Высокие звезды

Зарубежный кинороман

ГЛАВА 1

Есть на свете такие уголки, где время словно остановилось.

Пролетают года, проходят столетия, а в них ничего не меняется. Новые дороги обходят их стороной, блага цивилизации не появляются в домах местных жителей, крестьянин всё так же, с парой волов, выходит в поле, разве что в домах помещиков меньше говорят о том, что уже конец девятнадцатого века…

Одним из таких забытых богом уголков земли было селение Санта-Риберра на севере Испании. Небольшое селение разместилось на самом берегу океана у подножия двух больших холмов, в ложбине между которыми пробегал всегда холодный весёлый ручей. Несколько десятков домов унылой архитектуры, небольшая церковь, кладбище, пара таверн — вот и всё, чем была знаменита Санта-Риберра.

В местную бухту никогда не заходили корабли, и лишь несколько десятков судёнышек покачивались на волнах под прикрытием далеко выступавшего в открытое море мыса.

Каждому, кто родился в Санта-Риберре, легко можно было предсказать всю его дальнейшую жизнь. Люди редко покидали эти места. Чтобы куда-нибудь уехать, нужны были деньги, хотя бы на первое время. А заработать их здесь было невозможно. Хорошо, если удавалось хоть как-то свести концы с концами и дожить до следующего урожая.

Единственным развлечением жителей селения и его окрестностей, таким же неизменным, как и местный пейзаж, было сидение по вечерам в тавернах. Они заменяли людям всё, что жители больших городов относят к свободному времяпрепровождению. Они были и театром, и вечерней газетой, концертным залом и клубом. Всегда здесь велись одинаковые разговоры. Наверное, деды и прадеды сегодняшних жителей Санта-Риберры говорили о том же, о чём их внуки и правнуки — о плохой земле, о том, что непогода вновь грозит уничтожить урожай, о своевластии помещика и, конечно же, о женщинах, и о лучшей жизни, которая, по убеждению местных пьяниц, проходила где угодно, но не в их селении.

Лишь изредка сюда забрасывало какого-нибудь путешественника — и тогда вся Санта-Риерра собиралась послушать о других краях, где идёт совсем иная жизнь. Но такое случалось нечасто.

Но как это ни странно, несмотря на убогое существование, все чувствовали себя счастливыми, и мало кто хотел изменить существующий порядок вещей.

Селение окружали десятка два отдельно стоящих домов, в одном из которых жила семья Ортего — отец и трое сыновей.

Глава семейства — Хуан Мануэль всегда любил подчеркнуть, особенно выпив кружку-другую вина, что Ортеги — это дворянский род. И ещё он любил прихвастнуть, что когда-то, ещё в незапамятные времена, их семейство обладало богатствами и владело обширными землями. Правда, когда именно, Хуан Мануэль Ортего никогда не уточнял. С ним обычно и не спорили, потому что в Санта-Риберре жители знали друг о друге практически всё, и каждому было известно, что дворянство семейства Ортего никто не может ни подтвердить, ни оспорить, как и право на владение землёй.

Все здесь находились в одинаковом положении. Документов, которыми когда-то короли и бароны даровали право владения землёй, почти ни у кого не сохранилось. Войны и пожары сделали своё дело, и все жили по раз и навсегда заведённому порядку: если ты обрабатываешь эту землю — значит, она принадлежит тебе. Если твой скот пасся на этом пастбище с незапамятных времён — значит, оно тоже твоё.

Затевать споров из-за земли в этих краях было довольно нелепо. Каждый обрабатывал столько, сколько мог.

Так размеренно шла жизнь в Санта-Риберре и её окрестностях. Но всё хорошее или, во всяком случае, спокойное когда-нибудь кончается.

Местный помещик, которому принадлежала большая часть земли и побережье, Рауль де Суэро, скончался, не оставив после себя наследника. И вот уже два года шла тяжба между его родственниками и родственниками жены. Дело тянулось долго с переменным успехом…

А тем временем жизнь в селении и его окрестностях продолжалась своим чередом…

Всю ночь лил страшный дождь, словно небеса раскололись, и вся скопившаяся влага хлынула на землю. Шум ливня иногда перекрывали оглушительный взрывы волн, ударявших в каменистый берег. Неистовый ветер гнал над землёй низкие, облака. В их разрывах то и дело вспыхивал диск ущербной луны.

Младший сын сеньора Ортего Хуан Гонсало, которому только исполнилось восемнадцать лет, проснулся ещё до наступления рассвета.

Он лежал на своей узкой кровати, вслушиваясь то в постепенно затихающие звуки стихии, то в заливистый храп своего отца и братьев. Те, как всегда после вечерней попойки, спали беспробудным сном.

Юноша любил просыпаться ещё затемно. Тогда его убогое жилище не казалось таким бедным. В полутьме можно было вообразить себе чистые стены, новую красивую мебель.

Он сбросил с себя одеяло и быстро оделся. То, что сеньора Ортего умерла десять лет назад, конечно же, не могло не сказаться на быте семьи Ортего. Всё здесь говорило о том, что женская рука давно не прикасалась к вещам. Даже запах в доме стоял особенный — чисто мужской, настоенный на табачном дыме, месяцами не вытираемой пыли и спиртном.

Медленно светлел мир за окнами, делались различимыми холмы, берег, уступами спускавшийся к океану, узкая полоска пляжа, вспененная волнами.

Хуан Гонсало прошёлся по дому, собирая себе завтрак. Он не боялся шуметь. Отец и братья даже не вздрагивали во сне, когда он загремел посудой.

Наконец, позавтракав холодным мясом, остатками вчерашней кукурузной каши и кислым молоком, Хуан Гонсало выбрался из дому.

Он нёс в руках узелок с едой. На поясе покачивалась фляжка с вином, а на плече лежали связанные верёвкой кирка и мотыга.

Ветер ещё не стих, но небо уже прояснилось, и нежно розовый диск солнца вставал над холмами. В его всё ещё робких лучах вспыхивали лужи, отливала золотом листва деревьев. И лишь только океан, отражавший низкие тучи, казался мрачным и серым. Раскисшая глинистая земля липла к подошвам, мешая идти.

Но Хуан Гонсало упрямо взбирался на холм. По обе стороны от неширокой дороги лежали поля его семьи. Веками обрабатываемая земля приносила неплохой урожай, и если бы не пьянство отца и смерть матери, можно было бы жить вполне сносно.

Вот и в этом году пшеничные поля обещали дать много зерна. Юноша с сожалением смотрел на поломанные ветром стебли колосьев…

Поскальзываясь на раскисшей земле, юноша взобрался на вершину холма. Каким же маленьким показался ему отсюда отчий дом! Какой же бескрайней выглядела отсюда земля! С одной стороны серый, вздыбленный волнами океан, с другой стороны — суша, тоже изборожденная волнами холмов, невысоких гор, плотно покрытых лесом.

— Сколько же нужно было сил, — вздохнул юноша, глядя на лоскуты полей, — чтобы поднять эту землю, заставить её плодоносить! Сколько поколений моих предков каждый день выходили в долину, чтобы убирать камни, пахать, сеять, убирать урожай! А теперь настал мой черёд.

И юноша стал спускаться с холма к небольшой долине, зажатой между подножием и ручьём.

Отец всегда говорил, что граница их владений ограничена ручьём на востоке и грядой скал на западе. И вот теперь парень, спешил на самую окраину своей земли, чтобы попытаться возделать ещё один её клочок.

Хуан Гонсало раскрутил верёвку, аккуратно свернул её и спрятал в карман. Кирка легко воткнулась в разомлевшую после дождя землю. Руки удобно легли на отполированную до блеска ручку.

Несколько взмахов — и большой белый камень с неровными краями выкатился к ногам юноши. Всего в нескольких шагах торчал из земли край другого камня.

Несколько взмахов киркой — и обломок известняка вывернулся из почвы.

— Да, их здесь много, — вздохнул Хуан Гонсало, занося и опуская кирку, — хорошо ещё, дождь прошёл, иначе земля стала бы твёрдой, как скала.

Наконец камней набралось с десяток. Юноша стал стаскивать их в одну кучу, чтобы потом, пригнав волов, вытащить их все сразу.

— Да, нелёгкая у меня работа, — вздыхал Хуан Гонсало, выворачивая один камень за другим.

Солнце поднялось уже довольно высоко, а результаты казались несоизмеримыми с усилиями. Среди поросшего жёлтой травой участка желтел небольшой квадрат шагов двадцать на двадцать, на котором громоздились четыре высоких кучи камней.

— Эдак мне не хватит всей жизни, — пробормотал парень, вновь занося кирку для удара.

На этот раз он промахнулся. Железо звякнуло о камень, и удар больно отдался в руки.

— Нужно передохнуть…

Положив кирку на землю, Хуан Гонсало присел на камень. Он прикинул на глаз расстояние до конца участка и присвистнул.

«За сегодня я выберу ещё максимум два таких куска, значит… — он задумался, — мне работать здесь ещё месяца два, а затем ещё предстоит вывезти камни, вспахать, и вот тогда… — парень зажмурился, — тогда вновь начнут возникать из-под земли камни. Сколько их мы уже выбрали на старых полях! А они поднимаются и поднимаются, словно растут из глубины земли. А тут стоит только копнуть поглубже — и их наберётся целая пропасть. Нет, нельзя рассиживаться», — и парень вновь взялся за кирку.

Но теперь он работал уже без прежнего рвения. Каждый извлечённый на дневной свет камень приносил всё меньше радости. Руки, избитые в кровь, гудели от напряжения, ноги подгибались, пот застилал глаза.

— Нет, я всё же одержу над тобой победу, — шептал юноша, выворачивая очередной камень. — К, чему тебе, земля, лежать пустой, без толку, когда я могу посеять на тебе пшеницу и собрать хороший урожай?! Это будет моё поле и может быть, пройдёт время, я построю здесь, у подножия холма, свой собственный дом. Ведь не жить же мне всё время со старшими братьями! Конечно, земля будет у нас общей, но это поле станет моим.

Солнце миновало зенит, и только тогда Хуан Гонсало, выпрямил спину. Он обернулся, чтобы полюбоваться на плоды своих усилий — чёрная взрыхленная земля и кучи белых камней.

— Это всё выглядит… — ужаснулся юноша, — как кладбище. Надгробия и чёрная земля…

Он опёрся на кирку и вытер рукавом вспотевший лоб.

«Наверное, отец и братья тоже вышли в поле и недоумевают, куда это я подевался. А может, они ещё спят…»

— Хотя нет, — улыбнулся юноша, — отец не даст моим братьям долго разлеживаться в постели. Ведь нужно работать, иначе не выжить.

Тут до слуха Хуана Гонсало долетел лёгкий стук копыт и шорох колёс экипажа. Не так-то часто проезжал кто-нибудь чужой в этих краях, и парень с интересом посмотрел на узкую ленту дороги.

По ней легко катилась двуколка. Белая лошадь бежала легко, высоко поднимая копыта. В экипаже сидели совсем незнакомые Хуану Гонсало люди — мужчина и женщина.

Низкий чёрный цилиндр, серый сюртук, изящно изогнутая трость в руках. На женщине соломенная шляпка, украшенная цветами и нежно-розовое платье, точно такого же оттенка, как и сегодняшний рассвет.

Такой экипаж предназначался для прогулок, и парню показалось странным то, что сзади, на подножке, закреплён багаж — несколько чемоданов, саквояж и полдюжины коробок. К тому же молодые мужчина и женщина путешествовали без слуг.

Двуколка докатилась до небольшой миндалевой рощицы и исчезла среди деревьев.

Парень ещё немного постоял, ожидая, когда же экипаж вновь покажется, на дороге. Но путешественники, наверное, остановились передохнуть.

«Кто же они такие? — подумал парень. — Явно не из наших краёв, ведь я знаю здесь всех. Ни у кого нет такого экипажа, к тому же… — и тут он призадумался. — Мужчина и женщина путешествуют вдвоём, без слуг, к тому же они остановились в безлюдном месте… Заметили ли они меня или нет? — тут же попытался сообразить Хуан Гонсало. — Наверное, нет, уж слишком увлечённо они беседовали. А что, если мне спуститься?»

Парень наскоро вытер кирку, мотыгу, спрятал их под куст. Затем он быстро пошёл по берегу ручья, который, причудливо извиваясь, исчезал в миндалевой роще.

«Если они где и сидят, то, конечно же, на берегу ручья. Всегда приятно расположиться у воды, слушать его шум».

Хуан Гонсало ступал бесшумно, боясь хрустнуть сухой веткой или зашуршать травой. Вскоре его взгляду открылась небольшая поляна в излучине ручья.

Распряженный белый конь мирно пасся между деревьев. На траве была расстелена скатерть, на ней высокая бутылка с вином и угощение — фрукты, тонко порезанное мясо. На низком раскладном стульчике, спиной к нему, сидел мужчина в чёрном цилиндре. Длинные полы сюртука почти касались земли.

Рядом с ним, на таком же стульчике сидела женщина. Её стройная фигура, туго затянутая в розовое платье, поразила воображение Хуана Гонсало. Но больше всего его удивили руки женщины — такие белые и нежные, что даже кожа на них казалась полупрозрачной.

— Он не хватится раньше вечера, — продолжала начатый разговор женщина, глядя на своего спутника.

— И вообще, — засмеялся тот, — искать нас будут явно не в этой стороне. Ты не боишься?

— Нет.

— Но ведь долго так продолжаться не может.

— Почему?

— Всё рано или поздно кончается.

— Только не любовь!

Мужчина нагнулся и поцеловал свою спутницу в шею.

Та шутливо оттолкнула его.

— Учти, мне не нравятся нахалы.

— Но ведь мы уже с тобой, считай, муж и жена.

— Я тебе этого никогда не обещала.

Хуан Гонсало осторожно присел на землю, а затем и прилёг. Он укрылся за кустом дикой розы так, чтобы, иметь возможность наблюдать за сидящими на поляне. Он, конечно же, знал или чувствовал, подглядывать за людьми, которые считают, что остались в одиночестве, бесчестно, но ничего не мог с собой поделать.

Ему ещё никогда не приходилось видеть подобных женщин. Да и других он видел не часто. В Санта-Риберра Хуан Гонсало выбирался не часто, а к ним в дом женщины не заглядывали. Лишь из разговоров старших братьев он слышал иногда такое, отчего замирало сердце, когда те похвалялись своими подвигами.

— Попробуй!

Вино тонкой струйкой полилось в бокал. Мужчина, осторожно держа бокал двумя пальцами за тонкую ножку, подал его своей спутнице.

Та пригубила вино и блаженно прикрыла глаза.

— Когда я его пью, мне кажется…

— Что тебе кажется, дорогая?

— Мне стыдно в этом признаться…

— Скажи.

— Мне кажется, я целую тебя…

Женщина сидела, сжимая в дрожащих руках бокал, и ждала. Её сомкнутые веки еле заметно подрагивали, губы выжидающе приоткрылись.

Мужчина медленно наклонился, придерживая одной рукой цилиндр, и поцеловал её.

Хуан Гонсало сжал кулаки и плотно зажмурил глаза. Он чувствовал, как блаженно обмирает его душа.

Когда он вновь открыл глаза, мужчина и женщина сидели, обнявшись.

— Ты не раскаиваешься в том, что произошло?

— Нет, а ты?

— Но ведь я был свободен.

— Теперь и я свободна.

— Тогда зачем тебе это?

— Что?

Мужчина взял руку своей подруги и попытался снять с её пальца перстень.

— Боже, — воскликнула женщина, — я совсем забыла об этом!

— Да, тяжело расставаться со своим прошлым, — вздохнул мужчина.

Женщина высвободила ладонь из его пальцев и стала лихорадочно срывать перстни один за другим.

— Что ты делаешь? Ведь это все его подарки, остановись!

— Нет!

Один перстень никак не хотел сниматься, и Хуану Гонсало показалось, ещё немного — и женщина в кровь раздерёт себе руку.

— Я сказал тебе это не для того, чтобы ты мучила себя.

— Нет, я должна его снять!

Мужчина вновь завладел руками женщины, сильно сжал запястья и прижал её ладони к своей груди.

— Опомнись!

Несколько перстней упало в траву.

— Я, наверное, никогда не смогу себе простить вчерашний день.

— Ты всё уже решила для себя и возврата быть не может, — мужчина стал гладить свою спутницу по волосам.

Соломенная шляпка качнулась и повисла на тесёмках. Блеснула в солнечном свете заколка, и волосы, собранные на затылке, рассыпались по плечам женщины.

— Что ты делаешь?

— То же, что и раньше.

— Я не хочу сейчас.

— Только это сможет привести тебя в чувство.

Мужчина прижал к себе женщину и поцеловал в губы.

Та рванулась, но тут же затихла. Послышался тихий плач.

«Она, наверное, убежала с любовником от мужа, — догадался Хуан Гонсало. — Вот что происходит, когда у людей больше денег, чем им нужно для жизни, больше земли, чем им требуется для того, чтобы выжить. Когда есть работа, никогда подобные глупости не придут тебе в голову».

Хуан Гонсало уже не боялся, что его заметят. Мужчина и женщина всецело были заняты собой. Они утешали друг друга, пытались образумить.

— Нет, нет… не сейчас… — шептала женщина, упираясь ладонями в грудь мужчины.

— Как хочешь.

— Ты не в обиде на меня?

— Нисколько.

— Но я до сих пор не могу поверить, что наше счастье близко.

— Оно здесь, оно с нами, мы вместе.

— Да, но и мой муж близко.

— Он не знает, где мы сейчас.

— Как я хочу поскорее уехать!

— Разве тебе плохо здесь? Посмотри, — сказал мужчина, показывая на окружавший их пейзаж, — потом ты с тоской будешь вспоминать то, что потеряла. Этот ручей, шум деревьев, голоса птиц… Даже солнце тебе покажется иным…

— Если бы не ты, — вздохнула женщина, — я бы никогда не согласилась уехать в Мексику.

— Но это единственный для нас выход, дорогая. Только там нас не сможет достать твой ревнивый муж.

— Ну что ж… — женщина поднялась.

А затем, нагнувшись, подхватила со скатерти гроздь винограда. Губами она снимала одну ягоду за другой, и капельки виноградного сока текли по её губам.

Хуан Гонсало, затаившись в кустах, чувствовал, что сходит с ума. Он понимал, что это безумие, но ему хотелось дать знать, что он находится здесь, рядом, и видит всё происходящее.

— Погоди, — мужчина нагнулся и стал собирать в траве оброненные женщиной, кольца, и перстни.

Золото сверкало в его пальцах, перстни один за другим исчезали в его кулаке.

— Я жду, — послышался томный голос женщины.

— Подожди…

Вновь звякнул перстень.

— К чёрту! — грубо выкрикнула женщина, швырнула гроздь винограда на скатерть и резко двинулась прямо на куст, за которым притаился Хуан Гонсало.

Сердце его похолодело. Он не знал, что предпринять.

— Постой! — закричал мужчина.

Но женщина упрямо шла.

Уже лишь несколько шагов отделяли её от Хуана Гонсало. И парень не выдержал. Он вскочил на ноги и бросился бежать.

Вслед ему раздался испуганный крик женщины.

— Кто здесь?!

Парень бежал, не разбирая дороги. Ветки хлестали его по лицу, а сзади слышался шум, погони.

— Стой, — кричал мужчина, — стой, чёрт тебя подери!

Ещё один отчаянный рывок, ещё несколько царапин на щеке — и тяжёлое дыхание преследователя осталось позади.

— Да это какой-то оборванец, не стоит с ним связываться.

Мужчина рассмеялся, и шум погони затих.

А парень продолжал бежать, проклиная себя за неуместное любопытство.

«Ну почему я пошёл подсматривать за ними? У меня есть работа, есть поле, камни, которые нужно собирать в кучи. Какое, мне дело до того, что она убежала от своего мужа, а её любовник слишком любит золото?»

Но тут Хуану Гонсало вновь вспомнились кисти винограда и женские губы, мягко берущие ягоды… Капли прозрачного сока, вкрадчивый голос…

Парень стоял на самом краю своего поля, глядя на белые, перепачканные в землю камни, на вскопанную почву.

— У них нет других забот, — зло бросил он, — только разврат и бесстыдство!

И пытаясь убедить себя в том, что обладает несметными богатствами, он продолжил обрабатывать землю.

Злясь на себя самого, он отчаянно таскал тяжеленные обломки, собирая их в кучи.

Вновь издалека долетел стук копыт, и юноша вскинул голову. Двуколка выезжала из миндалевой рощи.

Женщина на ходу пыталась собрать волосы и сколоть их на затылке. Мужчина помогал ей.

Испугавшись, что его заметят, Хуан Гонсало сел на землю, укрывшись за кучей камней.

Стук копыт и шорох ободьев постепенно растворялись вдали.

Всё стихло, и юноша глянул на пустынную дорогу.

— Какое мне дело до них, — зло бросил он и с остервенением принялся махать киркой.

Неумолимо приближался вечер и, собрав ещё несколько куч камней, Хуан Гонсало отправился домой. Его длинная тень скользила по траве.

«Неужели это я отбрасываю такую странную тень, — недоумевал юноша, — длинные ноги, маленькая голова, короткие руки…»

Но тут он приблизился к скале, и его тень приобрела человеческие очертания.

«А вот теперь всё нормально. Многое зависит от того, с какой стороны на себя смотреть. Но самое странное, никогда не догадаешься, как ты будешь выглядеть в следующее мгновение».

Уже издали Хуан Гонсало заприметил повозку. Его братья возвращались из селения, ведя под уздцы коня. А в повозке, на охапке соломы, лежал отец.

— А я-то думал, они в поле, — с горечью промолвил Хуан Гонсало, идя навстречу братьям. — А они вновь были в Санта-Риберре и, наверное, напились. Нет, чтобы удерживать отца, так они его ещё и подбивают на пьянство.

— Привет, Хуан Гонсало! — издали закричал средний брат Санчо и его толстые щёки затряслись от смеха. — Где, это ты пропадал, небось, опять ковырялся в земле?

— Привет, — коротко бросил Хуан Гонсало, не давая пока выхода своей злобе.

— А-а, а вот и мой младший братишка, — широко раскинул руки старший брат Мануэль. — Ты зря на него сердишься, Санчо, нужно же кому-то работать в поле. Лучше поблагодари его.

— Спасибо! — в издевательски низком поклоне склонился Санчо. — Не знаю, что бы мы без тебя делали.

— Что с отцом? — юноша подошёл к повозке и посмотрел на спящего сеньора Ортего.

— Спит, — недовольно бросил Санчо.

— Вы, наверное, опять пили вместе с ним?

— Он пил сам по себе, мы сами по себе. У нас свои деньги, а у него свои.

— Откуда у вас деньги на выпивку?

Тут Санчо замялся и посмотрел на Мануэля, чтобы тот, как старший, объяснил младшему брату, откуда у них появились деньги на выпивку.

— Мы кое-что продали.

— Что?! — выкрикнул Хуан Гонсало.

— А это не твоё дело.

— Всего лишь полмешка зерна, — сплюнул себе под ноги Санчо.

Сеньор Ортего что-то пробормотал и заворочался на соломе.

— Отец! — воскликнул Хуан Гонсало.

Сеньор Ортего открыл глаза и улыбнулся:

— А, это ты, Гонсало?

Затем он сел и осмотрелся.

— Что, мы едем, в Санта-Риберру?

— Нет, мы оттуда возвращаемся, отец, — немного заискивающе ответил Санчо.

— Что мы там делали?

— Немного веселились.

— А-а, теперь вспомнил.

Сеньор Ортего спустил ноги на землю, встал и потянулся.

— Ну вот, мы почти что дома.

— Отец… — с горечью сказал Хуан Гонсало.

— Не надо сердиться на меня, сын.

— Я не сержусь, отец.

— А я вижу, сердишься. И правильно делаешь, негоже мужчине напиваться, когда в доме полно работы. Но и ты должен понять меня.

— Но почему они пьяны? — спросил юноша.

— Они непутёвые, — махнул рукой отец, — вся моя надежда только на тебя.

— Конечно, он у нас любимчик, — недовольно буркнул Санчо.

Мануэль поддержал его:

— Да, Хуан Гонсало, всё лучшее всегда доставалось тебе.

— Не ссорьтесь, дети, — попробовал помирить их сеньор Ортего, — идёмте лучше в дом.

Вновь заскрипели колёса повозки, вновь мужчины двинулись по дороге.

— Ты работал в поле? — виновато спросил сеньор Ортего.

— Да, отец, я хочу очистить от камней ещё одно поле, у самого ручья. Там хорошая земля и пару лет мы сможем получать неплохой урожай.

— Я тоже когда-то мечтал возделать эту землю, — отец наморщил лоб, — но потом… — он замялся, — всё как-то руки не доходили.

Мануэль и Санчо немного поотстали, чтобы ни отец, ни младший брат не слышали их разговора.

— Ты знаешь, — говорил Санчо, — мне не нравится, как отец ублажает, Хуана Гонсало.

— А что тут странного, ведь он младший сын.

— Да, но ты подумай, Мануэль, ведь старику может стукнуть в голову всё оставить младшему брату, а мы останемся с тобой ни с чем.

— Ничего, — засмеялся Мануэль, — я найду способ заставить его поделиться с нами. Что бы ты предпочёл, Санчо, кусок земли, на которой нужно вкалывать или кошелёк с деньгами?

— Конечно же, кошелёк, — рассмеялся Санчо.

— Ну, так вот, мы и скажем нашему брату: можешь забирать землю себе, а нам заплатишь деньгами.

— Да, мы с тобой заживём как помещики. Он будет обрабатывать нашу землю, а мы — получать за неё деньги.

— Говори потише, а то чего доброго услышит… А всё-таки зря мы с тобой сегодня так много выпили.

— Да я же тебе с самого начала говорил, пошли к девочкам.

А отец и младший брат в это время говорили о видах на будущее.

— Я думаю, если нам удастся выгодно продать урожай, — убеждал отца Хуан Гонсало, — то мы сможем купить хорошие семена, и на следующий год урожай будет ещё лучше.

— С каких это пор земледельцы покупают семена? — недоумевал сеньор Ортего, привыкший жить по старинке. — Всегда сеяли своими.

— Да, но это лучшие сорта. Я говорил с нашими соседями и понял, так можно добиться большой выгоды.

— Я уже ничего в этом не понимаю, — махнул рукой сеньор Ортего. — Ты прости меня, сын, что я так говорю, но меня больше интересует кружка вина, чем все эти разговоры об урожае. Всегда надеешься на лучшее, а получается как нельзя хуже. Я уже не верю в счастье.

— Нужно же на что-то надеяться, отец, верить, что завтра станет лучше, чем сегодня!

— Нет, это не по мне, я свою жизнь прожил.

— Вы ещё способны на многое, отец.

— Нет, теперь вся надежда на тебя.

Старшие братья даже не стали распрягать коня и тут же отправились в дом.

— Вот видишь, какие они, — развёл руками сеньор Ортего, — им бесполезно о чём-нибудь говорить, напоминать, так что выпрягай коня и не забудь напоить его.

Отец Хуана Гонсало, Хуан Мануэль, тяжело ступая, поднялся на крыльцо и вошёл в дом.

Единственный во всех владениях сеньора Ортего конь не отличался ни строптивостью, ни здоровьем. Он спокойно дал поставить себя в стойло и жадно стал пить воду. А затем набросился на овёс, насыпанный ему щедрой рукой Хуана Гонсало.

Рядом с конём стоял ослик, который по негласной договорённости между братьями считался собственностью Хуана Гонсало. Никто больше не имел права ездить на нём верхом.

— Ну что, Ико, — обратился юноша к ослику, заглядывая ему в большой, немного грустный глаз, — ты скучал без меня? Извини, я не мог взять тебя сегодня с собой. Ехать мне было недалеко… — парню показалось, что ослик согласно кивает головой. — Ну, вот и молодец, сегодня ты отдохнул, а завтра мы, возможно, отправимся куда-нибудь вместе. Давай сделаем так: я буду выкапывать камни, а ты будешь отвозить их к ручью. Идёт?

Но ослик словно застыл, лишь косил на хозяина своим большим карим глазом.

— Тебе, наверное, завидно, что в твоей кормушке нет овса, а только трава. Но ты должен понимать, что и работать тебе сегодня не довелось. В другой раз получишь лучшее угощение.

Хуан Гонсало вынул из своей сумки кусок недоеденной лепёшки и протянул ослу.

Тот слизнул шершавым языком хлеб и тут же проглотил его.

— Нравится?

Ослик закивал.

— А больше я тебе не дам, у меня нет. Вот завтра, когда ты поработаешь, угощение будет на славу.

Вернувшись домой, юноша застал отца и братьев за столом. И вновь те пили, правда, на этот раз вино, а не ром, как в Санта-Риберре. И никто из них даже не подумал позаботиться об ужине.

— Вот вы ничего не знаете, — гордо ударяя себя в грудь, воскликнул сеньор Ортего.

— Ну, конечно, — передразнивая отца, отвечал Санчо, — мы ничего не знаем, а вот вы всё знаете.

Отец, даже не расслышав подвоха в словах сына, ещё раз ударил себя кулаком в грудь.

— Вы только и знаете, что пить, а сами даже не удосужитесь кое-что узнать.

— И какую же новость вы собрались нам сообщить? — осведомился Мануэль, наливая себе вина.

— А то, что наконец-то закончилась судебная тяжба, и у нас появился новый помещик.

— Да разве это новость?! — выкрикнул Санчо, вырывая бутылку из рук брата.

Сеньор Ортего прикрикнул на сыновей:

— Ну, кто же тогда наш новый помещик?

Старшие братья переглянулись. Хуан Гонсало тоже не знал, что ответить.

— Ну вот, значит, не знаете.

— А какая разница, — сказал юноша, — ведь это ничего не изменит.

— Это ещё как сказать, — улыбнулся сеньор Ортего, — помещики бывают хорошие и бывают злые, бывают справедливые, а бывают…

Но тут Санчо не к месту вставил:

— … а бывают и пьяницы.

— Да, — отец строго посмотрел на сына, — бывают и пьяницы.

— Так кто наш новый помещик?

— Дон Родриго де Суэро… — многозначительно произнёс сеньор Ортего и поглядел на сыновей.

Хуан Гонсало смутно представлял себе, кто это такой.

— А где он живёт?

— Это, сынок, за рекой. Он приходится кузеном нашему покойному дону Раулю. Упокой господь его душу, — и сеньор Ортего выпил вина.

— Так значит, он сам не сможет заниматься делами в наших местах? — спросил юноша.

— Скорее всего, да. И поговаривают, он ждёт управляющего. А управляющие — сволочи. Ведь они половину утаивают от своих сеньоров, а поэтому стараются содрать с арендаторов по три шкуры.

— Но ведь мы же не арендаторы.

Сеньор Ортего замялся.

— Конечно же, наша земля принадлежит нам, но, к сожалению, у нас нет на неё бумаг.

— Отец, все же знают, эта земля принадлежит нам.

— Я не хочу думать о чём-нибудь плохом, но в Санта-Риберре поговаривают, что новый помещик хочет провести инвентаризацию земель.

— Да не думайте вы о плохом, отец, — расчувствовавшись от выпитого, пролепетал Санчо, и положил на стол два своих огромных кулака, — если что, то мы ему покажем.

— Молчи, — бросил сеньор Ортего, — дело довольно серьёзное, но я не хочу думать о плохом.

— Да, и я что-то такое слышал, — вмешался в разговор Мануэль, который обычно был молчаливым, — вроде бы, дон Родриго приезжает завтра в Санта-Риберру.

— Да, — сеньор Ортего подлил себе вина, — он распорядился, чтобы все мы собрались завтра на центральной площади селения, чтобы познакомиться с новым помещиком.

— Я пойду с тобой, отец, — попросил Хуан Гонсало.

— Нет, ты лучше оставайся в поле, со всем разберусь я.

— Но, может быть, потребуется моя помощь? — не унимался юноша.

— Чем ты сможешь мне помочь?

— Но, может, тогда старшие братья?

Мануэль и Санчо рассмеялись.

— Вот от нас и в самом деле может быть польза. Конечно же, мы не такие хлюпики, как ты.

— Нет, я пойду один, — твёрдо произнёс сеньор Ортего и взял со стола бутылку. — Больше пить никто не будет.

Он отнёс вино в кладовку и вернулся к столу.

Хуан Гонсало поставил перед отцом нехитрый ужин и сел с ним рядом.

— Эй, а почему ты нам ничего не приготовил, — возмутился Санчо, — ведь мы твои старшие братья, и ты должен о нас заботиться.

— Вы пьянчужки.

— Может быть, — зло бросил Санчо, — но тогда ты должен то же самое сказать и отцу.

Сеньор Ортего напрягся.

— Прекратите, дети, не нужно ссориться!

— Нет, — процедил сквозь зубы Мануэль, — это не мы начинаем ссору, а Хуан Гонсало. Ведь мы, отец, вместе с тобой были в Санта-Риберре.

— Мы пили вместе с тобой, — напомнил Санчо, — и почему это, отец, вы ему всё позволяете? Ему можно оскорблять нас, а самому оставаться безнаказанным?

— Он сегодня работал, а вы бездельничали.

— Ещё не известно, от кого из нас больше пользы.

— Я ещё раз прошу, не ссорьтесь.

— Ладно, — недовольно проворчал Санчо, — не будем. Но только если я услышу ещё одно слово от Хуана Гонсало, ему не поздоровится.

— Помирись с братом, — попросил сеньор Ортего.

Отказать отцу юноша не мог.

— Простите меня, братья, если я сказал что-то лишнее.

— Ну вот, так бы и давно.

Злой блеск не исчезал из глаз Санчо и Мануэля. Они готовы были наброситься с кулаками на Хуана Гонсало и только присутствие отца удерживало их от этого.

— Всё решено, завтра я один иду в Санта-Риберру, а теперь спать.

И Хуан Мануэль Ортего лёг на топчан у растопленного камина.

Санчо подошёл к младшему брату и прошептал ему на ухо:

— Завтра мы тебе покажем, берегись!

— Только не вздумай жаловаться отцу, — напомнил Мануэль.

— Была бы моя воля… — начал Хуан Гонсало.

— Вот в том-то и дело, что твоей воли над нами нет, — Санчо схватил своего младшего брата за плечо и пристально посмотрел ему в глаза. — Не вздумай ссориться с нами, а тем более, жаловаться отцу на нас.

— Я как-нибудь сам во всём разберусь, брат, — юноша перехватил руку Санчо и сбросил её со своего плеча, — будь осторожнее, Санчо.

Сеньор Ортего уже спал.

Спиртное сморило его.

Приезд дона Родриго де Суэро был назначен на полдень. Но сеньор Ортего выбрался в селение с самого утра. Конечно же, он оказался в таверне. А чтобы скоротать время, он подсел к своему старому приятелю Сальвадору. Вместе они решились осилить бутылку рома.

— Вот не люблю я вина, — сетовал старый Сальвадор, отпивая крепкую жидкость из небольшой рюмки, — от него только сырость в животе и никакого удовольствия. А ром согревает. Вот когда я плавал на корабле, мы никогда не брали, с собой вина больше, чем пару бочонков. Лучше запастись ромом, он и места меньше занимает. А если замёрзнешь, то всегда согреешься.

— Да, ром — это великое изобретение, — сеньор Ортего тоже прикладывался к рюмке, — правда, одно плохо — вином нельзя так напиться, как этой дрянью.

— От одной бутылки нам ничего не будет, — тут же спешил успокоить приятеля Сальвадор.

— Да, бутылку на двоих мы можем выпить, не опасаясь.

И мужчины выпили, заверив друг друга в вечной дружбе.

— Может, еще заказать? — предложил сеньор Ортего, когда бутылка опустела.

— Нет, вот приедет дон Родриго, узнаем, что ему от нас нужно, а тогда и выпьем, — сказал более рассудительный Сальвадор и подпёр голову руками, потому что с трудом удерживал её на весу.

Его седые волосы были спутаны как паутина, и сквозь жидкую седину светилась блестящая кожа. Глубокие морщины бороздили лицо ещё не такого уж старого мужчины. Обычно хитро поблёскивающие глаза слегка помутнели от выпитого.

Сеньор Ортего, хоть и был старше Сальвадора, выглядел куда моложе. Его волосы ещё не тронула седина, а лицо было гладким. Лишь только две глубокие морщины пролегли от переносицы, через весь лоб.

— Ты, наверное, всегда сидишь такой суровый, Хуан Мануэль, — сказала Сальвадор, — поэтому у тебя и морщины идут сверху вниз. Ты никогда не улыбаешься.

— А вот зато у тебя, Сальвадор, улыбка не сходит с лица, поэтому ты весь и сморщился, как печёное яблоко.

— Лучше быть весёлым, — заулыбался Сальвадор, — и мне плевать, что все называют меня стариком. Я-то знаю, что я моложе тебя.

— Не так уж мы с тобой и молоды, — признался сеньор Ортего.

— Ты как хочешь, а я молодой, — Сальвадор поднялся со своего места, широко развёл руки в стороны и громко запел.

Сеньор Ортего слушал его, роняя обильные пьяные слёзы. Песня была не очень замысловатой, да и Сальвадор не помнил всех слов, поэтому он беспрестанно повторял один куплет, смысл которого сводился к следующему:

Муж вот уже три дня как лежит в могиле…

А жена успела убежать вместе с любовником…

Прихватив все его деньги…

Понятно, что так растрогало Хуана Ортего в этой песне, ведь он сам ещё не умер, да и жены у него уже десять лет как не было, но он всё равно плакал.

Наконец, Сальвадор смилостивился над своим другом и смолк.

— Тебе нравится эта песня?

— Очень.

— Может спеть ещё?

— Нет, не надо.

— Да, я сам иногда плачу, когда вспоминаю её…

— Кого?

— Песню, конечно. Потому что моя жена… — и тут Сальвадор сам расплакался.

— Тебе не кажется, что мы напились? — сделал довольно трезвое заключение сеньор Ортего.

— Да, Хуан Мануэль, мы напились.

— Ну и чёрт с ним, такая наша жизнь. Но больше рома мы не будем заказывать до приезда дона Родриго. Вот когда поговорим с ним, тогда выпьем ещё.

Мужчины скрепили обещание рукопожатием, и стали ждать.

Вскоре за окном таверны послышался шум. Застучали колёса, и посетители потянулись к выходу.

Вся площадь была запружена народом. Возле фонтана уже стоял экипаж дона Родриго де Суэро.

— А он ничего, — признался сеньор Ортего, разглядывая нового помещика.

Тот стоял уже в полный рост. Густая седая шевелюра трепетала на ветру. Зато в аккуратно подстриженной бороде и в ухоженных усах нельзя было отыскать ни единого седого волоска. Правда, красный нос выдавал в помещике такого же пьяницу, как и сам сеньор Ортего и его друг Сальвадор. Может, поэтому с самого начала сеньор Ортего проникся к нему уважением.

Правда, вскоре всем собравшимся на площади, пришлось разочароваться.

Поприветствовав собравшихся, отпустив пару дежурных любезностей, дон Родриго тут же перешёл к делу.

— Я ознакомился с инвентарными книгами имения моего кузена, а теперь моего имения, и понял, что дела находятся в страшном беспорядке.

Дон Родриго говорил довольно возбуждённо, но его взгляд оставался равнодушным.

— К чему он клонит? — прошептал Сальвадор.

— Сейчас посмотрим.

— Итак, — подытожил дон Родриго, — каждый, кто возделывает землю в пределах моих владений, должен в двухдневный срок или подтвердить своё право на владение землёй каким-нибудь документом, или выплатить мне аренду за три последних года.

Тут же из толпы послышались злые выкрики:

— Эта земля наша!

— Мы всегда владели ею!

— Так нельзя!

Дон Родриго обвёл взглядом собравшихся и попытался улыбнуться в свои густые усы.

— Ну, вот и отлично. Если земля ваша, то я не сомневаюсь, найдутся и документы, подтверждающие это.

— Но это было так давно… документы сгорели… мы можем представить свидетелей…

Дон Родриго тут же перехватил инициативу.

— Свидетелей чего? Если вы мне представите живых свидетелей того, как король даровал эту землю вам четыреста лет тому назад, я соглашусь.

— Это несправедливо! Никакой аренды вы от нас не получите!

Дон Родриго воздел руку:

— Я сказал вполне определённо: или документы, или аренда. И не забудьте подтвердить право владения на постройки на этой земле.

Крестьяне, небогатые дворяне, арендаторы поняли, что вопрос поставлен очень серьёзно. Практически никто из них не мог подтвердить своё право на владение землёй, и получалось, что в один день многие из жителей Санта-Риберры превращались в бесправных арендаторов на своей же земле. К тому же, лишённых права собственности на свои же дома.

— Да кто он такой! — закричал Сальвадор, размахивая над головой палкой. — По какому праву он хочет завладеть нашей землёй?!

— По праву закона. Я владею своей землёй, свои права я могу доказать, — закричал дон Родриго, — а вот самозванцам не поздоровится.

— Это кто самозванец?! — не выдержав, закричал сеньор Ортего и его пальцы сами сжались в кулаки.

Со всех сторон послышалось:

— Прочь его!

— Гоните прочь!

И кто-то первым бросил камень в экипаж сеньора де Суэро.

— Кто посмел?! — закричал дон Родриго.

И тут же ещё несколько камней полетело в экипаж.

— Плебеи! Сволочи! — закричал помещик, но уже десятки рук тянулись к экипажу. — Гони! — закричал дон Родриго, толкая в спину кучера.

Тот взмахнул кнутом, но экипаж не сдвинулся. Коней крепко держали под уздцы.

— А ну-ка, давайте его сюда, — кричал Сальвадор, расталкивая толпу, — я с ним сейчас расправлюсь.

Дон Родриго понял, что его дела плохи и выхватил револьвер. Он трижды выстрелил в воздух, прежде чем его лошадей отпустили.

Потом он направил ствол на толпу и выстрелил поверх голов. Лошади понесли экипаж, а перепуганные люди бросились врассыпную.

Сеньор Ортего и так еле держался на ногах, а под натиском толпы не устоял вовсе. Он упал на землю возле самой таверны.

Люди, не разбирая дороги, бежали, пытаясь укрыться. Под натиском толпы рухнул столб, поддерживавший штабель бочек, наполненных водой. Хозяин таверны, накануне поставил их разбухать. Бочки с грохотом покатились на улицу.

Толпа отпрянула, оставляя на земле беспомощного сеньора Ортего.

Сальвадор бросился к нему, но не успел подбежать — огромная бочка уже придавила его друга.

— Скорее! На помощь! — запричитал Сальвадор.

Мужчины откатили бочку.

Хуан Мануэль Ортего был ещё жив. Он тяжело хрипел и пытался что-то сказать. Затем поняв, что его не слышат, поманил к себе пальцем Сальвадора.

Тот опустился рядом с другом на колени.

— Отвези меня к сыновьям, — попросил сеньор Ортего, — отвези, Сальвадор.

— Сейчас, сейчас, — засуетился Сальвадор.

Тут же отыскалась повозка, раненого сеньора Ортего положили на неё, и Сальвадор, держа коня под уздцы, покинул Санта-Риберру.

ГЛАВА 2

В жизни каждого человека бывает множество тягостных моментов, о которых потом не хочется вспоминать. Но эти воспоминания всё-таки приходят и приходят, бередят душу, и помимо воли человек возвращается в те мгновения, когда кто-то нуждался в его помощи, а он не знал об этом. Вновь и вновь приходится переживать одно и то же.

«Вот, если бы я был рядом…» — Сколько раз люди повторяли себе эту фразу, сколько ещё будут повторять.

Но никогда не знаешь, когда случится несчастье, когда нужно оказаться бок обок с родным человеком. Никогда не знаешь, когда потребуется твоя помощь. И больше всего терзает душу сознание собственной беспомощности, ведь беда приходит нежданно-негаданно, и потом, по прошествии дней, недель, лет, кажется, что её так легко было избежать. Всего один шаг — и несчастье прошелестело бы мимо, быть может, задев кого-то другого, а быть может, сойдя, как вода в песок.

Скольким людям пришлось себя укорять, что они занимались чем-то незначительным и, может быть, даже глупым, когда с их близкими случалась беда. Такие дни вспоминаются в мельчайших подробностях на протяжении всей оставшейся жизни. Можно припомнить всё, вплоть до дрожания травы под порывами ветра, до оттенков восхода и красок заката солнца.

Но ещё никому эти мысли не приносили облегчения. Они — непомерный груз, который каждый из нас должен нести в своей жизни. Никому ещё не удавалось избежать подобных мыслей, ведь в мире нет счастливых людей, есть только более или менее несчастные.

Хуан Гонсало, распрощавшись с отцом, направлявшимся в Санта-Риберру, пошёл в хлев. Братья, как он понял, не собирались заниматься работами в поле.

Ослик уже поджидал своего хозяина и весело закивал головой, завидев Хуана Гонсало. Тот потрепал животное по холке и скормил своему любимцу корочку хлеба. Ослик захрустел сухарем и всем своим видом выразил готовность приступить к работе.

На этот раз Хуан Гонсало прихватил с собой борону, перевернул её зубьями вверх и впряг ослика.

Вдвоём они отправились к далёкому полю за холмом. Ничего в душе юноши не предвещало беды. Он был весел и в мечтах представлял себе поле, свободное от камней.

— Ну что, Ико, — спрашивал он своего ослика так, словно тот мог ему ответить, — поработаем сегодня?

Глухо стучали копыта животного по каменистой тропинке. Ико ступал ровно, ему было безразлично, под гору или в гору идёт дорога. Всё так же размеренно и неторопливо постукивали его копыта, борона волочилась следом, оставляя на земле ровные полосы царапин.

— Ты знаешь, — продолжал Хуан Гонсало, — у нас впереди тяжёлый день. Тебе предстоит вывезти столько камней, сколько ты не вывозил за всю свою жизнь. Они очень тяжёлые.

Ему стало жаль маленького ослика Ико. Ведь тому и так перепадало: то он поднимал воду из колодца для того, чтобы напоить овец, то на нём возили зерно к мельнице, то ездили верхом в Санта-Риберру. Ослик сносил всё безропотно и только иногда артачился. В таких случаях на него ничего не действовало — ни крики, ни ругательства, ни угрозы. Даже мягкосердечный Хуан Гонсало иногда не выдерживал и давал своему любимцу несколько оплеух.

— Только не упрямься, — приговаривал юноша, — и тогда всё будет хорошо.

Вскоре они забрались на вершину холма, и Ико остановился. Но Хуану Гонсало не хотелось думать, что ослик вновь заупрямился, и он стал рассказывать о том, каким будет будущее поле.

— Если мы сможем обработать его в этом сезоне, то непременно посеем овёс и у тебя, Ико, будет, что есть. Ты вдоволь получишь сытного овса и забудешь, что такое сухое невкусное сено.

Юноша наклонился и взглянул в глаза ослику, приблизив своё лицо к его морде.

— У тебя умный взгляд, ты многое понимаешь, хотя и не умеешь говорить. Что бы ты мне сказал, если бы обрёл дар речи? Да, я знаю, ты пожаловался бы на свою судьбу, но поверь, и моя не легче, и я работаю с рассвета до заката, и в моей жизни тоже не предвидится улучшения. Она пройдёт так же размеренно, как и у моего деда, как и у моего отца. И скорее всего, мне никогда не придётся увидеть дальние края, мы никогда не попадём с тобой туда, за горизонт, — и Хуан Гонсало указал рукой на синеющий океан. — А там, мой милый, лежат другие страны. Но и в них жизнь не легка. Думаешь, я тебя обманываю?

Юноша слегка потянул поводья, но Ико словно врос в землю и не сдвинулся ни на шаг.

— Мне доводилось говорить с людьми, вернувшимися из чужих краёв. Они говорят, нет жизни лучше, чем в родном селении и дураки те, кто ищет счастья за морем. Ведь мы с тобой не такие. Ну, пошли!

На удивление, Ико безропотно сдвинулся с места, и борона вновь загрохотала, подскакивая на небольших камнях.

— Осторожнее, не спеши так, — Хуан Гонсало еле поспевал за ослом.

Его манило, притягивало к себе чёрное пятно свежевскопанной земли и вымытая дождём куча белых камней.

— Стой! — закричал юноша, и ослик покорно остановился.

Камни один за другим ложились между зубьями бороны. Вновь заболели руки, натруженные ещё вчера, заломило спину.

— Э, нет, — сказал сам себе юноша, — не нужно прислушиваться к боли, ты ещё слишком молод для этого. Работай, и всё пройдёт. Не слишком ли много я положил камней? — забеспокоился Хуан Гонсало.

Но Ико, не дожидаясь приказаний, сам потянул борону в сторону ручья.

— Ого, да ты всё понимаешь, тебя даже не нужно подгонять.

И тут юноше вспомнилось, как он ещё маленьким мальчиком любил бросать камни в воду. Он подвёл осла к самому берегу ручья и стал сбрасывать камни с крутого берега. Глухо камни ударялись в каменистое ложе ручья, мириады брызг разлетались в разные стороны.

Это показалось юноше настолько забавным, что он даже рассмеялся.

— Так мы с тобой построим огромную плотину, и у нас будет своё озеро, а в нём рыба.

Хуан Гонсало постоял на берегу, глядя, как бурный поток извивается между только что сброшенных камней. Обломки скал тут же побелели в воде.

— Давай за следующей кучей, — почти по-дружески предложил юноша ослу, и они вновь отправились к черневшему прямоугольнику поля.

Хуану Гонсало казалось, сколько он ни берёт камней, сколько ни перевозит их Ико, камней от этого меньше не становится.

Однако Хуан Гонсало с удовольствием вдыхал запах свежей земли. Она издавала ни с чем несравнимый аромат, и юноша то и дело блаженно прикрывал глаза, а затем нагибался и разминал в руках жирную землю.

«Первые два года её можно даже не удобрять».

И тут ветер донёс еле различимый запах миндаля. Юноша даже распрямил затёкшую спину и посмотрел на рощу.

Ему вспомнилось вчерашнее видение: женщина в лёгком прекрасном платье, двуколка, запряжённая чудесным конём… Но почему-то парень абсолютно не смог вспомнить лица мужчины. Ему казалось, что это он сам сидел рядом с той женщиной, пришедшей из совершенно иного мира чем тот, в котором существовали он, Ико, его братья, отец… Он не представлял себе, чем могут жить люди, одетые в такие одежды. Ведь в них неудобно пахать, сеять, заниматься хозяйством. Он чувствовал ненависть к этой женщине, но в то же время ощущал и сладость, смягчавшую сердце.

«Они ничего не делают, лишь только живут за наш счёт, — сетовал юноша. — Но, почему же, я не могу ненавидеть их всем сердцем? Почему жалость всё же поднимается из глубины души, почему?»

И он не находил ответа.

Вновь вспомнился испуг на лице женщины, когда она заметила Хуана Гонсало, прячущегося в кустах.

— Нет, такая жизнь не про тебя, — наконец-то махнул рукой парень и вновь стал складывать камни.

Но горьковатый запах миндаля давал о себе, знать, располагал к раздумью, а не к работе. Всё тяжелее и тяжелее делались камни, всё медленнее и медленнее складывал их Хуан Гонсало на перевёрнутую борону.

«Стоит отдохнуть», — наконец-то решил он, сбрасывая последний обломок в ручей.

На поле оставалось лежать пять куч камней.

Парень распряг осла и пустил его пастись. А сам уселся прямо на траву и разложил на полотне свой незатейливый обед.

Он жевал чёрствую лепёшку, запивал её лёгким вином и пытался уверить себя в том, что жизнь прекрасна.

«Во всём можно отыскать свою прелесть, — убеждал себя Хуан Гонсало. — Пусть мне сейчас тяжело, но потом будет легче пахать эту землю, большими станут урожаи, больше денег появится в нашем доме».

При мысли о деньгах он расстроился.

«Всё равно братья или выкрадут их или выпросят и пропьют. Ну почему они такие непутёвые? Почему бог обделил их желанием работать? Ведь наша семья не хуже остальных, а живём мы во сто крат горше. У меня нет даже приличного костюма, чтобы пойти в храм и поэтому я обычно прихожу последним, становлюсь в самых дверях так, чтобы меня никто не видел, кроме священника».

Хуану Гонсало стало обидно за себя. В его возрасте многие парни из Санта-Риберры уже гуляли с девушками, знали вкус первых поцелуев. А ему ещё даже не доводилось потанцевать с какой-нибудь местной красавицей. Работа в поле отнимала всё время, и не хотелось походить на своих братьев, способных целые дни напролёт предаваться безделью.

Из-за голубоватого мыса показался чёрный дым и послышался далёкий гул. Медленно, словно нехотя, выплыл большой пассажирский пароход. Дым из трёх труб стлался над самой водой, уносимый ветром. На палубе можно было различить даже отдельные фигурки людей. Чёрные точки иллюминаторов, словно зрачки глаз, смотрели на Хуана Гонсало.

Он прислушался. Ветер доносил до него обрывки музыки. На верхней палубе расположился оркестр. Кроме пяти музыкантов отсюда, с берега, можно было рассмотреть даже чёрный рояль. Редкие пары кружились в медленном танце.

И юноше захотелось хоть на одно мгновение оказаться там, на палубе, прикоснуться к белоснежным поручням, посмотреть вблизи на богато одетых дам и господ.

Природа даровала Хуану Гонсало великолепное зрение, и он с большого расстояния сумел рассмотреть одиноко стоящую у самых поручней девушку. Ветер развевал её волосы, приподнимал подол лёгкого платья, и девушка придерживала его рукой.

«Ну почему никто не догадается подойти к ней и пригласить на танец? Ведь она явно ждёт этого. Вот, если бы я оказался сейчас там! Я бы приблизился к ней, поклонился и произнёс: вы бы не хотели потанцевать со мной? Хотя, разве стала бы она обращать внимание на такого оборванца и неотёсанного деревенского чурбана, как я? Она скривила бы презрительно губы и отказалась. Хотя, почему бы она отказалась? Ведь танец ни к чему не обязывает… То-то округлились бы глаза у всех этих сеньоров, когда бы я прошёлся с ней в танце!»

Но Хуан Гонсало тут же поймал себя на том, что не умеет танцевать.

«Нет, я не стал бы приглашать её, — тут же нашёлся юноша, — я подошёл бы к ней, стал рядом так, словно не обращаю на неё внимания. Мы стояли бы рядом очень долго, пока она, наконец, не заметила бы меня. Тогда бы я спросил: «Почему вы на меня так смотрите?» — «Потому что вы оборванец…»

Представив себе такую картину, Хуан Гонсало рассмеялся.

— Нечего тебе делать на палубе. Туда не пускают пассажиров третьего класса. Они сидят в трюмах, экономя буквально на всём.

Пароход медленно плыл, подходя к мысу. За ним тянулся чёрный дымный шлейф.

— Камни, земля, камни, земля… — проговорил юноша, — вот мой удел. Я и не жалею об этом.

Он торопливо сложил свой обед, сунул полотно в самодельную кожаную сумку и свистнул.

Ико, на мгновение поднял голову, но потом хитрый осёл сделал вид, что это его абсолютно не касается.

— Эй, лентяй! — прикрикнул Хуан Гонсало.

Ико даже не вздрогнул.

— А ну-ка, иди сюда!

На всякий случай Ико отошёл ещё дальше.

— Ничего у тебя не получится, всё равно догоню, — юноша сжал в руке хворостину и направился к животному.

Ико лениво отгонял хвостом мух и торопился набить травой пасть. Хомут лёг ему на шею, и юноша туго скрутил его внизу сыромятным ремнём.

— Пошли, пошли, не отлынивай, нас ещё ждут великие дела, мы построим большую плотину.

Ещё одна куча камней оказалась в ручье. Теперь вода уже не огибала их, а переливалась через верх, как в настоящей плотине.

Ещё одна куча — и образовалась небольшая заводь.

Хуан Гонсало любовался сверху на то, как стремительно проносятся в прозрачной воде стаи мелких рыбёшек.

— Вот так, Ико, видишь, мечты сбываются, скоро у нас будет своё озеро, а в нём своя рыба. Хотя, что это я, разве можно соблазнить тебя рыбой, тебе подавай овёс или сочную траву. Ты мне нравишься, никогда не устаёшь, никогда не жалуешься, а главное — ты всегда предан мне, пусть иногда и показываешь свой нрав. Тащи, тащи, уже совсем немного осталось, ведь тебе легче, чем мне. Назад ты идёшь порожним, да и камни тебе не надо поднимать. Смотри, как мало их осталось.

И впрямь сердце Хуана Гонсало радовалось, и впрямь теперь его поле напоминало что-то определённое. И он, в предчувствии близкого конца работы, поторопил ослика.

— Тяни, и ты сможешь отдыхать.

Какое-то время юноша постоял на берегу с занесённым последним камнем над головой, а затем нехотя швырнул его в ручей. Сноп брызг сверкнул на солнце, озарившись радугой, мгновенно возникшей и тут же потухшей.

— Вот увидишь, как обрадуется отец, когда я приведу его сюда. Он как-то рассказывал мне, что в молодости хотел возделать эту землю, но так и не сумел, всегда что-то мешало.

Вдалеке послышались голоса. Хуан Гонсало обернулся и увидел на вершине холма своих братьев. Те стояли, обнявшись, и показывали на него пальцами. Было в их жестах что-то обидное и насмешливое.

Но юноше не хотелось верить в то, что братья издеваются над ним.

«Может, они так приветствуют меня?» — и он на всякий случай помахал им рукой.

— Как ты думаешь, — обратился он к Ико, — Мануэль и Санчо пришли помочь мне? Ну да, конечно же, ты молчишь. Да и что тут ответить, они не любят работать. Ну, тогда они, возможно, пришли поговорить со мной, думают, я смогу их немного развлечь. Что ж, и это не так уж плохо.

Мануэль и Санчо медленно спускались по крутому склону холма. Они не очень-то уверенно переставляли ноги, ведь успели накануне выпить и теперь решили посмотреть, чем же так усердно уже который день занимается Хуан Гонсало.

— Ты смотри, — восклицал Хуан Мануэль, — он хочет обработать новое поле, как будто ему и старых недостаточно.

Санчо не уставал удивляться.

— Ну и дурак же наш младший брат! По мне, чем меньше земли, тем легче жить. Всё равно толку от неё никакого, только работай и работай. А при хорошей голове деньги раздобыть не сложно.

— Не при хорошей голове, — усмехнулся Мануэль, — а при сильном теле. Как мы с тобой на прошлой неделе, неплохо заработали, а?

— Да куда уж лучше! — рассмеялся Санчо, — вдовушка готова была кормить тебя и поить сколько душе угодно.

— Ради меня, — не унимался Мануэль, — она готова была поить и кормить даже тебя.

Чем ближе старшие братья Ортего подходили к Хуану Гонсало, тем большим становилось их негодование.

— Нет, ты только посмотри на нашего братца, он считает себя умнее нас! — воскликнул Санчо, недовольно хмыкнув.

— Конечно, он нас считает бездельниками и лентяями.

— Да-да, именно бездельниками. Он думает, если с самого утра работает в поле, то лучше нас. Эй, — крикнул Санчо, — хватит тебе работать!

Но Мануэль тут же подмигнул своему брату и шёпотом сказал:

— Давай немного позлим его, ты же знаешь, долго сдерживать раздражение Хуан Гонсало не умеет, — и оба брата заулыбались, уже идя по свежевскопанной земле.

Хуан Гонсало всматривался в лица старших братьев, пытаясь понять, что же им нужно.

Мануэль наклонился, растёр ком земли в пальцах и небрежно заметил:

— На этой земле ничего не будет расти.

— А, тебе-то, откуда знать?! — тут же обиделся юноша, — ведь ты не так уж часто бываешь в поле.

Санчо отряхнул руки и вплотную подошёл к Хуану Гонсало.

— Да, братец, поговаривают, у тебя есть в жизни большая цель.

— Ой, такая большая, — засмеялся Мануэль, — что не влезает в дверь нашего дома, и поэтому Хуану Гонсало приходится оставлять её здесь, за холмами. Ну-ка, братец, может поделишься своей огромной целью, может, мы тогда изменим свой образ жизни.

Мануэль и Санчо зашли с двух сторон, и Хуан Гонсало оказался между ними.

Мануэль несильно толкнул в плечо младшего брата.

— Может, ты хочешь сказать, что мы пьяницы?!

— Да нет, Мануэль, вы просто многого ещё не понимаете в жизни.

— Видишь, какой он умудрённый опытом! Посмотри, да у него, наверное, и волосы седые, — Санчо не то погладил Хуана Гонсало по голове, не то вытер о него руки. — Да ты устал, лучше отдохни.

— Братья, вы что, пришли ссориться?

— Да нет, — наконец-то дружелюбная улыбка появилась на лице Мануэля, — мы пришли немного повеселить тебя, а то ты, вижу, скучаешь.

— Что, вам мало развлечений? Лучше бы помогли собирать камни.

— Нет, эта работа не для нас.

— Ну, тогда и идите к чёрту! — выкрикнул в сердцах Хуан Гонсало.

— Он на нас обиделся, — Мануэль подмигнул Санчо.

— Да нет, что ты, Мануэль, он всего лишь не хочет, чтобы мы ему помогали. Вот приедет отец, и он станет хвастаться ему, какой он молодец, работящий, а мы сущие бездельники. Наверное, ты, Хуан Гонсало, думаешь, отец всю землю оставит тебе, а нас лишит наследства?

— Что вы, братья, я забочусь о всех нас.

— Да брось ты эту землю, всё равно она не достанется никому из нас.

— Эта наша земля, — твёрдо сказал юноша.

— Наша… ваша… — Санчо говорил зло, глядя себе, под ноги, — она всё равно принадлежит помещику.

— Как ты можешь говорить такое?!

— Да, поговаривают, дон Родриго хочет объявить всю землю своей собственностью.

— Это ерунда!

— Считай, как хочешь, а вот мы с братом не дадим тебе поработать на ней. Ты и так уже сходишь с ума от усердия.

Юноша смотрел на своих старших братьев, и в который раз удивлялся, как он не похож на них. Грузный Мануэль, несколько мельче Санчо — их лица уже успели опухнуть от пьянства и на них появились морщины.

— А я знаю, в чём дело, — улыбнулся Мануэль.

— О чём ты, брат?

— Я теперь понял, почему ты, Хуан Гонсало, днями торчишь в поле.

— И почему?

— Ты просто боишься встречаться с девушками.

— Да-да, — захихикал Санчо, — он у нас очень робкий.

— Это я робкий? — и юноша сжал кулаки.

— Смотри, смотри, он уже разозлился. Может, подерёмся? — предложил Санчо.

— Зачем мне драться со своими братьями?

— Да так, нужно же поразмяться, а то ты и драться разучишься.

— Да ведь он и драться-то не умеет, — заводил младшего брата Мануэль, хотя прекрасно знал, что в кулачном бою Хуану Гонсало в Санта-Риберре нет равных.

— Я не хочу с вами драться, братья.

— Ну, хоть до первой крови, ну-ка, давай! — Санчо принял боевую стойку и грозно водил кулаками.

Мануэль уже тоже завёлся и для пущей важности расстегнул ворот своей рубашки.

— Ну, Хуан, докажи, что ты не простой мужлан, докажи, что в твоих жилах течёт благородная кровь.

Юноша понял, что братья от него не отвяжутся и всё равно не дадут работать. Но он напустил на себя безразличный вид и ещё раз повторил:

— Я не буду с вами драться, братья.

И тут же кулак Санчо чуть было не ударил ему в голову.

Юноша еле успел уклониться. Злость постепенно охватывала его. Он, даже не разгибаясь, снизу нанёс удар в челюсть сначала Санчо, потом Мануэлю.

— Ах, ты какой прыткий! — закричал Мануэль и попробовал ударить младшего брата в плечо.

Но тот, стройный и лёгкий, без труда уклонялся от ударов. А вот грузным братьям приходилось потяжелее.

— Ну-ка, давай, иди на меня, — кричал Санчо.

Он стоял, широко расставив ноги, прикрывшись левой рукой, с правой, занесённой для удара.

— А ну, попробуй меня достать, — выкрикнул Хуан Гонсало, и специально не нанося ни одного удара, стал бегать вокруг брата.

Тот без толку наносил удар за ударом в пустое пространство.

А вот и не достанешь меня, не сумеешь. А я, если захочу, — и тут юноша нанёс сразу три коротких удара, от которых Санчо упал на свежевскопанную землю.

Мануэль хохотал, уперев руки в бока.

— Вот так и боец из тебя, Санчо, даже младший брат сумел повалить тебя на землю. А я-то раньше думал, такое под силу только вдовушкам.

Санчо, чертыхаясь, поднялся и стал рассматривать испачканную одежду.

— Ты, поосторожнее, — бросил он Хуану Гонсало, — мы же развлекаемся, а не дерёмся по-настоящему.

— Ты сам сказал, до первой крови.

— Значит, добавь ему, — подзадоривал юношу Мануэль, — у него даже нос цел, даже губа не разбита.

— Это он хотел тебя побить, а ты радуешься, — осклабился Санчо, — сейчас твоя очередь драться.

— Моя, так моя, — небрежно заметил Мануэль и, даже не глядя в сторону Хуана Гонсало, нанёс удар.

От неожиданности юноша даже не пригнулся, даже не напрягся. Он взмахнул руками и, не удержав равновесия, сел на землю.

Санчо хотел броситься на него сверху, но юркий юноша уже успел откатиться и вскочил на ноги.

— Лови его! — крикнул Мануэль и, увязая во свежевскопанной земле, побежал к младшему брату.

Мануэль и Санчо гонялись за Хуаном Гонсало, пытались окружить его, взять в тиски, но тот каждый раз выскальзывал прямо из-под их рук. Пару раз старшие братья даже стукались лбами, от чего, конечно же, тот и другой пришли в ярость, словно это юноша был повинен в том, что у них на лбах появилось по большой шишке.

— Он трус! — кричал Мануэль. — Он убегает от нас, он не хочет драться в честном бою!

— Да, он предпочитает показывать нам спину, а не лицо — ну-ка, попробуй, Хуан, встретиться со мной лицом к лицу!

Юноша использовал то, что находился выше по склону холма, чем его братья, развернулся и с воинственным кличем бросился на них. Не добегая несколько шагов до Санчо, он подпрыгнул и; ударил его ногами в грудь.

Толстяк взмахнул руками и грузно осел на землю.

А вот Мануэль, использовав момент, ударил-таки юношу в живот. И Хуан Гонсало скорчился на земле, а затем, стыдясь своей боли, поднялся на ноги и стоял, покачиваясь.

— Ну, всё, братья, вы победили.

— Да, дерёшься ты отлично, — пробормотал Санчо, разминая ушибленную руку.

— И кто это так научил тебя драться? — спрашивал Мануэль, — вроде бы ты всегда был эдаким хлюпиком, а вот в последний год стал отлично драться.

У Хуана Гонсало уже проходила вся злость на братьев.

— Это вы научили меня.

— Да никто специально тебя не учил, — махнул рукой Санчо.

— Конечно же, вы всегда раздавали мне подзатыльники, всегда заставляли работать, вот я и научился отвечать ударом на удар, — и юноша резко выбросил вперёд кулак, задержав его на волосок от лица Санчо. — Видишь, брат, ты пропустил удар. Если бы и впрямь случилась драка, не досчитаться бы тебе пары зубов.

— Ну что ж, давай помиримся, — предложил Мануэль и обнял младшего брата.

Санчо, пострадавший больше всех, не очень-то охотно пожал юноше руку.

— Хотел бы я уметь драться так, как ты, брат, — неохотно признался он, хоть его никто и не тянул за язык.

— А ты сбрось лишний вес, ведь я беру тебя не силой, а ловкостью.

— Вот-вот, — сказал Санчо, — ты ловкий, как сам дьявол, я даже не успеваю следить за тобой. Ты, то слева, то справа, а потом — бах… И понимаешь, что уже не в состоянии стоять на ногах.

Хуан Гонсало одобряюще похлопал Санчо по плечу.

— И ты не промах.

— Смотрите! — тревожно воскликнул Мануэль, указывая на ложбину между холмов.

Там появилась фигурка старого Сальвадора, который вёл под уздцы лошадь. Повозка натужно скрипела.

— Какого чёрта он идёт к нам? — пробормотал Санчо.

А старый Сальвадор наконец-то заметил братьев, и стал махать им руками, что-то крича. Но что он кричал, разобрать, стоя у ручья, было невозможно, ветер относил слова к холмам.

— По-моему, что-то случилось, — крикнул Хуан Гонсало и пошёл навстречу Сальвадору.

Братья двинулись за ним следом.

Тревога охватила юношу, было что-то страшное в том, как Сальвадор беззвучно открывал рот, пытаясь, докричаться до братьев Ортего. Хуан Гонсало даже различал что-то тёмное на дне повозки.

И тут внезапно ветер переменился, и до братьев долетели слова Сальвадора:

— Ваш отец… он ранен…

Хуан Гонсало бросился вперёд, не разбирая дороги. Он несколько раз спотыкался о камни, падал, вскакивал и добежал-таки первым до Сальвадора.

— Что случилось?! — задыхаясь, спросил он.

— Его ранили в Санта-Риберре.

Тут подоспели и старшие братья.

Хуан Гонсало склонился над сеньором Ортего.

— Отец!

Раненый с трудом приподнял веки, но казалось, он даже не видит своего любимого сына.

— Отец, что случилось?! — юноша с ужасом смотрел на окровавленный лоб своего, отца, на неестественно подвёрнутую руку.

— Это всё он, — прошептал сеньор Ортего, — дон Родриго… — и потерял сознание.

— Скорее, домой! — Хуан Гонсало схватил коня под уздцы и принялся разворачивать его, чтобы ехать по направлению к дому.

Мануэль и Санчо казались напуганными. Они шли позади повозки, а коня вели под уздцы старый Сальвадор и Хуан Гонсало.

Время от времени сеньор Ортего приоткрывал веки и постанывал. Он ни о чём не просил своих сыновей, понимая, что так они скорее доберутся до дому.

Ослик Ико сам бежал за повозкой.

— Так, что случилось? — пытался добиться объяснений от старого Сальвадора юноша.

Тот досадливо поморщился и махнул рукой в сторону Санта-Риберры.

— Не нужно было твоему отцу ходить туда.

— Так, что там произошло?

— Не нужно было ему ходить, — Сальвадор сокрушённо покачал головой.

— Так это всё из-за дона Родриго? — догадался Хуан Гонсало.

— Да, из-за него. Что там было — страшно вспоминать. Сеньор дон Суэро сказал, что все должны подтвердить своё право на владение землёй, а иначе… — сеньор Сальвадор замолчал, но Хуан Гонсало понял его и без слов. — Он сказал, что если не найдётся документов, то земля перейдёт к нему.

— Какой мерзавец! — прошептал Хуан Гонсало.

— Вот тут-то всё и началось, — тихо говорил старый Сальвадор, явно не заботясь о том, чтобы его слышали старшие братья, — твой отец первым бросился к помещику и сказал… — Сальвадор задумался, сам не зная, что придумать.

— Что сказал мой отец?

— Он сказал: «Я убью вас, дон Родриго, если вы только посмеете оспаривать мои права на эту землю!»

— А дон Родриго?

— Он выхватил пистолет и выстрелил. Началась давка. Люди помещика бросились на нас, и твой отец был среди первых. Он уложил десять… — старый Сальвадор задумался, не слишком ли маленьким покажется юноше это число, — да нет, он уложил, наверное, человек двадцать и почти уже пробился к самому экипажу сеньора дона Суэро, как на него напали сзади.

Юноша попытался заглянуть в глаза старику, но тот отвернулся.

— И чем же всё кончилось?

— Не знаю. Твоего отца ранили, и я вынес его с площади.

Юноша тяжело вздохнул.

— Да, и ещё дон Родриго сказал, что и все строения на земле принадлежат ему.

— Но ведь, все же, в округе знают, эта земля, дом издревле принадлежат нашему роду.

— Да, старый помещик себе такого не позволял, а дон Родриго… — старик закашлялся, — играет с огнём. Кто-нибудь, если он решится осуществить свою угрозу, возьмёт в руки ружьё и застрелит его, — Сальвадор пристально посмотрел на Хуана Гонсало, как бы представляя его себе в роли мстителя.

Сеньор Ортего, не в силах сдержать стон, позвал Сальвадора.

Старик тут же бросил поводья и пошёл рядом с повозкой.

— Зачем ты врёшь? — тихо проговорил сеньор Ортего.

— Ну не мог же я сказать твоему сыну, что всё случилось из-за лишней рюмки рома?

Мужчины разговаривали так тихо, что никто посторонний их не слышал.

— Или же ты хочешь, Хуан Мануэль, чтобы я сказал правду?

— Ты уже сказал правду насчёт земли, а всё остальное неважно.

— Лежи, лежи, тебе нельзя говорить, — спохватился Сальвадор, расправил солому под раненым и вновь заспешил к Хуану Гонсало. — Да, нелегко вам теперь придётся, братья у тебя непутёвые, вся надежда была на тебя, да на твоего отца.

— Почему это была? — напрягшись, спросил юноша.

Сальвадор отвёл взгляд в сторону. Он, уже не раз видевший на своём веку смерть, понимал, сеньор Ортего не жилец на этом свете.

— Понимаешь, Хуан, отец твой будет долго поправляться, он уже в том возрасте, когда раны заживают сами собой. Возможно, его стоило бы отвезти в город, но лечение стоит больших денег.

— Их у нас нет, — вздохнул юноша.

— Ничего, Хуан, может быть, всё ещё образуется.

Санчо и Мануэль немного отстали.

— Как, по-твоему, вытянет отец? — глядя себе под ноги, спросил Санчо.

Мануэль шагал, молча, зло, пиная небольшие камешки.

— По-моему, ничего хорошего уже не предвидится, земля и впрямь отойдёт к помещику, ведь у нас нет никаких документов.

Санчо закусил нижнюю губу.

— И почему мы всегда ссоримся с Хуаном Гонсало, ведь, он, в общем-то, неплохой парень…

— Ты бы ни о нём сейчас думал, а об отце.

— От того, что я стану о нём думать, ничего не изменится. Вот если бы у нас были деньги, и мы смогли бы отвезти его в город, в больницу…

— Что уж тут думать, — вздохнул Мануэль, — больницы не для таких бедняков, как мы.

— Ну почему эти проклятые колёса так страшно скрипят? — воскликнул Санчо.

— Потому что они не смазаны.

— Я и без тебя знаю, дурак. Я не могу слышать этот страшный визг, словно бы кто-то тащит из меня душу.

Сеньор Ортего вновь застонал и попробовал приподняться. Он немного поднял голову, но тут же, со стоном опустился на солому.

— Да, плохи дела отца, ему здорово досталось. Ты слышал, Сальвадор сказал, он уложил человек двадцать.

— Все мы умеем отлично драться. Даже этот молокосос Хуан Гонсало и тот не даст себя в обиду. — Санчо хлопнул себя ладонью по лбу. — Говорил же я отцу, не ходи туда один! Вот если бы мы были все вместе, мы бы сумели постоять за себя.

— Не говори глупости, — предостерёг брата Мануэль, — никогда нельзя предвидеть того, что случится.

Сеньор Ортего боялся вновь потерять сознание.

Хуану Гонсало не терпелось как можно скорее попасть домой, ведь только там он мог бы хоть чем-то помочь своему отцу. Но ехать быстрее не позволяло состояние раненого.

Дом казался так близко, но прошло ещё около четверти часа, пока, наконец, процессия не добралась до дома сеньора Ортего.

Раненого на руках внесли в дом и уложили на кровать. Мануэль и Санчо стали в ногах, а Хуан Гонсало устроился у изголовья. Никто из старших братьев не стал оспаривать это право младшего.

— Как вы, отец? — спросил юноша.

Сеньор Ортего попытался улыбнуться, но от этого его лицо сделалось ещё более измученным.

— Я умираю, сын, — прошептал мужчина и поднял руку.

Хуан Гонсало тут же взял его пальцы в свою ладонь.

— Не нужно так говорить, отец.

— Нет, я умираю, это точно.

— Никто не знает часа своей смерти.

— Я чувствую её приближение, ощущаю её дыхание.

Старый Сальвадор поднялся и подошёл к раненому.

— Как ты, Хуан Мануэль?

— Иди за священником, — попросил сеньор Ортего.

— Да ты будешь ещё жить, что ты вздумал, ведь ты ещё молод!

— Я молод?! — закашлялся сеньор Ортего. — И это говоришь мне ты, Сальвадор?

— Во всяком случае, ты ещё не стар.

— Я тебя прошу, беги за священником.

Сальвадор в растерянности посмотрел на братьев.

Мануэль и Санчо прятали глаза. И только Хуан Гонсало громко сказал:

— Раз так просит отец, то идите.

Сальвадор покинул дом.

Юноша сидел у изголовья кровати и смотрел в окно на то, как удаляется фигурка Сальвадора. Ветер развевал полы его поношенного сюртука и, глядя сейчас на Сальвадора, можно было сказать, что он спешит. Хотя кто-нибудь другой, не знавший близко этого человека, мог подумать, тот просто идёт, не очень торопясь.

Обычно, что бы ни случалось в этом мире, старик передвигался шаркающей походкой, но теперь у него была вполне конкретная цель — привести священника к умирающему другу.

Юноша даже пожалел, что не отправил за священником кого-нибудь из старших братьев, те добрались бы до ближайшей церкви куда быстрее.

Внезапно сеньор Ортего сжал свои пальцы, и Хуан Гонсало тут же склонился над ним.

— Вам что-нибудь нужно, отец?

— Я хочу попрощаться с тобой, ведь я умираю, — сеньор Ортего прикрыл веки и юноша почувствовал, как слабеют пальцы отца.

— Не уходите, отец, не покидайте нас!

Губы сеньора Ортего дрогнули и замерли.

«Ну, вот и всё, — как-то очень уж буднично подумал Хуан Гонсало, — Сальвадор так и не успел привести священника».

— Он умер? — шёпотом спросил Санчо, коснувшись плеча своего младшего брата.

Слёзы застилали глаза юноши.

И не успел он ответить, как Мануэль слишком громко, чтобы его голос прозвучал подобающе торжественности случая, сказал:

— Отец умер.

Старшие братья переглянулись. Они прекрасно знали, что отец не оставил завещания. Хотя теперь, после того, как Сальвадор передал слова дона Родриго, есть завещание или нет, значения не имело.

— Ну вот, дожились, — Санчо вздохнул, — земли у нас теперь нет, дом тоже не принадлежит нам.

— Нужно что-нибудь успеть продать, — предложил Мануэль, осматриваясь по сторонам.

Но ничего подходящего ему на глаза не попалось. Никто бы не стал покупать рухлядь, находившуюся в доме.

— Мануэль, ты что! — возмутился юноша. — Как ты можешь так говорить у смертного одра отца!

— А что, жизнь продолжается, — развёл руками Санчо, — и мы должны позаботиться о себе сами.

— Эта земля наша, — твёрдо сказал юноша, — и дом тоже.

— Считай, как хочешь, лично я, — сказал Санчо, — не собираюсь погибать из-за земли.

— Да-да, Хуан Гонсало, — поддержал среднего брата Мануэль, — если мы вздумаем сопротивляться, дон Родриго приведёт своих людей и попросту прогонит нас с нашей же земли. Если хочешь тут оставаться, то лучше соглашайся стать арендатором.

А юноша был уже не в силах сдерживать слёзы. Он, не стыдясь, заплакал, размазывая по лицу грязь.

— Ну почему, отец, меня не было рядом с тобой?!

— Что уже говорить об этом? — вздохнул Санчо.

Юноша схватил руку отца и припал к ней губами.

— Простите меня, отец, если я временами был груб с вами… дерзил… простите меня…

И тут юноша почувствовал, что пальцы сеньора Ортего дрогнули. Он с надеждой заглянул в лицо отцу. Веки того медленно открывались.

Санчо и Мануэль с испугом отпрянули от кровати.

— Боже, но он же, умер!

Лицо сеньора Ортего исказила улыбка.

— Да, я умер, но на какое-то время вернулся сюда, ведь я услышал, вы ссоритесь, братья.

Он приподнял ослабевшую руку и сделал неопределённый жест.

— Отойдите, я хочу поговорить со своим младшим сыном.

Мануэль и Санчо переглянулись. Им не хотелось отходить от умирающего отца, и не потому, что они очень уж жалели его.

Мануэль зашептал:

— Наверное, отец где-то спрятал деньги и хочет сейчас об этом рассказать Хуану Гонсало.

— Да-да, я слышал, так бывает. Если, человек где-то спрятал деньги и никому не сказал об этом, то бог не примет его душу.

— Я сказал — отойдите!

Братья вновь переглянулись. Голос сеньора Ортего звучал настолько требовательно, что не подчиниться ему было невозможно.

Недовольно бурча, старшие братья отошли к столу и, боясь пошевелиться, прислушивались к разговору между умирающим отцом и Хуаном Гонсало.

— Ты странный мальчик, — сказал сеньор Ортего.

— Неужели, отец, вы вернулись с того света лишь затем, чтобы сказать мне это?

— Да, ты странный мальчик и совсем не похож на своих братьев.

— Но зато я похож на вас, отец.

— Да, и у меня в жизни были честолюбивые мечты. Я тоже мечтал изменить свою жизнь, но видишь, что из этого получилось?

— Я не осуждаю вас, отец.

— Что поделаешь, Хуан Гонсало, я сам осуждаю себя.

— За что же, отец?

— Я сам пропил свои мечты.

— Не говорите так!

— А чего мне бояться перед лицом смерти? Да, я пропил все свои мечты, а теперь вот, потерял и землю.

— Всё ещё образуется, отец.

— Нет. Я думал, хоть что-то смогу оставить в наследство своим сыновьям, но, как видишь, я даже не сумел сберечь того, что оставили мне мои предки.

Глаза Хуана Гонсало сделались злыми.

— Это всё дон Родриго, он поплатится.

— Не думай о мести, сын, лучше подумай, как ты будешь жить дальше.

Мануэль и Санчо с нетерпением ждали, когда же отец заговорит о спрятанных деньгах.

— Ну, чего же он медлит? — прошептал Санчо.

— Молчи, — цыкнул на него Мануэль, — иначе мы всё пропустим.

— Сеньор Ортего поманил к себе пальцем Хуана Гонсало, чтобы тот склонился ещё ниже.

— Я хочу сказать тебе, то единственное, что понял абсолютно точно, прожив жизнь…

— Я слушаю вас, отец, — юноша склонился над раненым.

— Без земли ты никто, а с землёй ты человек. Эту землю ты уже не защитишь, она больше не принадлежит нам. Пообещай мне, сын, когда-нибудь ты раздобудешь себе землю и не выпустишь её из рук так, как это сделал я.

— Я обещаю вам, отец.

— Поклянись!

— Клянусь!

— Ну вот, теперь я уверен в тебе, ты всегда добьёшься своего. И главное, Хуан Гонсало, никогда ты не станешь пьяницей, а главное, у тебя есть теперь цель в жизни.

— Я добьюсь её, отец, чего бы мне это ни стоило.

— Я знаю, так оно и будет. Вспомни обо мне в этот час, Хуан Гонсало, и я порадуюсь за тебя на небесах.

Глаза сеньора Ортего закрылись, и голова беспомощно опустилась на подушку.

— Отец! — воскликнул юноша.

Мануэль и Санчо подбежали к кровати.

— Он что-нибудь успел сказать тебе?

— Да.

— Что же? Что?

— Отец говорил, он просил, чтобы я не забывал о том, что вся сила человека в земле.

— Он говорил что-нибудь о деньгах? — Санчо тормошил за плечо Хуана Гонсало.

Тот недоумённо посмотрел на него.

— О каких?

— Ну-ка, посмотри мне в глаза! — закричал Мануэль и, схватив за плечи младшего брата, развернул к себе. — Нет, я верю тебе, — он стыдливо отвёл взгляд в сторону, — в самом деле, откуда у отца деньги.

Хуан Гонсало зло посмотрел на братьев и расплакался.

Те некоторое время ещё постояли около мёртвого отца, а затем, переглянувшись, вышли из комнаты.

Мануэль поманил пальцем Санчо.

— Пошли, нальём вина, теперь некому нас бранить.

И братья, прихватив пару вместительных кружек, спустились в подвал дома, где хранилось вино.

Правда, ради справедливости стоит сказать, что первые две кружки они выпили за упокой души сеньора Ортего.

Хуан Гонсало сидел возле кровати и сжимал в своих ладонях руку мёртвого отца.

— Я выполню то, о чём вы просили меня, — повторял юноша, — я добьюсь чего-нибудь в этой жизни. Но только прежде я поквитаюсь с доном Родриго. Пусть не думает, что ваша смерть останется безнаказанной!

ГЛАВА 3

Дом семейства Ортего погрузился в тишину. Такое случалось нечасто. Даже не было слышно пьяных возгласов Мануэля и Санчо. Старшие братья уединились в дальней части дома и шёпотом обсуждали планы на будущее.

— По-моему, больше нам здесь делать нечего, — говорил Мануэль.

Но Санчо всё ещё сомневался.

— Ты хочешь всё оставить Хуану Гонсало — и землю, и дом?

Мануэль криво улыбнулся.

— Да забудь ты обо всём. Нет больше у нас ни земли, ни дома. Теперь всё принадлежит дону Родриго.

— Этого не может быть.

— Как видишь, может.

Санчо схватил старшего брата за руку.

— И ты допустишь, чтобы дон Родриго безнаказанно завладел нашим имуществом?

— Я не идиот, чтобы в одиночку сражаться против помещика и его людей.

Санчо задумался.

— Я и не предлагаю тебе самому брать в руки оружие, но если мы спустим подобное дону Родриго, то над нами станут смеяться во всей Санта-Риберре.

— А мне плевать, — прошептал Мануэль, — я не хочу считаться с тем, что о нас думают люди. Если они такие смелые, пусть берут в руки оружие и идут против помещика.

— Я ожидал услышать от тебя кое-что другое, всё-таки ты старший брат.

— Пойми, Санчо, сами мы никогда бы не решились покинуть родной дом и отправиться куда-нибудь на заработки.

— Наверное, мы упустили слишком много времени.

— По мне так лучше пойти в город и поискать хорошую работу. Ковыряться в земле, как Хуан Гонсало, мне не хочется.

Братья замолчали и прислушались. Дом полнился тихими, еле различимыми звуками.

— Ты слышишь, как скрипит наш дом? — спросил Санчо. — Он всё ещё продолжает жить.

— Он разваливается, — грубо оборвал брата Мануэль, — и я не хочу, чтобы это произошло на моих глазах.

— Так, что мы решим? — осведомился Санчо.

— Ты, брат, решай за себя, а я для себя всё уже давно определил.

— Ну, раз ты, Мануэль, не хочешь оставаться здесь, то и мне придётся податься в чужие края. Мир большой и на нас всех хватит в нём места.

— Что-то я в этом сомневаюсь. Если мир такой большой, то почему нам не находится места в Санта-Риберре?

— Я не хотел бы об этом думать. Всегда хочется надеяться на что-то лучшее.

Дверь в комнату тихо приоткрылась, и вошёл Хуан Гонсало. Он молча опустился на стул и положил голову на руки.

— Что вы решили, братья? — спросил он, не поднимая головы.

— Вот похороним отца, — ответил Мануэль, — тогда видно будет.

— Нет, мы должны решить это сейчас.

Хуан Гонсало почувствовал, вся ответственность ложится на него, никто из старших братьев сам не собирается ничего предпринимать.

— Мы должны отомстить за смерть отца.

— Но у нас даже нет ружья! — воскликнул Хуан Мануэль.

Хуан Гонсало покачал головой.

— Убить можно и без ружья.

— К чему такая спешка? — Санчо взял младшего брата за руку. — Сейчас не время думать о мести, похороним отца, тогда и решим.

— Нет, мы должны поклясться у его гроба в том, что отомстим.

— Я в эти игры не играю, — Мануэль поднялся из-за стола.

— Что?!

— Я не хочу, чтобы пролилась ещё чья-то кровь, пусть это даже кровь человека, повинного в смерти моего отца.

— А ты, Санчо, ты тоже так думаешь?

Средний брат пожал плечами.

— Я ещё не решил окончательно.

— Как можно рассуждать?! Как можно говорить, что ты ещё не решил окончательно?! — возмутился Хуан Гонсало. — Убили нашего отца, а мы сидим, сложа руки и, как понимаю, вы собрались простить дону Родриго.

Мануэль покачал головой.

— Можете мне поверить, Хуан и Санчо, даже если дон Родриго умрёт, это ничего не изменит ни к лучшему, ни к худшему. Я уже выбрал свой путь и скоро меня не будет в Санта-Риберре.

— Куда же ты отправишься? — спросил Хуан Гонсало.

— Куда-нибудь в большой город. У нас же повсюду есть родственники, и они мне подыщут какую-нибудь работу.

— Твоё место здесь, — твёрдо сказал Хуан Гонсало.

— А если мне не нравится ковыряться в земле, если мне не нравится разбрасывать навоз?

— Ты для этого родился.

— Нет, Хуан Гонсало, для этого родился ты, а я создан для другой жизни. Пока был жив отец, я молчал, но теперь, не забывай, я старший в доме.

Хуан Гонсало тоже поднялся из-за стола.

— Но ты, Мануэль, отрёкся от нашего дома, отрёкся от нашей земли. Ты не имеешь права здесь распоряжаться.

— Пока ещё я никуда не уходил, и ты должен слушаться меня. Я сказал, мстить дону Родриго я не собираюсь.

— Ты не мужчина! — в сердцах выкрикнул юноша.

— Я всего лишь рассуждаю здраво, — Мануэль оттолкнул младшего брата и покинул комнату.

— Санчо, ну хотя бы ты не бросишь меня одного? Ты не предашь память нашего отца?

— Как сказал старший брат, так и будет.

— И ты тоже, Санчо, отказываешься от мести?

— А какой в ней смысл?!

Хуан Гонсало остался один в комнате. Он сидел за простым, сбитым из досок столом и до боли сжимал кулаки.

— Они предали тебя, отец, — шептал юноша, — предали. Ну, ничего, у тебя остался я, и пусть потом меня схватят, пусть казнят, но я отомщу за твою гибель.

Старый Сальвадор не спешил приходить в дом семейства Ортего. Он шёл по тропинке, еле переставляя ноги. И впрямь, кому хочется смотреть на чужое горе, кому хочется говорить слова утешения, понимая, что ничего уже изменить нельзя. Смерть — страшная штука, страшная своей безысходностью, потому что ничего невозможно уже изменить и остаётся утешать. А старый Сальвадор, как и большинство мужчин, не умел этого делать. Но он знал, что обязан явиться в дом Ортего, обязан поговорить с братьями, ведь он был самым близким другом их отца. Считай, на его руках он и умер.

Как ни хотелось старому Сальвадору оттянуть время прихода в дом семейства Ортего, как ни петлял он, выбирая самую окольную тропинку, всё равно он оказался перед дверью. Оставалось только войти.

Но даже тут Сальвадор медлил. Он несколько раз заносил руку для стука, и ещё стоя на крыльце, снял шляпу.

Но, наконец, решился.

Прозвучали три коротких удара в дверь. Хуан Гонсало выглянул в окно.

— А, это вы, дядюшка Сальвадор!

Пожилой мужчина попытался улыбнуться.

— Держись, Хуан Гонсало. Да, это всё, что остаётся тебе делать.

Сальвадор вошёл в дом и долго щурился, пытаясь привыкнуть к полумраку: завешенные окна, неубранный стол.

— А почему вам никто не помогает? — спросил Сальвадор.

— К нам приходили женщины, но я отправил их. Я сказал, что если всё последнее время мы справлялись сами, то справимся и теперь.

— Это ты зря.

— А по-моему, нет.

— Считай, как хочешь.

Старик уселся, набил старую растрескавшуюся трубку и закурил. Он с вожделением вдыхал крепкий табачный дым и щурился на Хуана Гонсало.

— Наверное, ты хочешь мне что-то сказать?

— Пока что нет, — хмуро ответил юноша.

— Я знаю, что тебя волнует. Скорее всего, твои братья повели себя не совсем так, как ты этого ожидал.

— А откуда вы знаете?

— Я вижу по твоему лицу, Гонсало. Временами на лице человека можно прочитать все его мысли.

— Да, — недовольно признался Хуан Гонсало, присаживаясь рядом с Сальвадором.

— Давай, расскажи, о чём вы говорили.

— Мы не говорили, мы ссорились.

— Ну, пришли вы к какому-нибудь согласию?

— Я послал их к чёрту! — зло выкрикнул Хуан Гонсало.

— И чем же они провинились перед тобой?

— Они провинились не передо мной, они провинились перед памятью нашего отца.

Старый Сальвадор закинул ногу на ногу и выпустил в потолок струю сизого дыма.

— Поверь мне, я уже достаточно пожил на этом свете, чтобы что-нибудь понимать в жизни. В чём-то твои братья правы.

— И вы, дядюшка Сальвадор, так считаете? Я не могу в это поверить, ведь вы были другом моего отца.

— Да-да, именно поэтому я могу рассуждать здраво.

— Я не могу в это поверить.

— Придётся. Голос крови говорит от имени чувств, Хуан Гонсало, а дружба всегда призывает к разуму. Я думал целую ночь, прежде чем решился поговорить с тобой.

— Я верю в вашу искренность, — прошептал Хуан Гонсало, — но в искренность моих братьев поверить не могу.

— Ты хочешь сказать, они пьяницы?

— Да.

— В таком случае, и я, и твой отец тоже пьяницы, — жёстко сказал старый Сальвадор.

— Как бы там ни было, мой отец погиб, и виноват в этом дон Родриго.

— Ты говоришь правильные вещи, Хуан, но не всё, что правильно, то справедливо…

— Справедливо будет, если дон Родриго погибнет.

— Хорошо, — развёл руками старый Сальвадор, — у меня есть дома старое ружьё, если хочешь, я дам тебе его, и ты застрелишь дона Суэро, — старик говорил так буднично, что невозможно было поверить в искренность его слов.

— Вы так просто предлагаете мне убить дона Родриго?

— Ты сам стремишься к этому. Так ты согласен, Хуан Гонсало?

— Да, дайте мне ружьё, и после похорон отца я застрелю его.

— Хорошо, Хуан Гонсало, но прежде чем что-то делать, следует подумать.

— Я уже подумал.

— Ты думал плохо. Ведь признайся, Хуан Гонсало, ты не доходил в своих рассуждениях дальше, чем до того момента, когда нажмёшь на спусковой крючок ружья?

— На сегодня это цель моей жизни.

— Вот именно. А теперь представь, что будет дальше.

— Дядюшка Сальвадор, я не думаю, конечно же, что мне простят его убийство, но в глазах всех мой поступок останется справедливым.

— Я не об этом. Ну, схватят, тебя, казнят или, взвесив все обстоятельства дела, заточат в тюрьму. Что ты этим добьёшься?

— Мой отец будет отомщён.

— Ты дурак, — воскликнул старый Сальвадор, — и не хочешь думать.

Хуан Гонсало растерялся. Никогда ещё старик не позволял себе подобного обращения.

— Говорите прямо, дядюшка Сальвадор.

— Скажи мне, Хуан Гонсало, за что погиб твой отец?

— Он не хотел расставаться со своей землёй, со своим домом.

— Вот именно. А убив дона Родриго, ты сможешь вернуть землю и дом?

— Нет.

— Тогда зачем собираешься стрелять?

— Чтобы отомстить.

— Так вот, реши, Хуан Гонсало, что для тебя важнее — месть или дело жизни твоего отца.

И тут юноше вспомнились слова умирающего отца о том, что он будет смотреть на своего сына с небес и радоваться, если тому удастся приобрести землю.

— Не знаю… — растерялся Хуан Гонсало.

— А ты подумай, наверное, важно и то, и другое.

— Я не смогу жить спокойно, пока буду знать, что человек, виновный в смерти моего отца, не наказан. И с другой стороны, я не успокоюсь, если буду знать, что кто-то другой будет хозяйничать на нашей земле.

— А ты подумай, ещё рассуди.

— Всё-таки важнее земля, — вздохнул Хуан Гонсало.

— И я тоже так думаю, — вздохнул Сальвадор.

Но тут юноша спохватился.

— Вы говорите так, словно бы дон Родриго уже предложил мне сделку: я оставляю его в покое, а он не претендует на нашу землю.

— Послушай меня, — произнёс Сальвадор, — всегда пытаясь предугадать последствия, я ставлю себя на место человека, от которого зависит решение. Вот так, мой милый. Этой ночью я успел побыть и доном Родриго, и твоим отцом, и братьями, и тобой самим. Я представлял себя стреляющим в дона Родриго, представлял себя умирающим помещиком, его родными… И поверь, никому эта смерть не принесла радости. Думаешь, дон Родриго хотел смерти твоего отца?

— Но ведь вы сами, дядюшка Сальвадор, рассказывали, какая битва началась на площади городка, как геройски сражался мой отец…

Сальвадор отвёл взгляд в сторону.

— Хочешь, я скажу тебе правду?

— Да.

— Никакой битвы не было, её, скорее всего, можно было назвать дракой. И вот во время этой драки твоего отца придавило бочками. В общем-то, он сам виноват, что не успел вовремя отбежать в сторону. И думаю, дон Родриго настолько же огорчён его смертью, как и все остальные жители.

— Но вы говорили совсем другое… — тихо произнёс Хуан Гонсало.

— А что ты хотел от меня услышать? То, что я сказал тебе, помогло легче перенести смерть твоего отца. А теперь, когда кое-что уже позади, ты можешь знать правду.

— Вы, дядюшка Сальвадор, предлагаете мне сделку.

— Ничуть.

— Вы призываете меня поступить против моей совести.

— Я хочу, чтобы всё сложилось как можно лучше, насколько это возможно в теперешних обстоятельствах. Я думаю, чувствуя себя виноватым в гибели твоего отца, дон Родриго не станет претендовать на его земли.

Юноша задумался.

— Может быть.

— А теперь скажи мне, Хуан Гонсало, давать тебе ружьё или нет?

— Пока что не надо, — произнёс юноша.

— Вот и отлично. После похорон мы поговорим с тобой ещё. А теперь не буду мешать. Есть смысл поговорить с твоими братьями?

— Нет, никто из них и не помышляет о мести.

— Значит, я рассудил здраво.

Похоронная процессия медленно двигалась по склону холма. Дорога круто забирала вниз, и людям, несшим гроб, приходилось ступать очень осторожно, чтобы удержать его на плечах.

Возглавлял процессию седовласый священник. В руках он нёс высокий деревянный крест. Ветер развевал его белые одежды.

Люди двигались в направлении небольшого сельского кладбища, расположившегося в ложбине между двумя холмами.

Хуан Гонсало поправил на плече гроб и покосился на Мануэля, шедшего рядом с ним. Никаких мыслей не отражалось на лице брата, лишь одно уныние. Он казался юноше человеком, недовольным тем, что его потревожили, отвлекли от какого-то важного занятия.

Хуан Гонсало взглянул вперёд, на океан, и тут же вспомнил, как ещё маленьким ребёнком приходил с отцом на могилу матери.

— Вот тут, — говорил тогда отец, — меня и похоронят. Тут хорошо лежать, чудесный вид — океан, поля… Я мечтаю, сын, о том времени, когда смогу успокоиться, лечь в землю рядом с твоей матерью.

Хуан Гонсало вспомнил и свой вопрос, заданный отцу:

— А почему, если умирать так хорошо, то все живут?

Отец тогда рассмеялся.

— Чтобы лучше почувствовать радость, нужно сперва немного погрустить, не так ли?

И теперь, шагая по пыльной дороге, Хуан Гонсало смотрел на знакомый пейзаж, который созерцали все жители Санта-Риберры от самого рождения и до смерти, тот пейзаж, о котором мечтал его отец.

И Хуан Гонсало вспомнил, что тогда, ребёнком, подумал:

«А как можно видеть небо, океан, землю, лёжа в могиле? Ведь там темно, сыро».

Но тогда он не спросил об этом отца.

Мануэль закашлялся, и Хуан Гонсало строго посмотрел на него.

Сзади гроб несли Санчо и старый Сальвадор. Старик то и дело кряхтел, негромко ругался на дорогу, на собственную старость. И юношу неприятно кольнула мысль, что когда-нибудь и он сам станет таким же ворчливым и старым.

Наконец-то похоронная процессия добралась до подножия холма. Дорога теперь шла вдоль берега, ровная, без крутых подъёмов и спусков.

Хуан Гонсало попытался обернуться, чтобы посмотреть на свой дом, но из-за тяжёлого гроба, стоявшего у него на плече, он не смог этого сделать.

Среди тех, кто шёл за гробом, послышался ропот. Юноша напрягся, а затем различил и стук конских копыт.

— Кто там? — не оборачиваясь, спросил он у Сальвадора.

— Это люди дона Родриго, его управляющий дон Диего вместе со своими людьми.

— Они догоняют нас, что делать? — шёпотом спросил Хуан Гонсало.

— Ничего. Нам нельзя ни отвечать, ни вступать в пререкания, ни принимать соболезнования. У тебя своё горе, мальчик, ты должен похоронить отца.

— Никто ничего не отвечает… — пронёсся шёпот по похоронной процессии.

— Да-да, — подтвердил Сальвадор, — о чём бы нас ни спрашивали, только молчать. Мы должны похоронить сеньора Ортего.

Холодный пот тёк по спине Хуана Гонсало. Но он старался ступать так же, как ступал прежде, ничем не выдавая волнения.

Лица людей, участвовавших в похоронах, сделались непроницаемыми.

Всадники догнали похоронную процессию, и послышался властный окрик управляющего Диего Кортеса.

— Кого хоронят?

Никто не обернулся. Священник так же величаво ступал перед гробом, сжимая высокий деревянный крест.

Хуан Гонсало пристально всматривался в маленькую чёрную точку на самом горизонте, как будто бы в ней сосредоточился сейчас весь мир.

— Кого хоронят, я спрашиваю?! — воскликнул управляющий.

И вновь ответом ему было молчание.

Немного смутившись, он изменил тон и снял с головы шляпу.

— Кого хоронят?

Но и на этот раз никто не ответил.

Дон Диего пришпорил коня и обогнал похоронную процессию. Он загородил дорогу, и священник вынужден был остановиться.

Все стояли, смотря себе под ноги. Лишь один Хуан Гонсало, не отрываясь, смотрел в лицо управляющего.

Тот был красив. Тонкие чёрные усы, короткая стрижка, хороший дорогой костюм для верховой езды. На вид управляющему помещика было лет двадцать пять.

— Я, кажется, спросил, кого хоронят?

Дон Диего нервно крутил в руках сплетённый из тонких ремешков хлыст. По-напускному небрежный вид, гордая осанка, но колючий злой взгляд, готовый пронзить до глубины души.

Хуан Гонсало почувствовал, как у него сжимается сердце, то ли от страха, то ли от ненависти. Ему хотелось броситься к дону Диего, выкрикнуть ему прямо в лицо что-нибудь злое и обидное, а потом наброситься на него с кулаками.

— Почему мне никто, не отвечает?

Юноша еле сдержал себя, чтобы не закричать: «Прочь с дороги!»

«Неужели он не понимает, — думал Хуан Гонсало, — что нельзя останавливать похороны, нельзя пытаться заговорить, если с тобой не хотят иметь дело? Неужели ему так тяжело подождать пару часов, когда мы вернёмся с кладбища?»

— Ах, так, мерзавцы! — воскликнул дон Диего, и его хлыст щёлкнул по голенищу сапога. — Не хотите отвечать, не надо. Мне и дела нет до того, кто лежит у вас в гробу. Хотя я догадываюсь, что это сеньор Ортего, к которому у меня было дело. А поскольку из-за вашего молчания я не могу понять, кто является его наследником, я отдам бумагу самому хозяину.

Сеньор Кортес подъехал к самому гробу, и, не слезая с лошади, вытащил из кармана небольшой лист бумаги, испещрённый цифрами.

— Камень! — приказал он, отставив руку, и даже не смотрел на неё, ожидая, когда же кто-нибудь из его людей положит туда камень.

Помощник управляющего, мужчина в годах, торопливо соскочил с лошади, поднял плоский камень и подал его дону Диего.

А тот припечатал бумагу к крышке гроба и придавил её плоским камнем.

— Вот счёт, который вы мне должны были оплатить ещё вчера. Это плата за аренду. Вы бесплатно пользовались землёй моего сеньора долгие годы, а он хочет получить с вас плату всего за три года. А вы, хитрые бестии, не собираетесь платить даже и этого.

Дон Диего, заметив, что на него смотрит Хуан Гонсало, зло улыбнулся.

— Ты, наверное, хочешь сказать мне, что у вас нет денег? Знаю, все вы такие. Если вам нужно что-нибудь, вы всегда найдёте деньги для покупки, для вина и рома. А если дело касается уплаты долгов, то все вы бедняки. Я научу вас уважать законы и права собственности. Я ещё раз спрашиваю, собирается ли кто-нибудь платить по этому счёту?

Никто не проронил ни слова.

— Ну что ж, если вы молчите, я расцениваю это как отказ платить и, поэтому не обижайтесь за последствия. Вы не подтвердили права на владение землёй и постройкой, поэтому они считаются собственностью сеньора де Суэро. А я его управляющий. Я научу вас уважать законы.

Хлыст просвистел в воздухе. Дон Диего пришпорил коня и вместе со своими людьми понёсся по дороге.

Похрронная процессия вновь тронулась к кладбищу.

Старый Сальвадор сокрушённо качал головой и вспоминал ту наивность, с которой полагал, что дон Родриго, приняв во внимание то, что сам виноват в гибели сеньора Ортего, не станет претендовать на его землю.

— Да, наш новый помещик — отъявленный мерзавец, такой же, как и его управляющий. Больше не будет спокойной жизни в наших краях.

И тут в рядах последних, идущих за гробом, раздались отчаянные крики.

Хуан Гонсало, не удержавшись, подпёр гроб рукой и обернулся. То, что он увидел, заставило его содрогнуться: его дом горел, пока ещё робко, но ветер уже раздувал пламя, охватившее соломенные крыши хозяйственных построек.

— Они подожгли дом! Подожгли дом! Пожар! Мерзавцы, они поплатятся за это! — слышались крики.

Люди стояли в нерешительности, не зная, что следует сейчас делать — идти вслед за гробом или бежать тушить пожар.

Но тут за всех решил старый Сальвадор.

— Мы идём хоронить сеньора Ортего, — обратился он к братьям, а затем крикнул идущим за гробом, — бегите, постарайтесь вынести из огня всё, что только можно. Выгоняйте скот!

Люди бросились на пожар. Но до дома было достаточно далеко, и бегущие с отчаянием смотрели, как огонь лижет оконные рамы. Слышался звон лопающегося стекла и тут же из дома вырвались страшные языки пламени.

— Идём, — тихо сказал Сальвадор.

И четверо мужчин, несущих гроб, направились к кладбищу.

Управляющий дон Диего обогнал идущих с гробом и, даже не оборачиваясь, прокричал:

— Я сожгу ещё не один дом, если вы, мерзавцы, откажетесь платить моему сеньору.

Оказавшись на кладбище у могильной ямы, Хуан Гонсало специально стал спиной к своему дому, чтобы не видеть пожара. Зато он видел огненные точки, отражавшиеся в глазах священника, и понимал, это бушующий пожар, его далёкий отблеск.

После отходной молитвы братья опустили гроб в землю. Каждый из них бросил на крышку горсть земли.

Последним это сделал Сальвадор. Он постоял на самом краю могилы, глядя в её чёрную глубину.

— Как страшно смотреть отсюда, сверху, — прошептал он, — и как покойно там, в глубине.

Он взял в руки лопату и стал сыпать землю. Комья влажной земли глухо ударялись в крышку гроба, и этот звук никак не вязался со спокойствием кладбища.

Вторую лопату взял Хуан Гонсало. Они засыпали могилу не торопясь, так, словно не полыхал охваченный огнём дом, словно не нужно было выносить из пожара скарб, выгонять скот. Главным сейчас было похоронить сеньора Ортего, похоронить его достойно, без спешки.

Когда на месте могильной ямы возник аккуратный земляной холмик и священник освятил крест, Хуан Гонсало обернулся. Он увидел пылающий дом и группку людей, стоящих в отдалении.

Мануэль и Санчо стали рядом со своим братом.

— Не смотрите туда, — сказал Сальвадор.

— Теперь у меня уже нет дороги назад, — прошептал юноша, — только смерть дона Родриго сможет восстановить справедливость.

Мануэль и Санчо переглянулись. Они, молча, отступили на два шага назад, оставив младшего брата одного.

— Что теперь делать, как ты думаешь? — спросил Мануэль.

— Я думаю, как можно быстрее уехать отсюда, — ответил Санчо.

— Я тоже.

— А как же месть?! — воскликнул юноша, обернувшись. — Кто отомстит за сожжённый дом, за убитого отца?!

— Ты хочешь, ты и мсти, — негромко ответил Мануэль, как бы боясь, что отец, лёжа в могиле, услышит его.

Священник, не желая участвовать в этом разговоре, побрел с кладбища.

Сальвадор положил руку на плечо Хуана Гонсало.

— Я обещал тебе и сдержу своё слово.

— Но не вы, ли, дядюшка Сальвадор, отговаривали меня мстить?

— Теперь я думаю по-другому. Теперь и впрямь нет другого выхода.

— Вы со мной, — спросил юноша, обращаясь к братьям, — или вы как трусы, хотите спрятаться, пока я буду мстить?

— Делай, как хочешь, — Мануэль и Санчо пошли вслед за священником.

— Пойдём, — предложил Сальвадор и подтолкнул Хуана Гонсало.

— Простите, но я хотел бы побыть здесь один.

— Ну что ж, встретимся возле твоего дома. Я обещал тебе дать ружьё, и я его тебе дам.

Спасти из огня не удалось почти ничего, лишь пару одеял и кое-что из посуды.

Когда уголья прогорели, и пепелище немного остыло, Хуан Мануэль и Санчо отыскали вход в погреб. На удивление, бочки с вином не пострадали и старшие братья тут же утолили жажду.

После пары кружек вина мрачное выражение с их лиц улетучилось. Они стащили всё, что только удалось спасти от пожара в погреб, и устроились там жить, нимало не позаботившись о том, нашлось ли место для Хуана Гонсало.

А тот даже не стал спускаться к ним. Юноша и старый Сальвадор постояли у пепелища. Юноша не мог заставить себя уйти.

Наконец Сальвадор положил ему руку на плечо и негромко произнёс:

— Идём, я тебе должен дать кое-что, кое о чём рассказать.

— Куда? — одними губами спросил Хуан Гонсало.

— Ко мне домой.

Юноша уже давно не бывал в доме Сальвадора. Со времени его последнего визита ничего не изменилось, разве что прибавилось грязи, да и немытая посуда занимала уже не только стол, но и некоторые из стульев.

— Ты твёрд, в своей решимости мстить? — спросил Сальвадор.

— Да. Дон Родриго получит по заслугам.

— Тогда помоги мне, — и Сальвадор упёрся плечом в старый тяжёлый шкаф.

Вдвоём они с трудом отодвинули шкаф и извлекли из него завёрнутое в полотно ружьё.

Переставив неубранную посуду на пол, Сальвадор развернул свёрток, и глазам Хуана Гонсало предстала старое-престарое ружьё.

— Это винтовка, — гордо сказал Сальвадор, — одна из первых.

Недоверие читалось на лице юноши.

— Винтовка? — он взял оружие и заглянул в ствол.

И впрямь, там была нарезка.

— Какие же должны быть патроны? — ужаснулся Хуан Гонсало, спокойно засовывая в ствол мизинец.

— О, зарядить такое оружие — целое искусство. Оно чем-то похоже на гладкоствольное, — принялся объяснять старый Сальвадор, — раньше ещё не умели делать гильзы вместе с пулями. Но я тебя научу.

Хозяин дома стал рыться в ящиках комода, пока, наконец, не извлёк на свет коробку с бумажными гильзами и мешочек с порохом.

— Вот так, много, тебе не понадобится, перезаряжать его очень долго, так что постарайся попасть с первого выстрела. Но меткость у этой винтовки исключительная, ты только посмотри, какой длинный ствол.

Сальвадор подвинул к столу грубо сколоченный табурет и принялся, отмеряя порох маленькой ложечкой, сыпать его в бумажную гильзу.

— Вот так, один заряд готов.

Бумажный пыж закрыл отверстие в гильзе.

— А как же пуля? — спросил юноша.

— Они у меня есть готовые, а так их отливают вот в этой форме, — и Сальвадор показал своему гостю небольшие щипцы-тигель, состоящие из двух половинок.

Ещё немного порывшись в ящике комода, хозяин принёс пригоршню пуль. Он поставил винтовку прикладом на пол, сколько было сил, вдавил пулю в ствол, а затем, приставив к ней шомпол, стал бить по нему сверху молотком.

— Вот так-то, Хуан Гонсало. Она плотно войдёт в ствол, и уж когда ты выстрелишь, ни за что не промахнёшься.

Но в середине ствола пулю заклинило. Сальвадор ещё несколько раз постучал молотком, а затем передал инструмент своему гостю.

— Попробуй, может, у тебя получится.

И впрямь, пуля сошла со своего места и благополучно стала в конце ствольного канала.

— Наверное, его нужно испробовать.

Не стоит, — гордо сказал Сальвадор, — ружьё в полном порядке. Перед тем, как спрятать его в шкаф, я смазал весь механизм. Так что можешь не беспокоиться.

Юноша взвесил винтовку в руках. Весила она солидно.

— А теперь ты должен усвоить: ты не просто тот, кто убивает, ты мститель. А значит, ты благородный человек. Никогда не стреляй прежде, чем враг увидит тебя. Всегда, прежде чем выстрелить, ты должен окликнуть его. Вы должны встретиться глаза в глаза, только так ты, Хуан Гонсало, не сделаешься убийцей. Конечно, было бы ещё лучше, если бы ты вызвал его на поединок, но я боюсь, дон Родриго не согласится. Значит, решено, ты мститель.

— Да, — твёрдо ответил юноша.

— К тому же, ты борешься за свою землю.

— Да.

— Ты мстишь за смерть своего отца.

— Да.

— За сожжённый дом.

— Да.

— Значит, ты должен действовать не от своего имени, а от имени своего рода. Ты должен взять себе прозвище.

— Какое?

— Не знаю, — пожал плечами Сальвадор.

— А разве это обязательно?

— Все мстители должны иметь прозвище, давай, и мы придумаем тебе какое-нибудь.

Юноша задумался. Сколько он ни думал, ничего не приходило в голову.

Но тут, словно озарение нашло на старого Сальвадора.

— Тебя должны звать идальго Лунный Свет.

— Почему лунный? — шёпотом спросил юноша.

— Потому что ты должен действовать ночью. Ты будешь появляться из темноты, когда тебя никто не видит, окликать своего врага и… — Сальвадор приложил палец к губам.

— Да, — задумался юноша, — по-моему, вполне хорошее имя, я идальго, младший сын в семье, и Лунный Свет… Это звучит так красиво!

— А главное, правильно, — ухмыльнулся Сальвадор, — теперь ты можешь отправляться, чтобы совершить месть.

Но тут Хуан Гонсало заволновался.

— А если я не смогу справиться сам?

— Ну что ж, тогда тебя схватят и отдадут под суд.

— Я должен отомстить за своего отца! — гордо воскликнул юноша. — Я убью дона Родриго, чего бы это мне ни стоило.

— Лучше всего, если ты это сделаешь где-нибудь в лесу, подкараулишь его на ночной дороге. Тогда, возможно, тебе удастся остаться на свободе, тогда ты покинешь наши края, и о тебе расскажут у нас легенды. Все будут говорить, был такой идальго Лунный Свет, он и теперь где-то скрывается и все, кого обидят, будут думать: придёт идальго Лунный Свет и наведёт справедливость. Ты же хочешь стать человеком из легенды?

— Да, — кивнул юноша.

— Ну, так будь им. Вот тебе ружьё, — Сальвадор торжественно протянул Хуану Гонсало свою старинную винтовку.

— Но в ней всего лишь один патрон, — напомнил юноша.

— Ах, да, — засуетился хозяин дома.

Он достал ещё с дюжину картонных гильз, дал мешочек с порохом и пригоршню пуль. Всё это старик завязал в полотняный мешочек и подал Хуану Гонсало.

— Теперь ты настоящий идальго Лунный Свет.

И только, тут до юноши дошло.

— А как люди узнают, что это моё прозвище?

— Люди знают всё, — Сальвадор многозначительно поднял указательный палец.

— Нельзя же так, дядюшка Сальвадор, ехать с ружьём? Меня сразу же схватят.

— А мы его завернём, пусть все думают, мол, везёт человек какие-то палки или инструменты.

На столе вновь был развёрнут грязный холст, в него легли ружьё, длинный шомпол, небольшой молоток для забивания пуль.

— Только смотри, — наставлял своего юного друга Сальвадор, — заряжай ружьё заранее, иначе потом не успеешь. Пока начнёшь стучать молотком, тебя тут же обнаружат.

— Хорошо, дядюшка Сальвадор, я не буду испытывать винтовку. Раз вы говорите, что она отличная, значит, так и есть. Я убью его той пулей, которую вы собственноручно вложили в ствол.

— Вот и молодец.

Старик завязал свёрток тонкими кожаными ремнями и отдал Хуану Гонсало.

— Кстати, твой Ико у меня его пригнали соседи.

Хуан Гонсало несказанно обрадовался:

— Значит, мой Ико жив? Он не сгорел в огне?

— Нет, его даже не понадобилось выгонять, он сам выбежал из охваченного пламенем хлева. Так что ты поедешь, как и подобает настоящему мстителю — верхом, с винтовкой. И пусть трепещут наши обидчики.

Хуан Гонсало крепко пожал руку старому Сальвадору.

— Спасибо вам за всё, дядюшка Сальвадор, не знаю, что бы я без вас делал.

— Ты нашёл бы кого-нибудь другого, кто тоже печётся о соблюдении справедливости, — гордо произнёс хозяин дома. — А теперь пошли к твоему Ико.

Уже издали ослик почуял своего хозяина и протяжно закричал.

— Он чует тебя, сразу видно, что ты с ним хорошо обращался, не бил его.

— Иногда случалось, — смутился юноша.

— С кем не бывает, ослы упрямые.

Послышался стук копыт в ворота сарая. Палка, подпиравшая их, упала, и навстречу Хуану Гонсало выбежал его верный Ико.

— Юноша опустился на колени и обнял ослика за шею.

— Ты поедешь со мной? — спросил он ослика в самое ухо. — Ты повезёшь меня?

— Ты что, — забеспокоился Сальвадор, — собираешься ехать немедленно?

— Да.

— Нет, тебе придётся подождать. Люди дона Родриго ожидают, что ты бросишься мстить немедленно. Вот побудешь несколько дней в моём доме, всё поуляжется, и тогда твой выстрел прозвучит как гром среди ясного неба. Ты понял меня?

— Да, я буду слушаться во всём вас, дядюшка Сальвадор.

— Ну, вот и отлично. Задай Ико корму, а сам иди в дом и можешь отдыхать.

Юноша поблагодарил старика.

Сальвадор сам проследил, не постесняется ли юноша взять побольше овса из его скромных запасов.

— Значит, решено, — Сальвадор похлопал Хуана Гонсало по плечу, — пройдёт пара дней, и ты отправишься к имению дона Родриго.

— Да.

— Только смотри, это время не ходи в город. Люди, быстро забывают тех, кого не видят.

— А как же братья?

— Пусть они будут на виду, это как раз успокоит людей дона Родриго. Если уж старшие братья ничего не замышляют, то, что тогда говорить о младшем.

— А вы хитры.

— Да, жизнь меня кое-чему научила.

Юноша и старик зашли в дом.

Хуан Гонсало с нетерпением ожидал, когда же пройдут три дня, и он сможет отправиться в дорогу.

Наконец ранним утром он оседлал Ико.

Но предусмотрительный Сальвадор не дал ему, сразу же, отправиться в путь.

— Погоди, я схожу в Санта-Риберру и узнаю, что к чему. Если я не вернусь через два часа, значит, можешь ехать, всё спокойно.

— А разве мне обязательно заезжать в Санта-Риберру?

— Ну как же, ты должен попрощаться со всеми. Ещё неизвестно, что с тобой случится после того, как ты отомстишь дону Родриго.

Хуан Гонсало нехотя согласился.

— Хорошо, дядюшка Сальвадор, я подожду.

Все эти два часа он занимался приготовлениями. Конечно, можно было просто посидеть, но куда легче провести ожидание в делах, нежели в праздном бездействии.

И вот Хуан Гонсало отправился в путь. Он гордо восседал на своём белом ослике, к седлу которого была приторочена старинная винтовка, завёрнутая в холст.

«Я идальго Лунный Свет» — повторял сам себе Хуан Гонсало, подъезжая к Санта-Риберре.

Он собирался появиться в селении незамеченным, но лишь только ослик ступил на площадь, как тут же, к юноше выбежали люди. Из всех трёх таверн, располагавшихся на площади, вывалили посетители.

— О, идальго Лунный Свет! — радостно восклицали они. — Ты убьёшь дона Родриго! И поделом ему! Сколько мы будем терпеть, он забрал твою землю, завтра заберёт нашу! Это он убил твоего отца!

Юноша в недоумении озирался. Откуда им известно его тайное прозвище? Откуда они знают, куда он собрался и что собирается совершить?

Хуан Гонсало слез с ослика и тут к нему подошли братья.

— Всё-таки ты молодец, — сказал Мануэль, — конечно, глупо, но оставить обиду без отмщения нельзя.

— Ты молодец, — пожал ему руку Санчо, — ты настоящий идальго Лунный Свет.

— Но, братья, откуда вы знаете?

Те заулыбались и переглянулись.

— Нам всё известно.

И тут взгляд юноши упал на старого Сальвадора, стоявшего в двери таверны.

Тот с сожалением развёл руками:

— Извини, Хуан Гонсало, новость была слишком хорошей, чтобы я не поделился ею с друзьями. Так что я рассказал всем, кто ты и куда направляешься.

— Смерть дону Родриго! — выкрикнул какой-то пьяница, выглядывая из-за плеча Сальвадора.

— А ну, уймись, а то скажу, что ты похвалялся его убить.

— Ладно, — недовольно пробурчал пьяница, — я только хотел сделать как лучше.

— Отправляйся в путь, Хуан Гонсало, и пусть не дрогнет твоя рука, пусть пуля войдёт в голову помещику и уложит его наповал.

Санчо хлопнул себя ладонью по лбу, как будто забыл нечто важное.

— Эй, брат, подожди, — обратился он к Хуану Гонсало, который уже собирался сесть на ослика.

— Чего тебе, Санчо? Ведь мы уже попрощались.

— Я думаю вот о чём… — Санчо замялся, не решаясь сказать.

— Наверное, ты хочешь сказать мне, что готов очутиться на моём месте?

— Нет, но я хочу, спросить у тебя, Хуан Гонсало: была ли в жизни у тебя женщина?

Юноша смутился и пробормотал что-то невнятное.

— Была… не была…

— Значит, не было, — грустно сказал Санчо.

— И что из этого следует?

— Ну как же, мой брат отправляется мстить, возможно, его схватят и казнят, а у него не было ещё ни одной женщины. Но ты хотя бы целовался? — с надеждой спросил Санчо.

Юноша рассмеялся.

— Целоваться мне приходилось.

— А ну, посмотри мне в глаза, — сказал Санчо.

Хуан Гонсало, стараясь не моргать, заглянул в глаза брату.

— Ну и что?

— А то, что ты снова врёшь, ты даже не целовался в жизни.

Эти слова были произнесены абсолютно спокойно, без издёвки, даже с некоторым сожалением.

— Ну да, — разозлился юноша, — я не целовался, и женщины у меня нет, зато я отправляюсь мстить, а ты пьянствуй здесь!

— Не хорошо, получается, — пробормотал Санчо, хочешь, я тебе помогу?

— Тогда поехали вместе.

— Нет, я подыщу тебе женщину, которая согласится побыть с тобой без денег лишь за то, что ты собираешься отомстить помещику.

— Спасибо, брат, думаю, это лишнее.

— Какой же ты всё-таки глупый!

— Не глупее тебя.

— Жаль мне тебя, Хуан Гонсало.

— Ты так говоришь, брат, словно я уже мертвец.

— А это и не далеко от правды. Долго прятаться ты не сможешь, каждый в Санта-Риберре знает, куда ты отправился, больше дона Родриго убивать некому.

— Ну и что, — воскликнул юноша, — я должен отомстить и сделаю это.

— Подумай всё-таки о женщине.

— Нет, спасибо, такая любовь не по мне.

— Ну, как хочешь, а у меня на примете была хорошая вдовушка, — прошептал Санчо, пожимая руку своему брату. — Давай обнимемся напоследок.

Мануэль, стоявший всё это время рядом, подошёл к своим братьям и они все трое обнялись.

— Смотри, передумаешь, — сказал Санчо, — возвращайся, никто не будет над тобой смеяться. Ты же видишь, над нами никто не подтрунивает. А захочешь — приезжай, я познакомлю тебя с этой вдовушкой, её зовут донна Мария.

— Да нет, брат, спасибо тебе, я уж как-нибудь устрою свою судьбу сам.

— Поезжай.

Братья ещё раз обнялись, Хуан Гонсало сел на своего верного Ико и, придерживая одной рукой ружьё, чтобы то не очень моталось из стороны в сторону, двинулся прочь из Санта-Риберры.

Тревожно было на душе у молодого человека, да и не мудрено. Ведь он отправляется впервые в своей жизни убивать человека, пусть это был и помещик, виновный в смерти его отца. А слова брата о том, что он никогда в жизни ещё не имел женщин и даже не целовался, задели его самолюбие.

Но вскоре Хуан Гонсало сумел убедить себя, что это не так уж и важно. В конце концов, он всё равно станет героем и о нём сложат легенды. Каждая девушка в Санта-Риберре будет клясть себя за то, что она не поцеловалась с Хуаном Гонсало ещё до того, как он стал знаменитым.

«Только вот одно — не повредит ли мне то, что Сальвадор всем рассказал о том, куда я направляюсь и о том, что собираюсь делать?»

Такие мысли мучили юношу, когда он трясся на своём ослике по каменистой горной дороге, направляясь к имению дона Суэро. Он ещё никогда в жизни не видел этого помещика, не знал его родных, даже не бывал в тех краях. Работа в поле отнимала всё свободное время Хуана Гонсало, и ему некогда было интересоваться окрестностями, да заглядываться на проезжающих. Лишь однажды, в миндальной роще, он подсмотрел картинку из чужой жизни, которая теперь то и дело вставала у него перед глазами. Но он гнал её от себя прочь.

— Не об этом, не об этом мне нужно теперь думать, — повторял юноша, — я должен думать о мести.

Но почему-то сердце молодого человека не желало думать о смерти. Ему подавай жизнь.

Вот так и поехал Хуан Гонсало, полный решимости отомстить сеньору де Суэро и в то же время мечтавший о поцелуе.

ГЛАВА 4

Имение семейства де Суэро располагалось в живописной местности. Здесь сходились скалистые горы и пологие степные холмы. Особенно красиво здесь было поздней осенью, когда лес на склонах гор становился пронзительно-жёлтым, а выгоревшие степные травы дурманили своим ароматом.

Дочь хозяина, сеньора Родриго, Марианна, выросла здесь и провела в этих краях все семнадцать лет своей жизни. Она ещё многого не знала, но порой в мечтах уносилась очень далеко от родимых мест, представляя себе будущую жизнь, которая казалась ей полной красок, веселья, словом — бесконечным карнавалом. Она и знать не хотела, чем занимаются её отец, мать. Её раздражали разговоры об урожае, о том, что следует сеять на полях, чтобы выгодно продать выращенное. Ей казалось, деньги в семье никогда не иссякнут, и её мало заботило, откуда они берутся.

Марианна была единственным ребёнком в семье. И отец, и мать очень любили её, но каждый — своей любовью. Если мать старалась спрятать свою любовь глубоко в душе, и мало чем выказывала её, то отец, наоборот, стремился всегда и во всём подчёркивать своё расположение. Он позволял Марианне буквально всё, будь это даже самый сумасбродный каприз, который приходил ей на ум, а Марианна была мастерицей на всякие выдумки.

А вот сеньора де Суэро, донна Мария, не забывала подчёркивать строгость в отношениях между собой и дочерью.

— Как тебе не стыдно, — говаривала мать, если Марианна позволяла себе очередную вольность, — ты не должна забывать, к какому роду принадлежишь. Ведь что тогда смогут позволить себе крестьяне, если даже их госпожа появляется на людях без шляпки, не удосужившись даже заколоть волосы.

— Мама, меня мало волнует то, что обо мне подумают люди. Я вольна поступать так, как мне хочется. К чему тогда знатное происхождение, деньги, если я поминутно должна себя одёргивать? Я свободна — и этим сказано всё.

— Да, ты свободна, — чуть иронично улыбалась донна Мария, в душе восхищаясь своей дочерью, — но только в определённых рамках, за которые выходить нельзя.

— Эти рамки, мама, слишком узки для меня.

— Не мы их придумали и не нам их нарушать.

— А я всё равно буду делать то, что хочу.

И неизвестно, чем бы кончались такие размолвки между матерью и дочерью, если бы в разговор не вмешивался отец, дон Родриго. Он всегда принимал в спорах сторону дочери, и матери ничего не оставалось, как говорить:

— Делайте, что хотите, моё дело — давать вам совет, а ваше — последовать ему или нет.

И тогда Марианна чувствовала себя виноватой. Она подходила к матери и, стыдясь своей вспыльчивости, просила прощения.

— В другой раз будь осмотрительнее, — говорила сеньора де Суэро, понимая, что и в следующий раз дочь поступит так, как ей заблагорассудится.

— Ну, к чему все ваши споры? — говорил дон Родриго, оставшись наедине с женой. — Всё равно Марианна живёт своим умом, мы своим. Не забывай, она принадлежит к другому поколению. Ведь ты тоже не всегда слушалась своих родителей.

— Я-то? — негодовала донна Мария. — Да я слова наперекор не позволяла себе сказать! Если родители говорили, что чего-то нельзя, значит, я и думать забывала об этом.

— Прибереги свои воспоминания для кого-то другого, только не для меня. Я помню, как ты вышла за меня замуж.

Эта страница жизни донны Марии являлась чёрным пятном на её совести. Её родители ни за что не хотели отдавать среднюю дочь замуж раньше старшей. И когда сеньор де Суэро посватался к Марии, ему предложили жениться на старшей дочери. Конечно же, дон Родриго поступил благородно, уговорив своего друга жениться на сестре Марии. Но сеньора де Суэро не любила вспоминать то, что сама была согласна выйти замуж после сестры, пренебрегая предложением сеньора де Суэро лишь для того, чтобы сохранить традицию, по которой младшие дочери никогда не выходили замуж раньше старших.

— Если бы не я, — смеялся дон Родриго, наливая себе ром в небольшую рюмку, — ты вышла бы замуж за какого-нибудь пьяницу, — и он опрокидывал спиртное себе в горло так, как будто это было всего лишь лёгкое вино.

— Я и так вышла замуж за пьяницу.

— Это ещё не самое худшее, дорогая, я тихий пьяница и не позволяю себе на людях прикладываться к спиртному. Ты единственный свидетель моих прегрешений.

— Я, да ещё Марианна, — зло отвечала донна Мария. — Девочке не стоит видеть своего отца пьяным.

— Ладно, — соглашался дон Родриго и закупоривал бутылку, — раньше завтрашнего утра я к ней не притронусь.

— Лучше бы ты сказал завтрашнего вечера.

— Что поделаешь, дорогая, такая у меня привычка: если с утра не выпью немного рома, целый день для меня потерян.

И сколько ни пыталась донна Мария прятать куда-нибудь крепкие напитки, ничего не помогало. Не помогали ни предупреждения слугам, ни собственные усилия.

Обычно к обеду сеньор де Суэро успевал изрядно выпить, и тогда в нём просыпалась сентиментальность, свойственная, обычно, юности.

Он становился ласков с женой, пытался её обнять, нимало не беспокоясь тем, одни они находятся или рядом кто-то есть.

Донна Мария сносила терпеливо эти ухаживания, но когда дон Родриго пытался её поцеловать, всегда останавливала его:

— Ты забываешься, дорогой, мы не одни.

— А что это меняет?

— Это неприлично.

— Ты, Мария, говоришь так, словно никто не знает, зачем женится или выходит замуж.

Тогда сеньора де Суэро напускала на себя вид предельной строгости и говорила мужу шёпотом:

— Лучше тебе отправиться отдохнуть.

— Отдохнуть от чего? — смеялся дон Родриго.

— От пьянства.

— У тебя, Мария, извращённое представление о мужчинах. Все они для тебя или развратники, или пьяницы, даже твой муж.

— К счастью, дорогой, ты являешься средоточием только одного порока, и только поэтому я сношу все твои безумные выходки.

— Так значит, ты не хочешь видеть меня развратником?

— Я не хочу видеть тебя и пьяницей.

— Тогда пойду, прикажу оседлать лошадь и проедусь верхом. Пусть хмель немного выветрится.

Прогулки верхом были одним из самых любимых занятий сеньора Родриго. С ними могли сравниться разве что охота да застолье.

И Марианна унаследовала от отца любовь к верховой езде. Она часами могла скакать на лошади, ничуть не чувствуя усталости. В свои семнадцать лет она изъездила владения своего отца вдоль и поперёк, знала все тропинки и дороги.

Крестьяне не раз пытались жаловаться помещику на то, что его дочь, не разбирая дороги, скачет по полям, губит посевы.

И даже терпеливый сеньор де Суэро не раз выговаривал за это дочери:

— Ты должна понимать, эта земля даёт нам деньги, и ты должна всегда помнить об этом.

— Прости меня, отец, иногда я так увлекаюсь, что сбиваюсь с дороги. Правда, вряд ли те несколько побегов, погибших под копытами моего коня, могут решить дело…

— Марианна, всё складывается из мелочей, вся наша жизнь. Если я, твоя мать, и ты перестанем обращать внимание на эти мелочи, то мы разоримся.

— Но не хочешь же ты, отец, чтобы я проводила время так, как моя мать.

Сеньор де Суэро боязливо оглядывался, нет ли где поблизости донны Марии, а затем тихо говорил:

— Конечно же, нет.

Чтобы понять эту фразу сеньора Родриго, следует сказать, что донна Мария находила единственное развлечение в том, чтобы беседовать со своими соседками, такими же чопорными и глубоко провинциальными дамами, как и она сама. Этих сборищ страшно не любил сеньор де Суэро. Лишь только соседки появлялись в доме, как он седлал коня и под каким-нибудь благовидным предлогом покидал пределы имения.

Напоминание о дамских посиделках приводило его в уныние. Вообще-то, сеньор де Суэро мало кому доверял, разве что самому себе, да Марианне.

А из чужих людей в число доверенных лиц входил Диего Кортес, управляющий делами имения.

Он происходил из довольно знатного рода, но поскольку дон Диего являлся, последним сыном в семье, то не мог рассчитывать на то, что унаследует землю или состояние. Ему в жизни всего приходилось добиваться самому, и делал он это очень искусно. Его преданность хозяину не знала границ, он готов был отдать жизнь за своего сеньора или членов его семьи. В нём сочеталась ужасная жестокость и в то же время сентиментальность. Воспитанный на романах середины века с одной стороны, на реалиях и жестоких отношениях между людьми конца века с другой, сеньор Кортес как бы разделился на двух разных людей. Одним он был для крестьян и арендаторов, другим являлся в дом сеньора де Суэро.

Он мог за неуплаченный вовремя долг сжечь дом должника, уничтожить его посевы, и в то же время мог часами играть с хозяйским котёнком. Оба истинных обличия управляющего имением одновременно не являлись никому. Он предпочитал разбираться во всех проблемах хозяйства подальше от дворца сеньора. Своей жестокости он всегда находил оправдания в том, что крестьяне и арендаторы всегда ленивы, скупы и не умеют работать. А раз так, значит, их надо заставлять это делать силой.

Его усердие, в общем-то, вознаграждалось. Никто не смел, задерживать положенную плату, никто не смел, дерзить сеньору. В имении все уже свыклись с тем, что жаловаться дону Родриго на управляющего — безумие. Тот мог на словах посочувствовать, но наказывать дона Диего за своеволие и за самосуд не решался. Он боялся изменить раз и навсегда заведённый порядок вещей, прекрасно понимая, что всяческие новшества обычно ведут к разрушению существующего благосостояния, пусть хрупкого, но всё-таки реального.

Лишь однажды Марианна спросила отца о том, как идут дела на его новых землях, доставшихся роду де Суэро в наследство.

В тот день сеньор де Суэро как раз вернулся из Санта-Риберры. Дон Родриго выглядел взволнованным, но больше всего Марианну удивило то, что отец, хоть и был, выпивши, хмель его не брал.

— Что-нибудь случилось? Как тебя встретили крестьяне?

Дон Родриго молча заскрежетал зубами, вытащил из кармана сюртука револьвер и перезарядил барабан. Пустые гильзы остались лежать на столе в гостиной.

Марианна присела и стала катать блестящий медный цилиндрик гильзы по блестящей поверхности стола.

— Оставь их! — закричал дон Родриго, сбрасывая гильзы на пол. — Эти хамы осмелились поднять на меня руку. Они бы убили меня, если бы не револьвер.

— Но ты утихомирил их? — не на шутку встревожилась Марианна.

— Не знаю. Испугавшись выстрелов, они бросились врассыпную, кажется, кого-то даже затоптали…

— Ты позволишь мне съездить в Санта-Риберру?

— Не смей и думать об этом.

— Почему?

— Они готовы были разорвать меня на куски.

— Тогда пошли туда дона Диего, и он наведёт порядок среди смутьянов.

— Они не желают платить мне аренду.

— Вот дон Диего и разберётся во всём.

Вот так и случилось, что сеньор де Суэро послал своего управляющего наводить порядок в окрестностях Санта-Риберры.

Марианна, сама не зная того, стала виновницей гибели дома семейства Ортего. Может, знай, она, чем обернётся её забота, о безопасности отца, она и не стала бы настаивать, чтобы управляющий ехал утихомиривать смутьянов. Но так уж случилось, дом был сожжён, семя вражды посеяно, и теперь роду де Суэро предстояло пожать плоды жестокости.

В то время, как Хуан Гонсало ехал по направлению к имению де Суэро, Марианна, ничего не подозревающая о надвигающейся беде, жила своей обычной жизнью…

Девушка спала дольше всех, она последней вставала по утрам. Сколько донна Мария ни ссорилась с ней по этому поводу, ничего не помогало. Даже завтракать вся семья садилась без Марианны.

Сеньор де Суэро как всегда пропустил утреннюю рюмку рома и уже собирался отправиться верхом, посмотреть, как идут дела на полях, но тут сверху спустилась его дочь. И он на время решил отложить задуманное.

— Доброе утро, милая, — поприветствовал он Марианну.

— Доброе утро, отец.

— Что-то ты слишком хитро смотришь на меня.

— Это тебе кажется.

— А вот и нет.

— Да, точно говорю тебе, отец.

— Ты, наверное, милая, что-то задумала.

— Да, я хотела бы проехаться верхом в Санта-Риберру.

— Сколько тебе можно повторять, туда не нужно соваться!

— Но там же побывал сеньор Кортес и надеюсь, меня встретят в селении с подобающим мне уважением.

— Нет, я тебе не позволю это сделать.

— Ну что ж, — вздохнула девушка, — придётся мне ограничиться поездкой по знакомым местам.

В гостиную вошла донна Мария.

— Ты всегда так долго спишь, это ужасно!

— Зато я поздно ложусь.

— Девушки из пристойных семейств себя так не ведут. Если ты хочешь удачно выйти замуж, то должна изменить свои привычки.

— А кто тебе сказал, мама, что я собираюсь выходить замуж?

Сеньора де Суэро пристально посмотрела на дочь.

— Все девушки рано или поздно выходят замуж.

— Но и мужья, мама, бывают разные.

— Конечно, я и не говорила, что они все одинаковые, но тебе нужен пристойный муж благородного происхождения.

— Мама, снова ты начинаешь то же, что и всегда. Вновь начнёшь говорить, как безалаберно отношусь я к собственной судьбе. Я найду себе мужа, можешь не беспокоиться.

— Я не говорила тебе, что ты сама должна искать мужа, об этом позаботимся мы с отцом.

Конечно, можно было, и поспорить с матерью, но Марианне не хотелось ссориться с самого утра.

Она забежала в столовую, где наспех позавтракала, и тут же отправилась в гардеробную облачаться в костюм для верховой езды.

Сеньор де Суэро уже успел покинуть дом, когда Марианна вновь появилась в гостиной.

Сеньора де Суэро встретила её недовольным взглядом.

— Ты снова собираешься ехать верхом одна?

— Что же мне делать, ведь у меня нет ни брата, ни сестры?

Донна Мария поморщилась. Она не очень-то любила, когда ей напоминали о том, что у неё всего лишь один ребёнок.

Марианна с ненавистью посмотрела на вещи, окружавшие её. С самого детства они раздражали её своей вычурностью: все эти фарфоровые вазы, бронзовые скульптуры… Всё такое тяжеловесное и безвкусное. Ей хотелось совсем другого, она желала, чтобы её окружали вещи лёгкие и необременительные. Ей куда больше по душе была обстановка простого деревенского дома, где у каждой вещи было своё определённое назначение, где никто не позволит себе поставить бесполезную скульптуру в самом удобном месте гостиной.

— Неужели ты хочешь, мама, запретить мне поехать верхом?.

— Нет, я этого не говорила, но одну я тебя не отпущу.

— Хорошо, кого же ты мне предлагаешь в спутники?

— Сеньор Кортес тебя устроит?

Марианна поморщилась. Она недолюбливала дона Диего за его высокомерие.

— Он довольно скучен, мама, но выбирать мне не приходится.

— Хорошо, иди, распорядись, чтобы лошадь готовили к выезду.

Марианна, довольная тем, что мать не утомила её долгим разговором, отправилась на конюшню. Она не любила, чтобы к её любимой лошади прикасались чужие руки, и поэтому сразу же отправила конюха отдыхать, а сама занялась упряжью.

Донна Мария попросила горничную разыскать сеньора Кортеса и попросить, чтобы тот незамедлительно пришёл в гостиную.

Поиски оказались недолгими. Дон Диего сидел в конторке и что-то писал в большой книге.

— Сеньор Кортес, вас просит зайти сеньора.

— Сейчас, только закончу работу.

— Она просила быть незамедлительно.

— Ну, что ж, — вздохнул дон Диего, захлопнул книгу и отправился на встречу с госпожой.

Он провел лучшую часть своей жизни здесь, в глуши, вдали от городов, от развлечений и было бы странно, если бы молодой человек, которому не так давно исполнилось двадцать шесть лет, влюбился в другую девушку, а не в Марианну. Он давно хотел признаться ей в своих чувствах, но понимал, последнее слово будет за её родителями. К тому же, куда большее расположение он чувствовал со стороны сеньора и сеньоры де Суэро, чем со стороны их дочери.

— Вы хотели меня видеть, сеньора? — спросил дон, Диего, входя в гостиную.

— Да, простите, если оторвала вас от дел.

— Можете располагать мною, как вам будет угодно.

— Марианна собралась ехать верхом, а мне бы не хотелось отпускать её одну.

— Вы хотите, чтобы я составил ей компанию?

— Это было бы неплохо.

В общем-то, после сказанного можно было бы отправляться на конюшню, но сеньор Кортес медлил.

— Вы ещё хотите что-то сказать мне? — осведомилась сеньора де Суэро.

— Да.

— Тогда говорите, — донна Мария уселась поудобнее и ласково посмотрела на управляющего.

Ей очень нравился этот молодой человек своей преданностью. Она, относилась к нему почти так же, как к своему сыну и, наверное, не было в этом мире вещи, в которой она могла бы отказать ему.

— Я не решаюсь начать, — замялся дон Диего.

— Говорите же, я вас слушаю. И, пожалуйста, не волнуйтесь.

— Я влюблён в вашу дочь, — на одном дыхании проговорил сеньор Кортес, опустив глаза.

Он ждал чего угодно — возмущения, радости, но только не молчания. Он боялся взглянуть в глаза сеньоре.

Наконец, после долгого молчания, донна Мария тихо произнесла:

— Почему только сейчас вы решились сказать мне об этом? Почему вы говорите об этом мне, а не самой Марианне?

— Я посчитал, будет бесчестным скрывать от вас мои чувства. Я не признаюсь Марианне в своей любви, если не получу на то вашего разрешения. А теперь, сеньора, можете делать со мной всё, что хотите. Можете меня уволить, и я соглашусь с вашим решением, можете сказать мне слова напутствия… Короче, я готов вас выслушать.

— Дорогой мой Диего, — после недолгого молчания произнесла донна Мария. — Я так счастлива, вы даже не можете себе представить.

— В самом деле, сеньора? Я не верю своим ушам…

— Да, я так долго ждала этого момента, — сеньора говорила так, словно управляющий признался, в любви ей, а не её дочери.

Это немного, и смутило молодого человека.

— Так вы не против, чтобы я признался вашей дочери в любви?

— Я была бы не против, если бы вы сделали ей предложение.

— Сеньора… я боюсь, всё это сон…

— Нет, дорогой дон Диего, я очень хорошо вас знаю и ни минуты не сомневаюсь в благородстве ваших намерений. Вы же знаете, Марианна довольно взбалмошная девушка и, может быть, вам придётся услышать в ответ какую-нибудь дерзость, так вот знайте, я на вашей стороне.

— А сеньор де Суэро?

— Если Марианна согласится, он не скажет и слова против. К тому же и он высоко ценит вашу преданность. Наша семья многим вам обязана.

— Ну что вы, сеньора…

— С мужем я поговорю сама, — скромно заметила донна Мария и улыбнулась.

— Так я могу идти?

— Да, и постарайтесь не дать Марианне понять, что уже говорили со мной.

— Благодарю вас, сеньора, — дон Диего склонился и поцеловал руку донне Марии.

Марианна, уже сидя верхом в седле, нетерпеливо дожидалась дона Диего во дворе.

«Какого чёрта он так долго разговаривает с матерью!»

Девушка в мыслях ничуть не стеснялась грубых выражений. Она считала, что извергать проклятья — это привилегия дворян, украденная у них простолюдинами, и таким образом она всего лишь хотела восстановить справедливость.

Но дон Диего в душе торжествовал. Наконец-то, после двух лет ожидания он сможет говорить с Марианной о своих чувствах.

Не помня себя от радости, он бросился на конюшню, и, не дожидаясь, пока неторопливый, конюх оседлает коня, сам стал надевать на него упряжь.

В последний момент он спохватился, подумав, что его наряд может показаться Марианне довольно скромным. Но потом успокоил себя, ведь девушка видела его не первый день, знала все его наряды наперечёт и корчить из себя более богатого сеньора, чем он был на самом деле, не имело смысла.

— Ну что, сеньорита, отправляемся в путь? — радостно воскликнул дон Диего, выезжая во двор.

Марианна, даже не удостоив его ответом, пришпорила лошадь и поскакала по кипарисовой аллее, ведущей к дороге.

Сеньор Диего Кортес последовал за ней, подгоняя своего коня гиканьем.

— Гей! Гей! — неслось над окрестными полями.

Марианна улыбалась. Она знала, её лошадь резвее коня сеньора Кортеса и тому придётся нелегко. Девушка неслась как ветер, подставляя солнцу своё лицо. Она даже не смотрела на дорогу, её лошадь прекрасно знала все привычки своей хозяйки.

Сеньор Кортес, как ни старался, не мог настигнуть Марианну, и ему, скрепя сердце, пришлось выкрикнуть:

— Сеньорита, подождите немного, мой конь не поспевает за вашей лошадью!

Девушка обернулась и кокетливо вскинула руку:

— А я-то думала, вы лихой наездник, дон Диего.

И уже почти вплотную подпустив к себе сеньора Кортеса, вновь тронула поводья. Её лошадь взяла с места галопом, и вновь расстояние между молодым мужчиной и девушкой стало увеличиваться.

— Сеньорита, подождите!

— Какой вы, право, неловкий!

Марианна, наконец, смилостивилась над управляющим и повела свою лошадь шагом.

Дон Диего поехал рядом.

— И так, куда мы направимся, сеньорита?

— А вы, куда бы хотели?

— Мне всё равно. Я почту за счастье сопровождать вас в любую сторону — вперёд, налево или направо.

Девушка, зажмурилась, покрутила пальцами и попыталась свести их вместе. Ничего не получилось.

— Значит так, вперёд, мы не поедем…

— Теперь направо? — спросил дон Диего.

— Попытаем счастье.

Марианна вновь поводила руками и вновь её пальцы не сошлись.

— Значит, отпадает и это. Остаётся налево.

— Давайте попробуем, может, что-нибудь получится.

Марианна прищурилась, подглядывая одним глазом, свела кончики своих пальцев вместе.

— Значит, налево.

Только тут сеньор Кортес понял, что попал впросак. Налево вела дорога в Санта-Риберру.

— Я не хотел бы туда ехать, — тихо сказал он, пряча от девушки свой взгляд.

— Почему?

— Там небезопасно.

— Неужели вы не смогли навести порядок в маленьком селении, и я не могу ездить по своей земле?

— Ещё несколько дней, сеньорита, и там всё утихомирится. Тогда можно, не опасаясь за вашу безопасность, ехать в Санта-Риберру.

— А я хочу туда немедленно.

— Вы поговорили с матерью? — через силу спросил дон Диего.

— Я не спрашивала её об этом. А что касается отца, — опередила вопрос девушка, — так он разрешает мне ездить где угодно, — она соврала, не моргнув и глазом.

В планы управляющего не входило сегодня ссориться с Марианной, и он решил закрыть на её безрассудства глаза.

— Будь что будет, — прошептал он, — значит, едем в Санта-Риберру.

— Ура! — закричала Марианна и тронула поводья.

Лошадь, послушная каждому движению своей хозяйки, рванулась вперёд.

Дон Диего гнал своего коня во весь опор, не желая отстать от сеньориты. Рядом с ним проносились большие деревья, дорога петляла так, словно её проложил в долине какой-то пугливый заяц.

— Боже, какие у нас ужасные дороги! — воскликнула Марианна. — Зачем нам столько поворотов? — и она пустила своего коня прямо по траве.

То и дело из-под копыт лошади вспархивали испуганные птицы. Но это только веселило девушку, и она кричала им вслед:

— Не бойтесь, не так уж часто я нарушаю ваш покой!

Наконец сеньорита де Суэро и дон Диего добрались до прежней границы владения дона Родриго.

Марианна остановила лошадь и с высоты холма осмотрела окрестности.

— Интересно, кто-нибудь ждёт нас в Санта-Риберре? — спросила она.

— Вряд ли там ждут именно вас, сеньорита.

— А вас, сеньор Кортес?

— Ждать-то ждут, но вряд ли обрадуются моему приезду.

— Отец говорил, вы как будто сожгли дом? — Марианна указала рукой на пепелище у самого берега океана.

— Да, тот, кто жил в нём, не хотел платить аренду за землю.

— А вы не в меру жестоки.

— Зато я справедлив, сеньорита.

— Ко всем?

— Прежде всего, к самому себе.

— Неужели нельзя обойтись без подобной жестокости?

— Я всего лишь беспокоюсь о благополучии вашей семьи, о вашей безопасности, сеньорита.

— Конечно же, теперь я понимаю, почему окрестные крестьяне так ненавидят вас и моего отца. Ну что ж, дон Диего, вы имели смелость повздорить с жителями Санта-Риберры, так имейте же смелость показаться им на глаза.

— Я предупреждаю вас, сеньорита, там небезопасно.

— А мне плевать.

Девушка направила свою лошадь к дороге и вскоре они уже въезжали в селение.

Сперва никто не обратил внимания на прибывших. Но когда Марианна и дон Диего выехали на главную площадь Санта-Риберры, их узнал старый Сальвадор.

Прошло каких-то полтора часа с того момента, как все провожали Хуана Гонсало, напутствовали его на месть сеньору де Суэро, и тут вдруг появилась его дочь вместе с управляющим.

Вначале старый Сальвадор испугался. Он подумал, что Хуан Гонсало уже успел застрелить сеньора де Суэро и селение ожидает страшная месть, но потом понял, что управляющий едет один, без своих людей — и немного успокоился.

Марианна с тревогой смотрела на старика, не спешившего приветствовать её. Она уже начинала раскаиваться в своём решении поехать в Санта-Риберру.

Но Сальвадор недолго томил девушку неопределённостью. Он снял с головы шляпу и поклонился:

— Добрый день, сеньорита, чем обязаны вашему визиту?

— Я хотела посмотреть селение, когда-то давно мне приходилось здесь бывать вместе с отцом. Но я мало что помню, я рада тому, что здесь так красиво.

Старый Сальвадор посмотрел на выцветшие фасады домов, на давно не ремонтировавшуюся церковь и усмехнулся:

— Да, у нас здесь красиво, сеньорита, у нас умеют ценить красоту хорошеньких девушек, но у нас умеют, и помнить обиды.

— Я не совсем понимаю вас, — произнесла девушка.

— Вам и не нужно понимать, сеньорита, меня должен понять ваш спутник.

Ещё несколько человек вышли из таверны и стали рядом с Сальвадором.

Дон Диего затравленно оглянулся.

Ещё пятеро мужчин остановились на перекрёстке.

— Поедем отсюда, — негромко обратился он к Марианне, — не стоит рисковать.

— Я ничего не боюсь, — беспечно сказала девушка, — ведь вы со мной.

— Именно поэтому я прошу вас покинуть селение.

Старый Сальвадор улыбнулся.

— Не такие уж мы страшные, сеньорита, чтобы нас бояться. Мы не воюем с женщинами и нам не нужно ничего чужого. Я не понимаю, почему беспокоится сеньор, если он не совершил ничего плохого.

— Молчи! — закричал дон Диего, сжимая кнутовище.

— Что-что, а молчать ты меня не заставишь! — зло закричал старый Сальвадор и поднял руку, чтобы на всякий случай защититься от удара.

Но дон Диего сдержал себя. Кнут опустился на луку седла.

— Если бы ты, — процедил старик, — приехал сюда один, без сеньориты, тебе бы несдобровать!

— Ты ответишь за свои слова! Я думаю, сеньорита, ваше любопытство удовлетворено, — обратился дон Диего к своей спутнице, — и мы можем возвращаться?

Марианна покачала головой.

— Мне, наверное, в самом деле, не следовало ехать сюда. Не стоит ссориться, — бросила она Сальвадору, — ведь нам теперь долго жить на одной земле.

— Я не хотел вас обидеть, — признался старик.

— Ну что ж, тогда до встречи.

Девушка развернула лошадь и медленно, словно издеваясь над собравшимися на площади мужчинами, поехала к церкви. Дон Диего ехал сзади, то и дело, оглядываясь, не собирается ли кто-нибудь сзади напасть на них.

— Ну, как ваше впечатление? — спросил дон Диего, когда они оказались за пределами селения.

— По-моему, вы, сеньор Кортес, сильно постарались, чтобы настроить местных жителей против моего отца.

— Иначе невозможно! — тут же запротестовал дон Диего. — Если дать им волю, то никто из них не станет работать, не станет платить деньги.

— Ну что ж, дон Диего, вам виднее, ведь вы же управляющий.

Слово «управляющий» Марианна произнесла с нескрываемым отвращением — так, словно это было слово «бандит» или «разбойник», словно дон Диего усердствовал не для того, чтобы семейство де Суэро могло жить безбедно.

Но сеньор Кортес безропотно проглотил обиду. В душе он чувствовал своё превосходство перед Марианной. Он заручился поддержкой со стороны донны Марии и не ожидал никаких противодействий со стороны сеньора де Суэро. Нужно было всего лишь выбрать подходящий момент и признаться ей в своих чувствах.

«Что же она мне ответит? — думал молодой мужчина. — Судя по её взгляду, она не любит меня. Да мне это и не нужно, лишь бы она меня не ненавидела. Если еёродители согласны, то они заставят девушку выйти замуж за меня. Кто ещё будет так печься об их имении?»

— Вы направляетесь домой? — спросил дон Диего.

— Нет, я собираюсь ещё покататься.

— Но если вы спешите…

— Я вас не держу, дон Диего.

— Я повсюду буду сопровождать вас, мне это не обременительно.

— Даже когда моя лошадь идёт во весь опор? — улыбнулась Марианна.

— Надеюсь, вы уже убедились, одной странствовать небезопасно.

— Только это и не позволяет мне отослать вас домой, — не очень-то любезно ответила девушка.

Но дона Диего трудно было чем-нибудь смутить. За время своей службы он привык ко всякому. И к пьяной брани дона Суэро, и к размолвкам с сеньорой де Суэро. Эти люди являлись его хозяевами, они платили ему деньги, и он не мог позволить себе такой роскоши, как обида.

Дон Диего в душе радовался. Теперь ему представился шанс изменить эти отношения, из наёмника превратиться в члена семьи. И тогда все его усилия, все его старания, вложенные в имение, не пропадут даром. Они с Марианной станут хозяевами, у него появится своя земля, о которой молодой мужчина мечтал последние годы. Возможно, он и не так уж сильно любил Марианну, во всяком случае, в его любви не было ничего от сумасшествия, он всего лишь мечтал завладеть её землёй.

— Вы не голодны? — немного надменно спросила Марианна.

— Нет.

— Тогда почему у вас такой грустный вид? Может ‘быть, вы скучаете со мной, дон Диего?

— О, в вашем обществе я никогда не скучаю, сеньорита.

— Забавно. По-моему, я никогда не пыталась вас развеселить специально.

— Но вы всегда стремитесь меня огорчить и немного обидеть.

— Прошу прощения, сеньор, на такова моя натура. Мне всегда доставляет удовольствие почувствовать себя, немного выше других. Хоть в чём-то, будь то острый язык, верховая езда или же красота.

Девушка сняла шляпку, вытащила заколку, и её волосы рассыпались по плечам.

Дон Диего невольно отвернулся.

— Вы смущены?

— Я не привык, сеньорита, когда девушки поступают так.

— Но ведь мы с вами, дон Диего, знаем друг друга не первый год?

— Мы с вами почти что кузен и кузина.

— Так неужели вид моих распущенных волос так смутил, вас? Я этому не поверю.

Дон Диего молчал. А Марианна решила ещё немного поиздеваться над ним.

— Странное дело, сеньор Кортес, человек способен сжечь чужой дом и в то же время его смущают распущенные женские волосы. Это довольно непоследовательно.

Дон Диего сделал над собой усилие и взглянул на Марианну. Он почувствовал, как его сердце начинает биться сильнее. Ему безумно захотелось подъехать к Марианне, обнять её, поцеловать.

Но он, сделав над собой усилие, произнёс:

— Да, вы красивы, сеньорита.

— И это самый любезный комплимент, на который вы только способны?

— Нет, это не комплимент, это чистая правда. Я говорю от всего сердца.

— Может, вы осмелитесь сказать и кое-что другое? — Марианна засмеялась, запрокинув голову.

Дон Диего, не отрываясь, смотрел на тонкие голубые жилки на её шее.

«Боже, как она прекрасна и почему я никак не решаюсь сказать ей, что люблю её? Ведь это так просто, всего несколько слов, а потом… Вот именно, дон Диего, это потом тебя и сдерживает. Услышав твоё признание, она, скорее всего, точно так же засмеётся и беспечно махнёт рукой, мол, какие глупости, дон Диего, вы говорите. Никогда, мол, не ожидала, услышать подобное от вас, такого рассудительного и самоуверенного. Неужели вы не понимаете, дон Диего, мы люди разного круга? Мол, вы бедны, а я богата. И признайся себе, Диего, ты никогда не осмелишься напомнить, что её семья своим богатством обязана тебе, что ты за всё время службы ни разу не требовал повысить себе жалованье, никогда не посягнул взять что-то себе. Ты всё отдавал им, а её отец пропивал деньги, заработанные тобой, а Марианна бездумно спускала их на наряды. Ты не можешь позволить себе пары хороших костюмов…»

Марианна продолжала смеяться.

— Какой вы смешной, дон Диего, я никогда не видела вас таким растерянным.

— Не стоит смеяться надо мной, сеньорита.

— Простите, Диего, я смеялась не над вами, меня позабавил ваш вид, а я не привыкла скрывать своих чувств.

«Чувств… — подумал дон Диего, — неужели сегодня я так и не осмелюсь сказать ей, что люблю её?»

— Ну что ж, Диего, вы молчите, мне тоже остаётся только молчать или поговорить со своей лошадью, — девушка склонилась к уху лошади и зашептала, — каким ты находишь Диего? По-моему, он слишком сильно смущается, оставшись наедине с девушкой. Давай ещё немного позлим его.

— О чём вы шепчете?

— Это наши секреты, — Марианна выпрямилась и крикнула, — а теперь к ручью!

И вновь её лошадь понеслась, а Диего еле поспевал за ней. Девушка скакала, не разбирая дороги. Кое-где всадники проносились по полям, сминая посевы.

Крестьяне провожали их недовольными взглядами.

— Снова сеньорита выехала на прогулку!

Всадники миновали деревню и скрылись за холмами, где пробегал быстрый ручей, поросший по берегам густыми кустами.

Девушка остановила лошадь и спрыгнула на землю. После долгой скачки кружилась голова, а тут всё дышало спокойствием, шелестела листва, чуть слышно свистел в вышине ветер, журчал ручей. И не хотелось думать о плохом.

Марианна подошла к самой кромке воды и обмакнула туда два пальца. Пронзительный холод исходил от этого быстрого ручья.

Наконец приехал и дон Диего. Он тоже спешился и подошёл к Марианне.

— Вы, сеньорита, так и не научились ещё осторожности.

— А чего мне здесь опасаться?

— Повсюду могут прятаться наши враги.

— По-моему, сеньор Кортес, это вы постарались, чтобы у нашей семьи было как можно больше врагов.

Марианна хмуро посмотрела на управляющего. Тот смотрел на неё с нежностью.

— Но вы снова чем-то смущены, — девушка засмеялась.

— Я хотел вам сказать… — начал было дон Диего, но замолчал.

— Так продолжайте, я вас слушаю. Или вы боитесь говорить со мной? Я, ей богу, не укушу вас.

— Я хотел сказать, что вы очень красивы.

— Я это уже слышала.

— Вы очень привлекательны…

— И это знакомо мне.

— Тогда я хочу сказать…

— Наверное, не стоит этого говорить сейчас, — Марианна вскочила, подбежала к лошади и взяла поводья.

— Давайте переправимся на тот берег.

— Зачем?

Девушка пожала плечами.

— Так интереснее.

Она сбросила туфли, и, связав их ремешками, перебросила через седло.

— Только, Диего, я переправлюсь первой, — и она ступила в воду.

Вначале вода доходила ей до середины голени, а дальше идти, не замочив платье, было невозможно.

Марианна, обернувшись к сеньору Кортесу, немного приподняла подол.

Тот полу-прикрыл глаза.

«Ну и дурак же он», — подумала девушка и ступила ещё шаг вперёд.

Подол приподнялся ещё на ладонь. Ещё шаг — и вот уже оголились колени.

Диего стоял, скрежеща зубами.

«Она издевается надо мной, — думал он, — издевается, а я как идиот, стою и не могу проронить и слова».

— Ого, да тут глубоко! — воскликнула Марианна, и её руки, сжимавшие подол, замерли, выше она поднимать подол не решалась.

— Вам помочь, сеньорита?

— Каким образом? — прищурилась девушка.

— Я перенесу вас на ту сторону, — и дон Диего, не снимая сапог, ступил в воду.

Марианна стояла посреди ручья, дрожа от холода.

— Вы, дон Диего, подоспели вовремя, иначе я замёрзла бы.

Она дала взять себя на руки, и сеньор Кортес понёс её к другому берегу.

— Вы не боитесь, что ваши сапоги размокнут и развалятся?

— Я не успел подумать об этом.

Диего остановился, нащупывая ногой камень, на который можно было стать без опаски, ведь всё-таки он шёл не один, а нёс драгоценную ношу.

— Почему вы остановились? — поинтересовалась девушка, глядя в быстро несущиеся воды ручья.

Дон Диего еле удержался на ногах.

— Я люблю вас… — произнёс он и закрыл глаза.

— Вот этого не нужно было говорить, — прошептала Марианна. — Если думаете, что это для меня новость, то ошибаетесь.

— Я люблю вас, сеньорита, — повторил дон Диего.

— Я наслышана о ваших манерах, вы не можете пропустить в деревне ни одной смазливой простушки. И не прикасайтесь ко мне вашими руками!

Сеньор Кортес попробовал поцеловать Марианну, но та зло оттолкнула его и спрыгнула в воду. Подол её платья надулся колоколом и его, ещё окончательно не намокшее, подхватил ручей.

— Вы, Диего, дурак! — зло выкрикнула она. — И не рассчитывайте на то, что вам помогут моя мать и мой отец! Я ни за что не соглашусь, стать вашей женой, слышите? — и девушка, выкрикнув ещё немало обидных слов, разбрызгивая воду, вышла на другой берег.

Она стала на камень и попыталась улыбнуться управляющему.

— Простите, я наговорила вам всяких грубостей, вы, наверное, этого не заслуживаете. Ну, право же, ваше признание прозвучало не очень кстати.

— Я хотел сказать это раньше, сеньорита, но вы сами не давали мне открыть рта.

— По-моему, ваш рот во время нашей прогулки ни минуты не закрывался.

— Простите меня, — развёл руками дон Диего.

— Да чего уж там, вы сказали мне то, что хотели, а я ответила также искренне. Вот и всё, обиды ни к чему. Я, дон Диего, придерживаюсь современных взглядов на жизнь, и слова для меня ничего не значат.

— Если я обидел вас… — начал сеньор Кортес.

— Да-да, Диего, я вас накажу. Не могу же я в таком виде появиться на глаза матери! Я с ног до головы мокрая и продрогла. Теперь вам придётся сидеть, отвернувшись, а я развешу своё платье просушиться на ветру. Только ни в коем случае не оборачивайтесь, иначе… — девушка так и не придумала, что она сделает в случае, если сеньор Кортес обернётся.

— Я обещаю вам, — сказал Диего.

— Не обещайте. Ваши слова, если принять во внимание ваши чувства ко мне, ничего не значат. Итак, отворачивайтесь.

Дон Диего сел на камень и принялся смотреть в одну точку на горизонте. Он слышал позади шелест снимаемого платья и шёпот Марианны.

— Как же я промокла! Как же я озябла!

«Боже мой, как трудно не повернуться, когда тебе это запрещают! — думал сеньор Кортес. — Так можно просидеть, глядя в одну точку, сколько угодно. Но если знаешь, что у тебя за спиной нечто запретное, то избежать искушения и не повернуть голову чрезвычайно трудно».

— Сеньорита, — позвал он.

— Что?

— Как долго прикажете мне сидеть отвернувшись?

— Пока не высохнет моё платье.

— Но ведь это очень долго.

— Конечно, но вы сами виноваты, что оно намокло, так что потерпите.

— Вы, сеньорита, ничего не хотите сказать мне?

— Насчёт вашего признания?

— Да.

— Нет. Я хотела бы забыть об этом неприятном недоразумении.

— Как странно вы выражаете свои мысли: «неприятное недоразумение». Оно неприятно именно для вас?

— Для вас, по-моему, тоже. Это же глупо, признаться самому и ничего не услышать в ответ. Так что советую вам, дон Диего, забыть об этом.

— Я не могу, сеньорита.

— Тогда хотя бы не мучьте меня своими признаниями. Вы мне нравитесь, но и только. Хотите знать, почему?

— Да, — промолвил сеньор Кортес.

— Дело в том, что в округе не найдётся ни одного молодого человека, достойного моего благосклонного взгляда.

— Вы, сеньорита, считаете, у нас в округе мало красавцев, мало знатных молодых людей?

— Насчёт знатности, вы это сказали зря, дон Диего. Знатность меня абсолютно не интересует.

— Но ведь вы же из очень благородного рода…

— Вы, дон Диего, мыслите устаревшими категориями. Знатность, в общем-то, ничего не значит. Какая разница, были мои предки благородными рыцарями или землепашцами? Всё решают деньги.

— Я так не думаю, — пробормотал сеньор Кортес.

— А вот и зря. Может, именно поэтому вы и совершаете в жизни множество ошибок.

— Если я правильно вас понял… — дон Диего сделал попытку обернуться.

— Сидите и не двигайтесь! — строго приказала Марианна. — Я не одета и мне не хотелось бы запускать вам в голову камень, который я сейчас сжимаю в руке.

Конечно же, девушка не держала в руке никакого камня, она сидела на песчаном берегу и пальцем ноги чертила на мокром песке свою монограмму. Казалось, для неё это сейчас самое главное в жизни — вывести правильно и аккуратно пару заглавных букв.

— Хорошо, сеньорита, представим такую ситуацию. К вам посватается безродный, но очень богатый молодой мужчина.

— Молодого вы упомянули, чтобы сравнить его с собой? — рассмеялась девушка.

— Хорошо, пусть будет старый.

— Нет, ни за что, я выйду замуж только по любви.

Искра надежды зажглась в сердце дона Диего.

— Говорите, по любви…

— Конечно. Но я не имею в виду вас. Простите, сеньор Кортес, вряд ли я когда-нибудь смогу полюбить слишком самоуверенного человека.

— Я не вполне понимаю вас. Неужели самоуверенность — это плохая черта? И если вы захотите, я попытаюсь исправиться.

— Нет, — смех девушки оборвался, — я попытаюсь вам объяснить, что имела в виду. Есть люди, которые корчат из себя больше, чем представляют на самом деле. Это не значит, что они совсем никчёмные, но мне нравятся люди, которые преподносят себя чуть проще, чем они есть в душе.

— Теперь я, кажется, понимаю вас.

— Дон Диего, ваша шея ещё не занемела? — Марианна нагнулась, зачерпнула воды и плеснула её себе в лицо.

— Должен признаться, что сидеть, не оборачиваясь, довольно обременительно.

— Неужели, дон Диего, когда вы сидите за письменным столом в конторке, вам постоянно хочется обернуться?

— Нет.

— Так неужели сознание того, что у вас за спиной неодетая девушка, заставляет вас страдать?

— Вы забываете, сеньорита, я люблю вас.

— В данном случае это ничего не меняет.

— Как там ваше платье?

— Немного подсыхает.

— Долго ещё ждать?

— Думаю, около часа. Как я устала! — Марианна потянулась и сладко зевнула.

Её и в самом деле после переохлаждения клонило в сон, да к тому же представился хороший случай испытать благородство дона Диего.

— Я прилягу, усну, — сказала девушка, — а вы охраняйте мой сон.

— Ваши родители, наверное, уже волнуются.

— Вы расскажете им всё, как было, — засмеялась Марианна, — или кое-что утаите?

— Надеюсь, вы им не расскажете, — парировал сеньор Кортес.

— Так вот, я лягу спать, а вы не вздумайте оборачиваться, иначе вам несдобровать. Уж тогда я точно всё расскажу матери и отцу.

— Вы, сеньорита, сомневаетесь в моём благородстве?

— Нет, я его испытываю.

Марианна расстелила конскую попону, подложила под голову седло и стала смотреть на дона Диего, мысленно отсчитывая время, когда же иссякнет его терпение.

Сеньор Кортес негромко кашлянул:

— Гм…

— Вы что-то сказали?

— Проклятая холодная вода, я тоже насквозь промок.

— Признайтесь, вы хотели узнать, сплю я или нет?

— Да, — чистосердечно сказал дон Диего.

— И вы посмели бы посмотреть на меня?

— Я думаю, вы, сеньорита, хорошо накрылись.

— А вот и нет.

— Я вам не верю.

— Хотите удостовериться?

— Так я могу обернуться?

— Оборачивайтесь и убедитесь, что я в одной нижней рубашке.

Дону Диего, конечно же, хотелось обернуться, но он боялся показаться девушке смешным.

— Ну, смелее же, сеньор Кортес, поворачивайтесь.

— Вы сами меня просите об этом?

— Ну, конечно же, — смеялась Марианна, — вы столько ждали, чтобы увидеть меня в неглиже, а теперь чего-то боитесь.

— Я чувствую подвох.

— Какой может быть подвох?

Наконец-то, дон Диего нашёл в себе силы обернуться.

Марианна засмеялась. Она лежала накрытая конской попоной так, что из-под неё виднелась только голова.

— Ну вот, я снова оказался в дураках, — вздохнул Дон Диего.

— Вы всегда им были. А теперь, пожалуйста, дайте мне уснуть.

Марианна повернулась набок, подложила под щёку ладонь и в самом деле вскоре уснула.

Дон Диего сидел невдалеке от неё на камне и от нечего делать строгал палку острым длинным ножом с изогнутым лезвием. Стружка снималась легко и вскоре возле его сапог образовалась целая горка тонких как бумага срезов древесины.

«Наверное, когда она проснётся, я состругаю всю палку, и в руках у меня ничего не останется, — улыбнулся дон Диего. — Конечно же, стоило бы на неё разозлиться и возможно, даже проучить. Но я не могу сердиться на неё, уж слишком непосредственна Марианна в своих шутках и выходках».

Дон Диего привстал, чтобы заглянуть в лицо Марианне. Та безмятежно спала и шевелила во сне своими немного пухлыми губами.

«Кого она видит во сне, о ком мечтает? — задумался дон Диего. — Я не знаю в округе ни одного мужчины, способного сравниться со мной благородством и красотой. Не станет же она влюбляться в какого-то простолюдина, у которого за душой какая-то жалкая пара монет! Да и ты не очень-то богат, — тут же упрекнул себя сеньор Кортес. — Но зато ты умеешь делать деньги. Тебе всего лишь нужно заполучить землю, первоначальный капитал и тогда имение рода де Суэро превратится в цветущий уголок. Вот только бы крестьяне не были такими ленивыми, а арендаторы платили вовремя. А то знаю я этих бестий!»

И тут вновь дон Диего стал рассуждать, о том, какие нерадивые в здешних краях крестьяне, какие гнусные люди арендаторы.

Отец девушки, сеньор де Суэро никак, не мог понять, куда запропастилась его дочь.

Он выхаживал по гостиной, а жена с раздражением смотрела на него.

— Где же может быть Марианна? — в который раз спрашивал дон Родриго.

А донна Мария пробовала его успокоить.

— С ней ничего не случится, она с доном Диего.

— Мне, не хотелось бы думать об этом, но скорее всего, она поехала в Санта-Риберру.

— С чего ты взял?

— Дочь сама сказала мне об этом.

— И ты ей разрешил? — возмутилась донна Мария.

— Нет.

— Тогда чего же ты опасаешься?

— Неужели, Мария, ты думаешь, наша дочь всегда такая послушная? По-моему, она специально всё делает наоборот.

— Я не думаю, чтобы дон Диего позволил ей это сделать.

— А мне кажется, он пойдёт у неё на поводу. Тебе никогда не приходило в голову, Мария, что дон Диего влюблён в нашу дочь?

Тут же сладкая улыбка появилась на губах донны Марии.

— А что в этом плохого? Подумай сам, Родриго, он знатен…

— Да, — ухмыльнулся дон Родриго, — и к тому же он сказочно, богат.

— Деньги решают не всё, дорогой, — парировала сеньора де Суэро.

— Ты, Мария, говоришь о нём так, словно он уже муж нашей Марианны.

— Вообще-то, честно признаться, я не отказалась, бы видеть в нём будущего мужа нашей дочери.

— Меня беспокоит, что Марианны до сих пор нет.

— Ах, вот ты о чём, — рассмеялась донна Мария, — ты боишься, что они слишком долго пробудут вместе?

— Да.

— На этот счет я не беспокоюсь. Марианна пусть и сумасбродна, но она не подпустит к себе никого, будь тут сам наследный принц.

— Нет, дорогая, все родители заблуждаются насчёт собственных детей.

— Но только не я.

Сеньор де Суэро подошёл к столику, на котором стоял богатый набор выпивки, и наполнил рюмку средних размеров ромом. Не успела донна Мария сказать и слова, как содержимое рюмки исчезло, а дон Родриго кашлянул и бросил себе в рот цукат.

— Ты снова пьёшь?

— А что мне остаётся делать?

— Почему, дорогой, ты не хочешь отказаться от этой пагубной привычки?

— Это, наверное, единственное удовольствие, которое осталось у меня в жизни.

— Конечно, я не в счёт, — развела руками донна Мария.

Сеньор Суэро, как бы испытывая терпение жены, налил ещё одну рюмку, но пить не спешил.

— Если ты выпьешь и эту рюмку, то я не стану разговаривать с тобой до самого вечера.

— Это мы посмотрим, — и сеньор Родриго выпил ром залпом и съел ещё один цукат.

Донна Мария упрямо молчала. А сеньору де Суэро, казалось, только этого и не хватало. Он преспокойно уселся в кресло, развернул газету и стал читать.

Жена несколько раз зло посмотрела на него, несколько раз даже открыла рот, но так и не решилась, нарушить данное обещание.

— Ты неосмотрительна, — дон Родриго сложил газету и бросил её на каминную полку, — видишь, как получается, ты обещала молчать, а теперь сама страдаешь. Для женщины молчать — то же самое, что для мужчины не пить, — и дон Родриго расхохотался.

Этот смех переполнил чашу терпения донны Марии. Она зло хлопнула ладонью по подлокотнику кресла.

— Ты несносен, Родриго! Ты пьяница! — выкрикнула она.

— Потише, дорогая, нас могут услышать слуги.

— Почему я всегда должна обращать внимание на то, что о нас подумают другие? Ты сам провоцируешь меня на скандалы.

— А вот уж и нет, — дон Родриго пришёл в весёлое расположение духа, сказывались две выпитые рюмки рома.

— Ты лучше подумал бы, каким ты выглядишь в глазах слуг, какой пример ты им подаёшь! Скоро нас перестанут слушаться в доме, ты бы только знал, что о тебе говорят крестьяне и арендаторы! И ещё после этого ты требуешь к себе уважение…

Но благодушие дона Родриго, не проходило. Он задорно подмигнул своей супруге и вновь направился к столику со спиртным.

Лишь только его рука коснулась бутылки с ромом, как донна Мария бросилась к мужу и вырвала у него спиртное.

— Отдай! — негромко сказал дон Родриго.

— И не подумаю.

— Тогда я налью себе из этой бутылки, хоть и не в моих правилах смешивать разные сорта.

Донна Мария завладела и второй бутылкой.

— Я запрещаю тебе пить, запрещаю, слышишь?

— А кто ты такая? — резонно осведомился сеньор де Суэро, пытаясь завладеть одной из бутылок.

Его жена завизжала, словно муж собирался её убить, и одну за другой швырнула бутылки в камин. Послышался звон стекла, ром выплеснулся на угли, и яркое синее пламя полыхнуло в камине, словно туда бросили бомбу.

— Ну, вот ты и победила, — грустно произнёс дон Родриго, — добилась своего, мне нечего выпить в доме. Может, ты ещё спустишься в подвал и перебьёшь все бочки с вином? Может, ты распорядишься вырубить все виноградники и поломать прессы?

Дон Родриго чрезвычайно гордился новыми прессами, приобретёнными для его имения управляющим.

— Я запрещаю тебе пить, — ледяным тоном произнесла жена.

— Ты можешь запретить мне дома, — довольно спокойно отвечал дон Родриго, — ты можешь вырывать у меня бутылки из рук, разбивать их, выливать содержимое на землю, но не думаю, что подобное послужит миру и спокойствию в нашей семье.

— Ты подумал бы лучше о своей дочери.

— Кстати, Мария, с разговора о ней всё и началось.

Сеньор де Суэро пригладил бороду, выдвинул ящик комода и положил в карман револьвер.

— Ты собрался уходить?

— А что мне остаётся делать? Дома ты не позволяешь мне пить, пойду в таверну.

Донна Мария уже раскаивалась в своём поступке. Не хватало, чтобы её муж напивался в обществе простолюдинов. К тому же она знала, что выпив, дон Родриго становится, чрезвычайно болтлив, и расскажет посетителям таверны многое из того, о чём им не следовало бы знать.

— Ты никуда не пойдёшь! — жена загородила собой выход из гостиной.

Дон Родриго легко, словно та была лёгкой занавеской, отодвинул жену в сторону и покинул дом.

Донна Мария бросилась вслед. Но, оказавшись на крыльце, передумала просить своего мужа вернуться, теперь-то их разговор точно услышала бы прислуга.

Дон Родриго вывел под уздцы коня, вставил ногу в стремя и вскочил в седло. На прощание он помахал рукой жене и послал ей воздушный поцелуй.

— До скорого, моя дорогая, — это значит, до вечера, — прокричал он и сжал шпорами бока коня.

Выехав за ограду парка, дон Родриго самодовольно улыбнулся. Он всегда радовался, когда ему удавалось одержать верх над своей женой. И пусть сегодня победа была неполной, он вновь оказался на свободе. Никто не мог указывать ему, что следует делать.

— Хочу — напьюсь, — пробормотал сеньор де Суэро, — а хочу — останусь трезвым, назло ей. Представляю себе удивление Марии, когда вернусь домой абсолютно трезвым! Подойду и поцелую ей руку.

Но, мечтая, дон Суэро отдавал себе отчёт в несбыточности такой перспективы. Ещё ни разу ему не удавалось сдержать себя по части выпивки, хотя и горьким пьяницей его нельзя было назвать. Он всегда знал, сколько ему следует выпить, чтобы остаться на ногах, если он передвигался пешком. Или норма увеличивалась ещё на пару рюмок, если ему предстояло ехать верхом. Ещё две рюмки можно было добавить в случае, если дон Родриго приезжал в таверну в двуколке. Тогда он мог позволить себе и уснуть с вожжами в руках. Конь прекрасно знал дорогу.

— И всё-таки, нехорошо получилось, — признался дон Родриго самому себе в припадке искренности, — ну зачем мне ссориться с Марией, настраивать её против себя? Ну, нет, — тут же воскликнул он, — домой я просто так не вернусь, только поздно вечером и изрядно выпив. Пусть поймёт, что приказывать мне нельзя, я сам решаю свою судьбу.

И дон Родриго, привстав в стременах, посмотрел на далёкую таверну, приютившуюся у подножия холма среди старых деревьев. Её черепичная крыша живописно дополняла пейзаж.

— Нет, даже ради спокойствия семьи, я не брошу пить, — и конь понёс дона Родриго по направлению к таверне.

Пыль летела из-под копыт, подковы высекали искры. Можно было подумать, что престарелый сеньор спешит навстречу с любовницей, таким азартом и радостью горели его глаза в предвкушении выпивки.

Хуан Гонсало избегал ехать проторенными дорогами. Его ослик Ико, не спеша семенил по еле заметным тропинкам и каждый раз его хозяин прятался в заросли, завидев встречных путников.

В конце концов, юноша выехал на опушку леса и вновь увидел океан. Казалось, до него было рукой подать.

«Где это я очутился?» — задумался Хуан Гонсало.

Он не знал этой местности и не очень-то хорошо себе представлял, как должен выглядеть дом дона Родриго. Сколько он ни всматривался в окружавший его пейзаж, не мог заметить дворца. Большое строение пряталось в тени деревьев старого парка, казавшегося отсюда просто лесом.

Юноша почувствовал голод. В его кармане было несколько монет, и он мог позволить себе роскошь пообедать в таверне. К тому же первая решимость незамедлительно отомстить сеньору де Суэро улетучилась, и Хуану Гонсало хотелось оттянуть момент встречи с сеньором.

Он ещё раз проверил, хорошо ли замаскировал старинную винтовку, и остался доволен. Никому и в голову не могло прийти, что палки, закрученные в полотно — это грозное оружие.

— А вот это уже непременно таверна, — обрадовался Хуан Гонсало, заметив красную черепичную крышу.

Возле дома стояло несколько повозок, на лужайке паслись кони.

«Заеду туда и узнаю, что мне нужно. Уж тут-то мне непременно расскажут о том, каков он, сеньор де Суэро».

Юноша ещё раз хотел убедиться в том, что помещик отъявленный негодяй и заслуживает пули. Он рисовался ему эдаким извергом с нечеловеческим лицом.

— Поехали, Ико! — крикнул Хуан Гонсало и его ослик засеменил по тропинке.

Таверна представляла собой большое здание, сложенное из дикого камня. Швы кладки густо заросли мхом, крыша в некоторых местах провалилась. Но заделывать её, казалось, никто не собирался.

Юноша привязал ослика и толкнул дверь, сколоченную из грубо отёсанных досок. На него тут же пахнуло табачным дымом и запахом спиртного.

В таверне находилось человек десять местных крестьян и арендаторов. Пара небогатых дворян сидела в углу, не желая пить вместе с простолюдинами.

Хозяин таверны разливал в большие стеклянные кружки дешёвое вино, нахваливая его так, словно это было самое изысканное питьё.

Лишь только Хуан Гонсало переступил порог таверны, шум разговоров тут же стих и все присутствующие уставились на вновь вошедшего. Не так уж часто в здешних краях появлялись новые люди, и всем было интересно, кто же этот молодой человек.

— Да хранит господь всех в этом доме, — негромко произнёс юноша, направляясь к прилавку.

— Да хранит вас господь, — сразу же отозвалось несколько голосов.

Юноша устроился на высоком стуле возле прилавка и заказал себе полкружки вина и кусок холодного мяса с хлебом.

Хозяин немного подозрительно посмотрел на него, и Хуан Гонсало, чтобы развеять сомнение, положил на прилавок пару монет.

Лицо хозяина таверны просветлело, вино полилось в кружку, а девушка, прислуживавшая своему господину, тут же принесла мясо и хлеб.

Хуан Гонсало своим ножом отрезал ломоть мяса и не спеша отправлял его в рот. Вино оказалось кислым, и юноша морщился.

Все, находившиеся в таверне, пока ещё изучающе разглядывали пришельца.

Наконец, крестьянин в годах не выдержал и со своей кружкой подошёл к юноше. Он облокотился рукой на прилавок и, рискуя свернуть себе шею, взглянул в лицо Хуану Гонсало. Крестьянин смотрел, не мигая, и пока ещё молчал.

Юноша не выдержал этого пристального взгляда и поперхнулся.

— Что-то не доводилось мне видеть тебя в наших краях, — растягивая слова, произнёс крестьянин, — наверное, ты прибыл, издалека?

— В общем-то, да, — уклончиво ответил юноша.

Такой неопределённый ответ тут же насторожил всех присутствующих.

— Ты, наверное, с востока, — предположил крестьянин, сощурив глаза.

Хуан Гонсало пожал плечами.

— Нет.

— Тогда, наверное, с запада.

— Тоже не угадал.

— Ну, значит с юга.

Юноша отпил пару глотков вина и отставил кружку.

— Я с севера, — улыбнувшись, произнёс он.

Присутствующие захохотали.

— Ну, ты и хитёр, — тоже рассмеялся крестьянин.

Шутка смягчила души собравшихся в таверне. С севера здесь был только, океан.

— Ну что ж, не хочешь говорить, откуда ты, не надо. Нас это не интересует, — сказал крестьянин, хотя его лицо, на котором светилось нескрываемое любопытство, свидетельствовало об обратном.

— Да что вы к нему пристали? — вмешался в разговор хозяин таверны. — Может ему не хочется рассказывать о себе, Да, приятель?

— Я хотел бы оставить свои дела при себе.

— Мудрое решение.

Ещё один мужчина в годах, надвинув шляпу на глаза, подсел к Хуану Гонсало.

Следующий кусок мяса показался юноше уже не таким вкусным. Тяжело есть и пить, когда все смотрят на тебя.

— Да, многие из нас хотели бы держать свои дела при себе, да не у всех получается.

— Мне уйти? — спросил юноша.

— Да нет, раз уж пришёл, оставайся. Но у нас не принято иметь секретов от соседей. Согласись, нужно же знать о тебе хоть что-то, вдруг ты разбойник?

— Да отстаньте вы от парня! — возмутился хозяин таверны. — Он заплатил за угощение, и имеет право хранить своё инкогнито.

— Ты не прав, Санчо, — ответил крестьянин и ещё глубже натянул, шляпу, — в наших краях не так уж часто появляются незнакомцы, и я всего-навсего хочу удостовериться, что он пристойный человек. Хотя по его наряду об этом судить трудно.

— Ты здесь по делам? — спросил седоволосый, и вновь вытянул шею, чтобы заглянуть в глаза неразговорчивому собеседнику.

— Какие могут быть дела у человека с севера? — рассмеялся юноша.

Но на этот раз его смех прозвучал очень одиноко!

— Ты сам знаешь, куда направляешься?

— Я ищу работу, — соврал Хуан Гонсало, — не знаете, в имении сеньора де Суэро не нужны рабочие руки?

— Работа… — рассмеялся старик, — да тут многие из наших мечтают о ней. Кто тебя наймёт, не зная о тебе ничего, кроме того, что ты прибыл с севера. Согласись, такая рекомендация не из лучших.

— А может, мне попытать счастье, всё-таки?

— Как хочешь.

— А где находится само имение?

Старик подошёл к окну, отодвинул занавеску и указал рукой на парк, который Гонсало сперва принял за лес.

— Вон там и стоит дворец. Отыщешь управляющего, дона Диего, и он скажет тебе, что никакой работы для таких оборванцев, как ты, у нас нет.

Хуан Гонсало допил вино и заказал себе ещё полкружки. Он чувствовал, что у него ещё не хватает решимости отправиться к дому сеньора де Суэро.

«Всё равно не промахнусь, — пообещал себе в мыслях юноша. — Старый Сальвадор пообещал, эта винтовка, бьёт без промаха!»

На этот раз вино показалось юноше немного вкуснее.

— Да ты соришь деньгами, приятель.

Хуан Гонсало пожал плечами.

— Я же надеюсь немного подзаработать.

И тут один из пьянчужек выглянул в окно.

— Ого, смотрите, сам сеньор де Суэро пожаловал!

Все присутствующие приободрились. Появление сеньора де Суэро сулило бесплатное угощение.

— Тебе, парень, повезло, — прошептал крестьянин, — дон Родриго любит выпить, а самое главное, он любит угощать.

Дверь распахнулась, и на пороге показался владелец местных земель помещик дон Родриго. Его седые усы были, лихо подкручены, в глазах сиял пьяноватый огонёк веселья.

— Да хранит господь всех в этом доме! — воскликнул сеньор де Суэро и широко развёл руки, словно собирался обнять всех присутствующих.

Хуан Гонсало с ненавистью посмотрел на него.

«Так вот каков помещик, виновный в смерти моего отца!»

Хозяин таверны, не дожидаясь, пока сеньор подойдёт к прилавку, взял бутыль с ромом и заискивающе заглянул в глаза дону Родриго.

Тот кивнул.

— Наливай, и побольше. Кто пьёт вино, а кто ром? — громоподобным голосом осведомился он и рассмеялся. — Подставляйте свои кружки!

Хуан Гонсало сперва хотел отказаться от угощения, но, даже не спрашивая его, хозяин таверны налил кружку с вином до краёв.

— Пей, парень, я не возьму с тебя и монеты.

Дон Родриго выпил ром и уставился на юношу.

— А ты откуда взялся в наших краях?

Слова застряли в горле у Хуана Гонсало.

— Я… я…

— Да никак ты испугался? — рассмеялся дон Родриго и по-пьяному обнял юношу за плечи. — Не робей, я такой же пьяница, как и все остальные. Не смотри, что я богат и на мне дорогой наряд. Пей! — и дон Родриго силой заставил юношу выпить, после чего пригорюнился.

— Вас что-то беспокоит, дон Родриго? — участливо осведомился хозяин таверны.

— Как всегда, Санчо, как всегда.

— Что же случилось?

— Самое неприятное из того, что могло произойти. Жена запретила мне пить, — и дон Родриго расхохотался, — она запретила, а я пью, пью вместе с вами.

— Да здравствует дон Суэро! — выкрикнул один из крестьян, высоко поднимая кружку с вином.

Хуан Гонсало тоже вынужден был выпить.

Он смотрел на сеньора де Суэро уже немного другими глазами и не находил в своей душе прежней ненависти.

Помещик сидел рядом с ним, положив свою тяжёлую, руку на плечо юноши.

— Так откуда ты прибыл, парень?

Хуану Гонсало не дали ответить.

— А он предпочитает свои дела держать при себе.

— Мудрое решение, — похвалил юношу помещик, — я тоже люблю иметь свои секреты. Правда, когда выпью, обязательно проболтаюсь. Так что пей, парень, и тогда расскажешь нам, кто ты и откуда.

«Ну почему я не испытываю к нему прежней ненависти? — недоумевал Хуан Гонсало. — Он виновен в смерти моего отца, его управляющий сжёг наш дом, и я поклялся убить его при встрече».

И юноша представил себе, как улучив момент, отвяжет ружьё, освободит его от полотна и войдёт в таверну. Он представил себе, как выпадет кружка из дрожащей руки сеньора де Суэро, как он побледнеет и попятится. А он, Хуан Гонсало, вскинет винтовку и нажмёт на спусковой крючок. И пусть с ним делают потом всё, что угодно, он отомстит!

Юноша попытался подняться.

— Сиди! — властно надавил ему на плечо помещик. — Давай ещё выпьем. Не знаю, почему, но ты мне нравишься, — и дон Родриго указал большим пальцем левой руки в пустые кружки, стоявшие на стойке. — Санчо, налей ещё!

Трактирщик, зная, что сумасбродство помещика будет оплачено с лихвой, тут же наполнил кружки вином.

— Думаете, я счастлив? — с пьяной слезой в голосе проговорил дон Родриго. — Вы все считаете меня могущественным человеком, властным над судьбами людей, а я такой же, как и вы все, даже хуже, — дон Родриго поник головой.

— Что вы, сеньор де Суэро, о чём вы говорите? — тут же принялся льстить хозяин таверны.

— А я сказал, я такой же, как и вы все.

Сеньор де Суэро ударил кулаком по прилавку так, что зазвенели кружки.

— Дочь не хочет меня слушать, жена запрещает пить. Да какой же я к чёрту после этого помещик! Я такой же пьяница. Санчо, налей рому!

Дон Родриго, не дожидаясь, пока рюмка наполнится, выхватил её и выпил.

— Вот моё единственное счастье — выпивка. Вы, — обратился он к присутствующим, — большие хозяева в своих домах, чем я в своём дворце. Представьте, жена распорядилась, чтобы прислуга прятала от меня спиртное. Конечно, я мог бы послать её к чёрту, но, понимаете, воспитание… Мои родители хотели воспитать меня истинным дворянином, а получился размазня.

Дон Родриго подпёр голову рукой и стал указательным пальцем чесать бороду.

— Так кто ты, всё-таки? — обратился он к Хуану Гонсало. — Что-то твоё лицо мне немного знакомо…

— Вряд ли, сеньор, — пробормотал юноша, — мы никогда раньше не встречались.

— А я говорю, где-то тебя видел.

Хуан Гонсало вконец смутился.

Но, тут же, глаза дона Родриго по-пьяному сверкнули и он, сразу же, забыл, что хотел узнать.

Помещик соскочил со стула, вышел на середину таверны и, разведя руки в стороны, громко запел не очень-то пристойную народную песню.

Присутствующие принялись подпевать.

Лишь один Хуан Гонсало сидел, молча, до боли сжимая кулаки.

«Я должен его убить! — повторял себе юноша. — Но не сейчас. К чему рисковать своей жизнью? Я подкараулю его, когда он будет возвращаться домой. Никто не знает, откуда я появился и куда направляюсь, Один выстрел на пустынной дороге… Когда мы будем вдвоём, я окликну его: сеньор де Суэро, вы повинны в смерти моего отца! Один только выстрел, и мой долг будет исполнен. Я не должен расчувствоваться, я не имею на это права. Пусть он весел, пусть он угощал меня, это ничего не меняет. Я выстрелю, обязательно выстрелю…»

Успокоенный такими мыслями, юноша выпил ещё немного вина и почувствовал, что пьян.

«Всё, больше нельзя, иначе я промахнусь, — остановил себя Хуан Гонсало. — Ему запретила пить жена, а я запрещаю пить себе сам. Не могу же я уподобиться своим старшим братьям!»

Дон Родриго закончил песню и картинно поклонился.

Таверна наполнилась аплодисментами и криками:

— Браво, дон Родриго, браво!

— Ещё вина! — крикнул помещик и, конечно же, его возглас вызвал бурю восторгов.

Пока дон Родриго медленно напивался в таверне в обществе своего возможного убийцы Хуана Гонсало Ортего, его дочь, Марианна, наконец-то спохватилась.

Она глянула на высокое небо и попросила сеньора Кортеса подать ей платье.

Тот смущённо снял с кустов платье, сшитое из очень нежной на ощупь материи, подал его девушке.

Та вновь строго приказала:

— Отвернитесь, дон Диего.

Он выполнил её приказание, но хоть и смотрел на пустынный пейзаж, перед его глазами стояла следующая картинка: белоснежная рука девушки выскальзывает из-под конской попоны, и Марианна немного приподнимается на локте. Попона спадает с плеч, и дону Диего кажется, он сейчас ослепнет, такая изумительно белоснежная у неё кожа.

И вновь послышался этот проклятый шорох платья.

— И кто только придумал такие застёжки? — пробормотала Марианна, — одной их никак не застегнуть! Дон Диего, вы сможете, не глядя затянуть шнуровку на спине моего платья?

— Это затруднительно, сеньорита, но я попробую.

— Только не смотрите.

Девушка стояла, полуобернувшись, дон Диего зашёл к ней за спину и, зажмурив глаза, стал неумело зашнуровывать разрез платья.

— Какой вы неловкий, а ещё признаётесь в любви, — рассмеялась Марианна, — и думать об этом забудьте.

— Если бы я мог смотреть, — отвечал сеньор Кортес, — ваше платье было бы уже зашнуровано.

— Ничего, я не спешу, справитесь и так.

Наконец с одеванием было покончено, и Марианна и дон Диего оказались в сёдлах.

— Домой! — скомандовала девушка, трогая поводья.

На этот раз сеньор Кортес не стремился её опередить. Они ехали рядом, не спеша, то и дело, с подозрением поглядывая друг на друга. Марианна опасалась, что дон Диего вновь вернётся к выяснению отношений, а сеньор Кортес опасался, что Марианна вновь начнёт подшучивать над ним.

— Говорят, лучшего управляющего, чем вы, не сыщешь на всём побережье, — с улыбкой сказала Марианна.

— Возможно, — с улыбкой сказал дон Диего.

— Нет-нет, вы не уходите от вопроса. Каждый человек должен знать себе цену.

— Думаю, что да, — не без гордости ответил дон Диего.

— Ну, так вот, — вздохнула Марианна, — каждому человеку бог дал несколько талантов, и гениальный управляющий не может быть идеальным возлюбленным. Так что, простите, но я не могла вам ответить что-либо определённое.

— Но вы не сказали, что не любите меня, — с надеждой в голосе произнёс дон Диего.

— Чувство — слишком тонкая материя, чтобы её можно было выразить словами.

— Я согласен, сеньорита, но должны же, вы мне оставить хоть какой-то шанс.

— Шанс на что?

— Вы должны оставить мне надежду.

— Я не очень категорично запрещала вам говорить о любви.

— Это немного меня утешает.

— Но не стройте иллюзий, дон Диего, я сама не знаю, как поведу себя через полчаса, через день. И даже если хоть что-то вам пообещаю, то вряд ли выполню, — Марианна засмеялась, глядя на то, как смутился сеньор Кортес. — По-моему, вы слишком сентиментальны и, как я понимаю, по складу ума, по темпераменту вам лучше подойдёт какая-нибудь простушка, а не такая девушка, как я.

— Сеньорита, предоставьте решать мне самому.

— Я его и не забирала у вас. Но и вы должны меня понять, я не привыкла, чтобы мне указывали и, если мои родители боготворят вас, это ещё ничего не значит.

Вскоре показался и дворец семейства де Суэро. Вернее, самого дворца видно не было, лишь только огромный старый парк.

Марианна собственноручно отвела лошадь в конюшню, поставила её в стойло и проследила, чтобы та ни в чём не нуждалась. Она, не переодеваясь, направилась в гостиную.

Сеньора де Суэро сидела у стола перед чашкой остывшего кофе.

— Тебя долго не было, — с укором сказала мать.

— Ты же знаешь, я была не одна.

— Я всё равно волновалась.

— А разве дон Диего плохой защитник?

— Именно поэтому я и не отправила людей разыскивать тебя.

Марианне хотелось сказать матери, что дон Диего признался ей в любви, но лишь только она взглянула в глаза сеньоре де Суэро, как тут же, решила молчать. По глазам женщины можно было прочесть почти всё — и то, что дон Диего рассказал ей о любви к Марианне, и то, что просил её руки.

«Да, меня обложили со всех сторон, как дикого зверя, — подумала девушка, — но я так просто не сдамся. Я обязательно что-нибудь придумаю, не существует безвыходных ситуаций. Следует только хорошенько поискать, хорошенько подумать, и я вновь окажусь на свободе. Терпеть не могу самоуверенных болванов, таких, как наш дон Диего, возомнивших о себе, чёрт знает что».

И внезапно девушка вместо ненависти к матери, почувствовала нежность.

«Впрочем, — тут же сказала себе она, — мать желает мне добра, только не может понять, в чём оно для меня заключается. Я зря груба с ней, это ничего не меняет».

Она присела на подлокотник кресла и обняла мать за шею.

— Ты не сильно сердишься на меня?

— Сержусь, но не очень сильно.

— Тогда прости.

— Я уже простила, — призналась сеньора де Суэро.

— Когда?

— Я задумала, что если ты вернёшься живая и здоровая, то не стану упрекать тебя в безрассудстве. Надеюсь, ты не предлагала дону Диего ехать в Санта-Риберру?

Марианна прикинула в уме, расскажет ли сеньор Кортес своей госпоже о том, что они навещали селение.

«Нет, не расскажет», — решила девушка.

— Что ты, мама, мы поехали к ручью, а там я намочила платье. Мне пришлось повесить его сушиться, и поэтому вернулись так поздно.

Глаза сеньоры де Суэро округлились от удивления. И Марианна уже покаялась в душе, что так опрометчиво сообщила матери часть правды.

— И что вы там делали? — с дрожью в голосе осведомилась донна Мария.

— Я спала, а дон Диего рассматривал пейзажи.

— Твоё платье сушилось, а ты спала?

— Мама, неужели ты думаешь, я могла себе что-нибудь позволить с доном Диего? — Марианна рассмеялась, но тут же, поймала себя на том, что недостаточно точно выразила свою мысль. — Я вообще ни с кем себе ничего не позволяю.

— Меня волнует не это, меня волнует твоё поведение: как ты могла позволить себе такую вольность? Если бы не благородство дона Диего…

— Мама, перестань, — воскликнула Марианна, — мне уже надоели напоминания о благородстве нашего управляющего. Никакой он не рыцарь, а самый обыкновенный мужлан.

— Какие слова ты говоришь? — возмутилась донна Мария.

— Какие знаю, такие и говорю.

Сеньора де Суэро едва сдержала злость.

— Ну, почему мы с тобой ссоримся, дорогая? Неужели нельзя сказать друг другу пару ласковых слов и наконец-то понять, кто из нас чего хочет?

— Хорошо, я буду говорить спокойно, — Марианна несколько раз глубоко вздохнула, затем, и в самом деле спокойно произнесла, — я могу сказать тебе одно, мама: замуж в ближайшее время я не собираюсь. Пойми, я сама должна понять, что мне больше не стоит жить одной.

Донна Мария помолчала, затем произнесла:

— Хорошо, я не буду сама заводить об этом разговор.

— Но ты должна пообещать мне…

— Что, мама?

— Изменить своё поведение.

Марианна рассмеялась.

— Не могу же я, согласись, поменять цвет своих глаз, цвет волос… не могу же я стать выше или ниже, чем родилась? Ты сама, да и отец, виноваты в том, что я такая есть.

— Мне тоже иногда хочется чего-то другого, — улыбнулась донна Мария, — но каждый человек должен уметь сдерживать себя.

— Если бы я не сдерживала себя, — дочь сжала руку матери, — то на твоих глазах не высыхали бы слёзы.

И дочь, и мать рассмеялись.

— Ну вот, видишь, можно же поговорить вполне миролюбиво.

Донна Мария поднялась и прошлась по гостиной. Она взяла из высокой хрустальной вазы большое спелое яблоко и разрезала его ножом, но не как обычно — вдоль, а поперёк. А затем, сжав плод в руке, показала срез дочери.

— Что ты тут видишь?

— Звезду.

— Да, звезда с пятью лучами. В каждом из них находится по семечку. А теперь скажи мне, какой плод более человечен: слива, вишня, гранат или яблоко?

Марианна задумалась. Это напоминало ей детскую игру, и она вновь почувствовала себя маленькой.

— Наверное, всё-таки яблоко.

— Почему?

— О нём написано в Библии…

— И поэтому тоже, но есть что-то ещё. Подумай.

Марианна наморщила лоб, затем подошла к матери и взяла другую половинку плода.

— Не знаю, но мне как-то очень странно смотреть на этот срез яблока. Я никогда не резала их поперёк и даже не знала, сколько внутри косточек.

— Их ровно пять. Странное число, неправда, ли?

— Пять, пять, пять, — повторяла Марианна.

— Это, в самом деле, число человека. У него две руки, две ноги, голова…

— Да, мама, это маленький человечек. Он стоит, широко расставив ноги, воздев к небу руки, запрокинув голову.

— Так теперь ты понимаешь, дорогая, почему именно яблоня росла в райском саду?

— Да, — задумчиво промолвила Марианна, — я помню и про Адама, про Еву, про змея-искусителя. Это он научил праматерь попробовать плоды добра и зла. Она откусила и прозрела первой. А затем и Адам попросил кусочек. Она дала ему попробовать, и тут они поняли, что на них нет одежд.

— Вот-вот, — немного нравоучительно сказала донна Мария.

— И бог выгнал их из рая. И чтобы они не могли вернуться туда, поставил у ворот ангела с мечом. А люди, придя на землю, в память о прежней своей райской жизни посадили яблоню.

Марианна взяла обе половинки плода и сложила их.

— А теперь это целое яблоко и можно даже не заметить, что когда-то оно было разрезано.

Девушка, держа двумя руками яблоко, откусила от него.

— Теперь я совсем по-другому ощущаю его вкус.

— Так вот, дорогая, никогда не забывай о том, что яблоко — это самый человечный плод из всех растущих на земле. И каждый раз вспоминай о том, как люди из-за своего любопытства и неумения сдерживаться лишились рая.

— Хорошо, мама, — Марианна посмотрела в быстро темнеющее окно.

Вскоре мир за окном потерял свои краски, сделался серым, а затем, напоследок, внезапно вспыхнул глубоким ультрамарином.

Девушка, вздохнув, отошла от окна и только тут спохватилась:

— А где отец?

— Мы поссорились, — негромко ответила донна Мария, — и он куда-то уехал.

Девушка хотела было сказать, отец вновь вернётся пьяным, но сдержалась. В конце концов, это было не её дело.

— Да, я боюсь, он вновь вернётся пьяным, — вместо неё сказала эту фразу мать.

Дон Родриго пригубил очередную рюмку рома и только сейчас заметил, что стемнело.

— Ничего себе, — пробормотал сеньор де Суэро, всё-таки выпивая рюмку, — уже так поздно.

Хуан Гонсало мрачно сидел за прилавком и вертел в руках пустую рюмку.

Хозяин таверны хотел было наполнить её, но юноша отрицательно покачал головой:

— Нет, сегодня я больше пить не буду.

Хозяин подозрительно посмотрел на него. В здешних краях ему редко приходилось видеть, когда посетитель отказывался от дармовой выпивки.

— Может, ты не здоров? — спросил он у Хуана Гонсало.

— Нет-нет, — тут же поспешил успокоить его юноша, — мне ещё предстоит дальняя дорога.

— У меня в таверне есть чудесные комнаты, они сдаются, — хозяин не хотел упустить клиента.

— Нет, я и так засиделся и скоро поеду.

— Ночью? — изумился хозяин таверны.

— Да, я спешу.

Конечно, в словах юноши было много противоречивого.

«Если он спешит, то почему дотемна засиделся в таверне? Если ему предстоит дальняя дорога, то почему бы не провести ночь под крышей?»

Однако у хозяина таверны забот хватало, и он вскоре забыл о своих подозрениях.

Дон Родриго сладко потянулся и крикнул:

— Сколько я должен?

Хозяин, прижмурив один глаз, назвал сумму.

Конечно, её можно было, и оспорить, но сеньор де Суэро понял: он не будет в состоянии подсчитать всего выпитого и съеденного за этот вечер.

— Чёрт с тобой, Санчо.

Сеньор де Суэро положил на прилавок банковский билет и добавил:

— Сдачу оставь себе, — чем вызвал неописуемый восторг у собравшихся.

Настало время прощаться. Дон Родриго по очереди обнимал каждого из присутствующих и заверял его:

— Если тебе что-нибудь нужно, приходи ко мне, и мы решим все вопросы.

К счастью, посетители таверны были уже достаточно пьяны, чтобы воспользоваться такой благовидной возможностью поправить свои дела немедленно. Мало кому из них хотелось вспоминать о высокой плате за землю, о тех поборах, которые назначил управляющий.

Как бы там ни было, дон Родриго благополучно добрался до Хуана Гонсало, чтобы попрощаться с ним.

— Ну, молодой человек, — воскликнул сеньор де Суэро, — вряд ли мы когда-нибудь ещё свидимся, но ты мне понравился.

— Спасибо, сеньор, — затаив дыхание, отвечал Хуан Гонсало.

— Что-то ты мрачный, даже ром не веселит тебя.

— Я просто устал, сеньор.

— Тогда прощай, — сеньор де Суэро обнял Хуана Гонсало так, словно тот был его сыном, а он сам уезжал на долгие годы. — Прощайте все.

Дон Родриго нетвёрдой походкой добрался до двери и исчез в темноте.

Сквозь открытое окно ещё какое-то время слышались ругательства сеньора де Суэро, потом нежные слова, обращённые к лошади, а вскоре и цокот копыт.

Хуан Гонсало сидел, дрожа от возбуждения.

«Я должен сейчас же идти следом за ним! Но что подумают эти люди? Они же сразу поймут, после того, как прогремит выстрел, что дона Родриго убил я! Нет, нужно ещё немного выждать… Но я же не знаю, по какой дороге он поедет».

Превозмогая страх, юноша поднялся и пошёл к выходу.

— Куда ты, оставайся с нами! — закричал крестьянин в измятой шляпе. — Куда ты поедешь в такую темень?

— Я же сказал, — довольно кротко отвечал Хуан Гонсало, — свои дела я люблю держать при себе.

— А, теперь понятно, — сказал крестьянин, — наверное, ты дожидался темноты, чтобы залезть в дом к какой-нибудь красавице, да так, чтобы тебя никто не заметил.

Хуан Гонсало ухватился за эту спасительную версию.

— Возможно, вы и правы.

— Ну, конечно же, он едет к красотке, только почему-то очень мрачно смотрит на всех.

Хозяин таверны Санчо тут же нашёлся, что спросить у крестьянина в измятой шляпе.

— А что, твоя дочь одна осталась дома?

Крестьянин задумался.

— Эге, парень, а как зовут твою красотку? Может, ты и впрямь отправляешься к моей дочери?

Все захохотали.

— Нет, она живёт далеко отсюда, и я знаю, кто её отец. Да и он знает меня.

— Ну что ж, тогда счастливой дороги.

Хуан Гонсало попрощался и покинул таверну.

Он сел на своего ослика и прислушался. Издалека доносилось не очень-то мелодичное песнопение дона Родриго.

— Нам туда! — шепнул Хуан Гонсало Ико, и ослик засеменил по белеющей в темноте дорожке.

Вскоре пение сделалось громче, и Хуан Гонсало попридержал Ико.

«Почему он так медленно едет?» — подумалось юноше, и он попытался разглядеть в темноте сеньора де Суэро.

Наконец, он разглядел коня, но на нём не оказалось всадника. Сам дон Родриго вёл своего скакуна под уздцы, явно пытаясь оттянуть встречу со своей женой, да заодно проветрить голову после изрядной выпивки.

Дон Родриго вовсю горланил:

— На деревьях пухнут почки,

Пляшут пьяные у бочки —

Налей, выпьем ещё!

Хуан Гонсало, путаясь в узлах, принялся отвязывать винтовку от седла. Он старался действовать осторожно, чтобы предательски не звякнуло железо.

И вскоре винтовка оказалась в его руках, неудобная и тяжёлая.

Дон Родриго, медленно ведя коня под уздцы, поднимался в гору.

— Вот, чёрт, забыл слова, только и помню: пляшут пьяные у бочки. Нет, пьяные не пляшут, они обычно лежат или спят. Но ведь я же, иду? — задавал себе вопрос за вопросом дон Родриго, нимало не смущаясь тем, что его голос разлетается над всей округой. — Значит, пляшут пьяные у бочки… А может и мне сплясать? — и он попытался пригласить на танец своего коня.

Но тот явно не хотел слушаться пьяного хозяина.

— Ты тварь, — наконец догадался дон Родриго, — тварь, да к тому же упрямая. Ты настоящий осёл.

К счастью, конь не понимал, о чём говорит хозяин, иначе бы непременно обиделся.

А дон Родриго, пользуясь непонятливостью животного, называл его всеми словами, какие только приходили ему на пьяный ум.

— Вообще, ты ничего не понимаешь, — закончил свою тираду сеньор де Суэро, — ты даже спеть не можешь.

Дорога, извиваясь, уходила в рощу, и Хуан Гонсало потерял сеньора де Суэро из виду.

— Скорее! — он сжал пятками бока Ико и тот как мог быстро помчал своего хозяина.

Хуан Гонсало чуть не наткнулся в темноте на сеньора де Суэро. Тот привязал коня к дереву и никак не мог застегнуть штаны.

Юноша бесшумно соскользнул с Ико и, пристроив винтовку в развилке ветвей, начал старательно целиться. Практики стрельбы у него почти не было, но он не сомневался в успехе, уж очень близко от него стоял сеньор де Суэро.

Однако то, что казалось таким лёгким, осуществить было не так уж просто.

Дон Родриго, изрядно напившись, стоял, качаясь из стороны в сторону. И Хуану Гонсало приходилось водить стволом винтовки, чтобы держать его на прицеле. И каждый раз, когда юноша был готов нажать на спусковой крючок, дона Родриго, как, на зло, качало. Ещё бы немного — и Хуан Гонсало, возможно, выстрелил бы, но тут сеньору де Суэро пришла в голову очередная блажь.

Он опёрся о ствол дерева, чтобы крепче держаться на ногах, а правой рукой обхватил шею коня, склонил голову и чуть не заплакал.

— Какой же я несчастный человек, — запричитал дон Родриго, — никто меня не понимает, ни жена, ни Марианна, ни даже ты. А самый гнусный человек, который только может быть на свете — это Диего Кортес. Я подозреваю, крадёт он наши деньги, да и крестьян и арендаторов против нас настраивает.

Хуан Гонсало вспомнил слова старого Сальвадора: «Прежде чем выстрелить во врага, ты должен его окликнуть».

А дон Родриго говорил, не умолкая. И Хуан Гонсало подозревал, даже если он сейчас крикнет, сеньор де Суэро вряд ли его сейчас услышит.

— Я-то знаю, — хитро прищурился дон Родриго, — что ему от меня нужно — хочет получить в жёны мою дочь Марианну. А вот и не получит! — сеньор де Суэро поднёс сжатый кулак к своему носу и посмотрел на него так, словно это была не его рука. — Вот что ты увидишь у меня вместо дочери! Вот! Вот! Вот! — дон Родриго принялся топать ногами.

— Он виновен в смерти моего отца, — повторял Хуан Гонсало, — я должен выстрелить, я должен отомстить, он сжег наш дом!

Но тут же, юноша спохватился. Его дом сжёг управляющий, сеньор Кортес.

— Всё равно, он должен умереть!

А дон Родриго стоял так, что попасть в него было чрезвычайно сложно. Из-за крупа коня виднелись только ноги и правая сторона груди.

— И я ещё называюсь землевладельцем… Какой я к чёрту землевладелец, если тут хозяйничают чужие люди! Да не только на моей земле, они хозяйничают в моём доме.

Дон Родриго, не выпуская коня из своих объятий, попробовал двинуться дальше, но споткнулся и упал.

Хохот сеньора де Суэро наполнил лес.

— Вот так напился! Ни сплясать, ни спеть, ни даже идти. — Эй, есть тут кто-нибудь? — внезапно закричал дон Родриго. — Может быть, кто-нибудь хочет помочь мне подняться с земли? Эй, есть тут кто-нибудь?

Эхо протяжным гулом отвечало сеньору де Суэро.

— Один, совсем один, — повторил дон Родриго, — один на всём свете. Вот разве что Марианна скрашивает моё одиночество.

Дон Родриго, цепляясь за ноги коня, медленно поднялся и побрёл по дорожке. Попасть в него при всём желании было невозможно: он шёл впереди коня, под его надёжным прибытием. А отходить в сторону Хуан Гонсало не решался, его мог выдать хруст какой-нибудь сухой ветки, да и потерять помещика в темноте из виду было не так уж трудно.

— Ничего, — сказал юноша, отвязывая Ико, — по дороге я найду место, откуда можно выстрелить, — и он поплёлся вслед, за не в меру, развеселившимся, не в меру огорчённым сеньором де Суэро.

На равнине Хуану Гонсало пришлось отстать. Его белый ослик был слишком приметен.

— Ничего, впереди снова лес, — решил юноша, принимая за лес старый парк, окружавший дом помещика, — вот там я его и застрелю.

Чем ближе подходил к дому помещик, тем тише он пел. И у самой парковой ограды уже перешёл на шёпот:

…На дворе набухли почки,

Пляшут пьяные у бочки…

Хуан Гонсало, словно выполняя его поручение, остановился и замер. Сквозь деревья сверкали ярко освещённые окна дворца. Кипарисовая аллея вела к большой клумбе перед самым крыльцом.

— Вот уж не хочется ссориться мне с женой, — пробормотал дон Родриго, — а придётся. Хотя почему придётся? А если мне притвориться смертельно пьяным? — помещик досадливо щёлкнул пальцами. — Тогда придётся ссориться завтра. Да и негоже хозяину при слугах приходить пьяному в дом. А не удастся ли мне сойти за трезвого? Нужно попробовать.

Дон Родриго, отпустив поводья коня и стараясь держаться прямо, пошёл по высыпанной песком аллее.

Хуан Гонсало вскинул ружьё, прижал приклад к плечу и старательно прицелился. Он уже было открыл рот, чтобы выкрикнуть:

— Сеньор де Суэро, обернитесь!

Но конь помещика, предоставленный самому себе, припустил по аллее к конюшне.

Чертыхаясь и изрыгая проклятья, дон Родриго побежал за ним.

Испугавшись, что ненароком и Ико может повторить такой финт, Хуан Гонсало схватил его за поводья и попытался прицелиться.

Голова помещика оказалась на самой мушке.

— Сеньор до Суэро! — как можно громче выкрикнул Хуан Гонсало.

Но дон Родриго, всецело занятый поимкой коня, даже не обернулся и, думая, что его зовёт кто-то из слуг, досадливо махнул рукой.

— Да помоги же ты! — только и крикнул он в темноту.

Конь рванулся в сторону, и исчез в зарослях. С хрустом ломая ветки, дон Родриго бросился следом.

Напуганный громким криком Хуана Гонсало, Ико рванулся в сторону, увлекая своего хозяина. Ведь стараясь надёжно удержать животное, юноша намотал поводья на руку. Винтовка упала на землю, а Ико, протянув несколько шагов Хуана Гонсало, остановился, как вкопанный.

— О, чёрт! — выругался юноша, растирая ушибленное колено. — Всегда мне не везёт, а сегодня особенно, — и он поспешил догнать помещика.

«Где тут может быть конюшня?» — остановился в тени кипарисов юноша.

И тут же понял: конюшня находится по левую сторону от дворца. Оттуда доносилось испуганное ржание коней и ругательства сеньора де Суэро.

Вскоре дон Родриго появился на площадке перед крыльцом. Он шёл в сопровождении двух конюхов. Стрелять было небезопасно, уйти от погони, даже в темноте, не представлялось возможным, ведь Хуан Гонсало не знал планировки парка, не знал, где можно перелезть через ограду. А в доме явно было много слуг.

Дон Родриго поднялся на крыльцо и гордо осмотрел свои владения. Но, тут же, поник головой.

Из глубины дома донёсся мелодичный голос донны Марии:

— Это ты, Родриго?

— Да, — недовольно пробурчал сеньор де Суэро и зашёл в дом.

— Ничего, завтра всё решится. Завтра, — вздохнул Хуан Гонсало, на этот раз уже не наматывая поводья Ико на руку. — Винтовка заряжена, цель определена. Я переночую в парке и подкараулю помещика.

Хуан Гонсало поёжился. Вечерний воздух обдавал его холодом. К тому же начинался дождь, и парню пришлось искать крышу над головой. Следовало найти и убежище для Ико.

Идеальным местом Хуану Гонсало показалась конюшня.

«Скорее всего, в доме подолгу спят, — решил Хуан Гонсало, — и до раннего утра никто не появится в конюшне. Я устроюсь спать на соломе, да и Ико сможет подкрепиться».

Держась в тени, он двинулся к левому крылу дворца.

И тут над его головой щёлкнула рама окна. Непроизвольно Хуан Гонсало посмотрел вверх и увидел девушку с распущенными волосами.

Она расчёсывала их гребнем и смотрела в темноту, словно кого-то разыскивала. Её лица юноша не мог увидеть, но зато на фоне ярко пылающих свечей он видел очертания её тела под ночной рубашкой.

Девушка вскинула руки, завела их под волосы и они рассыпались по её плечам.

Свет свечи показался юноше ореолом вокруг её головы, словно она была святой с фрески в приходском соборе в Санта-Риберре.

Он несколько мгновений стоял, любуясь, но затем спохватился: «Да она же может заметить меня!».

Юноша строго посмотрел на Ико, не вздумается ли тому закричать. Но тот, словно понимая всю опасность их положения, молчал.

Хуан Гонсало осторожно потянул его за поводья, пытаясь ещё глубже укрыться в зарослях. Тяжёлая винтовка оттягивала руку.

— Не так-то легко быть мстителем, как кажется с первого взгляда, — пробормотал Хуан Гонсало. — Но зато у меня есть красивое прозвище — идальго Лунный Свет. Только ты, парень, не оправдал его. Была луна, была ночь, был идальго, но выстрела не получилось.

Юноша, обдираясь о шипы дикой розы, пробрался к конюшне. Ворота запирались лишь на щеколду.

Хуан Гонсало поставил Ико в заброшенное стойло и, подостлав себе соломы, прилёг. Он лежал на спине, глядя вверх. Редкий дождь стучал по крыше, юноша чувствовал страшную усталость, но в тоже время, гордость не покидала его. Он вновь ощутил себя благородным мстителем.

Чтобы стать окончательно похожим на героев народных преданий, ему не хватало только прекрасной дамы, ради которой стоило бы совершать свои подвиги.

Дождь прошёл, небо вновь прояснилось, и луна заглянула в конюшню сквозь прореху в крыше. Тонкий лунный луч лёг на лицо спящего Хуана Гонсало, и тут же лёгкая улыбка появилась на его губах.

Ему снился быстрый прозрачный ручей, журчащий среди камней, спокойная затока в излучине. Он стоит на берегу и смотрит в воду. В ней отражение девушки. Белое платье, длинные, распущенные волосы…

Хуан Гонсало поднимает взгляд. Она должна стоять там, на берегу, но вокруг, ни души. Лишь лёгкий ветер доносит до него запах сухой травы, выжженной солнцем долины.

И вновь отражение в воде, прекрасное и таинственное. Юноша всматривается в него, пытаясь разглядеть черты лица незнакомки.

Но тут край берега, на котором он стоит, ползёт под ногами. Комья земли падают в воду, идёт рябь, отражение исчезает.

А он сам пытается выкарабкаться по постоянно осыпающемуся берегу. Пальцы захватывают песок, гребут его, но юноше не удаётся подняться, ни на йоту. А спокойная доселе вода в затоке бурлит от падающих в неё комьев земли.

И Хуану Гонсало кажется, он никогда не сможет выбраться оттуда. Лунный луч скользнул в сторону и упал на сено.

Улыбка исчезла с губ юноши. Видение исчезло. Он спал без сновидений.

Этим утром Марианна изменила своим привычкам. Она поднялась раньше всех в доме и выбежала во двор. Она не надеялась на то, что мать разрешит ей прогулку верхом и поэтому решила, пока все спят, немного проехаться в седле.

Девушка не обратила внимание на то, что щеколда на воротах конюшни отброшена и проскользнула внутрь. Длинное строение полнилось дыханием лошадей, тихим шорохом соломы и сена, в которых возились мыши.

Марианна вывела свою лошадь из стойла, оседлала её. Она двигалась так тихо, что Хуан Гонсало даже не проснулся.

И вот Марианна очутилась в седле. Ни с чем несравнимое ощущение полёта, ощущение власти над животным. Кажется, будто ты хозяин мира.

Марианна гнала свою лошадь во весь опор, нимало не задумываясь над тем, что подумают отец и мать, когда спохватятся, что она уехала одна без сопровождающего.

Так случалось всегда. Стоило Марианне очутиться на свободе, как она тут же забывала о своих обязательствах перед родителями и всецело предавалась чувствам, охватывавшим её. Ей чудилось, что она совершенно свободна, ни от кого не зависит, может делать всё, что угодно.

Ветер бил её в грудь, развевал волосы. Шляпка давно уже сбилась, а на затылке её удерживали лишь тонкие шёлковые ленточки. Воротничок душил девушку, и она расстегнула две верхние пуговки. Тут же прохладный ветер хлынул под одежду, наполняя душу Марианны восторгом.

Она и не заметила, как добралась до ручья, где вчера так долго сушила своё платье.

«Может, я слишком привередлива, — подумала девушка, — и дон Диего, в самом деле, подходящая для меня партия? Он довольно знатен, довольно умён, довольно благороден. Вот только это слово «довольно»… Оно не даёт мне покоя. Мне хотелось бы чего-то большего. А дон Диего делает всё с оглядкой, он хочет предстать в глазах других эдаким храбрецом, чрезвычайно решительным и независимым человеком. А на самом деле, всё в своей жизни делает с оглядкой на отца и на мою мать. Нет надежды, что он изменится после свадьбы. С одной стороны, конечно, удобно иметь мужа, которому легко приказывать и он без лишних слов подчинится тебе, но с другой стороны, такой муж уже не мужчина. Решительность и самостоятельность, храбрость без всяких оговорок — вот черты, которые я ценю в мужчинах».

Марианна спрыгнула с лошади и подошла к воде.

«Конечно, мои мать и отец, хорошие люди, желают мне добра, но с ними очень скучно. Они никогда не поймут моих истинных желаний, никогда не поймут, в чем заключено для меня счастье. А жить так, чтобы они думали, что я счастлива — это не для меня. Никто из них не понимает, что счастье — в настоящей свободе. Может быть, только отец, но он давно смирился со своим положением, старается во всём угодить матери. Лишь только пьянство — этот единственный его тихий протест, который с очень большой натяжкой можно назвать тягой к свободе. Я уже довольно взрослая и передо мной стоит выбор: или же я остаюсь в раю, но никогда ничего не узнаю о настоящей жизни, или же я должна покинуть рай, вкусив плоды добра и зла, поняв, что существует другая, свободная жизнь, в которой ты решаешь за себя буквально всё. Там никто не указывает тебе, какие шляпки носить, застёгивать или расстёгивать воротничок платья. Там никто насильно не выдаст тебя замуж, там… — Марианна засмеялась, — наверное, такие места есть на земле, вот только меня в них нет».

У неё была одна маленькая тайна от матери. Девушка тайком забирала газеты, которые получал её отец, вырезала оттуда запомнившиеся ей объявления, статьи, где говорилось о заселении новых земель в бывших и теперешних колониях. Ей эти земли теперь казались райским уголком, свободным от предрассудков и условностей прошлого.

Несмотря на свою гордость, Марианна никогда не считала себя выше других только потому, что она знатная дворянка, происходящая из старинного рода. Она ценила людей по их истинным достоинствам — по благородству, бесстрашию, умению выжить.

Девушка присела возле воды и задумалась.

«Если я останусь здесь в имении отца, ничего в моей жизни не переменится, и до самой старости меня будет окружать та же скука, что и теперь. Пока молода, я ещё нахожу силы бороться с ней, но с каждым годом это будет даваться мне всё сложнее и сложнее… Наконец, я опущу руки и превращусь в одну из подруг моей матери, в одну из соседок, которые квохчут как курицы о всякой ерунде, жалуются на здоровье, рассказывают о своих детях. И каждой из них не интересна жизнь другой. Они выслушивают друг друга только затем, чтобы потом выслушали их. Каждая уверена, что её муж негодяй и пьяница, хотя тут они недалеки от истины. Но при этом забывают добавить, что и сами виноваты в этом, виноваты постоянными упрёками. Да виноваты уже и тем, что вышли замуж не по любви, а потому, что так решили их родители. И при этом они страшно гордятся своей добродетелью, словно бы не уничтожили, не попрали данные им богом возможности. Кто-то из них был создан богом для великих дел, для счастливой жизни. Они променяли божий дар на то, что называют семейным уютом, хотя он более походит на тюрьму. Несчастные их мужья, несчастные дети! Да и сами они несчастные, хоть и не подозревают об этом. А ведь для счастья так мало надо — всего лишь свобода и немного денег… Я не могу понять своего отца, мать. Получая деньги за имение, они соглашаются с сеньором Кортесом и вновь вкладывают их для того, чтобы получить ещё больший урожай. И так до бесконечности. Вся их жизнь проходит в хлопотах, за которыми они не видят истинного света, света счастья, у которого, если и есть другое имя, то свобода».

Марианна провела на сыром песке каблуком тонкую линию.

«В наших краях даже земля пропитана предрассудками, так много поколений наших предков жило на ней. И тут я никогда не получу желанной свободы».

Девушка прикрыла глаза, представив, себе другую жизнь. Ей виделись бескрайние просторы пустой земли, на которой можно построить абсолютно новый, лишённый всяких недостатков дом, где уютно жить, где хозяевами являются не вещи, а люди. Этот дом должен обязательно стоять на берегу такого же ручья, как этот. Такая же долина должна окружать его, такие же горы возноситься к облакам. Только эта земля непременно должна находиться где-то далеко-далеко, так далеко, чтобы до её дома мечты не могли добраться ни отец, ни мать, ни дон Диего со своими глупыми ухаживаниями.

И девушка видела в мечтах этот дом так явственно, словно прожила в нём уже несколько лет. С самого детства она мечтала покинуть родные места, отправиться путешествовать. Наверное, это влияние океана, подступавшего к самым границам земель ее отца, сказалось таким образом.

Марианна знала, где-то там, за горизонтом, очень далеко, куда нужно плыть не один день, лежит целый материк, где люди живут совсем по-другому.

Сперва это были мечты, свойственные каждому ребёнку, а затем появилась и уверенность взрослеющего человека. Подтверждением тому являлись вырезки из газет, где рассказывалось о жизни на американском континенте.

Мексика… это слово звучало как музыка. Свободная страна, те же люди, те же испанцы, та же родная речь кругом, но абсолютно другой дух, как казалось Марианне, дух свободы, революции.

Она с детства привыкла не верить взрослым и поэтому, что бы плохого ей не говорили о Мексике, она пожимала плечами.

Не может быть плохо в стране, где много свободной земли, где случается, землю раздают даже даром, лишь бы только люди смогли её освоить.

Об этом Марианна узнала из последней газеты, унесённой тайком из кабинета отца. Там писалось, что на западе Мексики правительство готовится к раздаче свободной земли без денег. В это Марианна сперва не могла поверить, но потом её убедило то, что опасаясь за большой наплыв желающих, правительство Мексики решило организовать раздачу следующим образом. Готовились большие гонки и переселенцы, первыми достигнувшие свободных участков, становились их хозяевами.

Эта небольшая заметка так поразила девушку, что она не могла забыть о ней, то и дело доставала из папки. Ей казалось, что среди свободных участков обязательно должен отыскаться такой, о котором она мечтает с ручьём, с пейзажами, очень похожими на её родные места. Всё это были мечты, такие же несбыточные, как и все прошлые, детские.

Но тут, сидя на берегу ручья, Марианна внезапно, поняла: мечта может осуществиться. Для этого нужно не сидеть на месте.

«Жизнь пройдёт мимо, если сама не бросишься догонять её», — решила Марианна.

И девушка, наконец, решилась:

«Да, я покину родительский дом тайком. Потом, конечно же, напишу отцу. Он поймёт меня и попытается всё объяснить матери. Кое-какие деньги у меня есть, на дорогу в один конец хватит. Ещё я могу прихватить кое-что из драгоценностей на покупку лошади и повозки для участия в гонках. Вот тогда они все увидят, кто я такая, поймут, необязательно ждать, пока деньги и земля достанутся тебе по наследству. Можно всего этого добиться своей головой, своими руками. Только вот, одной отправляться небезопасно, — задумалась девушка, — хорошо бы взять с собой кого-нибудь из слуг».

Но она понимала, лишь только признается кому-то из людей, служащих в доме, те сразу же, предадут её и расскажут родителям.

И только отсутствие спутника удерживало её от опрометчивого шага.

— Ну что ж, мечты мечтами, — вздохнула девушка, — а позавтракать не помешает.

Она села в седло и поскакала к дому.

«Это же надо, — думала она по дороге, — посидела на берегу ручья самую малость, а солнце поднялось уже высоко. Скорее всего, мать и отец уже проснулись, и мне предстоит не очень-то приятный разговор».

Но к счастью, ей никто не встретился, ни в парке, ни во дворе. Она уже спрыгнула с лошади и повела её к конюшне, как услышала с крыльца раздражённый голос матери:

— Марианна, что ты себе позволяешь?

— А что такое, мама?

— Ты поехала кататься, даже не позавтракав.

— Я не хотела никого беспокоить, мне всего лишь не спалось.

— В каком виде ты позволяешь себе ездить верхом — распущенные волосы… хотя бы воротничок застегнула.

— Но он так душит меня, мама…

— Я не хочу ничего слышать! Или ты будешь вести себя прилично, или я запрещу тебе кататься верхом!

Спорить Марианне не хотелось, и она лишь бросила матери:

— Сейчас, я поставлю лошадь в конюшню.

Донна Мария недовольно поморщилась. Ей не нравилось, когда её дочь пыталась делать всё сама. Для того, чтобы ставить лошадей, существуют конюхи.

Марианна зашла в конюшню, завела лошадь в стойло и присела на перевёрнутую старую плетеную корзину. Она чувствовала себя уставшей и злой. Разогретая после быстрой езды, девушка никак не могла остыть.

Думая, что она находится в одиночестве, Марианна стала обмахиваться подолом платья.

А в это время разбуженный Хуан Гонсало уже припал глазом к щели между досками стойла, и, не отрываясь, смотрел на девушку. Его винтовка лежала на сене, Ико мирно жевал овёс.

Сердце юноши обмирало, когда он видел кружевное бельё, мелькавшее под подолом платья.

А Марианна, совсем не заботясь о приличиях, поднимала подол довольно высоко.

«Это её я вчера видел в окне, — догадался Хуан Гонсало, ощутив дрожь в коленях. — Боже, как она прекрасна, какое у неё великолепное лицо, какая талия и длинная шея!»

Щель между досками, выбранная юношей наугад, оказалась не очень-то удобной для подглядывания, и он решил перейти к другой стене стойла, чтобы получше рассмотреть девушку.

Хуан Гонсало беззвучно выдохнул и сел на пол. Даже переходя от одной стены к другой, он не отрывал взгляда от девушки. Её силуэт то и дело возникал между неплотно пригнанными досками.

И тут нога юноши зацепилась за ружьё. Зазвенела сталь.

Марианна быстро одёрнула подол платья и испуганно, вскрикнула:

— Кто здесь?

Хуан Гонсало прижался к стене и замер.

«Этого только ещё не хватало… Как глупо всё получилось!» — подумал он.

— Кто здесь? — уже более уверенно спросила Марианна и внимательным взглядом прошлась по загородкам для лошадей.

Она, конечно же, заметила сквозь щель юношу, притаившегося возле стены, но не подала виду.

— Странно, никого нет, — деланно беспечным голосом произнесла она.

Хуан Гончало беззвучно выдохнул и сел на пол. Отсюда он уже не мог видеть девушки.

Марианна поднялась и, заметив подкову, лежавшую у стены, схватила её, взвесив в руке.

А затем ещё раз крикнула:

— Кто там?

Хуан Гонсало напрягся и затаил дыхание.

Девушка размахнулась и швырнула подкову через перегородку в то стойло, где прятался Хуан Гонсало. Со звоном подкова упала у самых его ног.

Юноша нагнулся, чтобы её поднять.

Этого Марианне и нужно было. Во-первых, она понимала, привлечённый звоном подковы, человек, затаившийся в стойле, какое-то время не будет её видеть. А во-вторых, она уж точно убедилась: там кто-то прячется.

Девушка схватила в руки острые вилы, стоявшие у стены, и подобралась к дощатой перегородке.

Хуан Гонсало, стоял совсем близко и рассматривал подкову.

Девушка размахнулась и воткнула острия вил в щель между досками.

Хуан Гонсало вскрикнул и отскочил в сторону. Вилы его не достали.

Марианна с силой вырвала их, встала возле двери и крикнула:

— А ну-ка, выходите! Я знаю, вы там прячетесь!

Хуан Гонсало нагнулся, поднял ружьё за ствол и распахнул дверь.

— Выходите! — крикнула Марианна.

— Я выхожу, только тише, — попросил юноша.

— Что вы там делаете? — Марианна пятилась, держа перед собой вилы.

— Я сейчас всё объясню.

— Бросьте ружьё! — приказала девушка.

— Я держу его за ствол и не выстрелю.

— Что вам нужно? Кто вы? — сыпались вопрос за вопросом, на которые не так-то легко было ответить. — Отец! — закричала Марианна. — Отец!

— Тише, прошу вас, — прошептал Хуан Гонсало и неосторожно, не задумываясь о последствиях, попытался приблизиться к девушке.

Та тут же вонзила вилы всеми четырьмя остриями ему в ногу.

Хуан Гонсало, ещё не успев ощутить боль, с недоумением посмотрел на железные прутья, воткнувшиеся ему в бедро.

Марианна завизжала и выдернула вилы. Кровь тут же хлынула из ран и окрасила выцветшие штаны Хуана тёмно красным.

Юноша застонал, но удержался на ногах.

— Отец! Отец! — кричала Марианна, выбегая из конюшни. — Там злодей, он хотел меня изнасиловать!

Дон Родриго уже спешил из дому на помощь дочери. Выбежали слуги.

В воротах конюшни появился Хуан Гонсало. Его лицо было бледным, он еле держался на ногах.

Наконец-то Марианна почувствовала себя в относительной безопасности. Она спряталась за спину конюху и с любопытством выглядывала оттуда на молодого человека с ружьём в руках.

— Что произошло? — воскликнул дон Родриго, запахивая на груди халат.

Он прищурился и узнал Хуана Гонсало. На его лице появилось подобие улыбки.

— А, это тот молодой человек, который любит свои дела держать при себе?

— Да, но в то же время и нет, — выкрикнул Хуан Гонсало.

— Да я узнал тебя, — рассмеялся сеньор де Суэро.

— Вы дон Родриго из рода де Суэро? — грозно спросил юноша.

— Да, — ещё не понимая, к чему клонит юноша, ответил сеньор де Суэро.

— А я Хуан Гонсало из рода Ортего. Мой отец погиб из-за вас, вы сожгли мой дом, — юноша вскинул ружьё и прицелился.

Дон Родриго испуганно огляделся по сторонам, но никто не пришёл ему на помощь.

— Ты что? Что ты задумал, успокойся!

— Я должен убить вас, это святая месть!

— Остановись! — только и успел выкрикнуть сеньор де Суэро, как громыхнул выстрел.

Дон Родриго зажмурил глаза, ожидая неминуемой смерти, но к собственному удивлению, он не почувствовал боли и поэтому осторожно, один за другим, открыл глаза.

Хуан Гонсало стоял на ногах, но уже готов был упасть. В руках он сжимал приклад винтовки, ствол которой разорвало выстрелом. Три металлические полосы, как лепестки цветка, причудливо изогнулись. Всё лицо молодого человека было черно от копоти. Из рассеченной взрывом щеки хлестала кровь.

— Я должен был убить вас, — прошептал юноша и рухнул на землю.

Марианна истошно завизжала и бросилась к дому. Слуги стояли в оцепенении.

— Да помогите же ему кто-нибудь! — выкрикнул дон Родриго, первым бросаясь к раненому.

Он перевернул Хуана Гонсало на спину и оттянул ему веко.

— Жив, — с облегчением воскликнул помещик и приказал, — несите его в дом.

Двое слуг подхватили юношу под руки и потащили к крыльцу. Старая искореженная винтовка осталась лежать на песке возле конюшни.

Марианна никак не могла опомниться, ей до сих пор слышался звук выстрела.

«Он мог убить моего отца, — пронеслась мысль, — но не убил же! А может, он и впрямь меня хотел изнасиловать? Но нет, этот молодой человек всё же, дворянин и вряд ли ему в голову могла прийти такая мысль, хотя он выглядит настоящим оборванцем. Что заставило его взять в руки ружьё?»

Марианна подошла к отцу.

— Ты знаешь этого молодого человека?

Тот неопределённо пожал плечами.

— Как-то один раз мы встречались.

— Где?

Сеньор де Суэро неохотно признался:

— Вчера, в таверне.

— Он тогда ничего не говорил тебе?

— Теперь-то я понимаю смысл некоторых его фраз, — задумался дон Родриго, а тогда они казались мне бессмысленными.

— Что ты собираешься с ним делать?

Сеньор де Суэро по плотнее запахнул халат.

— Не знаю, дочь, честно признаться, он мне чем-то нравится. В молодые годы и я, наверное, был таким же.

— Это правда, что ты сжёг его дом и ты виновен в смерти его отца?

— Вот этого я тебе сказать не могу, — признался сеньор де Суэро.

— Ты не хочешь?

— Нет, я попросту не знаю. Когда у тебя в руках власть и деньги, то иногда они начинают действовать без твоего ведома. Возможно, его отец разорился и умер.

— А дом? — спросила Марианна.

— Его, скорее всего, сжёг дон Диего. Он иногда так поступает с должниками для острастки других.

— Но ведь это ужасно, отец!

— Я тоже был против, но сеньор Кортес убедил меня, что другого пути нет.

На крыльцо вышел дворецкий.

— Дон Суэро, как вы распорядитесь поступить с раненым?

— Поместите его в спальню для гостей и окажите помощь.

На лице дворецкого не отразилось ровным счётом никаких чувств.

— Слушаюсь, сеньор.

Донна Мария с нескрываемым удивлением смотрела на своего мужа.

— Ты собираешься простить ему?

— Я ещё не решил.

Несомненным достоинством донны Марии было то, что она никогда не вмешивалась в чисто мужские дела. Вопросы чести, мести она предоставляла решать своему мужу самостоятельно.

— Чем-то он мне всё-таки симпатичен, — развёл руками дон Родриго и направился к дому.

Донна Мария в растерянности посмотрела на дочь.

— Как ты думаешь, — спросила она у Марианны, — мы должны ему помочь?

— Конечно же, мама.

— Но ведь ты говорила, он хотел тебя изнасиловать?

— Мне показалось. Мало ли что может прийти в голову с перепугу.

Донна Мария отправила кучера за врачом, а сама пошла в дом.

Хуана Гонсало отнесли в спальню для гостей на втором этаже и положили на кровать. Парня пришлось раздеть, и горничная промыла рану на ноге разведённым ромом.

Юноша ещё не приходил в сознание, но чувствуя боль, стонал и вскрикивал. Горничная стыдливо отворачивалась, избегая смотреть на обнажённое тело юноши. Ведь рядом с ней находилась её госпожа донна Мария.

А вот у той стеснения во взгляде не было. Она пристально осмотрела тело крепко сложенного парня и отметила про себя, что он недурён собой. Хоть и смотрится, как настоящий оборванец, всё же видно, что он — дворянин.

Рана на лице оказалась совсем неглубокой, и кровь скоро перестала идти из неё. Зато ранение в ногу выглядело куда более серьёзным.

До прибытия доктора донна Мария вместе с горничной туго перебинтовали бедро Хуану Гонсало.

И тут в комнату вошла Марианна. Не успела она толком сообразить, что происходит, как донна Мария набросила на тело Хуана простыню, прикрыв юношу.

— Ты могла бы, и постучать, — с укором сказала мать.

— Я стучала, но вы, наверное, меня не слышали.

— Значит, нужно было стучать сильнее, — ответила женщина, считавшая, что она всегда права. — Да не смотри ты на него так! — почти выкрикнула сеньора де Суэро.

— А в чём дело, мама?

— Да неприлично знатной девушке видеть подобное.

— Я хотела вам помочь.

— Хорошо, — смягчилась донна Мария, — побудь здесь, а мы принесём ещё воды.

Горничная и донна Мария удалились, и Марианна осталась одна в спальне для гостей. Она с интересом смотрела на юношу. Дверь в коридор осталась приоткрытой. Девушка осторожно выглянула. Голоса матери и горничной слышались откуда-то сверху.

Донна Мария негодовала по поводу того, что кухарка забыла нагреть воды.

«А если… — подумала Марианна и бросила беглый взгляд на Хуана, — а если приподнять простыню и заглянуть?»

Девушку буквально распирало любопытство. Никогда в жизни ей ещё не приходилось видеть голого мужчину.

На всякий случай она подбежала к балюстраде галереи и выглянула вниз. Мать и горничная стояли посреди кухни и ожидали, пока кухарка нагреет воду в трёх больших ведрах.

«Успею», — решила для себя Марианна.

Она крадучись подобралась к кровати, присела на корточки и взялась за край простыни. Руки девушки дрожали, она никак не могла заставить себя приподнять её.

«Всё же я поступаю нехорошо», — решила Марианна и разжала пальцы.

Но любопытство оказалось сильнее.

«Я только одним глазком, я же должна знать, как выглядит мужчина», — пальцы девушки вновь прикоснулись к простыне.

Но в эту минуту в коридоре послышался шум, и Марианна тут же, отбежала к окну. Мимо двери прошёл лакей и даже не заглянул в спальню.

«Ну и пугливая же я! Может, прикрыть дверь? Нет, так я не услышу шагов матери».

Марианна вновь опустилась на корточки возле кровати и чуть-чуть приподняла простынь. Увиденное заставило замереть её сердце.

— До чего же интересно! — прошептала она.

На этот раз девушке стоило большого труда опустить простынь. Но подняться с корточек было уже выше её сил.

«Я ещё раз, одним глазком», — пообещала себе Марианна.

На этот раз она отвернула простынь целиком и не отрываясь, смотрела на то, что видела уже второй раз в жизни.

Она протянула свою дрожащую руку и коснулась бедра юноши.

Тот тихо застонал.

Девушка пугливо отдёрнула пальцы, но убедившись, что Хуан Гонсало не приходит в сознание, провела пальцем по жёстким курчавым волосам.

— Всё-таки это неприлично, — вздохнула Марианна, прикрыв юношу простыней, но немного криво — так, чтобы слегка нагнувшись, можно было без труда разглядеть то, что находится под ней.

«Если зайдёт мать, я скажу ей, он ворочался, и простыня сползла, а я сама боялась поправить. Да она постесняется заводить об этом разговор».

Девушка наклонилась и взглянула в лицо раненого. Утончённые и вместе с тем суровые черты лица.

«Он молод, — подумала девушка, — наверное, чуть старше меня. Но он смел, в этом ему не откажешь. Вместо того, чтобы броситься бежать, он выстрелил. Смерть грозила моему отцу, но если быть честной до конца, парень имел право на месть».

И вдруг веки Хуана Гонсало дрогнули. Он встретился взглядом с Марианной. Сперва юноша не мог понять и вспомнить, где он находится и что произошло, но постепенно память возвращалась к нему. Он вспомнил тот момент, когда его палец лёг на спусковой крючок винтовки, вспомнил ослепительно яркий выстрел, блеск пламени, грохот, вспомнил, как зажмурил глаза и почувствовал липкую кровь на своём лице.

«Я убил его или нет?» — подумал юноша.

Он не знал, что случилось после того, как прогрохотал этот ослепительный выстрел. И только сейчас понял, что находится в комнате не один.

Он смотрел в глаза девушки, той, которую он видел в конюшне. И тут он почувствовал боль в бедре.

«Ах, да, вилы, — вспомнил, он — она вонзила мне вилы в ногу. Наверное, это его дочь».

— Вам лучше? — с дрожью в голосе спросила Марианна.

И тут ненависть заполнила душу Хуана Гонсало.

Девушка протянула руку, чтобы убрать прядь волос, прилипшую к вспотевшему лбу юноши, а тот внезапно сел, схватил её за руку и громко закричал:

— Отдайте мою землю! Слышите, отдайте мою землю!

Марианна испуганно закричала, пытаясь вырвать руку, но Хуан держал её крепко и тянул к себе.

— Землю! Отдайте землю!

— Я ничего не знаю, — пролепетала девушка, — вам нужно поговорить с моим отцом, с управляющим…

— Все вы такие, — зло прошипел Хуан Гонсало и сильно сжал пальцы.

Марианна почувствовала боль, ей даже показалось, что кости её хрустят под сильными пальцами юноши.

— Землю, отдайте землю!

— Мама! Отец! — закричала Марианна, пытаясь вырваться.

И тут юноша побледнел, его глаза закатились, и он бессильно опустился на подушки, потеряв сознание. Пальцы его сами собой разжались, и Марианна быстро отдёрнула руку.

— Уф, — вздохнула она, — надо же, как я напугалась!

Она размяла запястье, и тут в комнату вбежала донна Мария в сопровождении горничной.

— Что случилось? — с порога спросила мать.

— Ничего. Мне показалось, он приходит в сознание, и я испугалась.

Сеньора де Суэро с ужасом посмотрела на упавшую, на пол простыню.

— Сейчас же выйди из комнаты! — крикнула она дочери.

Та, не споря, вышла в коридор.

А донна Мария накрыла юношу.

Внизу, у входной двери, послышались голоса, это приехал доктор.

— Где раненый? — спросил седовласый старик, и дворецкий повёл его на второй этаж.

Марианна осталась ждать у дверей, спальни. Ей не терпелось узнать, сильно ли она повредила ногу юноше вилами.

Вскоре доктор вышел на галерею, и Марианна услышала, как он объяснял матери:

— Ничего серьёзного, артерия не задета, в общем, через пару недель он сможет ходить.

Донна Мария замялась.

— А теперь он сможет встать?

— Не думаю, — засмеялся доктор, — во всяком случае, я с такой раной не смог бы стоять на ногах.

— Да, но с этой же раной он сумел выйти из конюшни и попытался застрелить дона Родриго, — напомнила донна Мария.

— Тогда он, скорее всего, ещё не почувствовал боли и действовал под влиянием стресса.

Доктор и донна Мария спустились по лестнице.

«Значит, всё хорошо, — вздохнула Марианна, — и никакой моей вины в случившемся нет. Откуда я могла знать, что на уме у этого юноши? Да, в общем-то, я могу собой и гордиться, если бы не вилы, он мог застрелить отца. Хотя это старинное ружьё, наверное, висело без дела лет двадцать и всё равно бы не выстрелило».

Проводив доктора, донна Мария вернулась в гостиную, где застала своего мужа с рюмкой в руке. Рука дона Родриго дрогнула, и несколько капель спиртного пролилось на ковёр. На этот раз, правда, жена ничего не сказала своему мужу о вреде пьянства.

— Что ты, дорогой, собираешься делать со своим пленником?

— Я уже послал за управляющим. Думаю, его надо подлечить, а затем передать властям. Пусть суд решит, чего он заслуживает.

— Ты не боишься предать это дело огласке?

— Я об этом думал, дорогая, наверное, и сеньор Кортес действовал не совсем законно, поджигая дом этого бедняги. Так что с передачей его властям спешить не будем. Может, мы сумеем договориться.

— Да, Родриго, но держать его в своём доме опасно.

— Что сказал доктор?

— Ещё несколько дней юноша не сможет подняться с постели.

— Это вселяет надежды, — улыбнулся дон Родриго и, улучив момент, когда жена отвернётся, пропустил рюмочку рома, а затем попытался спрятать рюмку за тяжёлый графин.

Это не укрылось от донны Марии, но она сдержала справедливый гнев.

— Дело в том, дорогой, что ко мне сегодня приедут подруги, ты не забыл об этом?

— Как же, я помню, — недовольно скривился дон Родриго. — Может, стоит отменить приём?

— Нет, скрыть происшедшее всё равно не удастся, если о нём узнали слуги, и лучше будет, если мои подруги узнают о нём из первых уст.

Донна Мария уже представила себе, как она примется рассказывать соседкам о покушении на своего мужа. Обычно по вечерам им не о чем было поговорить, а теперь присутствие злодея дома могло придать вечеринке шарм.

— Да, я не буду отменять приглашение, — повторила донна Мария, радуясь тому, что всё внимание будет приковано к ней.

— На всякий случай, — успокоил жену дон Родриго, — мы закроем этого злодея на ключ.

— Что ж, это разумно, — согласилась донна Мария.

Лишь только сеньор де Суэро двинулся к выходу, как Марианна тут же отскочила от полу прикрытой двери, за которой она, притаившись, подслушивала разговор отца и матери.

Когда дон Родриго шёл по коридору, Марианна уже сидела возле камина в столовой.

— Ты не боишься? — спросил её отец.

— Чего?

— Всё-таки в доме злодей…

— Он не опасен, — улыбнулась девушка, — к тому же, если что, я смогу постоять за себя.

— Да, ты у меня молодец, — улыбнулся дон Родриго, — только не забудь переодеться к вечеру, сегодня у нас гости.

— Гости? — воскликнула девушка.

— Ну, не совсем те, о каких ты мечтаешь, — рассмеялся дон Суэро, — это будут гостьи, наши соседки.

— А-а, — не скрывая своего разочарования, вздохнула Марианна, — представляю себе, как они начнут кудахтать, услышав о покушении на твою жизнь.

— Ладно, всё могло быть и хуже, — улыбнулся дон Родриго, — я думаю, они попросят рассказать и тебя, ведь ты, можно сказать, спасла мою жизнь.

— Нет, я здесь ни при чём, — смутилась Марианна, — тебе спасло жизнь старое ружьё.

— Нет, мне спасло жизнь провидение, — поднял вверх указательный палец дон Родриго. — Значит, ещё не время мне умирать.

— И мне тоже, — добавила Марианна.

Отец и дочь расхохотались.

— Что-то не к добру мы смеёмся, дочь.

— Ещё бы, мы с тобой так переволновались…

— Хорошо то, что хорошо кончается, — глубокомысленно заметил дон Родриго, успевший к этому времени принять ещё одну рюмку рома, спрятанного за скульптурой в коридоре.

По всему дому он сделал множество тайников, в каждом из которых хранилась какая-нибудь ёмкость со спиртным и стояла пара рюмок. Поэтому, дон Родриго и любил прогуливаться по дому, зная, что всегда сможет промочить горло.

Взгляд дона де Суэро упал на большие напольные часы. Стрелка близилась к трём часам дня.

— Ну вот, времени осталось не так много, всего два часа, так что готовься к приёму гостей.

— Гостий, — напомнила Марианна и состроила кислую мину, чем повеселила своего отца.

— Только не вздумай с таким выражением на лице появиться перед соседками, иначе потом мать замучит нас упрёками.

— Я буду улыбаться вот так, — и девушка двумя пальцами растянула уголки своего рта так далеко, насколько это было возможно. — Такая я тебе нравлюсь?

— Главное, чтобы ты понравилась нашим соседкам, а тебя я люблю любой.

— Я тоже.

Дочь поцеловала отца в щёку и побежала наверх.

Проходя мимо спальни для гостей, она услышала постанывание и не преминула заглянуть в щелку. Хуан Гонсало сидел на кровати и ощупывал рану на бедре. При каждом прикосновении он болезненно морщился и беззвучно ругался.

Марианне захотелось войти и попросить у молодого человека прощение за нанесённую рану. Но заметив недобрый блеск в глазах юноши, она отказалась от прежних мыслей и отправилась в гардеробную подыскать подходящий наряд для вечеринки.

Девушка вертелась перед зеркалом, пытаясь заглянуть себе за спину, чтобы удостовериться, красиво ли завязан бант.

«А всё-таки он красив, — размышляла Марианна. — Пусть он негодяй, пусть хотел убить моего отца, но в красоте и смелости ему не откажешь. Я бы даже рискнула назвать его благородным».

И может быть, впервые в жизни, девушка очень внимательно всмотрелась в собственное отражение, пытаясь взглянуть на себя так, словно она человек со стороны.

— Немного курносый нос, — вынесла себе приговор Марианна, — несколько глупых веснушек и не очень ровные брови. А в остальном всё отлично. И чего это я так принаряжаюсь, какое мне дело до мнения наших соседок?

А тем временем гостьи прибывали одна за другой. Они приезжали вместе со своими служанками, каждая из женщин хотела блеснуть нарядами, экипажем, украшениями.

Но донна Мария достойно подготовилась к встрече. На ней было шикарное, правда, немного старомодное платье, в ушах сверкали серьги с большими бриллиантами.

Каждая из соседок считала своим долгом осведомиться.

— Это правда, что в вашего мужа стреляли?

Донна Мария делала большие глаза и спрашивала:

— А откуда вы знаете?

Затем шёл подробный пересказ всей истории покушения, к тому же, раз за разом он обрастал новыми подробностями. В глазах соседок Хуан Гонсало Ортего представал во всё более и более мрачных тонах.

Особую пикантность сегодняшней вечеринке придавало то, что злодей находится совсем рядом, на втором этаже. Гости время от времени прислушивались, не слышно ли стонов или бреда раненого.

Каждая из них готова была поклясться, что слышит возню наверху и в душе радовалась, что сможет похвастаться этим дома. На время разговоры уходили в сторону, женщины говорили о нарядах, о полевых работах, но неизменно возвращались к прежней теме.

— Скажите, а он, в самом деле, из дворян? — осведомлялась донна Сантана у хозяйки дома.

— Не знаю, — пожимала плечами донна Мария, — лицо у него не очень-то благородное. Да и стал бы дворянин стрелять в другого дворянина?

К всеобщему удовольствию по распоряжению сеньоры де Суэро дворецкий принёс искореженную винтовку, из которой стрелял Хуан Гонсало.

Женщины одна за другой подходили к оружию и с интересом рассматривали загнутые полосы металла, пробуя на ощупь, острые ли зазубрины.

— Это же надо, — изумлялась донна Сантана, — так разворотило ружьё, а он остался жив!

— Наверное, богу было угодно, — отвечала хозяйка дома, — чтобы негодяй предстал перед судом.

— А где ваш супруг? — поинтересовалась одна из гостей.

Донна Мария хотела ответить, но та не дала ей сказать и слова.

— Ах да, я понимаю, что он взволнован и, наверное, отдыхает.

Донна Мария усмехнулась, ей не очень-то хотелось, чтобы её муж предстал перед гостями. Дон Родриго уже прилично успел накачаться ромом и мог сморозить какую-нибудь глупость.

На время все наиболее интересные темы оказались исчерпанными, и хозяйка дома прибегла к своему обычному спасительному предложению:

— А, не хотите ли, послушать, как играет на фортепиано моя дочь Марианна?

— О, это будет великолепно! Я довольно долго не видела её, она прелестная девушка, — наперебой стали раздавать комплименты соседки.

Дворецкий был послан за Марианной, и вскоре появилась она сама. Её платье было вызывающе дорогим, и девушка держалась слишком самоуверенно для того, чтобы понравиться не очень-то искренним женщинам.

— Ты звала меня, мама?

— Да, я хотела, чтобы ты поиграла гостям.

— Я не буду, — ответила Марианна.

Зависло тягостное молчание. Никто из женщин не мог себе, и представить такой дерзости — дочь отказывается повиноваться матери. Да и просьба-то пустяковая — поиграть на фортепиано. Дело пошло на принцип.

Донна Мария процедила:

— Наверное, ты, Марианна, не совсем точно поняла меня?

Донна Сантана, чтобы хоть как-то приостановить ненужный спор, вставила:

— Я так хочу послушать, как ты научилась играть!

Девушке ничего не оставалось, как сесть к роялю. Но она не спешила притронуться к клавишам, все ждали, когда же, наконец, зазвучит музыка.

И тут дворецкий ввёл в гостиную управляющего сеньора Кортеса и сопровождавших его людей. Дон Диего остановился на пороге и с нежностью посмотрел, на Марианну.

Та вздрогнула, руки её застыли на крышке инструмента.

— Дон Диего, — обратилась к управляющему донна Мария, — Марианна как чувствовала, не начинала, пока не придёте вы.

— Я не буду играть, — вновь возразила ей дочь.

— Дон Диего, попросите её вы, — сказала донна Сантана.

Сеньор Кортес выступил вперёд и, картинно, поклонившись дочери хозяина, произнёс:

— Я очень хотел бы услышать, как вы играете.

— Вы это слышали сотни раз, дон Диего.

— Я прошу вас.

— Ну ладно, — вздохнула Марианна и с грохотом открыла крышку инструмента.

Она немного помедлила, занеся пальцы над клавишами, затем принялась играть фортепьянный этюд. Ей доставляло удовольствие на память воспроизводить замысловатые пассажи, пробегать ребром ладони по клавишам, извлекая из инструмента непрерывный каскад звуков.

Все заслушались, внимая её чудесной игре.

Прошло уже около получаса с того времени, как Хуан Гонсало осознал, где он и вспомнил, что с ним произошло в мельчайших подробностях. Досада и негодование на самого себя захлестнули юношу. Он понимал, что другого шанса отомстить дону Родриго ему, возможно, и не представится, понимал, пройдёт день или два и его отправят в тюрьму, где ему придётся дожидаться суда. И приговор, конечно же, не принесёт ему облегчения.

Он слышал шум голосов внизу, грохот подъезжающих экипажей. И вдруг внезапно всё стихло. Послышались звуки музыки, прозрачной и в то же время неистовой. Они подхлестнули Хуана Гонсало, заставили его напрячься и встать с кровати.

Он спустил ноги и, морщась от боли, поднялся. Раненая нога не желала слушаться. Вцепившись в спинку кровати, юноша пробрался к окну и выглянул на улицу.

На площадке перед дворцом собралась целая дюжина экипажей. Кучера, сбившись в кучку, курили и о чём-то оживлённо спорили. Один из мужчин поднял голову и взглянул в окно.

Хуан Гонсало отшатнулся, чтобы остаться незамеченным.

«Чёрт, тут слишком высоко, чтобы прыгать. Да у меня даже не хватит сил взобраться на подоконник».

Хуан Гонсало подошёл к двери и прислушался.

«Вроде бы никого рядом нет».

На всякий случай он постучал костяшками пальцев по дверному косяку.

Ни звука в ответ.

«Наверное, они даже не выставили охрану», — подумал Хуан Гонсало и толкнул дверь.

Но та не поддавалась.

«Закрыли на ключ!».

Юноша, держась за дверную ручку, присел и заглянул в замочную скважину: так и есть, ключ торчал в ней.

«Я должен выбраться отсюда. Возможно, мне удастся выскользнуть чёрным ходом. Внизу гости и дай бог, чтобы за разговором никто не услышал того, как я попытаюсь покинуть спальню».

Хуан Гонсало обмотал руку полотенцем и изо всей силы ударил в дверную филенку.

Жалобно хрустнуло дерево, на глянцевой поверхности двери появилась трещина.

«Ещё несколько ударов и я выломаю филенку. А тогда открыть дверь не составит труда».

А в это время Марианна играла этюды. Её руки легко проносились по клавишам, девушка по памяти воспроизводила сложные по исполнению мелодии.

Но головы подруг её матери были заняты мыслями, далёкими от тонкостей музицирования.

Донна Сантана, не отрываясь, смотрела на сеньора Кортеса, управляющего имением.

Она наклонилась к своей соседке и прошептала ей на ухо:

— Какой красавец, дон Диего!

— Да, этого у него не отнимешь, — вздохнула другая женщина, — если бы ему ещё и богатство, вот завидная партия была бы для одной из наших дочерей.

— Я думаю, — прошептала донна Сантана, — не пройдёт и полгода, как он посватается к сеньорите де Суэро, и донна Мария не сможет ему отказать.

Марианна в пол уха прислушивалась к разговору женщин. Этюды она великолепно знала наизусть и могла играть, не задумываясь.

Но тут до чуткого слуха девушки долетел грохот.

«Кажется, это наверху, — подумала Марианна и тут же догадалась, — наверное, это наш пленник пытается покинуть спальню».

И ей тут же вспомнилось, как она не раз, будучи наказанной, ещё ребёнком, выбиралась из запертой комнаты. То спускалась по решёткам винограда со второго этажа, то подбирала ключи.

И ей нестерпимо захотелось, чтобы Хуану Гонсало тоже удалось выбраться так, как удавалось выбираться ей в детстве.

Она внимательно, но очень быстро пробежалась взглядом по лицам присутствующих.

«Нет, никто из них ещё ничего не услышал. Нужно заглушить звуки, доносящиеся сверху», — приняла решение Марианна и, сменив музыку, резко ударила пальцами по клавишам.

Раздались звуки жаркой неистовой румбы. Гостиница наполнилась неудержимо-весёлой, громкой мелодией.

— Что такое? — забеспокоилась донна Мария.

— Это румба, — перекрикивая звуки инструмента, прокричала Марианна, — чудесная музыка, такую любят в Мексике.

— В Мексике? — переспросила донна Сантана.

— Слушайте, слушайте, это великолепная мелодия.

Женщины с недоумением переглядывались, донна Мария покраснела.

Невозмутимым оставался лишь управляющий имением. Он стоял, подкручивая свои идеально подстриженные усики, и с нежностью смотрел на девушку. Казалось, что бы она ни сотворила, какую бы глупость ни совершила, нежности в его взгляде не убавится.

Дамы чувствовали себя чрезвычайно неловко. Донна Мария прокляла тот час, когда попросила Марианну сыграть на рояле.

Дон Родриго, находившийся в это время в коридоре и как раз, прикладывавшийся к рюмке, чуть было не поперхнулся, заслышав резкую смену мелодии.

— Ну и дочка, — пробормотал он, — ну и задаёт же она им жару! Так и продолжай, Марианна, — расчувствовавшись, дон Родриго налил себе ещё одну рюмку рома и надёжно спрятал её за бронзовой статуей.

Хуан Гонсало тем временем бил и бил кулаком в дверь. Он уже не обращал внимания на то, услышат его или нет. Единственным желанием было добраться до ключа и после этого оказаться на воле.

Конечно же, далеко парень уйти не мог, но так существовала хотя бы призрачная надежда избежать суда, избежать расправы над собой. Ему не было времени раздумывать, почему это хозяйская дочка вдруг сменила мелодию, достаточно было и того, что под такую неистовую музыку можно было спокойно ломать дверь.

Ещё пара ударов и доска, хрустнув, вывалилась.

Хуан Гонсало бросил ненужное теперь полотенце на пол, просунул руку в образовавшуюся дырку и, раздирая в кровь кожу о торчащие щепки, повернул ключ в замке.

Каждый шаг давался ему с неимоверным трудом. В коридоре не было за что ухватиться. Опираясь о стены, юноша брёл по направлению к галерее.

«Лишь бы никто не попался навстречу, лишь бы никто не перехватил меня прежде, чем я спущусь вниз. А там будь что будет».

Хуан Гонсало пробовал представить себе планировку дома. Но его принесли сюда без сознания, и оставалось надеяться только на везение.

Наконец его рука коснулась перил галереи. Лестница с высокими ступеньками резко уходила вниз, а затем сворачивала вправо. Снизу неслись неистовые звуки румбы.

Юноша приосанился, мелодия вливала в него новые силы. Скрепя зубами, он преодолел несколько ступенек, затем встал и отдышался.

«Чёртова девчонка, если бы не её вилы, я давно бы улизнул в окно. Но тогда тебя не положили бы в спальне, — спохватился юноша, — так что всё, что случается, случается по своим законам».

Одной рукой он упёрся в стену, другой в перила, и таким образом, смог снять тяжесть с раненой ноги.

Ступенька, ещё ступенька…

Так он добрёл до поворота. Перила кончались, а винтовая лестница казалась непреодолимым препятствием.

Нога юноши скользнула по ступеньке, он не удержался и с грохотом покатился вниз по лестнице. Он не успевал ничего ни разглядеть толком, ни сообразить, только понял, что музыка смолкла.

Наконец, ударившись головой о балюстраду, он перестал падать и с усилием открыл глаза. Мир перед ним вращался, он только видел его фрагменты: испуганное лицо пожилой женщины, ножка рояля, ряд стульев, тяжеловесные люстры с хрустальными подвесками, статуя с подносом в руках…

И тут к юноше вернулся слух.

Женщины истерично визжали:

— Убийца! Убийца! Он выбрался на волю! Сеньор Кортес, помогите! Родриго, сюда!

Хуан Гонсало попытался приподняться, но ему удалось только опереться на локоть и привалиться спиной к балюстраде.

Не спеша, вразвалку, к нему приближался дон Диего. Зловещая улыбка змеилась на губах управляющего.

— Ты сжёг мой дом! — с ненавистью выкрикнул Хуан Гонсало. — Ты! — и он указал на управляющего рукой.

В двери показался перепуганный дон Родриго. Он так растерялся, заслышав женские крики, что даже забыл оставить в коридоре бутылку и, стоял, сжимая её в руке.

Но донне Марии сейчас было не до пьянства мужа.

— Сделайте же что-нибудь! — закричала она.

Не доходя до поверженного юноши несколько шагов, дон Диего открыл встроенный шкаф, вынул из него ружьё и даже не удосужившись проверить, заряжено ли оно, навёл ствол на Хуана Гонсало.

— Может быть, ты, парень, и прав, возможно, я и сжёг твой дом.

— Это ты! — закричал юноша.

— Я и не спорю, очень много домов мне пришлось сжечь. Так что я даже не помню, был ли среди них твой.

Если бы не эти слова, Хуан Гонсало, возможно, и не предпринял бы отчаянной попытки напасть на своего обидчика. Но небрежно брошенная фраза подхлестнула его.

Он собрал все свои силы и, оттолкнувшись от балюстрады, ухитрился-таки перехватить ствол винтовки.

Дон Диего, не ожидая подобного от раненого, инстинктивно, боясь потерять оружие, вцепился в него, что было сил.

Хуан Гонсало рванул ствол винтовки на себя и дон Диего, не удержав равновесие, рухнул на пол.

Ещё мгновение, и Хуан Гонсало, опираясь на ружьё, поднялся на ноги, поставил ступню на шею управляющего и занёс приклад над головой.

— Я тебе покажу, мерзавец, кто из нас сильнее!

Дон Диего беззвучно шевелил бескровными губами, не зная, что и сказать.

Вновь завизжали женщины. К счастью, никто из них не мог взглянуть в этот момент на Марианну, всё внимание было приковано к сцене единоборства Хуана Гонсало и дона Диего.

Марианна с восхищением смотрела на юношу.

«Это же надо, — думала она, — раненый, а смог победить такого противника, как дон Диего! Вот это настоящий парень, настоящий мужчина!»

— Ты умрёшь! — прохрипел Хуан Гонсало.

Но, понимая, что не найдёт в себе сил ударить лежащего прикладом по голове, отбросил ружьё и, застонав, опустился на пол. Руки его дрожали, бескровное лицо исказила гримаса боли. Из-под повязки на ноге потекла кровь.

Только тут Хуан Гонсало понял, что выглядит не лучшим образом: надетая наизнанку рубашка, штаны с отрезанной штаниной.

— Чёрт с вами, — пробормотал он, — ваша взяла, — и, привалившись к стене, тяжело задышал.

Дон Диего, избегая смотреть в глаза собравшимся, поднялся, отряхнулся и, подойдя к Хуану Гонсало, негромко сказал:

— Теперь я вижу, ты и впрямь настоящий дворянин, простолюдин, убил бы меня. И чтобы выяснить, кто из нас прав, а кто виноват, я предлагаю тебе завтра утром стреляться. Пусть всё решит бог.

Хуан Гонсало кивнул и силы покинули его.

Очнулся молодой человек в той же спальне для гостей. Дырка в двери оказалась заколоченной, в коридоре явственно слышались шаги охранника.

«Ну, вот и всё, — подумал юноша, — завтра мне предстоит стреляться с управляющим. Один раз я уже выстрелил в дона Родриго, надеюсь на то, что пистолеты у них чистят регулярно и мне не придётся погибнуть от собственного выстрела. Стрелок из меня никудышный».

В это время внизу Марианна и дон Родриго пытались утешить донну Марию. Соседки, перепуганные случившимся, поспешили покинуть дом семейства де Суэро.

И теперь донна Мария рыдала навзрыд.

— Да успокойся ты, мама, — пыталась утешить её Марианна.

— Не нужно плакать, — шептал сеньор де Суэро.

А донна Мария между всхлипами, втягивая воздух, ощущала явственный запах рома.

— Может, ты выпьешь рюмочку? — предложил дон Родриго своей жене.

Не дожидаясь согласия, он бросился к столику, налил две рюмки и одну из них предложил жене.

— Крепкое спиртное всегда успокаивает, дорогая, — и он вылил содержимое рюмки себе в рот.

Марианна осуждающе посмотрела на отца, а донна Мария так и не притронулась к предложенному ей спиртному.

— Боже мой, — шептала женщина, — за что эти несчастья на мою голову? Почему я не могу жить спокойно так, как живут наши соседи?

— Я же говорил тебе, — в сердцах воскликнул дон Родриго, нужно было продать наследство, отказаться от этих земель. Теперь мы никогда не наведём там порядка. Крестьяне и арендаторы ненавидят нас, и виноват в этом… — дон Родриго немного с опозданием огляделся вокруг.

Управляющий стоял в двери.

— …а, виноват в этом… — дон Родриго замялся, — в общем-то, никто не виноват, — зло выкрикнул он и покинул гостиную.

Но добраться до очередной рюмки рома сеньору де Суэро помешал управляющий. Он догнал его в самом конце коридора, когда хозяин дома уже подходил к заветному месту, и обратился:

— Сеньор…

— Что, дон Диего?

— Я попросил бы вас быть завтра моим секундантом.

— А кто же тогда будет секундантом юноши? — дон Родриго задумался, не в силах вспомнить имя неудавшегося убийцы.

— Вы, сеньор, собираетесь, стать его секундантом? — удивлению дона Диего не было границ.

— Да, должен же кто-то быть и на его стороне. У вас, сеньор Кортес, есть друзья и не думаю, что кто-нибудь откажется стать вашим секундантом.

— Я понял вас, сеньор, простите меня за неуместное предложение.

— Что ж, прощаю, — засмеялся дон Родриго.

— Я прошу вас, сеньор, не сообщать властям пока о случившемся.

— Вы так уверены в своей меткости? — немного погрустнел сеньор де Суэро.

— Да, я сумею расквитаться за себя, и, простите, за вас, сеньор.

— Я предоставлю вам эту возможность, — глубоко вздохнул дон Родриго, и его рука потянулась к тайнику со спиртным, но затем хозяин дома передумал, — я сам подготовлю пистолеты.

— Я благодарен вам, сеньор.

Дон Родриго, уединился у себя в кабинете, но его одиночество вновь оказалось непродолжительным.

В дверь постучали.

— Кого там ещё несёт? — не очень-то любезно осведомился хозяин имения.

Дверь открылась и вошла Марианна. Лицо её казалось задумчивым, а пальцы подрагивали.

— Ты так перепугалась, дорогая? — спросил дон Родриго.

— Дело не только в этом, отец…

— А что тебя волнует?

— Я не хотела бы завтрашнего поединка.

— Почему?

— Это будет самое обыкновенное убийство.

— Почему?

— Ты же знаешь, как хорошо стреляет наш управляющий, а парень ещё не оправился после ранения, так что, виновницей его смерти стану я.

— Каким же образом, Марианна?

— Я же пропорола ему ногу вилами.

— Не беспокойся, Марианна, всё будет по правилам, я согласился стать секундантом этого юноши.

— Неужели, отец? — глаза Марианны блеснули радостью.

— Правда, я ещё не сказал ему об этом, — замялся дон Родриго, — но, думаю, ему выбирать, особенно не придётся. Я единственный человек, с кем он был знаком до того, как появился в моём доме.

— И всё равно, это убийство, — улыбка исчезла с лица девушки.

— Я ничего не могу поделать, это вопрос чести и пусть его решают сеньор Кортес и этот юноша. Согласись, Марианна, я не могу никому из них приказать.

— Он твой управляющий, — упрямо сказала девушка.

— Я могу приказать ему вывести крестьян на поля, могу приказать произвести прополку, но в вопросах чести у меня нет над ним власти, на то, мы и дворяне.

— И, конечно же, — зло добавила девушка, — только поэтому мы можем безнаказанно убивать друг друга.

— Не лезь, пожалуйста, в мужские дела, — не очень-то уверенно приказал дочери дон Родриго.

— Так ты не вмешаешься?

— Я сделал всё, что мог, я буду его секундантом и прослежу, чтобы всё произошло по правилам.

— Тогда, отец, можешь больше не рассчитывать на мою поддержку.

Дон Родриго пожал плечами. Если дочь имела в виду пристрастие к спиртному, то она и до сих пор не слишком-то поддерживала сеньора де Суэро в его начинаниях, а в остальном он справлялся со своей женой сам.

— Ты ещё глупая, — как можно ласковее произнёс дон Родриго, — и многого не понимаешь.

— Я уже не ребёнок.

— Тем более, тогда тебя следует учить.

— Ты ещё пожалеешь об этом, отец, — в глазах девушки блеснули грусть и разочарование.

— Давай не будем ссориться, — предложил дон Родриго.

— Я всё равно люблю тебя, отец, каким бы ты ни был, ты добрый в душе.

— Не только в душе, — улыбнулся сеньор де Суэро и обнял Марианну.

Но та не очень обрадовалась такому знаку расположения.

— Иди, отдохни.

— Хорошо, — девушка вышла из кабинета.

Но вместо того, чтобы отправиться отдыхать, она занялась немного странным для дочери хозяина делом.

Она вышла в парк и, отыскав сынишку садовника, шустрого мальчугана лет двенадцати, взяла его за плечи и пристально посмотрела в глаза.

— Ты меня не выдашь?

— Нет, что вы, сеньорита, — пробормотал мальчуган.

Девушка дала ему серебряную монету.

— Это тебе за то, что ты будешь молчать.

— Хорошо, а о чём молчать?

— Что бы у тебя ни спрашивали, чем бы ни угрожали, ты не должен выдать меня. И запомни, если ты расскажешь, тебе придётся несладко.

— Хорошо, сеньорита, я же пообещал вам.

— Вот деньги, — девушка протянула ему свёрнутые в трубку купюры.

Мальчуган с ужасом посмотрел на огромную, по его понятиям, сумму.

— Сейчас ты отправишься, — Марианна огляделась, не подслушивает ли кто, склонилась над ухом мальчугана и что-то прошептала ему.

Глаза мальчишки расширились от удивления.

— Я правильно вас понял, сеньорита, вы…

Но Марианна тут же, прижала ему палец к губам.

— Молчи, и делай то, что я тебе сказала.

— Буду нем, как могила, — пообещал мальчишка и бросился со всех ног к воротам парка.

— Надеюсь, он сдержит своё слово.

За ужином Марианна не проронила ни слова. Она с грустью смотрела на мать, с нежностью на отца. За столом никто и словом не обмолвился о предстоящем завтра поединке.

Дождавшись, когда все лягут спать, Марианна выскользнула из своей спальни и спустилась в столовую. Стараясь не греметь, она вытащила ящик со столовыми приборами и выложила на полотенце старинные серебряные ложки с монограммами на ручках.

Как воришка, Марианна завернула добычу в полотенце и, спрятав её под платье, поднялась в свою спальню.

Возле двери прохаживался один из людей управляющего с короткоствольным револьвером в небольшой кобуре.

Его взгляд казался рассеянным, но стоило Марианне миновать его, как мужчина с вожделением посмотрел ей в спину.

— Эх, не была бы она хозяйской дочерью… — пробормотал он, — и зло посмотрел на запертую дверь. — Вот и придётся мне торчать здесь всю ночь из-за этого мерзавца. Пропало моё свидание.

Марианна, оставшись одна, закрыла дверь на задвижку и аккуратно уложила завёрнутые в полотенце серебряные ложки на дно дорожного саквояжа. Туда же полетели платья, пара туфель.

Сборы оказались не очень-то долгими и, защёлкнув замочек саквояжа, Марианна села на кровать.

Девушка явно волновалась, то и дело, поглядывая на тёмный прямоугольник окна.

Внезапно лёгкий звон стекла нарушил тишину погружённого в полудрёму дома. Девушка подбежала к окну, приподняла раму и выглянула во двор. Внизу стоял сынишка садовника и готовился запустить в окно другим камешком.

Марианна тут же приложила указательный палец к губам.

— Тише! Ты сделал всё, как я просила?

— Да, сеньорита, два билета…

— Да замолчи ты! — прошипела сеньорита де Суэро. — Сейчас спущусь.

Она выбежала на крыльцо, схватила мальчишку за руку и отвела в тень деревьев.

Тот передал ей картонки билетов и пообещал:

— С экипажем я тоже договорился. Всё будет в лучшем виде, сеньорита. Вот сдача, — и он вынул из кармана штанов несколько скомканных купюр и пригоршню монет.

Марианна, не скупясь, отдала сыну садовника целых три новеньких монетки, и строго-настрого приказала:

— Если скажешь, навечно будешь гореть в аду.

— Не скажу, сеньорита, даже если меня попросит священник!

Девушка улыбнулась.

— Ты верный друг. А теперь сослужи мне ещё одну службу…

— Какую, сеньорита?

— Принеси садовую лестницу, самую длинную.

Мальчишка недоумённо посмотрел на дочь своего хозяина.

— Куда вы хотите залезть, сеньорита?

— На второй этаж, через окно.

— А разве нельзя туда зайти по лестнице?

— Бывают случаи, когда даже в собственном доме нужно действовать тайком.

— А, понимаю.

Мальчишка скрылся в темноте и вскоре приволок самую длинную лестницу, какую только нашёл в сарае своего отца.

— Её должно хватить, сеньорита. Только сам я поставить не смогу, сил не хватит.

Вдвоём они приставили лестницу к самому окну спальни для гостей.

— А теперь уходи.

— А как вы уберёте лестницу, сеньорита?

— Ладно, можешь подождать.

— Я придержу лестницу внизу, — предложил мальчуган и ухватился руками за перекладину.

Марианна, подобрав подол платья, стала взбираться по неустойчивой приставной лестнице.

Достигнув окна спальни для гостей, в которой горел неяркий свет газовой лампы, она попыталась сама приподнять раму. Но та не поддавалась.

Сквозь волнистое стекло девушка увидела Хуана Гонсало, сидящего на кровати. Парень обхватил голову руками и смотрел в одну точку.

Она постучала костяшками пальцев по стеклу.

Юноша тут же вскинул голову и с недоумением посмотрел на дочь хозяина, неизвестно откуда взявшуюся за стеклом окна второго этажа.

Девушка знаком показала ему, чтобы тот поднял раму.

Ещё ничего не понимая, юноша добрался до окна и со скрежетом приподнял раму.

— Что такое? — спросил Хуан Гонсало.

— Не спрашивайте, и помогите мне войти.

Марианна, судорожно вцепившись в руку Хуана Гонсало, поднялась на подоконник и опустила ноги на козетку, стоявшую под окном.

— Ну почему… — начал, было, Хуан Гонсало, но Марианна тут же, приложила палец к губам.

— Молчите, и ни о чём не спрашивайте.

— Я хотел извиниться перед вами, сеньорита, за то, что напугал вас, когда…

— А, это дело прошлое.

— Как там мой ослик Ико? — не к месту поинтересовался юноша.

— Он ни в чём не нуждается, — беспечно махнула рукой Марианна, вновь почувствовав себя увереннее. — Ни о чём не спрашивайте, не задавайте лишних вопросов. Меня зовут Марианна де Суэро.

— А меня Хуан Гонсало Ортего, — юноша спохватился, что ему следовало представиться первым.

— Не подумайте ничего такого… — не очень-то внятно объяснила цель своего визита девушка, но я в этой комнате держу кое-какие вещи и должна их забрать.

Она подбежала к шкафу, распахнула дверцы и стала шарить рукой на верхней полке. Вскоре она извлекла оттуда небольшую картонную коробку, в которой оказалось немного денег.

Хуан Гонсало, как и просила его Марианна, не задавал вопросов. Он лишь прислушивался к шагам охранника за дверью.

Но тот, скорее всего, ни о чём не догадывался, иначе уже давно зашёл бы в спальню.

— Вас не интересует, — спросила Марианна, — почему я беру эти деньги?

— Каждый имеет право на тайну, сеньорита.

— Я убегаю из дому, — гордо заявила девушка.

— Зачем?

— Меня третируют родители.

— Я не так уж много времени провёл в вашем доме, но, по-моему, вы с ними в очень хороших отношениях, сеньорита.

— Нет, они не позволяют мне ездить верхом, где я хочу и когда я хочу.

— Боже мой, — вздохнул Хуан Гонсало, усаживаясь на кровати, — мне бы ваши проблемы.

— Я современная девушка, — заявила Марианна, садясь на козетку, забрасывая ногу за ногу.

— Я в этом не сомневаюсь.

— А меня заставляют жить по старым законам.

— Ну что ж, вы, сеньорита, наследница всего имения, и вам придётся смириться.

— Нет, завтра же я убегаю из дому.

— Одумайтесь, — Хуан Гонсало и сам не понимал, почему так близко принимает к сердцу судьбу этой девушки. Ему бы в самое время позаботиться о своей, ведь завтра, скорее всего, ему, суждено погибнуть.

Но безрассудство других иногда пугает нас больше собственного.

— Одумайтесь! — повторил Хуан Гонсало, — ваш отец владеет землями и всё это будет вашим, оно уже ваше. Чего вам куда-то убегать?

— Испания — слишком старая страна, — безапеляционно заявила Марианна, и мне в ней нет места. Существуют другие, более молодые страны, где никто не станет указывать девушке, как ей следует себя вести.

— Да вы сами не понимаете, сеньорита, что творите! У вас есть земля, деньги, а вы бежите от них в поисках, как считаете, лучшей жизни. Если бы у меня была земля, я бы никогда и не подумал бы о том, чтобы покинуть родину.

— Но я хочу всего в жизни добиться сама, — гордо сказала Марианна и добавила, — есть такая страна — Мексика, там земли столько, что её раздают бесплатно.

Хуан Гонсало рассмеялся:

— Такого не бывает, сеньорита, чтобы землю раздавали бесплатно.

— А вот и бывает, я сама прочла об этом в газете.

— И вы не боитесь одна отправляться в такую дорогу? — юноша посмотрел на изнеженную девушку.

— Поэтому я и зашла к вам, вернее, залезла, — смутилась Марианна. — Вы смелый юноша, это же надо, не побояться нашего управляющего, раненый, еле живой, вы свалили его с ног и наступили ему на горло.

— Что было, то было, — смутился в свою очередь юноша.

— Такой спутник мне и нужен.

— Что вы предлагаете, сеньорита?

— Я предлагаю вам бежать вместе со мной. Не могу же я одна ступить на палубу корабля и отправиться в такой далёкий путь!

— Завтра у меня поединок, — вздохнул Хуан Гонсало, — и неизвестно, чем он закончится.

— Он закончится вашей смертью, — горячо заговорила девушка, — вы не можете себе представить, как метко стреляет наш управляющий! Он каждый день по полтора часа проводит в тире, который оборудовал в дальнем углу парка. Он попадёт в вас даже с закрытыми глазами, тем более, я даже не смогу вам помочь, я убегаю утром, на рассвете. Вот, — девушка вытащила картонки, — два билета, мы поплывём на пароходе, он отплывает завтра утром.

— Погодите, сеньорита, вы предлагаете мне бежать, не сразившись с вашим управляющим?

— Да забудьте же вы о дворянских предрассудках! Вам грозит смерть, значит, вам нужно её избежать. Удираем вместе! Я восхищаюсь вашим мужеством и смелостью, такой человек мне пригодится в дороге. Я предоставляю вам возможность бесплатно добраться до Мексики, обещаю кормить вас в дороге.

— А после? — спросил Хуан Гонсало.

— После прибытия в Америку вы свободны, делайте, что хотите.

— А вы? — задал вопрос Хуан сеньорите.

— Я получу землю, кстати, бесплатно, для этого нужно лишь победить в гонках, и заведу собственное имение. Вот тогда уже никто не посмеет меня учить, как нужно вести себя девушке, может ли она по утрам скакать на лошади по своей земле или нет.

— И в каком же качестве я буду выступать на корабле? — поинтересовался Хуан Гонсало.

— Вы будете моим слугой и таким образом честно отработаете деньги, потраченные мной на билет.

— Я — слугой?! — переспросил юноша.

— Да, а что в этом зазорного?

— Ну, конечно же, вы сеньорита, будете богатой госпожой, а я незаметным слугой при вас.

— По-моему, вполне завидная участь, — гордо подняв голову, сказала девушка.

— Так вот, сеньорита, этому не бывать. Или мы с вами на равных, или же плывите одна.

— Завтра вас застрелят, — напомнила Марианна.

— Ну и пусть.

— Вы мне нужны.

— Зато вы, сеньорита, не нужны мне.

— Дурак, — просто сказала девушка.

— Дура, — не задумываясь, ответил Хуан Гонсало.

Марианна вспыхнула и вскочила.

— Можете ударить меня по лицу, — улыбнулся юноша, — но, чтобы вы мне, ни говорили, я не согласен на роль слуги.

— Ты дурак! Не понимаешь собственной выгоды!

— Не забывай, ты дочь, моего врага.

— Ты же получишь свободу, глупец!

— Мне нужно отомстить. И это ты сама ничего не понимаешь: ей не нравится, когда учат, как следует себя вести! Да будь у меня столько земли, я бы… — Хуан Гонсало, увлёкшись, встал и тут же опустился, схватившись за рану.

— Я помогу! — Марианна подбежала к нему.

— Уходи прочь! — почти, что выкрикнул Хуан Гонсало, но тут же, спохватился, что его может услышать охранник. — Уходи скорее, не хочу видеть тебя, не хочу слышать!

— Ты пожалеешь об этом, — холодно сказала девушка.

— Ну и что?

— Думаешь, я пропаду одна? Я сумею добраться до Мексики и жалею лишь об одном, завтра тебя убьют, и ты никогда не узнаешь, как мне повезло.

— Счастливого пути!

Марианна зло глянула на пленника своего отца и села на подоконник.

— Последний раз тебе предлагаю.

— Нет, быть слугой я не согласен.

— Я бы могла оказать тебе ещё одну услугу — заказать гроб, но, к сожалению, у меня нет времени.

Марианна тряхнула головой, её волосы рассыпались по плечам.

Юноша тяжело вздохнул. Предложение было очень соблазнительным, но согласиться на него ему не позволяла гордость. Мало того, что отец этой нахалки отнял у него землю, так ещё он, Хуан Гонсало, должен пойти к ней в услужение.

«Этого не будет! — твёрдо пообещал себе юноша. — Завтра стреляюсь с управляющим, будь что будет».

— Спокойной ночи, — с издёвкой произнесла девушка, исчезая за окном.

Хуан Гонсало со злостью опустил раму и, добравшись до кровати, упал на неё. Теперь оставалось только ждать рассвета.

Утро выдалось чрезвычайно туманным — таким, какое редко бывает в этих краях. Сам дон Родриго пришёл разбудить Хуана Гонсало. Но тот не спал.

— Ты всё ещё зол на меня? — спросил помещик.

Хуан Гонсало зло поджал губы.

— Я готов простить вам, сеньор, но никогда не прощу обиды дону Диего.

— Такова жизнь, — вздохнул дон Родриго, — я буду сегодня твоим секундантом.

— Вы, сеньор?

— Да.

— Я как-то не подумал об этом, — растерялся Хуан Гонсало, имевший очень слабое представление о дуэльном кодексе.

— Сеньор Кортес уже ждёт внизу, собирайся.

Хуан Гонсало, пытаясь скрыть свою слабость, оделся и вышел с доном Родриго в коридор.

— Для начала ты умоешься и позавтракаешь.

— А как же дон Диего?

— Подождёт.

Завтрак оказался чрезвычайно вкусным. Кофе был приготовлен великолепно. Вдобавок дон Родриго не преминул выпить со своим пленником по рюмке рома.

— Это бодрит, — сказал помещик, глядя в окно, за которым стлался туман. — Конечно, утро для поединка не очень подходящее, но, к сожалению, у нас нет времени.

Занятый приготовлениями к дуэли, дон Родриго и не задавался вопросом, дома ли его дочь.

— Ну что ж, пойдём, — сеньор де Суэро положил свою тяжёлую руку на плечо Хуана Гонсало. — Да поможет тебе бог!

— Спасибо, сеньор.

Они вышли на крыльцо. Следом за доном Родриго слуга нёс коробку с дуэльными пистолетами.

Дон Диего уже поджидал своего противника на площадке перед крыльцом. Холодно поприветствовав его, дон Диего развернулся и направился по аллее к окраине парка.

Дон Родриго и Хуан. Гонсало шли не спеша.

— Главное, попробуй прикрыть сердце пистолетом, — посоветовал дон Родриго.

— Что это даст?

— Конечно, он может выстрелить и в голову, одна надежда на туман.

— Но тогда никто из нас не сможет попасть в своего противника.

— Я постараюсь остановить поединок после первых выстрелов, — пообещал дон Родриго.

Мужчины вышли на лужайку, утопавшую в тумане.

Сеньор де Суэро принял от слуги коробку с дуэльными пистолетами и поднял крышку.

— Выбирай любой, парень, но тот, что ближе к тебе — лучше, — шёпотом добавил сеньор Родриго.

Хуан Гонсало немного неверной рукой взял пистолет и ощутил всю его тяжесть.

На небольшом столике под старым дубом, лежали порох и пули. Каждый собственноручно зарядил своё оружие.

— В этом есть что-то увлекательное, — беспечно промолвил сеньор Кортес, загоняя литую пулю в ствол при помощи шомпола, — старинные пистолеты, дуэль, утренний туман… Вот так же стрелялись наши предки.

Хуан Гонсало заряжал свой пистолет, молча. Ему вспомнилось, как старый Сальвадор заряжал старинную винтовку.

— Ну что ж, на всякий случай, прощай, — сказал дон Родриго, кладя руку на плечо Хуана Гонсало.

Мужчины стали спинами друг к другу, и дон Родриго скомандовал:

— Расходитесь по моей команде на пятнадцать шагов и после моей команды можно стрелять. Пошли!

«Один, два, три, четыре…» — считал Хуан Гонсало шаги, мысленно вторя голосу сеньора де Суэро.

— …тринадцать, четырнадцать, пятнадцать. Поворачивайтесь! — прозвучал из тумана голос дона Родриго.

Хуан Гонсало обернулся и понял, что не видит даже силуэта своего противника. Лужайка утопала в тумане, в котором маячила лишь фигура помещика да секунданта дона Диего.

— Можете стрелять! — прозвучал не очень-то уверенный голос дона Родриго.

— Эй, где вы? — выкрикнул Хуан Гонсало, поводя стволом пистолета.

Из тумана раздался злорадный голос сеньора Кортеса.

— Сейчас, я сумею попасть и на голос!

Хуан Гонсало уже готов был выстрелить, как вдруг услышал какой-то странный шум — то ли грохот колёс экипажа, то ли кто-то тащил большую сломанную ветвь дерева.

В тумане возникли силуэты коней. Кучер испуганно натянул вожжи, и открытое ландо замерло возле Хуана Гонсало. Дверца распахнулась.

Марианна, сидевшая на сидении, крикнула юноше:

— Последний раз предлагаю, убегай! Другого шанса спастись, у тебя нет!

— Эй, что там происходит? — закричал из тумана дон Диего.

— Скорее же, залезай! — И девушка схватила Хуана Гонсало за плечо. — Ещё немного, и они нас схватят!

— Это ты, Марианна? — закричал дон Родриго, и Хуан Гонсало увидел, что тот уже бежит к ним.

— Скорее же!

Ещё окончательно не сообразив, что делает, юноша выстрелил в воздух и стал здоровой ногой на подножку.

Засвистел кнут, лошади рванули вперёд, и экипаж растворился в тумане.

— Что?! Где?! — кричал дон Родриго. — Эй, Марианна! — нёсся вдогонку его голос.

Дон Диего, чертыхнувшись, тоже разрядил свой пистолет в воздух.

— Убежал, мерзавец, трус!

— Моя дочь… — убивался дон Родриго.

Через несколько минут была снаряжена погоня. Но куда отправились беглецы, никто не имел понятия. Туман скрыл их, и они растворились в нём без следа…

Не доехав до портового города Эль-Ферроля совсем немного, Марианна распорядилась остановить экипаж.

— Ты должен переодеться, — приказала она Хуану Гонсало так, словно тот уже согласился быть её слугой.

— А чем тебе не нравится мой наряд?

— Ты выглядишь как оборванец.

Марианна раскрыла дорожный саквояж и извлекла из него ливрею.

— Значит, всё-таки слуга?

— У тебя не остаётся выбора, — улыбнулась девушка, — и, пожалуйста, поспеши, иначе нас могут догнать.

— Когда отплывает пароход?

— Скоро.

Юноша колебался. Но теперь ему ничего не оставалось делать. После побега от поединка, он уже не мог себе позволить появиться в имении сеньора де Суэро. Суда ему теперь было не миновать. Единственный союзник, дон Родриго, не простил бы ему побега с Марианной.

— Ты не боишься, что твои родители подумают…

— Что они подумают?

— Ну, парень и девушка, убежали вместе… — улыбнулся юноша.

— Такого обо мне никто не посмеет подумать, — Марианна повысила голос. — Так одевайся же скорее!

— Отвернись, — наконец решился Хуан Гонсало.

Марианна зло фыркнула и отвернулась.

Путаясь в незнакомой одежде, Хуан Гонсало надел ливрею. Он чувствовал себя в ней скованным, вся его уверенность куда-то исчезла.

— Можешь поворачиваться.

Марианна осмотрела своего спутника с ног до головы.

— Теперь надевай фуражку и с этого момента ты становишься моим слугой.

— Только с одним условием…

— С каким же?

— Я буду твоим слугой только на людях, в остальное же время мы на равных.

— Я не согласна.

— Тогда я пошёл, — Хуан Гонсало поставил здоровую ногу на подножку ландо.

— Оставайся! — прикрикнула на него девушка, и уже, совсем зло бросила кучеру. — В Эль-Ферроль!

В порту всё прошло благополучно, и сеньорита де Суэро вместе со своим спутником поднялась на борт парохода «Мадрид», отправлявшегося в Мексику.

Пока пароход готовился к отплытию, Марианна всё время смотрела на берег, не видно ли погони.

Но дон Родриго и его управляющий не могли и подумать, что Марианна собирается удирать морем в Мексику. Их поиски ограничивались пределами имения.

Швартовые были отданы, и пароход медленно отошёл от причала.

— Ну вот, теперь мы свободны, — сказала Марианна.

Хуан Гонсало стоял рядом с ней, облокотившись о поручни.

— Ты не выглядишь слугой, — прошептала девушка.

— Выгляжу, как могу…

— Ты должен смотреть на меня так, будто каждую минуту ожидаешь приказание.

— И не подумаю! И Хуан Гонсало смотрел на удаляющуюся землю.

Сеньорита де Суэро на пароходе «Мадрид» занимала довольно обширную каюту, состоящую из спальни и туалетной комнаты.

Хуан Гонсало расположился в помещении, скорее напоминавшем встроенный шкаф, от которого его отличало только небольшое, размером с две ладони стекло — иллюминатор.

Несколько дней прошли вполне благополучно. Марианна уже привыкла к своему новому положению и не требовала от юноши беспрекословного повиновения, когда они оставались вдвоём.

Вечерами они играли в карты, рассказывали друг другу о своей жизни. А днём на пару часов Марианна де Суэро выходила на палубу в сопровождении юноши. Только для этого случая тот и надевал ливрею слуги.

Но одежда сама по себе ничего не значит. Девушке постоянно приходилось напоминать своему спутнику о том, что когда они идут по солнцу, тот должен держать над ней раскрытый зонтик, что угощения на столик обязан приносить он.

Рана бедра уже не так докучала юноше, и он ходил, лишь немного прихрамывая. Шрам на щеке зарубцевался.

Никто не приставал к Марианне с расспросами, кто она такая и куда направляется, что устраивало её. Но только, в первые дни. Потом она стала скучать, и ей хотелось не столько рассказать о себе другим, сколько узнать что-нибудь новое.

И вот, однажды утром, она вместе с Хуаном Гонсало вышла на палубу. Марианна заняла столик на верхней палубе и распорядилась принести ей пирожное и кофе. Для своего слуги она заказала тоже чашечку кофе, но уже более дешёвого, а также недорогую булочку.

— А почему это мы едим с тобой разную пищу? — возмутился Хуан Гонсало.

— Потому что я твоя госпожа, а ты слуга.

— Это мы для других госпожа и слуга, а между собой всё должны делить поровну, — Хуан Гонсало потянулся к блюдечку с пирожным.

Марианна ударила его по руке.

— Оставь!

— Ладно, я неприхотлив.

За этой сценой с любопытством наблюдал высокий мужчина в тёмном костюме. Мрачное выражение его лица, казалось, не способна была изменить даже улыбка.

— Интересно, — пробормотал он, — странная парочка. Он ведёт себя так, словно не эта девушка платит ему деньги.

Мужчина немного подождал, а затем, заложив руки за спину, двинулся вперёд. Проходя мимо столика, он специально зацепил ножку стола и тут же принялся извиняться перед Марианной.

— Простите, сеньорита, я так неловок.

— Да что вы, сеньор, не стоит извиняться.

Мужчина улыбнулся, обнажив редкие зубы, а его короткая борода натопорщилась.

— Разрешите преставиться: сеньор Сикейрос.

— Сеньорита де Суэро, — назвалась Марианна.

Мужчина стоял, ожидая приглашения.

— Присаживайтесь, сеньор Сикейрос, — предложила девушка.

Тот поспешно опустился в пустое кресло.

— Могу я поинтересоваться, сеньорита, к кому вы направляетесь?

— У меня родственники в Мексике, — тут же соврала девушка.

— Дело в том, — засмеялся сеньор Сикейрос, — что я занимаюсь торговлей между Европой и Америкой и всегда стремлюсь использовать новые знакомства для налаживания деловых связей. Если не секрет, то могу я узнать, чем занимаются ваши родственники?

Хуан Гонсало хмуро посмотрел на собеседника своей спутницы, чем окончательно уверил того, что ливрея слуги — это всего лишь маскировка.

— Я направляюсь в Мексику, — Марианна обрадовалась, что может поговорить с новым человеком, в надежде получить землю. Ведь она там дешёвая.

Сеньор Сикейрос не стал настаивать, чтобы Марианна рассказала о своих родственниках, его вполне удовлетворило то, как повернулся разговор.

— О, да, сеньорита, в Мексике много свободной земли и её можно приобрести за бесценок.

— Я слыхала, сеньор Сикейрос, бывают случаи, когда землю раздают даром.

— Да, но желающих находится больше, чем есть свободных участков, и тогда правительство организует гонки.

— Да, я читала об этом в газетах.

— Сеньорита читает газеты, — похвалил свою собеседницу сеньор Сикейрос.

— Я современная девушка и интересуюсь жизнью.

— Так вот, правительство, устраивает гонки. Первыми такую систему раздачи земли придумали англосаксы, а затем уже мексиканцы переняли опыт Соединённых Штатов.

Я бы тоже хотела участвовать в гонках.

— Тогда, сеньорита, по приезде в Мексику я смогу предложить вам чудесных коней, и вы непременно первой придёте к финишу.

Марианна почувствовала, как Хуан Гонсало наступил под столом ей на ногу, и зло толкнула его в бок.

— Я бы не стал все свои секреты выбалтывать незнакомому человеку, — нимало не заботясь о том, что её слышит сеньор Сикейрос, сказал Хуан Гонсало.

Девушка с раздражением посмотрела на юношу.

— Простите, сеньор Сикейрос, но я хотела бы поговорить с вами наедине.

— Пожалуйста, — мужчина поднялся и подал даме руку.

Вместе они отправились к парапету.

Хуан Гонсало посмотрел им вслед.

— Не нравится мне этот сеньор Сикейрос, — пробормотал он, но тут же нашёл себе утешение и, нимало не заботясь о том, что подумают о нём другие, подвинул к себе блюдечко с пирожным Марианны, завладел её чашкой кофе и стал есть.

А сеньор Сикейрос и Марианна в это время беседовали.

— Дело в том, сеньор, — немного покраснев, начала Марианна, — что у меня нет наличных денег.

— У вас счёт в Испанском банке? — осторожно поинтересовался сеньор Сикейрос.

— Нет, дело в том, что моё состояние заключено в ценностях.

— Что же это такое, если будет позволено, мне узнать?

— Это серебряные ложки старинной и очень искусной работы.

И тут Марианна, совершенно забыв о том, что соврала насчёт родственников в Мексике, добавила:

— У меня по приезде не будет к кому обратиться, чтобы обратить эти ценности в деньги. Если бы вы, сеньор Сикейрос, согласились мне помочь…

Глаза её собеседника алчно сверкнули.

— Конечно же, я не откажусь помочь такой красивой сеньорите.

Этот неумелый комплимент, тем не менее, польстил Марианне.

— Я боюсь, мне предложат цену значительно меньше, чем в действительности стоит моё серебро.

— Не беспокойтесь, сеньорита, я знаю покупателей, которые предложат хорошую цену. И если можно, хотел бы ознакомиться с вашими замечательными ложками.

Договорившись о встрече после обеда и о том, что сеньор Сикейрос возьмёт ложки с собой, чтобы пронести их через таможню, где, как он заверил, у него большие связи, Марианна вернулась к столику.

Хуан Гонсало уже доедал её пирожное.

— Как ты посмел? — возмутилась девушка.

— Мне очень хотелось, есть, — развёл руками юноша, — а ты так увлеклась разговором, что я не мог спросить у тебя разрешения.

— Ты несносен, как я рада, что мы скоро расстанемся.

— Ты мне тоже порядком надоела.

— Ну, вот и договорились. Нам осталось потерпеть пару дней, и тогда каждый из нас пойдёт своей дорогой. Ты уже придумал, Хуан, чем будешь заниматься в Мексике?

— Если там даром раздают землю, то значит, мы встретимся на гонках!

— Ты придёшь последним, — язвительно произнесла Марианна. — Но я не оставлю тебя в беде, если захочешь, можешь устроиться конюхом в моём имении.

— Ещё посмотрим.

— Ладно, давай не будем ссориться, — немного поумерила свой пыл девушка.

— Хорошо, — согласился Хуан Гонсало, — если не хочешь ссориться, то не стоит выходить на палубу, лучше поиграем в карты в каюте.

— Пойдём, — согласилась Марианна.

Уже зайдя в каюту, Хуан Гонсало поинтересовался:

— А о чём это ты говорила с сеньором Сикейросом?

— Я договорилась с ним, что он продаст мои ложки.

— Мне он не понравился.

— А, по-моему, он вполне приличный человек и ему можно доверять.

— Нет, Марианна, на твоём месте я не поступал бы так неосмотрительно.

— Другого выхода у меня нет, — девушка присела на стул.

— Но всё ещё можно изменить, — напомнил юноша.

— Свои дела я хочу решать сама, и не стоит тебе в них соваться.

— Ты права, в общем-то, — пожал плечами Хуан Гонсало, — но всё равно, этот сеньор Сикейрос мне очень не понравился.

ГЛАВА 5

В конце концов, после долгих дней пути пароход со звучным названием «Мадрид» вошёл в порт Сан-Диего. Это было на рассвете, когда первые лучи солнца коснулись океанских волн. Почти все пассажиры уже стояли на палубе, пристально вглядываясь в приближающийся берег.

— Смотрите! Смотрите! Это Америка!

— Да, прекрасная страна!

— Что же нас ждёт? Как сложится наша жизнь?

Царило радостное и в то же время тревожное возбуждение. Пассажиры подносили к сходням свои вещи, следили за тем, чтобы их не украли и до боли в глазах всматривались в очертания берега.

— Мы будем жить хорошо, ведь это Америка, ведь это Мексика, здесь всё иначе, здесь всё не так, как в Испании.

Люди оживлённо переговаривались, трясли друг другу руки, обрадованные тем, что, в конце концов, смогли добраться до континента.

Хуан Гонсало тоже приложил руки козырьком к глазам и смотрел на приближающийся берег.

Марианна стояла рядом с ним.

— Ну, вот и Мексика, — сказала девушка и попыталась улыбнуться.

«Неужели у меня будет земля? Неужели я смогу здесь начать новую жизнь?» — думал Хуан Гонсало, сжимая поручень так сильно, что даже суставы побелели.

— Господи, смотри, сколько в порту народу! — воскликнула Марианна, указывая рукой на толпы людей, встречающие пароход.

Многие, стоящие на причале, махали руками, белыми платочками, приветствуя приближающийся пароход.

Капитан дал три гудка, которые разлетелись над портом, сообщая, что ещё один пароход из Европы прибыл к берегам Мексики, привёз искателей счастья, привёз тех, кто страстно желает начать новую жизнь и найти своё счастье здесь, а не в Европе.

Слышались радостные восклицания, брань. Огромная толпа быстро проглатывала путешественников, сходящих на берег. Они мгновенно растворялись в разноязыкой толпе.

Вокруг слышалась испанская, английская, французская речь. Да и вообще, здесь, в порту, люди общались на странном языке. И как это ни удивительно, все понимали друг друга. А когда слов не хватало, люди начинали размахивать руками, гримасничать, подмигивать, пританцовывать, появлялись в руках клочки бумаги, на которых были нацарапаны какие-то слова, адреса.

Играл бравурный марш оркестр, сверкало солнце на медных трубах, грохотали барабаны.

Сердце Хуана Гонсало тревожно билось. На его лице было возбуждение. Он немного испуганно и растерянно оглядывался по сторонам, прижимая к боку свой обтрёпанный чемодан. Он опасался воров и был готов в любой момент постоять за себя.

С лица Марианны не сходила тревожная, немного растерянная улыбка.

— Неужели мы приплыли? — ещё немного покачиваясь, ещё не привыкнув к твёрдой земле под ногами, спрашивала девушка у Хуана Гонсало.

— Конечно, прибыли, посмотри, Марианна, посмотри, сколько здесь народу!

— Да, я вижу, и все они, так же как и мы, когда-то приехали сюда.

— И неужели все они нашли здесь счастье? — спрашивал Хуан Гонсало.

Девушка пожимала плечами.

— Может быть, не все, но я верю, надеюсь, что ты найдёшь здесь то, что ищешь, и я обрету свободу. Ведь это будет совсем другая жизнь, совершенно непохожая на ту, к которой я привыкла, понимаешь, Хуан?

— Да-да, понимаю, — немного растерянно, продолжая оглядываться по сторонам, продолжал Хуан Гонсало.

Кто-то дёргал его за рукав, кто-то толкал в спину, наступал на ноги, но парень не обращал на это никакого внимания.

Марианна была всё время рядом. Она тоже немного растерянно озиралась по сторонам, будто кого-то упорно искала, будто бы её здесь кто-то должен был встречать с распростёртыми объятиями.

Но, естественно, знакомых никого не было. Правда, мелькали лица, виденные на пароходе, но здесь, в порту, на твёрдой земле под ногами, люди, с которыми Хуан Гонсало и Марианна общались на пароходе, сразу же, сделали вид, что они не знают ни Хуана Гонсало, ни его спутницу. Здесь каждый был занят своим делом, каждый пытался устроить свою судьбу.

От такого огромного количества народа, от разноязыкого говора у Марианны даже закружилась голова.

Она дёрнула Хуана Гонсало за рукав.

— Погоди, я хочу оглядеться, мне немного не по себе.

Хуан Гонсало недовольно остановился и опустил чемодан к своим ногам.

— Мне нехорошо, — призналась Марианна.

— Что такое? — осведомился Хуан Гонсало.

— Кружится голова, и земля будто бы уходит из-под ног.

— Это пройдёт, — коротко бросил парень, — это с непривычки. Ведь мы так долго плыли, под нашими ногами так долго качалась палуба, что мне даже сейчас кажется, будто бы немного покачивает, — и Хуан Гонсало стал, пошире расставив ноги, прикрыв собой Марианну.

Вокруг была сутолока и толчея.

Ни девушка, ни парень не видели, что за ними давно наблюдает довольно щуплый подросток в странной шляпе, которая почти закрывала его глаза. Парнишка следил за Марианной и Хуаном.

Наконец он понял, что пора, и быстро стал проталкиваться сквозь толпу. Он подошёл сзади к Хуану Гонсало, толкнул его в бок и обратился:

— Наверное, вам негде остановиться? Так я могу помочь.

— А кто ты такой? — обратился к незнакомому парнишке Хуан Гонсало.

— Меня зовут Чико. Я тут улаживаю кое-какие дела… — принялся объяснять мальчишка.

— Вот и улаживай, — прикрикнула на него Марианна, — а мы заняты.

— Э, — бросил Чико, — я могу вам помочь.

— Обойдёмся и без тебя, — ответила девушка.

— Если вам нужна крыша или нужно где-то переночевать, так я к вашим услугам. Пара монет, и я вас выручу.

— Что-что? — насторожился Хуан Гонсало.

— Ну, всего лишь несколько мелких монет за такую важную услугу. Ведь вы ничего не знаете в Сан-Диего, а я здесь свой человек.

— Вот и ступай, свой человек, — недовольно огрызнулась Марианна, — иди, чтобы я тебя не видела.

Чико пожал плечами и, отойдя в сторону, стал высматривать кого-нибудь ещё, кому можно оказать подобные услуги.

— Зачем ты так? — обратился Хуан Гонсало к своей спутнице.

— Да ну, это несерьёзно, какой-то оборванец…

— Но ведь и я выгляжу не намного лучше его.

— Скоро всё кончится, — сказала Марианна, пристально оглядываясь по сторонам.

— Ты кого-то ищешь? — обратился к ней Хуан.

— Конечно, ищу, мы должны встретиться с нашим попутчиком, сеньором Сикейросом.

— Понятно, — недовольно хмыкнул Хуан Гонсало.

— Да ничего тебе не понятно, — огрызнулась Марианна, — а вот, кстати, сеньор Сикейрос.

Девушка приподнялась на цыпочках и стала размахивать рукой.

— Сеньор Сикейрос! Сеньор Сикейрос! Я здесь, идите же сюда!

Мужчина в тёмном сюртуке и чёрной шляпе как-то испуганно и немного затравленно оглянулся. Но едва он заметил Марианну, его мрачноватое лицо озарилось улыбкой. Он замахал в ответ рукой, и стал продираться сквозь разношерстную толпу к девушке.

— А вот он идёт, мой спаситель, слава богу, — обрадовано проговорила Марианна.

— Спаситель… — немного грустно произнёс Хуан Гонсало, — посмотрим, как он тебя спасёт.

— А это уж не твоё дело, — ответила своему попутчику девушка.

И в это же время к Хуану Гонсало вновь подбежал Чико. Он стал тормошить его, дёргать за рукав.

— Я тебе серьёзно говорю, могу устроить крышу над головой и недорого.

— Да подожди ты, — оттолкнул от себя парнишку Хуан Гонсало, — не до этого сейчас, тут видишь, что творится!

— Да нет же, это будет очень дёшево, я не какой-нибудь обманщик, я в общем-то, честный человек.

— Да погоди ты, дай разобраться!

Хуан Гонсало не знал, куда ему смотреть, за, кем следить. Вокруг слышались голоса, крики:

— Меняем деньги!

— Купите мексиканский флаг!

— Купите шляпу!

— Цветы, кому нужны цветы?

— Фрукты! Покупайте, подходите!

— Гостиница, недорого!

На разные голоса кричали торговцы и зазывалы:

— Отвезу в город!

— Отвезу в пригород, ко мне! Ко мне!

Извозчики старались перекричать торговцев, и поэтому всё вокруг было заполнено криками и голосами. Весь порт и прилегающие к нему улицы напоминали растревоженный улей.

Наконец сеньор Сикейрос протиснулся сквозь толпу к Марианне. Увидев Чико, он взмахнул тростью с серебряным набалдашником.

Чико испуганно прикрыл голову рукой.

— Пошёл вон! — закричал сеньор Сикейрос. — Знаю я таких, как ты, наобещают, а потом ничего не будет, только деньги потеряешь. Пошёл! Пошёл!

— Сеньор, сеньор, — принялся оправдываться Чико, — я же ни при чём, я хотел помочь…

— Да пошёл вон отсюда! — рявкнул на него сеньор Сикейрос и тут же злое выражение с его лица исчезло, а на губах появилась неприятная приторная улыбка.

— Сеньорита, сейчас я всё устрою. Я знаю, где есть гостиница, очень хорошие номера и стоит это совсем не так дорого, как кажется.

— Я вам так признательна, так обязана, — затараторила Марианна, — вы такой добрый, так заботитесь обо мне…

— А я смотрю по сторонам, где же моя красавица Марианна, а вас нигде нет. Я уже, честно говоря, принялся беспокоиться.

— Да и я, честно говоря, расстроилась, — призналась девушка, пытаясь заглянуть в бегающие глазки сеньора Сикейроса, — думала, мы с вами нигде уже и не встретимся.

— Да что вы, разве я мог о вас забыть! Пойдёмте, — и сеньор Сикейрос взял под руку Марианну.

Хуан Гонсало, схватив чемодан Марианны, двинулся следом. Он почувствовал себя ненужным и лишним.

— Слава богу, что есть сеньор Сикейрос, — обратилась к Хуану Марианна, — а то я бы здесь могла потеряться.

— Посмотрим, — пробурчал Хуан.

Пройдя шагов двадцать и оказавшись в более-менее спокойном месте, Марианна остановилась.

— Погодите, сеньор Сикейрос, я хочу поговорить со своим другом.

Мужчина недовольно скривился. По его виду было несложно догадаться, о чём он подумал.

«Вот ещё, такая прекрасная девушка, а разговаривает с каким-то оборванцем, с каким-то слугой».

Но Марианна отошла на пару шагов в сторону, взглянула в глаза Хуану Гонсало.

Парень потупил взор.

— Вот и закончилось наше путешествие. Ты выполнил часть своего договора, я выполнила часть своего и теперь мы можем расстаться.

Немного помедлив, Марианна подала руку, а Хуан Гонсало схватил девичью ладонь и крепко пожал.

— Удачи тебе, Хуан, удачи, — заглядывая в глаза Хуану Гонсало, произнесла Марианна.

— И тебе тоже, — произнёс парень и быстро зашагал по улице.

Марианна ещё несколько мгновений стояла, следя за тем, как Хуан Гонсало удаляется.

— Ну, пойдёмте же, сеньорита, пойдёмте же, — поторопил её сеньор Сикейрос, — у меня ещё, очень много дел в Сан-Диего и поэтому надо спешить.

Мужчина говорил вроде бы спокойно, но его глаза всё время испуганно бегали по сторонам, будто он кого-то опасался встретить или ожидал чего-то недоброго.

Хуан Гонсало, пройдя с десяток шагов, остановился и обернулся. Парень и девушка встретились взглядом. Хуан Гонсало поднял руку и несколько раз махнул.

На губах Марианны появилась несколько виноватая улыбка.

А через несколько секунд случилось то, чего Марианна никак не могла ожидать.

Она услышала грубоватый окрик:

— Сеньор Сикейрос, с возвращением!

Она обернулась и увидела двух мужчин в широкополых шляпах и чёрных сюртуках. Один из мужчин был с длинными усами. Он нагло смотрел на сеньора Сикейроса, и на его губах была какая-то странная улыбка.

Сеньор Сикейрос вздрогнул и попятился к Марианне. Девушка отошла на шаг в сторону.

Мужчины как по команде вытащили револьверы и прозвучали четыре выстрела.

Сеньор Сикейрос взмахнул руками, вскрикнул, и четыре пули сразили его наповал. Его ноги подкосились, он рухнул на землю, и его голова ударилась о камни.

Марианна почувствовала, что на её лицо упало несколько тёплых капель. Она приложила руку к щеке, потом посмотрела на неё: на пальцах была кровь.

Она громко закричала.

Один из мужчин, тот, с длинными чёрными усами, нагнулся, схватил саквояж сеньора Сикейроса и побежал, прихрамывая, за своим приятелем. Через несколько секунд они растворились в толпе.

— Помогите! На помощь! Убили! — истошно завопила Марианна, глядя на бездыханное тело сеньора Сикейроса.

Кожаный ящик с тяжёлыми фамильными серебряными ложками лежал на земле. Он был раскрыт, а ложки высыпались и валялись вокруг мёртвого сеньора Сикейроса.

— Мои ложки! Моё серебро! — продолжала кричать Марианна.

Хуан Гонсало, услышал крик девушки, услышал выстрелы, подскочил и глянул через головы. Конечно же, он ничего не увидел и поэтому, расталкивая локтями толпу, бросился туда, где оставил свою спутницу.

А к мёртвому сеньору Сикейросу уже бросились с разных сторон странные типы. Они выворачивали его карманы, хватали разбросанные вещи, заталкивали ложки себе за пазуху и мгновенно разбегались.

— Ложки! Ложки! Моё серебро! — кричала Марианна, пытаясь оттолкнуть какого-то грузного толстого мужчину.

Но что могла сделать девушка против дюжего мужчины! Тот зло и недовольно обернулся, обозвал её грязной скотиной и шлюхой, схватил две ложки и бросился в толпу.

— Стойте! Держите! Держите! Он украл моё серебро! Моё серебро! Меня обокрали! Он украл их у меня, украл! Да держите же!

Она и сама не знала, к кому обращается. Но никто даже и не подумал ловить вора, никто и не собирался помогать испуганной девушке.

Только Хуан Гонсало, растолкав всех, схватил Марианну за руку и потащил вслед за собой.

— Скорее, скорее идём отсюда!

Да смотри, вон тот украл саквояж! — она показала на мужчину, который, пригнувшись, бежал по улице.

Хуан Гонсало оставил Марианну, в несколько прыжков нагнал мужчину, сбил его с ног, вырвал кожаный саквояж и уже с ним, улыбаясь, с видом победителя вернулся к Марианне.

А у той по щекам текли слёзы, губы дёргались.

— Я осталась ни с чем, всё, всё украли!

— Да ладно же, уходим скорее! — закричал парень. — Видишь, скачет полиция!

Он и сам не понимал, почему надо убегать от полиции, это было инстинктивным действием — и абсолютно правильным.

Конная полиция не спеша пробивалась к месту происшествия — туда, где в луже крови лежал бездыханный труп сеньора Сикейроса с остекленевшими глазами, в которых отражалось безоблачное синее небо Америки.

— Да идём же скорее, что ты упираешься? — дёрнул рукав Марианны Хуан Гонсало. — Скорее!

Поняв, что слова не действуют, парень схватил Марианну за руку и буквально поволок за собой. А она упиралась и кричала.

— Там мои ложки! Там серебро! Давай вернёмся!

— Нет, ни в коем случае, будет хуже, если мы вернёмся, надо убегать!

— У меня нет денег, нет вещей, ничего нет! Господи, помоги мне! — вскрикивала черноволосая Марианна.

Люди с абсолютно безразличным видом смотрели на заплаканную девушку. К подобным сценам в порту Сан-Диего все уже давным-давно привыкли.

— Так, наверное, и должно было случиться, — причитала Марианна, — ведь, Хуан Гонсало, понимаешь, я эти ложки украла из дому, украла у своей матери… Это её серебро, её, понимаешь?

— А, причём здесь это? Пошли быстрее! — дёргал за руку Хуан Гонсало. — Хватит причитать, ничем твоему горю уже не поможешь.

— Но я осталась без денег, без ничего… Это бог наказал меня за воровство.

— Да не бог тебя наказал, а этот твой сеньор Сикейрос, которому ты доверилась.

— Но разве я могла знать, — всплеснула руками Марианна, — разве я могла подумать, что такое может случиться? Я думала, здесь всё будет цивилизованно, всё будет красиво…

— Размечталась… — пробурчал Хуан Гонсало, — это тебе не в церкви.

И вдруг Хуай Гонсало увидел Чико.

— Погоди, — обратился он к Марианне и бросился на другую сторону улицы. — Стой! — закричал он мальчишке.

А тот инстинктивно кинулся бежать.

Хуан Гонсало в несколько прыжков настиг его, схватил за воротник и остановил.

— Я ничего не делал, ничего… сеньор, — испуганно заговорил Чико.

— Да погоди, ты же обещал мне помочь, обещал устроить на ночлег.

Наконец парнишка понял, чего от него добиваются, смог разглядеть того, кто схватил его за ворот.

— Это ты? — более дружелюбно, но, в тоже время, перепугано, промямлил мальчишка.

— Ну, конечно же, я, а кто же ещё?

— Да тут всякое случается, — попытался объяснить Чико.

— Слушай, ты и вправду сможешь нам помочь?

— Конечно же, могу, но это будет стоить пару монет.

— Погоди о деньгах, потом разберёмся, идём, — и Хуан потащил Чико к одиноко стоящей у стены дома девушке.

— Ты всё видел?

— Да-да, я видел, но не брал ваших ложек, я ничего не брал, — стал оправдываться мальчишка.

— Да я тебе верю, не стоит оправдываться. Так, устроишь на ночь, найдёшь крышу?

— Попытаюсь, сеньор, попытаюсь, — принялся оправдываться Чико, будто бы он был в чём-то виноват.

— Тогда пойдём, веди нас.

Хуан Гонсало взял под руку Марианну, а Чико семенящей походкой двинулся впереди их. Пройдя квартал, Чико резко свернул в сторону, и теперь они двигались от порта вверх по какой-то немыслимо грязной улице, мостовая которой была залита помоями и засыпана мусором.

— Куда он нас тащит? — спросила Марианна у Хуана Гонсало.

Тот в ответ пожал плечами.

— Понимаешь, он обещал нас устроить.

— И ты ему веришь? — всё ещё дрожащим голосом, всё ещё со слезами на глазах спросила девушка.

— А кому я ещё должен верить? Ведь сеньора Сикейроса уже нет в живых, а этот парнишка вроде бы честный.

Чико услышал, о чём сказал Хуан Гонсало, обернулся, и на его синих бескровных губах появилась робкая улыбка.

— Конечно, сеньорита, я честный человек.

— Да какой ты человек, — прошептала Марианна, — ты самый настоящий оборванец.

— Чико своё дело знает, и ночь вы проведёте под крышей, это я вам обещаю.

— Вот видишь, Марианна, он говорит, значит, нам ничего не остаётся, как следовать за ним. Так что поспешим.

— Я не могу так быстро идти, я задыхаюсь.

— Пойдём быстрее, вдруг появится полиция, начнут расспрашивать, что, как, откуда, зачем мы сюда приехали… Знаешь, мне кажется, нам это ни к чему.

— Но ведь мы ничего не сделали плохого, ровным счётом ничего.

— Но ложки ты украла?

— Да, украла…

— Но зачем ты это сделала?

— Я чувствовала, что меня за этот поступок накажет бог и вот оно, наказание.

— Да ладно, хватит, успокойся. Ещё долго идти? — обратился Хуан Гонсало к своему проводнику.

Чико снял с головы котелок, пригладил волосы и, остановившись, задумался.

— Не знаю, если всё получится, то вы будете с жильём.

— А что должно получиться?

— Да, понимаете, всеми этими делами заведует один хороший человек…

— Какой ещё человек?

— Скоро увидите сами.

Чико уходил от ответа, а на его лице было непонятное выражение.

— Куда он нас ведёт, Хуан, куда?

— Не знаю, — пожал плечами Хуан Гонсало, — но не стоит беспокоиться, ведь денег у нас нет и надеяться мы можем только на него.

Идти по столь грязной улице для Марианны было довольно затруднительно. Она то и дело приподнимала подол своего синего бархатного платья, недовольно морщилась и так же недовольно посматривала на семенящего впереди мальчишку, который ловко перескакивал через кучи мусора, перепрыгивал через зловонные лужи, и время от времени оглядывался на следующих за ним Хуана и Марианну. Он приветливо махал рукой и подбадривающе восклицал:

— Скоро придём, вы не будете разочарованы, сеньорита.

— Как он мне не нравится, — прошептала Марианна.

— Да перестань, — одёрнул её Хуан Гонсало, — парнишка как парнишка, надеется заработать пару монет… кстати, они у меня есть.

— Да ты богатый, — пошутила девушка.

— Не знаю, богат я или нет, но пару монет он сможет заработать, если действительно устроит нас на ночлег.

— Какой мерзкий город! — проронила Марианна. — Я не думала, что здесь так грязно. А ещё Сан-Диего… говорят, один из самых красивых городов Мексики…

— А мне здесь определённо нравится, — оглядываясь по сторонам, сказал Хуан.

— Да что здесь может нравиться? Грязь, нечистоты, зловоние…

— А ты не обращай на это внимания.

— Как же не обращай, я вот уже подол испачкала.

— Ничего, постираешь.

— Как это постираю? — воскликнула девушка.

— Обыкновенно, руками, — уверенно ответил Хуан Гонсало.

— Я не собираюсь ничего стирать, не за этим я ехала через океан, не за этим я оставила свой дом, где у меня всё было.

— О, да, — пошутил Хуан Гонсало, — там, действительно, у тебя всё было, может, не стоило, и уезжать от родителей? Ведь сеньор Родриго и сеньора Мария тебя любили, готовы были всё для тебя сделать.

— К чёрту! Перестань, Хуан, не напоминай, у меня душа и так болит, я и так чувствую себя виноватой перед ними.

— Ну что ж, ты сама выбрала, сама решилась на эту поездку, на это бегство, да ещё и меня подбила.

— Да, скорее всего, я поступила опрометчиво, — на глаза Марианны вновь навернулись слёзы, по ней было видно, что она ужасно разочарована.

Но, правда, она была не той девушкой, которая сразу же, пасует перед трудностями. Она верила в свою счастливую звезду, верила в то, что всё сложится наилучшим образом.

И она вновь приободрилась, на лице засветилась улыбка. Она покрепче сжала локоть Хуана Гонсало.

И её кавалер почувствовал это.

— Вот видишь, не всё так уж плохо.

Чико свернул за угол.

— Скоро придём, — сообщил он.

— Вот видишь, Марианна, наш проводник говорит, что скоро будем на месте.

— Я даже вспотела от всех этих волнений.

Чико указал рукой на большое двухэтажное здание.

— Что это? — спросил у него Хуан.

— Это клуб, где всем заправляет сеньор Хименос.

— Он что, мексиканец? — осведомился Хуан.

— Нет, он испанец, у него большое дело и целый квартал подчиняется ему.

— Даже так? — кивнул головой Хуан.

— Да-да, сеньор Хименос большой человек, очень большой.

— А что у него за клуб? — глянув на вывеску, поинтересовался Хуан.

— Сеньор Хименос любит подраться, он большой мастер этого дела.

— Что-что, — поинтересовался Хуан, — ты сказал, подраться?

— Да-да, у него в клубе идут кулачные бои. Люди собираются, делают ставки, кто-то выигрывает, кто-то проигрывает… В общем, он с этого живёт.

— Неужели с этого можно жить? — задумчиво произнёс Хуан Гонсало. — Вот уж не думал.

— Да, ещё как можно жить. Ну ладно, не робейте, пошли.

Чико вбежал на крыльцо, на котором стояло несколько мексиканцев с сигарами в зубах. Чико приветливо подмигнул мужчинам, а те почему-то показали ему кулак.

Хуан и Марианна переступили порог клуба сеньора Хименоса. В нос сразу же ударил запах табака, алкоголя и пота.

Марианна даже поморщилась.

А Хуану Гонсало этот запах показался родным, знакомым и близким. Он расправил плечи, лихо сдвинул на затылок кепку. Но затем, передумав, снова надвинул её на глаза.

Мужчины, стоящие на крыльце, с удивлением посмотрели на девушку, вошедшую в клуб. Один из них подмигнул и причмокнул языком.

Хуан недовольно оглянулся.

— Ступай, ступай, — нагло бросил широкоплечий мужчина.

Помещение клуба было просторным. У одной стены была небольшая сцена, у другой располагалась стойка бара, за которой наливал виски седоусый бармен, а в центре толпилось дюжины две мужчин, многие из которых курили и прихлёбывали виски.

А в центре шёл кулачный бой. Мужчины кричали, скандировали, после каждого удачного удара хлопали в ладоши и подбадривали дерущихся.

Чико остановился и пояснил Хуану Гонсало.

— Вон тот, в жилете, видишь, дерётся? Это сеньор Хименос.

— А зачем он дерётся? — спросил Хуан.

— Ему это нравится, он очень хорошо дерётся и иногда, чтобы развлечься, бьёт кому-нибудь морду.

— А-а, — понимающе кивнул Хуан.

Испуганная Марианна, увидев драку, тут же прижалась к своему кавалеру.

— Что они делают? — зашептала она на ухо.

— А ты что, не видишь? Дерутся.

— А зачем они дерутся?

— Наверное, им это очень нравится.

— А разве это может нравиться?

— А почему бы и нет.

— Не понимаю.

— Ты многого не понимаешь, — глубокомысленно заметил Хуан Гонсало, с интересом наблюдая за поединком.

Мужчины дрались довольно умело. Их удары были резкими и довольно сильными. У сеньора Хименоса уже была рассечена губа и по подбородку текла кровь. Но дерущиеся были примерно равны в силах, и никто не мог одержать победу.

— Резче! Бей! Так его! Ещё! Ещё! — скандировали мужчины, попыхивая толстыми сигарами. — Снизу, Хименос, снизу! Давай, толстяк, давай, что же ты медлишь!

Мужчины, приподняв кулаки, кружились друг против друга. И вдруг, нагнув головы, бросались вперёд, нанося при этом резкие удары.

— Так! Так! Давай! — кричал толстяк в чёрном сюртуке, попыхивая сигарой прямо в лицо Хуану Гонсало. — Отойди, парень, не закрывай! — мужчина оттолкнул Хуана.

— Да они же сумасшедшие, у них же разбиты лица! — прошептала Марианна в ухо Хуану.

— Это не страшно, они бьют вполсилы.

— А ты откуда знаешь? — усомнилась девушка.

— Мне тоже приходилось драться, поэтому я разбираюсь.

Чико замахал руками и пронзительно закричал:

— Сеньор Хименос, сеньор, Хименос, я привёл новеньких!

Сеньор Хименос оглянулся, а его соперник в это время нанёс ему удар в челюсть. Хименос взмахнул руками и грохнулся на пол.

— Это я виноват… — запричитал Чико, — я отвлёк сеньора Хименоса, нечестно, нечестно…

А боец, который сбил сеньора Хименоса, заулыбался окровавленным ртом, затем сплюнул на пол и растёр кровавую слюну. Он поднял вверх руку со сжатым кулаком.

— Я победил Хименоса, я его одолел!

— Нечестно! Нечестно! — закричал Чико. — Балтазар, это нечестно, нечестно!

— Заткнись, щенок! — рявкнул широкоплечий Балтазар, а то я тебе сейчас надеру уши и откручу голову.

Тело сеньора Хименоса дёрнулось, он опёрся на локоть и с трудом поднялся, поводя головой из стороны в сторону.

— Мерзавец, это из-за тебя, — прошептал сеньор Хименос, запуская в рот два пальца и выдёргивая выбитый зуб. — Я потерял зуб.

Но на его лице не было видно большого разочарования. Видно было, что сеньор Хименос уже привык к подобным поединкам, и они доставляют ему удовольствие.

Наконец-то он поднялся с пола, и Чико подбежал к нему.

— Сеньор Хименос, я привёл новеньких!

— Откуда? — рявкнул сеньор Хименос.

— С парохода, из Мадрида, откуда же ещё?

— Да? Ну ладно, — буркнул, сеньор Хименос, поднялся на ноги и довольно враждебно посмотрел на своего победителя. — Ты воспользовался тем, что я посмотрел на эту девушку. Кто её пустил в клуб? — вдруг закричал он на мужчину, стоящего у двери.

Мужчина развёл руками и кивнул на Чико.

— Вы были невнимательны, сеньор Хименос, поэтому и пропустили удар, — сказал Хуан Гонсало, ставя на пол саквояж Марианны.

— Но это она отвлекла меня — женщина. Если бы не она, то я уложил бы Балтазара, как в прошлый раз.

Балтазар расправил плечи.

— Сегодня у меня праздник и ты угощаешь Хименос, — громко засмеялся полуобнажённый кулачный боец Балтазар.

Его поддержали другие мужчины.

— Вы слышали, что он говорит? — набычившись, бросил сеньор Хименос. — Он говорит, что я был невнимателен. Этот недоносок, — сеньор Хименос ткнул пальцем в грудь Хуана Гонсало, — говорит, что я был невнимателен, но ведь это я из-за его девчонки пропустил удар, только из-за неё! Надо же, какой-то недоносок, меня, Хименоса, учит кулачному бою!

Мужчины, стоящие вокруг сеньора Хименоса, одобрительно загудели. Подобной наглости они не ожидали. Это было невиданным делом, чтобы какой-то новичок, какой-то незнакомец поучал самого сеньора Хименоса.

Но хозяину клуба замечание и смелость Хуана Гонсало пришлись по душе. Он улыбнулся.

— Так говоришь, с парохода? — он обратился к Хуану Гонсало, придирчиво оглядывая Марианну.

— Да, с парохода.

— Наверное, из Испании?

— Да, из Испании, — ответил Хуан.

А Марианна, не зная, как себя вести, гордо подняла голову, будто она была хозяйкой этого заведения, а не гостьей.

— Отойди, — прошептал Хуан, обращаясь к Марианне, — я сам буду разговаривать.

— А ты что, думал, я их испугалась?

— Отойди, я тебя прошу. Это мои люди, я знаю, как с ними надо разговаривать, у меня это получится.

— Что ты говоришь, ты думаешь, я их боюсь?

— Ты им не нравишься, — прошептал Хуан Гонсало.

— Иди за мной, — ткнув пальцем в грудь Хуана, сказал сеньор Хименос.

Марианна хотела двинуться вслед за своим спутником, но сеньор Хименос, грозно взглянув на девушку, крикнул:

— Не ты, женщина, я не к тебе обращался! — Марианна зло взглянула на сеньора Хименоса, но это не произвело на него, ни малейшего впечатления. По виду сеньора Хименоса было нетрудно догадаться, что он не воспринимает Марианну всерьёз.

— Погоди, — остановил свою подругу Хуан.

— Что ты с этой фифой разговариваешь, пошли, — кивнул сеньор Хименос. — Она твоя жена?

— Нет, не жена.

— Тогда кто, невеста? Подруга?

— Нет, она моя сестра, — соврал Хуан Гонсало.

— А-а, сестра, — с досадой поморщился сеньор Хименос и направился в угол, зала, где стоял большой письменный стол.

— Я твоя сестра? — зашептала Марианна. — Да у нас с тобой даже кровь разной температуры.

— Это неважно. Здесь я свой человек, а таких как ты здесь не любят, их просто ненавидят.

— Да что ты такое говоришь?

— Я говорю правду, я это знаю, в отличие от тебя. Богатых здесь не любят, это мои люди. Тебе это понятно? — зло шептал Хуан.

Лицо Марианны исказила злоба. Она тут же сообразила, что её спутник говорит правду и его слова вполне логичны.

Она горделиво приосанилась и посмотрела на мрачных мужчин, окружавших её и Хуана. Но тут же, изобразила на своём лице довольно приветливую улыбку, которая выглядела немного глуповато.

— И ещё я тебе скажу, — зашептал Хуан, — они ненавидят всё, что связано с такими, как ты.

Марианна понимающе кивнула в ответ.

— Почему-то так получилось, — зашептал Хуан, — что мы с тобой должны быть вместе. А если хочешь, я скажу им, что ты убежала из дому, что ты из богатой семьи, что твой отец помещик, и тогда ты увидишь, как они начнут к тебе относиться.

— Нет, Хуан, не надо, только не это, — виновато попросила Марианна.

— Ладно, — улыбнулся Хуан, он почувствовал себя среди этих мрачных людей в своей тарелке. — Стой здесь и никуда не ходи, а я поговорю с сеньором Хименосом.

Сеньор Хименос уселся за стол, приосанился, сплюнул на пол и посмотрел на подошедшего парня.

— Как тебя зовут, незнакомец?

— Хуан Гонсало Ортего.

— О, какое звучное имя, — ехидно поморщился сеньор Хименос.

Парень в ответ пожал плечами, дескать, имя даётся родителями.

— Ладно, не обижайся, — успокоил парня хозяин клуба, — бывают и не такие имена.

— А я и не обижаюсь, мне моё имя нравится.

— Значит, ты приехал в Мексику? А может, собираешься двинуть в Америку?

— Да нет, сеньор, я собираюсь остаться здесь.

— Значит, тебе нужны документы, работа… А твоя сестра работать-то хоть умеет?

— Умеет, — коротко сказал Хуан, сам не веря в то, что произносит.

А в то время, пока Хуан разговаривал с сеньором Хименосом, с Марианной происходило следующее.

Мужчины обступили девушку и стали подсмеиваться над ней. Один из них, тот, который победил сеньора Хименоса в кулачном бою, взял бильярдный кий и задрал подол платья девушки.

Марианна как могла, отбивалась, сверкала глазами, бранилась, но это ещё больше подзадоривало мужчин.

— О, какая фифа, давно у нас не было таких красоток, — выкрикивали мужчины.

— Да я вам глаза выцарапаю, да я вас убью, уничтожу!

— Ой, какая страшная цыпочка, она страшнее тигра, страшнее крокодила! Не бойся, Балтазар, задери повыше её платье.

И Балтазар старался, как мог. Марианна едва успевала уворачиваться, а он наседал на беззащитную девушку.

Услышав крики и хохот, сеньор Хименос с удивлением взглянул на забавляющихся мужчин и хмыкнул.

А Хуан зло поморщился и решительно направился на помощь Марианне. Он оттолкнул одного из мужчин.

— Да оставьте меня в покое! Отвяжитесь, что я вам сделала?! — кричала Марианна.

Хуан вырвал кий из рук Балтазара и швырнул в сторону. Никто из мужчин подобного не ожидал.

— Я попрошу оставить эту даму в покое, — спокойно и уверенно произнёс парень, прикрыв собой девушку.

— Это ты просишь? — сказал Балтазар, который был почти на голову выше Хуана.

— Я прошу, — так же спокойно и уверенно ответил Хуан.

— Вы слышали, он просит, — оглядев всех собравшихся, захохотал Балтазар. — Этот недоносок просит меня, Балтазара, и вы думаете, я послушаю его?

— Дай ему, Балтазар, дай! — Двинь ему в челюсть!

— А ты попроси меня хорошенько, попроси, назови меня сеньором и попроси, — на окровавленных губах Балтазара появилась злая усмешка.

— Я не хочу с тобой драться, — негромко сказал Хуан.

— Вы слышали, он не хочет со мной драться, этот недоносок! Этот муравей не хочет со мной драться!

Возможно, Балтазар сказал бы ещё какую-нибудь гадость, но не успел.

Хуан Гонсало отошёл на полшага в сторону и нанёс резкий удар правой рукой в челюсть Балтазару.

Грузный кулачный боец покачнулся, и едва устоял на ногах. Тут же несколько друзей кинулись к Хуану Гонсало.

— Нет-нет, он мой, не лезьте! — закричал Балтазар, принимая бойцовскую стойку.

Из его губы текла кровь, капала на рубаху и расплывалась тёмными пятнами.

— Ну-ка, недоносок, посмотрим, на что ты способен, — прошептал Балтазар и попытался нанести правой удар в голову Хуану.

Но это не удалось. Кулак просвистел над головой. Тогда Балтазар попытался достать своего противника левой. Но как, ни старался, как, ни целился, все удары приходились в пустоту.

Зрители приободрились. Подобной ловкости они давно не видели.

Терпению Хуана Гонсало пришёл конец, он понял, что если не станет драться по-настоящему, этот инцидент закончится для него, плачевно.

Он вновь увернулся и правой нанёс удар в живот Балтазару. За ударом правой последовал удар левой в печень, затем ещё один удар в грудь.

Балтазар покачнулся, но на ногах устоял. На его лице было недоумение: как так, он, Балтазар, не может попасть в какого-то мальчишку, а тот наносит довольно ощутимые удары. И Балтазар понял, что не сможет достать ударом ловкого соперника.

Он как разъярённый бык кинулся на Хуана, схватил его за плечи и прижал к себе.

Но Хуан Гонсало изо всей силы толкнул головой в грудь своего соперника — и тот полетел, ударившись спиной о стол. Хуан дал возможность Балтазару встать на ноги, и когда тот бросился на него в атаку, Хуан вновь увернулся от прямого в голову, и нырнув под левую руку, стал наносить методично один за другим удары в голову Балтазару.

Тот, пошатываясь, отступил, его тяжёлые кулаки опустились и тогда Хуан нанёс два сильнейших прямых с левой и с правой в челюсть.

Балтазар покачнулся, ноги подкосились и он, теряя сознание, рухнул, опрокидывая пустые бочки.

— Бей его! Бей! Ещё! — возбуждённо кричала Марианна.

— Так! Так! Давай, парень, давай, испанец! Бей Балтазара! — скандировали мужчины, радуясь точным и красивым ударам.

Но едва их кумир оказался на полу, они тут же, кинулись на незнакомца.

Возможно, Хуану Гонсало пришлось бы очень плохо, если бы не сеньор Хименос. Он, потирая руки от возбуждения, вскочил из-за стола и громко, на весь зал закричал:

— А ну, стоять!

Все остановились, как вкопанные.

Сеньор Хименос неспешно подошёл к Хуану Гонсало и довольно продолжительное время изучающе смотрел на парня.

— Да ты ничего, довольно ловкий, — наконец-то сказал сеньор Хименос.

В ответ Хуан Гонсало едва заметно кивнул головой. Кроме владельца клуба на парня с нескрываемым интересом смотрела танцовщица Сильвия, считавшаяся первой красавицей в клубе сеньора Хименоса. Она демонстрировала, ничуть не смущаясь мужчин, все свои прелести. Её взгляд был довольно красноречив.

Но Хуан Гонсало даже не обратил внимания на эту пышногрудую красавицу. От возбуждения он потирал ещё не остывшие кулаки и немного затравленно озирался по сторонам, боясь внезапного нападения.

Но сеньор Хименос вышел на середину зала, поднял руку и возбуждённые мужчины замерли. Ссориться с хозяином клуба никто не собирался, ведь после того, как поссоришься с сеньором Хименосом, жди неприятностей. Мало того, что тебя могут в кровь избить, тебе ещё никогда в клубе не нальют ни пива, ни виски. А это для мужчин было большим несчастьем и навряд ли, кто-нибудь из собравшихся, отчаялся бы на подобный поступок.

Все смотрели на молодого незнакомца довольно враждебно. Но никто не отваживался на него броситься с кулаками.

Сеньор Хименос сделал ещё несколько шагов и застыл на расстоянии вытянутой руки от Хуана Гонсало.

— Да ты, парень, действительно ловок. И откуда же ты такой взялся?

Хуан задумался, а затем, глядя прямо в глаза сеньору Хименосу, сказал:

— Я приехал из Санта-Риберры, наверное, вы слышали о таком селении?

— К сожалению, не слыхал, — сеньор Хименос отрицательно покрутил головой, — наверное, это где-то на берегу, не правда ли?

— Да, на берегу океана, рядом с моим домом.

— Ах, так у тебя есть и дом? — изумлённо глядя в глаза парню, сказал хозяин клуба.

— Был дом, но его сожгли.

— Тогда я тебя понимаю. Но получается не очень красивая история…

— А в чём дело? — Хуан Гонсало отступил на полшага, как бы ожидая удара.

— А дело, собственно говоря, в том, что ты как бы обидел меня.

— Я обидел вас?

— Ну да, меня. Ты набил морду Балтазару, а Балтазар перед этим выбил мне зуб, — и сеньор Хименос засунул указательный палец в рот, демонстрируя дырку в верхней челюсти.

Хуан Гонсало пожал плечами.

— Я не хотел драться, сеньор Хименос, он сам, первый начал.

— Знаю, знаю, — сеньор Хименос опустил пальцы в карман своей жилетки и важно оглядел всех собравшихся.

Затем он вытащил руку из карманчика жилетки и указательным пальцем подозвал к себе Чико. Тот послушно, как собачонка к хозяину, подбежал к сеньору Хименосу.

— Слушай, отведёшь этого недоноска и его девчонку к Молли и скажи, что это я приказал.

Затем он ещё раз оглядел собравшихся, посмотрел на поверженного Балтазара, который вытирал кровь с разбитого лица, и на его лице появилась самодовольная улыбка.

— Вот что я тебе скажу, парень, я сам отведу тебя к Молли, прямо сейчас и пойдём.

Хуан Гонсало уже несколько раз ощущал на себе какие-то странные взгляды, но никак не мог понять, кто же это на него так внимательно и пристально смотрит.

Наконец он поднял голову и внимательно огляделся по сторонам. И тут его словно ударило током, словно на него плеснули стакан кипятка. Он увидел красавицу Сильвию, которая стояла, прислонясь плечом к колонне, и немного исподлобья смотрела на парня.

Хуан Гонсало изобразил на своём лице вначале изумление, а затем постарался приветливо улыбнуться красавице.

Та ответила ему такой же доброжелательной и ласковой улыбкой.

Марианна видела, как её спутник переглянулся с женщиной, и на её лице появилось совершенно иное выражение — это была смесь злобы и досады. Она тут же встала перед Хуаном Гонсало, закрыв собой его от Сильвии.

Проститутка, стоящая у колонны, с досады сплюнула на пол и растёрла свой плевок ногой в туфельке на высоком каблуке.

Если вначале Мексика встретила приехавших из Европы ярким солнцем, то сейчас на улице шёл ливень. Под ногами были лужи, люди жались под крыши, прятались от проливного дождя.

Сеньор Хименос, выйдя на крыльцо, с неудовольствием посмотрел на серое небо, сплюнул сквозь дырку от выбитого, зуба и, щёлкнув, раскрыл свой зонт.

У Хуана Гонсало конечно же зонта не было, ведь он был простым парнем, приехавшим из дикой провинции в надежде найти своё счастье на другом континенте. Зато его подруга Марианна раскрыла свой зонт и довольно учтиво предложила Хуану место под ним.

Впереди всех бежал подросток Чико в надвинутом на самые глаза чёрном котелке. Буквально через несколько минут он насквозь промок, но тем не менее, бежал весело, разбрызгивая воду и не обращая внимания на огромные лужи, которыми буквально в считанные минуты покрылись узкие, мощённые камнем, улицы Сан-Диего.

Сеньор Хименос важно шествовал впереди под своим большим чёрным зонтом, а за ним неторопливо двигались Хуан Гонсало и Марианна, которая прижималась к плечу парня.

— Ты был таким смелым, ты так красиво дрался! Я думала, этот Балтазар тебя убьёт. Но знаешь, Хуан, я думала это только вначале.

— Но ты же, видела, как я его…

— Да, это было просто замечательно. А эти мужики… они чуть не набросились на тебя, я уже боялась, что они тебя могут и убить.

— Да ну, убить… Я бы их всех… — важно заметил Хуан, на что Марианна не ответила, а едва заметно улыбнулась кончиками губ.

Так они и шли по узким улочкам Сан-Диего: впереди бежал двенадцатилетний Чико, насквозь промокший, затем важно шествовал сеньор Хименос, а за ним спешил Хуан и Марианна под одним зонтом.

Сеньор Хименос приветливо раскланивался с важными торговцами, стоящими по обеим сторонам улицы под тентами, рядом со своими товарами. Все они вежливо кивали сеньору Хименосу, и по их лицам и поклонам было понятно, что они боятся сеньора Хименоса и всецело, от него зависят.

А тот демонстрировал всю свою важность вновь приехавшим. Он довольно небрежно махал рукой и даже не снимал своей шляпы.

Наконец-то путешественники поднялись вверх по улице, свернули в один переулок, в другой и остановились у двухэтажного обшарпанного здания, вокруг которого были лужи грязи и огромные кучи всевозможного мусора и отходов.

Завидев сеньора Хименоса, на крыльце появилась владелица и хозяйка гостиницы мадам Клотильда. Каким образом француженка оказалась здесь, в Сан-Диего, никто не знал. Да правда, это было и не интересно, главное, что она владела гостиницей комнат на двадцать, в которой ютились проститутки из самых разных стран и разговаривавшие на всевозможных языках.

Но Сан-Диего был таким местом, где можно было договориться, даже не зная языков, объясняясь жестами и взглядами.

Мадам Клотильда, так её величали в этом квартале, важно вышла на крыльцо, держа за хвост огромную крысу. Она поклонилась сеньору Хименосу и швырнула крысу в одну из куч мусора.

Увидев подобное, Марианна поморщилась и брезгливо отскочила в сторону. Но дождь был настолько сильным, что ей пришлось вернуться под зонт.

— Сеньор Хименос, — поклонившись, сказала сеньора Клотильда, — я очень рада вас видеть. Что вас привело в мои владения?

— Клотильда, — без каких-либо знаков внимания сказал сеньор Хименос, оглядев владелицу гостиницы с ног до головы, — мне надо поселить этого парня и девушку.

— Да-да, сеньор Хименос, как раз есть свободная комната. Сегодня утром один из моих жильцов покончил жизнь самоубийством.

— Как? — без всякого интереса осведомился сеньор Хименос.

— Да он, придурок, перерезал себе горло бритвой.

— Это же надо! — сеньор Хименос вновь сплюнул себе под ноги. — А как он это сделал?

— А вот этого я, к счастью, не видела. Когда пришли, вся комната была залита кровью. Знаете, сеньор Хименос, её было почти, что по колено.

— Ну, нет, Клотильда, это ты врёшь, не может быть крови по колено.

— Конечно, сеньор Хименос, я немного приврала, а в общем-то крови была полная комната.

— Ладно-ладно, посели этих двух — недоноска и его девицу, я тебя за это отблагодарю.

Мадам Клотильда учтиво поклонилась сеньору Хименосу.

Сеньор Хименос переступил порог гостиницы — публичного дома. Проститутки со всех сторон бросились к нему. Они ухмылялись, раскланивались, улыбались, подмигивали.

Сеньор Хименос приподнял шляпу.

— Привет, девушки, я вам привёл замечательного сеньора, — представил он входящего в гостиницу-бордель Хуана Гонсало и его подругу.

Чико втащил большой кожаный саквояж.

Проститутки, завидев мальчишку, стали к нему приставать. Они нахлобучивали ему шляпу на глаза, щекотали, щипали, дёргали, пинали.

А Чико, как взрослый мужчина, стал на них ругаться, чем привёл проституток в неописуемый восторг.

Марианна, сообразив, куда они попали, тут же прижалась плечом к своему спутнику, боясь, что он её может бросить или оставить на растерзание таких ужасных девиц.

А те с интересом изучали вновь прибывших.

— А он хорошенький, — сказала толстая проститутка худосочной крашеной блондинке.

— Да-да, он очень интересный, только что-то у него нос подбит.

— Да нет, это тебе кажется, это у тебя нос подбит, — ответила толстая проститутка худой.

Мадам Клотильда уверенно поднималась по скрипучей деревянной лестнице. Всё время, пока она двигалась, её сопровождали взгляды жилиц. Это были завистливые, недовольные, злобные взгляды. И каких только чувств не было во взглядах женщин на свою хозяйку!

Хуан Гонсало, Марианна и Чико поднялись на второй этаж. Распахнулась дверь, и они оказались в небольшой комнате с одним окном.

Мадам Клотильда огляделась по сторонам, увидела на столе пустую бутылку из-под виски, взяла её за горлышко и вышвырнула прямо на улицу, даже не задумываясь о том, что в этот момент по улице мог кто-нибудь проходить, и бутылка могла угодить ему прямо в голову.

Марианна даже зажмурилась, ожидая крика или глухого удара.

А мадам Клотильда, выбросив бутылку, хлопнула в ладоши, вытерла руки о подол своего чёрного шёлкового платья и самодовольно оглядела комнату.

— Правда, она не очень большая, это не королевские покои, но, думаю, таким молодым людям это то, что надо. Вы, если хотите, можете заниматься здесь всем, чем угодно.

Сказав это, мадам Клотильда недовольно взглянула на Чико, который, как верный пёс, крутился по комнате у её ног. Она, взглянув на подростка, кивнула ему и, указав пальцем, куда следует поставить саквояж, отослала прочь.

Чико, немного виновато оглядываясь, быстро исчез так, как будто его здесь и не было.

— Ну что, вам нравится комната?

Марианна зло и недовольно посмотрела на Хуана Гонсало, своим видом показывая неудовлетворение.

А Хуан Гонсало согласно закивал.

— Да-да, мадам Клотильда, всё просто превосходно, я даже не ожидал, что вы дадите нам столь замечательную комнату.

— Я знала, что вам понравится, — мадам Клотильда щёлкнула пальцами как заправская испанская танцовщица и, покачивая бёдрами, прошлась по комнате.

— Но вы же, мадам Клотильда, — извиняющимся и в то же время настойчивым голосом, принялась объясняться Марианна, — не думаете, что мы с ним… — она кивнула на Хуана, — будем жить в одной комнате?

— А мне всё равно, в одной или в двух вы будете жить комнатах, главное, чтобы денежки вы платили исправно каждую неделю, — и на этот раз она посмотрела на Хуана Гонсало.

Тот приподнял кепку, сдвинув её на затылок, и согласно кивнул:

— Да-да, всё понятно, каждую неделю.

Марианна уже на лестнице догнала мадам Клотильду.

— Вы что, не понимаете, что нам надо две комнаты? — она посмотрела на хозяйку гостиницы так строго, как смотрит школьный учитель на нерадивую и нерасторопную ученицу.

Мадам Клотильда, уперев руки в бока, с видом победителя посмотрела на неопытную девушку и ухмыльнулась.

Но взгляд Марианны был настолько однозначен, что мадам Клотильда тут же, оглянулась и закричала, перегнувшись через перила балкона.

— Сеньор Хименос, кого ты мне прислал? Ты послушай, что требует эта девчонка!

Возможно, ничего бы с гостиницей не получилось, возможно, мадам Клотильда выставила бы Хуана и Марианну на улицу, если бы Хуан не проявил некоторую смекалку. Он тут же отстранил Марианну и, подмигнув, заставил её прекратить разговоры. А сам вплотную приблизился к хозяйке гостиницы, даже взял её за локоть.

— Всё прекрасно, комната замечательная, с видом на улицу. Не беспокойтесь, мадам Клотильда, денежки я буду платить исправно, всё будет хорошо, — и он посмотрел ей прямо в глаза.

Мадам Клотильда, конечно же, понимала и видела всякие взгляды, но парень взглянул на неё так красноречиво, что не надо было никаких слов.

Она согласно кивнула и, ещё больше покачивая бёдрами, двинулась по скрипучим ступенькам — туда, где столпились её подопечные и сеньор Хименос.

Внизу Клотильда остановилась и, взглянув на Хуана, небрежно заметила:

— Наверное, парень, твою сестру в детстве очень сильно баловали.

Произнося слово «сестру», хозяйка гостиницы скептически усмехнулась, говоря этой ухмылкой, что она понимает, что Марианна никакая не сестра Хуана Гонсало.

Парень вошёл в комнату и плотно затворил за собой дверь. Марианна стояла, повернувшись к нему спиной, и глядела в окно, за которым шёл проливной дождь. По стеклу бежали струи, как будто бы это слёзы текли по щекам.

Когда щёлкнула дверь, девушка вздрогнула.

Хуан Гонсало осмотрел комнату.

В углу стояла большая двух спальная кровать, застланная грязным бельём.

Хуан подумал:

«Сколько же здесь людей уже спало до меня, и сколько же будет спать после того, как я покину это жилище? Но это всё ерунда, главное сейчас — это успокоить Марианну».

Он посмотрел на девушку, и ему показалось, что её плечи вот-вот дрогнут, и она разрыдается. Она явно ждала от Мексики совершенно другого, надеялась на какое-то призрачное счастье, думала, что всё здесь будет совсем не так, как в Испании.

Мексика и Сан-Диего встретили девушку враждебно. А вот к нему, к Хуану Гонсало, новый континент был довольно приветлив, как родной отец к сыну.

— Что-то не так? — подойдя к Марианне, спросил Хуан.

Та вместо ответа вздрогнула.

— Ничего, я сейчас закрою окно и не будет так холодно, — парень подошёл и опустил раму.

Сразу же в комнате стало тише, исчезли шумы с улицы. Зато стали явственнее голоса, раздающиеся снизу и за стенами. Где-то слышался хохот, где-то пьяный крик, внизу слышалась ужасная брань.

Но для Хуана Гонсало все эти звуки казались знакомыми и привычными, а вот Марианна вздрагивала от каждого звука.

— Успокойся, — негромко сказал Хуан Гонсало, — это не худшее место.

— Для тебя может быть и не худшее, — обронила девушка, — а для меня хуже некуда.

— Успокойся. Постель есть, в комнате тепло, так что всё будет замечательно.

— Не будет! — воскликнула девушка, снимая шляпку.

— Ложись, согрейся, успокойся, всё будет замечательно.

— Не будет! Не будет! — вновь повторила Марианна, забираясь в постель прямо в одежде.

Она явно брезговала раздеться, а может, стеснялась парня. Ведь мало ли что может быть с девушкой, оказавшейся в одной комнате с незнакомым мужчиной.

Хуан Гонсало всё время чувствовал себя в напряжении. Он постоянно отворачивался к стене, слыша шорох пружин матраса. И в то же время ему хотелось оглянуться, хоть бы краешком глаза взглянуть на Марианну. Ведь он помнил тот день, когда впервые увидел её в конюшне. И ему вновь хотелось её увидеть. Хотелось увидеть её ноги, плечи, услышать её разгоряченное дыхание.

Но он понимал, ещё не пришло время. Может быть, судьба будет к нему благосклонна и тогда он сможет насладиться близостью с этой замечательной девушкой, но не сейчас.

А Марианна в это время лежала, поджав ноги, отвернувшись к стене, и была не в силах сомкнуть глаза. Ей казалось, что стоит только уснуть, как на неё набросятся все эти ужасные люди, которых она увидела здесь, в Сан-Диего, все эти страшные жестокие мужчины с огромными кулаками и кровожадными взглядами, все эти грязные, растрёпанные женщины, населяющие эту гостиницу. И даже хозяйка, ужасная мадам Клотильда, которая неизвестно как и когда оказалась здесь, в Сан-Диего.

«Наверное, — думала Марианна, — её просто выгнали из Франции. Может быть, она укрывается от правосудия, может быть, у неё какие-то нелады с полицией и скорее всего, она ужасная преступница, погубившая не одну жизнь. И вот сейчас я, Марианна, девушка из хорошей благородной семьи, оказалась в руках этой ужасной женщины. Боже…» — Марианна сжимала край подушки, готовая, разрыдаться.

А Хуан Гонсало ещё не ложился. Да ему, собственно говоря, и лечь-то было негде. В гостиничном номере была только одна кровать.

Парень расхаживал из угла в угол, подходил к окну, выглядывал на улицу. Он видел лужи, грязь, видел людей, торопливо шагающих по своим делам, видел пьяных, которые, обнявшись, брели посередине улицы и громко распевали похабные куплеты. Он видел фонарщика, который зажигал тусклые масляные фонари.

Для него эта жизнь казалась удивительной, необычайной, красочной, яркой, полной новых впечатлений после того, что было с ним в маленьком селении на берегу океана, в Санта-Риберре. Здесь для него всё казалось удивительным, новым, полным надежд и обещаний, сулящим счастье и удачу.

И возможно от этого ему не хотелось ложиться спать. А может быть, от того, что рядом с ним в одной комнате была прекрасная девушка, настолько прекрасная и удивительная, что он, Хуан Гонсало, готов был отдать за неё жизнь, готов был сделать для этой девушки всё, даже достать с неба звезду.

Он выглянул в окно. Небо было закутано тёмными мрачными тучами. Ни единой звезды, естественно, не было.

Хуан Гонсало сжал кулаки и загадал желание.

«Если, пока я досчитаю до двадцати, тучи рассеются, и я увижу хотя бы одну звезду, то счастье найдёт меня здесь, на этом далёком континенте».

— Раз, два, три… — медленно считал парень, боясь, что когда он дойдёт до двадцати, тучи будут висеть над Сан-Диего такой же плотной пеленой, как и прежде.

Но где-то на семнадцати тучи раздвинулись, и в небе мелькнула прозрачная голубоватая капля звезды. Её тонкий луч буквально кольнул Хуана Гонсало прямо в сердце.

И парень, вновь сжав кулаки, ударил себя по колену.

— Будет! Будет у меня, земля и я найду счастье здесь, в Мексике!

Он оглянулся. Плечи Марианны подрагивали.

— Мы будем здесь счастливы.

— Ты, может быть, будешь, а я — никогда, — ответила девушка и прижала ладони к лицу.

ГЛАВА 6

С улицы, под окном гостиницы мадам Клотильды слышался шум, пьяные крики. Потом раздались дикие вопли, и послышался топот убегающих.

Хуан Гонсало подошёл к окну, поднял тяжёлую полусгнившую, раму и выглянул на улицу. Прямо под окнами закончилась драка. Мужчина корчился в луже, двое стояли над ним, а один, убежал.

— Лови! Лови! — кричал мужчина, стоящий над поверженным соперником.

Но никто не гнался за убегающим.

— Эй, что вы делаете? — окликнул мужчину Хуан Гонсало.

— Пошёл ты вон! — раздалось снизу.

— Я сейчас выйду! — довольно грозно крикнул Хуан Гонсало.

— Выйди, выйди, мы намнём тебе бока! — послышался пьяный мужской крик.

— Не ходи, — выдохнула из себя Марианна, — будь здесь.

— Ладно, — согласно кивнул парень, опуская тяжёлую раму.

— И вообще, меня знобит, не открывай окно.

— Если тебя знобит, тогда, пожалуйста.

Хуан уселся на стул под окном, положил локти на подоконник, а голову опустил на руки. Он не знал, чем себя занять и стал смотреть на мигающий тусклый фонарь прямо под окном.

Затем он оглянулся и стал с интересом изучать собственную неуклюжую тень на немного скошенном потолке комнаты.

— Ты спишь? — обратился он к девушке, поднялся со стула и зажёг лампу на небольшом колченогом столе.

— Да, сплю, — громко сказала Марианна.

— Тогда спи, — ответил ей таким же тоном Хуан Гонсало.

А через некоторое время он окликнул девушку.

— Знаешь, Марианна…

— Что я должна знать? — раздался недовольный голос девушки.

— А мне нравится эта страна, нравится, как здесь всё происходит.

— Да что здесь может нравиться? — недовольно воскликнула Марианна, поднимая голову от подушки.

— Ну вот, мы только сегодня приехали, а уже тебе, пожалуйста: жильё надо — получи, работа нужна — будет. А если требуются документы, то и документы будут готовы.

— Может, тебе и нравится, а мне не очень.

— Не знаю, не знаю, — потирая свои мозолистые руки одну о другую, сказал Хуан Гонсало. — Мне всё это по нраву.

— Так ты говоришь, тебе нравится Мексика?

— Да, — прислонившись к стене, сказал Хуан Гонсало.

— Да ну! — сглотнув слёзы, твёрдым голосом произнесла Марианна.

— Да-да, очень хорошая страна. Всё здесь для того, чтобы человек смог жить.

— Ну-ну, — повторила Марианна, не поворачиваясь к; парню.

А он смотрел на её плечо, на завитки тёмных волос, на свою тень и на его лице была самодовольная улыбка, улыбка хозяина жизни, а не жалкого робкого слуги.

— Мы здесь всего лишь один день, а ты вспомни, как нас приветствовали, как все радовались нашему приезду. Помнишь, как пароход вошёл в порт, и всходило солнце?

— Да, помню. Помню, как бандиты пристрелили сеньора Сикейроса. Разве ты об этом забыл?

— Ну, — пожал плечами Хуан Гонсало, — это всего лишь досадная неудача, а так всё замечательно.

— Если это всего, лишь досадная неудача, я лучше помолчу, — и Марианна повыше подтянула одеяло.

«Боже, куда я попала? Зачем я покинула дом матери и отца? Зачем я оставила свои уютные комнаты, замечательную спальню, чистую постель, крахмальное бельё, посуду? Зачем мне всё это, зачем?

— Ты хотела свободы, — сказал внутренний голос Марианны, — и ты её получила.

— Но разве это свобода? — задала себе вопрос девушка. — Нет, это хуже тюрьмы, хуже не бывает. А он, этот дурачок, несмышлёный мальчишка, радуется, будто действительно здесь встретили его с распростёртыми объятиями, будто бы ему дали всё — землю, работу, счастье. Но ведь ничего этого нет и близко, всё призрачно, всё совсем не так, как он говорит. Вообще, он какой-то странный, этот Хуан, никого не боится, уверен в своих силах, уверен в том, что бог дал ему удачу и стоит лишь протянуть руку, как эта удача окажется в его ладони. Боже, почему я не такая, как он?»

Но тут же, Марианна прогнала эти мысли прочь.

«Я не хуже этого простого крестьянского парня, не хуже, а может быть и лучше. Я образованная, умею читать, писать, в отличие от него, могу играть на фортепиано, могу петь, знаю много всего. Но тогда почему же, я так испугалась, почему робею, столкнувшись со всеми этими людьми, может быть, и хорошими».

Возможно, девушка тут же поменяла бы своё мнение о всех тех, с кем ей пришлось сегодня встретиться, если бы за стеной не раздались ужасные крики:

— Да я тебя, сволочь, сейчас убью! — ревел пьяный мужской бас.

— Нет, нет! — пищала женщина.

— Убью! Я сказал, вон отсюда! Я тебя выброшу в окно!

«Боже, господи, я попала в ужасное место в ужасный притон. Здесь не люди, а какие-то звери, животные, а я такая чистая, честная… Что я делаю здесь? Надо убегать, убегать… Но как я смогу убежать?»

— О чём ты думаешь? — послышался голос Хуана.

— Я не думаю, — резко бросила Марианна.

— Нет-нет, если ты не спишь, значит, наверняка о чём-то думаешь. Скажи.

— Ненавижу! — прошептала Марианна.

— Что? Не понял…

— Ненавижу! — уже довольно громко сказала девушка.

— Что ты ненавидишь?

— Всё ненавижу, всех ненавижу! Ужасно, зачем я сюда приехала!

— Как зачем, ты же сама хотела жить в свободной стране, без родителей, одна… Ты же мечтала иметь землю, выращивать лошадей, скакать на них, как тебе заблагорассудится.

— Я уже ничего не хочу… — сквозь слёзы прошептала Марианна, — ничего… хочу домой, в свою спальню, в свою постель…

— Ладно, успокойся, — довольно миролюбиво сказал Хуан Гонсало, — всё будет прекрасно, не стоит расстраиваться.

— Может быть, для тебя и будет, а мне всё это не нравится.

— А ты помнишь, Марианна, как рассказывала мне насчёт земли?

— Да… земли? Что я говорила?

— Ты говорила, что здесь бесплатно раздают землю.

— Ах, да… помню… — прошептала девушка.

— Так вот, я уверен, что стоит лишь достать лошадь, поскакать — и мне дадут землю.

— Теперь-то ты мне веришь? — горько произнесла Марианна.

— Да-да, верю. Сначала я подумал, что ты врёшь, как все богатые, а сейчас верю, — каким-то странным голосом сказал парень.

И в том, как он произносил эти слова, была надежда, была искренность, святая вера в то, что действительно, вот так, легко, можно в Мексике добыть землю, стать хозяином, а затем делать на этой земле всё, что угодно.

Подумав обо всём этом, Хуани Гонсало потёр ладонь о ладонь, и на его лице появилась удивительная улыбка, искренняя и открытая.

Но Марианна лежала, отвернувшись к стене, и, конечно же, не могла видеть эту искреннюю улыбку. Она скрежетала зубами. Ей хотелось закусить уголок наволочки, но чувство брезгливости не давало ей сделать этот поступок.

Тогда она закусила бархатный рукав своего платья.

— Может быть, это и есть моя судьба? — одновременно к самому себе и к Марианне обратился Хуан Гонсало.

«Судьба… неужели ему так мало надо? — подумала Марианна. — Кусочек земли, домик на этой земле, колодец, животные… Боже, какой он ограниченный и в то же время счастливый. А я… я… девушка, у которой было всё, была земля, был свой большой огромный дом, были деньги… Я всё это бросила, помчалась на край света, через весь океан, только лишь для того, чтобы обрести свободу. А вместо свободы я вижу грязь, смрад, мусор, пьяных мужчин, злых, жестоких порочных женщин… Эту маленькую узкую комнатку, где даже нет умывальника, где одна грязная несвежая постель на двоих…»

А Хуан Гонсало мерил комнату шагами, расхаживая от стены к стене. Он размахивал руками, самодовольно улыбался. Его лицо было просветлённым и ясным.

Он уже видел землю, видел домик, построенный собственными руками, видел колосья пшеницы, склонённые над землёй. И всё это — дом, земля, пшеница, было его, и он, Хуан Гонсало, был хозяином всего этого великолепия, хозяином собственной судьбы.

Парень не знал, куда себя деть.

Наконец он расстегнул на груди рубаху, развернул на полу тонкое одеяло и рухнул на спину, широко раскинув руки.

Марианна зябко поёжилась на постели.

— Когда мой отец умирал… — каким-то грустным и просветлённым голосом начал Хуан.

Марианна вновь поёжилась, и её сердце судорожно заколотилось в груди.

«Боже, сейчас он начнёт рассказывать какие-то небылицы о своих родителях! Представляю, какие они у него были: отец, наверное, пьяница, промотавший всё своё состояние».

— …так вот, Марианна, когда мой отец умирал, он сказал, что; будет радоваться, будет смотреть на меня с небес, будет обливаться слезами, увидев меня на собственном участке земли. И вот сейчас я уже так близок к этому, близок к тому, что у меня будет земля, дом. Мой отец сейчас где-то там, высоко… — Хуан Гонсало поднял руку и указал пальцем в потолок, — смотрит на меня и улыбается. Мой старик был славный человек. Конечно же, он безбожно пил, но все так поступают, всем нелегко на этом свете.

— О чём мечтал твой отец? — задала вопрос девушка.

— У него была только одна мечта, одна единственная — он безумно хотел, чтобы у меня была своя земля. Ведь он промотал всё состояние. Земли у него не было, он мучился и поэтому пил. А умирая, сказал: «Сынок, я буду счастлив, если у тебя будет земля, я буду улыбаться тебе с небес». Представляешь, как сказал умирающий старик?

Марианна кивнула.

Но Хуан Гонсало этого не увидел. Он смотрел в потолок на зыбкие тени, прислушивался к шуму на улице, к голосам за тонкими стенами и ощущал, как счастье заполняет его душу, заполняет до самых краёв, как вода заполняет сосуд.

— Слушай, а может, твой отец, там, на небесах, видит сеньора Сикейроса? — задала вопрос девушка.

— Что?

— Я говорю, если твой отец на небесах видит сеньора Сикейроса, то пусть он ему скажет…

— Что он должен сказать?

— Пусть скажет, чтобы он отдал мои серебряные ложки. Ведь я их утащила из дому, это наше фамильное серебро. Эти ложки достались моей матери от бабушки, а бабушке от её матери.

— А… да… ложки… — как о каком-то совершенно незначительном пустяке заговорил Хуан Гонсало. — Думаю, если мой отец увидит сеньора Сикейроса, он обязательно напомнит ему о ложках.

— Да-да, скажи, пусть напомнит, — как-то горько и безразлично обронила Марианна.

— Неужели когда-нибудь Хуан Гонсало Ортего будет иметь свою собственную землю, свой участок? — прижав ладони к груди, мечтательно говорил парень, глядя в потолок. — И что же мне посеять на этой земле, картофель? — парень даже прикрыл от удовольствия глаза.

— Да-да, картофель, — зло и ехидно бросила девушка.

— Нет, не картофель, наверное, на этой земле картофель не уродится. Тогда что?

— Посеешь что-нибудь другое, по-моему, не имеет значения, что сеять на этой земле.

— Э, ты так говоришь потому, что ничего в этом деле не понимаешь. А вот я… — мечтательная улыбка появилась на лице парня, — я бы посеял…

— Да ладно, говори быстрее, — бросила девушка.

— …я бы посеял пшеницу. Представляешь, вначале появились бы слабые зелёные растения, а затем пшеница стала бы золотистой. Я смотрел бы на своё поле, смотрел бы на то, как по нему гуляет ветер, и пшеница гнётся, как волны в океане… туда-сюда… качается, гнётся, шумит… Это так красиво, так здорово!

— А, по-моему, ничего особенного, — зло обронила Марианна.

— Ты так говоришь потому, что никогда не видела, никогда собственными руками не вырастила ни единого колоска. А я знаю, — и Хуан Гонсало провёл пальцем по своей мозолистой ладони, — я ухаживал бы за каждым колоском и собрал бы всё до единого зёрнышка. Нет, картофель здесь нельзя сеять, я с ним столько натерпелся в Испании… Представляешь, у меня был осёл, я на нём возил на поле навоз. А на поле столько камней и их надо убирать, убирать… А здесь, наверное, камней нет, земля чёрная, жирная, мягкая. Нет-нет, картофель я никогда не буду сеять, только пшеницу. Или, может быть… — Хуан Гонсало вновь открыл глаза и посмотрел на зыбкие тени, шатающиеся на потолке, — что-нибудь другое, только не картофель. Я с ним намучился так, что даже вспоминать об этом не хочу. О, Марианна, я, по-моему, размечтался, — Хуан прикрыл глаза ладонями. — Огромные поля, золотые поля, синее небо, ветер, солнце, яркое, жаркое солнце… Колос наливается, становится всё больше и больше… Возьмёшь колосок на руку, разотрёшь, а в ладони целая горсть больших тяжёлых зёрен. Это замечательно!

Марианна не выдержала. Она вскочила на постель, схватила подушку и стала колотить ею Хуана Гонсало.

— Заткнись! Заткнись! С зёмлей была моя идея, моя!

Кровь бросила в лицо девушке, её глаза заблестели, и в своём гневе она стала ещё прекраснее.

— Ненавижу, молчи! Молчи и больше ни о чём не говори! Только не о земле, не о пшенице, ни о чём, ни о чём! Я не могу больше этого слышать, не могу! И если бы ни я, тебя бы вообще здесь не было, тебя застрелил бы на дуэли как паршивого пса Диего Кортес. Он был бы доволен собой. Представляешь, он нажал бы на курок, пуля попала бы тебе в сердце, и ты лежал бы бездыханным. А он подошёл бы к тебе, взглянул в бледное лицо, подкрутил свои чёрные усы и хмыкнул…

— Что? — зло воскликнул Хуан Гонсало, вскакивая с пола.

— Заткнись! Заткнись! — закричала Марианна, продолжая колотить подушкой по голове Хуана Гонсало.

Парень вырвал подушку, подмял её под себя и откинулся на ней.

— А если бы не я, — закричал он, — ты бы подохла там, на улице, подохла бы. Тебя бы пристрелили эти бандиты. А в клубе… я вообще не хочу думать, что сделали бы с тобой в клубе, не хочу об этом думать!

— Ничего бы они со мной не сделали, — слёзы засверкали на глазах Марианны и покатились по щекам, — ничего! Я могу обойтись и без тебя, могу быть одна, ты мне не нужен! Несносный дурак, мечтатель! Бредишь какой-то чушью, полной ерундой! Земля ему нужна… пшеница, колоски… дом! Ты ещё скажи, что тебе нужна работающая жена, корова, молочко, овцы… косилка, молотилка… Что тебе ещё надо? Этот континент даст тебе всё…

— Мне ничего не надо? — вдруг выкрикнул Хуан Гонсало.

— Тогда отдавай мою подушку! — крикнула в спину парню девушка.

— Что? — прошептал Хуан Гонсало, не понимая подобного перехода.

— Подушку мою отдавай! — грозно закричала Марианна.

— Подушку? — ещё крепче обняв подушку, сказал Хуан Гонсало.

— Да, отдавай, это моя подушка.

— Не отдам, никогда! — прижимаясь щекой к прохладной ткани, сказал парень. — Даже не надейся, я буду её обнимать, буду на ней спать! Да я никогда в жизни тебе её не отдам, никогда!

Хуан, подбив кулаком подушку, устроился поудобнее, отвернулся к Марианне спиной и с улыбкой прикрыл глаза.

А в гостинице мадам Клотильды в это время происходило следующее.

Из клуба сеньора Хименоса пришла Сильвия. Она сегодня вернулась без клиента, абсолютно одна. Её даже никто не провожал. Правда, Сильвия не боялась ходить по ночным улицам Сан-Диего, ведь она умела постоять за себя и уж кого-кого, а мужчин она за свои девятнадцать лет изучила прекрасно. Правда, за ней увязался подвыпивший матрос, один из завсегдатаев клуба сеньора Хименоса.

Но этим вечером у Сильвии было совсем не то настроение, чтобы заигрывать со знакомым матросом. Она была мрачна и раздосадована сама на себя. Правда, она не отдавала себе отчёт, с чем это связано. Просто всё случилось довольно странно, и её настроение, до этого спокойное и ровное, вдруг изменилось. Ей вдруг захотелось напиться.

Но едва она принялась за это, как тут же, передумала. Ром принёс только озлобление.

Сильвия закурила, поболтала с подружками о том, о сём, и распрощавшись с сеньором Хименосом, покинула ночной клуб и заспешила домой.

Правда, ничего хорошего её не ждало и дома. Потому что дома в полном смысле слова у Сильвии не было. Она, уже около семи месяцев жила в гостинице-борделе мадам Клотильды. Вот туда она и направлялась по ночным тёмным улицам Сан-Диего.

«Дьявол, и что это со мной такое случилось, что на меня так подействовало? Сама не своя, всё из рук падает, ничего не хочется, даже думать ни о чём не могу. И всему виной этот мальчишка, ещё совсем юный. Но как он красив и смел! А какой благородный! Вот, наверное, о таком я всю жизнь мечтала. Правда, он небогат, а если быть более точной, то у него за душой вообще нет ни гроша. Но зато как он вступился за свою сестру! Как вспыхнули его тёмные глаза! Вот бы мне такого мужа!»

— Сильвия! Сильвия? — кричал пьяный матрос, пошатываясь и цепляясь за стенку. — Подожди, я тебя провожу, нам с тобой будет хорошо. У меня есть деньги, есть, поверь, я не останусь должен.

— Да не нужны мне твои деньги, Хосе, отвяжись! — махнула рукой Сильвия.

Но матрос был настойчив.

— Но тогда хоть позволь, красотка, проводить тебя, а то, ночи в Сан-Диего тёмные, а злых людей хоть отбавляй.

— Ладно, — согласилась девушка, — иди рядом, даже можешь взять меня под руку, но не приставай, я сегодня злая, как дьявол.

— А что случилось, красавица? — пьяновато улыбаясь, матрос полез целоваться.

Сильвия, резко ударила его в грудь. Хосе покачнулся, зашатался и едва устоял на ногах.

— Ну, ты и дерёшься! Как кошка, можешь выступать в клубе, я даже поставил бы на тебя пару монет и выиграл бы.

— Заткнись, Хосе, я не хочу вообще ни о чём разговаривать. Коли уж увязался, то иди спокойно.

— Слушай, ты не знаешь, у мадам будут свободные девицы?

Сильвия пожала плечами.

— Если у тебя и вправду есть несколько монет, то найдётся и подружка на ночь. А если нет, то лучше туда не ходи. Ведь, как мне известно, ты и так задолжал мадам уже кучу денег, а отдавать не собираешься.

— Сильвия, а почему ты так рано возвращаешься, неужели никто не пришёлся тебе по вкусу? Или, может быть, ты уже так богата, что тебе и деньги не нужны? — на всю улицу закричал Хосе.

— Если ты не заткнёшься, — крикнула Сильвия, — я двину тебя так, что ты надолго меня запомнишь, — она резко остановилась и, сжав кулаки, сверкая глазами, посмотрела в пьяное лицо Хосе.

Матрос покачнулся, и на его губах появилась улыбка.

— Ладно, не беспокойся, не хочешь, не отвечай. Идти уже недалеко, так что потерпи меня.

— Да я не намерена тебя терпеть, урод, ублюдок пьяный! Как вы мне все осточертели со своими предложениями, приставаниями, со своими грязными деньжатами!

— Да брось, красотка, ведь деньги не бывают грязными. Деньги это деньги, за них можно купить всё. Разве ты приехала сюда не ради денег? Жила бы сейчас в своём селении, пасла коз или коров, была бы по уши в навозе. А так хоть видишь какую-то жизнь, — принялся рассуждать Хосе.

— А ты-то хоть что видел? — задала ему вопрос девушка.

— Я? — Хосе задумался, затем глянул в небо, будто бы там скрывался ответ на его вопрос. — Я много чего видел и побывал чёрт знает где. Был в Африке и в Австралии, был в Англии и Индии. И видел всяких женщин и деньги держал в руках такие, какие тебе и не снились.

— Ну и где же твои денежки, Хосе? — немного надменно, и в то же время злорадно спросила Сильвия.

— Денежки… они, понимаешь, красотка, как песок сквозь пальцы, текут — и их нет.

— Вот и я говорю, что деньги у тебя, Хосе, никогда не задерживаются, и никогда ты не станешь богатым.

— Я не стану? — Хосе взъерепенился, и его глаза налились кровью.

Он ударил себя кулаком в грудь.

— Да я… да я, если хочешь знать, скоро буду капитаном. Правда, не на большом корабле, на маленьком, на паруснике, но всё равно буду.

— Да никогда, Хосе, ты не станешь капитаном, никогда! И всё, что ты заработаешь, наверняка пропьёшь, оставишь у какого-нибудь сеньора Хименоса или в каком-нибудь заведении. Просадишь всё, спустишь, даже башмаки свои пропьёшь. Ведь самое главное для тебя в жизни — ром, драки да бабы.

— Это точно, бабы. Я люблю баб. Послушай, красотка, а может, уедем куда-нибудь вместе?

— Я уже с одним таким уехала, правда, теперь не знаю где он. Может быть, рыбы и кости его сожрали.

— А что с ним случилось? — поинтересовался матрос. — Кем он был?

— Да, торговец, коммерсант, мать его… — выругалась Сильвия и стала раскуривать сигарету. — Приехал к нам в селение, торговал всякими безделушками, заприметил меня и соблазнил. Давай, говорит, красавица, уедем в Америку, там я на тебе женюсь, будем жить счастливо и богато. Я, дура, поверила. Хотя, что мне оставалось делать, ведь нас в семье было девять, а я была за старшую. А отец, царствие ему небесное, так он ром больше всего в жизни любил, а нас всех просто убить готов был. Вечно напьётся и орёт: «Чтоб вы все провалились! Чтоб вас чума забрала!» Вот я и решила убежать с этим торговцем.

— Ну и что дальше?

— Дальше… ясно что, в общем, ладно. Хочешь идти со мной, так иди, а не хочешь, так ступай назад. Мне здесь полквартала, и я дома.

— Дома? — выкрикнул Хосе. — Да разве это дом, это же бордель.

— Не твоё дело, — огрызнулась девушка и, бросив окурок, почти побежала к гостинице мадам Клотильды.

— Эй! Эй, подожди! — загрохотал тяжёлыми башмаками по мостовой Хосе. — Сильвия, я с тобой. Ты, в случае чего, замолви за меня словечко.

— Так ты же говорил, что у тебя есть деньги, а без денег с тобой никто не пойдёт, запомни Хосе. Сейчас девушки не те, что раньше, они уже научены. Да и мадам Клотильда стала строга, с неё-то сеньор Хименос тоже требует денежки регулярно.

— Ух, и кровопийца этот Хименос! Дьявол его дери! — пробурчал Хосе.

— Ты потише, здесь кругом уши, расскажут сеньору Хименосу — не сносить тебе головы.

Хосе испуганно огляделся по сторонам. Но улица была темна, прохожих не было видно, ни впереди, ни сзади, и Хосе успокоился.

— Да плевать я хотел на этого твоего сеньора Хименоса! Краб его дери! Мне-то он, что за начальник, сяду через неделю на пароход — и прощай, Мексика! А через три недели выйду в какой-нибудь Австралии или Индии и думать не стану ни о сеньоре Хименосе, ни о твоей мадам Клотильде, Правда, тебя, Сильвия, буду вспоминать, девушка ты красивая, да и настроение у тебя не игривое.

— Да, настроение у меня дрянь, хоть суй голову в петлю. Так всё осточертело!

— И что же тебе осточертело, что же тебе надоело?

— Да с вами возиться, ноги задирать в этом чёртовом клубе… Пить надоело, жить надоело. Мучишься, крутишься, а впереди никакого просвета. Ехала, думала, здесь буду счастлива, а здесь хуже, чем в Испании.

— Ну ладно, ладно, всё как-нибудь устроится, не нервничай, — принялся бурчать пьяный матрос. — Я тебя люблю, ты мне нравишься… Я бы сейчас с удовольствием пошёл с тобой, да ты же не хочешь.

— Не хочу, Хосе, поверь, не хочу. Даже если бы у тебя были полные карманы денег, настроение у меня сегодня не то. Хочется голову сунуть в петлю.

— Слушай, Сильвия, правду говорят, что у вас там, в гостинице, один сегодня зарезался.

— Да, было дело. Ночью зарезался, утром нашли. Кровищи была полная комната, еле пол отмыли.

— А с чего он, не знаешь? — поинтересовался матрос, вытаскивая из кармана большой нож.

— Не знаю. Может, что-то в жизни не сложилось, а может, просто всё надоело, и он решил плюнуть на всё. Резанул бритвой себе по горлу — и концы.

— О, господи, — истово перекрестился Хосе, — упаси Бог от такой смерти, ведь это же грех, собственными руками лишить себя жизни. Господь ему не простит, — и Хосе вновь истово перекрестился.

Сильвия тоже быстро осенило себя крестным знаменем, и пробормотала молитву.

— Лучше уж пусть всадят в пьяной драке нож в сердце, чем самому лишать себя жизни, правда, Сильвия?

— Не знаю, Хосе, и так плохо, и эдак плохо, и выбора нет. Жизнь — ужасная штука. Пока молод, пока ещё ребёнок, думаешь, впереди тебя, что-то ждёт, какое-то счастье. А потом оказывается, что барахтаешься в этой жизни, как свинья в грязи, а впереди уже никакого просвета, только одна грязь и потёмки.

— Ладно, Сильвия, хватит тебе, ты ещё молода, хороша собой. И если бы ты только захотела, думаю, нашлось бы с полдюжины богатых кавалеров.

— Да не хочу я так, Хосе, хочется любви, хочется счастья.

— Размечталась, — пробурчал матрос. — А мне вот сейчас хочется женщину, хочется, чтобы под боком лежала тёплая женщина и чтобы она ни о чём меня не спрашивала, не задавала никаких вопросов.

— Если, Хосе, у тебя есть деньги, женщина у тебя будет, так что не беспокойся.

Наконец Сильвия и Хосе добрались до места.

Сильвия постучала в дверь, и она тут же открылась. Мадам Клотильда и ещё три девушки встретили Сильвию и Хосе.

— А ты почему одна? — оглядев Сильвию с ног до головы, спросила мадам Клотильда.

— А, к дьяволу их всех, надоели! — махнула рукой Сильвия. — Зато я привела вам клиента.

Пьяный матрос, увидев девушек, осклабился.

— О-о, красавицы, как я рад!

Он двинулся к ним. Девушки завизжали и отскочили в стороны.

Мадам Клотильда загородила дорогу матросу и щёлкнула пальцами.

— Ты деньги принёс, Хосе? — она смотрела на гостя так строго, что Хосе, невзирая на то, что был довольно пьян, смутился.

— Деньги? Да, конечно.

Он покопался в своих глубоких штанах и подбросил на ладони несколько тускло блеснувших монет.

— Держи! — он подал их мадам Клотильде.

Та хищно схватила деньги.

— Но только, чтобы на этот раз без шума и драки, иначе твоя нога больше сюда не ступит, Хосе, понял?

— Конечно, мадам, — принялся раскланиваться пьяный матрос.

— Но кроме этого, ты мне ещё должен.

— Но мадам, сеньора… я же, честный человек. Хосе здесь знают все, он никого не обманул.

— Ладно, ступай.

Одна из девиц подхватила матроса под руку, и они стали подниматься по скрипучей лестнице.

Сильвия несколько мгновений стояла внизу.

— Что случилось? — обратилась к ней хозяйка гостиницы-борделя.

— Да ничего не случилось, Клотильда, просто на душе как-то погано.

— Тогда, дорогуша, надо выпить, больше тебе ничего не поможет.

— Да и это, навряд ли.

— Нет-нет, это поможет, знаю по себе. Наутро проснёшься со свежей головой. Ну ладно, пойдём, — она взяла Сильвию под локоть и повела за собой.

Сильвия покорно следовала за хозяйкой борделя. Она даже не сопротивлялась.

У хозяйки борделя было две довольно приличных комнаты, заставленных довольно сносной мебелью.

Она усадила Сильвию на низкий диван, покрытый потёртым ковром, вытащила из шкафа высокую бутыль тёмного рома, наполнила до половины два стакана и подала один Сильвии.

— Ну, рассказывай, что случилось.

— Да ничего не случилось, — сделав первый глоток, сказала Сильвия, — просто как-то стало не по себе. И мысли всякие полезли в голову…

— Да гони ты их прочь, красотка, пей до дна, я ещё налью.

— Не поможет, Клотильда.

— Знаю, что не поможет, но больше ничего предложить не могу.

Женщины допили ром и закурили.

— Слушай, а этот красавчик у нас остановился?

— Кого ты имеешь в виду?

— Ну, этот парень, что приехал с сестрой на пароходе, утром…

— С этой сумасшедшей девчонкой, которая стала требовать отдельную комнату?

— Что? Она требовала отдельную комнату? — захохотала Сильвия.

— Ну да, знаешь, подбежала ко мне, голову задрала, глаза злые, губы дрожат и кричит: «Я не могу жить в одной комнате!» Представляешь, какая фифа, с братом не может жить в одной комнате!

— Бывает и такое, — ухмыльнулась Сильвия.

— Её, наверное, баловали родители в детстве. А парень ничего, Сильвия.

— А ты разве не знаешь, Клотильда, что этот парень отделал сегодня Балтазара?

— Балтазара? — удивлённо воскликнула хозяйка борделя. — Да он же здоровенный, как бык и, наверное, на голову выше этого Хуана Гонсало.

— Ну да, я и сама удивилась. Он же вступился за свою сестру, я уж думала, Балтазар убьёт его и покалечит. А видишь, как всё получилось, он так его отделал, что даже Хименос отнёсся к нему с уважением.

— Вот этого я не знала, — мадам Клотильда вновь наполнила стаканы. — Он что, тебе понравился? — заглянув в глаза Сильвии, осведомилась Клотильда.

— Ничего парень, смелый и благородный.

— Эх, Сильвия, опять ты размечталась, опять тебе нужен красивый, смелый да благородный. А если бы он ещё был богатым, так ты бы уже, наверное, лежала в его постели.

— Нет, он не такой, Клотильда, по его глазам видно, что он совсем не такой.

— Все они одинаковые, Сильвия, все мужики одинаковая дрянь. Кто-то чуть лучше, кто-то чуть хуже, но все они мерзавцы.

— Да, может быть, ты и права, а может быть, нам с тобой, Клотильда, никогда не попадались хорошие мужчины. Наверное, такие всё же существуют, только не в наших краях.

— А где же они тогда, если не здесь? В Сан-Диего полно всяких мужчин со всего света — и из Индии, из Англии, из Швеции… откуда их, только нет, я даже и стран таких никогда не слышала. И все они одинаковы — только бы пользоваться женщиной, а потом вышвыривают как ненужную вещь. Ведь и с тобой случилось то же самое.

— Да, — горько покачав головой, ответила Сильвия и допила свой ром до конца.

— И со мной такое случилось, да и со всеми девушками, которые живут здесь. Все они когда-то верили в счастье, во что-то доброе, благородное, чистое, а потом все оказались в борделе. Правда, хорошо, что у них хоть какая-то работа есть.

— Да разве это работа, Клотильда?

— Ну, ты скажешь. Не нравится — иди стирать бельё или на фабрику кур щипать. Сеньор Хименос устроит тебя по знакомству.

— Да пошёл к дьяволу этот Хименос!

— Тише, тише! — приложила палец к губам мадам Клотильда. — Конечно же, он мерзавец высшей пробы, но всё же как-то помогает нам.

— Помогает! — воскликнула Сильвия. — Да он вытрясает из нас деньги. Мы на него работаем, а он богатеет, мы получаем лишь крохи, а все денежки оседают у него. Дом себе купил огромный… экипаж… живёт себе припеваючи, клуб содержит, полиция у него куплена… А ты говоришь, он добрый.

— Да знаю я его как облупленного, — допила свой ром мадам Клотильда, и вновь взялась за бутылку.

Женщины были уже довольно пьяны. Глаза Сильвии зло сверкали.

— Как он бил Балтазара! Ты бы только видела, Клотильда, ты бы только видела! Балтазар пристал к его сестре, а он закрыл её собой и говорит: «Слушай, оставь её в покое, не трогай даму, не трогай сеньориту, а иначе я тебя проучу».

— Так и сказал? — воскликнула мадам Клотильда.

— Ну, да, так и сказал.

— Ну и ну, действительно, смелый и отчаянный. А с виду так себе…

— Да нет, нет, Клотильда, он и с виду что надо, красивый парень, давно я таких не видела.

— Ничего, Сильвия, поживёт полгодика в Сан-Диего, бока ему намнут, повкалывает, как следует и станет таким же, как все. Поначалу, когда приезжают оттуда сюда, — и мадам Клотильда очертила неопределённый круг у себя над головой, показывая подобным движением, что в Сан-Диего приезжают со всего света, — вначале все благородные, все надеются на какое-то счастье, изображают из себя честных… А проводит пару месяцев, и они становятся такими же мерзавцами и сволочами, как все окружающие.

— Нет, Клотильда, этот таким не станет, я тебе точно говорю. Уж я-то мужчин знаю.

— А что, ты хочешь сказать, что я не знаю мужчин? — ухмыльнулась мадам Клотильда. — Да я почти вдвое старше тебя, Сильвия, так что об этих скотах я тебе могу порассказать такого, что тебе и в кошмарном сне не привидится. Я их знаю как облупленных.

— Давай ещё выпьем, — обратилась к хозяйке гостиницы-борделя Сильвия.

— Ещё? — уже пьяно пошатываясь, пробормотала мадам Клотильда. — Можно и ещё выпить. У меня есть одна бутылочка, берегла её для очень хороших клиентов…

— Для таких, как сеньор Хименос, что ли? — хмыкнула Сильвия.

— Хотя бы для таких, как он, ну и что из этого. Он не выпьет, зато выпьем мы с тобой, правда, Сильвия?

Мадам Клотильда вытащила из шкафа высокую бутылку с аляповатой яркой наклейкой и наполнила стаканы.

— А, что её жалеть, сколько той жизни!

За стеной вдруг послышался шум, крик и грохот падающей мебели.

— У, мерзавцы! У, чёртовы ирландцы! — воскликнула мадам Клотильда, вскакивая с дивана. — Я им сейчас покажу!

— Да сиди ты, сами разберутся, — дёрнула за руку хозяйку гостиницы Сильвия.

— Нет-нет, погоди, ненавижу этих рыжих ирландцев! Скоты ненасытные! Мало того, что девушек мучат, так ещё мебель ломают!

Хозяйка быстро вышла за дверь, и уже через несколько мгновений послышался её властный и злой голос:

— Вон отсюда, чума рыжая! — кричала Клотильда.

Матрос что-то бормотал в оправдание. Девушка что-то визжала, затем стала хныкать.

Через четверть часа мадам Клотильда вернулась. Её лицо было румяным, глаза сверкали.

— Всыпала этому дьяволу рыжему, вышвырнула за дверь, — обратилась она к Сильвии, манерно держа дымящуюся сигарету, пьяно покачиваясь из стороны в сторону.

— Ты что, выпила без меня целый стакан?

— Ну да, я была с тобой, я слышала твои крики и была на твоей стороне.

— Ещё бы ты была не на моей стороне, Сильвия… Если этим мерзавцам позволять делать всё, что они желают, то они разнесут весь дом, а девушек покалечат. Животные, а не люди!

— Да, да, — согласно закивала Сильвия, — животные, скоты. А вот этот Хуан Гонсало — замечательный парень.

— Слушай, Сильвия, если он тебе так нравится, иди к нему, разбуди, растолкай, затащи к себе в комнату и говори ему эти слова, шепчи прямо в ухо.

— Не могу, Клотильда, я уже стала не той, какой была раньше. Вообще, наверное, никому уже не смогу сказать, что люблю его.

— А ты кому-то говорила? — хмыкнула мадам Клотильда. — И много было таких?

— Был один, да знаешь, наверное, я ошиблась. Бросил он меня давным-давно, бросил, как порванное платье, хоть и обещал вернуться, обещал жениться… Уехал — и след простыл. А я о нём долго помнила, долго думала, заснуть не могла, вся подушка была мокрая от слёз. Девушки говорили: «Бросит он тебя, Сильвия, бросит!», а я не верила, с кулаками на них бросалась, обзывала стервами. А ведь правда была на их стороне. Бросил он меня, Клотильда, и уехал, забыл.

— Да забудь ты о нём, не вспоминай, — жадно выпив ром, воскликнула мадам Клотильда, — все они одним миром мазаны, все они мерзавцы и думать о них не стоит. А плакать из-за них вообще не надо, не стоят они наших слёз, не стоят… — и мадам Клотильда, обняв за плечи Сильвию, уткнулась ей в плечо.

Сильвия почувствовала на своём плече слёзы пьяной женщины и вслед за мадам Клотильдой тоже расплакалась. Они так и сидели, обливаясь слезами, обнимая друг друга за плечи — мадам Клотильда, хозяйка публичного дома, и Сильвия — танцовщица из клуба сеньора Хименоса.

Они шептали друг другу какие-то слова, гладили друг друга по волосам, и наконец, понемногу успокоились. А затем, успокоившись, допили ром, и Сильвия, распевая бесшабашную песню, направилась в свой номер, где рухнула на постель и мгновенно уснула.

И снился ей почти до самого рассвета Хуан Гонсало.

ГЛАВА 7

Неужели же исчезновение Марианны, сперва взбудораживавшее имение её отца, забылось? Конечно же, нет.

В первые дни и дон Родриго, и донна Мария расспрашивали всех, не видел ли кто открытого ландо, в котором ехали девушка и парень. Но утро, в которое Марианна решила покинуть родительский дом, надёжно укрыло тайну её исчезновения. И никто не мог сказать ни сеньору де Суэро, ни его жене ничего определённого. Отношения мужа и жены и до этого не очень-то благополучные, окончательно зашли в тупик.

Дон Родриго пил, уже не скрываясь от своей жены, а донна Мария смотрела на это, сквозь пальцы. Но дон Суэро был не из тех людей, которых легко сломить, которые легко отказываются от начатого. Он подозревал, что его дочь уехала куда-то далеко, и искал этому подтверждение. Но ничего, что могло навести на след беглянки, под руки не попадалось. Свои дневники, записи Марианна забрала с собой.

И вот однажды, когда уже в который раз дон Суэро обыскивал комнату своей дочери-беглянки, на глаза ему попалась стопка газет. Возможно, дон Родриго не стал бы её перебирать, если бы не одно обстоятельство.

На верхней газете он сразу же заметил пустое место от вырезанной статьи. Сам он никогда не занимался вырезками, да и никогда не собирал старых газет, делая из них подшивки.

Дон Родриго взял всю стопку и разложил на полу. Из каждой газеты было вырезано по одной или две статьи. Дон Родриго смотрел на зияющие пустоты и силился понять, зачем понадобились его дочери газетные заметки.

«Что-то я не могу припомнить, — силился вспомнить дон Родриго, — чтобы моя дочь читала газеты. Никогда она не расспрашивала меня о том, что пишут. Да и я сам не так-то внимательно изучал прессу. Что же было в этих статьях?»

И вновь шелестела газетная бумага, вновь перекладывались номера. Пока никакой стройной системы в действиях своей дочери дон Родриго найти не мог.

«Что она искала? Что она искала?» — задавался бесплодным вопросом хозяин имения.

Наконец, что-то стало проясняться. Дон Родриго выяснил, все статьи были вырезаны со страницы, посвящённой заграничным делам или делам колоний.

«Если бы я только мог знать, о чём написано в этих статьях? — сетовал сеньор де Суэро, собирая разложенные на полу газеты. — Это могло бы навести меня на след моей дочери. Но прочесть несуществующее, увы, невозможно».

И тут дона Родриго осенило: не один же он выписывает газеты, где-то можно отыскать вторые экземпляры, и, сравнив их с теми, что найдены в спальне, узнать, какие вырезки составили коллекцию его дочери.

Дон Родриго спрятал стопку газет и вышел на галерею.

«Говорить жене или нет? — задумался он. — Наверное, не стоит её волновать раньше времени. Вот когда что-нибудь определённое выясню, тогда и скажу».

Помещик спустился в гостиную. Донна Мария сидела у окна, и, не отрываясь, смотрела вдаль, словно ожидая, что рано или поздно на дороге появится чёрная точка экипажа, и Марианна вернётся домой.

— Ну что? — не отрывая взгляда от ленты дороги, спросила донна Мария.

— Ничего, — пожал плечами дон Родриго.

— Я так и знала.

— И я знал, дорогая, но надежды, они всегда остаются с человеком.

— Где же сейчас наша дочь? — со слезами в голосе произнесла женщина.

Сеньор де Суэро обнял жену за плечи и тоже посмотрел на жёлтую ленту дороги.

— Когда-нибудь она обязательно вернётся к нам.

— Не знаю, — пробормотала донна Мария.

— Или хотя бы даст знать о себе.

— Вот это уже ближе к правде. Но почему она столько времени молчит? Может с ней что-то случилось? — сеньора де Суэро заглянула в глаза своему мужу. — Что ты молчишь? Мне кажется, ты о чём-то догадываешься, что-то знаешь.

— Да нет, дорогая, я не знаю ровным счётом ничего.

— Я боюсь, — прошептала женщина.

— Чего?

— С ней же этот ужасный убийца Ортего, это всё его козни. Он не смог убить тебя и решил отомстить через дочь.

— Да нет, — глубоко вздохнул дон Родриго, — по-моему, Хуан Гонсало честный человек.

И тут хозяин имения задумался, стоит ли жене говорить о том, что не Хуан Гонсало, а сама Марианна была инициатором побега.

— Нам нужно было выдать её замуж как можно раньше, — женщина схватила за руку своего мужа, — это всё ты виноват.

— Давай не будем упрекать друг друга, иначе тогда станет и вовсе невыносимо.

— Да, ты не хочешь слушать упрёки, но это ты виноват в том, что наша дочь выросла такой.

— Ровно настолько, насколько и ты.

Рука донны Марии до боли сжала запястье дона Суэро.

— Ты должен что-то сделать, не могли же они сквозь землю провалиться? Мы должны их отыскать.

— Этим я и занимаюсь.

— Не вижу. Ты пьянствуешь.

— Неужели я и сейчас пьян?

— Я удивлена, но ты, в самом деле, трезв.

— Так вот, дорогая, не задавай лишних вопросов. Я должен ехать.

— Я поеду с тобой.

— Не надо.

— Ну не могу же я остаться дома и ждать.

— Зачем ждать? Займись делами, пригласи подруг.

— Теперь я могу только ждать. И постарайся приехать трезвым.

Дон Родриго покинул гостиную и вскоре уже со старательно завёрнутой в полотно пачкой газет, скакал на почту.

Начальник почты, сеньор Мочадо, славился в округе большой пунктуальностью и чрезвычайной аккуратностью. Он выписывал, чуть ли не все испанские газеты и делал подшивки из них.

Теперь дону Родриго предстояло решить, стоит ли посвящать дона Мочадо в свою тайну или же просто попросить просмотреть газеты.

«Ну и что из того, если я ему ничего не расскажу, — наконец-то пришёл к выводу сеньор де Суэро. — Он прекрасно понимает, все мои мысли могут быть заняты только судьбой дочери».

Сеньор Мочадо оказался на месте. Казалось, он родился и вырос за письменным столом вычурной работы в окружении всяческих канцелярских мелочей, пресс-папье, письменных приборов, держателей бумаг, папок. На переносице пожилого мужчины поблёскивала тонкая оправа очков, бородка-эспаньолка светилась сединой.

Сеньор Мочадо ничуть не удивился появлению дона Родриго. Он сухо поприветствовал вошедшего и молча ожидал, что же тот ему скажет.

— Сеньор Мочадо, — замялся помещик, — вы, конечно же, наслышаны о моём несчастье.

Сеньор Мочадо всегда отвечал коротко:

— Да.

— И не отказались бы вы помочь мне?

— Смотря в чём, сеньор де Суэро.

— Только, пожалуйста, сеньор Мочадо, если моя жена будет вас расспрашивать, не вспоминайте о моём визите, не говорите, что мне понадобилось.

— Хорошо, сеньор де Суэро.

— Вот, посмотрите, что я обнаружил в комнате моей дочери, — и дон Родриго стал раскладывать на письменном столе газеты одна за другой.

— Кто делал вырезки? — тут же спросил начальник почты.

Было видно, что такое варварство, как разрезание газет ножницами, является для него одним из смертных грехов.

— Мне нужно узнать, сеньор Мочадо, что было в вырезанных статьях, о чём там писалось.

Начальник почты сразу же сел на своего конька. Ему всегда льстило, когда к нему обращались за помощью, просили подшивки старых газет. Наверное, он и жил ради того, чтобы собирать прошлогодние новости, связывать их шнурками и класть пылиться на полку.

— Одну минуту, сеньор де Суэро, — начальник почты взял стремянку и вскарабкался на самый её верх. — Называйте газеты и годы, а я буду подавать вам папки.

— Да тут газеты за два последних года, — и сеньор де Суэро перечислил издания.

Сеньор Мачадо передал шесть увесистых папок в руки помещику.

Тот, сгибаясь под тяжестью подшивок, добрался до стола и стал искать нужные номера. Сеньор Мочадо, как мог, помогал ему.

Вскоре выяснилось, что почти все вырезки касались Мексики и других мексиканских колоний. В некоторых рассказывалось о жизни в Соединённых Штатах Америки, в той её части, где они граничат с Мексикой. Самой свежей вырезкой оказалось сообщение о бесплатной раздаче земли правительством Мексики, о гонках.

Сеньор де Суэро тихо прочитал:

— В гонках могут участвовать и фургоны, и повозки, и верховые лошади. Верховые лошади… — повторил дон Родриго, — теперь я понимаю, куда направилась моя дочь, теперь-то я знаю, где её искать.

Сеньор Мочадо, обрадованный тем, что хоть чем-то помог помещику, напоил его кофе, угостил рюмочкой рома, и сеньор де Суэро, забыв на почте ненужные теперь ему газеты, сразу же отправился в порт, в Эль-Ферроль.

«И как это я сразу не догадался! Если её нигде нельзя было найти, значит, она уплыла морем. Это же так просто! Бедная девочка, — принялся тут же сокрушаться дон Родриго, — она так много не понимала в жизни, столько не умела! Это же надо догадаться — прихватить с собой дюжину серебряных ложек! Не так уж много будет от них проку. Одна надежда, деньги от продажи серебра скоро кончатся, и она обратится за помощью ко мне. Ясное дело, нехорошо радоваться неудаче собственной дочери, но что поделаешь».

И сеньор де Суэро принялся подсчитывать, насколько может хватить Марианне денег от продажи серебра. Получалось, если жить скромно, на них можно продержаться год или два.

«Но это здесь, — тут же, спохватился сеньор де Суэро, — а там кто знает, какие цены, какой спрос на серебро. Но я прекрасно знаю Марианну: первое, что она сделала, когда в её руках оказались деньги — это купила верховую лошадь. Значит, сумму смело можно уменьшить на треть».

Занятый подобными мыслями, дон Родриго прибыл в Эль-Ферроль. И тут же, у самого здания управления портом, он увидел открытое ландо.

«Это, то самое ландо, — узнал дон Родриго, — как всё просто, как быстро! И почему я сразу не догадался, что они направляются в порт? Возможно, мы и успели бы до отплытия парохода».

Помещик тронул кучера за плечо. Тот тут же проснулся.

— Куда ехать, сеньор?

Дон Ронриго решил не сразу заводить разговор. Он сел в экипаж и приказал:

— В ближайшую таверну.

Кучер недоумённо пожал плечами.

— Ближайшая таверна? Да вот она, сеньор, — и указал рукой на вывеску.

— Тогда в лучшую таверну.

— Она и есть лучшая, сеньор.

— Хорошо, — наконец-то решил признаться во всём помещик, — мне не нужно никуда ехать, мне нужно кое-что от тебя узнать.

Кучер подозрительно посмотрел на пассажира.

— Я вожу многих людей и мало кого из них помню.

— Тех, кто мне нужен, ты должен был запомнить, — сеньор де Суэро протянул кучеру деньги.

Тот спрятал купюру в карман и повеселел.

— Я многих помню, сеньор, и надеюсь, смогу помочь вам.

— Пошли.

Сеньор де Суэро подождал, пока кучер привяжет лошадей, и они вместе вошли в таверну.

На столе появились графины с ромом, закуски.

После пары рюмок кучер повеселел настолько, что уже всякая подозрительность исчезла с его лица.

— Как тебя зовут? — поинтересовался помещик.

— Педро, сеньор.

— Так вот, Педро, мне нужно знать, вернее, я уже знаю, ты должен только подтвердить, приходилось ли тебе одним туманным утром везти девушку и парня.

Весёлости у кучера немного поубавилось. Он понял, кто сидит перед ним.

— Не бойся, Педро, я не собираюсь упрекать тебя.

— Точно, сеньор?

Дон Родриго налил ещё рома и предложил выпить.

— За то, чтобы ты сказал мне всю правду.

Педро залпом выпил рюмку.

— Правда, в том, синьор, что мне заплатили, неплохо заплатили. Я не знал, что ваша дочь собирается удрать. Мне какая разница… Сеньорита распорядилась, чтобы я прибыл на рассвете, я и приехал.

— Она сразу же предупредила тебя, Педро, что будет не одна?

Немного запьяневший извозчик подмигнул помещику.

— Какая же девушка рискнёт отправиться в дальнюю дорогу одна? Она сказала, что будет со слугой.

— Значит так, — задумался дон Родриго, — у неё было всё оговорено заранее.

— Вряд ли, — вздохнул Педро, — она сказала, что возможно и не поедет, но деньги заплатила мне вперёд. Если бы я только знал, что готовится побег, я сказал бы об этом вам, сеньор.

— По дороге к Эль-Ферролю что-нибудь происходило?

— Да, они остановились, не доезжая до города, и ваша дочь распорядилась, чтобы парень надел ливрею слуги. Меня ещё удивило то, как они разговаривали.

А что было странного в их разговоре, Педро?

— Да вот, что знатные девушки не разговаривают так со своими слугами. Они, скорее, показались мне… — Педро умолк.

— Кем, любовниками? — выдавил из себя через силу дон Родриго.

— Нет, этого я, не сказал бы, — испуганно замахал руками Педро, — они, скорее, выглядели друзьями.

— Ты сам, Педро, видел, как они уплыли на пароходе?

— Нет, сеньор, отправления я не дождался. Но то, что они с багажом входили на борт, это точно.

На всякий случай, чтобы удостовериться, дон Родриго вынул из-за пазухи фотопортрет своей дочери.

— Это она?

Педро долго крутил фотографию в руках.

— Да, сеньор, это она, я помню точно.

Поняв, что большего добиться от Педро невозможно, дон Родриго оставил его допивать ром в таверне, а сам отправился к зданию порта. Там он узнал, когда возвращается из Сан-Диего пароход «Мадрид». До его прибытия оставалось несколько дней.

«Нужно будет расспросить кого-нибудь из команды. Дорога до Мексики далёкая, их непременно заметили бы, запомнили бы».

И вновь встала проблема:

«Стоит ли рассказывать об узнанном донне Марии? Если я скажу ей, то она, не откладывая, начнёт собираться в Мексику, чтобы отыскать там нашу дочь. А это будет неправильным, — решил дон Родриго. — Девочка должна понять сама, что ей нужно возвращаться домой. Пусть она напишет письмо, и тогда мы с радостью встретим её, всё простим».

Обратная дорога не показалась дону Родриго такой долгой как та, которой он ехал в Эль-Ферроль. Теперь у него была цель, пусть и недолгая, всего лишь на пару дней, но благодаря этой цели он мог жить осмысленно.

Сеньор де Суэро сдержал данное себе обещание. Он и словом не обмолвился со своей женой о том, что знает, где находится Марианна.

«Когда мне станет известно абсолютно точно, я расскажу ей», — пообещал себе дон Родриго.

Два дня растянулись для него в вечность.

Утро, когда он покидал имение, было таким же туманным, как и утро, когда исчезла Марианна с Хуаном Гонсало. Сеньор де Суэро ехал верхом, сжимая в зубах толстую, незажжённую сигару.

«Ну вот, ещё на один шаг я стал ближе к выяснению истины. Да, не стоило нам с женой укорять Марианну, пусть бы жила, как ей нравится. Вот что теперь из этого получилось. Да и я позволял дону Диего слишком много и за это чуть не поплатился жизнью», — усмехнулся сеньор де Суэро.

Когда он въехал в Эль-Ферроль, туман уже рассеялся. У причала было многолюдно. Многие приехали издалека, чтобы встретить родственников или друзей. Вся набережная оказалась запруженной экипажами. Стояло тут и ландо Педро.

Дон Родриго не узнавал никого из стоявших на причале. Прибытие парохода ожидали не ранее, чем через четыре часа и от нечего делать сеньор де Суэро подошёл к извозчику.

— Здравствуй, Педро.

— Добрый день, сеньор. Вы пришли встречать пароход, хотите узнать что-нибудь от команды?

— Да.

— Зря вы тогда оставили меня одного, — улыбнулся извозчик.

— В чем дело, Педро?

— Слишком много рома для одного. Я напился, сеньор, и не заработал в тот день ни одной монеты.

— Что ж, — усмехнулся дон Родриго, — придётся мне компенсировать тебе убытки.

— Что вы, сеньор, я говорю не для этого, — сказав Педро, пряча за пазуху банкноту.

Никто никуда не собирался ехать, и до прибытия парохода Педро нечего было делать.

Он спустился с козел и стал рядом с сеньором де Суэро.

— Да, не повезло вам, сеньор.

— Что ж тут хорошего, Педро.

— Но, может быть, вашей дочери повезёт в Мексике?

— Я хотел бы, Педро, чтобы она скорее вернулась домой.

— Вот мой брат тоже уехал в Мексику.

— И как он? — рассеянно спросил дон Родриго.

— Сперва, ему страшно не везло. Он работал на шахте, но денег не хватало даже на то, чтобы скопить на обратный билет.

— А потом?

— Потом шахту закрыли, и он оказался без ничего — без земли, без денег, без работы, — Педро вздохнул.

— Да, не повезло твоему брату.

— В том-то и дело, что потом ему повезло. Новые земли — это место, где можно брать счастье голыми руками, сеньор.

— Я не понимаю тебя, Педро.

— Послушайте, что случилось с моим братом. Вот он голодный, без денег, шёл по пустынной дороге, и тут ему на плечи опустился рой пчёл. Он снял свою последнюю рубашку, завернул в неё пчёл и с этого всё началось. Теперь он один из главных производителей мёда на западе Мексики. Может, он и не богаче вас, сеньор, но живётся ему отлично.

— Что же ты не поедешь в Мексику, Педро?

— А я привык здесь. К тому же вот это, — Педро указал рукой на ландо, — даёт неплохие деньги. Я купил экипаж за те средства, которые прислал мне брат. Должен же быть у него на родине кто-то, к кому он может вернуться, если внезапно дела расстроятся.

— Не знаешь, Педро, это правда, что в Мексике бесплатно раздают землю?

— Не знаю, — засмеялся кучер, — мне о таком слышать не доводилось, но то, что земля там значительно дешевле, чем здесь и лучше — это точно.

Дону Родриго казалось невероятным, что бедняк, не имевший за душой ни монеты, смог разбогатеть за фантастически короткий срок. Было в этом что-то сказочное: пустынная дорога, одинокий спутник и рой пчёл, словно посланный ему Богом.

— Смелые и решительные всегда выбиваются в люди. Кому не повезло в Мексике, тот уезжает в Соединённые Штаты или подаётся на юг. Но только упаси Бог попасть в наши колонии. Ничего хуже испанских чиновников в мире не бывает.

Толпа на причале зашумела. Кто-то сумел разглядеть в подзорную трубу, прихваченную с собой из дому, чёрную точку парохода на горизонте.

— Это он, это «Мадрид»! Он возвращается из Сан-Диего. Ещё несколько часов, и он пришвартуется!

Дон Родриго твердо решил не пить до прихода парохода.

Сеньор де Суэро стоял и смотрел, как радуются встрече люди. Многие из них не видели друг друга по нескольку лет. На глазах мужчин блестели слёзы, женщины плакали не стесняясь. Все обнимались, целовались. И вскоре на набережной не осталось ни одного экипажа.

И вот тогда дон Родриго поднялся на борт парохода. Его никто не останавливал, не спрашивал, зачем он пришёл сюда.

За столиком, возле эстрады, сидело несколько стюардов в белоснежных костюмах. Парни немного подозрительно посмотрели на сеньора де Суэро. Им явно было неприятно, что их разговору помешали.

— На этом пароходе моя дочь уплыла в Мексику, — пояснил дон Родриго.

— Может быть, сеньор, — пожал плечами один из стюардов.

— Я хотел бы узнать, как прошло плавание?

— Как обычно.

— Может, кто-нибудь, из вас видел её, она плыла вместе со слугой?

Стюарды переглянулись.

— На нашем пароходе сто пятьдесят пассажиров, всех не упомнишь.

— Её слуга ещё немного прихрамывал…

— А, — улыбнулся стюард, — я как раз обслуживал каюту вашей дочери.

— Её зовут сеньорита де Суэро, а слугу — Хуан Гонсало.

— Это точно они.

— Так, как прошло плавание?

— Сеньорита, как и все, скучала. Не шутка, почти неделя посреди воды, когда не видно берега, сеньор.

— Вам не показалось, что она вела себя немного странно?

— Да нет, вот слуга её… — стюард пожал плечами.

— В чём дело?

— Он, сеньор, казалось, недостаточно… — стюард замялся, подбирая нужное слово, — недостаточно уважает сеньориту.

— Она у меня современная девушка, — не без гордости заметил сеньор де Суэро.

— Ну, вот и всё, сеньор, что я могу вам сказать.

Дон Родриго уже дал чаевые и собирался уходить, как спохватился:

— Не знаете, она не просила передать что-нибудь назад, в Испанию?

— Не знаю, сейчас выясню. Сеньорита как-то спрашивала меня, можно ли обратиться к капитану с подобной просьбой.

Сеньор де Суэро остался ждать, а стюард отправился на поиски капитана. Вскоре он вернулся и развёл руками.

— Сеньор, от помощника я узнал, что капитан получил письмо от вашей дочери с просьбой доставить его к вам в имение. Но поскольку он не знал, что вы придёте встречать «Мадрид», то совсем недавно отправился в дорогу.

— Так он едет ко мне?

— Да, сеньор.

Дон Родриго, больше не расспрашивая ни о чём, бросился вниз по сходням. Стюард проводил его недоумённым взглядом.

А дон Родриго уже сидел в седле. Он скакал так быстро, как давно уже не ездил.

— Лишь бы успеть, — приговаривал дон Родриго, — лишь бы перехватить его. Если письмо попадёт в руки моей жене, это будет катастрофа. Ну, скорей же, скорей! — кричал сеньор де Суэро и пришпоривал коня.

Пыль стлалась под копытами коня, пейзажи стремительно проносились мимо, сменяя один другой. Лес, холмы, скалистые горы, побережье океана…

И тут сеньор де Суэро радостно воскликнул. Впереди показался экипаж, а в нём восседал человек в белом мундире.

— Всё, я настиг его, настиг!

На какое-то время дон Родриго потерял двуколку из виду, та скрылась за грядой холмов. А затем, выехав за перевал, дон Родриго с облегчением вздохнул: экипаж только-только достиг ручья, за которым простирались его владения.

Не доехав до двуколки и сотни шагов, дон Родриго закричал:

— Остановитесь, сеньор, я дон Родриго, вы везёте письмо мне!

Капитан привстал, посмотрел на настигавшего его всадника и остановил лошадей.

Дон Родриго, запыхавшись, спрыгнул на землю и протянул руку.

— Где письмо?

— Вы так взволнованы, сеньор.

— Да, ведь она моя дочь.

Капитан вынул плотный белый конверт, на котором рукой Марианны было написано: «Родриго де Суэро, моему отцу, лично в руки».

Ещё не распечатывая конверт, дон Родриго спросил:

— Она не просила чего-нибудь передать на словах?

— Нет. Рад был исполнить просьбу вашей дочери.

— Спасибо вам, капитан.

Дон Родриго, сгорая от любопытства, поспешил покинуть капитана, даже не пригласив его отобедать в имении.

«Он так взволнован, — подумал капитан «Мадрида», провожая взглядом всадника, — значит точно, мне не показалось, его дочь убежала из дому».

Сеньор де Суэро, доскакав до рощи, спешился, наскоро привязал коня, сел на траву и стал распечатывать конверт. Руки дрожали и не слушались. Он криво оторвал край и вытащил сложенный вдвое лист бумаги.

Письмо было коротким, словно писали его второпях.

«И она не могла написать мне больше? — хотел было уже возмутиться дон Родриго, но спохватился. — Марианна написала мне, а не жене, значит, любит меня больше».

Сеньор де Суэро принялся читать.

«Здравствуй, дорогой отец. Прошу простить меня за мой безумный поступок. Может, когда-нибудь мне придётся вспомнить о нём с улыбкой, а возможно, на что я и надеюсь, этот шаг в другую жизнь принесёт мне счастье. Я решилась уплыть в Мексику не потому, что вы мешали мне жить. Нет, я по-прежнему люблю вас, но я хочу всего в этой жизни добиться сама, чтобы никто потом не мог упрекнуть меня в неуважении к предкам. И ещё, отец, я хочу попросить у тебя прощения за то, что предложила Хуану Гонсало поехать вместе со мной. Пойми, этим я не хотела оскорбить тебя, мне нужен надёжный смелый спутник, способный защитить меня. Хуан Гонсало такой парень. Он честен, и, как я поняла, даже успел полюбить меня. Ну вот, в общем-то, и всё. Я надеюсь в скором времени получить свой участок земли, построить там имение и тогда пригласить вас к себе в гости.

Твоя дочь Марианна. Целую».

Слеза затуманила глаз дону Родриго. Он сложил письмо пополам.

«Бедная девочка, как она ещё наивна! Она и впрямь начиталась этих проклятых газет, которые никогда не пишут правду и теперь, Боже… Где она, даже не написала, где её можно искать. Конечно, можно тут же отправиться в Мексику, в Сан-Диего, и попытаться отыскать её следы. Но это бесполезно, скорее всего, она отправится дальше, на запад — туда, где есть ещё свободные земли. И мы никогда больше не встретимся. Мексика — большая страна и надёжнее будет сидеть здесь, ожидая от неё вестей. А Марии я ничего не скажу».

Дон Родриго спрятал письмо за голенище сапога.

«Если Марианна захочет, она напишет Марии сама».

Приехав домой, сеньор де Суэро первым делом спрятал письмо. Каждый тайник в его огромном доме ему казался ненадёжным, ведь все они уже были заняты бутылками с ромом и с рюмками, а значит, и донна Мария могла догадываться об их существовании.

Дон Родриго успел перепробовать с десяток мест, пока его не осенило: единственная вещь в доме, к которой никто не прикасался, кроме Марианны — это фортепиано в гостиной.

Жена дона Родриго в первые годы после замужества ещё играла на инструменте, но теперь даже не приближалась к нему.

Дон Родриго открыл крышку и вставил конверт между струн.

— Ну вот, тебя здесь никто не найдёт. Как это я раньше не догадался спрятать сюда бутылочку с ромом? — и сеньор де Суэро, вполне довольный собой, позволил себе немного выпить.

Прошло ещё несколько недель, и сеньор де Суэро получил письмо от Марианны.

Та не жаловалась на жизнь, скупо сообщала о том, что вскоре собирается в поездку на запад Мексики для участия в гонках.

И теперь уже дон Родриго знал, что с каждым прибытием парохода «Мадрид» к нему придёт письмо, на котором рукой дочери будет написано: «Родриго де Суэро лично в руки».

Помещик, конечно же, подозревал, что возможно, Марианна пишет и матери. Изредка он заводил осторожные разговоры, из которых, к немалому для себя удовольствию, выносил то, что Мария до сих пор находится в неведении о судьбе Марианны.

И помещик, и его жена абсолютно забросили дела и даже не интересовались, хотя бы ради приличия у управляющего, что происходит в имении.

А тот и сам не находил себе места, не мог думать ни о чём другом, кроме как о судьбе Марианны.

Крестьяне и арендаторы, почувствовав слабину, управляющего, тут же перестали регулярно платить.

И вот настал день, когда сеньор Кортес дал себе обещание навести порядок.

Он вновь собрал своих людей, и они отправились с оружием в Санта-Риберру. Вся зараза непослушания расходилась именно оттуда. И как ни странно, главарём зачинщиков беспорядка оказался старый Сальвадор. Он был свято уверен в том, что люди помещика схватили Хуана Гонсало, убили и тайком закопали труп. А про побег в Мексику придумали, чтобы обелить себя в глазах властей.

Правда, то, что вместе с Хуаном Гонсало исчезла и дочь хозяина Марианна, старый Сальвадор не брал во внимание. Он теперь не только пил в таверне, но и уговаривал своих знакомых не платить аренду.

— Эта земля наша, и дон Родриго не имеет на неё никаких прав, — говорил Сальвадор, глядя на то, как друзья наполняют его рюмку.

Старик выпивал и становился ещё более смелым.

— Помещик грабит вас, а вы молчите. Скоро они сожгут ваши дома, как сожгли дом сеньора Ортего.

Братья Хуана Гонсало, Мануэль и Санчо, кивали головами, потому что были пьяны настолько, что не могли промолвить и слова.

— Видите, до чего помещик довёл людей! — горестно восклицал старый Сальвадор, опрокидывая ещё рюмку. — Они ходят в лохмотьях, не могут работать на своей земле, их поля зарастают, а помещику до этого нет дела. Неужели вы стерпите даже тогда, когда ваших сыновей начнут убивать, как убили Хуана Гонсало, идальго Лунного Света? Он ушёл, чтобы защитить свою честь, защитить свою землю, а вы трусы и лентяи! — гневно восклицал старый Сальвадор, вспоминая, что вместе с Хуаном Гонсало исчезла и его старинная винтовка. — Неужели в ваших домах не найдётся оружия? Неужели у вас не хватит смелости противостоять горстке наглецов, находящихся в услужении помещика?

Конечно же, крестьяне и арендаторы соглашались, но пока никто из них не решался на открытый бунт. Каждый довольствовался пока тем, что не платил своему помещику.

Вот примерно за таким разговором дон Диего и застал местных жителей в одной из таверен Санта-Риберры.

Старый Сальвадор, не видя вошедших, потому что сидел спиной к двери, продолжал разглагольствовать:

— Вы жалкие трусы и не желаете защищать свою честь. Проклятый управляющий делает с вами всё, что угодно.

Мануэль Ортего что-то промычал, пытаясь показать что-то пальцем на стоящего у порога дона Диего.

Но старый Сальвадор вошёл в раж и не унимался:

— Вы должны взять в руки оружие и заставить помещика вернуть ваши земли!

— Кто это здесь такой смелый? — грозно спросил дон Диего, передёргивая затвор винтовки.

Сальвадор тут же умолк, втянул голову в плечи и медленно обернулся. Старик встретился с гневным взглядом управляющего имением.

— Может, ты и в лицо повторишь мне свои обвинения?

— Я… — начал Сальвадор.

Но тут дон Диего подскочил к нему, схватил за шиворот и потащил к выходу.

— Эй, полегче! — заплетающимся языком проговорил Мануэль Ортего.

Санчо тоже не хотел отставать от брата.

— Эй, отпусти его!

— Вы, мерзавцы! — закричал дон Диего. — Кто из вас смеет так обращаться ко мне? Я для вас господин управляющий, а с ним… — он встряхнул за шиворот еле живого от страха старого Сальвадора, — сейчас разберусь. Может, кто-нибудь хочет последовать за ним? — дон Диего обвёл взглядом собравшихся в таверне.

И тут старик, изловчившись, вцепился в ствол винтовки двумя руками и попытался завладеть оружием.

Дон Диего потянул приклад на себя. Завязалась борьба. И не успел никто из людей управляющего подоспеть к нему на помощь, как грохнул выстрел.

Сам того не желая, в пылу борьбы, дон Диего нажал на спусковой крючок.

Старый Сальвадор, разжал пальцы и, схватившись за грудь, рухнул на пол.

— Он убил его! — закричал Мануэль, опрокидывая стол, и бросился на управляющего.

Санчо схватил стул, побежал вслед за братом.

Дон Диего вновь перевёл затвор и навёл ствол на Мануэля.

— Ещё один шаг, и я тебя застрелю.

Мануэль остановился, тяжело дыша. Но Санчо размахнулся и швырнул тяжёлый стул в дона Диего.

Тот пригнулся, пропустив его над головой, и выстрелил, на этот раз в потолок, чтобы запугать собравшихся. Но вот этого ему не стоило делать.

Каждый понимал, что старый Сальвадор и сам в какой-то мере виноват, понимал, дон Диего стрелял не специально. Но этот второй выстрел подлил масла в огонь. Он только подхлестнул пьяных мужчин.

‘Теперь уже крестьян и арендаторов ничто не могло остановить. В мгновение ока дон Диего и его люди оказались отрезанными от выхода.

— Мерзавцы, пропустите нас! — ревел сеньор Кортес, поводя стволом винтовки из стороны в сторону.

И тут же нож, просвистев в воздухе, вонзился в плечо одному из его людей.

Дон Диего выстрелил. Но пока ещё поверх голов.

— Стоять! Ни шагу!

— Да что вы его боитесь, вперёд! — скомандовал Санчо и набросился на дона Диего.

Толпа смешалась. Казалось, никто уже не разбирает, где свои, где чужие. Слышались крики, хруст ломающихся костей, стоны.

— Не давайте ему уйти! — кричал Мануэль, выбираясь из драки.

Дон Диего, расталкивая дерущихся, уже потерял свою винтовку и пробирался к двери.

Санчо схватил его за пояс, но тут же, получил сильный удар ногой в живот и разжал пальцы.

Дон Диего раздавал удары налево и направо. До двери оставалось всё меньше и меньше.

— И дёрнул же чёрт этого старика схватиться за ствол! — шептал сеньор Кортес, нанося ещё один удар.

Крепкий крестьянин, взмахнув руками, рухнул на пол.

На дона Диего навалились сзади, но он сумел вывернуться и, наугад двинув кому-то кулаком в голову, выскочил на улицу.

Сзади послышались крики. Нож, просвистев в воздухе, вонзился в балюстраду крыльца.

Дон Диего мигом вскочил в седло и пришпорил коня.

Часть крестьян осталась связывать пленников, а часть бросилась в погоню.

Но, конечно же, куда простым крестьянским коням догнать породистого скакуна. Но преследователи не теряли его из вида.

Дон Диего мчался ко дворцу, чтобы предупредить сеньора де Суэро о надвигающейся опасности. Толпа вооружённых крестьян двигалась к дому дона Родриго.

Страшно смотрелось в темноте пламя факелов. Людям, идущим на штурм, зловещая пляска языков огня только придавала уверенность в собственных силах и ненависть.

А дон Родриго и донна Мария сидели в это время в гостиной, ни о чём не подозревая.

Сеньор де Суэро с раздражением захлопнул книгу.

— Не нравится мне она, — сказал он, — пойду возьму другую.

Донна Мария пожала плечами.

— Как хочешь.

Дон Родриго подошёл к книжному шкафу и, поставив книгу на место, вытащил другую, за которой пряталась бутылка с ромом и рюмка. Неосторожно повернувшись, помещик задел горлышком край рюмки.

Раздался стеклянный звон.

— Ты снова пьёшь?

— Да, — вздохнул дон Родриго.

— Не смей!

И тут дона де Суэро прорвало.

— Неужели, Мария, ты хочешь, чтобы я пил открыто, не обращая внимания на тебя?

— Нет, — грустно сказала женщина, — лучше пусть всё остаётся в нашем семейном кругу.

— Ну, вот, — дон Родриго осушил рюмку.

— Где же наша Марианна? — прошептала сеньора де Суэро. — Бедная девочка, что с ней сейчас?

Дон Родриго закашлялся.

Женщина подошла к инструменту и приподняла крышку над клавишами.

— Она так любила играть… — донна Мария коснулась клавиш, и тут раздался странный шелестящий звук.

— Что такое? — встревожилась женщина, и собралась было уже заглянуть под крышку инструмента, как дон Родриго остановил её.

— Не надо, я тебе всё расскажу.

— Ты знаешь, где Марианна?

— Да.

— Почему раньше ты не говорил мне об этом? Откуда ты узнал?

— Она написала мне уже несколько писем, — дон Родриго вытащил из фортепиано пачку конвертов, — она в Мексике.

— Боже мой, Боже мой, — запричитала донна Мария, — так далеко! И почему она туда уехала?

— Почитай сама и всё узнаешь, — дон Родриго отдал жене пачку писем, а сам устроился в кресле, в одной руке сжимая бутылку, в другой рюмку.

Донна Мария прямо пожирала взглядом строчку за строчкой, глотая одно письмо за другим. И с каждым следующим её взгляд становился всё более грустным.

Дон Родриго услышал странный шум на улице и подошёл к окну. У подножия холма он увидел огненный ручей факелов.

И тут в гостиную вбежал дон Диего, его лицо было разбито в кровь, воротник рубашки был оторван.

— Скорее, дон Родриго, донна Мария, сюда идут крестьяне! Мы не сможем их остановить, они напали на меня и моих людей в Санта-Риберре.

— Что ты говоришь?

— Скорее! — дон Диего выбежал в холл и вернулся с дорожной сумкой. — Донна Мария, быстрее, бросайте сюда самое ценное, боюсь, они разгромят дом!

Первыми на дно сумки упали письма Марианны. Следом полетели драгоценности. Сверкали бриллианты, тускло светилось золото, пачки денег исчезали в сумке.

А огненная река факелов текла по направлению к дому. Уже занялись стога с сеном.

— Больше некогда ждать! — воскликнул дон Диего, увлекая донну Марию за собой.

Сеньор де Суэро гордо замыкал шествие, держа в руках бутылку и рюмку.

Незамеченные нападавшими, дон Диего и его хозяйка выскочили из дому. Вместе с экипажем и слугами, они укрылись в миндалевой роще, откуда со слезами на глазах смотрели, как крестьяне поджигают хозяйственные постройки и сам дом.

Донна Мария прижалась к своему муж и вздрагивала.

— Не смотри туда! — сказал дон Родриго.

— Я не могу оторвать взгляда!

— Не смотри!

— Я вижу это в последний раз.

В глазах женщины сверкали отблески пожара, и казалось, это пламя бушует в её душе, прорываясь наружу.

Поручив свою жену заботам слуг, дон Родриго подошёл к управляющему.

— Вы, дон Диего, даже не зашли к себе в комнату и не спасли ничего оттуда?

— У меня нет ничего ценного. Все мои деньги на счёте в банке.

— Вы благородны, дон Диего, спасали моё добро, а я даже не вспомнил о вашем имуществе.

— Нет, одну вещь я всё же взял, — и сеньор Кортес извлёк из-за пазухи вставленный в деревянную рамку фотографический портрет Марианны. — Держите, дон Родриго, это тоже ваше.

Сеньор Родриго тяжело вздохнул, принимая портрет из рук своего управляющего.

К утру всё было кончено. На месте дворца, хозяйственных построек дымились развалины. Хозяева ходили по пепелищам, с трудом узнавая в искореженных останках былую роскошь своего дворца.

— Я сделаю всё, чтобы зачинщиков казнили, — пообещал дон Диего своему сеньору.

— Не надо, — на удивление спокойно ответил помещик, — я не хочу больше ни крови, ни несчастий.

— Неужели вы им простите?

— Да, мой дорогой, кому-то первому нужно прекратить вражду, тогда воцарится мир.

Донна Мария стояла в дверном проёме комнаты, бывшей её спальней. Кое-где из-под копоти проступали остатки фресок. Обугленный остов кровати развалился пополам.

Женщина, как безумная, смотрела на это опустошение.

Дон Родриго обнял её за плечи.

— Пойдём отсюда, нам здесь больше нечего делать.

— Что они натворили! — пробормотала донна Мария.

— Бог покарает виновных.

— Это наказание нам, — прошептала женщина.

— За что, дорогая?

— Мы не смогли уберечь нашу дочь, и теперь я отправлюсь на её поиски.

— Мы отправимся вместе, Мария. Денег у нас пока что хватит, мы с тобой не самые бедные люди на этой земле.

— Да, но к чему нам это всё, — вздохнула женщина, — если с нами нет нашей Марианны.

Дон Диего, слышавший этот разговор, подошёл к своим хозяевам.

— Если вы отправляетесь на поиски Марианны, то и я отправляюсь с вами.

— Да, — абсолютно спокойно произнёс дон Родриго, — здесь делать абсолютно нечего. Я продам землю, и мы уедем в Мексику.

— Так она в Мексике? — воскликнул дон Диего.

— Да, я знал об этом, она писала мне.

— Почему же вы до сих пор молчали, сеньор? — дон Диего позволял себе уже говорить с доном Родриго как равный с равным.

Но дон Родриго не ответил своему управляющему.

— Займётесь, дон Диего, продажей всего, что осталось, и чем быстрее вы сможете продать, тем быстрее мы отправимся в Мексику.

— Я готов, сеньор, начать хоть сейчас.

Вот так случилось, что семейство де Суэро вместе с доном Диего отправилось в Мексику на поиски Марианны.

ГЛАВА 8

В жизни зачастую всё оказывается не так просто, как в мечтах. И буквально в первые же дни своего пребывания в Мексике Хуан Гонсало и его подруга Марианна столкнулись со множеством трудностей.

Но мадам Клотильда, и сеньор Хименос написали какую-то странную записку владельцу птицефабрики и тот, хотя на фабрике и не было свободных мест, хотя и стояла у ворот огромная мрачная очередь прибывших со всего мира эмигрантов, для Марианны место нашёл. Правда, девушке не очень хотелось работать, она и не умела ничего делать — но жизнь есть жизнь. Для того, чтобы жить, нужны деньги, а деньги просто так здесь никто никому не давал, их надо было зарабатывать в поте лица.

И Марианне пришлось устроиться на птицефабрику. Работа была ужасной. Грязное, тёмное помещение, запах перьев, птичьей крови, ругань и крик, лязг и шум медленно ползущего конвейера, в кровь изодранные руки, одежда, пропитавшаяся потом…

Ведь выбора у Марианны не было. Мадам Клотильда намёками предложила девушке работать у неё, но Марианна отказалась наотрез. Она сверкнула глазами, и даже топнула ногой.

— Нет, никогда я не стану порочной женщиной и не буду заниматься тем, чем занимаются ваши жилицы.

Мадам Клотильда немного смущённо пожала плечами, но за долгие годы жизни в Сан-Диего она перевидала всяких женщин — из бедных и из богатых семей, религиозных фанатичек и абсолютно равнодушных к религии…

Пожав плечами, она ухмыльнулась.

— Знаешь, красавица, пройдёт немного времени — и ты сама прибежишь ко мне, сама будешь проситься на работу. Потому что это самый лёгкий хлеб. Вот поработаешь на фабрике или ещё где, натрёшь кровавые мозоли, настоишься у конвейера до потери сознания, тогда поймёшь, что к чему в этой жизни.

— Нет! Нет! И не уговаривайте, никогда этого не будет.

— Ну что ж, как знаешь. Думаю, другая на твоём месте обрадовалась бы такому предложению. Ведь я предоставила бы тебе отдельную комнату, хорошую постель, да и деньги ты смогла бы получать неплохие.

— Я и так заработаю себе на жизнь, — гордо вскинув голову, воскликнула строптивая Марианна. — А вас я презираю.

— Ну что ж, твоё право, — мадам Клотильда вновь улыбнулась, ей даже было приятно видеть такое упорство и такую стойкость.

Но она понимала, что это временное явление. Ведь ей приходилось видеть и не таких.

Она подмигнула Хуану Гонсало. А тот даже и не догадался, на что намекала мадам Клотильда. Он подмигнул ей в ответ и широко улыбнулся.

— Ты мне очень нравишься, парень, — воркующим голосом произнесла мадам Клотильда.

Марианна вспылила. Она схватила Хуана Гонсало за руку и потащила в комнату.

— Никогда при мне не разговаривай с этой порочной женщиной! — Марианна топнула ногой и залилась краской.

— Почему это? — недоумённо поинтересовался парень.

Девушка не нашлась с ответом. Она ещё больше зарделась, её глаза засверкали.

— А это потому… потому… — она не знала, что сказать.

— Ладно, успокойся, — Хуан Гонсало надвинул на глаза кепку. — Я пойду, может, найду какую-нибудь работу по душе, ведь нам нужны деньги, в конце концов, мы должны добраться до тех районов, где дают землю. Ведь я приехал сюда только ради неё. А тебе пора идти на фабрику.

— Ненавижу эту фабрику, ненавижу эту работу! Там все грязные и вонючие, мужчины пристают к женщинам, а женщины даже не сопротивляются.

— Но ты хоть сопротивляешься? — с интересом посмотрел на свою подругу Хуан Гонсало.

— А ты как думаешь?

— Думаю, что тебя не так легко соблазнить.

Марианна удовлетворённо хмыкнула.

А через несколько дней, также, по записке сеньора. Хименоса, Хуан Гонсало оказался на той же фабрике. И теперь по утрам они вместе спешили на работу.

Если для Хуана Гонсало работа была привычным занятием, то Марианна очень страдала.

Парень как мог, утешал девушку, подбадривал, иногда во время работы даже подходил к ней.

А она даже не пыталась скрыть своего разочарования. Всё ей казалось бесцельным, ненужным…

А парень улыбался.

— Ничего, заработаем немного денег и уедем отсюда.

— Когда же мы, наконец, их заработаем?

— А что же ты думала? Привыкла жить на всём готовом, привыкла, что родители тебя обеспечивали, а вот, попробуй сама заработать себе на жизнь, попробуй прокормить себя.

— Пошёл ты к чёрту, Хуан! Мне и без тебя тошно, а ещё ты со своими нравоучительными беседами… Без тебя хватает учителей. Взять хотя бы нашего мастера — неизвестно, откуда приехал, тупой, грязный, писать, как следует, не умеет, а тоже берётся меня учить.

— Ну, знаешь, Марианна, в чём в чём, а в курах он разбирается.

— Так пусть в них и разбирается, а то пристаёт ко мне… Подойдёт сзади, немного ущипнёт, в глаза заглядывает, скалится, грязная скотина.

— Да ладно, успокойся, в случае чего, скажи мне, я с ним разберусь.

— Да что ты, Хуан Гонсало, не дай Бог! И тебя и меня выгонят, лишимся работы.

— Вот видишь, ты уже понимаешь, что работа — очень важное дело.

— Ладно, уходи, а то увидит мастер, будет кричать.

— Но ты же, моя сестра, — ласково улыбнулся парень.

— Сестра, сестра, — улыбнулась в ответ девушка и занялась общипыванием очередной большой курицы.

А Хуан Гонсало заспешил на своё место. Он работал над большими котлами, где куриные тушки обдавали кипятком. Вокруг шипел и со свистом вырывался зловонный пар, гудели лебёдки, поднимающие огромные проволочные корзины с тушками птиц, перекрикивались рабочие, махая руками. Исчезали и появлялись в пару вспотевшие лица, было ужасно душно, отвратительно скрежетал мокрый металл.

Хуан Гонсало в рубашке, которая пропиталась потом настолько, что прилипала к телу, стоял у котла и кричал наверх.

— Давай! Давай, Педро, поднимай скорее, они уже ошпарены!

Визжала лебёдка, и огромная проволочная корзина поднималась вверх. Из неё текли струи кипятка, и парню надо было быть очень внимательным, чтобы вода не попала на лицо или на руки, чтобы не ошпариться. Ведь почти все рабочие ходили здесь перевязанные, с обожжёнными лицами, ошпаренными руками.

Хуан Гонсало как-то очень быстро подружился с рабочими, половина из них были выходцы из разных районов Испании, приехавшие сюда так же, как и Хуан, искать счастье. Все надеялись разбогатеть, заиметь землю. Но для начала надо было сколотить хотя бы незначительный капитал, чтобы потом пустить деньги в оборот, открыть какое-нибудь своё дело.

Здесь, на фабрике, работали разные люди. Многие из них уже поняли, что впереди им ничего не светит, что жизнь, в общем-то, скверная штука. И все заработанные деньги они пускали на выпивку. А на утро приходили на фабрику с больными головами, с красными выпученными глазами и проклинали, на чём свет стоит, хозяина фабрики, чёртову Мексику и с каким-то диким восторгом вспоминали родину. Хотя там их жизнь была ничуть не лучше, чем здесь, такая же мрачная и беспросветная, такое же беспросветное пьянство.

Но в воспоминаниях родина выглядела всегда светлой, радостной, а жизнь в Испании казалась лёгкой и приятной.

— Слушай, Хуан, — говорил Педро, — знаешь, у нас там такая земля была, такая земля…

— Так почему же ты приехал сюда?

— Да земли было очень мало, а у моего отца ещё четверо детей, кроме меня. Их всех надо кормить, всем как-то надо жить, устраиваться. Я понял, что лишний, потому и уехал искать счастье сюда. Наверное, я из Мексики подамся в Америку. Говорят, там и платят больше, и деньги заработать проще, и…

— …вода там вкуснее и солнце светит ярче, — шутил Хуан Гонсало.

— Да нет, что ты, парень, я говорю тебе серьёзно. Хочешь, рванём вместе?

— Нет-нет, у меня другие цели.

— Да какие у тебя могут быть цели?

— Знаешь, Педро, я не хочу об этом говорить. У меня в Испании тоже была земля. Правда, на ней ничего не росло. Картофель родил раз в три-четыре года, да и то, разве это урожай! Его весь приходилось продавать, чтобы хоть как-то расплатиться с долгами. А два моих брата — ужасные пьяницы и драчуны. Они вообще не хотели работать, никогда мне не помогали. Я пахал один. А потом, и эту землю у меня забрали.

— Кто? — поинтересовался Педро.

Хуан Гонсало махнул рукой.

— Да что уже об этом говорить, помещик со своим управляющим, будь они неладны…

— А знаешь, твоя сестра — просто красавица.

— Что? — недоумённо переспрашивал Хуан Гонсало.

— Я говорю, сестра твоя — просто красавица, — сложив руки рупором, кричал Педро.

— А, Марианна — да, красивая.

— Я бы от такой не отказался.

— Да не про тебя она, Педро.

— Почему? — спрашивал мужчина у Хуана Гонсало.

— Да потому, — не вдаваясь в подробности, кончал разговор Хуан и спешил к проволочной корзине, которая раскачивалась из стороны в сторону и медленно плыла к котлу.

— Многие, парень, глаз положили на твою сестричку, многим она по душе.

Хуан Гонсало хмыкал.

— Пусть попробуют, они ещё не знают, какие у неё когти и зубы.

— Что? — громко кричал Педро.

— Я говорю, она кусается, может прыгнуть, как дикая кошка, вцепиться в горло — и тогда тебе смерть, — хохотал парень.

Педро недовольно пожимал плечами, и на его лице появлялось разочарование. Он от природы был довольно трусливым и никогда, даже если был прав, не спорил с мастером или с приказчиком, выдающим зарплату.

А вот Марианна спорила и ругалась почти со всеми. Правда, и доставалось ей больше других, слишком уже она была приметной в толпе работниц — румяная, весёлая, глаза всегда сверкали, губы были яркими.

Но только стоило ей отлучиться хотя бы на несколько минут со своего места, как мастер тут же, это замечал. Он подбегал к девушке, дёргал её за рукав и зло указывал на место за конвейером.

— А ну, скорее работать! Скорее!

— Да ладно, иду, — с досадой в голосе говорила девушка, — даже дух перевести некогда. Работаю, работаю… Вот если бы вы так платили, как я работаю!

— Если ты будешь разговаривать, я вообще не буду тебе платить, ты не получишь ни одной монеты.

— Да пошёл ты к чёрту! — шептала Марианна, становясь на своё место, и весело улыбаясь, переглядывалась с работницами.

Те опускали головы. Ведь они как огня боялись гнева мастера.

И вновь кружились перья, пух, и птичьи тушки тяжело шмякались на конвейер.

Иногда к вечеру всё плыло перед глазами Марианны. Ей казалось, что через её руки прошли миллионы, ощипанных кур. Гудели плечи, подкашивались ноги, пальцы отказывались сгибаться, такой сильной была усталость.

Да и немудрено. Работать приходилось по десять-двенадцать часов с двумя маленькими перерывами.

И однажды Марианна не выдержала.

На несколько мгновений она отлучилась от своей работы — и тут же к ней подлетел мастер, мерзкий маленький человек с огромными чёрными бакенбардами и козлиной бородкой. Он кричал удивительно противным визгливым голосом, так, что на толстых губах появилась даже белая пена.

— Почему ты не работаешь?! — кричал мастер, который был на полголовы ниже стройной Марианны. — А ну, быстро на место!

Марианна вертела головой, пытаясь прийти в себя.

— Я кому сказал! — ревел, визжал и брызгал слюной мастер.

Наконец он не выдержал, схватил девушку за руку и потащил к конвейеру.

— А ну, убери свои грязные лапы, мерзкое животное! — воскликнула Марианна, сбрасывая руку мастера и зло сверкая глазами. — Чего орёшь, будто петух ощипанный? Будешь так кричать, так умрёшь!

— Что?! — белея от ярости, завизжал мексиканец. — Да я с тебя шкуру спущу! Я выгоню тебя прочь, немедленно!

Но тут сообразив, что подобный крик на девушку почти не действует, поменял тактику.

— Значит так, — понемногу успокаиваясь и приходя в себя, прошипел мастер, — сейчас ты потеряла заработок за сегодняшний день. Ну что, довольна? — и он мстительно ухмыльнулся. — Ну, давай, скажи что-нибудь ещё, — заглядывая в глаза Марианне, шипел мастер, — скажи ещё что-нибудь!

Марианна задумалась, чтобы такое ей сказать. Вокруг все работницы замерли. Даже Хуан Гонсало и Педро оставили свои проволочные корзины и с интересом следили за этой странной дуэлью гордой девушки и властолюбивого мерзкого мастера, которого ненавидели все.

Марианна пожала плечами.

— Могу сказать, если так хочется: свинья ты ошпаренная.

— Что?! — вращая глазами и белея как полотно, закричал мастер.

— Я говорю, свинья ошпаренная.

— Так вот, ты, красотка, потеряла и завтрашний заработок! — мастер выхватил из кармана своей атласной жилетки блокнот и принялся выводить каракули.

— Да ты бы лучше писать научился, а то рука дрожит, буквы криво выводит.

— Ты потеряла заработок и за послезавтра!

— А послезавтра выходной, между прочим, — улыбнулась Марианна.

Но в душе испугалась, ведь потерять деньги всегда неприятно, даже если ты таким способом защищаешь своё достоинство и честь.

— Так ты довольна или нет? — приставал к девушке мастер. — Говори, довольна или нет?

— Чем же я тут могу быть довольна? — сказала Марианна, становясь к конвейеру и хватая курицу.

— Ну, как я тебя? Кто из нас более важный? — осведомился мастер, и на его губах появилась самодовольная улыбка.

Марианна молчала. Ей хотелось сказать какую-нибудь колкость. Она огляделась по сторонам, увидела перепуганные лица работников и заметила Хуана Гонсало, который махал руками, знаками пытаясь показать девушке, что не стоит спорить с мастером. И эти действия Хуана Гонсало подстегнули Марианну.

Она гордо вскинула голову, сверкнула глазами и гордо, чтобы все слышали, прокричала:

— Да можешь взять мой заработок и за понедельник! Ничтожество, ты даже не человек, ты часть человека, четверть или треть человека! Ты даже на мужчину не похож, козёл!

— Ах, так!.. — завизжал мастер.

Вокруг все захохотали, и мастер быстро выскочил из цеха.

— За работу! — закричал Хуан Гонсало и взмахнул рукой, давая сигнал Педро, чтобы тот поднимал проволочные корзины с тушами птиц.

Заскрежетали блоки, завизжали лебёдки, конвейер дёрнулся, и вновь поползли жёлто-розовые тушки ощипанных птиц.

— Да, ну и сестричка у тебя! — подойдя к Хуану, сказал Педро. — Я, честно говоря, побоялся бы с ней связываться.

— Так ты же говорил, что она тебе нравится, — захохотал парень.

— Нравится, но свяжись с такой бестией, можно и без глаз остаться.

— Да что без глаз, — улыбнулся Хуан Гонсало, — она тебе душу выест, сердце достанет. Марианна — не подарок, предупреждаю. Скажи, Педро, об этом всем, кто только позарится на неё.

— Да, обязательно передам. А с виду такая славная…

— Так вот, я тебе скажу то, что говорил мне отец, — Хуан Гонсало хлопнул по плечу Педро.

— Что такого говорил твой отец?

— А он любил повторять: не верь глазам.

— Ну да, верно говорил. Но, наверное, он любил твою сестру больше, чем тебя.

— О, да, Марианну он любил, — соврал Хуан Гонсало и боясь, что сможет проговориться, схватил корзину и стал сбрасывать в неё горячие птичьи тушки.

— Ладно, извини, парень, я пошёл, а то сейчас выскочит этот «четверть человека», как сказала девчонка, и тогда я тоже лишусь заработка.

— Вот-вот, Педро, будем работать, деньги нужны.

— И не говори…

Педро взобрался наверх и стал отодвигать корзины, полные ошпаренных птиц. Повалил пар, его серые клубы быстро заволокли то место внизу, где трудился Хуан Гонсало. Были слышны только крики рабочих.

А Марианна, сверкая глазами, довольная собой, стояла у конвейера, ощипывая кур.

Одна из работниц, некрасивая толстая Хуанита, наклонилась к девушке и зашептала на ухо:

— Марианна, неужели ты его не боишься?

— Кого? — поинтересовалась девушка.

— Как это кого, мастера. Ведь он же может устроить над тобой настоящую расправу.

— Плевать я на него хотела, — улыбнулась Марианна. — А вот вы все его боитесь, поэтому он и делает с вами всё, что хочет.

— Как же его не бояться, можно же в один день лишиться работы. А как тогда?

— Но ведь и терпеть его невозможно? — задала вопрос Марианна.

— Да, да, ты, конечно, права, девушка. Ты гордая, красивая, молодая, а у меня четверо детей. Как же я смогу одна? Мужа у меня нет, а все дети просят, есть, всех их надо обуть, одеть… Не могу, я боюсь, а ты смелая, молодец.

— Ладно, Хуанита, что было, то было. Думаю, мне здесь не работать.

— Нет, Марианна, здесь дело в другом. Я тебе могу открыть секрет…

— Ну, говори, — Марианна наклонилась к женщине.

— Ты ему очень нравишься.

— Кому, этому мерзавцу, этому гнусному карлику?

— Ну да, карлик, гнусный, а денег-то он зарабатывает много, всё же мастер… и дом у него хороший и даже слуга есть.

Марианна недовольно хмыкнула:

— Ну и что из того, что у него есть слуга?

— Ты так говоришь, будто бы их у тебя пять.

— Да нет, Хуанита, нет у меня слуг, я одна, вместе с Хуаном.

— А вот брат у тебя замечательный, такой работящий парень, трудится и трудится, рук не покладая. И не ругается ни с кем, все с ним дружат.

— Да, он хороший, — как-то мрачновато произнесла Марианна.

— А вы что с ним, не родные? — осведомилась женщина.

Марианна помедлила с ответом.

— Как тебе сказать, в общем-то, родные.

— Я смотрю, вы даже похожи.

— Мы похожи? — изумлённо воскликнула девушка.

— Ну да, как брат с сестрой, как две капли воды. Что-то в вас есть, видно, что вы одной породы.

— Да брось ты, Хуанита, от тебя первой слышу, — засмеялась Марианна.

— Спроси у любой женщины, вот, хоть у Марии спроси. Мария, Мария! — закричала Хуанита, подзывая к себе чернявую низкорослую девушку.

Та подбежала.

— Чего тебе? — буркнула Мария.

— Скажи, ведь, правда, Марианна и Хуан похожи?

— Марианна и Хуан? — переспросила Мария.

— Ну да, тот парень, который корзины подаёт.

— А, да, красивый парень, — закивала головой чернявая Мария, — мне очень нравится. Похожи, ты права, Хуанита.

— Вот видишь? — женщина улыбнулась, глядя в глаза Марианне.

— Ладно, надо работать, — миролюбиво сказала Марианна и принялась ощипывать следующую курицу.

А тушки птиц всё ползли и ползли по конвейеру, и не видно им было ни начала, ни конца. Женщины уже буквально валились с ног, а до конца рабочего дня был ещё целый час…

Однажды вечером Хуан Гонсало занимался стиркой прямо в своей комнате. Он принёс воды, налил большое деревянное корыто, одолжил, у соседей стиральную доску. Почти вся его одежда была грязна, пропиталась потом, и потому Хуан почти час возился в грязной мыльной воде, пока вся одежда была постирана.

Он натянул в комнате веревки и развесил сушиться рубашки, носки, брюки, белье. А затем принес свежей воды и наполнил корыто.

— А ты думаешь стирать? — поинтересовался он у Марианны, которая сидела на кровати и с интересом следила за ним.

— Что ты говоришь? — улыбнулась девушка.

— Я говорю, стирать ты будешь?

— А, да, конечно же, буду, — абсолютно без энтузиазма ответила девушка, но поднялась, побросала бельё в корыто и принялась за дело.

Марианне ведь никогда не приходилось самой стирать. Она выросла на всём готовом, в доме было полно слуг, которые стирали, зашивали, гладили, крахмалили, аккуратно складывали. Она получала одежду всегда чистой и отутюженной. Конечно же, как всякая девушка, она видела, как это делают, но сама никогда этим не занималась.

Она двумя пальцами брала юбку, мочила и таскала из одного конца корыта к другому. При этом довольно и весело ухмылялась.

Хуан Гонсало, который отдыхал, сидя на стуле, время от времени поглядывал на девушку. В конце концов, ему это надоело.

— Слушай, чем ты занимаешься?

— Как это чем, — дерзко ответила Марианна, — не видишь, стираю?

— Стираешь? — изумился парень.

— Ну да, стираю.

— Знаешь, если ты так будешь стирать, то, во-первых, ты будешь этим заниматься два дня, а может даже три, и всё равно, твоё бельё останется грязным.

— А это не твоё дело, — выкрикнула Марианна.

— Как это не моё?

— Не твоё — и всё. Бельё моё, как хочу, так и стираю.

Хуан улыбнулся. Ему не хотелось спорить с Марианной, настроение у него было миролюбивое. Да и по характеру он был спокойным человеком.

Он подошёл сбоку, отодвинул её в сторону и, улыбаясь, глядя в глаза, произнёс:

— Я тебя научу, как это надо делать, ведь я понимаю, что тебе никогда не приходилось заниматься подобным.

— Мне много чем не приходилось заниматься, — немного зло ответила девушка и гордо вскинула свою красивую голову с немного растрёпанными кудрявыми волосами.

Парень восторженно присвистнул. Марианна казалась удивительной красавицей. Но он не стал сейчас говорить ей об этом.

— Ты что-то хотел сказать? — сверкнула глазами девушка.

— Да, хочу сказать, — робко и скромно произнёс Хуан.

— Тогда говори.

— Ты никогда не задумывалась, почему я так быстро всё стираю? Пока ты возишься с одной юбкой, я уже выстирал бы всё. Выстирал, прополоскал, отжал и повесил сушиться. А так, как ты возишься, ты будешь стирать три дня.

— Твои таланты потрясают меня, Хуан, — захохотала Марианна.

— Отойди, — уже более строго приказал Хуан, — я покажу тебе, как это делается.

Марианна действительно отошла на пару шагов в сторону и смотрела на парня, уперев руки в бока.

А Хуан быстро переложил стиральную доску, затем взял в правую руку большой кусок мыла, вытащил юбку Марианны, поднял её и сказал:

— Вот это мыло, его надо брать в правую руку. Вот это твоя юбка, её надо держать в левой руке. Тебе понятно?

Вместо ответа Марианна кивнула.

— Дальше следует такая операция: трижды проводишь мылом по юбке, а затем мочишь и трёшь, мочишь и трёшь, — и Хуан Гонсало принялся стирать юбку Марианны.

Та с изумлением смотрела, как быстро и ловко парень управляется с женской работой. Хуан Гонсало был ловок в работе. Он перебрасывал юбку с одной стороны на другую, тёр её мылом, а затем мочил и быстро проводил по ребристой стиральной доске.

— Ну вот, видишь, пятен нет, — Хуан поднял юбку и, показал её Марианне.

Та с удовлетворением посмотрела на чисто выстиранную вещь, которая ещё пару минут назад пестрила грязными пятнами.

— Так вот, Марианна, запомни: мочишь и трёшь, мочишь и трёшь. А потом смотришь, если есть пятна — всё повторяешь.

— Значит, опять мочишь и трёшь, мочишь и трёшь? — улыбаясь, спросила девушка.

— Да, ты всё поняла правильно.

Хуан Гонсало швырнул выстиранную юбку в корыто. Её осталось всего лишь сполоснуть в чистой воде, отжать и повесить сушиться.

— Вот тебе прищепки, — и Хуан надел на шею Марианны, как драгоценное ожерелье, связку больших прищепок.

— Значит, мочишь и трёшь? В общем-то, наука нехитрая, — улыбнулась Марианна, — ты действительно, Хуан, очень талантливый парень.

И она принялась за стирку.

Парень смотрел на девушку, а она, чувствуя его взгляд, старалась изо всех сил. Брызги так и летели в разные стороны, пенилась вода под руками. Бельё полоскалось, отжималось и развешивалось на верёвке.

И вскоре вся не очень большая комната была увешана выстиранным бельём.

Хуан Гонсало сидел за столом, резал хлеб и ветчину.

— Давай ужинать, — позвал он девушку.

Та тяжело вздохнула.

— Ну и устала же я!

— Устала? По-моему, это очень простая работа.

— Это тебе так кажется, потому что ты, Хуан, привык к ней. А ведь я раньше никогда не работала и мне иногда бывает стыдно, что я настолько неумелая, что у меня ничего не получается. И я очень благодарна тебе, Хуан, за то, что ты всему этому меня научил.

— Да ладно тебе, — немного смущённо бросил парень, — вот ещё нашла, за что благодарить!

— Нет-нет, я говорю абсолютно искренне, я восхищаюсь тобой.

— А я восхищаюсь тобой, — признался Хуан Гонсало, — ведь ты умеешь читать, умеешь писать, и, наверное, ещё умеешь, множество всяких интересных вещей, которые мне даже не снились.

— Всё это я умею не благодаря своим талантам, а тому, что меня этому учили. А вот ты…

— Что я?

— Ты умеешь много таких вещей, которым невозможно научиться.

— Да ладно тебе, Марианна, — вновь смущённо произнёс парень, — ты слишком уж меня хвалишь.

— Да нет, я говорю правду. Я даже хлеб не могу толком порезать, а ты управляешься с этим так, будто занимался этим всю жизнь.

— Так я и занимался этим всю жизнь, неужели ты это ещё не поняла?

— Как это? — воскликнула девушка.

— Ну как, я пахал землю, выращивал картофель, рожь, потом собирал урожай и занимался ещё тысячами разных дел. Стирал, готовил… в общем, даже невозможно всё это перечислить. Я даже могу шить.

— Шить? — изумилась Марианна.

— Ну да, могу шить. Конечно же, не очень хорошо, но если порвётся одежда, обращайся.

— Хорошо, — обрадовано, воскликнула Марианна, — но всё-таки будет лучше, если ты научишь этому меня. Шить и стирать — это женское дело.

— Да какая разница! Садись лучше к столу, поужинаем. Скорее, а то я сам всё съем.

— Ешь, я не очень голодна.

— Как это не очень голодна?

— Мне не хочется.

— Да садись ты, ешь. Я купил продукты для нас обоих, так что ты должна есть.

— Ладно, тогда завтра я куплю, — улыбнулась Марианна, присела к столу и стала уплетать хлеб с мясом с нескрываемым аппетитом.

Хуан Гонсало время от времени поглядывал на девушку, которая ела так, будто её несколько дней держали в заточении.

— Видишь, как здорово! Сколько, много мы с тобой сегодня успели сделать.

— Ты о чём? — прожёвывая мясо, осведомилась Марианна.

— Успели постирать, я купил продуктов, целый день проработали… Время прожито не зря.

— Тебе нравится, как мы здесь живём? — немного грустно спросила Марианна.

— А что, нормально. Есть жильё, есть работа, есть хлеб, есть мясо… что ещё надо?

— Но ведь, ты же, хотел землю? — заглядывая в глаза парню, поинтересовалась девушка.

— Землю… — мечтательно смакуя каждый звук в этом слове, произнёс парень, — да, земля — это то, о чём я думаю каждый день по нескольку раз. И мне кажется, вскоре она у меня будет. Я чувствую, что мне повезёт, обязательно повезёт! Я ради земли не пожалею ничего!

— Я тоже думаю, Хуан, что ты хороший человек, и судьба должна отблагодарить тебя. Она обязательно даст тебе землю, много земли.

— Да мне не надо много, — как-то миролюбиво и спокойно сказал парень, — мне бы такой участок, какой был у моих соседей. Я бы его превратил в рай, у меня бы на этой земле росло всё. Я собирал бы урожай, любил бы землю, обрабатывал бы её, удобрял, ухаживал за ней, как за…

— Как за кем? — спросила Марианна.

— Ну… — Хуан Гонсало задумался, а затем, глядя в глаза девушке, сказал, — ну… как ухаживают за невестой. Я не жалел бы ни сил, ни времени, и земля отблагодарила бы меня, обязательно, в этом я уверен.

Когда всё было съедено, Марианна вытерла стол, достала лист бумаги, чернила и ручку.

— А что ты будешь делать? — спросил парень.

— Я хочу написать письмо.

— Куда?

— Домой, отцу, в Испанию.

— В Испанию?

— Да, время от времени я пишу ему письма, рассказываю, как мы здесь живём. Конечно, я не пишу ему всю правду, я не хочу, чтобы он волновался и переживал. Я пишу, что всё у меня хорошо, что с жильём я устроилась, работа у меня есть, платят мне много.

— Зачем ты обманываешь, Марианна?

— Ну как… если я напишу правду, отец расстроится, а я слишком его люблю для того, чтобы расстраивать.

— Да, я тебя понимаю. К сожалению, писать я не умею, да мне и писать-то некому.

— Хуан, ты же говорил, у тебя есть братья.

— Да, есть, Санчо и Мануэль. Но они не ждут от меня никаких вестей, им всё равно, жив я, мёртв, есть я на этом свете или меня уже давным-давно нет. Они пьяницы и драчуны, я их люблю, а вот они меня абсолютно не любят. И честно признаться, я даже не знаю, чем они сейчас занимаются. Пока был жив отец, я работал на нашей земле и кормил их. Отец умер, землю забрали, дом сожгли. Не знаю, где они. Может, они устроились куда-нибудь, но скорее всего, их посадили в тюрьму, ведь они ужасные забияки.

— Я сочувствую тебе, Хуан, но поверь, мой отец не виноват в том, что ваш дом сожгли, не виноват. Он вообще-то добрый человек.

— Да я знаю, — с горечью произнёс Хуан, подошёл к окну, опёрся о подоконник и стал смотреть на улицу.

А Марианна, склонив голову, принялась быстро-быстро писать письмо.

«Странно, — думал Хуан, — я так далеко уехал, а всё время думаю о братьях, об отце, о своём доме. Вокруг чужие и незнакомые люди, которые не знают меня, и которых не знаю я. Вокруг идёт совершенно иная жизнь, но и здесь, так же, как и в моём маленьком селении Санта-Риберра, люди с утра до вечера гнут спины, зарабатывают жалкие гроши, мечтают о счастье. Они так же любят друг друга, пьют ром, веселятся, поют песни. И песни довольно похожие, и люди здесь, такие же, как у меня дома».

И тут, услышав скрип пера, Хуан медленно повернулся и стал смотреть на Марианну, которая время от времени покусывала кончик пера, а затем продолжала быстро писать.

Её лицо было сосредоточенным, на пухлых губах иногда появлялась лукавая улыбка.

«Как она красива, — подумал Хуан, — я никогда в жизни не видел такой красивой девушки. У неё прекрасные, глаза, замечательные волосы. Вот бы прикоснуться к ним! Они, наверное, мягкие, шелковистые… Вот бы сейчас подойти и обнять Марианну!»

Но тут же, Хуан Гонсало вздрогнул.

«Попробуй её обними, — подумал он, — бросится, как дикая кошка, лицо расцарапает, горло может перегрызть» — и он улыбнулся.

Марианна, почувствовав на себе взгляд парня, вскинула голову и, увидев улыбающееся лицо Хуана, спросила:

— Ты чего смотришь, смеёшься надо мной?

— Нет, нет, я просто смотрю, как ты пишешь, ведь я писать не умею.

— А хочешь, я тебя научу?

— Научишь? Это невозможно, я уже слишком большой.

— А какая разница, взрослый или ребёнок, главное, чтобы было желание.

— Хорошо, я согласен, — кивнул Хуан Гонсало.

— Ну вот, тогда я научу тебя писать и читать.

— Читать я немного умею, — признался парень, — моя мать, когда была жива, научила меня, а потом у меня больше уже не было времени. Надо было работать, с утра до позднего вечера, до самой ночи.

Марианна согласно кивнула, сложила письмо, спрятала в конверт, затем заклеила его и аккуратно написала адрес.

— А когда ты меня научишь писать? — спросил Хуан.

— Не знаю, когда будет свободное время, тогда и научу, конечно, если ты сам этого хочешь.

— Да, да, хочу, — кивнул парень.

— Тогда завтра же и приступим.

Парень благодарно улыбнулся девушке, отвернулся к окну и стал смотреть на улицу.

У входа остановилась коляска, из которой вывалились два подвыпивших матроса и стали колотить в дверь.

— Открывайте, открывайте быстрее! Это мы!

Дверь распахнулась, и послышался злой крик мадам Клотильды.

Матросы тут же присмирели.

— Никогда не думала, что придётся жить в таком ужасном месте.

— Это ещё не самое ужасное место, — пошутил парень.

— Хуже не бывает, вечно эти пьяные матросы, дикие крики, драки, поножовщина… Эти женщины, эта мадам Клотильда… Чёрт подери, были бы деньги, жили бы мы с тобой, Хуан, в какой-нибудь хорошей гостинице. У тебя, Хуан, была бы своя комната, у меня своя.

— А что, так бывает? — поинтересовался парень.

— Конечно, бывает. И может быть, когда-нибудь тебе придётся жить в другой гостинице, и тогда вспомнишь мои слова.

— Слава богу, что у нас есть хоть это жильё. Да ещё и мадам Клотильда берёт с нас вполовину меньше, чем с остальных. Наверное, я ей очень нравлюсь.

— Наверное, — как-то нервно и зло сказала Марианна и принялась поправлять перед осколком зеркала свои пышные волосы.

Она склоняла голову то направо, то налево, пыталась увидеть себя в профиль, распускала волосы, потом вновь укладывала.

Хуан Гонсало видел отражение Марианны в оконном стекле. Он смотрел на неё с изумлением и нескрываемым волнением.

А затем Марианна спряталась за шторой и стала переодеваться.

А Хуан открыл ящик, в котором прятал свои вещи, достал деньги и стал считать.

Он считал вслух:

— Тридцать, тридцать пять… сорок один, сорок два… Пятьдесят.

Посчитав деньги, Хуан тяжело вздохнул, приложил к пачке мятых ещё одну бумажку.

— Ты так хорошо считаешь, Хуан, что вскоре можешь стать банкиром, — ехидно сказала Марианна, высунув голову из-за шторы.

— А что, почему нельзя считать? Это мои деньги, я их честно заработал.

— Наверное, ты посчитал, сколько стоит дорога?

— Нет, этого я ещё не посчитал.

— Тогда посчитай, и ты поймёшь, для того, чтобы добраться туда, да ещё заиметь землю, тебе придётся работать года два или три.

— Да ну, ты что?! — воскликнул Хуан. — Этого не может быть!

— А ты посчитай, посчитай хорошенько. Надо платить, за жильё, покупать какую-то одежду, питаться… И что с заработанного у тебя остаётся?

— Да, — как бы поняв Марианну, тяжело покачал головой Хуан. — А что ты предлагаешь?

Девушка за шторой пожала плечами.

— Ничего, что я могу предложить? Тяжёлое это дело — заработать так много денег.

— Всё равно, иного выхода у меня нет. Я должен их заработать, ведь я приехал сюда только с одной целью — заиметь землю любыми путями, чего бы это для меня ни стоило.

— Да-да, я помню. Ты знаешь, а я иногда жалею, что приехала сюда.

— Ты жалеешь?

— Да, жалею, хотя и не очень.

— Марианна, а сколько ты скопила?

— Что?

— Я говорю, сколько ты денег скопила?

— Да нисколько, Хуан, я всё истратила.

— Как истратила? — не поверил парень.

— Очень просто. Купила себе ночную рубашку и чулки, да ещё кое-какие мелочи, без которых невозможно жить, и у меня осталось пять или шесть долларов.

— Да, плохо, — задумчиво произнёс Хуан. — А я могу зарабатывать больше, в два раза больше. Правда, и пахать придётся не так, как сейчас.

Парень прикрыл ящик и посмотрел на штору. Он услышал шуршание ткани и увидел, как упала на пол юбка. Он видел ноги девушки, иногда мелькала рука, взлетали пряди волос. Затем через голову Марианна сняла рубашку, и Хуан увидел её силуэт, вернее, не силуэт, а тень Марианны на ткани шторы.

Его сердце странно сжалось, а по спине пробежал озноб. Он хотел отвернуться, но не смог и с нескрываемым восхищением следил за тенью девушки.

Марианна что-то негромко напевала, а парень слышал, как бешено колотится у него в груди сердце и боялся, что девушка может услышать этот стук и испугаться.

— Так ты не разочарован? — послышался голос Марианны.

— А?!.. Что?! — воскликнул Хуан.

— Я говорю, ты не разочаровался в том, что приехал сюда?

— Я? Нет, нет, не разочаровался, — сбивчиво заговорил Хуан.

Марианна, почувствовав волнение в голосе парня, выглянула из-за шторы и, встретившись взглядом с Хуаном, заулыбалась.

— А я вот, наверное, разочарована, — призналась девушка.

— Тогда возвращайся к родителям. Они у тебя богатые и там ты можешь позволить себе всё, что угодно. Будешь скакать по полям на какой-нибудь прекрасной лошади, менять каждый день наряды, покупать себе красивые вещи, читать книги, играть на этом твоём… как его…

— Рояле, — послышался голос Марианны.

— Ну да, будешь играть на рояле, будешь танцевать, веселиться, выйдешь замуж… — сказав это, Хуан Гонсало осёкся.

— Ну-ну, продолжай, — послышался злой голос Марианны.

— Да нет, извини, если я сказал что-то не так.

— Я не могу туда вернуться, — послышался из-за шторы голос девушки.

— Почему?

— Не могу — и всё. Если уж я решилась уехать и всего добиться собственными силами, значит, я должна это выполнить.

— Понятно, — произнёс парень и принялся стаскивать через голову рубаху.

Затем уселся, расшнуровал ботинки и снял носки. Марианна припала к небольшой дыре в шторе и следила за Хуаном. Она чувствовала ужасное волнение и какой-то удивительный трепет, когда видела его обнажённое тело, крутые плечи, мощные руки, крепкий затылок.

А парень, ничего не подозревая, спокойно разговаривал.

— Хорошо иметь много денег! Можно купить всевозможной одежды, припасов…

— Да, да, припасов, — сказала из-за шторы Марианна, облизывая пересохшие губы.

— Можно купить даже оружие, — задумчиво произнёс Хуан, разбирая свою постель и раскатывая на полу тюфяк.

— Да-да, оружие. Но я, Хуан, как вспомню сеньора Сикейроса, как вспомню тех двоих испанцев или мексиканцев, чёрт их там разберёт, которые пристрелили его, так мне сразу же, становится не по себе.

— Ну, я, в общем-то, не то имел в виду, — сказал Хуан, забираясь под одеяло, и поудобнее укладываясь на своём убогом матрасе. — Вообще-то, противный был человек, — после небольшой паузы вдруг сказал парень.

— Ты кого имеешь в виду? — осведомилась Марианна.

— Ну как кого, твоего кавалера, этого самого сеньора Сикейроса.

— А, да, он ухаживал за мной, пытался меня обольстить, соблазнить, говорил мне всякие комплименты.

— Вот-вот, договорился, — злорадно прошептал Хуан, — и подучил пару пуль в сердце.

— А мне его, честно говоря, жаль.

— А тебе не жаль твоих серебряных ложек?

— Ложек жалко. Знаешь, Хуан, я вспоминаю о них каждый день.

Марианна поняла, что больше уже ничего интересного не увидишь, и стала надевать ночную рубашку. Сейчас уже парень с интересом смотрел на тень тела Марианны, на изящные очертания её груди, бёдер, на точёный профиль.

Хуан тяжело дышал и скрежетал зубами.

А Марианна говорила, абсолютно успокоившись.

— Он был готов бросить мне под ноги пальто, если бы на палубе была лужа, чтобы я не замочила ног.

— Кто? — спросил Хуан.

— Сеньор Сикейрос, ведь он был настоящий кавалер, очень воспитанный и очень галантный. Мне всегда нравились мужчины, которые старше меня.

Хуан Гонсало тяжело вздохнул и сжал зубами край одеяла.

— Ты закрыл глаза и отвернулся к стене?

— А, да, — пробурчал Хуан, отворачиваясь к стене.

— А свет кто будет выключать?

Парень сбросил одеяло и, шлёпая босыми ногами по полу, направился к лампе и выключил свет.

А Марианна в это время с интересом наблюдала за ним.

Когда он опять улёгся и натянул одеяло, вновь прозвучал вопрос:

— Ты отвернулся к стене?

— Да, да, отвернулся, можешь идти.

— А чего ты так зло со мной разговариваешь?

— Можно подумать, там что-то интересное, ведь у тебя рубашка до пят, — улыбаясь, сказал парень.

— А ты откуда знаешь?

— Так утром ты же встаёшь и расхаживаешь в ней, а вечером наводишь всякую таинственность.

— Хорошо, так ты отвернулся к стене?

— Да, отвернулся, иди.

Марианна выбежала из-за шторы, перескочила через спинку кровати и забралась под одеяло. А затем облегчённо вздохнула, будто одеяло было такой же надёжной защитой, как толстая дубовая дверь.

На улице послышались душераздирающие крики.

— Какой ужас! — воскликнула Марианна.

Хуан вскочил, подбежал к окну, поднял раму и посмотрел на улицу.

— Что там? — спросила Марианна.

— А ты встань и посмотри, — немного зло пробурчал парень.

— Ты расскажи, я не хочу вставать.

— Да дерутся два матроса и ещё какой-то тип в жилетке.

— И кто побеждает?

— Никто не побеждает, они просто ужасно пьяны.

— А ты, Хуан, смог бы их победить?

— Я не стал бы с ними связываться, ведь они почти в стельку пьяны.

Хуан рассмеялся.

Трое дерущихся ужасно вопили, изрыгали на головы друг друга проклятья, посылали друг друга в преисподнюю и к дьяволу, вставали с мостовой и, дойдя друг до друга, размахнувшись, падали и расползались в разные стороны, будто креветки, не забыв при этом осыпать другу друга отборной бранью.

— Ну и придурки, — сказав Хуан, опуская раму. — Заберут в полицию, очистят карманы, будут потом знать.

— Это, наверное, те, которые вышли из нашей гостиницы? — осведомилась Марианна.

— Не знаю, те они или не те, в темноте все на одно лицо.

— А по голосу мне показалось, те.

— Ты ещё успеваешь думать о таких вещах? Лучше спи, а то завтра не встанешь.

— Не хочется вставать, не хочется работать, — прошептала Марианна, глядя на тени, пробегавшие по потолку.

Девушке почему-то захотелось сейчас оказаться в своём доме вместе с родителями. Она считала свою мать ужасной занудой, но сейчас она не отказалась бы от того, чтобы находиться рядом. Они сидели бы за большим овальным столом в гостиной, пред ними были бы разложены приборы, фамильное серебро, голубоватый фарфор. В подсвечниках горели бы свечи, и вся семья неторопливо беседовала бы. Конечно, мать называла бы её маленьким ребёнком, ничего не понимающим в жизни, отец шутил бы и подзадоривал Марианну.

— Ты спишь? — вдруг послышался голос Хуана.

— Да, сплю, — резко ответила девушка.

— Как же ты спишь и мне отвечаешь? — ухмыльнулся Хуан.

— Пошёл ты к черту!

— Наверное, Марианна, ты о чём-то мечтала.

— Да, мечтала.

— Расскажи, о чём.

— Я бы хотела сейчас сидеть в нашей большой гостиной у камина, за овальным столом.

— За каким столом? — переспросил Хуан.

— За большим. У нас дома есть такой большой-большой стол, да ты, наверное, его видел.

— Нет, не помню, я не обратил внимания.

— Так вот, мы иногда по вечерам собирались за этим столом у камина. Отец что-нибудь рассказывал, потягивая свой ром, а мы с матерью слушали его. И всем нам было очень хорошо.

— А разве сейчас тебе плохо? — задал вопрос Хуан.

— А что, ты считаешь, мне очень хорошо? Я должна стирать, убирать, ходить на работу…

— Но ведь ты же, сама хотела уехать? Ты же сама хотела убежать, и убежала из дому.

— Да, сама. Просто я надеялась на что-то другое, не представляла, что жизнь такая сложная и мрачная, что в ней надо бороться. Мне казалось, что я так сильна, что могу свершить в жизни всё.

— А теперь? — спросил парень.

— А теперь, Хуан, я не уверена в этом. И иногда мне кажется, лучше вернуться домой.

— Домой? — воскликнул парень, который уже так привязался к Марианне, что даже не мог представить себе подобное.

— Ну да, домой. Заработаю ещё немного денег, куплю билет и уеду.

— Ты что? — Хуан даже привстал на своём матрасе.

— Как что, просто уеду.

Увидев, скорее почувствовав, какой неожиданной была эта весть для Хуана, Марианна довольно улыбнулась и на её пухлых губах появилась хитрая усмешка.

«Ага, значит, он переживает, значит, не хочет, чтобы, я уезжала».

И тогда она тоже привстала на подушке.

— Знаешь, Хуан, я, наверное, никуда не поеду, потому что, мне хочется чего-нибудь достичь самостоятельно. Я не буду уважать сама себя, если ни с чем вернусь домой.

— Правильно, правильно, — обрадовано, подхватил Хуан, — ты всё говоришь очень верно, я бы на твоём месте поступил точно так.

— Ты на моём месте? — хмыкнула Марианна.

— Нет, я имел в виду другое. Правда, если бы я был на твоём месте, скорее всего, я никуда бы не поехал. Ведь земли у твоих родителей предостаточно, денег тоже, а ездить просто так мне не хочется.

Разговор между Марианной и Хуаном был какой-то странный. Он, то угасал, то вдруг начинался вновь. Складывалось такое впечатление, что и парень, и девушка всё время ходят вокруг чего-то важного, не решаясь сказать эти самые главные слова. И Хуан, и Марианна чувствовали себя неуютно, даже какими-то беззащитными.

Лунный свет заливал комнату, призрачные тени метались по потолку.

Лицо Марианны, освещённое луной, казалось высеченным из цельного куска мрамора.

Хуан Гонсало время от времени бросал взгляд на девушку и сглатывал слюну. Он волновался, его грудь вздымалась.

Но, такое же, волнение временами охватывало и Марианну. Она чувствовала, что нравится Хуану и поэтому, чтобы хоть немного убедиться в этом, вдруг резко подскочила в своей постели, потом подпёрла голову рукой и довольно долго смотрела на парня, который лежал на полу, почти, у её ног. Можно было протянуть руку и прикоснуться к кончику его носа, к капризным губам, к тяжёлым векам.

Но Марианна медлила, она ждала, когда Хуан сам почувствует её взгляд и откроет глаза.

Так и случилось. Веки дрогнули, и Хуан посмотрел на Марианну.

— Что? — спросил он, немного испуганно.

— Ничего, просто хочу с тобой поговорить.

— Можешь говорить, правда, мы с тобой разговариваем почти всю ночь, а ведь завтра на работу.

— К чёрту работу! Хуан, меня интересует один вопрос, но я как-то не решаюсь его задать.

— Какой вопрос? — напрягся парень и пристально посмотрел на девушку.

Та тут же потупила взор.

— Скажи, — тихо прошептала Марианна, — я хоть немного красивая?

Хуан Гонсало от этого вопроса вздрогнул. Он приподнялся и, не глядя в лицо Марианны, сказал:

— Я никогда в своей жизни не видел девушки или женщины более красивой, чем ты, Марианна.

— Ну и хорошо, — как-то вдруг резко, но и обрадовано, воскликнула Марианна. И было в этом её восклицании что-то, очень детское, ребячливое.

Она тут же натянула повыше одеяло, отвернулась к стене, подсунула ладонь под щёку и счастливо безмятежно уснула.

А вот парень, чувствуя, как стучит в его висках кровь, как бешено, колотится его сердце, как ни заставлял себя, как ни принуждал, не мог заснуть. Стоило ему прикрыть глаза, как он видел тень Марианны на розовой ткани шторы.

Хуан ворочался, скрежетал зубами, кусал край одеяла, но так и не мог прийти в себя, так и не мог успокоиться.

Может быть, в конце концов, он бы уснул.

Но за стеной послышался пьяный мужской голос, затем счастливый женский смех, затем звук поцелуя.

Хуан даже заткнул, ладонями уши, но всё равно слышал скрип матраса, стоны женщины, сладкие вздохи и рычание мужчины, и всё ускоряющийся стук спинки кровати о стену.

— Наконец, из-за стены послышался радостный крик.

Хуан Гонсало вскочил со своей постели, сжал кулаки и изо всей силы ударил себя по колену.

— Нет, это невыносимо, я не могу это вытерпеть!

Услышав шум, Марианна приподняла голову, повернулась и взглянула на Хуана. Тот стоял посреди комнаты, и, судорожно путаясь, натягивал штаны.

— Ты куда? — прошептала, ещё не до конца пришедшая в себя девушка.

— Что? — бросил Хуан.

— Я спрашиваю, куда ты собрался?

— Не твоё дело.

Марианна ничего не понимала. Она тряхнула головой, и тёмные волосы рассыпались по плечам. Она как ребёнок протёрла глаза руками.

— Так куда ты идёшь, ведь на улице ночь?

— Не твоё дело, — прокричал Хуан Гонсало, выбегая из комнаты.

Он прекрасно понимал, что стоит ему задержаться хотя бы на одну секунду — он уже не сможет уйти, он признается Марианне в том, что любит её и страстно желает.

В коридоре его встретила молоденькая проститутка, которая недавно поселилась в этой гостинице. Она подмигнула Хуану Гонсало, высунула язык и провела им по губам.

— Эй, красавчик, пойдём ко мне, я свободна.

— Пошла ты к чёрту! — зло выкрикнул Хуан, пробегая рядом с ней.

Девушка испуганно шарахнулась от парня, прижалась спиной к стене, затем покрутила указательным пальцем у виска.

«Да он, наверное, сошёл с ума. Он, наверное, псих. Вот попадись такому, потом голову, отрежет, а сам убежит».

И действительно, Хуан Гонсало мчался по коридору, затем выскочил на улицу. Прохладный воздух немного остудил его пыл, но и Хуан понял то, что ему нужно сейчас. Единственное, что его может сейчас спасти — это драка. Ему обязательно надо разрядиться, выплеснуть из себя всю скопившуюся энергию.

И поэтому парень быстро побежал в сторону ночного клуба сеньора Хименоса.

А Марианна выбралась из-под одеяла и выглянула в окно. Но единственное, что она успела заметить, это удаляющуюся фигуру Хуана. Улица была залита лунным светом, и парень куда-то бежал.

«Что с ним? Куда он? Зачем?» — задавала себе вопросы Марианна, но ответить не могла.

Она набросила на плечи одеяло, приоткрыла дверь и выглянула в коридор.

Прямо возле двери сидела на маленьком стульчике молоденькая проститутка. Она была примерно ровесницей Марианны.

— Это от тебя убежал этот псих? — спросила девушка у Марианны.

— Что, псих? А, да, псих… От меня, — пожала плечами Марианна.

— А он ничего, — сказала девушка, — только какой-то нервный, бежит, как угорелый, и ничего перед собой не видит, едва лоб не расшиб. Ты что, его покусала? — спросила девушка у Марианны.

— Да нет, я его не кусала. Он действительно псих, подскочил, и помчался куда-то.

— А может, ты его чем-нибудь обидела?

— Да нет, — Марианна передёрнула плечами, — чем я его могла обидеть.

— Не знаю, может, сказала какую гадость?

— Да ничего я ему не говорила. Просто подскочил, натянул рубашку и помчался сломя голову.

— А, вообще с ними такое бывает.

— А ты откуда знаешь? — спросила Марианна.

— Знаю, попадались мне такие мужчины.

— Понятно, — кивнула головой Марианна и прикрыла дверь.

Девушка ещё посидела немного в коридоре, затем хмыкнула и, виляя бёдрами, направилась по коридору вниз, откуда слышались пьяные мужские голоса.

Марианна долго не могла уснуть. Она ходила из угла в угол, время от времени подходила к окну, приподнимала раму и выглядывала на улицу. Ей хотелось, чтобы Хуан Гонсало вернулся как можно скорее. Ведь только с ним она чувствовала себя в полной безопасности, чувствовала себя защищённой.

Но ночная улица Сан-Диего была пуста. Несколько раз проехал конный патруль полиции, сверкая карабинами, быстро пробежали какие-то женщины, а затем с криками и песнями прошла по улице ватага пьяных матросов-ирландцев. То, что они были ирландцами, Марианна поняла сразу по тому, как они весело распевали песни про Коротышку Джона.

— Ну, когда же он, в конце концов, придёт? Зачем он убежал? — задавала себе вопрос Марианна.

И вдруг она почувствовала, что ей очень страшно, она почувствовала, как по спине бегут мурашки.

Она быстренько, трясущимися пальцами зажгла лампу, и тогда комната показалась уже не такой страшной.

— Ну, где же он? Когда, в конце концов, он придёт? — шептала Марианна, прислушиваясь к каждому шороху.

Но шагов Хуана Гонсало не было слышно. И Марианна поняла, насколько она уже привязалась к парню.

— Ну, когда же он придёт? Когда? Вот так, взял, бросил меня, ничего не сказал и умчался. А я должна сидеть и переживать. Ну и чёрт с ним! Не буду я переживать, вообще, не буду о нём думать!

Марианна забралась с ногами на постель, села, опираясь спиной о стену, и обхватила колени руками.

«Посчитаю до ста, и если Хуан Гонсало не вернётся, лягу спать, и завтра не буду с ним разговаривать».

Она медленно начала считать, но после того, как прозвучала цифра сто, Хуан Гонсало не появился.

Тогда Марианна сказала сама себе:

— Я досчитаю до тысячи, и если он не появится, лягу спать.

Она досчитала и до тысячи, но Хуана Гонсало не было.

— Будь он проклят! — воскликнула девушка и забралась под одеяло.

Но как она, ни старалась, уснуть не могла.

«Куда же он ушёл? Куда? Может быть, у него есть женщина, есть подружка, и он убежал к ней? Нет, вряд ли, если бы у него была подружка, то наверняка я знала бы о ней. Ведь Хуан совсем не скрытный парень, он всё рассказывает, и секретов у него от меня нет. Тогда куда же он побежал и чем сейчас занимается? Что делает?»

Марианна не выдержала, подбежала к окну, подняла раму и высунулась на улицу. Но как она, ни вглядывалась, увидеть Хуана не могла.

ГЛАВА 9

В клубе сеньора Хименоса, как всегда в это позднее время, было накурено, гремела музыка. Девушки на сцене танцевали канкан. Возбуждённые мужчины бросали на сцену деньги. Девушки время от времени нагибались, брали деньги и заталкивали смятые бумажки в бюстгальтеры. А затем с радостными улыбками продолжали отплясывать!

— Давай! Давай! Выше! Выше! — скандировали мужчины, хлопая в ладоши, отставив стаканы с ромом и попыхивая сигарами.

Чико крутился среди мужчин и истошно выкрикивал своим тонким визгливым голоском:

— Ну, кто смелый, выходите на поединок! Выходите!

Сам хозяин клуба сидел со стаканом рома за большим столом, поглядывая по сторонам. Дела сегодня шли не очень, подраться, желающих было мало, в отличие от прошлых дней. Поэтому сеньор Хименос всё время недовольно морщился.

Чико время от времени подбегал к хозяину.

— Сеньор Хименос, что-то все мужчины боятся, никто не хочет драться.

— Слушай, заткнись, продолжай кричать. Когда только, Чико, изменится твой мерзкий голос?

— Не знаю, сеньор Хименос, наверное, это от холодной воды, а может и от того, что я слишком громко кричу, — и Чико, приложив ладони к губам, вновь пронзительно завопил. — Смелые мужчины, давайте, вас ждёт соперник!

А соперник, толстый мексиканец с длинными висящими усами, похаживал у колонны, презрительно поглядывая по сторонам. Он то и дело сжимал огромные, с голову ребёнка, кулаки, щёлкал пальцами и сплёвывал на пол, подбадривал собравшихся.

— Ну, кто хочет сразиться, со мной? Эй, амиго, может ты? — обращался он к щуплому мужчине в сюртуке и широкополой шляпе. — Иди сюда, я уложу тебя с одного удара.

— Нет, Хосе, драться я с тобой не буду.

— Ах, трусишь, куда тебе, ты же весишь, как ощипанная курица.

Мужчины хохотали. Сегодня Хосе был явно в ударе. Он за вечер уложил уже четверых и чувствовал себя не побеждённым.

Наверное, всё так и закончилось бы, но дверь широко распахнулась и, расталкивая мужчин, в ночной клуб вбежал Хуан Гонсало. Он запыхался, на щеках выступил румянец, глаза сверкали, а кулаки сами сжимались и разжимались.

— Ну, смелее, неужели не найдётся смельчака? Эй, амиго, давай, сеньоры, делайте ставки, заключайте пари! — кричал Чико, бегая от одного мужчины к другому, от одной группки перебегал к следующей и дёргал мужчин за рукава сюртуков. — Давайте, давайте! Хосе уже ослабел, его можно победить, я вам говорю.

— Пошёл вон! — говорили мужчины на Чико и тот, надвинув поглубже котелок, убегал к кому-нибудь ещё, предлагая сразиться с огромным Хосе.

Сеньор Хименос взял бутылку, и даже не наливая ром в стакан, приложился к горлышку. За сегодняшний вечер и ночь он заработал не очень много, и это явно не нравилось хозяину клуба.

«Неужели не найдётся ни одного желающего подраться, неужели не на кого будет поставить? — потягивая сигару и выпуская кольца дыма в потолок, думал сеньор Хименос. — Неужели этот вечер так и кончится без всяких интересных драк, неужели никто не появится?»

Хуан Гонеало выбежал на середину зала, где у колонны стоял Хосе. Парень стащил через голову рубашку, швырнул её в сторону и, ничего не говоря, подлетел к огромному Хосе и заехал с правой ему в челюсть.

Хосе рухнул на пол. Зал наполнился изумлёнными восклицаниями.

А Хуан склонился над поверженным Хосе, сжимая, и разжимая кулаки.

— Амиго! Амиго! Хуан, так нельзя, драться надо по правилам! Нельзя! Нельзя! — закричал Чико.

Он схватил за пояс Хуана и оттащил от поверженного Хосе, который, зло, вращая глазами, поднялся с пола и со звериным выражением взглянул на этого бойца, появившегося так неожиданно в клубе сеньора Хуана.

— Нет! Нет! — верещал Чико, — Хуан, есть правила, надо драться по ним. Твоя победа не засчитывается, ты напал неожиданно, без договорённости. — Отойди, отойди! — встав перед Хуаном, вопил Чико.

Сеньор Хименос почувствовал, что назревает что-то интересное, приподнялся из-за стола и посмотрел через голову туда, где стоял полуобнажённый Хуан Гонеало.

А девицы на сцене продолжали танцевать, хлопать в ладоши, задирать юбки.

Сильвия увидела Хуана Гонсало и махнула ему рукой. Но парень даже не обратил на неё внимания. Его оглушил шум, радостные восклицания, звон стаканов, густой табачный дым, застилавший весь клуб.

Он повертел головой, как бы пытаясь прийти в себя.

Хосе поднялся с пола и уже был готов броситься на своего соперника, но Чико опередил бойца.

— Хосе, погоди, — раздался тонкий и визгливый вопль, — сейчас всё устроим, и ты сможешь его победить, если, конечно, сможешь, — уже немного тише прокричал Чико.

Он вытащил из кармана большой кусок мела, опустился на колени и провёл толстую черту, кроша мел о доски.

— Вот черта, всё сделаем по правилам. — Чико стоял над чертой, раскинув руки. — Сходитесь! — скомандовал он.

Хуан Гонсало приблизился к черте, коснувшись носком своего башмака белой линии.

Тут же подошёл Хосе и стал напротив парня, зло, вращая глазами и сжимая огромные кулаки.

— Я тебя сейчас убью, ублюдок, недоносок! — рявкнул он прямо в лицо Хуану.

— А это мы ещё посмотрим, — прошептал парень, — поживём, увидим, кто кого.

— Я — тебя, можешь быть уверен, — рявкнул Хосе, сплёвывая на пол.

— Начнёте бой по моему сигналу, — закричал Чико, — только по сигналу, иначе бой будет считаться недействительным. Господа, можете делать ставки, можете делать!

Но никто из присутствующих не решался рискнуть деньгами, ведь Хуана Гонсало почти никто из них не знал.

Сеньор Хименес, попыхивая сигарой, внимательно смотрел на то, что сейчас должно произойти. На его губах блуждала странная улыбка. Он почёсывал затылок, готовясь и предвкушая очень интересное зрелище.

— Давайте по правилам, — завопил Чико. — Ногами не драться, ниже пояса не бить, не кусаться. Ясно? — обратился он к Хуану Гонеало.

Тот кивнул, хотя ещё и не очень чётко представлял все эти правила кулачного боя, ведь для него самое главное было одержать победу, а может быть, не столько одержать победу, как разрядиться, сбросить накопившуюся энергию, сбросить все те эмоции, которые заполняли его душу.

— Ну, давай, амиго! — закричал кто-то за спиной Хуана Гонсало и толкнул его в плечо прямо на Хосе.

Тот принял бойцовскую стойку, выставил вперёд левую руку, а правую прижал к груди.

— Ну, крестьянин, ну, ублюдок, ну, недоносок, иди же сюда, иди! — рявкнул Хосе.

Хуан Гонсало осмотрелся по сторонам, ещё не совсем чётко представляя, как сложится поединок, и в это время огромный кулак Хосе ударил парня в челюсть.

Тот покачнулся, но удержал равновесие.

Все собравшиеся заревели:

— Так его, так его, Хосе, этого недоноска! Двинь ему ещё! Бей! Бей!

Чико наклонил голову. Он переживал, конечно же, не за Хосе, а за своего знакомого, за Хуана Гонсало. Ведь это же он, Чико, привёл его в клуб сеньора Хименоса, помог устроиться в Сан-Диего и даже чувствовал некую ответственность за судьбу этого странноватого парня из деревни, приплывшего на пароходе в Сан-Диего.

Хуан Гонсало был отброшен новым ударом на руки собравшихся мужчин.

— Иди к линии! Иди к линии! — кричали мужчины, подталкивая парня.

Хуан огляделся по сторонам. Все лица были злыми и все явно были на стороне огромного Хосе.

— Ладно, — проскрежетал зубами Хуан, — сейчас я вам покажу, как надо драться.

Он сделал шаг к линии, глядя в глаза Хосе. И в это время он почувствовал, что кто-то толкает его прямо под удар огромного мексиканца.

Хуан развернулся и, увидев прямо перед собой смеющееся лицо в широкополой шляпе, нанёс резкий удар в челюсть.

Мужчина смешно взмахнул руками, уронил стакан с ромом и толстую сигару, а затем несколько мгновений качался, пытаясь прийти в себя. Но Хуан нанёс следующий удар, и мужчина полетел на руки собравшихся зрителей.

Послышался радостный возбуждённый хохот.

— Ну, молодец, парень! Так его, чтобы не лез!

Сеньор Хименос откусил кончик сигары и радостно сплюнул себе под ноги.

— Дело пошло на лад, ночь обещает быть интересной, — уже предчувствуя то, что произойдёт, пробормотал хозяин клуба.

Он растолкал мужчин и вышел в первый ряд как можно ближе к дерущимся.

— Ну, ты, трус, — ревел Хосе, — иди, иди сюда! — он размахивал перед собой огромными кулачищами.

А Хуан Гонсало не спешил подойти, он выжидал, готовясь к стремительной атаке. И момент пришёл.

Хосе, как гора, надвинулся на него, Хуан пригнулся, нырнул под руку и с левой, потом с правой нанёс два удара по печени огромного Хосе.

Тот согнулся, и Хуан, вложив почти всю силу в удар, нанёс боковой в челюсть.

Огромный Хосе закачался, как подрубленное дерево. Его мощные руки опустились.

И тогда Хуан принялся наносить удар за ударом в голову соперника. Голова мексиканца дёргалась, как боксёрская груша.

— Давай, недоносок, бей! — кричали мужчины.

Но больше всех пришёл в восторг сеньор Хименос. Он даже отдал Чико свой стакан с ромом, чтобы можно было хлопать в ладоши.

— Да бей его! — Ну, ещё же, ещё!

Но Хосе крепко держался на ногах, и свалить его было не так-то легко. И стоило Хуану только на несколько мгновений прекратить наносить удары, как Хосе тут же пришёл в себя. Он заревел, как раненый бык, наклонил вперёд голову, сжал свои гигантские кулаки и бросился на соперника.

Но казалось, Хуан Гонсало только этого и ждал. Он ловко увернулся от двух мощнейших ударов и вновь принялся колотить своего соперника, вкладывая всю силу в удары.

Когда ручищи Хосе вновь опустились как плети, Хуан Гонсало обежал его и, вложив всю силу, ударил соперника в челюсть.

Хосе взмахнул руками и, покачнувшись, стал отступать.

Но, казалось, Хуану Гонсало только этого и было нужно. Нанося удар за ударом, он теснил соперника к стойке бара. И уже там, у стойки, ещё раз увернувшись от удара, сделал красивый обманный финт и заехал своему противнику снизу в челюсть.

Голова Хосе качнулась, глаза закрылись и он, винтом развернувшись, рухнул на стойку, цепляясь за, неё руками и сбрасывая на пол недопитые стаканы.

Собравшиеся восторженно заревели, затопали и стали скандировать:

— Дай, дай ему ещё! Двинь! Давай, парень!

Теперь уже все были на стороне ловкого Хуана Гонсало, теперь все мужчины смотрели на поверженного Хосе, как на тюк ненужной ветоши. Он уже не был непобедимым, все симпатии принадлежали новому бойцу Хуану Гонсало.

Чико подпрыгивал на одной ноге и хлопал в ладоши.

— Молодец, Хуан, молодец! Это я, — Чико тыкал себя пальцем в грудь и продолжал подскакивать, — я привёл этого парня в клуб сеньора Хименоса! Как он Хосе, видели, видели?

Мужчины согласно кивали.

Девушки перестали танцевать. Сильвия облизывала пересохшие губы. Она подошла к самому краю сцены и с восхищением смотрела на Хуана, который стоял над поверженным Хосе.

Чико подбежал к парню, схватил его правую руку и поднял вверх.

— Он победил! Он победитель! — пританцовывая и хлопая в ладоши, заверещал Чико.

Сеньор Хименос протиснулся к стойке бара, схватил Хуана за запястье и поволок за собой.

— В чём дело? — не понял Хуан.

— Пойдём, пойдём, есть дело. Как там тебя зовут, я уже забыл…

— Хуан Гонсало.

— Ах, да, Хуан. Ну ладно, недоносок, молодец, здорово ты отделал Хосе, здорово. Я даже не ожидал, давно я не видел такого красивого поединка.

Хуан Гонсало вместо ответа кивал головой.

— Я просто очень зол, просто очень зол… Так зол, что могу победить кого угодно!

— Ладно-ладно, успокойся, приди в себя.

Сеньор Хименос подтолкнул Хуана к своему столу, Чико тут же отодвинул кресло, и парень уселся за стол, опёршись о него локтями.

Сеньор Хименос уселся рядом, щёлкнул пальцами — и появилась пара чистых стаканов и бутылка рома.

— Какой бой! Замечательный бой! Я знал, что, ты способный, я рад за тебя, как там тебя…

— Хуан.

— Ах, да, Хуан. Ты очень способный боец, у тебя большое будущее.

И тут сеньор Хименос почувствовал, что что-то не так. Он щёлкнул пальцами, загремела музыка и девицы, собравшиеся на краю сцены и с интересом следившие за поединком, вновь принялись танцевать.

Они вновь подкидывали юбки, задирали ноги, притопывали, приплясывали, щёлкали пальцами. А на сцену летели деньги от возбуждённых мужчин.

Хуан Гонсало тоже приподнялся и взглянул на сцену.

А Сильвия, казалось, только и ждала этого взгляда. Она как можно шире улыбнулась и, демонстрируя все свои прелести, махнула парню рукой, послала воздушный поцелуй и стала вскидывать ноги как можно выше.

Хуан Гонсало облизнул пересохшие губы.

Сеньор Хименос заметил этот взгляд и улыбнулся.

— Девочки, девочки, сеньориты, давайте, работайте, активнее! — закричал сеньор Хименос, махая рукой, будто бы он был дирижёром.

И действительно, музыка заиграла быстрее и громче, а девушки начали отплясывать резвее.

— Так откуда ты приехал, Хуан?

— Из Испании, — ответил парень.

— Да нет, то, что из Испании, это слышно по тому, как ты говоришь, я у тебя спрашиваю место.

— А-а, — Хуан задумался.

— Ты что, не знаешь, где родился? — хохотнул сеньор Хименос.

— Почему не знаю, в Санта-Риберре.

— Это что, большой город?

— Нет, это маленькое селение на берегу.

— А, понятно. И что, у вас в селении все так ловко дерутся?

— Да нет, только я. А ещё, сеньор Хименос, хорошо дрался мой отец, но его уже нет.

— Ладно, не расстраивайся, парень, сядь-ка лучше за стол, немного поостынь. А потом мы подумаем, чем тебя ещё занять.

— Я не хочу пить, я хочу драться.

— Ну, это желание, по-моему, выполнимо. Чико, иди сюда! — щёлкнув пальцами, подозвал к себе парнишку сеньор Хименос.

— Слушаю вас, сеньор, — Чико замер, вытянувшись в струну.

— Организуй там ещё кого-нибудь, этот хочет драться, — сеньор Хименос указал на тяжело дышавшего Хуана Гонсало.

Тот согласно кивнул головой. Мокрые пряди упали на лоб и прилипли.

— Будешь драться? — визгливым голосом осведомился Чико.

— Да-да, буду, организуй.

— Будет сделано, — и Чико бросился на середину зала, подскакивая и вереща, — сеньоры, сеньоры, кто желает подраться с новеньким бойцом? Делайте ставки, кто желает? Это будет замечательный бой, замечательный! Я вам обещаю!

Но желающих пока не находилось. Мужчины пожимали плечами, явно не решаясь на поединок с Хуаном Гонсало.

За прошедшим поединком с нескрываемым интересом и удовольствием следил богато одетый немолодой мужчина, сеньор Рози. Он поигрывал богатой тростью с серебряным резным набалдашником, потягивал толстую дорогую сигару, попыхивал дымом.

Сейчас сеньор Рози удовлетворённо улыбался и неторопливо, с чувством собственного достоинства, шёл к столу, за которым сидели сеньор Хименос и Хуан.

Мужчины расступались перед богато одетым сеньором Рози, почтительно кивали ему, приподнимая шляпы.

Сеньор Рози подошёл к столу и бросил быстрый взгляд на владельца клуба.

Сеньор Хименос тут же вскочил со своего места и учтиво поклонился.

— Да, я вижу, у тебя идут дела как нельзя лучше, — обратился сеньор Рози к владельцу клуба.

Сеньор Хименос пожал плечами.

— Знаете, сеньор Рози, в общем, дела идут, но не так хорошо, как хотелось бы.

— А ты, наверное, желаешь заработать все деньги сразу? Так не бывает, поверь.

— Знаю, знаю, сеньор Рози.

Богато одетый мужчина уселся за стол и стал постукивать ухоженными пальцами по набалдашнику своей трости.

Хуан Гонеало взглянул на мужчину без всякого интереса, а вот сеньор Хименос волновался. Казалось, он не находит себе места.

— А этот парень хорошо дерётся, — сказал сеньор Рози, кивнув в сторону Хуана.

— Да, ничего, — ответил сеньор Хименос. — Это сеньор Рози, член городского совета, очень влиятельный человек, — представил мужчину сеньор Хименос.

И тот протянул свою холеную ладонь Хуану Гонсало.

Парень не сразу сообразил, что ему надо сделать. Затем привстал из-за стола и пожал слабую руку сеньора Рози.

— Сеньор Рози, я пришёл сюда не для того, чтобы сидеть за столом и вести разговор, я пришёл сюда, чтобы драться.

На лице сеньора Рози появилась снисходительная улыбка.

— Это хорошо, правда, Хименос?

Тот согласно закивал.

— Да-да, прекрасно, если парень хочет драться, то мы ему такую возможность предоставим.

— А ты хорошо дерёшься, — с видом знатока произнёс сеньор Рози, — мне очень понравилось, как ты уложил этого здоровяка Хосе.

— Это, сеньор Рози, было не очень сложно, потому что он хоть и здоровый, этот Хосе, а драться абсолютно не умеет. Он не понимает, что надо не подставляться под удары, а уходить от них.

— Что ж, разумное замечание. Но здесь не привыкли к такой манере боя, как у тебя, парень.

К столу, за которым сидели мужчины, вновь подбежал Чико. Он поправил на голове котелок и пронзительно заверещал:

— Сеньор Хименос, да здесь все трусы, все боятся!

— Организуй! — коротко бросил сеньор Хименос.

А сеньор Рози тоже несколько раз кивнул головой.

— Я сделаю всё, что в моих силах, всё.

— И когда у этого твоего паренька голос изменится? Он кричит так пронзительно и визгливо, что хочется блевануть, — сказал сеньор Рози.

Сеньор Хименос захохотал.

— А я уже привык к его голосу, только иногда Чико действует мне на нервы, а так он парень расторопный, что надо. Чико, займись делом и скажи девушкам, чтобы начинали танцевать, а то все разойдутся.

Чико забежал за сцену, где сидели вспотевшие танцовщицы.

— Сильвия, Сильвия, — обратился Чико к самой красивой женщине, — сеньор Хименос сказал, чтобы вы танцевали, а не сидели.

— Да пошёл он к дьяволу, твой сеньор Хименос! Надо же нам хоть когда-то отдыхать, мы и так уже в поту, как загнанные лошади.

— Нет-нет, сеньор Хименос будет злиться, — заговорил Чико, глядя, как Сильвия поправляет чулок.

— И не пяль на меня глаза, тебе ещё рано про это думать, Чико, — захохотала Сильвия.

Её смех поддержали девушки.

— Чико, иди сюда, я тебя поцелую, — закричала самая молодая танцовщица.

Чико от подобного предложения ничуть не смутился.

— Поцелуешь кого-нибудь другого, Розита, а ко мне не приставай. Вы все меня не очень интересуете.

— А я? — задала вопрос Сильвия.

Чико немного смутился, но тут же, нашёлся.

— Так ты же, Сильвия, подруга хозяина, а я не могу переступить ему дорогу.

Девушки захохотали пуще, прежнего.

— Вот уж сообразительный, этот Чико.

— Большим человеком будет, — сказала Розита.

— Да никем он не будет, — заметила Сильвия, — так и пропадёт в каком-нибудь ночном клубе. Сопьётся и толку от него не будет.

А Чико в это время уже стоял посреди зала, подскакивал и кричал.

— Если найдётся смельчак, то пусть он выйдет на честный бой с новичком, с Хуаном Гонсало, с деревенским парнем, и пусть его победит! Кто победит Хуана Гонсало, заработает, очень много денег, так что рискуйте, сеньоры, рискуйте — и вперёд.

Чико продолжал перебегать от одной группы мужчин к другой, подбадривая и предлагая вступить в поединок.

А девушки всё ещё сидели, тяжело дыша, готовясь к следующему выступлению.

— А он хорошенький, этот парень, — сказала Розита, обращаясь к Сильвии.

Та широко улыбнулась.

— А у тебя, Розита, губа не дура.

— Я заметила, Сильвия, как ты на него смотрела. Наверное, ты на него уже глаз положила?

— А что, нельзя? — ехидно улыбнулась Сильвия, поправляя коротенькое платьице.

— Почему же нельзя, конечно можно. Думаю, в постели он получше, чем сеньор Хименос.

— А вот этого я не знаю, Розита, но думаю, что ничего. И если он так же хорош в постели, как в бою, то я не прочь с ним вступить в поединок.

Танцовщицы, захохотали, глядя на Сильвию. А та даже немного смутилась. На её щеках выступил румянец. Она не ожидала, что её симпатия так быстро будет раскрыта.

— Так значит, ты хочешь драться, — сказал сеньор Рози, глядя на кулаки Хуана.

— Да-да, я хочу драться, мне необходимо подраться с кем-нибудь.

— Ну что ж, если ты будешь драться, если найдётся соперник, то я, парень, поставлю на тебя деньги. Так что смотри.

— Понял, Хуан? — сказал сеньор Хименос, обращаясь к парню. — Мы будем ставить на тебя деньги, так что ты просто обязан победить.

— Я одолею любого. У меня такое настроение, что я могу разнести весь этот клуб на куски.

— Ну ладно, клуб трогать не надо, — захохотал сеньор Хименос. — Он нам ещё пригодится, он нам приносит неплохой доход. А вот соперника тебе, кажется, нашли.

У дальней стены клуба послышался рёв. Сеньор Рози приподнялся и поправив шляпу, сказал:

— Кажется, появился соперник, но знаешь, Хименос, мне немного боязно теперь ставить деньги на этого твоего паренька.

— Ставьте, — коротко сказал Хуан Гонсало, вскакивая со стула и направляясь в середину зала.

К нему подбежал Чико.

— Слышишь? Слышишь, — зашептал паренёк, — этот очень хорошо дерётся, я его знаю. Как-то на прошлой неделе он положил пятерых, представляешь? Так что будь осторожен, Хуан, будь внимателен.

— Ладно, Чико, спасибо за предупреждение, но знаешь, я никого не боюсь, вообще никого.

— А парень любит драться, — сказал сеньор Рози, обращаясь к сеньору Хименосу.

— Да, любит, только я никак не могу понять почему, откуда у него это желание.

— Да это и не так важно, главное, чтобы он победил.

Сеньор Рози подозвал к себе невысокого мексиканца и сунул ему в руку несколько крупных купюр.

— Я ставлю, на новенького, понял?

— Эй, погоди, Сальвадор, — сеньор Хименос тоже вытащил из нагрудного кармана жилетки деньги и подал, — возьми, я тоже ставлю на новенького.

На этот раз соперником Хуана Гонсало оказался итальянец по имени Фредерико. Это был огромный тридцатилетний мужчина с толстой, как у быка, шеей, с низким лбом и близко посаженными маленькими глазками. Тёмные волосы, как шерсть доисторического животного, покрывали его мощный торс.

Итальянец повёл плечами, сжал и разжал кулаки, потряс руками в воздухе.

Мужчины, собравшиеся вокруг соперников, возбуждённо закричали, стали вытаскивать из карманов деньги, делая ставки.

— Фредерико, Фредерико, убей его, убей! Покажи ему, как надо драться! — кричали мужчины. — Эй, новичок, не робей! Не смотри, что Фредерико такой огромный, дай ему как следует, покажи, на что способны настоящие испанцы!

Хуан Гонсало стоял, прислонившись к колонне, сосредоточенно собираясь с силами, готрвясь к поединку.

А исполин Фредерико расхаживал кругами вокруг колонны, скептично поглядывая на молодого парня, предчувствуя лёгкую победу, и радостно улыбался. Вернее, у итальянца была не улыбка, он просто скалил свои крепкие белые зубы и стучал огромным кулаком в ладонь.

— Сейчас я ему покажу, будьте уверены, через несколько мгновений этот недоносок будет валяться на полу в луже крови.

— Молодец, Фредерико! Молодец! — кричали мужчины.

— Я ставлю на тебя!

— И я ставлю на тебя, Фредерико!

— И я!

— И я!

Конечно, большинство собравшихся поставили деньги на Фредерико. Пари заключались тут же.

А вот на Хуана Гонсало было очень мало ставок, все были убеждены если не в быстрой, то в тяжёлой победе итальянца. Ведь он был огромен и имел в клубе сеньора Хименоса славу настоящего бойца. На прошлой неделе итальянец без труда за одну ночь победил пятерых самых смелых бойцов. Этот итальянец когда-то работал в порту Сан-Диего грузчиком, а перед этим он был грузчиком в Марселе, но убив там кого-то, вынужден был бежать в Мексику. И теперь в Сан-Диего он имел славу самого смелого и сильного кулачного бойца, и победить его было не так-то легко.

Но Хуану Гонсало было всё равно, какую имеет славу этот итальянец. Он чувствовал, что победа будет на его стороне, что он одолеет, одолеет, во что бы то ни стало этого грозного Фредерико, тем более, что почти все поставили деньги на итальянца.

Чико вновь подошёл к Хуану и, дёрнув за руку, прошептал:

— Опасайся ударов ниже пояса, этот итальяшка любит бить в живот, так что смотри.

— Спасибо, Чико, — поблагодарил парнишку Хуан и шутливо натянул котелок на самые глаза Чико.

Пока Хуан Гонсало готовился к поединку, Марианна нервно металась в постели.

«Ну, куда, куда он, побежал? Почему сорвался вот так и бросился в ночь? Может быть, он вообще решил оставить меня? Но тогда это бесчестно с его стороны. Но ведь и я же, хотела поступить точно так в первый день, когда мы только приехали. Я даже поблагодарила его и уже ушла с сеньором Сикейросом. И может быть, если бы не Хуан, неизвестно, что было бы со мной сейчас, как сложилась бы моя жизнь. Но почему, почему он такой? Ничего не сказал, вскочил, помчался… Из-за чего же он вскочил? Ведь я же ничего ему плохого не сказала, ничем не обидела. А ведь он хороший».

Марианна закрыла глаза и стала вспоминать Хуана. Почему-то она видела не лицо Хуана, а его тело — мощный торс, красивые плечи, сильные руки. Ей даже казалось, что руки парня прикасаются к её плечам, прикасаются к её груди.

Марианна сладостно вздохнула и заметалась по постели.

«Какой же он, право, мерзавец! Вот так, ничего не сказав, убежал. А я вынуждена волноваться, переживать, думать, где он, что с ним случилось».

От этой мысли девушке сделалось невыносимо. Она нервно прикусила губу и почувствовала привкус крови. Она вскочила с постели, забегала по комнате, вновь приподняла раму, вдохнула прохладный воздух, выглянула на улицу.

«Ночь, а он куда-то помчался. А ведь по ночам в Сан-Диего неспокойно, его могут убить, может задержать полиция. Да и вообще, мало ли что может случиться с этим сумасшедшим Хуаном! Хотя какой же он сумасшедший, он простой, и добрый парень и только с ним я чувствую себя защищённой и спокойной. Но куда он делся?»

Марианна чувствовала, как в её душе закипает злость на Хуана.

«Вот пусть только вернётся, я ему устрою! Я вообще с ним не буду разговаривать целую неделю, ни слова не скажу. Пусть думает, что хочет, а я буду молчать, как воды в рот набрав. И пусть не думает, что я очень сильно за него переживаю, пусть не надеется. И вообще, он мне безразличен, безразличен. Хуан, ты мне безразличен, ты для меня не существуешь!» — убеждала себя Марианна и при этом чувствовала, что врёт сама себе, что обманывает.

Хуан Гонсало не был ей безразличен, и она это прекрасно понимала. Она подошла, взяла глиняный кувшин и стала жадно пить воду. Это её немного успокоило. Она опять уселась на постель, накинула на озябшие плечи одеяло и стала прислушиваться к звукам, в надежде услышать шаги Хуана в коридоре.

«Скорее бы он пришёл, скорее бы кончилась эта ночь! Где же его черти носят? Куда он побежал, неужели к женщине?! Если я узнаю, что он побежал к женщине…»

И тут же Марианна задала себе вопрос:

— «Ну и что будет, если ты узнаешь, что он пошёл к женщине?»

Марианна заскрежетала зубами и забралась с ногами на постель, укуталась одеялом. Она закрыла глаза, потом ладонями закрыла и уши.

— «Нет, это невыносимо, я не буду с ним разговаривать, не буду разговаривать неделю! Нет, не неделю, я буду молчать целый месяц, пусть злится, я всё равно буду молчать».

В коридоре послышались голоса женщин, которые выпроваживали своих клиентов. Мужчины о чём-то спорили, покрикивали на девиц, а те хохотали. Они были явно пьяны.

— Эй, может, я останусь до утра? — сказал один из мужчин. — У меня ещё есть деньги.

— Если есть деньги, — послышался голос девицы, — можешь оставаться, хоть на целую неделю. Плати, и всё будет в порядке.

— Ладно, я тогда остаюсь.

— А я пойду, — сказал мужчина и послышался его топот, скрип ступенек, а затем внизу хлопнула входная дверь.

Девица со своим клиентом вновь вернулись в комнату и буквально через несколько минут послышались вздохи, стоны, спинка кровати стала ритмично ударять в стену.

А Марианна от этих звуков бросилась лидом на подушку и прикрыла уши.

— Боже, это просто невыносимо! — шептала девушка. — Где же он? Когда же он придёт?

Но лишь стоило ей убрать ладони от ушей, как вновь слышались сладострастные стоны, вздохи, выкрики.

«Нет, здесь жить нельзя, это ужасно, это невыносимо! Ну почему он не идёт, его уже нет целый час!»

Марианна вновь подняла раму и выглянула на улицу. Там было пустынно. Голубоватый лунный свет поблёскивал на мостовой в грязных лужах, делая их похожими на стеклянные.

«Ну, где же этот мерзавец? Куда он запропостился? Почему он убежал? Я ему устрою, он запомнит эту ночь на всю жизнь, глупый мальчишка. Бросил меня одну, а если бы кто-нибудь ворвался ко мне в комнату, если бы что-нибудь случилось? Я ему покажу, он ещё не знает меня, он думает, что со мной так легко совладать… Он думает, что может поступать так, как ему заблагорассудится. Но я не позволю, он попомнит меня… Я устрою ему такое… такое, будь он неладен!»

Девушка опустила раму, поёжилась, прошла к двери и защёлкнула задвижку.

«Ну, если теперь придёт, я не открою, пусть спит под дверью, как бродячий пёс, пусть узнает меня, пусть запомнит эту ночь!»

Наконец, когда ставки были сделаны, сеньор Хименос поднял руку, и Чико пронзительно заверещал:

— К бою! Ещё раз предупреждаю, поединок должен проходить честно, по всем правилам. Ногами не бить, не кусаться, ниже пояса удары не наносить, ясно?

Фредерико набычился и кивнул. Но на его лице было такое выражение, что даже Чико вздрогнул. Он понял, что итальянец не собирается придерживаться никаких правил, и что главная его задача — уложить на пол этого соперника, а затем взяться за следующего.

— Сходитесь! — закричал Чико.

— Давай, давай, смелее! — кричали мужчины, попыхивая трубками и звеня стаканами.

Хуан и итальянец медленно двинулись навстречу друг другу. Когда носок ботинка Хуана коснулся толстой белой черты на досках пола, итальянец нанёс первый, как бы проверочный удар.

Хуан уклонился, и удар итальянца просвистел в одном дюйме от носа Хуана.

— Ах, ты так! — зло выкрикнул Хуан и сделал шаг вперёд, почти вплотную приблизившись к итальянцу.

Тот отскочил в сторону и, выставив вперёд левую руку, двинулся в атаку. Но, как ни старался итальянец попасть в соперника, его удары не достигали цели, проносясь над головой ловкого Хуана.

— Да бей же его, бей, Фредерико! Бей снизу!

Фредерико попробовал нанести удар снизу вверх, но и это не удалось. Хуан ловко увернулся.

Симпатии зрителей перешли на сторону испанца.

— Давай, малыш, давай! — скандировали мужчины, уже забыв даже о том, что поставили деньги на итальянца.

И Хуан начал свою атаку. Он сделал несколько обманных движений, рука итальянца опустилась, и тогда Хуан нанёс удар правой в челюсть. Голова итальянца дёрнулась, на губах появилась кровь. Капли упали на волосатую грудь, приведя итальянца в ярость.

Он закрутил головой, набычился и принялся махать кулаками, пытаясь хоть как-то достать ловкого соперника. А когда понял, что его удары не достигают цели, бросился на Хуана и схватил его в охапку.

Но Хуан успел перед этим отклониться чуть-чуть назад и головой нанёс удар по носу итальянца.

Тот закачался и разжал объятия. Хуану это было только и нужно. После пяти-шести точных ударов итальянец рухнул на колени и довольно долго стоял в такой позе.

А зрители улюлюкали, свистели и кричали:

— Да бей, бей его, малыш!

Но Хуан решил вести честный поединок. Поэтому он дождался, когда итальянец придёт в себя, поднимется на ноги и двинется в атаку.

Сейчас итальянец уже стал более осмотрительным. Он выбирал момент, чтобы нанести удар. А Хуан легко двигался вокруг него, заставляя итальянца махать кулаками, не причиняя ему вреда.

— Да бей! Бей же его! — кричали зрители, расплёскивая на пол ром.

— Чего он медлит? — сказал сеньор Рози, возбуждённо откусывая кончик сигары и сплёвывая на пол. — Скажи ему, чтобы бил, я не могу терпеть, я на него поставил деньги.

— Бей, Хуан, — закричал сеньор Хименос, — бей, недоносок, получишь деньги!

Конечно же, Хуан не услышал этих слов, но он понял, что пора переходить к заключительной части поединка.

И уйдя от удара в голову, поднырнув под руку соперника, нанёс два сильных удара в печень.

Соперник закачался, но устоял.

Хуан вернулся, и широко расставив ноги, нанёс длинный удар в челюсть Фредерико.

От этого удара итальянец не устоял на ногах и, закачавшись, стал медленно валиться на спину.

А Хуан сделал шаг вперёд и нанёс ещё три удара. Этих ударов хватило, и итальянец, как подкошенный, рухнул на пол и уже лёжа на полу, несколько раз судорожно дёрнулся. Его глаза закатились, и он потерял сознание.

— Победа! Победа! — закричал Чико.

Но итальянец вновь поднялся на ноги и на этот раз с диким рёвом бросился на своего соперника. Только чудом Хуан смог увернуться от огромного итальянца.

А тот рассвирепел окончательно. Он ничего уже не слышал, а смотрел только на Хуана и, опустив вниз руки, двигался прямо на него.

Хуан понял, что если сейчас окончательно не свалит соперника на пол, ему придётся туго. И он вложил все силы во встречный удар. Хуану даже показалось, что от его удара захрустели зубы во рту итальянца. Затем он нанёс ещё два удара в корпус, удар в печень, а затем коротким боковым с правой уложил итальянца на пол.

На этот раз тот самостоятельно подняться уже не смог.

Чико подбежал к Хуану и радостно поднял его правую руку.

— Победа! Победа! Ты победил Фредерико! Молодец! Он победил! — кричал Чико своим пронзительным дребезжащим голоском.

Возбуждённые зрители, обмениваясь впечатлениями, двинулись к стойке.

Конечно же, девушки во время боя не танцевали. Они с таким же нескрываемым интересом следили за поединком.

Но самые красноречивые взгляды бросала на Хуана Сильвия. Она облизывала губы, похлопывала в ладоши, сильно сжимала кулаки.

— Какой молодец, как здорово дерётся! Вот это да! Вот это смельчак, настоящий мужчина, нечета всем этим!

Она осмотрела зал, её взгляд был полон презрения.

А сеньор Хименос подозвал к столу Хуана.

— Ну, ты молодец!

— Да, я старался, — переводя дыхание, тяжело опустился на стул парень. — Этот Фредерико силён как бык, но ему не хватает ловкости.

— Ладно, ладно хвастаться, — заметил сеньор Рози, он уже успел получить свои деньги и был полностью удовлетворён проведённым вечером. — Ты дрался замечательно, я давно не видел ничего подобного, так что вот тебе немного денег, — и сеньор Рози положил перед Хуаном несколько смятых бумажек.

Хуан схватил деньги, и всё ещё не веря в то, что он заработал, как-то виновато и робко улыбнулся.

— Ладно-ладно, не стесняйся, ты заработал их в честном поединке, — подбодрил парня сеньор Хименос и также дал пару мелких измятых купюр.

Но эти небольшие деньги казались Хуану огромными. Ведь он заработал их почти молниеносно, а на птицефабрике за такие деньги ему пришлось бы работать целую неделю, да и то в конце он мог бы их и не получить. Мастер придумал бы какие-нибудь штрафы и высчитал почти половину.

Хуан радостно и возбуждённо вздохнул, аккуратно сложил деньги и затолкал в башмак.

— А теперь позволь угостить тебя, парень, — сказал сеньор Рози, щёлкнул пальцами, и тут же на столе появилась высокая бутылка рома и чистый стакан. — Почему девицы не танцуют? — поинтересовался сеньор Рози у владельца клуба.

— Сейчас начнут.

Он приподнялся из-за стола, встретился взглядом с Сильвией и зло прикрикнул:

— А ну-ка, давайте, дёргайтесь, за что я вам плачу деньги!

Девицы немного виновато отступили в глубину сцены, загремела музыка, и они бросились отплясывать.

Зрителей танцующие девицы уже не очень-то интересовали. Они всё поглядывали на сеньора Рози, сеньора Хименоса и на Хуана, переговариваясь и обмениваясь впечатлениями о поединке. Все зрители надеялись, что Хуан Гонсало будет драться с кем-нибудь ещё.

Но соперник не находился. И тогда сеньор Хименос подозвал Чико и сказал:

— Сбегай-ка в клуб, на соседней улице, может, там есть Чёрный Джо, так скажи, что если он победит, я ему хорошо заплачу. Скажи ему, что у нас в клубе есть соперник, желающий помериться с ним силами.

— Чёрный Джо? — с интересом осведомился сеньор Рози.

— Ну да, пусть поколотит мальчишку, — подмигнув Хуану, сказал сеньор Хименос.

— А ты знаешь, может быть, и поколотит. Чёрный Джо хороший боец, я помню, как он дерётся, в Сан-Диего равных ему немного.

Чико бросился выполнять просьбу хозяина, а сеньор Рози плеснул в стакан Хуану рома, чокнулся и предложил выпить.

Всё ещё возбуждённо и тяжело дыша, Хуан поднял стакан и одним глотком выпил обжигающий напиток.

— Ну как, тебе нравится такая жизнь? — поинтересовался сеньор Хименос.

— Да, очень, — искренне признался парень.

— Ну что ж, приходи завтра и послезавтра, дерись, зарабатывай деньги, я буду тебе платить за каждую победу.

— Я тоже, — вставил слово сеньор Рози, довольно дружелюбно похлопав Хуана по плечу. — Может, выпьешь ещё? — он плеснул парню в стакан.

— Не стоит, — сказал сеньор Хименос, — может быть, ему придётся драться.

— А, это не помешает. От рома он станет ещё более злым, — захохотал сеньор Рози, поглядывая на Сильвию, которая старательно отплясывала канкан. — А ничего эта девица.

— Да, ничего, — согласился сеньор Хименос.

А Сильвия, увидев, что на неё смотрит Хуан, широко улыбнулась и послала парню воздушный поцелуй.

— Наверное, они нравятся друг другу, — заметил сеньор Рози и снял котелок, а затем вытер вспотевший лоб большим клетчатым платком.

— Плевать, нравится или не нравится, все они должны работать и зарабатывать хлеб в поте лица, — философски заметил сеньор Хименос.

Хуан выпил ещё полстакана рома и почувствовал, что наконец-то успокоился.

Закончив танцевать, к столику подошла Сильвия. Она потрепала Хуана по волосам, наклонилась и прошептала ему на ухо:

— Ты замечательно дрался, парень, ты такой славный, такой красивый! Я давно не видела таких красавчиков.

— Эй, Сильвия, — дёрнул её за руку сеньор Хименос, — ты должна заниматься своим делом.

— А это тоже моё дело, тем более, моя работа уже почти закончилась.

— Вот когда закончится, тогда и будешь. Иди, танцуй!

Сильвия поджала губы, но потом улыбнулась Хуану и взбежала на сцену, виляя бёдрами.

— Девочки, танцуем! — закричала она своим подружкам, и они выстроились в одну шеренгу.

Зазвучала музыка, и танцовщицы стали отплясывать канкан.

Вскоре прибежал Чико.

— Чёрный Джо сегодня не будет драться.

— Почему? — зло выругался сеньор Хименос.

— Он сказал, что придёт завтра и уложит на пол Хуана.

— Ах, так ты рассказал ему?

— Конечно, рассказал! — визгливо выкрикнул Чико.

— Тогда молодец. Завтра придёшь? — обратился хозяин клуба к Хуану.

Тот закивал головой.

— А драться будешь так же хорошо, как сегодня? — задал вопрос сеньор Рози.

— Даже лучше, сеньор, — ответил Хуан.

— Тогда я подойду. Без меня не начинайте, я хочу, поставить на этого бойца.

— Хорошо, хорошо, сеньор Рози, всё будет сделано в лучшем виде, без вас я не начну поединка.

— А теперь я ухожу, делать здесь больше нечего. А завтра днём заседание городского совета, — сеньор Рози поднял стакан, чокнулся с сеньором Хименосом, дружелюбно потрепал Хуана по плечу, и, допив ром, важно удалился.

— Кто это такой? — спросил Хуан.

— Как, ты не понял, парень?

— Не понял, — покачал головой парень.

— Сеньор Рози важный человек, очень влиятельный. Он оказывает моему клубу кое-какие услуги, очень важные, и без него я не чувствовал бы себя так спокойно.

— Ничего не понимаю, — сказав Хуан.

— Да тебе, парень, и не надо ничего понимать. Вот выпей ещё немного и отправляйся домой.

Хозяин клуба плеснул в стакан Хуану остатки рома, чокнулся с ним и поднялся из-за стола, давая этим понять, что разговор окончен и что завтра Хуан, должен появиться в его клубе.

Чико принёс рубашку. Хуан натянул её на плечи и, поднявшись из-за стола, понял, что очень пьян. Его повело в сторону, но он устоял на ногах и пьяно улыбнулся.

На крыльце его догнала Сильвия. Поверх танцевального костюма она накинула длинный чёрный плащ.

— Слушай, меня зовут Сильвия.

— А меня Хуан, — счастливо улыбаясь, сказал парень.

— Давай, я тебя провожу.

— Давай, проводи, — согласно закивал парень.

Сильвия обняла Хуана за талию, прижала к себе, накинула на его плечи свой плащ, и они, счастливые, двинулись по ночным улицам Сан-Диего.

— Откуда ты такой взялся? — поинтересовалась девушка.

— Издалека, красавица, издалека.

— А с кем ты живёшь, с сестрой?

— Да, можно сказать, с сестрой.

— Так она твоя сестра?

— Можно сказать, сестра, — прижимая к себе Сильвию, говорил Хуан.

— А, тогда понятно.

— Что тебе понятно?

— Всё понятно, — ответила девушка, поплотнее прижимаясь к Хуану. — А можно я тебя поцелую?

Хуан вздрогнул и остановился.

— Я не знаю.

Сильвия приподнялась на цыпочки, обняла Хуана за шею и жарко поцеловала в губы. У Хуана даже закружилась голова от этого неожиданного поцелуя. Глаза Сильвии счастливо сверкали, её почти обнажённая грудь была прямо перед лицом Хуана. И ему захотелось поцеловать девушку в грудь.

Но Сильвия его отстранила.

— Не сейчас и не здесь, дорогой, — прошептала она, — потом, потом, ведь я тебя ещё совсем не знаю.

— Потом, так потом, — как-то легко согласился Хуан и они, пошатываясь, возбуждённые, двинулись к заведению мадам Клотильды.

— Где ты работаешь? — спросила Сильвия.

— На птицефабрике.

— А-а, — понимающе кивнула девушка, — это, наверное, сеньор Хименос устроил вас туда? Он всех приезжих отправляет на птицефабрику.

— А ты как оказалась танцовщицей?

— О, это длинная история, и я как-нибудь расскажу тебе.

— Обязательно расскажешь, ты мне очень нравишься, — счастливо улыбаясь, прижимая девушку к себе, бормотал Хуан Гонсало.

Наконец, они подошли к двухэтажному дому, поднялись на крыльцо, распахнув дверь, — вошли в небольшой холл.

Пара подвыпивших девиц сидела на низком диване в ожидании клиентов.

— Сильвия, с таким красивым парнем! — возбуждённо закричали девицы.

— Привет, привет, — помахал рукой пьяный Хуан.

— Что это с ним? — поинтересовались девицы.

— Да он дрался в клубе. Представляете, всех уложил!

— Вот, силач!

— Да, парень что надо. А куда ты его тащишь?

— Наверное, к нему в комнату.

Марианна услышала, шум и узнала голос Хуана. Она тут же погасила лампу и поплотнее закуталась в одеяло. Затем, вспомнив, что дверь закрыта, тут же вскочила, отбросила щеколду и вновь спряталась под одеяло, сделав вид, что спит.

В коридоре слышались тяжёлые шаги, смех Хуана и женский голос.

— Сейчас, сейчас придём, вот мы уже почти и пришли, — Сильвия толкнула дверь и они, обнявшись и, прижимаясь, друг к другу, ввалились в комнату.

Марианна вскочила на постели и зло посмотрела на парня и девушку.

Но тут же, увидела на лице Хуана кровь.

— Господи, — воскликнула Марианна, соскакивая с постели, — что случилось? Почему ты весь в крови?

Сильвия захохотала, а Хуан пьяно улыбнулся в ответ.

— Помоги мне уложить его в постель, — попросила Сильвия, счастливо, улыбаясь.

— Да он весь в крови, что с ним случилось? — перепуганным голосом задала вопрос Марианна.

— Он был в клубе, дрался. Ничего страшного, всех уложил.

Сильвия поправила плащ, Хуан раскинулся на постели, всё так же счастливо улыбаясь.

Марианна склонилась над ним.

— Не бойся, он не умрёт, ему надо было выпустить пар, — Сильвия сбросила с плеч плащ, оставшись в танцевальном костюме.

Её высокая грудь с чёрной родинкой казалась вызывающей в этой убогой комнате.

Марианна недовольно поморщилась.

— Какой пар? — спросила Марианна, запахивая полы халата, как бы подчёркивая этим свою воспитанность и вульгарность Сильвии.

— Я… — улыбнулась Сильвия, и бретелька сползла с её плеча.

Марианна отвернулась, ведь у неё грудь была намного меньше, чем у Сильвии.

А та, счастливо улыбнулась и спокойно представилась:

— Я Сильвия, танцую в ночном клубе.

— Ах, танцуешь, — ехидно заметила Марианна.

— Ну да, танцую, что же в этом плохого? Каждый зарабатывает деньги как может.

— Я сегодня хорошо дрался, — глядя на двух девушек, сказал Хуан.

Марианна бросила на него уничтожающий взгляд.

А Сильвия склонилась к нему, как бы собираясь поцеловать, но передумала и откинула несколько прилипших прядей со лба парня.

— Ты их всех победил, всех. — Я давно не видела подобных поединков. Ты настоящий герой, — она принялась гладить улыбающегося Хуана по щекам. — Не говори сейчас ничего, не говори. Наберись сил, отоспись, тебе надо выспаться. А завтра мы с тобой встретимся в клубе, я буду там танцевать.

Марианна зло передёргивала плечами. Ей хотелось броситься на эту красотку Сильвию, вцепиться в неё и в кровь расцарапать лицо.

Марианна едва сдержалась, видя то, с какими нежностями Сильвия пристаёт к Хуану.

— Мне с тобой надо обязательно поговорить, — встав с колен, произнесла Сильвия, глядя в глаза Марианне.

Та зло и недовольно посмотрела на Хуана, а затем двинулась вслед за Сильвией, которая выскользнула в коридор.

— Ты его сестра, да? — спросила Сильвия, беря Марианну за плечи и прижимая к себе.

Марианна легонько отстранилась от девушки, сбросила её руку и запахнула поплотнее халат.

— Ну да, сестра, — каким-то не своим голосом ответила Марианна.

— А какой он человек? — мечтательно глядя в потолок и возбуждённо вздыхая, прошептала Сильвия.

— Человек? — задумалась Марианна.

— Ну да, да. Он конечно высокий, красивый, прекрасно сложён, смел, а ещё?

Сильвия мечтательно смотрела в потолок, и Марианна заметила, как вздымается её высокая грудь.

— Он, наверное, остроумный и страстный… — Сильвия вытащила тонкую сигарету, закурила и выпустила дым в потолок. — О, он такой замечательный, у него такая фигура…

— Вообще-то нет, он очень скучный, — каким-то странным голосом, чувствуя, что врёт, произнесла Марианна.

— О нет, нет, какой угодно, только не скучный, помахивая зажжённой сигаретой, ответила Сильвия, — я чувствую, что он не скучный, я чувствую, что в нём кипит страсть, как в вулкане. А как он сложён, я никогда не видела таких красавчиков! Какая у него, должно быть, задница! — мечтательно глядя в потолок и выпуская клубы дыма, шептала Сильвия.

— О нет, он скучный, противный и несносный, — сказала Марианна и двинулась к двери комнаты.

— Скажи ему, пожалуйста, — задержала Марианну Сильвия, — что я очень счастлива и рада тому, что с ним познакомилась.

Не дослушав, Марианна захлопнула дверь, выкрикнув:

— Спокойной ночи!

А когда она обернулась, то встретилась взглядом с Хуаном.

— Это была Сильвия.

— Да, я знаю, — зло ответила Марианна, — что её зовут Сильвия, знаю, что она танцует в этом идиотском клубе. Да ладно, Бог с ней, сейчас я не хочу думать об этом.

Хуан попытался подняться с постели, ведь он занял место Марианны, но та с трогательной заботой бросилась к нему:

— Лежи, лежи, не вставай, пожалуйста, лежи, — и она, намочив полотенце в кувшине, стала вытирать кровь со щеки Хуана.

Он легонько морщился от боли, а затем радостно сообщил:

— Посмотри-ка там, у меня в ботинке.

Марианна пожала плечами и вытащила из левого ботинка Хуана пять сложенных вдвое измятых купюр.

— Деньги? — изумлённо воскликнула девушка.

— Ну да, деньги, а что же ещё! Я их заработал, заработал за какой-то час.

Марианна пересчитала их.

«Господи, да мне же за эти деньги надо целый месяц цыплят щипать на идиотской фабрике, а он вот так, за пару часов…»

— Да, я дрался и всех победил, — гордо прошептал Хуан.

— Но знаешь, есть и другие способы зарабатывать деньги, — зло, швырнув купюры на грудь Хуана, сказала девушка.

— Завтра, — не поняв иронии, сказал парень, — я заработаю ещё больше. Я знаю теперь, как надо жить, знаю.

— Ни черта ты не знаешь! — выкрикнула Марианна. — Ни черта!

— Это ты ничего не знаешь, а я-то знаю, — счастливо улыбаясь, Хуан закрыл глаза. — Да, Марианна, только ты у нас всё знаешь, только ты, ведь ты же умная девушка, ты же училась, играешь, поёшь. А я простой парень, но деньги я умею зарабатывать, умею. И у меня будет земля, будет много земли.

— Пошёл ты к чёрту! — вдруг не сдержавшись, выпалила Марианна и почувствовала на глазах слёзы.

Ей было ужасно обидно, что она вот так ждала, переживала, а Хуан развлекался, дрался в этом чёртовом клубе, обнимался с этой красоткой Сильвией, вульгарной и порочной, и при всём этом ещё страшно доволен собой.

«Фу, какая мерзость! — думала Марианна, глядя в окно. — Я никогда не буду такой вульгарной и порочной!»

Но в то же время Марианна чувствовала, что в чём-то эта красивая девушка с высокой грудью права. Но в чём её правота, Марианна никак не могла понять.

ГЛАВА 10

После той первой ночи, когда Хуан Гонсало провёл бой, всё в его жизни изменилось. Теперь каждый вечер он спешил в клуб сеньора Хименоса, где его уже ждали. Слух о появлении нового кулачного бойца распространился по Сан-Диего мгновенно, и каждую ночь собиралось всё больше и больше зрителей, чтобы посмотреть на то, как Хуан Гонсало одерживает победу над кем-нибудь из известных соперников.

Люди приходили, приезжали, делали ставки. Клуб сеньора Хименоса процветал. Народу по ночам собиралось так много, что помещение едва вмещало всех желающих.

Сеньор Хименос был невероятно доволен тем, как идут дела. Так же, почти каждую ночь, в экипаже приезжал в клуб и член городской думы сеньор Рози. Он с каждым разом делал всё более и более крупные ставки.

Сеньор Хименос не мог нарадоваться на своё приобретение, не мог нарадоваться появлению нового удачливого бойца, причём, настолько умелого, что ему не было равных.

Приходили моряки, портовые грузчики — все хотели видеть поединки Хуана Гонсало.

Теперь парня знали почти все. Торговцы приветливо здоровались с ним, женщины смотрели на Хуана с восхищением.

А вот жизнь Марианны не изменилась. Она, как и прежде каждое утро спешила на свою птицефабрику, становилась у конвейера и ощипывала перья с цыплят, в сердцах проклиная свою жизнь и своё опрометчивое решение поехать на поиски счастья, своё решение покинуть родительский дом, где у неё было почти всё, может быть, кроме свободы.

— Сеньоры, сеньоры, делайте ставки! Делайте их как можно скорее! Через несколько минут начнётся бой! Непобедимый Чёрный Джо и наш новый непобедимый кулачный боец Хуан Гонсало! — слышался пронзительный крик Чико.

Парнишка бегал среди мужчин и верещал своим пронзительным голосом.

— Скорее! Скорее! Через одну минуту ставки уже не принимаются, так что спешите, сеньоры! Спешите, господа!

И пришедшие в клуб сеньора Хименоса отдавали помятые купюры, делали ставки, заключали Пари. Продажа алкоголя и сигар увеличилась во много раз.

И сеньор Хименос даже начал брать деньги за вход в клуб. Он был крайне доволен тем, как идут его дела. Он подходил к Хуану Гонсало, ласково трепал его по плечу.

— Ты молодец, Хуан, просто настоящий молодец. Ты даже не представляешь, какая ты находка для моего клуба. Так что давай, уложи этого Чёрного Джо, уложи его как можно скорее. Хотя нет… — сеньор Хименос наклонялся к уху Хуана и шептал, — знаешь, ты повозись с ним немного подольше, — пусть все насладятся поединком. Постарайся затянуть бой как можно подольше.

— Понял, сеньор Хименос, — кивал Хуан, и на его губах появлялась злая улыбка, — я уложу этого Чёрного Джо, уложу, во что бы то ни стало, можете не сомневаться.

— А я и не сомневаюсь, я уверен в твоей победе, — сеньор Хименос подталкивал Хуана в спину.

Тот, сбросив рубаху, выходил на середину зала и вскидывал руки.

Собравшиеся гулом одобрения приветствовали своего нового кумира.

— Хуан, дай ему! Покажи этому черномазому, как надо драться! Не бойся его, он хоть и большой, но ты дерёшься лучше!

Мужчины скандировали, кричали, бранились и делали ставки.

Хуан оглядывался по сторонам. Он видел танцовщиц, которые подошли к краю сцены, видел счастливое, улыбающееся лицо Сильвии.

Она то и дело посылала парню воздушные поцелуи, махала рукой.

И Хуан в ответ махал головой.

— Всё будет хорошо, Сильвия, не волнуйся. Я уложу этого чёрного великана, уложу, во что бы то ни стало.

Чёрный Джо потрясал своими огромными кулачищами, набычившись, выходил к белой линии, проведённой на досках расторопным Чико, и раскланивался.

Зрители, увидев мощного Джо, стояли, затаив дыхание.

Хуан легко, пружинистыми шагами подошёл к середине небольшой площадки, поставил носок своего башмака на белую черту и улыбнулся, глядя в глаза своему сопернику.

— Ну, покажи, на что ты способен. Говорят, ты всех побеждал, но только не меня. Я убью тебя, щенок! — взревел Чёрный Джо.

— Тихо, сеньоры, не спешите, я ещё не подал команды! — визжал Чико, бегая вокруг бойцов.

— Ну, давай же, давай команду! — покрикивал на парнишку сеньор Хименос и стучал кулаком по столу.

— Раз, два, три! — выкрикнул Чико и Чёрный Джо, широко размахнувшись, попробовал с первого же удара свалить Хуана Гонсало на пол.

Но это ему, конечно же, не удалось. Хуан был ловок, подвижен и проворен. Он уходил от ударов и как ни старался великан Джо достать его своими кулачищами, все его усилия были тщетными.

Зал восхищённо ревел.

— Как он ловко уходит от ударов! — кричали мужчины. — Давай, не подпускай его к себе! Не давай навалиться! — советовали зрители.

Но Хуан не обращал внимания на вопли собравшихся. Он представил себе в самом начале, как будет вести бой, и строго придерживался ранее намеченного плана. Он уходил от ударов и время от времени точными короткими встречными бил в голову Чёрного Джо.

У того из рассеченной брови и из разбитого носа текла густая липкая кровь. И Хуан чувствовал, что его соперник от каждого удара слабеет всё больше и больше, но, тем не менее, приходит в неописуемую ярость и не контролирует свои движения, а просто бросается на соперника, пытаясь свалить и достать его своими кулачищами.

А этого Хуану Гонсало только и надо было. Он уворачивался и наносил удары в корпус. Он слышал, как тяжело дышит негр, чувствовал, что силы его начинают покидать.

И тогда Хуан, увернувшись от очередного удара, нанёс свой коронный удар снизу в челюсть.

Чёрный Джо покачнулся, но устоял на ногах.

Хуан вновь нырнул под руку негру и нанёс три сокрушительных удара в голову.

После чего Чёрный Джо качнулся, опустился на колени, попытался подняться, но не смог.

А Хуан, подойдя к нему, толкнул коленом в плечи и огромный потный негр растянулся на досках пола, оставляя кровавые следы на белой линии, проведённой расторопным Чико.

Собравшиеся уже не контролировали свои эмоции. Они ревели и скандировали:

— Ху-ан! Ху-ан! Ху-ан!

Девушки танцовщицы подпрыгивали на сцене, хлопали в ладоши. Им сверху всё было прекрасно видно.

Сильвия от восторга даже кружилась на одной ноге.

— Молодчина, молодчина, Хуан, ты просто великолепен! Ты просто не похож ни на кого, я обожаю тебя! — шептала Сильвия.

Подружки смотрела на девушку с нескрываемым интересом. Они уже поняли, что Сильвия по уши влюбилась в Хуана Гонсало.

Но Чёрный Джо поднялся на ноги и прорычал:

— Я убью тебя, убью! Дерись!

— Да ты уже не можешь, — ответил ему Хуан, отходя на несколько шагов в сторону, благородно позволяя негру прийти в себя и сосредоточиться.

И не прошло и пяти секунд, как после трёх точных ударов негр уже надолго растянулся на полу, потеряв сознание.

Чико подбежал к своему любимцу, схватил руку и поднял вверх.

— Победил Хуан Гонсало! Победил Хуан Гонсало!

После каждого боя, после каждого поединка в кармане Хуана оказывалось несколько купюр. С каждым днём, после каждого побеждённого соперника, он получал всё больше и больше денег. Он сделался любимцем квартала. Мужчины почитали за честь, поздороваться с кулачным бойцом Хуаном Гонсало за руку, поговорить, угостить стаканчиком рома или виски.

А парень буквально расцвёл от своих успехов. У него появилась страсть к одежде и почти все заработанные деньги он стал оставлять в магазинах готового платья. Он покупал то роскошный галстук, то жилет, то новые башмаки.

Но самым желанным для парня были шляпы. Их у него уже была дюжина — коричневые, серые, с длинными полями и короткими, с шёлковыми лентами и без них. Каждый день Хуан появлялся на улице Сан-Диего в новой шляпе. И почти каждый день Чико с сеньором Хименосом находили для Хуана нового, всё более грозного соперника.

И Хуан на радость всем побеждал каждый вечер и каждую ночь кого-нибудь из тех, кто приходил или приезжал издалека, чтобы померяться силами с ним.

В квартале и в Сан-Диего уже все говорили о том, что парень дьявольски талантливый кулачный боец и его манеру боя принялись перенимать другие бойцы.

По вечерам, пока ещё Хуан не пришёл в клуб сеньора Хименоса, велись разговоры о том, как вчера или позавчера парень победил того или иного соперника. Мужчины показывали друг другу, как Хуан уходит от ударов, как бьёт, как ныряет под руку. К подобной манере боя в клубе сеньора Хименоса были непривычны, и манера ведения боя Хуана Гонсало вызывала восторг. Ведь он почти не позволял сопернику наносить удары, и кулаки соперников очень редко достигали цели. С невероятной ловкостью и проворством Хуан Гонсало уворачивался, уходил от ударов и когда нападающий был уже достаточно измотан, Хуан переходил к атаке. Его удары были точны и сокрушительны, и, как правило, соперник всегда был повержен, всегда был побеждён, и деньги доставались сеньору Хименосу, который приводил бойца в свой клуб.

Сильвия неоднократно пыталась соблазнить Хуана Гонсало. Но парень вёл себя довольно странно.

Он делал вид, что не понимает намёков девушки, не понимает того, чего она от него добивается. Он улыбался, вежливо отвечал на её вопросы, ухмылялся, поправлял свою очередную новую шляпу, подмигивал Сильвии. Но дальше этого не шло.

И тогда Сильвия решила, что с Хуаном Гонсало у неё должны быть совершенно другие отношения, чем с уже знакомыми ей мужчинами. Она догадалась, что парень ещё не испорчен жизнью, что возможно даже, он ещё никогда не спал с женщиной, и драки для него являются всего лишь разрядкой, всего лишь возможностью выпустить накопившуюся энергию, избавиться от неё.

С Марианной Хуан почти не разговаривал. Ведь девушка очень рано уходила на работу, а когда возвращалась, Хуана уже не было, он уходил в клуб сеньора Хименоса, а туда ей идти не хотелось. Да и не место было женщине в мужском клубе. Она помнила своё первое появление там, когда мужчины начали над ней издеваться и приставать. Повторения подобного Марианна, не желала.

Иногда под утро она вскакивала от стука в дверь.

Хуан вваливался навеселе, с разбитым лицом, быстро раздевался, как попало бросал на стулья одежду, и, умывшись, растягивался на полу, на своём тонком матрасе.

— Ну что, ты опять дрался? — задавала вопрос девушка.

— Да, Марианна, я опять победил. Мне иногда кажется, что в Сан-Диего вообще никто не умеет драться и никогда у меня не будет достойного соперника.

— Хватит хвастаться, — одёргивала парня девушка, — когда-нибудь, надеюсь, ты убедишься в обратном, — ехидно говорила Марианна, отворачиваясь к стене.

— А ты чем занималась? — задавал вопрос парень.

— Я? — Марианна, глядя в стенку, говорила довольно зло. — В отличие от тебя я работала, понимаешь, работала. Я ощипывала этих цыплят, будь они неладны, целый день торчала у конвейера, ссорилась с мастером. В общем, работала. А вот ты бездельничаешь, и если будешь жить так и дальше, у тебя никогда не будет земли, и я могу тебе сказать, напрасно ты приехал сюда.

— Не надо, успокойся, — глядя в потолок, бормотал Хуан, затем он приподнялся на локте и сказал, — мне принесут землю в зубах, поверь. У меня будет столько земли…

— Ну, сколько? — выкрикивала Марианна!

— Увидишь, у меня будет, очень много земли, это я знаю точно, можешь не сомневаться.

— Посмотрим, хотелось бы верить. Но мне кажется, никогда у тебя ничего не будет.

— Как, это не будет? Видишь, сколько у меня одежды, сколько у меня денег.

— Да какие у тебя деньги, Хуан, ведь ты их все потратил на одежду, все извёл. И если бы тебе пришлось завтра ехать куда-нибудь, у тебя за душой не было бы ни гроша.

— Плевать, — выкрикивал парень, — завтра я заработаю ещё, заработаю больше, чем сегодня. Да и сегодня я заработал достаточно, — и Хуан вытаскивал из-под подушки кошелёк, доставал из него деньги и показывал Марианне. — Вот, видишь? Это деньги!

Строптивая девушка закрывала голову подушкой.

— Да я уже смотреть не могу на тебя и не могу слышать твоё бахвальство. Ты сумасшедший, Хуан, если бы я знала, что ты вот такой псих, что ты ненормальный, то никогда бы не отправилась с тобой в дальний путь.

— А, вот как ты заговорила, — с досадой в голосе замечал парень, когда я был тебе нужен, то ты разговаривала со мной по-другому. А теперь, когда я нашёл своё место, нашёл дело, ты относишься ко мне с презрением. Ну ладно, я тебе прощаю, — Хуан отворачивался.

Он, конечно же, не видел, как по щекам девушки текли горячие слёзы, как тяжело она дышала и едва сдерживала рыдания.

А на следующий день Марианна с красными от слёз глазами спешила на свою птицефабрику, где занимала место на конвейере. И вновь бесконечной вереницей ползли ощипанные цыплята, сваливались в проволочные корзины и вновь её пальцы продолжали делать одну и ту же механическую работу.

Иногда подбегал злой мастер.

Коротышка останавливался за спиной девушки и зло шипел:

— Слишком медленно работаешь, слишком медленно, смотри, можешь потерять место.

«Да пошёл ты!» — про себя произносила Марианна.

Но она уже не ссорилась так, как прежде, уже сдерживала свой строптивый нрав.

Мастер самодовольно ухмылялся и с вожделением посматривал на девушку, которая ему очень нравилась. И он прекрасно понимал, что пройдёт ещё месяц или чуть меньше, и Марианна будет его. Ведь подобная участь постигала всех девушек, работающих в подчинении мастера-коротышки. И все девушки знали, чем кончаются приставания гнусного маленького мексиканца и все ждали, когда же, наконец, будет сломлен строптивый нрав красавицы Марианны.

Но она держалась. Она ничего не просила, стойко перенося обиды и издевательства. Она считала часы, когда можно будет уйти из этого пропахшего вонючего помещения на улицу, умыться и лечь в постель, тупо глядя в потолок, ожидая, когда же придёт весёлый и бесшабашный Хуан из ночного клуба.

И новый день был как две капли воды похож на предыдущий. Новый день не приносил никакой радости.

А Хуан Гонсало в это время стоял у стойки ночного клуба рядом с сеньором Хименосом и с восторгом объяснял:

— Понимаете, сеньор Хименос, все они неправильно дерутся, абсолютно неправильно.

— Почему это неправильно? — свысока поглядывал на парня владелец ночного клуба.

— Они привыкли драться, получая удары, а мне это не нравится. Я предпочитаю уходить от ударов, вот так, — и Хуан показывал сеньору Хименосу, как следует уходить от кулаков соперника, как надо подныривать, уклоняться, приседать.

— Ты очень ловок, — восхищённо говорил сеньор Хименос, — а давай-ка попробуем. Я буду нападать.

— Ну что ж, давайте, сеньор Хименос, наносите удар.

Владелец клуба размахивался, и его кулак, нацеленный в голову Хуана, со свистом проносился над ушедшим от удара парнем.

Мужчины, собравшиеся в клубе, хохотали.

— Вот так ловок! Ну-ка, Хуан, покажи ещё какой-нибудь фокус!

— А теперь давайте, сеньор Хименос, с левой, потом с правой, потом снова с левой.

Сеньор Хименос подпрыгивал, выставлял вперёд кулаки и пытался ударить Хуана. Но все попытки владельца ночного клуба были тщетными.

Зрители были в восторге. Это походило на какие-то невероятные фокусы, ведь все знали, что кулак у сеньора Хименоса очень тяжёлый, а в ловкости ему мог позавидовать любой.

Но Хуан, был на высоте, и все удары владельца ночного клуба проносились над головой ловкого парня.

— Давай со мной, Хуан, давай со мной! — кричал Чико, подбегая к парню.

— Чико, перестань, — хохотал парень, беря Чико за плечи и усаживая на стойку.

— Да нет же, нет же, я по-настоящему, давай я тебя буду бить.

— Ладно, Чико, отвяжись, — кричал Хуан, — ты меня можешь покалечить, видишь, какой у тебя мощный кулак, — он хватал руку паренька и поднимал вверх.

Мужчины смеялись, хлопали в ладоши, попыхивали сигарами, и стаканы вновь наполнялись ромом.

А Чико бледнел от злости и бросался на своего любимца. Но, как, ни старался Чико, он никак не мог попасть в Хуана.

Зрители были в восторге. А сеньор Хименос хватал Чико за ворот сюртука, ставил его перед собой и кричал:

— Чико, давай со мной!

— Нет-нет, сеньор Хименос, с вами не буду, ведь вы меня можете убить.

— Да ну, Чико, зачем, ты, очень нужный человек. Ты лучше всех ведёшь бои. Давай я буду нападать, а ты уворачиваться.

И Чико, к восторгу зрителей, повторял увиденные и позаимствованные у Хуана Гонсало приёмы.

Кулаки сеньора Хименоса проносились над пареньком.

— Главное, уходить от удара, вот и всё, — пояснял свою тактику Хуан Гонсало. — Вот, смотрите, как они дерутся, — Хуан указывал в сторону, где под яркими лампами два кулачных бойца колотили друг друга, — видите, они дерутся неправильно.

— Почему неправильно? — задавал вопрос сеньор Хименос.

— Я же объяснял, они позволяют друг другу колотить себя, они не уходят от удара.

И действительно, двое мужчин, подпрыгивая друг перед другом, наносили удары один другому. Их лица были в крови, глаза налиты злостью. Никто из них не хотел уступать и каждый ждал, когда же его соперник, обессилев, рухнет на пол.

— Видите, это всё неправильно, абсолютно неправильно. Вот, смотрите.

Хуан Гонсало подходил к бойцам.

— Ребята, давайте я покажу, как надо это делать.

Один из кулачных бойцов отходил в сторону. Хуан занимал его место. Сразу же к соперникам подтягивались зрители.

— Ну, ну, Хуан, покажи, покажи, как это надо делать!

Хуан Гонсало стоял в одном шаге от своего соперника. Тот выставлял кулак и пытался достать его ударом в голову.

А Хуан легко уворачивался от его ударов.

— Видите, видите, — объяснял Хуан Гонсало, — он пытается меня ударить, а я всё время уворачиваюсь, ухожу. А вот смотрите, сейчас я буду атаковать.

И Хуан, нырнув под руку, наносил удар по печени. Кулачный боец застывал, и его ноги начинали медленно подкашиваться.

А Хуан наносил ещё несколько ударов, и кулачный боец падал на пол.

— Вот видите, как легко и просто всё это делается. Побеждать таких бойцов не очень большая хитрость, ведь они совсем не умеют драться, вернее, умеют, но дерутся неправильно.

— Ладно, хватит хвастаться, — успокаивал расходившегося Хуана сеньор Хименос, — вот сегодня вечером придёт матрос с Санта-Марии. Говорят, он англичанин и большой специалист в области кулачных боёв. Посмотрим, сможешь ли ты одолеть его.

Хуан Гонсало пожимал своими сильными плечами.

— Я, конечно, попытаюсь, сделаю всё, что в моих силах. Но и я не всемогущ. Если он будет достаточно проворным и ловким, я тоже могу потерпеть поражение, — Хуан Гонсало садился к столику и просил себе пива.

Тут же на столе появлялось пиво, и Хуан жадно пил холодный напиток, поглядывая на часы, ожидая, когда же появится достойный соперник — тот, с кем он может показать всё, на что способен, тот, за поединок с кем Хуан Гонсало сможет заработать деньги.

И вечером появился боец. Его радостно приветствовали, восторженно рассматривали.

— У, какой здоровый, как бык! — говорили завсегдатаи ночного клуба сеньора Хименоса. — Этот может, и уложить нашего Хуана.

— Да нет, нет, не уложит никогда! — радостно кричал Чико. — Ведь Хуан ловок и проворен, а этот похож на быка или на медведя.

Матрос пожимал мощными плечами и оглядывался по сторонам, как бы ища глазами того, с кем ему предстоит драться. А увидев Хуана Гонсало, самодовольно ухмылялся, ведь он был на голову выше этого молодого паренька. И тут же на лице вновь прибывшего бойца появлялась самодовольная ухмылка.

— Этот, что ли? — ехидно говорил матрос. — Я его уложу через минуту, я вышибу ему все зубы и отобью мозги, вот сейчас увидите.

И матрос сбрасывал подтяжки, а затем снимал через голову форменную рубаху, обнажая мощный волосатый торс.

Хуан тоже раздевался. Как всегда, перед боем Хуан чувствовал волнение и вёл себя довольно нервно, но старался не показать этого. Только по тому, как подрагивали кончики губ и как хищно трепетали ноздри Хуана, можно было определить, что он волнуется и готовится к поединку, пытаясь сконцентрироваться и собраться.

Наконец, бойцы выходили на середину зала.

Шуршали купюры, делались ставки. Чико, как всегда, верещал своим пронзительным голосом.

— Сеньоры, господа, скорее делайте ставки, до начала боя осталась одна минута! Скорее! Скорее!

Сеньор Хименос волновался, ведь подобного великана не бывало ещё в его клубе. Матрос был на голову выше Хуана и, наверное, вдвое тяжелее его. И честно говоря, сеньор Хименос волновался, он не желал потерять свои деньги и поэтому он сделал небольшую ставку — втрое меньше обычной.

И, конечно же, потом пожалел. Ведь Хуан Гонсало в считанные минуты уложил великана на пол.

А когда тот поднялся и хотел продолжить бой, понадобилось ещё несколько сильных ударов, чтобы матрос с парохода «Санта Мария» угомонился и уже не пытался драться с Хуаном.

После этого поединка за Хуаном Гонсало закрепилась слава непревзойдённого бойца, самого сильного в Сан-Диего.

После этой победы Сильвия подбежала к Хуану, обняла его за шею и поцеловала в рассеченную губу, из которой тонкой струйкой сочилась кровь.

— Я люблю тебя, обожаю! Восхищаюсь тобой! — прошептала девушка, не пытаясь скрыть свои чувства.

Сеньор Хименос недовольно посмотрел на Сильвию, и девушка вздрогнула, почувствовав взгляд хозяина.

— А ну танцевать, развеселились! — рявкнул сеньор Хименос.

Сильвия поджала губы, передёрнула плечами, но ослушаться хозяина не могла. Она поднялась на сцену, выстроила девушек, и они принялись отплясывать бесшабашный канкан, высоко подбрасывая ноги. Всё это время Сильвия то и дело поглядывала на Хуана, сидящего за столом и потягивающего пиво. Она надеялась, что этой ночью сможет затащить Хуана в свою комнату и там объясниться ему в любви. Ведь ей давно, ещё с того первого дня хотелось переспать с этим парнем. Хотелось, чтобы Хуан был её. Но до этого времени все её попытки были тщетны, и девушке казалось, что именно сегодня, именно этой ночью она сможет добиться своего.

Но, как и прежде, мечтам Сильвии не суждено было сбыться.

Хуан Гонсало понял, что в клубе ему делать нечего, аккуратно сложил заработанные деньги, оделся и покинул клуб. Больше достойных соперников не предвиделось, и он договорился с сеньором Хименосом, что обязательно придёт завтра, если тот найдёт кого-нибудь достойного, кто сможет противостоять Хуану.

На следующий день Хуан проснулся довольно поздно. Марианны уже не было. Парень потянулся на своём тонком матрасе, а затем резко вскочил на ноги.

Он подошел к небольшому зеркалу и долго рассматривал своё лицо. Затем улыбнулся сам себе, умылся, тщательно оделся и покинул комнату.

В коридоре было полно девиц. Они сидели и стояли у стен, шушукались, обменивались мнениями, судачили.

Увидев Хуана, девушки защёлкали пальцами, заулыбались и стали приставать к нему.

— Доброе утро, сеньориты, — сказал Хуан, поднимая шляпу и усмехаясь.

— Какое утро, красавчик, уже день, — ответила одна из проституток.

— Кому день, а кому и утро, — ответил Хуан.

— Нет-нет, уже день.

— А он хорошенький, — ничуть не стесняясь присутствия Хуана, принялись его расхваливать девицы.

А тот, уже привыкший к подобным комплиментам, ничуть не стесняясь, прошёл мимо них.

Одна из девиц попыталась схватить его за руку.

Хуан строго взглянул на неё и громко захохотал.

Та немного смутилась и тряхнула волосами.

— Ну почему ты такой неприступный? Почему ты не хочешь переспать со мной?

— Я же проснулся, уже день, а спать надо ночью.

— Какой он несносный! — заметила девица, толкнув в бок подругу.

— Нет, он замечательный, — сказала та.

Спускаясь по лестнице, Хуан столкнулся с Марианной, которая поднималась наверх.

— Добрый день, — поприветствовал Марианну парень.

Та немного зло взглянула на него, но ответила.

Хуан хотел заговорить с ней, но она даже не обернулась и стала подниматься дальше.

Марианна шла по коридору и слышала голоса девушек.

— А всё же, красавчик этот Хуан Гонсало!

— Да, лучше в Сан-Диего нет, а может быть, и нигде.

— Красавчик, у него такие плечи, такие руки, такой зад — говорила одна из девиц, ехидно поглядывая в сторону Марианны.

— О, да, этот парень то, что надо. И представляете, если у него так работают кулаки, то, как работает всё остальное?

Девицы прыснули от хохота, а Марианна скривилась, будто ей причинили нестерпимую боль. Она хотела остановиться, огрызнуться, обозвать девиц каким-нибудь гнусным словом, но сдержалась. Она уже была не той Марианной, как в первые дни, она уже понимала, что жизнь куда сложнее, чем, кажется на первый взгляд.

Она вошла в комнату, закрыла за собой дверь.

А из коридора всё ещё слышался хохот девиц, которые, ничуть не стесняясь, обсуждали достоинства Хуана Гонсало, и каждая из них наперебой расхваливала парня, рассказывая, как бы она овладела им.

Сидя на постели, Марианна скрежетала зубами.

— Грязные шлюхи, у них только одно на уме, больше ни о чём другом и думать не могут!

«А я? — вдруг она задала себе вопрос. — Я тоже всё время думаю только о том. Ведь я мечтаю, чтобы Хуан обнял меня, прижал к своей груди, поцеловал, чтобы он ласкал меня, прикасался своими сильными руками к моим плечам, к груди, чтобы он гладил мои волосы. Я схожу с ума, я всё время только и думаю о нём. Интересно, а как он относится ко мне? Наверное, я ему безразлична, наверное, он меня презирает. Ведь я же работаю на фабрике, щиплю этих чёртовых кур, будь они неладны, зарабатываю гроши, гну спину с утра до позднего вечера. А он проводит жизнь весело — так, как раньше проводила её я там, в Испании, а он гнул спину на поле, был беднее всех. Тогда я могла позволить себе всё, что угодно. Какая страшная вещь — жизнь! Как всё может поменяться! Тот, кто был бедным, становится богатым, а тот, кто был богатым, становится нищим. Кто был уверен в себе, становится беспомощным и не может найти применения своим способностям. А какой-то деревенский парень, какой-то Хуан Гонсало, становится, чуть ли не любимцем всего города. Его каждый знает, каждый норовит поприветствовать, угостить, сказать доброе слово. А меня, девушку из богатой семьи, умную, красивую, образованную презирают за то, что я работаю на фабрике, за то, что я не стала проституткой, как вот эти девицы в коридоре, за то, что я пытаюсь жить честно. Как несправедливо устроена жизнь!»

Марианна вскочила с постели, накинула на плечи тёплый платок и побежала на улицу. За её спиной вновь послышался издевательский смех девиц.

— Смейтесь, дуры, вы ещё увидите, Хуан Гонсало будет моим. Он ещё будет ползать у моих ног, будет клясться в любви, а я буду смотреть на него свысока.

Но тут же, Марианна подумала о другом.

«Наврядли, этого никогда не будет, и напрасно я надеюсь на то, что Хуан Гонсало будет унижаться передо мною. Он не такой, он стал гордым, он чувствует себя непобедимым и ему доставляет удовольствие не замечать меня, издеваться надо мной. Хотя он не издевается, я просто ему безразлична. А ведь раньше мне казалось, что Хуан смотрит на меня с восхищением. Я видела в его глазах восторг. Он робел передо мной, смущался, когда я что-то говорила, он опускал глаза, боясь мне противиться. А сейчас он стал совсем другим. Он стал взрослым, он стал заносчивым и несносным», — вдруг оборвала свои мысли Марианна.

Она брела по улице, останавливалась у витрин, рассматривая богатые наряды, понимала, что купить их не может.

«Вот если бы я сейчас была в Испании, то отец купил бы мне вот это платье, привезённое из Парижа. Я одела бы его и была бы самой красивой. Все девицы, которые поглядывают на меня свысока, смотрели бы с завистью. И правильно, пусть бы завидовали, пусть, пусть!»

Марианна ещё довольно долго стояла у витрины, глядя на роскошное голубоватое шёлковое платье с множеством сверкающих пуговиц, а затем посмотрела на своё отражение.

Она, конечно же, была красива, но этот чёрный платок, это когда-то красивое, а теперь потрёпанное платье, добитые башмаки — всё это её злило, вызывало досаду и разочарование.

Она тряхнула кудрями и, развернувшись, пошла в другую сторону — туда, где на улице торговали обувью. Она спрашивала цену, а затем смущённо отходила в сторону. Все эти покупки были ей не по карману.

Мужчина продавец подмигнул девушке.

— Красавица, я могу сбросить цену вот за эти башмачки, и ты сможешь их купить.

— Правда, вы уступите? — осведомилась Марианна.

— Конечно, уступлю, — лихо, подкрутив усы, говорил немолодой торговец, — но если ты уступишь мне.

— Что? — не поняв, спросила Марианна.

— Я говорю, красотка, если ты уступишь мне.

— Я тебе? — Марианна чуть не бросилась с кулаками на немолодого торговца.

Увидев, как девушка залилась румянцем, как зло сверкнули её глаза, торговец немного благодушно улыбнулся.

— Ладно-ладно, красотка, я пошутил, считай, мы ни о чём не говорили.

Марианна повернулась и быстро зашагала по улице.

А торговец обувью, глянув ей вслед, прищёлкнул языком и обратился к своему напарнику:

— Был бы я помоложе, Мигель, никогда бы не упустил такую красотку. По-моему, в нашем квартале девушки краше этой нет.

— Так это же сестра Хуана Гонсало.

— Да?! — немного испуганно воскликнул торговец обувью. — Хорошо, что ты предупредил, не дай Бог связаться с этим парнем, он убьёт, не моргнув глазом.

— Да нет, Хуан не такой, — сказал Мигель, — он дерётся только за деньги.

— А я думаю, за сестру он тоже свернул бы мне шею.

— Возможно, и свернул бы.

Марианна, конечно, не слышала этих разговоров. Она брела по улице, её настроение было подавлено, на душе было тоскливо и сумрачно. Она уже без всякого интереса смотрела по сторонам, проклиная своё решение покинуть Испанию и приехать сюда.

Следующей витриной, привлёкшей внимание Марианны, было окно шляпной лавки. Марианна, завидев головные уборы, пересекла улицу и застыла у чисто вымытого стекла. Каких только шляпок там не было! Розовые, с цветами, широкополые, с шёлковыми лентами, серые, голубые — на любой выбор.

Марианна уже даже представила себя в ярко-голубой шляпке с шёлковыми лентами.

«Вот этот головной убор был бы мне явно к лицу» — думала девушка.

К ней подошли две работницы птицефабрики, которые тоже прогуливались по улице Сан-Диего, не зная, чем себя занять и глазели на витрины, любовались вещами, которые были не в состоянии приобрести.

— Да, замечательно, Марианна, правда? — сказала одна из девушек.

Марианна вздрогнула.

— А… что ты говоришь?

— Я говорю, шляпы красивые.

— О, да! — воскликнула Марианна. — Знаете, их привезли из самого Парижа.

— Из Парижа? — изумились девушки.

— Да, вот видите, здесь написано: «Франция. Париж».

Конечно, девушки читать не могли, но они поверили Марианне, и с нескрываемым интересом стали любоваться головными уборами, выставленными на обозрение.

— А вот та, розовая, с ленточками, как ты думаешь, Марианна, мне была бы к лицу?

— О, да, я думаю, Сесиль, ты была бы просто великолепна и неотразима.

— Да брось ты, разве можем мы, простые девушки, позволить себе подобный головной убор?

— А почему бы и нет? — как-то лихо воскликнула Марианна и тряхнула тёмными волосами.

— Эх, может быть, когда-нибудь… — замялась Сесиль, — я и смогу позволить себе подобную шляпку, но не сейчас. Я и так еле концы свожу с концами, хозяйка всё время требует денег за жильё, а я получаю так мало. Да ещё эти вечные штрафы, вечные придирки коротышки… То я делаю не так, то я слишком медленно работаю. Да что я тебе рассказываю, Марианна, ты же сама всё это прекрасно знаешь.

— Да, — кивнула головой Марианна, — жизнь — не сладкая штука, только и жди какого-нибудь подвоха, какой-нибудь неудачи.

— А где твой брат? — вдруг поинтересовалась молоденькая девушка и заглянула в глаза Марианне.

Та смущённо пожала плечами.

— Кто его знает? Наверное, прогуливается где-то. Я видела, как он возвращался, мы столкнулись с ним на лестнице.

— Славный у тебя брат, — заметила Сесиль, — о нём только и говорят в нашем квартале. Говорят, его никто не может побить.

— Не знаю, наверное, кто-нибудь побьёт и правильно сделает, пусть не заносится, — хмыкнула Марианна.

— Да ладно, Марианна, зачем ты так говоришь? Неужели тебе не жаль Хуана?

— Нет, не жаль, — зло сказала Марианна и вновь тряхнула тёмными волосами.

Она, было, уже собралась покинуть своих знакомых, как тут рядом с ней прошла богато одетая дама. От неё пахло дорогими духами, а шла она, так гордо подняв голову, что девушки даже прыснули.

— У, какая гордячка, — сказала Сесиль, — идёт и ничего перед собой не замечает.

— Может носом в стекло удариться, — пошутила другая.

А вот Марианна с завистью смотрела на богато одетую женщину, гордо идущую по улице. Ведь за этой женщиной уже следила не одна пара мужских глаз. А Марианне, как всякой женщине, хотелось, чтобы и ею любовались, чтобы замечали каждый её шаг, каждое движение.

— Эх, какая… — немного грустно промолвила Марианна и поправила свои тёмные волосы.

— Да не печалься, не горюй, Марианна, — сказала Сесиль, — если бы тебя так приодеть, думаю, ты была бы, не хуже.

— Да ну, не хуже, — сказала вторая девушка, — наша Марианна была бы в сто раз краше, и все мужчины бежали бы за ней следом, предлагая свою руку и сердце.

— Да полно вам, шутки ваши неуместны. Никогда, наверное, у меня не будет такого, платья.

— А ты попроси брата, — сказала Сесиль, — пусть он тебе, купит. Ведь он зарабатывает довольно много, так что пусть раскошелится на платье, башмаки, шляпку.

— А зачем они мне? — вдруг сказала Марианна. — Куда я в них пойду? Зачем мне такая дорогая одежда?

— Как куда, — засмеялась молоденькая работница птицефабрики, — придёшь на работу, станешь на конвейер и начнёшь щипать какого-нибудь цыплёнка.

Девушки от этой шутки расхохотались. Их настроение изменилось, теперь они были уже веселы. Что поделаешь, молодость берёт своё и даже если ты не очень сыт и небогато одет, всё равно, чувство, что ты здоров, что у тебя впереди долгая жизнь, делают настроение весёлым, а вид жизнерадостным.

Возможно, Марианна и две работницы ещё задержались бы у какой-нибудь витрины, если бы не Сесиль. Она толкнула локтём Марианну.

— Смотри! Смотри!

— Куда? — обернулась Марианна.

— Да вон же, смотри, на другой стороне улицы, видишь, лавка головных уборов и готового мужского платья?

— Ну да, лавку вижу.

— Так вот, смотри же, смотри!

— А-а, — задумчиво произнесла Марианна, и тут же её лицо сделалось грустным.

— Это же твой брат, Хуан.

— Ну да, он, — сказала Марианна и отвернулась, ей было не очень-то приятно смотреть на Хуана, который выбежал на улицу и принялся оглядываться по сторонам с очень гордым видом.

На его голове красовалась новая коричневая шляпа с шёлковой лентой.

— Какой красавец! — сказала Сесиль. — Наверное, купил ещё одну шляпу и теперь горд, как индюк.

— Ну, ладно, мы пошли, — девушки переглянулись и заспешили по улице. — Пока, Марианна, пока! — крикнули девушки.

— До завтра! — ответила Марианна.

— Да, завтра обязательно встретимся, — сказала молоденькая девушка, — ведь попробуй не приди на работу, тут же лишишься места.

Марианна неторопливо двинулась по тротуару, а Хуан пошёл ей навстречу. Он то и дело оглядывался по сторонам, следя за реакцией торговцев и прохожих. Ему хотелось, чтобы все восхищались его новым головным убором, его пиджаком, жилеткой, ярко-синим галстуком и новыми, до блеска начищенными башмаками.

Он увидел Марианну, и на его лице появилась радостная улыбка.

А вот Марианна, увидев Хуана, грустно улыбнулась.

— Привет, Марианна, — обратился парень к девушке.

— Здравствуй, Хуан, давно не виделись.

— Давно ни давно, а всё равно приятно вот так вдруг, встретиться на улице.

Марианна скептично взглянула на коричневую шляпу, которую Хуан вертел в руках.

— А я вот, видишь ли, купил себе новую шляпу.

— Да ну! — изумлённо воскликнула Марианна. — Она точь-в-точь такая же, как предыдущая.

— Да нет, что ты, абсолютно не такая, и поля не так загнуты, да и лента не такого цвета.

— А мне кажется, такая же.

— Как ты считаешь, красивая шляпа? — Хуан водрузил шляпу на голову и принялся вертеться перед Марианной, постукивая кончиками пальцев по тулье.

— Нет, не нравится, — улыбнулась Марианна.

Улыбка тут же сползла с лица Хуана, будто бы её сдуло ветром.

— Как это не нравится, что, некрасивая?

— Не нравится, да и всё, — буркнула девушка и зашагала по улице.

Хуан несколько мгновений медлил, затем двинулся следом.

— Мне кажется, Марианна, ты врёшь. Вот я сейчас ещё у кого-нибудь спрошу, и ты увидишь, что у меня замечательная шляпа.

— А мне какое дело, у кого ты будешь спрашивать.

— Эй, тебе нравится моя шляпа? — спросил Хуан у торговца овощами.

— О, замечательная шляпа, сеньор Гонсало, — обрадованный торговец вскочил со своего места, взял с прилавка апельсин и швырнул Хуану.

Тот ловко поймал фрукт и, улыбаясь как победитель, обратился к Марианне.

— Ну вот, видишь, я же говорил, шляпа замечательная.

— Да нет, ничего особенного.

— А мы ещё у кого-нибудь спросим. И кстати, чтобы ты почаще улыбалась, вот тебе апельсин.

Хуан протянул апельсин Марианне, та взяла его и стала вертеть в тонких длинных пальцах.

— А вот апельсин замечательный, торговец оказался не жадным и выбрал самый лучший.

— Ещё бы, знаешь, сколько он выиграл, ставя на меня?

— Не знаю, — ответила девушка.

Они шли по людной улице, обменивались замечаниями, посмеивались. Настроение у них было радостным.

Марианна, идя вместе с Хуаном, чувствовала себя под надёжной защитой и это ей очень льстило.

Хуан, время от времени, как заправский джентльмен, поддерживал её за руку, помогал обойти лужу, перепрыгнуть через какой-нибудь ящик с фруктами, подавал руку, то и дело раскланивался направо и налево. Ведь почти все его знали.

— Сеньор Гонсало, сеньор Гонсало, — обращались торговцы, — когда следующий бой, с кем?

— Не знаю, кто придёт, с тем и буду драться, — пожимал плечами парень.

— Мне кажется, ты слишком популярен, — заметила девушка.

— Что же здесь плохого, народ меня любит, все меня знают.

— Да ничего в этом плохого, правда, и хорошего в этом ничего нет.

По улицам проезжали телеги, экипажи, торговцы тащили на плечах ящики, переносили носилки с нехитрым скарбом. Город жил своей жизнью.

Парень и девушка неторопливо брели посередине улицы, время от времени, обращая, внимание друг друга на что-нибудь чрезвычайно любопытное.

— Смотри, смотри, какой толстяк! — сказала Марианна, кивая головой в сторону тучного торговца, который развернул свой лоток прямо на тротуаре.

— О, да, наверное, хорошо питается, наверное, у него хорошая жена и замечательно готовит.

— А я думаю, он от природы такой толстый, и жены у него, скорее всего, нет.

— А давай подойдём и спросим?

— Давай, — согласилась Марианна.

Они подошли к торговцу, который сразу же, узнав сеньора Гонсало, вскочил со своего места и протянул руку, чтобы приветствовать знаменитого кулачного бойца.

Хуан раскланялся.

— Послушайте, сеньор, а как поживает ваша жена?

— Моя жена? Да вы что, сеньор Гонсало, она умерла уже лет пятнадцать тому назад.

— Да, а мне кажется, я видел вас вместе, — смущённо пробормотал Хуан, а Марианна за его спиной рассмеялась и, толкнув в бок Хуана, пошла по улице дальше.

Вот так, обмениваясь замечаниями, они двигались по улице в сторону клуба сеньора Хименоса.

Вынырнув из толпы на перекрёстке, где помещался клуб, Хуан и Марианна почти столкнулись с сеньором Хименосом, который стоял у кареты с группой солидных мужчин, о чём-то бурно дискутируя.

— Ах, вот, он, мой парень, — воскликнул сеньор Хименос и сразу же широко, как для объятий, раскинул руки и двинулся к Хуану.

Тот улыбнулся хозяину ночного клуба, подал руку, и мужчины принялись похлопывать друг друга по плечам.

— Значит, гуляешь? — проговорил сеньор Хименос, взглянул на Марианну, которая следила за всем происходящим с каким-то странным недовольным выражением на лице.

— А это та твоя сестра?

— Ну да, — немного смутившись, кивнул Хуан. — Привет, сеньоры, привет! — радостно замахал рукой Хуан, обращаясь к мужчинам.

— О, непобедимый, о, наш самый знаменитый боец, — сказал тучный сеньор и выставив вперёд руку, как бы в шутку двинулся на Хуана.

Парень ловко увернулся и, обхватив мужчину руками, оторвал от земли.

— Ладно, ладно, не шути с ним, — грубовато одёрнул сеньора хозяин ночного клуба, — а то он может тебя и убить.

Открылась дверь кареты и из неё вышел сеньор Рози. В его руках поблёскивала трость с серебряным набалдашником, а на лице была самодовольная наглая усмешка.

— Ну что, малыш, ты ещё жив? Готов к поединкам?

— Конечно, сеньор Рози, — заулыбался в ответ Хуан и протянул руку.

Сеньор Рози недовольно пожал ладонь Хуана.

Марианна, поняв, что Хуан задержался с мужчинами надолго, зло сверкнула глазами, тряхнула головой и быстро зашагала по улице.

Сеньор Рози ожил. Он смотрел вслед девушке, — а затем громко сказал:

— О, какой клубничный пирожок! Я бы от такого не отказался.

Желваки дёрнулись на щеках Хуана, а сеньор Рози облизнул губы и поправил шляпу.

— Языком не трепите, сеньор Рози, — вдруг сказал Хуан Гонсало.

— Ты что? — рявкнул на него сеньор Хименос. — Как ты можешь так разговаривать? Ты что себе позволяешь, щенок?

— Да ладно, успокойся, — приструнил хозяина ночного клуба сеньор Рози, — у нас с Хуаном чисто деловые отношения, не правда ли? — сеньор Рози заглянул в глаза парня и подмигнул. — И этот парень — акция в нашей сделке. Слушай меня.

— Да, — сказал Хуан.

Сеньор Рози взял его за пуговицу жилетки и приблизил к себе, заглядывая в глаза и тяжело сопя.

— Знаешь, Хуан, есть один итальянец, очень знаменитый боец, дерётся лучше всех на побережье, и я хочу, чтобы ты его разделал в кровь.

— Я, конечно же, буду боксировать, — каким-то недовольным тоном пробурчал Хуан, — но запомните, сеньоры, я вам не принадлежу и я дерусь только ради себя.

Мистер Рози сверкнул глазами и чуть не бросился на парня, еле удержавшись, чтобы не ударить парня тростью с серебряным набалдашником.

Сеньор Хименос кивнул сеньору Рози и бросился за Хуаном. Вскоре он догнал парня и остановил.

— Эй, ты что делаешь? — загородив дорогу, глядя в глаза Хуану, шипел сеньор Хименос. — Ты что это дуешь против ветра, ты что, не понимаешь, что мы все зависим от него?

— Но я не собираюсь лизать ему задницу, — небрежно бросил Хуан Гонсало.

— Что? Что ты сказал? — не поверив собственным ушам, спросил сеньор Хименос.

— То, что слышали.

— Послушай, парень, тебе нравится твой костюм?

— Да. Нравится, — ответил Хуан Гонсало.

— А тебе нравится, что у тебя есть крыша над головой и то, что твоя сестра работает на фабрике, а не в борделе. Так вот, запомни и поверь мне, я, парень, твой хлеб и твоё масло, — сеньор Хименос ткнул себя большим пальцем в грудь. — Ты понял меня? Понял, я тебя спрашиваю?

Вместо ответа Хуан лишь едва заметно кивнул головой.

— Ты ничто, ты невежественный эмигрант, и будешь делать то, что я тебе говорю, только то.

Хуан огляделся по сторонам и увидел злые недружелюбные взгляды мужчин, которые ещё минуту тому весело пожимали его руку. Сейчас они были злы и глядели на Хуана как на своего личного врага.

— А если ты пойдёшь против меня, то запомни, парень, ты лишишься всего — этого костюма, шляпы, лишишься денег. Ты останешься голым и никому не нужным, перед тобой закроются все двери. Ты меня понял?

Капельки слюны блестели на губах сеньора Хименоса, а глаза сверкали так, что казалось, сеньор Хименос желает испепелить взглядом парня, стоящего перед ним.

— Да, я понял, — выдавил из себя Хуан.

— Ну, вот и хорошо, — уже совершенно иным голосом пробормотал сеньор Хименос, — просто замечательно, я люблю, когда меня понимают с полуслова, очень люблю, — он похлопал Хуана по спине так, будто бы Хуан был его личной вещью, будто бы он был его верной лошадкой, которая никогда не подводила.

И, уже не оглядываясь, направился к карете, в которой сидел, посасывая толстую сигару, сеньор Рози и кривился от неудовольствия, постукивая тростью о пол.

— Это будет прекрасный бой, сеньор Рози, замечательный бой, — закричал в карету сеньор Хименос.

Из двери появилась голова сеньора Рози, и он с недоверием посмотрел на Хуана.

Тот согласно закивал головой и немного виновато улыбнулся, дескать, всё нормально, сеньор Рози, прошу меня простить, сделаю всё, что от меня зависит, чтобы принести вам радость.

— Ну, вот и замечательно, — крикнул сеньор Рози и помахал тростью, зажатой в руке.

Парень ещё с полчаса бродил по улицам Сан-Диего, пытаясь прийти в себя, пытаясь осознать всё то, что с ним сейчас произошло.

Наконец, ему надоело бесцельно шляться, и он двинулся к заведению мадам Клотильды, где он и Марианна нашли кров.

Хуан поднялся на крыльцо, толкнул дверь, и его тут же оглушили резкие звуки музыки.

Внизу, в холле, стояло разбитое пианино, над ним склонилась Марианна и изо всех сил била ладонями по сверкающим клавишам. Инструмент дребезжал и издавал резкие звуки, лишённые всяческой мелодии, а Марианна и три девицы громко хохотали.

Марианна играла и одновременно стучала каблуком в пол, а девицы пытались танцевать.

— Марианна, что это значит? — крикнул Хуан.

Девушка обернулась и, не прекращая играть, закричала:

— Знаешь, Хуан, я напилась. Взяла, вот так вот, и напилась.

— Как ты могла напиться, ведь ты же совсем недавно была вместе со мной.

И тут Хуан увидел, что действительно, в руках у девушек стаканы с ромом, а перед Марианной на пианино стоит бутылка и недопитый стакан.

— Да она сразу, как только вошла, засадила полстакана, — сказала толстая проститутка, квартировавшая на первом этаже.

Марианна оставила инструмент, схватила стакан в одну руку, бутылку в другую и, смеясь, поглядела на Хуана, который был растерян и явно не понимал, что происходит.

— Я выпила пол стакана, а сейчас выпью ещё. А потом, может быть, выпью ещё и ещё, — Марианна залпом осушила свой стакан, промокнула рукавом губы и громко захохотала.

Её весёлый смех подхватили девицы, и Хуан под их колючими взглядами почувствовал себя очень неуютно.

— Марианна, мы с тобой приехали из Испании сюда для того, чтобы ты была современной. Ведь ты именно современной хотела стать.

— Ну, так.

— Тогда ради Бога, можешь становиться таким образом, — зло заметил Хуан и стал подниматься по скрипучей лестнице на второй этаж.

Марианна зло взглянула на спину Хуана, а затем протянула одной из девиц свой стакан, и та наполнила его до половины.

Марианна жадно выпила.

Ещё несколько минут Марианна, и девица кривлялись, хохотали, обсуждали Хуана Гонсало, в лицах показывали, как гордо он разговаривал с Марианной и как величественно удалился по скрипучей лестнице.

Вдруг, ничего не объясняя, Марианна поставила стакан на скрипучий инструмент и быстро побежала по лестнице. Когда она вошла в комнату, увидела, что Хуан отжимается от пола, считая каждое движение.

…двадцать два, двадцать три, двадцать четыре…

— Ты изменился, сеньор Гонсало, — стоя в двери, сказала Марианна.

— Да нет, я такой же, как и был. Тридцать один… — бросил парень.

— Нет, ты посмотри вокруг, ты посмотри, сколько у тебя этих дурацких шляп, всяких пиджаков, брюк… Ты потратил все деньги, у тебя их уже нет, и ты не сможешь добраться до своей обетованной земли. У тебя её никогда не будет, никогда! — зло выкрикнула Марианна и топнула ногой.

— Да они, если я захочу, если я пожелаю, сами принесут мне землю, в зубах, — продолжая отжиматься от пола, сказал Хуан.

Может быть, этими словами спор и закончился бы, но с улицы послышался крик:

— Хуан! Хуан!

Марианна зло и недовольно подошла к окну и подняв раму, выглянула на улицу.

Там, внизу, у ящиков с мусором и у тёмных бочек с помоями, стояла Сильвия в своём бархатном бордовом платье и бархатной шляпке. Она смотрела вверх.

— Это тебя, — зло буркнула Марианна.

Хуан легко вскочил с пола и, проходя рядом с Марианной, слегка отодвинул её в сторону.

— Прошу прощения, пьянчужка, — прошептал парень, выглянул в окно и радостно помахал рукой.

— Привет, Сильвия, привет!

Сильвия, стоящая внизу, радостно и счастливо улыбалась.

— Я тебя увижу завтра в церкви? — спросила она.

— О, да, конечно, — ни минуты не задумываясь, выкрикнул Хуан, — это божественный предлог.

— Тогда тю-тю, красавчик, — Сильвия кокетливо помахала рукой.

Хуан ответил девушке таким же кокетливым движением.

Марианна зло скривилась.

Хуан отошёл от окна, и взглянул на Марианну. Та поняла, что своим взглядом Хуан желает показать своё превосходство над ней.

Марианна ехидно хохотнула.

— Знаешь, Хуан, у этой девицы, по-моему, слишком большая грудная клетка, чтобы ходить в церковь.

— Для Бога это не имеет никакого значения и ему всё равно, какая грудь у женщины, — нравоучительно произнёс Хуан. — И вообще, Марианна, Сильвия хорошая девушка.

— Да-да, хорошая, аж деться некуда. Она нигде не работает, — заметила Марианна.

— Как это не работает? Она танцовщица в клубе сеньора Хименоса.

— Разве это можно назвать танцами? — ехидно засмеялась Марианна. Она ноги задирает, вот и всё.

— Да нет, она хорошо танцует.

— А может быть, если её хорошо попросить, она их раздвинет, Хуан?

— Наверное, если хорошо попросить, — ответил парень, рассматривая свои шляпы.

— Так может, ты уже просил, и она раздвигала? — с дрожью в голосе, поинтересовалась Марианна.

— Сейчас вспомню, может быть, раздвигала, — нагло улыбался Хуан, — надо подумать, вспомнить.

— Так подумай же скорее! — зло выкрикнула Марианна. — Подумай, если у тебя там ещё, хоть что-то осталось, — и она постучала пальцем по голове, — или может быть, тебе уже отшибли мозги? Все смеются над тобой, смеются, Хуан! — крикнула Марианна, отворачиваясь к окну.

— Да меня все уважают, — бросил парень.

— Да никто тебя не уважает, ты всего лишь деньги в их карманах, деньги. И этого ты, к сожалению, не хочешь понимать. Они лишь используют тебя, используют как беговую лошадь или бойцовского петуха!

Марианна принялась нервно натягивать наволочку на подушку.

— Замолчи! Замолчи! — закричал Хуан.

— Нет, не замолчу. Используют тебя, используют!

Парень подбежал к девушке, схватил её на руки, забросил к себе на плечо и поволок в соседнюю комнату. А там со всего размаха он бросил Марианну в ванну, полную воды.

— Ну, что ты теперь скажешь? — наклонясь над девушкой, зло прошептал Хуан. — Что скажешь?

— А что я должна сказать?

— Скажи, что тебе нравятся мои шляпы, все до единой, скажи, — Хуан смотрел в глаза Марианны.

— Так сейчас на тебе нет шляпы.

— А ты скажи это, скажи! — требовал Хуан.

Марианна молчала.

— Ну, почему, почему ты не можешь сказать, что тебе нравятся шляпы на мне, нравится костюм, — и Хуан хотел было уже сказать «почему ты не можешь сказать, что и я тебе нравлюсь», но удержался.

Марианна выбралась из ванны. Хуан хотел ей помочь, но она оттолкнула его руку.

— Я честно дрался и честно заработал деньги.

— Пошёл ты к чёрту! — ответила девушка. — Иди, иди к этой шлюхе с вываливающимися грудями, иди!

— Да ты просто завидуешь мне, что я зарабатываю больше тебя! — закричал парень.

Марианна в мокром платье выскочила в коридор.

Девицы, стоящие у окна, стали с интересом следить за ссорой.

— Да я могу заработать эти деньги так же быстро, как и ты, может быть, ещё быстрее и ещё больше! — зло, сверкнув глазами, выкрикнула Марианна и, забежав в комнату, заперлась.

А Хуан остался стоять у двери. Он зло колотил кулаком и кричал:

— Марианна, открой немедленно!

Все проститутки собрались в коридоре и изумлённо смотрели не парня, колотящего в дверь.

— Послушай, Хуан, почему ты не уложишь её в койку, чтобы разобраться с ней раз и навсегда, чтобы покончить со всеми проблемами, — сказала мадам Клотильда, глядя в глаза Хуану.

— Я? Но она моя сестра.

— Сестра? — изумлённо воскликнула мадам Клотильда. — Тогда, наверное, я твоя мать.

Все девицы дружно расхохотались и стали расходиться по комнатам.

ГЛАВА 11

После злополучной и скоропалительной ссоры Хуан и Марианна не общались. Конечно же, им обоим хотелось заговорить, найти примирение, но каждый из них был горд и поэтому они оба бросали друг на друга косые недоброжелательные взгляды и тут же отворачивались, каждый занятый чем-то своим.

Хуан чувствовал себя виноватым. Пару раз он порывался, подходил к Марианне, хотел взять её за плечи, повернуть к себе и попросить прощения. Но сделав несколько шагов, уже почти дойдя до цели, парень застывал, и его сильные руки беспомощно опускались.

Да и Марианна чувствовала себя не лучше. Она понимала, что наговорила лишнее, понимала, что напрасно обозвала недобрыми словами Хуана, что зря упрекала парня тем, что он зарабатывает деньги таким странным способом, как кулачный бой. Она упрекала себя за необдуманные слова, но, тем не менее, гордость девушки была настолько велика, что она не могла сделать первой шаг к примирению. Её что-то сдерживало, что-то мешало проявиться её истинным чувствам.

Как плотина сдерживает воду на реке, так и гордыня сдерживала чувства и парня, и девушки. И поэтому они только поглядывали друг на друга, исподтишка улыбались, радуясь какому-нибудь мелкому досадному промаху, одновременно и желая прийти на помощь, и в то же время злорадствовали по поводу неудач друг друга.

Марианна почему-то как всегда, в тяжёлые моменты, села писать письмо родителям в далёкую Испанию. Она разложила чистый лист бумаги, зажгла лампу, и её перо быстро заскрипело.

«Интересно, о чём же она пишет? Наверное, врёт, наверное, описывает, как здесь распрекрасно, как удачно она устроилась на работу, как у неё всё хорошо. Может быть, даже пишет, как у неё много земли».

А Марианна писала совершенно другое. И слава Богу, что Хуан не умел читать. Марианна пыталась в письме объясниться Хуану в любви. Она писала как давно и страстно любит его, как переживает за каждую его неудачу, и как ей, слабой девушке, хочется, чтобы он, Хуан Гонсало, стал как можно скорее настоящим мужчиной и занялся вместо кулачных боёв настоящим, делом.

Девушка изливала на бумаге свои чувства, доверяла ей самые тайные мысли. Её глаза влажно поблёскивали, а пухлые ярки губы подрагивали, будто она шептала слова.

«Я люблю тебя, Хуан, люблю давно… Но почему ты не обращаешь на меня внимания, почему я тебе безразлична? Неужели я хуже той же Сильвии, на которую ты заглядываешься, с которой, скорее всего, целовался, а может быть, у вас было и ещё что-то. Ну почему ты не смотришь на меня? Неужели ты, Хуан Гонсало, думаешь, что я всегда буду вот такой замарашкой? Нет, я обязательно стану прекрасной дамой, и тогда ты поймёшь и увидишь».

А Хуан время от времени поглядывал на Марианну. Если бы он мог прочесть её мысли! Тогда он, наверное, бросился бы на колени перед девушкой, целовал её тонкие пальцы, просил прощения. Ведь и в его душе царила любовь, но не к Сильвии, а именно к ней, к Марианне де Суэро, к девушке, которая, возможно, спасла его от смерти там, когда он дрался на дуэли с Диего Кортесом. Ведь это она, Марианна де Суэро, увезла его из Испании на другой континент, к новой жизни.

И Хуан был уверен, что новая жизнь где-то совсем рядом, стоит лишь сделать несколько правильных шагов и он, Хуан Гонсало, будет владеть землёй, станет настоящим человеком, которого будут все уважать и любить.

Но с каким трудом делаются эти шаги! Как тяжело нащупать твёрдую землю под ногами!

«Да, пока я зарабатываю кулачными боями, но ведь здесь каждый зарабатывает, как может, здесь, в Сан-Диего, никакое занятие не считается зазорным, если оно приносит деньги. А в кулачных боях я рискую только своим здоровьем и деньги я зарабатываю нелёгким трудом».

— Дьявол, — шептал Хуан, — ну почему Марианна такая строптивая? Почему всё, что я ни делаю, ей не нравится? Почему она считает меня недостойным себя?

«Но ведь так и есть. Кто я? Деревенский парень, который и может зарабатывать деньги пока только одним способом — колотя других. Неужели я никогда так и не нащупаю правильную дорогу и не стану настоящим мужчиной?»

Марианна дописала письмо и несколько минут внимательно перечитывала страницы, заполненные мелким бисерным почерком.

А затем взглянула на Хуана, который стоял возле окна, барабаня кончиками пальцев по стеклу.

А на улице шёл дождь, и Марианна видела отражённое в стекле лицо парня. Ей почему-то показалось, что Хуан плачет. Её сердце дрогнуло. Ей захотелось вскочить, подойти к Хуану и сказать ему, что она его любит и только из-за этого чувства все их проблемы.

Но вновь невидимая сила, вновь стена отчуждения встала между ней и парнем.

Марианна от злости, что гордость не позволяет ей первой подойти к парню, вначале смяла письмо, а затем развернула и стала рвать на мелкие клочки.

Хуан обернулся. На его лице было неподдельное удивление. Он был поражён, увидев, как яростно девушка рвёт письмо, написанное родителям.

«Может, она сошла с ума? — почему-то подумал Хуан. — Если бы я умел писать, и если бы мне было кому писать, я никогда бы не порвал написанное письмо. Но я неграмотен и может быть, поэтому возникают все проблемы, может быть, поэтому мы не можем спокойно разговаривать с Марианной, может быть, поэтому мы не понимаем друг друга».

Марианна подошла к окну и зло швырнула клочки бумаги на улицу. Они завертелись как большие хлопья снега и медленно упали на землю, прибитые каплями дождя.

— Зачем ты порвала письмо? — спросил Хуан.

— Захотела и порвала, — чётко проговорила девушка.

— Вначале писала, а затем рвёшь… напрасное занятие.

— Тебе что, жалко чернил и бумаги? Так ведь они куплены за мои деньги.

— Да нет, что ты, мне просто жалко…

— Чего тебе жалко? — уже злясь, выкрикнула Марианна.

— Да ничего мне не жалко.

— То-то оно и видно, что тебе вообще ничего не жалко. Возгордился, что зарабатываешь больше меня и думаешь, что тебе всё позволено, что ты имеешь право делать мне замечания, в чём-то упрекать, да? Ты ведь так думаешь? — выкрикнула Марианна.

— Да нет, что ты, мне всё равно, сколько ты получаешь денег.

— Ах, тебе всё равно? — ещё больше разозлилась Марианна. — Тебе даже не интересно, что у меня нет красивых башмаков, красивого платка?

— Да перестань ты, успокойся.

— Сам успокойся. И запомни, Хуан, если мне будет надо, то я смогу заработать деньги, смогу. Учти это, не меньше тебя и может быть, так же быстро как ты в этом своём дурацком клубе. Но только при этом я не стану никого бить, ты понял меня?

— Успокойся, Марианна, я не хотел тебя обидеть, пойми, не хотел.

— Пошёл ты к дьяволу, Хуан! Я не хочу с тобой разговаривать, не хочу тебя видеть! Ступай к своей Сильвии, можете сходить в церковь, можете делать вообще всё, что угодно. Мне абсолютно всё равно. А если хочешь, то попроси её, и она раздвинет свои ноги. И тогда ты…

— Замолчи, Марианна, замолчи, иначе я…

— Что? Ты меня ударишь, да? Привык в своём клубе всех, кого ни попадя… Ну что ж, ударь меня, ударь, если ты такой смелый!

Хуан бессильно опустился на стул.

А Марианна, чувствуя, что добилась своего, забралась в одежде на постель, отвернулась, к стене, натянула на себя одеяло и сделала вид, что спит.

А Хуан ещё долго сидел на стуле, покачиваясь из стороны в сторону, проклиная тот момент, когда он решился заговорить с Марианной.

Утром Хуан ещё спал, когда Марианна быстро собралась и ушла из дому.

Хуан целый день провёл в одиночестве. И он решил, что как только Марианна вернётся с работы, он обязательно поговорит с ней начистоту и признается в своих чувствах.

Но из этого ничего не получилось. Хуан вернулся с улицы, поднялся в свою комнату. Дверь была заперта.

«Где же Марианна? Она давно должна была вернуться с фабрики».

Хуан увидел девиц, куривших в конце коридора, и обратился к ним.

— Эй, красавицы, вы не видели Марианну?

— Марианну, — хихикнули девицы, — как же, видели.

— Где она?

— А мы почём знаем? — в один голос промолвили две проститутки и вновь принялись хохотать, двусмысленно подмигивая Хуану Гонсало.

— Да ну вас к дьяволу, — чертыхнулся парень и сбежал вниз, где за конторкой сидела мадам Клотильда, что-то записывая на маленьких листочках бумаги.

— Сеньора, вы не видели Марианну?

— Нет, не видела. А в чём дело?

— Да вот, как ушла с утра, так и не возвратилась до сих пор.

— Ну, знаешь ли, парень, она девушка молодая, симпатичная, может быть, нашла кавалера, может он её чем-нибудь угощает…

— Дьявол! — вновь чертыхнулся Хуан.

— Да что ты волнуешься, вернётся твоя Марианна, никуда она не денется, я в этом уверена.

— Да и я был бы, уверен, если бы знал, где она, а так…

— Не переживай, ничего страшного. Правда, на улице уже темно, а сброду всякого шляется в этом квартале — не ступить.

— Вот я и из-за этого волнуюсь.

— Хуан, я думаю, твоя Марианна сможет постоять за себя. Девушка она бойкая и в обиду не даст ни себя, ни кого другого.

— Кого другого? — задал вопрос Хуан.

— Это я так, к слову, — и мадам Клотильда вновь углубилась в свои записи.

Загрохотала входная дверь и в холл вбежал запыхавшийся Чико. Его руки тряслись от волнения, а голос дрожал.

— Где Хуан? Где Хуан, сеньора? — закричал парнишка.

— Какой Хуан?

— Да наш, наш, Хуан Гонсало.

— А, этот… поднялся к себе наверх.

— Я к нему поднимусь, ведь у него сегодня бой.

— Какой ещё бой?

— Бой с итальянцем, — закричал Чико и загрохотал башмаками по скрипучим ступенькам.

Хуан в это время выходил из двери своей комнаты.

— Хуан! Хуан! — закричал на весь коридор Чико своим пронзительным голосом.

Хуан даже поморщился от неудовольствия.

— Чего ты орёшь, Чико?

— Как это чего, сеньор Хименос спрашивает, где Хуан, а я не знаю, где ты.

— Как это не знаешь, я перед тобой.

— Это я теперь знаю, — немного извиняющимся тоном заговорил Чико.

— Ну вот, знаешь, тогда пойдём.

— Быстрее! Там уже народу собралось, ты даже себе представить не можешь, Хуан!

— Что, много?

— Много, столько ещё никогда не приходило, полный зал, и на улице стоят желающие. Сеньор Хименос даже билеты хотел начать продавать, но потом решил…

— Что решил?

— Да потом решил, что лучше всех пускать, пусть набьётся полный зал. Всё равно он заработает на этом больше.

— Да, заработать он может. А итальянца ты видел, Чико?

— Нет, он ещё не пришёл, но его импресарио сказал сеньору Хименосу, что итальянец тебя побьёт.

— Может и побьёт, — как-то, не слишком уверенно проговорил Хуан Гонсало.

— Ты что, Хуан? Ты что, нельзя ни в коем случае, я на тебя поставлю деньги! Слышишь? Все свои деньги, а, Хуан?

— Чико, ставь смело, я выиграю этот бой, вот посмотришь.

— Ладно, — обрадованный парнишка подскочил и потряс руку Хуану, — ты молодчина, лучшего бойца я никогда не видел. Все какие-то злые, гордые, а ты хороший, Хуан.

— Ладно, ладно, Чико, погоди.

Хуан и Чико, оживлённо разговаривая, спустились в холл.

Мадам Клотильда посмотрела на эту довольно комичную парочку — тщедушный Чико в шляпе и крепкий, широкоплечий Хуан.

— Сеньора, — обратился Хуан, — если появится Марианна, то скажите, что я её искал.

— А если не появится? — задала вопрос мадам Клотильда.

— Ну, тогда…

— Да она в клубе, — вдруг выкрикнул Чико, — пойдём, Хуан, скорее, она в клубе.

— Как в клубе? Что она там делает? Я же здесь…

— А при чём здесь ты? — Чико даже подскочил, он-то был уверен, что Хуан обо всём знает. — Она танцует, она пришла днём к сеньору Хименосу и обо всём с ним договорилась.

— Как танцует?

Чико смешно пожал плечами, затем отошёл на несколько шагов от Хуана и стал изображать канкан, стараясь как можно выше задрать ногу.

— Чико, да ты врёшь! — Хуан схватил парня и приподнял над полом. — Врёшь! Врёшь!

— Да нет, что ты, я сам видел, собственными глазами. Пойдём, пойдём быстрее, и ты увидишь! Там уже все тебя ждут, все собрались, и сеньор Хименос сказал, чтобы я тебя привёл как можно скорее.

— Да пошёл он к чёрту, твой сеньор Хименос! Будь он неладен! — и Хуан Гонсало, выскочив на улицу, быстро зашагал в сторону ночного клуба.

А Чико, как верная собачонка, бежал за ним следом, поясняя на ходу:

— Она пришла, постучала и говорит, что хочет видеть сеньора Хименоса. Ну, я её и проводил, ведь я-то знаю, что она твоя сестра, Хуан.

— И что сеньор Хименос? — обернувшись, бросил Хуан.

— Он её выслушал, угостил ромом, но Марианна не пила. А затем предложил танцевать.

— Так что, она уже танцует? — остановившись, изумлённо воскликнул Хуан.

— Ну да, конечно. Они вдвоём с Сильвией, в паре, так ноги задирают, что мужчины с ума сходят и бросают к их ногам кучу денег.

— Дьявол! — проскрежетал зубами Хуан. — Так вот что она имела в виду, говоря, что сможет заработать не меньше меня, вот что… Это ужасно, ужасно! Я виноват во всём, только я!

— Что ты говоришь, Хуан? — закричал Чико.

— Да я говорю, не надо было этого делать.

— Чего делать?

— Отстань, Чико, а то я сейчас разозлюсь и не пойду в клуб.

— Ты что, пойдём, ведь сеньор Хименос…

— Да плевать я хотел на сеньора Хименоса и на всех прочих сеньоров, будь они неладны! — зло ругался Хуан.

А Чико был рад. Ведь он понимал, когда Хуан злится, значит он будет драться очень хорошо, будет драться по-настоящему, не жалея ни себя, ни своего соперника. Чико на ходу даже потирал от удовольствия руки, предвкушая то, каким замечательным будет сегодняшний бой, он уже предчувствовал, что его небольшие деньги могут удвоиться, ведь он-то поставит на Хуана.

Наконец-то Хуан и Чико добрались до клуба сеньора Хименоса. Уже издали было видно, что у клуба толпится множество мужчин, стоят экипажи. Многие курили, нервно переговариваясь, обсуждая предстоящий бой.

— А ну-ка расступитесь! — заверещал Чико и бросился впереди Хуана.

Собравшиеся у клуба знали голос Чико, поэтому расступились, ведь за ним торопливо шёл Хуан Гонсало, который сегодня будет драться, непобедимый Хуан Гонсало. Ведь его пока никто ещё не смог уложить на доски пола клуба сеньора Хименоса.

— Эй, Хуан, дерись! Молодчина, мы рады, что ты себя хорошо чувствуешь!

— Избей, покажи этому итальяшке, покажи макароннику, что такое испанец!

— Хуан, мы будем ставить на тебя, только на тебя!

Мужские руки трепали Хуана по плечам, по голове.

А Хуан шёл, насупив брови. Он слышал, как грохочет музыка, но ещё не видел Марианну. И пройдя сквозь толпу, он вдруг увидел голову Марианны и голову Сильвии.

Девушки весело отплясывали, держа друг дружку под руку.

Лицо Хуана передёрнула судорога, и он, расталкивая всех, бросился к сцене.

— Марианна! Марианна! — выкрикивал парень, расшвыривая мужчин, не понимавших, зачем это Хуан Гонсало лезет к сцене.

В конце концов, Хуану удалось пробраться к сцене сквозь плотную толпу болельщиков.

Марианна и Сильвия увидели парня и приветливо помахали руками.

Хуан остановился у самой сцены.

— Марианна! — громко закричал он.

Но девушка делала вид, что абсолютно ничего не слышит и не видит. Она продолжала задорно отплясывать.

— Марианна, — вновь закричал Хуан, — где твоё достоинство? Где? Зачем ты это делаешь?

Один из мужчин швырнул несколько купюр на сцену, и Марианна с Сильвией подошли к краю сцены, чтобы поднять их.

Всё так же весело пританцовывая, Марианна согнулась и прошептала Хуану:

— А где твоё достоинство, когда тебе каждый вечер вышибают мозги из твоей головы?

— Но это же совсем другое! — возмутился Хуан и стал расстёгивать пуговицы на своей рубахе.

Он так нервничал, что несколько пуговиц с треском оторвались.

Увидев, что пришёл Хуан Гонсало, сеньор Хименос и сеньор Рози заспешили к нему.

— Эй, где ты ходишь, Хуан? — закричал сеньор Хименос, обращаясь к кулачному бойцу. — Ты уже давным-давно должен был быть здесь.

— Да пошли вы все… — в сердцах обронил Хуан.

— Ты что-то сказал? — приблизил своё лицо сеньор Хименос.

— Я не буду драться, не буду! — выкрикнул Хуан и вскочил на сцену.

Марианна и Сильвия отпрянули в сторону.

— Иди сюда, накройся, Марианна, накройся, — Хуан набросил на Марианну свою длинную серую рубаху.

— Эй, послушай, Хуан, — миролюбивым голосом заговорил сеньор Рози, — ты что, не знаешь, сколько я на тебя поставил?

— А мне плевать, сколько.

— Очень много. И слушай, парень, если ты выиграешь, то я поделюсь с тобой.

— Не понял, — наклонив голову, пристально взглянул на сеньора Рози Хуан.

— Да он говорит, — зашептала Марианна, — что если ты победишь итальянца, то сеньор Рози поделится своим выигрышем.

— Не нужен мне его выигрыш.

— Эй, Хуан, кончай дурить! — закричал сеньор Хименос. — Я тоже поделюсь с тобой выигрышем, так что можешь не беспокоиться.

— Боже, — вздохнула Марианна, — да это же целое состояние! Соглашайся, соглашайся, Хуан!

— Не нужны мне деньги, ничего мне не нужно! К чёрту! К дьяволу!

И тут по залу прошёл шум. Итальянские болельщики активнее замахали своим трёхцветным флагом, послышались радостные восклицания и бурные аплодисменты.

Итальянцы на плечах внесли в клуб сеньора Хименоса своего кулачного бойца.

На его широченных плечах был шёлковый ярко-красный халат. А сам итальянец был низколобый, курчавый, мрачный мужчина лет тридцати, с широченной волосатой грудью.

Он смотрел на всех собравшихся так, как смотрит бык с металлическим кольцом в носу.

— Хуан, соглашайся, — вновь шептала Марианна.

— Так ты что, не понял, парень, я с тобой поделюсь. А ставка у меня большая… — повторил сеньор Рози, подойдя к самому краю сцены и дёргая Хуана Гонсало за штанину. — Давай, скорее, соглашайся, видишь, уже итальянца принесли.

— Плевать, — пробурчал Хуан.

— Соглашайся, соглашайся, — повторила Марианна.

— Как соглашаться, но ведь ты же не хотела, чтобы я дрался.

— Но понимаешь, Хуан, это же целое состояние, это море денег, нам хватит их, чтобы добраться туда, где раздают землю, чтобы купить лошадей…

— Ты сказала «нам хватит»? — уточнил Хуан, заглядывая в глаза Марианне.

— Ну да, нам… тебе хватит.

Мужчины, стоящие вокруг сцены, с интересом наблюдали за тем, что происходит перед ними. Они видели побелевшие лица сеньора Рози и сеньора Хименоса, видели, что у них так сильно трясутся руки, что даже сигару они не в состоянии раскурить, видели, как Хуан разговаривает с Марианной, но ничего не понимали, чувствуя лишь то, что бой может не состояться.

И тогда кто-то из поклонников Хуана закричал:

— Эй, парень, смелее, не трусь!

И толпа принялась скандировать:

— Ху-ан, Ху-ан, Ху-ан.

На лице парня появилась улыбка. Но он всё ещё продолжал смотреть на Марианну, как бы давая ей право на решение своей участи.

Девушка глянула в зал. На них с Хуаном были устремлены все взоры. А где-то там, у колонны, в центре зала следил за ними мрачный итальянец, которого всё ещё держали на плечах.

— Хуан, — зашептала Марианна, — надо забрать их деньги, забрать, пока они их предлагают, и уехать отсюда. Мы уедем вместе, — вновь повторила Марианна.

— Ты сказала, «мы»?

— Ну да, мы, ты и я. А если хочешь, можешь уехать один, — Марианна несколько мгновений смотрела в глаза парню, а Хуан вглядывался в глаза девушки.

А болельщики продолжали скандировать:

— Хуан! Хуан!

— Ну, давай же, скорее соглашайся, — прошептала Марианна, и это было последней каплей.

А может быть, и не это, может быть то, что Хуан встретился взглядом с итальянским кулачным бойцом и он, как истый испанец, азартный боец, понял, что надо драться. Он не мог обмануть этих собравшихся людей, он должен драться и должен победить.

— Хорошо, — кивнул Хуан Марианне.

На губах у девушки появилась такая улыбка, какой Хуан ещё никогда не видел. И эта улыбка без сомнения была адресована ему.

Сердце Хуана дрогнуло и бешено забилось в груди. А кровь забурлила в жилах, и на щеках выступил румянец.

Хуан поклонился своим болельщикам, затем резко сбросил с плеч нательную рубаху, обнажив торс.

Зал зааплодировал и продолжал скандировать его имя:

— Ху-ан! Ху-ан! Ху-ан! — гремел разноголосый хор.

Парень пружинисто соскочил со сцены, и сеньор Хименос тут же повязал ему зелёный пояс.

А сеньор Рози, вновь склонившись к лицу Хуана, прошептал:

— Запомни, я поделюсь с тобой, если ты победишь.

Вместо ответа Хуан Гонсало кивнул.

И по этому движению сеньор Хименос понял: парень не намерен проигрывать, парень будет драться по-настоящему и скорее всего, победит грозного итальянца.

А итальянец, увидев, что Хуан разделся, тоже сбросил с плеч халат. Шёлк соскользнул на пол и зал смолк в изумлении, настолько мощным был итальянский кулачный боец. На его правом плече была грозная татуировка — орёл, держащий в когтях ягнёнка.

Итальянец расправил плечи, сжал кулаки и вскинул руки.

Итальянские болельщики тут же взревели:

— Джу-лио! Джу-лио! Джу-лио! Победа! Победа! Победа!

Испанские и итальянские болельщики скандировали, восхваляя своего кумира.

Сеньор Хименос и сеньор Рози переглянулись.

— Как ты думаешь, — обратился сеньор Рози, — не прогорят наши с тобой денежки?

— Думаю, нет. Мне кажется, что Хуан настроен вполне серьёзно.

— А как дёрется этот итальянец, ты знаешь?

Сеньор Хименос пожал плечами.

— Не знаю, но кое-что мне о нём рассказывали.

— И что же? — осведомился сеньор Рози.

— А то, что этот Джулио любит вести нечестную игру, может иногда ударить ногой, толовой. И вообще, поговаривают, что он пару бойцов отправил на тот свет.

— Мерзавец! — прошипел сеньор Рози. — Не дай бог, сгорят мои денежки!

— Да не беспокойся, по-моему, всё будет в порядке, — сеньор Хименос снял шляпу и вытер вспотевший лоб.

— Да я вижу, ты тоже волнуешься. Меня утешаешь, а сам переживаешь — дальше некуда.

Сеньор Рози наконец-то смог раскурить сигару, жадно затянулся и, выпустив облачко дыма, поднялся на сцену, где стоял столик, за которым он и расположился.

Пройдя ещё несколько шагов, Хуан Гонсало оглянулся. Он встретился взглядом с Марианной.

Та едва заметно кивнула и послала Хуану улыбку.

От этой улыбки сердце парня забилось ещё сильнее.

— Давай, давай, Хуан, иди! — закричал со сцены сеньор Рози. — Не робей, дай хорошенько этому итальяшке, дай этому макароннику! — сеньор Рози схватил стакан с ромом и почти до дна выпил его содержимое.

Затем тут же затянулся сигарой и посмотрел цо сторонам.

Мужчины, стоявшие в зале, рванулись на сцену занимать места.

Марианну сразу же оттеснили от края сцены, и она потеряла из виду Хуана. Девушка стала локтями расталкивать мужчин и, в конце концов, ей вновь удалось пробиться к краю сцены, и она увидела Хуана и итальянца посреди зала.

Сеньор Хименос вывел своего бойца на середину зала и зашептал:

— Старайся, Хуан, старайся, на тебя поставлены большие деньги.

А Чико бегал, принимая ставки, и громко кричал своим пронзительным голосом:

— Сеньоры, господа, этот бой будет до победного конца! Делайте свои ставки! Чем больше поставите, тем больше выиграете!

— Или проиграете! — выкрикнул кто-то из итальянских болельщиков.

— Нет-нет, выиграете, если поставите на Хуана.

Чико подбежал к своему кумиру и спросил:

— Хуан, ты же победишь?

— Конечно, Чико, — потрепав парнишку по голове, кивнул Хуан Гонсало.

— Ну вот, я же вам говорил, он проигрывать не собирается! Так что делайте ставки! — и Чико вновь принялся вертеться среди любителей кулачного боя, собирая ставки. — Этот бой будет до победного конца!

Тот из мужчин, кто пробился к середине зала, чувствовал, как сзади напирает толпа. И поэтому пятачок, на котором предстояло драться Хуану и итальянцу, становился всё меньше и меньше.

Сеньор Хименос, понимая, что Хуан любит драться, когда есть простор для маневра, грозно посмотрел по сторонам и закричал:

— А ну раздвиньтесь! Разойдитесь чуть-чуть! Да здесь же не развернуться, не отойти друг от друга!

Мужчины начали тесниться, сзади послышались недовольные возгласы, ведь кто-то терял места и уже не мог видеть бой.

В конце концов, сеньору Хименосу и Чико удалось раздвинуть зрителей на пару шагов.

— Черти! — закричал сеньор Хименос, и Чико, опустившись на колени, провёл большим куском мела толстую черту.

— Господа, сеньоры, вот здесь! — закричал Чико. — Правила, я думаю, вам хорошо известны: ногами не драться, не кусаться, ниже пояса не бить.

Хуан согласно кивнул головой и взглянул на своего соперника.

Тот стоял, набычившись, сжимая и разжимая пальцы. Казалось, что итальянец готовился к прыжку, чтобы вцепиться своими пальцами в горло Хуана и задушить соперника. Действительно, соперник был грозен, и Хуан почувствовал это.

Он уловил во взгляде своего соперника наглость и звероватость, и понял, что этот итальянец будет драться до конца и победить его будет далеко не так просто.

Итальянец поводил из стороны в сторону своей маленькой низколобой головой, затем несколько раз присел и подпрыгнул.

Хуан тоже развёл руки в стороны и потряс ими в воздухе. А затем зло и непримиримо взглянул на итальянца.

Но тот в ответ даже не ухмыльнулся. Он глядел на Хуана так, будто бы того и не существовало.

И Хуану стало немного не по себе.

— Ну, сеньоры, начинайте! — дал команду Чико и отскочил в сторону.

Хуан и итальянец двинулись навстречу друг другу. Они смотрели один другому в глаза, не решаясь нанести первый удар. Это противоречие длилось довольно долго. Все зрители молча следили за тем, как оба соперника, присматриваются друг к другу, не решаясь нанести первый удар.

Наконец итальянец сделал движение головой и кулак Хуана, просвистев, ударил Джулио в челюсть.

Тут же итальянец нанёс несколько ударов, но ни один из них не достиг цели, Хуан успел увернуться.

Послышались радостные вопли болельщиков Хуана и пронзительный крик Чико:

— Так его! Так его, Хуан, бей итальяшку, бей макаронника!

— Заткнись, щенок, голову откручу! — послышался крик итальянского болельщика.

Чико тут же смолк и отбежал на другую сторону — туда, где стояли болельщики Хуана.

А бойцы вновь стали присматриваться друг к другу, выжидая удобный момент для атаки.

— Да что вы тянете? Нападайте! — закричал сеньор Рози и стал колотить дном стакана о крышку стола.

Но, казалось, ни Хуан, ни Джулио, не слышали ни единого звука. Они сосредоточенно изучали друг друга, готовясь к нападению.

Хуан сделал обманный маневр и тут же огромные кулаки Джулио замелькали в воздухе.

А этого только и надо было Хуану Гонсало. Он поднырнул под руку своему сопернику и нанёс три сильных удара по печени.

Итальянец выгнулся.

Тогда Хуан отскочил и изо всей силы ударил итальянца в живот.

Тот выгнулся в другую сторону, но не упал.

А вот Хуан поскользнулся. Итальянец успел ударить его в плечо, и Хуан упал к ногам зрителей.

Те недовольно закричали.

Хуан тут же вскочил.

— Ах ты, гнусный макаронник, — прошептал парень, — я тебе сейчас устрою, ты меня попомнишь! — и он, пригнувшись, двинулся навстречу своему сопернику, который, вращая глазами, тоже направлялся к Хуану.

— Держись! Держись, Хуан! — слышались ободрительные возгласы.

Марианна, стоя на краю сцены, крепко сцепила руки, молитвенно сложа их перед собой.

— Господи, помоги ему, помоги, — шептала девушка.

Хуан решил больше не медлить, а атаковать. Он нанёс длинный удар с правой в челюсть итальянцу. Но, конечно же, такой удар не мог свалить с ног Джулио.

Он лишь покачнулся и, ещё более грозно завращав глазами, двинулся прямо на Хуана.

А тому только этого и надо было. Он увернулся от левой руки и стал наносить один удар за другим.

Но и итальянец оказался, не промах.

Хуан забыл то, о чём предупреждал Чико, а Джулио воспользовался запрещённым приёмом.

Он перехватил руку Хуана так, как её может перехватить только борец, и нанёс сильный удар по печени.

Всё покачнулось перед глазами Хуана. Потом закружились яркие пятна.

Хуан потряс головой, приходя в себя, и тут же увидел кулак, летящий ему прямо в голову.

Он успел немного отвернуть голову, но тут же второй удар сотряс его тело.

Кулаки Джулио буквально отшвырнули Хуана Гонсало на руки болельщиков.

— Держись, Хуан! Держись! Нападай, не давай ему спуску! — кричали болельщики.

— Так его! Так его, Джулио, этого гнусного испанца! Убей, уложи его на пол! — ревели итальянские болельщики.

Хуан пришёл в себя и на этот раз уже зло заскрежетал зубами, понимая, что бой будет очень тяжёлым.

— Держись, Хуан! Держись! — послышался голос Марианны, и ей вторил голос Сильвии.

Но Хуан даже не стал смотреть по сторонам, ему уже было не до того. Прикрывая голову, Хуан двинулся вперёд и поймал итальянца на том, что тот вновь хотел захватить его руку, применив запрещённый приём.

Хуан ушёл от удара и тут же нанёс три сокрушительнейших удара в голову.

Итальянец закачался. Из разбитого носа потекла кровь. Он качнулся и едва не упал.

Болельщики толкнули итальянца в спину, а он, покачиваясь, стоял перед Хуаном, явно не видя ничего вокруг.

— Да бей же его! Не щади! — закричал сеньор Рози.

— Бей его, бей, недоносок! — выходя из себя и не понимая, почему Хуан медлит, кричал сеньор Хименос.

— Бей его, Хуан, бей! — кричала Марианна.

Казалось, все только того и ждали, все только того и желают, чтобы Хуан буквально растерзал итальянца.

— Ну, давай же, давай, чего ты медлишь? Давай! — и болельщики испанцы стали скандировать: — Ху-ан, Ху-ан, бей!

Наконец итальянец пришёл в себя. Его глаза налились кровью, и он, как разъярённый бык, бросился на своего соперника.

Но Хуан ждал этого момента. Он увернулся и нанёс два удара по печени, а затем два сильнейших удара в живот.

Итальянец закачался, а Хуан стал методично бить его в голову. Но свалить такого крепкого бойца было не так-то легко.

Итальянец умел держать удары, в этом ему отказать нельзя было.

Зрители ликовали. Весь зал взорвался от восторга, вернее, не весь зал, а болельщики Хуана.

Они кричали, прыгали, бросали вверх шляпы, радуясь каждому новому удару своего кумира.

А Хуан старался вовсю. Он наносил серии ударов с правой и с левой, отходил на несколько шагов, а затем вновь бросался в атаку.

И в порыве атак Хуан забыл об элементарной осторожности, забыл, что Джулио серьёзный боец. И тот наказал его за это.

Подойдя слишком близко к итальянцу, Хуан немного замешкался, а для Джулио этого мгновения было достаточно, чтобы броситься на Хуана, зажать его руки под своими, и резко ударить головой в лицо Хуана. Затем Джулио отпустил руки, и пока Хуан приходил в себя, он успел нанести короткий удар в голову.

Хуан покачнулся, пытаясь увернуться, и упал на руки болельщиков.

Зал вздохнул. Прошла волна ропота.

— Вставай! Скорее вставай!

Сердце Марианны, которая видела этот удар, дрогнуло.

— Держись, Хуан, держись! — прокричал она.

— Ах, ты так, — прошипел Хуан, бросаясь в атаку.

Сейчас он вкладывал в каждый удар всю свою силу. И через полминуты итальянец с разбитым лицом лежал на полу.

А Хуан стоял над ним, зло, вращая глазами.

— Вот тебе, вот тебе, — шептал он.

Итальянец зашевелился, попытался подняться, но тут же вновь рухнул.

— А-а-а, — закричали зрители, — готов итальяшка, готов макаронник! Молодец, Хуан!

Сеньор Рози снял шляпу, глотнул рома и толкнул в бок сеньора Хименоса.

— Теперь, кажется, дело пошло на лад. Я чувствую запах победы, чувствую, — и сеньор Рози сделал движение пальцами так, словно он уже держал купюры и шелестел ими перед лицом владельца клуба.

Тот согласно закивал.

— Самое главное, сеньор Рози, это разозлить Хуана. Когда он зол, с ним никто не может сравниться.

Да-да, — согласно закивал головой сеньор Рози. — Послушай, — он толкнул в бок сеньора Хименоса, — пока здесь то да сё, пока мы приближаемся к победе, мне бы хотелось, чтобы вот этот клубничный пирожок сидел у меня на колене, — и сеньор Рози кивнул в сторону стоящей буквально в двух шагах от него Марианны.

Девушка с нескрываемым волнением смотрела туда, где шёл поединок, туда, где был её Хуан.

Сеньор Хименос согласно закивал головой. Да разве мог он отказать столь важному человеку, как сеньор Рози.

Владелец клуба подошёл к девушке и, тронув её за плечо, сказал:

— Сеньор Рози хочет, чтобы ты составила ему компанию.

Марианна тут же взглянула на сеньора Рози, на его гнусные бакенбарды, на его потное лицо, и отрицательно затрясла толовой:

— Нет-нет, сеньор Хименос, он же мне абсолютно не нравится.

— Слушай, — резко сказал сеньор Хименос, глядя прямо в глаза девушке, — когда ты пришла ко мне и попросила, работу, я тебе её дал. Так что выполняй теперь то, что я тебе грворю, ясно? — и он резко дёрнул Марианну за локоть.

Она испуганно огляделась по сторонам. Но ждать помощи девушке было неоткуда, и сеньор Хименос толкнул девушку на колени к сеньору Рози.

Тот сразу же обхватил девушку за талию и сунул ей в руку стакан с ромом.

— Пей, клубничный пирожок.

А себе он сунул в рот сигару, жадно затянулся и выпустил облако синеватого дыма, глядя на середину зала.

Наконец-то итальянец поднялся с пола. Он несколько мгновений постоял на коленях, затем вскочил на ноги и огляделся. Он всё понял и буквально затрясся от злости: как так, какой-то мальчишка, какой-то испанец уложил его на пол, знаменитого Джулио Ламберти, человека, которого в Сан-Диего никто не мог одолеть.

Хуан огляделся. И вдруг он увидел Марианну на коленях сеньора Рози.

— Ну, давай, давай, Хуан! — кричали зрители. — Нападай, не жди! Не дай ему прийти в себя!

Итальянец грузно бросился на Хуана, но было поздно. Хуан бил жестоко, вкладывая в удар всю свою злость и силу.

Итальянец качнулся, взмахнул руками и с окровавленным лицом рухнул на доски пола к ногам своих зрителей.

Зал взорвался ликованием.

А Хуан, расталкивая мужчин, стоящих плотным кольцом, двинулся к сцене туда, где сидел сеньор Рози и Марианна.

Зрители удивлённо смотрели на парня, по лицу которого текла кровь.

— Куда он бежит, что ему надо? Он что, струсил? Испугался? — переговаривались зрители.

— Да нет же, итальянец пока лежит.

Растолкав мужчин, Хуан добрался до сцены. Он вскочил на сцену, схватил Марианну за руку и оттащил в сторону.

Сеньор Рози пытался удержать девушку на коленях и тогда Хуан закричал:

— А ну, убери лапы, грязная свинья! — и толкнул сеньора Рози, который упал вместе со стулом.

— Ты что делаешь, Хуан? Ты что делаешь? — закричал сеньор Хименос. — Иди, дерись, итальянец уже встал!

— Не хочу, не буду! — закричал Хуан.

Но сеньор Хименос толкнул его на руки зрителей и те буквально понесли его к середине зала — туда, где уже стоял, злобно вращая глазами и тряся окровавленной головой итальянец.

— Марианна! Марианна! — кричал Хуан, пытаясь вырваться, но его передавали с рук на руки. — Марианна!

Наконец его опустили на землю. Он попытался побежать к сцене, но зрители стояли такой плотной стеной, что пробиться было невозможно.

— Да отойдите ж чёрту! Прочь! — кричал Хуан, расшвыривая зрителей.

Но это было бесполезно.

И ведь недаром Чико предупреждал Хуана о том, что Джулио любит вести нечестную борьбу, любит применять запрещённые приёмы.

Вот и сейчас итальянец следил за каждым движением Хуана, готовый броситься на него.

И когда Хуана, рвущегося к девушке, оттолкнули, и каблук его башмака заступил белую линию, начерченную на досках пола, итальянец бросился к своему сопернику и, вложил всю силу, нанёс сильнейший удар в поясницу Хуану.

Тот едва не переломился надвое. Он запрокинул голову, столь сильным был удар по позвоночнику.

А итальянец, захватив своей левой рукой руку Хуана, принялся правой, как кузнечным молотом, наносить удар за ударом по печени и в голову своему сопернику.

Хуан терял сознание, но продолжал держаться на ногах.

А Джулио Ламберти не давал ему упасть, не давал опуститься на доски. Методично нанося удар за ударом, он буквально убивал Хуана. А затем отпустил его, и Хуан, развернувшись, покачиваясь, ещё не придя в себя, не понимая, что к чему, бросился на итальянца.

А тот ударил Хуана в живот, затем дважды сильно ударил в голову, и Хуан, заливаясь кровью, медленно упал на руки болельщиков.

Все не верили происходящему. Ведь буквально несколько минут назад Хуан побеждал Джулио, и итальянец лежал на полу, а сейчас всё изменилось, сейчас на полу Хуан, а итальянец стоит над ним, потрясая окровавленными кулаками.

Марианна, поняв, что сейчас Хуана могут убить, бросилась со сцены в зал.

Но, конечно же, её не пустили, и она не смогла пробиться.

— Дерись, Хуан, дерись! Не сдавайся, дерись! — кричали зрители.

Они подняли Хуана на ноги, поставили и толкнули навстречу кулакам Джулио Ламберти.

А тот не стал раздумывать. Тот понимал, что другого шанса у него не будет, и стал бить Хуана.

Это был уже не бой, это было избиение.

Хуан падал, но тут же поднимался. А итальянец бил, валя Хуана на пол.

— Вставай! Вставай! — вопили зрители, потрясая кулаками с деньгами перед глазами Хуана. — Вставай, ты же можешь драться!

Сеньор Рози и сеньор Хименос буквально неистовствовали на сцене.

Рози стучал стаканом по столу и вопил:

— Вставай, вставай, гнусный недоносок! Я поставил на тебя деньги, я тебя купил! Вставай! Иди, подними этого мерзавца! — приказал сеньор Рози владельцу клуба.

— Сейчас, сеньор Рози, сейчас я всё устрою, он будет драться, будет, поверьте мне, — и сеньор Хименос, расшвыривая болельщиков, рвался туда, где Хуан корчился на полу, пытаясь подняться на ноги.

— Вставай, вставай, гнусный недоносок! — кричал сеньор Хименос. — Я и сеньор Рози поставили на тебя деньги, ты обещал драться, обещал победить, так вставай же!

— Нет, не могу, — прошептал Хуан, его глаза закрылись и он потерял сознание.

— Хуан, — бросился к нему Чико, — вставай, вставай, что с тобой?

— Не могу, Чико, — сказал Хуан и вновь потерял сознание.

— Ах ты, мерзавец, гнусный недоносок! — тряс за плечи Хуана сеньор Хименос.

Он схватил парня за волосы, приподнял, заглянул в лицо.

— Вставай! Вставай! — закричал он в самое ухо, но Хуан не отвечал.

— Боже, да он его убил! Убил! — закричала Марианна.

— Нокаут! Нокаут! — завопили зрители. — Нокаут!

Джулио Ламберти подошёл к своему сопернику, бесчувственно лежащему на полу, сорвал с него зелёный пояс, а затем вскинул руки вверх.

— Я победил! Победил! — закричал итальянец, и все его болельщики разразились воплями.

В зале началась потасовка. Итальянцы начали драться с испанцами и мексиканцами.

Марианна пробилась к Хуану, попыталась приподпять его.

Но девушку отшвырнул сеньор Хименос, ударил её по щеке.

Хуан будто что-то почувствовал и попытался приподняться.

— Эту грязь вышвырните из моего клуба! Вышвырните эту мерзость! — приказал Сеньор Хименос своим подручным, указывая ногой на распростёртое тело Хуана Гонсало.

— Нет! Нет! — закричала Марианна.

— И её тоже, если будет кричать, вышвырните следом! Какой мерзавец, какой негодяй! Такие деньги! — шептал сеньор Хименос, двигаясь к сцене.

Он был ужасно раздосадован. Ему казалось, что все над ним смеются, а самое главное — сеньор Рози.

Тот смотрел на хозяина ночного клуба презрительно, так, как судья смотрит на преступника.

Сеньор Хименос развёл руками, дескать, вы сами всё видели, дескать, так получилось.

— Ладно, не расстраивайся, — вдруг вполне благодушно произнёс сеньор Рози, — хочу клубничный пирожок.

— Что? — прошептал сеньор Хименос.

— Клубничный пирожок, ведь я его так и не скушал.

— А, да, сеньор Рози, — сейчас организуем, — и он огляделся по сторонам.

Но Марианны нигде не было видно.

И тогда сеньор Хименос забежал за сцену в комнатку, где помещалась гримёрная и туалет.

Марианна и Сильвия сидели рядом, обнявшись, и плакали.

— Эй, ты! — закричал сеньор Хименос, врываясь в гримёрную.

— Я? — первой вскочила Сильвия.

— Да не ты, а вот эта новенькая. Ступай к сеньору Рози.

— Никуда я не пойду, — зло выкрикнула Марианна, — никуда!

От негодования она даже притопнула ногой.

— Как это не пойдёшь? Ты нанялась работать, так будь добра, а иначе я прикажу вышвырнуть тебя на улицу!

— А мне плевать!

— Ах, так! Тогда можешь считать, что ты нигде не работаешь. С сегодняшнего дня ты нигде не работаешь, и я ещё подумаю, может быть, вас вышвырнут и из заведения Клотильды, ясно? Так пойдёшь или нет?

Марианна дрожала. Она не могла принять решение, понимая, какие последствия повлечёт её отказ.

— Нет, нет, — выдавила из себя девушка.

— Ах, нет? Ну, тогда смотри.

Сеньор Рози покачивался на стуле и следил за двумя парами дерущихся итальянцев и испанцев.

Наконец, пришёл, Хименос и стал виновато объяснять.

— Понимаете, сеньор Рози, девушка ещё новенькая, ещё не обтёрлась, не обтесалась и не знает наших нравов и правил.

— Короче, она отказалась?

— Не то, чтобы отказалась, она просто очень нервничает и всего боится. Вы же понимаете, сеньор Рози, должно пройти хотя бы немного времени, а я ведь её только сегодня взял.

— А это, значит, был её братец?

— Ну да, они говорят, что брат и сестра, но мне кажется, здесь что-то не так, — хихикнул сеньор Хименос.

— Как это, не так?

— Ну, может быть, они никакие и не брат с сестрой. Сеньор Рози, я сейчас пришлю вам Сильвию.

— Сильвию? Эту… — и сеньор Рози показал руками, какая у Сильвии грудь.

Сеньор Хименос захохотал.

— Да-да, эту.

И уже через несколько минут Сильвия сидела на коленях у сеньора Рози и счастливо смеялась. Но её взгляд был очень грустным.

А трое мужчин растолкали Хуана, плеснули ему в лицо воды.

— А… что? Где я? — пробормотал Хуан.

— Да, парень, тебя поколотили. Этот итальянец тебя разделал под орех.

— Какой итальянец? — всё ещё ничего не соображая, бормотал Хуан Гонсало.

— Джулио Ламберти, — пробурчал мексиканец с седыми усами. — Давай, парень, одевайся, хозяин приказал вышвырнуть тебя на улицу.

— Какой хозяин? Зачем вышвырнуть?

— Сеньор Хименос, какой же ещё хозяин, у нас один хозяин.

Мужчины натянули на плечи Хуана рубаху, затем взяли его под руки, подняли с пола и выволокли на улицу. Они оттащили его немного от входа в клуб сеньора Хименоса. Постояли, посовещались.

— Слушай, Родриго, может быть, давай оттащим его, к прилавку, здесь как-то жалко бросать его в грязь.

— А, хозяин сказал, вышвырнуть и всё тут.

— Мало ли что сказал хозяин.

— Если хочешь, тогда тащи один.

Хуан слышал их разговор, но не мог ничего сказать в своё оправдание, не мог ничего попросить. Сознание то вдруг исчезало, то вновь возвращалось, и весь мир расплывался перед глазами Хуана. Всё тело нестерпимо болело, каждое движение приносило боль.

Бросай вот здесь, — сказал седоусый мексиканец.

Мужчины подтащили Хуана к прилавку и бросили на какие-то сложенные доски.

Хуан тут же потерял сознание.

Очнулся он от однообразного шуршания и скрежета.

«Что это?» — подумал парень и, собрав силы, заставил себя открыть глаза.

Прямо перед ним сидел большой кот и грыз рыбью голову. Услышав, что Хуан шевельнулся, кот оставил рыбью голову и зло зашипел на Хуана.

— Не бойся, — выдавил из себя парень, — не бойся меня.

Кот понял, что никаких злых намерений у этого лежащего на досках человека нет, вновь вцепился зубами в рыбью голову и стал её раздирать, скрежеща косточками.

Хуан ещё довольно долго лежал, пытаясь прийти в себя. Над ним было чёрное ночное небо с тусклой туманной луной.

От холода Хуана знобило, зубы начали стучать.

Наконец, он решился и с трудом сел. Невыносимо болел позвоночник, руки отказывались слушаться, во рту был постоянный странный привкус. Хуана тошнило.

Хуан осмотрелся и увидел, как по улице на ходулях движется фонарщик, зажигая один фонарь за другим.

— Сколько же прошло времени? — задал себе вопрос Хуан Гонсало, но так и не смог на него ответить.

Мысли путались, разлетались в разные стороны, выглядели какими-то отдельными словами, фрагментами, будто осколки огромного зеркала рассыпались, сохранив в себе изображение того, что было. И теперь Хуан, сидя на сырых досках, пытался собрать это зеркало, пытался сложить картину, пытался вспомнить всё то, что с ним произошло.

Чем больше он напрягал память, тем осколки памяти становились всё более и более мелкими, изображение рассыпалось. Он слышал и видел, как бредут по улице двое пьяных мексиканцев, слышал, как громко они переговариваются, обещая кого-то поймать и убить.

Но всё это совершенно не касалось Хуана, будто это была совершенно иная жизнь.

— Где Марианна? Где Марианна? — вдруг задал себе вопрос Хуан.

И тут же всё, что было рассыпано и разбросано, все тысячи осколков собрались в единое изображение. И Хуан всё вспомнил.

— Марианна… Марианна… — прошептал он и встал, покачнувшись.

Кот, который явно не ожидал, что этот человек сможет так быстро и легко подняться на ноги, испуганно метнулся к ящикам и оттуда засверкал на человека зелёными глазами.

— Не бойся, не бойся, — прошептал Хуан и, покачиваясь, теряя равновесие, двинулся по улице.

Он не пошёл к ночному клубу, а просто побрёл по улице. Он шёл, спотыкаясь, оглядываясь по сторонам, будто бы всё, что находилось вокруг, он видел впервые.

— Эй, амиго, — вдруг Хуан услышал хриповатый голос и остановился.

Из какой-то подворотни вышел старик.

— Иди сюда, парень, погрейся. — Перед Хуаном стоял старик в грязных отрепьях. — Идём, а то я вижу, ты не дойдёшь до дома.

— Да, наверное, не дойду, — прошептал Хуан.

— Пошли.

Старик взял Хуана за локоть и повёл перед собой.

В небольшом дворике, в железной бочке горел костёр. Жарко пылали уголья. У костра сидело две старухи, в таких же ужасных отрепьях, как и старик.

— Присаживайся, амиго.

Старик помог Хуану усесться на бревно рядом с костром.

Женщины с интересом стали рассматривать Хуана.

— О, парень, да кто тебя так избил, за что?

— Ни за что, я сам дрался.

— А-а, — старик закивал головой, — тогда понятно. Наверное, ты кулачный боец?

— Да, — кивнул головой Хуан Гонсало, — я кулачный боец, — и он протянул руки к костру.

Суставы были разбиты, и Хуан смотрел на свои руки немного брезгливо. А когда попытался пошевелить пальцами, почувствовал нестерпимую боль.

Старуха взяла ладонь Хуана в свои морщинистые руки и осмотрела раны.

— Ничего страшного, нигде ничего не сломано, так что, парень, можешь быть спокоен. Покажи вторую.

Хуан абсолютно спокойно подал вторую ладонь. Старуха осмотрела и её.

— Знаешь, это все мелочи, просто ссадины.

— Тогда хорошо, — кивнул Хуан.

Старик покопался в отрепьях и извлёк плоскую бутыль.

— Давай, парень, немного выпьем, — он щёлкнул пальцами, как это делают танцовщики, и одна из старух подала ему железную кружку.

Старик плеснул на дно, затем подал Хуану.

— Давай, парень, за знакомство.

— Спасибо, но мне не хочется.

— Выпей, сразу же поможет, полегчает, а то ты весь сжался.

Хуан сделал два глотка и поперхнулся. Ужасно саднило горло.

— Ну вот, сейчас тебе станет легче. Это крепкий напиток, так что будь спокоен, он поможет.

Вторая старуха протянула трясущуюся руку.

Старик подал ей кружку и тоже, плеснул на дно. Старуха жадно выпила.

Затем все собравшиеся у костра принялись смотреть на угли, на быстрые язычки пламени, перебегающие с одной головни на другую.

Старик тянул к пламени свои узловатые пальцы, и казалось, ещё мгновение и его руки с сухой, как пергамент, кожей, вспыхнут в пламени и сгорят. Но старику, видимо, было очень холодно. Он тянул руки все ближе и ближе к углям, будто надеялся, что пламя сможет отогреть его старческую кровь.

Наконец, Хуан поднялся.

— Я, пожалуй, пойду.

— Посиди ещё с нами, амиго. Ещё немного выпьем, а потом пойдёшь.

Хуан опустился на бревно, старик налил в кружку.

— Пей, пей, амиго, тебе это сегодня необходимо.

Хуан осушил кружку до дна.

— Ты хороший парень, и бог тебе поможет, я это вижу, — сказала старуха. — У меня когда-то тоже был такой сын, но его убили прямо на улице, закололи кинжалами. Только это было не здесь, это было на другом конце Мексики.

— А как вы попали в Сан-Диего? — спросил Хуан, чтобы хоть о чём-то поговорить с этими странными бродягами.

— Да очень просто. Земли у нас не было, и мы поехали искать счастье с мужем, — сказала старуха и, подперев голову рукой, стала смотреть на трепетные язычки пламени. — Поехали искать счастье, взяли с собой детей, приплыли в Мексику. Поначалу здесь всё было хорошо, но потом, случилось несчастье — началась холера. Муж и две дочери заболели и умерли, а я осталась одна с сыном. И куда я ни пыталась пойти, где ни пыталась устроиться, мне не удавалось. А потом я нанялась прачкой, стирала матросам одежду. — Жили мы с сыном на чердаке, и всё, возможно, было бы хорошо, но сына убили.

— Ну, хватит, хватит, Мария, — успокоил старуху старик, — а то ты сейчас опять расплачешься, опять пойдёшь бродить, и мне придётся тебя искать целую неделю.

— Нет, Хуан, я не буду плакать, у меня уже нет слёз.

— Хуан?

— Да, меня зовут Хуан, вернее, звали. Сейчас меня называет по имени только вот эта старуха. Остались мы с ней вдвоём, как две сироты.

— Понятно, — сказал Хуан Гонсало и, сунув руки в карманы, поднялся.

Он нащупал в кармане деньги, несколько измятых мелких купюр, вытащил их и отдал старику.

— Вот, возьмите, больше у меня ничего нет. Спасибо за помощь, сеньор Хуан.

Старик изумлённо посмотрел на парня, затем поднялся и учтиво поклонился, приподняв свою изодранную шляпу.

Хуан медленно побрёл по улицам. На этот раз Сан-Диего ему казался каким-то странным, незнакомым, враждебным. Он шёл по тёмным улицам, спотыкался, заглядывал в окна.

Там у людей шла своя жизнь. Кто-то сидел у пылающего камина, кто-то читал или шил, и только он, Хуан Гонсало, был несчастным во всём этом огромном городе. Даже у тех трёх стариков у костра было какое-то занятие, был какой-то смысл существования, а у него не было ничего: не было работы, не было Марианны. Ведь она сидела на коленях у этого мерзкого сеньора Рози, мерзкого и противного.

И именно из-за него всё случилось, именно из-за него Хуан проиграл бой итальянцу и не смог заработать денег, не смог уехать из Сан-Диего вместе с Марианной, уехать туда, где он мог бы добыть себе землю, а Марианна могла бы быть счастлива.

А сейчас всё потеряно, всё разрушено и впереди сплошная тьма.

Хуан свернул на освещённую улицу. Здесь у салуна толпились люди. Но Хуан не обращал на них внимание. Он медленно брёл, а когда его толкали, он даже не оглядывался. Ему уже было всё равно.

— Эй, парень! — послышался окрик.

Хуан остановился. Голос, прозвучавший за спиной, был властным и уверенным.

Хуан медленно обернулся. Перед ним стоял полицейский и протягивал Хуану какую-то бумажку.

— Посмотри, может, ты её знаешь?

Хуан взял бумажку и взглянул. Перед ним была фотография Марианны, только выглядела девушка несколько моложе, чем сейчас.

— Ты не знаешь, где найти эту девушку? Приехали из Испании её родители и даже объявили награду тому, кто найдёт её. Её зовут Марианна де Суэро. Награда очень приличная, парень, так что подумай.

— Нет, нет, не знаю, — замахал головой Хуан, понимая, что теперь он навсегда может потерять Марианну. — Не знаю, не знаю.

— Ну ладно, не знаешь, так не знаешь. Но если вдруг что узнаешь, — и полицейский назвал адрес, где ждут сообщение о Марианне.

И тут Хуан услышал какой-то знакомый голос. Он обернулся и увидел Диего Кортеса, разговаривающего с мужчинами. В его руках была такая же фотография, как и у полицейского.

ГЛАВА 12

Весь остаток ночи и следующий день Хуан Гонсало бродил по улицам Сан-Диего. Он почти ни с кем не разговаривал, просто шёл, сворачивал в переулки, потом вновь выходил на центральные улицы.

Он замечал косые взгляды, которые бросали на него прохожие, но не обращал на них никакого внимания.

«Неужели всё кончено? Неужели всё пропало, и я так ничего и не достиг? Неужели Марианна, была с этим ужасным сеньором Рози? Этого не может быть, ведь она не такая, я в этом убеждён».

Мысли Хуана Гонсало путались, он вспоминал свою прошлую жизнь, пытаясь понять причины того, что всё так случилось.

В конце концов, он устал и опустошённый, с тяжёлыми предчувствиями, двинулся в сторону переулка, где находилось заведение мадам Клотильды. Он надеялся увидеть Марианну, только её. Он хотел услышать от девушки, что ничего не было, что всё ему показалось.

Он увидел окна дома, увидел свет в окне своей комнаты, и его шаг сделался твёрже. А потом он побежал по улице, не обращая внимания на прохожих, на лужи, на холод.

Вот и крыльцо, вот и дверь.

Он вбежал в холл. Девицы сидели внизу, на диване.

— Что, с тобой, Хуан? — спросила одна из девиц, увидев разбитое лицо парня, увидев сумасшедший блеск в его глазах.

— Ничего, — буркнул парень и, опустив глаза, медленно побрёл по скрипучей лестнице на второй этаж, где помещалась его комната.

На душе было скверно, тяжёлые мысли не оставляли Хуана.

Он ещё в коридоре почувствовал, что происходит что-то неладное. Одна из девиц остановила парня, дёрнула за руку.

— Погоди, Хуан, не стоит ходить туда.

— Что такое, Сантана? — подняв голову, глянул на неё Хуан.

— Там посторонние, не ходи туда, я тебя прошу. Зайди, посиди у меня в комнате.

— Нет, Сантана, спасибо, но я должен идти. Должен.

Хуан двинулся в комнату. Он увидел четверых мужчин и заплаканную Марианну. Мужчины шарили по комнате, а сеньор Хименос стоял у окна, покуривая толстую сигару.

— А, вот и наш герой пришёл, недоносок. С возвращением, — поприветствовал Хуана сеньор Хименос, сплёвывая на пол.

Хуан огляделся по сторонам. Мужчины продолжали рыться в вещах, нашли деньги, спрятанные в ящике, и высыпали их на полотенце.

— Это наши деньги! Это заработанные деньги! — крикнул Хуан и попытался броситься к деньгам.

Но трое мужчин схватили его за руки и удержали.

— Стой спокойно, недоносок, — зло пробурчал сеньор Хименос.

— Хуан, не надо! Не надо! — вскрикнула Марианна, по щекам которой бежали слёзы, губы дрожали, и она выглядела так, будто у неё украли самое дорогое.

— Это наши деньги! — ещё раз крикнул Хуан.

— Нет, недоносок, это не твои деньги. Всё, что вы имеете, принадлежит мне, — веско сказал сеньор Хименос, — ты это понял?

— Нет, это не так, я честно заработал свои деньги, и Марианна честно заработала.

— Это ты и она думаете, что заработали честно, это деньги мои. Ты знаешь, недоносок, сколько я потерял из-за того, что ты проиграл, свинья, итальянцу?

— А мне плевать.

— Да, тебе плевать? — сказад сеньор Хименос и вновь сплюнул на пол. — А вот мне не безразлично, и я верну хоть часть. Заберите все его шляпы и пиджаки! — сказал он своим людям и те стали срывать с вешалок пиджаки, брюки, жилеты и шляпы.

— Нет! Нет! Это нечестно!

— Что?! Ты ещё говоришь о честности?! — закричал сеньор Хименос. — Ты, который обманул нас всех, который предал, ты, который испортил мои отношения с сеньором Рози, ещё что-то требуешь, мерзавец?!

— Нет! Оставьте! Оставьте! Нам нужны эти деньги!

— Нужны деньги? Знаешь, недоносок, деньги нужны всем, — засмеялся сеньор Хименос. — А ты, клубничный пирожок, — зло проговорил сеньор Хименос, — такая же скотина, как и твой братец, если, конечно, он твой братец. В общем, сейчас это не имеет значения.

— Марианна! Не бойся их! — закричал Хуан.

— Ах, конечно, зачем нас бояться, мы ничего плохого никому не сделаем, просто вышвырнем вас отсюда и на этом закончим разговор.

— Ведь мы же платим, мы…

— Пошёл к чёрту! — выкрикнул сеньор Хименос.

Хуан рванулся к нему, но дюжие мужчины смогли его удержать, закрутив руки за спину. Повалив Хуана, мужчины несколько раз ударили его.

Хуан зло зарычал, попытался вырваться, но это ему не удалось, силы были, слишком неравными, да и схватка была нечестной.

Сеньор Хименос отошёл от окна, приблизился к Хуану и носком башмака приподнял его голову.

— Ну что, недоносок, ты доволен своей жизнью? Ты, по-моему, получил всё, что хотел, тебе разбили морду, а сейчас, мы у тебя всё заберем.

— Вы сволочи, — прошипел Хуан.

— Ах, ты ещё нас оскорбляешь, гнусный недоносок! — и сеньор Хименос ткнул подошвой башмака в лицо Хуану. — Мерзавец, гнусный мерзавец, приехал чёрт знает, откуда и пытается наводить ещё свои порядки. Я здесь хозяин, я здесь самый главный, и все будут поступать так, как я этого желаю, — сказал сеньор Хименос и посмотрел на своих подручных.

Те согласно закивали и довольно засмеялись.

— Правду я говорю, Педро?

— Да-да, сеньор Хименос, вы всегда говорите правду.

— Ну вот, так будет получше. Наверное, действительно у них больше ничего, нет.

Сеньор Хименос подошёл, сгрёб деньги в одну кучу, а затем запихал их в карман своего пальто.

— Так действительно будет лучше. С паршивой овцы хоть шерсти клок. Недоносок, хочу дать тебе ещё один совет…

Хуан приподнял голову и снизу вверх посмотрел на хозяина клуба.

— Если ты хотя бы ещё раз попадёшься мне на глаза или придёшь просить работу, знай, больше тебе в Сан-Диего не жить. Я тебя уничтожу, убью, как бешеную собаку, ты это понял?

Хуан вместо ответа проскрежетал зубами, а Марианна ещё сильнее заплакала.

— А ты, клубничный пирожок, ничего, но слишком уж строптива. Сама ведь пришла ко мне и просила чуть ли не на коленях работу. А когда я тебе работу дал, что из этого получилось?

— Я… я… — сбивчиво заговорила Марианна, — не виновата… не виновата…

— Ах, виноват я в том, что дал тебе работу, в том, что устроил тебя на фабрику, в том, что дал вам это жильё?

— Нет, и вы не виноваты, — немного оправдываясь, проговорила Марианна.

— Конечно, сейчас ты будешь говорить то, что выгодно, а прежде ты кричала, обзывала меня всякими словами. Ладно, вышвырните их на улицу — и девицу, и гнусного недоноска.

Мужчины схватили Хуана и поволокли.

А сеньор Хименос, поигрывая тростью, попыхивая сигарой, неторопливо двинулся следом.

Девицы, собравшиеся в коридоре, смотрели на сеньора Хименоса с испугом, а на Хуана и Марианну все смотрели с состраданием. Девицы, конечно, сочувствовали и Хуану, и Марианне. Но что они могли сделать, такие же бесправные… Ведь сеньор Хименос давал им работу и мог распоряжаться их жизнями так, как желал.

Мадам Клотильда стояла у стены, опустив голову. Она помнила, как Хуан спас одну из девиц, расправившись с сумасшедшим матросом, и ей было искренне жаль парня. Но что она могла сделать, ведь и она зависела от сеньора Хименоса и сеньора Рози. Ведь стоило им только захотеть, и полиция тут же закрыла бы её заведение, а сама мадам Клотильда оказалась бы на улице, без средств, к существованию.

— Сеньор Хименос… — попыталась заступиться за парня и девушку мадам Клотильда, — может быть, пусть они поживут у меня пару дней, а потом уедут куда-нибудь?

— Нет, Клотильда, я сказал, они должны быть вышвырнуты на улицу, они ослушались меня, пошли против сеньора Рози, а подобные поступки прощать нельзя никому. Ясно? — и сеньор Хименос погрозил указательным пальцем мадам Клотильде.

Та быстро закивала, боясь ослушаться хозяина клуба.

Наконец, сопротивляющегося Хуана выволокли на крыльцо и швырнули вниз, на мокрую мостовую, прямо в лужу.

Хуан хотел подняться, но один из мужчин нанёс сильный удар в грудь, и Хуан опрокинулся навзничь.

— Не смейте! Не смейте его бить, сволочи! — закричала Марианна, бросаясь к парню.

— Ах, она ещё за него заступается, — пробурчал сеньор Хименос, медленно сходя с крыльца.

Затем он посмотрел на своих подручных.

Те, поняв, чего он желает, подошли к Хуану, пытающемуся подняться, подхватили его под руки и поставили на ноги.

Сеньор Хименос приблизился, взял трость в левую руку, а правой изо всей силы ударил Хуана в живот.

Парень ойкнул, и его голова поникла. Но буквально через несколько мгновений он открыл глаза и попытался плюнуть в сеньора Хименоса. Но это ему не удалось.

Бросьте эту падаль в лужу, там ему место! — гордо сказал сеньор Хименос.

Мужчины швырнули Хуана в лужу.

Марианна бросилась к нему, пытаясь помочь, пытаясь поднять его на ноги.

Но Хуан хрипел, из разбитой губы текла кровь.

— Не надо, не надо, Марианна, — шептал парень, — я поднимусь, не бойся, я встану на ноги, обязательно встану.

— Какой гордый, недоносок, — пробурчал сеньор Хименос, затем посмотрел на мадам Клотильду, стоящую на крыльце.

— Так ты поняла, что я тебе сказал? Если ты дашь им приют хотя бы на одну ночь, хотя бы на один час или на одну минуту, твоё заведение закроют. Учти, Клотильда, Хименос шутить не будет.

— Ясно, сеньор, ясно, — закивала мадам Клотильда и спряталась за дверь.

— Пошли! — позвал своих подручных сеньор Хименос, и все четверо двинулись по улице.

А Хуан Гонсало всё ещё не мог встать.

— Ну, вставай же, вставай, Хуан, они уже ушли.

— Сволочи, мерзавцы! Трое на одного, это нечестно… Ты понимаешь, Марианна, как это нечестно? Я бы мог всех их уложить, но по одному. Я слишком слаб, слишком много мы с тобой потеряли, слишком…

— Не надо, Хуан, — вытирая носовым платком кровь с лица Хуана, шептала девушка, — всё будет хорошо, поверь мне, всё будет просто прекрасно.

Она, как могла, пыталась утешить Хуана, обнадёжить, вселить в него надежду.

— Да, может, и будет хорошо, но я в это уже не верю, понимаешь? Не верю…

— Нельзя так, Хуан, надо обязательно верить, ведь впереди, наверное, нас ждёт новая жизнь. Там много нового, прекрасного, нам надо было сразу уехать из Сан-Диего, ведь мы же прибыли сюда не для того, чтобы ты дрался в каких-то поганых клубах, а я работала на гнусной птицефабрике, ощипывая цыплят. Мы приехали, чтобы быть свободными. Ты же хотел иметь много земли, ведь ты же мне говорил о своём отце…

— Да, Марианна, всё так, но видишь, что из этого получилось?

— Нет-нет, Хуан, всё будет хорошо. Мы сами виноваты, мы неправильно себя повели.

— Может быть. Наверное, ты права, Марианна, — шептал Хуан, тяжело поднимаясь и отряхивая грязь. — Может быть и права. Но куда мы пойдём сейчас? У нас даже нет денег для того, чтобы поесть.

— Погоди, я сейчас вернусь, я заберу кое-что из одежды.

— Не надо, Марианна, не надо, а то из-за нас могут пострадать ещё и другие, в общем-то, невинные люди.

Но подниматься на крыльцо Марианне не пришлось.

Дверь распахнулась, и мадам Клотильда появилась с ворохом вещей в руках.

Марианна забрала одежду, а мадам Клотильда, подойдя к Хуану, заглянула ему в глаза.

— Ты хороший парень, Хуан, извини, что я ничем не могу тебе помочь. Но ты же сам видишь, я не виновата.

— Ничего, мадам Клотильда, спасибо вам за всё, спасибо за приют.

— Извини, Хуан, извини, — и женщина сунула в ладонь Хуана смятую купюру.

— Не надо, мадам, не надо.

— Бери, бери, она тебе понадобится, хоть сможете поесть и обогреться где-нибудь.

— Спасибо, мадам Клотильда, спасибо, сеньора.

— А теперь идите, идите скорее, а то они могут вернуться, и тогда всем будет плохо. Идите.

— Хорошо.

Марианна и Хуан, взявшись друг за друга, тяжело побрели по пустынным холодным улицам, по грязным лужам. Они надели на себя всю одежду, но всё равно не могли согреться.

— Скорее, скорее пойдём, — шептала Марианна, — меня уже пробрал холод до костей, я вымокла до нитки.

— Да-да, идём, — спотыкаясь, шептал Хуан, стараясь двигаться как можно быстрее.

Но они были настолько обессилены и убиты горем, что как ни старались, всё равно двигались очень медленно.

— Давай зайдём вот сюда, в эту таверну, может быть, выпьем что-нибудь горячего и съедим.

— Но за что, Хуан, у нас же нет денег.

— Мадам Клотильда дала, — и Хуан разжал ладонь, в которой лежала мокрая скомканная купюра.

Парень и девушка спустились в подвал, устроились в углу, у жарко пылающего камина.

— Как здесь хорошо! — стягивая с головы толстый мокрый платок, прошептала Марианна, — кажется, я сейчас усну, так меня клонит в сон, так мне плохо.

— Не надо, — прошептал Хуан, — просто немного отдохнём, выпьем, чего-нибудь горячего…

— А что потом, Хуан?

— Что?

— Куда мы пойдём потом?

Парень огляделся по сторонам и пожал плечами.

— Не знаю, пойдём куда-нибудь, и может, где-нибудь мы найдём своё счастье.

— Хуан, а ведь через три дня Рождество.

Хуан задумался и вздрогнул.

— Рождество?

— Ну да, разве ты об этом не знал?

— Рождество… — прошептал парень. — Раньше я думал, что это Рождество будет одним из самых счастливых в моей жизни. Ведь я имел всё — крышу надо головой, работу, деньги. А сейчас у меня нет ничего — и это за три дня до Рождества.

— Ничего, ничего, — утешала парня девушка, — всё ещё как-нибудь образуется.

— Ты думаешь? — спросил Хуан.

— Конечно, я верю в то, что нам поможет бог, а может быть, мы сами что-то придумаем.

Зашёл официант и с удивлением посмотрел на двух промокших посетителей.

— Что вам? — глядя куда-то в сторону, буркнул немолодой официант.

— Нам чего-нибудь, чтобы согреться.

— А деньги у вас есть? — тут же задал вопрос официант.

Хуан разжал ладонь, и на стол упала смятая купюра. Она тут же исчезла в кармане официанта, а через несколько минут на столе появились две тарелки с едой и два до половины наполненных ромом стакана.

Хуан глянул на официанта, как бы ожидая ещё чего-то.

— Вот и всё, — сказал мужчина, — больше на ваши деньги ничего не купишь.

— Как? — изумился Хуан.

— Очень просто, у нас всё дорого.

— Ладно, — махнул рукой Хуан и подвинул Марианне тарелку.

Та взяла ложку и принялась, быстро есть.

Хуан смотрел на голодную, промокшую Марианну, и его сердце сжималось от тоски.

— А ты почему не ешь? — быстро взглянув на парня, спросила девушка.

— Я не могу, поверь, не могу.

— Надо съесть, мы не можем оставлять это.

— Да-да, я съем.

Но вместо того, чтобы есть, Хуан взял ром и жадно выпил. Ему стало немного легче, и он откинулся от стола, прижавшись спиной к шершавой стене.

Он прикрыл глаза. Губа по-прежнему кровоточила, щека дёргалась, всё тело нестерпимо болело.

— А где ты был так долго?

— Сколько? — спросил парень.

— Ночь, день.

— Не знаю, — кивнул головой парень, — я ходил по улицам, грелся у костра с каким-то стариком и двумя старухами, затем вновь брёл по улицам. Мне было холодной плохо, болела голова… А затем я будто что-то почувствовал и заспешил домой.

— Домой? Ты называешь это домом?

— Ну да, больше же у нас ничего не было.

— Это ужасно, как всё ужасно! Наверное, я виновата, Хуан, что вытащила тебя сюда, что тогда забрала тебя с собой.

— Нет, Марианна, не кори себя, ты ни при чём, я же сам согласился ехать.

Девушка умолкла и посмотрела по сторонам.

За столами сидели мужчины и девушки, всем было весело. В поведении людей чувствовалось приближение Рождества. Они пили ром, ели, смеялись, рассказывали какие-то смешные истории, веселили друг друга.

А вот Марианне и Хуану было грустно. Они чувствовали себя выброшенными из жизни и потерянными.

— Куда мы сейчас пойдём? — спросила девушка.

Парень пожал плечами.

— Не знаю.

— Выпей мой ром, — предложила девушка.

— Нет-нет, выпей сама, ты хоть немного согреешься, ты вся дрожишь, — Хуан взял руку Марианны в свои ладони и крепко сжал.

— Сейчас я немного согреюсь, успокоюсь.

— Да, успокойся, а потом мы обязательно что-нибудь придумаем.

Мужчины и женщины начали танцевать. Одна из девиц подошла к Хуану и предложила потанцевать.

Парень отрицательно покачал головой.

— Пойдём, пойдём, — зазывала девица.

Марианна, зло, сверкнув глазами, посмотрела на неё. И та почувствовала враждебность и, поджав губы, отошла от столика.

А Хуан, упёршись локтями в стол, посмотрел на Марианну. Она была красива, даже заплаканная, она была лучше всех тех девиц, что были здесь в таверне.

— Почему ты так на меня смотришь? — спросила девушка.

— Как?

— Ну, как-то очень странно.

— Ты очень красивая, Марианна. Помнишь, когда-то ночью ты у меня спросила, «красива ли я хоть немного»?

— Да, помню, — кивнула девушка.

— Так вот, ты самая красивая, лучше тебя я не знаю женщин в Сан-Диего, а может быть, и во всём мире.

— Не надо так говорить, Хуан, ты просто хочешь меня успокоить, хочешь утешить, а ведь на самом деле всё не так. Тебе очень плохо, я же вижу, — и Марианна погладила ладонь Хуана.

Таверна закрылась, и Хуан с Марианной были вынуждены покинуть её. Хотя им очень хотелось побыть в тепле, побыть вместе, но всё же пришлось выйти на холодную, промозглую улицу, где лил дождь, и брести неизвестно куда.

— Мы обязательно найдём работу, обязательно, — шептал Хуан, пытаясь хоть немного ободрить Марианну.

Та, кивала, но понимала, что всё это не так просто.

А парню всё время хотелось рассказать о той встрече с полицейским, когда ему показали фотографию Марианны, ему хотелось сообщить, что родители Марианны находятся здесь, в Сан-Диего, что он видел Диего Кортеса, что тому, кто сообщит о местонахождении Марианны, объявлена награда. Но в то же время Хуан понимал, что если он расскажет это девушке, она исчезнет, исчезнет, возможно, навсегда, и больше они не встретятся, больше их пути не пересекутся.

Поэтому парень угрюмо молчал, шёл, насупившись, подняв ворот куртки, прячась от косых холодных струй дождя.

— О чём ты думаешь? — спрашивала Марианна.

— Ни о чём, так просто.

Они заходили во всякие заведения, пытаясь найти работу. Но везде слышали один и тот же, ответ:

— Приходите после Рождества, может быть, что-нибудь будет, а сейчас все места заняты, работы нет, можете быть свободны.

Три дня Хуан и Марианна бродили по улицам Сан-Диего. И нигде, как ни старались, не могли отыскать работу. Все, к кому они ни обращались, отсылали парня и девушку, предлагая прийти попозже, когда может быть, будет что-то.

И Хуан уже потерял всякую надежду на то, что, в конце концов, они отыщут хоть какую-нибудь работу.

Они брели по улицам голодные, пошатывающиеся, промокшие до нитки.

Марианна уже даже не могла разговаривать, её губы посинели от холода, руки дрожали. Она пошатывалась, прижималась к парню.

— Идём, идём, — подбадривал её Хуан, — может, на этой улице нам повезёт, может быть, здесь мы что-нибудь найдём.

И действительно, они увидели мужчину и мальчика, которые разгружали повозку с дровами.

Хуан, оставив Марианну, бросился к повозке, схватил самое большое бревно и потащил его к дому.

— Эй, положи бревно! — грозно закричал мужчина.

— Мы три дня не ели, мы голодные, я хочу заработать хотя бы несколько монет на еду, сеньор, только на еду.

— Уходи, не лезь! — кричал мужчина. — Мы сами справимся, а испанцам я вообще не даю работу.

— Но, сеньор, мистер…

— Уходи! Уходи, — грозно закричал мужчина, — иначе я позову полицейского!

Хуан бросил бревно.

— Отец, может быть, пусть заработает, — заступился за Хуана и Марианну мальчик.

— Пошли прочь, бродяги, бездельники, воры!

— Мы не воры, просто нас выгнали, мы потеряли работу, у нас забрали все деньги.

— Будете рассказывать мне сказки. Хотя сейчас самое время, перед Рождеством рассказывать сказки. Уходите, не нужна мне ваша помощь, я и сам справлюсь.

Мужчина взялся за работу, а Хуан и Марианна, прижавшись, друг к другу, поддерживая один другого, двинулись по холодной улице.

— И здесь нам не повезло, — прошептала девушка.

— Ничего, держись, повезёт, я чувствую, мы скоро найдём работу.

— Нет, ничего мы уже не найдём, нам даже негде скрыться от холода и дождя. Боже, как всё надоело, как не хочется жить, — шептала девушка, с трудом переставляя озябшие ноги.

— Не надо отчаиваться, — бодрил парень, — не надо, всё будет хорошо, вот увидишь. Мы обязательно найдём работу.

Одна улица сменялась другой, а Хуан и Марианна всё так же брели, прижимаясь, друг к другу.

В окнах ярко горел свет, люди готовились встретить Рождество. И только Хуан с Марианной, казалось, были обречены на бессмысленное скитание по холодным улицам.

Вдруг Хуан остановился у чугунной ограды.

— Что такое? — спросила Марианна и вцепилась руками в колодное железо.

— Видишь дом? По-моему, он пустой.

— Да, наверное, — глядя на тёмные окна, ответила девушка.

— Давай зайдём туда, спрячемся от холода.

— Но ведь так нельзя, Хуан, нас могут поймать, могут посадить в тюрьму.

— Не бойся, идём, тебе надо согреться, Марианна, иначе ты умрёшь от холода.

— Да, умру, — как-то совершенно буднично ответила девушка.

Хуан принялся трясти ворота, и они со скрипом распахнулись.

— Пошли, пошли, — потащил за руку упирающуюся Марианну Хуан.

Парень поднялся на крыльцо, сломал замок.

— Боже, это ужасно, мы как воры.

— Да нет же, Марианна, мы не воры, просто нам надо немного посидеть в тепле, немного согреться.

Он взял оробевшую девушку за руку и провёл в гостиную большого дома. В нос сразу же ударил запах хвои. Посреди гостиной стояла огромная ёлка, украшенная гирляндами и свечами. Ярко поблёскивали игрушки, подвешенные к мохнатым ветвям, а рядом с ёлкой стоял большой стол, застланный накрахмаленной скатертью и уставленный чистой посудой.

— В этом доме никого нет, — оглядываясь по сторонам, мечтательно произнесла девушка и стала дуть на озябшие красные пальцы.

— Да, никого нет и наверное, никого не будет, так что не стоит бояться. Проходи, проходи, Марианна.

Хуан взял девушку за руку и будто этот дом принадлежал ему, подвёл её к столу.

Марианна остановилась у ёлки и кончиками пальцев прикоснулась к колючим ветвям.

— Как здорово! — вдыхая забытый аромат хвои, прошептала девушка. — У нас дома родители всегда ставили ёлку, всегда на Рождество мы собирались за большим столом и желали друг другу всего самого наилучшего. Все были счастливы, — со слезами на глазах говорила девушка.

— Да, хорошо, — ответил Хуан, — но мы и сейчас будем счастливы.

Он приободрился и, осмотревшись, вернулся к столу. Затем взял Марианну за руку и усадил на самое почётное место.

— Марианна, здесь в доме полно еды, всё приготовлено к празднику, а хозяев нет. Может быть, они ушли в гости.

— Да, наверное, — ответила девушка.

— Значит, мы останемся в этом доме и будем гостями.

— Гостями? Но ведь мы воры, мы сами забрались, в этот дом, нас никто не приглашал. Ты понимаешь это, Хуан?

— Забудь, забудь обо всём, Марианна, сейчас ты почётная гостья, а я твой слуга. Позволь мне поухаживать за тобой как тогда, на пароходе «Мадрид», помнишь?

— О, да, помню, — ответила Марианна, мечтательно взглянув в белый потолок. — Помню. Пароход покачивался, у нас были деньги… Мы ели шоколадный торт, пили кофе, могли себе позволить всё, что нам хотелось. Дул тёплый ветер, на пароходе было замечательно… А потом начались все наши несчастья в порту. Помнишь, как застрелили сеньора Сикейроса? Помнишь, Хуан?

— Да. Но лучше не вспоминать, ни о чём плохом, Марианна. Не надо, ведь и так всё неплохо, мы вместе, над нами крыша, в доме полно еды, стоят бутылки с вином. Здесь есть всё.

— Но мне боязно, Хуан, как-то не по себе. Я предчувствую, что должно случиться что-то ужасное.

— Перестань, Марианна, ведь мы не делаем ничего плохого, всего лишь спрятались от холода.

— А если придут хозяева?

— Ну, если придут, мы попытаемся объяснить, думаю, они поймут и простят.

— Нет, Хуан, никто не простит, нас примут за воров.

— А может быть, никто и не придёт. Ведь если бы хозяева собирались праздновать Рождество дома, они бы вернулись. Посмотри, сколько времени сейчас, — и Хуан указал на большие часы, стоящие в углу у камина.

Марианна взглянула и кивнула в ответ. Тускло поблёскивал циферблат, маленькая стрелка указывала полночь, до которой ещё оставалось пятнадцать минут.

— Вот видишь, до Рождества осталось уже очень мало, так что сиди, а я за тобой буду ухаживать.

И Хуан стал носить еду, расставляя её перед Марианной. Затем он откупорил бутылку с вином и наполнил два хрустальных бокала на тонких ножках.

— Если бы можно было зажечь свечи… — мечтательно произнесла Марианна, — то тогда я забыла бы, наверное, что мы как воры, забрались в чужой дом. Тогда мне казалось бы, что я дома, что я хозяйка…

— А я? — спросил Хуан.

— И ты тоже хозяин. Представь, Хуан, что мы с тобой муж и жена.

Хуан вздрогнул от слов Марианны. То, что девушка сказала, было, самой заветной мечтой парня, и поэтому его сердце бешено заколотилось в груди.

— Марианна… — прошептал он, — ты действительно прекрасна!

Тусклый лунный свет заливал гостиную, шторы на огромных окнах были отодвинуты, сверкали игрушки на ёлке, блестела посуда на столе… Сверкали глаза Марианны.

Хуан развернул крахмальную салфетку и положил на колени девушки.

— Хуан, погоди.

Марианна отложила салфетку, встала из-за стола и подошла к огромному, во всю стену зеркалу в золочёной раме. Она сбросила с головы толстый мокрый платок, поправила свои кудрявые волосы и пристально посмотрела на своё отражение в блестящем стекле.

— Что такое, Марианна?

— Ничего, я просто смотрю. Подойди сюда, — позвала девушка.

Хуан приблизился и стал рядом.

— Посмотри, на кого мы стали похожи. Ведь разве об этом мы мечтали?

Хуан посмотрел в зеркало и не понимал, о чём говорила Марианна. Он был очарован красотой своей спутницы, он был просто сражён.

Они вдвоём в богатом доме… Всё это было похоже на фантастическую Рождественскую сказку, в которой возможны чудеса. И Хуан уже поверил в это чудо.

— Разве мы могли думать, что когда-нибудь это произойдёт именно так?

— Как, Марианна?

— Ну вот так, мы нищие, без денег, в каком-то грязном тряпье будем стоять в богатом доме перед зеркалом — ты и я. Ведь мы мечтали о другом, мечтали о солнце, о счастье, о земле. Я мечтала о том, что солнце будет светить ярко-ярко, а его лучи будут горячими и ласковыми, что трава будет зелёной и высокой, что птицы будут оглушительно петь. А я буду счастливо улыбаться…

— Да, — грустно сказал Хуан, — жизнь не такая простая штука, как нам кажется. Мы думаем об одном, а в жизни получается что-то совершенно иное, иногда ужасное и…

— Не надо, не говори, — приложив свою ладонь к губам парня, сказала Марианна, — не говори.

Хуан поцеловал кончики пальцев девушки. Они были прохладными и пахли дождём.

— Мне хочется верить, Хуан, что когда-нибудь всё будет хорошо, что всё образуется.

— Да не надо, Марианна, не думай о плохом сейчас. Мы с тобой в доме, над головой крыша, на столе еда. Мы молоды, у нас есть силы, есть желания, и мы добьёмся своего.

— Я хотела бы верить в то, что ты говоришь, Хуан, но, по-моему, этого никогда не будет. И, наверное, напрасно, мы покинули Испанию и перебрались через океан. Мне кажется, мы потеряли даже то, что имели.

— Нет-нет, всё будет хорошо, я знаю, — Хуан взял Марианну за плечи и усадил в высокое кресло.

— Мы с тобой, Хуан, приехали за землёй, — со слезами на глазах прошептала Марианна, — а в итоге…

Хуан догадался, о чём думает Марианна, и не знал, что ей ответить.

— Выпей немного, Марианна, выпей. Вино тебя согреет и успокоит.

— Я не хочу пить и уже не хочу есть. Мне кажется, что я уже ничего не хочу, Хуан, ничего.

— Не надо так думать, Марианна, ведь когда человек начинает думать о плохом, оно обязательно случается, оно приходит. Судьба не любит, когда люди предчувствуют несчастья, и она посылает их.

— Ты же понимаешь, Хуан, что мне хотелось бы не думать о плохом, но я не могу поступать иначе, мысли сами приходят в голову, и я ничего не могу поделать.

— Давай выпьем, — Хуан взял свой бокал и прикоснулся к краю бокала Марианны.

Раздался мелодичный звон хрусталя.

— Как здорово! — прошептала девушка. — Это напоминает Рождество в Испании, за столом с родителями. Где они сейчас? — мечтательно произнесла Марианна, глядя в окно, за которым шёл дождь.

Хуан знал, где её родители, но ничего не сказал вновь.

Марианна поднесла бокал к губам и сделала маленький глоток.

— Как вкусно!

— Ну, вот и здорово, — ответил Хуан и тоже, подняв свой бокал, выпил до половины.

Глаза девушки затуманились, и две слезы покатились по её щекам.

— А вот плакать не надо, не надо, Марианна, ведь слезами горю не поможешь.

— Я это знаю, но не могу удержаться, не могу, как, ни стараюсь, слёзы сами текут из глаз.

— Марианна, сядь за этот прекрасный стол, сядь, я тебя прошу, — очень серьёзным голосом сказал Хуан.

— Но я не могу, пойми, не могу. Ведь мы взломщики, мы ворвались в чужой дом, ворвались без разрешения хозяев. Нас никто сюда не звал, мы воры.

— Забудь об этом, Марианна, сядь, — и парень взял девушку за плечи и усадил. — Ты будешь сидеть, а я примусь тебе прислуживать. Я хочу, чтобы ты поужинала в эту Рождественскую ночь как человек.

Марианна изумлённо смотрела на Хуана. Он говорил так проникновенно, столько чувства было в его голосе, что она не смогла отказать ему.

Она опустилась в высокое кресло и положила руки на стол. Она не смогла отказать этой настоятельной сердечной просьбе парня.

Потом она взглянула на него и прошептала:

— Сядь рядом, я не хочу, чтобы ты прислуживал, не хочу. Сядь.

И Хуан тоже исполнил просьбу Марианны.

— Давай сделаем вид, что это наш дом, а ты мой муж.

— Ты уже это говорила, Марианна.

— Ну и что? Давай, давай, соглашайся.

Хуан кивнул.

— А я твоя жена.

Несколько мгновений парень и девушка сидели, молча, глядя в глаза друг другу.

Первой нарушила молчание Марианна.

— Хуан, а ты никогда не думал о том, какая наша земля, какая она?

— Думал и много раз.

— Хуан, знаешь, какая моя земля?

— Говори, я слушаю.

— Моя земля — это зелёные луга с высокой травой. И ещё там есть ручей с прозрачной чистой водой, в которой плавают стремительные рыбы.

— А моя, — нервно заговорил парень, — это высокие деревья с густой листвой, и обязательно тёмная земля, богатая земля, где нет камней, которые надо таскать, убирая с полей.

— Деревья, пастбище, ручей… — произнесла Марианна, — а тебе не кажется, что они очень подходят друг к другу? Высокие деревья с густой листвой, земля…

— Знаешь что, — задумчиво сказал парень, — мне кажется, что эти земли не могут быть не вместе, они должны находиться рядом, как мы с тобой сейчас.

— Да, — кивнула девушка, — именно так. Сделай вид, что ты любишь меня, — попросила Марианна.

— Да, я сделаю вид, что люблю тебя, — покорно согласился Хуан и приблизился к Марианне.

— А я сделаю вид, что люблю тебя, Хуан, — Марианна приблизилась к парню и их губы сошлись в робком поцелуе.

Хуан вздрогнул, будто сквозь его тело прошёл, ток. Это был первый его поцелуй.

Лица Хуана и Марианны казались просветлёнными. Они с удивлением смотрели друг на друга, как бы, не веря, что наконец-то их тайные мечты сбылись, что это произошло.

Хуан чувствовал, как бешенно колотится его сердце, ему даже казалось, что Марианна слышит этот громкий стук.

Он поднял свою руку и провёл по волосам Марианны.

А девушка прикрыла глаза и робко поцеловала пальцы Хуана.

А затем их губы вновь нашли друг друга и слились в поцелуе. Это был сладкий поцелуй и возможно, он длился бы целую вечность.

Руки Марианны легли на плечи Хуана.

И вдруг послышался стук открываемой двери, а затем крик:

— Что это? Кто здесь?

— Прячься, — прошептал Хуан, наклоняя Марианну. Но было уже поздно. Хозяева, вернувшиеся в дом, увидели незванных гостей, и мужчина бросился к оружию. На стене холла было укреплено четыре охотничьих ружья.

Мужчина сорвал первое и взвёл курок.

— Бежим, Марианна! — закричал Хуан, схватил девушку за руку и потащил от стола.

Затем он подбежал к окну, попытался его открыть, но это ему не удалось.

— Воры! Грабители! — кричал мужчина, а ему вторила женщина.

— Мы не воры, мы ничего не брали! — крикнула Марианна.

— Убирайтесь вон из моего дома! Убирайтесь! — кричал мужчина, поводя ружьём из стороны в сторону.

Но было темно, и он не мог выстрелить.

А Хуан и Марианна выбежали в холл, а оттуда устремились к двери.

Мужчина выскочил следом за ними на крыльцо.

— Не стреляй! — закричал Хуан, увидев ружьё в руках мужчины. — Мы не причинили вам зла, мы спрятались от холода!

Марианна споткнулась и упала.

Хуан подбежал к ней, поднял и потащил за собой.

— Нет, не стреляйте! — Хуан увидел, как мужчина поднимает ружьё.

Прогремел выстрел.

Хуан не успел закрыть собой Марианну. Она вновь споткнулась и упала.

— Полиция! На помощь! — прокричал хозяин и выстрелил второй раз в воздух.

Хуан подхватил на руки Марианну и бросился по тёмной ночной улице.

— Нет, нет, — шептал он, — Марианна, не умирай!

— Нет, Хуан, я не умру, не умру… — теряя сознание, шептала девушка, — не умру.

Она обняла Хуана за шею.

— Но как же? Как же так? — спрятавшись в какой-то грязный переулок, Хуан опустил Марианну на скамейку и почувствовал, что его рука горячая от крови. — Марианна, Марианна! — Хуан тряс девушку.

Та открыла глаза и с недоумением посмотрела на Хуана.

— Ничего, ничего, — прошептали её бескровные губы, — с Рождеством тебя, Хуан, с Рождеством, будь счастлив…

— Нет, ты не умрёшь, этого не может быть! — и Хуан, схватив Марианну на руки, побежал.

Кровь капала на землю, расплываясь на тротуаре в маленькие лужицы. Хуан подбегал к прохожим, которых в эту Рождественскую ночь почти не было, кричал:

— Помогите! Помогите! Ранили девушку, помогите!

Прохожие шарахались в сторону и бежали прочь. И к кому только парень не обращался, никто не хотел помочь.

Только один сердобольный мужчина, уже изрядно выпивший, пробормотал:

— Эй, парень, вот там, на улице живёт доктор, ступай к нему, ступай, может он поможет.

И Хуан с Марианной на руках побежал по скользкой мостовой к дому врача. Он долго стучал в дверь.

Наконец она открылась, и служанка с недовольным видом сообщила:

— Доктор уехал в гости, будет только утром, а я ничем не могу помочь.

Хуан с девушкой на руках, спотыкаясь, побежал по пустынной улице.

ГЛАВА 13

Лил всё тот же обжигающе-холодный дождь. Его крупные капли барабанили по жестяным карнизам, обливали, словно блестящим стеклом, деревья, мостовую, чугунные ограды. Безлюдные улицы утопали в шуме бесконечного дождя. Казалось, Сан-Диего вымер, лишь голоса, доносившиеся за несколько кварталов от того места, где стоял Хуан Гонсало, напоминали, что жизнь продолжается.

Парень пребывал в шоке. Он держал раненую Марианну на своих руках и повторял только одно:

— Не умирай, не умирай, Марианна, не умирай!

Из раны на плече девушки текла кровь. Казавшаяся тёмной в темноте, густая жидкость растеклась по одежде и крупными каплями срывалась на мостовую.

Хуан Гонсало пытался зажать рану рукой, но кровь всё равно сочилась из-под пальцев. Капли её, попав в лужу, тут же растекались розовыми пятнами.

— Помогите! — превозмогая себя, выкрикнул Хуан Гонсало.

Его одинокий голос эхом отразился от стен безлюдных домов и затих где-то в конце улицы.

— Помогите! Помогите!

И только эхо собственного голоса было ответом парню.

Марианна тяжело приподняла веки и её невидящий взгляд: остановился на Хуане Гонсало.

— Помоги… — беззвучно прошептала она и потеряла сознание.

Безысходное отчаяние охватило юношу. Он почувствовал, как тяжело безжизненное тело Марианны, как одинок и беспомощен он перед превратностями судьбы.

В конце улицы он заметил окно дома, в котором теплился свет. Среди богатых особняков этой части Сан-Диего многие пустовали. И Хуану показалось счастьем, что хоть кто-то не спит в этот поздний час, хоть кто-то живёт на этой улице.

— Скорее! — скомандовал себе юноша и побежал по мокрой мостовой.

Несколько раз он чуть не упал, чудом удержавшись на ногах.

— Не умирай, Марианна, — беспрестанно повторял он, словно в этих словах заключался весь смысл мира.

Размытое дождём окно казалось Хуану Гонсало путеводным огнём, то исчезавшим, то, вновь вспыхивавшим в безысходности ночи.

Ещё щаг, ещё… всё ближе к цели.

— Только бы удалось, — шептал он Марианне, — подожди умирать!

Он чувствовал теплоту её крови под своими пальцами. На секунду остановившись, он приложил тыльную сторону ладони к лицу девушки. Её нежная кожа, покрытая каплями дождя, была холодна, как осеннее стекло.

— Боже, она потеряла столько крови!

И вновь попытка бежать, вновь скользкая мостовая, вымощенная обломками дикого камня.

— Скорее! Скорее! Только не умирай!

Вот и заветное окно. Оно совсем близко.

Но Хуана отделяла от него высокая кованая ограда.

Калитка, кованая ручка, холодное прикосновение к металлу…

Какой пронизывающе-ледяной ливень, какое мрачное Рождество!

Скрипнули ржавые завесы, и Хуан Гонсало бросился по выложенной каменными плитами дорожке к двери особняка.

Поздние цветы на кустах, поникшие под дождём, высокие ступеньки, навес…

Юноша схватил молоток, подвешенный на безукоризненно начищенной медной цепочке, и что есть силы, заколотил им в дверь.

— Откройте! — кричал он, прислушиваясь к тому, какой эффект возымеет его неистовый стук и крики.

На какое-то время всё в доме смолкло. Но вскоре послышался лёгкий шорох, и перепуганный женский голос спросил из-за двери:

— Что случилось?

Хуан Гонсало, тяжело дыша, стал сбивчиво объяснять.

— Тут раненая девушка, ей нужно помочь!

— Я не могу вам открыть.

— Почему? Откройте, она умирает!

— Господ нет дома, и я не имею права.

— Ну, помогите же, что вам стоит?

— Я всё равно не смогу помочь раненой.

— Откройте! — ещё несколько ударов в дверь.

Хуан Гонсало чувствовал, что девушка за дверью колеблется.

Но испуг всё-таки пересилил.

— Нет, сеньор, идите отсюда.

— Открой! — уже заревел Хуан Гонсало, колотя в дверь ногами.

— Умоляю вас, уйдите! — уже плакала за дверью горничная. — Я не могу вам открыть, оставьте меня, пожалуйста…

— Но она умирает!

— Нет.

— Неужели ты хочешь взять грех на душу?

— Я боюсь.

Хуан Гонсало поняв, что он попусту теряет время, выругался и вновь ступил под дождь.

Когда он уже находился у кованой ограды, дверь в особняке распахнулась, и горничная, перекрывая шум дождя и ветра, прокричала:

— Доктор живёт в конце улицы, поспешите к нему, сеньор!

— В каком конце? — не оборачиваясь, выкрикнул Хуан Гонсало.

— Налево, трёхэтажный особняк красного кирпича, надеюсь, он дома.

Расслышать имя доктора Хуану Гонсало не позволил внезапно налетевший порыв ветра, который чуть не сбил его с ног. Юноша еле удержался, прислонившись спиной к ограде.

И вновь мелькание тёмных фасадов, вновь молитва, обращённая к Богу, чтобы он сохранил жизнь Марианне.

Но тут же, юноша останавливал себя.

— Я единственный в этом городе, кто может помочь ей, единственный, больше никого нет.

Никогда ещё в жизни Хуан Гонсало не чувствовал себя таким беспомощным и никчёмным. К чему были теперь его сила, ловкость, умение драться? Он не смог защитить Марианну, а она, доверившись ему, едва не погибла. И неизвестно ещё, чем всё это кончится.

«Где же этот проклятый дом?» — терял терпение и силы Хуан Гонсало.

Его руки занемели, он уже не обращал внимания на ледяной дождь, промочивший насквозь его нехитрую одежду.

Марианна тихо застонала, и Хуан Гонсало попытался взять её более бережно.

— Марианна, ты слышишь меня?

— Да, — еле слышно ответила девушка.

— Как ты?

— Мне тепло, Хуан, мне очень тепло.

Её голос угасал с каждым сказанным словом.

— Постарайся не терять сознание, слышишь меня? Говори хоть что-нибудь, только не молчи!

Губы Марианны еле заметно шевельнулись.

— Я… Хуан…

— Что ты сказала? — не расслышал Хуан середину фразы.

— Я… — и девушка вновь потеряла сознание.

Впереди уже вырисовывался силуэт особняка, своей архитектурой более напоминавший башню, нежели жилой дом.

«Красный кирпич, три этажа… — это дом доктора» — молнией мелькнула мысль, и Хуан Гонсало ускорил свой шаг.

Кровь уже не так обильно текла из раны.

— Вперёд, не останавливаться, скорее!

Вот и ограда.

Но юноша с первого же взгляда догадался, что дом пуст. Не светилось ни одного окна.

— Проклятье! — вырвалось у него.

Калитка в ограде оказалась закрытой на ключ.

И тут взгляд юноши упал на табличку с названием улицы.

«Постой, — мелькнула мысль в голове Хуана Гонсало, — что-то знакомое в этом названии, где я его слышал?»

Раньше ему никогда не доводилось бывать в районе фешенебельных особняков, судьба его сюда не заносила. И тут ему припомнился полицейский, показывавший фотографию Марианны.

«Да, это улица, где остановились её родители — сеньор и сеньора де Суэро. Теперь появилась надежда на спасение. Я обязан доставить Марианну к ним».

Теперь юноша смотрел только на номера домов. Теперь мир не казался ему таким безлюдным и безрадостным. Впереди маячила надежда, он сможет спасти Марианну, пусть даже и потеряв её навсегда.

— А вот и этот дом! — воскликнул Хуан Гонсало, и сердце его бешено забилось в груди.

Призёмистый особняк мрачной архитектуры. Свет горел только в нижнем этаже.

— И то, слава богу! — вздохнул Хуан Гонсало, поднимаясь на крыльцо.

Он уже не помнил себя от усталости, но, собрав остаток сил, одной рукой удерживая Марианну, трижды постучал в дверь.

Послышались торопливые шаги, и на мгновение в лицо Хуану Гонсало ударил яркий свет из передней.

Дверь открыла молоденькая горничная. Она явно ждала увидеть кого-то другого.

Лицо девушки исказил испуг, и она попыталась тут же закрыть дверь. Это было так понятно, ведь перед ней стоял оборванец с такой же оборванкой на руках, которая была к тому же в испачканной кровью одежде.

Вот тут-то и пригодилась ловкость Хуана Гонсало. Он успел-таки поставить у косяка ногу, и горничная не сумела закрыть дверь.

— Где сеньор де Суэро? — выкрикнул юноша, отталкивая горничную плечом и входя в холл.

— Прочь! Прочь отсюда! — высоким голосом закричала девушка, пытаясь вытолкнуть Хуана Гонсало на улицу.

Но того уже невозможно было остановить.

— Где сеньор де Суэро? — грозно выкрикнул он, приведя девушку в ужас.

Кровь из раны капала на ковёр. Хуан Гонсало бережно положил Марианну на козетку и крикнул:

— Беги за доктором!

Вместо этого горничная завизжала ещё пронзительнее.

Наверху послышались торопливые шаги.

— Дон Диего! — опомнившись, закричала горничная.

И тут в гостиной появился сеньор Кортес. Он сжимал в руке револьвер, но голос его прозвучал спокойно:

— Что случилось?

Хуан Гонсало обернулся.

— Я… — слова застряли у него в горле.

Глаза управляющего имением сузились, губы скривились в презрительной усмешке.

— Ты осмелился появиться в этом доме? — ствол револьвера нацелился в грудь Хуана Гонсало.

— Марианна, — только и сказал юноша, отступая в сторону.

Улыбка тут же исчезла с лица дона Диего, и он бросился к раненой.

— Марианна… что с ней?

— Её ранили.

Дон Диего стоял на коленях и двумя руками пытался разорвать ворот платья, чтобы добраться до раны.

Хуан Гонсало подал ему нож.

— Так это она? — выдохнула горничная.

— Что стоишь? — зло прокричал дон Диего. — Быстро горячей воды и за доктором!

Девушка бросилась на кухню, а Хуан Гонсало тоже опустился на колени возле козетки.

Дон Диего нащупал пульс и вслушался в него, полуприкрыв глаза. Затем он осмотрел рану. На какое-то время он забыл о взаимной вражде, о ненависти.

Горничная принесла горячей воды.

— Вот, сеньор Кортес.

— Спасибо, — не глядя в сторону девушки, ответил дон Диего.

Он попробовал, не слишком ли горячая вода, опустив в неё руку, и стал промывать рану.

— Слава богу, сквозная. И, кажется, не задета кость.

Хуан Гонсало смотрел на обнажённое плечо Марианны, на рваные края раны.

— Это всё я, — шептал юноша, — я виноват…

Горничная бросилась за врачом.

Мужчины остались наедине.

— Как это произошло? — негромко спросил дон Диего.

— Неважно, как.

Марианна тихо застонала, и мужчины тут же смолкли.

— Как вы думаете, дон Диего… — Хуан Гонсало не нашёл в себе силы досказать вопрос до конца.

— Думаю, с ней всё будет хорошо, если она останется здесь.

Юноше хотелось оправдаться, но он понимал, не тот человек перед ним, не ему он должен обращать свои слова. Их нужно оставить в сердце и прежде всего, примириться с самим собой, примириться с потерей Марианны, и сделать это без шума, без скандала.

— Позаботьтесь о ней, — только и сказал Хуан Гонсало.

— Я обещаю тебе заботиться о ней, — дон Диего промывал рану, вода в ведре окрашивалась красным.

Бывает, несчастье сближает людей, как произошло сейчас. Но если человек зол по своей природе, он не может надолго простить своего врага.

Злость блеснула в глазах дона Диего.

— Ты хотел сравняться с ней?

Юноша ничего не ответил.

— Ну, так знай, она не про тебя. Попробовал свои силы и понял, что ты ничтожество. Значит, отойди в сторону, забудь о ней, чтобы я тебя больше не видел в этом доме!

Хуан Гонсало сжал кулаки. Сердце его наливалось злобой. Он пристально посмотрел на дона Диего.

На лице того не дрогнул ни один мускул.

— Сейчас не время, дон Диего, выяснять наши отношения.

— В тебе больше нет нужды, парень, проваливай! — грубо выкрикнул сеньор Кортес, поднимаясь с колен.

Они стояли по разные стороны козетки, разделённые бездыханным телом девушки.

— Всё, парень, с тебя хватит, уходи.

— Я знаю, дон Диего, вы соврёте ей, скажете, что я бросил Марианну на улице, и чужие люди принесли её в дом.

— Ты догадлив, — криво усмехнулся сеньор Кортес.

— Я, конечно же, смог бы найти способ рассказать ей правду, но я уже решил для себя — больше, мы никогда не будем вместе.

Юноша ждал, что дон Диего сумеет по достоинству оценить его благородство и хотя бы расставание не будет таким горьким. Но то, что произошло, изумило Хуана Гонсало.

Дон Диего захохотал нервным срывающимся смехом.

— Ну, вот и окончилась наша дуэль, ты убит, — управляющий поднял руку и, изобразив, что у него пистолет, негромко сказал, — пиф-пиф. Ты мёртв, Хуан Гонсало, тебя больше нет.

И тут за окном послышался шум подъезжающего экипажа. Крики кучера, ржание лошадей…

Хуан Гонсало бросился к окну и, прикрыв лицо с боков ладонями, всмотрелся в темноту.

Кучер открывал дверцу. Из экипажа ступила на землю донна Мария, следом появился дон Родриго.

И тут юноша понял, что нужно уходить.

Он подбежал к Марианне, нагнулся над ней и поцеловал в лоб.

Дон Диего не стал ему мешать в этом, а только напомнил:

— Тебя больше нет, парень.

— Время рассудит нас, — произнёс Хуан Гонсало и бросился к входной двери.

Ещё ничего не подозревающие дон Родриго и донна Мария не спеша шли по дорожке к дому.

Хуан Гонсало, пригнувшись, выскочил на крыльцо и побежал садом. Добравшись до ограды, взобрался на неё и посмотрел на освещённые окна особняка.

— Прощай, Марианна, — прошептал он и соскользнул вниз на мостовую.

Ледяной дождь обжигал его лицо. Юноша брёл по тротуару и плакал. Хуан Гонсало не стеснялся своих слёз, ведь улица была пустынной, а если бы кто и попался ему навстречу, принял бы слёзы за капли дождя.

«Ты не должен думать о ней, не должен! — уговаривал себя Хуан Гонсало. — Ты не достоин её, раз не смог уберечь. Всё, что осталось тебе, так это вспоминать о поцелуе в пустом доме, вспоминать об этом неудавшемся Рождестве, о ледяном дожде. Ты навсегда запомнишь вид раны на её плече. Прощай, Марианна! Но я не хочу этого, я не хочу терять тебя! Мы были уже так близки друг к другу, оставался всего лишь один шаг… Даже не шаг, одно слово, сказанное тобой… Ну что ж, ты не успел его услышать».

Досада и горечь захлестнули душу Хуана Гонсало.

Он остановился и задрал голову: дождь хлестал ему в лицо, но юноша от этого чувствовал только облегчение. Ему становилось легче оттого, что он истязает себя.

— Прочь! Прочь! — проговорил он, всматриваясь в тёмное, беззвёздное небо.

«Где-то там, за облаками горят звёзды. Они здесь куда ярче, чем на моей родине, но даже они не способны пробить беспросветные облака. Но это сегодня, а завтра ветер унесёт тучи, высохнут лужи, выглянет солнце. Жизнь пойдёт своим чередом, и никому не будет дела до того, что мы теперь порознь, Марианна. Ты будешь вспоминать меня, такое не забывается, я знаю».

— Прочь! — прокричал Хуан Гонсало, и чтобы дать выход чувствам, побежал по улице.

Он разбрызгивал лужи, истошно кричал, проклинал всё на свете и бежал, не разбирая дороги. Мелькали фонарные столбы, тёмные фасады домов, редкие светящиеся окна.

А юноша мчался посередине улицы, совершенно не обращая внимания на ледяной дождь.

Да, можно бежать, но куда убежишь от самого себя, от навязчивых мыслей, от воспоминаний? И пусть Хуан Гонсало ещё немного пожил на этом свете, но на его долю выпало множество переживаний. И все они проносились перед его внутренним взором.

Тяжёлая работа, каменистое поле, обломок за обломком исчезают камни из разрыхленной земли…

Затем юноша увидел пылающий дом и почувствовал тяжесть гроба отца на своём плече…

Он вспомнил то ощущение безысходности, охватившее его, вспомнил туман и неудавшийся поединок с доном Диего, вспомнил корабль, все выигранные им кулачные поединки…

И тут его вновь ослепил выстрел. В его ушах вновь возник стон Марианны: «Помоги!»…

— Нет, прочь! — закричал юноша.

Ветер свистел у него в ушах, сливаясь с шумом дождя. Он подбежал к перекрёстку, но стоило ему оказаться в неверном свете фонаря, как послышался грохот, крик. Юноша только успел повернуть голову, как увидел над собой вздыбленного коня и торец стремительно приближающейся оглобли.

Удар пришёлся прямо в голову, и Хуан Гонсало, теряя сознание, упал на мостовую.

— Чёрт! — прошептал кучер, слезая с козел. Дверца экипажа отворилась, из неё выглянул немолодой мужчина в цилиндре и с сильным испанским акцентом спросил:

— Педро, что случилось?

— Сеньор Джонсон, какой-то оборванец выскочил на дорогу. Я не успел сдержать лошадей…

— Чего же ты медлишь?

— Никто не видел, сеньор, мы можем ехать.

— Каналья! — выругался мужчина, которого кучер называл сеньором Джонсоном, и выбрался из экипажа.

Он подбежал к распростёртому на мостовой Хуану Гонсало и склонился над ним.

— Он жив!

Педро тоже присел возле юноши на корточки и вгляделся в его лицо.

— Это какой-то бродяга, сеньор, не стоит из-за него терять время.

— У него благородное лицо, — сказал мужчина.

Кучер пожал плечами.

— Может быть, я в этом ничего не понимаю, сеньор.

— Мы обязаны отвезти его в больницу. Помогай!

Пожилой мужчина взял Хуана Гонсало под руки, Педро за ноги, и вдвоём они погрузили его в экипаж.

— А теперь, гони!

Бешено мчащийся экипаж раскачивало из стороны в сторону. Мужчина держал на коленях голову Хуана Гонсало, то и дело, нащупывая его пульс.

— И дёрнул же меня чёрт поехать этой дорогой! — негромко проворчал мужчина. — Ну, что ж, теперь ничего не поделаешь.

Джонсон был гражданином Соединённых Штатов Америки, и возглавлял концессию по строительству железных дорог в южных штатах. В приграничный город он прибыл для того, чтобы набрать рабочих для строительства новой ветки.

И вот, в первый же день, его постигла неудача: какой-то юноша попал под его экипаж. А мистер Джонсон был человеком суеверным: если плохо начало, то не сложится и всё дело.

Вскоре экипаж подкатил к зданию больницы, и мистер Джонсон вместе в Педро вынесли раненого Хуана Гонсало.

Завидев богатый экипаж, на крыльцо выбежали служащие больницы.

Мистер Джонсон передал в их руки Хуана Гонсало и вслед за этим отдал деньги.

— Это на лечение.

Даже не называя своего имени, мистер Джонсон сел в экипаж и уехал.

Хуана Гонсало отнесли в палату и уложили на кровать. Врач осмотрел его и покачал головой.

— Вряд ли он будет жить.

Если бы перед ним был богатый человек, возможно, врач сказал бы что-нибудь другое, но, видя оборванца, он произнёс ту фразу, которую произносил почти всегда, когда в больницу попадали бедняки.

Передав Хуана Гонсало заботам сиделки, врач покинул палату.

Но в больнице оказался ещё один человек, к тому же достаточно любопытный, чтобы не заинтересоваться раненым юношей. Это был корреспондент самой читаемой в Сан-Диего газеты, сеньор Рамирос.

Он догнал доктора и начал расспрашивать.

— Юношу сбил экипаж?

— Скорее всего.

— Вам известно, кто его владелец?

— Меня это не интересует.

— Но вы хоть знаете имя юноши?

— Если он придёт в себя, то скажет его сам.

— Как, по-вашему, сеньор доктор, он будет жить?

— Не знаю.

— Вы всегда так поступаете, когда к вам в больницу поступают бедняки?

Врач остановился и пожал плечами.

— Сеньор Рамирос, я попросил бы не надоедать мне вопросами. Если вас что-нибудь интересует, обратитесь к кому-нибудь из моего персонала.

Корреспондент остался один в коридоре.

Он заглянул в несколько палат, но никак не мог отыскать ту, в которой лежал Хуан Гонсало.

Наконец, он услышал из-за одной двери тихие стоны и зашёл.

Юноша лежал на кровати, а сиделка промывала раны. Хуан Гонсало даже не пришёл в сознание.

— Это его привезли только что? — негромко спросил сеньор Рамирос.

— Сиделка кивнула.

— Да, сеньор.

— При нём есть какие-нибудь документы?

Сиделка указала взглядом на несколько бумаг, лежавших на подоконнике.

— Это всё, сэр.

Корреспондент принялся перебирать бумаги одну за другой и выяснил, что юношу, сбитого экипажем, зовут Хуан Гонсало Ортего, и что он недавний эмигрант из Испании.

Случай был ничем не примечательный, и заинтересовать читателей газеты он мог лишь постольку-поскольку. Ничего более масштабного в городе за этот день не произошло. В этом происшествии не хватало трагедии, способной тронуть сердца читателей.

Сеньор Рамирос призадумался. Выходило, что он зря потерял вечер, пытаясь отыскать в больнице материал для заметки. Но тут ему вспомнились слова доктора, и корреспондент обратился к сиделке:

— Сеньорита, как, по-вашему, он выживет?

Та пожала плечами.

— Не знаю, сеньор.

«Значит, умрёт, — сделал для себя вывод сеньор Рамирос. — А даже если и останется жив, то беда большая», — и он покинул больницу.

Вернувшись в редакцию, сеньор Рамирос устроился за письменный стол и за пару минут сочинил заметку, в которой говорилось, что недавний эмигрант из Испании Хуан Гонсало Ортего попал Рождественской ночью под экипаж богатого сеньора. Для вящей убедительности сеньор Рамирос написал, что юноша находится в безнадёжном состоянии, и возможно, к тому времени, когда читатели возьмут свежий номер газеты в руки, его уже не будет среди живых.

А в конце добавил, что беднягу даже некому и не на что будет похоронить.

Корреспондент уже готов был закончить заметку, когда вспомнил, что имя Хуан Гонсало ему знакомо. Ему приходилось посещать несколько кулачных боёв, и он вспомнил:

— Да, это тот знаменитый боец, не знавший поражений.

Дописав ещё несколько строк, сеньор Рамирос остался, вполне доволен собой. Получилась вполне пристойная заметка для утреннего выпуска газеты.

Корреспондент отнёс листок на стол наборщику, и тот принялся собирать буквы в слова.

А сеньор Рамирос, не очень-то задумываясь о последствиях такой публикации, отправился праздновать Рождество к своим друзьям, через час уже начисто забыв о том, что он был в больнице.

Врач, срмневавшийся в том, что Хуан Гонсало выживет, не кривил душой. Дела обстояли очень плохо.

Сиделка, навидавшаяся, за время работы в больнице всякого, была довольно спокойна. Она привыкла к виду смерти, привыкла без содрогания смотреть на страшные раны.

Нимало не сомневаясь в том, что Хуан Гонсало вряд ли доживёт до утра, она устроилась у его кровати и задремала.

Наутро мальчишки продавали в Сан-Диего свежий номер газеты, в котором сообщалось, что Хуан Гонсало Ортего, бывший кулачный боец, попал в Рождественскую ночь под экипаж. У читавших заметку не возникло никакого сомнения в том, что Хуан Гонсало мёртв.

Кое-кто с сожалением вспомнил юношу, кое-кто позлорадствовал, и к обеду уже никого не интересовала эта новость.

А сеньор Рамирос собирал материалы для следующих заметок.

Но в Сан-Диего были два человека, которые внимательно вчитались, в эту короткую заметку.

Первый из них, дон Диего, прочитав заметку, злорадно скривил губы и спрятал газету в свой дорожный саквояж.

А вот второй, им оказался мистер Джонсон, досадливо поморщился. Его жена, сидевшая рядом с ним за столом, тут же спросила:

— Что-то случилось, дорогой?

— Да.

— Ты чем-то огорчён?

— Я тебе не сказал вчера, не хотел портить праздник. Вечером, возращаясь домой, мой экипаж налетел на человека, и вот парень умер.

Миссис Джонсон отодвинула от себя чашечку кофе.

— И что ты можешь сделать?

— В общем-то, ничего, — согласился мистер Джонсон, — но этого парня даже не на что похоронить.

— У него не было родственников?

— Если верить заметке, то да.

Сердобольная женщина даже всплакнула.

— Но ты же, дорогой, ни в чём не виноват.

— Да, он сам выскочил, как сумасшедший, прямо под копыта моих коней.

Миссис Джонсон взяла в руки газету и перечитала заметку.

— Да, бедный юноша, возможно, его ждала лучшая жизнь.

— Не знаю.

— Ты должен туда поехать.

— Что это изменит? — немного недовольно возразил мистер Джонсон, у которого и так дел было невпроворот.

Но жена продолжала настаивать на своём.

— Ты должен хотя бы похоронить его за свой счёт! Мистер Джонсон тяжело вздохнул.

— Хорошо, если ты так хочешь, я сделаю это.

— Так ты сможешь искупить свою вину.

— Я ни перед кем не виноват.

— Ты должен поехать туда немедленно!

Мистеру Джонсону не очень-то хотелось с самого утра отправляться в больницу для того, чтобы заниматься погребением какого-то бродяги. Но глава концессии по строительству железных дорог вспомнил, что вчера его поразило благородство лица юноши.

— Может, ты и права, дорогая.

Он поднялся из-за стола и распорядился закладывать экипаж.

Вскоре мистер Джонсон уже ехал вчерашней дорогой по направлению к больнице.

На этот раз Педро не гнал лошадей, ведь его хозяину не хотелось спешить. Наоборот, мистер Джонсон хотел оттянуть момент, когда он переступит порог больницы.

Пару раз глава железнодорожной концессии приказывал останавливаться, заходил в лавки то купить сигар, то выпить чашку кофе.

Но как сильно человек ни старается оттянуть неприятный момент, он всё-таки наступает.

— Приехали, сеньор, — Педро распахнул дверцу.

Мистер Джонсон водрузил цилиндр на голову, напустил на себя непроницаемый вид и двинулся к больнице.

После недолгих расспросов, ему удалось отыскать врача, и они уединились в кабинете.

— Вчера я привёз к вам раненого юношу Хуана Гонсало Ортего, о нём написали в газетах.

— Да, — рассеянно пробормотал врач.

— Как я понимаю, у юноши не было родственников и даже некому заплатить за похороны.

— Похороны? — изумился врач.

— Ну да, — мистер Джонсон положил на стол свежий номер газеты и подчеркнул нужную строчку.

— Не знаю, мне никто не говорил, что он умер.

— Даже так? — удивлённо вскинул брови мистер Джонсон.

— Если хотите, можем пойти узнать, — врач поднялся из-за стола, и они с мистером Джонсоном отправились по бесконечным коридорам больницы.

У двери палаты они остановились, мысленно решая, кто кого должен пропускать вперёд.

Наконец врач, как хозяин, пропустил впереди себя мистера Джонсона.

Сиделка тут же вскинула голову и посмотрела на вошедших.

Бледный Хуан Гонсало лежал в постели с туго перевязанной головой. Его глаза были открыты, он явно ещё не понимал, где находится, и не мог вспомнить, что произошло.

— Вот видите, всё в порядке, — обрадовался врач, — газетам не всегда нужно верить, сеньор Джонсон.

— Ну что ж, я рад, — у главы железнодорожной концессии отлегло от сердца.

Врач наскоро осмотрел больного и вопросительно посмотрел на мистера Джонсона, чтобы узнать, что он хочет делать дальше.

Тот растерялся. Вед он уже решил для себя, что все его хлопоты ограничатся энной суммой, выделенной на похороны, а тут перед ним был пусть и не совсем здоровый, но определённо живой юноша.

— Вы слышите меня? — мистер Джонсон склонился над Хуаном Гонсало.

Тот в знак согласия полуприкрыл веки.

— Да.

— Это мой экипаж сбил вас вчера на улице.

Хуан Гонсало сощурился, пытаясь припомнить события вчерашнего дня. И тут ему вспомнилось всё — и пустой дом, и поцелуй, затем выстрел, злость в глазах дона Диего, бег по пустынным улицам и стремительно приближающийся торец оглобли.

— Да, сеньор, — прошептал он.

— Что бы я мог для вас сделать?

— Ничего.

— У вас есть кто-нибудь в Сан-Диего, к кому вы могли бы обратиться за помощью?

— Не думаю, сеньор.

— Я заплачу за ваше лечение и думаю, у вас не будет ко мне претензий?

— Я хочу умереть, — прошептал юноша, закрывая глаза.

Мистер Джонсон тяжело вздохнул и достал чековую книжку.

— Я выпишу вам деньги на первое время, — обратился он к врачу.

— Это разумно, — улыбнулся тот, — ведь если юноша умрёт, то остальные деньги на лечение не понадобятся.

Это замечание неприятно кольнуло мистера Джонсона. Он никогда не любил, если его подозревали в скупости.

— Я ещё не назвал сумму.

— Я не хочу жить, — вновь послышался еле различимый голос Хуана Гонсало.

— А может он специально бросился под колёса экипажа? — предположила сиделка, подходя к мистеру Джонсону. — Может, он хотел покончить жизнь самоубийством?

— Не исключено, — поддержал её доктор.

Мистер Джонсон всё ещё держал в руках чековую книжку.

— Сеньор Ортего, подумайте, что я могу для вас ещё сделать?

— Оставить в покое.

Мистер Джонсон не привык, чтобы отказывались от денег. Он считал, что деньги решают в жизни всё, хоть и был немного сентиментален.

— Чем вы собираетесь заняться после выздоровления, сеньор Ортего.

— Я не хочу думать об этом, оставьте меня в покое, — юноша, сморщившись от боли, повернул голову набок.

— Может, вы хотите что-нибудь передать?

— Кому? — прошептал одними губами Хуан Гонсало.

— Сколько понадобится на первую неделю лечения? — осведомился мистер Джонсон.

Доктор назвал сумму.

Глава железнодорожной концессии тут же выписал чек и сказал:

— Я заеду через неделю, и постарайтесь, чтобы юноша ни в чём не нуждался.

Вернувшись домой, мистер Джонсон рассказал обо всём своей жене, вернее, не рассказал, а та у него всё выпытала.

Женщина то и дело повторяла:

— Бедный юноша, как мне его жаль! Наверное, он и впрямь хотел покончить жизнь самоубийством.

— Тогда я не понимаю, почему ты жалеешь его, а не меня? — возмутился мистер Джонсон.

И тут не в меру чувствительная женщина стала строить предположения.

— Возможно, он был безответно влюблён, как ты думаешь?

Хозяин дома пожал плечами.

— Из-за этого обычно не кончают самоубийствам.

— Ты бесчувственный, — поставила диагноз миссис Джонсон, — и не можешь понять благородства других.

— А ты, дорогая, считаешь, что мне нет другого дела, кроме как ездить в больницу и оплачивать счета за лечение.

— Это твой долг.

— Мой долг — заниматься работой, зарабатывать для нашей семьи деньги, а не тратить их.

— Богатые должны всегда делиться с бедными, — напомнила библейскую истину миссис Джонсон, её религиозность временами доводила мистера Джонсона до бешенства.

— Но теперь-то ты спокойна? Я поделился, оплатил лечение, юноша поправляется. Что тебе ещё нужно?

— Мне нужно знать, что из-за нас его жизнь не изменилась к худшему.

— Не знаю, к худшему или к лучшему она у него шла до нас, но теперь она в безопасности.

— А ты сам спрашивал, что ему нужно?

— Он говорил, что хочет умереть.

— Значит, это любовь, — мечтательно произнесла женщина, — только из-за неё можно хотеть умереть.

Мистер Джонсон поморщился. Сколько раз по настоятельной просьбе жены ему приходилось говорить, что он её любит! Как минимум, три раза в день, хотя глава железнодорожной концессии и впрямь очень любил свою жену, и её мягкосердечие было не последней тому причиной. Если в делах, в работе, он никогда не спрашивал у неё совета, то в делах житейских полагался только на её интуицию и на её сердце.

— По-моему, ты должен сделать для этого юноши что-то очень хорошее.

— Не спорю, дорогая, но для этого у меня нет времени. Если хочешь, займись этим сама, я оплачу все расходы.

Иногда опрометчиво брошенная фраза обходится нам очень дорого. Мистер Джонсон и не подозревал, что через некоторое время, придя домой, он застанет там Хуана Гансало.

Миссис Джонсон, движимая состраданием, отправилась в больницу и распорядилась перевезти раненого юношу домой. За время отсутствия своего мужа миссис Джонсон успела нанять сиделку и уже дважды приглашала одного из лучших докторов в Сан-Диего.

Мистер Джонсон, скрепя сердце, согласился ничего не менять и безропотно выписал два чека — на оплату сиделки и на оплату услуг доктора.

— В следующий раз, дорогая, я надеюсь, ты хотя бы предупредишь меня. Я уже не прошу о том, что бы ты советовалась со мной.

— Я уверена, так будет лучше, — убеждённо произнесла миссис Джонсон и вместо того, чтобы остаться со своим мужем ужинать, отправилась наверх к больному.

Хуан Гонсало уже чувствовал себя значительно лучше. Сказывались молодость и выносливость, а также закалка организма в кулачных боях.

— Я так благодарен вам, миссис Джонсон, — сразу же начал юноша, но женщина остановила его жестом, вскинув руку.

— Вы ещё очень слабы, молодой человек, вам следует лежать.

Женщина говорила по-испански с таким сильным акцентом, что Хуан Гонсало с трудом понимал её.

— Если вам не сложно, сеньора Джонсон, можете говорить со мной по-английски. Я понимаю, хотя говорить на этом языке не умею, — и тут же Хуан Гонсало готов был раскаяться в своём предложении.

Женщина затароторила, да так быстро, что не дала вставить ему и слова. Она рассказала о себе и о своём муже всё, что только можно рассказать чужому человеку.

А затем принялась выпытывать у Хуана Гонсало, как он попал в Сан-Диего, чем занимался и есть ли у него невеста.

Юноша сперва пытался удовлетворить любопытство женщины, но затем, поняв, чем больше он рассказывает, тем больше ей хочется узнать, сослался на головную боль, и миссис Джонсон оставила его одного.

Вечером вернулся мистер Джонсон и зашёл в комнату к Хуану Гонсало.

— Я целый день думал, парень, что тебе предложить.

— Вы и так очень многое для меня сделали, мистер Джонсон.

— Честно говоря, я делать ничего не собирался, это всё моя жена.

— Мне жаль, сеньор, что я доставляю вам неудобства.

— Не об этом речь.

— А о чём же?

— Ты, я вижу, парень с умом и мог бы неплохо устроиться в жизни. Тебе не хватает, одного — денег.

— Да, сеньор, у меня есть мечта купить участок земли и работать на нём.

— Я постараюсь помочь тебе в этом. Если успеешь поправиться за пару месяцев, я предложу тебе неплохую работу.

— Вы дадите мне работу, сеньор Джонсон?

— Да.

— Я готов на любую, лишь бы за неё хорошо платили.

— Ты получишь работу в Штатах.

У Хуана Гонсало замерло сердце. Он знал, что там, за границей, люди за ту же самую работу получают в несколько раз больше, чем в Мексике.

— Я уже через неделю смогу приступить к ней.

Мистер Джонсон рассмеялся.

— Нет, не так скоро. Твоё место останется за тобой. И ты, если будешь прилежно работать, сможешь через пару лет купить себе хороший участок земли.

— Что я должен делать?

— Я возглавляю концессию по строительству железной дороги в южных штатах. В данный момент мы работаем в Оклахоме. Я обещаю тебе место и такую же оплату, как если бы ты был гражданином Соединённых Штатов.

«Значит, всё было не зря, — подумал Хуан Гонсало, но тут, же задумался, — значит, я никогда не увижу Марианну. За два года многое изменится».

Но предложение мистера Джонсона было настолько соблазнительным, что на него нельзя было не согласиться.

— Спасибо вам, мистер Джонсон.

— Я рад, что хоть чем-то смог помочь тебе.

Хуан Гонсало пожал своей ещё слабой рукой ладонь мистера Джонсона. Теперь вновь его жизнь становилась определённой, вновь впереди маячила надежда, теперь в ней появлялся смысл.

Земля… Он сможет приобрести землю! Правда, для этого потребуется пара лет упорного труда. Но многое можно вытерпеть для того, чтобы стать хозяином на земле.

И Хуану Гонсало тут же вспомнились слова отца, сказанные им перед смертью: «Если у тебя, Хуан, будет земля, то я буду улыбаться, глядя на тебя с небес».

Мистера Джонсона и его жену удивляло упорство парня, с которым тот рвался скорее приступить к работе.

Наконец этот день настал.

Хуан Гонсало покидал Сан-Диего. Он ехал в экипаже с самим мистером Джонсоном по улицам, впервые глядя на город глазами не пешехода, а человека, сидевшего, в дорогом экипаже.

— Ты ни с кем не хочешь, проститься? — спросил мистер Джонсон.

Хуану Гонсало хотелось ответить, что есть один человек, к которому он хотел бы обратить слова, прощания, но не нашёл в себе силы ещё раз увидеть Марианну.

«Нет, я дал обещание» — сам себе сказал Хуан Гонсало и ответил мистеру Джонсону:

— Да нет, я один, сеньор, мне не с кем прощаться.

Глава концессии по строительству железных дорог пожал плечами:

— Как хочешь. Значит, тебе легко будет расставаться с Сан-Диего.

— Если я оставил родину, сеньор, то в этом прощании нет ничего грустного, — Хуан Гонсало полуприкрыл глаза и откинулся на подушки сиденья.

«Где сейчас Марианна? Что с ней? Помнит ли она меня? Конечно, помнит, — сам себе ответил юноша, — если я не забыл её, то и она, оставшись наедине с собой, иногда произносит моё имя. И пусть всё в прошлом, но то, что было, было прекрасно».

Юноша ещё не знал о том, что имение дона Родриго сожжено, что семья де Суэро решила навсегда остаться в Мексике и не возвращаться в Испанию.

«Марианна, Марианна…» — про себя повторил Хуан Гонсало, и в его глазах отразилась тоска.

— Ты чем-то огорчён? — спросил мистер Джонсон.

— Нет, сеньор, всё отлично.

«Мы расстаёмся навсегда, — подумал юноша, глядя на проплывавшие мимо окна экипажа фасады домов. — Может, её уже и нет в городе, может, она уже на пути в Испанию. Ну и пусть, теперь мне остались одни воспоминания, но они прекрасны».

— Чего приуныл, — обратился мистер Джонсон к своему попутчику, — впереди тебя ждут большие дела.

— Всегда грустно расставаться со своим прошлым.

— Я это знаю, парень.

— Главное, вы сумели дать мне уверенность.

— Это я умею, — рассмеялся мистер Джонсон, — может, тебе работа не покажется такой уж лёгкой, но ты будешь знать, ради чего стараешься. А может, через пару лет ты и передумаешь работать на земле, есть куда более выгодные предприятия.

— Нет, остальное — это не для меня, — признался Хуан Гонсало. — Всю свою жизнь я мечтаю о том, чтобы получить в собственность землю.

— Всю свою жизнь — это громко сказано.

— Пусть я ещё молод, но зато твёрдо знаю, чего хочу. Я и в Мексике оказался затем, чтобы сбылась моя мечта.

— Теперь до её исполнения, Хуан, осталось совсем немного. Только, смотри, не транжирь деньги.

— Теперь я буду вести себя совсем по-другому, сеньор.

Городские пейзажи сменились унылым однообразием.

— Сколько земли… — прошептал Хуан Гонсало, — и такое впечатление, что вся она пустует.

— Ты даже не можешь себе представить, парень, сколько земли уходит под железную дорогу, под станции. Но она даёт жизнь, и пустынные до этого места, становятся оазисами.

— Я увижу это собственными глазами, сеньор.

— Нет, ты будешь идти впереди, прокладывая дорогу, а за тобой останется цветущий сад. Но ты всегда будешь находиться в пустыне.

— Я готов к этому, сеньор.

— Ну, вот и отлично, значит, мы поняли друг друга.

Границу мистер Джонсон и Хуан Гонсало пересекли без особых проблем. Повсюду у главы железнодорожной концессии были друзья, повсюду его хорошо знали.

И вот пришло время расставания. Юноша и мужчина крепко пожали друг другу руки.

— Не жди, Хуан, от жизни большего, чем она может тебе дать, и тогда разочарование пройдёт мимо.

— Я не хочу от жизни ни больше, ни меньше, чем мне нужно — всего лишь участок земли.

— Это довольно много, — улыбнулся мистер Джонсон.

— Вот вы, сеньор, владеете огромными землями, огромным капиталом, но вы счастливы не больше, чем был бы счастлив я, осуществись мои мечты.

— Ну что ж, тогда до встречи, — мистер Джонсон взмахнул рукой, стоя уже на подножке экипажа.

— А теперь, за дело! — скомандовал себе Хуан Гонсало и повернулся к подрядчику, готовому оформить его на строительство железной дороги.

А что же случилось с Марианной? Неужели она и впрямь забыла Хуана Гонсало? Неужели даже не делала попыток разыскать его?

Нет, девушка не предала своих чувств, она не забыла человека, сделавшего столько много для неё. Но иногда обман, даже невольный, круто меняет судьбы людей.

Так произошло и с Марианной.

Номер газеты с заметкой сеньора Рамироса сыграл свою роковую роль.

А случилось это следующим образом.

Для того, чтобы узнать это, следует вернуться к моменту, когда Хуан Гонсало покинул дом, оставив дона Диего и свою возлюбленную. Юноша, конечно же, боялся в мыслях произносить это слово, он называл девушку всякими ласковыми словами, но о любви старался не говорить даже сам с собой.

Сразу же вслед за доном Родриго и донной Марией пришла горничная с доктором. По-всякому представлял себе дон Родриго встречу с дочерью, но подобного не мог и вообразить.

Сеньор де Суэро был привычен к виду крови, случалось, в молодости ему самому доводилось доставать пули из своих ран, но то, что он увидел, заставило сжаться его сердце. Он не мог и вообразить, что у кого-то может подняться рука, выстрелить в его дочь. И самое страшное, дон Родриго не мог отомстить обидчику.

— Родная моя… — сеньор де Суэро бросился к Марианне и приподнял её голову, всматривался в дорогие до боли черты.

Донна Мария остановилась как вкопанная. Она не могла сделать и шага, стояла и беззвучно шевелила губами.

Доктор мягко отстранил дона Родриго.

— Простите, сеньор де Суэро, но от меня сейчас будет больше пользы.

Дон Родриго тут же спохватился, взял себя в руки и стал наблюдать за тем, как доктор пинцетом прикасается к краям раны.

Наконец, медик выпрямился и сказал обычное в таких случаях заключение:

— Надеюсь, всё будет хорошо, прошу всех покинуть комнату.

Он ещё раз прошёлся взглядом на собравшихся и остановил свой выбор на доне Диего.

— Вы останьтесь.

И только тут донна Мария запричитала. У неё словно прорезался голос, и громкий женский плач наполнил гостиную.

— Я сказал всем выйти! — уже грубо прикрикнул доктор.

Дон Родриго обнял жену и вывел в холл. Ноги у сеньоры де Суэро подкашивались, и дону Родриго пришлось усадить её на диван для гостей.

— Боже мой, это я во всём виновата, — причитала женщина, — только я.

— Ну, что ты, дорогая, в этом есть и моя вина.

Муж и жена словно хотели убедить друг друга в том, что каждый из них виновен больше другого.

— Не надо убиваться, дорогая, доктор сказал, что всё будет хорошо.

— Я знаю медиков, они всегда так говорят.

— Да перестань ты! Рана пришлась в плечо, я в этом кое-что понимаю.

— Нет, теперь мне никогда не забыть того, что случилось.

Дон Родриго, давно не проявлявший нежных чувств к жене, обнял её за плечи и прижал к своей груди.

— Да полно тебе плакать, твои слёзы ничего не изменят.

— Я знаю, Родриго, нужно жить дальше. Но только как жить с таким грузом на сердце?

— У тебя ещё есть возможность всё исправить. Мы будем ласковы и нежны с нашей дочерью, я больше не буду пытаться поссорить вас.

— Да, мы виноваты во всём. В Марианне сошлись твоё упрямство и моя взбалмошность.

— Ты взбалмошная? — криво улыбнулся дон Родриго. — По-моему, более правильной женщины нет на Земле.

Заслышав слабый стон, доносившийся из гостиной, донна Мария вскинула голову.

— Ты слышал?

— Да. Марианна приходит в себя.

— Можно стонать и в бреду, я должна туда пойти.

Донна Мария бросилась к двери, но Дон Родриго успел схватить её.

— Не мешай, медик знает своё дело, к тому же там дон Диего.

— Да, я должна оставаться тут, — донна Мария опустила голову и села на диван.

Её руки тряслись, и дону Родриго пришлось применить давно испытанное средство. Он вытащил из тайника бутылку с ромом и, наполнив рюмку, подал своей жене.

— Выпей.

Наверное, впервые в жизни донна Мария не стала спорить со своим мужем насчёт спиртного. Стуча зубами о край рюмки, она выпила её до половины.

Ром обжёг женщине горло, и она закашлялась. Но странное дело, она почувствовала облегчение и уже спокойно допила рюмку до конца.

Дон Родриго сидел с бутылкой в руке.

— Выпей, и тебе станет легче, — сказала донна Мария.

Дон Родриго, отрицательно покачал головой.

— Нет, пока я не узнаю, что с Марианной, пить не буду.

Жена с удивлением посмотрела на своего мужа. Такое случалось не часто, чтобы он отказывался от выпивки добровольно.

За узорчатым стеклом двери гостиной двигались силуэты дона Диего и медика. Слышались звон инструмента, дребезжание стекла.

Вскоре дверь приоткрылась, и в холл вышел дон Диего. Его лицо было серым от усталости, в углу рта застыла незажжённая сигара.

Ничего не говоря сеньору и сеньоре, он подошёл к газовому рожку и прикурил. Несколько раз, глубоко затянувшись, он только тогда произнёс:

— Вскоре она придёт в себя. Боже, как я устал!

— Рана не опасна? — пролепетала донна Мария, которая ровным счётом ничего не понимала в огнестрельных ранениях.

— Нет, сеньора, — покачал головой Дон Диего, — меня больше волнует то, что делается на душе у девушки.

И только тут дон Родриго и его жена поняли — самое страшное впереди. Нужно будет объяснить Марианне, что случилось, а ведь они сами не знали, о её жизни в последние месяцы ровным счётом ничего. А это: так тягостно — знать, что ты не можешь ответить ни на один из поставленных вопросов.

Вскоре из гостиной вышел и медик с объёмистым кожаным саквояжем в руках. Он немного грустно посмотрел на дона Родриго и его жену, а затем, желая приободрить их, улыбнулся.

— Всё будет хорошо. Я пришлю сиделку, рана не опасная.

Донна Мария с надеждой посмотрела на доктора.

— Вы в этом уверены, сеньор?

— Ваша дочь ещё молода, и рана быстро заживёт. Через пару месяцев она и не вспомнит о ней.

«Да, — подумала донна Мария, — но раны в душе не заживают так быстро».

Когда доктор удалился, донна Мария отвела в сторону дона Диего и стала его расспрашивать.

— Как это случилось?

Управляющему не очень-то хотелось рассказывать правду, но придумать что-нибудь он не успел. И поэтому ему пришлось выложить всё, как было.

— Я не знаю, кто стрелял в Марианну, её принёс сюда тот парень, Хуан Гонсало Ортего.

— Это всё он, — прошептала донна Мария.

— Не думаю, — покачал головой дон Диего, — скорее всего, он был на грани отчаяния и понимал, что уже ничего не в силах сделать для Марианны.

— Может, нам стоит заявить в полицию?

— Единственное, что нужно сделать, сеньора, — сказал дон Диего, — так это сообщить, чтобы больше не разыскивали Марианну. Ещё неизвестно, кто и почему в неё стрелял, возможно, правда не пойдёт нам на цользу.

Сеньор Кортес, произнеся слово «нам», поймал себя на мысли, что считает себя членом семьи де Суэро.

Это не укрылось и от донны Марии.

— Я, дон Диего, буду верна своему слову.

— Не нужно сейчас говорить об этом, — предостерегающе поднял руку сеньор Кортес, — пусть всё решает сама Марианна.

— Да-да, ей не стоит волноваться, — поддержала его донна Мария. — Только вот я не уверена, хватит ли твёрдости характера у моего мужа, он вновь может пойти на поводу у дочери.

— Я думаю, сеньора, нам всем следует пойти у неё на поводу, только так мы сможем не потерять её.

— Я преклоняюсь перед вашей выдержкой, дон Диего, и понимаю, как вам сейчас тяжело.

— Тяжелее всех сейчас Марианне.

А дон Родриго в это время сидел возле дочери. Марианна уже пришла в себя, но не произнесла ещё, ни слова. Она, молча, смотрела в потолок.

— Дорогая моя, — шептал дон Родриго, сжимая ладонь дочери в своих руках, — ты слышишь, я рядом, мы нашли тебя.

— Да… — каким-то отрешённым голосом ответила девушка.

— Это я, твой отец…

— Да… — всё так же бесстрастно отвечала Марианна.

— Ты узнаёшь меня?

Девушка до сих пор не могла поверить в то, что оказалась рядом со своим отцом. Ей казалось, это какой-то сон.

Но тут она почувствовала боль в плече и поморщилась.

Дон Родриго понял, дочь ещё не поверила в случившееся. И он, склонившись над ней, поцеловал её в лоб.

— Отец! — воскликнула девушка. — Это ты?

— Да, дорогая.

— Откуда ты?

— Мы приехали разыскать тебя.

— Где Хуан Гонсало? — спросила Марианна.

Дон Родриго ничего не ответил.

— Где Хуан Гонсало? — повторила свой вопрос девушка.

— Не знаю. Мы приехали разыскать тебя, дали объявление в полицию, и вот, наконец, ты оказалась здесь.

— Мама с тобой?

— Да, она сейчас придёт. И дон Диего вместе с нами.

— Прости меня, отец, прости, что заставила ехать тебя и мать в Мексику.

— Нет, ты здесь, ни при чём. Мы так или иначе уехали бы из Испании.

— А что случилось? — Марианна попыталась приподняться.

— Лежи, я знаю, ты сильная и сможешь выдержать эту весть.

— Какую, отец?

— Наше имение сожгли. Его больше нет, Марианна. Земли и постройки мы продали, я надеюсь купить, землю здесь.

Девушка улыбнулась.

— Я тоже этого хотела, отец.

В гостиную вошла донна Мария.

Марианна сразу же виновато отвела взгляд.

— Мама…

— Не бойся, Марианна, я ничуть не сержусь на тебя, это ты должна простить меня.

— Нет, теперь я понимаю, как была виновата перед вами. Я думала, всё сложится хорошо, а видите, как получилось…

— Не укоряй себя, жизнь очень сложна, и ты не смогла разобраться в ней, понять, кто желает тебе добра, а кто зла. Но теперь всё хорошо, этого страшного человека нет рядом с тобой.

— Мама, не говори так о Хуане Гонсало.

И тут же Марианна поняла, что бессмысленно убеждать её мать в том, что Хуан Гонсало её, Марианны, друг. Мать твёрдо вбила себе в голову, что все несчастья произошли только из-за него. Единственный, кто может понять её, это отец. Только он испытывал симпатию к юноше, он даже согласился быть его секундантом во время поединка с доном Диего.

— Давай не будем говорить об этом, мама.

— Как хочешь, — донна Мария присела на край козетки. — Как ты жила это время, чем занималась?

Марианна решила не рассказывать матери о всех несчастьях, постигших её.

«Хватит с неё волнений» — решила девушка.

— Я продала ложки, и этих денег мне хватило на первое время.

— Какие ужасные на тебе лохмотья! — воскликнула донна Мария. — Наверное, этот негодяй спустил все твои деньги?

И девушка ещё раз убедилась, бессмысленно убеждать мать в том, что Хуан Гонсало благороден и честен. Она всё равно никогда не поверит в это.

— Я хочу спать, — попросила Марианна.

— Сейчас, я позову дона Диего, и они с отцом перенесут тебя в спальню. Мы приготовили для тебя комнату, привезли кое-что из твоих вещей, что успели спасти в пожаре.

Донна Мария вскрикнула: она не знала, что дон Родриго уже успел рассказать Марианне о несчастье, постигшем их семью.

— Я знаю, мам, отец сказал мне об этом.

— Дон Диего! — громко позвала донна Мария.

Марианна тут же остановила её:

— Не надо, я сама.

Сжав зубы, она спустила ноги с козетки и поднялась. Её качало из стороны в сторону, но девушка, пересиливая боль, сделала несколько шагов, когда в гостиную вбежал дон Диего.

— Добрый день, сеньор Кортес, — стараясь говорить как можно ровнее, произнесла Марианна, но всё равно её голос срывался.

— Вам нельзя вставать, что вы! Я отнесу вас наверх.

— Нет, я сама, — упрямо сказала девушка и тут же чуть не упала.

Дон Диего попытался подхватить её, но Марианна зло оттолкнула его.

— Я сказала, что всё сделаю сама.

Дон Родриго предложил свою помощь.

— Возьми меня под руку, дорогая, так будет легче.

Марианна с благодарностью посмотрела на отца.

— Спасибо.

Вместе они двинулись к выходу.

— Ну почему ты вновь упрямишься? — выкрикнула вдогонку донна Мария и тут же смолкла.

Марианна не удостоила её ответом.

Сеньор де Суэро и его дочь медленно поднимались по лестнице на второй этаж. Марианна останавливалась через каждые пару ступенек и, тяжело дыша, прислонялась к стене.

— Зря ты так, Марианна, нужно хоть немного жалеть себя.

— Именно поэтому я и хочу, чтобы никто, кроме тебя, не помогал мне.

— Ну, тогда давай пойдём.

И вновь непреодолимые ступеньки, вновь у Марианны темнело в глазах, но она, сжав зубы, уцепившись здоровой рукой за плечо отца, поднималась выше и выше.

Наконец, эта бесконечная лестница закончилась. Впереди виднелся слабо освещённый коридор и приоткрытая дверь спальни, из которой на доски пола падал тёплый жёлтый свет.

— Это твоя спальня.

Девушка почувствовала, что подъём по лестнице исчерпал все её силы, и попросила отца:

— Возьми меня на руки, дальше я сама не дойду.

Дон Родриго подхватил её и понёс к светлеющему прямоугольнику дверного проёма.

— Теперь мы будем жить по-другому, — шептал дон Родриго, — теперь я не скажу тебе и слова, если ты захочешь с утра покататься на лошади.

— Сперва нужно купить землю, — прошептала Марианна.

— Всё будет хорошо, всё образуется, мы вновь заживём счастливо.

Дон Родриго ногой толкнул дверь и внёс дочь в спальню. Мягкая кровать приняла её в свои объятия.

Отец бережно укрыл Марианну и присел на стул.

— Нет, я побуду одна.

— Но скоро придёт сиделка.

— Пусть дежурит у двери, если понадобится, я позову её.

— Как хочешь, — дон Родриго поднялся.

— Мне, в самом деле, нужно побыть одной.

— Я понимаю, — кивнул сеньор де Суэро.

Он вышел и осторожно прикрыл за собой дверь.

Марианна осталась одна. Она какое-то время смотрела, не отрываясь, на пляску огня в камине, вбирая в себя теплоту домашнего уюта.

Рядом с кроватью, на ночном столике, лежали кое-какие из её безделушек, знакомые до боли.

— Хуан Гонсало… — прошептала девушка, — ты можешь простить меня? Я понимаю, как было тебе тяжело расстаться со мной, и теперь возврата к прошлому нет.

Девушка прикрыла глаза, но всё равно тёплое пламя камина не исчезло. Оно тёплым красноватым отблеском ощущалось и сквозь прикрытые веки.

«Как мне одиноко, — подумала Марианна. — Казалось бы, я должна радоваться, вновь со мной мать и отец. Но нет тебя, Хуан Гонсало».

И девушке вспомнился пустой дом, рождественская ёлка и вкус поцелуя. Это был, наверное, единственный момент в её жизни, когда она по-настоящему была счастлива.

Нестерпимо болела рана, но в этой боли Марианна находила не страдание, а утешение.

— Я тоже страдаю, Хуан Гонсало, — шептала она. — Не только тебе сейчас плохо… Ты сможешь кое-чего добиться в жизни, теперь тебе не придётся тратить силы и на меня. Я не стану донимать тебя своими капризами.

Боль постепенно переходила в усталость, Марианну клонило в сон. Ей казалось, кровать раскачивается под ней, убаюкивая.

«Ну, вот и всё, — подумала девушка, — ещё одна часть моей жизни прожита. Как жаль, ничего не получилось, а ведь всё шло так хорошо. Я поняла, что такое самой зарабатывать на хлеб, что такое любить».

Она прикоснулась ладонью к своей ране, ощутив на повязке запёкшуюся кровь.

«Ты должен простить меня, Хуан Гонсало, за всё, что я для тебя сделала плохого. Вряд ли мне представится возможность увидеть тебя вновь. Я навсегда запомню полумрак, шум холодного дождя, запомню вкус твоего поцелуя. Чтобы потом ни случилось, я буду помнить тебя, буду вспоминать тебя с нежностью».

Девушка прислушалась: возле двери её спальни говорили дон Диего и сиделка.

Дверь скрипнула, и пожилая сиделка заглянула в спальню.

Марианна тут же притворилась спящей. Она услышала осторожные шаги и ощутила на себе взгляд.

Чуть приоткрыв веки, девушка посмотрела на мир. Возле кровати стояли пожилая сиделка и дон Диего.

— Я думаю, вам лучше устроиться здесь, — предложил сеньор Кортес.

— Но сеньор де Суэро распорядился, чтобы я ждала в коридоре.

— А что вам сказала сеньора де Суэро?

— Она попросила, чтобы я дежурила в комнате.

Даже не глядя в лицо дона Диего, Марианна чувствовала по одному только его голосу, как он зол.

Сиделка заколебалась.

— Но я не могу ослушаться сеньора.

И тут Марианна сделала вид, что проснулась.

Дон Диего тут же почувствовал себя смущённым.

— В чём, дело, дон Диего?

— Я привёл сиделку, сеньорита.

— Я хочу побыть одна, неужели так трудно предоставить мне эту возможность?

По властному тону девушки, по растерянности дона Диего, сиделка мгновенно сориентировалась, кто способен в этом доме отдавать приказания.

— Слушаюсь, сеньорита, я всего лишь хотела удостовериться, что с вами всё в порядке.

— Спасибо за беспокойство, — холодно ответила Марианна. — Вы, дон Диего, меня разбудили.

— Прошу прощения.

Марианна поймала на себе сочувственный взгляд дона Диего.

— Только не вздумайте меня жалеть. Вы же знаете, дон Диего, я этого не люблю.

Но тут же, Марианна устыдилась. В конце концов, дон Диего был первым, кто оказал ей помощь, если не считать, конечно, Хуана Гонсало.

— Я благодарна вам, дон Диего, за то, что вы для меня сделали, но не больше. И не вздумайте вспоминать о прошлом, не вздумайте возобновлять свои разговоры.

— Вам нужно отдохнуть, сеньорита.

— Спокойной ночи.

Дон Диего и сиделка покинули спальню.

«Ну вот, я вновь стала дерзить, обижать. Значит, и впрямь, дела мои приходят в порядок, я вновь становлюсь прежней, — Марианне даже удалось улыбнуться. — Главное — не дать опомниться, — подумала девушка. — Сейчас и мать, и отец, и даже этот напыщенный болван дон Диего способны выполнить любую мою просьбу. Нельзя упускать момент, я должна заставить их действовать так, как нужно мне».

Она закрыла глаза и вскоре крепко уснула.

Сиделка, удивлённая тем, что больная её не зовёт, несколько раз заглядывала в комнату, даже подходила к кровати, но каждый раз возвращалась на своё место, успокоенная.

«Эта сеньорита, — думала сиделка, — совсем не похожа на остальных богатых дерушек. Она спит так, словно её не мучит боль раны».

А Марианна спала. И странное дело, ей снились не родные места, не воображаемое будущее поместье и даже не Хуан Гонсало, она видела над собой высокие яркие звёзды и больше ничего. Ночное небо, усыпанное крупными, как осколки разбитого зеркала, искрящимися звёздами.

«Они одинаковые над всей землёй, — думалось Марианне, — их видят все. И если подолгу смотреть на них, то встретишься взглядом со всеми, кто тебе дорог. Как легко и как прекрасно смотреть на них, забывая о суете, о неустроенности. Высокие звёзды… чей свет не может осветить путь, но по которому можно отыскать нужное направление. Высокие звёзды… они не дадут заплутать в ночи.

Высокие звёзды…»

Марианна и в самом деле поправлялась очень быстро. Уже через два дня ей не понадобилась сиделка, а вскоре доктор сказал, что можно снять повязку.

Правда, если у медика были поводы для оптимизма, то донна Мария теряла их с каждым днём. Она понимала, стоит Марианне окончательно выздороветь, как её дочь вновь примется мечтать. А у таких людей, как Марианна, мечты никогда не расходятся с делом.

Относительное спокойствие, воцарившееся в последние дни в доме, находилось под угрозой. Нужно было придумать какое-нибудь занятие для девушки, чтобы хоть немного оттянуть ссору с ней.

На этот раз себе в союзники донна Мария выбрала своего мужа.

— Ты должен что-то придумать, — сказала она однажды утром.

— Я тоже долго размышлял над этим. Но, какое занятие для Марианны ни придумаю, понимаю, девушку оно не заинтересует. Вспомни, чем она занималась последние дни перед побегом.

И тут на помощь дону Родриго пришёл управляющий.

— Кажется, Марианна любила делать вырезки из газет.

— Да, — тут же спохватилась донна Мария, — но она собирала исключительно те вырезки, где говорилось о новых землях.

— Ну и что? — сказал дон Родриго. — Всё равно она не откажется от задуманного, так пусть хоть какое-то время её мысли будут заняты, да и руки тоже.

— Дон Диего, — попросила сеньора де Суэро, — я попросила бы вас собрать газеты за последние недели и передать их Марианне. А также найдите папку и ножницы.

Дон Диего сразу же по достоинству оценил план сеньоры де Суэро, он уже твёрдо знал, что ему следует делать.

Газет собралась довольно пухлая пачка, а в середину управляющий положил номер, в котором говорилось о смерти Хуана Гонсало.

С самым невинным видом он и преподнёс сеньорите де Суэро пачку газет, новенькую картонную папку с голубыми тесёмками и острые ножницы.

Не подозревая подвоха, сеньорита с благодарностью приняла подношение. Оставшись одна, она разложила газеты и с ножницами в руках стала пробегать заголовки один за другим.

Прежде всего, она вырезала статью о том, как прошли гонки на западе Мексики.

«Как жаль, что мы с Хуаном Гонсало не смогли в них участвовать! — подумала девушка. — Но всё равно, приятно сознавать, что хоть кому-то повезло, хоть кто-то получил земельные участки».

Их разыгрывалось ровно тридцать, а желающих участвовать в гонках было никак не меньше сотни. За время гонок трое претендентов погибли.

«Ничего, это не последние гонки», — успокоила себя сеньорита де Суэро и вырезала ещё одну статью, посвящённую освоению пустых земель на западе Соединённых Штатов Америки.

Самое почётное место в папке заняла заметка о том, что через полгода состоятся гонки в Оклахоме, где будут разыграны участки. Претендентам предписывалось прибыть в город Амарилло не позднее, чем за неделю, до начала гонок и зарегистроваться. При этом надлежало иметь в своём распоряжении фургон или верховую лошадь.

Самым соблазнительным в условиях проведения гонок было для Марианны то, что участникам гонок могли быть не только граждане Соединённых Штатов.

Девушка уже собиралась завязать тесёмку, как её взгляд остановился на небольшой заметке в ежедневной газете города Сан-Диего.

Марианна вскрикнула, прочитав её.

«Боже, за что такие несчастья свалились на меня?! Он мёртв!»

И тут же девушке вспомнился тот ледяной дождь, тёмная, лишённая звёзд ночь, выстрел и пробуждение.

— Его больше нет, — прошептала Марианна, и слёзы брызнули у неё из глаз.

На плач тут же прибежала донна Мария и бросилась обнимать дочь.

— Что случилось, дорогая, что произошло? Кто-нибудь обидел тебя?

Девушка, ничего не отвечая, нервно вырезала заметку, в которой говорилось о смерти Хуана Гонсало Ортего.

Мать остановила её и пробежала глазами строчки. Всего лишь, на какое-то мгновение глаза донны Марии радостно блеснули, всего лишь на мгновение, но Марианна успела заметить.

— Уйди от меня! — зло выкрикнула она матери.

Испуганная донна Мария попыталась забрать газету, но ножницы грозно сверкнули в руках девушки.

— Оставь меня, слышишь! — закричала она, и сеньора де Суэро попятилась к выходу.

— Марианна, что ты, я не знала об этом… Наверное, и никто не знал, мы не читали эти дни газет…

Она выскочила и бегом бросилась искать дона Родриго.

Тот оказался в гостиной. Сидя у камина, сеньор де Суэро читал газету.

— Ты знал, что Хуан Гонсало Ортего погиб?

— Нет. А откуда ты знаешь об этом?

— В пачке газет Марианна отыскала номер с заметкой, — сбивчиво принялась объяснять донна Мария, — ты должен поговорить с ней, боюсь, чтобы она не повредила себя.

Дон Родриго бросил газету и побежал наверх. Дверь в спальню оказалась заперта.

Сеньор де Суэро стал стучать в неё кулаком.

— Марианна, открой, это я, твой отец!

— Оставьте меня! — кричала девушка.

— Я должен убедиться, что с тобой всё в порядке.

— Вы знали об этом!

— Клянусь тебе, я ничего не знал!

На какое-то время за дверью воцарилась гнетущая тишина. Дон Родриго ещё несколько раз ударил и прислушался.

— Марианна!

В ответ молчание.

— Марианна!

Дон Родриго разогнался и ударил плечом в дверь. Замок хрустнул, но не поддался.

— Со мной всё в порядке, отец, оставь меня.

— Пообещай, что ничего не предпримешь.

— Обещаю.

Дон Родриго, тяжело дыша, спустился в гостиную.

Жена поджидала его с нетерпением.

— Как там она?

— Хочет быть одна.

— Ну вот, — вздохнула сеньора де Суэро, — когда хочешь сделать лучше, получается как нельзя хуже.

— Так всегда, — ответил ей муж, — и откуда взялась эта газета?

Дон Диего, стоявший у камина, пожал плечами.

— Я, в самом деле, не знал, что там написано, иначе никогда бы, не дал этот номер Марианне.

— А всё-таки жаль парня, — вздохнул сеньор де Суэро, — он мне чем-то нравился.

Дон Диего, скосив глаза, взглянул на дона Родриго.

— Вы забываете, сеньор, все беды начались из-за него.

— Да нет, он здесь нипричём, — махнул рукой дон Родриго, — это всё Марианна, это наше с тобой воспитание, Мария.

— Я хотела бы поговорить с вами, — сеньора де Суэро взяла под локоть сеньора Кортеса и отвела его в дальний угол гостиной.

Сеньор де Суэро, понимая, что он сейчас лишний, поднялся к себе в кабинет, чтобы пропустить рюмку рома, пока его жена занята разговором.

— Я очень волнуюсь за Марианну, — начала донна Мария.

— Я тоже, — отвечал ей дон Диего.

— Мне кажется, настало время проявить вам немного больше настойчивости.

— Вы так считаете?

— Несомненно.

— Но, по-моему, Марианна ещё не готова принять моё предложение.

— Пройдёт день или два, дон Диего, и она поймёт, прошлое безвозвратно потеряно. Вы должны воспользоваться её растерянностью, я вас поддержу.

— Мне хотелось бы верить в справедливость ваших слов, — вздохнул сеньор Кортес, — но, боюсь, Марианна только ожесточится против меня, сеньора.

— Я обещаю вам, дон Диего, сделать всё от меня зависящее.

— Хорошо, я попытаюсь.

Марианна и не подозревала, какую судьбу ей уготовили мать и дон Диего.

Несколько дней с ней никто не заговаривал ни о Хуане Гонсало, ни, о её прошлом. Девушка старалась держать своё горе при себе, ничем не выказывая его. Она была подчёркнуто, вежлива с матерью, предельно ласкова с отцом, но не могла скрыть своей раздражённости при виде дона Диего. Она прекрасно понимала, кто мог подложить газету в стопку, отняв тем самым у неё последнюю надежду.

Всегда решительный и жестокий сеньор Кортес не мог найти в себе силы заговорить с Марианной, первым.

А девушка прекрасно понимала, чего он от неё хочет. И чтобы лишний раз позлить его, специально подзадоривала.

— Вы что-то очень молчаливы сегодня, дон Диего.

— Я не люблю говорить попусту, сеньорита.

— А зря, с вами скучно.

Донна Мария хотела насвой манер образумить дочь. Оставшись с ней наедине, она неизменно заводила разговор о том, что Марианна уже достаточно взрослая, чтобы подумать о замужестве.

— По-моему, мама, — неизменно отвечала Марианна, — вы хотите поправить свои финансовые дела при помощи моего замужества.

— Но как ты можешь думать такое, Марианна? — возмущалась сеньора де Суэро. — Я даже не осмеливаюсь советовать тебе в мужья кого-нибудь определённого, ты должна сделать свой выбор сама. Но, согласись, неприлично девушке в твоём возрасте не иметь жениха.

— Ну что же я могу сделать, — разводила руками Марианна, — у нас здесь нет никого знакомых, мы ни к кому не ходим в гости, я просто-напросто не вижу молодых людей, достойных меня.

Донна Мария задерживала дыхание, надеясь, что её дочь догадается сама.

Но Марианна с деланным непониманием смотрела на свою мать.

— Не могу же я выйти замуж за первого встречного!

И тут терпение у сеньоры де Суэро кончалось. Она зло выкрикивала:

— Ты же чуть не вышла замуж за первого встречного и навсегда испортила себе репутацию.

— Значит, тем более, нечего мне думать о замужестве.

Однажды всё-таки донна Мария отважилась завести разговор начистоту. Она улучила момент, когда Марианна осталась одна в гостиной, села напротив неё и, ласково улыбнувшись, сказала:

— Тебе не кажется, дорогая, что дон Диего слишком задумчив в последнее время?

— Ну и что из этого?

— По-моему, он влюблён, тебе не кажется этого, Марианна?

— Может быть.

— А ты подумай, в кого он может быть влюблён?

Девушка продолжала разыгрывать неведение.

— Откуда же мне знать, мама.

— Я уверена, он любит тебя.

— Но я не люблю его, мама.

— Я должна тебе сказать, дон Диего согласен видеть тебя своей женой.

— Боже мой, мама, как ты ужасно выражаешься — «согласен видеть женой».

— А что в этом особенного? Он благородный человек, столько сделал для нашей семьи… К тому же, я должна сказать тебе абсолютно честно, у нас почти не осталось средств, а дон Диего с его умениями сможет вести дела.

— Ты хочешь, чтобы я вышла за него замуж? — напрямую спросила Марианна.

— Да.

— А если я скажу, нет?

— Тогда я буду вынуждена напомнить тебе, никто другой не захочет жениться на девушке с такой репутацией, как у тебя. Только дон Диего согласен терпеть твой несносный характер, только он сможет принести нашей семье счастье.

— Я должна подумать, — промолвила Марианна, поднимаясь.

— О чём тут думать, дорогая? Это самая выгодная для тебя партия.

— Может быть, мама, она и самая выгодная для вас, но не для меня.

Донна Мария готова была пойти на любые уступки, лишь бы только её дочь согласилась выйти замуж за дона Диего.

А Марианна стояла, глядя в огонь, и щурила глаза, словно прикидывая в уме, что может дать ей замужество.

— Я готова согласиться, — наконец-то произнесла она.

Радости донны Марии не было границ.

— Ты согласна?

— Я сказала, готова согласиться, а это не одно и то же.

— Ты хочешь поставить какие-то условия?

— Да.

— Я думаю, дон Диего согласится на любые условия.

— Нет, я хочу поставить условия тебе.

— Какие?

— Подожди, я сейчас вернусь.

Марианна поднялась в комнату, взяла в руки папку с голубыми тесёмками и долго перебирала вырезки.

Наконец, она бережно вынула из стопки объявление о предстоящих гонках в Соединённых Штатах Америки неподалёку от города Амарилло. С этой вырезкой девушка и вернулась в гостиную.

Она, молча, протянула её матери.

Донна Мария долго вчитывалась. Наконец подняла взгляд на дочь.

— Зачем это?

— Я соглашусь только в том случае, если вы с отцом направитесь на гонки.

— К чему это?

— Насколько я понимаю, мама, денег, чтобы купить приличный участок земли, у нас нет.

— Но дон Диего постарается…

— Это ничего не изменит, мама, единственный путь для нашей семьи вновь встать на ноги — это гонки. Наших денег хватит на то, чтобы закупить технику, а землю мы должны получить бесплатно. Я должна посоветоваться с отцом. Не нужно себя обманывать, мама, если ты скажешь ему, то он согласится с тобой во всём.

— Хорошо, — упавшим голосом сказала донна Мария.

Но тут же, Марианна выдвинула и второе своё условие.

— А ещё ты должна пообещать мне и взять обещание с дона Диего, что до окончания гонок он не должен заговаривать о женитьбе.

— Почему?

— Ты не догадываешься?

— Нет.

— Вдруг в гонках выиграю я, а не он. К чему мне выходить замуж за человека, у которого нет земли?

— Мы будем участвовать в гонках вместе.

— Нет, все должны участвовать в них порознь: отец, я и дон Диего. Кому-нибудь из троих повезёт. Если повезёт мне, то тогда самое большее, на что может рассчитывать сеньор Кортес, так это на место управляющего в моём имении.

— Ты жестока, — покачала головой мать. — Я даже не знаю, согласится ли дон Диего на такие условия.

— На другие не соглашусь я.

Донна Мария даже всплакнула.

— Не расстраивайся, мама, всё будет хорошо, это я тебе обещаю.

— Я даже не знаю, — сквозь слёзы говорила сеньора де Суэро, — как объяснить всё это дону Диего.

— А, по-моему, объяснять ему ничего не нужно, — внезапно довольно зло выкрикнула Марианна и повернулась к двери.

Дон Диего не успел спрятаться за портьеру. Он слышал весь разговор от начала до конца.

— Дон Диего, выходите, не бойтесь, — с насмешкой произнесла девушка.

Сеньор Кортес с неохотой покинул убежище и вошёл в гостиную.

— Моя мать уверена, что вы не согласитесь. Жду вашего слова, — Марианна приняла горделивую позу, облокотившись о каминную полку.

— Прошу простить меня, — начал дон Диего.

— Не стоит извиняться, рано или поздно, но вы бы узнали обо всём, не от моей матери, так от меня.

— Я должен сказать…

— Да говорите же скорее! — раздражённо топнула Марианна, — я хочу услышать от вас только да или нет, а ваши рассуждения меня не интересуют.

— Да, я согласен, — твёрдо произнёс дон Диего.

— Так вот, запомните, если я услышу до окончания гонок хоть одно слово от вас о любви или женитьбе, то наш договор теряет силу.

— Марианна, как ты можешь? — слабо запротестовала сеньора де Суэро.

— Только так и никак иначе. Я надеюсь, все остались довольны, и наконец-то, между нами возникла хоть какая-то ясность.

— Не обижайтесь на неё, дон Диего, — попросила сеньора де Суэро, — вы же знаете её характер…

— Мама, и ты тоже не должна об этом заговаривать до окончания гонок.

— Мне самой сказать отцу о нашем решении или это сделаешь ты?

— Может быть, поговорить мне? — предложил дон Диего.

— Да нет, вы всё только испортите, — Марианна покинула гостиную и поднялась в кабинет к своему отцу.

Тот без особого энтузиазма начал слушать свою дочь, а затем, в его взгляде вспыхнул азарт.

— Ты решила всё правильно, даже я не додумался бы до такого.

— Мы должны поставить на карту всё. Мы будем богаты или бедны.

— Значит, готовимся к гонкам, отец?

— Непременно. И отлично, Марианна, что дон Диего согласился принять твои условия. Я готов признать, без хорошего управляющего я не мог бы вести дела. Так что будет он твоим мужем или окажется у тебя на службе, мне всё равно, лишь бы ты была счастлива.

— Я, отец, как ты понимаешь, хотела бы видеть дона Диего в должности управляющего.

— Ну что ж, всё решено, готовимся к гонкам! — воскликнул дон Родриго. — Как ты говоришь, называется этот городок в Штатах?

— А-м-а-р-и-л-л-о, — отдельно выговаривая буквы, произнесла Марианна.

ГЛАВА 14

После того, как Хуан Гонсало попал на стройку железной дороги, первое воодушевление быстро кончилось. Он понял, каким неимоверным трудом дадутся ему деньги, необходимые для покупки земли. Нет, конечно, парень привык работать с утра до вечера, но одно сознание того, что два года придётся вычеркнуть из жизни напрочь, могло привести в отчаяние кого угодно.

Строительством заведовал подрядчик мистер Макрой, седовласый джентльмен с длинными, казавшимися наклеенными, усами. Его мало интересовало, на каком языке говорят его рабочие, какого цвета у них кожа. Сам он прибыл откуда-то с севера и не очень-то любил распространяться о своём прошлом.

Среди рабочих поговаривали, что мистер Макрой убежал на юг, спасаясь от тюрьмы за какие-то финансовые махинации. В это нетрудно было поверить, потому что человека, более скрытного, чем мистер Макрой, трудно было сыскать на этом свете. Что бы ни происходило, что бы ни случалось, казалось, главным для подрядчика было, чтобы подчинённые называли его «сэр».

Сперва Хуан Гонсало попал в отряд землекопов. Рабочие садились в запряжённые конями-тяжёловозами повозки и отправлялись далеко вперёд — туда, где железная дорога должна была проходить в котловане. Им предстояла изнурительная работа вручную выкопать тысячи кубических футов земли, погрузить их в повозки и высыпать, в полотно будущей насыпи, тщательно утрамбовав.

В первый раз, приступив к такой работе, Хуан Гонсало готов был отчаяться. Ему казалось, никогда гора не поддастся усилиям людей. Он вонзал лезвие лопаты в каменистую почву, грузил землю в повозку и видел, как медленно убывает гора. Но постепенно, беря в руки лопату, он привык не думать о работе, он уходил мыслями подальше от этой выжженной солнцем пустынной земли. И только когда звучал гонг к обеду, он вспоминал, где находится и что делает.

Так дела пошли немного легче и вскоре, раскопав с другими рабочими три горы, Хуан Гонсало понял, нет ничего страшного и в этой работе. Главное — привычка.

На земляных работах находились, в основном, американские негры и мексиканцы. Времени на разговоры и знакомства не оставалось вовсе, и своих соседей по работе Хуан Гонсало знал только по именам.

Мистер Макрой по нескольку раз на день наведывался на участок землекопов. Он неизменно приезжал с геодезистом, который замерял объём сделанной работы и уточнял трассу будущей железной дороги.

Хуану Гонсало геодезист, молодой человек с утончёнными чертами лица, казался настоящим чародеем. Он доставал из футляра лакированную деревянную треногу и водружал на неё сверкавший никелем и хромом инструмент со странным названием теодолит.

Однажды Хуану Гонсало довелось носить рейку во время геодезических измерений. Но юноша был не из породы людей, которым всё равно, что они делают. Ему обязательно нужно было знать смысл исполняемой работы. Сперва желание парня узнать, зачем ставить рейку в то или иное место вызвало у геодезиста раздражение. Ему не терпелось скорее произвести измерения и уехать. Но юноша задавал такие наивные вопросы, что, в конце концов, геодезист улыбнулся.

— Если ты такой любопытный, то можешь заглянуть в мой теодолит.

— Благодарю вас, сэр.

Хуан Гонсало согнулся и прильнул глазом к окуляру инструмента. Сперва он ничего не понял: на перекрестье каких-то линий плыл в мареве раскалённого воздуха странный пейзаж. И только всмотревшись повнимательнее, Хуан Гонсало сообразил: он всё видит в перевёрнутом виде.

— Ну что, Хуан, удовлетворил своё любопытство? — спросил геодезист.

— Да, сэр.

— И ты не хочешь узнать, почему в трубе теодолита всё видно вверх ногами?

— Наверное, так надо, сэр.

— Знаешь, мне было бы куда проще, если бы всё в нём выглядело как в реальной жизни. Но такого, к сожалению, не бывает.

Хуан Гонсало ещё раз посмотрел в окуляр инструмента. Теперь он уже с любопытством рассматривал пейзаж, глядя на далёкое поселение, дощатые одноэтажные дома, вывески и редких прохожих. Беззвучно катились экипажи, открывались и закрывались двери домов.

Геодезист бросил беглый взгляд на мистера Макроя, беседовавшего с двумя рабочими, и понял, что ему придётся ещё немного задержаться. Делать было всё равно нечего, и он стал расспрашивать Хуана Гонсало, кто он и как оказался на строительстве железной дороги.

Юноша рассказал ему всё, не утаивая ничего, кроме имени Марианны.

— Так значит, ты хочешь купить землю? — сделал вывод геодезист и покачал головой. — По-моему, парень, больше толку было бы от работы на железной дороге. Я смотрю, ты любишь работать и со временем из тебя вышел бы толк.

— Нет, сэр, моё призвание не уничтожать землю, а работать на ней.

— Ну что ж, полдела ты уже сделал, ты научился измерять землю и теперь сможешь отмерить себе хороший участок.

Хуан Гонсало рассмеялся:

— Мне никогда не приводилось, сэр, видеть столько свободной земли, сколько её здесь.

— Я хочу дать тебе один совет, — сказал геодезист, — если будешь покупать землю, то бери её в этих краях.

— Почему?

— Она, может, не такая и плодородная, но со временем, когда здесь пройдёт железная дорога, участки резко поднимутся в цене. И то, что сейчас можно приобрести за бесценок, будет стоить бешеных денег. Тебе кажется, что эта земля пустынная, а на самом деле половина участков здесь уже раскуплена. Их владельцы ничего не собираются на ней строить, а только поджидают, когда начнётся прокладка железной дороги, и тогда заламывают за свою землю баснословные суммы.

— И концессия выплачивает их? — спросил юноша.

— Конечно.

Мистер Макрой, закончив разговаривать с рабочими, подошёл к геодезисту.

— Ну что, мистер Смит, вы уже освободились?

— Да, сэр.

Мужчины сели в пролётку и уехали.

А Хуан Гонсало вновь взялся за лопату. Он, то грузил землю, то забрасывал в телеги обломки камней, то рыхлил грунт. Пот заливал глаза, и казалось, конец дня никогда не наступит.

Но вот, отправив на насыпь три телеги, Хуан Гонсало услышал гонг, возвещавший об окончании работы. До ужина оставалось ещё около часа, и юноша отправился помыться в ручье, протекавшем неподалёку.

Солнце уже клонилось к закату, касаясь своим багряным диском далёких холмов. Вода в ручье была чистой и обжигающе холодной. Хуану Гонсало с трудом верилось, что эта выжженная земля когда-нибудь превратится в цветущий сад.

— На ней ничего не может расти, — произнёс юноша, растирая в ладонях твёрдый, почти как камень, кусочек глины. — Но, говорят, дальше к западу есть и плодородные земли, говорят, там почти нет людей, и земля стоит до смешного дёшево.

Хуан Гонсало снял одежду и стал на плоский, отшлифованный водой камень. Холодная вода бодрила, и мир не казался уже таким безжизненным и мрачным, хоть и наступали сумерки.

Редкие деревья, земля, камни теряли свои цвета, мир становился чёрно-белым, но не лишённым некоторой приятности.

В полумраке всегда лучше мечтать и строить планы на будущее.

Хуан Гонсало устроился на берегу, подставив горячему ветру свои мокрые волосы. Они высохли почти мгновенно, и тогда юноша лёг прямо на землю.

Над ним расстилалось бескрайнее, чёрно-синее небо. Оно медленно темнело и в вышине одна за другой загорались звёзды.

«Как давно я не смотрел на небо, — подумал юноша, — только затем, что оно небо, а не для того, чтобы узнать погоду. Как красиво то, к чему не может прикоснуться рука человека! Холодный блеск звёзд, чёрная глубина… Наверное, небо существует для того, чтобы люди не забывали о боге. Только он один мог создать такое совершенство, такую красоту. Быть может, и Марианна тоже сейчас смотрит в небеса, видит над собой далёкие звёзды, и наши взгляды встречаются где-то там, в вышине, на одной из звёзд. Где она сейчас? В Мексике? В Испании? О ком думает? Может даже и обо мне. Какими словами она вспоминает меня? Ощущает ли тот поцелуй на своих губах?»

Земля исходила теплом, тёплый ветер ласкал лицо юноши. Впервые за последние месяцы мир вновь показался Хуану Гонсало полным совершенства и гармонии — таким, каким он виделся ему ещё в детстве. Каждая вещь имела своё место, своё предназначение. Только он сам, Хуан Гонсало, находился не на своём месте.

Его руки должны ухаживать за землёй, сеять семена, собирать урожай. А он вгрызается в недра земли, уничтожая то, что растёт на ней.

«Но в этом тоже есть смысл, — утешал себя юноша. Построенная моими руками железная дорога принесёт жизнь в эти места. Нельзя что-то построить, ничего не разрушив».

Прозрачным звоном отозвался гонг, звавший к ужину.

Хуан Гонсало медленно поднялся, отряхнул со своей одежды пыль и двинулся к лагерю.

Рабочие жили в палатках из парусины. Лагерь отсюда, от ручья, смотрелся очень живописно. Каждая палатка светилась изнутри нежным желтоватым светом. Большой костёр горел возле самой насыпи, и на фоне окна люди, сидевшие возле него, казались плоскими силуэтами, вырезанными из картона.

Но чем ближе подходил Хуан Гонсало к костру, тем менее идиллической становилась картина. Постепенно до его слуха стали доноситься брань и грубый смех. Почти нерукотворные, божественно светившиеся изнутри мягким светом палатки теперь зияли дырами, выставляли на обозрение грубые заплатки.

Взяв свою порцию, Хуан Гонсало, не вступая ни с кем в разговор, отошёл к самой палатке и поел в одиночестве.

Юноша удивлялся сам себе. Если раньше его тянуло на разговоры с людьми, подобными тем, кто работал землекопами, то теперь он не знал, о чём с ними говорить. Он сильно изменился с тех пор, как вместе с Марианной ему довелось пережить многие трудности. Он ловил себя на том, что даже в мыслях избегает грубых выражений так, словно бы его могла слышать девушка.

Покончив с ужином, Хуан Гонсало забрался в палатку и, улёгшись на своём месте в углу дощатого настила, почти мгновенно уснул.

Уже много дней его не навещали сновидения. Лишь только юноша закрывал глаза, как тут же проваливался в чёрную бездну сна. И ему казалось, пробуждение наступает мгновенно.

Так случилось и на этот раз.

Он проснулся — чуть раньше гонга и ждал сигнала к подъёму с открытыми глазами. В этот день, вопреки обыкновению, мистер Макрой приехал с самого утра. Он тут же отыскал Хуана Гонсало и, скептично осмотрев его с ног до головы, сказал:

— Тебе не хотелось бы, парень, перейти на участок укладки рельсов?

— Сколько там платят, сэр?

— Четыре доллара в неделю.

— Почти вдвое больше, чем здесь? — воскликнул юноша.

— Так ты согласен?

— Конечно.

— Тогда собирайся и садись в двуколку.

Хуан Гонсало принялся собирать свои вещи. Их оказалось не так уж много, и уже через четверть часа он сидел на обтянутом красной кожей сиденье двуколки рядом с мистером Макроем.

Тот правил конями сам, то и дело, пуская в ход кнут.

— А можно мне узнать, сэр, чем вызвано ваше предложение?

Подрядчик улыбнулся.

— А ты не догадываешься?

— Нет.

— Оказывается, ты на короткой ноге с главой концессии мистером Джонсоном.

— А-а, — и тут Хуан Гонсало всё понял. — Сэр, вы виделись с мистером Джонсоном?

— Да, он приезжал вчера вечером и поинтересовался, как идут у тебя дела, — мистер Макрой вновь посмотрел на Хуана Гонсало.

Тот не был похож на юношу, у которого могут быть влиятельные знакомства, и подрядчик засомневался:

— А может, у вас есть ещё один Хуан Гонсало Ортего?

— Нет, среди землекопов я один ношу такое имя, сэр.

— Но если ты думаешь, что там работа легче, то ошибаешься.

— Лишь бы за неё хорошо платили.

— Вот-вот, — поддержал Хуана Гонсало мистер Макрой. — Главное в жизни — это деньги. Если они у тебя есть — ты человек, если нет — ты никто.

— Я считаю немного иначе, сэр.

— Каков же твой жизненный принцип?

— Если у тебя есть земля — значит ты человек.

— Тоже разумно. Всякая земля стоит денег, и чем больше у тебя земли, тем больше денег.

— Абсолютно справедливо, сэр.

— Я неплохо знаю испанский и, судя по акценту, ты не так давно приехал из Европы.

— Да, сэр.

— И что же заставило тебя покинуть родные края? Наверное, был младшим сыном в семье?

— Дело не в этом, сэр, в Испании моя семья лишилась земли.

— Тут, парень, если будешь к этому стремиться, ты получишь всё. Нет такой мечты, которая не сбылась бы в здешних краях. Я знал людей, которые за полгода сколачивали состояния, спускали их и вновь богатели.

Седые усы мистера Макроя топорщились, их набриолиненные кончики, казалось, были такими острыми, что могли поранить кожу.

Вскоре впереди показалась железнодорожная насыпь, на которой суетились люди. Прямо на свежий грунт, засыпанный сверху щебнем, укладывались шпалы. Рабочие щипцами носили с платформы рельсы, укладывали их, и два негра-гиганта молотами забивали костыли. Лязг железа разносился над окрестностями.

— Вот твоя будущая работа, парень.

— А что это за вагон, сэр? — спросил Хуан Гонсало, указывая на ярко-зелёный, недавно выкрашенный вагон, стоящий на рельсах позади платформы.

— Это твой дом. В нём живут все, кто работает на строительстве. А там дальше, — мистер Макрой указал рукой на недостроенное здание станции, — ещё один вагон, это моя контора. Там ты будешь получать деньги.

Завидев подрядчика, рабочие не стали работать ни быстрее, ни медленнее. Всё так же молоты ударяли по костылям, звенело железо, стучали по шпалам трамбовки, вгоняя их в щебень.

Мистер Макрой остановил коней и тут же спрыгнул на землю. Один из рабочих отложил в сторону короткий обрезок бревна, которым утрамбовывал щебень, взял коней под уздцы и отвёл их к штабелю брёвен.

Подрядчик подошёл к высокому, но немного грустному испанцу в запыленном сомбреро и завязанной на два узла на животе рубашке, и сказал ему несколько слов, которые Хуан Гонсало не расслышал из-за стука и лязга.

Затем мистер Макрой жестом подозвал юношу.

— Познакомься, это Пабло, — он указал на высокого мексиканца. — Будешь работать с ним.

Лицо нового знакомого не внушало юноше ничего, кроме отвращения: толстые губы, глаза навыкате, толстый мясистый нос.

Пабло и не подумал улыбнуться, знакомясь со своим новым напарником.

— Неужели, сэр, не нашлось никого покрепче этого заморыша? Мне придётся делать всю работу за него.

— Пабло, — нахмурился мистер Макрой, — я не спрашивал у тебя совета.

— Что ж, поговаривают, его прислал сюда сам мистер Джонсон.

— Я не буду этого отрицать, — немного недовольно проворчал мистер Макрой, — но это ничего не меняет, Пабло. Покажешь, что ему нужно делать и познакомишь с распорядком.

— Где он будет спать, сэр?

— Там же, где спал твой предыдущий напарник.

На лице угрюмого мексиканца промелькнуло некое подобие улыбки, страшной и безобразной.

— Только смотри, — пригрозил ему мистер Макрой, — больше я не потерплю безобразий.

— Да вы же сами знаете, сэр, всё получилось случайно…

— Конец фразы остался недосказанным, и это насторожило Хуана Гонсало.

— Ну что ж, — сказал мистер Макрой, — если у тебя, возникнут какие-то проблемы, парень, ты знаешь, где меня найти. Только лучше по пустякам не беспокой.

Подрядчик сел в двуколку и тронул вожжи.

Хуан Гонсало остался стоять лицом к лицу с угрюмым Пабло. Тот проводил взглядом отъезжавшего мистера Макроя и расправил плечи.

— Не могу сказать, парень, что я доволен твоим назначением, но делать больше ничего не остаётся. Пойдём, я покажу тебе твоё место.

Пабло и Хуан Гонсало поднялись в вагон. Вдоль стен тянулись дощатые нары.

— Это твоё, — мексиканец хлопнул ладонью по голому настилу.

Голые доски, грязное одеяло и сбитая подушка неопределённого цвета — вот что досталось Хуану Гонсало.

— Будешь спать здесь. Моё место внизу. И знай, парень, я не терплю, если кто-то храпит.

Юноша забросил свою котомку на верхний ярус и тут же повернулся к Пабло.

— Я готов начинать.

— Ну что ж, рвёшься работать? Ну и хорошо. Пошли, — дверная ручка целиком исчезла в ладони Пабло.

Когда Хуан проходил мимо рабочих, те на мгновение замирали, оценивающе глядя на вновь прибывшего. Здесь работали только крупные мускулистые мужчины, которые были значительно старше Хуана Гонсало. И он чувствовал себя среди них чужим.

Пабло подвёл юношу к стыку рельсов.

— Вот, смотри, — принялся объяснять мексиканец. — Здесь не хватает одного звена, — и он указал на лежащую рядом рельсу, — значит, нужно её поставить.

Хуан Гонсало двумя руками схватил рельсу и с трудом оторвал один её конец от земли.

Пабло и не думал ему помогать.

— Что, тяжёлая?

— Да, то, что она лёгкая, не скажешь.

Хуан Гонсало подтащил рельсу к разомкнутому звену и присвистнул:

— Да она сюда не станет, слишком длинная.

— Вот и решай задачу, — ухмыльнулся Пабло. — Рельса длиная, значит, нужно её укоротить. К обеду ты должен управиться.

— А чем её обрезают? — растерялся юноша.

— Если мистер Джонсон посчитал, что ты способен работать с теми, кто укладывает рельсы, значит ты должен это знать.

— Но я не знаю, — растерянно ответил юноша.

— Меня это не волнует, — покачал головой Пабло.

— Но где хотя бы инструменты?

Хуану Гонсало показалось, что Пабло потребует сейчас добавить «сэр», но амбиции у мексиканца не заходили так далеко.

— Они на платформе, можешь посмотреть, — и Пабло указал на небольшую железнодорожную платформу, стоявшую невдалеке. — Если к обеду не управишься, парень, пеняй на себя.

— Я постараюсь.

— Можешь считать, сегодня ты не заработаешь ни цента.

Мексиканец, тяжело ступая, двинулся к вагону.

А Хуан Гонсало со злостью пнул ногой рельсу. Делать было нечего, как перерезать рельсу, он себе не представлял.

Стараясь казаться не очень назойливым, Хуан Гонсало прошёлся вдоль, железнодорожного полотна, наблюдая за рабочими. Но все были заняты своими делами: укладывали рельсы, забивали костыли, утапливали в щебень шпалы. Никто не резал рельсов, а спрашивать о том, как это делается, Хуан Гонсало не решился.

Он поднял голову и заметил в окне вагона наглую ухмылку Пабло. Злость охватила юношу.

«Ну, как-то же они режут, эти чёртовы рельсы?» — и он принялся рассматривать те, которые были уже уложены.

В конце концов, ему удалось отыскать более короткую рельсу. Её торец был явно чем-то обрезан.

Юноша поймал на себе насмешливые взгляды рабочих.

«Наверное, это у них обычное испытание для новичка, — подумал юноша, — я должен его с честью вынести. Никто мне ничего не подскажет, я должен догадаться сам».

И Хуан Гонсало отправился к платформе, где, как сказал Пабло, должны лежать инструменты.

И в самом деле, он отыскал молот, топор, пару заступов и заржавевшую пилку для металла.

Юноша взвесил в руке топор.

«Тяжёлый и неудобный!»

Затем провел пальцем по его лезвию, тупому и зазубренному.

«Топор здесь не подойдёт, им секут дерево», — и он отложил инструмент.

Затем он взял в руки молот, сразу же ощутив всю его тяжесть.

«Может попробовать им? Но что это даст? Молотом невозможно что-нибудь перерубить».

И Хуан Гонсало стал рассматривать заступ.

«Он тоже не подойдёт, — решил юноша, — рыхлить землю, разбивать камни — это ещё, куда ни шло, но перерезать рельсу…»

Ему не хотелось и думать о том, что придётся пилить рельсу пилкой, к тому же, судя по толстому слою ржавчины на полотне, ею давно не пользовались.

А тут в окне вагона мелькнула наглая улыбка мексиканца-великана.

Юноша посмотрел на диск солнца: до полудня оставалось пару часов.

«Если постараться, — с замиранием сердца подумал Хуан Гонсало, — то возможно, к полудню я смогу перепилить рельсу».

Он взял в руки лёгкую пилку и подошёл к разомкнутому звену железнодорожного полотна. Юноша подтащил рельсу так, чтобы один её торец упирался в соседнее звено и отмерил кусок, который следовало отрезать.

Жалобно скрипнула сталь о сталь, и на сверкающей головке рельсы осталась чуть заметная царапина.

Хуан Гонсало избегал смотреть по сторонам. Он вцепился руками в пилу и как одержимый, лихорадочно водил её взад и вперёд.

Жалобный скрежет разлетался над строительством. Рабочие посматривали на новичка и улыбались, явно зная какой-то другой способ перерезания рельсов.

Пабло вышел из вагона, присел на ступеньку и закурил дешёвую сигару. Ему явно доставляло удовольствие наблюдать за стараниями Хуана Гонсало.

Наконец, руки юноши занемели, и он разжал пальцы.

Пилка углубилась в рельсу всего лишь на полдюйма. Полотно пилки сверкало, словно было сделано из чистого серебра.

Юноша сдул синеватые опилки и вновь взялся за пилу.

Пабло нехотя поднялся со ступеньки и подошёл к своему напарнику.

— Скоро обед, а ты ещё не сделал и половину работы.

Мексиканец, засунув руки в карманы штанов, вразвалочку пошёл, переступая со шпалы на шпалу.

«Чёрт! — выругался про себя Хуан Гонсало. — Так я и впрямь не успею до обеда, нельзя останавливаться»! — и он вновь принялся пилить рельсу.

Но не успела пилка углубиться на половину дюйма, как хрустнул закалённый металл, и полотно развалилось пополам.

Хуан Гонсало вновь выругался и разогнул спину. Пабло стоял у него сзади.

— Ну что? — спросил мексиканец.

— Ничего не получается, — честно признался Хуан Гонсало, — я не умею этого делать.

— Зачем же тогда соглашался работать здесь? Или ты думаешь, я тебя должен всему учить?

— Но зато я отлично умею делать другое — вбивать костыли с одного удара, например.

Ухмылка вновь появилась на лице Пабло.

— Думаю, это у меня получится.

— Или ты можешь утапливать шпалы в щебень так, чтобы потом рельса легла на них ровно, без зазора?

— Я всему могу научиться.

— Научиться может всякий, — наставительно сказал Пабло, — а вот уметь…

— Покажи мне, как это делается, — попросил Хуан Гонсало.

— Доллар, — абсолютно спокойно произнёс Пабло, — ты даёшь мне доллар, а я показываю, как это делается.

— Но ведь это большие деньги! — возмутился Хуан Гонсало.

— Тогда, парень, ты не заработаешь и цента. За учёбу нужно платить.

— Отвернись, — сказал Хуан Гонсало.

— Думаешь, меня интересует, где ты прячешь деньги? — ответил гигант, всё-таки, отворачиваясь.

Хуан Гонсало извлёк из потайного кармана брюк носовой платок, в который всегда прятал деньги, и какое-то время рассматривал купюры, пытаясь отыскать самую потёртую.

— Вот, — наконец он подал Пабло банкноту.

Тот, довольный собой, спрятал её в карман и направился к платформе.

Вернулся он оттуда с топором в руках.

— Смотри, как это делается, парень.

Он нагнулся, одной рукой оттащил в сторону недопиленную Хуаном Гонсало рельсу, а затем, не выпуская топора из рук, подтащил вторую. Камнем он наметил кусок, который следовало отрезать и, невысоко размахнувшись, ударил лезвием топора по рельсе.

Брызнули искры, на мягкой головке рельсы осталась небольшая вмятина с острыми краями.

Затем, ногой перевернув рельсу, Пабло нанёс ещё один удар, оставив такую же вмятину.

— А теперь смотри.

Широко размахнувшись, мексиканец изо всех сил ударил обухом топора по подошве рельсы.

Хуан Гонсало открыл рот от удивления. Та сломалась ровно в намеченном месте. Немного зернистый, синеватый излом металла тускло поблёскивал на солнце.

— Вот так-то, парень.

Пабло вонзил топор в шпалу и отошёл в сторону, чтобы юноша мог полюбоваться его работой.

Пару минут — и рельс перерублен. Ты, наверное, не подозревал, что это так легко.

— Когда умеешь что-нибудь делать, — признался Хуан Гонсало, — тогда легко, а если нет, то нужно учиться.

— Хорошо, что ты это понял, парень.

Пабло, опустившись на корточки, изучал надпил, сделанный Хуаном Гонсало.

— А ты упорный, я, честно говоря, когда мне предложили перерезать рельсу, не перепилил и половины твоего.

— Если бы полотно не сломалось… — начал юноша.

— Ты всё равно, не успел бы, перепилить рельсу.

— Да.

— Ну, так вот, никогда не задавайся. А теперь пошли, я покажу тебе, что ты должен делать.

Пабло, тяжело ступая, двинулся впереди, Хуан следовал за ним.

— Ну как, новичок, — кричали вслед Хуану Гонсало рабочие, — перепилил рельсу?

Юноша пытался улыбаться, но всё равно краска стыда заливала ему лицо.

«Да, — сказал он сам себе, — если хочешь быть таким же, как и они, то не делай вид, что тебе известно, как и что следует делать. Учись, всё это пригодится тебе в жизни».

— Во-первых, — сказал Пабло, — рельсы не носят руками, для этого есть щипцы.

В этот момент двое негров проносили мимо них рельсу, зажав её головку большими щипцами. Свободный конец тащился по земле, глубоко бороздя её.

— Мы должны укладывать в день триста футов полотна, иначе никто из нас не получит своих денег. Так что, церемониться с тобой никто не будет.

— Покажи для начала что-нибудь попроще, — попросил Хуан Гонсало.

— Хочешь лёгкой работы?

— Нет, сегодня я буду делать что-нибудь простое, завтра посложнее, а через неделю уже научусь делать то, что и вы все.

— Ты правильно считаешь, будешь подносить рельсы. Они тяжёлые, но большого мастерства для этого не требуется.

Один из негров-гигантов уступил своё место Хуану Гонсало, и тот взялся за ручку щипцов.

— Эх, был бы ты ростом побольше, — вздохнул второй негр, нагибаясь, чтобы нести рельсу вровень с юношей.

— Тут уж ничего не поделаешь.

Хуан Гонсало чувствовал, как пот заливает ему глаза, но не мог разжать пальцев, иначе рельса упала бы. Донеся и установив её на место, Хуан Гонсало немного передохнул.

Он с уважением смотрел на то, как рабочие ударом забивают в шпалы длиннющие костыли. Движения людей казались выверенными и лёгкими, но юноша уже понимал, какую огромную силу следует вкладывать в работу, чтобы она шла быстро.

— Пошли за второй, — негр тронул плечо юноши.

И вот вновь Хуан Гонсало, обливаясь потом, сбивая руки в кровь, стаскивал рельсу с платформы, подхватывал её щипцами и нёс к месту укладки.

К концу дня он совсем обессилел и даже не поужинав, забрался в вагон. Жёсткие доски показались ему после адской работы мягкими. Никогда ещё он не спал так крепко.

Утром его разбудил Пабло.

— Я приберёг твой ужин, — и гигант-мексиканец подал Хуану Гонсало оловянную тарелку, накрытую другой. — Если не будешь есть, то в конец обессилишь.

Юноша почувствовал страшный голод и, выбравшись на улицу, с удовольствием съел вчерашнюю порцию.

И вновь началась каторжная работа. Правда, теперь уже Хуан Гонсало умел её делать так, чтобы тратить минимум сил. Он приспособил свой шаг к расстоянию между шпалами и теперь не тратил зря сил на то, чтобы удержать равновесие, стоя на неутрамбованном щебне.

Ещё через пару дней Пабло поручил ему забивать костыли. И к вечеру Хуан Гонсало уже не хуже других махал молотом, вгоняя с двух ударов длинные костыли в просмоленное дерево.

Каждый день на участок укладки приезжал мистер Макрой. Неизменно он интересовался у протеже мистера Джонсона как идут дела, и парень неизменно отвечал:

— Отлично.

— Так что, никаких проблем? — изумлялся подрядчик и смотрел на Пабло.

Тот разводил руками.

— Парень работает отлично. Ему бы ещё немного спеси сбить…

— А в чём дело? — интересовался мистер Макрой.

— Понимаете в чём дело, он смотрит на меня, и я чувствую, считает себя выше и умнее меня.

Пабло, разговаривая с мистером Макроем, чесал свою поросшую длинными чёрными волосами грудь. Растительность густо покрывала всё его тело и казалось, ещё немного, и кончики волос пробьют тонкую материю рубашки.

— А может, оно так и есть? — улыбался мистер Макрой.

— Да он же сопляк, который ничего не умеет.

— Можешь не говорить мне, — отвечал мистер Макрой, — я сам видел, как он ловко вгоняет костыли. И думаю, ты научил его, как перерубают рельсы?

— Это обошлось ему в целый доллар.

— Значит, он не скупой, — смеялся мистер Макрой.

— Я думаю, всё у нас будет хорошо, сэр, — отвечал Пабло.

Дни тянулись за днями, и казалось, всё и впрямь сложится отлично. Свёрток с деньгами уже еле помещался в потайном кармане брюк Хуана Гонсало.

И однажды вечером, сидя у костра, он заговорил с Пабло о том, что неплохо было бы положить заработанные деньги в сейф к мистеру Макрою.

— Многие у нас тут так делают, — сказал мексиканец, — но думаю, у тебя ещё не так много денег, чтобы беспокоиться об их сохранности.

— Я их зарабатывал целых два месяца.

— Есть способ, Хуан, приумножить твой капитал.

— Какой же?

— Я сам небольшой любитель, но сыграв в карты, можно выиграть кучу денег.

— А можно и проиграть, — резонно заметил Хуан Гонсало.

— Не хочешь попытать счастья?

Раньше юноша изредка играл в карты, но был наслышан об удивительно удачливых людях. И ещё он знал, что новичкам в картах обычно везет.

— Может, в самом деле, мне попробовать, Пабло?

— Как хочешь.

— Я не стану ставить все свои деньги.

Пабло засмеялся:

— Все так говорят сначала, а потом азарт делает своё дело. Ты или выигрываешь всё, что есть в банке, или проигрываешь все свои деньги. Может, и впрямь, чтобы отбить у тебя охоту играть в будущем, стоит один раз посадить тебя за стол.

Пабло поднялся и вместе, с Хуаном Гонсало отправился к другому костру, возле которого расположились картёжники.

Партию в покер разыгрывали два мексиканца и один ирландец. Последний явно любил карты больше всего в жизни. Ему и принадлежал кусок зелёного сукна, который он расстелил прямо на земле. Наверное, когда-то ирландец привык держать карты в руках, сидя за игорным столом и теперь не мог представить себе игру без зелёного сукна.

Играли на наличные.

— Вот, — сказал Пабло, — и парень хочет сыграть с вами.

— Покажи деньги, — ухмыльнулся ирландец.

Хуан Гонсало достал четыре доллара и положил их на край импровизированного игорного стола.

— Подожди, Хуан, мы разыграем банк.

Ирландец раздал карты, игроки сменили их, и начался спор.

Глядя на рыжеволосого ирландца, Хуан Гонсало готов был поклясться, что у него на руках препоганейшая комбинация, с которой не выиграть и цента, но, несмотря на это, игрок не сдавался. Каждую минуту, казалось, он вот-вот готов сказать пас и, не показывая карт, сдаться своим противникам. Но в самый последний момент ирландец махал рукой и повышал ставку.

Его противникам казалось, игра вот-вот закончится, и они начнут спор между собой за то, кому достанется банк, у кого лучшая комбинация.

Наконец заметив, что у его противников наличные подходят к концу, ирландец сделал ставку, означавшую, что все участники игры должны показать карты. И те, у кого, более старшая комбинация, заберут банк.

К удивлению Хуана, у ирландца оказалось тузовое каре, комбинация, с которой можно играть, ничего не опасаясь.

Криво улыбнувшись, ирландец сгрёб банк и спросил:

— Ну как, играть ещё будете?

Двое мексиканцев отказались и отошли от костра, чтобы не дразнить себя призрачной надеждой отыграться.

— А ты играешь? — спросил ирландец Хуана Гонсало.

Тот кивнул.

— Да.

Поставив в банк доллар, Хуан Гонсало поднял карты. Ему пришла неплохая комбинация — стрит. К тому же, четыре карты были одной масти, и была надежда, совершив обмен, получить ещё лучшую комбинацию.

Так и случилось.

На руках у Хуана Гонсало оказалась флеш-рояль, выше которой был только покер.

Стараясь скрыть своё волнение и не спугнуть раньше времени противников, Хуан Гонсало осторожно повышал ставку.

Ирландец щурился, недовольно кривился, то и дело, поглядывая в свои карты, как будто комбинация за время спора могла измениться.

Юноша уже поставил три из своих четырёх долларов, а ирландец не собирался сдаваться.

Хуану Гонсало хотелось максимально нарастить банк, чтобы выигрыш оказался весомее.

Пабло, волнуясь за своего напарника, но в, то же, время и сочувствуя ирландцу, всё-таки сказывалось единство возраста, достал толстую сигару и закурил.

У Хуана Гонсало оставалось для ставок всего лишь пятьдесят центов, когда ирландец внезапно повысил ставку.

Выход был один — поставить свои полдоллара и открывать карты, что Хуан Гонсало и сделал.

— Флеш-рояль, — произнёс он, переворачивая веер.

Ирландец одну за другой положил перед собой карты — четыре девятки и джокер.

— Покер, — одними губами произнёс он, подвигая к себе банк.

От удивления глаза у парня открылись так широко, что Хуан Гонсало даже испугался, сумеет ли когда-нибудь закрыть их.

— Покер, — повторил ирландец, собирая карты.

— Но тут рука Пабло легла на колоду.

— Ты должен дать парню возможность отыграться.

— Если бы у него были деньги, — задумчиво сказал ирландец, — тогда другое дело. А так с чем он будет отыгрываться? Или ты хочешь предложить, чтобы я дал ему в долг?

— Ты бы мог сделать это.

— Если ты такой жалостливый, то одолжи ему свои деньги.

Пабло тут же взъярился, он готов был накинуться на ирландца с кулаками.

Но спор решил Хуан Гонсало.

— Я сам проиграл свои деньги и не нужно из-за этого ссориться.

— Ну что ж, — пожал плечами мексиканец-великан, — если ты не хочешь отыгрываться, тогда пошли.

Благодаря этому случаю, Хуан Гонсало больше никогда не садился играть в карты. Он понял, деньги можно только заработать, только эти деньги могут принести счастье, а пришедшие глупо, глупо могут и уйти.

Теперь он всего себя отдавал работе. Железнодорожное полотно всё дальше и дальше продвигалось на запад. Он уже освоил все специальности и мог заменить любого.

Но однажды приехал мистер Макрой и сообщил не очень-то приятную новость: отряд, прокладывавший тоннель в скалистом массиве, не успевал вовремя закончить работы, и нужно было останавливать укладку рельсов.

Часть рабочих пришлось рассчитать, не обошлось, конечно же, без ссор.

Но Хуан Гонсало был оставлен среди тех счастливчиков, кому предстояло работать дальше. За, неделю железнодорожная ветка вплотную уперлась в скалистый массив, в котором предстояло ещё проложить около ста футов.

Работа шла следующим образом.

Подрывники закладывали заряд, гремел взрыв, и потом в течение часа рабочие разбирали завалы, вывозили обломки из тоннеля. Пока шла погрузка, двое рабочих долбили ниши под новые заряды, укладывали в них динамит, устанавливали детонаторы и замазывали отверстия гипсом.

Работа была отлажена до секунды. Лишь только последняя вагонетка с каменными обломками уходила из тоннеля, как уже разматывались бикфордовы шнуры, люди занимали место в укрытиях, и мистер Макрой собственноручно поджигал огнепроводные шнуры.

Проходило несколько минут, и гремел взрыв. Всё начиналось сначала.

В эти редкие минуты затишья Хуан Гонсало, спрятавшись за выступом скалы, мог подумать, вспоминать. Обычно он вспоминал тот вечер, когда он с Марианной искал, где бы укрыться от ледяного дождя.

Он сидел, прижавшись щекой к горячему камню и вспоминал холод того вечера, вспоминал вкус поцелуя на своих, губах, такой реальный даже теперь.

Ему казалось, что стоит только открыть глаза, и он увидит перед собой девушку, вновь ощутит запах её волос, ощутит тёплое прикосновение её мягких губ.

Но звучал взрыв, и мечты прерывались. Вновь начиналась тяжёлая работа.

Если вначале взрослые мужчины посмеивались над ним, то теперь никто из них не мог позволить по отношению к нему даже улыбку. Он доказал, что умеет постоять за себя где работой, а где и кулаками. Деньги ему платили исправно, правда, до покупки земли было ещё далеко. Но на заработанные деньги Хуан Гонсало мог позволить себе купить хорошего коня, и не одного.

Сердце юноши согревалось от одной мысли, что он уже не беден.

За месяц тоннель был пройден, и дорожное полотно состыковано. И вот, за два дня до отбытия на запад, когда рабочие грузили в вагоны оборудование и инструменты, Хуан Гонсало увидел странную картину: на запад, вдоль железнодорожного полотна, по пыльной ленте дороги потянулась целая вереница фургонов, крытых парусиной. Вслед за фургонами ехали одинокие всадники, брели пешие. В этих безлюдных местах странно было видеть такую протьму народа.

— Куда это они направляются? — спросил Гонсало у Пабло.

— На запад. Поговаривают, там будут раздавать землю.

— Раздавать? — спросил юноша.

— Да. Власти решили устроить гонки, и самые быстрые получат в награду по участку земли.

И вновь в душе юноши ожили надежды. Он вновь вспомнил Марианну, её мечту.

«А что если попытать счастья? — решил Хуан Гонсало. — Может и мне повезёт?»

Но он тут же, вспомнил о своём неудавшемся опыте карточного игрока.

«Нет, не пойдёт, — тут же передумал он, — деньги нужно заработать, землю купить. То, что приходит даром, точно так же уходит».

Он с тоской проводил взглядом вереницу фургонов, скрывшихся за пологими холмами.

«Может, кого-то из этих людей и ждёт счастье, но, сколько останется обманутых, разочарованных! Нет, я должен заработать деньги».

Через пару дней сборы были закончены. Рабочие погрузились в вагон, каждый занял своё спальное место — и небольшой паровоз потянулся на запад.

Хуан Гонсало лежал на верхнем ярусе и дремал. Он почти не прислушивался к разговору, который завёл Пабло со своим соседом Рафаэлем.

— У меня была женщина, — рассказывал Рафаэль, растирая затёкшую от долгого лежания руку.

— И что? — спросил Пабло.

— Она сказала, что у меня нет денег, и поэтому уходит от меня.

— И ты решил заработать?

— Не только из-за этого, в самом деле, если у тебя нет денег, ты никто, — повторил Рафаэль популярную в этих краях фразу.

— Деньги любят все, — философски заключив Пабло.

Хуан Гонсало, свесился с верхней полки и позвал Рафаэля.

— Ты думаешь, она дождётся тебя?

— Как бы, не так, — рассмеялся гигант. — Не успел я уехать на заработки, как она нашла себе владельца мясной лавки. И пусть тот был страшен, как дьявол, она решила выйти за него замуж.

— Ничего, Рафаэль, ты ещё найдёшь женщину, достойную тебя.

— Не знаю, — засомневался гигант, — мне кажется, эта проклятая стройка доканает меня.

— А я наоборот, — воскликнул Хуан Гонсало, — чувствую себя с каждым днём всё более сильным.

— Ты ещё молод, — вставил Пабло, — вот проживёшь с моё и тогда научишься прислушиваться к собственному телу. То там заболело, то там схватило… Когда я был молод, думал, всегда буду здоровым и сильным.

— Да ты, Пабло, и сейчас не выглядишь слабым.

— Это всё видимость, Хуан, я держусь в форме потому, что у меня есть работа. А стоит расслабиться, и я знаю себя — начнётся пьянство, и я мигом спущу, заработанные деньги.

И тут мужчины принялись мечтать о том, кто и как распорядится заработанными деньгами. Суммы, конечно же, были не ахти какими, и поэтому размаха не получалось. В лучшем случае, хватало на месяц запоя в обществе весёлых девиц.

— А я, — сказал Хуан Гонсало, — хочу купить землю.

— Для этого, парень, тебе придётся поработать пару лет.

— Ну и что, зато я знаю, куда пойдут мои деньги.

— Ну и знай себе, — разочарованно сказал Рафаэль, — ты рассуждаешь, как старик, ты пытаешься обеспечить себя на всю оставшуюся жизнь, а кто знает, что нас ждёт впереди?

Хуан Гонсало пожал плечами.

— Мне хочется верить в лучшее.

— Лучшее — это весело провести время, — засмеялся Пабло и, закинув руки за голову, улёгся, чтобы вздремнуть.

Рафаэлю не с кем было беседовать, и он устроился поудобнее, накрывшись с головой одеялом.

Хуан Гонсало, лёжа на верхнем ярусе нар, смотрел на проплывающие пейзажи.

— Сколько земли, — шептал юноша, — и неужели мне здесь не найдётся места? Где-то же должен быть участок, который ждёт меня, ждёт моих рук, моего умения. Я смогу превратить пустыню в цветущий сад.

Юноша не заметил сам, как задремал. Каким-то непостижимым образом он незаметно для самого себя преодолел ту черту, которая отделяет явь от сновидения.

…

Он вновь увидел родные места, побережье океана и своего отца. Мужчина стоял на самом берегу и, заложив руки за спину, смотрел на морскую гладь.

Хуан Гонсало даже во сне удивился:

— Он же мёртв!

Но всё равно из его груди вырвался крик:

— Отец!

Сеньор Ортего обернулся, и даже тени удивления не возникло на его обветренном лице.

— А, это ты, Хуан Гонсало?

— Прости, отец, что я редко вспоминаю о тебе…

— Можешь не извиняться.

Сеньор Ортего подошёл и обнял своего сына.

— Как идут у тебя дела?

— Да знаешь, отец, не самым лучшим образом.

— Да, знаю.

— Ты, находясь там, знаешь, что со мной произошло?

— Конечно, я же обещал тебе, что буду радоваться, глядя на тебя с небес.

Хуан Гонсало опустил голову.

— А радоваться нечему. Ты до сих пор не приобрёл земли и попусту прожигаешь жизнь.

— Но я работаю, отец…

— Ты никогда не заработаешь столько, чтобы купить хорошую землю.

— Так что же мне делать, отец? — спросил Хуан Гонсало.

Сеньор Ортего разжал объятия и отошёл к самой воде. Шум волн перекрывал его голос.

— Что? Что ты сказал, отец?

И тут сеньор Ортего вытянул руку, словно указывая на что-то за спиной Хуана Гонсало.

Тот обернулся, и тут же что-то толкнуло его в спину.

Юноша проснулся.

Поезд резко остановился, рабочие недовольно зашумели.

— Какого чёрта мы стоим? Что случилось?

Пабло выглянул в окно.

— Фургоны переезжают через дорогу. Сейчас мы снова тронемся.

И тут в окне Хуан Гонсало увидел крытые фургоны, всадников. Все направлялись на запад.

«Они едут на гонки, — тут же догадался юноша и ему вспомнился сон. — Отец указывал мне на них! — воскликнул Хуан Гонсало. — Эта стоянка — знак. Я должен присоединиться к ним».

Он принялся лихорадочно собирать вещи.

— Куда ты? — спросил Пабло, — когда Хуан Гонсало соскочил с нар, сжимая в руках горловину мешка со своими нехитрыми пожитками.

— Я должен идти с ними! — весело выкрикнул юноша, побежав к выходу.

— Одумайся, куда ты? — кричали ему вслед.

— Вспоминайте меня добрым словом.

— А как же твоя работа?

— Я ошибся дорогой, парни! — выкрикнул Хуан Гонсало, спрыгивая с подножки вагона, и по сухой траве побежал к фургонам, растянувшимся вдоль дороги.

Паровоз дал пронзительный гудок, залязгали колёса, и поезд поплыл на запад.

— Я с вами! — кричал Хуан Гонсало, воздевая к небу руки.

Но его крик никто не услышал.

— Я с вами, — кричал юноша, — мы получим землю!

И он, добежав до дороги, влился в пёструю толпу, идущую на запад.

Через несколько дней юноша вместе с остальными искателями счастья добрался до городка Амарилло.

Городком его можно было назвать условно, здесь было куда больше палаток, чем домов. В единственном здании размещалось управление по размещению земельных участков.

Юноша сразу же отправился туда.

Там ему объяснили правила гонок. Немолодой служащий земельного управления сидел за ободранным письменным столом, и устало, уже в который раз, повторял:

— На каждом участке будет стоять флажок с номерком. Вам выдадут личный флажок. Достигнув участка, если вам, конечно, повезёт, вы замените флажок с номерком своим флажком, и тогда участок ваш.

— А сколько претендентов на один участок? — спросил Хуан Гонсало.

— На сегодня уже пять, — отвечал служащий.

Что и говорить, перспективы были не очень-то радужными, к тому же у Хуана Гонсало не было коня, а юноша понимал, без хорошей лошади ему гонок не выиграть.

— Где я могу купить коня? — спросил он у служащего.

Тот всё с тем же выражением усталости на лице, ответил:

— Пройдёте в конец улицы, там есть загон. Но, насколько я знаю, все лошади уже распроданы.

— А как же я буду участвовать в гонках?

— Об этом нужно было позаботиться заранее.

Правда, несмотря на отсутствие коня, служащий всё-таки зарегистрировал Хуана Гонсало как участника гонки, и он получил в свои руки бумагу, заплатив за неё один доллар.

— Неужели я опоздал? — твердил юноша, идя по улице.

Вскоре он достиг загона, о котором говорил ему служащий. В нём стояли две лошади, а перед воротами, позёвывая, расположился мужчина в кожаных штанах и видавшей виды шляпе. На его шее болтался выцветший платок, завязанный на два узла.

— Вы владелец лошадей? — обратился Хуан Гонсало к мужчине.

Тот сплюнул себе под ноги и исподлобья посмотрел на юношу.

— Да, а что?

— Я хочу купить лошадь.

— Для участия в гонках? — расплылся в улыбке мужчина.

— Конечно, мне нужен хороший конь.

— Ты, парень, опоздал, — развёл руками хозяин лошадей. — У меня осталась всего лишь пара лошадей и, по-моему, ни одна из них тебе не подойдёт.

Хуан Гонсало ничего не понимал в лошадях. За всю свою короткую жизнь он если и сидел в седле, то только на спине ослика Ико.

— А чем плохи эти кони?

Хозяин, тут же поняв, что покупатель не разбирается в товаре, решил продать одного из коней, на которого не находилось покупателя.

— Этот конь объезжен, имеет смирный нрав.

— А в чём же его недостаток?

— Он очень стар.

— А этот? — Хуан Гонсало показал на молодого стройного жеребца.

— Этот конь отличный, только вот беда — никто не может его объездить.

— Это так трудно? — поинтересовался Хуан Гонсало.

— Если хочешь, попробуй, — предложил хозяин коней. — Но только прежде, чем ты сломаешь себе шею, заплати деньги.

Юноша попробовал приблизиться к необъезженному жеребцу, но тот не подпустил его к себе и на десять шагов.

Громко заржав, он поднялся на дыбы, и Хуан Гонсало остановился.

— Но вы, сэр, говорите, этот конь хорош? — указал он на старого коня.

— Да, по-моему, он как раз тебе подойдёт.

Юноша с помощью хозяина оседлал старого коня и вскочил в седло. Тот вёл себя смирно, во всём слушался седока.

— Ладно, я беру его.

Рассчитавшись с хозяином, Хуан Гонсало отправился искать себе место на ночлег.

ГЛАВА 15

Хуан Гонсало, ведя под уздцы лошадь, шёл пружинистой походкой среди таких же искателей счастья, как и он, среди таких же прибывших сюда для того, чтобы получить собственную землю, для того, чтобы стать хозяевами. На лицах людей читалось напряжение, читалось тревожное ожидание.

Все занимались приготовлениями. Кто-то чистил свою лошадь, проверял сбрую, кто-то смазывал колёса телеги, кто-то подковывал лошадей. Вокруг говорили на разных языках.

Хуан был счастлив, чувства переполняли его, он улыбался.

Вдруг он почувствовал, что на его ногу что-то упало, ударив по сапогу. Он посмотрел и увидел у ног старую подкову.

Хуан улыбнулся, бросил повод лошади, нагнулся и поднял её. Мужчина, который работал рядом, увидел глаза парня и тоже улыбнулся.

— Наверное, к счастью, — сказал седоусый выходец из Англии.

Хуан кивнул в ответ и улыбнулся ещё шире.

Вдруг он почувствовал какую-то внутреннюю тревогу, будто что-то кольнуло его в самое сердце. Он оглянулся и увидел прекрасную девушку с корзиной белья, спешащую к фургону.

Хуану показалось, что его сердце остановилось: шагах в двенадцати от него шла Марианна. На ней была блузка в голубую полоску, волосы развевались в тёплых порывах ветра, и вся она светилась счастьем.

— Боже, неужели это она? — прошептал Хуан и положил подкову в карман.

— Да зачем тебе, парень, этот хлам? — послышался немного хрипловатый голос англичанина.

— Пригодится, — ответил Хуан, продолжая следить за Марианной, которая ловко двигалась среди повозок, среди верёвок с трепещущим на них бельём.

Марианна улыбалась, ей казалось, что всё идёт так, как и должно идти и вскоре она действительно, может быть, станет счастливой.

И вдруг её словно ударило током. Она услышала за своей спиной тихий знакомый голос:

— Привет, Марианна.

Прищепка выпала из пальцев девушки, и она несколько мгновений медлила, боясь обернуться.

А когда обернулась, увидела перед собой Хуана Гонсало. Парень стоял, широко расставив ноги, и теребил в пальцах мягкую фетровую шляпу.

Марианна что-то попыталась сказать, но её губы лишь беззвучно шевелились.

Наконец, она совладала с чувствами и, улыбаясь, произнесла:

— Я так и знала, Хуан, что увижу тебя именно здесь, я это чувствовала, я подозревала, что наша встреча произойдёт именно здесь.

— А я предполагал, что ты живёшь в Сан-Диего с родителями, и я никогда не увижу тебя здесь, хотя сердце мне тоже подсказывало.

Марианна, чтобы скрыть свою растерянность, своё смущение, принялась снова развешивать бельё, а Хуан Гонсало подошёл ещё ближе. Он был счастлив оттого, что увидел Марианну и даже не пытался скрыть радостную улыбку.

А Марианна была смущена, на её щеках вспыхнул румянец.

— Ты хорошо выглядишь, очень хорошо, очень красива, — абсолютно честно признался Хуан, глядя на Марианну.

— Я здесь с семьёй, мы приехали на поезде, — каким-то строгим голосом сообщила Марианна.

— Да-да, — кивнул головой Хуан, — я тоже приехал на поезде.

— Ты завтра будешь участвовать в гонках? — оставив бельё, Марианна вышла к Хуану.

— Да, — парень кивнул, — у меня будет своя земля. У меня есть лошадь, хорошая лошадь, Марианна.

Девушка обрадованно улыбнулась. И вообще, их взгляды, улыбки, говорили куда больше, чем слова, за которыми они пытались скрыть свои чувства, скрыть свою радость от встречи.

Наконец, преодолев смущение, Марианна промолвила.

— Тебе не кажется, Хуан, что время всё расставляет по-своему, всему находит нужное место?

— Да, вроде бы всё происходит именно так, как и должно быть, — и парень взглянул на девушку настолько красноречиво, что его взгляд говорил больше, чем все самые изысканные слова.

Марианна немного смутилась и потупила взор.

— Удачи тебе, Хуан, завтра, — Марианна протянула руку.

— И тебе удачи, Марианна, — Хуан сжал пальцы девушки.

И в этот момент они почувствовали, что так и должны стоять, рука в руке, и так же должны всегда смотреть в глаза друг другу.

— Удачи тебе, Марианна, удачи, — прошептал Хуан.

Марианна выдернула свою ладонь, боясь, что не сможет справиться со своими чувствами и кинется на шею Хуану.

А он резко развернулся и медленно пошёл прочь.

Марианна хотела заняться бельём, но не смогла. Она смотрела вслед медленно удаляющемуся Хуану. И парень будто почувствовал этот взгляд.

Он обернулся и сказал:

— Марианна де Суэро, ты никогда не отступаешь от своих слов, всегда добиваешься поставленной цели. И вот сейчас, посмотри на себя, ты здесь, — Хуан развёл руки и осмотрелся вокруг, а затем улыбнулся, — а вообще, я хочу тебе сказать, Марианна, что ты очень наглая девица, и я не знаю девицы более наглой, чем ты.

В словах парня была и шутка, и настоящая любовь — та, которую невозможно скрыть и спрятать за словами.

А Марианна покачала головой, ей тоже хотелось сказать что-нибудь эдакое, но она сдержала себя. Она смотрела, как Хуан Гонсало удаляется, смотрела на его широкие плечи, на его походку, и её сердце билось так сильно, что готово было вырваться из груди.

Не успел Хуан Гонсало опомниться от встречи с Марианной, как предстояла следующая встреча, но она оказалась не из приятных.

Немного насвистывая, взволнованный Хуан двигался среди повозок, заглядывал в загорелые озабоченные лица переселенцев, надеющихся завтра обрести землю, перебрасывался с кем-то словами, шутил, хвалил лошадей, приготовленных к завтрашней гонке, а затем решил пойти взглянуть на свою лошадь.

Он неторопливо обошёл группу фургонов, стоящих плотно один к другому, и подошёл к коновязи.

Хуан потрепал свою лошадь, осмотрел седло, стремёна, уздечку и тут услышал прямо над собой знакомый и неприятный голос:

— Неправда, ли, замечательная страна!

Хуан поднял голову. На дощатом помосте, сооружённом рядом с коновязью, стоят Диего Кортес в щеголеватых высоких сапогах, в широкополой шляпе с револьвером на поясе. Он нагло, сверху вниз смотрел на Хуана, и на его лице было такое выражение, будто он разглядывает букашку, ползающую у ног в высокой траве.

Хуан Гонсало криво усмехнулся, продолжая поправлять подпругу на лошади.

— Ты нашёл прекрасный участок земли, — сказал Диего Кортес, быстро сбегая по дощатым ступенькам на землю.

Хуан ничего не ответил, а неспешно отвязал свою лошадь и посмотрел в ярко-синее безоблачное небо.

— Погода завтра будет прекрасная, — заметил Диего Кортес, — лучше не придумаешь для скачек. И участок просто замечательный, который ты нашёл для нас с Марианной. Ведь она всю жизнь только и мечтала о подобной земле, так что ты, парень, просто молодец, я тебе благодарен.

— Ну что ж, тогда прекрасно, — просто сказал Хуан Гонсало, дёрнул лошадь за повод и двинулся вдоль коновязи.

Диего Кортес, конечно же, заговорил с Хуаном по другой причине, не для того, чтобы обменяться мнениями о погоде, или о достоинствах того или иного участка земли. Нет, он хотел сказать совсем другое, но пока не решался.

Он шёл рядом с Хуаном, смотрел на него и чувствовал, как в душе закипает злость и ярость. Затем он заступил дорогу и взял лошадь за повод.

— Убери руку, — попросил Хуан.

— Погоди, я тебе кое-что хочу сказать.

— Хочешь, тогда говори.

— Что ты здесь делаешь? Что?! — схватив за плечо, Диего толкнул Хуана. — Ты можешь мне объяснить, что ты здесь делаешь?!

— Да, я хочу получить землю, так же как и все эти люди, — огляделся по сторонам Хуан Гонсало, и по глубже надвинул шляпу.

— Ты… ты… — задыхаясь от ярости, выкрикивал Диего Кортес, — принёс мне её всю в крови, с раной в плече, бросил, а теперь вот так вот спокойно разговариваешь с ней!

— Мы свободные люди и разговариваем с тем, с кем нам хочется, — хмуро ухмыльнулся Хуан Гонсало.

— Так вот, я тебя предупреждаю, держись от неё подальше!

Хуан хотел обойти Диего Кортеса, но тот упорно заступал ему дорогу, не давая двигаться вперёд.

Тогда Хуан приподнял шляпу и посмотрел, склонив голову набок, прямо в глаза своему сопернику. Он посмотрел так, как поступал всегда перед началом кулачного боя, как бы оценивая соперника, как бы готовясь к его атаке и заранее предполагая, с какой руки соперник нанесёт удар.

Лицо Диего Кортеса побледнело, щеголевато подкрученные кончики усов дрожали, губы кривились в неприятной гримасе.

— Ты… ты… бросил её, бросил окровавленную… а сейчас хочешь завладеть ею?

— То, что я хочу — моё дело, — сказал Хуан Гонсало, глядя поверх головы Диего.

— Нет, послушай меня, парень!

— Я не хочу тебя слушать.

— Но ты будешь меня слушать!

— Может быть, — пожал плечами Хуан, — если ты будешь говорить коротко и внятно.

— Что?! — взревел Диего.

— Быстрее скажи всё, что ты хочешь, и мы разойдёмся, мне надо поить лошадь.

Диего Кортес презрительно взглянул на старую кобылу Хуана, затем несколько раз сжал и разжал кулаки, будто готовился броситься на Хуана.

— Знаешь, завтра там такое будет твориться на гонках, такое…

— Представляю, — негромко ответил Хуан.

— Так вот, во всей этой суете, сутолоке, спешке, кое-кто может и на пулю нарваться. Ты меня понял?

— Конечно, понял, чего же не понять, — ухмыльнулся Хуан Гонсало и покачал головой.

А затем дёрнул свою лошадь за повод и двинулся к водопою на небольшом ручье, протекавшем на окраине лагеря.

Когда в тёмном небе зажглись высокие бледно-голубые звёзды, а на земле в окрестностях Амарилло вспыхнули сотни костров, Хуан Гонсало сидел за широким столом, сколоченным из грубых досок, с большим стаканом рома в руке. Напротив него сидела смазливая девица и с любопытством слушала пьяную исповедь парня, понравившегося ей сразу же.

— Понимаешь, Розита, понимаешь… — бормотал Хуан Гонсало, — я приехал сюда, чёрт знает, откуда, из маленького селения на краю земли, из Испании. Представляешь, с одного края земли на другой. Мы плыли на пароходе «Мадрид» вместе с ней, затем мы вместе жили в Сан-Диего. Это было давно, восемь или девять месяцев назад, потом мы расстались…

— Почему? — поинтересовалась девица, заглядывая в лицо Хуана.

— Ну, это долго рассказывать, очень долго, это целая история.

— А ты расскажи.

— Нет, нет, не хочу.

— Хуан отхлебнул из своего стакана и вдруг запел ту песню про неверную жену, которую любил напевать его пьяный отец, старый Хуан Мануэль Ортего.

— Что это ты, парень, такую удивительную песню поёшь? — Розита толкнула в плечо Хуана.

— О, это песня моего отца, он её любил, она ему очень нравилась. И всегда, когда он выпивал немного рома, он начинал её петь. А так как он пил почти каждый день, то эта песня звучала в нашем доме почти всегда.

Хуан Гонсало допел куплет и уронил голову на руки.

— Эй, парень, вставай, тебе надо подумать о ночлеге.

— Мне не надо ни о чём думать, Розита, я лягу на землю, буду смотреть на высокие звёзды и вспоминать отца. Я буду молить господа бога, чтобы он услышал меня и послал удачу. Я буду просить отца, ведь он обещал смотреть за мной с неба, следить и помогать.

— Да, правильно, — согласно закивала головой набожная Розита.

— А знаешь, мы вместе с ней, с этой Марианной, мечтали о земле, мы хотели, чтобы наши участки были рядом, чтобы мы жили вместе. Потом мы расстались, и представляешь, — Хуан подался вперёд, заглядывая в тёмные пьяные глаза Розиты, — здесь мы встретились, вот здесь. Она где-то, в какой-то из палаток, может тоже сидит и думает о том, что завтра её мечта сбудется, мечта о земле с высокой травой и ручьём. Почему им всем везёт, почему? — задал вопрос Хуан. — А мне никогда не везет.

Розита пожала плечами.

— Мне кажется, это не самое главное — земля, деньги и всё такое прочее.

— А что самое главное? — горько спросил Хуан.

— Ну, если честно, так я не знаю, хотя думаю, что самое главное — это всё-таки счастье.

— Ха, — засмеялся парень, — женщина, счастья без земли не бывает. И без любви счастья тоже не бывает.

— Так я и хотела сказать, что счастье — это любовь.

— Да, наверное, ты права.

Хуан тяжело выбрался из-за стола. Он стоял, держа в руках большой стакан, и смотрел по сторонам. Вокруг были радостные возбуждённые лица, улыбки, гримасы. Кое-кто громко хохотал, в глубине палатки танцевали.

Хуан посмотрел в глаза Розиты.

— Всегда вот так, богатым везёт, всё само по себе попадает в их руки, а я… наверное, я опять останусь ни с чем, — Хуан покачнулся и хотел прислониться к стене палатки, к столбу, на котором она держалась, но промахнулся.

Ткань распахнулась, и он вместе со стаканом в руке вывалился на улицу.

Все, кто находился на улице, захохотали, так развеселил их этот курьёзный эпизод.

Но через несколько мгновений Хуан пробрался сквозь прореху в парусине и вновь вошёл в палатку. В его руках был стакан, из которого он даже не расплескал ром.

Все присутствующие зааплодировали.

— Ну, ты парень, бравый! Ты настоящий герой, молодчина, испанец!

— Так вот, — выкрикнул Хуан, ударяя дном стакана о крышку стола, — я вам скажу вот что: её привезли на поезде, а я, Хуан Гонсало, сам, вот этими руками укладывал рельсы, чтобы приехать сюда, чтобы добраться до Амарилло и получить участок земли. И если я вложил столько труда и сил, я думаю, судьба пошлёт удачу.

— Пошлёт, пошлёт, парень! — закричал бородатый ирландец, ударяя кулаком по столу.

— Ты смел, красив и молод, — сказала Розита, — и думаю, завтра счастье тебе улыбнётся. Только будь осторожен.

— Я всегда осторожен, — покачнувшись, промолвил Хуан и поклонился благодарным слушателям.

— Эй, амиго, иди сюда, выпьем! — крикнул седоусый мужчина, подзывая к себе Хуана. — Я хочу с тобой немного, поговорить.

Хуан подошёл к мужчине. Тот поднялся и подал широкую крепкую ладонь.

— Присаживайся.

Хуан сел рядом с незнакомцем и взглянул на него.

— Парень, мне кажется, что мы где-то с тобой виделись.

— Всё возможно, мир такой большой, — покачал головой Хуан. — Раньше я даже не думал, что мир настолько огромен.

— Да-да, мир большой. Но где-то я тебя видел, и говор твой мне знаком.

— Не знаю, — сказал Хуан.

А седоусый мужчина принялся перечислять страны и места, где он побывал.

Хуан с удивлением слушал его рассказы, но нигде их пути не пересекались. Когда Хуан строил железную дорогу, мужчина плавал на торговом корабле, а когда Хуан жил в Испании, мужчина уже был в Австралии, а затем приехал в Америку.

Но оба эти человека явно симпатизировали друг другу. Они оба были плечистыми, крепко сбитыми, их лица были открыты, а улыбки дружелюбны. И в глазах Хуана Гонсало, и в глазах его собеседника была какая-то затаённая грусть, был какой-то след, оставленный любовью или жизненными потрясениями.

— Послушай, парень, ты очень похож на моего сына, вернее, ты напоминаешь мне его своим поведением.

— Может быть, — пожал плечами Хуан.

А мужчина поставил на стол бутыль с ромом и налил два глиняных стаканчика.

— Пей, это хороший ром, я привёз его из Бразилии. Ты собираешься участвовать в гонках?

— Да, — кивнул Хуан Гонсало, — это моя давняя мечта, ради неё я и приехал из Испании сюда.

— Это хорошо. Но ты видел когда-нибудь, что это такое?

— Нет, никогда, — покачал головой Хуан и пожал плечами.

— Это страшное зрелище, это похоже на какую-то сумасшедшую атаку, когда всё движется, скрипит, кричит, скрежещет и мчится вперёд.

— Ну что же, завтра посмотрим.

— Да, завтра ты это увидишь.

— У меня есть лошадь, есть силы, я постараюсь победить, постараюсь добраться до своего участка.

— Хороший участок? — задумчиво глядя прямо в глаза Хуану, спросил мужчина.

— Мне нравится. Там есть ручей, похожий на маленькую реку, высокие деревья и чёрная жирная земля. А самое главное — на этой земле нет камней.

— Камней? А почему это ты вдруг, парень, заговорил о камнях?

— Потому что я и не знаю, сколько я их перетаскал со своего поля в Испании. Там земля просто рожала камни, я их убирал, а они вновь и вновь появлялись.

— Да, я знаю такие земли. Я ведь и сам из Испании, только я уехал оттуда, очень давно, и успел повидать мир, успел объехать его.

— Да, повезло, — выпив свой ром, сказал Хуан, — я бы тоже хотел посмотреть мир.

— У тебя, парень, ещё вся жизнь впереди, ты посмотришь мир.

— Может быть.

— Давай ещё выпьем, а потом я тебе советую идти устроиться на отдых. Ты должен выспаться, должен набраться сил, потому что завтрашний день будет очень тяжёлым.

— Я это чувствую.

Хуан и его собеседник выпили.

— А как вас зовут, сеньор? — вдруг осведомился Хуан.

— Меня зовут Хуан.

— И меня Хуан, — вдруг сказал парень.

И собеседники, чокнувшись, опрокинули стаканчики.

— Давай пожмём друг другу руки — и удачи!

Хуан выбрался из-за стола, они обнялись с седоусым мужчиной, пожелали друг другу удачи и, пошатываясь, Хуан побрёл к тому месту, где оставил свою лошадь.

Вокруг костров плясали, распевали песни, пили виски, ром, танцевали и громко переговаривались, рассуждая о том, как сложится завтрашний день. Все с нетерпением поглядывали на небо, ожидая, когда же, наконец, рассвет сотрёт бледно-голубые звёзды и над горизонтом поднимется золотистый шар, оповестив о начале нового дня — дня, который для многих изменит всю жизнь, дня, который многим решит судьбу.

Хуан несколько минут постоял на свежем воздухе, глядя на мерцающие бледно-голубые звёзды, затем истово перекрестился и пробормотал молитву, вкладывая в каждое слово все свои чувства.

— Эй, амиго, — послышался голос, и Хуана дёрнули за руку, — пойдём, потанцуем, пойдём, сеньор, — звала Хуана молоденькая девчонка.

Он улыбнулся ей в ответ и направился к своей лошади. Но, каково же, было его удивление, когда он увидел, что коновязь пуста и только подойдя ближе, заметил, что его лошадь лежит на земле, а её голова безжизненно задрана вверх, удерживаемая только поводьями, привязанными к коновязи.

— Пресвятая дева Мария! — пробормотал Хуан, опускаясь на колени рядом с мёртвой лошадью. — Что же это такое? За что мне такая кара? За что?

Он потряс уже холодную голову лошади.

— Вставай, вставай! — но понял, что это бессмысленно.

Слёзы были уже готовы брызнуть из его глаз, но он удержался.

— Почему мне так не везёт? Ведь, казалось бы, всё у меня уже есть, завтра гонки, а ты сдохла… Ну, зачем ты сдохла? — задал бесполезный вопрос Хуан Гонсало своей лошади.

За спиной парня послышались шаркающие шаги.

Хуан оглянулся: рядом с ним стоял седобородый древний старик, опираясь на сучковатую палку.

— Что, сдохла? — каким-то дребезжащим голосом осведомился старик.

— Да, будь она неладна.

Старик подошёл поближе и заглянул на оскалившуюся голову лошади.

— Парень, — дружелюбно сказал старик, — я вообще-то никогда не видел такой старой лошади и если признаться, удивлён, что она смогла так долго прожить.

— Как, старой? — воскликнул Хуан.

— Да твоей лошади лет двадцать, не меньше, она старше тебя, — старик положил свою морщинистую руку на плечо Хуану. — Так что не расстраивайся, всё равно ты не смог бы участвовать в скачках.

— Почему не смог бы?

— Да она, проскакав полмили, тут же откинула бы копыта, и тогда ты наверняка остался бы ни с чем.

— Да, наверное, — слабо кивнув, согласился Хуан. — Что же мне делать? — парень сел на землю, обхватив голову руками.

— Как что делать, надо купить завтра новую лошадь.

— Купить… — воскликнул Хуан, — если бы у меня были деньги, так я бы купил. Да и к тому же, я не уверен, что завтра здесь можно будет купить лошадь.

— Да, нельзя. Но ты, как я понимаю, парень смелый и сильный, я могу тебя выручить.

— Выручить? — Хуан приподнялся. — Но как? Как, старик, ты можешь меня выручить?

— У меня есть необъезженный жеребец. Он молод, пару раз его пробовали объездить, но это никому не удалось.

— И что? — глянув в глаза старику, прошептал Хуан Гонсало.

— Я дам тебе эту лошадь, можешь взять.

— А как же деньги? Как я рассчитаюсь с вами?

— Найдёшь меня после гонок. Если выиграешь участок, то рассчитаешься, а если нет, вернёшь лошадь. Согласен?

— Это похоже на чудо, — пробормотал Хуан.

— Да нет, никакого чуда здесь нет. Пойдём, только сними сбрую.

Хуан принялся снимать седло, подпруги, уздечку.

Наконец с этим было покончено, и он, положив седло на плечо, двинулся вслед за ковыляющим стариком.

Тот шёл неторопливо, что-то негромко бормоча себе под нос.

— Смотри, парень, сколько людей понаехало! И всем им нужна земля, каждому. Вот ты приехал издалека, я приехал издалека, все мы откуда-то приехали. Но самое главное, бог дал много земли и её, по идее, должно хватить на всех. Но как видишь, её не хватает и поэтому за неё приходится бороться.

В конце концов, старик и Хуан дошли до загона, в котором стоял и нервно стриг ушами высокий чёрный жеребец.

— Смотри какой! — кивнул старик. — Настоящий дьявол! Если совладаешь, то он помчится так, что за ним и ветер не угонится.

— Совладаю, ведь, мне ничего не остаётся.

— Конечно, тебе ничего не остаётся, так что постарайся управиться. Но если управишься, то не пожалеешь.

— А можно я лягу вот здесь спать, вместе с лошадью?

— Ты что, парень, боишься, что и мой жеребец сдохнет?

— Нет, не боюсь.

— Ну, как знаешь, — старик побрёл к трём плотно составленным большим фургонам, у которых был разложен костер, и все уже спали.

Хуан устроился прямо на земле. Он положил под голову седло, раскрутил длинный плащ, накрылся им и стал смотреть на высокие мерцающие звёзды, на бесконечное небо.

«Что же будет завтра? — задавал себе вопрос Хуан. — Неужели судьба отвернётся от меня и на этот раз? Неужели я не получу землю? Ведь она так близка, такая желанная… Неужели господь бог мне не поможет? Да ещё эта лошадь… А может, хорошо, что она сдохла сегодня и не преподнесла мне сюрприз завтра. Скорее всего, это провидение заступилось за меня. Да никто за тебя не заступался, просто ты сам глуп, что купил такую старую кобылу» — сам себе ответил Хуан Гонсало.

Он долго, не мигая, смотрел на одну звезду, которая, то вспыхивала, то тускнела.

«Какие высокие звёзды сегодня! Какие высокие звёзды здесь!» — думал Хуан, вспоминая почему-то своего отца, бредущего по узкой каменистой тропе.

Как всегда, в руках старика была бутылка, в другой руке он держал свою поношенную шляпу. Ветер разревал его редкие седые волосы.

Отец громко, во весь голос распевал свою любимую песню о неверной жене, которая украла деньги у своего мужа.

«Он был хороший человек, — почему-то подумал Хуан. — Хотя, что он мне сделал хорошего, чему научил? Ведь я даже не умею читать и писать. Но ничего, зато он дал здоровье, научил любить жизнь и не бояться её. И за это ему спасибо. Отец, помоги мне завтра в этих гонках! Ведь ты же знаешь, как мне нужна земля!»

И Хуану почудилось, что он слышит немного хрипловатый голос своего отца.

— Всё будет хорошо, сынок, не волнуйся, всё будет хорошо, и удача тебя не оставит.

Хуан зажмурил глаза и сам не заметил, как провалился в сон.

Марианна этой ночью тоже не могла уснуть. Она пыталась читать, но слова не складывались в предложения, и одну, и ту же, страницу приходилось перечитывать по нескольку раз…

Наконец девушка поняла, что это занятие не для неё и отложила книгу.

— Ты почему не спишь? — осведомилась донна Мария.

— Не хочу, мама, что-то не спится, я волнуюсь.

— Я тоже волнуюсь, — призналась донна Мария, — но всё равно, дорогая, надо спать, надо набраться сил, ведь завтра будет очень нелёгкий день.

— Да-да, мама, день будет тяжёлый. Хорошо, я буду спать, постараюсь уснуть.

Марианна улеглась, натянула одеяло и, зажмурив глаза, стала вспоминать встречу с Хуаном.

Она пыталась вспомнить лицо парня, и это ей удалось. Ей даже показалось, что она видит Хуана перед собой — протяни руку, и кончики пальцев коснутся его шершавой щеки.

— Хуан, Хуан, — негромко прошептала Марианна имя, которое для неё было так дорого, — Хуан, пусть тебе повезёт, пусть тебе поможет Бог, и ты получишь самый лучший участок, вернее, тот, который ты выбрал. Пусть тебе повезёт. Но ведь я хочу быть вместе с тобой, я не видела тебя так долго и думала, что уже забыла тебя и мы никогда не встретимся. Но если Богу было угодно свести нас вместе, значит, он сделал это не зря, значит, в этом есть какой-то тайный смысл.

— Хуан… Хуан Гонсало, — прошептала девушка имя парня.

— Что ты там бормочешь, дочь? — послышался голос донны Марии.

— А, ничего, мама, я молюсь.

— Молишься? — немного удивилась женщина.

— Да, молюсь, чтобы нам повезло, — абсолютно искренне сказала Марианна.

— Правильно делаешь, дочь, наверное, отец тоже волнуется, и Диего волнуется…

— Да-да, мама, они волнуются.

— А знаешь, что я думаю, дочь? — сказала донна Мария.

— Что, мама?

— Диего Кортес и ты — очень хорошая пара. К тому же он любит тебя, будет заботиться, будет предан. Он очень умный и добрый. Я вот сейчас вспоминаю, как он заботился о тебе, когда ты оказалась раненой.

— Мама, не надо об этом, — попросила Марианна.

— Ну почему, дочь? Ведь ты должна быть благодарна этому человеку, он буквально спас тебя от смерти, возродил тебя.

— Нет-нет, мама, всё это не совсем так, как ты себе представляешь.

— Почему? Я всё представляю себе правильно, только мне всё время кажется, что если бы ты, Марианна, не уехала из Испании, не убежала из дому, то наша семья никогда не оказалась бы вот здесь, мы не лежали бы в этой парусиновой палатке почти на земле.

— Но, кто же, виноват, мама, это жизнь, — сказала Марианна.

— Жизнь, дочь, правильно. Но если бы ты не уехала, у нас был бы такой прекрасный дом, всё было так устроено…

— Но я не могла больше жить там, мама, ты пойми это, не могла.

— А что, здесь ты нашла своё счастье, нашла? — немного обиженно спросила донна Мария.

— Да, мама, кажется, нашла.

Женщина приподнялась на локте и посмотрела на свою дочь.

— Тогда расскажи, в чём же оно.

— Мама, я боюсь, ты не поймёшь. Потом, вскоре ты сама обо всём узнаешь.

— Я буду, рада за вас, дети, Диего Кортес очень хороший человек, он мне нравился ещё там, в Испании. А после того, что с нами всеми произошло, я стала уважать его ещё больше, да и отец относится к нему, в общем-то, неплохо.

— Мама, не надо об этом сейчас, давай поспим хотя бы немного. Ведь скоро рассвет, а там мы начнём готовиться к гонкам, все будут волноваться, нервничать, кричать, срывать друг на друге зло… Так что давай поспим.

— Хорошо, хорошо, дочь, давай спать.

Правда, после этих слов Марианна очень долго ещё не могла уснуть. Она вспоминала лицо Хуана, его лучистый взгляд, его улыбку, выражение губ, голос, интонации, с которыми он произносил слова.

— Как же он красив! — шептала девушка, закрыв глаза и спрятав ладони под щёку.

И вот настал день. Из-за горизонта медленно поднялось солнце. Весь лагерь, все повозки ожили, всё пришло в движение. Заржали лошади, раздались голоса людей, лай собак, скрип колёс. Всё завертелось.

Но во всём этом шуме, гуле, было что-то невероятно нервное. Ведь все, кто собрался в Амарилло, знали, что этот день может стать решающим в их жизни.

Это было грандиозное зрелище. Сотни повозок, экипажей, всадников двинулись в поле — туда, откуда должны были начаться гонки. Многие даже не завтракали, им не терпелось как можно скорее занять место у стартовой линии, а стартовой линии ещё не было.

Два солдата взяли упряжку волов и провели с востока на запад по непаханной земле глубокую борозду. Эта борозда и должна была быть линией старта. За неё никому не дозволено было заходить. Накануне было построено ещё несколько лёгких вышек, на площадках которых располагались судьи и распорядители этого удивительного зрелища.

Приехали фотографы, они уже тоже готовились, подбирая себе наиболее выгодные места, поглядывая на ослепительно-яркое солнце.

Но больше всех, конечно же, волновались люди. Они нервничали, грубили друг другу, вчерашнее дружелюбие исчезло, и сейчас каждый видел в своём соседе соперника, а не друга, на которого можно положиться.

Животным тоже быстро передалось состояние людей. Лошади беспрестанно ржали, били копытами землю, не стояли на месте, нервно стригли ушами. И наездники чувствовали себя не очень-то уверенно.

А к линии старта, которая протянулась на две мили, всё тянулись и тянулись от Амарилло повозки, фургоны, телеги, ехали всадники, придерживая пока ещё лошадей, не пуская их вскачь. Ведь скорость вскоре понадобится, ведь после полудня начнётся то, ради чего, собственно говоря, все эти люди и собрались.

Мексиканцы, испанцы, португальцы, бразильцы, французы — кого здесь только не было. Слышались самые разнообразные языки, самые разные проклятья и ругательства, а также молитвы, произносимые на разных языках. И во всех молитвах, во всех проклятиях было одно и то же — люди просили, чтобы господь заступился за них, помог именно им, именно ему и не дал победить соседу.

Всем было ясно, что все, кто участвуют в гонках, не могут быть победителями, ясно, что на всех участков не хватит. И только тот, кто доберётся первым, кто первым выдернет флажок и воткнёт в землю свой, станет её владельцем.

Поэтому все злились друг на друга, кричали, ругались.

Чтобы лучше, видеть, солдаты быстро расставили через каждые сто метров шесты с белыми флажками. И теперь стоило кому-нибудь переехать через чёрную борозду, как слышался властный окрик кого-нибудь из военных:

— Назад! Назад! — раздавался крик.

И человек был вынужден осадить лошадь, спрыгнуть с козел, если он был на повозке, и толкать лошадь назад. А ведь сзади уже подпирали люди, уже собрались желающие стать поближе к стартовой черте.

В общем, столпотворение было невероятное. Но и к тому же, во всём этом было ещё и невероятное возбуждение. Какая-то странная радость, как обычно перед началом боя. Каждый надеялся, что, в конце концов, сегодня всё может разрешиться, и уже не надо будет страдать, переживать. Поэтому на многих лицах время от времени появлялись нервные улыбки.

Отцы семейств сидели на козлах фургонов, а в фургонах сидели их дети. Малыши с интересом разглядывали то, что происходит вокруг. Они высовывались, приподнимали полог, смотрели по сторонам. Они ещё никогда не видели так много людей, нацеленных на одно и то же, нацеленных туда, за горизонт, где за голубоватой линией расположена какая-то чудесная земля, их земля, вернее, пока ещё не их, но может стать их и потом от отца достанется им — детям.

— Скорее! Скорее! — кричал какой-то мужчина, настёгивая лошадь. — Мы должны успеть!

А место у черты уже было занято, и мужчине в чёрной шляпе пришлось довольствоваться третьей шеренгой. Он был явно раздосадован и стал срывать зло на своей супруге, крича, что это она виновата, что они так поздно выехали из Амарилло и опоздали занять место в первых рядах стартующих.

Возбуждение царило невероятное, хотя до старта было ещё добрых пять часов. Но людям не терпелось, ведь они так долго стремились, так мечтали как можно скорее завладеть этой землёй. И теперь, когда оставались последние часы, последние мгновенья, люди были вне себя.

У многих вообще пропал дар речи. Они сидели, угрюмо насупившись, глядя в землю или в небо, беззвучно бормоча молитвы или посылая проклятья на головы соперников.

— Будь ты неладен! Будь ты неладен! — шептал грузный мужчина, глядя на своего соседа, на его сытых резвых лошадей. — Чтоб у тебя колесо отвалилось.

А его сосед перебрасывал погасшую сигару из одного угла рта в другой, накручивая на руку вожжи. Он был тоже вне себя от волнения, но не посылал проклятий на голову соседей. Надвинув шляпу на самые глаза, мужчина вглядывался в голубоватый горизонт, вглядывался туда, где лежал его участок, та земля, которую он хотел получить, до которой он хотел добраться первым, самым первым, раньше всех, и воткнуть свой флажок в жирную чёрную землю, в землю, на которой будет родить пшеница, на которой будут пастись тучные стада. Мужчина сплюнул погасшую сигару и облизнул пересохшие губы. Мечты привели его в трепет, и ему захотелось дёрнуть вожжи, щёлкнуть кнутом и помчаться самым первым, помчаться туда, где была обетованная земля, из-за которой он приехал сюда.

Но самые большие неприятности были, конечно же, у Хуана Гонсало. Он, как ни пытался, как ни обливался потом, не мог совладать со своим необъезженным чёрным жеребцом. Тот не хотел слушаться поводьев, ни с того ни с сего вдруг начинал метаться, прыгать в стороны, подкидывать зад, вставать на дыбы, бешено вертеть головой, стараясь укусить наездника за ногу.

— Дьявол! Дьявол! — кричал Хуан что было силы, пытаясь удержаться в седле.

Правда, ему это удавалось. Люди, видевшие то, как Хуан пытается объездить лошадь, пожимали плечами.

— Бессмысленное занятие, напрасно этот парень взялся за такое дело! Ему это не удастся, никто эту сумасшедшую лошадь не сможет объездить. Её уже пытались объездить, но никому это не удалось.

Но, тем не менее, все с интересом следили за тем, как Хуан пытается совладать с неистовым жеребцом.

— Эй, амиго, держись! — кричал кое-кто из мужчин, подзадоривая Хуана Гонсало.

Родители Марианны, дон Родриго и донна Мария, поднялись ещё до рассвета. Они быстро собрались, оседлали лошадей и направились в сторону участков.

— Зачем нам это надо? — спрашивала донна Мария.

— Отстань, ты ничего не понимаешь, здесь замечательная земля, мы должны захватить этот участок, мы всех обманем.

— Но, Родриго, мы ведь нарушим закон, ты понимаешь это, мы нарушим закон, и нас могут покарать!

— Конечно же, могут, но не бойся, Мария, всё будет хорошо.

— Мне страшно, может, лучше я вернусь к фургону?

— Нет-нет, поехали, мы вдвоём должны завладеть нашей новой землёй, вдвоём, понимаешь?

— Да, понимаю, — виновато кивала головой донна Мария.

А дон Родриго подбоченился и выглядел просто превосходно, невзирая на свой возраст. Казалось, новая жизнь сделала из него нового человека, что он забыл даже о своём роме, о виски и всецело захвачен новой жизнью, новыми планами и проектами.

— Мария, поторапливайся! — въезжая в небольшой овраг и, помогая лошади жены, шептал дон Родриго. — Мы спрячемся вот здесь, понимаешь? Я внизу буду гонять наших лошадей по кругу, а ты сиди здесь.

— Зачем ты их будешь гонять? Пусть отдохнут.

— Ты что, не понимаешь, женщина, лошади должны выглядеть усталыми, как будто мы с тобой только что примчались и захватили этот участок.

— А-а, — задумчиво произнесла донна Мария.

— Дошло? Видишь, всё будет прекрасно, не волнуйся.

— Но мы нарушаем законы, муж, мы…

— Да ладно тебе, успокойся, Мария. Сколько до нас людей нарушало законы — и ничего. Мы тоже нарушим, и тоже ничего не произойдёт, поверь.

— Неужели не произойдёт?

— Конечно, нет, — подбоченившись, сказал дон Родриго. — Смотри, а флажок ты воткнёшь вот там, тот выдернешь, а свой воткнёшь, ясно?

— Да-да, ясно, — закивала донна Мария.

Но всё равно у неё на душе царил страх и смятение, ей не нравилось нарушать законы, не нравилось то, что задумал муж. Да и к чему им всё это? Зачем им земля с этими ужасными оврагами, ручьями? И вообще, если быть честной, то донне Марии абсолютно не нравилась Америка. Ей хотелось как можно скорее вернуться в Испанию — туда, где всё было превычным, знакомым и милым.

А вот дон Родриго наоборот, был без ума от новой жизни, от новых земель и от новых впечатлений. Казалось, что, в конце концов, его душа нашла своё призвание. Он был таким же авантюристом, как все испанцы, таким же предприимчивым, алчным и бесшабашным, таким же, как и все конкистадоры, захватившие когда-то Мексику.

— Дорогой, — воскликнула донна Мария, — но ведь нам всё это не нужно. Зачем нам эти овраги, эти холмы, эта земля?

— Да ладно, не надо, тебе, Мария, — махнул на неё рукой дон Родриго. — Знаешь что?

— Что, дорогой?

— Давай сделаем вид, что мы не заканчиваем свою жизнь, а начинаем, — и дон Родриго улыбнулся своей уже немолодой жене так, как улыбался когда-то, когда они были молоды, когда ещё не родилась Марианна.

И у донны Марии от этой улыбки мужа слёзы покатились из глаз.

— Я согласна, согласна, дорогой, — зашептала женщина, — я сделаю всё, что ты скажешь, я нарушу любой закон.

— Вот это другое дело.

Дон Родриго подошёл к жене, обнял её за плечи, прижал к себе и крепко поцеловал в губы.

По щекам женщины текли слёзы, ведь она уже и забыла, когда дон Родриго в последний раз так искренне и нежно целовал её.

ГЛАВА 16

Горнист дал сигнал, оповещая всех, что до начала гонок осталось пять минут. Шестеро вооружённых всадников, во главе с капитаном, промчались, вздымая пыль, перед линией выстроившихся претендентов на землю. Все нетерпеливо поглядывали на часы.

— Скорее! Скорее! — шептали губы.

— Скорее! Скорее! — бились сердца.

Секундные стрелки, казалось, застыли, казалось, вмёрзли в стекло, как в лёд, и не двигаются. А вожделенная земля так близко! Надо проскакать буквально десяток миль, и ты окажешься на месте, воткнёшь свой флажок, объявив этим всем соседям, что отныне эта земля — твоя частная собственность, и никто не в силах забрать её.

Диего Кортес вместе с Марианной подъехали к рядам претендентов. Там царило необычайное возбуждение.

Всех пугал Хуан Гонсало, который никак не мог совладать со своим жеребцом. Конь метался из стороны в сторону, шарахался, пугая всех.

— Амиго, уходи! — кричали мужчины, готовящиеся к гонкам.

— Эй, да ты вообще едешь не в ту сторону!

Кое-как, может быть, оттого, что попала в довольно плотную толпу, лошадь Хуана понемногу успокоилась. Она уже не вздымалась на дыбы, не бросалась в стороны, не хватала его за ноги. Она стояла, лишь нервно стуча копытами в землю и вертя из стороны в сторону головой, косила налитыми кровью глазами.

— Хороший, хороший, — поглаживая по шеё, успокаивал своего жеребца Хуан.

Диего, увидев Хуана, подъехал к нему и, вытащив из сумки яркий красный флажок, взмахнул прямо перед головой лошади Хуана.

Чёрный жеребец взвился на задние ноги, бросился в одну сторону, затем в другую.

Хуан не удержался в седле, упал на землю, и жеребец довольно долго волочил его по земле.

А Диего Кортес радостно улюлюкал вслед:

— Вот так тебе и надо, мальчишка, хотел состязаться с настоящими мужчинами! Да тебе только лишь на осле и ездить, а не на лошади, недоносок!

От этих слов Марианну покоробило. Ей не нравился цинизм и высокомерие, с которым Диего Кортес обращается не только с Хуаном Гонсало, но и со всеми, кто ниже его по социальному происхождению. А ведь Марианне всё это было знакомо, ведь и она работала на фабрике рядом с простыми девушками, и так же, как и они, страдала от всевозможных нападок начальства и всех тех, кто считался выше.

Поэтому Марианна сочувствовала всем униженным и оскорблённым Диего Кортесом и всегда старалась одёргивать своего почитателя.

Вот и на этот раз она подъехала к Диего Кортесу и сказала:

— Напрасно ты это делаешь, напрасно.

— Но пойми, Марианна, я не виноват, не стоило ему приезжать сюда, не стоило. Ведь он бросил тебя раненую!

— Не напоминай мне об этом, — немного зло выкрикнула Марианна.

— Ладно, ладно, успокойся, дорогая, всё будет хорошо, — попытался утешить её Диего Кортес.

Но Марианна вонзила шпоры в бока своей лошади, направив её к Хуану Гонсало, который уже поднялся с земли, поймал своего жеребца и попытался с ним совладать.

— Хуан, — воскликнула Марианна, — возьми своего жеребца под уздцы, погладь его, погладь немного.

Хуан зло сверкнул глазами на Марианну. Ему было неприятно, что она видела, как Диего унизил его. Но ничего не оставалось делать, и Хуан воспользовался советом Марианны и тут же услышал властный крик Диего.

— Марианна! Марианна! Иди сюда, скорее, сейчас всё начнётся!

— Хороший, хороший, — гладил своего жеребца Хуан.

Затем он вытащил из кармана сухарик и дал коню.

Тот взял угощение с ладони хозяина и, выгнув шею, негромко заржал.

— Хороший, хороший, — зайдя с боку, поглаживая жеребца, шептал Хуан.

Затем он вставил ногу в стремя и не быстро, а очень медленно сел в седло. Жеребец даже не отреагировал, он так же спокойно остался стоять на месте.

Хуан потянул поводья, жеребец развернулся и стал головой в ту сторону, куда готовы были устремиться все сотни страждущих заполучить вожделенную землю.

Конечно, Хуан Гонсало не видел, как у одного из претендентов сдали нервы, и он выскочил, не дождавшись сигнала начала гонок и устремился в направлении горизонта.

Офицер махнул своим подчинённым. Те вскинули ружья, и нетерпеливый претендент поволочился за своим конём.

А стрелки неумолимо двигались к полудню. Теперь уже до начала гонок оставались не часы, не минуты, а секунды.

И вот офицер, взглянув в последний раз на часы, махнул рукой в белой перчатке.

Пушка выстрелила, и вся многотысячная толпа, выстроившаяся у борозды, дрогнула как единое целое, дрогнула всеми клеточками.

Натянулись поводья, взметнулись в воздухе кнуты, бичи.

Со всех сторон послышалось:

— Вперёд, пошёл!

— Вперёд, помчались!

— Вперёд!

Заскрежетали, заскрипели, завизжали колёса телег, фургонов, повозок. Всё это загремело, взвизгнуло, взвилось и понеслось, вздымая клубы пыли.

Тут же, почти у самого старта, многие из повозок переворачивались, у них отлетали колёса, ломались ободья. Но вся остальная масса даже не обращала на это внимания.

Наездники пришпоривали своих лошадей, стегали их, кричали, подгоняя вперёд и вперёд. Мили отделяли людей от земли, всего лишь несколько миль. Всего лишь час или чуть меньше бешеной гонки — и ты можешь — завладеть землёй. Но этот час надо было продержаться, надо было выстоять.

И Диего Кортес, и Марианна уже мчались по полю, настёгивая своих лошадей, впиваясь острыми шпорами до крови в бока своим лошадям.

— Вперёд! Вперёд! — ревел и неистовствовал Диего.

Его конь мчался галопом, опережая многих.

А Хуан Гонсало в это время никак не мог заставить своего жеребца повиноваться поводьям. В конце концов, ему это удалось, и тут его бешеный жеребец показал всё, на что он способен. И Хуан мысленно поблагодарил седобородого старика, давшего ему эту лошадь, которую ещё буквально полчаса назад он проклинал.

Фургоны, всадники сталкивались друг с другом. Кто-то падал, а по нему мчались фургоны, били копытами лошадей. И для упавшего мечта о том, что он будет иметь свою землю, была навсегда потеряна. Он уже понимал, всё кончено.

Кое-кто сидел, обхватив голову руками, раскачиваясь из стороны в сторону, и плакал. То, ради чего человек приехал из далёкой Европы на незнакомый континент, уходило из-под рук, уходило, как вода сквозь пальцы.

Теперь уже Хуан Гонсало мчался в толпе таких же страждущих, как и он. И многих из них он уже обогнал, многие были позади. Хуан видел перевёрнутые фургоны, рассыпавшийся скарб, сундуки, узлы, тюки, медную посуду, котлы — всё это валялось на земле. А тут же сидели и горько плакали владельцы этого нехитрого скарба. Теперь им уже не видать земли, им придётся оставаться такими же бродягами, как и до этих гонок.

Но большинство всё же мчалось вперёд, стремясь как можно скорее достигнуть земли, достигнуть участков, отмеченных разноцветными флажками.

Марианна и Диего Кортес мчались в первых рядах. Диего всё время оглядывался на Марианну, взмахом руки указывая направление.

У девушки сорвало с головы шляпу, её чёрные кудрявые волосы рассыпались по плечам. Но она даже не придала этому значение, а наоборот, обрадованно расхохоталась. Ей нравилось мчаться вот так, на бешено скачущей лошади, мчаться вперёд, к своей мечте.

Хуан искал взглядом синее платье Марианны, но не находил.

«Где же она?» — думал Хуан, мчась вперёд.

Эти гонки многим стоили жизни, многие были растоптаны лошадьми, раздавлены колёсами повозок.

Но Хуан Гонсало остался цел. Он мчался на своём чёрном жеребце, ветер развевал его волосы.

Хуан молил Бога только об одном, — чтобы он помог ему удержаться в седле, ведь до желанной цели с каждым мгновением становилось всё ближе и ближе.

Хуан уже видел, как кое-кто вбивал в землю флажки и радостно вскидывал к небу руки, благодаря Бога за землю. Люди уже не надеялись, что смогут добраться дальше и завладеть лучшими участками земли. Они были довольны и тем, что досталось.

Многие плакали от радости и даже мужчины с сединой в волосах не стыдились своих слёз. Ведь они добились того, что теперь у них будет земля, та земля, которую они смогут передать своим детям, и те своим. Теперь эта земля, на которой они стоят, будет принадлежать им навеки.

А Хуан Гонсало мчался вперёд, обгоняя самых ретивых наездников. Он даже не настёгивал своего жеребца, тот и так летел как ветер. Туда, где темнела роща, мчался Хуан Гонсало, ведь там протекал ручей, похожий на небольшую речку, там росли высокие деревья с густой листвой, о которой так мечтала Марианна, там лежала чёрная жирная земля, о которой мечтал он, земля, на которой нет камней.

А дон Родриго и донна Мария уже слышали гиканье всадников и топот.

— Ну, скорее! — крикнул дон Родриго своей супруге. — Маши флагом, вбивай его в землю!

А сам он в это время продолжал носиться на дне оврага на двух взмыленных лошадях.

Донна Мария поняв, что требует муж, выскочила из своего укрытия и стала вбивать белый флаг в землю.

А дон Родриго подъехал к ней на взмыленных лошадях как раз в тот момент, когда невдалеке показались всадники.

— Занято! Занято! — закричал дон Родриго, размахивая руками. — Теперь это наша земля, наша!

Если на его лице и сверкали капли пота, то лицо донны Марии было абсолютно спокойным, правда, немного подрагивали губы, да в глазах стояли слёзы. А так, по её виду несложно было догадаться, что она здесь уже давным-давно и ни в каких гонках эта немолодая женщина не участвовала.

Но к счастью, судьи были далеко, а всадникам, которые мчались рядом, не было никакого дела до этого участка и до счастливцев, завладевших землёй.

«Чёрт с ним, — думал каждый из всадников, — впереди ещё много земли, самые лучшие участки, должно быть, там».

Как обычно, люди думали, что лучшее находится не под ногами, а где-то далеко, где-то там, за голубой линией горизонта. И поэтому они мчались туда, не обращая внимания на то, что возможно, самая лучшая земля сейчас под копытами их лошадей.

Дон Родриго соскочил с коня, подбежал к жене и, обняв её за плечи, прижал к груди.

Лицо немолодой женщины засветилось от счастья. Да и дон Родриго был вполне доволен собой, своей сообразительностью и дерзким авантюризмом.

Он даже сорвал с головы дорогую шляпу и, высоко подкинув её, захохотал:

— Мы начнём нашу жизнь сначала, начнём её так, будто бы ничего не было.

Донна Мария смотрела на своего мужа и не верила тому, что слышала. Дон Родриго говорил так искренне и с такой уверенностью в том, что его словам суждено сбыться, что не поверить этому было просто невозможно.

Наконец-то Хуан Гонсало заметил, как впереди мелькнуло голубое платье Марианны. Он натянул поводья и направил свою лошадь вправо.

А Марианна и Диего отделились от всадников, бешено мчащихся вперёд, и начали резко забирать вправо.

«Ах, они точно едут на мою землю, — подумал Хуан Гонсало», — и в первый раз за всю гонку стегнул своего чёрного жеребца.

Тот резко бросился в сторону, и Хуан едва не выпал из седла. А затем помчался так быстро, что Хуан даже испугался, что может расшибиться, столкнувшись с кем-нибудь из всадников.

Но вскоре Хуан вырвался вперёд. Теперь он хорошо видел Диего и Марианну, которые въезжали на небольшой холм.

— Туда! Туда! — вновь стегнув лошадь, закричал Хуан.

Сразу же за холмом был резкий обрыв к ручью или небольшой реке.

Диего задержал свою лошадь, затем пришпорил и его конь начал медленно спускаться к воде.

Марианна испугалась, ей никогда не приходилось совершать подобные спуски.

— Смелее вниз, это наша земля! — закричал Диего. — Ты же мечтала, чтобы был ручей, чтобы были деревья. Вот, смотри, внизу ручей, а там дальше роща, а на холмах земля.

Марианна осмотрелась по сторонам. Да, это было то, о чём она мечтала, похожую землю она видела в своих снах. Такой же чистый голубой ручей, такие же высокие деревья. Это было именно то, о чём она мечтала, но чего-то не хватало, и она не могла понять чего.

Она испуганно оглядывалась по сторонам, пытаясь понять, что же отсутствует, что же не так.

Наконец Диего Кортес спустился. Его лошадь, разбрызгивая воду ручья, взмыла на дыбы.

— Скорее, Марианна! — осадив коня, закричал Диего Кортес и позвал свою невесту.

Но Марианна мешкала, она всё ещё не могла решиться.

— Да скорее, не бойся!

Марианна пришпорила лошадь, и та сделала первый, ещё робкий шаг.

А Диего Кортес уже мчался по ручью, разбрасывая в стороны тысячи ослепительных брызг.

— Ну, скорее, вперёд! — подбадривала свою лошадь Марианна, поглаживая её по шелковистой шее. — Давай, давай!

Лошадь нервно стригла ушами, но шла. Когда до ручья осталось несколько шагов, в траве что-то зашуршало, может быть птица, а может быть, змея.

И лошадь резко бросилась в сторону, влетела в ручей, и Марианна выпала из седла.

— Диего! Диего! — позвала девушка своего жениха. — Помоги!

— Да скорее ты влезай в седло! — закричал Диего Кортес, не спеша к ней на помощь. — Быстрее, иначе мы провороним нашу землю, иначе кто-нибудь окажется проворнее, и мы останемся без земли!

И в этот момент на вершине холма показался на своём чёрном жеребце Хуан Гонсало. Он увидел в ручье Марианну, увидел Диего Кортеса, но ни на секунду не задумываясь, натянул поводья и его ещё необъезженный жеребец смело двинулся вниз, ломая ветки и сталкивая камни, которые с шуршанием падали в ручей.

— Всё в порядке? — увидев беспомощно мокрую Марианну, спросил Хуан. — Может, я могу тебе чем-нибудь помочь?

— Нет, нет, — отрицательно завертела головой девушка, — скорее, Хуан, мчись вперёд, к флажку, эта земля должна быть твоей. Скорее, вперёд!

Диего Кортес, увидев, что Марианна и Хуан о чём-то разговаривают, не выдержал. Он пришпорил лошадь и бросился к своей невесте.

— Быстрее, поезжай, там твоя земля! — указала рукой Марианна и улыбнулась Хуану.

Он тоже пришпорил свою лошадь, и теперь Диего Кортес и Хуан Гонсало мчались по ручью навстречу друг другу.

Когда между соперниками оставалось всего лишь несколько шагов, Диего Кортес резко выхватил из-за пояса револьвер. Он вскинул оружие, но нажать на курок не успел.

Хуан осадил своего жеребца и успел перехватить руку Диего.

Прозвучало несколько выстрелов, которые гулким эхом разнеслись над тихим и до этого таким безмятежным ручьём.

— Ах, так! — воскликнул Хуан Гонсало.

Он отвёл руку соперника в сторону и нанёс два сокрушительных удара в челюсть.

Диего Кортес вылетел из своего седла и, раскинув руки, упал в воду, но тут же вскочил на ноги.

А Хуан Гонсало поднял своего жеребца на дыбы и прокричал в лицо Диего.

— Ты больше не можешь командовать мною, понял? Понял?!

А затем он направил своего коня туда, где был флаг. Он вытащил из-под седла флажок и, размахивая им, мчался по ручью.

— Быстрее! Быстрее! — кричал Хуан, но чёрный жеребец и так летел из последних сил.

— Марианна, но ведь ты же хотела эту землю, чёрт тебя подери! — кричал Диего Кортес, бегая рядом с Марианной.

Но затем Диего понял, что говорить с Марианной о чём-нибудь бесполезно. Он надеялся, что всё же сможет достичь флажка первым, а если это не удастся, то каким-нибудь способом, но он, Диего Кортес, сможет завладеть землёй.

Но первым к флажку примчался Хуан. Он осадил лошадь, упал на землю и покатился к белому полотнищу, которое трепетало на ветру.

На полотнище было написано «№ 194». Хуан Гонсало поднялся на ноги. Держа в правой руке свой флажок, он выдернул из земли флажок с номером и швырнул под ноги.

А затем поднял свой флаг и закричал, видя мчащегося прямо, к нему Диего Кортеса.

— Это моя земля, она послана мне судьбой! Она дана мне Богом!

Диего Кортес осадил свою лошадь, тут же появилась Марианна.

Она сияла от счастья, видя счастливое лицо Хуана Гонсало, видя флаг в его руках.

Все трое переглядывались друг с другом. Но если на лице Марианны было счастье, то выражение лица Диего Кортеса не предвещало ничего хорошего.

— Воткни флаг в землю! — вдруг закричала Марианна, вспомнив закон, по которому можно считаться хозяином земли.

— Замолчи! — закричал на неё Диего Кортес.

— Воткни флаг в землю, воткни! — закричала девушка, видя, как Диего Кортес вонзил шпоры в бока своему скакуну, а Хуан Гонсало стоит в оцепенении, не зная, что делать.

Расстояние между соперниками вновь сокращалось. Хуан почему-то мешкал и не втыкал древко, флага в землю.

И тут вместо того, чтобы воткнуть флаг, Хуан бросил его на землю и побежал навстречу Диего Кортесу, навстречу своей неминуемой гибели. Ведь что может сделать человек против всадника.

И здесь случилось самое ужасное. Хуан, как кошка, прыгнул на Диего Кортеса и попытался вырвать его из седла.

Но тот поднял коня на дыбы и конь, и всадник опрот кинулись на Хуана.

— Нет! Нет! — закричала Марианна, спрыгивая с седла и бросаясь к безжизненно лежащему Хуану Гонсало.

А Диего Кортес схватил флаг и закричал:

— Марианна! Эта земля наша, теперь она наша!

— Нет! Нет! — кричала девушка, не зная, куда броситься и что предпринять.

Она подбежала к Хуану.

— Эй, эй, — звала она парня.

— Отойди от него, отойди! — закричал Диего Кортес, подбежал и схватил Марианну за плечи.

Девушка вскочила на ноги, её глаза засверкали, и она изо всей силы влепила пощёчину Диего Кортесу.

— Уходи отсюда! Иди прочь! Прочь! — закричала Марианна.

В это время сознание вернулось к Хуану Гонсало, и он попытался приподняться. Но тут же покачнулся, взмахнул руками и упал на спину.

Марианна подлежала к нему и приподняла голову.

— Хуан, Хуан, посмотри на меня, посмотри на меня, — шептала девушка, пытаясь заглянуть ему в глаза, — посмотри, я тебя прошу, я тебя очень прошу… не двигайся, не двигайся, лежи тихо.

Губы Хуана шевелились, словно он что-то хотел сказать, но с них слетал только едва различимый шёпот…

— Марианна! — вдруг послышался голос Диего Кортеса.

Девушка зло взглянула на своего жениха. Тот стоял с опущенными руками и изучающе смотрел на Марианну, будто только сейчас до него дошло то, чего ещё не понимала и сама Марианна.

— Не делай этого, Марианна, — прошептал Диего Кортес, — не делай.

Но Марианна наклонилась и поцеловала Хуана Гонсало.

— Ну что ж, я тебя предупреждал, — прошептал Диего Кортес, швыряя на землю флажок, — ты сделала свой выбор.

Он зашагал к лошади, вскочил в седло и умчался прочь.

А Марианна склонилась над Хуаном.

— Да посмотри, посмотри на меня, Хуан, — шептала девушка, гладя щёки Хуана.

Наконец, он открыл глаза.

— Я умираю, Марианна, — прошептал, парень, — умираю.

— Нет, нет, никогда! — быстро заговорила девушка. — Никогда этого не будет, Хуан, поверь! Смотри мне в глаза, всё время смотри мне в глаза, я тебя прошу! — умоляла девушка. — Ты получил землю, Хуан, получил землю, — шептала Марианна, заглядывая в его глаза.

— Да вся земля, которая только есть, ничего для меня не значит, Марианна, — прошептал белеющими губами Хуан.

Марианна вздрогнула, а Хуан продолжал.

— Я всю жизнь хотел доказать тебе, что я достоин тебя, хотя я и не читал книг и не умею писать. Я только знаю одно — Хуан любит Марианну, очень любит… — прошептал парень, — для меня только это имеет значение, — выдавил он из себя и слабо улыбнулся.

И тут глаза Хуана стали закатываться, и жизнь начала уходить из них.

— Хуан, Хуан, — зашептала Марианна, — не уходи, стой, Хуан, смотри на меня, стой, Хуан! Не покидай меня, нет! Смотри на меня!

Но глаза Хуана закрылись.

— Не оставляй меня одну! — зарыдала Марианна и упала на грудь Хуана. — Не оставляй, — вздрагивали плечи девушки, — не оставляй, я пропаду, что я без тебя, Хуан.

Сколько прошло времени, Марианна не знала. Она рыдала на груди неподвижного Хуана, проклиная свою судьбу, проклиная тот день и час, когда она родилась на свет.

— Хуан, Хуан, это же наша общая мечта! И ты, и я мечтали об этой земле… Видишь, высокие деревья с густой листвой, ручей… и земля, чёрная земля, жирная, без камней. Хуан, я помню всё, что ты рассказывал, ну зачем она мне без тебя, зачем? Ответь, Хуан. Я любила тебя, Хуан, любила с той самой минуты, когда впервые тебя увидела. Я тебя любила! — дрожащим голосом прокричала Марианна.

И вдруг неподвижный Хуан вздохнул, его глаза открылись, и он прошептал:

— Я долго думал об этом, очень долго… я долго ждал этого.

— Но ведь ты же, умер… умер! — прокричала Марианна, всё ещё не веря в то, что произошло чудо, и Хуан Гонсало жив.

— Но теперь ты можешь быть уверена, — прошептал Хуан, — во второй раз я уже не умру.

Светило солнце, пели птицы, звенела вода в ручье. И Марианна была счастлива, ведь Хуан был жив.

И Хуан тоже был счастлив, ведь у него была Марианна и земля. Вернее, они оба были на своей земле, и если у них будут дети, то эта земля будет принадлежать им.

Хуан и Марианна услышали гиканье мчащихся всадников.

— Флаг! Флаг! — зашептала девушка, и они вдвоём поползли к брошенному Диего Кортесом флагу.

Они взяли его, и вдвоём подняли над своими головами. Теперь уже земля была точно их.

Всадники промчались рядом.

А Хуан и Марианна, сжимая древко, смотрели в глаза друг другу и видели там свои счастливые лица.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Высокие звезды

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16