы длинными пятнистыми суставчатыми ногами, на нас во все свои шесть глаз пялился кошмарно огромный паук. Морда у него была хоть и пушистая, но пренеприятная, а торчащие клыки отнюдь не делали ее приветливее. Почтовая сумка у него однако была точь в точь такая же, как и у наших голубей, — и носил он ее ровно таким же манером, перекинув ремень через грудь… или как это место у пауков называется.

— Не, ну в принципе логично, — сказала Ева. — Голубиная почта в Азии не существовала, а пауки там, вроде, как раз символ известий и всяких любовных писем.

— Ну уж нет, — сказал Акимыч, — я с такими почтовиками никаких писем отсылать не буду. Ни любовных, ни прочих. Будем твоим почтовым ящиком, Евик, пользоваться.

— Пожалуйста, но учти, что межконтинентальных писем я через него посылать не могу. Тут нужно либо золотой ящик, либо серебряный с дополнительной инкрустацией.

Паук зевнул и почесал одной из ног белесое пластинчатое пузо.

Наша гостиница располагалась у самой городской стены, и Ева сразу потащила нас за пределы города: в нескольких верстах от Камито имелся монастырь, с которого Ева и собиралась начать изыскания. Перед городскими воротами на лакированном (разумеется) столбике была прикреплена длинная табличка, напоминающая всем выходящим, что с закатом солнца ворота будут закрыты и тем почтенным обитателям города, кто не готов провести ночь снаружи, подвергая опасности свои драгоценные тела, стоит принимать это во внимание, планируя свои внушающие всяческое уважение дела.

Прогулявшись мимо рисовых чеков, сосновых рощ и бамбуковых зарослей, мы добрались до монастыря. Он был расположен на очень небольшой аккуратной горе, повернутой так, чтобы из монастыря открывался прекрасный вид и на море, и на цветущую долину. Вообще если вся Таосань выглядит так же, как Камито, то дизайнеры к ней явно больше сил приложили: я пока не увидел здесь ни одного уголка, фотографию которого нельзя было бы разместить в туристическом каталоге. В Трансильвии куда больше хаоса, бедлама и беспорядка, а уж что касается некрасивостей, то взять тот же Шоан… Но зато Трансильвия ощущается, не знаю… естественнее что ли. А тут даже трава какая-то слишком зеленая, и цветы слишком яркие. Это же хризантемы? Ну да, они, мама их всегда ненавидела. Понятно почему: они стойкие, поэтому их на могилы часто приносят. Той девочке, ну, с который мы дружили и которая умерла, я тогда тоже хризантемы на сайте заказал, белые. На кладбище меня, конечно, не пустили, там микробы.

Впрочем, здешние хризантемы были настолько яркими, пышными и жизнеутверждающими, что никакого печального очарования в них не чувствовалось. Ко входу на монастырский двор вела не очень крутая каменная лестница, и купы хризантем с обеих сторон ступеней свешивались на них тяжелыми водопадами цветов, размерами с детскую голову каждый цветочек. Говорю же, дизайнеры тут прямо перестарались.

Хохен не выказывал никаких признаков оживления по поводу прибытия на родные земли, грохотал железными ногами по ступенькам, топтал пышные помпоны цветов.

— Какая же красота! — сказал Лукась, остановившись перед высокими воротами монастыря и глядя на бухту внизу.

По синему-синему морю мелькали таосаньские пузатенькие кораблики с цветными парусами, по небу тянулись с криками вереницы диких гусей, облака легкими перьями были изящно разбросаны по небу. Я отвернулся. Не понимаю, почему я сегодня такой раздражительный и нервный. Действительно, красота, кто же спорит.

* * *

Меньше всего местные монахи желали вести с нами культурно-исторические дискуссии, потому что все они были страшно заняты. Мели каменные полы длинными метлами, варили рис со специями в больших котлах, натирали светильники и развешивали оранжевое белье на бамбуковых подставках. Все их вежливые ответы в конечном счете сводились к «отстаньте от меня, пожалуйста». Наконец нами был обнаружен совсем дряхлый дядечка, который сидел на травяной подстилке под кустом и ритмично щелкал четками, устремив взгляд в никуда. Наученные опытом, мы уже не торопились с расспросами, а поприветствовали уважаемого священнослужителя, сообщили ему важную новость о том, что хризантемы в этом году прямо удались, а вид на бухту открывается исключительно качественный, и в конце концов тусклые сонные глазки монаха приобрели более осмысленное выражение. Он даже начал задавать вопросы — откуда мы прибыли и надолго ли планируем задержаться. Минут через пятнадцать Ева все же решилась осторожно намекнуть на имеющиеся у нас вопросы, а старец не выразил особого отвращения к идее на них ответить.

— В этом храме нет ученых-книжников, наши монахи — это всего лишь крестьянские сыны, бежавшие из деревень, поглощенных войной. К истине могут вести разные пути. Кому-то метла или молотильный цеп быстрее помогут проникнуть в душу вещей, чем кисть и тушечница.

— А к кому бы вы обратились на нашем месте? — спросила Ева.

Старец задумался.

— Ученостью славятся монахи Храма Зеленого Тигра, но они требуют богатых подношений, потому что хотят по завету своего первого настоятеля возвести над храмом огромную статую тигра из зеленого нефрита — по их подсчетам на это уйдет десять тысяч лет и десять тысяч возков золота. Большинство правителей этого славного времени, полководцев и князей, терзаемых вопросами, которые жалят их изнутри, — направляются в паломничество именно в Храм Зеленого Тигра: тамошние знаменитые библиотеки содержат в себе многое, полагаю, и ответ на ваш вопрос тоже. Но добраться сейчас до этого храма непросто, войска желтых шапок летом прорвали оборону босоногих и трон качается под сидящим на камышовом престоле.

— А далеко отсюда этот храм? — спросил Акимыч.

— Отсюда до входа в Храм Зеленого Тигра будет без малого два миллиона шагов. Уже сегодня вы можете сделать первые десять тысяч из них.

Я провел в уме расчеты, и результат мне не понравился. Еще эти армии красных ног с шапками…

— Мы не богаты и не располагаем избытком времени, — сказала Ева, — может быть, есть иные места, куда мы могли бы обратиться за ответом?

— В Камито живет один рыбник, — ответил старик, — он дурак и пьяница, но когда-то он был послушником в Зеленом Тигре. Говорят, что за многочисленные глупости его там часто наказывали — били палкой и заставляли учить наизусть целые свитки древних текстов. Кто знает, может, этот дурень запомнил что-то и про царей великой древности. А теперь простите меня, но с утра я выпил слишком много зеленого чая и сейчас у меня схватило живот. Прошу простить мою старческую немощь.

Кряхтя и хватаясь за упомянутый живот, старик поднялся и быстро засеменил прочь.

— По-моему, это какая-то ерунда, — сказал Акимыч, — рыбники какие-то, тигры. Вон в Мантисе был нормальный настоятель, а в этом храме — все с придурью.

— Однако мантийский настоятель ничего про сира Хохена не знал, — сказал Лукась, — этот же туземец мне показался куда сообразительней, чем он выглядит.

— Прекрати называть местных жителей туземцами, — сказал я, — еще не хватало, чтобы нас тоже побили палками.

Мы еще долго шатались по монастырю, пытаясь найти кого-то поразговорчивее и поинформированней, но монахи утекали, как вода сквозь пальцы, демонстрируя полнейшее нежелание идти на контакт с группой странных носатых обезьян.

— Так не пойдет, — сказала Ева, усевшись под хризантемами. — Ясно, что развитие квеста не инициируется, значит, мы просто ищем не там, где нужно. Может, нам надо было в Ся-мин, или вообще в Кхонг, а не в Камито ехать.

— Я бы все же сходил к этому рыбнику, — сказал Акимыч, — может, это и тупиковый вариант, но хоть рыбы купим и поедим, а то жрать хочется — сил нет. Мы тут уже целый день людям надоедаем, так и не пообедали.

Но прежде, чем спуститься вниз несолоно хлебавши, мы еще раз обошли весь монастырь и достали до печенок каждого из встреченных монахов. Потому что мы настойчивые, да.

* * *

Ворота захлопнулись, когда мы были буквально в пятидесяти метрах от них — мы бежали со всех ног и кричали, чтобы нас подождали, но отчаянные призывы не возымели на стражников ровным счетом никакого действия.

— Ну, не сволочи а? — возмутился Акимыч, плюхнувшись на дорогу, — солнце же еще не село, вон лучики из-за моря пробиваются. У кого есть хоть чего-то пожрать?

— Может, — сказал Лукась, — нам вернуться в монастырь? Когда мы уходили, они как раз заканчивали греть свое варево, да и приют путникам они должны давать.

— Объявления на столбах читать надо, — сказала Ева, — двери в монастырь тоже на закате закрываются.

— Значит, нужно искать какую-нибудь деревню, — сказал Акимыч, — деньги есть, попросимся на постой.

— То-то приятно будет бродить в темноте безлунной ночью по территории, где на ночь наглухо задраивают ворота даже крупные города, — сказал Лукась. — Мне кажется, что разумнее всего нам будет прижаться к этой стене и не отходить от нее ни на шаг, вон там наверху и самострелы есть, и дозоры лучников ходят.

— У меня есть кулек засахаренного арахиса, — сказал я. — Я помню, Ев, что ты велела денег не тратить, но я в палатке у гостиницы купил на то, что у меня еще оставалось.

— Давай сюда свой арахис, — ворчливо ответила Ева.

Я разделил содержимое кулька по четырем протянутым ко мне в темноте ладоням. Какое-то время был слышен ожесточенный хруст.

— А ты уверен, что это арахис? — спросил Акимыч. — Кажется, у моего арахиса есть лапки.

— Это — арахис! — твердо ответил я.

Тут мы услышали плач. Это был тоненький жалостный плач, проникающий в самую душу. По дорожке к нам шла невысокая девушка в белом. Она всхлипывала, закрыв лицо руками. Даже не девушка, девочка, лет двенадцати, наверное. Акоги, непись.

— Я задержалась у бабушки, и меня теперь не пускают в город, — рыдая, сказала девочка, отнимая от лица ладошки и показывая нам симпатичную круглую мордашку с густой челочкой, — а мне страшно!

— Иди сюда, — сказал Акимыч, — и ничего не бойся. Сейчас мы разведем костер, будет весело и совсем не страшно.

— Страашно! И ночь такая темная! А вас я не знаю!

— Подумаешь, ночь! Утро скоро наступит, осень только началась и ночи еще короткие. Давай сюда, малышка, я тебе куртку постелю рядом с этой доброй тетей.

Акимыч, — сказал я, — я бы на твоем месте к этой девочке так близко не подходил, у нее ног нет.

Глава 3

Длинное белое платье девочки, которое так ярко белело в темноте, что, казалось, было подсвечено изнутри, у самой дороги переходило широким подолом в размытые клубы белого тумана, и как бы это существо не изображало ходьбу, на самом деле оно плыло в нескольких сантиметрах над темной тропой, как на воздушной подушке. И едва я успел предупредить Акимыча, как недевочка решительно изменилась. Ее лицо залил тот же свет, которым сочилось платье, а на голове словно газовый факел зажегся — в небо чуть не на полметра метнулось синее пламя, исказив и вытянув круглое личико так, что оно стало похоже на череп. Подняв ладони, призрак завыл, завопил, закричал — это был звук, который могли бы издавать десятки свихнушихся металлических скрипок, зашедшихся в экстазе, звук настолько пронзительный и нестерпимый, что я схватился за голову, зажимая уши. Призрак взмыл вверх и завис метрах в трех над землей. Многоголосый вой еще усилился, и из обступающего нас мрака полезли бесы. Один огромный, свинорылый ринулся ко мне, выставив перед собой короткий кол. Я метнулся, уклоняясь от удара, и был перехвачен другим — черным, паукообразным с глазами-плошками. Бес-паук, воняя потом и ядом, обхватил меня тонкими плетистыми руками, узловатыми, как ветки, и я в ужасе и ярости обламывал эти ветки одну за другой, одновременно отгоняя от себя ногами демона с птичьим лицом и бесконечно длинным кривым клювом. Хрюканье, клекот и шипение перекрывали даже вой призрака, а ко мне словно вернулись либо утраченные, либо никогда не дарованные силы. Я вцеплялся в заплывшие жиром щеки свинобеса, оставляя на них кровавые полосы, я бил кулаками чью-то мохнатую харю, отшвырнул, наконец, на дорогу паука и вырвал пучок перьев из желтого гребня птицы. Ужас и ярость переполняли грудь, мысли исчезли, осталось только желание выжить, прогнать, убить, стереть проклятую нечисть с лица земли! Исходящий от их тел мерзкий смрад, кошмарная какофония во мраке. Сопение, вой, удары по телу, крики боли.

Они все-таки одолели меня, их было больше. Паук опутал липкой паутиной, птица-демон ухватил когтистой лапой за загривок, прижимая к земле, а хряк навалился сверху тяжелым жарким телом. Я вскрикнул от омерзения и бессильной ярости.

* * *

— Это ты здорово придумал, Акимыч, ее камнями сбивать.

— Ну а как еще? Я же шпагой до нее не доставал, как ни прыгай. Да и камни насквозь пролетали, пока не сообразил, что нужно по горшку на ее голове лупить, как он свалился, так ее и сдуло…

— Ну, что, как там наш околдованный? Нимис, ты вообще живой?

— Живой, — простонал я, выталкивая языком песок изо рта, — можно, Гус с меня слезет, а?

— Вот непонятно, — сказала Ева, — то он мешка поднять не может и весь из себя такой тонкий, звонкий и на последнем издыхании, то пинается, как дикий осел.

— Он по тебе сильно заехал? — спросил Акимыч.

— Я-то ладно, я ледяную броньку успела скастовать, а вот Лукасю, похоже, несладко приходится.

От стены послышался стон.

Я сел на дорогу. Не так уж и темно, фонари на крепостной стене зажжены — качаются себе, мотыльки вокруг них вьются. В голове еще звенели остатки многоголосого эха.

— Так дело не пойдет, — сказала Ева, пытаясь натянуть на голое плечо оторванный рукав. — Как только откроют ворота — первым делом…

— … пойдем завтракать, да?

— Да, Акимыч! Конечно, завтракать! Набивать твое бездонное пузико вкусняшками! А потом, вторым делом, на аукцион. Будем приобретать Ниму шмотки на ментальную защиту. Если всего один здешний менталик с ним такое творит, то представьте во что наш клан-лидер превратится, когда в него две-трое менталиков свою силу вливать начнут, под контроль взяв. Мы же его не удержим.

— Прекратите говорить обо мне в третьем лице, — промямлил я, — я уже вполне в здравом уме. Что это вообще было?

— А вот что это было, — сказал Акимыч и протянул мне небольшой глиняный горшок, пахнущий серой, перемазанный углем и жиром. К дну горшка тряпочкой была привязана длинная белая редька.

— Это что?!

— Та девчонка.

— Наваждение это, — сказала Ева, — и, что характерно, автор этого наваждения сейчас преспокойно может торчать себе где-нибудь среди вон тех сосен и готовить вторую серию. Пойдемте-ка прямо перед воротами сядем, там на них, вроде, какие-то охранные амулеты висят, может, там поспокойнее будет.

— Не понимаю, — сказал я, кое-как поднимаясь на дрожащие ноги, — она же обозначалась как непись, как такое вообще может быть?

— Так наваждения и должны принимать вид обычных людей, в Альтрауме — неписей. Полная идентичность, черта с два различишь, пока они концерт не устроят.

— Вообще различишь, — сказал Гус, — раз они по земле не ходят.

— Эта не ходила, а другие, может, и пойдут. Всеми двенадцатью здоровыми крепкими ножками. Лукась, ты как там, оклемался?

Лукась в разорванной рубашке, с повисшим на грудь отодранным воротником сюртука показался из теней. На бледном животе у него темнел кровавый отпечаток ботинка. На меня портье бросил взгляд, выражавший крайнее неудовольствие.

— Извини, пожалуйста, — сказал я, — рубашку я тебе дам, у меня хорошие, новые, чистый батист. Мне очень жаль, но я совершенно себя не контролировал.

— А надо бы контролировать, — буркнула Ева, — проверь в своих параметрах, у тебя сопротивление к ментальным атакам не появилось?

Я погрузился в самоисследование.

— Нет.

— А потому, что ты вообще не сопротивлялся! Расслабился и делайте со мной что хотите! Тебе нужно стать злее, недоверчивее, научиться сомневаться в том, что ты видишь.

— О, поверь, в последнем деле я мастер. Я огромный специалист по сомнениям всех видов и цветов.

— Ты сомневаешься в себе! И доверяешь — всему вокруг! А нужно — наоборот. Знать, что в мире есть только ты и твоя воля, а все остальное — иллюзия, лживая и противная… в общем, материал, из которого ты можешь делать все, что захочешь, если захочешь как следует.

— Дурдом какой-то, — вздохнул я, — так жить нельзя.

— Миллиарды людей так живут и распрекрасно себя чувствуют. Посмотрим, вдруг когда шмотки на ментальную защиту первый раз сработают, ты хоть принцип поймешь — как говорить «нет!» тому, что пытается контролировать тебя, твою голову и твою жизнь, тогда и сопротивление начнет расти. Жаль только, что твой ведьмовской навык роста сопротивлений на менталку не сработает…

Я все еще держал в руках горшок с редькой — бросать их тут совершенно не хотелось, кто знает сколько в этой редьке еще магии осталось. Засунул в инвентарь, в городе в мусор кину.

* * *

Оставшаяся ночь прошла достаточно спокойно, даже удалось вздремнуть, привалившись к городским воротам. Возможно, охранные амулеты — длинные полосы белой бумаги с красными знаками, шуршащие и развевающиеся на ветру, — как-то отпугивали таинственного повелителя редек, либо у того нашлись и дела поинтереснее, чем с нами развлекаться. Стража отворила ворота точь в точь с первым лучом солнца, и мы ринулись в первую же лапшичную, двери которой уже были гостеприимно распахнуты и даже одаривали проходящих запахом варившихся овощей и темного острого соуса. Наевшись, мы как-то незаметно отрубились вповалку на толстых зеленых циновках, и хозяин лапшичной не возражал, только счет, который он нам выставил после пробуждения, заставил Еву сжать губы в ниточку.

— Я этого носить не буду, — сказал я.

— Будешь, — сказала Ева, — ты будешь это носить, ты будешь в этом есть, ты будешь в этом даже спать, пока мы не покинем Таосань, или пока у тебя не появится собственной десятки в ментальном сопротивлении.

— А нельзя было что-то менее кошмарное приобрести? Колечко там или сережку — я недавно нашел в ухе еще пару дырок.

— Нищим выбирать не приходится. Вещи на менталку и у нас дорогие, а здесь цены на них просто зашкаливают. Про бижутерию забудь, она нам не по карману. Даже за эту дрянь я заплатила, между прочим, двести золотых, и ты сейчас наденешь ее на свою дурацкую голову. К тому же тебе-то какая разница? Ты себя не видишь, это нам на все это любоваться.

Я взял протянутую конструкцию. Это была шапка? Шлем? Берет? Войлочный горшок с которого свисали многочисленные шнурки — все в разноцветных бусинах. Из войлока высовывались длинные пружинки, одна даже с гайкой, а из шишака наверху торчал маленький, но бесспорный ветряк-пропеллер.

— Давай, надевай.

Я внутренне взвыл, но натянул этот ужас на башку.

— Если ты что-то говоришь, то я все равно не слышу, эта штука мне уши прижала.

— Ничего, их можно вытащить. Тут типа прорезей есть, ну-ка, дай, вот как-то так.

— А это не вредно для ушей, когда они так в разные стороны топырятся? — спросил Акимыч.

— Ты не представляешь насколько мне все равно, вредно это для ушей или нет. — сказала Ева. — Достаточно того, что за нами повсюду таскается древнеисторический маньяк-убийца с полутораметровым мечом, не хочу еще иметь и клан-лидера, который в каждую секунду готов превратиться в комок орущего и царапающегося безумия.

— Да, — сказал Лукась, — выглядит непрезентабельно, но на фоне того мухоморного безобразия, в котором разгуливает Акимыч, даже не очень бросается в глаза. По крайней мере расцветка даже сдержанная, А нельзя эти крылышки перекрасить? Нет? Ну, ладно. Теперь напомните мне, пожалуйста, какие у нас дальнейшие планы?

— Нам нужно найти рыбника, — сказала Ева.

— Ага, отлично, — сказал Акимыч, — а как мы будем его искать? Город-то немаленький.

Ева пожала плечами и направилась к одному из стражников, прохлаждавшихся у ворот аукциона. Стражники здесь были красивые, в пестрых стеганых халатах с нашитыми металлическими бляшками, в высоких шапках с многочисленными рожками, с каковых рожек свисали флажки… хм, может, в Таосань я и не буду так уж выделяться головным убором.

— Какой рыбник? — спросил стражник.

— Нам известно, что в юности он был послушником в монастыре Зеленого Тигра.

Стражник смотрел не на Еву, а куда-то вдаль, на гору.

— Рыбный рынок тянется от квартала ив и цветов до чайных павильонов, это пять верст. Там торгуют угрями и крабами, и гребешками, и трепангами, и рыбой всяческой десять тысяч рыбников. И мне неизвестно где они все проводили свою беспутную юность.

— Про десять тысяч рыбников он стопудово врет, — сказал Акимыч, отходя от аукциона, — столько торговцев рыбой даже в Москве не наберется, думаю.

— А что, в Москве появилось море? — спросила Ева, — А то я как-то давно не слежу за географией. Ним, ты что так ушами-то дергаешь? Рыбки половить захотелось?

— Да, было бы славно. Интересно, что тут ловится.

Рыбный рынок, о близости которого можно было бы узнать за несколько кварталов по запаху и крикам, был огромен. Рыба была навалена на дощатые настилы улиц, свисала с крюков, била хвостами из громадных корзин. В тазах и корытах ползали и копошились тысячи видов иных обитателей глубин, а уж торговцев здесь было не меньше, чем чаек, огромными эскадрильями патрулировавших набережную, куда, не чинясь, сбрасывали рыбьи потроха. Тут же дымили бесчисленные жаровни, на которых купленное и готовили — жарили в кипящем масле, варили в пряных бульонах, коптили на переносных горелках. Разносчики с бамбуковыми шестами на плечах бегали с воплями, предлагая всем заглянуть в огромные корзины и набрать себе наилучшей сайры или сушеной летучей рыбы.

— А тебе с твоим уловом, наверное, сюда, — сказала Ева, глядя на дощатый павильон, расписанный лодками, кудрявыми волнами и исключительно зелеными соснами, и исключительно жирными аистами.

«Живые драгоценности моря — редчайшие и изысканнейшие рыбные блюда десяти тысяч вкусов»

Пока я общался с представителями «Драгоценностей» и выяснял, как они относятся к идее приобретать высокоуровневую рыбу у заезжего чужестранца (хорошо относятся), наши напокупали себе глазированных креветок и маленьких осьминогов на палочках. Даже Евина экономия тут дала слабину.

— В принципе, — неестественно бодрым голосом начал я, — зачем нам искать рыбника полным составом? Мы могли бы с Гусом на пару часиков уехать порыбачить, а…

— Нет, — сказала Ева, облизывая с пальцев сладкий соус. — Может, тут и не десять тысяч рыбников, но вряд ли сильно меньше, и я не исключаю, что нам придется поговорить с каждым. Сейчас делим рынок на сектора, расходимся и приступаем к опросу населения.

* * *

— Ев, но ты должна признать, что это бессмысленное занятие, — сказал Акимыч.

Мы сидели в нашей гостинице, которая оказалась устроена очень разумно — совершенно крошечные комнатки наверху и большая общая чайная внизу, да еще и с верандой, вид с которой, правда, открывался на задний двор с мусорными корзинами, но все-таки.

— С такими вводными мы никогда ничего не найдем. Я сегодня человек сто спросил насчет рыбника-пьяницы, который был послушником. И все только возмущались, говорили, что нет ничего страшного в том, чтобы после тяжелого дня среди холодной рыбы выпить чашечку горячего сладкого рисового винца. Или даже чайничек.

— А вы видели глашатаев? — спросил Лукась.

— Это те, которые зеленые, с барабанами? Жутко громкие, орут как резаные? «Утеряна ручная черепаха! С инкрустацией на панцире в виде знака долголетия! Вернуть за вознаграждение Деве в Лиловом из Сливового павильона!»

— Думаю, — ответил Лукась, — нам нужно их нанять.

— Ага. «Утерян рыбник-алкоголик из монастыря Зеленого Тигра! Вернуть за вознаграждение группе лиц в странных шляпах!»

— Нимис, кончай комплексовать из-за своего головного убора, — сказала Ева, — это просто смешно.

— Да, — сказал я, стараясь не глядеть на свое нечеткое отражение в чернолаковой ширме, ограждающей наш столик от прочих посетителей. — смешно и унизительно. Можно мне хотя бы в городе снимать это непотребство? Хотя бы в гостинице? Сюда же мобы-менталики не пролезут? Амулеты, стражники, охраняемая территория, общественная безопасность…

— Как мы видели, даже артефактные призраки могут мимикрировать под неписей, да и кто тебе сказал, что их хозяин — не самый настоящий непись? Нет уж, не снимай шапку даже на ночь, я тебе серьезно говорю. Таосань славится менталистами, что-то я об этом подзабыла. Что же, завтра мы продолжим наши изыскания на рынке. Насчет глашатаев, кстати, Лукась, очень неглупая идея, молодец! Нужно будет узнать их расценки. Пока что этот несчастный рыбник — наша единственная зацепка, и нам нужно попытаться выдавить из нее все, что можно. Когда… если рыбник окажется пшиком, тогда, я боюсь, нам придется думать о путешествии к этому Зеленому Тигру самостоятельно, чего лично мне хотелось бы избежать. Как дедушка там сказал? Два миллиона шагов без малого?

— Ага, «…и вы сегодня уже можете сделать первые десять тысяч». Давно меня так изящно не посылали на…

— Вот зуб даю, что морем до этого Тигра не доберешься, что стоит он в центре материка, на самой большой горе, в самой недоступной заднице мира, в окружении мобов двухсотого уровня.

Поднимаясь к себе в номер после ужина, я сдернул шапку и сунул ее в инвентарь. Впервые за долгое время вздохнул свободно — и тесной она была, да и жарко в ней, и уши натерла. Надеюсь, Ева не думает, что я на самом деле буду в этом спать?

А в номере меня уже ждали. Я ее не сразу заметил, потому что она сидела в углу на потолке и ее седые лохмы, как и обрывки лохмотьев, свисали вниз, теряясь в вечерних тенях. Круглые желтые глаза властно уставились на меня.

— Пришел наконец-то! Где моя внучка?

Я хотел метнуться за дверь, но тело перестало меня слушаться. Я хотел закричать, но крик прозвучал шепотом.

— Какая внучка? — прошипел я.

— Моя маленькая внучка, Белая Редечка — Черненький Горшочек. Что ты с ней сделал? С моей внучкой-хохотушкой?

Глава 4

Ведьма грозила с потолка иссохшей желтой рукой с кривым указательным пальцем.

— Онн-на… тт-тут.

Челюсти у меня тоже объявили о своей независимости и двигались, как хотели.

— Ос-ссвободдтите мне рук-к-ку, я д-ддостану.

Тут ведьма крутанула лицом на сто восемьдесят градусов, как жуткая невозможная сова. Шея ее вытянулась и, кажется, завязалась узлом, и я подумал, что в крайнем случае всегда могу потерять сознание, разве же это не прекраснейший выход из подобных невыносимых ситуаций? В этот момент левая, застывшая в полете к глазам рука словно оттаяла и рухнула вниз, я сунул ее в инвентарь, нащупал горшок и редьку, бросил на пол. Но вместо того, чтобы упасть, вещи взлетели и нырнули под ведьмины обноски.

— Хорошо, — сказала ведьма, поглаживая раздувшуюся пазуху, — люблю, когда мне — мое возвращают. И горшок еще хороший, целый, и редька пригодится. Рис горячей водой полить, щепоткой сушеных водорослей посыпать и редьку рядом, под конопляным маслом, вот и императорский обед.

Я очень надеялся, что жуткое видение, получив то, за чем пришло, с дымом и треском сгинет в преисподней, или откуда оно там еще явилось, но вместо того, чтобы исчезнуть приличествующим нечисти способом, старуха извлекла из рукава короткую черную трубку и, щелкнув пальцами, раскурила ее от вспыхнувших на пальцах огоньков. Дым назло всем законам природы заструился вниз, потянуло сладким, дурманящим ароматом с могильным оттенком.

Я пытался успокоиться. В конце концов, что эта непись может сделать со мной такого, что со мной еще не делали? Ну убьет, так убьет, воскресну. Только пускай убивает побыстрее, а то устал бояться.

— А, может, и не убьет, — сказал гаденький голосок в голове. — Сейчас залезет тебе на плечи, ударит пятками по бокам, и поскачешь ты, мил-друг, по долинам и по взгорьям. Затащит она тебя в какую-нибудь свою пещеру, будешь там стоять, за нос привязнаный, будешь сено жевать. И никто тебя не найдет, может, год, а может, два…

Нужно сопротивляться, думал я. Это же ментальный контроль, а я… я — сплошная воля, я говорю «нет!» Я буду… буду биться!. А чем я буду биться? Представил, что вешаю на ведьму приворот и содрогнулся.

Ведьма выпустила густую струю дыма, струя обернулась седой пепельной змеей, которая обвилась вокруг меня и посмотрела в глаза.

— Экий жалкий мозгляк, — сказала змея. — Ты смеешь еще именоваться ведьмой?

— Я не смею, — кое-как пробормотал я, — мне такой класс дали.

— А ты в рот-то не тяни все, что дают.

Змея взорвалась клубом вонючего дыма, и я закашлялся. Кашлял я долго, выхаркивая легкие и упершись руками в колени. И только откашлявшись, понял, что меня больше ничего не удерживает. Вместо того, чтобы кинуться к двери, я плюхнулся на пол, ни сил, ничего больше у меня не было.

— Неслыханный позор, — сказала ведьма с потолка.

— Скажите, — ответил я слабым голосом, — а вы не могли бы с потолка на пол пересесть, а то у меня голова кружится.

Ведьма какое-то время помолчала, а потом рухнула на пол — я ждал грохота, но упала старуха легко, словно ворох тряпок просыпался. И смотрелась она в таком ракурсе ничуть не лучше, чем раньше. Седые космы, обтянутый пергаментной веснушчатой кожей череп и единственный желтый острый зуб, торчащий из-под носа-клюва.

* * *

Когда-то она жила на горе, которая всегда принадлежала ей, потом пришли эти бритоголовые, навоняли курильницами, натаскали сюда чужих наглых духов. От священных гимнов уши чесались так, что пришлось перебраться на дальнюю сторону, как уйти-то, своя же гора, не чужая. И город разросся. Был раньше деревушкой бедной да малолюдной, а сейчас гляди-ка: все важные ходят, с чиновничьими табличками, да претолстые, да глаза от жира в щелки заплыли. Вот и попугаешь иногда немножко. У кого кошелек возьмешь, пока хозяин в беспамятстве валяется, с кого халат на зиму снимешь. Но и сама старая О-Кицу разленилась, разнежилась, пристрастилась к рисовым колобкам, да к овощам маринованным, да ко всему прочему, чем здешние торговые ряды богаты. Прикинешься женой богатого купца, по лавкам и рынкам ходишь, хорошо! Кто бы и сказал раньше, что страшная ведьма одинокой горы заведет себе ящик с головными шпильками, да начнет по театрам бегать — кукольные сказки смотреть, все лесные бесы себе бы животики надорвали. Нет, конечно, можно и сейчас могилку разрыть, да покойничком поживиться. Но что там за мясо-то? Рисовый колобок с тунцовой стружкой, считает старая О-Кицу, куда лучше любого покойника, будь тот хоть сам бонза.

Тут я зачем-то достал из инвентаря оставшуюся палочку с поджаренными осьминогами и протянул ведьме. Та палочку приняла, ловко куснула зубом одного осьминога, почавкала, прикрыв желтые глаза.

— Вот я и говорю, — сказала О-Кицу, — что во всем можно хорошее сыскать, если порыться как следует. Ты-то здесь откуда взялся такой бесполезный?

Я пожал плечами.

— Вы — первая ведьма, которую я встретил в этом мире. Никто меня нашему искусству не учил, до всего своим умом доходил.

— Ой, и до многого же ты дошел… А что не учили, так то понятно. Чего тебя учить, ежели ты недоделок. Ты сперва родись как следует, со всем, что живому существу положено, а потом уж и учись.

— Замечательный совет, — пробормотал я. — жаль только, что совершенно неизвестно, как им воспользоваться.

— А, может, я бы тебя и поучила, — сказала О-Кицу, склюнув второго осьминога, — только тебе моя наука в прок не пойдет. Ты — из лесных, а я ведьма горная, разная земля нас питает. Я на камнях стою, ты травами оплетен. Во мне огонь, в тебе вода. И как мне тебя учить? Я тебе одно скажу, не давай ржаветь своему ножу.

Я достал из сумки свой нулевой нож без прочности.

— Без силы от этого ножа проку никакого, я им только рыбу могу разделывать.

— Дурак!

Ведьма выдвинула метра на два руку и хлопнула меня по макушке.

— Дурак, бездарь, тупица! Все, что у тебя есть, — это твой нож, понял?

— Нет, — ответил я и в этот раз почти сумел увернуться от оплеухи.

— Ты как скупец, который на мешке с добром сидит. Ты думаешь: «это мне не нужно и то мне не нужно, и сего мне не надо», а тебе все нужно! Что последнее тебе дано?

— Дано? А! Вы про навыки? Не знаю, какая-то «игогушка». Я еще толком не разбирался.

В этот раз от затрещины у меня аж искры из глаз полетели.

— Дурак! Ничтожество! Грязное пятно на нашем имени! Не буду я тебя учить, даже если бы и могла. Либо сам себе голову отрастишь, либо так и будешь ходить с пустой шеей.

Ведьма решительно поднялась и направилась к окну.

— Погодите, — сказал я.

Ведьма обернулась.

— А вы не видели рядом с нами там, у стены, был такой железный человек. Вы о нем ничего случайно не знаете? Его зовут Хохен.

Тут лицо ведьмы сморщилось и она зашипела, как кошка, на которую плеснули кипятком, съежилась в черный шар и с гудением вылетела в окно.

Что же, наверное я могу себя поздравить. Мне удалось довести до истерики и заставить сбежать ведьму-людоедку, могущественную менталистку. Так, а где моя шапка? Нет уж, посплю сегодня в ней, бог с ними, с пружинами. Устроюсь как-нибудь.

* * *

Рыбника мы искали уже почти неделю без какого-либо результата, Напрасно глашатаи на всех городских рынках били в барабаны, обещая пятьдесят золотых и бочонок сладкой рисовой водки тому торговцу рыбой, который служил когда-то в храме Зеленого тигра, за наградой так никто и не явился. Вечера Ева проводила в реале, выискивала всю информацию по этому монастырю. Как оказалось, она была права — знаменитый монастырь находился на центральной линии континента на вершине высоченной горы, вокруг которой на данный момент было аж четыре линии фронта. Там все дрались примерно со всеми, так что даже восточный фронтир на Таосань не был сейчас популярен как у неписей, так и у любящих войну игроков. Все самое интересное творилось вокруг Тигриной Горы. С нашими уровнями мы не имели ни малейшего шанса к горе пробиться: ни в одну из армий нас не взяли бы, а если бы мы сами по себе там ползать стали — то нас просто повесили бы как лазутчиков.

В городе тем временем нарастало беспокойство. Какие-то не то жужени, не то фужени куда-то там шли, чем горожане Камито были очень недовольны и вовсю собирались в отряды самообороны. За несколько дней город решительно изменился, превратившись в подобие военного лагеря. Боевые отряды один за другим выходили в некий обещавший стать победоносным поход, половину лавок закрыли, а там, где раньше бездельничали пятеро стражников, сейчас обыкновенно нес службу подросток неясного пола в слезающем на глаза шлеме и с копьем, которое он не мог удержать. Мне удалось все же разок улизнуть на утренней заре на рыбалку, и весьма разнообразный и частично малоаппетитный улов у меня приняли в «Драгоценностях» за треть цены, так как горожанам сейчас было не до деликатесов. Я, конечно, все время помнил слова ведьмы о том, что только дураки позволяют ножам ржаветь, и все собирался выйти за ворота, найти пять видов этих дурацких трав, на которых хватило бы моего жалкого уровня травничества, и посмотреть — что такое игогушка и с чем его едят, но как-то руки не доходили. Тем более у Евы постоянно появлялись новые идеи, одна другой безнадежнее. То нужно было попытаться раздобыть список рыбников-монахов в местной канцелярии (затея совершенная в своей бессмысленности), то отвести Хохена в здешнюю школу, вдруг кто-то из учителей да окажется сведущим в древней истории.

В этот раз мы с Евой и Акимычем возвращались из городской библиотеки Камито, где собственными глазами убедились, что автопереводы с китайского, да и с японского — все еще беспредельно кошмарны, и большинство исторических трактатов, которые мы могли взять там почитать, содержали сведения в стиле: «Сырой и многочисленные мокрые женщины снова опять много шума, славься великий император, Чайник Глубокомысленности!». Все-таки в разговорах с неписями и игроками языки куда лучше мозгом воспринимаются, чем чистая графика. А тексты, написаные кандзи (а не слоговой азбукой, как большинство вывесок в Камито) — все еще непреодолимая преграда для нейронных словарей. Хохен тащился за нами, и в его латах уже отражались первые зажженные фонари, когда мы свернули к центральным воротам. И вот тут и началась суматоха. Со всех концов города раздались отчаянные удары гонгов, горожане, бросая тележки и поклажу, неслись кто куда, а несколько малолетних стражников отчаянно пыхтели, навалившись грудью на тяжелые створки огромных ворот, когда земля затряслась, загудела, а ворота ударились по сторонам стены под ударами десятков яростных копий. В Камито ворвалась конница. Это были всадники в меховых шапках с длинными хвостами, в коротких куртках и кожаных штанах, я успел рассмотреть порыжелый носок упирающегося в стремя сапога одного из атакующих, а больше я ничего не успел рассмотреть, так как спереди скомандовали: «Блуждающих духов истребляйте!» И меня проткнули копьем. Или обезглавили саблей, я даже не успел понять. Больше всего меня расстроила потеря ста двадцати трех золотых, которые я сдуру носил в кошельке вместо того, чтобы отослать их себе по почте — расслабился я в благонравном и законопослушном Камито.

* * *

Призраки Евы и Акимыча, наверное, тоже были на кладбище, но тут не очень разберешь кто есть кто, Однако такого столпотворения в месте упокоения я еще никогда не видел: тысячи душ, накладывающихся друг на друга, все хором стонут что-то возмущенное — тут и свое-то собственное нематериальное тело не сразу от других отличишь, пока выбарахтаешься из самого скопления. Зато вскоре на кладбище появился Хохен во плоти, ну, если в его случае так можно сказать. Его панцирь в свете кладбищенских факелов казался измазанным чем-то черным, хотя понятно, что не черное это было. Мы с ребятами воскресли одними из первых и тут же поспешили освободить место у кладбищенских ворот для новой партии возвращающихся к жизни.

— Что. Это. Было? — спросил Акимыч.

— Полагаю жужени. Или фужени, — ответил я.

— Или, — сказала Ева, — что вероятнее, кто-то из их союзников, которые по договору пришли грабить город после того, как напарники выдразнили на себя войско.

— Лукась и Гус в гостинице, бежим к ним! — сказал Акимыч, и его тут же проткнуло стрелой.

Через секунду и мы прилегли рядышком. Зато мы увидели, как Хохен, подняв меч, ринулся за границу нашей мертвой зоны видимости.

* * *

Все же нас убивали еще раз шесть или семь. Похоже, расстрелом оживающих покойников заведовали конные лучники, которые успевали смыться от Хохена, потому что он возвращался на кладбище очень быстро и, кажется, с еще более мрачным видом, чем обычно. Остальных призраков ожидала та же участь, что и нас, поэтому игроки вскоре перестали воскресать, — судя по всему, выходили из игры, осталось только несколько десятков самых упертых. Ну, и нападающие воскресали здесь же, но их-то никто у ворот кладбища не расстреливал. Мне было непонятно, почему явные неписи воскресают, как игроки, но потом я вспомнил о солдатах на контракте, наверное, тут было что-то похожее. А ведь те горожане, которых они убьют, — подумал я, — а они наверняка многих убьют, уже не воскреснут. То есть, воскреснут, но мало что помнящими младенцами в других телах. Как-то это нечестно.

Я бешено волновался за Лукася с Гусом, но сделать не мог ровным счетом ничего. Лукась наверняка выживет — он умный и осторожный, спрячется куда-нибудь, но кретин Гус, я почти уверен, пожелает вступить в честный бой. Если выживет, я самолично вручу ему бочонок рисовой водки, пусть только выживет!

Когда мы в очередной раз воскресли, уже привычно ожидая прилета стрелы, нас поразила тишина в городе. То есть, не совсем тишина: из города слышалось гудение огня, местами громкий плач, но шум сражения, крики людей, ржание лошадей, звон оружия — всего этого уже не было. Бегом мы ворвались в разрушенный Камито. Здесь догорало все, что может догореть. Деревянные домики, полированные веранды, промасленные двери и окна, полотняные палатки — огонь пожрал веселый и красивый город, видимо, за считанные минуты. Пред нами были черные руины, одинокие обгорелые балки качались на столбах, отдельные огоньки поспешно изничтожали то, что еще может гореть. На месте нашей гостиницы высилась гора горелого хлама, вокруг не было ни души. Мы с Евой и Акимычем, не сговариваясь, кинулись растаскивать обгоревшие доски, отгребать копченую штукатурку. В свете молодых лун мы принимали за простертые человеческие фигуры то изъеденный огнем кипарисовый столб, то гору закопченных, рассыпающихся в руках тростниковых циновок. Периодически кто-то из нас начинал бегать по ближайшим улицам, крича: «Люк! Гус! Отзовитесь!». Иногда из мрака выступали люди, неписи с потерянными взглядами, с черными лицами. Они слепо смотрели на нас и брели себе дальше. Когда рассвет уже был бесспорен, Ева села на закопченный камень и впилась кулачками в ставшие серыми волосы.

— Я думаю, это все, — сказала она.

Тут я в безумной надежде выхватил из инвентаря клановую доску.

— Они тут есть, оба! Значит, они живы!

— Не неси чушь, мертвецы тоже остаются в кланах. Иначе бы любой игрок вылетал из клана по десять раз за сражение.

— А напиши им! Если они живы — письмо дойдет.

— Умерших не сразу убирают из списков почты, только с глобальным обновлением. Дня два-три еще ждать.

— Живы они, — сказал Акимыч, — если бы они сгорели, остались бы кости.

— Вон кости валяются, и вон, и вон.

— Это кости игроков, это точно не Люк и не Гус, я бы их узнал. Даже в таком виде!

Мы услышали странные звуки. Вы не поверите, но это плакала Ева.

— Это от нервов, — злобно сказал она, вытирая нос рукой. — Вы правы, костей тут слишком мало для такой заселенной гостиницы. Думаю, я догадываюсь, что стало с нашими придурками.

Глава 5

Не успела Ева сказать хоть что-то еще, как в пространстве зазвучали органные переливы и над нашими головами алыми буквами высветилось общее системное сообщение.

«Начало локального события «Месть Камито»

Жугар, князь провинции Учгур, вероломно вторгся в пределы Камито, сжег ее столицу и увел в плен жителей. Отважные герои начиная со 120 уровня приглашаются в Камито для участия в освободительном походе возмездия. Запись в войска Камито открыта с этого момента, поход начинается через неделю. Возденьте же меч справедливости и разрубите путы рабства!»

— Ну вот, видите, все хорошо, — сказал Акимыч, — ребята в плену, живы-здоровы, сейчас мы запишемся в войска и пойдем их спасать.

— Куда мы запишемся на сороковом уровне? — спросил я, — В обозную кухню, в качестве провианта? Даже Еве до сто двадцатого еще качаться и качаться.

— А что, прогонят что ли? От маленьких тоже может быть польза по хозяйству. Сыны полка…

— Думаю, — сказал я, — правильнее будет никуда не записываться, а прямо сейчас пойти вслед за этим Жугаром, или как там его, и попытаться самим освободить ребят.

— Во время таких локальных событий, — сказала Ева, — вне границ населенных пунктов вся территория становится зоной свободного ПвП, по которой очень не стоит скакать людям, не принадлежащим ни к одной из воющих сторон. Потому что их на полном основании попытается грохнуть каждый встречный, ничем не портя себе карму, а, наоборот, получая бонусные очки события, каковые потом обмениваются на очень симпатичные награды. Конечно, за нас — мелких, без воинских званий, без принадлежности к одной из армий — грошики будут давать, но курочка по зернышку клюет.

— Но не можем же мы просто так сидеть и ничего не делать, — сказал Акимыч.

— Интересно, — сказал я, — а можно как-нибудь записаться на войну целым кланом? Они что будут проверять, есть ли у нас игроки сто двадцатого уровня?

— Тем более они у нас есть! — сказала Ева. — Эта бастардовская на всю голову больная друидка какого уровня?

— Ща проверим, — сказал я, доставая клановую доску. — Вот, Серая Плесень сто тридцать четвертый уровень.

— Ну, давайте попробуем, — сказала Ева. — Теоретически у кланов должны быть особые правила участия в событиях, жаль, что я толком про это ничего не знаю. Никогда не собиралась стать клановым бойцом, знаете ли. Вообще сразу после объявы тут должны где-то открыться вербовочные пункты.

— Если поход через неделю, — сказал Акимыч, — все равно как-то долго. Ребята будут томиться в тюрьме, в цепях…

— Это вряд ли, — сказала Ева. — Цепи, думаю, тут вообще не используют, сплошные канги — колодки такие на шею деревянные. А уж тем более в тюрьмы никто никого запихивать не будет, тюрем не напасешься. Когда их пригонят в Учгур, они там просто получат рабский статус, который сам ограничит свободу их передвижения и действий. Будут на полях работать или улицы мести — если там есть, конечно, поля и улицы, я когда по региону смотрела данные, так Учгур почти весь был обозначен как степь, населенных пунктов и не помню там.

— А разве в Таосань разрешено рабство? — спросил я.

— В Таосань все разрешено и ничего не запрещено — тут же война. Вообще в тех провинциях, которые пытаются как-то сохранять закон и порядок, рабства, кажется, нет. Не во всех во всяком случае. Войска Камито, скажем, когда… если победят, пленников в рабы, уверена, брать не будут, в квесте же — сплошной антирабский пафос. Обойдутся взиманием контрибуции, думаю, или еще что-то в этом роде.

— А что, Камито может не победить? — удивился я.

— Конечно может, иначе какой был бы смысл события? Все зависит от активности игроков с каждой стороны.

— С какой «каждой» стороны?

— А ты думал игра всем миром предлагает идти на несчастный Учгур? Мы в Камито, вот мы и получили сценарий Камито. В Учгуре, наоборот, игроков приглашают принять участие в отражении вторжения. Поехать ты можешь на любой вербовочный пункт — и туда, и сюда. Но, если честно, что-то подсказывает мне, что перевес будет на стороне Камито, все-таки приплыть сюда проще, а Учгур нормальных портов не имеет, да и выход к морю там неудобный — через пустыню. Хотя в Учгуре, вроде, многие играют, большая провинция, активная, агрессивная, квестов множество, да и вообще вся эта неумытая романтика орды многим нравится. Нет, война будет массовой. И уж точно не увеселительной прогулкой.

— Мясо будет! — восхищенно-потрясенно вздохнул Акимыч.

— Здешние игроки обожают организовано воевать, — кивнула Ева, — Кто не обожает — переселяется на другие континенты или на острова сбегает.

* * *

Утром в город потянулись монахи — монастырь учгурцы не тронули, побоялись злить богов, наверное. Монахи везли на телегах, запряженных волами, котлы с рисовой кашей, мотки оранжевой материи — бинтовать раны, корзины с благовонными травами: опять-таки для лекарственных целей и чтобы духов разрушения курениями изгонять. Не все жители Камито оказались в полоне. Раскрывались крышки потайных люков, поднимались перевернутые лодки, тоненькой струйкой в город текли успевшие сбежать за ворота. На улицах снова появлялась пока еще пришибленная и зашуганная жизнь.

Вербовочный пункт оказался весьма приметен: несколько высоких шестов с красно-белыми флагами Камито и невесть откуда взявшиеся чиновниками перед низенькими столиками с табличками и свитками. Действительно, клан-лидер мог записать свой клан на участие в событии целиком, вне зависимости от уровня бойцов. Нам сообщили, что мы приписаны к отряду «Речных крабов», а военачальника нам пришлют позже, потом, не мешайте, проходите, не задерживайтесь, все дополнительные сведения читайте на столбах.

На квестовой панели появилось задание «Месть Камито», но там пока требовалось только дождаться начала похода.

— А у вас над головами точки засветились, — сказал Акимыч, — красные.

— Можно подумать, над тобой ничего не светится, — ответила Ева. — Мы же теперь полноценные участники боевых действий, так отмечаются союзники.

— Прикольно, — Акимыч попытался поймать красный светящийся шарик над Евиной головой, но тот прошел сквозь его пальцы.

Я остановился около монастырской телеги, заставленной лечебными корзинками.

— Сейчас, тут кое-что возьму, — сказал я, набирая из корзинок подсушенную растительность.

— Ах ты ворюга! — рыкнули сзади, и мне прилетело по плечам бамбуковым шестом.

Один из монахов с совершенно несмиренным видом занес палку снова.

— Это для дела! — обиженно крикнул я, — для нашей славной армии! Вам что, горсть травинок что ли жалко?

— Не жалко, — сказал монах опуская шест. — Но во всем порядок должен быть. Подойди к начальнику, подай ему прошение, получи разрешение — тогда и бери сколько надо, а вздумаешь еще шарить самовольно по чужим корзинам, так вздую, что кожа на спине пузырями отойдет.

— Зачем тебе это сено? — спросил Акимыч.

— Хочу новый навык попробовать. Для него пять видов трав нужно, а у меня травничество — семь, я даже не знаю растет ли тут такая низкоуровневая трава вообще.

— Спросил бы меня, — сказала Ева, — у меня травничество пятьдесят шесть. Собрала бы тебе хоть целый стог.

— А я знал что у тебя вообще есть травничество?

— Алхимик, который не травник, — идиот, — сказала Ева, — я по-твоему похожа на идиота?

Любит она на пустом месте раздражаться.

— Что тебе еще нужно для этого твоего навыка?

— Пригоршня грязи и кровь разумного существа.

— Боюсь, тогда твоя кровь не подойдет.

— Ну, тогда дай мне свою высокоинтеллектуальную, — огрызнулся я.

— Только предлагаю пройти за пределы города, — сказала Ева, — потому, что от твоих навыков в общественных местах всегда одни сплошные неприятности.

Мы прошли через северные ворота, которые являли сейчас собой печальное зрелище: обе створки были частично сбиты с петель и повисли вдоль стены, как крылья дохлой птицы. Больше всего проблем возникло с грязью. Смесь песка с дорожки и воды из фляги навык упорно не желал признавать искомой «пригоршней», так что пришлось идти до ближайшего рисового поля, которое хотя уже и подсыхало, ибо рис был почти готов к уборке, но все еще было покрыто черным и влажным в глубине илом.

— Давай мы отойдем подальше, — сказал Акимыч, — и призывай свою игогушку. Ну, что? — крикнул он через минуту, — не призывается?

— Вообще уже призвалось, — ответил я.

Ребята вернулись и тоже уставились на мою ладонь, на которой сидел крошечный, в пару ногтей лягушонок. Он в ответ смотрел на них крохотными белыми бусинками выпученных глазенок.

— Я даже отказываюсь это комментировать, — сказала Ева, — и что с ним нужно делать?

— А я-то откуда знаю?

— Спусти его на землю, может, ему свобода действий нужна.

Я положил лягушонка на песок дороги.

— Только не наступите на него!

Мы стояли на четвереньках и смотрели на лягушонка. Лягушонок, кажется, пригрелся на песке и заснул.

— Нет, ну что-то же он должен уметь, — сказала Ева, — хоть какой-то толк от него должен быть.

— Сейчас, — Акимыч подполз к канаве у поля и вернулся, зажав между большим и указательным пальцем извивающегося червяка. — Вот, смотри, добыча! Кусь! Ату!

— Да, — добавил я, — бей его!

Лягушонок проснулся и уставился на червяка, после чего надул щечки и, кажется, плюнул в розовое извивающееся тело. Червяк дернулся и затих. Акимыч поднял червяка и внимательно его рассмотрел.

— О! Смотрите, в нем дырка, проедено почти насквозь. И большая дырка, кстати, миллиметра три, не меньше. Похоже, кислота какая-то.

— Отлично, — сказала Ева, — теперь ты гордый обладатель лягушки, которая может убить червяка с расстояния в десять сантиметров. Я считаю эту войну Учгур уже проиграл.

Я вспомнил слова ведьмы про нож.

— Может, это как нормальный боевой навык прокачать можно? Акимыч, там в канаве еще червяки остались?

После убийства пяти червяков игогушка, кажется, потерял интерес к происходящему и больше не реагировал на приказы. Есть червяков он также категорически отказался, как бы соблазнительно мы не размахивали их розовыми хвостами перед его носом.

— Вообще, — сказала Ева, поднимаясь, — тут война идет, друзья в плену, а мы черт знает чем занимаемся.

— А чем еще заниматься, раз мы в армии, — сказал Акимыч. — В городе все равно делать нечего. Там только монахи бродят, кости собирают и на погребальных кострах жгут. Хотя можно пойти к их телегам и попросить каши.

— Сперва нужно к начальнику, подать прошение… — пробормотал я, поднимая игогушку и засовывая его в карман. Почему-то мне показалось, что это мальчик. Была в нем некая миниатюрная такая брутальность.

* * *

Камито оживал на глазах. Кучи угля вывозились, завалы расчищались, копоть отмывалась. Появились пункты торговли товарами для нужд пострадавших — там мы приобрели войлочную легкую круглую палатку о пяти бамбуковых жердях — конструкция держалась, на мой взгляд, исключительно на честном слове и магии, но возводилась и разбиралась быстро, от чужих взглядов и возможного дождя защищала и стоила относительно умеренно. Прямо напротив нашей палатки трое неспешных задумчивых неписей буквально за несколько часов возвели пусть маленький, но все-таки дом — с красными лакированными балками, перилами веранд, крышей из алой блестящей дранки; к вечеру в новенький дом даже успело заселиться семейство неписей. Открывались и лавочки, пока что в парусиновых шатрах, уже повсюду в городе стучали молотки, взвизгивали пилы, вездесущий запах гари потихоньку вытеснялся запахом свежей кипарисовой древесины, лака и благовоний.

В порт стали прибывать игроки. Большие корабли, (которые трудно было отозвать, так как сперва их требовалось полностью разгрузить), теснились у причалов, лодочки возникали и исчезали в прибрежных волнах, вокруг города образовалось кольцо клановых военных лагерей. Прошло уже несколько дней, а мы еще понятия не имели — кто такие «Речные крабы», где их искать, кто наш командир и что нам надлежит делать. Каждый день Ева утром и вечером отсылала письма Гусу и Лукасю, и мы облегченно выдыхали, слыша успокоительное блямканье оповещения о том, что письмо ушло адресату, присутствующему в мире, и, значит, живому. Ответа мы не ждали — даже если у рабов будет возможность воспользоваться почтой, то вряд ли их уже успели пригнать в столицу Учгура. Гнать несколько тысяч, а то и десятков тысяч людей пешком по джунглям, горам и травянистым степям — занятие не самое быстрое.

Целыми днями я ловил рыбу с причала — конечно, так близко от берега ничего толкового не вылавливалось, а свиток «Вонюючки» был у Гуса. Но торговцы охотно брали, пусть и за копейки, всех этих сайр, желтохвостиков и маленьких тунцов — разрастающуюся армию нужно было кормить.

Только на четвертое утро на наших квестовых панелях загорелось требование немедленно прибыть в расположение «Крабов» на северной дороге напротив арахисового поля.

Что же, мы прибыли и могли своими глазами убедиться, что «Речные крабы» точно не были элитным отрядом местной армии. Восседающий на складном стульчике военачальник-непись Сакаяма был пьян так, что придерживать его на этом стульчике должны были два босых пехотинца, выглядящих крайне живописно в кольчугах, сплетенных из соломы, и с нагинатами, которые представляли из себя привязанные к кривым палкам кухонные ножи. Я огляделся. На «месте расположения» я не увидел ни походных шатров, ни других игроков. Несколько кучек воинов-крестьян сидели вокруг костров, возле дороги паслась кобыла с раздутым пузом и бельмом на одном глазу и больше здесь ничего не было.

И хорошо, — подумал я, — быть в авангарде крабам явно не светит, главное, чтобы мы с ними могли добраться до Учгура и найти там Гуса с Лукасем. А что касается воинских подвигов и наград за битвы, то лично мне они даром не нужны. В идеале я бы предпочёл вообще ни с кем не драться, а сделать свое дело и максимально оперативно дезертировать. Приятно, что все члены нашего клана были в этом со мной горячо и полностью согласны. То есть я, конечно, не знал, что думает обо всем этом Серая Плесень, но меня это как-то не волновало.

Если Сакаяма и давал нам какие-то важные указания, то они остались неизвестными, потому что понять, что он мычит, было решительно невозможно. Все же мы дисциплинировано разбили палатку неподалеку от зеленых рядов арахиса и даже попытались выяснить у соотрядников — нужно ли нам нести какие нибудь боевые дежурства или что-то вроде того, но наткнулись лишь на встречные вопросы о том, нет ли у нас с собой винца или чего-то пожевать, кроме этой вонючей каши. Даже Хохен не вызывал у этих недосолдат особого интереса, хотя, строго говоря, из всех присутствующих на арахисовом поле он был единственной дееспособной боевой единицей. Проведя несколько часов в расположении крабов и убедившись, что наш командир не собирается трезветь, поскольку постоянно подновляет свое состояние большими глотками из тростниковой фляги, мы решили, что будет разумнее самим позаботиться о себе. Например, я могу опять отправиться в порт — ловить рыбу, а Акимыч пойдет со мной и будет в меру своих сил жарить, сушить, солить, и коптить ее тут же на набережной, Ева же пройдется по городу в поисках любого другого пригодного в дорогу провианта, главное, чтобы это не была каша: вообще идея сдабривать рис ладаном и маслом хризантемы мне здравой не кажется.

Акимыч заканчивал портить уже четвертую или пятую сковородку разделанной рыбы, когда вдруг вскрикнул и перевернул сковородку на угли.

— Ним, блин, бросай удочку, смотри туда!

Я посмотрел «туда».

Со свежеприбывшего корабля на ближайший к нам причал спускалась новая партия игроков, которых издалека было и не рассмотреть. Но зато прекрасно был виден герб на парусах корабля — фиолетовый круг, пронзенный золотой молнией.

— Приплыли! — прошептал Акимыч.

Ну да. Разумеется. А то мы здесь слишком скучно и однообразно живем. Вот как раз клана «фиолетовых» в полном составе нам тут и не хватало.

Глава 6

— Бежим в город, — возбужденно зашептал Акимыч.

Шептал он, мне показалось, совершенно зря, так как нас с причалом разделяли несколько сотен метров, но он все же шептал и пригибался. — Надо срчоно Евке сказать!

— Не надо ничего Евке говорить, — сказала Ева, спрыгивая позади нас с парапета на песок, — я их лоханку еще четверть часа назад засекла. Черт, там первые уже как раз сюда сворачивают!

Мы оглянулись по сторонам и, не сговариваясь, помчались к старой перевернутой шлюпке, лежащей на песке, подставив солнцу черное, обросшее сухими ракушками пузо.

— Сколько мы будем тут сидеть? — спросил Акимыч.

Шлюпка основательно рассохлась, и в щели пробивался свет, делающий Акимыча полосатым.

— Сколько сможем, — сказала Ева. — Нам нужно подождать, пока они пройдут вербовку, тогда убивать своего союзника им будет ох как неприятненько — там штрафы совершенно адские. А я сейчас запрос на вывод из капсулы отправлю. Эххх, опять придется деньги на аренду тратить, я уж не гооврю про трубку питания — хотя к ней я уже почти привыкла. Но совершенно не хочется оказаться на цепи у них в трюме.

— А Ниму-то что делать? — спросил Акимыч. — Похитят его, точно похитят!

— А Ним, я так полагаю, отныне будет жить тут всегда. Ночью мы будем украдкой запихивать ногой под лодку провизию… Нет, ну что за непруха! Какого рожна они приперлись именно сюда, им в Альтрауме что, заняться больше нечем?

— Интересно, как они так быстро приплыли? — спросил я, вытягиваясь на песке.

— Да как угодно! Варлоком портанулись к кораблю, на мачту — кристалл скорости, благословение Нейдона, если хороший движок, да рискнуть прямо через океан переть — за пару дней можно управиться, даже если из Глаувица стартовать. Когда у тебя полный корабль бойцов 110+, то пират тоже как следует думает, а потом решает, что у него найдутся дела и поинтереснее. Тем более у них не каравелла какая-нибудь грузовая, а чисто боевой быстроходный корвет — смысла нет за таким гоняться.

— Корвет-кревет… ну что они к нам привязались, а? — вздохнул Акимыч. — Нам что тут, действительно, под этой лодкой теперь торчать до ночи? А если ее хозяин придет?

— С вероятностью девять из десяти ее хозяин сейчас бредет, подгоняемый кнутом, по учгурским степям, — сказала Ева, и, заметив, как изменилось полосатое лицо Акимыча, быстро добавила, — впрочем, наверное, кормят его хорошо, вокруг открываются прекрасные виды, он получает незабываемые новые впечатления и абсолютно уверен, что скоро придут друзья и спасут его.

— Ладно, Ев, — буркнул Акимыч, — я что, маленький что ли. Все нормально. Только хорошо бы фиолетовые провалились куда-нибудь вместе со своим кораблем.

— Куда это мы должны провалиться? — раздался громкий голос над лодкой.

Мы замерли, и тут лодка взлетела — сильная рука без видимых усилий откинула наше укрытие в сторону, перевернув. Над нами возвышался Сиборн. В таком хорошем боевом магическом доспехе — белые переливчатые короткие одежды в защитной сетке серебристых рун, на голове — веночек с кристаллами, жезл на поясе. Стоит он, значит, весь такой нарядный, а у его ног копошимся чумазые и ободранные мы — тут не очень-то с банями и галантерейными лавками после разрушения города дела обстоят, между прочим. А на мне еще и шапка.

Ева с досады пнула песок каблуком и хрюкнула. Я понимаю, что про дам так говорить нехорошо, но но не знаю как по-другому назвать изданный ей звук.

— А как вы нас нашли? — щурясь на Сиборна, спросил Акимыч.

— Когда три цепочки следов на песке ведут к перевернутой лодке, тут Эйнштейном-то быть не надо.

— А как вы вообще поняли, что это наши следы?

— И опять-таки обойдемся без старины Эйнштейна — у вас, знаете ли, есть некая характерная примета, намекающая на ваше присутствие.

Мы обернулись. Хохен торчал метрах в десяти за лодкой и пялился в море.

— Что он тут делает? — возмутился Акимыч, — он же с самого утра шлялся у сгоревшего чайного павильона!

Ева поднялась, отряхивая с себя песок, с вызовом посмотрела на Сиборна, вскинув подбородок.

— Ну, что время тянете? — убивайте нас! Раз вы пока вербовку не прошли, мы еще не союзники, а стражи в городе почти нет. Можете измываться над нами безнаказанно.

Сиборн задумчиво посмотрел на Хохена.

— Уважаемая пани София, я весьма благодарен вам за предложение, но, пожалуй, им не воспользуюсь.

Он достал золотой портсигар, вынул оттуда тонкую коричневую сигарету и присел на нос лодки, скрестив длинные ноги.

— Не могу сказать, что ваше присутствие здесь доставляет мне большое удовольствие, чего нет, того нет. Однако не думаю, что наши сложные отношения станут такой уж проблемой. Конечно, ваша выходка с замком не понравилась нашему клан-лидеру. Возможно, она даже вспылила. Кстати, как вы это проделали — я даже не спрашиваю, потому что вы несомненно тщательно храните свои секреты. Тем не менее неофициально могу сообщить вам, что поведение некоторых членов клана «Люпденорд», особенно их комментарии в адрес нашего клан-лидера на форуме заставили Эллану, так сказать, сместить острие своего негодования.

— То есть, — сказала Ева, скрестив руки за спиной, — мы теперь не враги номер один?

— Безусловно вы давно потеряли это почетное место. Более того, может быть где-то в глубине души, очень, очень в глубине наш клан-лидер отдает должное тому факту, что именно благодаря вам «Люпусы» остались без замка. Должен сказать, что я изначально скептически относился к уверенности аналитиков в ослабленности «Люпусов». После смены состава и руководства они, конечно, потеряли в собственной мощи, но связи и влияние у них остались, их альянс с «Жуками» можно было предсказать. Когда наш клан-лидер осознал, что именно вы в какой-то степени спасли нас от полного разгрома под Ка-Труа, она… скажем так, она стала гораздо реже стала высказывать свое желание вырвать вашу печень и зажарить ее в масле. Не то, чтобы она совсем отказалась от этой идеи…

— Я ей писала, — сказала Ева, — сразу же написала, что мы готовы уступить им замок, придумав схему. А она просто взяла — и меня заблокировала!

— Молодости свойственна горячность, — сказал Сиборн, затягиваясь. — Но когда Эллана узнала, что вы передали замок «Бастардам» — у нее прямо целый день было хорошее настроение. То и дело выходила в реал почитать как «Люпусы» воют на форумах. Кстати, если не секрет, сколько эти хитрованы предложили вам аренды?

Ева молчала, а я, вспомнив договор с «Бастардами» и не припомнив, чтобы сумма сделки обьявлялась там тайной, честно ответил — тысячу золотых в месяц.

Сиборн присвистнул.

— Восхитительно! Такого даже я не ожидал. Вы не шутите? Нет? Ну, дорогие мои, если я скажу, что вы прогадали минимум в сто раз, вы не очень огорчитесь?

— Мы не огорчимся, — проворчал Акимыч, — потом что мы все равно ничего с этим замком делать не могли.

— Да, кусок вы откусили действительно непроглатываемый. С другой стороны, хорошее отношение с альянсом «Бастарды» и определенное их покровительство — само по себе крепкая валюта.

Сиборн докурил и втоптал окурок каблуком в песок.

— В общем, я прервал ваше уединение только за тем, чтобы сообщить: вам не стоит бегать от нас зайцами. Это не значит, что я рекомендую вам с утра до вечера мозолить глаза некоторым членам нашего клана, думаю, вы и сами догадаетесь, каким особенно. Но охотиться за вами мы тут не собираемся. Полное и торжественное игнорирование друг друга абсолютно устроит нашего клан-лидера.

— Она уже знает, что мы тут? — спросила Ева.

— Разумеется, она тоже заметила вашего железного друга. Он, я бы сказал, несколько бросается в глаза.

— И что она сказала?

— Не думаю, что уместно будет это повторять, — сказал Сиборн, поднимаясь, — Эллана человек эмоциональный. О!

Взгляд Сиборна остекленел, а над головой его зажегся алый шарик.

— Ну вот, — сказал Сиборн, убрав невидимые нам панели. — Теперь мы официально союзники и ближайшие пару недель изо всех сил постараемся иметь друг с другом как можно меньше контактов, правильно?

— Зачем вы здесь? — сказал Акимыч, — вам же замки воевать надо, вы заявки подали.

Сиборн усмехнулся.

— Неделю назад клан «Глубоко фиолетово» в безупречной осаде взял во владение замок Амадуэр.

— Поздравляю, — кивнула Ева.

— Это, конечно не такой серьезный феод, как «Ка-Труа», но в нашей власти заняться его расширением.

— Для чего вам нужно много воинской славы, — сказала Ева, — поэтому вы в Таосань.

— Пани София, как всегда, мыслит весьма ясно. Думаю, мы выяснили наше положение и засим откланиваюсь.

Откланиваться он, впрочем, не стал, просто ушел.

— Ну, и хорошо, — сказал Акимыч, — я лично рад, что не придется от фиолетовых по болотам прятаться.

— Почему-то у меня такое ощущение, — сказала Ева, — что меня поводили мордой вот по этому песку.

— Просто вы с Нимом не любите себя дураками чувствовать. С Хохеном действительно глупо получилось.

— А ты, можно подумать, любишь, — сказал я.

— Да я так-то привык. Дурак, так дурак, зато все вокруг умные, мне же лучше — можно с умными людьми общаться. А вы — страдайте!

Изрекши этот парадокс, Акимыч страшно развеселился и швырнул в воду камушек. Блинчиков пятнадцать получилось.

* * *

Тренировки игогушки ни к какому видимому успеху не приводили. Игогушка исправно делал пять-шесть плевков, после чего устраивал забастовку. С червяками он расправлялся на ура, а вот кузнечик лягушонку оказался не по зубам — жесткий хитиновый панцирь защитил членистоногое. Игогушка даже не возражал против того, чтобы плеваться на угрожающе занесенный над ним палец Акимыча, после чего Акимыч говорил: «Прямо жжет!» и вытирал палец о траву. Мы отломали веточку размером с лягушонка, чтобы проверить — растет ли он, но нет, лягушонок как был в два ногтя длиной, таким и оставался.

Мы теперь все время торчали на арахисовом поле, разумно не показываясь в городе. И делать там нам было абсолютно нечего — я даже травничество от скуки до восьми прокачал, только низкоуровневой травы здесь почти не росло, особо не разойдешься. Ева вообще большую часть времени проводила в реале: прилежно изучала карты Камито и Учгура, механику локальных событий и сложные политические взаимоотношения на Таосань. Она пыталась делиться с нами этими важными сведениями за ужином, но под рассказы о том, как государыня Юй по очереди изничтожала всех пятнадцать верховных министров, мы с Акимычем начинали быстро клевать носом. Нет, я понимаю, что все это очень важно и нужно, но как же хорошо, что для этого у нас есть Ева!

Речные Крабы слегка приросли численностью, даже какие-то игроки поставили свои палатки на арахисовом поле, но никаких других изменений не воспоследовало. Когда мы в очередной раз обучали лягушонка атаковать жирную изумрудную гусеницу, к Сакаяме прибыл гонец с указом, привязанным на конце копья. Гонец скакал из города с такой скоростью, что мы не успели отреагировать — нас с Акимычем лошадь столкнула в канаву, а, когда мы оттуда, трясясь и ругаясь, вылезли, то на дороге вместо игогушки нашелся лишь комочек влажной пыли. Я сперва запаниковал, но потом увидел, что навык на панели снова приобрел статус активного.

— Ты думаешь, это тот же самый? — спросил Акимыч, глядя на лягушонка.

— Сто процентов, — ответил я. — Видишь, у него на брюшке черное — это он в евины чернила залез утром.

— Ты все же следи за ним, может, он сейчас кучу опыта потерял, мы же не знаем.

— Что-то мне кажется, — сказал, я пряча лягушонка в карман, — что это такая же ерунда, как и все прочие мои навыки.

* * *

Обратная от монастыря сторона горы была совершенно заросшей. Никаких тропинок и дорожек тут не имелось, лишь кое-где поросший кустарниками крутой склон образовывал небольшие каменистые площадки, на которых можно было отдышаться и оглядеться. Где-то через час восхождения я сдался и сел посреди одной из таких площадок.

— Уважаемая О-Кицу, — крикнул я, — вы же наверняка меня видите или чувствуете! Не могли бы вы со мной встретиться? У меня есть сушеный тунец, из которого можно наделать много-много вкусной тунцовой стружки.

Сказав это, я встал на руки и начал прыгать на них по площадке. Ловко, как настоящий акробат.

— Не поможет, — сказал я на втором круге. — Если вы хотите так с меня шапку снять, то она на ушах застряла.

— Нужна мне эта твоя шапка, — сказала О-Кицу, выдвигаясь из камня. — Ты для меня что в шапке, что без шапки — жалкий кусок конского навоза.

— Ага, — сказал я, делая какое-то уж совсем немыслимое сальто. — Пжалста, не надо, меня сейчас вырвет!

После чего меня с силой приложило задом о валун, на котором я остался сидеть, пытаясь отдышаться.

— Тунца-то отдай, — сказала ведьма.

Я вынул из инвентаря две рыбины, сунул их в костлявые когтистые лапы.

— Плохо просушен, — сказала О-Кицу, обнюхивая тунцов, — завонять может.

— Друг сушил, у него пока кулинария не очень прокачана.

— Зачем приполз-то, червяк?

— У меня к вам два вопроса, — сказал я.

— По рыбе за вопрос? Дороговато ты ценишь своих тунцов, мальчик.

— У меня просто больше ничего нет. Хотите еще батистовую рубашку?

— Давай.

Ведьма встряхнула рубашку и скептически ее оглядела.

— Где же такое непотребство шьют? — спросила она. — По брюху широко, по подолу коротко, по рукавам узко. Ладно, на подтычки пущу.

Я решил не уточнять что такое «подтычки». Меньше знаешь, крепче спишь.

— Давай свои дурацкие вопросы. Захочу отвечу, захочу с горы спущу. Понял?

— Понял, — ответил я, с грустью оглядывая жесткий склон поросший кустарником, и достал из кармана игогушку.

— И что это? Это ты мне тоже на обед принес?

— Нет, — сказал я, — это мой последний навык. Я не знаю что с ним делать, сколько я его не тренирую, он не растет и не жрет ничего.

Ведьма погладила пальцами свой зуб.

— Ты мне не ответил на вопрос. Я спросила, что это?

— Лягушка, игогушка точнее.

— А ты — дурак, мужик и ходячий мешок с костями, Нимис Динкан. Давай второй вопрос.

— А что с первым?

— А на первый я ответила. Будешь спорить — улетишь с горы.

Я решил не спорить. Все равно я так-то ничего хорошего от этой встречи изначально не ждал, но нужно было убедиться.

— Второй вопрос вам, наверное, совсем не понравится, не сердитесь на меня пожалуйста. Вы же живете очень очень долго, — это не вопрос! — и мне показалось, что, когда мы встречались в прошлый раз, вы узнали имя «Владыка Хохен».

Я ожидал, что ведьма разъярится и выкинет что-то несусветное, но она продолжала стоять, слегка просвечивая и смотрела на меня своими жуткими глазами.

— Мне очень нужно узнать, где он родился!

Тут я понял, что ведьма смотрит вовсе не на меня, а на мое плечо, на котором сидит оранжевая бабочка. Какое-то время мы молчали. Все трое.

— Ишь как хитро-то закручено, — наконец сказала О-Кицу. — Ну, так хитро я и скажу. Жил один прорицатель, часто в воду смотрел, многое видел. Призвал его к себе князь и сказал: «Лжепрорицателей я привязываю к быстрому коню и пускаю коня в галоп по горам. Истинных прорицателей награждаю яшмой и нефритом. Скажи мне, что тебя сегодня ждет?»

— Ну, это просто, — сказал я.

Старая О-Кицу молчала.

— Прорицателю нужно сказать, что его привяжут к лошади и тогда… нет, нет… ему нужно сказать, что его осыплют яшмой… нет, про яшму точно нельзя… Погодите, я сейчас соображу.

— Ну ты соображай, соображай, — ласково сказала О-Кицу и всосалась в скалу — последними исчезли тунцовые хвосты.

Сколько я потом ни бегал по площадке, ни звал, ни колотил кулаками по камню, никто мне не ответил. И бабочка тоже куда-то делась.

Глава 7

Километра за два до лагеря, там, где дорога изгибалась под крутым углом и густо заросла по сторонам растопыренным зеленым кустарником, сидел Акимыч. Если точнее, то он скорчился в канаве под дорожной насыпью, в образовавшейся пещерке.

— Ты чего там делаешь? — спросил я.

— Быстро прыгай сюда!

— Зачем?

— Да не стой ты столбом!

Тут мир раскололся, сильно запахло паленым и меня пронесло лицом по песку, ломая нос. Акимыч выскочил на дорогу, схватил меня под мышки, и мы кубарем скатились с ним под насыпь, козырьком выступавшую над углублением в земле.

— Ты в небо не смотрел что ли? Там два этих урода надо мной уже час издеваются.

Я, стирая рукавом кровь из носа, осторожно выглянул. Вверху, метрах в пятнадцати над дорогой махало крыльями два черных кожистых нетопыря, на которых сидели Лапавовчик и Джунт — оба из клана фиолетовых. Глядя на меня, один поднял жезл, второй наложил стрелу на тетиву — и я поспешно юркнул под козырек, свернулся там рядом с Акимычем в мягкой грязи.

— Они же не должны убивать союзников, за это штрафы.

— Они и не убивают вовсе, — сплюнул Акимыч, — только взрывной волной откидывают, искрами палят — больно, черт! Я бы вышел, но они меня поймали, когда я в лесу тренировался, отрабатывал приемы на дереве. Шпага в трещине застряла, так теперь там и торчит. Если выйду из игры, могу вообще остаться без оружия, а тут и аукцион сейчас толком не работает, здание в руинах, все тормозит, да никто ничего почти и не продает.

— А у тебя что, шпага не привязана? Не упадет в инвентарь при потере?

— Да не, это же зеленка обычная, у нее нет привязки. Я ее за двести голды купил, по дешевке, но все равно жалко. И неизвестно где мне другую сейчас найти. Пытаюсь до нее добежать — меня хлобысь взрывом, хлобысь ударом пустоты — и я опять в канаве валяюсь! А эти сволочи там ржут, нашли себе развлечение. И не жалко им стрелы тратить и жезлы разряжать. Причем даже будь у меня шпага, мне до них не достать ведь никак. Фехтовальщики на сотом уровне в бою летать могут, правда недолго, а сейчас я для них — как мышь под веником. Может ты с ними хоть что-то сделать сможешь?

Я порылся в своих навыках. Зелье не докину, куколку тоже выпускать рискованно, вероятнее всего она в Акимыча вцепится — эти дурехи всегда ближнюю цель атакуют, не разбираясь — друг, враг… Берез и орешников поблизости не видно, приворот и сглаз на игроков, вроде, не работают, про игогушку и говорить нечего.

— Нет, — ответил я, — я, как всегда, абсолютно бесполезен.

— Ладно, — грустно сказал Акимыч, — будем тут прятаться, ждать, что им надоест. Только боюсь, что шпага исчезнет, она давно уже в дереве торчит.

— Да не, — сказал я, — час — это ерунда, не исчезнет.

— Угу. Только если какого-нибудь микрообновления не будет.

— А знаешь, — сказал я, — может, ну их эти прятки? Хотят издеваться — пусть издеваются! Убивать нас, они, я думаю сами опасаются, пошли, покажем им силу нашего духа. Все не так унизительно, как тут в грязи сидеть.

— Больно так-то, — вздохнул Акимыч, — особенно искры. И к шпаге они нам все равно подойти не дадут… Хотя, знаешь, пошли. Вдруг у них совесть проснется!

Совесть у Лапавовчика и Джунта проснулась только минут через двадцать, до этого они увлеченно поливали нас взрывными стрелами и раскаленными искрами. Себя я не видел, Акимыч же уже весь был покрыт коркой из крови и грязи — думаю, я сам вряд ли выглядел лучше. Не делая попытки прятаться, мы просто оставались лежать на дороге, куда нас отбрасывало очередным взрывом.

— Терпеливость на одну единицу подросла, — сказал Акимыч, в очередной раз рухнув рядом со мной.

— И то хлеб, — отозвался я разбитыми губами.

Прошло несколько минут, а очередной атаки с воздуха не было. Я поднял голову. Нетопырь Джунта болтался уже в метрах двух над нами.

— Усвоили урок!? — крикнул Джунт.

— Какой урок? — спросил я, садясь на дорогу.

Джунт, похоже, задумался.

— Не быть наглыми! Весь ваш клан — это охамевшие наглые твари! Тебе намекнули сойти с дороги, урод, так смойся!

— Он не может смыться, — сказал я, — у него шпага в дереве застряла, это его единственное оружие, а вы не даете ее забрать.

— Какая шпага? В каком дереве?

— Шпага зеленого качества. В каком дереве не знаю, Акимыч, где это дерево?

Акимыч тоже приподнялся, взгляд у него был блуждающий, видимо, в последний раз его нехило так приложило.

— Вон, прямо на повороте, большое такое.

Нетопырь, подняв страшный сквозняк крыльями, развернулся, и вскоре Джунт вернулся со шпагой.

— Это что — шпага? Это же дрянь полная, ею только котов пугать.

— Уж какая есть, — сказал Акимыч. — Другой не обзавелся пока.

— Какое же позорище! Вовчик, ты видел эту гнилую зубочистку?

— Так он же сороковой, — флегматично отозвался порхающий повыше Вовчик, — что ему, платиновый эспадрон что ли таскать?

— Слушай, даже на сороковом с таким шлаком — это совсем беспредел.

Джунт достал какую-то бумажку, выкрикнул что-то непонятное, шпага вспыхнула ультрамариновым светом, после чего Джунт швырнул ее на голову Акимычу.

— На! Хоть так, а то совсем смотреть противно! Ладно, Вовчик, летим, заигрались мы тут.

Нетопыри взмыли в небо, не то, чтобы очень изящно, но довольно быстро.

— Что он с ней сделал? — спросил я.

— Зачаровал, — сказал Акимыч. — Урон на плюс десять процентов вырос и небольшой шанс на нанесение дополнительного урона льдом появился. Вообще круто. Только я не понимаю, он больной, этот Джунт, что ли? Сперва дерутся, потом шпаги зачаровывают. Да один свиток зачарования как вся шпага стоит.

— Люди — вообще странные, — сказал я, поднимаясь. — Но, полагаю, он тебя этим окончательно унизить хотел.

— Да?

Акимыч сделал несколько выпадов шпагой.

— Ну, на такое унижение я согласен, пусть унижают чаще и больше!

* * *

Когда Ева вернулась в игру, я выложил ребятам все про ведьму и наши с ней тайные рандеву.

— Никак я в тебе не разберусь, — сердито сказала Ева, — с одной стороны, ты у нас такой доверчивый дурачок, у которого секретов нет, весь такой наивненький, душа нараспашку, а иногда вдруг оказываешься полон сюрпризов.

— Не такая это была приятная встреча, чтобы рассказывать, — пожал я плечами.

— Приятная, неприятная, какая разница? Нимис, пойми, я не пытаюсь лезть в твою жизнь, но мы сейчас пребываем в теле весьма серьезного квеста, который постоянно влияет на все, что вокруг нас происходит, кроит игровую реальность под себя. И все необычное, что с любым из нас случается, может быть составной частью этого квеста. Поэтому мне чрезвычайно желательно тут же узнавать, кто из мобов или неписей к вам является и что говорит. Это может быть что-то совершенно пустяковое и малозначимое, а может быть — ключ к топазовому квесту. Что, у тебя язык отсохнет рассказать, что к тебе ведьма приходила?

Я вздохнул.

— Наверное, я не хотел, чтобы ты ругалась, что я тогда в гостинице шапку снял. Но вообще О-Кицу эта шапка совершенно не мешала мной управлять. Спасибо, хоть глюков не было в этот раз.

— Ментальные атаки — это не обязательно галлюцинации, — сказал Ева, чертя прутиком по земле, — эта школа может воздействовать на три составляющих личности игрока. На разум, на волю и на чувства. Самое простое, это влияние на чувства — обычно это страх, самое удобное и распространенное.

— А страх тоже к ментальным практикам относится? У меня к нему приличное сопротивление, шестерка.

— Да, он настолько часто используется в игре, что особняком учитывается. Но вообще страх — не единственная эмоция, которую менталист регулировать может. Гнев, ярость — тоже из этой связки, просто с ними работать обычно очень неудобно. Кстати, твое красное ведьмовское зелье тоже с ментальным воздействием получается, как, между прочим, и приворот… Вообще похоже твой класс — это не только артефакторика, но и менталистика. Ладно, потом об этом подумаем. То, что ведьма твоим телом могла управлять — это уже работа с волей, а галлюцинации — прямое воздействие на разум. Шапка по идее от всего спектра должна немного защищать, но, видимо, эта ведьма уж слишком сильна. А теперь пожалуйста, максимально дословно перескажи мне все ваши беседы.

Это было нелегко. Про оранжевых бабочек я так и не решился рассказать. Почему-то у меня была твердая уверенность, что именно об этом нельзя трепаться ни в коем случае. Некоторые вещи просто знаешь — и все. Но все остальное я, как мог, попытался воспроизвести более или менее близко к оригиналу.

— Ну, с яшмой и конем все просто, — сказала Ева.

— Да ну?

— Ну да! «Все, что я скажу, может быть использовано против меня, поэтому я пользуюсь поправкой к Конституции, ничего не говорю и сматываюсь». Единственный разумный ответ в такой ситуации — особенно если на самом деле можешь смыться. Видимо, эта непись и правда что-то слышала про Хохена, но квестовая программа блокирует у нее возможность так просто передать нам эти знания. Типа, мы другим путем должны идти. Жаль только, что совершенно неясно каким.

— А с лягушкой что? О-Кицу сказала, что ответила на мой вопрос, но, мне кажется, что ничего она не ответила.

— Повторишь еще раз ее реплики?

Я вздохнул и покорно повторил: «Я спросила, что это. А ты — дурак, мужик и мешок с костями, Нимис Динкан».

Ева несколько секунд сосредоточенно думала, а потом рассмеялась.

— Знаешь, а она действительно ответила. Я почти уверена. Доставай-ка свое земноводное.

Я полез в карман и извлек игогушку, который, к счастью, никак не пострадал при нашем бурном общении с фиолетовыми. Сидел себе на ладони совершенно целый и вроде даже как довольный.

— А давайте, — сказала Ева, — вы двое тоже попробуете поскрипеть мозгами и решить эту простенькую детскую загадку.

— Я, — сказал Акимыч, — даже в детском саду все время забывал, что нельзя скушать, у чего два кольца и которое зимой и летом одним цветом. Если правильного ответа сразу не знать, то от этих милых детских загадочек застрелиться можно.

— Ну, от тебя я многого и не ждала. Нимис, ты-то хоть попытайся мозг включить на минутку. Не получается, нет? Смотри, вот как обычно отвечают на вопрос «Что это?».

— Быстро отвечают.

— Нимис!!!

— Да не знаю я! Говорят, что это стол… или там крокодил.

— Хорошо, а что такое стол и крокодил?

— Я же сказал, я без понятия! Объекты, предметы, имена существительные…

— Имена существительные — уже хорошо! А это что? Что сидит у тебя на руке?

— Лягушка, игогушка, гад, земноводное, амфибия, прыгучая штука с глазами…

— Ладно, с филологией у нас, я смотрю, тяжело, пойдем через математику. Простейшее уравнение! Вот это, — Ева указала на лягушонка, — так же относится к лягушкам и земноводным, как ты, Нимис Динкан, — к мужикам и дуракам.

— Все, — сказал я, — я дурак, я дебил, я сдаюсь. И вообще когда ты на меня так давишь — я тупею!

— О господи! — Ева раздраженно бросила в меня прутик, — Ведьма сказала, что ты должен дать своей дурацкой лягушке имя! Что тут непонятного?

— У него есть имя, он — игогушка!

— Это не имя, а его сущность. И, кстати, все абсолютно в традициях фольклора. Фамильяр ведьмы всегда проходил церемонию нарекания. В него после этого вселялся положенный злой дух и все такое. Давайте, ваше ведьмейшество, обзывайте своего лягушонка.

Я посмотрел на лягушонка. В голове после Евиного допроса царила пустота, только повторялось взявшееся неизвестно откуда «Нарекает ту жабу Иваном…»

— А как обзывать?

— Удивительно, — сказала Ева, — что вы пока не спрашиваете меня, как вытирать нос. Ткни в него пальцем и скажи: нарекаю тебя Сухариком.

— Почему Сухариком?

— Ну, Клошариком, Шариком, Кошмариком, как хочешь, так и называй.

Я посмотрел на лягушонка.

…«Грех велик христианское имя

Нарещи такой поганой твари!»…

… откуда это вообще?

Ну хорошо, хорошо, пускай будет не христианское. А какие есть стопудово не христианские имена?… Петр, Павел, Иоанн, тьфу!..

— Нарекаю тебя Сулейман ибн Дауд!

— Все-таки ты идиот, — сказала Ева, — Имя у фамильяра должно быть короткое, тебе же его призывать быстро надо.

Тут лягушонок квакнул, и моя ладонь потяжелела. Лягушонок теперь был размером с шарик для пинг-понга, не меньше.

— Сработало! — крикнул Акимыч.

Я моргнул, вызывая данные.

«Сулейман ибн Дауд, игогушка 1 уровень»

— Замечательно! Теперь тебе придется прятать его от всех игроков-мусульман и иудеев. Насколько я понимаю, они вполне могут воспринять это как оскорбление.

— Ну, они все в Антии, — махнул рукой Акимыч.

— На Трансильвии полно мусульман играет. Как и почти весь Израиль.

— Не понимаю, что тут оскорбительного, — сказал я. — Любое имя хоть какому-нибудь святому или царю да принадлежит. Я, может, вовсе не того Сулеймана ибн Дауда имел в виду. Может, у меня любимого учителя физкультуры Соломоном Давидовичем звали. Пошли лучше проверим, что лягух теперь делать умеет. Акимыч, поищешь червяков?

Но поискать червяков Акимычу не удалось. Едва мы вышли из палатки, как противно застучали барабаны, а квестовая панель мигнула обновлением.

«Армия возмездия собрана! Немедленно явитесь пред лицом начальника своего отряда».

* * *

Прибыть пред лицо господина Сакаямы оказалось довольно затруднительно, поскольку это лицо находилось глубоко в корзине с арахисом. Военачальник изволил почивать, уткнувшись головой в вышеуказанный объект. Надо отдать должное его босоногим гвардейцам: извлекши командира из его плетеного убежища, они оперативно вылили на Сакаяму чан с водой и растирали ему уши волосяной щеткой до тех пор, пока крики военачальника не стали более членораздельны, а брыкания более энергичны и воинственны. Окончательно ситуацию спас седоусый старичок, доставший из заплатанной сумки горшок, а из горшка — несколько пиявок и посадивший кровопийц на виски и грудь нашего командира. Когда разбухшие от крови пиявки были сняты, Сакаяма уже мог ворочать языком и даже слегка разлепить глаза.

— Выштупаем ш первым лу…ик…чом! Кто прошпит, тому плетей!

Тут господин Сакаяма снова привалился к корзине. «Речные крабы» еще потоптались в ожидании возможных дальнейших распоряжений, но громкий храп из арахиса послужил верным сигналом завершения собрания.

Мы тоже пошли к палатке — успеем еще с лягушкой разобраться, тем более, и стемнело уже совсем.

— Наверное, Сакаяма великий воин, — сказал Акимыч.

— Да неужто! — фыркнула Ева.

— Точно тебе говорю, просто так его бы командиром не сделали! На самом деле я уверен, он — мастер пьяного боя! Его движения непредсказуемы и потому невероятно опасны. И хотя он ужасно толстый, по нему никто не сможет попасть. А он в пьяной ярости всех расшвыривает, в опьянении не чувствуя боли и не ведая жалости. Серьезно, «пьяный бой», — настоящая школа была крутая боевых искусств, я в кино видел!

— А я в кино, — сказала Ева, — видела, как один робот влюбился в космическую проститутку-мутанта, но не стала делать на основе этого далекоидущих выводов. С другой стороны, нам сейчас главное без всяких военных подвигов тихо и незаметно добраться до Учгура. Желательно, так и не увидев в походе никого из противников. И что-то мне подсказывает, что «Речные крабы» — чрезвычайно подходящее для этого плана подразделение, или кто мы там — рота, взвод — никогда не была сильна в военной науке. Акимыч, выметайся в реал и чтобы в шесть тридцать утра по Варшаве был тут, как штык. Спасать тебя от плетей очень не хочется, да и отставать от армии нам сейчас ни в коем случае нельзя — в одиночку мы по тому месиву, которое тут сейчас начнется, ни в какую до наших пленников не доберемся.

Глава 8

Большинство игроков информацию о плетях, насколько я понял, к сведению решили не принимать — либо это вообще была исключительная инновация командира «Речных крабов». Весь следующий день мимо нас то и дело проносились летающие и наземные маунты игроков, догоняющих свои отряды. Ну, и правильно, чего им тащиться с утра до вечера, приноравливаясь к медлительной колонне пехоты, они лучше за час-другой спокойно долетят-доскачут от одного перевалочного пункта до другого, попутно еще и поохотятся, и трав насобирают, и шуры-муры с прекрасными аборигенками заведут, это мы, безлошадные, должны ноги оттаптывать час за часом, шаг за шагом. Пока отряд еще тащился по дорогам, все было относительно терпимо, но, шлепая по колено в грязи свежезалитых рисовых полей, я уже с черной завистью смотрел на счастливчиков, чьи верные скакуны скакали по жидкой земле почти так же быстро, как по хорошо утоптанной дороге. Достигну пятидесятого — возьму себе верховую езду, думал я. К сотому как раз докачаю до возможности полета. И на нетопыря денег накоплю! Хватит с меня профессий уже, все равно на большую часть из них ни сил, ни времени нет, даже рыбалкой мне тут заниматься толком не дают, все время нужно куда-то бежать, что-то делать и от кого-то спасаться. Грузоперевозки — совсем не то, ни одна телега тут не проберется, увязнет. Вон, и провиант весь в переметных сумах на мулах везут. Нет, точно, только увижу цифру пятьдесят — сразу стану наездником! И вообще я, как дворянин, просто обязан уметь скакать верхом, не так ли?

Ева и Акимыч чувствуют себя гораздо бодрее, но у них сил достаточно, а я еле ноги из этого месива вытаскиваю. И последний час больше всего мечтаю о возможности хотя бы пять минут полежать, вон, и одышка уже, и ботинки после такого только выкидывать, как и штаны, наверное, а запасных ботинок у меня нет и, кажется, я вусмерть стер мизинец на левой ноге, а в походе ничего хуже быть не может, чем ноги изранить, это я точно говорю. Читал про это где-то. Нужно было босиком, как эти неписи, на поле заходить — они, по крайней мере, в ботинки грязь ведрами не зачерпывают. В конце концов я притормозил, разулся, засунул два вонючих куска грязи, в которые превратилась обувь, в инвентарь. Мизинцу в прохладной жиже сразу стало легче, а что грязь на свежую рану нельзя, так это ерунда, дело житейское, все тут можно, все равно если не будет привала, я очень скоро сдохну… И хорошо, на кладбище будет тихо, спокойно и никуда тащиться не надо.

Выносливость +1

Ева и Акимыч переодически обменивались какими-то репликами, но я тащился позади, в разговор не вслушивался и не вступал — дыхание экономил. Впереди нашей жидковатой колонны ехал, как и положено, командир, которого просто привязали к его неказистой кобыле, закрепив ноги между двумя керамическими бочонками. Иногда Сакаяма делал попытку встрепенуться на седле, его какое-то время колбасило из стороны в сторону, как гигантское желе на палочке, после чего он сдавался, падал духом и снова ехал в виде тряпичного холма, распластавшись по лошадиной спине.

Я и раньше подозревал, что война — дело утомительно и грязное, но все же не мог представить себе — насколько. Хорошо еще, хоть тепло и дождя нет. Попытался разжечь в себе волю и энтузиазм, вспомнив о страдании друзей в плену, но именно сейчас о чужих страданиях думалось как-то совсем плохо. Продержался еще где-то час, после чего упал в первый раз, а потом падал уже на каждом десятом шагу, так что Акимыч с Евой подхватили меня под руки и буквально потащили на себе. Стало легче, хотя и очень стыдно. Сколько же можно жрать риса? У них что, эти поля никогда не кончатся?

— Вообще нужно что-то придумать, — сказала Ева, пристраивая мою руку поудобнее. — Что-то мы не учли, что Нимис с его нулевой силой просто не потянет подобных переходов.

— Может салазки какие сделаем с веревками? — сказал Акимыч. — Потащим его за собой… или, еще лучше, к Хохену привяжем.

— Я думала над этим, но Хохен просто встанет тогда. Что ему за нами тащиться, если Ним при нем будет? К тому же какие салазки по такой грязи? Мы просто соберем тонну жижи на них. Самое смешное, что мы даже не слишком много и прошли, максимум километров десять с такой-то скоростью и по такой-то местности. А до Учгура, миль пардон, четыреста километров.

— Но не все же по такому болоту?

— Нет, — сказала Ева, ожесточенно шлепая по грязи. — Сейчас мы добираемся до предгорий Змеиного Хребта, потом нас ждет переход через сам хребет. И не думаю, что Нимису там будет сильно легче, там местами сплошное скалолазание.

— Должен быть какой-то выход, — сказал Акимыч, — нужно просто подумать. Черт, тут даже привала нигде не сделать, всюду воды по колено!

Потом они уже шли молча, напряженно сопя, тоже похоже, сдавали потихоньку. Я же просто сомнамбулически передвигал кричащие от боли вареные макаронины, в которые превратились мои ноги, считал мысленно шаги, досчитывал до десяти-двенадцати, потом сбивался и начинал заново. Не знаю сколько это продолжалось, плюс минус вечность. Но солнце было еще довольно высоко, когда эти проклятые сельхозугодья закончились, сменившись каменистой, но, слава всем богам, твердой землей. Привал крабы организовали здесь же, благо по соседству имелся не то ручей, не то арык, в котором текла относительно чистая вода. Грязь на мне уже обсохла и частично отвалилась, поэтому на всякое дурацкое мытье я не повелся, не до мытья сейчас — рухнул на камни и отрубился, как на мягчайшей перинке. По ощущениям спал я где-то минуты полторы, но так как ребята успели развести костер, вскипятить чайник, заварить чай и сунуть мне под нос кружку, времени все-таки прошло немного больше.

— Пей давай, — вздохнул Акимыч. — Уже первый сигнал был, через десять минут снова выступаем. Как там твои дебаффы, все еще висят?

— «Изнеможение» ушло, «сильное утомление» осталось еще на час. А вот «кровавые мозоли» — на сутки еще таймер.

— У этих дурацких крабов даже лекаря нормального нет, — сказал Акимыч, — мозоли бы тебе мигом сняли. Ев, а ты не можешь сейчас чего-нибудь быстренько сварганить из алхимического?

— Нет, — сказала Ева грустно, — все мази заживления ран — это сложные рецепты, в походной лаборатории такого не сваришь. Да и ингредиентов у меня нет.

— Ничего, — сказал, я допивая чай, — мне уже значительно лучше. И да, спасибо вам!

Достав ботинки, я кое-как вытряс из них грязь, протер изнутри, как сумел, сухой травой, надел на чистые носки — ничего, жить можно.

* * *

Первый камень ударил по голове шедшего по тропе передо мной ополченца, который, по счастью, был наряжен в шляпу, напоминающую воронку, с таким высоким соломенным конусом сверху, что амортизация была, наверное, приличной. Тем не менее, ополченец шлепнулся на зад, расставив ноги и о чем-то глубоко задумавшись. Ева только что объясняла нам, что мы идем на смычку с армией Камито, которая после погони не то за жуженями, не то за фуженями выдвинулась к границам учгурских степей и ждет там нашего подкрепления. Мы — крабы и еще несколько отрядов, составленных, видимо, из самого ни на что не годного отребья — тащились в самом хвосте растянувшегося ополчения.

В гору я, между прочим, поднимался относительно бодро, пусть тропа была и крутой, но все лучше чем то рисовое месиво, засасывающее ноги по колено при каждом шаге… Немного напрягала как-то быстро образовавшаяся пропасть с другого края тропы, ну, так я держался поближе к скале и старался смотреть строго Еве в затылок.

— Мы уже отстали от авангарда на полдня перегона минимум, — говорила Ева, — не думаю, что основные силы будут нас ждать, так что, если повезет, мы прибудем к месту боевых действий, когда все уже закончится. … Ох, чтоб тебя!

Как раз в этот момент ополченец и плюхнулся, заставив Еву отскочить.

— И что это было?!

— Камень сорвался, только непонятно откуда.

Мы задрали головы. Гора, на которую мы поднимались, напоминала полосатую пирамиду, где голые каменисты полосы с проложенной по кругу тропой чередовались с поясами неизвестно на чем держащейся растительности. Метрах в двенадцати над нами кусты зашевелились и оттуда показалось рожа, обросшая со всех сторон седой шерстью. Рожа оскалилась, хрипло захохотала, и тут в нас полетел очередной булыжник. Кусты заходили, задрожали, наполнились воплями. Я вжался в стену, ну, очень вовремя, так как один из каменных снарядов просвистел буквально в сантиметре от моего носа. Снова вой и уханье, перемежаемое глухим стуком падающих камней. Несколько человек уже валялись на тропе, по их рубахам расплывались красные пятна.

— Что это?! — Акимыч вжался рядом со мной.

— Мне показалось, что обезьяны.

— Твари хвостатые! Но зачем?

— Не знаю. Обретают разумность? Изучают основы гравитации? Им просто нравится смотреть, как люди орут и корчатся?

— Это просто агрессивные мобы! — рыкнула Ева, влетая межу нами и поспешно кастуя на себя защитные заклинания. — А вы совсем уже влились в игровую реальность, алё, не расслабляемся!

Ударившая меня по плечу щебенка убедительно доказала, что прятаться от обстрела у стены не вариант: высунувшись подальше, обезьяны могли вести обстрел со всеми удобствами, просто роняя камни нам на головы. Наши однополчане уже вовсю неслись вверх по тропе, стремясь покинуть опасную зону, даже раненые весьма энергично ползли в том же направлении, мы также припустили за отрядом. К счастью, особой меткостью четверорукие не обладали, большая часть их снарядов пролетала в пропасть, благополучно никого не задев, да и крупных камней у них было мало, все больше обломки размером с кулак. Один такой попал прямо по Еве и отскочил от ледяной брони, хотя девушку все же прилично шатнуло. Мне же очень качественно подбили ухо, которое, если верить ощущениям, загорелось огнем и немедленно распухло раз в десять. Взвыв от боли, я помчался вверх по тропе со скоростью, на которую в иных обстоятельствах был бы не способен, хороший удар по уху просто чудеса творит с силой воли и мотивацией! Завернув за выступ, я наткнулся на неожиданное препятствие в виде господина Сакаямы, который выкрикивал нечленораздельные ругательства и потрясал кулаками, восседая на обезумевшей кобыле, крутившейся на небольшой каменной площадке и разливающей из разбитых бочонков фонтанчиками вонючее пойло. Ну, или благоуханный напиток богов, если на любителя. И, разумеется, я тут же поскользнулся в луже саке и влетел под ноги лошади, которая, пытаясь на меня не наступить, станцевала что-то типа отчаянной лошадиной чечетки, встала на дыбы, ударила господином Сакаямой по скале, сорвала седло вместе с наездником и ускакала, выбивая подковами победную дробь свободы. Расхристанный господин Сакаяма кое-как поднял свою тушу, оставшись стоять практически вприсядку на коротких кривых ногах. Больше всего он был сейчас похож на огромную оскорбленную лягушку. К счастью, меня за основного виновника произошедшего он не признал, а продолжил, подрагивая жидкой бороденкой, выкрикивать оскорбления в адрес всего обезьяньего рода. Я даже разобрал что-то типа «зажарю и сожру ваши красные за…», но тут сверху показалась совсем уж здоровенная обезьяна, размером с гориллу точно, вся в черной шерсти и плохом настроении, с видимым усилием она подняла мощными ручищами над головой огромный валун и, прицелившись, швырнула его в нашего командира. В ту же секунду господин Сакаяма отлетел, как сбитая кегля, прямо в меня, эта чахлая преграда никак не прервала его полет и вот мы уже совместно с командиром летим в пропасть, оглашая окрестности приличествующими случаю воплями.

* * *

Сперва я решил, что умер. Так легко и уютно себя только призраки на кладбище чувствуют, когда боль исчезла, вообще все исчезло вместе с телом, и ничего тебя больше не беспокоит. Но мысль о безвременной кончине сразу покинула меня, как только я увидел собственные вполне осязаемые и очень грязные пальцы, вцепившиеся во что-то белое, упругое и сильно пахнущее кондиитерским магазином. Я осторожно огляделся. Первое, что увидел — ноги господина Сакаямы, печально торчащие вверх из белых бурунчиков. Над этими ногами простиралось безмятежное голубое небо. Я сел, и белое подо мной заколыхалось. По сторонам проплывали горы и леса. Господин Сакаяма застонал, поднял круглую котовью голову и неожиданно грубым хриплым голосом строго спросил.

— Кто? Зачем? Как посмел?!

Я вяло откозырял командиру и на всякий случай ответил.

— Так точно!

— Вот то-то! — назидательно сообщил Сакаяма, смачно рыгнул и снова повалился в облако. Ибо мы, безусловно, были на облаке. На пухлом, обширном, белопенном облаке, которое чесало над Змеиным Хребтом куда-то по своим облачным делам. Я попробовал отщипнуть кусочек облака, и мне показалось, что оно с неудовольствием вывернулось из-под моих пальцев. Как я ни вглядывался в пейзаж, нашей армии так и не увидел — сплошные зеленые кущи с отдельными горными голыми вершинами. Подползать к краю не хотелось совершенно, так что, возможно, наш отряд был еще строго под нами. Хотя вряд ли. Похоже, облачко летело довольно быстро, не как самолет, конечно, но куда-то оно явно торопилось: остальные облака, казалось, висели абсолютно неподвижно, укоризненно поглядывая нам вслед. Сакаяма снова заворочался.

— Выпить есть?

— Только чай, — сказал я, показывая фляжку.

Господин Сакаяма подробно и довольно таки внятно рассказал, что я могу сделать со своим чаем (должен отметить что и технически, и анатомически это было совершенно невозможно). Еще минут двадцать мы летели в полной тишине, я даже стал подумывать, о том, чтобы слегка вздремнуть, хотя и понимал, что это не самое разумное решение. Кто их знает, эти облака, для чего они людей воруют. Хотя это, наверное, нас все-таки как раз спасало. Или просто удачно пролетало мимо, тоже может быть.

Я, когда оказываюсь в затруднительном положении, иногда люблю играть в игру под названием «Что бы сделал на моем месте нормальный человек». Вроде, звучит глупо, но нередко помогает взглянуть на ситуацию отстраненно: начинаешь делать вид, что ты и есть тот самый нормальный человек, который чистит зубы, делает уроки, не боится уколов, не сходит с ума из-за потерянных лисиц… Так, и что бы сделал сейчас на моем месте нормальный человек? Вот он летит неизвестно куда на облаке в компании на редкость противного пьяницы… Увы, в этот раз игра не пошла. Нормальный человек категорически отказался в ней участвовать. Слабак!

Очень хотелось умыться и надеть сухие ботинки, а еще, честно говоря, воспользоваться туалетом, но последнее желание я сурово подавил. Откуда я знаю, вдруг я этим вызову дождь с наводнениями в целой провинции? Да и к краю подбираться я все еще как-то побаивался — облачко так непредсказуемо пружинило при каждом движении, что вполне могло и вышвырнуть непрошеного пассажира, удачно тряхнув краешком. На всякий случай еще раз проверил квестовую панель, вдруг там появилось какое- нибудь новое задание? Например: «Сделай этот мир чуточку лучше, сбрось Сакаяму вниз». Но нет, ничего такого. Так что я просто поудобнее устроился посреди пухлых облачных выпуклостей, сдвинул шапку пониже на лоб, чтобы солнце не било в глаза, и любовался оставшимся в обзоре пейзажем, пока не заснул. Разбудил меня удар по морде. Сакаяма тряс меня за грудки, бешено вращая глазами.

— Ты что, сраный небожитель?!

Глава 9

Я пытался вырваться, но сражаться с господином начальником Сакаямой было все равно что бодаться с некрупным бульдозером, моих трепыханий он даже не замечал, гневные выкрики в стиле: «да что вы себе позволяете!» тоже игнорировал и методично вытрясал из меня душу, прикладывая башкой об облако. Впрочем, так как под нами была не земная твердь, а совершенно мармеладная упругость, повреждалось от этого только мое самоуважение. Постепенно и до Сакаямы дошла бессмысленность его действий, тогда он рывком поднял меня и без долгих рассуждений выкинул с облака. Точнее, выкинул бы, не окажись в том месте, на самом краю, преграды — невидимой, теплой и весьма недовольной. Из воздуха соткался бритоголовый старичок в желтом шелковом халате, расшитом яркими цветами и птицами. Он раздраженно спихнул меня с колен и поднялся, сурово глядя на Сакаяму.

— А ты кто еще такой?! — рявкнул Сакаяма.

— Я, ничтожный Бао Юй, возвращался с хризантемового пира у владычицы персикового сада, разнежился душой, пролетая мимо пещеры, в которой живут злонравные обезьяны, любящие метать камни, скрыл себя от глаз смертных. И надо же! — летел мимо обезьян, а разжился свиньями!

— А я-то почему свинья? — обиженно спросил я.

Старичок внимательно посмотрел на меня и расхихикался.

— А как тебя еще назвать, если ты со свиньями якшаешься?

— Жертвой обстоятельств, например.

— Отставить разговоры! — заорал Сакаяма. — В присутствии командира… ик!.. маршала… не сметь распускать языки! А ты, лысый, — немедленно вернуть меня на землю!

— Будь по-твоему, — неожиданно легко согласился неепростой старичок, щелкнул сухонькими пальцами, сделался метров в десять ростом, схватил левой рукой легко, как котенка, Сакаяму, правой — меня и выбросил нас с облака.

* * *

Либо я не заметил, что облако во время нашей беседы снизилось чуть ли не до земли, либо оказалась задействована какая-то волшебная машинерия, но только я не разбился, а просто шлепнулся, хотя и довольно ощутимо, с громким плюханьем в жидкую грязь.

Неееееет, только не опять рисовое поле!

По соседству завозилась грязная куча, чертыхаясь, поднялась. Это безусловно был господин военачальник Сакаяма. Он даже не особенно изменился. Хотя таких небольших изогнутых клычков, дёргающегося пятачка и широких ушей надломленными лопушками у него раньше не было.

— Да что этот земляной червь себе позволяет! — возмущенно хрюкнул человек-свинья.

Я на всякий случай ощупал собственную голову. Нет, вроде все осталось как было. Одно ухо только распухло. Свин-Сакаяма тем временем похлопал себя по бокам и начал озираться.

— Где мой меч?! — возопил он.

Я лично вообще не помнил, чтобы у Сакаямы был какой-то меч, но тем не менее послушно ползал за компанию с командиром часа полтора по грязюке, пытаясь обнаружить утерянное оружие. Формально я ведь все еще находился в его отряде, да? По крайней мере квест мне пока дезертировать не предлагал, увы и ах.

— Нет тут никакого меча, — наконец сказал я, решительно поднимаясь и отряхивая с рук липкую жижу.

Сакаяма вздернул рыло к небу и горестно хрюкнул.

— Что за воин без меча?

— Тот же, что и с мечом. Только без меча.

К счастью, это рисовое поле было вполне компактным, заканчивалось оно в виду нескольких крестьянских домишек, куда мы и подались, чтобы просушиться и выяснить наше местоположение. Увы, не успели мы еще добрести до конца поля, как стало понятно, что селеньице это покинуто, и покинуто не без причины — дома были частично сожжены и полностью разграблены. Среди хаоса разбитых бочек, поваленных плетней и разломанных стен мы все-таки развели костер и кое-как просушили одежду. Должен отметить, что смотреть на разоблаченного до набедренной повязки Сакаяму удовольствие было то еще.

— Почему у меня, носатые демоны, шесть сосков? — спросил он, обтерев пузо шароварами.

Лично я насчитал десять, но последние две пары Сакаяме мешало рассмотреть пузо.

— Потому, что не надо ругаться с небожителями, — сказал я, безуспешно пытаясь очистить штаны, превратившиеся в твердые глиняные трубы.

— Черепашье яйцо это, а не небожитель! И где мой меч?!

Я промолчал. Отрезвление никак не улучшало характер Сакаямы, наоборот, сейчас я находил, что в пьяном виде он был гораздо приятнее в общении. Например, полной неспособностью это самое общение осуществлять. Одарив меня целым выводком черепашьих яиц, рогатых демонов преисподней и обитателей отхожих мест, Сакаяма потопал к развалинам, чтобы разыскать себе там какое-нибудь оружие. Ни ножей, ни серпов, ни цепов, на которые он надеялся, найти не удалось. Лишь в одном из чудом не сгоревших сараев он обнаружил полностью деревянные грабли на длинной ручке и вернулся к костру, перекинув их через плечо.

— Хватит рассиживаться, — рявкнул он. — Мы выступаем!

— А вы знаете где мы находимся и в какую сторону нам нужно выступать?

— В час, когда я не смогу отличить собственную задницу от северо-запада, я сам отрублю себе голову своим мечом!

— Своими граблями, — вежливо поправил я. — Может, нам все же лучше переночевать здесь, вечер уже довольно скоро, у нас ни палаток, ничего, а тут хоть какие-то укрытия есть.

Ты что, гладкобедрая красотка, чтоб тебя укрывать? Сладкий колобок, который растает от дождя? Вставай, солдат!

С этими словами Сакаяма одним взмахом граблей разметал костер, подняв такую тучу золы, что мы с ним еще долго кашляли и терли глаза, которые у Сакаямы стали красные, как сливы. Мне показалось, что вычищая пятачок от забившегося туда пепла, Сакаяма несколько недоуменно ощупывал его, но никаких вопросов он не задавал, и я решил пустить все на самотек. Если человек не понимает, что у него вместо головы — свиная башка, это его проблемы, я так считаю. Особенно если у этого человека такие проблемы с контролем гнева. И грабли.

На своих коротких ногах тучный Сакаяма, тем не менее, чесал по дороге столь энергично, так что я вскоре перешел на трусцу, иначе мог за ним и не угнаться. Поля вскоре сменились лесистыми холмами, но дорога не пропала, вилась себе между искривленных стволов, под тяжелыми гирляндами лиан, лишь изредка прерываемая маленьким ручьем или невесть откуда взявшейся канавой. На ходу Сакаяма предпочитал молчать, за что я был искренне благодарен всем местным богам.

Скорость +1

Бег +1

Однако, я неплохо держу темп. И ноги почти не болят, невзирая на то, что мокрые заскорузлые ботинки больше мешали ходьбе, чем помогали.

— Стоять, — вдруг прошипел Сакаяма и пресек мне путь граблями, как шлагбаумом. — Это еще что за рогатые демоны?

Я посмотрел поверх его головы. На демонов они совсем не были похожи. Три милые девушки с высокими причёсками, в ярких халатах, бегая по зеленой лужайке, перекидывали друг другу волан необычными широкими, словно бы двойными ракетками. Приглядевшись, я понял, что это у них такие веера. Сакаяма засопел.

— Не нравятся мне эти бабы, — сказал он и перехватил грабли поудобнее.

Тут одна из красавиц поймала волан на веер-ракетку и обернулась к нам.

— Сестрицы, к нам старший братец пожаловал! Что же вы стоите? Поприветствуем почтительно старшего братца!

Три фигурки склонились в изящно поклоне, после чего девушки со звонким смехом подбежали к Сакаяме.

— Притомились с дороги, братец? Не желаете ли испить чарочку?

— Три чарочки!

— Нет, в честь такой встречи — три раза по три чарочки!

Нужно отдать этим лесным красавицам должное — оружие они выбрали безупречно. Я не специалист по свиной мимике, но, похоже, Сакаяма расплылся в довольной ухмылке и не возражал, когда девицы, подхватив его под локти, повели его к мощному корявому дереву, росшему посреди лужайки. На меня они не обратили ровным счетом никакого внимания, словно меня тут и не было.

— Приготовим же братцу угощение! — с этими словами та из девиц, которая была в зеленом, вытряхнула из широкого рукава вышитую скатерть, которая сама раскрылась и распласталась по траве. Барышня в желтом халате тоже встряхнула рукавами, и на скатерть опустились глиняные графинчики и круглые маленькие металлические чашечки без ручек. Из рукавов той, которая была в красном, между чашечек просыпались дождем шарики, скатанные из меда с кунжутом, крошечные розовые печеньица, колобки со сладкой фасолью и прочие сладости, с которыми я уже был знаком по лавкам Камито. Как мне ни хотелось есть, я решил, что ничего из этого в рот не возьму. Хотя ванилью, вроде, тут и не пахло, впрочем, любые запахи померкли бы от той смеси перегара, пота, навоза и еще какой-то кислой тухлятины, которой несло от Сакаямы. Девиц однако аромат моего спутника, кажется, нисколько не смущал. Две подсели к нему с разных сторон, то и дело приникая свежими щечками к щетинистому рылу, одна ловко разливала вино по чарочкам, а щебетали они так, что у меня вскоре в голове зазвенело.

— Мы живем тут, неподалеку, пошли в лес слушать кукушку, но кукушка, негодница, сегодня молчит. Решили развлечься игрой, а тут и братец пожаловал.

Я мрачно сидел, скрестив ноги, у дальнего конца скатерти, остро ощущая, что ничем хорошим это не кончится, причем очень и очень скоро. Девицы определялись как «Первая сестра», «Вторая сестра» и «Третья сестра», и это ровным счетом ни о чем мне не говорило. Сакаяма, поначалу обращавший гораздо больше внимания на вино, чем на девиц, очень быстро захмелел до своего привычно-безобразного состояния, впрочем, настроен он был благодушно, хватал барышень за талии, одной попытался даже забраться за пазуху, за что был наказан фальшиво-жеманным хихиканьем и ударом веера по пальцам. Меня красавицы по-прежнему словно не видели, что меня вполне устраивало — если они начнут сейчас Сакаяму жрать или готовить из него свиные отбивные, я успею смыться. И никакое чувство воинского долга или товарищества меня не удержит: Сакаяма мне давно и категорически не нравился.

Прошло не меньше часа, уже начинало потихоньку темнеть, а веселый пир под деревом лишь набирал обороты. Из бездонных рукавов барышни доставали все новые и новые запасы, свинья по моим подсчетам уже была нафарширована парой десятков килограмм фруктов и сладостей, не говоря уже об алкогольной подливке. Я же благоразумно допил остатки чая из фляги, закусывая сушеной рыбой из инвентаря.

Туалеты барышень были уже в совершенном беспорядке, шаловливые ручки Сакаямы делали свое дело, он трепал прически, нырял под юбки, делал совершенно возмутительные жесты и все его безобразные выходки девицы встечали явно притворным возмущением и громким смехом.

— А не пора ли нам перейти в более достойное место, братец? — прощебетала зеленая, ну, которая первая, ну, вы поняли.

— Да, продолжим веселье в опочивальне под пологом! — подхватили остальные.

Сакаяма, давно отринувший человеческую речь, разразился согласным хрюканьем.

— Пойдемте же в наш дом братец, в наш дворец! Он совсем рядом. Соблаговолите лишь сделать несколько шагов вашей ножкой.

Дворец, и правда, располагался недалеко. Полюбовавшись минут пять, как девушки пытаются пропихнуть жирную тушу Сакаямы в нору у корней дерева, я все-таки решил вмешаться. Зря, наверное. Возможно, я параноик недоверчивый, а в этой норе Сакаяму ждут всевозможные услады эротического характера, хотя я все же ставлю на отбивные. Но так ли иначе без Сакаямы я понятия не имел куда идти и как вообще выбраться из этого странноватого леса. Да даже с этой лужайки непонятно было как сбежать: проход на тропинку давно затянулся травами и деревьями, так что я и не помнил уже в какой стороне она была. Я отошел подальше и быстро сперва повесил на всех девиц сглаз, а потом швырнул в них бутылку красного зелья. Был, конечно, риск, что они под его гневливым воздействием все девицы хором накинутся на Сакаяму, но куда деваться, мой боевой арсенал, прямо скажем, скуден, чем богаты, тем и рады.

Брошенная бутылка произвела на девиц ошеломляющие воздействие. Их фигуры безобразно раздались, теряя всякое сходство с человеческими, лица вытянулись в морды не хуже, чем у Сакаямы, румяна и белила превратились в черные и белые полосы, а высокие прически — в стоящие торчком мохнатые уши. Три огромных барсука кинулись вырывать друг из друга клочья меха и халатов, одновременно визжа, скуля и яростно почесываясь. Попутно досталось и задней части Сакаямы, уже наполовину запихнутого в нору — одна из барсучих, споткнувшись об этот объёмный предмет, недолго думая вцепилась в него зубами. Из-под дерева раздался приглушенный ор, и Сакаяма, дернувшись, восстал из корней. При виде молотящих друг друга барсуков он издал воинственный клич, ухватил валяющиеся на земле грабли и кинулся в бой. Тут воздействие зелья закончилось, и барсучихи, вернувшись в сознание, выступили против военачальника единым фронтом. Извлекши веера, они орудовали ими, как дубинами, причем удары, судя по глухому шмяканью, были довольно ощутимыми, ковры так в старом кино выбивают. Военачальник же энергично дубасил барсуков граблями — как тыльной стороной, так и деревянными зубьями. Мне бы одного такого удара хватило, чтобы моментально отправиться на кладбище, но барсуки были явно сделаны из более прочного теста. Они отлетали в траву, но почти сразу вскакивали на задние лапы и снова бросались на свинью. Я тем временем вспоминал — умеют ли барсуки лазать по деревьям, и уже на всякий случай выбирал себе подходящее дерево, когда очередной стук граблей о чей-то череп все же порушил боевой барсучий дух, и барсуки кинулись к норе, стремительно уменьшаясь на бегу и выскакивая из халатов, юбок и башмачков. Когда последний барсучий хвост скрылся под деревом, лужайка вздрогнула и вход в нору исчез. Исчезли и разбросанное по траве смятое платье, и скатерть с разоренным угощением. Сакаяма еще какое-то время усердно пытался разгрести землю под деревом граблями, но потом и его одурманенная вином голова все-таки сообразила, что ловить тут больше нечего. Он подошел ко мне, дыша спиртом и боевым духом, оперся на грабли.

— Видал тварей, а? Я сразу почувствовал, что дело нечисто.

— Да ну?

— Точно тебе говорю! Ежели девка спину не показывает и сиськи щупать не дает, то точно оборотень.

— Учту.

* * *

На мои робкие расспросы о ночлеге Сакаяма ворчливо ответил, что как на гору поднимемся, там и заночуем. По всем подсчетам я уже должен был лежать поперек вернувшейся тропы с десятком травм и прочих дебаффов, но чувствовал я себя, как ни странно, довольно прилично, хотя мы и продолжали передвигаться бодрой трусцой по не самому пологому склону. Чудеса как они есть. Сакаяма как-то быстро малость протрезвел: то ли у барсуков их наколдованное вино было некачественным, то ли схватка выветрила из командира часть градусов. Иногда он даже запевал

«Эй вы, умники губернской управы,

Чьи халаты обгажены сзади,

Выньте вату из ушей.

С вами говорю я —

Первый на деревне»

Или

«Буду я спать с торговкой маслом,

она вся гладкая и спереди, и сзади,

Где бы колышек найти,

Чтоб удержаться за нее,

Пока светят луны

Полночные над Окаямой»

Под эти жуткие звуки мы-таки добрались до плато, на котором Сакаяма милостиво разрешил мне соорудить привал. По его руководством я в неверном свете лун набрал старых сосновых сучьев, нарвал несколько охапок сухой травы, и вскоре Сакаяма уже храпел, растянувшись на тощем травяном ложе, а я все еще сидел на походном коврике, глядя на красные угли, позволял ночному ветру играть с бусинами на моей шапке и размышлял о том, почему мне после всех сегодняшних трудов и испытаний совершенно не хочется спать.

Глава 10

Я посмотрел на почтовые уведомления — две штуки. Одно точно от Евы, второе… наверное, тоже от нее. Вот интересно, почему у меня до сих пор нет своего почтового ящика? Полагаю, о причинах этого можно серьезный психологический или, скорее, психиатрический трактат написать. Я точно помню, что собирался первым делом купить его, когда выходил из банка в Ноблисе, когда золото на счету разжигало аппетиты и фантазию. Первым же делом! Ну, и что, ну, и где? Может быть, я подсознательно боюсь писем? Точнее, содержащихся в них новостей? Когда дома ждали очередных извещений о результатах анализов, там всегда нервяк такой был, что аж посуда на полках звенела, и ни разу не помню, чтобы в этих извещениях было что-то хорошее.

Впрочем, почтовый ящик сейчас вряд ли бы сильно прояснил ситуацию. Ева и без моих писем, полагаю, догадывается, что я болтаюсь неизвестно где в сомнительном обществе Сакаямы, а сверх того я ничего бы нового ей сообщить не мог.

Никаких планов дальнейших действий тоже не имелось, разве что расслабиться и плыть по течению. Но это в реальной жизни хорошо быть фаталистом, когда ты понятия не имеешь, как все устроено, и можешь питать иллюзии относительно добрых намерений и вменяемости высшего разума. В Альтрауме же все эти самогенерирующиеся квесты, ошметки легенд, мифов и сказок, искины с непредсказуемым развитием и инициативные неписи могли укатить тебя в такое болото, что потом навеки заречешься на фатализм рассчитывать.

Има и Рома сияли сегодня вовсю, превращая ночной пейзаж в картину исключительной красоты — сине-черные горы, звездные хороводы, густой бархат деревьев внизу, силуэты одиноких сосен на вершинах.

Очень красиво тут, на Таосань. Но — не мое. Внутри меня словно компас маленький дрожал стрелкой: «Домой, домой!», указывая на Мантис. Почему-то именно там я чувствовал себя на своем месте. Никакие замки и столицы не нужны, надоели приключения, хочу возвращаться утром с рыбалки по любимым улицам, кивать знакомым, сидеть в саду. Пусть бы Лукась и Акимыч грызлись, Ева колдовала у алхимического стола, а вечером мы бы ходили в театр или, скажем, в ресторан. И чтобы никаких поганых чудес, никакого дурацкого волшебства, чтобы все вещи были самими собой, и чайники не кусались, когда ты их берешь, и полотенца не пытались с тобой флиртовать, и чтобы все было надежно и предсказуемо. Ну, иногда совсем чуточку чудесного, если вдруг скучно станет — но не более того!

Хорошо бы еще, конечно, чтобы некоторые бессовестные лисы вдруг поняли, как много они потеряли, и… стоп, эти мысли уже из области запретного.

Я вздохнул и поворошил угли, они пыхнули снопом огненных искр, одна из которых сделала пару витков над костром и подлетела ко мне.

— Вы по ночам не летаете, — сказал я бабочке. — И вообще передай своей хозяйке, что это присматривание немного смахивает на шпионаж. И, мне сдается, иногда даже на вредительство. У нее что, других игрушек нет?

Бабочка помахали крылышками, подлетела совсем близко, скользнула по моим векам, пробежалась по ресницам…

* * *

…Юноши сражались весело и жестоко. Взлетали в воздух мускулистые стройные икры, напрягались спины, заламывались шеи.

— Вот, вот победитель! Амиз вышел за черту!

— Он не вышел, его выбросили!

— Сплетите кто-нибудь гирлянду из цветов, одарим ею победителя!

— Пока вы тут дурака валяете, у вас овцы разбежались! Молодые пастухи подняли на плечи победителя сражения, с гоготом потащили вокруг поля.

— Славься, великий воин! Потом бросили его в ручей, возопив, что после битвы потребно священное омовение. Победитель — черноволосый, лохматый, плечистый — хохотал, ударяя ладонями по воде.

— Мать воды благословляет ваши чумазые рожи!

Только я видел фигуру призрачной старухи, идущей по воде. Время застыло, брызги повисли в воздухе, бесконечный остановившийся смех искажал юные лица.

Я видел, как женские фигуры скользили над травой. Длинные накидки, кудри до земли, все — ко мне спиной, лиц не разглядеть.

— Вот вам судья, великий воин, победитель сильных!

— Этот смертный мальчишка-пастух? Ты оскорбить нас хочешь, мать раздора, могила радостей?

— На мальчишках-пастухах стоит этот мир. Ну же, мальчик, отринь страх! Выбери из этих дурных кобылиц прекраснейшую, и она оделит тебя своими дарами. Юноша идет, вглядываясь в образы, смаргивая обманы, вытряхивая из ушей посулы, власть, страсть, золото, много золота, оно блеском скроет тебя от всех несчастий жизни, выбери же меня, глупец!.. останавливается возле той, которая молчит. Нет, не молчит — смеется.

Это было не яблоко — персик. И не золотой, обычный. Просто очень розовый и сочный.

* * *

Я очнулся возле потухшего костра. Очнулся от того, что Сакаяма тыкал меня граблями. Доброе утро!

Без завтрака, без утреннего кофе, без попыток если не умыться, то хотя бы причесаться, я трусил за ним вниз по каменистой, то и дело осыпающейся тропинке. Периодически падая и расшибая колени, обдирая ладони и ненавидя весь мир. Который совершенно не заслуживает того, чтобы в нем жил такой прекрасный я! И, между прочим, если подкараулить момент и пнуть эту мерзкую свинью в зад, то она при удачном стечении обстоятельств пролетит кубарем до самого низа горы. Вот сейчас, на этом повороте…

— Погодите! — сказал я — Что-то не то! Послушайте, не бегите так! Что-то не в порядке!

— Чего ты хнычешь? — спросил Сакаяма, остановившись и повернув свою отвратительную харю, по которой так и хотелось вмазать кулаком. А еще лучше ножом!

— Я очень злюсь, — сказал я. — и хочу вас убить. А это не совсем в моем характере. Такое впечатление, что кто-то пытается думать за меня.

— А… — сказал Сакаями. — Это черти носатые, небось, мутят. Сами трусливы, как мыши, из нор колдуют.

С этим словами он неожиданно двинул меня ручкой граблей по виску, и я успел заметить, как гора кувыркнулась в небо, а потом все закрыла мгла.

* * *

Трясь, трясь, трясь…

Меня сейчас вырвет! Что такое мягкое и вонючее бьет меня по носу, почему все так болтается, где мои ноги?! Я застонал.

— А, очнулся! — сказал Сакаяма, тащивший меня на спине, как куль, причем держал он меня за ноги так, что голова свисала сзади до его коленей. — Очнулся, так иди сам!

С этими словами он бросил меня на дорогу.

— Ну что, теперь ты меньше на меня злишься?

— Не сказал бы, — сказал я, садясь в пыли и мотая головой.

— Если бы я тебя не вырубил, они бы тебя совсем с ума свели — могли и в расщелину заставить прыгнуть. Странно, что ты вообще заметил, что они тебя подцепили.

— У меня шапка волшебная, — пробормотал я, показывая пальцем на голову.

Сакаяма наклонился, рассматривая шапку, потом сплюнул в пыль и посеменил по дороге, бросив через плечо «Не отставать!»

Окрестные пейзажи меж тем решительно изменились. Гора, с который мы спускались, отодвинулась так далеко, что порой терялась в дымке неба, исчезли поля и заросли — пыльная желтая утоптанная дорога вилась между высоких сухих трав, изредка сменявшимися небольшими группами деревьев, чьи белые и черные скрюченные стволы, тесно переплетались друг с другом, и на кривых ветках которых не было и следа листвы. Зато на этих ветках во множестве сидели птицы, чьи розовые голые шеи и кривые клювы не оставляли сомнений в том, чем эти птички привычны заниматься.

— Это Учгур? — спросил я спину Сакаямы, и, похоже, Сакаяма кивнул — с такой жирной шеей не очень-то и поймешь.

Неплохо так нас облачко прокатило. И Сакаяма, кажется, бежал со скоростью хорошего мопеда, даже и со мной на плечах. Да и сейчас травы и деревья убегают назад подозрительно быстро. Что происходит? Я просто не смог бы долго держать такой темп!

— Не отставать! — рявкнул свин.

А я и не отставал — лишь чуть-чуть замешкался, роясь в своих панелях. Ага, оказывается, на мне два положительных баффа висят — маленькие и почти прозрачные. Я потому их и не заметил. «Боевой дух» и «Слово командира» — на 70 процентов повышена скорость, на 80 % снижен набор усталости. Интересно, а на силу у свиньи что-нибудь есть… хотя, плюс семьдесят процентов от ноля — ноль же будет, да? Но вообще бафф нереально крутой, странно, что он на отряд его не вешал — то ли, потому что пьяный был, то ли усиление только на отдельных союзников вешаться может.

Завесив весь обзор панелями, всадников я заметил в самый последний момент — для меня они вынырнули буквально из ниоткуда — полдюжины степняков в уже знакомых хвостатых шапках, гнедые кони, кривые сабли, у пары в руках копья… или пики… никогда не умел различать. У одного за спиной короткий лук, почти детский на вид, но не думаю, что стоит обманываться безобидным видом оружия.

Они окружили нас, гарцуя.

— Кто такие? Откуда идете и по чьему поручению?

Свин Сакаяма сунул грабли под мышку, сложил ладони, согнулся в коротком поклоне, заговорил гнусаво-жалобным голосом.

— Мы — благочестивые странники-паломники, постигающие дхарму, читающие сутры, идем в земли учгурские к князю Жугару — срубить ему голову и бросить ее в отхожее место.

Обманчиво почтительный голос свиньи не сразу позволил понять, что именно он сказал, учгурцы выслушали его вполне благодушно, и еще какие-то доли секунды благодушие помедлило на их лицах, прежде чем смениться изумлением и яростью.

Я же просто онемел от выходки Сакаямы. А он тем временам вскинул грабли и бросился в бой. Бой выглядел так: свин крутился, держа грабли за рукоятку, с такой скоростью, что распугал всех лошадей, которые, как их ни понукали всадники, пятились и отказывались приближаться на расстояние удара меча или даже копья к гудящему кругу, образованному стремительно вращающимся сельхозорудием. Тогда всадники спешились и кинулись на Сакаяму, воздев свои кривые сабли.

Кроме одного, лучника, который проскакал вперед по дороге к тому месту, где в траве прятался я, сорвал со спины полукруглый лук и быстро наложил на него стрелу. Первый выстрел он промазал, возможно, потому, что ему помешал дебафф сглаза, но вторая, похоже, попала в цель, судя по отчаянному хрюканью. Третью же стрелу лучник выпустить не успел, потому что ему в глаз прилетел Сулейман ибн Дауд.

А что еще делать было — зелья у меня кончились, камней под рукой не оказалось…

Лягушонок еще в полете успел плюнуть лучнику в глаз, а по прилету тут же вцепился ему в нос, так что какое-то время лучник был занят тем, что орал и бил себя по лицу. Судя по мигнувшей и погасшей иконке фамильяра, один из ударов оказался удачным, с ревом лучник обратил ко мне лицо, превратившееся в кошмарный блин с выпучившимся шаром глаза, — и я кинулся бежать от него по полю, надеясь, что в таком виде он как следует прицелиться не сможет.

Как выяснилось, если вовремя петлять, то догнать меня под свинским дебаффом даже на лошади не так-то просто, я успевал развернуться на сто восемьдесят градусов за пару шагов до того, как по мне должны были заехать саблей, и пока лошадь еще делала несколько прыжков по инерции, пока разворачивалась, я уже успевал прилично разорвать дистанцию. Не знаю, сколько бы продолжалось это безобразие, но вдруг я услышал тяжелый звук падения и отчаянное ржание. Когда я обернулся, бьющаяся в траве лошадь как раз поднялась на ноги и, слегка прихрамывая, ускакала, волоча за собой висящее на оборванной подпруге седло. Лучника видно не было. Я украдкой приблизился к месту падения. Из земли торчал полусгнивший скрытый травой изогнутый ствол черного дерева, о который, видимо, и споткнулась лошадь. Лучник лежал рядом, спиной вверх. И лицом тоже. Из потревоженного и частично вывернутого трухлявого ствола разбегались белые многоножки.

«Лучник-контрактник учгурской орды убит. Получено 13 000 опыта»

— Шею свернул, — сказал подошедший сзади Сакаяма. — Туда и дорога! А ты не так уж плох, вернемся в Камито, выпишу тебе пожизненный контракт на службу под моим началом, сделаем из тебя нормального солдата!

Я промолчал, мысленно содрогнувшись от такой перспективы.

Поднял лут — 24 золота. Плюс лук. Зеленый. С уроном 90-120, увеличивает скорострельность, красная пометка о том, что мой класс им пользоваться не может. Все равно взял — может, доживу до какого-нибудь аукциона, продам. Снял еще с убитого сапоги, потому что ботинки превратились в два заскорузлых кожаных мешка, надел трофей. Никаких дополнительных бонусов, ничего, сапоги даже не определяются никак, чай, не лут, а просто мародерство — но зато хоть сухие. Ботинки все же выкидывать не стал, а благоразумно засунул в инвентарь, и правильно сделал — не успел до дороги дойти, а сапоги и развалились. Никак не разберусь, что в этой игре — реальные вещи, а что — декорация, и как это вообще работает.

Остальные учгурцы валялись на дороге — Сакаяма хорошо порезвился.

И пара лошадей стоят смирно над трупами, остальные разбежались.

— Верхом дальше поедем, — сказал Сакаяма, — у этих сынов чахоточных ослов только рабы пешком ходят, без лошади ты для них и не человек вовсе.

— У меня навыка нет, — грустно сказал я, прыгая на одной ноге и пытаясь привязать к другой разваливающийся ботинок шнурками. Сакаяма поскреб пятачок грязными пальцами, потом порылся за пазухой, растер в ладонях длинную полоску цветной бумаги.

«Получен бафф — навык «верховая езда» на 12 часов»

— О! спасибо!

— Погодь. Личины надо принять.

— Какие личины?

Сакаяма поставил один из трупов стоймя, подперев его граблями. Потом вытащил из рукава бутылек, плеснул между собой и телом — по воздуху потекло, заструилось словно бы прозрачное жидкое зеркало, перед которым свин крутанулся на пятке — и вот передо мной стоит приземистый усатый степняк, близнец покойного. Только хитрый свинячий прищур глаз остался прежним. «Багур, учгурский воин».

— Давай теперь ты. Тащи-ка сюда вон того, крайнего, он поцелее будет, безголовая личина нам не нужна.

* * *

— Ну что, — спросил Скаяма, нахлобучив на голову шапку с хвостом. — Приросла личина?

— Наверное. Я себя же со стороны не вижу.

— Считай, повезло, жалкое зрелище-то. Залезай на эту клячу и поехали.

— У вас стрела…эээ… сзади все еще торчит, — сказал я. — Ехать будет неудобно.

Сакаяма обернулся через плечо, ухватился за древко, торчащее из его филейной части, скривившись, вырвал стрелу и бросил на дорогу.

После чего не самым изящным способом вполз на лошадь, которую я для него придерживал, хорошо, что настоящие учгурцы в этот момент нас не видели. Я тоже кое-как взгромоздился на свою кобылу, сидеть на которой было довольно нервно и неловко — видимо, выданный Сакаямой бафф давал лишь самый стартовый уровень навыка.

А уж когда по свистку Сакаямы животные перешли на рысь, я проклял вообще все на свете. Первым делом я от тряски так заклацал зубами, что прикусил язык, потом я отбил себе вообще все, что можно отбить, потом попытался лечь на коня животом, быстро раскаялся в этом решении, потерял поводья, вцепился в луку седла, кое-как перекинул ноги и устроился на седле боком, чуть не упал, вернул все, как было, после пары особенно удачных подбрасываний взвыл и дальше уже ехал, строго стоя на стременах, отчего икры минут через двадцать превратились в очаги бесконечной боли.

Вот интересно, Сакаяма тоже трясся в седле, как мешок с навозом, но явных страданий ему это не причиняло… Почему так? Хотя у него, наверное, параметры такие, что он вообще боли не испытывает.

Снова залихватская трель свистка — и кони перешли на галоп. Я бросил поводья, вцепился в луку, обхватил лошадь ногами покрепче и чуть не уткнулся ей в шею.

Не, ну так вообще — то ехать можно, хотя бы не отбивает все, что можно, как на рыси.

Глава 11

Когда я привык к скачке настолько, что смог устроиться в седле чуть менее позорным манером и начать смотреть по сторонам, выяснилось, что смотреть тут особо и не на что. Учгур не радовал разнообразием пейзажей. Трава. Трава. Много травы. Сверху небо, снизу трава. В основном, желто-серая. А иногда серо-желтая. И небо. И Сакаяма, вид сзади. Над травой иногда вспархивали птицы, что-то вроде куропаток, вдали порой мелькали рыжие тени скачущих животных, похожих на небольших оленей, один раз я заметил на пыльном полотне дороги жирного сурка, сидящего на задних лапах и вглядывающегося вдаль.

О, бескрайний Учгур, рай для клаустрофоба! Чаша неба, перевернутая над кругом земли! Лично мне трудно понять, чем и кому может приглянуться такая игровая локация, в которой глазу не за что зацепиться, но ведь, наверное, и другим кажусь странным, например, я, когда часами сижу, пялясь в море.

Если жить в крошечной клетушке, ездить на работу в переполненном метро, работать в шумном офисе, иногда поглядывая в окно, где тысячи людей и машин снуют в беспрестанном движении — наверное, Учгур с его пустотой, простотой и свободой — это мечта. К тому же степь полна жизни, если, конечно, не нестись по ней галопом, а пробираться по этим травам медленно, почтительно и с любовью.

Ветер яростно шуршал бусинами, летящими вслед за моей шапкой, гул его сливался с шебуршанием пропеллера на макушке, гайка на пружинке периодически тюкала по уху, но соблазн содрать с башки назойливый головной убор я подавил. Не время и не место, тут, похоже, полно любителей шнырять у меня в голове, как по проспекту.

Останавливались мы всего один раз, Сакаяма любезно разрешил мне сделать чай и попотчевать его сушеным тунцом, но на все попытки завести светскую беседу отвечал зевками и предложениями заткнуться в присутствии старших по званию.

— И все-таки, мы же давно обогнали нашу армию и пробираемся вглубь вражеской территории — у нас же должна быть какая-то цель? Нет, я, знаю, «у самурая нет цели, есть только путь»…

— Это если этот твой самурай — совсем дурак. Все пропил, небось, и жене теперь врет что попало.

— Но я должен знать, что мне нужно делать! Вдруг я вас подведу?

— Вот как подведешь — так и посмотрим какого цвета у тебя кишки.

— Розового! Господин Сакаяма, вы хоть можете сказать, куда мы скачем? У меня друзья в армии остались, другие друзья — в плену у учгурцев, а я тут под видом кочевника среди сурков сижу неизвестно где! Сакаяма вздохнул, взял грабли и принялся энергично охаживать ими меня по бокам, причем не поленился и погнаться за мной, и прогнать вокруг кустов, вопрошая «замолчишь ты, наконец?!» Было не то, чтобы очень больно, но обидно и глупо, так что я в конце концов заорал «да молчу я! молчу!».

Какое-то время я размышлял, а не развернуться ли мне и не уйти куда глаза глядят, пока Сакаяма дрыхнет на солнышке, но потом решил не искушать судьбу. Тем более я понятия не имел, как избавляться от наведенной личины, а оставаться с нею на всю жизнь не хотелось совершенно.

Потом опять была бешеная гонка по степи, так что солнце еле поспевало за нами, но оно, конечно, все-таки нас в конце концов обогнало и даже уверенно подбиралось к горизонту, когда лошади исчезли. Вот я только что несся верхом, а в следующую секунду я падаю на дорогу, вывихивая обе расставленные ноги одновременно, и, судя по нецензурным выкрикам Сакаямы, ему досталось не меньше.

— А..где… лошади?.. — задыхаясь от боли, выдавил я.

— Вернулись к своим хозяевам, — Сакаяма, морщась, поднимался с карачек. — истратили силы и ушли в свитки. А если, ты их хотел, к примеру, совсем покрасть, то для того им нужно хвосты и гривы было переплести, серебряные гвозди в копыта набить, конской травкой опоить и лошадиное слово сказать. Ты знаешь то слово? Нет? Вот и не болтай глупостей!

Я вообще ничего не болтал, так как едва сдерживал слезы, пытаясь встать. Травма «вывих тазобедренных суставов», продолжительность шесть часов. Зашибись.

— Пошли давай! — махнул граблями Сакаяма.

— Куда пошли?! Вы издеваетесь? Я и шагу сделать не могу!

— А ты не «моги», а просто шагай! Я даже отвечать наглой свинье не стал. Сакаяма попытался подбодрить меня с помощью граблей, но, убедившись, что в данном случае бессильны и они, чертыхнулся, ухватил меня за воротник и потащил вслед за собой, причем весьма лихо и быстро, вот только воротник вскоре оторвался, тогда он цапнул меня за ногу и, невзирая на мои вопли, продолжил наше замечательное путешествие. Бумкая головой о кочки и откашливаясь от поднятой пыли, я даже протестовать толком не мог.

Не знаю, какими травмами бы я еще обзавелся, продлись это дольше, но уже через четверть часа Сакаяма остановился и удовлетворенно хмыкнул.

— Вот они где, я так и думал.

— Кто они? — спросил я, очищая рукавом лицо от грязи.

— Летающие Шатры. Главная стоянка Учгура. У этих осломордых черепашьих яиц нет городов, только стоянки, которые они туда-сюда таскают. Но осенью они там, где трава позеленее, собираются. Я приподнялся на дороге. Среди небольших травянистых холмов вдалеке виднелось темное пятно, от которого в небо тянулись серые хвосты дыма. Прикинув расстояние, я внутренне взвыл, но тут Сакаяма легко подхватил меня, перекинул через плечо и побежал к этим Шатрам.

— Погодите! Смотрите, ручей! Давайте остановимся, умыться хотя бы!

— Нельзя умываться, личину смоешь. Грязный пока будь, совсем за своего сойдешь.

* * *

Никаких городских стен у Летающих Шатров, разумеется, не было, как и постов стражи, по крайней мере, явных, с досмотром, так что наше торжественное прибытие в стан врага не было никак отмечено — только что мы петляли по оживившейся дороге среди лошадей, ослов и верблюдов — а вот мы уже среди скопления юрт, вигвамов, кибиток… по-моему, ни один из вариантов кочевых жилищ тут упущен не был, разве что иглу не хватало. Народ тоже был чрезвычайно разнообразен, хотя основные боевые силы состояли, по видимому, из степняков-учгурцев, относительно мирное население являло собой полное смешение языков и народов, ватные халаты тут соседствовали с пончо, чалмы — с соломенными шляпами, что касается игроков, тот тут вообще царила полная эклектика, я своими глазами видел пару человек во фраках, которые смотрелись тут так же естественно, как пингвины посреди Сахары. Имена у игроков по большей части были очень странными, насколько я понял, их носители просто выбирали прикольные варианты перевода иероглифов на европейские языки. Например, в данный момент я смотрел на выходившую из большой палатки компанию — Уважительный Цыпленок, Злое Лицо и Дверь Сумасшествия. Мда. Госпожа Куриный Суп в этом обществе сошла бы за свою. Интересно, что она сейчас поделывает? Как я ни оглядывался, а почтовых ящиков на глаза не попадалось, ходить же я по-прежнему практически не мог: Сакаяма сгрузил меня в этом закутке и куда-то смылся.

Дверь Сумасшествия, проходя мимо, споткнулся о мою простертую по земле ногу, и я взвыл. Почти не оборачиваясь, игрок щелкнул пальцами, и на меня рухнуло облако серого дыма. Я возмущенно его разогнал, и тут увидел, как дебафф травмы, которой оставалось еще больше четырех часов, замигал на полоске жизни — и исчез. Я вскочил на две совершенно здоровые ноги, завертелся, выискивая спасителя. Монах-заклинатель, 190 уровень. Ого!

— Спасибо! — заорал я вслед Двери, тот махнул ладонью, не повернув головы, и скрылся в толчее.

Интересно, то, что мне тут никто не выделяется как враг — это следствие личины? Потому что не может быть такого, чтобы здесь никого из войска Жугара не было.

Я уже решился идти искать почту, но тут меня ухватили за остатки воротника и втащили в проулочек между двумя юртами. Сакаяма был мрачен и уже отхлебывал из неизвестно откуда взятой плетеной фляжки.

— Жугар третьего дня отбыл к войскам, нет его тут, зря бежали.

— А мы действительно собирались его голову того… в отхожее место?

— А что с ней еще делать-то? Отрубленная башка — штука совсем бесполезная. Не, есть любители на шее такое носить…любительницы… ты из этих будешь?

— Нет!

— Ладно. Пойдем пожрем, потом позабавимся.

— Как позабавимся?

— Паскудить будем, как еще?

Обедали мы в шатре, застеленном изнутри засаленными вытертыми коврами. Рассевшись на этих коврах перед низенькими столиками, гости руками брали с огромных блюд, дымящихся на столах, куски мяса и пригоршни риса, рвали куски от плоских пресных лепешек размером с тележное колесо, с хлюпаньем пили чай, закусывали рыжими абрикосами, горами возвышающимися рядом с блюдами. И, между прочим, было не только очень вкусно — баффы «бодрость» и «сила» …что???! А, ну да… плюс 2 % к силе на час, большое спасибо, страшно полезная вещь в моем случае. Ну и ладно, главное, еда на самом деле великолепная, пусть и простая. Игроков не видно что-то, не хотят, наеврное, вместе с неписями за столиками сидеть — тут же полная демократия, все просто плюхаются на свободные месте и лезут в общее блюдо пальцами, о санитарном состоянии которых я лучше думать вообще не буду, тем более мои собственные пальцы сейчас тут еще давали фору всем прочим. Как и все остальное, не говоря уж об отодраннном воротнике и лохмотьях вместо куртки с рубашкой, как и все прочее. И ничего, никто меня отсюда не гонит, не косится с отвращением — мало ли зачем человек в таком похабном виде ходит в места общественного питания? В этой первобытной простоте нравов есть и свои прекрасные стороны, чего уж. А баранина тут вообще просто фантастическая!

Завыл какой-то музыкальный инструмент, по звуку больше всего напоминающий стон несчастного, у которого одновременно болят все зубы. Гости стали разворачиваться у столов так, чтобы видеть центр шатра. Спустя пару минут все более отчаянных завываний в круг шатра выскочила зеленая блестящая палатка, обшитая яркой тесьмой — сооружение принялось крутиться и притоптывать, раскачиваясь из стороны в сторону. Я приподнялся и увидел, что палатка заканчивается двумя не очень маленькими и не очень чистыми ногами с накрашенными когтями.

Избушка на курьих ножках в азиатском антураже, подумал я. Творческая мысль здешних дизайнеров в очередной раз ушла в пике.

Но тут к вою зубовнобольного добавилось жужжание невидимой бормашины, после чего оба инструмента слились в гармоничных воплях — а танцующий кошмар вдруг сбросил с себя зеленый шелк покрывала и из небольшой палатки превратился в очень большую женщину. Конечно, она уступала незабвенной мамаше Бомбаж общими параметрами, но делала пиратшу на раз-два сложностью форм. Каждой грудью танцовщицы можно было забить корову (и оставалось подивиться умению кузнеца, сковавшего тесноватый, но все-таки кое-как удерживающий этакое богатство лифчик). Ее щеки на поворотах взлетали так, что утаскивали за собой часть лица. Описание ее бедер оставлю для более даровитых и менее впечатлительных авторов, я же не мог оторвать взгляда от живота танцующей — все эти складки крутились и тряслись, складываясь в сложные узоры, как в детском калейдоскопе. Иногда в складках застревала одна-другая черная косичка из многочисленного собрания оных на голове красавицы. Полупрозрачные шаровары с разрезами по бокам, к сожалению, не оставляли простора воображению.

«Несравненная Будур»

— Ах, какая женщина! — простонал Сакаяма.

Нельзя сказать, чтобы я удивился. Наверное на каком-то этапе развития героизма ты начинаешь воспринимать вот таких дам как личный вызов. Моя же нездоровая реакция на это торжество плоти есть защитный механизм, уберегающий слабых самцов от того, что им ни в коем случае не по зубам. Чему я, в общем, очень рад.

А вот чему я оказался совсем не рад, так это тому, что Сакаяма с победным хрюканьем рванул прямо ногами через стол к Несравненной и принялся отплясывать с ней танец, который поразил бы своей непристойностью режиссера любой порностудии.

Что никак не одобрили и наши соседи по столу, которые, сметая с бород и халатов рассыпанный рис, раздавленные абрикосы и куски баранины, стали хвататься за кинжалы и издавать громкие возмущенные междометия. Я попытался было залезть под край ковра, но он был слишком тяжелый. Один из возмущавшихся таки выхватил кинжал, да причем так неловко, что наколол на него тюрбан одного из все еще сидящих. Обестюрбаненный вскочил и возмущенно стукнул нахала кулаком прямо по темечку. Я еще успел заметить, как друзья того, кто с кинжалом, кидаются на друзей того, кто без тюрбана, но в этот момент чья-то сабля перерубила витой шнур, держащий складку шатра у меня над головой, и какое-то время я провел, выкарабкиваясь из вороха рухнувшей вниз плотной материи, а, выбравшись, увидел, что весь шатер превратился в поле боя, над людским месивом то и дело взлетают энергичные грабли, а Несравненная благоразумно куда-то делась, прихватив музыкантов, которые сейчас тут были бы совершенно излишни, ибо воя и воплей хватало и без них.

Уворачиваясь от летающих тарелок, сверкающих ножей и окровавленных кулаков с застрявшими в их костяшках выбитыми зубами, я чудом успел выскочить из шатра за секунду до того, как в него ворвалась группа разъяренных стражников.

С улицы шатер выглядел как агонизирующий кит — его вздутое брюхо ходило ходуном, а складки обвалившихся секторов бились и хлопали плавниками-ластами. Я немного поразмыслил, а потом направил свои стопы подальше отсюда: почему-то я был уверен, что Сакаяма прекрасно разберется со всем этим и без меня. И в принципе было бы неплохо уже закруглиться с нашим творческим тандемом, мало кто в этом мире казалось мне таким психом, как командир «Речных крабов», даже незабвенный Гагус, слизень виванской канализации, был по сравнению с ним образцом хорошим манер и благопристойного образа жизни. Конечно, одному мне куда как непросто будет добраться до линии фронта, пересечь ее и разыскать там наших. Но что-то мне казалось, что вдвоем с этой пьяной свиньей задача окажется еще сложнее.

Отшатываясь от верблюдов, интересующихся моей шапкой, и огибая привязанных к арбам ослов, хитро смотрящих — кого бы им, как бы невзначай, лягнуть, я добрался до места сушки кизяка. Вереница фигур с коническими большими корзинами за спиной шагала на сушильную площадку, ссыпала свой благоуханный улов под ноги раскладчикам и снова отправлялась бродить по гигантскому пастбищу, в которую были превращены все окрестности Летающих Шатров.

Я какое-то время равнодушно взирал на происходящее, когда в одной из фигур вдалеке, сутуло бродящих в поисках экологически чистого природного топлива, мне почудилось нечто знакомое. И следом ковыляет еще одна, длинная и мощная, с целым лесом кудрей на склоненной голове.

— Люк! Гус! — заорал я, забыв про любую конспирацию, и припустил по траве.

* * *

Они смотрели на меня пустыми тусклыми глазами. Их лица не выражали ничего кроме тупой покорности. Я не узнавал щеголеватого портье и веселого добродушного здоровяка в этих заторможенных куклах с лицами потомственных дебилов.

Добиться от них я сумел только «простите, господин!» и «виноват, господин!» — слова они шелестели с бесконечно равнодушным видом и все пытались обойти меня, который стоял у них на пути, цеплялся за корзины и мешал выполнению порученных обязанностей.

— Люк, сволочь ты бессовестная, вспомни меня! Это же я, Нимис! Посмотри на меня! В глаза смотри!

— Без толку, парень, — сказал вынырнувший из вечернего сумрака Сакаяма, — ты посмотри, кто они такие. На имена смотри!

Я моргнул.

«Безымянный раб»

Перевел взгляд на Гуса.

«Безымянный раб»

— Кто это с ними сделал? Их можно оживить?

— Да они так-то не мертвые вовсе. Видишь, на них — рабские ошейники? Мерзкая штука. Это из-за них люди тупеют. Да не дергай ты его, бесполезно это, не снимешь ты этот ошейник так запросто. Ключ от него нужно раздобыть.

— И где эти ключи!?

— У их хозяина, конечно.

— И где этот хозяин?! — Сакаяма пожал плечами.

— Поди разбери! Военную добычу учгурцы делят по рангу — князю большая часть, командирам, поменьше, остальным — что останется. Кому именно эти два раба достались — откуда знать?

— Сакаяма! — сказал я. — Я вас умоляю! Помогите мне спасти друзей! Нельзя с ними так…это просто подло и недопустимо! Мы же явились спасать рабов — давайте спасем этих двоих, а потом вернемся к нашей армии.

Глава 12

Сакаяма поскреб шею пальцами и вскинул в небо широкий вздернутый нос, потом уставился на меня маленькими глазками.

— Я что, похож на жалкого святого, который без толку бродит по земле, совершает так называемые «добрые дела», от каковых дел получается вреда всегда больше, чем пользы?

Я счел, что это вопрос риторический и промолчал, но Сакаяма подергал меня за пуговицу и требовательно вопросил:

— Ну, похож? Ты видишь у меня где-нибудь босые ноги, чашу для подаяний и такое выражение брезгливой морды, словно весь мир задолжал мне десяток золотых? Отвечай мне, похож я на такое благотворительное чучело?

— Не похожи, — ответил я. — но вы похожи на доблестного военачальника, который не может оставить в лапах у врагов граждан своей страны.

То, что Лукась и Гус — не граждане Камито, решил я, в данном случае детали. Малосущественные По злосчастной пирушке с барсуками я помнил, что Сакаяма явно чувствителен к самой грубой лести. Хотя, возможно, эта лесть должна непременно вылетать из накрашенных помадой губ и сопровождаться хорошей чарочкой алкоголя…

— С другой стороны, — сказал Сакаяма, — скоро наступают те дни года, когда владыка преисподней начинает рассылать по всей земле своих вынюхивающих и подглядывающих слуг, дабы те записывали все добрые и все злые дела в их амбарных книгах и, исходя из этих доносов, определяет каждому живущему судьбу на следующий год. Я так считаю, что в этом году мой баланс сильно в плюсе. Не сосчитать сколько раз я не сносил головы глупцам и наглецам, а ограничивался крепкой трепкой! Сколько вина я не выпил, потому что отвлекался на девок! Сколько девок я не… тогось, потому что был занят вином! Собственно говоря, — продолжал Сакаяма, все еще крутивший мою пуговицу, — это был не год, а сплошной подвиг самоотречения и духовного роста. Но все таки еще одно-другое доброе дело в копилку, может, не повредит. Этот сивоусый подземный гриб вечно путается в сложении и вычитании. Тем более кто сказал, что, совершая добрые дела, нельзя как следует попаскудить?

С этими словами он торжественно, как великую награду, вручил мне оторванную пуговицу и поскакал, переваливаясь на коротких ножках, через поле, закинув на плечо грабли.

* * *

— Значит, все это княжеские рабы? — Сакаяма, опершись на плетень, беседовал с унылым надсмотрщиком, который, попивая чай, следил за процессом раскладки кизяка на сушение. — Ай-ай, какая жалость, так хотел прикупить парочку! Вчера прибил своего последнего раба, и хоть домой не возвращайся, такая пустота. Ни в рожу никому не плюнешь, ни палкой не отлупишь. Вот скажите, уважаемый, разве это дело для благородного мужа — лишиться всех своих слуг и рабов? На ком тогда он будет развиваться свой гордый дух? Кто оттенит его своим ничтожеством, кто ему завтрак приготовит? А нельзя, — тут свин понизил голос и зачастил, — скажем, выкупить невзначай пару этих доходяг? Ну, мало ли рабов мрет, нешто за них с вас, княжеских служителей, такие уж штрафы возьмут? Наелись вороньих ягод, да и померли поносом — дело-то обычное…. У вас же, почтеннейший, небось и ключик от их ошейников имеется.

— Нет, — сказал надсмотрщик, — ключ от них князь, уезжая, распорядителю Рабьего Рынка передал. А купить вы их, почтенный господин, сами там сможете, их через два дня всех туда погонят, как купцы антийские прибудут.

— Их в Антию будут продавать? — с ужасом спросил я.

— Ну, а что с этим отребьем еще делать? — пожал плечами надсмотрщик. — Уж не знаю, что с ними в Антии творят, может, едят, но у нас от них только хлопоты и пустой расход лепешек.

— Что ж, — сказал Сакаяма, — ничего не поделаешь! А скажите мне, почтеннейший, в какую цену купцы обычно берут молодых мужчин?

— Тысяч по пять за каждого готовь, господин. И то, если торга большого не будет. Женщины молодые — те сильно дороже, а за мужчину тысяч пять, ну, шесть, если у раба все зубы целы.

— Вопрос с целостностью зубов легко решаем, — кивнул Сакаяма, но, к счастью, не направился тут же понижать цену Гуся с Лукасем, а, похлопав меня по загривку, сообщил, что нам пора позаботиться о жратве и ночлеге, а уж завтра продолжим разбираться с нашими утомительными добрыми делами.

На ночлег остановились в большом караван-сарае, где тоже были ковры на полу, люди обедали, сидя на этих коврах, ночевали тут же, плотнее закутавшись в халаты и пристроив под голову седельные сумки. Я опасливо ожидал, что Сакаяма и здесь устроит такое же бесчинство, как в прошлой палатке, но повезло — роскошными танцовщицами местный владелец не озаботился, а потому Сакаяма оперативно пришел в свое стандартное состояние храпящего куля и ночь прошла в целом спокойно, если не считать его жуткого храпа, а также возмущенных тирад других ночующих по поводу этого звукового насилия.

Почтового ящика в Летающих Шатрах мне так обнаружить и не удалось, похоже, у учгурцев не сложились отношения с почтовиками Альтраума. Что же, я не удивлен. Их привычка чуть что хвататься за кинжалы вряд ли могла снискать одобрение у здешних почтовиков. Хотя с пауками я тут дела пока не имел, может, у них гонору и поменьше, чем у голубей. Где же найти завтра десять тысяч золотых? Раз ребят планируют продать в Антию, то все куда страшнее, чем мы думали. Как мы сможем их там разыскать? Что с ними там сделают?

Ну почему!? Почему всегда все получается так ужасно?! Почему нельзя было сделать так, чтобы ребята спокойно собирали кизяк до прихода победных войск Камито?! Тут даже воды нет, чтобы можно было попытаться поймать что-нибудь дорогостоящее. И я был совершенно уверен, что если бы у Сакаямы даже были какие-то сбережения, (хотя если бы они и были, он бы их тут же пропил), то не стал бы он их тратить на покупку незнакомых рабов.

Я оглянулся по сторонам, — не порхает ли где-нибудь поблизости случайно какое-нибудь насекомое? — но, надо думать, бабочки не любят помещений, в которых несколько десятков давно немытых мужиков храпят вповалку, насыщая воздух разнообразнейшими ароматными испарениями. Даже я в конце концов перебрался на улицу с ковриком и пледом. Пусть ночи уже и холодные, но даром у меня что ли рекордные показатели морозостойкости?

* * *

Я боялся, что с утра Сакаяма первым делом налакается до невменяемого состояния, но он на удивление был вполне бодр, с удовольствием хлюпал горячую лапшу, дул на обожженные пальцы, которыми он эту лапшу подталкивал себе в пасть из горячего бульона, чавкал, как свинья.

— Суп богов! — сказал он, облизываясь.

Я спорить не стал, хотя предпочел бы, чтобы боги меньше злоупотребляли перцем и бадьяном. Я уже знал, что приставать с расспросами к Сакаяме — дело совершенно бессмысленное, поэтому просто почтительно сидел рядом и смотрел на него жалобными глазами. Сам ненавижу, когда так делают, но других методов воздействия на военачальника у меня не было.

После завтрака мы отправились гулять по Летающим Шатрам, которые были точно такими же шумными, грязными и бестолковыми, как и вчера. Мы добрались, видимо, до торгового центра: палаток тут было поменьше, а людей вопящих «Лучший сушеный кобылячий сыр — обломаешь все зубы пока сгрызешь!» — значительно больше, чем в прочих местах. В нос неожиданно ударило резким и неожиданным здесь запахом рыбы. На большой арбе, набитой мокрой травой, стоял, расставив ноги и уперев кулак одной руки в бок, мужик, держащий большого, в полметра длиной, золотого карпа.

— Карпы, выращенные в прудах обители Заоблачных Вишен! Еще живые, доставленные на телеге с волшебными кристаллами! Карпы, дарующие долголетие, рыба, возбуждающая женскую похоть! Всего по три золотых за одного огромного жирного карпа!

На мой взгляд три золотых за такого красавца, да еще и посреди голой безводной степи — было вполне умеренной ценой, но народ разбирал карпов неторопливо, громко жалуясь на беспредельную жадность продавца и костлявость этих маленьких жалких рыбешек.

— Неслыханное дело! — Сакаяма разрыл траву на повозке и вытащил оттуда карпа. — Три золотых за одну рыбу, когда за такие же деньги можно приобрести половину жирного ягненка. Жульничество это и обман, вот что я скажу!

— Да! — откликнулся рядом востроносый непись в заплатанном халате. — Я бы и не брал, но у меня старенькая бабушка болеет, все бы, говорит, отдала за то, чтобы покушать карпа, зажаренного в соевом соусе с пореем.

— Я вас не неволю брать мою рыбу, любезнейшие! Хотите — ищите где подешевле. Только на сто верст в округе другой рыбы вы не найдете.

— Ну, это как посмотреть, — сказал Сакаяма, — можно и найти, ежели искать умеешь.

— И как ты собрался искать карпов, уважаемый? Это тебе что, кизяки?

Сакаяма хмыкнул, достал нож и одним движением отрезал у карпа голову. Тушку он кинул в инвентарь, а голову вручил мне, велев держать бережно. Толпа заинтересовалась и начала образовывать вокруг нас кольцо. Сакаяма перехватил половчее грабли и принялся разбивать ими землю неподалеку от телеги.

— Уж не думаешь ли ты, почтеннейший, что карпы живут под землей, как суслики?

— Эй, смотрите, смотрите! Безумый дервиш потеху устраивает!

— Это он червей копает для рыбалки, небось. Ха-ха!

Выкопав не очень большую плоскую ямку, Сакаяма оглянулся по сторонам и выхватил у одного из зевак, вышедших на шум из соседней чайной, чашку чая.

— Эй! — возмутилась жертва грабежа. — Так не делается!

— Не делаются — у твоей матушки разумные дети! — огрызнулся Сакаяма, плеснул чай в ямку и несколько раз ударил об землю граблями. Земля затряслась, и на месте ямки образовался небольшой круглый прудик метра три диаметром. Толпа ахнула и отпрянула, а потом придвинулась обратно, став еще плотнее и теснее, так что я оказался выпихнут на край пруда и чуть было не свалился. Замахал руками и выронил скользкую рыбью голову в воду. Сакаяма довольно хрюкнул, засучил рукава, сунул руку в пруд и вытащил оттуда живого, отчаянно бьющегося карпа — ничуть не хуже тех, которых продавал рыбный спекулянт, который, кстати, тоже стоял в толпе с глазами совершенно круглыми и так же, как и все прочие, восторженно ахал.

— Свежайший карп из обители Чайной Лужи! Всего по одному золотому за вкуснейшего карпа! Карп чудесного происхождения — принесет удачу, богатство и здоровое потомство тому, кто вкусит его мясо сегодня до полуночи!

Я едва успевал принимать монеты, которые тянули со всех сторон. Сакаяма влез в свой пруд уже по пояс и безостановочно швырял все новую и новую рыбу на берег под ноги покупателям, толкающимся и орущим от счастья соприкосновения с чудесным. Мне показалось, что прошло всего несколько минут, а мы уже продали несколько сот карпов и Сакаяма, обшарив мелкий пруд, сообщил собравшимся, что потеха кончилась. Действительно, пруд затянулся, как только Сакаяма выбрался на берег, словно ничего и не было — даже влажного пятна на земле не осталось. И одежда на Сакаяме — сухая. Люди поспешно расходились с купленными рыбами, видимо, торопились найти порея и лука для успешнейшего приманивания благополучия.

— Постойте! — вдруг послышался дрожащий от негодования голос торговца рыбой.

Он стоял возле своей арбы и с безумными глазами рылся в мокрой траве.

— Позвольте, а где же МОИ карпы?!

Бежим! — крикнул Сакаяма, ухватив меня за рукав, и мы помчались, петляя по бесчисленным закоулкам.

Наконец Сакаяма отпустил рукав, и я встал на дороге, задыхаясь.

— Круто вы его карпов заколдовали, — наконец смог выдавить я.

— Просто немного глаза этим пустоголовым отвел, так-то колдовства я не люблю, но раз уж мы взялись делать добрые дела…

Я не был уверен, что сотворенное нами на рынке можно было смело отнести к категории добрых дел, но благоразумно оставил сомнения при себе.

— Насколько мы там наторговали? — спросил Сакаяма.

Я залез в денежный мешок и какое-то время сосредоточено считал.

— Двести тридцать золотых и еще пять, но это у меня было.

— Что же, — сказал Сакаяма, — семена богатства мы добыли, а теперь нужно их достойным образом вырастить.

Я серьезно ожидал, что он сейчас начнет организовывать граблями поле для высаживания золотых, но вместо этого военачальник толкнул меня в сторону еще одного большого очень замызганного шатра, возле входа в который толпилась самая живописная коллекция разбойничьи рож, которую я когда-либо видел.

* * *

Внутри были и игроки, причем довольно много, больше половины. Мне случалось видеть казино в фильмах, так вот это совершенно не было похоже на казино. Никаких рулеток, никакой тишины, никаких девушек-крупье в строгих костюмах. На вытертых до лысости пованивающих коврах кучками сидели на корточках и стояли на четвереньках люди — орали, ругались, с громким грохотом трясли стаканчиками. В центре некоторых кучек лежали расчерченные доски с шашками или камешками, в других просто швыряли кости на большие куски толстой жесткой кожи. Гам, ор и дым от кальянов. За порядком тут бдили серьезно: вдоль стен стояли мордовороты в кожаных жилетках без рукавов, дабы посетители могли внимательнее разглядеть эти чудовищные бицепсы, от которых руки громил больше напоминали свиные окорока, чем человеческие конечности. С поясов охранников свешивались короткие, широкие сабли.

— Если мы будем играть, — сказал я Сакаяме, — то лучше это делать мне. У меня параметр удачи очень высокий и вообще я жрец одной богини, которая у нас за удачу отвечает.

— Тогда тебе точно нельзя прикасаться к костям, — буркнул Сакаяма.

— Но почему?!

— Потому, что богиня та же баба, а бабы страсть как не любят, когда ты их любовь к себе как должное воспринимаешь. Запомни парень, никогда ни одной женщине слишком верить нельзя. Давай сюда деньги!.

Я высыпал весь кошелек в широкую лапищу Сакаямы. Даже монетки не оставил — мне суеверно показалось, что так будет правильнее. Пусть Злая Девка видит, что я целиком на нее полагаюсь, хотя, может, женщины этого тоже не любят?

— А ты вали отсюда, — сказал Сакаяма, похлопывая меня по плечу, — вместе со своей покровительницей. Нам она сейчас точно не понадобится.

— Это почему еще? — ошалело спросил я.

— Потому что в расчете на удачу только дураки садятся в кости играть. Иди, иди, топай!

Я дотопал до выхода и устроился на камешке неподалеку. Сел спиной к дороге и лицом в полотняную стену палатки, кто знает, может сейчас по Летающим Шатрам обокраденный нами торговец с отрядом стражников рыщет, ищет злоумышленников. Даже шапку свою замаскировал, накинул на нее плед — уж больно приметная. Достал Сулеймана ибн Дауда, попытался угостить его сушеным тунцом, лягушонок к угощению отнесся равнодушно, сидел смирно, грелся на солнышке. Мне кажется, за последние пару дней он опять слегка подрос, — при этом совершенно непонятно, чем он питается. Хотя он того лучника тогда за нос прилично цапнул, может, и перепал ему кусочек свежего мяса. Хрящи для роста — очень полезно. У меня когда проблемы с костями начались, мама хаш научилась готовить, такое густое желе из костей — скандалов было, помню, много, никак я этот хаш не хотел есть, неблагодарный сын.

Лягушонка я убрал, но сам пригрелся на все еще теплом осеннем солнце, привалился к плотно натянутой стене игорной палатки и, кажется задремал.

Разбудили меня особенно отчаянные вопли доносящиеся из игорного заведения. Я не удержался и все-таки зашел внутрь. Ну, конечно. Кричали именно там, где виднелась широкая спина Сакаямы, уже поднимающегося с ковра.

— Я сам видел! У этой кости были лапки и хвост! Камаль-ага, идите сюда! Тут колдун колдует! У него кости сами бегают и шестерками вверх кладутся. А ну, не смей золото сгребать, я кому сказал!

С этими словами вопящий изо всей силы двинул кулаком по круглой башке Сакаямы. Это он зря, конечно.

Глава 13

Не знаю каким военачальником был Сакаяма, как-то пока не удалось лицезреть его на данном поприще, но что он был гением мерзких свалок в увеселительных заведениях я уже мог засвидетельствовать под присягой. Все же обилие живописной охраны, на мой взгляд, могло серьезно повлиять на исход сражения — отнюдь не в пользу военачальника. Из шатра я убрался, но на всякий случай торчал поблизости, имея возможность услаждать свой слух всей богатой симфонией хорошей, качественной массовой драки. Полузадушенные крики, смачные шлепки тяжелых предметов по мясу и такой накал нецензурщины, что даже встроенный переводчик начал барахлить, и, если верить ему, то дерущиеся выкрикивали совершенно удивительные наборы слов и выражений, например «я твоей маме сапогом варенье делал!», «дюжина верблюдов тебе в желчный пузырь!» и «третий вопль кошачьей розы!». От нервов мне приходили в голову всякие безумные мысли: например, что нужно было бы записать эти выражения и отослать в Lesto репорт об ошибках перевода, но, к счастью, ни пера, ни бумаги, дабы претворить этот идиотизм в жизнь, у меня не нашлось, да и с почтовыми ящиками по-прежнему была напряженка. Из шатра начали расползаться окровавленные стонущие люди, а когда показались охранники, несущие на плечах совсем уж неподвижных жертв азарта, стало ясно, что порядок постепенно восстанавливается.

— Ну, чего ты там торчишь? — окликнули меня сверху.

Я поднял голову. Сакаяма сидел на балке одного из соседних павильонов, оседлав ее и превесело помахивал в воздухе короткими ножками.

— А как вы тут оказались? — спросил я, подходя, — Я стоял у входа и вас не видел.

— Как говорят мудрые даосы, — сообщил Сакаяма, — «даже если тебя съели, у тебя все равно есть два выхода.» Но я бы добавил к этой мудрости особое примечание «… и ничто не помешает тебе проковырять еще и третий».

Он спрыгнул на землю столь грациозно, что пробегавшая мимо собачка запуталась в лапках на содрогнувшийся земле и уехала носом в сточную канаву.

— Пошли! — сказал мне Сакаяма, выуживая барахтающееся создание граблями из нечистот. Собачка не сильно выиграла от этой спасательной операции, так как Сакаяма мощным движением граблей отправил ее на крышу павильона. Но, возможно, он просто решил ее так просушить.

— Прости, брат, — мысленно сказал я собачке, барахтающейся в войлочных складках с изумленным выражением чумазой морды. — . Поверь, никто не поймет тебя лучше, чем я.

— Ты давай пошевеливайся, — сказал Сакаяма, — есть у нас с тобой еще одно дельце. До него верст пять бежать, если я ничего не путаю.

— А вам удалось свой выигрыш забрать? — спросил я, петляя по переулкам за Сакаямой.

В этот раз Сакаяма решил снизойти и ответить.

— Ну а как же, — сказал он, — иначе зачем мне было бы туда вообще ходить?

— И что, нам хватит на выкуп?

Сакаяма страшно развеселился.

— Ты что, думал, у этих погонщиков колченогих ослов рваные пояса набиты золотом? Если тысячу монет из них вытрясешь, уже небеса от удивления на землю упадут. Нет, последний бросок костей был сделан, когда на доске было восемь сотен, да и то несколько кругляков раскатилось в суматохе. Впрочем, на мою задумку этого должно хватить.

Как опытный пользователь Сакаямы я решил не спрашивать, что за задумка — не хотел огрести граблями по лбу.

Бежали мы часа два, давно покинув Летучие Шатры и углубившись в странную рощу, где все деревья были мертвыми — их голые белые стволы пестрели выжжеными узорами, а с застывших навеки веток свисали ворохи лоскутков. Что-то я читал, или, кажется, даже смотрел про такие священные рощи — не помню у кого, но в реальности они тоже есть.

— Ага, — сказал Сакаяма, резко затормозив, — так я и думал. Тут оно.

Здесь мертвые деревья переплели стволы и ветки столь плотне, что создали невысокий навес. В глубине образовавшейся тенистой поляны, поросшей короткой жесткой травой, стоял камень, формой похожий на яйцо. Слегка заостренное яйцо. Где-то мне по пояс камешек. Белый, с крапками и блестинками.

— Это что? — спросил я.

— Алтарь Пионовой Девы.

Ничего похожего на пионы я тут не наблюдал, но Сакаяме виднее.

— А кто она такая?

— Ну, типа богиня плодородия, — ответил Сакаяма, ковыряясь пальцем в зубе. Извлекши оттуда кусочек чего-то съедобного, он с видимым удовольствием заглотил находку.

— Что-то я не видел в Учгуре каких-нибудь попыток земледелия.

— И не увидишь, — хмыкнул Сакаяма, — учгурцы слишком почитают Мать Землю, чтобы ковырять ее палками и насиловать семенами. Любой пахарь для них — нечестивец. Да еще и, считай, кровосмеситель.

— Лепешки они при этом жрут.

— Да, лепешки они жрут. И лапшу. И вообще все жрут, что им кровосмесители иных племен взамен лошадей учгурских поставляют. Но сами — ни-ни. Не положено им над землей изгаляться.

— Тогда зачем тут богиня плодородия?

— Так не того же плодородия-то, хех. У Пионовой Девы ходят мужскую силу просить да женского чадородия. Опять-таки, если ты втюрился в бабу, а она тебе никак не дается — тоже подношения сюда тащи.

— А мы здесь зачем?

— Надо! — сказал Сакаяма. — Твоя задача благословение Пионки получить.

— И как его получают?

— Эээ, — Сакаяма почесал за ухом, — тут, видишь ли, своя тонкая техника. Для большого благословения лучше всего часть себя ей пожертвовать.

— Это какую еще часть себя? — с подозрением спросил я.

— Да ту самую… не дергайся, ты не все же, так, маленький ненужный тебе кусочек. Тем более у вас, попрыгунчиков, все равно все отрастает.

— Даже не думайте, — ледяным голосом сказал я. — Сами отрезайте себе, что хотите.

… тут я вспомнил, что мы вообще-то вроде как спасаем не друзей Сакаямы, а моих и немного сбавил тон.

— Может, есть какие-то менее драматичные способы сделать этой богине приятно?

— Может, и есть, — ответил Сакаяма, рассматривая алтарь. — У тебя как со стихосложением?

— Да вообще-то никак, а что?

— У Пионки слабость к поэтам. Если сможешь без подготовки за минуту ей стих у алтаря родить, — то, будь уверен, благословение тебе дадут. Малое, конечно, но нам как раз такое и надобно.

— Мне кажется, — сказал я, слегка поклонившись, — что столь прославленный военачальник непременно должен быть силен и в стихосложении.

— Не, — сказал Сакаяма, — мне нельзя. Она на меня зуб имеет.

— Но я никогда не сочинял стихов экспромтом.

— Значит, самое время попробовать. Только не вздумай заранее готовиться или что-нибудь заученное рассказать. Она мигом просечет, и тогда шиш нам, а не благословение. На, вот! — Сакаяма достал из-за пазухи флягу. — Подойди к алтарю, плесни винца на камень и хоть несколько строчек из себя да выдави.

— Прямо так, сразу?

— Говорю же — готовиться нельзя, пшел давай!

Я шел к камню и с ужасом понимал, что девяносто девять процентов мозга у меня сейчас занято гениальной строчкой поэта Пушкина «Я помню чудное мгновенье…» Оставшийся один процент в это время вешал большой амбарный замок на дверь с надписью «Вся остальная мировая поэзия в принципе». Но я все-таки плеснул на камень рисового вина из фляжки — тут же над камнем высветились белые цифры обратного отсчета

59…58…57…

«Я помню чудное мгновение…»

…черт, черт, да что же меня так заело-то на этом мгновеньи! Ладно, возьму это первой строчкой, это не плагиат, а вроде как обращение к истокам будет. Сейчас быстренько туда что-то прилепим… Я помню чудное мгновенье, когда я ел в шкафу варенье… Нет, это не подойдет, почему я такая бездарность?! уже сорок-девять секунд… мне конец, Сакаяма прихлопнет меня граблями, вот уж поистине будет чудное мгновенье, ни в коем случае нельзя эту строчку произносить, нужно придумать что-то совершенно-совершенно наоборот…

Тут со мной в первый и, не исключено, в последний раз в жизни случилось поэтическое вдохновение. Наоборот? Да пожалуйста!

«Забыл я вечную банальность,

Когда ушла меня ты от,

Как бесконечная реальность,

Как грязной жути идиот».

Произнес это и, потрясенный новыми ощущениями, замолк. Цифры над камне дотикивали последние секунды, и я уже готовился получить граблями по голове, но тут увидел, что темные прожилки на камне запульсировали, поползли, стянулись друг к другу, и в месте их соприкосновения прямо из алтаря начал расти цветок. Зеленый стебель взметнулся вверх, раскрыл нежную зелень листьев, выбросил единственный тяжелый бутон, который распахнулся, отгибая лепесток за лепестком. Я протянул ладонь, и бутон голубого нарцисса упал в нее, стебель рассыпался серым прахом.

— Отлично, — шмыгнул за спиной Сакаяма. — Я же сказал, у Пионки нездоровая страсть к поэтишкам. Не сказал бы, чтобы им от того много пользы было, правда. Давай сюда свое благословение.

— А это можно? — спросил я, глядя как короткопалая лапа Сакаямы заграбастывает нарцисс.

— Можно, можно. Благословение ты получил, а уж что с ним делать — это твоя забота. Теперь побежали, у нас и другие дела есть. Нечего тут шороху наводить.

* * *

Обратный путь вымотал меня, невзирая на замечательные баффы Сакаямы, так что я доплелся до Летучих Шатров на последнем издыхании. Сакаяма бросил меня валяться на обочине, где я и прождал его до вечера. Вернулся он на большом белом двугорбом верблюде. Трясся между горбами с предовольным видом.

— Ну как? — поприветствовал он меня, похлопав по одному из верблюжьих горбов, — красота же?

— Наверное. Я не очень в верблюдах разбираюсь.

— Это не верблюд, а верблюдица.

— А зачем нам верблюдица? Мы на ней потом домой поедем?

— Это не просто верблюдица, — наставительно сказал Сакаяма, подняв указательный палец, — это Красавица в белых одеждах. Что уставился? Зовут ее так!

Да? Ну что же, от Альтраума всего можно ожидать, может, это действительно какая- нибудь непись заколдованная. Я моргнул на верблюда, точнее, на верблюдицу, ничего не высветилось. Верблюд, как верблюд. Верблюдица.

— Красавица в белых одеждах, — сказал Сакаяма, — это самая красивая верблюдица Летучих Шатров. По крайней мере в этом году.

— У них что, конкурсы красоты для верблюдов проходят? — спросил я.

— Именно. И ты видишь победительницу. Я чудом сторговался, чтобы нам ее продали за семьсот восемьдесят девять золотых.

— То есть, вы потратили все наши деньги, чтобы купить вот это?

— Да, и не благодари меня, мальчишка. Если Сакаяма дал слово — он его держит.

— Ладно, — вяло сказал я.

Все происходящие настолько меня вымотало, что я решил просто слепо довериться этой кривоногой свинье. Все равно других вариантов у меня не было. Прыжок веры в лапы кабана.

— Только где мы ночевать будем? И ужинать нам не на что.

— А это тебе что, не ночлег? — сказал Сакаяма, погладив Красавицу в белых одеждах по раздутому пузу. — Жаль, что не дойная, а то нацедили бы с нее молочка. Но и так сойдет, вино во фляге еще есть, карпа ты сейчас пожаришь…

Сакаяма швырнул мне утреннего карпа, и я со вздохом принялся разводить костер. К счастью, инспекторов пожарной безопасности в Летучих Шатрах не наблюдалось, святое право свободного человека жечь что угодно где годно никем не оспаривалось. Красавица изящно улеглась на траву и совершенно не возражала, когда мы, отужинав, привалились к ее теплому боку.

* * *

Антийские купцы раскинули свой лагерь с западного края Ленучих Шатров. От учгурского шатрострительства лагерь гостей отличался разительно. Вереница огромных пышных, белых, как гигантские безе, строений из плотного шелка. Антийцы тоже по большей части были в длинных белых одеяниях, а вот верблюды у них ни в какое сравнение с нашей Красавицей не шли: их шерсть была скорее кремовая с бурыми вкраплениями, ничего похожего на изящные завитки нашей верблюдицы. Да еще и одногорбые, мосластые, больше похожие на четвероногих птиц, чем на млекопитающих, зато высоченные, конечно. Мы, держа Красавицу под уздцы, стояли в стороне, чуть сбоку от утоптанного земляного помоста на который должны были выводить рабов во время аукциона. Купцы же расселись на огромных цветастых коврах прямо перед помостом. Пили чай, перекликивались со знакомыми учгурцами. Между ковров шныряли разносчики шербета и халвы. Все эти сволочи в тюрбанах были так приятно оживленны, как будто они симфонический концерт слушать пришли, а не живых людей покупать. Хуже всего, что среди неписей-покупателей я заметил несколько игроков. Неписи еще ладно, у них программа, что с них взять, но этих людоторговцев с игровыми плашками на груди прямо очень хотелось вздуть. Я оглянулся на Сакаяму. Что же, есть у меня интересное подозрение, что если не участником, то свидетелем справедливого покарания мне стать удастся. А то что-то мой спутник уже скоро сутки себя почти прилично ведет. Не к добру это.

Рабов, насколько я понял, держали в закрытом тряпками загоне за помостом, вроде как не хотели заранее товар показывать. Торги начались с продажи стариков и маленьких мальчиков. Дети выглядели такими же тупыми и равнодушными, как и взрослые, но все равно смотреть на это было очень противно. Мальчики уходили по полторы-две тысячи. Старики часто и до тысячи не дотягивали. Только парочку, (которых представили как искусных каллиграфов, опытных счетоводов и умелых торговцев) продали довольно дорого, тысяч за восемь каждого, кажется. Потом пришла очередь мужчин и юношей. Их выводили сразу по три-четыре человека, некоторое время расхваливали, тыкали пальцами в мышцы, заставляли приседать и поворачиваться, от ковров то и дело бегали шестерки, проверяли по поручению хозяев зубы у товара, пересчитывали пальцы. Кода на помост выгнали в числе прочих Гуса с Лукасем, я уже почти кипел. Вот честное слово, дай мне сейчас в руки кто-нибудь бомбу и скажи: «взорви тут все к чертям» — взорвал бы. Я кидал отчаянные взгляды на Сакаяму, но тот был безмятежен, гладил Красавицу по носу, подмигнул мне жирным тяжелым веком.

И Гуса за двендцать тысяч, и Лукася за девять купил тот мерзкий тюрбан в синюю полоску, который до этого приобрел чуть ли не половину всех рабов. Мне ужасно хотелось бы сказать, что это был прыщавый жирный урод, но нет — носителем тюрбана был исключительно холеный и смазливый молодой гад. Абу Салим Мурат ибн Мотах аль Зиноби.

— Сакаяма, — вцепился я в рукав военачальника, — давайте же сделаем что-нибудь!

— Подожди, — сказал Сакаяма, — сейчас ключи от ошейников передадут, ханская власть над ними исчезнет, вот тогда…

Я прямо подпрыгивал на месте от нетерпения, вытягивал шею и аж всхлипнул, когда увидел как аукционный служитель с поклоном протягивает работорговцу какие-то бумажки и тяжелую связку ключей.

— Немедленно прекрати щипаться, — сказал Сакаяма. — Я тебе что, служанка при харчевне?

— Простите, я случайно, это от нервов.

— Это ж разве нервы? — сказал Сакаяма, — вот сейчас сам увидишь какие могут быть нервы, всем нервам нервы!

С этими словами он вынул из-за пазухи голубой бутон и протянул его на ладони Красавице, которая с интересом его обнюхала и слизнула длинным трубчатым языком.

— Ну-ка в сторону, — толкнул меня Сакаяма.

Я полетел на землю. Красавица изумленно хлопнула огромными длинными ресницами, потрясла ушами, прислушиваясь к внутренним ощущениям, а потом затрубила. Не то, чтобы очень громко, даже нежно, почти приятно. Во всяком случае этот звук был куда нежнее и приятнее того рева, который раздался с другого края аукционной площадки от верблюжей коновязи. Десятки речных пароходов, собравшихся вместе, не могли бы так заполнить пространство ревом своих котлов.

Коновязь продержалась секунды три. После чего пара дюжин гигантских кораблей пустыни помчались на призыв Красавицы прямо по коврам, чайным сервизам и тюрбанам своих хозяев. Мало того, увлекаемый Сакаямой куда-то в сторону, я увидел как от Летучих Шатров, поднимая пыль до небе, к нам несутся другие верблюды, черные, а также лошади, быки, ослы, мулы и, по-моему, даже петухи и собаки. Шатры, сорванные с растяжек, превращались в грязные клочья под копытами возбужденных кавалеров прекраснейшей из верблюдиц. Куда делась сама прекраснейшая — я понятия не имел. Лично я бы на ее месте делал бы ноги в темпе вальса. Крики людей и рев животных, пыль и месиво окровавленных халатов, лиц и бород. Я задохнулся, когда увидел одного из работорговцев, лежавшего со сломанной шеей. Это же был непись, не моб. Конечно так ему и надо, но…

Каким-то чудом я не попал ни под верблюжьи копыта, ни под ножи охранников. Сакаяма сосредоточенно бил кулачищами по почкам уже валяющегося на земле Мурада ибн Мотаха.

— Чего стоишь?! — рявкнул он, — ключи у него бери!

— А как?

— Ты совсем дурной, парень?

— Извините пожалуйста, — сказал я Мураду Ибн Мотаху, наклоняясь к его запыленной голове и одновременно уклоняясь от скачущего через нас черного осла с красной пастью и болтающимся языком. — Извините пожалуйста, отдайте нам сейчас же ключи от ошейников наших друзей. Иначе мы прямо сейчас вас убьем и заберем ключи с вашего мертвого тела.

— Вонючая отрыжка шайтана! — прохрипел работорговец.

Видимо, он был сильным и мужественным человеком, если находил силы так цветисто выражаться, находясь в подобном положении.

— Мой друг никогда не останавливается, не достигнув цели, — сказал я. — отдайте мне ключи и вы спасете свою жизнь.

Хотел сказать «обещаю», но затем посмотрел на Сакаяму и на всякий случай ничего обещать не стал.

— На! Да пожрут гиены твои гнилые внутренности! Я клянусь, что разыщу тебя и скормлю тебе твои собственные кишки!

— Вряд ли получится, — сказал, я ловя тяжелую связку ключей, — ведь их к тому времени уже съедят гиены. Господин военачальник, может быть, мы уже пойдем разыскивать наших? Мне кажется, с него уже хватит, а одного меня, я боюсь, затопчут.

Сакаяма с явным сожалением отшвырнул измочаленного работорговца, и мы стали пробираться к площадке, куда сводили уже купленных рабов.

— Да что ты там валандаешься!? — заорал Сакаяма, глядя, как я пытаюсь подобрать правильный ключ к замку на ошейнике Лукася. — Сейчас тут будет половина стражников Шатров!

С этими словами он ухватил под мышки Гуса и Лукася и огромными скачками понесся в степь. А я припустил за ним.

Глава 14

Следуя за волочащимися ногами Лукася и Гуса, оставляющими в высокой траве широкие промятины, я каждую секунду ждал, что под лопатку мне врежется стрела погони. Почему-то был уверен, что нас преследуют все работорговцы Антии и все стражники Шатров. Но когда через четверть часа отчаянной пробежки я рискнул на секунду сбавить темп, оглянувшись, то моему взгляду предстала лишь пустая безжизненная степь с далекими дымками палаточного города на горизонте. Скорость, с которой передвигался Сакаяма, потрясала воображение, казалось, два здоровых мужика отягощали его не больше, чем месячные котята. А как можно бегать на столь коротких конечностях — я вообще отказывался понимать. Стараясь выровнять дыхание, я не мог обращаться с вопросами и междометьями к военачальнику, поэтому просто бежал, пытаясь очистить голову от мыслей, тем более, что все мысли в конечном счете сводились к одной: «боже, у меня ноги сейчас загорятся и отвалятся!».

Раз-два, три-четыре, держим ритм, работаем локтями. Вдыхаем при движении левой, выдыхаем при движении правой. На кочку не наступаем, лужу перепрыгиваем. Раз-два, три-четыре…

Длинна марафонского забега составляет, если мне не изменяет память, сорок два километра с хвостиком. Совершенно не помню за сколько времени ее пробегают чемпионы мира, но, полагаю, Сакаяма бы их сделал. Ну, и я вместе с ним, под его баффами. Если мы пробежали меньше сорока двух километров — можете меня пристрелить. По моим ощущениям, мы пробежали и все сто сорок два. Когда Сакаяма наконец остановился, я не смог прервать бег и вписался носом в его широкую спину, после чего упал и судорожно вцепился в пучки травы, потому что земля подо мной закрутилась, как карусель, а солнце свистнуло желтым мячом по горизонту и куда-то на всякий случай закатилось. В ушах звенели тысячи голосов. И это точно не были степные кузнечики.

— Че разлегся-то? — пнул меня Сакаяма, — До чего же хилый народец-то пошел, смотреть тошно!

Я со стоном сел. Сакаяма возвышался, держа каждой рукой за шиворот Гуса и Лукася, которые были похожи на поломавшихся роботов. Судя по их конвульсивным движениям, они пытались двигать ногами в сторону приписанного им системой нынешнего хозяина.

— Сейчас, сейчас, я подберу ключи, — пробормотал я.

— А оно тебе надо — те ключи подбирать? Уничтожь всю связку, пусть прочие рабишки тоже поразбегутся. И шевелись быстрее, пока я этим двум полоумкам по тыкве не надавал, дабы лежали смирно и не елозили тут.

Я извлек из инвентаря увесистый пук ключей и тупо посмотрел на него, после чего огляделся по сторонам. Чем и как тут можно уничтожить кучку крепких железяк? Наверное, можно было бы их расплавить, но где найти топливо для костра? И как нагнать температуру, достаточную для плавления железа? На всякий случай я уткнулся в свои навыки и ничего полезного там не нашел.

— Я жду. — с ужасающим спокойствием сказал Сакаяма.

Я еще раз огляделся, даже камешка в траве никакого нет, чтобы попробовать эту связку камнями побить.

— Уважаемый Сакаяма! Простите меня, тупого, но я не знаю как уничтожить эти ключи.

— О слабосильное племя, бесполезные носители мужских отростков! Ключи он не может поломать!

Сакаяма швырнул на землю Гуса и наступил на него ногой, чтобы тот не уполз. Протянул освободившуюся руку.

— Давай! И учись как это делается!

Нет, такому научиться я точно не смогу. Получив ключи, Сакаяма задрал голову, широко разинул пасть и подбросил связку так, что она в эту пасть и свалилась. Думаю, в этот момент я сам открыл пасть не менее широко, у Сакаямы выпучились глаза и страшно раздулся живот, после чего что-то в этом животе глухо взорвалось, а из ушей военачальника повалил дым.

— Что происходит? — застонал Лукась из-под мышки.

Я не успел ничего сказать, как Лукась вывернул голову, увидел меня, дико заорал, вывинтился на свободу и помчался по степи, а вслед за ним поскакал Гус, ужом выскользнувший из-под сапожка военачальника. А я устремился за ними.

— Ребята, стойте, не бегите! Вы куда?!

Черт, на мне же личина! Они-то видят злобного степняка, несущегося за ними с целью немедленного злодейского убийства.

— Гус, Лукась, это я!

Тут я споткнулся, потому что попал ногой в грязную, застоявшуюся в степи засыхающую лужу, и, набрав в ладони бурой вонючей воды, принялся судорожно смывать с себя личину. Не знаю, насколько это возюканье грязью по морде подходит под определение «смыть», впрочем, грязь сработала не хуже воды, так как обернувшийся Гус тут же затормозил и окликнул портье.

* * *

— И что вы совсем-совсем ничего не помните?

— Так, какими-то урывками, как в тумане, — ответил Лукась, хрустя пальцами и горестно рассматривая свои ногти.

— Ага, — поддакнул Гус, — как после хорошей пьянки, только без похмелья. Сперва шум, гам, копьем в кадык тычут, потом ты за нами бежишь. А как ты вообще степняком-то обернулся?

— Долго рассказывать.

— Нет уж, ты все же расскажи, — потребовал Лукась. — Откуда я теперь знаю, что ты — это ты, а не учгурский головорез, обернувшийся Нимисом.

— Зачем учгурскому головорезу оборачиваться мной? — удивился я.

Лукась подумал.

— Чтобы тайны всякие выведать, — нашелся он. — Вот скажи, какого цвета моя любимая пижама?

— Люк, я понятия не имею сколько у тебя пижам, и какие из них любимые, а какие нет. Спроси что-нибудь полегче, а лучше вообще ничего не спрашивай. Мы посреди Учгура, тут война где-то идет, за нами сейчас верховую погоню вышлют, а мы тут о пижамах беседуем. Давайте быстрее вернемся к Сакаяме… а где он?

— Что такое Сакаяма? — спросил Лукась.

— Свинья такая. Замаскированная, но не очень. Он же только что тут был!

Минут десять я бегал по степи туда-сюда, но военачальник как сквозь землю провалился. Дело принимало совсем дурной оборот. Найдя участок травы повыше, я затащил туда ребят, мы засели в этом не самом надежном укрытии и попытались разобраться с печальным положением наших дел. Выслушав от меня краткий пересказ событий последних недель, Лукась слегка пал духом. Особенно его возмутил тот кусок истории, в котором я поведал о собирании кизяка.

— Не вешай нос, Люк, все могло кончится хуже. Вас уже продали в Антию, и если бы не Сакаяма… нет, ну куда он делся!? Ладно, надо будет, сам нас разыщет. Только я теперь даже не знаю, что делать. Наверное, нужно как-то пробираться к нашей армии, но я не понимаю ни где мы находимся, ни где фронт. Даже где эти Шатры уже не скажу. Где-то там, — махнул я в сторону запада. — Гус, ты же мореход, неужели у тебя совсем-совсем навыков картографии нет?

— Ты уже третий раз спрашиваешь, — сказал Гус, жуя травинку, — я гребец, мое дело грести. Грести и канаты вязать. А куда плыть — начальство решает, не мое это дело.

— Хуже всего, что теперь, когда я смыл личину, а с вас сняли ошейники, мы для каждого встречного как враги будем отмечены. Мы же всем кланом на войну записаны.

— Ага, вызов судьбы «Месть Камито», есть такое. — сказал Лукась.

— Так что нам сейчас нужно днем скрываться, а передвигаться только ночью. Вот только бы знать, куда передвигаться-то. Хоть в какую сторону.

Я ударил кулаком по земле, потревожив скопище травинок. Созревшие колоски диких трав колыхнулись и вспугнули сидевшую на них бабочку. Та сделала круг над нашими головами и запорхала по своим бабочьим делам. Обернувшись перед этим на меня.

— Встаем, господа, — сказал я, — дорога не ждет!

* * *

— Я не верю, что за него дали на три тысячи больше! — возмущался Лукась, кивая на Гуся, безмятежно щурившегося на огонь костра.

— Да не кипятись так, Люк, — примирительно сказал я. — За меня наверное еще меньше бы дали. Гус вон какой здоровенный, потому и цена такая высокая.

— Не в одних мышцах дело! Ум, манеры, образование — все должно учитываться!

— Можешь отправляться в Антию и устраивать там революцию в работорговле, менять принципы ценообразования на рабском рынке.

— Все равно это возмутительно, — буркнул Лукась. — Любой человек в трезвом уме и здравом рассудке, оценивая нас с этим верзилой…

— Лукась, прекрати наезжать на Гуса, он не виноват что его больше ценят. И вообще час назад именно он шакалов отгонял, пока кое-кто по полю улепетывал.

Лукась презрительно фыркнул, но потом все же решил сменить тему.

— То есть, за время нашего отсутствия мы никак не продвинулись в нашем деле? Место происхождения сира Хохена до сих пор неизвестно?

— Как мы могли куда-то продвигаться, когда вас учгурцы в плен угнали? Главная задача после этого была вас найти и выручить.

— Не очень-то вы и торопились, я посмотрю.

Я решил не спорить. Зная Лукася, могу сказать, что он еще изо всех сил сдерживался, обнаружив себя бывшим рабом, лишенным всякого имущества. Я, честно говоря, боялся, что будет хуже.

— У вас все-все забрали?

— Ну да, — сказал Гус, — у хозяев полный доступ к инвентарю рабов.

— И «Вонючку» тоже?

Гус вздохнул.

— Ну, и ладно, — сказал я. — Пусть князь Жугар теперь на «Вонючке» плавает. Не переживай, мы еще лучше лодку купим.

— Да уж такой славный баркасик был, — сказал Гус. — привык я к нему.

— Может, — ответил я, — мы сейчас придем на фронт, встретимся в бою с Жугаром и выбьем из него наш баркас!

Конечно это я просто так сказал, для поддержания боевого духа, но в жизни всякое бывает.

— А нам обязательно с этим Жугаром воевать? — спросил Лукась. — Нельзя просто добраться до наших уважаемых соклановцев и аккуратно покинуть места сражений? Чтобы заняться наконец-то нашими делами.

— Теперь не знаю, — сказал я. — У нас же квест клановый. Как бы нам за дезертирство таких штрафов не понавешали, что сами потом рады не будем. И за войну особо не переживай, «Речные крабы» с обозом идут, а теперь, когда военачальник куда-то пропал, нас, может, на главное сражение вообще не позовут. Тем более, что свою лепту мы уже внесли. Рабов освободили, и много. Штук сорок, не меньше! — вспомнил я связку с ключами.

— А ты уверен, что мы сумеем войска противника обойти и прямо к нашим выйти? — спросил Гус. — То ты о картографии беспокоился, а тут идешь, как будто знаешь, что делаешь.

— Дорогу вспомнил, — ответил я.

Понимаю, что звучит глупо, дорог тут никаких и не было, но наши с бабочками дела никого не касаются — это я точно знал.

* * *

Проведя в пути двое суток, оголодав, покрывшись равномерным слоем грязи, чуть не став жертвой еще пары стай охамевших шакалов, сбив ноги и чудом не перессорившись, на войну мы опоздали. Бой произошел сразу в предгорьях, где конница Жугара поджидала льющиеся с гор знаменосным водопадом войска Камито, и, судя по количеству человеческих и лошадиных трупов, сражение было яростным. Квест оказался выполненным за несколько часов до того, как мы добрались до поля боя. Клан «Зеленый лист» имел теперь шестой уровень и четыреста сорок очков боевой славы.

Первыми, кого мы встретили из знакомых, добравшись до лагеря Камито, разумеется, был Сиборн, да еще и не один, а в компании Базиля Дево, забрыганного кровью так, что его золотой доспех превратился в бурый. А вот белоснежные одежды Сиборна ничуть не пострадали, только полы плаща чуть-чуть закоптились. Маги — они на первой линии не скачут, заменяют собой артиллерию. Очень мне не хотелось к нему подходить, тем более при Базиле, но мы уже давно рыскали по огромному лагерю, а наших так и не увидели. Базиль без Ланы, впрочем, повел себя почти прилично, только скривился, словно дохлятину какую увидел, но вообще ничего не сказал.

— Я знаю, — сказал я Сиборну, — что мы обещали не мозолить вам глаза, но у нас друзья потерялись. Они в Речных крабах, вы не знаете, случайно, где этот отряд?

Сиборн ответил, что ничего такого он не знает и знать не хочет, потом посмотрел на меня внимательнее и сказал, что напишет пани Софии. Достал почтовый ящик и быстро набросал несколько слов. Засунул конверт в щель.

— Эээ… — сказал я, — а в целом как прошла битва? Как Жугар?

— Пленен и ожидает обмена на пленников Камито.

Я не знал, что еще говорить. Стоял, ковырял землю ногой, как тупая первоклассница. Ненавижу такие моменты.

— Всех пленников не отпустят, — сказал я, — Жугар многих антийцам в рабство уже продал.

— Ах, какое горе! — фыркнул Базиль.

Казначей фиолетовых извлек из почтового ящика письмо.

— Вас ожидают на стоянке арьергарда. Это туда, — он махнул рукой, — километра два прямо у скал в ту сторону. Подходите к центру, к телеге, на которой навалены пустые бочки.

* * *

Никакой телеги с бочками искать не пришлось, нам бросились на шею и стали душить в объятьях еще до того, как мы добрались до первого заграждения из повозок. По законам жанра это вообще-то полагалось делать Еве, но она стояла поодаль с таким видом, как будто мы кругом перед ней виноваты и вообще нуждаемся в строгом дисциплинарном взыскании — зато Акимыч буквально хохотал от счастья.

— Живые, сволочи!! Совсем живые! Люк, дай еще раз чмокнуть твою кислую рожу! Ним, я знал, что ты сможешь! Ты гений, мужик! Утром, когда очки капать начали, я так Евику и сказал, не раскисай, это наши дерутся, точно!

— Какие очки? Мы ни с кем не дрались… Хотя, может, Сакаяма воевал, а на нас очки шли, раз мы в его отряде.

— А причем тут Сакаяма? — спросила Ева, которая, похоже, так пока и не определилась, что с нами делать — обнимать или отчитывать.

— Да мы его в степи потеряли пару дней назад, наверное, он к бою раньше нас успел.

— Как вы могли его потерять, если его дня три назад назад арестовали за то, что он одному из тюнагонов сапоги обблевал? Сняли с должности и сослали куда-то обратно, в деревню, а нас к кашеварному отряду приписали.

— Не понял. Мы же с ним вместе с горы упали, он со мной всю дорогу был….

— Не знаю, с кем ты был и куда падал, но эта пьяная бочка всю дорогу терлась при нас.

— Ага, — сказал Акимыч. — А еще он в котел с горячей кашей сел, крику было! А нам пришлось потом эту кашу есть, так-то! У вас пожрать, кстати, ничего не найдется? Тут ни за какие деньги ничего из нормального съестного не купишь, только каша просяная. Такая гадость!

— Ничего не понимаю… Это Сакаяма, получается, раздвоился? Такое вообще возможно? Он же верблюдицу околдовывал, в свинью превращался, карпов продавал…

— С тобой точно все в порядке? — озабоченно спросила Ева.

— Я не знаю, — сказал я, приваливаясь к высокому колесу повозки. — А где у вас эта просяная каша, а то у меня такие дебаффы голода и изнеможения, что я, наверное, сейчас сдохну.

* * *

Палатка! Милая родная войлочная походная палатка! Бульканье чайника. Жирное вареное, пахнущее дымом просо, полная миска. Вторая. Еще бы ванну принять, потому что умываться смоченной кипятком рубашкой — это хорошо, но недостаточно.

— … как грузы через мост смертников на себе таскать, костры разводить и котлы драить, так обозники — в первых рядах, да, Ев? а как питание — то по остаточному принципу.

Новостей у ребят особых не было. Они путешествовали через горы, боя тоже толком не видели, и пожалуйста, очень надо было им тот бой видеть.

— Я бы и рванул вперед, но мы ж на полдня, считай, отставали. Как подошли, так наши уже учгурцев добивали, нам сразу велели лагеря ставить. Я Еве говорю, не беспокойся, ребят вместе с прочими пленниками отпустят, Нимис тоже найдется, что с ним сделается, а она только ругается и псешит, и места себе не находит.

— Я просто терпеть не могу, когда все, абсолютно все выходит из-под контроля! — сказала Ева так недовольно, словно ее оскорбило предположение, что она могла из-за нас переживать.

— Такова жизнь! — философски заметил Акимыч.

— И что теперь? — спросил я. — Мы уже не в армии, видимо, война же кончилась, да? Возвращаемся в Камито?

— Не знаю, — сказала Ева. — Армия, думаю, тут еще будет долго лагерем стоять, обмены обговаривать, контрибуции всякие. А одни мы этим путем не пройдем, даже с Хохеном.

— Ага! — согласился Акимыч. — Ты бы видел, какие тут крылатые штуки летают, вроде, как люди, но с вот такенными носами и крыльями — лупят прямо с неба чем попало. А уж пещерные людоеды — такая дрянь здоровая! Я только трупы видел, но мне хватило! Ну, и обезьяны, конечно. От этих вообще житья нет, меня два раза камнями грохнули, хорошо при обозе жрец идет, воскрешает.

— При этом мы шли по уже зачищенной передовыми отрядами территории — одних нас в этих горах съедят моментально, — кивнула Ева. — Но сидеть тут пару недель, жевать эту дрянь — что-то не хочется. Да и зачем нам в Камито, нет там никаких зацепок, думаю. Я лично предлагаю завтра с утра отправиться к торговому тракту на Бахрэль. Война закончена, местное население к нам теперь должно быть нейтрально, караван найдем, а не найдем, то все безопаснее будет.

— А зачем нам в Бахрэль, это город?

— Да. И немаленький. Больше Камито точно, да еще и портальный. Поищем там каких-нибудь следов, а не найдем — так Бахрэль стоит на берегу Джанга, а Джанг берет свое начало от Гор Зеленого Тигра. И хотя я искренне надеюсь, что нам не придется тащиться в эти псячьи горы, но что-то мне подсказывает — нас ведет в тамошний знаменитый монастырь. И уж лучше путешествовать по реке, чем пытаться проделывать этакий путь на своих двоих.

— Только у нас баркаса больше нет, — сказал я.

— Попробуем найти попутный транспорт в Бахрэле или прямо там купим лодку. Какие-то деньги еще остались, хотя отныне я ввожу режим строжайшей экономии. Итак, кто поддерживает мой план? Возражений нет? Тогда отдыхаем, отсыпаемся и завтра выдвигаемся в Бахрэль!

Глава 15

Даже, когда люди живут в войлочных палатках, они не могут просто так взять, собраться и пойти по своим делам. Ева с Гусом и Лукасем с утра отправились по местным разносчикам-торговцам, которые тащились за армией, как шакалы за стаей львов, продавая солдатам всякую мелочевку типа соли, ниток с иголками и мыла, взамен же скупали по дешевке самый хлам из боевых трофеев. Наши бывшие рабы, босые, в тощих рубахах, не могли отправляться в поход, нужно было обзавестись хотя бы минимальным снаряжением — ботинками, куртками и одеялами, самыми прочными из возможных, по самой низкой цене. На нас же с Акимычем выпала честь сдать котел распорядителю обоза, оказывается, эти многоведерные дуры раздавались кашеварам не просто так, а за залог в сто золотых из их личных средств. Очень экономично армия Камито устроена. Здоровенный, покрытый пачкающийся сажей котел был отмечен как груз, поэтому в инвентарь его положить было нельзя, нужно было переть на себе. Сперва мы его кое-как попытались оттереть от сажи пучками сухой травы, смоченными водой из маленького ручья, но толку от этого никакого не было. Жирная, мажующаяся сажа сразу переходила на руки, потом на все остальное, и к концу процедуры омовения котла мы с Акимычем вполне годились на иллюстрацию к детскому стишку о черненьких чумазеньких чертятах. Терять в смысле белизны одежд нам было уже нечего, поэтому я ухватился за край тяжеленного котла, а Акимыч свой край просто надел на голову — разница в росте сказывалась.

— Осторожнее, ты чуть в лошадь не вписался.

— Ну, я же не вижу куда иду. Ты меня направляй!

— Я бы направлял, но ты прешь вперед, как трактор.

За этими пререканиями я отвлекся и не успел помешать Акимычу, семенящему под котлом, влететь в бронированного верзилу, невесть откуда взявшегося на нашем пути. Котел с блямканьем вписался по центру этой туши, туда, где коротковатая броня кончалась и местами между кольчужными цепочками виднелся вполне себе голый живот.

Дракон Ночи, воин меча сто тридцать восьмого уровня, покачнулся, взревел, одним махом поднял котел, запулил его на дорогу, пугнув бродящую там лошадь. Акимыча же воин, схватив за грудки, метнул, как щенка, в гору сломанных тележных колес.

Не знаю, что переклинило у Акимыча в голове, но вместо того, чтобы смирно заныкаться между колесами, он вытащил шпагу и с боевым довольно-таки неубедительным улюлюканьем помчался протыкать дракона. Я и вмешаться не успел, а Акимыч уже висел в воздухе, извиваясь, как гусеница, и хрипя, а дракон, держа моего друга огромной лапищей за горло, громко рассказывал каким карам этот задрипаный сопляк сейчас будет подвергнут, причем разрывание пополам еще смотрелось вполне невинно в общем списке обещанного.

— Эй ты! — раздался за нашими спинами звенящий голос, — отпусти его немедленно!

— А то что? — прорычал верзила, оборачиваясь.

— А то — я! — ответила Эллана Лана.

Здоровяк посмотрел на сто девяносто второй уровень Элланы, на стоящую за девушкой свиту из нескольких фиолетовых, после чего плюнул, швырнул Акимыча на землю и потопал по своим делам.

— Пошли, — сказала мне Эллана, — разговор есть.

— Сейчас, — сказал я, — нам сперва котел нужно сдать, залог за него забрать.

Эллана закатила глаза, дернула плечом, но всю дорогу шла за нами, пока мы тащили этот дурацкий котел к начальнику обоза. А потом ругались с ним, объясняя, что вот эта вмятина и вот эти царапины были на котле и прежде, но нас все равно оштрафовали на три золотых за небрежное обращение с вверенным инструментом.

— Все? — спросила Эллана, с отвращением глядя, как я черными жирными руками запихиваю девяносто семь золотых в кошелек.

— Вроде да.

Нас привели, насколько я понял, в личный военный шатер Элланы, но сесть на ковры не предложили и, в общем, правильно сделали.

— Что вы здесь делаете? — спросила Эллана.

— Какая вам разница? — прохрипел Акимыч.

Я толкнул его в бок, понимая, что неожиданно проснувшаяся в Акимыче воинственность сейчас не совсем уместна.

— Воюем, как и все.

— Ну, и как, много навоевали с сороковыми уровнями? Это вообще не вашего уровня контент, смысла нет никакого мелким в такое вмешиваться. Только ресурсы и время тратить. Ваш же здесь любая мышь соплей перешибет.

Акимыч заворчал что-то, намекающее на перспективу такой мыши умыться своей кровью. С чего бы это он так сегодня раздухарился?

Я уже запутался во всех секретах, тайнах и информации, которую нельзя разглашать, к тому же мало ли…

— У нас квест, нужно найти место, где родился Хохен, ну, наш рыцарь. Родился он где-то на Таосань, но где — мы без понятия.

Прозрачный взгляд Элланы-Ланы скользнул по мне.

— Попробуйте попасть в Храм Зеленого Тигра — это главный таосаньский информаторий.

— Спасибо, — сказал я, — мы, в общем, туда, похоже, и направляемся.

— Только идем совсем не в ту сторону, — хмыкнула одна из сидевших на ковре девиц.

— Так получилось.

— Квест на рыцаря у вас эпический? Топазовый? — спросила Эллана. — Вы, помнится, упоминали, что он золотой — опять наврали, видимо. Не мнись, я не пытаюсь выведывать ваши секреты, просто уровень этого вашего Хохена, необходимость атаки на другие кланы и, самое главное, как выяснилось, еще и трансконтинентальность — это очень пахнет эпиком. И я хочу сделать вам предложение. Так как эпик-квесты очень часто в финальной стадии требуют найма армии, то я готова буду обсудить такой наем нашего клана.

— Наем армии? — ошалело спросил я. — Да нам не на что никакую армию нанимать. И квест всего на четырех человек!

Тут уже Акимыч толкнул меня в бок, но я и сам догадался, что уже слишком распустил язык.

— Эпические квесты, — сказала Эллана, — делятся условно на политические и божественные. Божественные — большая редкость, а политические в девяноста процентах случаев ведут к большому сражению. Квест так и останется вашим — не беспокойтесь, но привлеченные войска тоже получают очень неплохие бонусы. И если вы рассчитываете на бастардов, то я бы на вашем месте сто раз подумала — они кинули вас с замком, прокинут и с квестом.

— За замок я хотел бы еще раз извиниться, — сказал я, — мы вовсе не собирались ничего такого делать, это случайно вышло.

По легчайшей дрожи, пробежавшей по лицу клан-лидера фиолетовых, я понял, что меня здесь по-прежнему очень и очень не любят. Когда меня в детстве привезли на море, я там видел живую чайку. Она села на парапет рядом с моим креслом и посмотрела на меня. Таких ненавидящих глаз я не видел ни до, ни после. Ну, до сегодняшнего дня. Хотя, может, я и придумываю, у Элланы характер вообще не очень приятный.

Хорошо, — сказал я. — если в квесте от нас потребуется армия, то… Я вообще не могу один принимать решения, другие члены нашего клана тоже имеют право голоса, но я передам ваше предварительное согласие.

— Ты клан-лидер. — В голосе Элланы было столько презрения, что его можно было оттуда добывать промышленным способом. — Твое слово должно быть законом для всех остальных!

Я проглотил неуместный смех и раскашлялся.

* * *

— Евик разозлится жутко, когда узнает, что ты за ее спиной с этой фифой терки трешь.

— Я клан-лидер, мое слово закон, — саркастически фыркнул я, — и почему «за спиной»? Сейчас мы придем и все ей подробно расскажем.

— Да? Тогда я, пожалуй, пойду погуляю. Что-то мне не хочется присутствовать при этом подробном рассказывании. Вот скажи, Ним, женщины же слабый пол, почему от них столько проблем? Встанет на хвосте, шипит, как змея, а ты не знаешь, что и делать. Знаешь, мне и от бандосов приходилось бегать, и от гопоты всякой, но никто в жизни не наводил на меня столько ужаса как Ангелина Викториновна — классручка у нас была в пятом классе. Блин, Ним, не поверишь, она мне до сих пор иногда в кошмарах снится. Как впялится в тебя, как попрет грудью, так коленки дрожат.

— Не знаю, — сказал я, — что-то биологическое. Сложные эволюционные тактики при контакте с потенциальными партнерами по спариванию.

— Это Ангелина Викториновна-то потенциальный партнер по спариванию? Ну, спасибо, Нимис, теперь у моих кошмаров будут новые серии.

— Но Евы ты зря боишься, — сказал я. — Она хороший человек, благородный.

— Да я не то, чтобы боюсь, это другое. Просто когда она психует — ужасно не по себе делается. А так-то она да — отличная девчонка. И ужасно умная. Мы с ней, когда вдвоем тут остались, нормально ладили, я ее прямо совсем зауважал — вот уж на кого можно положиться! Это важно, Ним, когда на девчонку можно положиться, может быть, даже важнее всего остального.

* * *

Девчонка, на которую можно положиться, действительно не пришла в восторг, услышав о предложении фиолетовых. Тем более настроение у Евы было и без того подпорчено жадностью бессовестных маркитантов, которые, по словам нашего казначея, ободрали нас как липку, пользуясь полным отсутствием конкуренции в здешних горах. Впрочем, основные уничижительные ремарки Ева адресовала не нам, а Эллане, которая напрасно пасть разевает на чужой каравай и своими загребущими руками лезет куда не просят, но она может повесить нос на квинту, потому что Ева предпочтет скорее рекрутировать армию северных людоедов, чем эту белобрысую шваль с ее выродками.

В общем, начало дипломатическому контакту было положено. Насколько я понял, Еву больше всего разозлило то, что Эллана через ее голову решила пообщаться с евиным личным движимым малоумным имуществом в нашем лице.

В Бахрэль со всеми этими хлопотами мы выдвинулись уже к полудню. Впереди шествовала Ева с посохом наизготове. Замыкал шествие Гус, которому приобрели порядком ржавое копье в два человеческих роста, он тащил его под мышкой и цеплялся эти копьем за все вокруг, потому что там еще какие-то крючья на конце были. Убирать копье в инвентарь Гус категорически не хотел, видимо, не понравилось ему шакалов пучками травы с комьями земли гонять. До тракта в Бахрэль — широкого, утоптанного, но совершенно пустынного — мы добрались под вечер. Я надеялся, что мы увидим вереницы караванов с удобными телегами и комфортабельными каретами, но надежды не оправдались, мы успели и поужинать, и лагерь организовать, а дорога оставалась все такой же безлюдной, а местность вокруг — словно вымершей, даже птиц никаких не было видно, даже сурков. Словно разработчики этой локации забыли нажать кнопку «Заселить территорию». Моя бы воля, я бы тут памятник возвел — каменную пирамиду с надписью «Самое скучное место в мире». Тем не менее, как положено в походе, мы договорились дежурить по очереди — кинули жребий. Мне выпало нести дежурство самым последним, перед общей побудкой — я не возражал. Спать уже ужасно хотелось. Растянулся на коврике в углу палатки, завернулся в одеяло, решил, что храп Гуса не самое страшное, что может случиться. Уставший от долгого похода человек заснет и под этот раскатистый рев… Особенно если как следует заправить уши под шапку и обмотать поверху сменными штанами. Интересно, а в Альтрауме существуют больницы для лечения храпа? Потому что это что-то ненормальное. Это явно какие-то проблемы с носоглоткой. Простудился он тут, что ли, раньше он, вроде, так не храпел. Нет, ну это невозможно! Лучше мерзнуть, чем такое терпеть, даже Сакаяма был потише. Сгребя коврик в охапку, я выполз из палатки, убрел шагов за двадцать, нащупал более или менее ровную ямку в земле, забился в нее, засыпался тряпьем и, наконец, блаженно отрубился.

Сперва мне показалось, что я проснулся от холода, морозостойкость — морозостойкостью, но реально у меня иней на ресницах был — осень брала свое. Потом я понял, что происходит что-то странное. Степь вокруг ожила, словно бы тени мелькали в предрассветном сером тумане, словно бы травы шуршали, словно бы тихо лязгало осторожно несомое оружие. Нет, это точно не сонный бред!

— Тревога!!! — заорал я.

И степь в ответ взорвалась воем и улюлюканьем. Палатка невдалеке затряслась, костер вспыхнул и померк, словно в него уронили, сбив, дозорного. Низенькие дергающиеся фигурки завыскакивали из высоких трав, а в меня вцепилось сразу несколько десятков маленьких, но крепких ручек. Я сообразить ничего не успел, как меня перевернули, ударили о землю и потащили куда-то вниз лицом.

* * *

Не знаю, что это за существа. Спросить у ребят я не мог, так как рот мой был заткнут кляпом, как у торгового чучела. Стянутые травяными веревками мы валялись кучей у дороги, пока эти полукрысы-полумакаки растрясали нашу палатку, с досадой рассматривали чайники и одеяла, многоголосо вереща что-то явно разочарованное. Хрен вам, а не мешки с товарами — злорадно подумал я. Определялись эти выродки как «бхэку», и я без понятия что это такое. Судя по дротикам и копьям со вполне металлическими наконечниками они были не только разумные, но еще и типа цивилизованные. Хотя по поведеню этого не скажешь. Бхэку прыгали, чеслись и кувыркались, как настоящие обезьяны. Одежду их составляли бусы и пояса из травы — последние имели чисто декоративный характер, так как ничего особо не прикрывали, хотя прикрывать было что. Может, и правильно, что в Альтраум до восемнадцати лет не пускают. Уровни у этих мобов были не самые высокие, от девяностого до сто двадцатого, но, конечно, никакого шанса с ними справиться у нас не было, даже если бы травяные веревки были чуть менее прочными. А они были очень прочными. Как я ни пытался хотя бы узел на руках разорвать, но стянуто было крепко.

На шум и гам к дороге подтянулся Хохен — наша единственная надежда. Бхэку его словно и не видели, а, может, и на самом деле не видели, кто знает какие у них там программы. Может, они только на игроков и неписей реагируют. Жаль, что Хохен такая тупица, наделал бы сейчас из этих макак винегрет, но нет — топает туда-сюда по дороге бессмысленно, пыль поднимает. Солнце уже поднялось, и было видно как бхэки делят добычу. Делили они ее, как кретины. Разодрали и палатку, и одеяло, растаскивали клочки войлока и шерсти. Чайник прицепил себе на пояс, похоже, местный вождь — толстый такой, мордатый.

Потом пришла наша очередь. Бхэку накинулись на нас с тем энтузиазмом, с каким, судя по роликам, толпы штурмуют торговые центры в начале рождественских распродаж. Одежду с нас сорвали, разодрав на лоскуты, а Гусово копье было вручено все тому же уроду с чайником. Евиного посоха я не увидел, видимо, ночью она благоразумно держала его в инвентаре. Вождь довольно заухал, схватил копье лапами посредине и запрыгал туда-сюда боком, побивая то одной, то другой стороной копья воображаемого противника под одобрительные визги голозадых подданных. Хорошо еще, что набедренные повязки тут содрать нельзя, а больше ни на ком из нас ничего не оставалось, если не считать веревок с кляпами. Хохен, дебил ты железный, ну что ты там лязгаешь бессмысленно? Не видишь, что твоих хозяев и, можно сказать, товарищей обирают? Бхэку столпились вокруг нас, переговариваясь и о чем-то ожесточенно споря. Через несколько мгновений я с ужасом понял что они делают, тыкая в нас когтистыми пальцами и хватая за живот и ноги. Эти сволочи выясняли — кто из нас будет жирнее и питательнее, по всему выходило, что в соревновании лидировали Гус и Ева. Меня с Акимычем сразу презрительно отодвинули в сторону, к нам после недолгой дискуссии полетел и Лукась, а вот Ева с Гусом заставили бхэку разделиться на два лагеря. Судя по жестам, нямканью и облизыванию, первая партия стояла за то, что женское мясо будет нежнее и филейнее. Оппоненты же их держали за фаворита Гуса с его объёмом и массой. Они что, реально нас тут жрать будут?! Я заелозил по земле, как червяк, но проклятые веревки не поддавались. Если так, то пожалуйста, пусть это будет Ева! пожалуйста, пусть это будет Ева! Как только они ее зарежут, очнется Хохен, а Ева ничего, воскреснет, делов — то… Нет, конечно это ужасно и больно, но Ева в отличие от Гуса бессмертна, так что пусть это будет Ева!

Увы, но победила вторая партия — первым решили сожрать Гуса. Его потащили за ноги к уже разведенному костру.

Глава 16

Конечно, Альтраум — это мир, в который люди приходят играть. Они ищут приключений, всяких ужасных опасностей, славы, опыта и наград, а спокойно посидеть дома за чашечкой чая они и в реальности могут. Поэтому не приходится удивляться, что даже, казалось бы, самый безопасный уголок тут может в любую секунду превратиться в арену драматических событий. Нельзя же давать игрокам скучать, правда? А вот я ужасно, ужасно хотел бы как следует поскучать, но меня-то никто не спрашивал. Расслабился, решил, что главные неприятности позади? На вот тебе толпу обезумевших людоедов! А сейчас эти людоеды убьют Гуса. Этот, который слева от вождя, уже и нож достал размером с кочергу. И они Гуса зарежут, сожрут и ничего им за это не будет, поскольку Гус у нас в квест не вписан, Хохен за него мстить не будет.

Все эти мысли пронеслись в голове примерно за миллисекунду, а я тем временем изо всех сил старался что-то сделать. «Что-то сделать» с крепко стянутыми руками и ногами довольно затруднительно, но ничто не мешало мне буравить взглядом вынесенные на панель быстрого доступа навыки. Большинство навыков требуют участия рук, задействования ингредиентов, либо оружия, но у меня есть и такие, которые можно активировать и одной силой воли, если, конечно, ты это умеешь. Я не умел. То есть, иногда умел, но выходило один раз из десяти: тут концентрация требуется и правильный настрой, а тренировался я редко, привык все пальцами нажимать, думал, и так сойдет. Кретин! Сейчас же я безуспешно пытался повесить «Приворот» на утырка с ножом. И то, что я страшно дергался и спешил — совершенно не помогало.

Не моргать, не жмуриться, ни о чем постороннем не думать. Приворот! Приворот! Приворот, я сказал! Я могу нажать эту чертову кнопку!

Каким-то чудом картинка навыка все-таки просела под моим умеренно требовательным взглядом, и от костра донесся возмущенный вопль оскорбленного в лучших чувствах людоеда. Не захотел он, видите ли, в меня влюбляться, дикое чучело. Ну, давай, давай, несись ко мне, дорогой! Прирежь меня немедленно! Пусть Хохен разнесет вашу братию по кочкам.

Вместо того, чтобы пронзить мне грудь кинжалом, привороженный, лопоча что-то на диких децибелах, начал изо всех сил меня пинать. Метил он в основном в живот и в голову, и от особенно смачного пинка меня аж перевернуло, так что я успел заметить странный сгусток прозрачного, но переливающегося воздуха над Акимычем, который лежал рядом и выглядел до крайности изумленным. А еще у него щека была так смята, словно на ней кто-то стоял большой лапой, вряд — ли из-за кляпа так перекосить могло… Я вгляделся, пытаясь сквозь текущую из рассеченной брови кровь рассмотреть, что происходит. Но тут щека Акимыча приняла прежнюю форму, а сам он выпростал вперед руки, с которых свисали разлохмаченные куски веревок. Тут от костра послышались вопли, и пинающий меня урод отвлекся от своего занятия, куда-то энергично поскакал. А Акимыч, вытащив из инвентаря шпагу, принялся поспешно перерезать на мне веревки. Неудобно это шпагой делать, у него ножа что ли нет? Когда я сумел вытолкнуть кляп и сесть, то увидел, что вождь бхэку с исключительной скоростью удаляется от своих подданных, уносимый в зубах … не знаю что это …похоже на помесь гигантской пантеры с медоедом. Пантера огромными скачками бежала по степи, таща в пасти сплюснутого вождя и уводя за собой извивающуюся вереницу бхэку, а мы с Акимычем поспешно освобождали соклановцев.

— Быстро руки в ноги и бежим! — заорала Ева, только избавившись от кляпа.

Вскочила и упала, ну, понятно, ноги затекли от тугих веревок, я сам пока еле ползал, подвывая от щекотки в конечностях. Но как могли мы все-таки побежали. Голые, чумазые, в набедренных повязках и сильно прихрамывающие — представляю как это со стороны смотрелось.

На ходу проверил инвентарь, черт, штаны остались на месте ночевки! Из одежды только две последние рубашки. Одну надел на себя, не останавливаясь, вторую отдал Лукасю, так как Ева уже облачилась во что-то типа пончо. Гус и Акимыч так и бежали в набедренных повязках, но ничего, эти ребята на такие пустяки внимания не обращают. Я постоянно оглядывался, но бхэку видно не было. Эх, жаль, что с нами Сакаямы нет, кто бы он ни был, но баффы у него отличные. Жаль, что над этой свиньей я не властен и не могу призвать его нам на помощь.

Дорога делала поворот у большой кучи камней, которая, наверное, воображала себя горой, и когда наш голозадый отряд завернул за этот каменистый холм, то нашим глазам предстала сидящая посреди дороги пантера-медоед, которая вылизывала поднятую вверх заднюю лапу. Закончив это занятие, животное взглянуло на нас зелеными очами.

— Привет, — сказала пытающаяся отдышаться Ева, — к тебе можно так и обращаться — «Серая Плесень»?

Пантера поднялась на задние лапы, взвыла с явной мукой, пошла трещинами, из содрогающегося тела вывешивались наружу окровавленные ошметки плоти, потом втягивались обратно… Я отвернулся. Ненавижу эти друидские штучки! Когда звуки чудесного превращения стихли, я снова взглянул на нашего спасителя. Высокая девица с грубоватым лицом, бесцветные волосы заплетены в толстую косу. Похоже, впервые клан «Зеленый лист» собрался на Таосань полным составом.

— А бхэку не вернутся, пока мы тут стоим? — спросил я.

— Не, — ответила Серая Плесень, — они очень заняты, хоронят то, что осталось от их вождя. Ну, как хоронят, вертела они уже приготовили.

* * *

— Что значит, откуда я тут? — удивилась Серая Плесень, шагая рядом с Евой и засунув руки чуть не по локти в карманы длинной замшевой куртки, украшенной сложной вышивкой. — Как квест военный клану дали, так и попросила варлока портануть меня в Беловодье, а оттуда лодочники привезли. Воинская слава на дороге не валяется, квест приличный, чего мне в замке-то сидеть, когти полировать. Смотрю — вы в обозе, в левом каком-то отряде, меня не узнаете, ну, и ладно. Прибилась к передовым отрядам, хорошо так поохотилась, плюс почти пятьсот очков личной воинской славы. Слышу, в Бахрэль собираетесь, ну, думаю, меня не приглашали, так я в хайде за ними пойду. Присмотрю одним глазом за дорогими соклановцами. А в Бахрэле как раз у портала отмечусь, раньше меня туда не заносило, тоже дело.

— А разве тебя не Шутка послал за нами следить? — спросил я.

Серая Плесень фыркнула.

— У Шутки и без вас дел хватает, следить еще за вами… Вы ему замок на тарелочке поднесли и гуляйте. Свободные люди в свободной стране.

— А я тебя помню, — сказал Акимыч. — Ты вчера утром на камнях у ручья сидела, когда мы котел отмывали.

— Да я так-то все время рядом была, — сказала Серая Плесень. — Думала, все-таки соизволите заметить бедную девушку.

— Так как никто из моих товарищей, — сказал Лукась, — так и не сообразил поблагодарить вас, уважаемая, за спасение, то позвольте это сделать мне — за всех остальных. И прошу простить мой неподобающий вид, но вам и самой известны обстоятельства нашей встречи.

— Ага, — сказала Серая Плесень, — пжалста.

— Нет, правда, спасибо! — подхватил слегка устыженный я. — Хохен не вмешивается пока кого-нибудь из нас не убьют, и наш друг действительно мог погибнуть.

— Ну, — сказала Серая Плесень, — это, конечно, нужно было додуматься тащить мелких неписей на военный квест в локацию сто двадцать плюс. Это прямо открывает новые горизонты в понятии дружбы.

— У нас есть причины это делать, — холодно ответила Ева.

— Не сомневаюсь, — ответила друид и какое-то время мы шли молча.

Я размышлял — нужно ли предлагать Серой Плесени и дальше путешествовать с нами. Хотя какой ей в этом смысл? Квестом мы все равно поделиться не сможем, оплатить ее помощь нам нечем, да и то, что она является в общем-то надзирательницей за нами от бастардов, тоже забывать не стоит. То ли в способности друидов входит телепатия, то ли случайно так совпало, но еще через минуту Серая Плесень сообщила: «Не бойтесь, я к вам в компанию так-то не навязываюсь. И дальше таскаться за вами не собираюсь. Доведу до Бахрэля, отмечусь там, в Ся-Мин портанусь и домой первым кораблем».

— В наш замок, — сказала Ева.

— Да не…что мне там делать, репу сажать?

— Десятая луна уже, — сказал Лукась, — кто же в такую пору репу сажает?

— В любом случае у меня дела и поважнее репы найдутся. Так что расслабьтесь, ваши делишки меня не интересуют.

— У нас действительно есть дела в Таосань, — вмешался я, чувствуя надвигающийся конфликт, — и, к сожалению, на ограниченное число участников. Но мы очень благодарны тебе, не знаю что бы мы без тебя делали.

Мне показалось, что меня приветливо ударили по шее невидимым пушистым хвостом.

— А в кого ты превращаешься, кстати? — спросил я, — То ли большая кошка, то ли кто-то типа росомахи, как этот зверь называется? Вот с нами друид был на Шаме, тоже из ваших, он волком оборачивался, кажется, или очень крупной собакой. А ты кто?

— Без понятия, — сказала Серая Плесень, — форма лазутчика-убийцы. У каждого оборотня она своя.

— И как, — спросил Акимыч, — круто друидом-оборотнем играть?

— Никем другим не играла, сравнивать не с чем. Но если решишь менять класс, учти, что врагов придется есть. Ртом. Пить их кровь и все такое. Некоторых это расстраивает. Особенно когда они пытаются откусить кусок огненного элементаля, например.

— Да не, — сказал Акимыч, — мне и фехтовальщиком нравится. Хотя друиды-оборотни крутые! И лечат, и калечат, и невидимками ползают. А еще бегают как маунты почти!

— Да, — смягчившись, сказала Серая Плесень. — Для игрока-одиночки отличный класс. Но не без своих минусов. Например, если хотя бы раз в три дня не постоял под живым деревом — все параметры режутся на девяносто процентов.

— Ого, — сказал Акимыч, оглядываясь, — а кусты не подойдут?

— Нет, кусты не подойдут. Но тут какие-никакие деревья все же можно найти, а вот в пустынях Антии, на ледяных островах, да и на пустошах Риверры вы друида-оборотня не встретите. Да и вообще друидам там делать нечего. Все равно, что русалкам на горе. И в морских сражениях от нас толку немного. Конечно, с такими ограничениями мало кто готов играть, какой бы великолепный класс ни был.

— А если носить с собой дерево в горшке? — спросил я.

— Да, — сказал Лукась, — у меня, например, была милейшая пальма.

— Так и делаем, — кивнула Серая Плесень, — кланы в походах с грузами таскают такое. Тем более живое дерево всем друидам приличные бонусы дает, не только оборотням.

— Ага, — хихикнул Акимыч, — а для русалок и сирен аквариум с собой переть.

— Нужна тебе будет русалка на каком-нибудь боссе, попрешь и аквариум, — флегматично хмыкнула Плесень. — А то, что для прохождения Эльварины, скажем, тебе нужны повозка тухлого мяса и куча башмаков девяностого размера тебя не смущает?

— Наверное, смущало бы, — сказал Акимыч, — если бы я знал кто такая Эльварина и как ее проходят.

— Эльварина не кто — а что. Город это потусторонний. Населен человекообразными насекомыми.

— А зачем человекообразным насекомым ботинки девяностого размера?

— Да там последний босс — таракан, ему последний удар только ботинком нанести можно, весь рейд вооружается — и вперед!

— Прикольно! — восхищенно вздохнул Акимыч.

Судя по выражению его лица, он уже вовсю сражался в неведомой Эльварине и под восхищенные крики забивал боссов гигантской обувью. Интересно люди устроены, можно подумать, ему здесь приключений мало. Меня бы вот в эту Эльварину и на веревке не затянули.

На первом привале мы перебрали инвентари и кое-как соорудили для нагих собратьев сложные костюмы из одеял и запасных евиных платьев. Даже Серая Плесень выдала нам пару теплых носков и полотенце. Единственный плюс от встречи с бхэку был в том, что мою антиментальную шапку они тоже сняли и разодрали в клочки. За все это время мое ментальное сопротивление возросло всего на две единицы, но ничего, как-нибудь проживем.

На следующее утро нам удалось столкнуться с караваном, выходившим на тракт с бокового пути, и даже экономная Ева ничего не имела против того, чтобы купить нам места в арбе по семьдесят золотых. Она, конечно, выжидательно посматривала на Серую Плесень, явно надеясь, что та предложит сама оплатить свой проезд, но Серая Плесень предпочла Евиных взглядов не замечать, а открыто требовать с нее денег было как-то неловко: спасительница все же.

* * *

— С Тадж-Махала содрали, — со знанием дела сказала Ева, придирчиво разглядывая царский дворец в Бахрэле, — один в один же!

— В Тадж-Махале никто не живет, — сказал я. — Это же могила, вроде. И уж точно они там подштанники сушиться из окон не вывешивают.

— Это не подштанники, — сообщила сидящая у моих ног Серая Плесень. По городу она предпочла разгуливать в звериной форме, по ее заверениям, это было лучшим средством от карманников. — Эато флаг гордого царства Бахрэль. Белая хоругвь с золотой звездой.

— Ааа, так это звезда, — сказал Акимыч, — а я уж подумал…

Что он подумал осталось неизвестным, так как площадь огласили зычные крики стражников.

— Всем лечь ниц! Всем закрыть глаза!

— Слепым предъявить жетон слепого!

— Прекрасная Ар-Будур возвращается из бани! Посмевший бросить взгляд на царевну будет ослеплен!

— И получит жетон!

— Черт знает что! — сказала Ева, растягиваясь на камнях площади. — Какое счастье, что мы играем на Трансильвии!

— Не скажи, — прошипел Акимыч с другого бока. — В Трансильвии тоже вельможи всякое творят. Знаешь, например, чем прославился господарь Радомежский?

— Не знаю и знать не хочу. Все нормальные люди этот Радомеж за семь верст кругом обходят. И вообще Император туда давно должен был послать вразумляющее войско. Потому что просто неполиткорректно: с какой стати всюду нормальные аристократы, а в славянских землях — псих беспредельничает?

— Как же хочется посмотреть на принцессу, — пробормотал Акимыч, — отвлеките меня чем-нибудь, а? Когда знаешь, что чего-то совсем нельзя, то прямо ужасно хочется.

— Принцесса как принцесса, — сказала Серая Плесень, — толстая, с глазами и в шароварах.

Мы скосили глаза на друида. Та и не подумала ложиться мордой вниз, сидела, как ни в чем не бывало.

— А что? — спросила она, — Я неразумное животное, мне можно.

— Как-то это несправедливо, — сказал Лукась, — оборотням можно смотреть на царственных особ, а всем остальным сразу жетон. Почему у нечисти должно быть преимущество над добропорядочным гражданином?

— А с чего это друиды нечисть? — спросил Акимыч, — очень даже чисть! Они служат Юнну-Оленю, а он один из светлых богов.

— Да, — сказала Серая Плесень и похлопала Лукася лапой по голове, — мы с тобой еще побеседуем, мой дорогой искусственно-интеллектуальный соклановец, о богословии и правилах поведения в обществе. А также о том, кто на самом деле нечисть, а кто в отличие от этих некоторых последние три дня регулярно умывался.

— Видели мы, как и чем ты умывалась, — сказал Лукась, — Ой! Ухо-то зачем?..

— Прости, — мурлыкнула Серая Плесень, — коготь случайно зацепился. Все, можете вставать, двуногие. Уползла ваша широкозадая красота в свой дворец. Давайте-ка двигать на портальную площадь, а то все эти прелести востока мне порядком в зубах навязли. Только сперва на аукцион заглянем, а то я лоханулась, без портального свитка прибыла, думала, в Камито куплю, а там аукцион на замке.

Аукцион мы покинули, сверкая новыми белоснежными одеждами. Ева оптом купила нам самые дешевые шаровары из отбеленного хлопка, такие же рубахи и еще парусиновые туфли с плетеной из веревки подметкой. Аж по золотому на комплект расщедрилась. Сделав привязку к порталам Бахрэля, мы попрощались с Серой Плесенью — не то, чтобы со слезами, но стояли вокруг нее до последнего, чтобы убедиться, что друид действительно портанулся.

— И хорошо, — сказала Ева, глядя на последние искорки осыпающиеся после вспышки портала, — конечно, она очень вовремя появилась, но все-таки никому из бастардов веры нет и быть не может. Тем более тем, которые могут вокруг невидимками ходить, подслушивать и разнюхивать. А теперь предлагаю отправиться к Джангу и выяснить заранее, как там с кораблями до Зеленого Тигра. И не забудьте, нам еще здешние храмы обходить, Хохена показывать и вопросы задавать.

— Не похож он на местного, — сказал я. — Латы у него, конечно, странные, но в Камито они смотрелись даже уместнее, чем на Трансильвии, а тут — совершенно другой стиль.

Ева пожала плечами.

— Сколько тысяч лет назад он жил? За это время что хочешь могло поменяться, не говоря уж про стиль. И раз уж мы здесь, нужно все вероятности проверить. Надеюсь, эта принцесса не слишком часто в бани ходит, а то в ваших костюмах сейчас точно не стоит по грязной мостовой елозить.

Глава 17

Прежде, нежели мы дошли до порта, Ева дернула меня за рукав и неестественно бодрым голосом громко объявила, что нам-де надо срочно обсудить одно очень важное секретное обстоятельство, после чего нас быстро затолкало в небольшую харчевню по пути, и мы устроились в маленьком зале, где оказались единственным посетителями. Не успели сесть, как Ева вытащила из инвентаря алый веер, быстро раскрыла его, явив взорам грубо намалеванную на коричневой бумаге морду дракона с вытаращенными глазами, после чего с треском хлопнула веером по ладони, закрыв его, — от веера рванулись прозрачные спирали радужного света, брызнули по стенам и растеклись по ним, истаивая.

— Ну, вроде мы одни, — сказала Ева, внимательно оглядывая зал.

— Это что такое сейчас было? — спросил Акимыч.

— Амулет открытия сокрытого. Невидимок обнаруживает. За сто золотых и всего на пять применений — грабеж!

— Ты Плесень что ли искала? Ну, извини, это уже паранойя какая-то. Ты же своими глазами видела, как она портанулась.

— Ага портанулась в Ся-Мин, прыгнула там в портал и через пять минут вернулась обратно. Или подручный ее какой проследил куда мы направились и дал сигнал, что можно двигать обратно, садиться нам на хвост со всеми удобствами.

— Зачем бы ей это делать? — пожал я плечами. — Я понимаю, эпические квесты, секреты, все дела, но в Альтрауме секрет на секрете едет и секретом погоняет — за всеми не набегаешься.

— Ты не понимаешь, — сказала Ева, — эпические квесты — это страшно жирный кусок. Топ-кланы бьются за доступ к ним, а мы тут впятером расхаживаем с эпиком под мышкой, аппетиты дразним своими жалкими уровнями и общей неприкаянностью. Будь бы я главой бастардов — сто пудов к нам кого-нибудь приставила аккуратненько следить. Вот скажи, чего она в хайде за нами в Бахрэль ползла? Подошла бы открыто, сказала бы так и так, пойдемте, составлю вам компанию.

— Повезло нам, что зверюга невидимой была, — сказал Гус, вытаскивая из поднесенной служителем корзинки лепешку, посыпанную черным кунжутом. Ну, надеюсь, что кунжутом. — Зарезал бы меня этот огрызок плосконосый, как пить дать зарезал бы!

— Может, и повезло, но расслабляться не будем, — сказала Ева, раздирая свою лепешку. — Отныне все важные разговоры — только при соблюдении условий безопасности.

— А как понять, — спросил Лукась, — какие разговоры у нас важные, а какие нет?

— Хороший вопрос, — сказала Ева, — настолько хороший, что я не знаю на него ответа. Поэтому просто предлагаю поменьше разговаривать, особенно на улице. И помнить, что кругом если не враги, то уж точно не друзья. Что накуксились, дорогие мои? Добро пожаловать в мой мир!

— И ладно, — сказал Акимыч, — нужно молчать — будем молчать, ничего страшного, я люблю молчать!

— Да ну?

— Просто редко удается, — пояснил Акимыч

* * *

В речном порту я все-таки выбил себе право немножко порыбачить, пока остальные шлялись по конторам и лодочникам. Клевало плохо, за неполный час поймал трех серых лупоглазых рыб, похожих на сумеречных вуалехвостов, и одну гнилую челюсть небольшого, но явно хищного неизвестного животного. Бежать на аукцион выяснять цены на челюсти и вуалехвостов было не с руки, поэтому весь улов я отправил в мутные воды Джанга — все равно добыча не выглядела как что-то, на чем можно разбогатеть. Наши вернулись, Ева еще издалека выглядела раздосадованной. Даже походка у нее была сердитая.

— Приплыли, — злобно сказала она, — путь по реке закрыт. В Друпаде сейчас восстание и корабли туда не ходят, а дальнейший путь на Пандар, куда нам и надо, вообще взят под контроль какими-то речными пиратами, которые с некой местной армией союз заключили и сейчас уничтожают все, что движется по Джангу, дабы в осажденный Пандар оружие и провизию не подвозили. То есть, на маленькие лодки особого внимания не обращают, а вот рейсовые корабли с середины лета по Джангу больше вообще не ходят.

— Ну и пусть, — сказал я, — все равно мы хотели сперва по местным храмам походить, священников порасспрашивать.

— Хочешь поржать? — сказал Акимыч, — в Бахрэле нет священников, вообще. Там храм речной в конце пристани стоит, мы туда зашли — оказывается, у них храмы царь строит и содержит, люди туда сами ходят и как хотят молятся. Только пустота и коврики внутри.

— Может, взамен какие-то советы мудрейших есть, школы ученых… — растерянно сказал я.

— Может, и есть, — сказала Ева, — только посмотри, пожалуйста, какая у тебя репутация с Бахрэлем.

— Никакая, — ответил я, проверив вкладки.

— Вот именно. С нами тут даже стражники разговаривать не будут. Ладно, торчите пока тут, а я в реал, проверю кое-что. Запрос на открытие капсулы мне только что подтвердили, постарайтесь, чтобы за час, пока меня не будет, с вами ничего не стряслось.

— Ну нормально, — сказал Акимыч, глядя на таящую Еву, — она, значит, в реал, а мы тут торчи на солнцепеке. Могли хотя бы договориться встретиться в той же харчевне. Чаю бы попили…

Осень, и правда, не чувствовалась в солнечном Бахрэле, у меня даже нос успел слегка обгореть. Мы перебрались под раскидистое, противно попахивающее какой-то тухлятиной дерево у заколоченной досками билетной кассы и уселись там на каменную скамью, поросшую разноцветными лишайниками и каким-то особенно солнцестойким мхом — сухим, рыжим и пушистым. Хохен слонялся туда-сюда по набережной, а за ним по пятам бежали несколько местных дворняжек, поджимали хвосты, вытягивали шеи, нервно принюхивались, но благоразумно не решались облаивать подозрительную железяку.

— Может, лотерею устроить благотворительную? — сказал Акимыч.

— Ты вообще о чем?

— Ставим его на площади, вешаем ему плакат «Угадайте где я родился, принесите доказательство», победитель получает целого барана или что-то в этом роде.

— Тебе солнцем голову не напекло? — заботливо спросил Лукась, — Что в этой идее благотворительного и где тут лотерея?

Акимыч ненадолго задумался.

— Не знаю, а как еще такое можно назвать?

— Бессмысленной тратой времени и излишним привлечением к нам внимания, — любезно подсказал ему Лукась.

— Интересно, — сказал я, — А сам-то Хохен знает где он родился?

— Предлагаешь его допросить? — спросил Акимыч.

Из-под досок на кассе виднелась грубо намалеванная карта Таосань, и мы какое-то время развлекались, выкрикивая Хохену названия с нее.

— Кхонг!

— Пхенг!

— Тонада!

— Вуси!

Собаки отвечали нам ворчанием, а Хохен никак не реагировал. Я уже почти было решил идти снова закидывать удочку, но тут из воздуха вывалилась Ева.

— Диспозиция такова, — сообщила она нам, — Джанг действительно сейчас закрыт для регулярного судоходства, но на мелких лодках, джонках всяких и ладьях люди как-то пробираются к Пандару. В Бахрэле нам ловить нечего — город страшно репутационный. Квестов на репутацию множество, но выполнять их нужно месяцами, чтобы с тобой хоть какие-то местные неписи согласились нормально контактировать. Кстати, самая популярная связка репутационных квестов начинается с этой психованной царевны — если на нее все-таки посмотреть, то тебя тащат в местную темницу, и чтобы спасти свои глазоньки ты начинаешь выполнять поручения и совершать всякие идиотские подвиги. Полное прохождение цепочки рассчитано недель на семь, после чего к тебе начинают относиться с симпатией. Удовольствие дорогое и муторное, но эта цепочка потом дает целое дерево возможностей, на нее завязано множество сценариев. Сочная довольно штука, я у нас на Трансильвии такого и не помню, чтобы любой нуб сразу имел шансы на такое плотное вхождение в игру — территория города вполне подходит для пятидесятых уровней и большая часть цепочки может выполняться мелкими соло. В любом случае, нас все это сейчас не касается, у нас другие задачи. А вообще не зря говорят, что в Таосань и в Антии игру выгоднее начинать.

— И чего мы тогда делаем? — спросил Акимыч.

— Чего-чего… следуем намеченному плану. Идем на аукцион, покупаем за самые маленькие деньги самую большую лодку и машем веслами до полного упоения! Если у кого есть какие другие варианты — я послушаю. Нет предложений? Почему я не удивлена?

— На пятерых плюс Хохен, — сказал я, — да еще и в долгое путешествие — лодкой за маленькие деньги не обойдешься. Это минимум такой же баркас нужно, как у нас был.

— Значит, — сказала Ева, — покупаем баркас. Интересно, а Хохен не может за нами по берегу побежать?

* * *

На Бахрэльском аукционе в разделе малого водного транспорта баркасов не обнаружилось. Сплошные джонки, бунэ и еще какие-то дау. Имея лишь самое смутное представление как выглядит азиатский корабль, я готов уже был взять что попало, но потом пересмотрел список еще раз и таки увидел невесть откуда здесь взявшийся баркас. Семьсот голды однако, впрочем, ладно.

— И даже не думай Гус, что я отдам тебе его на панель. Капитаном сделаю, а свиток пусть останется у меня.

Мы вернулись к причалу, чтобы опробовать покупку. Я разместил свиток в панели транспорта и уже приготовился ввести его название, но необходимости в этом не оказалось.

— Ну, здраствуй, давно не виделись, — сказал я «Вонючке».

— В принципе, вполне логично, — сказала Ева, осматривая «Вонючку» словно бы принюхивающуюся к водам Джанга своим тупым пооблупившимся носом. — трофеи в Учгуре продали по дешевке небось, кто-то из умных торговцев догадался прихватить свиток по пути в речной город… Я вот что думаю, чего нам дальше тут валандаться, давайте сразу же и отправимся к Зеленому Тигру. Прямо сейчас.

— Снарядиться все равно нужно, — сказал Акимыч, — какую-никакую провизию собрать. У ребят ни одеял, ничего, ни плащей даже на случай непогоды. Пара сотен же у нас еще найдется?

— Пара сотен, может, и найдется, — сказала Ева, — но только если все ваши покупки встанут дороже пятидесяти, я серьезно рассержусь. Хватит, привыкли шиковать — гостиницы… рестораны. Берем муку на хлеб, будем печь сами в дороге. Ним ловит рыбу, немножко соли, так и быть, приобретем. Чай можете купить — он тут недорогой, а вот про кофе пока забудем. Мяса я сама постараюсь набить по дороге. Локации тут, конечно, и для меня высоковаты, но если осторожненько… Воду будем пить из реки! Мы в игру вообще за приключениями пришли или как?

— Холера и дизентерия, — сказал Лукась, — это, конечно, замечательное приключение.

— Никто не мешает эту воду кипятить, — отрезала Ева, — чайник у нас есть.

— Ну, раз чайник есть, — кивнул Акимыч, — то, считай, в любую дорогу мы готовы. Ев, а если совсем небольшой мешочек сахара…

* * *

Деревья по берегам на третий день нашего пути стали больше похожи на клубки змей, чем на растения. Гигантские, зеленые — не разобрать корни или ветки — извивались, тянулись к воде, полоскали копны своих щупалец в редких волнах. Тяжелый удушливый запах лился из этого непролазного сплетения, расстилался над водой, заставляя слезиться глаза и наполняя каждый вдох маслянистым ароматом разложения.

— Хороший вроде чай был, — сказал Акимыч, — а все равно как помоев нахлебался.

— Ты посмотри, какая вода зеленая, тут, наверное, слой ила метров пять в высоту, а то и десять. Ясно, что пахнет.

— Вообще такие запахи считаются целебными, — ответил Лукась, сидящий на носу и пытающийся зашивать белую рубаху черными нитками — других у Евы не нашлось. — Особенно хороши они для слабогрудых, у нас в Развиле болезненные дамочки ходили над навозными кучами дышать по осени. Для них там коврами лесенку застилали.

— Ничего, — сказала Ева, — это самая узкая часть Джанга. Уже завтра, если не путаю, мы выйдем на простор, где от берега до берега километра три, не меньше.

— Да, — сказал Гус, переступая через ноги Хохена и закрепляя парус в новом направлении, — вроде, ветерок есть, а течения словно нет. И хорошо, что нет, нам же проще против него идти. Но так-то смерти здесь много, потому что жизни очень много. Ишь, как корни-то змеятся, словно живые. А вон у бревна слева прямо будто глаза.

Не успел он произнести эти слова, как огромное зеленое бревно, покачивающееся в воде, с плеском выбросило в воздух бесконечно длинную морду усыпанную бесчисленными треугольными зубами. По размерам бревно было чуть ли не больше «Вонючки», и наш общий крик был более, чем оправдан. Чудовище, определившееся как «гавалус гребнистый», элитная тварь сто пятидесятого уровня, недолго думая, пошла на таран. Каким-то чудом Ева, заведшая песнь ветра, успела выгнуть парус в другую сторону, и «Вонючка», совершив сложный кульбит, на несколько сантиметров разминулся с кошмарными челюстями. Ева речитативом гнала песнь ветра, Гус грохнулся на скамью, схватившись за весла, мы кое-как вывернули нос в обратном направлении и минут через семь гавалус оставил попытки догнать баркасик и поближе познакомиться с его пассажирами. Бледный Лукась, не глядя, взял у Акимыча протянутую фляжку и сделал несколько глотков.

— Никогда не думал, — сказал он, вытирая рубахой губы, — что сочту это рисовое пойло — уместным напитком.

— Из них, кстати, отличные чемоданы шьют, из таких вот гавалусов. Подумай об этом, Люк, и взбодрись.

— Предлагаю перебраться к другому берегу и тихо пройти там на веслах, — сказала Ева, — не может же у этой твари быть агро-радиус на всю реку.

Все оказалось еще хуже. Наученные вдохновляющим опытом, мы уже смотрели на воду во все глаза и издалека насчитали не менее шести подобных бревен, в шахматном порядке нежившихся в водах Джанга.

— Теперь понятно, — сказала Ева, — почему на форуме было указано, что для одиночного прохода желательно человек десять, уровней сто двадцать пять плюс. Не знаю, как далеко тянется этот крокодилий патруль, но мы тут не пройдем.

— Если что-то не придумаем, — сказал Акимыч.

— Думай, — кивнула Ева, — я пока вижу, что нам надо искать место, где можно сойти на берег, не увязнув в этих непроходимых джунглях, а сойдя, пытаться найти дорогу посуху, причем, чтобы нас там тоже не съели. Как любили говаривать наши бабушки — миссия невыполнима.

Мы стояли на якоре у берега, строя козни против гавалусов.

— А если мы его приворотом выманим, ты, Ев, его заморозишь…

— Я не заморожу сто пятидесятую элиту, — сказала Ева, — я — воздушник! Могу заставить его полевитировать секунд десять на одном месте.

— Он наверное ужасно удивится чувству полета, но наврядли это испортит ему аппетит, — сказал я.

— А как ты того, в пещере, Ним? Помнишь, ты рассказывал? Может, придумаем какой-нибудь яд?

— Мобы к большинству обычных ядов иммунны — напомнила Ева.

— Жаль, что у нас взрывчатки нет, да?

— Чтобы была взрывчатка, нам нужен игрок с инженерным классом, другие этими взрывчатками и пользоваться-то не могут, если, конечно, не хотят красиво самоподорваться.

— Давай ты мной полевитируешь, я их всех на себя натравлю, они меня сожрут, а Хохен их потом пербьет!

— Ага… а потом ты воскресаешь на кладбище километрах в двухста отсюда, мы тебя ищем, забираем и когда мы сюда вернемся, все крокодилы уже воскреснут и будут ждать нас с нетерпением. К тому же левитация другого игрока — та еще веселуха неконтролируемая, вероятнее всего я тебя просто всажу вниз головой в здешний ил.

— А если бы мы знали кто из них самка, то Нимис мог бы ее приворожить, — не унимался Акимыч.

— Даже не думай, — возмутился я.

— Изнасилование Нимиса шестиметровой влюбленной крокодилицей…, я прямо это вижу! — сказала Ева.

— Пожалуйста, не надо ничего такого видеть, меня это смущает.

— Ну, ребята, что вы такие унылые? Давайте думать! Давайте пробовать! Допустим, если взять веревку…

Что Акимыч собирался делать с веревкой мы так и не узнали, потому что реку огласил отчаянный визг. По Джангу мчалась совершенно крошечная, чуть больше тазика лодчонка, в которой стоял кто-то в развевающихся голубых одеждах. Судя по звукам, этот кто-то был женского пола — мужские связки на такое просто не способны. Лодку увлекало за собой нечто, скрытое под водой и тянущее туго натянутую бечеву. Когда процессия подлетела к «Вонючке», бечева со звоном лопнула, из воды взметнулся большой серебристый хвост, который вильнул и скрылся в глубинах Джанга, а лодчонка взлетела в воздух, перевернулась, зачерпнула боком воды и тут же пошла ко дну, оставив на поверхности отчаянно барахтающийся ворох синих тряпок, расплывшийся вокруг тонущей, как гигантский цветок. Мы с Гусом одновременно вскочили, перешагнули борт лодки и упали в воду. Плавал я уже почти не хуже, чем он, а думать о скверных привычках гавалусов сейчас был неподходящий момент.

Глава 18

Сплавал я все- таки не зря. Пусть голубую утопленницу выловил и загрузил в лодку Гус единолично, зато я подхватил ее шаль, уже уплывающую по течению пузырем, словно прозрачная медуза. «Вонючка» не был просторным судном, и приобретение нашим обществом нового участника, да еще такого мокрого и взволнованного, поимело известные последствия: на баркасе начались кутерьма и толкотня. Кто-то лез за чем-то горячим, кто-то за сухим, кто-то ругался, наткнувшись на шип хохенского наплечника. Я остался сидеть на борту, откуда открывался неплохой обзор на спасенную. Она уже приходила в себя, приподнялась, положив головку на колено Гусу и ухватившись изящной ручкой за штанину Лукася. Красивая барышня, если вам, конечно, нравится, когда у женщин большие черные глаза, маленький ярко-алый рот, белая кожа, черные как смоль, густейшие волосы и фигура как гитара. Непись, естественно. Имя «Джанга» — это в честь реки, что ли?

— А у тебя имя в честь реки, да? — спросил Акимыч, протягивая барышне дымящуюся кружку.

— О да, в честь реки. Я — дочь рыбака.

Голос необычный. Казалось бы, очень высокий и звонкий, как маленький колокольчик, но при этом на такой глубокой бархатной подложке, с грудной хрипотцой.

— Наш народ живет от реки, и многие из наших женщин носят это имя в знак благодарности Джангу за все, что река дает нам. Вы, наверное, интересуетесь моей историей?

Мы все тут же страшно заинтересовались. Хотя история, если честно, не оказалась слишком захватывающей. Папаша много раз говорил своей маленькой красавице Джанге, чтобы та не думала брать лодку, привязывать к ней тугое вервие, надевать на крюк сердце ягненка и идти ловить Серебряного Старика, рыбу, давно разорявшую отцовские верши. Поэтому Джанга, разумеется, дождалась, когда папаша уедет продавать улов, взяла лодку, это самое вервие, ну, и дальше как полагается: Серебряный Старик оказался рыбой слишком большой и упрямой, вытаскиваться из воды не пожелал, а вместо того устроил красавице Джанге знатную экскурсию по водам одноименной реки, экскурсию, результатом которой мы могли полюбоваться воочию, А теперь отец вернется из города и будет бить красавицу по голове бамбуковой палкой за погубленные лодки, крюки и вервия. Мне казалось, что для дочери рыбака на Джанге уж слишком много прозрачных шелков, золотых браслетов и колец, но кто знает… будучи сам рыбаком, могу засвидетельствовать, что доход это ремесло иногда приносит немаленький. Тем временем Джанга начала расспрашивать, куда мы направляемся и, услышав про Пандар, выразительно ахнула и тут же прикрыла ротик звенящими золотом ручками. Такое поведение, естественно, вызвало новые участливые расспросы, и Джанга, очаровательно смущаясь, поведала нам, что именно в Пандаре сейчас находится звезда ее сердца, возлюбленный юноша с которым Джанга обручилась под баньяном и с которым готова была бежать от строгого папы, но превратности войны, суровый надзор и прочие тяготы нелегкой девичьей участи препятствуют ей немедленно метнуться серой цаплей к своему возлюбленному соколу.

Имя сокола при этом состояло из такого числа согласных, что я бы не взялся его выговаривать даже за хорошее вознаграждение. Как-то очень быстро было решено, что раз уж Джанга была нами спасена, то теперь нам и долженствует доставить ее прямиком в Пандар, в объятия этого логопедического ужаса. Все ждали квестовой таблички, но нет, ничего такого. Впрочем, я уже знал, что это еще ничего не значит, скрытые квесты и без табличек часто прекрасно обходятся.

— Только как мы тебя провезем, — сказал Акимыч, — мы пока не знаем. У нас пока есть некоторые сложности с крокодилами, то есть с этими… гавалусами.

— О! С этим черным порождением злых вод?

— Ага, именно с ним.

— Ну, — сказала Джанга, — это несложно. У нас в деревне любой ребенок, научившийся ходить, умеет усыпить гавалуса песней.

— Да, — сказал Акимыч, — вот идея петь им нам в голову как-то не приходила.

* * *

Наверное, с точки зрения гавалусов Джанга пела даже очень хорошо. Прямо видно было, как у каждого из них по очереди удовлетворенно закатывались блестящие шары глаз, перед тем как пресмыкающееся блаженно погружалось в темные воды. Я же, признаться, подумал, что подобные звуки уместнее всего издавать, когда тебя по голове бьют бамбуковой палкой, но, конечно, вслух я ничего подобного не говорил. Тем более мелодия была ничего такая, веселенькая.

Гава-гава-гава!

Алус-алус-алус!

Иди в свою постель,

На мокрую постель,

Глубокую постель,

Плыви скорей отсель, да-да-да…

Джанга еще и пританцовывала на корме. Стукала в доски босыми пяточками, крутила косами, как плетями, плечами подергивала, развернув ладони вверх. Акимыч тоже начал слегка пританцовывать, но, увидев взгляд Евы, заложил руки за спину, встал смирно, но все равно слегка насвистывал.

Гава-гава-гава!

Алус-алус-алус…

Ева переползла через Хохена и встала рядом со мной.

— Чудесненько, — сказала она, — теперь, когда у нас на лодке собрались все кошмары Болливуда, я, наконец, чувствую, что жизнь нашего клана вернулась в привычную колею. А то последнее время уровень идиотизма не достигал должного накала. Надеюсь, ты в эту-то хоть не влюбишься? Ну, ладно, ладно, извини. Я не хотела бередить твои чувства, просто обстановка располагает. Жаль, что квестов за весь этот цирк не выдают.

— Может, — сказал я, — она тут по сценарию появляется, когда низкоуровневые игроки не могут этот участок реки преодолеть.

— Может, и так, — кивнула Ева, — кстати, даже очень похоже. Например, перед Глазовым, где по нубскому квесту нужно целебные шишки больной сове в гнездо отнести, там одна елка всегда специально падает, чтобы ты по ней мог к гнезду забраться, но если ты старше пятнадцатого уровня, то изволь уж сам карабкаться. Интересно, а что будет, если мы, пройдя эту крокодилью засаду, просто бросим дамочку в воду и поплывем себе спокойно дальше?

— Я бы не стал этого делать.

— Да шучу я, шучу. Просто тут и так повернуться негде.

Вскоре после того, как мы благополучно убрались подальше от гавалусов, заросли по берегам драматично изменились. Зеленые переплетения тугих стволов сменились совершенно мертвыми на вид странными деревьями, чьи золотисто-коричневые искривленные стволы прорастали кривыми отростками-обрубками бесформенных ветвей, так что и на лес это было вовсе непохоже. Так мог бы нарисовать лес слепой человек, никогда в жизни не видевший дерево. Шишковатые пористые гиганты были окутаны облаками темного оранжево-желтого дыма, да и воздух над рекой скоро наполнился крошечными невесомыми оранжевыми пушистыми шариками, которые колыхались в пространстве, не подчиняясь, казалось, ветру, а следуя собственным медлительным путям. На моих глазах несколько десятков таких шариков вдруг слетелись, слепились воедино и опустились на нижнюю планку паруса. Оранжевый комок дернулся, пошел буграми, приобрел форму и затвердел. Невероятно! На фоне парусины сидела самая настоящая стрекоза, только совсем маленькая и оранжевая. Подняв новорожденные крылья, она поймала ими порыв ветра и унеслась вместе с ним.

— Это же морфодриады! — сказала Ева, — Потрясающе! Я про них читала, но, мне казалось, что это антийское чудо природы.

— А что такое морфодриады и кусается ли оно? — спросил Лукась, уворачиваясь от очередного оранжевого комка, пытающегося пристроиться на его голове.

— Могут кусаться, еще как, — сказала Ева, — да ты не переживай, эти же еще совсем маленькие. Лес морфодриад — один на весь Альтраум. Это организмы, которые могут принимать вообще любые формы, какие они увидят и какие им понравятся. Правда, только один раз, сразу после рождения. Теперь вот этот жук, — сказала Ева, глядя на оранжевого рогатого жука, решительно шагающего по изгибу уключины, — будет расти и расти, и, если он не погибнет, то достигнет размеров, может, и лошади, а когда придет его час, он вернется сюда, в родную рощу, и либо сам превратится в такое дерево, либо прилипнет к уже существующему, высохнет. и из его тела вырвется новое облако спор морфодриад.

— Да, — сказала Джанга, — сейчас время цветения живых джунглей, это происходит два раза в год, весной и осенью. Такие дни считаются священными.

— Если они могут любые формы принимать, какие увидят и какие им понравятся, — сказал Акимыч, — они могут, например, в Лукася превратиться? В маленького такого…

— Вообще они и в дракона могут слепиться, — сказала Ева, — если я ничего не путаю. Но не думаю, чтобы Лукась мог кому-нибудь так уж понравиться…

— Они могут стать и людьми, только на вид, конечно, — сказала Джанга, — и, чтобы они не взяли ваших обликов, закройте свои лица.

Сама она подняла с плеча выловленный мною, уже высохший платок и закуталась его прозрачной тканью.

— Да я не против, — сказал Акимыч, — пусть берут мой облик, если захотят, даже смешно будет.

— Твой облик, — сказала Джанга, — непригоден для долгой жизни здесь. Разве ты желаешь зла этим солнечным малюткам? Им, чтобы выжить, нужны быстрые крылья или крепкая чешуя, а не твои бесполезные ноги и руки.

— Чего это бесполезные? — возмутился Акимыч. — Как чай кому-то заваривать, так мои ноги-руки очень даже полезные!

— Никогда не надо заваривать чай ногами! — наставительно сказал Лукась, поспешно завешивающий лицо рубашкой.

«Как вы мне все надоели!» — хотелось сказать мне. «Как я вас всех люблю!» — хотелось сказать мне. Раздираемый этими противоречивыми чувствами, я извлек из грузового отсека «Вонючки» сеть-подсачек и, нахлобучив ее на голову, защитил свой неповторимый облик от незаконного копирования. Действительно, не хватало мне тут еще выводка Нимисов Динканов, бестолково шлепающих по берегам и изнывающих от бестолковости своего существования. Пусть лучше летят свободными стрекозами, жучками, бабочками…, кстати, о бабочках, давненько я их что-то не видел…

* * *

Следующая неделя странствия прошла на удивление мирно и благопристойно. Акимыч с Евой надолго уходили в реал, Джанга отлично умела спать в позе лотоса на корме, а мы с Лукасем и Гусом вполне комфортно растягивались на полу баркаса, не особо заботясь об управлении им. Джанг с послушностью умной кобылы, казалось, сам нес наше судно, не прибивая его к берегам и не разворачивая по течению. Гус объяснял это какими-то встречными потоками, которые нам удалось оседлать, но я так и не понял, как это работает. Днем я большую часть времени ловил рыбу, краем уха прислушиваясь к тому, как Лукась делится с Джангой, Гусом и Хохеном своими взглядами на мироустройство и правила поведения в нем, а Джанга взамен потчует его бесконечно долгими повествованиями о неких царях древности, которые постоянно то кого-то рожали, то кого-то убивали, то проигрывали в кости царства и, в общем, вели себя, как дураки, но на то была их царская воля.

Грузовые отсеки «Вонючки» постепенно наполнялись рыбой, в том числе явно деликатесной, которую я надеялся продать в Пандаре, — если уж город лежит в долгой осаде, то, наверное, цены на провиант там должны быть хорошие. К сожалению, многие здешние рыбы длительному хранению не подлежали, таких я отпускал обратно или жарил всей компании на завтрак, обед и ужин. Джанга, однако, рыбу не ела, что для дочери рыбака, на мой взгляд, было довольно странно, жевала какие-то желтые фрукты из своего инвентаря. Вообще не нравилась мне эта рыбачка. Нет, она была красивая, добродушная и неназойливая, но иногда я ловил на себе ее неожиданно тяжелый и даже словно бы жестокий взгляд — так что даже мороз пробивал. Хотя когда у человека настолько чернющие глаза, то в них что угодно может привидеться.

* * *

Корабли-то я увидел еще издалека. Мы бросили якорь и стали размышлять, что делать. Так как ни Евы, ни Акимыча в игре не было, груз ответственности, положенный единственному реальному хомо сапиенсу, я ощутил в полной мере. Когда я уже принял волевое решение немедленно сдать назад, уползти из зоны видимости чужих судов и дождаться возвращения Евы, выяснилось, что размышлял я слишком долго. Одно из суден ощетинилось десятками весел и направилось к нам с такой скоростью, что стало ясно — встречи не избежать.

— Куда и зачем идете?! — заорали с борта метров за пятьдесят.

Игроки. Не знаю, хорошо это или плохо. Приглядевшись, я понял, что команда все-таки смешанная. На веслах сплошь неписи, а вот в числе командного состава только люди с плашками игроков.

— Мы к Пандару идем! — крикнул я, — меня туда по квесту послали. Пропустите нас, пожалуйста!

Тем временем мы сблизились и стало понятно, что командует тут все-таки игрок. Хохочущий Дракон, сто тридцать шестой уровень, странствующий монах. Остальные игроки уровней на пятнадцать поменьше, кстати.

— Ты нормальный? — спросил Дракон, — куда ты на сороковом уровне приперся? И что за странные неписи с тобой?

— Говорю же, квест… серебряный. Долгий и очень нудный.

— Вали отсюда, — сказал Хохочущий Дракон, — проход в город закрыт, тем более для тех, кто с квестами. Нам тут никаких сюрпризов не нужно. Давай, давай, прикажи своим уродам быстро грести отсюда, пока вас всех не перестреляли.

— Но…

— Я что, непонятно говорю? Эй, Хо, всади-ка в него стрелу для лучшего понимания.

— Ребята, — негромко сказал я своим, — быстро ложитесь за Хохена, быстро!

После чего изо всех сил заорал Дракону.

— Не смей мне указывать, жалкий мерзавец!

Ну, и все, и чернота.

А куда деваться было? Я прямо увидел на лице Дракона разгорающееся желание убивать, и не факт, что сперва они не пришибли бы кого-то из наших. Свободная боевая зона же, режь кого хочешь, большой соблазн…

Оказавшись на кладбище, я удовлетворенно охнул призрачным шепотом. Прямо на берегу оно было, вода к самой ограде подступала, ее и сквозь барьер смертного тумана было видно. А, значит, я по-любому сумею разыскать «Вонючку», если это та река, конечно, и если я соображу в какую сторону по берегу идти, и если догадаюсь, на каком я берегу — не, ну это я, наверное, сумею понять по солнцу и по течению.

Как следует пострадать топографическим кретинизмом мне, правда, не пришлось. И минуты не прошло после моего появления в месте упокоения, как кладбище наполнилось кучей призраков. Как бы теперь так воскреснуть и быстро удрать, чтобы им не попасться? За своих ребят я так-то не очень беспокоился. Неписей, действительно, сложно быстро убить, а вот толпа озверевших игроков может доставить мне много неприятностей. Я прижался к самой кромке тумана, потом понял, что выдаю себя этим, снова метнулся в кучу безымянных безликих призраков и стал нервно следить за таймером. Минута у меня приблизительно будет, Хохену же еще добраться до их корабля надо было. Секунд тридцать уж точно в запасе. А они, может, и не поймут, что я тоже тут. Или вдруг повезет, и они решат, что я из игры вышел. Берега тут плохие, заваленные горами прелой листвы и древесины, не больно-то побегаешь. Наверное, разумнее всего будет в воду нырнуть, плаваю я очень даже быстро. Но в воду прыгнуть я не успел. Как только, воскреснув, я выскочил за ограду, меня ухватили за рукав. Ева. И Акимыч. И Хохен.

— Так и знала, — сказала Ева, — что тебя нельзя одного оставлять.

— Нужно быстрее убегать, — сказал я, — сейчас тут воскреснет толпа пиратов, или кто там они, которых Хохен в капусту порубил.

— А, ну это пожалуйста, — сказала Ева, — если им так понравился этот процесс, могут повторить. Ну вообще нормально? Захожу в игру, полный рот воды, все орут, щепки от кораблей летят. Идиотка эта синяя на берегу танцует.

— Где наши неписи? — спросил я.

— Не дергайся. Надежно спрятаны. Тебя бы тоже лучше бы куда-нибудь услать, но ладно, прорвемся.

Глава 19

Первым возродился не Хохочущий Дракон, а заторможенный и растерянный непись-гребец, который опасливо взглянул в нашу сторону и отошел подальше, к лесу. Значит, они там на контракте, это очень хорошо. Стать причиной истинной смерти пары десятков неписей мне бы не хотелось. Потом воскрешенные посыпались один за другим… Они вываливались с кладбища и сбивались в кучку, которая стояла, с отвращением глядя на нас, но никаких попыток вступить в контакт не предпринимала. Наконец, появился и предводитель речных пиратов. Что же, нужно отдать должное Хохочущему Дракону, держать себя в руках он умел: подошел к нам спокойно, без криков и оскорблений.

— И что это за тварь? — спросил он.

— Квестовая. Я же сказал, что я на квесте, что не надо мне мешать.

— Какие, однако, интересные серебряные квесты раздают нынче мелким нубам…

Цепким взглядом он обшарил наш маленький, но сплоченный коллектив.

— Мы можем двигаться по своим делам, или вы и дальше… намереваетесь чинить нам препятствия?

Нет, все-таки Хохочущий Дракон не был идеальным образчиком сдержанности — уж слишком сочно он объяснил нам — куда мы можем двигаться. После чего сплюнул мне под ноги, махнул своим головорезам, и пираты, бросая малоприятные реплики в нашу сторону, удалились гуськом по тоненькой тропинке, идущей от кладбища вдоль берега. Все же хорошо, что у нас есть Хохен.

Когда последний из речных флибустьеров скрылся в зарослях, Ева достала волшебный веер и проверила на вшивость полянку перед кладбищем. Радужные всполохи заскользили по траве и вдруг взлетели на невидимый купол, который пузырем расползся по мохнатой лужайке справа от кладбища. Купол треснул, как перезревший фрукт, и явил нам Джангу с Гусом и Лукасем.

— Что же, чисто! — удовлетворенно констатировала Ева, — А теперь, — повернулась она ко мне, — я все-таки хочу узнать, какого лешего ты все это тут устроил?

— Что я устроил?

— Великую Речную Резню у Пандара, блин! Зачем ты напал на два боевых корабля!?

— Я не нападал, это они напали!

— Да ну? Гус, Лукась, и ты, идите сюда. Расскажете еще раз — как было дело?

— Господа пираты решительно потребовали от нас убираться прочь, — сказал Лукась, разглаживая мокрые манжеты, — уважаемый Нимис вступил с главарем в конфронтацию, Нимиса убили, а сир Хохен…

— Все, хватит, спасибо. И вот я спрашиваю, Ним, тебе что, делать больше нечего было?

— Не кричи на меня, — сказал я, хотя Ева вовсе и не кричала, Просто у нее вид был такой, будто она кричит, а голос при этом — довольно тихий, хотя и зловещий. — Не собирались они нас никуда отпускать. Сказали завернуть назад — но ничего бы не изменилось, если бы мы послушались. Только хуже бы получилось. Этот Дракон смотрел на нас, как на халявный боевой опыт и развлекуху, я же видел, даже если бы мы немедленно развернулись, нас бы атаковали в спину, а у нас неписи, и я не мог рисковать.

Ева внимательно посмотрела мне в глаза, потом вздохнула.

— Может быть, ты и правильно сделал. Но как жаль, что меня там не было.

— Да, тебя там не было.

— Ну, знаешь! Только не надо меня в этом обвинять! Невозможно двадцать четыре часа в сутки всемером торчать в этом тазике! Мы для вашего же удобства из игры выходили — если ты думаешь, что мне так нравится глотать эту вшивую кишку и слоняться по Варшаве, не зная куда себя деть…

— Ну, — сказал Акимыч, — в любом случае с тазиком покончено.

— Это почему?

— Потому, что пираты успели запустить в наш транспорт бочонком с зажигательной смесью, — сказал Лукась, — мы чудом не обгорели.

— Да, — сказал Акимыч, — «Вонючка» полыхал, как свеча до неба. Я когда зашел, он уже догорал. Я Евику так и сказал, давай, вернемся в игру, что-то у меня сердце не на месте — прямо интуиция сработала.

— А как ты ей это сказал? — не понял я.

— Так мы же в чате-то переписываемся. У меня, считай, другой жизни, кроме Альтраума, сейчас и нет. Ничего больше не интересно. Вот и достаю Евика в коннект-чате.

— Конечно, — сказал Лукась, — это большая финансовая утрата, и не очень понятно, как мы будем продвигаться дальше, но в целом я где-то рад, что больше не увижу этой лоханки. Необходимость решать проблемы санитарно-гигиенического характера была особенно утомительной, тем более, когда на борту еще и дама.

— Да ладно, — сказал Акимыч, — из рубки отличный туалет получился. И циновки все скрывали, и горшок я лично самый большой купил. Шикарный же сортир вышел!

Лукась бросил на Акимыча взгляд, которым глава общества вегетарианцев мог бы одарить каннибала, повествующего о преимуществах своей диеты.

— То есть, всё? — спросил я, — «Вонючки» больше нет?

— Увы, — сказал Акимыч, — когда мы уходили, там на воде последние головешки догорали. Вот пиратские корабли — все целехонькие, мы даже думали — не попытаться ли угнать один, но они многовесельные, мы бы не справились с ними.

Мне стало ужасно жалко «Вонючку», привык я уже к этому кораблику. Залез на панель транспорта — действительно, свитка в ячейке больше не было.

— А что это за пузырь был?

— Какой пузырь?

— Под которым вы прятались в невидимости.

— А! — сказала Ева, — это еще одна маленькая хитрость, распространенная среди бедных девочек-рыбачек, да, Джанга? Высшему заклинанию «Незримый полог» их учат в награду за первого выловленного карасика, я верно понимаю?

Джанга ничего не ответила. Спокойно смотрела, улыбаясь.

— Спасибо, Джанга, — сказал Акимыч, — с этими трюхнутыми пиратами всего можно было ждать. Хорошо, что ты ребят укрыла.

— А еще Джанга показала нам, где местное кладбище, — продолжила Ева, — потому что все дочери рыбаков отлично разбираются в картах местности, расположенной в полутысяче километров от их бедных хижин, да, Джанга?

— Ну, что ты к ней пристала? — сказал Акимыч, — Радуйся, что все так хорошо сложилось.

— Я ужасно радуюсь. — кивнула Ева, — Просто я еще ужаснее радуюсь, когда понимаю, что происходит. А сейчас я этой радости, кажется, лишена.

Мы спустились к самой воде и осмотрелись. Джанг разливался здесь не так широко как раньше — другой берег было видно хорошо. Там до горизонта росли высокие деревья. Что происходило на нашем берегу — было совершенно непонятно, так как точно такие же высокие деревья — с огромными пучками больших зеленых листьев — наглухо отменяли любой обзор.

— Вообще Пандар должен быть уже где-то недалеко, — сказала Ева, махнув вправо.

— Только как мы тут пройдем? — спросил я, — Даже жалкой тропинки в ту сторону нет, тут с топорами и пилами дорогу пробивать надо. Если бы мы умели прыгать по верхушкам деревьев, как обезьяны…

— Этот лес даже не выжечь, — неожиданно вступил в разговор молчун Гус, — слишком сырой.

— И за это мы очень благодарны небесам, — быстро перебила его Ева, — хотя я, конечно, с детства мечтала оказаться в центре хорошего такого лесного пожара, люблю, знаете ли, неспешно обугливаться.

— Странная мечта для ребенка, — сказал Лукась, стряхивая в воду с туфли оранжевую черепашку, пытающуюся на эту туфлю забраться.

— Смотрите, — зазвенел колокольчик Джанги, — к нам плывет ладонь отшельника! Да куда же вы смотрите? Ах, какие вы невнимательные! Юноша, — она прикоснулась к плечу Гуса, — ты бесстрашный пловец, видишь среди серебряных струй, вон там, темное пятно? Приведи его сюда, только не хватай за края, они этого не любят. Поднырни и ухвати за стеблекорень.

Гус, как был, не раздеваясь, тут же плюхнулся в воду и поплыл. Вообще если бы я так не умел отказывать женщинам, я бы тоже держался от них подальше.

— Какая еще ладонь отшельника? Гус, ну куда ты полез? Ладно, мне уже все равно, делайте, что хотите. Джанга, если его сейчас сожрут крокодилы…

Гус вернулся, таща за собой большой сердцевидный лист размером с два обеденных стола.

— Это что? — спросила Ева.

— Ладонь отшельника легка, — сказала Джанга, — быстр ее бег по водам, нежность ее листа — прочнее ярости железа. Она легко домчит нас до Пандара, где заждался меня возлюбленный мой.

— Вот это — и домчит? — поразился Акимыч, — здоровый, конечно, листик, но…

Тут Джанга порхнула одним прыжком в середину листа, а он даже не дрогнул под ее босыми маленькими ступнями.

— Когда-то царь Йошупада перевозил на ладони отшельника своего любимого боевого слона Бусену. Правда, это был очень большой лист, но вы же весите меньше слона?

— Ну, не знаю, — сказал Акимыч, — это смотря кто…

Ева бросила на него уничижительный взгляд и тоже прыгнула на лист.

— Хм… действительно, крепкая штука.

— Вы бы там побыстрее, — сказал Гус из воды, — этот стебель из рук так и рвется, хочет, видать, на свободу.

Мы перебрались на кувшинку-переростка. Последним через край плюхнулся мокрый Гус, и ладонь отшельника двинулась по водам Джанги.

* * *

— Если бы лист еще так все время не кружился, — сказал Лукась, — меня бы, возможно, меньше тошнило и укачивало.

Он сидел, скрестив ноги, упираясь ладонями в пористую поверхность листа, и имел весьма бледный вид.

— Тут ничего не поделаешь, — сказала Джанга, легко присаживаясь рядом с ним, — жизнь ладони отшельника — священный танец.

— Именно поэтому она плывет против течения? — спросила Ева, явно тоже борющаяся с тошнотой.

— Эти дивные лотосы всегда плывут против течения, — кивнула Джанга, — в этом суть их вечной молитвы.

— А мне повезло, — сказал Акимыч, — у меня вестибулярный аппарат хороший, потому и не тошнит.

— Это значит, — ответила Ева, — что он у тебя как раз плохой, нетонко настроенный. Чем совершеннее у человека вестибулярка, тем активнее его укачивает в таких нездоровых и неестественных ситуациях.

— Вон Люка уже за борт вывернуло с такой тонкой настройкой. А я лучше со своей толстой поживу. Ним, ты там Хохена видишь?

— Вижу. Валит перед собой мелкую поросль.

— Да куда он денется, — сказала Ева, страдальчески морщась, — он к нам прикован самой мощной силой этого мира — сценарным заданием.

— Судьбу, однако, можно обмануть, — сказала Джанга, — до поры до времени.

— Евик, — сказал Акимыч, — может, тебе все-таки из игрушки выйти? Чего-то ты прям совсем зеленая, прям в цвет этой ладони.

— Ку-ку, отдел техсвязи! Какое «выйти»? Ты думаешь, это растительное безобразие определяется как транспорт? Выйдешь — вернешься обратно прямо в Джанг.

К счастью, добравшись до середины реки, лист не перестал вращаться, но стал делать это настолько медленнее, что наши страдальцы смогли вздохнуть свободнее.

Джанга поигрывала своими браслетами, Лукась свернулся неуклюжим калачиком и, кажется, задремал.

— Смотрите! — вдруг сказал Гус, — Лопни мои глаза, это же наш баркас! Да чего вы головами вертите? Он тут, смотрите!

Прижавшись к краю листа, по водам дрейфовал крошечный, размером с мизинец, оранжевый баркасик.

— Не может быть, — сказала еще бледная Ева. — Разве морфодриады могут копировать неживые объекты?

— Могут, — сказала Джанга. — если сочтут их достойными жизни.

— Срочно нужно какой-нибудь таз, — хрипло сказал Акимыч, — Ним, у тебя большая кружка, давай сюда хоть ее.

— Кружка из меня при смерти вывалилась. Как и одеяло. И никто, надо понимать, не подобрал… а зачем тебе моя кружка?

— Чего зачем? Сейчас он перевернется, потонет, сожрет его кто-нибудь. Это же наш «Вонючка»! Мы его — в кружку, в инвентарь засунем и пускай там сидит в безопасности. Когда заведем свой дом, придумаем для него какой-нибудь аквариум… Вырастим и будем на нем плавать!

Джанга поднялась и подошла к нам.

— Они пьют солнечный свет и едят воздух. Нельзя лишать их свободы, отпрыски живой рощи погибают, если отнять у них волю. А этот малютка, если ему повезет, пройдет через пороги и водопады, вольется в другие воды и однажды течение принесет его к морю. Пройдут годы, и моряки будут передавать друг другу легенды об огромном и прекрасном солнечном корабле, бороздящем просторы мирового океана. Отпусти его, юноша, ты причиняешь ему боль своими грубыми и горячими пальцами.

Акимыч опустил в воду сложенную лодочкой ладонь, выпустил баркасик и тот заскользил себе, потихоньку отставая от листа.

— Все равно это был бы не настоящий корабль, даже если бы мы смогли его вырастить, — сказал Гус. — как бы мы им управляли, если он — живой?

— Приятно, что «Вонючка» возродился, пусть и в таком виде. — сказал я, — Интересно, а название тоже скопировалось? Будем надеяться, что нет…

* * *

Белые стены Пандара засветились нам уже в ночной мгле.

— Здесь лучше сойти на берег, — сказала Джанга, — дальше Джанг перекрыт речной армией, которая никого не подпустит к городу.

— Еще бы знать, как на этом безобразии причаливать, — отозвалась Ева.

— Я помогу, — сказала Джанга, — нет-нет, юноша, — она положила руку на спину Гусу. — я плаваю не хуже, чем ты. А здесь ночью лучше опуститься дочери рыбака, а не чужестранцу, незнакомая кровь которого привлечет тех, кого сейчас лучше не упоминать.

Мы не успели поинтересоваться, что это за «те», как Джанга почти без плеска нырнула, и тут же лист с удивительной силой потащило к берегу. И пары минут не прошло, как мы выпрыгнули на сушу, а лист, освободившись от своей ноши, стал стремительно удаляться от берега, темным пятном скользя по серебряной от отражения звезд и лун воде.

— Где Джанга? — всполошился Акимыч, — Джанга! Эй, Джанга! Ребят, куда девчонка-то делась? Ее что, эти самые «те» слопали?

— Или же она решила, что тут наши пути расходятся, — сказал я. — Лично мне она шепнула «удачи!», перед тем, как нырнуть.

— Не знаю, — сказал Лукась, — вот я, когда прощаюсь с кем-то, говорю «до свидания!» или что-то в этом роде. Но с этими туземцами ничего непонятно.

— Ага, — сказал я, — они, небось, не получали лучшего воспитания в школах Развила. Но, мне кажется, нам не стоит волноваться из-за Джанги.

— Да, — сказала Ева, — мне тоже так кажется. Хотя странно это все — непись явно квестовая. Что-то мы неправильно сделали, раз квест не активировался. Впрочем, наверное, это и к лучшему, нам бы со своим квестом для начала разобраться. Вон он, кстати, чешет, — чисто любимый слон царя Йошупада.

— Ну, что, идем в Пандар? — спросил я.

— Вот иногда, — сказала Ева, — ты не производишь впечатления совсем уж глупыша. А иногда как скажешь… Какой тебе Пандар? Тут война! Свободная ПвП зона! А мы, обрати внимание, не принадлежим ни к одной из пяти или скольких там воющих здесь армий. Как ты думаешь, сколько мы проживем в Пандаре, если нам даже удастся до него добраться? Нет, наша задача, раз уж эта сомнительная Джанга от нас отстала и можно говорить свободно, — тихонько и незаметно проскользнуть под носом у всех уважаемых воюющих сторон, добраться до гор и уже там покинуть боевую зону. После чего нас ждет захватывающее восхождение к Зеленому Тигру. Который, между прочим, расположен в локации 150 плюс! И все это нам придется делать без транспорта, считай, без снаряжения и, главное, практически без еды, так как почти все съестное сгорело вместе с камбузом «Вонючки».

— Это называется не камбуз, а ахтерпик, — сказал Гус.

— Да как бы ни называлось, пан адмирал! Факт в том, что мы, как всегда, идем черт знает куда голодными и голыми. Я, честно говоря, до последнего надеялась, что когда мы окажемся у Пандара, нам при входе в локацию дадут квест, позволяющий находиться хотя бы в городе без риска, но кука с макой нам, а не исполнение надежд. И карты местности на форумах — страшно кривые: пойди туда, не знаю куда. Я пару десятков нашла, и все они были разные! Но теоретически вот этот лесок должен тянуться кругом у города и упираться в самое предгорье. Ночью будем идти — днем прятаться и отдыхать. Идти будем тихо, как мыши.

— Ты это Хохену скажи, — буркнул Акимыч.

— У Хохена есть одно прекрасное качество, он — немой. И не будет орать: «Эй, ребзики, смотрите какая крутецкая ромашка!»

— Когда это я такое орал? — возмутился Акимыч.

— Да примерно все время. Так что девиз нашего движения какой? Тихо, незаметно и еще раз тихо!

Глава 20

Этот лес был не столь непроходим, как прежний, деревья росли на небольшом, но все-таки расстоянии. Влажная прелая растительность под ногами была вполне слежавшейся и больше пружинила при ходьбе, чем мешала идти. И все же мы то и дело натыкались на преграды из бурелома, их приходилось переползать или обходить, а пару раз мы забредали в настоящие ловушки из лиан, где, потыкавшись в лесной кишке бестолково в непроходимые заросли, вынуждены были разворачиваться и искать других путей. Я в детстве часто читал книжки о путешествиях, и сейчас меня страшно мучил вопрос — каким образом они все там так лихо бегали по лесам? Хотя, может, в реальности леса и другие, мне-то в них бывать не приходилось.

Где-то через час подобных упражнений мы услышали шум. То есть, шума и без того было достаточно: высоко в ветвях безостановочно пела, свистела и верещала разнообразная мелкая живность, а из-под ног ей откликался хор бесчисленных насекомых. Но этот шум был другой, он был человеческий: кажется, ничего не разобрать, но в этой симфонии есть и ритм, и звуки железа, и во множестве — несомненно людские голоса, шум речей или криков, пусть и искаженных расстоянием и лесной преградой.

— Нужно лезть на дерево, — сказала Ева, — потому, что я, например, уже понятия не имею где мы вообще находимся.

Лезть на дерево охотно согласился Гус, и Акимыч тоже был не против, в общем, так получилось, что на деревья полезли мы все, кроме Лукася с Хохеном. Я выбрал себе великана с широким, раза в три толще меня стволом: мне показалось, что ветки у него очень удобно расположены по кругу — Гус только подсадил меня на первую, а дальше я уже лез вполне бодро. Правда, гигант оказался обладателем чрезвычайно тонкой шкурки. Стоило только ухватиться за нее рукой с давно нестрижеными ногтями, как на коре оставались лунки, из которых начинала сочиться белесоватая очень липкая субстанция со сладковато-химическим запахом. Добираясь до высоких веток, я разжился двумя очками к альпинизму и перемазался с ног до головы этим клейким соком, к которому тут же пристали всевозможные щепочки, сухие куски листьев и дохлые жучки. Зато наверху поджидал сюрприз. Под одной из веток, прижавшись к стволу, висела приличная гроздь глянцевитых желтых плодов с ярким розовым румянцем. На вид что-то среднее между манго и грушей. И запах довольно приятный. Определяются как «Чакал». Я осторожно подцепил ногтем крошечный кусочек одного чакала — вкус сладкий, даже приторный, чем-то смахивает на очень спелую хурму, когда она уже совсем не вяжет язык. Я сорвал с грозди все плоды и засунул их в инвентарь. Вряд ли это отрава. Отрава, кажется, никогда такой вкусной не бывает.

Родитель чакалов обладал такими большими листьями, что сквозь них ничего невозможно было рассмотреть. Я спустился чуть пониже, где ветки были толще, осторожно дополз по одной из них до целой охапки листьев и раздвинул их одной рукой, распластавшись по ветви всем телом, как змея. Вид открывался просто замечательный. Белые стены Пандара окружали город даже со стороны Джанга, там камень рос прямо из воды. Река была заполнена кораблями, в основном такими же длинными и многовесельными, как те, на которых ходили уже встречавшиеся нам пираты. Впрочем, корабли просто стояли, никакой активности там не наблюдалось. А вот справа, там где между лесом и городом располагались, надо понимать, крестьянские поля и луга, на стены шла приступом армия. Издалека люди смахивали на маленькие темные точки, зато мне отлично были видны высокие деревянные башни, толкаемые этими точками к стенам. Воздух над полем сражения был странно рябым — я не сразу понял, что это я вижу стрелы, летящие со стен. А еще я увидел, что из стен города словно бы выступили белые головы огромных каменных слонов, задравших хоботы. Действие это сопровождалось ревом, который смог услышать даже я. Из хоботов на осаждающих полились потоки пламени, зазмеились огненными ручьями по полю, вызвав страшную панику среди черных точек.

Решив, что увидел достаточно, я пополз задом обратно к стволу. Все это, конечно, очень интересно, но я на этом дереве уже полчаса торчу, внизу уже, наверное, заждались…

— Я, как эти слонищи пуляться огнем начали, чуть не упал. Это вообще что за колдовство такое?

— Не знаю, — сказала Ева, — какая-то оборонительная машинерия.

— Не, Ним, ты видел, как они прямо из стен поперли, а? Я бы там, на поле, тут же и уделался, наверное. Это же какие они там громадные должны быть! А кто там вообще воюет, Ев?

— А я откуда знаю? Тут все воюют со всеми.

— Непохоже, чтобы они город за сегодня взяли а? Хотя, может, и возьмут. Там народ грамотный. Ты видел, Ним, как они сразу щитами огонь-то блокирнули? Выстроились рядами щитоносцев и не допустили пламя до башен.

— Я знаю только одно, — сказала Ева, — что сейчас, пока еще светло, мы никуда не пойдем. Устраиваем привал, передвигаться будем ночью.

— Не представляю, как по этому лесу еще и ночью идти. — сказал я, — И днем-то ничего не видно и все непонятно. Жаль, что все фонари были у Гуса в инвентаре, как бы они сейчас не помешали!

— А, может, Евик будет нам своими молниями путь освещать, — предложил Акимыч.

— Точно, — фыркнула Ева, — а еще бить в барабан и орать: «эй, мы тут! идите сюда! а то мы тут что-то еще непростительно живые бегаем!». Думаю, нам нужно выбраться обратно на берег и идти вдоль него, так не заплутаем.

— Только сперва мы попадем на позиции осаждающей армии, — сказал я, — и на осмотр караулам пиратов, а если каким-то чудом все же проползем незамеченными, то упремся прямиком в стены. Их нам что — обплывать?

— Плохо, что мы не туланцы, — сказал Акимыч. — отрастили бы себе жабр, плюхнулись в воду… Ев, а нет никакого зелья, которое можно сейчас сварить, чтобы под водой дышать?

— Во-первых, — сказала Ева, — у меня таких рецептов нет, а во-вторых, в походной лаборатории ничего подобного не сварганишь.

— Может, — сказал я, — тростинки какие-нибудь обломаем и поплывем, дыша через них?

— Может, отставим нести бред, — сказала Ева, — и посмотрим у кого в инвентаре осталось что из съедобного? И хорошо бы чаю выпить.

— Чайник вместе с «Вонючкой» сгорел, — вздохнул Акимыч, — ну, или утонул. Чайники вообще горят? Он так-то железный был.

— У меня вот что есть, — сказал я, доставая из инвентаря чакалы. — Двадцать одна штука.

— Оставь пять, — сказала Ева, — остальные убери. Кто знает, когда нам удастся еще какую-нибудь еду раздобыть.

— Ха! — сказал Гус, — Да ночью вся здешняя еда сама заявится нас есть. Я на своем дереве следы таких когтей видел…

— Я не думаю, — сказала Ева, задумчиво жуя чакал, — что ночью нам будет так уж опасно путешествовать. Воюют в основном игроки, ночью они пойдут спать и никаких боевых действий вести не будут. Наша задача не напороться на патрули, да и то, думаю, тут не особенно следят — кто по кустам шарится.

— Почему ты думаешь, что это в основном игроки? Может, это местные армии? Которые к делу серьезно относятся.

— Я же вам десять раз рассказывала о политической ситуации в Таосань.

— Ну, да, — виновато сказал Акимыч, — рассказывала. И очень интересно рассказывала, Евик, просто обычно уже очень спать хотелось.

— Ладно, — сказала Ева, — давай второй чакал, надеюсь, у них никаких побочных эффектов нет. Дебаффов вроде не повисло… Значит, смотрите. Как и в остальном мире Альтраума у Таосань есть истории — изначальная и реальная. В реальной истории здесь еще несколько лет назад было жесточайшее самодержавие. Император Ли Буй правил единолично, советников держал исключительно для красоты. Вся империя была безупречно работающим механизмом — чиновники, чиновники и еще раз чиновники, плюс немножко высокородных князей и местечковых царей, которые тоже чиновники. Одинаковые правила на всем континенте. Единое управление из столицы. Считалось, что игрокам из Азии, которые в основном здесь играют, такая структура будет привычной, а если и непривычной, то традиционной, словом, пусть сами посмотрят на практике, что бывает, когда вся власть в руках Сына Неба. Это не мне так кажется, это многие журналисты писали. И какое-то время все работало прекрасно. Но мы помним, что кроме реальной истории есть еще и история изначальная, то есть, придуманная старательными сценаристами, которые ужасно хотели запихать сюда тысячи томов, повествующих о великих и ужасных делах дней минувших. Согласно этой истории в Таосань последние тысячи лет правили, скажем так, ну, очень яркие личности. Любящие варить своих противников в змеином молоке и так далее. Больше драмы, больше ужасов, чтобы, значит, древние легенды иногда показывали игрокам свои гнусные хари и давали богатый материал для инстансов и квестов. Лукась, не надо сидеть с таким лицом, я уже сто раз объясняла, что у нас просто такой взгляд на мир, смирись. Бери пример с Гуса.

— Гус спит, — сказал я.

— И правильно делает! Ну, так вот, к сожалению, дорогие сценаристы как-то не подумали, что все эти колосажатели и головорубители согласно их же истории были прямыми предками доброго и справедливого императора Ли Буя. А как бы ни относиться к искусственному интеллекту, но он вообще-то всегда старается быть логичным. А согласно любой логике от такого обширного выводка душевнобольных уродов просто не могло родиться что-то приличное. И искин стал вносить корректировочки. Грубо говоря, через несколько лет после старта Альтраума император Таосань плотненько так съехал с катушек. Он перебил половину советников, украсил площади больших городов кусками тел тех, кто вызвал его неудовольствие, он вводил совершенно безумные законы — то требовал всех собак истребить, то приказывал бить плетьми всех женщин, которые осмеливаются показаться на людях в коротких юбках… Сами понимаете какой восторг это вызвало у игроков. Насколько я узнала, гейм-мастера и программисты разными хитрыми путями несколько раз перезапускали императора, откатывая его к изначальным настройкам, но получалось только хуже: в ответ на такое жесткое вмешательство искин императора еще быстрее уходил в пике. Игроки с Таосань эмигрировали пачками, в основном, в Антию и Риверру. У нас они почти заселили Беловодье. В результате в Lesto пошли на отчаянные меры. Несколько месяцев работы со скриптами, и в один прекрасный день некий счастливчик находит на чердаке крестьянского дома, где он подрядился выгнать летучих мышей, связку старых писен. А письма те писала собственная мама императора Ли Буя, причем писала эти письма своему возлюбленному, служившему во дворце конюхом.

— Круто завернуто! — сказал Акимыч.

— Парень получил алмазный квест, и очень скоро эти письма были многократно скопированы и разосланы всем чиновникам и князьям Таосань.

— А если бы это были поддельные письма? — спросил Лукась.

— Это не были поддельные письма, — неестественно терпеливым голосом отозвалась Ева, — потому, что все князья и чиновники Таосань приняли как факт, что отцом их императора был грязный кривоногий конюх.

— А почему грязный и кривоногий? — спросил Акимыч, — на такого никакая императрица даже не посмотрела бы.

— Чтобы князьям обиднее было. Но даже если бы этот конюх был прекрасен, как юный бог, это ни на что бы не повлияло. Легитимность императора буквально за несколько недель съежилась до того, что он был разорван на тысячи кусочков жителями собственной столицы, заглянувшими во дворец с целью уточнить кое-какие вопросы престолонаследия. А все многочисленное потомство Ли Буя было утоплено в отхожем месте.

— Бррр, — сказал Акимыч.

— Но это официально, а неофициально пошли слухи, что кому-то из юных принцев удалось сбежать. На данный момент в Таосань существует двадцать девять, кажется, принцев Ли Ли, и все, как один, — совершенно подлинные. Это не считая двоюродных братьев императора, его внучатых племянников и троюродных дядюшек. Собственно говоря, все крупные кланы Таосань в свое время озаботились тем, чтобы разжиться собственным претендентом на Бамбуковый Престол, и периодически то один, то другой претендент на этот престол садятся, что приводит к очередным массовым сражениям. Игроки в восторге, жизнь бьет ключом.

— Ну, не знаю, — сказал я, — мне в Трансильвии как-то больше нравится все же.

— А миллионам людей, которым обрыдло носить офисные костюмы, бросать обертки от мороженого в урну и переходить улицу строго на правильный сигнал светофора, очень нравится махать мечом, срубать головы, насиловать пленниц и поджигать города. К тому же в Таосань полным полно и относительно мирных провинций. Во всяком случае, сейчас игроки в Таосань, наоборот, сползаются со всей карты, особенно с Риверры.

— А в Риверре что, — спросил я, растягиваясь на коврике, — император — тоже монстр?

— Не, — сказала Ева, — наоборот, чисто формальная фигура. Говорят, добряк, интеллектуал, целыми днями книжки читает и орхидеи разводит. На Риверре большинство графств под жестким контролем игроков и это, знаешь тоже, говорят, тягомотина. Сплошные черные списки, серые списки, борьба с токсичностью, харрасментом, расизмом и шовинизмом. Там дошло до того, что у них чуть ли не половина игроков торчит строго на фронтире — где как раз разлюли-малина, гуляй-поле и мир дикого запада. И еще полным полно шпионов из графств, которые бегают по кабакам и шлют домой отчеты со списками, кто с неписью-красавицей нехорошо поступил, а кто черного слугу плеткой побил. И пусть игровая карма у тебя белее белого, но как только ты делаешь шаг на территорию какого-нибудь графства «Ньюдрим», тебя хватают, а присяжные отправляют тебя на год в лагеря перевоспитания.

— Кошмар какой, — сонным голосом отозвался Акимыч, — не хочу на Риверру!

— Не, — сказала Ева, — там не во всех графствах такие дикие порядки, конечно. Но, говорят, Lesto уже и ситуация на Риверре напрягать понемножку стала. Не любят они, когда события из-под их контроля выходят. Ладно, давайте еще по чакальчику — и спать! Дежурного, думаю, нет смысла назначать. Если уж нас среди этого валежника найдут, то дежурный ничего сделать не успеет.

Заснуть мне сразу не удалось. Здорово мешали то и дело падающие на лицо муравьи размером с винную пробку. Они не кусались, но очень раздражали. В конце концов я вызвал игогушку, заклеил ранку, оставшуюся на руке после вызова, листком, натравил Сулеймана ибн Дауда на муравьев, полюбовался, как он лихо расправился с парочкой, завернул голову рубашкой и отрубился.

* * *

Проснулся я в полной темноте. Кроны деревьев почти не пропускали ночного света, лишь где-то вверху можно было заметить серебристую дымку отраженных лучей. Во мраке кашлял Лукась и ругался Акимыч, схватившийся рукой за что-то колючее. Эти звуки разбавил негромкий вскрик судорожно забарахтавшейся Евы.

— По мне кто-то прыгает!

— Это, наверное, Сулейман ибн Дауд!. Не дергайся так, ты его раздавишь!

— Забирай немедленно свою мерзкую лягушку!

— Как я его заберу? Он, знаешь, на зов не идет. Я его тренирую, конечно, понемножку, но…

— Ну, и черт с ним, — сказала Ева, — раздавлю, сам виноват будет. И хватит вокруг меня ползать, Ним! Потеряется, помрет, потом заново вызовешь.

— Тихо, там что-то железом лязгает! Блин, это же Хохен. А никто не видел мою подушку? Я же на ней засыпал.

— На тебе твою подушку!

— Ну, и куда ты ее закинула? Ничего же не видно. Не знаю, как мы сейчас куда-то пойдем. Темень такая…

— Так, у кого тут лисье обоняние? Нимис, ты запах реки можешь учуять?

— Я тебе что, служебный спаниель что ли?

— Мне не кажется, — послышался голос Лукася, — что ночное путешествие было такой уж здравой идеей. Особенно без зельев зрения в темноте.

— О! Какая же я дура, — рассмеялась Ева, — у меня в инвентаре их пара бутылок так и валяется!

— Первый раз слышу, чтобы Евик был так самокритичен, — раздался шепот Акимыча у меня над ухом.

— Я все слышу! Так, зелье пью я, Акимыч, давай руку, Нимис, хватайся за Акимыча, дальше Лукась, Гус… Нимис, если это ты продолжаешь ползать по земле, то прекращай. Ничего с твоей лягушкой не сделается, это твой фамильяр, он к тебе навеки привязан.

Послышался звук глотка.

— Ну, другое дело, — сказала Ева, — все друг за друга ухватились?

— Ты Сулеймана ибн Дауда не видишь случайно?

— Не вижу!! Всё, выдвигаемся, инвалидная команда! И не забываем соблюдать тишину по мере своих сил.

Глава 21

Ничего хорошего, разумеется, из этого не вышло. Как бы аккуратно Ева ни вела нас, пытаясь обходить корни и коряги, но лично у меня уже минут через десять ноги были спереди все в царапинах от сучков и колючек, а сзади — в синяках, которыми их усердно награждал Лукась, то и дело спотыкавшийся и пинающий меня в икры.

— Жаль, что расу несь не выбрал, — сказал я, чертыхнувшись после очередной встречи с острой корягой. — Они же в темноте всё-всё видят, да?

— Вроде, да, — сказала Ева, — видят, как днем. Только все черно-белое, мир полностью теряет краски.

— Да и бог бы с ними, с красками. Зрачки у них, правда, пугающие, зато какой бонус! Вот я беловодец, и что у меня за это? Только уши дурацкие.

— Ты же говорил, — подал голос Акимыч, — что у тебя от расы бонусы к рыбалке и удаче. Скажешь, это тебе не нужно?

— А… ну да, забыл что-то.

— Вообще, — негромко сказала Ева, — будь ты другой расы, нас тут, не исключено, вообще бы не было. Сиводушка к тебе, может, и не пришла бы, не будь ты ей сродни.

— Не знаю, квест вообще-то начался с того, что я в их нору сунулся… Слушайте! А я ведь так и не знаю, а вы-то каких рас будете? Акимыч, вот ты, например, кто?

— Я? Я — кубач.

— А это вообще что такое?

— Ну, такие, в горах где-то живут. Бонусы к ловкости, пониженный урон при падении и небольшая добавка к артистизму. Но я за ловкость, конечно, выбрал — она ни одному классу не помешает.

— А ты, Ев?

— Народ корин. Ускоренный рост параметра интеллект, очень вероятно получение магического класса, так как коринов-немагов фактически нет, охотники только всякие, и то, которые при мане. Еще бонусы к торговле и карманничеству. Кто сейчас пошутит на тему того, что от меня нужно беречь карманы, получит по шее. Вот уж какой параметр не качала, так этот.

— Люк, Гус, а вы кто?

— Мы же не попрыгунчики, — ответил Лукась, — это вы все чистокровные, а у нормальных людей всякого намешано. Кто там разбирать будет откуда чья бабушка?

— А я и знать-то этого не могу, — сказал Гус, — я подкидыш, меня в канаве нашли.

— Ты же про маму свою рассказывал, — вспомнил я, — как она тебя метлой гоняла.

— Ну вот, сперва нашла, а потом и гоняла.

— Это многое объясняет… — начал было Лукась, и тут он поскользнулся, вцепился в меня, и мы с ним по пояс провалились в непонятно откуда взявшуюся яму, наполненную жидкой грязью.

* * *

— Нет, это ты виноват, — сказала Ева, — я вас нормально вела. Никаких ям там не было. Нужно было строго за мной шаг в шаг идти, а не вихлять по сторонам.

— Я не вихлял, — запротестовал Лукась, — я пень огибал.

— Вот и наогибался! Яму от упавшего дерева дождями залило, а вы туда, как свиньи, в грязюку и просыпались, да еще и травм наполучали.

— Да ладно, — сказал я, — вывих всего на сорок минут. Меньше получаса уже осталось.

— А ночь, между прочим, не стоит на месте. Нам к утру в идеале бы выбраться из района осады, а уже час ночи!

— Осень же, поздно светает, — пробормотал я, встряхивая штаны и разворачивая их другой стороной к костру, который Ева со вздохом все же разрешила развести, обвинив нас в преступном небрежении маскировкой.

Из рубашки, которую уже ничем было не спасти, я понаделал куколок, изрядно пополнив ими инвентарь. А вот запасных штанов у меня не было. Лукась, категорически отказывавшийся раздеваться и оставаться на публике в набедренной повязке, все-таки поддался на уговоры и надел одно из евиных платьев, пока его костюм обтекал бурой жижей с палки, установленной над огнем. Платье по уверением Евы давало плюс десять к харизме и плюс пять к хорошему настроению носителя, но, судя по мрачной физиономии Лукася, последний бонус работал как-то не очень правильно.

— Не знаю, — сказал Акимыч, — чего ты, Люк, так стесняешься в набедренной повязке оставаться.

— Тут, между прочим, женщины, — буркнул Лукась, — которые меня видят.

— Очень мне нужно это видеть, — буркнули «женщины». — Что один, что другой, — парад наборов для бульона.

— И я вот в игре совсем веса не набираю, — сказал Акимыч, вытягивая к огню ногу и придирчивая ее рассматривая.

— Зато в реальности уже, наверное, в шар превратился, — сказал я, — целыми же днями в капсуле лежишь. Причем не как Ева — на сбалансированном питании, а на маминых борщах и пирогах.

— С вами превратишься… — сказал Акимыч, — со всей этой беготней и походами мышцы все время в тонусе от нервных импульсов. Вылезаю всегда — как после хорошей тренировки, все каменное.

Заканчивая эту фразу, Акимыч еще раз дернул ногой, как бы показывая, каким лишениям данная нога подвергается в Альтрауме, и подрубил сушильную конструкцию над костром.

Лукась горестно вскрикнул, увидев, как его одежда падает в пламя и мгновенно вспыхивает веселым разноцветным огнем.

— Так, — сказала через десять минут Ева, — от этих криков и скандалов уже все сторожевые посты должны были сбежаться, если они тут вообще есть. Значит, пойдешь в платье, до первой лавки. Всё! Никаких запасов одежды больше ни у кого не осталось.

— У меня плесневые носки еще лежат, — сказал Акимыч, глядя в инвентарь.

— Какие? А, от Серой Плесени. Ну, вот и отдай их ему, туфли у него все равно насквозь сырые.

— Да нормально, Люк, — сказал Акимыч, — вообще не видно, что женское платье. Тут еще и не такое носят, а тебе даже идет. Тем более, темно, и хорошо, что вырез неглубокий.

— Травмы у всех прошли? Все, тушим костер и выдвигаемся. Если кто-нибудь еще куда-нибудь упадет, то я… я не знаю что с ним сделаю. Неужели так трудно быть чуть-чуть собраннее и внимательнее?

Минут через пять собранности и внимательности мы получили заслуженную награду. Лес неожиданно не то, чтобы кончился, скорее, прервался, и на нас упало бледное сияние лун и звезд.

— Дорога, однако! — сказал Акимыч, — Нам же по ней, да, Ев?

— Приблизительно, — ответила Ева, — зря я все же пожадничала в Камито, купила самую простецкую карту Таосань, а она вся кривая-косая. Первым делом ее с панели вышибу, когда другую найду. На ней Пандар с другой стороны реки указан, между прочим. А там, где мы сейчас находимся, — вообще горы. Кто-нибудь тут видит горы?

— Я вижу собственные ноги и уже этому очень рад, — сказал я.

— Если мы сейчас пойдем по этой дороге, — сказала Ева, зачем-то глядя на часы, — то по всем расчетам должны выпереться прямо в центр осадного лагеря.

— Мы можем пройти по ней совсем немножко, — просительно начал Акимыч, — а как увидим какой лагерь — так тут же нырк в кусты — и ищи-свищи.

— А еще раньше мы можем наткнуться на патруль, — сказала Ева, — тут по лесу километра три осталось до полей. Впрочем, все лучше чем в темноте шарахаться. Только идти будем тихо-тихо, как мыши!

Мы хором замолчали, показывая свое умение быть, как мыши, и в наступившей тишине раздалось явственное поскрипывание и мерный топот.

* * *

— Ну, не знаю, — сказала Ева, — как-то это подозрительно. Лошадь с телегой, посреди леса, ночью, без хозяина, во время войны…

— Вообще нормально, — ответил я, — война — время тотальной бесхозяйственности. Хозяина убили, лошадь сбежала.

— В любом случае неправильно будет оставлять ее здесь, — сказал Акимыч. — Давайте тихонечко в нее залезем и осторожненько так поедем по своим делам. Евик, ты же сможешь этой повозкой управлять?

— Я — то смогу, но идея торжественного въезда в неприятельский лагерь на телеге мне не кажется разумной.

— Может, нас примут за крестьян, везущих продовольствие бравым солдатам? — предположил Акимыч.

— А вместо продовольствия мы им тебя выдадим. — фыркнула Ева, — Ладно, ничего страшного, если мы чуть-чуть проедемся. А то вон Лукась у нас в носках… Вы на всякий случай смотрите по сторонам, — вдруг мелькнет какая боковая дорога. Так-то с транспортом тут, конечно, куда веселее.

Мы залезли в телегу, Ева взялась за поводья, и наш экипаж мягко и неспешно покатил на встречу неизвестно чему.

— Класс! — сказал Акимыч, растягиваясь рядом со мной, — Звезды так красиво движутся!

— Тебе же сказали по сторонам за дорогой следить, — сказал я, вглядываясь в темноту по обочинам.

— Да все и без меня следят, — беззаботно ответил Акимыч, — а я вам доверяю.

— Ты лучше не доверяй, — сказала Ева, — а возьми на себя контроль за задней частью.

— Это в каком смысле?

— Назад смотри. Если вдруг увидишь бегущего за нами с топором хозяина телеги, будь ласка, предупреди нас заранее.

Предупреждать никого не пришлось. Один из черных кустов у дороги затрясся и издал низкое утробное рычание, переросшее в яростный рев. На дорогу, прямо позади нас, выскользнула здоровенная белая туша.

— Гони! — заорал Акимыч в морду исполинскому белому тигру.

Лошадь встрепенулась, завопила совершенно не по-лошадиному, а телегу затрясло так, словно ее тянул десяток гоночных верблюдов, а не одна скромная перепуганная кобыла. Я пытался удержать во рту зубы, которые, судя по всему, старались выбить друг друга и сбежать. Рядом с ритмичной матерщиной высоко подпрыгивала Ева, телега стонала, как корабль во время шторма, и уже мчалась то на левых колесах, то на правых. Меня подбросило так, что я почти что сделал в воздухе сальто и приземлился обратно задом наперед, я пытался вцепляться в борта, в Еву, в самого себя, понимая, что каждый рывок может быть последним перед вылетом в ночной лес. Гус, растопырив длиннющие лапы, ухватился за борта повозки, то ли пытаясь удержаться в ней, то ли защищая ее от разваливания. Лукась мертвой хваткой впиявился в Гуса и не то молился, не то угрожал богам судебными исками. Тигр несся за нами гигантскими легкими скачками и, кажется, веселился. Его шерсть сияла в полумраке, его страшная пасть застыла оскаленной улыбкой. А еще он, похоже, ужасно косил, но, может быть, это мне привиделось.

К моменту, когда мы влетели в палатки военного лагеря, лично мне уже было все равно. Когда я увидел вскинутую ко мне алебарду, меня просто на нее стошнило. Тигр рычал, лошадь орала, телегу трясло, люди кричали и разбегались из-под колес, гремя железом. Мы сшибали тела, бочки и шатры. Очередным рывком меня шмякнуло на дно телеги, я грохнулся затылком и увидел много добавочных звезд на бескрайнем бархате небосклона, который на секунду сменился огромной белой мордой изумленного слона, открывающего пустые каменные глаза. Гонка продолжалась, но теперь к ней добавились рев огня и пламенные струи, дугами потянувшиеся над темным полем. Очень хотелось потерять сознание, но как-то было не до того.

Не знаю, сколько прошло времени, не знаю, как все это кончилось, но в реальность меня вернули холод воды и гнилостная вонь. Изо всех сил заработав руками, я вполз на травяную кочку и растянулся на ней, не обращая внимания на то, что ноги по-прежнему болтаются в воде. Не сказал бы, что мне было плохо, это должно называться каким-то другим словом, которого я, видимо, не знаю. Несколько минут или часов, или веков я провел, утопая щекой во влажном мху и прислушиваясь к стонам, которые издавало мое тело. Но, наконец, разум сообщил, что он уже тут и хватит валять дурака, надобно собраться и, например, посмотреть, кто там жует нашу ногу.

Это была черепаха. Большая, с парадное блюдо размером, и очень настырная.

— А ну, прекрати! — строго сказал я ей и потряс ногой. — Вы вообще не хищники! Вроде бы.

Черепаха с явным сожалением разжала горбатый костяной клюв и с хлюпаньем погрузилась в болото.

Точно, я в болоте. Луны светят ярко, и всюду, куда проникает их голубоватый свет, я вижу лишь отблески водной глади, редкие островки, торчащие бревна и белесый туман, не торопящийся подниматься от воды. Никаких Пандаров, армий и лесов, полная смена декораций, как и ни следа моих спутников. Это как же меня так с телеги выкинуло, и сколько я летел???

Приняв решение выбираться на твердую почву, чтобы там уже, не спеша, решить, что мне делать и куда идти, я какое-то время прыгал с кочки на кочку, периодически оскальзываясь в воду, пока не сообразил, что могу таким образом забрести совсем уж в центр топи. Нужно дождаться когда рассветет, чтобы увидеть хотя бы край болота, а потом уж заниматься тут трясинной эквилибристикой. По всем законам логики я не должен был кардинально потеряться, сколько там лошадь могла пробежать, а я — пролететь? Я явно где-то в окрестностях Пандара, да и наши должны быть поблизости. Может, поорать и поаукать? Какое-то время я эти занимался, но потом болото отклтикнулось на мой очреденый призыв таким неприятно близким ехидным уханьем, что я решил какое-то время помолчать. Хотелось бы развести костер, так как я опять был мокрым с ног до головы, но первое же выловленное бревно оказалось таким сырым и трухлявым, что просто рассыпалось в руках на рыхлые, пропитанные водой куски.

Так что я сидел, слегка трясся (сопротивление холоду от сырости помогает лишь условно), ничего не ел и не пил, так как в инвентаре из съестного осталось лишь несколько чакалов, которые я решил отложить до худших времен. Рыбалка тоже не задалась, после двух лягушек и одного плавунца я выловил на мясную наживку гигантскую, чуть не полметра пиявку, которая своим видом сразу отбила мне и аппетит, и желание продолжать удить. Может, тут в тине и скрываются какие-нибудь дорогостоящие болотные редкости, но еще раз снимать такую черную пакость с крючка не хотелось совершенно.

Остаток ночи я провел, сидя на кочке и пялясь на неспешное кружение зеленой ряски в лунном свете — устроить привал тут было решительно негде, все островки были не только маленькими, но еще и насквозь сырыми, даже и сидеть тут было не слишком уютно и очень мокро. Но, наверное, я все же слегка задремал, поэтому не заметил, ни как рассвело, ни как взошло солнце — очнулся лишь от резкого удара по спине, который опрокинул меня в воду, так что какое-то время я видел только зеленую муть и красную полоску своих жизней, замигавших на отчаянно низких показателях. Выскочив из воды, увидел прыгающего ко мне по кочкам игрока.

Амит Бха, воин-защитник, 123 уровень.

Черт, черт, черт! Это он по мне щитом, защитничек драный, видимо, запустил. Ну все, ну, приплыли, мне конец. Что за народ, обязательно надо по болоту скакать, чтобы зашибить мелкого игрока?! И так мне обидно стало, что я решил дорого продать свою жизнь. Сглаз, повешенный на Амита, никак не умерил его прыть, зато брошенная в его сторону куколка тряпичной пулей пронеслась по болоту и, судя по крику убийцы, рьяно принялась за дело.

И правильно, так ему и надо. А теперь он пусть за мной попрыгает, прыжки-то я на Нерпячьем неплохо так прокачал… И, кстати, куколку, кажись, порвали, ай, беда какая! ничего, на тебе, дружище, вторую, не стесняйся. Мне не жалко, у меня ими весь инвентарь забит! Вон какая отличная серия кочек впереди, а ты давай, давай, барахтайся в болоте, гад! Я по Даруме помню, что откат броска щитом немаленький, но все равно нужно бы здоровье подвосстановить. Где там чакалы? Я отлично могу жевать и прыгать, да! Кстати, как насчет третьей куколки, парень? Опять тебе не повезло, на сук напоролся? Больно, наверное, бедному Амите, ишь, как ругается бедный Амита, давно бедному Амите язык мылом не мыли… Кстати, где там мой Сулейман ибн Дауд? О, иконка активна, помер, значит, где-то в джунглях. Прости, Сулейманчик, но тебе опять предстоит смертельный номер, лети-ка, мой зеленый друг, к этом отважному воину и объясни ему, почему нехорошо маленьких обижать. Ого, как ты вырос, это ты на муравьях так разъелся? Не меньше котенка тушка размером уже. Надеюсь, яд у тебя тоже усилился! А это что там за грязевой взрыв… Ого… Ничего себе, что в этом болоте водится!

Амит орал уже не яростно, а отчаянно, но продолжалось это недолго. Огромная морщинистая шея, кончающаяся крошечной головой с непомерным клювом, сглотнула, и под серой шершавой кожей пополз вниз большой комок — воин-защитник Амит отправлялся в путешествие по пищеводу самой кошмарной и самой большой черепахи, которую только можно себе представить. Похоже, что один из торчащих в болоте островков, по которым неслась эта спятившая консервная банка, был верхушкой башки матери всех тортилл. Удивительно, как это я по ней так спокойно пропрыгал? Хотя я, наверное, как раз ее своей акртобатикой и разбудил…

«Вами убит игрок Амит. Получено 1200 опыта. Получено 20 очков личной боевой славы».

Вот так-то! С такими монстрами твой сто двадцать третий уровень — это тьфу! Соломона моего ибн Дауда бедного еще убил, варвар…

Черепаха довольно вздохнула и втянула голову обратно в болото, куда за головой последовал и торчавший из воды гребень панциря. Образовавшейся волной прямо к моим ногам принесло мешочек с лутом.

Глава 22

Мягкий шелковистый бархат лутовых мешков, наверное, специально был сделан таким приятным на ощупь, чтобы игрокам чаще хотелось их подбирать. Какое-то время я помедлил, прежде чем туда заглядывать. В этом самый смак. Конечно, никаких эпиков и легендарок с игроков не выпадет, такие вещи все личные и привязанные, но, теоретически, я все же мог держать сейчас в руках какие-нибудь совершенно прекрасные вещи. Манекен с полным парадным костюмом, например, тысяч этак за пять золота. Или стак золотых самородков. Нет, когда черный бархат растает, я практически наверняка окажусь гордым обладателем деревянной вилки или старого полотенца, но пока награда — в потенциале, можно и порадовать себя предвкушением.

Напредвкушавшись, сжал пальцами горловину мешка, инициируя получение лута. А потом какое-то время молчал, глядя на добычу, хотя и понимал, что сейчас было бы правильно вопить во все горло и пританцовывать на кочке. Почтовый ящик. Нет, не подумайте, не обычная жестянка, как у Евы, а самый настоящий серебряный, увесистый, который стоит раз в пять дороже и весь покрыт блескучими узорами: цветочки какие-то, листики, даже башка почтового голубя в медальоне посередине меня не слишком расстроила. В таком виде с голубями я всегда готов дело иметь. А ящичек-то не таосаньский. Похоже, явно местный Амит сам получил его с убитого игрока. Нужно будет с этим ящичком ухо востро держать, обычно такие вещи редко выпадают при смерти, а этот, кажется, шустрый. Ужасно хотелось быстро сесть и написать письмо Еве, но мой несостоявшийся убийца как-то не удосужился присовокупить к любезно предоставленному почтовому ящику еще и письменных принадлежностей.

После всего произошедшего болото сразу показалось мне вполне себе симпатичным, даже веселеньким, а для тех, кто любит все зеленое и коричневое, и мокрое, тут вообще, наверное, раздолье. Жаль только, что его так много, этого болота. Как я ни вертел головой — всюду расстилалось только оно, не делая попыток превратиться хотя бы на горизонте в темную кромку леса. Интересные тут, однако, лошадки бегают — как это меня так далеко с телеги катапультировало?

С другой стороны, я же существую в игре, вот и не надо об этом забывать. И очень хорошо, что в игре. В реальности тяжеловооруженный опытный воин без каких-либо помех превратил бы меня в комок фарша, и уж точно никакие черепахи его бы за это не съели. Не хотелось бы, кстати, со съеденным случайно снова встретиться. Вдруг он притащится искать свой почтовый ящик?

Выбрав направлением юг, отправился в странствие по болоту. Не то, чтобы очень быстро и, в основном, прыжками, причем каждый новый островок я уже придирчиво рассматривал, прежде чем сделать его точкой приземления. Лично мне совершенно неинтересно, как выглядят черепахи изнутри, многие знания — многие печали. Не, но вообще я крут! Нужно отдать должное тортилле, она внесла свою лепту, но я тоже очень неплохо держался! Процентов пять гаду снял, не меньше. А, между прочим, Альтраум устроен так, что сороковой уровень тут никак не может победить сто двадцатый. Ни при каких условиях. Разве что сто двадцатого будут держать за руки-за ноги, и мешок ему на голову напялят для верности, и все равно, штраф на разницу уровней превратит твой меч в жалкую зубочистку, а регенерация жирного противника будет легко восстанавливать те жалкие очки жизни, которые ты сумеешь из него наковырять. Довольно несправедливо, между прочим. Но и творцов Альтраума понять можно. Игроки должны из кожи вон лезть, чтобы добраться до новых уровней, гореть негодованием и жаждой мщения. И верить, что трудом и удачей они смогут превратить себя в неубиваемых мегамонстров-нагибателей, после чего будут жить тут безопасно, счастливо и богато. Забывая при этом, что когда они получат сотый уровень, их враги будут сто пятидесятыыми. Хотя, говорят, чем выше уровни, тем больше начинает играть роль умение. Ну, и шмотки.

Но я все-таки неплохо посражался, считаю. Если честно, мне даже понравилось. Вот сейчас разберемся с Хохеном — и буду качаться на своих уровнях с утра до вечера, благо, кажется, основной принцип игры своим классом я понял. Бегать от противника и пакостить ему по мере сил на расстоянии.

За всеми этими мыслями я пропрыгал кочек сто, не меньше, после чего словил дебафф усталости на пять минут. Присел на коряжку, чтобы быстрее восстановиться, и только тут заметил, что по соседней условной дорожке из топлых кочек движется что-то довольно большое, пятнистое, с немалым количеством ног. Сперва я дернулся, слетев с коряги, но потом, всмотревшись внимательнее, облегченно выдохнул.

Это был почтовый паук. Во всяком случае, почтовая сумка, тащившаяся за ним на длинном ремне, явно на это намекала. Интересно, а письма внутри нее не промокают? Хотя о чем я, это же в действительности и не сумка вовсе, сплошная видимость, по сути — что-то типа портала, насколько я понимаю принцип здешней почтовой работы.

— Эй, погодите! — крикнул я.

Паук притормозил и развернулся ко мне всем телом.

— Здравствуйте! — кричал я, барахтаясь по болоту. — Задержитесь, пожалуйста, мне письмо нужно послать!

Паук дождался, пока я доберусь до него, и неприветливо ответил:

— Прием и выдача корреспонденции производится на стационарном пункте приема и выдачи корреспонденции.

После трансильвийских голубей таосаньскими пауками меня было не напугать.

— Стационарный пункт выдачи приема корреспонденции, — строго сказал я, — определяется наличием на этом пункте почтового служащего.

— Ну, допустим, — сказал паук. — Но здесь нет никакого пункта.

— Формально свойства предмета определяют суть предмета. Если почтовый служащий стоит своими конечностями вот на этой ветке, то разве эта ветка…эээ… не приобретает функции пункта приема и выдачи корреспонденции?

— Слушай, отвали, а? — сказал паук.

— Примите у меня письмо, и я отвалю. Только мне еще его написать надо, у вас найдется же бумага и чернила? И перо.

— Откуда я перо возьму, я тебе птичка, что ли?

Он порылся в сумке и достал бумагу — прозрачную, похоже, рисовую. Вместо привычного пузырька с чернилами моему взгляду предстала коробочка с брусочком черной туши, рядом с тушью лежала короткая кисть.

— Грамотный? Сам писать будешь?

Я посмотрел на свои руки, попытался вытереть их о штаны, но стало только хуже.

— Нет, давайте я лучше продиктую.

Приняв письмо и медяки в уплату почтовых сборов, паук сделал попытку удрать.

— Подождите, — заволновался я. — Я уверен, мне прямо сейчас придет ответ.

— У меня маршрут, — ответил паук, — по которому мне и надлежит следовать. А если ты собираешься и дальше препятствовать работе почтового служащего…

— Нет-нет, ни в коем случае! Я страшно уважаю работу почтовых служащих. Без вас этот мир плохо бы себя, я уверен, чувствовал. А вы в Пандар, да? Неужели там из-за войны что-то случилось с кем-то из ваших коллег?

— Ничего ни с кем из моих коллег случиться не может, работа почты защищена законами мироздания.

Я вспомнил подпаленный хвост нашего замкового голубя, но спорить не стал.

— Обычная сдача вахты по причине отпуска, — добавил паук и опять засобирался сделать ноги, все восемь, так что пришлось встать у него на пути.

— Погодите, я хочу… хочу купить газету. Огласите весь список из имеющихся изданий.

Паук с отвращением посмотрел на меня.

— Свежей прессы нет.

— А если несвежая? Мне подойдет любая, даже самая тухлая!

— Есть «Сведения из Иномирья».

— Хорошо!

— Шесть золотых, — с ехидством добавил почтовый служащий.

— Почему так дорого? Впрочем, ладно, давайте «Сведения».

С лутом мне достались и семь золотых с медяшками, так что я опять мог позволить себе бессмысленные траты. Вообще это надо ухитриться сорить деньгами посреди болота… Принимая газету, я облегченно выдохнул, увидев на панели сигнал входящих сообщений. И только приняв письмо, сообразил, что мучить насекомое, — или кто они там, пауки вроде вовсе не насекомые? — было совершенно необязательно. У меня же теперь есть свой почтовый ящик! Вот я склеротик!

— И бумагу! И тушь! И кисть! Мне еще нужно купить у вас стопку бумаги, тушь и кисть!

Паук расплылся в довольной улыбке, выставив наружу четыре немаленьких кривых клыка.

— А вот торговля письменными принадлежностями может происходить только на территории населенных пунктов, потому что она непременно должна облагаться локальным налогом. Обойдешься без бумаги!

И резво припустил по болоту, так и не дав мне хотя бы продиктовать Еве ответ. Удивительно неприятные создания все-таки работают на почте вне зависимости от количества ног и крыльев.

* * *

«Мы сами рядом с болотом. Добирайся до сухого места и разводи костер. Засечем тебя с дерева и найдем. Почему именно с тобой все время что-то приключается?»

Почему-почему, бормотал я. Между прочим, прошлой ночью упал в яму Лукась, а не я. Я уж так, с ним за компанию. Можно подумать, я хотел влипнуть в это болото. Но кого тут когда интересовало, чего я хочу!

Лишь где-то через час жижа под ногами сменилась сперва густой мокрой травой, а потом вполне себе твердью, и, уткнувшись в группу подозрительно мохнатых деревьев, я решил, что с болотом мы покончили. Ободрав волокнистые лохмы со стволов, набрав сухих и ломких гигантских листьев и присовокупив к этому полусгнивший пенек, развел костер. Какой ни жалкой была получившаяся тощая струйка белесого дыма, свою функцию она выполнила. Уже через полчаса я услышал приветственное улюлюканье Акимыча.

— Ничего себе, как тебя швырнуло! Не, я тоже полетал, но недолго, почти сразу рожей в баобаб вписался или что тут у них еще растет. А Лукася на верхушку того же баобаба закинуло, ты бы слышал, как он там орал!

— А что с лошадью случилось и с телегой? С чего нас так раскидало-то?

— Да это тигр, кажется, панику на нее такую повесил, что она под конец чуть ли не летала уже. Ева говорит, это мы случайно в какой-то квест неправильно вписались без начала и конца, вот и понеслись вверх тормашками. Типа, говорит, осторожнее надо быть с незнакомыми квестами, бродящими ночью по дороге. А то мы такие «о, телега! о, лошадка!» и, развесив уши, садимся куда ни попадя, как последние лохи!

— Ничего подобного я не говорила, — сказала Ева. — Но да, мы повели себя неосторожно. С другой стороны, цель достигнута: Пандар у нас за спиной, а перед нами — горы Зеленого тигра.

— Где это они перед нами? — удивился я.

— Ты что, слепой? — Ева указала на юг, куда-то в небо. Я уже хотел сказать, что, видимо, слепой, потому что гор никаких не вижу, но тут словно воздух сгустился перед глазами, одаривая взгляд одновременно и резкостью, и пониманием, и я неожиданно увидел, что бело-прозрачное облако, занимающее чуть не треть неба, это вовсе не облако, а огромная гора, странно белая и почти прозрачная от окутывающей ее дымки. Больше похожа на какое-то гигантское небесное тело на фантастическом небе далекой планеты, чем на нормальную гору, даже смотреть жутковато. А на самой верхотуре две острые вершины — точно как настороженные уши.

— Ох, ничего ж себе! А почему такая белая, она целиком из снега, что ли?

— Да нет, просто оптический эффект. Откуда здесь снежные горы, мы же почти в центре Таосань. Хотя наверху, в монастыре, наверное, холодно — такая высота!

— И что же, нам вот на это — лезть?!

— Сперва нам до «этого» хорошо бы дойти. Если за два дня доберемся до подножья — уже будем большие молодцы. Места тут неспокойные, война все-таки, да и здешняя живность нам совершенно не по зубам. Я видела тут зайчик скакал, сто сорокового уровня зайчик. Хорошо, что нас не заметил.

* * *

Невзирая на все опасения Евы, путь до горы оказался легким и даже почти приятным, если не считать одного обстоятельства. То и дело на зеленой и широкой лесной тропе, словно специально проложенной для удобства пеших путников, нам встречались разорванные тела свежеубитых существ: гигантские обезьяны с откушенными головами, огромный, увенчанный ветвистыми рогами олень со свирепым взглядом уже мертвых красных глаз и вспоротым брюхом, черная пантера, лежащая в луже еще не остывшей блестящей алой крови. Эти жуткие находки изрядно портили нам и настроение, и аппетит. Впрочем, что до аппетита, то, не исключено, нам просто очень надоели бананы. Связки желтых, неприлично огромных бананов буквально преследовали нас. Невысокие деревца с широкими листьями сгибались, вывешивая на дорогу гроздья размером с Акимыча. На привале мы пытались жарить и запекать приторные плоды — все какое-то разнообразие.

— Нужно было попытаться из того оленя отбивных нарезать, — ворчал Акимыч, с грустью рассматривая закопченный банан на палочке.

— А у тебя есть навык мясника?

— Ну уж надергали бы ошметков каких-нибудь.

— Ничего ты ни у кого не надергаешь, если навыка мясника нет, куски мяса или тушки освежеванные только из лута брать можно, все прочее моментально стухнет, расползется и будет кошмарно несъедобным. Типа будут неправильно вырезаны мускусные железы или еще какая-нибудь гадость.

— А неписи нам на что? — спросил я. — У них-то ограничения на навыки нет, они все делать могут. Пусть и плохо могут, но я не представляю, как можно испортить кусок мяса.

— Это ты еще не видел, как мой батя шашлык готовит, — сказал Акимыч, с отвращением откусывая горелый банан. — А, знаете, ничего банан печеный! Там, где корочка, даже колбасой отдает. А с мясом надо будет попробовать на следующей туше. Гус, сумеешь кусков из нее нарезать?

— Это смотря, чья туша будет, — ответил Гус. — Если такая, как последняя, то к ней бы лучше вообще не подходить. Что это вообще было?

— Не разберешь, очень уж неопрятно убивали. То ли человек, который обмотался змеей, то ли змея, которая незадолго до того съела человека.

— Или нага, — добавила Ева, — есть тут такие монстры, уверена. Их региончик, пусть и пограничье. Меня больше интересует откуда эти туши берутся? И каков риск, что в такие туши превратимся мы.

— Да понятно: сильный отряд перед нами идет, — ответил Акимыч.

— Настолько сильный, что раздирает пополам медведя килограммов шестьсот весом? — осторожно поинтересовался я. Осторожно, потому что мне не хотелось сеять панику в ряда соратников.

— Некромант плоти на такое способен, думаю, — сказала Ева. — Или, скажем, охотник уровня эдак двести пятидесятого, с каким-нибудь ну очень мощным петом. Или демонолог с черным гостем… големы опять-таки… хотя голем всю бы эту травку не хуже трактора пропахал.

— У инженеров еще взрывчатки прикольные есть, — кивнул Акимыч. — Предлагаю, в общем, просто не задумываться обо всем этом.

— Привычка просто не задумываться, — холодно ответила Ева, — нередко приводит к печальным последствиям. Задумываться, безусловно, надо. Например, почему этот идущий впереди «отряд» не оставляет после себя вообще никаких следов? Ни кострищ, ни хотя бы тех же банановых шкурок.

— Да, — сказал Лукась. — Наш, к примеру, путь по этим шкуркам не отследить невозможно, очень уж обильно уснащали. Хотя, конечно, некоторое разнообразие в рационе нам совершенно не помешало бы.

* * *

А потом мы наткнулись на засаду разбойников. Их было семнадцать человек, мы по головам посчитали. Головы были оторваны и красиво лежали рядком на дороге. Все остальное не так красиво свисало с деревьев и торчало из кустов. У одного из разбойников был при себе щит, сделанный, похоже, из белой кости: толстая деревянная доска, обшитая большими костяными белоснежными пластинами. И на этом щите мы и увидели кровавый отпечаток. То есть, часть отпечатка, целиком он на щит не помещался.

— Тигр, — сказала Ева, поднимаясь с колена. — Все это, — и она оглядела место бойни, — сделал огромный тигр. И я, кажется, даже знаю, какой.

И словно в ответ на ее слова откуда-то далеко-далеко из-за деревьев донесся уже знакомый рев.

Глава 23

На путь паломников мы вышли совершенно неожиданно. Только что вокруг была безлюдная каменно-травянистая глушь, мир, где были только мы и бесконечная громада горы над нами, а через несколько шагов, за поворотом у огромного, с пятиэтажный дом, булыжника нас поджидали жизнь, суета и довольно много людей. Шум, который я подсознательно держал за гудение ветра и плеск неведомого дальнего водопада, оказался голосами сотен, наверное, людей, голосами, правда, почтительно приглушенными в связи с близостью священных мест. Ручеек паломников тек по широкой, хорошо утоптанной тропе. Крестьяне в коротких штанах вели под уздцы мулов, дамы в конусообразных дорожных шляпах с вуалями медленно брели, поддерживаемые под локти служанками. Кое-кто расположился на обочине передохнуть и вкусить постной пищи, расставив коробки с нею между камней и трав. Судя по всему, монастырь Зеленого Тигра пользовался большой популярностью. Смиренный вид и старательно лелеемые духовные размышления паломников, впрочем, были слегка скомканы появлением Хохена, вызвавшим небольшой ажиотаж. Детей тут почти не было, но с их ролью достойно справились и некоторые взрослые, вскрикивающие при виде рыцаря, показывающие на него пальцем и дергающие своих спутников за одежду.

К сожалению, почти такой же интерес вызвал и голоногий Лукась в евином мини-платье, на него тоже шеи сворачивали.

— Это же смешно, — отчитывала Ева Лукася, — что за деревенские ужимки? Смотрят — и пусть смотрят, тебе-то что?! От взглядов не сотрешься! Гордо подними голову и иди куда тебе надо. Ну, нет у нас больше тряпок, чтобы тебя замотать! Вот банная мочалка есть, но даже полотенца куда-то делись… А свой парадный костюм я тебе не дам, он еще пригодится, думаю.

— У кого-нибудь какие-нибудь деньги еще остались? — спросил Акимыч.

— У меня есть два золотых, — сказал я, взвесив денежный мешочек.

— Давай сюда!

Акимыч принял у меня монеты, встал посреди дороги и во всю глотку завопил: «Штаны! Купим любые штаны! Купим любые крепкие штаны за два золотых! Продайте штаны, люди добрые! Пострадали по пути к святому месту, лишились гардероба, продайте штанов!».

Паломники шарахались, огибая его по большой дуге, но в конце концов торговое предложение нашло своего клиента — сухонький старичок, повозившись в котомке, протянул Акимычу тряпку в сине-белую полоску.

— Да все понятно. Вот этот край заводим сюда, тут пристегиваем, тут перехватываем…

— Тогда получается три штанины.

— Да нет, это и не штанина вовсе, это так, для красоты висит.

— Не понимаю, как они это носят и зачем. Вы вообще уверены, что это штаны?

— Определяются как «штаны-хакама», плюс один сопротивления к холоду.

— И минус двадцать к моему терпению. — сказала Ева, поднимаясь. — Все, сами надевайте на него эти штаны, я сдаюсь!

— Ну, а что, нормально, — еще через десять минут сказал Акимыч, отходя в сторону, и, склонив голову набок, любуясь делом наших рук. — Тоже на юбку, конечно, похоже, но вполне терпимо. Люк, ты запомнил, как это развязывается? Да ладно, разберешься. Платье, ты, наверное, в них зря все-таки заправил.

— Предлагаю двигаться. — сказала Ева. — С этими вашими штанами мы и так уже стали местной достопримечательностью. Не знаю, сколько нам по этой горе тащиться, но настоятельно рекомендую приступить к этому занятию немедленно.

Дорога поднималась все выше.

— Непонятно, — сказал Акимыч, — почему все идут только туда, а обратно никого? Как-то это подозрительно.

— Думаю, — сказал я, — если бы в монастыре всех паломников съедали бы или скидывали со скалы, информация об этом давно бы стала достоянием общественности.

Загадка разрешилась еще через час подъема. Дорога привела на просторную площадку от, которой вверх тянулись каменные ступени. Такие же ступени были проложены и дальше, второй ниткой, они шли, минуя площадку и ведя, кажется, до самого подножья горы — по той стороне и спускались паломники. Путь же к лестнице, ведущей вверх, был перегорожен монахами с боевыми посохами, стоящими вокруг чем-то вроде заставы — за каменным валуном, как за офисным столом сидели неписи в монашеских же одеяниях и придирчиво допрашивали паломников, быстро заполняя кистью листы бумаги. Получившего такой лист пропускали наверх. Простояв в очереди не меньше часа, мы группой подошли к валуну.

— Этого совершенно недостаточно, — сказал монах, глядя на жалкую кучку денег, которую Ева раздраженно высыпала перед ним. — По вашему учащенному пульсу и ускоренному дыханию видно, что вопрос, который влечет вас в храм, стоит гораздо больше.

— И сколько требуется заплатить за ответ на наш вопрос?

— О, нет! — сказал монах, — этого я знать никак не могу. Здесь вы оставляете пожертвование лишь за право задать свой вопрос. А вот получите вы ответ на него или нет — кому это ведомо? И плату за этот ответ с вас будут брать совсем иную.

— Не поняла… то есть, сейчас мы вывернем карманы только для того, чтобы нас внутрь пустили?!

— И тетка, которая была перед нами, — высунулся Акимыч, — вообще пять серебра заплатила, я видел. А здесь целых тридцать золотых!

— Ничтожный вопрос, которым та женщина собиралась донимать небо, не стоил ничего. Она оплатила лишь стоимость бумаги для пропуска.

— Однако, у вас и цены на бумагу… Ну, хорошо, что мы должны вам дать, чтобы нас пустили в ваш прекрасный щедрый монастырь?

— Это подношение, — сказал монах, указывая кистью на монеты, — нужно увеличить не менее, чем в десять раз.

— У нас нет при себе такого количества наличных!

— Может, возьмете бананами? — спросил Акимыч.

— Раз вы не можете оплатить вход, вы можете его отработать, — сказал монах.

— Отлично, — сказала Ева, сгребая медь, серебро и золото с валуна, — мы готовы отработать. Что нужно делать?

Монах кивнул в сторону сложенной из нескрепленных булыжников невысокой постройки.

— Зайдите внутрь и скажите, что вы пришли исполнить трудовую повинность.

* * *

Я попытался встать на ноги и, разумеется, у меня ничего не получилось. Потому что этих ног у меня теперь было четыре. Четыре бесконечно длинные мосластые коричневые ноги, каждая из которых кончалось аккуратным круглым копытом.

Спокойствие! — говорил я себе, — Только без паники! Все нормально. Игровой, квестовый момент. Персонажей, которые не могут оплатить проход на гору, заводят внутрь этого стойла, которое внутри в сто раз больше чем снаружи, разводят за перегородки и скармливают им по вонючей зеленой пилюле. После чего эти персонажи приходят в себя, лежа лицом, мордой то есть, в кормушке с сеном, которое, кстати, пахнет очень и очень аппетитно…

Я инстинктивно чмокнул губами и выставил вперед зубы, чтобы ухватить пучок сена, но тут же запретил себе следовать инстинктам. Есть я ничего точно не буду. И пить. Например, потому, что я совершенно не в курсе — умеют ли мулы контролировать свои естественные позывы, и существуют ли здесь туалеты для мулов, и как этими туалетами пользоваться. Услышав скрежет, я повернул невероятно длинную мощную шею, пытаясь привыкнуть к тому, что глаза у меня теперь по бокам. То есть, обзор спереди — хуже некуда. В проеме, опираясь на меч, стоял Хохен и, возможно, тоже глядел на меня, но с ним никогда не разберешь.

— Вот такие дела, — сказал я Хохену, приведя в движение сложный и совершенно непонятный мне речевой аппарат; усилие привело к тому, что из моего рта вырвалось хриплое жалобное ржание. Тотчас же на него откликнулось несколько таких же изумленных хриплых голосов. Из-за Хохена показалась лысая голова монаха.

— Этот уже очнулся. Вставай, скотина, вставай, нечего разлеживаться!

После чего меня огрели большой бамбуковой палкой по хребту.

Вы не представляете, как тяжело ходить на четырех ногах, особенно если тебя не удосужились подковать. Копыта у тебя нежные и чувствительные, ими больно наступать на острые камушки. И с коленями так и не получилось разобраться, пока я все время путаюсь, в какую сторону они у меня сгибаются и где вообще находятся. Гора тюков, которые навесили на спину, вовсе не облегчала положение. Хорошо еще, что ступеньки у лестницы такие широкие и пологие, метр каждая шириной, не меньше. А что глаза у мулов плохо приспособлены для того, чтобы глядеть прямо вперед, — с этим тоже повезло. Потому что впереди меня идет явно Ева, я по некоторым признакам догадался. Выгнув шею, я взглянул на мула, идущего сзади — серого, с черной прилизанной челочкой на горбатом носу. Лукась, конечно. Даже не очень изменился. За ним семенит маленькое несуразное недоразумение, чистый конек-горбунок. А замыкает шествие золотой красавец-тяжеловоз, огромный, весь в мышцах, с ним и монахи почтительнее обращаются. Вон, даже по шее потрепали. Интересно, кто у Гуса-найденыша в родителях был, если из него такое породистое чудо вылупилось. Боже, какой аппетитный колючий куст! Нет, нет, нет, никаких колючек! Очень надеюсь, что уже сегодня стану человеком, а становиться человеком, живот которого набит всяким чертополохом и соломой, — будет крайне неправильно. Ну, вот, опять споткнулся. Хорошо, что никто из монахов не увидел, задолбали они своими палками драться! И Хохен топает рядом, как будто все в порядке — тоже мне, защитник! А ведь мы ради него сюда тащимся, ради этой железяки безмозглой. Нет, конечно, мы хотим награды за квест, и я надеюсь, что это будет очень, ОЧЕНЬ большая награда, потому что нельзя над людьми так издеваться. Ладно, если откусить всего несколько головок этих желтеньких цветочков, хуже, наверное, не будет. Ой! Ну зачем по ушам-то палкой!?

* * *

Три дня! Три омерзительно-бесконечных унизительных дня, наполненных побоями, сеном и отчаянием. Я стесал себе копыта, набил хвост репьями так, что и обмахнуться им не мог, чтобы не поцарапаться. Я спал, стоя! А когда, проснувшись утром на стоянке, увидел порхающую перед левым глазом бабочку — попытался цапнуть мерзкую паршивку зубами, так что она еле увернулась. А нечего было так гнусно хохотать, хватаясь лапками за живот. Может, бабочка и хотела сообщить мне нечто важное, но и насекомым нужно совесть иметь! А вы знаете, что когда вы мул — у вас нет не малейшей возможности высморкаться? Не знаете? Повезло вам! Не знаю, как друиды-оборотни бегают в виде волков и кошек. Я за три дня так и не привык к новому нескладном телу. Пусть оно и сильное, и здоровое, но на человеческое сознание оно совершенно не рассчитано.

Когда нас, наконец, ввели во внешний двор монастыря и разгрузили, я уже даже не предвкушал освобождения от чужой плоти — настолько впал в уныние. Казалось, что все происходящее не имеет никакого смысла, что я уже не понимаю, кто я, зачем я и для чего все это надо. Теплая рука легла на мой нос. В пасть мне впихнули травянистую пилюлю, отдающую нафталином, и я чуть было ее не выплюнул — просто назло всему миру, но потом все-таки проглотил.

* * *

— Странно, что ты не кричишь, что было шикарно и потрясающе интересно, — мрачно сказала Ева Акимычу.

— Я бы, может, и кричал, — сказал Акимыч, — но у меня в реале обезвоживание, считай, вообще из игры боялся выходить, даже спал в капсуле, на стоянках только попить-поесть выскакивал. И еще на меня какие-то бревна навьючили, и я, по-моему, себе крестец до костей стесал. Посмотри, Люк, че у меня там?

— Я прошу избавить меня от лицезрения твоего крестца.

— Просто трогаю — вроде все целое, а по ощущениям — как будто сплошная рана. Я вот думаю, как бы этих пилюлек у них раздобыть?

— Зачем?

— Ты что, не понимаешь? Это же бомба! Подсовываешь кому надо — и вот тебе пожалуйста, ишак! Хоть императора так можно! А потом за расколдовывание можно денег взять.

— Это стопудово квестовые пилюли, — сказала Ева. — значит, работают только в этом монастыре и только после договора с монахами.

— Да не, это ясно… Но круто было бы! Я прямо даже знаю кого я бы в ослов — тогось…

— Я так понимаю, в меню столовой замка Ка-труа произошли бы серьезные изменения, — сказал я.

— Например! А что, если кто-нибудь из важных бастардов вдруг начнет ржать — неужто они пару сотен тысяч на выкуп не наковыряют?

— Из тебя и наковыряют. Причем в реале.

— Какие вы все серьезные, это что-то! Я же просто так, для примера. Ну, что, куда нам теперь?

— Судя по всему, туда, — кивнул я в сторону отдельно стоящей пагоды с красными столбами и черной завитушечной крышей. С угла пагоды свешивалось тканое полотнище, на котором жирной тушью было выведено «Приемная».

— Сколько?! — потрясенно спросила Ева. — Я не ослышалась? Вы сказали «десять тысяч»? И при этом вы не даете гарантий, что сможете найти правильный ответ?

Жирненький кругленький священнослужитель в шафрановых одеждах невозмутимо глядел на беснующуюся Еву.

— Вы же монахи! Вы даете обед бедности и нестяжательства! Какие десять тысяч?

— Пожертвования идут не мне и никому из братьев.

— Да- да, вы хотите изваять золотую статую тигра в миллион килограммов веса.

— Никак не золотую, а нефритовую.

— Хорошо. — сказала Ева, внезапно успокоившись. Внешне конечно. Я-то хорошо знал, что значат эти ее судорожно стиснутые пальцы.

— Если у нас нет десяти тысяч, что можно сделать? Мы можем как-нибудь отработать, полы вам тут всюду помыть?

— Представляешь себе, — шепнул мне Акимыч, — сколько полов нужно намыть на десять тысяч золота?

— Все храмовые работы выполняются силами братии. — сказал монах. — И честь мыть здесь полы нужно еще заслужить.

— То есть, вариантов нет? Нам нужно где-то раздобыть десять тысяч?

Монах кивнул бритой головой, похожей на большой блестящий шар.

— Вы просите узнать место рождения вот этого духа. Вы представляете, какие обряды придется проводить? Какие свитки и специи тратить? В какие закрытые и дальние библиотечные подвалы забираться?

— Может быть, — спросила Ева, — мы имеем шанс получить аудиенцию у вашего настоятеля?

Монах захихикал тоненько, как маленькая птичка.

— Ни один владыка мира не смеет и мечтать о том, чтобы получить аудиенцию у настоятеля, ибо настоятель столь обилен годами и мудростью, что давно оставил общение с обитателями Срединного Мира.

— А есть какое-нибудь другое начальство? Ниже настоятеля, но выше вас?

Монах удрученно вздохнул.

— Вы, миряне, и сюда, в эту чистую горную обитель тащите свою скверну. Вся братия здесь — едина и равноценна, лишь настоятель — первый среди нас, но и он не гнушался взять метлу и вымести дворик перед кухней, пока еще мог ходить.

* * *

— Проклятье! — сказала Ева, ударив кулаком по красной колонне. — Даже если мы продадим с себя все… Да и где тут что-то продать можно? Ни аукциона, ни лавок, только эти их киоски с дурацкими храмовыми сувенирами.

— А если спуститься вниз и начать охотится, попытаться насобирать эти деньги?

— Нимис, не смеши меня! Знаешь, сколько лет мы тут будем охотиться, прежде чем десять тысяч наберем? Знала, что нужно было больше игровой валюты у нас на счету оставить… Нет, Ним, тут нам не заработать. Даже если мы научимся убивать здешнюю зубастую фауну, а питаться будем одними бананами… кстати, у нас хоть что-нибудь пожевать кроме бананов есть? Видеть их уже не могу! Человеку нельзя питаться только бананами! — Ты же сено вчера вечером ела, я видел — сказал Акимыч.

— Забудь о том, что ты видел. Серьезно, навсегда забудь!

— Осталось еще два чакала, — сказал я, заглядывая в сумку. — вот!

Я протянул Еве на ладони два круглых солнечных плода.

— Плод бессмертия!!! Этот юноша держит плоды бессмертия!!!

Маленький служка-монах аж приседал, вопя.

Ева, потянувшаяся уже было к чакалам, быстро отдернула руку. Из приемной посыпались монахи, окружили нас, что-то возбужденно залопотали, так что и автопереводчик не справлялся.

— О юноша, посланец богов! — почтительно склонился передо мной один, самый старый и жирный. С алым нагрудником поверх монашеского облачения. — Само небо привело тебя к нам! Что ты хочешь за плод бессмертия?

Глава 24

Похоже, это был особый монастырский зал для приема почетных гостей. Довольно большой и очень светлый. Доски пола блестят, я сперва подумал, что лакированные, но нет, видно, от постоянного натирания так заполировались. Посредине этой залищи — одна-единственная циновка. Большая, правда, зеленая, в три пальца толщиной.

За постные угощения перед нами извинились — монастырь все же, плоть убиенных существ некомильфо даже гостям вкушать. Многочисленные мисочки с разноцветным не пойми чем пахли и выглядели очень заманчиво, но есть во время обмена любезностями никто не начинал, — мы сидели, как дураки, пожирая многообещающий обед исключительно глазами.

— Чакал, или персик бессмертия, — говорил нам Сен-До, тот самый важный монах в алом нагруднике, — произрастает лишь в Садах Небесных Чертогов. Как он попал к вам, хотелось бы знать?

Я было открыл рот, чтобы ответить, но Ева меня опередила.

— Мы получили его от незнакомой девушки. Встретили ее в лесу.

— Одна из небесных посланниц, несомненно, — кивнул Сен-До. — Мы уже не смели и ждать, потеряли надежду.

— Надежду на что?

— Годы земной жизни нашего настоятеля готовы пресечься, но мы верили, что, исполненный жалости и сострадания к нам, он не покинет обитель и проживет еще одну жизнь среди нас, недостойных. Тем более, сам настоятель лет десять назад говорил, что готов задержаться на пути совершенствования еще на одну жизнь в этом изменчивом мире праха и печали. Ранее, в старину, где-то поблизости в горах в таких случаях непременно расцветал цветок персика бессмертия.

— Эти персики — они вообще редкие, да? Дорогие? — спросил Акимыч, постукивая палочками и как бы невзначай прихватывая ими кусочек маринованной редьки.

— В Небесных Чертогах персик бессмертия плодоносит ежегодно. В нашем же грешном мире, увы, этот плод может появиться лишь по воле неба. Теперь же прошу меня извинить. Я умоляю вас вкусить это жалкое угощение. Сам же я вынужден удалиться, дабы принять участие в подготовке к церемонии. Прошу вас, отдыхайте, освежитесь сном, церемония состоится ближе к закату.

Когда Сен-До, семеня, покинул зал, коробки с едой дрогнули под напором палочек, ложек и пальцев.

— По-моему, ты продешевил, — жуя, сказал Акимыч, — такие персики, небось, по миллиону стоят.

Я пожал плечами.

— Я всего лишь следую логике развития сюжета. Нам нужна помощь с информацией, у нас есть персик, меняем персик на информацию. Обрати внимание, что второй чакал их совершенно не интересовал, им нужен был только один, для их драгоценного настоятеля.

— И все-таки, — сказала Ева, — после обеда, Акимыч, выйди, пожалуйста, в реал и посмотри-ка на форумах: что это за чакалы и сколько они стоят на аукционе. Если это вещь, которая может омолодить непись, они могут очень дорого стоить. Как вспомню, сколько мы их сожрали…

— Девятнадцать штук, — сказал я.

— И главное игрокам они — ни к селу ни к городу. Только что вкусненькие.

— Лукась с Гусом их тоже ели, — сказал я. — Может, они теперь бессмертные?

— Хм. — Ева отложила палочки с недогрызенным рисовым колобком. — Лукась, Гус, а откройте-ка мне ваши параметры. Гус, сколько раз я уже показывала тебе как это делается… Опаньки! И что мы видим!

— А что мы видим? — заволновался Лукась.

— В самый низ смотри. На самые последние строчки под параметрами. Количество возрождений — три! И у Гуса то же самое.

— Не понял, — сказал Гус, — я теперь что, бессмертный что ли? Я теперь стал попрыгунчиком?

— Не совсем. Но да, если тебя сейчас убить, а потом еще два раза, то ты все равно воскреснешь.

— А если меня не убивать? Если я доживу спокойно до старости?

Ева хмыкнула.

— Я не специалист в этой механике, умрешь — сам увидишь. Тем более с твоим пристрастием к выпиванию любых жидкостей в пределах досягаемости, не думаю что тебе светит такая уж глубокая старость… Нет, Акимыч, прекращай жевать и прямо сейчас катись в реал. Я умру от любопытства прежде, чем ты насытишься. Вернешься — продолжишь. Если эти чакалы действительно стоят по миллиону, я… не знаю. Поселюсь в этом монастыре, побреюсь наголо и буду с утра до вечера сокрушаться о загубленных перспективах в этом изменчивом мире.

— Он, вроде, мужской, — сказал я, — монастырь-то.

— Организую по соседству женский! Нет, ну это надо же… Какой раз в наши лапы попадает сокровище, чтобы мы в очередной раз все испортили и изгадили!

Акимыч вернулся через десять минут.

— Никаких чакалов на аукционе никогда не продавалось, в истории сделок их нет. На форуме по поиску — десяток упоминаний, я так понял, что это какой-то квест рядом с Ся-Мином, там квестовый чакал добывают для какого-то важного непися. Но о том, что его кому попало можно скармливать, — о том ни слова.

— Ты все равно второй припрячь подальше. — сказала Ева, — Конечно, это вещь, которая совершенно не нужна самим игрокам, но наверняка тут много найдется таких, которые мечтали бы подарить что-то подобное дружественному неписю. Или, скажем, если преподнести его, допустим, императору… Нет, Ним, ты оставшийся чакал береги! Как представлю, что мы их слопали девятнадцать… без толка и без смысла…

— Шесть штук все-таки не совсем без толка и без смысла, — сказал Акимыч, кивая на наших неписей.

Тут Лукась поднялся, подошел ко мне и, откашлявшись, встал на одно колено.

— Сир Нимис!

— Люк, я так заикой стану. Не валяй дурака!

— А я, — обычным сварливым голосом сказал Лукась, — попросил бы не перебивать меня, когда я выражаю формальную глубокую благодарность.

— Хорошо, хорошо, твоя взяла!

Я поднял ладони в извиняющемся жесте и развернулся к портье.

— Сир Нимис, наше знакомство некоторое время не казалось мне большой удачей. Но теперь, получив от вас дар, достойный императора…

— Трех императоров, — вставил Акимыч.

— … я хотел бы выразить вам свою глубокую признательность и принести заверения в том, что вы всегда можете рассчитывать на мою поддержку.

— Спасибо, Люк, — сказал я, — я очень тронут, но ты же понимаешь, что все это вышло совершенно случайно? Впрочем, — спохватился я, — если бы мы знали о свойствах этих персиков, мы бы все равно вам их с Гусом скормили, можешь не сомневаться.

Я немножко побаивался, что впечатленный Лукась будет еще долго теперь изъясняться со мной столь же торжественно и почтительно, но беспокоился я зря. Уже через пять минут я выслушивал жалобную нотацию о людях, которые подтаскивают к себе все соусники, а другим потом приходится за ними через весь стол тянуться.

* * *

Церемония состоялась на террасе, выходящей на пустынное скальное плато с дивным видом на заходящее солнце. Большое, круглое и красное, оно, не спеша, лезло за горизонт, отбрасывая на лица, одежды и каменные плиты то огненные, то карминные всполохи. Монахи сидели рядами и на ступеньках, и на скале, чуть ли не до самого обрыва, а нас приткнули на, как я понимаю, весьма почетные места у перил галереи. Никаких паломников — ни игроков, ни неписей — тут не было, видимо, церемония предназначалась лишь для посвященных. Из дверей, ведущих на террасу, несколько служителей вынесли плоские носилки с деревянным низеньким сиденьем. Прислоненная к спинке сиденья на носилках сидела мумия. Мне так показалось. Сухие желтые ручки, ссохшееся тельце, с костей которого свисали белые тряпки одеяния, на месте лица — совершенный череп с темными запавшими глазами. Молитва, похожая на пение, сопровождала этот печально-парадный выход. Сен-До на коленях прополз по террасе к носилкам, держа на вытянутых руках столик на коротких ножках. Другой священник, так же ползком, придвинулся, опустил на столик перед настоятелем блюдо. С моего места было плохо видно, но, кажется, на блюде лежал чакал. Под продолжающееся бормотание молитв оба монаха нарезали чакал ломтиками, а потом стали пропихивать эти ломтики палочками сквозь ссохшиеся губы мумии. Смотреть на это было неловко.

— По-моему, — прошептал Акимыч мне на ухо, — у них вместо настоятеля — давно труп. Может, они не заметили?

Нафаршировав мумию чакалом, монахи не прекратили издеваться над покойным. Зачем-то содрали с его плеч и груди белые полотнища. Зрелище стало еще кошмарнее. Потом Сен-До встал за спиной мертвого настоятеля, а второй монах вложил настоятелю в сморщенный кулачок какой-то длинный темный предмет сверкнувший в красном свете солнца. И — невероятное дело! Сухая обезьянья лапка вдруг задвигалась, медленно поднялась в воздух, а потом ткнула темным предметом куда-то ниже груди. В ту же секунду Сен-До выхватил невесть откуда взявшийся изогнутый меч и одним движением отрубил настоятелю голову. Голова по высокой дуге пролетела над ступенями, осыпая камень гроздьями темно-красных капель, и подкатилась к нам, ощерившись в смертном оскале. Лукась взвизгнул.

И тут отрубленная голова нам подмигнула. После чего, как кошмарный колобок, покатилась обратно к своему хозяину, подпрыгивая на ступеньках. Последним прыжком она ловко наделась на торчащий из мумии кровавый ошметок, и я даже, вроде, сквозь молитвенный речитатив услышал скрип, с которым череп навертелся на хребет. По телу настоятеля пробежала словно бы цепная молния, пробиваясь то тут, то там резкими вспышками золотисто-серого цвета. В этот момент солнце решило напоследок посиять, как следует, и даже на удалении мы увидели, как кожа сперва бледнеет, потом розовеет, как округляется костяной лик, как распухают и наливаются алым губы, как мертвенный блеск сменяется светом жизни. Речитатив сменился на восторженные восклицания вразнобой. Настоятель легко вскочил с носилок, сбежал по ступенькам, поднял к небу руки и застыл в лучах — юный, золотистый и, наверное, очень красивый, правда, я в мужской красоте не очень разбираюсь. На вид ему сейчас было лет восемнадцать — не больше.

Дети мои, — обратился он к монахам, многие из которых были вполне пожилыми и даже старыми, хотя их лица и расплывались сейчас от младенчески-счастливых улыбок, — дети мои! Велики грехи мои, огромна слабость моя. Любовь к вам и забота о вашем благополучии приковали меня к этому миру тяжелыми оковами. И все же я рад снова видеть и слышать вас, как должно, ибо сожаление о содеянном было бы ничуть не меньшим грехом. Но прежде всего, я должен расплатиться с долгом, который тяготит меня. Пусть те, кто принес мне дар неба, подойдут и зададут мне свой вопрос. Каков бы он ни был — я дам ответ!

Посланцы неба, спотыкаясь и неуклюже переступая через первый ряд монахов, выбрались на площадку, старательно обходя кровяные кляксы, и встали перед настоятелем. Пока Ева довольно сбивчиво и торопливо объясняла, что нам надо, мы пытались приманить поближе Хохена, который, как на грех, слонялся по дальней стороне террасы и плевать хотел на всякие церемонии. Только когда мы отбежали чуть ли не на самый край обрыва, он все-таки соизволил притопать поближе.

— И нам нужно узнать место, где человек, которым когда-то был этот дух, родился в своем…эээ телесном обличии. — наконец закончила сложно формулировать Ева.

Маленький алый рот настоятеля слегка растянулся, кажется, он так улыбался. Наверное, просто порядком отвык это делать.

— Возможно, — продолжила Ева, — в каких-нибудь древних свитках мы можем что-то выяснить. Нам известно, что сейчас его называют Хохен, что жил он очень давно и был то ли царем, то ли князем, а потом он был в заключении у лис…

— Нам не нужны свитки, чтобы узнать истину, — ответил настоятель, — ибо истина перед нами. Приблизься ко мне, несчастный дух!

— Ну, да, — негромко сказал мне Акимыч секунд через десять, — приблизься… конечно… плохо он нашего Хохена знает.

Настоятеля непослушание Хохена, казалось, не смутило: он сам подошел к доспехам, внимательно осмотрел их, а потом положил ладони на нагрудник. На Хохена это панибратство никакого впечатления не произвело, он все так же стоял столбом, а вот настоятелю, судя по всему, приходилось несладко. Тело его содрогнулось, голова откинулась, из горла вырвался протяжный стон. Оттолкнувшись от Хохена, настоятель чуть не упал назад, но его подхватил успевший метнуться вперед Сен-До. Настоятель сжал виски пальцами так, словно пытался раздавить себе череп, и какое-то время стоял, тяжело дыша. Наконец он опустил руки. Голос его был теперь глух и печален.

— Сколько зла, сколько ярости, сколько ненависти, сколько пустоты. Выше этих гор жажда отмщения тех, кому этот посланец мрака принес неисчислимые муки. Тысяча дней поста и молитв лишь немного помогут мне мне забыть ту боль, которую я сейчас испытал.

— Извините, пожалуйста, — сказал Акимыч, — мы не хотели.

Настоятель снисходительно глянул на Акимыча через плечо.

— Здесь нет вашей вины, вы лишь орудия судьбы.

— Но вы узнали откуда он родом? — спросила Ева.

— О да, я узнал. Сочетание этих звуков уже никому ни о чем в мире не скажет. Сен-До, кисть и бумагу!

Настоятель, похоже, был хорошим картографом. Под его кистью кусок плотной желтоватой бумаги превращался в истинное произведение искусства. Сплошные завитушки, прихотливые линии и изящно начертанные знаки. Я, правда, вверх ногами смотрел, поэтому ничего особо толком и не понял, настоятель же, свернув лист трубочкой, вручил его мне.

— А теперь, как ни жаль, я вынужден просить вас покинуть стены нашей обители, ибо пребывание в ней подобного духа чрезвычайно нежелательно. Одно его присутствие вносит смуту и вселяет в сердца беспокойство.

Я подумал, что было бы очень удобно объяснить все наши проблемы — присутствием Хохена в наших рядах, но справедливость заставляла признать, что мы и сами неплохо справляемся.

Сопровождаемые почтительными, но решительно направляющими нас в сторону выхода монахами, мы покинули храм Зеленого Тигра и не успели опомниться, как уже стояли на верхней ступени бесконечной каменной лестницы, ведущей вниз.

— Давай-ка карту, — сказала Ева.

Я протянул ей свиток. Ева развернула его и, нахмурившись, стала изучать. Акимыч на цыпочках взглянул на карту через ее плечо и через секунду расхохотался.

— Чего ты ржешь? — недовольно спросила Ева, водя пальцем по загогулинам на карте.

— Евик, ну ты че, место что ли не узнала?

— Почему не узнала… узнала, только пока не поняла, что именно я узнала.

— Не, ну ты серьезно, а? Вот пролив, вот гора, вот город. А вот тот хребет, через который мы в Учгур чесали, Это же Камито! Та самая горка в цветочках, помните? Похоже, сир Хохен прямо на этой горке и родился. Это же надо было половину континента проплыть и протопать… Только я не понимаю, он же был с нами на той горе. Чего квест-то не активировался?

— Если эта точка — место его рождения, то оно строго с другой стороны от монастыря, — сказала Ева, после чего свернула свиток и засунула его в инвентарь. — Ладно, это довольно обидно и глупо, но зато в кои-то веки у нас есть точный маршрут и цель, что, я считаю, уже победа. Теперь бы понять, как нам обратно в Камито вернуться. Снова бегать по полям сражений как-то не очень хочется. Но сперва нужно спуститься вниз, поднимались мы три дня, но спускаться, наверное, сможем быстрее.

— Не знаю, — сказал Лукась. — тогда у нас было по четыре ноги, а сейчас всего по две.

— И сена было хоть завались, — сказал Акимыч, — а сейчас сплошные бананы. Вот я же хотел остатки обеда в инвентарь собрать, а вы — неприлично-неприлично!.. Вообще товарищи монахи могли бы снабдить нас чем-нибудь пожевать, в дорогу-то. Мы же как-никак их настоятеля спасли.

— Он вообще в своей речи намекал, что огромное одолжение всему миру делает своим возрождением, — сказал я.

— Безусловно, именно это он и делает, — раздался голос за спиной.

Я обернулся и увидел Сен-До.

— Вам, только начинающим свой духовный путь по тропе возвышения, пока не понять, какая эта жертва — вновь вернуться к этому миру и его тяготам с порога истинного бессмертия. Вы пока как дети, как щенята, радующиеся солнцу, теплому молоку, порхающим бабочкам…

Я нервно обернулся, но нет, ничего нигде не порхало, это, надо понимать, была всего лишь метафора.

— …и гоняясь с радостным лаем за своим хвостиком, вы пока не думаете о мраке, о смерти, о страданиях, которые неизбежны для каждого, живущего в бесконечно изменчивом мире.

— Ага, ага, — сказал Акимыч, — скажите пожалуйста, а в этом изменчивом мире поблизости нигде еды купить нельзя? А то нам не пойми сколько по этой лестнице и дальше трюхать, а жратвы с собой — никакой.

Сен-До склонил голову. Один из последних лучей заходящего солнца отразился от ее почти зеркальной поверхности.

— Я догнал вас для того, чтобы предложить сократить ваш путь, если вы, конечно, не возражаете.

* * *

— Я на этом не полечу! — сказал Лукась. — Как это вообще называется?

— Похоже на помесь воздушного змея с воздушным шаром, — сказал я, глядя на танцующую в воздухе огромную фигуру из лоскутов и планок, к хвосту которой была привязана не очень-то большая плетеная корзина.

— Да ладно, — сказал Акимыч, — в реальности я бы на такое не полез, но это же волшебный мир. Здесь и на таком летать можно… Наверное.

— Обычно этим змеем мы отправляем грязное белье на стирку в долину, — сказал Сен-До.

— Замечательно, — сказала Ева, — то есть, людей на нем вы не отправляете.

— Вы не понимаете. — вздохнул Сен-До. — Во время паломничества путь с горы не менее важен, чем путь в гору. Это важная часть духовного странствия. Поэтому паломники, разумеется, благоговейно идут по этой лестнице пешком. Монахи же дали обет не ступать за пределы храма. Поэтому до сих пор не было нужды в том, чтобы Тряпичный Дракон спускал или поднимал людей.

— Значит, до сих пор никто на этой конструкции не летал? — с подозрением спросил Лукась.

Сен-До слегка смутился.

— Лет двадцать назад у нас был один мальчишка-послушник. Совершенно негодный мальчишка, сплошные неприятности от него были. Плохо, когда у мальчика нет ни смирения, ни воспитанности. Вот он как-то забрался в корзину с бельем и улетел в долину. Когда он вернулся, мы его, конечно, выпороли, но толку от этого никакого не было. Мальчишка оказался совершенно негоден для монашеской жизни. Так что пришлось его в конечном счете выгнать.

— И что с ним стало? — заинтересовался я.

— Насколько мне известно, он стал торговать рыбой или нашел себе какое-то иное, столь же недостойное занятие. Ну что, вы готовы отправиться с Тряпичным Драконом?

— А была не была! — сказала Ева, — Неписи у нас теперь тоже воскресающие, так что я — за полет. Голосуем?

Даже Лукась в конце концов поднял руку, хотя и несколько неуверенно. Вроде, и поднял, а, вроде, и просто почесаться захотел. Я же говорил, наш портье в глубине души, даже втайне от самого себя — авантюрист, каких поискать.

Глава 25

Тряпичный Дракон бился на канате, как рыба на удочке. Корзина под ним болталась совершенно не внушающим доверия образом, и воодушевление от собственного героизма начало покидать нас столь же стремительно, как вода вытекает сквозь очень дырявое ведерко.

— Мне жаль, — сказал Сен-До, — что мы не можем предложить вам гостеприимства. Равно мою душу печалит и то, что мы отправляем людей, принесших нам благо, столь неверным путем в столь поздний час. Однако присутствие этого духа изнуряет настоятеля. И даже заночуй вы на склоне, он не нашел бы покоя, слишком сильная связь возникла между ними сегодня.

— Слушайте, — сказал Акимыч, — а как мы Хохена-то в эту корзину запихнем?

— Да он сам за нами добежит, думаю, — сказал я.

— Вообще, — вмешалась Ева, — мы раньше так далеко от него не отрывались, кажется. Не хотелось бы проверять как он будет реагировать, отстав от нас на десятки километров. Не дай бог, квест зафейлится.

— И чего делать?

— Может, привязать его к этому канату? — предложил Акимыч. — А сколько этот змей способен унести? — спросил он Сен-До.

— В деревне моего детства на подобном змее отправляли буйволов — вспахивать горное поле. Двух буйволов Тряпичный Дракон унести способен.

— Сколько весят буйволы? — спросил Акимыч.

— Без понятия, — сказал я, — килограммов по пятьсот.

— А если это были очень маленькие буйволы? Вот, смотрите, нас пятеро, допустим, это пятьсот килограммов.

— Ты с ума сошел? — мрачно поинтересовалась Ева.

— Так я же с запасом беру! Плюс Хохен еще, который сам как буйвол.

— Скажите, уважаемый, — Акимыч обернулся к Сен-До, — а трех буйволов эта штука выдержит?

— Не дергайся ты так. — сказал я. — Если он не сможет нас поднять, значит, просто не оторвется от земли и все. Давай лучше Хохена ловить и связывать.

— Выглядит дико, — сказала Ева, оглядывая Хохена, обмотанного веревками под мышками и вокруг талии, так что получилось что-то вроде кошмарного шишковатого купальника. — Держаться-то хоть будет?

— Когда веревки такие толстые, узлы не очень надежные получаются, — сказал Акимыч, — поэтому мы их побольше навязали и вокруг всех шипов обмотали.

Сен-До сидел на камушке, подперев подбородок кулаком, и смотрел на нас, как мне показалось, с бесконечной печалью. Впрочем, в сумерках легко ошибиться.

— Что, вы готовы? — спросил он.

Монахи наверху стены уже натянули канат, пришвартовав корзину к каменной площадке, так что залезли мы в нее без особых сложностей. Огромное колесо с канатом заскрипело, и змей начал подниматься. Какое-то время мы следили, как веревка, которой был привязан Хохен, вытягивается за нами из колец на земле, подобно дрессированной змее, а потом корзину прилично тряхнуло. Хохен, крутясь на канате с растопыренными руками и ногами, смахивал на диковинный пропеллер.

— Вроде, не падает, — сказала Ева, — Гус, прижмись к другой стенке корзины, нужно ее уравновесить.

Тряпичный Змей над нами напоминал страшно ободранное эпилептическое привидение. Размахивая тысячами разноцветных лоскутков, он двигался по небу рывками, таща за собой хвост каната. Уже через несколько минут смотреть вниз стало как-то совсем неприятно. Обманчиво успокоительный склон горы отодвинулся, и стало понятно, что мы болтаемся на невероятной высоте в чрезвычайно сомнительном летательном аппарате. Совсем струхнул я, когда натянутый от монастыря канат вдруг с гудением и рывком оторвался от Тряпичного Дракона и пролетел мимо, вниз.

— Все, конец, — успел пробормотать я.

— Да не, нормально, — сказал Акимыч, успокаивающе похлопывая меня по руке. — Ты же не думал, что эта веревка нас весь полет будет держать, таких длинных и не бывает, наверное. Вывели нас в какой-то воздушный коридор, поток, как это там называется, а дальше сами летим. Ты лучше, как все прочие, на дно корзины сядь, меньше зеленеть будешь. Я, понимаешь, тоже к высоте-то нормально, но, конечно, в реале эта штука навернулась бы сразу, хорошо, что у нас тут мир магический.

Сидеть на дне корзины, глядя на лица друзей, действительно, оказалось малость поспокойнее.

— Вот всегда я птиц не понимал, — вдруг сказал Лукась, — зачем они вообще летают, кому от этого лучше?

— Для птиц воздух — все равно, что вода для рыб, — сказал Гус. — Мы же, когда плаваем, упасть на дно не боимся.

— Не надо говорить за всех, — наставительно сообщил Лукась. — лично я этого вашего плавания тоже стараюсь избегать.

Тут корзина начала как-то совсем весело танцевать, и вместо приятной дискуссии мы все предпочли вжаться лицом в колени, вцепившись друг в друга и в плетеные стенки. Болтанка пошла чудовищная. Я лишь один раз решился открыть глаза и тут же зажмурился — клянусь, в этот момент мы летели кверху дном! Ну, почти.

— Долго еще это будет продолжаться? — простонал Лукась.

— Знаешь, — отозвался Акимыч, — чем дольше — тем лучше, поверь, ты первый не обрадуешься, если мы вдруг приземлимся ОЧЕНЬ быстро.

Опять наступило молчание, и в тишине я явственно услышал, как нехорошо поскрипывают, даже постанывают толстые кожаные кольца, которыми корзина была соединена с Тряпичным Драконом. Казалось бы, я тут умираю с такой регулярностью, что давно можно было бы избавиться от любых страхов в принципе, но нет, психика — странная вещь. Я вспомнил полет с неба после приключений на Киже Славном — вот там почему-то совсем страшно не было, возможно потому, что полет был совсем уж магический. А тут все почти реалистично, потому и нервно. Но все-таки в порядке борьбы со страхом я кое-как поднялся на ноги и, вцепившись в край корзины, осторожно выглянул вниз. Сумерки сменялись темнотой, однако еще были видны и темная масса леса, похожего с высоты на гигантскую головку брокколи, и болтающаяся под корзиной слегка поблескивающая четырехугольная растопырка. Вот кому уж стоило посочувствовать, так это Хохену, оставайся у него какие-нибудь нервы или человеческие чувства — он наверняка не был бы в восторге от происходящего.

— Ну, как там? Приземляемся? — спросил Акимыч.

— Да не очень понятно, вроде, ровно летим.

— Быстро?

Я прикинул скорость, с которой соцветия брокколи скользили под нами.

— Похоже да, очень быстро.

— Тем лучше. Чем дальше улетим, тем меньше потом идти. А гора далеко?

— Посмотри сам, — сказал я, — мы уже не так высоко, даже прикольно. Горы я нигде не вижу, а небо уже совсем темное.

— Не могу встать, — сказал Акимыч, — в меня тут кое-кто вцепился и голову в подмышку засунул.

— Какая чепуха, — раздался недовольный голос Евы, — никуда я ничего не засовывала, просто в инвентаре разбираюсь.

Последние десять минут пути, впрочем, выдались драматичными — все из-за Хохена. Мы спустились уже так низко, что рыцарь то и дело зацеплялся за ветки высоких деревьев, которые Тряпичный Дракон с треском обламывал в очередном судорожном рывке. Дурацкая была идея Хохена снизу привязывать. Можно было его как-нибудь прямо к корзине примотать. В конце концов Хохен застрял все-таки в чем-то настолько массивном, что как змей ни рвался, но справиться с лесным гигантом ему не удалось, а после все случилось очень быстро: корзину страшно замотало, мы заорали, под нами затрещали ветви, я схлопотал по уху чьим-то каблуком, после чего нас основательно шлепнуло на землю, сверху опустился утомленный Тряпичный Дракон, а еще через пару секунд в корзину врезалось огромное железное ядро — Хохена все-таки вырвало из ветвей.

— И самое ужасное, — сказал минут через пять Акимыч, со стоном пытающийся разогнуться, — что после всех этих кувырканий у нас на ужин только бананы.

* * *

С утра из ближайшей деревни пришли мрачные крестьяне, полюбовались на нашу стоянку, кое-как разместили дракона с корзиной на телеге, запряженной парой волов, и проводили нас до земляной, но очень ровной и широкой дороги, пояснив: «тута все прямо и прямо, пока ноги не сотрутся, ну, а там и море недалече.».

Стирание ног, впрочем, не состоялось, так как вскоре мы догнали очень неспешно тянущийся обоз с рисом и иными плодами таосаньского земледелия, и после ожесточенной, но почти безрезультатной торговли Ева договорилась, что всего за шесть золотых с носа нас доставят до это самого «моря», где как раз останавливаются грузовые суденышки, возящие товары от Пхенга до Камито. Если мы, конечно, будем в случае чего помогать разбойников гонять, которые на дороге-то пошаливают. Проверив остатки золота на почте, Ева уведомила нас, что режим строжайшей экономии прекращается и начинается режим тотального нищенствования, и будем молиться, чтобы нам хватило на билеты до Камито, потому что иначе нам придется продать Гуса с Лукасем. Да шутка это, шутка, Лукась! Хорошо, да, неуместная и несмешная, хватит дуться!

Дорожные шалуны не изъявляли никакого желания разжиться рисом и неприятностями, поэтому длинное путешествие оказалось мирным и незапоминающимся. Прикупив у возниц лепешек, наполнив фляги в ручье и обменяв часть бананов на весьма неплохие апельсины, мы не то, чтобы голодали, хотя эта странная диета и вызывала многочисленные нарекания Лукася во время привалов. При средней скорости волов четыре километра в час, Хохен шел вровень с обозом, покрываясь все новыми слоями пыли и грязи.

— Интересно, — сказала Ева, сидящая рядом со мной на повозке, свесив ноги, — к чему приведет этот «возврат» его души? Судя по всему, скотина он был первостатейная, да еще и могущественная. Как бы нас вся Таосань потом хором не прокляла.

— Тебя бы это остановило? — спросил я.

— Нет, — ответила Ева, даже не задумываясь. — Игра на то и игра, что о последствиях пусть сценаристы думают.

— Может, — сказал я, — он перевоспитался, за тысячи лет заключения-то?

— Ага, и поэтому настоятель так орал, когда до него дотронулся. Узрел все великолепие его перевоспитанности. Надеюсь, он просто умрет, типа, соберет свою расхристанную душу и, наконец, спокойно отправится в загробный мир. Таосань и так история та еще досталась, тут только спятившего владыки-палача не хватало.

— Акимыч уверен, что Хохен раскается и станет хорошим персонажем, — сказал я.

— Акимыч, — добряк, он всех по себе судит.

Я взглянул на дорогу, где Акимыч как раз показывал Гусу знаменитую танцующую походку воздушных фехтовальщиков, которая в его исполнении не вызывала особого восторга перед этим классом.

— А ты знаешь, как он в реальности выглядит? — спросила Ева.

— Кто, Хохен?

— Да при чем тут Хохен! Акимыч. Я, когда на его странице фотки посмотрела, прямо в шоке была. Ты знаешь, кто такой Марлон Брандо?

— Нет. Певец какой-то?

— Почти угадал. Неважно. Дефолтный тип мужчины. И чтобы мужик с такой рожей и фигурой взялся играть такой курнопястой козявкой…

— Тут многие внешность изменяют.

— Не в ту сторону изменяют.

Я еще раз посмотрел на Акимыча.

— Мне кажется, ему все равно, как он выглядит. Он вообще о себе очень мало думает.

— Да, — сказала Ева, — и это в нем самое лучшее. Слушай, ты случайно в лесу башкой в улей не попадал, что над тобой все время эти бабочки вьются? Утром я проснулась, а у тебя прямо на носу одна сидит.

— Да не, это так, — сказал я, отводя взгляд, — случайность.

* * *

Ты не знаешь, что такое одиночество бога. У вас, людей, хотя бы есть боги. Бог же не может ни к кому воззвать из алмаза своего «Я». Бог не просит, не надеется, не страшится. Ему не у кого просить. Он сам — его единственная пища.

Но она привыкла к нему. Полюбила? Насколько это возможно. Он был важен, хотя она могла забыть о нем на десятки лет. Дав своему избраннику вечную молодость и вечную жизнь, она дала ему и свободу. У него были женщины, это волновало ее и оставляло равнодушной. Ссоры пьянили, ненависть окрыляла, примирение — наполняло смыслом. Он принадлежал ей. Она могла принадлежать только себе. Спи, смертный, спи, смертный чужеземец. Все это лишь бред, который навеян тебе ароматом листьев юдзуриха, деревом, под которым нельзя засыпать, если не хочешь проснуться, изнывая от беспокойства.

* * *

Кораблик был такой крошечный, что мы лишь с трудом разыскали себе место между канатов и ящиков. Хозяин судна уже раза три выразил глубокое сожаление по поводу того, что взял нас на борт, — Хохен, как назло, застрял строго посреди палубы, мешая погрузке. Сейчас хозяин громко обсуждал нашу наглость и бессовестность с собеседником, взглянув на которого я попытался вжаться поглубже в канаты. Лишь потом сообразил, что он-то меня не узнает: рыбу его мы с Сакаямой крали, находясь под чужими личинами. Сейчас этот здоровяк, расставив ноги и упершись ладонями в бока, в свою очередь ругал перекупщиков, которых нужно повесить на крюках, тупиц, которые дерут втридорога за место на складах, а что до сборщиков налогов, то пусть бы у их матерей лопнули желчные пузыри, когда они рожали подобных негодяев!.

— А вы, уважаемый Лю, — сказал капитан, — совсем, я гляжу, перешли с рыбы на рис.

— Про рыбу мне даже не говорите, уважаемый Чен! Как я погорел с рыбой в Учгуре! Только наладил дело, такая бесовщина началась, что плюнул я этой рыбе на хвост. Не терплю я всех этих монашеских фокусов, насмотрелся на их прохиндейство, когда еще сам послушником в храме был. Вся их святость, уважаемый Чен, это сплошное надувательство и отвод глаз, дурят они нашего брата, а сами трескают в три горла.

Лю даже сплюнул, презрительно скривившись.

— Вы уж присмотрите, господин Чен, за мешочками моими. В Камито их сразу тамошний приказчик примет.

И потопал, раскачиваясь по трапу.

* * *

Камито возродился совершенно. Ни следа пожаров и разграбления — все сверкает новым свежим лаком, народа на улицах ничуть не меньше, чем раньше, в лавках товара полно. Разноцветные карпы бьют полотнищами на шестах. Фонари теплым светом заливают улицы, качаясь гирляндами. Причалили мы вечером и тут же помчались к городским воротам, которые оказались уже закрытыми. Теоретически можно было как-то перелезть через стену, вот только не хотелось иметь дела с администрацией Камито по поводу нанесения этим стенам ущерба посредством проламывания их Хохеном. Решено было на последние деньги снять один на всех номер, очень маленький номер в очень дешевой гостинице, а с утра уже, должным образом настроившись, приступить к выполнению финальной части квеста.

На оставшиеся в денежном мешке пять серебра я купил всем чая, сам обошел группу игроков, почему-то пялившихся на меня с перешептываниями, уселся с обжигающей пальцы чашечкой на краю террасы, делал маленькие глотки, любовался цветными, словно плывущими по воздуху ночи фонариками и пытался затолкать поглубже глухое беспокойство, поселившееся в груди в последние дни.

— Молодой господин скучает?

Я повернулся. Женщина лет тридцати с высокой черной лакированной прической, из которой в разные стороны торчат длинные шпильки. Лица не разглядеть из-за белил в палец толщиной. Кимоно такое аккуратненькое, широкий пояс под грудью, ножки в белых носках на высокой деревянной обуви стоят косолапо. Первый раз ее вижу. Моргнул, высвечивая данные, — ох ты ж… Твою ж!..

— Что же без шапочки-то сегодня? — поинтересовалась ведьма О-Кицу, изящно усаживаясь рядом на пятки и колени.

— Потерял. В сложных обстоятельствах. И не надо заставлять меня на руках ходить, у меня чай горячий.

— Так ты за голову и не взялся. Все такой же несуразный и бесполезный.

— Уж какой есть.

— На гору завтра пойдешь?

— Да. А вы, между прочим, могли бы и сказать, что никуда нам от этой горы и идти-то не надо. Вы же узнали Хохена, я видел.

— Узнала, как не узнать.

И О-Кицу поведала…

Море тогда совсем и не здесь было, и гора была совсем другая, сплошной камень, и О-Кицу звали иначе, совсем другие имена тогда были. Года три ей исполнилось что ли, как пришла в их деревню смерть на железе черного воинства. И вот ведь страх какой: не просто хижины пожгли, да всех убили, нет, каждого крестьянина, каждого рыбака, бабушку старенькую, мать и отца, брата-младенца — всех черный владыка лично мечом на две половины распластовал. Разложили их под скалой, чтобы слух об этом ужасе дальше бежал, заставляя ноги слабеть, а глаза мутиться. А девочка трехлетка была камнем спасена — прижалась к нему, замерла, да и втянула ее в себя скала — даже камень размягчился от совершенного злодейства. Внутри скалы хорошо, темно, надежно, гора свою жизнь рассказывает, долгую, интересную… Но плоть своего просит, голод кишки выворачивает, а вокруг горы мяса-то… мяса! Пусть и подпорченного уже, но так и слаще. Вот и стала маленькая девочка горной ведьмой-людоедом, расхитительницей могил, ужасом ночи, потекли века за веками, сплетаясь в тысячелетия.

— Психи! — убежденно сказал я. — Сценаристы — законченные психи!

О-Кицу положила мне руку на плечо. Ручка казалась пухленькой — а по ощущениям так кость костью.

— Пришло время расплаты. Что бы завтра ни случилось — смирись и прими как должное. Помни — здесь земли Таосань, здесь своя правда.

Глава 26

Что же, — сказала Ева, останавливаясь на повороте широкой тропы и рассматривая карту. — Похоже, мы практически на месте. Думаю, еще метров двести — и попадаем в зону действия креста на карте. Тут он, вроде как, и родился.

— Высоковато они в древности рожать забирались, — сказал Акимыч, осторожно подходя к краю тропы и вытягивая шею. — ишь, какое все внизу махонькое.

— Кто знает, что здесь тысячи лет назад было. — сказал я. — Может, эта гора торчала из земли небольшой каменюгой, а вокруг были леса, реки, озера и луга.

— Геологическая история Альтраума мне неизвестна и не очень интересна. — отозвалась Ева, — Что меня интересует по-настоящему, так это то, что к финалу квеста мы почти наверняка не готовы. Ни зелий, ни свитков, ни нормальных бойцов.

— И насколько ты уверена, что нам все это сейчас понадобится? — нервно поинтересовался Лукась.

— Я ни в чем не уверена, но вообще топазовый, эпический квест и завершаться должен эпически. Всякие там взрывы, салюты, схватки и драмы, о которых годами судачат на форумах. Извержение вулкана, которое всю локацию изменит, — это, например, хорошее завершение для эпического квеста.

Мы опасливо подняли головы в сторону вершины.

— Осада города и его падение — тоже отлично. А, «смотри Хохен, вот тут ты родился. О, большое спасибо, я пошел, до свидания, вот вам пять миллионов золотых» — это было бы несколько странно.

— Ну, — пожал плечами Акимыч, — может, он еще споет и станцует.

— Вот я и говорю! А у нас для этих песен и танцев ни зелий, ни свитков…

Хохен доскрипел до нас, и Акимыч похлопал его по железной пояснице.

— Давай, дружище, когда будешь превращаться в какую-нибудь гадость, вспомни, пожалуйста, как мы с тобой возились, чинили, мыли, маслом натирали.

— Мы — натирали… — фыркнул Лукась. — обнатирались они…

* * *

Это была почти что поляна. Небольшая, очень зеленая, с мохнатым ковриком низенькой травы, образцово-показательная полянка. Оруженная естественным валом острых, словно разбитых валунов, между которых росло несколько красиво изогнутых сосен. Чуть сбоку от центра поляны очень демонстративно лежал, поблескивая, плоский черный камень, похожий на большую черепаху.

— Ну, мы на месте — сказала Ева, пряча карту, — что теперь?

— По-моему, этот камень просто напрашивается, чтобы на него заманили Хохена, — сказал Акимыч.

Но заманивать никого не пришлось. Рыцарь наклонился вперед, словно прислушиваясь или даже принюхиваясь к чему-то. После чего обнажил меч и двинулся к камню. Вступив на черную поверхность, рыцарь странно зазвенел, и воздух словно откликнулся ему мириадами еле слышимых колокольчиков. Хохен воздел меч, второй перчаткой перехватил темное лезвие и с треском сломал оружие над собой. Меч страшно закричал, словно живое существо, эхо от этого крика просыпалось в долину ледяным ветром. Обломки меча вспыхнули синими искрами и рассыпались мельчайшим прахом. В ту же секунду доспехи Хохена словно бы лопнули и упали в траву у камня, как пустая скорлупка. Теперь на камне стоял высокий, метра три, а то и четыре дух.

Он был не то, чтобы прозрачным, скорее просвечивающим. Длинноволосый парень с каштановыми кудрями, большими синими глазами и телом античной статуи. На левом плече — перехваченная брошью из зеленого камня ткань, нижний конец которой небрежно обмотан вокруг бедер. Босые ноги с такими мощными икрами, что такими конечностями слона можно забить.

— …а у нас ни зелий, ни свитков, — поплыл по воздуху отголосок чьих-то причитаний.

Квест пока никак себя не проявил. Что же… я кашлянул и выступил вперед, но не успел произнести и слова, как шею духа обмотал, затянувшись тугой петлей, бесконечно длинный синий шарф. Руки духа перехватило цепью, огромная когтистая лапа опустилась на бедро, а в живот уперлись слегка прозрачные, но явно смертоносные грабли. Четыре других духа, тоже огромных, сияющих зеленоватым светом, парящих на подушках из облаков, застыли вокруг Хохена.

— Я, Бао Юй, Мудрец Яшмовой Вершины, обвиняю тебя и влеку на суд Владыки.

— Я, Небесный Маршал, обвиняю тебя и влеку на суд Владыки, — прохрипел дух со свиной головой.

— Я, священная река Джанг, обвиняю тебя и влеку на суд Владыки.

— Я, Зеленый Тигр, Страж Закона Поднебесной, обвиняю тебя и влеку на суд Владыки.

Я оглянулся. Моих друзей словно запаяло в прозрачное стекло. Они дышали, видели, слушали, но, похоже, не могли и двинуться. Я — мог. Я сделал шаг вперед.

— Эй, погодите пожалуйста! — начал было я, но тут с неба под довольно противную завывающую мелодию упал луч зеленого света, а снизу, из недр горы ему навстречу рванулся такой же толстый и плотный луч света красного.

Встретившись, они забурлили, закипели и сплелись в еще одну почтенного роста фигуру — жирного мужика в роскошном разноцветном халате. Мужика с огромными ушами, чьи отвислые мочки свисали чуть ли не до плеч. Мужика с жалкой бороденкой, заплетенной в две тощие косички. Мужика с большим лысым лбом, на котором низко сидела черная круглая шапочка с большой жемчужиной. У ног мужика копошились какие-то мелкие, извивающиеся зубастые… смотреть, в общем, туда не хотелось.

— Я, Владыка и Cудья Подземного Мира, признаю тебя, смрадный нечестивец, виновным в бесчисленных преступлениях. Кровь, пролитая тобой, до сих пор заливает подземный мир. Ты будешь ввергнут в ад до скончания времен и сверх того!

— Вы же, — тут мужик уставился на нас, — герои, доставившие злодея для справедливой расплаты, получите заслуженную награду!

Тут с неба со страшным грохотом упал сундук размером примерно с легковой автомобиль. Весь сверкающий золотом и драгоценными камнями.

— И все же погодите, — сказал я. — а что вы будете делать с ним в этом аду?

— Он получит свое заслуженное наказание, — снисходительно объяснил мужик, уже не столь выспренне выражаясь, как до того. — От его рук пострадали миллионы живых душ. Ему предстоят миллионы и миллионы перерождений, дабы он испытал муки каждого, уничтоженного им. Разве это не справедливое воздаяние?

— Не очень, — сказал я. — они-то все умирали по одному разу. А вы обещаете мучить Хохена миллионы раз. Нет, это несправедливо.

Я оглянулся на товарищей, невольно порадовался их неподвижности, потом трясущимися руками открыл инвентарь, достал оттуда заготовленное полено и нож.

— …и посвящаю этот алтарь Злой Девке! — заорал я, прижимая окровавленную ладонь к тому самому камню, на котором стоял Хохен. Вообще у меня другой был в инвентаре, но автопилот навыка предпочел алтарное изображение прямо тут всадить. Не очень комфортно было ползать под ногами и под облачками всех этих богов-духов, но они, к счастью, не вмешивались.

* * *

О чем она думала, когда делала ставку? О том, что она не может проиграть по сути своей. Был жаркий день, даже дневной сон не освежал. Истома и скука… Ей показалась, что это шутка. Кто бы осмелился пригласить ее за игорный стол? Но в своем всемогуществе она забыла важное. Она забыла, что в конечном счете удача всегда так или иначе проиграет смерти.

Ее крик расколол вековой дуб по соседству, а Хараш лишь засмеялся. Да, смеяться он умеет, страшен его смех. Отдать своего любимца повелителю мрака она не могла, но не могла и отказаться от ставки. Черная рука поднялась и сорвала с ее шеи камень единственной жизни, которая была ей небезразлична.

Выкупа Хараш не принимал. Десятки хитроумных комбинаций, которые должны были привести к тому, что он сам предложит ей вернуть любимца — ни привели ни к чему. Хараш упивался властью над ней. Он сделал из мальчика, который когда-то протянул персик богине, — слепое орудие своей дурной воли. Вскоре именем Хохена пугали детей во всех краях земли. Он не узнавал ее. Более того, он не мог увидеть ее, услышать ее призывов, извинений, клятв.

Что она сделала? Она забыла. Боги не любят страдать. У богов долгая память и огромный чулан, в котором эта память хранится, покрываясь пылью.

Увидев его снова, спустя столько эпох, она вновь почувствовала то, что давно забыла. Опознала своего любимца, когда принимала в дар новое святилище, поднесенное ей каким-то очередным дураком. Главное, что Хараш, оказывается, тоже потерял власть над ним: лисы какой-то своей звериной хитростью разрушили связь бога и его куклы. Это не любовь, мы не умеем любить. Это не долг, мы не признаем долгов. Но боги умеют хотеть. О, уж это они умеют!

И я требую, чтобы мне отдали — мое!

* * *

В этот раз Злая Девка не воспользовалась обликом торговки крабами. Ее нынешний облик был куда неприятнее. Даже не уверен, что этот фонтан лиц, охваченных яростью, ненавистью и гордостью можно было назвать обликом. Это был калейдоскоп кошмаров.

— У тебя нет власти на этих землях! — заревел Сакаяма, вздымая грабли.

— Это земли моего алтаря. Они посвящены мне, и пока что моя воля здесь всесильна!

И грабли просыпались обломками. Тигра отбросило так, что он слетел с горы. Шарф из рук Джанги был вырван и разорван на тысячи лоскутков. Бао Юй на облаке взлетел в небо, а по камням со звоном поскакали звенья его цепи.

— Ты тоже будешь воевать со мной? — спросила Злая Девка у Владыки Преисподней. — Я буду рада сразиться с тем, кто имеет такого брата.

— Он не брат мне, — тряхнул косицами бороды судья.

— Когда-то вы были не просто братьями. Гораздо ближе. Единым телом.

— Тогда и тебя носило над землей пустым песком. Ты не можешь идти против Закона.

— Закон для смертных ниже Закона богов. А Закон богов говорит, что он, — тут сотни рук богини протянулись к Хохену, — принадлежит мне! И я заявляю об этом, стоя на своей земле.

Судья повернулся ко мне.

— Что ты наделал, глупец! — вздохнул он, махнул рукавом, и сияющий сундук съежился до размеров крошечной шкатулочки и нырнул под шелк, расшитый соснами и журавлями.

Из-под ног судьи раздалось злобное многоголосое шипение.

— Мы еще встретимся, врагиня порядка, хозяйка хаоса. — сказал судья, и вот уже два столпа света устремляются в землю и в небо.

Хохена скрыла радужная пелена, из которой выступило еще не знакомое мне женское лицо — не молодое, не старое, не красивое, не уродливое — никакое, с пустыми глазами.

— Ты помнишь, что я не награждаю за службу?

— Эээ… ну, да…

Радужное сияние исчезло с негромким хлопком. Поляна была пуста.

«Удача +5»

Квест: «Возвращение души владыки Хохена» провален.

— А чего провален-то? — пробормотал я, оборачиваясь к ребятам, — мы же все вернули.

Ева глядела на меня, как то лицо из пелены. Только еще хуже.

— То, что ты сделал, это предательство! Отныне тебя для меня не существует.

И вышла из игры.

— Да, Ним, ты чего-то совсем не того наделал… — сказал Акимыч, глядя в сторону, туда, где еще гасли искорки от евиного логаута. И тоже застыл, исчезая из этой реальности.

Я сел на камень и вцепился двумя руками в волосы.

— Плохо дело, да? — спросил Гус.

— Да уж чего хорошего-то, — сварливо откликнулся Лукась. — Сир Нимис, ты мою клятву слышал? Так вот, ты не представляешь, как мне сейчас не хочется тебя поддерживать.

Подумав, Лукась вздохнул и добавил: «Но надо! Обещал, значит, обещал». — и сел рядом.

— Зачем ты все это учинил, а? — тоскливо спросил он, — Такой сундук был, такой сундук!

— А я знал, что так получится? Я думал это часть квеста! Богиня говорила, что так надо! Я думал, что поступаю правильно.

— Нельзя правильно поступать, если ты делаешь это втайне от своих близких, — наставительно сказал Лукась. — Никогда ничем хорошим такие тайны не заканчиваются. Если не можешь делать что-то открыто и честно, — не делай вовсе.

— Злая Девка запретила мне вообще об этом говорить кому-то, а я, между прочим, ее жрец. Официально!

— Дааа, дела… — поскреб шею Гус. — Ну, ничего, вернутся, простят.

— Не вернутся, — тихо сказал я, — и не простят.

— Ну, и ладно, — пожал плечами Гус. — Поедем сейчас домой от этой Таосани подальше, будем рыбку ловить. Зачем такие друзья, если они не прощают?

Мне было так паршиво, как никогда в жизни. Хотя нет, конечно, вру. Физическая боль, если постарается, всегда сильнее любой душевной. Но муторно и паршиво было так, что хотелось реветь. Никакой награды мне и даром было не нужно. А вот потеря Евы с Акимычем вдруг показалась таким ужасным несчастьем, что даже странно. Я ведь много кого за последний год терял, мог бы уже и привыкнуть.

— Доспехи нужно все-таки взять, — сказал Лукась, наклоняясь над панцирем. — Может, удастся их продать, чтобы на билет домой хватило.

Я вздохнул и потянулся за шлемом.

— Лукась, — сказал я через минуту. — Я левой рукой писать не могу. Вот тебе бумага, кисть и тушь. Справишься с письмом?

Правой рукой я вцепился в шлем так крепко, что костяшки пальцев побелели. Ни в какую его не отпущу — мало ли что.

«Уважаемый Шутка! Извините меня, пожалуйста, но это ОЧЕНЬ важно. Мне необходимо срочно, как можно быстрее связаться с одним из этих двух человек, чтобы они оба немедленно вошли в игру. Первого зовут Станислав Сергеевич Карасев, ему двадцать три года. Он учился в колледже на сварщика, работал продавцом в салоне связи и живет в каком-то областном центре в России. Еще у его отца дача в прошлом году сгорела. О втором человеке я знаю, что ее зовут Ева-Малгожата, ей около двадцати шести — двадцати семи, живет в Варшаве, лечилась в психоневрологической клинике, а несколько лет назад была главным редактором какого-то ресурса нейровидения, который входил в сотню лучших мировых и был несколько лет назад продан. Я понимаю, что моя просьба выглядит странно, но если я правильно понимаю возможности альянса «Бастарды», то ваши аналитики смогут разыскать нужных людей за несколько минут. В течение часа они должны войти в игру. Пожалуйста!

Буду должен. Нимис Динкан».

Мы запихали письмо в щель почтового ящика, и только когда оно со звяканьем ушло, я вдруг сообразил, что мог отправить письмо Шутке таким образом только при единственном условии. Если бы Шутка находился в Таосань.

— Что случилось-то? — спросил Лукась, оттирая тушь с пальцев.

— Пожалуйста, ни о чем меня сейчас не спрашивай. Считай, что я боюсь сглазить.

* * *

— Ты совсем охренел?!

Ева ввалилась в игру, напоминая медузу Горгону и Круэллу де Виль в одном — очень злобном — теле.

— Ты слил все мои данные каким-то мафиози, которые добрались до моей матери, поставили на уши весь хостел! Что ты за подонок такой?! Что я тебе плохого-то сделала?!

Появившийся вслед за ней Акимыч, выглядел более растерянным, чем сердитым.

— Все объяснения потом, — сказал я, расшаривая табличку — Просто примите квест!

«Возвращение истинного Императора»

Согласны ли вы вернуть на Риверру истинного императора?

Внимание: Для принятия этого квеста вам потребуется группа из пяти человек. До истечения срока принятия тридцать семь минут сорок две секунды».

— Алмазный квест!!! Охренеть!!! — прохрипел Акимыч.

— Лукась, Гус, принимайте! — сказал я.

— Точно, как без двух неписей на алмазном квесте, — сказала Ева, — А, черт с ним!

«Квест принят! Поздравляем, вы готовы открыть новую страницу в истории Альтраума!»

— Все разговоры — только в гостиничном номере! — быстро сказала Ева и почти побежала с поляны вниз по тропе.

Но далеко мы убежать не успели. Прошло всего пара минут — и на нас упали неизвестно откуда взявшиеся тени. Десяток высокоуровневых бойцов, спрыгнув с летучих маунтов, скрутили нас за несколько секунд. И, разумеется, ледяные маги, куда же без них. Ненавижу этот класс. Лично меня заморозило в настолько растопыренном виде, что даже удалось молча позлорадствовать, когда нападавшие начали ругаться, пытаясь впихнуть меня в небольшой, спешно вызванный экипаж. В дверцы я у них не пролезал видите ли. Ой, беда какая!

— Извините, ребят, — сказала, вываливаясь из невидимости Серая Плесень. — Ничего личного, чисто по поручению начальства. Вообще красиво было, Нимис, ты прямо жжешь!

Глава 27

Хотя с замороженными глазами не очень-то поуправляешь навыками на панели, на голову мне все равно натянули черный мешок. Для пущей страховки, видимо. Я глядел, не моргая, в черноту и пытался соображать, так как на мозг заклятья льда, к счастью, не действовали.

Это бастарды, без вариантов. С трудом представляю, чтобы Серая Плесень решила продать нас кому-то еще, она же их человек. Что они могут хотеть и знать?

С «хотеть» — понятно, у нас алмазный квест, эротическая мечта всех игроков Альтраума, бастарды хотят доли и участия. На максимально выгодных для них и невыгодных, соответственно, для нас условиях. Прошлый алмаз, открывший Сандар, они купили на аукционе за двенадцать миллионов долларов, и все, кто мне об этом рассказывал, говорил, что честная цена была бы на порядок выше — наградой-то стало, считай, монопольное право на проход в новые земли. Любой, кому нужны сверхдорогие ингредиенты с Сандара, вынужден идти на поклон к бастардам и покупать у них очень и очнеь недешевые билетики: интересно, сколько раз у них эти двенадцать миллионов уже окупились?

Хотя вряд ли Бастарды смогли бы запугать всех потенциальных конкурентов на аукционе, видимо, народ тогда еще не понимал истинную ценность такого лота.

Наш же квест подобных барышей, кажется, не сулит — напротив, видимо, нашими руками планируется устроить большой тарарабум на Риверре, разорив немалое число тамошних неписей и игроков без особой финальной выгоды для устроителей этого безобразия. Но, надо думать, без союзных армий и прочей массовки квест не обойдется, так что потенциальных плюшек для участников все равно должно быть немало.

Жаль, что я толком не успел прочитать новые условия после взятия квеста — слишкомбыстро начали происходить события. Даже и не знаю по большому счету, что за кота в алмазном мешке нам подсунули. ПодсунулА. Ручаюсь, это выходки Злой Девки. Подвела она меня, конечно. Или, наоборот, одарила выше крыши. Пусть и сказала, что не благодарит за службу ей, но, похоже, опять наврала.

Интересно, как там и где Хохен в себя приходит…тьфу ты, не об этом сейчас нужно думать!

Нужно думать о том, что происходит. Составить чёткую картину. Акимыч может выйти в любой момент, хотя наверняка этого не сделает, сочтёт своим долгом быть с нами. Ева тоже сейчас не на жизнеобеспечении, она несколько дней назад временно снова переселилась в простую капсулу у них же в хостеле, договорилась там с кем-то.

За них я по-большому счёту спокоен. Хотя то, что бастарды благодаря мне могут теперь найти их и в реале — это нехорошо. И даже очень нехорошо. Но, можно подумать, у меня был выбор.

М-да. Что-то не получается у меня с размышлениями. Наверное, я совсем тупой. Или слишком много неизвестных в этом уравнении. Итак: зачем бастардам было нас похищать? Если их заинтересовал этот квест, просто пригласили бы нас к себе, сделали бы предложение, от которого мы не смогли бы отказаться, это уж они умеют… Ничего не понимаю. Хорошо, будем соображать по ходу дела, когда получим чуть больше вводных.

Заклинание обледенения повторили снова, и на какую-то секунду вернулась чувствительность. Так что прежде, чем снова раствориться в ледяном ничто и нигде, я ощутил, что лежу на чём-то большом и достаточно мягком. Надеюсь, это Гус, иначе мой список прегрешений у кое-кого дополнится ещё один возмущённым пунктом.

* * *

Это был не очень большой гостиничный номер, оформленный в стиле Камито. Ни одного предмета мебели выше колена. Толстый Шутка, впрочем, без видимых неудобств сидел, скрестив ноги, перед низеньким столиком на циновке, ловко орудовал кистью. Лишь секунд через десять, после того, как с моей головы стащили мешок, он соизволил оторваться от письма и взглянуть на меня. Все наши стояли тут же, придерживаемые охранниками. У всех пленников головы замотаны чёрными тканями, руки скованы за спинами.

— Мне жаль, — сказал Шутка, — что наше общение происходит теперь в такой форме. Но у нас нет сейчас ни времени, ни сил на сложную нудную дипломатию. Поэтому, Нимис, мальчик, просто быстро и чётко отвечай на мои вопросы, если мы не хотим превратить это милое помещение в залитую кровь пыточную. А мы этого не хотим, правда? Итак, вы получили алмазный квест.?

Я молчал. Шутка кивнул одному из бойцов, после чего я услышал страдающий вопль Лукася.

— Принцип нашего дальнейшего взаимодействия понятен?

— Да, — сказал я.

— Повторюсь, вы получили алмазный квест?

— Да.

— На пятерых?

— Да.

— Теперь я прошу открыть панель квестов и чётко, с выражением прочитать условия.

— «Найдите истинного императора Риверры. Пришло время восстановления исторической справедливости. Узурпатор на троне — язва всей державы! Доставьте этот доспех на Риверру и найдите там того, кому он будет впору. Внимательно следите за звёздами и рыбами, они подскажут вам путь поисков. Срок выполнения квеста девяносто девять дней, двадцать три часа, шесть минут.»

— Это всё?

— Всё.

— Квест на пять человек?

— Да.

— Основной исполнитель — ты?

— Да.

— Хорошо, — сказал Шутка, постукивая ногтями по столику. — Это очень хорошо.

— Простите, — сказал я. — Вы всю дорогу за нами следили? Даже сами специально в Таосань приехали?

— Нет, — сказал Шутка. — Если тебе это так интересно, то я приехал в Таосань потому, что альянс взял большое количество подрядов на восстановление Камито после набегов. Деньги — кровь войны, а война — удобренная пашня для роста денег. Но после того, как наши люди здесь увидели намедни вашу милую компанию, я попросил одну нашу общую знакомую немножко приглядеть за вами. Просто для проформы, чистая интуиция. И интуиция меня не подвела. Вы получили алмазный квест и отдали два места на него неписям. Встречались мне в жизни странные люди, но не до такой же степени…

— Если вы хотите поучаствовать в следующих этапах квеста, — сказал я. — незачем было нас похищать. Мы бы так и так к вам обратились.

— Да, — кивнул Шутка, продолжая постукивать ногтями по столику. — видимо, обратились бы. Но дело в том, что мы хотели бы немножко большего. Например, полноценно поучаствовать и в первом этапе.

— Но свободных мест на квесте больше нет. — сказал я.

— Есть, — сказал Шутка, и дважды кивнул по сторонам от меня.

На грудь мне плеснуло красным и тёплым. Циновки побагровели, приняв на себя два упавших тела.

— У этого голову полностью отделите, — сказал Шутка. — Эти неписи ужасно живучие.

— Белобрысая курва!!! — заорал я в лицо изумленному Шутке. И исчез.

* * *

Хорошо, что после нападения бхэку, я то и дело на привалах тренировался прожимать навыки взглядом. Вызывал Соломона ибн Дауда и вешал на него привороты — лягушонок никак не реагировал. Видимо, не возражал быть в меня влюбленным, но чисто платонически. Так что сейчас исчезалку удалось вытащить на панель и активировать с первого раза, слава богам, что для этого навыка никакие пассы руками не требовались. Вон, Ева, как все маги, когда колдует — словно пляшет, даже ноги иногда требуются, а тут просто вдавил панельку силой воли — и всё.

Я ожидал, что сейчас будет очень больно, а потом я каким-нибудь омерзительным образом умру, свалившись, например, вниз головой на флагшток военной администрации Камито, но просчитался.

Нет, больно-то было. И даже очень. Но умирать я, похоже, буду долго. Со впаянной в лакированные доски причала правой ногой, прошитой насквозь настилом в районе икры. Морщась и чертыхаясь, я полез в сумку за почтовым ящиком…

* * *

— Ну, прекрасно! — сказала Эллана-Лана. — Придётся портить имущество Камито. Баз, посмотри, стражников нигде не видать?

— Только не вздумай доску вытаскивать, — сказал Базиль, — а то этот придурок тут же кровью истечёт.

Я не стал ничего комментировать, сидел тихо, старался не стонать. Эллана выхватила мечи, крутанулась уже знакомым мне образом, и в ту же секунду я чуть было не провалился в море, но Базиль успел ухватить меня под мышки.

— Неудобно будет его тащить с такой колодкой на ноге, — сказала Эллана, — сейчас я кого-нибудь из ребят позову.

— Да сами дотащим, раз такая скорость и секретность. Только ты его башку придерживай, чтобы об землю не билась.

С этим словами Базиль ухватил вырубленный щит, из которого произрастал я, и лихо взвалил его вместе со мной на плечи. Эллана подхватила меня за голову и мы двинусь.

— А нельзя держать меня не за волосы, а за что-нибудь другое? — спросил я.

— Могу за уши держать.

— Оно ещё и командует, — фыркнул Базиль. — А должно было бы висеть тихо и скромно.

— Да, — сказала Эллана. — И благодарно!

— Мне пока не за что вас особо благодарить. — сказал я. — Вот когда вы ребят спасёте…

— Патруль на кладбище уже выслан, на оба местных. Что-то ваши неписи на контрактников не очень похожи. Ты уверен, что они воскреснут?

— Практически уверен. Да. Я не сомневаюсь. Только сразу пусть им объяснят, что вы с миром, что их спасаете, они наверняка будут растеряны и испуганы, их надо бережно и ласково, но немедленно спрятать в надёжном месте.

— Мы стреножим и заморозим их со всей ласковостью, — сказал Базиль. — А объяснять им будешь всё сам. В надежном месте.

— Ну, так тоже можно, — пробормотал я. Голова кружилась, и накатилась страшная слабость.

— Давай только сейчас не будем умирать от потери крови! — сказала Эллана. — Баз, у тебя бинта или склянок с собой нет?

— Бинтов я с десятого уровня не ношу, а склянка — это только ценное зелье переводить, это же травма, секунд на десять большой бутылки хватит.

— Всё равно готовься если что быстро в пасть ему бутылёк влить.

Меня затрясло сильнее, видимо, мы побежали. Перед глазами роились чёрные полупрозрачные шарики, склеиваясь в единую темноту. Я почувствовал, как мне разжимают зубы, ощутил стеклянный ободок на губах, холодную мяту зелья.

— Эй, на борту! — заорал Базиль. — Хилера сюда, в идеале травматика, у нас тут пациент в море красным утекает. Люсси, ты там? Быстро в форму дерева и прыгай на причал!

— А наоборот можно? Сам прыгай в форме дерева!

Черноту разорвало, грудьпронзил десяток словно раскалённых ветвей. Веселый, заросший корой зеленый глаз подмигнул мне.

— Может, пусть лучше сдохнет? Если его сейчас залатать, он не меньше суток хромать будет.

— Вот и пусть хромает, а то он и так слишком шустрый.

Ворох зелёных листьев засыпал мои глаза, и я заснул.

Проснулся, уже лёжа на палубе, без деревяшки на ноге и без веток в груди. Вокруг бегали и кричали люди.

— Нету! Нету их! Ни в Последнем Причале, ни на новом кладбище!

— А может так быть, — послышался хорошо знакомый мне ледяной вариант голоса Элланы, — а может так быть, что они там всё-таки были, а вы лоханулись?

— Исключено, это же не трансильвийское кладбище, никаких идиотских памятников, часовен и рощ. Маленькие холмики, коротенькие столбики, всё как на ладони. К моменту воскрешения наши патрули уже держали всё под полным контролем!

— Видимо, твои неписи просто не воскресли, — сказала Эллана, увидев мой взгляд. — Мне очень жаль.

— Погодите! — заволновался я, — Они могли воскреснуть сразу!

Я вспомнил покатившуюся к телу голову настоятеля. А вдруг ребята тоже воскресли прямо на месте гибели!? У чакалов, небось, свои правила бессмертия. А я как раз улетел…

— Они могли возродиться там же, где нас в плену держали! И вряд ли их стали бы убивать сразу — меня-то у них уже не было.

— Жаль, что мы не знаем, где вас держали. — сказала Эллана.

— Мы знаем! Приблизительно. Это ровно в ста метрах от того места, где вы меня нашли, только я не знаю в какую сторону…точно, что не в море, не так уж много вариантов направления остается Это что-то типа гостиницы, всё деревянное.

— Здесь вообще всё — деревянное и всё — типа гостиницы. — сказала Эллана. — У тебя нет вещей, которые недавно держал кто-то из твоих?

— Есть!! — заорал я так громко, что сам вздрогнул. — На мне — их кровь! Кого-то из них! На рубахе! Кровь — это же вещь?

— Вещь… Риус тут? Риуса ко мне, живо! Ах, у него экзамены в колледже, видите ли… Кто еще из следопытов онлайн? Хохотник? Ааа…. сойдет, давайте Хохотника! А ты — разоблачайся! И киньте ему какую-нибудь тряпку, прикрыть это безобразие. Теперь постарайся быть максимально точным. Как ты думаешь, сколько там бастардов, как хорошо охраняется?

— Я видел минимум десяток, часть их них точно ледяные маги, одна друидка сто тридцатый с хвостиком… В смысле уровней. Но и с хвостиком тоже… Помещение — на вид обычная гостиница, никаких боевых приспособлений. Ева и Акимыч, ну вы…ты…их знаешь, они могут выйти из игры. Спасти нужно прежде всего Гуса и Лукася!

— Чёрт! — сказала Эллана. — И Сиборна, как назло, нет. Рискованно без него влезать в такую авантюру. Значит, слушай! У нас с вами — был договор об альянсе! Помощь в выполнении алмазного квеста. Ты уверен, кстати, что он действительно алмазный?

— Квестовое поле — всё в прозрачных сияющих блёстках и сверху вертится прозрачный, сверкающий камень. Буквы — тоже все светятся, даже читать неудобно.

— Я, знаешь, до сих пор алмазных квестов не видела, мне сравнивать не с чем.

— Мне тоже.

— Ладно. Итак — мы в альянсе, бастарды совершили похищение наших союзников, убили важных неписей, фактически вышли на тропу войны. И если они дальше хотят втирать на форумах о своём миролюбии и надёжности, то им потребуется дать нам разъяснение. Очень хорошее разъяснение. Так, все собраны? О, Сиборн, ты же до вечера с внуками, нет?

— Внуки накормлены мороженым и отправлены спать, зашел на форум, а там в открытом разделе пани Зося куролесит. Требует срочной аудиенции по сверхважному делу. Что тут вообще происходит?

— По дороге объясню, ты готовься выходить в реал опять, инфу этим перекидывать. Хохотник вперёд, остальные баффаются, но никто первым боевых действий не начинает! Стоим, создаём видимость, пытаемся сперва взять своё дипломатией. На провокации не поддаёмся, в бой вступаем либо по моей команде, либо после явной и бесспорной атаки на нас! Этого, — тут меня ощутимо пихнули ногой под рёбра, — отнести в трюм и охранять, как зеницу ока, его могут попытаться отбить. Вероятность нневелика, но не исключается. В этом случае нужно успеть его уничтожить, парень в коме, и из плена скрыться не сможет. Трапы поднять, в случае нападения на корабль кидаем щит и сигнализируем мне или Базилю. Всё! Хохотник, ты след поймал? С какой вероятностью? 89 %? Сойдёт! По коням!

И воздух наполнился шумом крыльев, лоснящимися телами чаек, мышей и львов.

* * *

В трюм я доковылял сам, на одной ноге, надоело, что меня всюду как мешок какой таскают. Вообще в трюм не очень хотелось — запрут меня там сейчас в темноте и сырости, и получится, что я поменял шило на мыло. Но трюм оказался одним — единственным помещением без всяких замков и решеток, освещаемым лампами на стенах, обшитым сосновыми досками. Что-то вроде большого деревянного гаража, который слегка качается. В центре трюма было принайтовано несколько больших ящиков, к стенам приделаны не очень удобные на вид узкие деревянные скамеечки. А больше тут ничего не было, если не считать странной громоздкой железной конструкции, вырастающей из пола всеми своими котлами, шестернями, растопыренными трубами и клапанами. Видимо, это и был тот самый знаменитый паровой двигатель парусного судостроения Альтраума. Выглядел он как что-то, что никоим образом не может совершать никакой полезной работы, но после знакомства с шоанскими мастерскими я уже свыкся с местными законами механики.

Я дохромал до скамейки и сел. А пятёрка моих телохранителей демонстративно встали около скамейки полукругом, да ещё и повернулись ко мне спиной, видимо, чтобы бдеть на случай вражеского проникновения. Я решил не отвлекать светскими беседами столь занятых людей и погрузился в размышления.

Тем более, мне было о чём хорошенько подумать.

Глава 28

Я часто слышал и читал, что некоторые люди, когда нервничают, — грызут ногти. Не очень понимаю, как это работает. Сейчас, изнывая от беспокойства и безделья, я попробовал применить это древнее популярное средство и могу сказать: либо к этому делу привычку с детства нужно иметь, либо какой-то врожденный талант. Один невкусвный и жесткий ноготь я кое-как все-таки отгрыз, но ничуть меня это не успокоило. Так что я теперь просто сидел, вжавшись в стенку и изредка барабаня ногами по полу, чем вызвал пару недовольных взглядов через плечо. Отвлек, понимаешь, господ охранников от бдительных трудов. Я запретил себе думать, что Гус с Лукасем не воскреснут, что Ева с Акимычем никогда меня не простят, что я зачем-то отдал всех нас в распоряжение сперва бастардов, а потом фиолетовых, что хуже и бездарнее меня в мире никого нет… Час наверное я обо всем этом старательно не думал, прежде чем услышал топот на палубе и знакомые голоса, от которых у меня сердце вроде как стукнулось о желудок, а потом сплясало на нем чечеточку.

* * *

— Выпить есть? — спросил Гус, непривычно деловым голосом.

Эллана извлекла из инвентаря темную бутылку с яркой наклейкой и, не глядя, швырнула ее в руки матросу. Гус со скрипом и хлопком вытащил тугую пробку и присосался к бутылке, ну, чисто младенец двухметровый. Мне хотелось орать, трясти наших, хлопать их по спинам, обниматься и расспрашивать, но вместо этого я, как все, стоял в кают-компании с серьезным видом и чего-то ждал. Наконец, в помещение вошел Сиборн.

— Все, — сказал он, — вызвал почасовую няньку и свободен. Мамаша их, конечно, мне все мозги выклюет. Но я считаю, что если два парня не сумеют справиться с одной молодой растрепанной нянькой, то сами будут виноваты. «Ребенок всегда должен быть в контакте со значимым взрослым», — передразнил он явно, кого-то противного. — Эх, молодежь! Многое бы я дал, чтобы запихнуть их мамашу в благословенный год этак тысяча девятьсот семьдесят девятый. В садик «Светлячок», что близ Льнокомбината на балансе «Мясомолмаша», вот где ковались стальные характеры и раскрывались горизонты!

Насчет стального характера Сиборн, похоже, не наврал. Дюжина человек на него таращится, напряжение такое, что им можно кочергу в узел завязать, а он тут про внуков треплется. Гус с громким хлюпаньем прикончил бутылку. Эллана, похоже, тоже не была в экстазе от невозмутимости Сиборна.

— Ты Тибите и Старку дозвонился?

— Старк в аэропорту, еще до дома не добрался, Тибочка сейчас будет.

— Всех бы офицеров собрать нужно, — сказал Базиль, развалившийся в высоком углу оттоманки, закинув руки за голову.

— Кто не успел, тот опоздал, — отрезала Эллана. — А, вот и Тиби, хорошо. Кряк, — полог тишины вруби! Тиби, сразу начинай составлять контракт альянса, коррективы внесем по ходу дела. Если кто еще не понял, эти мумрики, — кивок в нашу сторону, — каким-то образом надыбали алмазный квест.

За моей спиной кто-то тихонько присвистнул.

— Инициировали его на пятерых, причем двое из них неписи.

Тут уже несколько человек издали негодующие и насмешливые возгласы.

— Прости, что перебиваю, — сказал я, — но присутствие неписей в квесте — мое обязательное условие. Если с ними что-то случится, я просто откажусь от квеста в ту же секунду. Кнопка «отказаться» у меня активна.

— Мальчик просто идиот, — отозвался Базиль с кушетки.

— Путь так, — сказал я. — Идиот, дурак, как угодно, но это — мое условие.

Эллана раздраженно повела плечами.

— Я попрошу всех заткнуться, попридержав ценные мысли пока при себе. Прочитай условия квеста!

Я открыл панель и стал читать.

«Найдите истинного императора Риверры. Пришло время восстановления исторической справедливости. Узурпатор на троне — язва всей державы. Отыщите следы исчезнувшего принца Кая Камерона, расспросив того, кто сопровождал его в последнем пути. Покажите помнящему этот доспех.»

— А раньше, вроде, по-другому было, — сказал Гус.

Я взглянул на него с неодобрением.

— Бастарды заставили меня условия квеста прочитать, вот я и наплел им всякой отсебятины, чтобы запутать.

— А нам сейчас не врешь, значит? — поинтересовался Базиль с оттоманки.

— Зачем мне вам врать? — ответил я. — Я же предлагаю вам союз на этом квесте. Там дальше еще условия и требования. Их читать?

— Да уж, пожалуйста, — сказала Эллана.

«Внимание: недостаточные минимальные требования для начала задания. Число участников, не достигших уровня 100 — два участника»

— И дальше еще:

«Для дальнейшего прохождения задания требуются следующие условия:

1. 50 уровень мореходства у инициатора задания.

2. Наличие свитка корабля класса «Мореплаватель» и выше у инициатора задания.

3. Возможность призыва союзной армии (минимум 500 бойцов уровня 150+)».

— Однако… — протянул Сиборн, — …придется открывать найм для такой толпы хай-левелов. Мы и половины не наскребем.

— Разберемся, — раздраженно сказала Эллана, — мы за этот найм еще и денег наживем, если правильно к делу подойти. Меня больше интересует, что у тебя с мореходством, рыжий?

— Тринадцать, — вздохнул я.

— Могло быть и хуже.

— Куда хуже-то? — поинтересовалась, чирикая что-то пером, чернокосая Таби.

— Сроки есть? — спросила меня Эллана.

— Да. Девяносто девять дней, двадцать два часа и еще минуты. Скажи, а бастарды, они очень злились?

— Нет, что ты, были счастливы и всем довольны… Боишься? Правильно делаешь. Ссора с бастами — последнее дело. Эти липкие пауки добычу так просто не упускают. Впрочем, прямых конфликтов они не любят, это правда. Но все равно, болтаться здесь у них перед носом — дело неразумное. Так что вывешиваем на форуме объяву — обернулась Лана к Сиборну, — что сворачиваем все подряды с администрацией Камито и отчаливаем в течение суток.

— Тут еще такое дело, — сказал я, — возможно, нам отчалить лучше побыстрее. У нас тут возникли некоторые сложности с местными… эээ… богами.

— С какими богами?

— Наверное, со всеми.

С оттоманки раздался хохот.

— Эти гаврики прямо начинают мне нравиться! И чем это вы разозлили сразу всех здешних богов? И Орма на нас натравили… Вы тут что, атеисты что ли воинствующие?

— Мы просто квест выполняли, — возмутился Акимыч.

Судя по голосу, Базиль нравился ему ничуть не больше, чем мне.

— Местных духов моря нам тоже стоит опасаться? — поинтересовался Сиборн.

— Про морских не знаю, но одну речную богиню точно.

— Предлагаю, — сказала Ева, до сих пор молчавшая и сверлившая Эллану недобрым взглядом круглых серых глаз, — оставить наши религиозные прегрешения и уже составить контракт. Пока он не подписан, мы не готовы больше делиться информацией.

Клянусь, если бы кто-нибудь сейчас бы попробовал пройти между этими двумя девицами, его насквозь прожарило бы.

* * *

Думаю, это был самый подробный, нудный и въедливый контракт из когда-либо составленных. Ева бодалась с Элланой и Тибитой за каждую закорючку. Я минут через двадцать уже полностью потерял ориентацию в нагромождении этих взаимных требований, обязательств, гарантий и обеспечений. Сидел я рядом с Лукасем, который был бледен, тих и все время гладил рукой шею.

— Ты не переживай, Люк, — шепнул с другой скамейки Акимыч, — первая смерть это, конечно, некайфово, но, прикинь, мы все время так дохнем — и ничего. Человек ко всему привыкает.

Лукась странно всхлипнул и ничего не ответил. Я подыскивал слова утешения, но тут меня призвали еще раз зачитать, надиктовывая, все условия квеста и официально поклясться, что я привожу их точно, без самовольно внесенных искажений, исправлений, дополнений и вычетов. Кроме того я обязался ни словом, ни делом не привлекать к участию третьих лиц, беспрекословно выполнять, моментально информировать, передавать право на представительство, не требовать участия, иметь право на разумное возмещение и что-то там еще, уже совершенно невнятное.

— Давай, — кивнула Эллана Базилю, стаскивая с пальца одно из колец, самое черненькое и невзрачное.

— Уверена? — спросил Базиль.

— А у нас есть выбор?

Базиль принял у Ланы кольцо, приложил его к перстню на своей руке, крутанул вокруг камня.

— Не верю, что я это делаю! Лапу давай. Да не эту, левую! Прошу учесть всех присутствующих, что одна шутка на эту тему равна одному трупу.

— Этим кольцом я соединяю два сердца, дабы никакое расстояние не стало помехой для их сближения! — скороговоркой выпалил ол и накрути мне кольцо на безымянный палец так яростно, что кожу ободрал.

— И что мне с этим кольцом делать? — спросил я, глядя на угольно-черный ободок.

— Это, — уважительно кивнул Сиборн в сторону перстня, — легендарка «Связь Сердец». Раз в трое суток можно воззвать к кольцу, и тогда владелец перстня телепортируется к тебе, если вы с ним, конечно на одном континенте или в одной океанической зоне. Всего на десять минут, но, уверен, уважаемому Базилю этого хватит, чтобы убить твоих врагов. Ну, или тебя, если так будет разумнее. Так что если бастарды вдруг как-то тебя и выкрадут, спрятать тебя они уже нигде не смогут.

Мысленно я поклялся никогда в жизни это идиотское кольцо не активировать. Что угодно лучше, чем увидеть эту самодовольную рожу в качестве своего спасителя. С Элланой я еще готов был смириться, к женщинам все-таки надо относиться снисходительно, они от природы такие ненормальные, но Базиль мне не нравился — и все.

* * *

Нам предложили разместиться в трюме и не отсвечивать, пока фиолетовые спешно заканчивают свои дела в Камито и высвистывают из реала команду на борт. Мы расстелили те коврики, которые выжили в наших инвентарях после всех злоключений, и расселись на них.

Я чувствовал, что между мной и ребятами появилось отчуждение. Акимыч не смотрел мне в глаза, а, перехватив взгляд, отворачивался с виноватой улыбкой. Ева, наоборот, иногда смотрела так пристально, что становилось не по себе. Лукась до сих пор находился в полной прострации, и только Гус вел себя, как обычно — растянулся на коврике и храпел во всю мощь своих могучих легких. Я понял, что лед надо ломать, пока он совсем не затвердел. Сел по-турецки, набрал воздуху и попытался пробить эту застывшую неловкость.

— Ева, Акимыч, а что бы вы делали на моем месте?

— Наверное, я не стала бы действовать в обход тех, кого считала своими друзьями. Не стала бы раскрывать личные данные своих якобы друзей черт знает кому. И уж точно ни за какие коврижки не стала бы просить о помощи общих врагов!

Мда. Лучше не стало. Пока я пытался подобрать достойный взвешенный ответ, неожиданно вмешался Акимыч. Ковыряя коврик пальцем, он извиняющимся тоном сказал.

— Ну, Евик, если бы ты всего этого не сделала, то, может, ничего хорошего бы и не получилось. Бастарды вполне могли успеть и сундук у нас частично отбить, и нас заодно грохнуть, чтобы из нас еще чего-нибудь выпало. Какие бы мирные они ни были, но сундук был уж очень большой и аппетитный. Та же Плесень могла быстро выйти из клана, чятобы карму совсем уж не чернить, да и перебить нас всех одной лапой. С тобой, может, только немного повозилась бы. Дождалась бы, пока мы крышку откроем и добычу активируем… Все-таки, когда такие сундуки в открытой локации падают — всегда риск.

Ева злобно посмотрела на Акимыча.

— Дело не в луте, — сказала она, — дело — в доверии!

— Нет, но в луте все-таки немножко тоже. Ты уж, Ев, не того…

— И вообще, — продолжила Ева, — все эти мистические сущности вполне могли бы за нами приглядеть, пока мы сундук потрошим. Мне кажется, в Lesto такие моменты все же учитывают. Получила бы эта Плесень граблями по башке и лежала бы дальше тихо в кустах.

— Зато у нас сейчас алмазный квест, Ев! Ты вообще понимаешь, что это такое?! Мы же легенды теперь, мы можем себе сейчас на всю жизнь заработать! Особенно если деньги не швырять, а тратить их разумно.

— Ты сперва эти деньги получи, а потом разумно ими распоряжайся. Я пока вижу, что человек, которому я теперь ни на грош не верю, втравил нас в очередную адскую авантюру, что мы сидим с голым задом, считай, в плену у каких-то мерзавцев, а за нами охотятся другие мерзавцы. Не говоря уже о больных на всю голову богах Таосань, на которую, как я понимаю, нам всем вход навеки заказан. Если, конечно, мы не поклонники садомазо в религиозном антураже.

Я решил, что пришла пора вмешаться.

— Ева, — сказал я, — понимаю, что тебе трудно мне поверить, но я никого из вас не обманывал. Злая Девка просто велела сделать ей алтарь на том месте, где возродится Хохен. Тничего не объяснила. И да, приказала никому и слова про это не говорить — здесь, дескать, не ее земля, и сам воздух служит ее врагам. Это было требование квеста, понимаешь?

— О да, я понимаю! Я вообще — гений понимания! У всех требование квеста, законы бизнеса, страстная внезапная любовь, а я такая всех понимаю, плюйте мне в морду, давайте хором гадить мне на голову во имя чудненького взаимопонимания!

— А если бы я все вам рассказал, и квест тут же взял бы — и накрылся, ты бы что мне сказала? Только не горячись, скажи честно, ты же любишь честность.

Ева открыла рот, потом закрыла, потом снова открыла.

— Я бы сказала, что ты кретин, но зато не предатель.

— Так как-то несправедливо, Ев, — сказал Акимыч, — почему Ним должен выбирать между тем и этим? Я бы, может, тоже ничего не сказал. Ну, прямо. Но постарался бы намекнуть. Сказал бы: «Ребят, тут такое дело — я кое-что от вас скрываю, потому что по квесту должен скрывать. Но учтите, я ни в чем не виноват!» Правда, ты бы потом клещами впилась и все бы из меня вытащила…

— Ничего подобного я бы делать не стала! — возмутилась Ева.

— Сама видишь, — сказал я, — у меня на выбор было два пути, и оба — плохих. А что с бастардами так получилось… Может, не стоило вылетать из игры, как ошпаренная, и дать мне возможность объясниться? Как бывшему другу. А так я сижу, таймер тикает, вас нет, что еще я мог сделать? А про фиолетовых, так вообще нечестно! Я сам видел, как ты кивнула, когда я крикнул про белобрысую курву.

— Я кивнула в смысле: «Ну, разумеется! Только этого еще не хватало!». Я что, должна плясать от радости, что ты отдал меня во власть этой самой курвы, которая меня по морде била и голову мне рубила?

Но по Евиному голосу я уже слышал, что во льду появились трещинки. Удивительно, насколько женщины могут быть похожими. Когда мама ругалась с папой, она тоже так себя вела. Сперва взвинчивала себя, а потом, не встречая особого сопротивления, потихоньку возвращалась на землю, и тогда с ней уже можно было иметь дело. И тепреь я точно знал, что делать. Спасибо папе.

— Ты совершенно права, что обижаешься, — сказал я. — я действительно виноват. Хотел я быть виноватым или нет, это другой разговор, но я понимаю что у тебя есть повод сердиться и мне очень, очень жаль. Мне важно, как ты ко мне относишься. Ты для меня важна, Ева!

Ну, что, подействовало. Наш казначей на глазах превращалась из надутого шарика злости в нечто человекообразное. Даже фыркала она теперь почти умиротворенно. Мы еще немного послушали про доверие, ответственность и необходимость ношения головы на плечах, но от ледяной стены в конце концов ничего не осталось. Почти.

— Ладно, — сказал Акимыч, — будем считать, что Нимис как следует наказан. Он же у нас теперь с этим, блин, Базилем, считай, обручен.

Я посмотрел на черную полоску на пальце. Впервые заметил, что по черному изредка пробегает синяя искорка.

— Есть шутки, за которые… — начал было я.

Но тут в трюм, грохоча сапогами, очень некстати вломился этот самый Базиль.

— Эй, — крикнул он мне, — свистать всех наверх! Вставай, юнга, и дуй за мной. Будем делать из щенка — морского волка!

Глава 29

Волна, выросшая справа, щедро плеснула мне в лицо соленым, вымочив до нитки и приложив головой о торчащий посреди плота столбик. Тросик обжег руки, мокрая парусина со столбика захлестнулась вокруг, спеленав тело, как насквозь мокрую злобную мумию. С кормы раздался издевательский хохот.

— Подбавь ему с другого бока, Скриптис! Что-то парень расслабился.

А я-то думал, что хуже предыдущего дня и быть не может.

* * *

Выведя меня на палубу и приняв в команду в качестве юнги, Базиль Дево оторвался по полной. Плевать ему было на то, что у меня болит нога, что параметр силы у меня по прежнему в нолях, что вообще-то я — живая легенда и хозяин алмазного квеста.

Я и не знал, что мореходство можно качать, занимаясь уборкой корабля. На «Вонючке» вопрос об уборке особо не стоял: места не было. Часа четыре я таскал кожаным ведром на веревочке воду из моря, разливал ее по палубе, потом выгонял обратно за борт огромной шваброй из множества разлохматившихся веревочек. С моей точки зрения, палуба корабля, носившего претенциозное название «Гром Небесный», и без того была вполне чистой, а от моей уборки только слегка пачкалась. После возни со шваброй мне вручили мешок толченого мела и кусок войлока, отправив натирать все медные части оснастки или как там это еще называется. Меди на «Громе» было ужасно много. Все поручни ею обиты, тумбы из нее сделаны, про дверные ручки и не говорю. Каждый проходивший мимо фиолетовый считал своим долгом отпустить издевательское замечание, типа: «терпение и труд все перетрут!» или «парниша, у вас вся спина белая!». А я виноват, что сперва уронил этот мешок, а когда поднимал, поскользнулся на мокром? Но в мытье и чистке был хоть какой-то смысл, а вот когда Базиль развалился с дымящейся трубкой под самой высокой мачтой и заставил меня просто так без цели и смысла лазать по этой мачте вверх-вниз…

Мачта была обмотана канатом, по которому и приходилось карабкаться, цепляясь за эти веревочные сомнительные ступени. Примерно на середине подъема у тебя так начинают болеть руки, ноги и спина, что не хватает сил держаться дрожащими пальцами за разлохмаченную пеньку. Обхватываешь мачту, прижимаешься к ней, чтобы хоть чуть-чуть передохнуть, а снизу орут: «Эй, чего залип?». Соблазн плюнуть Базилю на голову я переборол лишь мыслью, что с такой высоты все равно не попаду, а если и попаду, то неприятностей потом не оберешься. Когда я еще на этапе с медью попытался забастовать, мне напомнили про контракт, согласно которому я практически передавался в полное рабство фиолетовым. Ну, и мореходство на самом деле надо было качать.

Когда я, на трясущихся ногах и хромая, отполз, наконец, от мачты, уже в ночной темноте — показатель навыка достиг фантастических двадцати двух единиц. Как сказал Базиль, у меня всё так живенько пошло потому, что я другие профессии мало качал, только рыбалку.

Жрать хотелось ужасно, но никакой столовой или камбуза на «Небесном Громе» я не обнаружил, по моим наблюдениям фиолетовые питались сами, тем, что валялось у них в инвентарях. Ева и Акимыч весь день провели в реале, а вот Гус выразил горячее желание поужинать, раз уж не удалось пообедать. И даже Лукась, со стоном погладив себя по горлу, признался, что мог бы рискнуть — и попытаться пропихнуть в это пострадавшее горло небольшой кусочек слабо поджаренного тоста с маслом и пластиком нежирной ветчинки.

Даже если бы у меня были деньги, на вылазку в магазины Камито я бы не решился: неприятно было бы столкнуться на улице с кем-то из бастардов. Можно было бы попробовать поймать рыбы, но я не имел ни малейшего понятия где ее тут можно приготовить. Поэтому, завязав остатки гордости в узел, я разыскал в кают-компании Базиля и поинтересовался у него на предмет провианта.

— Вас же в трюме разместили? — спросил Базиль, — Поройтесь там в ящиках. Вроде, в них какая-то жратва долгого хранения была. Солонина там или морские сухари.

Я вернулся в трюм к ребятам, и мы осмотрели ящики. В них мы обнаружили несколько канатов, початый мешок овса и куриное перышко.

Евы с Акимычем все не было, и еще через час, кода желудки совсем подвело, а полоски жизней украсились дебаффами голода, я все-таки достал удочку. Хорошо быть прокачанным рыбаком! Всего десять минут — и у меня в инвентаре три упитанные круглоголовые серебристые рыбины, килограмма по три каждая. Рыба почему-то называлась «лососятко» — очередные взбрыки встроенного переводчика, наверное. Выбравшись на берег, мы развели костерок шагах в двадцати от причала. Я уже разделал лососяток и подобрал пару плоских камней, чтобы нагреть их в углях. Но тут Лукась обернулся через плечо и хрипло спросил: «А где море?».

Мы развернулись от костра туда, где только что в свете лун и бумажных фонарей набережной маслянисто поблескивала черная вода. Нашему взору предстали белеющие в темноте камешки обнажившегося дна, то тут, то там серебрилась бьющаяся на камешках рыбешка.

— Ах, холера! — выдохнул Гус. Это он у Евы набрался, не иначе.

Вслед за этим нас тряхнуло, горстка полыхающего в костре сушняка рассыпалась и покатилась к нам вспыхивающими головнями, раздался звук, как будто кто-то огромный разрывает тряпку метров в десять толщиной, и по берегу прямо к нам под ноги стремительно пополз черный зигзаг. Гус толкнул Лукася, я вскочил сам и мы помчались к причалу. Уже подбегая к нему, я почувствовал, что земля куда-то делась, причал взмыл в воздух, луны кувыркнулись у меня перед глазами, и я полетел к ним. Но был ухвачен за все еще болящую ногу чьей-то мощной лапищей. Гус в последнее мгновение успел проскакать по причалу, перекинуть нас всех на палубу, после чего трап, плясавший, как обезумевшая кобыла, оторвался и исчез. Корабль заскрипел, закряхтел, а потом вдруг взмыл ввысь, зависнув над Камито, в котором один за другим гасли огоньки. Я успел заметить, как недавно возведенный венец аукционной пагоды срывает со здания, как корку с пирога. После чего «Небесный Гром» перевернулся мачтами вниз и помчался по огромной водяной черной горе в бездну. Не разбирая, где верх, где низ, я тяжело дышал, придавленный Гусом к борту и успел пару раз как следует удариться головой, прежде чем корабль опять перевернулся и пустился в бешеный танец по сошедшему с ума морю.

* * *

Тряска продолжалась еще часа два и, как выяснилось, за это время «Небесный Гром» унесло так далеко от Камито, что возвращаться за теми, кто остался на берегу, смысла не было. Тем более, что судно лишилось большей части своих парусов и заполучило какие-то проблемы с винтами двигателя. Видимо, смяло их при падении на обнажившееся дно. Быстрое ночное совещание оставшихся на корабле членов клана привело к решению: идти к Беловодью, чиниться там, а оставшиеся на Таосань пусть добираются сюда регулярным перевозчиком — паромчиком, курсирующим в этом проливце между континентами. К счастью, Ева и Акимыч были в списке пассажиров и на момент выхода в реал находились на корабле, поэтому утром они очутились на борту, без особого сочувствия выслушали наши жалобы на голод, зато с большим интересом расспрашивали про землетрясение и цунами.

— Не везет бедному Камито, — сказал Акимыч, — сперва набег с пожаром, теперь вот это еще. Зато бастарды, небось, знатно поднимутся на новых строительных подрядах.

— А не может такого быть, — спросил я, — что это все из-за меня? Духи разгневались за Хохена и принялись по мне дубасить, чем можно.

— Ага, и раздолбали целый город со своими алтарями и почитателями. — сказала Ева, — На форуме пишут, что там опять половина зданий в руинах. Впрочем, боги — они такие, любят масштабно работать.

— А переставляешь, Ним, — хихикнул Акимыч, — если это действительно на тебя охота была, тобой же можно всех царей Таосань шантажировать! Типа — пришлите нам по почте миллион золотых, иначе мы вам сира Нимиса в город запустим. Кто не хочет жертв и разрушений — скидывайтесь в пользу благосостояния клана «Зеленый Лист»!

— Точно, — пробормотал я, — а то у меня что-то слишком спокойная жизнь. Давайте сделаем меня главным мировым врагом Альтраума. Рога мне приделаем, копыта…

— Не, ну, я так, чисто по приколу помечтать. Может, это все и не из-за тебя вовсе, просто у Камито неудачный месяц выдался.

— Или в Lesto решили поднять цены на лак и древесину в этом регионе, — кивнула Ева. — Хотели бы таосаньские боги тебе отомстить, тут же на месте превратили бы в какую-нибудь жабу после твоей выходки.

— Он же был под защитой алтаря Злой Девки, — сказал Акимыч.

— Ага, а потом сделал три шага в сторону и квакнул.

— И все-таки хорошо бы пожрать, — сказал Гус, — от всех этих землетрясений ужасно разыгрывается аппетит.

— Ладно, — вздохнула Ева, — мне все равно сейчас с этими крысами побеседовать надо. Не знаю, кто у них в аналитиках, но лично я вчера упарилась этого Кая Камерона разыскивать. Поиск по форумам работает через пень-колоду, никакой инфы о нем нет, в алфавитном справочнике пусто, в энциклопедиях — ни гугу. Хорошо, что я смогла разыскать полное родословное древо императорской фамилии Риверры. Так вот, Кай Камерон действительно был. Не поверите, триста лет назад. Вместо года смерти — вопросительный знак. Далее на трон садились потомки его младшего брата. Больше никаких сведений нет вообще.

— Ничего себе, — сказал Акимыч, — это нам что, его скелет теперь разыскивать и на трон сажать?

— Мы же в волшебном мире живем, — сказал я, — может, этого Кая превратили в какое-нибудь дерево и сейчас он вполне молодой баобаб. Меня больше интересует, где мы найдем его живых спутников, которых нужно расспросить.

— Может, он со слонами путешествовал? — спросил Акимыч, — Слоны сколько живут?

— Надеюсь, у фиолетовых аналитики все же лучше соображают. — сказала Ева, — Пойдемте, побеседуем с Элланой-Подланой. Она на корабле, слышала ее визг из кают-компании. Хотя, конечно, лучше бы Сиборна разыскать, с ним все-таки дело иметь приятнее.

— Про завтрак не забудьте, пожалуйста, — слабым голосом попросил Лукась, который лежал на коврике, скрестив руки на груди.

— А ты, — сказала Ева, — кончай ныть! Бери пример с Гуса. Он, похоже, вообще не переживает.

— Некоторым, — сказал Лукась, усаживаясь и вытягивая ноги перед собой, — может, вообще без разницы, есть у них голова или нет. И не знаю, что видело это создание в смертном мраке, меня же увиденное убедило в бессмысленности этого мучительного существования. Все — лишь обман. Сон. Пустота. Ничто не имеет смысла.

— Ну, — скептически отозвалась Ева, — кроме завтрака, да, Люк?

— Если я пребываю в иллюзии своего существования, то мне необходимо поддерживать и иллюзию питания моего иллюзорного тела, — назидательно ответил Лукась.

— Посмотрите на этого Декарта недоделанного! Не канючь, мы попытаемся раздобыть какой-нибудь еды. В конце концов, фиолетовые сами не заинтересованы в том, чтобы мы сдохли тут от голода, а потом воскресли не пойми где на необитаемом острове.

Эллана куда-то провалилась, и Сиборна тоже не было. Базиль вместе с парой инженеров возился с двигателем и был столь явно и безусловно занят, что мы разумно решили его не отвлекать. Поэтому информацию о Кае Камероне у нас приняла Тибита, которая безмятежно возлежала на палубе в шезлонге и читала большую книгу, потрескавшийся кожаный переплет которой украшало рельефное изображение паука с рубиновыми глазками. Наверное, что-то юридическое.

— Да, — сказала она, — мы о нем инфу уже собрали. Этот Кай Камерон был помешан на путешествиях, этакий Христофор Колумб местный. В одном из них и сгинул.

Ева была явно раздосадована тем, что ее гениальные изыскания оказались бесполезны.

— А его спутников в этом путешествии мы сумеем разыскать? — спросил я, — Спустя столько веков-то?

— Уже разыскали, — кивнула Тибита. — В списке экспедиции был трансильвийский архивариус Торфир, он единственный вернулся из нее живым. Ну, как живым… в своем привычном виде.

— А что это за Торфир-то? — спросил стоящий сзади Акимыч.

— Ты не помнишь? — спросил я, — То привидение, которое сочинения по истории тут пишет.

— Не только по истории, — сказала Тибита, сморщившись, — курс юриспруденции в Аммельском университете включает изучение тридцати томов его работ по закону и праву. Он же сам и экзамены принимает.

— Ни фига себе, — сказал Акимыч, — тридцать томов… Так в реальности юристом проще стать.

— Значительно проще. — согласилась Тибита, — Впрочем, изучение права здесь ТАМ тоже очень помогает. Принципы-то всюду примерно одинаковые.

— Слушай, — сказал я, — извини пожалуйста, но, раз такое дело, ты не знаешь где тут раздобыть еды какой-нибудь? А то мы не успели к путешествию подготовиться, ничего съестного с собой.

В трюм мы вернулись с двумя коричными булочками, которые нашлись у Тибиты, а также со ржавым крошечным примусом, который она изъяла у кого-то из соклановцев. Я успел поймать несколько морских окуней и малюсенькую, размером с комнатную собачку акулку, когда меня разыскал Базиль и сообщил, что пришла пора приняться за меня всерьез. На мои разъяснения, что полбулочки — это очень мало для снятия дебаффа «голод», он ответил дружеским тумаком промеж лопаток и заверением, что голод ученью не помеха.

— И вообще, набивать желудок тебе сейчас — не лучшая идея.

Я со вздохом отдал рыбу Акимычу, который пообещал проследить, чтобы мне оставили хотя бы один жареный хвост. После чего меня обвязали веревкой и швырнули за борт. А потом чуть не пришибли скинутым на веревке же плотиком из кое-как сколоченных досок со столбиком-мачтой в центре, на котором болтался кусок парусины, долженствующий изображать парус. Я поймал брошенное сверху короткое весло и какое-то время учился удерживать плот, чтобы он не переворачивался, переставлял парус то на зюйд-вест, то на норд-ост, застревал ногами в досках, словом, весьма насыщенно проводил время. Когда же Базиль решил, что мы с плотом начали переворачиваться гораздо реже и зрелище, соответственно, утратило немалую часть веселья, он призвал на помощь водяного мага Скриптиса, который с азартом принялся терроризировать меня волнами, воронками, а также небольшими, но настырными водяными смерчами, от которых я безуспешно пытался отбиваться веслом.

Не знаю, какое отношение все это безобразие имело к мореходству, но навык, как ни странно, рос. Сейчас, залепленный мокрым парусом, измученный и полусумасшедший от всей этой водной свистопляски, я кое-как выбрался из вороха грубой ткани, хватаясь за столб мачты, поднялся и тут услышал испуганный крик Скриптиса. Повернулся и увидел, как из воды ко мне поднимается нечто белое, огромное и мучительно страшное. Пустые глаза, как черные дыры, огромные кровавые десны, треугольники зубов-пил, багровая бесконечная глотка с рифлеными стенками жабр. Чудовище, чья пасть была больше моего плота, рванулось и сомкнуло челюсти. К этому моменту я уже взлетал по воздуху на канате, который тянули Базиль и маг. Акула, раскусив плот, казалась уязвленной и оскорбленной, уже через секунду она, задрав морду, выпрыгнула из воды, пытаясь ухватить меня за ноги, но не успела — меня уже втаскивали через поручень.

— Класс! — сказал Базиль, — Вот такую рыбалку я люблю! Скрипт, расчехляй гарпун — уйдет же!

Я не стал дожидаться, чем все закончится, и уполз в трюм, где меня, и правда, ждал жареный хвост окуня. Очень маленький хвост. Но и его вида хватило, чтобы меня вконец замутило. Лишь отлежавшись пару часов, я собрался с духом и снова пошел рыбачить. Акула, как выяснилось, от гарпуна удрала, но мне пообещали, что если я выловлю что-нибудь приличное, то «ребята разгребут камбуз и устроим большое рыбное барбекю».

— Ладно, — сказал Базиль, — отдыхай пока. После стоянки в Беловодье переведем тебя в полноценные матросы и будешь вахту стоять. С тридцаткой мореходства уже потянешь.

— Спасибо, — сказал я через силу.

Ну, а чего, он действительно круто меня тренировал, хоть и не слишком щадящими методами. То, что я был в команде действительно большого корабля, конечно, давало серьезный бонус к росту навыка, но сам над собой я бы так измываться не смог. Прыжки по мачте принесли еще пятерку к альпинизму и два к ловкости, во время истязания на плоту я разжился единичкой выносливости. Особой благодарности не испытывал, но «спасибо» сказать не развалюсь.

Рыба клевала хорошо, даже удалось поймать раритетного «златозуба лысобрюхого», которого, правда, как следует никто из фиолетовых приготовить не смог, нормальных кулинаров, у них, оказывается, тут не было. Запихнуть сорокакилограммовую тушу в инвентарь тоже было нельзя, бездарно разделывать ценную рыбу, превращая ее в скучное рыбное мясо, было жалко, но все равно мы порубили ее на стейки и, зажаренные на камбузной плите, они оказались очень даже ничего. Набив сумки жареной рыбой, я уже меньше волновался за будущее. Человек все-таки очень примитивное существо. Еще и целая золотая монета выпала из разделываемой трески, хоть какие-то деньги.

А наутро на горизонте уже появились очертания Беловодья.

Глава 30

Я стоял у борта и услаждал взгляд серым цветом, благо он был представлен тут в бесконечном разнообразии. Море цвета темного свинца ежилось мелкой острой рябью, небо было подернуто кисеей прозрачного серого тумана, сквозь который проступали то и дело, как летящие призраки, очертания рваных темных облаков. Серо-зеленая дымка берега вжималась в еле различимые громады асфальтово-серых гор, вершины которых были скрыты бесконечной серостью. Почему-то это зрелище казалось мне очень красивым.

Услышав знакомый кашель, я обернулся. Ева с Лукасем выглядели под стать пейзажу — немного жалкие, слово вымокшие, закутанные в свисающие тряпки. Ева натянула прямо поверх обычного платья свой парадный костюм с меховым воротничком, что касается Лукася, то тот был закутан уже в совершеннейшие тряпье, да еще и сверху обернулся потрепанным походным ковриком.

— Куда вы такие нарядные?

— И тебе тоже доброе утро! Прости, не все тут такие морозоустойчивые.

— А что, сейчас холодно?

— Ну, вообще одиннадцатая луна, зима на носу. А Трансильвия — это тебе не Таосань, мы вроде как северный континент. Что самое смешное, с утра пришло золото от бастардов за аренду. Лежит себе сейчас в банке Ноблиса — совершенно недоступное. Так что либо мы срочно разыскиваем каких-либо денег и молимся, чтобы в этом Беловодье нашлась хотя бы одна лавка дешевой одежды, либо уже к вечеру мы все сляжем с дебаффами такой простуды, что хоть в игру не заходи. А ведь нам тут торчать дня два-три, не меньше, пока все потеряшки с Таосань сюда не доберутся.

Случайный луч солнца, кое-как прошмыгнувший сквозь облака, ударил в верхушку мачты и на несколько секунд зажег корабельный кристалл синим блеском.

— Красиво тут, — сказал я.

— Да? — скептически сказала Ева. — Ну, красота в глазах смотрящего. Лично я ощущаю себя здесь персонажем с черно-белой фотографии.

Ева чихнула, и Лукась отступил от нее на пару шагов.

— Ты как, Люк? — спросил я, — Оклемался уже?

Лукась шумно, трагически вздохнул.

— Выпавшие на мою долю испытания могли бы сокрушить более слабого духом человека, Но нельзя постоянно возвращаться к черным дням минувшего, нужно найти в себе силы жить дальше. Я хотел бы поинтересоваться, когда у нас планируется, наконец, завтрак?

* * *

Пристань Беловодья представляла собой обычные деревянные, из бревнышек, мостки вроде тех, на которых прачки в Разборихе полоскали белье. Только мостки очень длинные, изогнутые, полукруглыми тропинками уходящие в море. Корабли, пришвартованные к столбам на мостках, напоминали больших собак на цепи у крошечной будки. Выглядело все это устройство крайне ненадежно. Дождя не было, не было и настоящего тумана, но в воздухе висела взвесь воды, так что волосы скоро становились влажными, бились холодными сосульками на порывистом ветру.

Берег у пристани был завален бревнами, благоухал смолой и дымом. Здесь гнали деготь, плели канаты на необычных приспособлениях похожих на гигантские деревянные вилки. Ни городка, ни даже толком деревни тут никакой не было: на заросших травой и кустарником холмах то тут, то там были в беспорядке разбросаны приземистые серые сараи, из дверей которых летели ругань и опилки. Визжали пилы, тюкали топоры, кто-то пел хриплым голосом из кустов о тяжкой доле веселого моряка. Увидев растянутые на берегу сети и перевернутые лодки, я подошел к группе неписей, которые стояли вокруг одной из лодок и зачем-то пинали ее ногами. Услышав, что я ищу покупателя на рыбу, неписи соизволили расхихикаться, а потом пояснили, что рыбой «тута» не мостят дороги только потому, что «тута» нет никаких дорог.

— Эх, мил-человек, рыба, говоришь? Тут скорее заплатят, чтобы эту рыбу больше никогда не видеть. Сейчас треска идет большим ходом, ее и собаки уже не едят, морду воротят. А морды у наших собак, знаешь, какие толстые? То-то!

— А поохотиться тут есть на кого? — спросил подошедший за мной Акимыч.

Этот вопрос вызвал общее ликование. Я серьезно испугался за собеседников, особенно за того, который, ухватившись за живот, упал на землю и начал сучить ногами в воздухе, я даже не сразу сообразил, что он так смеется.

— Поохотиться? А чего и не поохотиться? — весело поблескивая глазенками под набрякшими веками, сказал пузатый старичок, поглаживая пузо сквозь длиннющую мохнатую сивую бороду. — Трехногий ворон — чем тебе не добыча?

— Или Кит-камень! На Кит-камень пущай идет.

— На Ржавое Копытце!

— На Прелесть Подколодную!

Один непись, посерьезнее и поприятнее прочих, похлопал Акимыча по плечу.

— Охоты у нас много, да только не ты охотиться будешь, а на тебя. Место-то у нас насквозь дырявое, тут всякое шастает. Здесь правило одно — с тропы не сходи, один нигде не шарься, идешь, так оглядывайся, оглянувшись, не верь тому, что видишь. Ежели б ты был богатырь, то другое дело, но пока что ты, паря, тут только в похлебку сгодишься.

Мы оставили весельчаков и пошли искать Еву.

— Подумаешь, — бормотал Акимыч, — напугали…

Ева с Лукасем обнаружились у штабеля свежеоструганных досок. Услышав про хамские выходки неписей, Ева кивнула.

— Так локация двести плюс, считай, почти стандарт фронтира. Вас тут любой головастик забодает, даже не вздумайте соваться за пределы поселения!

— Ну, отлично, — сказал я. — а как же нам тогда денег раздобыть?

— Тут все равно ни аукциона, ничего, — сказала Ева. — Есть пара скупщиков копеечного барахла, но ни рыбу, ни траву они не берут — только лут с местных мобов. Так что живем на корабле, жрем рыбу, сидим тихо, приключений себе на пятую точку не ищем. Берите пример с Гуса — спит себе в трюме, как зайчик.

— Этот зайчик, — сварливо откликнулся Лукась, — раздобыл где-то бутылку преотвратнейшей сивухи. Рядом с этим зайчиком теперь находиться невозможно, так от него несет. Ты бы, сир Нимис, присматривал бы получше за своими слугами.

— Я сторонник свободы личности, — пробормотал я, отковыривая от доски щепочку, — хочет личность сивухой накидываться — ее право, хочет личность в коврике разгуливать и ныть — тоже на здоровье.

— Ага, разве я сторож брату моему, — кивнула Ева. — Лично я все-таки попробую поискать каких-нибудь травок, здесь можно что-нибудь интересное встретить. Но вам я все же настоятельно советую убраться в трюм, лично мне так спокойнее будет.

— Вот еще, — наморщил нос Акимыч. — я лучше тут, на свежем воздухе посижу. Не нравится мне там. Эти все ходят, нос воротят, не здороваются, смотрят на тебя, как на вошь.

— Привыкай, — равнодушно сказала Ева, — нам теперь в роли этих вошей месяца три ползать, Нимис постарался.

— Ну прекращай уже, Евик. Мы же уже решили, что у Нима другого выхода не было. Нельзя постоянно человека за одно и то же клевать.

— Да пожалуйста, — сказал я, — если кому-то от этого легче, клюйте на здоровье.

— Вот я не понимаю, — сказал Акимыч, — чего мы все такие унылые? У нас же все классно! Я и представить себе не мог, что окажусь на алмазном квесте, с друзьями, что топовый клан будет у меня на побегушках…

— Акимыч! — прошипела Ева, но было уже поздно.

Из-за штабеля показалась клан-лидер фиолетовых в компании вечных спутников — Базиля и Тибиты. Как назло последнюю фразу Акимыч произнес очень громко, и Эллана, конечно, ее расслышала. Я бы на ее месте молча облил нас презрением и удалился по своим делам, но барышня тут же пошла в атаку.

— На побегушках, значит? — осведомилась она, нависнув над Акимычем.

— Я не в том плане, — попытался защититься Акимыч, — я образно говорил. Вроде как с одной стороны посмотреть — так все так, а с другой, так совсем не этак.

— Вот за что, — сказала Эллана, пронзительно глядя теперь уже на меня, — вот за что я терпеть не могу халявщиков, которым просто повезло в нужную минуту оказаться в нужном месте, а потом ездить на чужом горбу, при том, что сами они — полный ноль!

— Да никто и не спорит, что ноль, — все еще пытался исправить ситуацию Акимыч и, возможно, ему бы это удалось, но тут за дело взялась Ева.

— А ты что, завидуешь? — спросила она.

— Я? Завидую?! Кому?! Криворуким нищебродам?! Глисту этому раковому?! Он же дохлятина коматозная с насквозь долбанутой мамашей!!

— Ну, Ланчик… — Базиль попытался было приобнять Эллану за талию, но та оттолкнула его руку.

— И еще не факт, что он не скопытится до конца квеста. Я видела интервью с его лечащим врачом, тот говорит, что его уже в агонии в капсулу запихивали. А ты, — тут Эллана снова уставилась на меня, — ты вообще понимаешь что ты — ходячий труп! Пока еще ходячий. И твои милейшие друзья тоже прекрасно об этом знают. Не друзья они тебе, а гиены и падальщики, которые за твой счет нажиться хотят, пока ты ноги не протянул.

— А вы не гиены в таком случае? — пробормотал я.

— Я веду себя честно! И не делаю вид, что ты мне нравишься или хоть как-то интересен. У нас договор, сделка, и наш клан работает на эту сделку, а твои замечательные друзьяшки просто расселись на тебе, как черви на трупе.

— Наверное, очень неприятно быть тобой, — сказал я.

Хотелось бы верить, что сказал я это спокойно и равнодушно, но щеки и уши горели так, словно мне было очень стыдно. Хотя чего мне стыдиться? Это Эллана тут гадости говорит, а не я. Эллана победно задрала нос и двинулась вверх по холму.

— Господи, ну какая же гадина, — прошептала Ева, — какая же тварь!

— Удивительно неприятная особа, — кивнул Лукась, — впрочем, я слышал, что у дам в определенные фазы луны такое поведение не редкость. Скажем, наша многоуважаемая Ева…

— Лукась, — сказала Ева очень спокойным голосом, — еще одно слово, и тебя случайно прищемит вот этим бревном.

— Вот-вот, — кивнул Лукась, — я слышал, что у дам, пребывающих в одном помещении, эти фазы луны… Ай!

— Не, ну тут ты сам виноват. — сказал Акимыч, помогая Лукасю выбраться из горы опилок и поглядывая вслед стремительно удаляющейся Еве. — У тебя просто мало опыта общения с женщинами, они почему-то очень не любят, когда при них об их физиологии рассуждаешь.

— Слабый пол, — кивнул Лукась, с достоинством поправляя коврик и отряхивая с него опилки.

* * *

Я брел по колено в шелестящей траве, глядел на размытую полосу горизонта над морем. Сказал остальным, что мне нужно собраться с мыслями и убрел восвояси.

Интересно, лечащий врач — это Петр Иванович? Неправда это все, про агонию, уж я наверное почувствовал бы. Может, он так специально говорил, чтобы объяснить, почему меня нельзя отключать от капсулы… А вдруг я действительно умираю? Вдруг у меня как раз из-за этого силы нет? Это значит, что я могу исчезнуть в любой момент? Вот дойду до этой серой коряжки — и растаю как сон.

Я попытался представить себе мир, в котором нет меня, и не сумел. Раньше я как-то спокойнее к смерти относился. Когда долго болеешь, то бывает так устаешь от всего, что уже и не против иногда взять — и заснуть навеки. Но сейчас я чувствовал себя настолько живым а окружающий мир настолько реальным и прекрасным, что даже испугался по-настоящему. Потому, что я, кажется, на что угодно готов, лишь бы слышать этот ветер, звенящий многоголосо, как перебираемые струны, ощущать под ногами мягкость придавливаемой травы, ощущать запахи моря, соли, смолы, сладких пряностей…

… Она сидела ко мне спиной под прихотливо изогнутой сосной, чьи рельефные раскидистые ветки тянулись в стороны — словно руки в молитве. На ней было что-то красное, отросшие волосы высоко заколоты, опущенный сзади воротник открывал беззащитную шею с мысочком волос. Она играла на чем-то типа больших гусель, лежащих перед ней, трогала струну за струной пальчиками с надетыми на них костяными темными коготками.

— Привет, Сиви, — сказал я, усаживаясь рядом.

Она провела по всем струнам сразу тремя коготками, гусли отозвались рыданием. Лицо ее было выбелено толстым слоем белил, губы тронуты алым мазком, брови сбриты, а высоко на лбу, почти под волосами нарисованы новые — толстыми прямоугольничками. Все это Сиводушке совершенно не шло, но мне было все равно.

— У меня твоя заколка, — сказал я, раскрывая ладонь и показывая ей металлический цветок.

— Я ее тебе оставила, — кивнула Сиводушка.

— Спасибо, что показалась мне сейчас, мне это было нужно.

— Все это так грустно, — сказала она и снова коснулась струны.

— Почему грустно? Я рад тебя видеть. Жаль, что тогда ты ушла так внезапно.

— Грустно, что ты любишь меня. — сказала Сиви, — Ты ведь любишь меня?

— Да. — сказал я, — Наверное. А ты? Ты как ко мне относишься?

— Я не умею, как ты, — сказала она, взглянув на меня исподлобья, — это все так мучительно. Я рядом с тобой чувствую себя ненастоящей.

— Это все ерунда. Ты — такая настоящая, что лучше и не бывает.

Нет, это все не то, нет так, неправильно. Ты хочешь от меня что-то, чего у меня нет. Ты так сильно этого хочешь, что мне это мешает. Ты так часто и так громко обо мне думаешь, что мне тяжело. Я как будто сплю, а ты меня будишь.

Я промолчал.

Ветер продолжал петь в ветвях уже в одиночку.

— Иногда я хотела бы проснуться, — сказала Сиви.

— Если человек что-то хочет, у него всегда это получается. — сказал я, — Как бабушка?

— Бабушка говорит держаться от тебя подальше.

— Для бабушек это нормально, — сказал я и взял Сиви за лапку. — Пойдем со мной, а? Ребята будут тебе ужасно рады. Мы поплывем на корабле далеко-далеко в новые страны, будет очень интересно и весело. И я ничего не буду у тебя просить, мне нужно чтобы ты просто была рядом — и все.

— Ах, ты не понимаешь! — Сиви вырвала руку, поцарапав меня коготками, задела гусли, и гусли застонали. — Я не могу с тобой быть! Для меня нет места рядом с тобой. Я этого не умею. Я хотела бы, наверное, но у меня есть путь, с которого я не могу уйти.

Это не путь, — устало сказал я, — это программа, Сиви. Это чертов забитый в тебя код, который велит тебе сидеть тут и играть на гуслях под сосной. Белила еще эти дурацкие. И без бровей тебе не идет! Но ты можешь послать все это к лешему, просто встать и пойти со мной. Поверь, ты это можешь, ты не какая-то тупая картинка, гвоздями прибитая к месту!

— Я не могу!

— Всё ты можешь!

— Так нельзя! — крикнула Сиви, когда я схватил ее — совсем легкую, почти бестелесную, на руки и побежал вниз по холму.

А когда я добежал до подножья, в руках у меня уже никого не было.

Я обернулся на сосну. Сосна исчезла.

* * *

— Ты какой-то сам не свой, — сказала Ева, пододвигая кружку с чаем, который мы кое-как сварганили на примусе в спертой с камбуза кастрюльке. — Не бери в голову, что эта белесая гнида тебе наболтала. С ней самой все просто дружат ради выгоды, вот она и думает, что у всех так.

— Или ничего не думает, а просто так говорит, — поддержал Акимыч, — обиделась и давай лаяться. Это я виноват, конечно, зря я про клан на побегушках сказал.

Я помнил, что обещал друзьям никогда от них больше ничего не скрывать, но рассказывать про встречу с Сиви я просто не мог. Я меньше всего на свете хотел, чтобы они снова начали мне объяснять, что Сиви бот, моб, программа, а мои чувства к ней — это дурацкая выдумка полудохлого девственника. Но нет худа без добра. Сейчас мне было настолько все равно, что думают обо мне Эллана, ее приятели, клан фиолетовых и весь мир вместе взятый, что я разыскал Базиля Дево, учинил ему форменный скандал и выбил из него копченый окорок, кулек печенья и его личный чайник. А также обещание на первой же нормальной стоянке найти для нас теплые куртки и нормальной еды.

— Живем! — сказал Акимыч, кромсая окорок ножом. — Встряхнитесь, камрады, впереди нас ждут великие приключения! И у нас есть печенье!

Конец четвертой книги.

Дорогие читатели! Автор благодарит вас за чтение цикла «Альтраум», за присланные награды и за теплые слова в комментариях и отзывах. (За нетеплые тоже благодарит, но чуть меньше).

Следующая книга цикла, предпоследний том, «Сын рассвета» начнет публиковаться уже через несколько дней.

Приложение 1

Нимис Динкан, Сир Нимис Динкан, владетель Ка-Труа

Глава клана «Зеленый Лист»

Раса — Беловодец

Класс — Лесная Ведьма

Уровень — 41

До следующего уровня — 117 900 очков

Жизнь — 410

Параметры

Агрессия 5

Альпинизм 9

Артистизм 8

Бег 6

Благородство 11

Броня 12

Взлом замков 10

Внимательность 14

Выносливость 33

Дух 4

Интеллект 8

Красноречие 16

Ловкость 23

Любезность 5

Любопытство 2

Милосердие 5

Мудрость 5

Наблюдательность 12 (9+3)

Настойчивость 5

Плавание 8

Привлекательность 33 (2+31)

Прыжки 17

Регенерация 9

Скорость 9

Сопротивление воде 17

Сопротивление воздуху 11

Сопротивление земле 1

Сопротивление крови 4

Сопротивление огню 2

Сопротивление природе 1

Сопротивление страху 6

Сопротивление тьме 3

Сопротивление хаосу 1

Сопротивление холоду 73

Сопротивление ментальному воздействию 2

Стойкость 29

Терпеливость 32

Харизма 7 (4+3)

Хитрость 12

Убеждение 1

Удача 16

Навыки

Боевые

Вампиризм

Красное ведьмино зелье

Куколки (способности «Малая злая куколка»)

Настырность

Приворот

Сглаз

Узелки (способности: «Узелок простой березовый», «Узелок одинарный ольховый», «Узелок плетеный рябинный», «Узелок скрытый лещинный»)

Упрямство

«Игогушка»

«Исчезалка»

Небоевые

Грузоперевозки 5

Кулинария 28 (способности «Особый аромат»)

Мореходство 30

Огородничество 4

Религиозное служение 60 (способности «Создание малого алтаря». «Создание среднего алтаря» «Малая проповедь» «Служба»)

Рыбалка 104 (89+15) (способности «Ловля на червя». «Разделка рыбы» «Ловля на тесто» «ловля на живца», «Изготовление наживки из рыбы», «Изготовление наживки из мяса», «Ночной мастер», «Дневной мастер», «Еще один старый башмак!» «Игра по-крупному», «Прикормка» «Ловля жемчуга»)

Травничество 8

Каллиграфия 4 (способности «Грамотность первой ступени»)

Адепт Амалеи

Адепт Нейдона

Жрец Злой Девки

Посвященный Гро-Алы

Почитатель Гериля

Почитатель Орма

Почитатель Сисуры

Почитатель Юнна-Оленя

Достижения

Смиренный

Истребитель кошмаров

Лиепайский морж

Гроза мельниц

Прыгун

Смешной

Любитель загадок

Привереда

Щедрый

Позор рейда

Дворянин

Очки боевой славы: 20

Content

Тата Олейник
Хозяин бабочек

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Приложение 1