Тайные страсти

Книга 2

Глава первая

— Изо всех великих французов, которых я знаю, мне приходят на ум только Наполеон и Дюма, — произнесла Мария Алехандра, когда самолёт уже шёл на посадку, проносясь над низкими двухэтажными домиками предместья Бурже. — Я прочитала все его романы, которые только были в нашей тюремной библиотеке.

— Не вспоминай о грустном, дорогая, — улыбнулся Себастьян, беря её за руку. — Тем более, что скоро я покажу тебе гробницу императора и памятник этому изумительному писателю.

— А ты уже был в Париже? — поинтересовалась она, невольно вздрагивая в тот момент, когда самолёт коснулся колёсами бетонной полосы.

— Да, но только, очень давно. Я тогда ещё был подростком и моя мать, как-то раз, во время моих школьных каникул, взяла меня с собой. Именно от неё я и услышал ту, знаменитую фразу, которая, как оказалось впоследствии, принадлежала американскому писателю Хемингуэю. Он жил в Париже со своей молодой женой и мечтал прославиться…

— И что же это за фраза? — сразу заинтересовалась Мария Алехандра.

— «Париж — это праздник, который всегда с тобой», — ответил Себастьян и, услышав объявление стюардессы, стал отстёгивать ремни безопасности. — Ну, вот мы и прибыли, дорогая. Надеюсь, и для нас этот город станет таким же праздником, тем более, что мы его заслужили.

Пройдя таможенный контроль и получив багаж, они взяли такси и отправились на улицу Ренн.

— Мы будем жить в гостинице? — поинтересовалась Мария Алехандра, которая ещё прямо в аэропорту, пока Себастьян был занят оформлением документов, успела обменять валюту и купить кучу путеводителей по Парижу и испано-французский разговорник.

— Нет, если приезжаешь сюда на срок больше месяца, то выгоднее снимать комнаты в частном пансионе. Париж — это едва ли не самый дорогая изо всех европейских столиц, а нам предстоит провести здесь не меньше двух месяцев.

— Двух? — удивилась Мария Алехандра, широко раскрывая глаза. — Но мы с Алехандрой, собирались жить здесь целый год!

— Я прожил бы с тобой здесь всю жизнь, — и Себастьян, обняв её за плечи, поцеловал в смуглую, нежную щёку. — Но, перед самым отъездом мне было разрешено вернуться к медицинской практике, и я просто не могу терять квалификацию, бездельничая столько времени. А чтобы практиковать во Франции, мне потребуется получить лицензию, что займёт массу времени. Но ты не расстраивайся, — поспешно добавил он, заметив лёгкую тень разочарования, пробежавшую по лицу Марии Алехандры, — в конце концов, меня сможет заменить Алехандра, и ты будешь жить здесь столько, сколько захочешь.

— Но я хочу жить рядом с тобой! — томно сказала Мария Алехандра, и тут же смущённо отстранилась, когда Себастьян попытался поцеловать её в губы, кивком головы указав ему на пожилого таксиста, который с улыбкой следил за ними через зеркало заднего обзора.

— Париж — город влюблённых, а потому целоваться здесь разрешено везде и всюду, — притормозив на перекрёстке и полуоборачиваясь к ним, сказал он, и Себастьян тут же перевёл его слова слегка порозовевшей Марии Алехандре.

— А, кстати, обрати внимание! — спохватился муж, когда они уже ехали по парижским улицам и Мария Алехандра с любопытством вертела головой во все стороны. — Сейчас мы будем проезжать бульвар Малезерб, где находятся памятники сразу трём Дюма — отцу, сыну и внуку.

— А мы не могли бы там остановиться? — сразу загорелась Мария Алехандра и жалобно перевела взгляд с Себастьяна на таксиста. Последний понял её и без перевода и тут же лихо притормозил у бровки тротуара. Себастьян вышел первым и открыл перед ней дверцу. С каким волнением Мария Алехандра первый раз ступила на парижскую мостовую! Ей сразу вспомнилось то волнение, с которым она впервые увидела море — там, на Сан-Андресе. Но если тогда всё было каким-то узнаваемым и родным, то здесь, в небе Парижа, даже солнце казалось ей незнакомым и странным. Она взволнованно провела рукой по глазам и Себастьян, с лёгкой улыбкой, наблюдавшей за ней, поймал её руку и, обняв за талию, повёл туда, где на фоне зелёной листвы, казавшихся вековыми деревьев, сидел в своём кресле бронзовый Александр Дюма. Он задумчиво склонил голову с пышной африканской шевелюрой; а внизу, на постаменте, свесив ноги, сидели над его романом бронзовые фигуры рабочего, девушки и студента. Мария Алехандра, как зачарованная, обошла вокруг памятника, стараясь разобрать названия самых знаменитых произведений писателя, высеченные на цоколе; и, зайдя с обратной стороны, вдруг звонко и радостно воскликнула:

— Д’Артаньян, смотри скорее, д’Артаньян!

Себастьян приблизился к ней и тоже взглянул на бронзовую фигуру знаменитого мушкетёра, одиноко сидевшего по другую сторону памятника.

— Как это замечательно! — сияя от радости, заговорила Мария Алехандра, обращаясь к мужу. — Ведь именно таким я его себе и представляла — тот же плащ, шпага, усы! Боже мой, Себастьян, лишь теперь я поверила, что нахожусь в Париже!

— Вот и прекрасно, — заметил Себастьян, обнимая её за талию, — а завтра мы сходим с тобой в Лувр или Нотр-Дам, и ты окончательно в этом убедишься. Ну а теперь, давай, наконец, доедем до пансиона и снимем квартиру.

— Но почему завтра, Себастьян? — воскликнула Мария Алехандра, когда они уже возвращались к поджидавшему их таксисту. — Ведь сейчас только полдень, что мы будем делать сегодня?

— Отдыхать, устраиваться и… любить друг друга! Ведь мы так давно уже этим не занимались, что я забыл запах твоей великолепной кожи. Сам воздух Парижа придаст нашей любви неповторимое очарование, о котором мы уже никогда не забудем! Скажи, ведь ты и сама этого хочешь, правда?

Мария Алехандра покраснела и смущённо опустила голову, а Себастьян радостно пожал ей руку и открыл перед ней дверцу такси.

Пансион мадам Буве на улице Ренн, представлял собой старинный пятиэтажный особняк девятнадцатого века с красной, черепичной крышей; широкой, застланной красным ковром, мраморной лестницей, и, стилизованным под конец прошлого века, лифтом. Хозяйка пансиона, энергичная сорокалетняя француженка с миловидным, азиатского типа, лицом; с видимым удовольствием приняла новых постояльцев и тут же вступила в оживлённую беседу с Себастьяном, из которой Мария Алехандра могла понять лишь отдельные слова.

— А что такое мансарда? — выбрав момент, когда мадам Буве отлучилась к телефону, тут же поинтересовалась Мария Алехандра.

— Строго говоря, это комната на чердаке, под самой крышей, — охотно объяснил Себастьян. — В семнадцатом веке, в Париже было запрещено возводить здания выше определённого количества этажей, и тогда архитектор Франсуа Мансар стал делать окна в самих крышах.

— Хочу жить в мансарде! — выслушав его объяснение, тут же заявила Мария Алехандра.

— Но, дорогая, — попытался урезонить её слегка удивлённый Себастьян, — это же самые дешёвые и неудобные комнаты! Их занимают только представители богемы — молодые художники, писатели, музыканты, которые ещё только надеются добиться славы…

— Всё равно, хочу в мансарду! — вспомнив о Фернандо, а, попутно с ним, и о дочери, с шутливым упрямством повторила Мария Алехандра.

— Ну, смотри, сама потом пожалеешь, — пожал плечами Себастьян и вновь заговорил с появившейся в гостиной, мадам Буве. Хозяйка пансиона с явным удивлением выслушала просьбу Себастьяна и тут же что-то ответила.

— Вот видишь, — с явным облегчением перевёл Себастьян, — она говорит, что все её мансарды заняты студентами, но зато она может предоставить нам замечательные комнаты на третьем этаже с видом на Эйфелеву башню и Дом инвалидов, кстати, тот самый, в котором находится гробница Наполеона.

— Ну что ж, — со вздохом отозвалась Мария Алехандра, — пойдём, посмотрим.

Квартира оказалась замечательной — с высокими, лепными потолками, зеркалами над настоящими каминами и огромными окнами, одно из которых выводило на просторный балкон. С него открывалась настолько великолепная, хотя и подёрнутая лёгкой и прозрачной дымкой, панорама Парижа, что у Марии Алехандры перехватило дыхание. В обеденной зале находился круглый, массивный стол, а на стене, напротив окна, висело большое, старинной работы полотно, изображавшее, как с гордостью объяснила мадам Буве, въезд Генриха IV в Париж в 1589 году. Но ещё больше понравилась Марии Алехандре спальня, где стояла огромная кровать, занимавшая едва ли не большую часть комнаты и великолепное зеркальное трюмо.

Себастьян перекинулся несколькими словами с хозяйкой и она, улыбнувшись и кивнув Марии Алехандре, тут же ушла.

— Что ты ей сказал, и почему она так ехидно улыбалась? — поинтересовалась Мария Алехандра, расчёсывая волосы перед зеркалом.

— Я сказал, что мы будем обедать у себя, и попросил принести бутылку самого дорого шампанского, объяснив, что мы — молодожёны и хотим отпраздновать первый день своего пребывания в Париже.

— Но ведь мы женаты уже почти год!

— Я это помню и, тем не менее, чувствую себя так же, как в наш самый первый вечер на острове Провидения; в той самой хижине, увитой цветами, где ты лежала в гамаке, и я целовал твои изумительные груди… — Себастьян уже приблизился к ней вплотную и, крепко обняв за талию, притянул к себе.

Однако Мария Алехандра освободилась из его объятий.

— Пока нам ещё не принесли шампанское, я хочу принять душ и переодеться. Проводи меня в ванную.

Он привёл её туда, где всё блестело никелем и кафелем, и где находилась большая ванна, сделанная из тёмно-зелёного мрамора. Невзирая на слабые протесты Марии Алехандры, Себастьян не ушёл, а стал проворно раздевать её, попутно раздеваясь и сам.

— Ну что ты делаешь, — смущённо бормотала она, отводя его руки, пытавшиеся расстегнуть её платье. — Что подумает хозяйка…

— Ты забываешь, что тебе сказал таксист, — отвечал Себастьян, покрывая страстными поцелуями её горячие, смуглые плечи. — Мы находимся в городе влюблённых, где все понимают, что такое страсть и желание, а потому снисходительны и учтивы. А хозяйка, или её горничная, увидев, что мы находимся в ванной, накроет на стол и скромно удалится, не желая нам мешать… Подожди, я включу воду.

Обнажённые, они стали под душ и мгновенно слились губами в жадном поцелуе, упоённо прижимаясь друг к другу загорелыми и сильными телами… Весь это день и большую часть ночи они ласкали друг друга так страстно и неутомимо, как будто встретились вновь после тяжёлой и долгой разлуки.

— Тебе хорошо? — содрогаясь всем телом и с трудом переводя дыхание, часто спрашивал Себастьян, и Мария Алехандра, между двумя мучительно сладострастными стонами, успевала отвечать, облизывая языком пересохшие губы:

— Я счастлива, Боже мой, как же я счастлива!

— Ну, куда мы направимся в первую очередь? — бодро поинтересовался Себастьян на следующий день, когда, позавтракав, они вышли из дома. — До Дома инвалидов здесь рукой подать, а, чтобы добраться до острова Ситэ, где находится Собор Парижской Богоматери, нам придётся взять такси.

— Пойдём пешком, — не задумываясь, отвечала Мария Алехандра, — что может быть лучше прогулки по парижским улицам.

— Хорошо, пойдём, — согласился Себастьян и тут же отошёл в сторону, купил у уличной торговки изящный букет фиалок. — Это — тебе.

— Спасибо. А поцеловать?

— С удовольствием. Видишь, ты уже ведёшь себя как настоящая парижанка!

Они засмеялись и, взявшись за руки, двинулись в сторону высокого купола, увенчанного тонким шпилем, видневшегося по ту сторону Сены. Но, не пройдя и ста метров, Мария Алехандра вдруг ахнула, и чуть было не повернула назад.

— Я забыла все свои путеводители!

— Ничего, — утешил её Себастьян, — у меня в школе любимым предметом была история, так что я смогу быть твоим гидом.

— Хвастунишка!

— А вот проверь меня и сама убедишься!

— Ну, хорошо, — и Мария Алехандра наморщила лоб. — Скажи мне, где в Париже находится памятник Наполеону?

— А, это совсем просто, — беззаботно отвечал Себастьян. — Это же знаменитая Вандомская колонна! — и, видя, что Мария Алехандра не слишком поняла, пустился в более подробные объяснения. — В 1806 году, ещё при жизни великого императора, на Вандомской площади была воздвигнута бронзовая колонна, отлитая из тысячи двухсот пушек, захваченных в сражениях у русских и австрийцев. Фрагменты этих битв и составили барельеф по всей высоте колонны, а на самом её верху стояла статуя Наполеона в римской тоге и с лавровым венком на голове. Однако, в 1814 году, после его отречения от престола, статую заменили громадным цветком лилии…

— А почему именно лилии?

— Это древний герб французских королей, — мгновенно пояснил Себастьян и продолжил. — Однако, когда к власти пришёл Луи-Филипп, он вновь восстановил статую на прежнем месте, только теперь, Наполеон был изображён в своём знаменитом сюртуке и треуголке, поскольку из первой статуи был сделан памятник Генриху IV. Но один из его преемников, вновь заменил статую на ту, которая имела первоначальный вид.

— То есть на такую, где он был в тоге и венке? — заинтересованно спросила Мария Алехандра и, когда Себастьян кивнул, добавила: — Никогда не думала, что статуи могут переодеваться!

Себастьян только улыбнулся в ответ.

— Но и это ещё не всё. Во времена Парижской коммуны, то есть в 1871 году, колонна была просто разрушена, однако, через четыре года восстановлена. Но, кстати, мы уже подошли к мосту Александра III, так что нам осталось лишь перейти на ту сторону реки.

Впрочем, Мария Алехандра не смогла удержаться от того, чтобы не постоять на середине моста и не полюбоваться на проплывшие внизу теплоходы, украшенные гирляндами разноцветных фонариков. Пассажиры сидели за столиками на палубах, а из динамиков доносились тягучие звуки аккордеонов.

— Если хочешь, мы тоже можем совершить такую прогулку, — заметил Себастьян, становясь рядом с ней и облокачиваясь на чугунные перила.

— Конечно, совершим, — отозвалась Мария Алехандра, — но, знаешь, я почему-то подумала: как хорошо было бы нам за таким столиком вчетвером, с Алехандрой и Фернандо.

— В таком случае, мы просто дождёмся их приезда. Не надо грустить, любимая, ведь не прошло и двух дней, как они провожали нас в аэропорту.

— Правда? — искренне удивилась Мария Алехандра. — А мне казалось, что это было уже давно… наверное, потому, что всё это было так далеко отсюда!

— Ты собираешься загрустить о Колумбии, вместо того, чтобы отправиться к гробнице Наполеона? — насмешливо спросил Себастьян, и она сразу встряхнулась и весело ответила:

— Совсем нет. Ведите меня туда, мой повелитель!

В середине этого храма, носящего такое необычное для храмов название — Дом инвалидов — на высоте примерно третьего этажа находилась балюстрада, перегнувшись через перила которой они увидели, находившийся в самом низу, склеп. Посредине него, на сером постаменте, стоял большой саркофаг, сделанный из какого-то тёмно-красного камня. Верхняя поверхность его была изогнута в виде гигантского каменного свитка, мерцая зловещими бордовыми бликами в свете неярких светильников; а по стенам самого склепа, среди покорно свесивших старинную бахрому трофейных знамён, находились двенадцать аллегорических фигур, обозначающих самые знаменитые победы полководца.

— Здесь похоронен не только он, — приглушённо сказал Себастьян, — но и его сын, два брата и два маршала.

Мария Алехандра лишь кивнула и чуть не на цыпочках покинула это торжественно-строгое здание, под чьими сводами таким легкомысленным казался звонкий перестук каблуков её модных туфель. После самого храма они осмотрели Триумфальную батарею из голландских, австрийских, прусских, арабских и китайских старинных пушек, из которых и до сих пор производились праздничные залпы в особо торжественных случаях — национальных праздников Франции. Впрочем, после церкви Святого Людовика, где находилось самое большое хранилище трофейных знамён, Мария Алехандра буквально бегом провела Себастьяна по Музею армии и наотрез отказалась от Артиллерийского музея.

— Хватит с меня этих пушек, — решительно заявила она. — Хочу в Собор Парижской Богоматери!

— А я думал в твоём характере больше воинственности, — флегматично заметил муж, однако, пожал плечами и повиновался. Когда они переезжали на такси через Новый мост, на середине которого находился памятник самому популярному королю Франции Генриху IV, Себастьян рассказал жене о том, почему в старинном гербе Парижа изображён корабль и сделана надпись: «Его качает, а он не тонет».

— … Именно потому, что форму корабля имеет остров Ситэ, на котором, как уверяют историки, самое древнее поселение кельтского племени паризиев. Нет, ну ты посмотри, как красиво! — последнее его восклицание относилось уже к самому Нотр-Даму, точнее, к его серовато-чёрному фасаду с двумя четырехугольными башнями и острому готическому шпилю. Вдоль всего фасада, в нишах, стояли статуи многочисленных королей, а сверху свешивали свои уродливые головы химеры, бросая вниз хищные взгляды каменных глаз.

— В каком году построили это чудо? — затаив дыхание, спросила Мария Алехандра, вступая под тёмные своды собора.

— Не помню точно, — ответил Себастьян, придерживая её за локоть, — но, кажется, то ли в тринадцатом, а то ли в четырнадцатом веке… короче, ещё задолго до того, как европейцы узнали о существовании нашего с тобой континента…

— Начат в 1163 году, закончен в 1250, месье, — с явным акцентом выговаривая испанские слова, произнёс какой-то старик, по виду местный сторож. — Если мадам желает купить полную коллекцию всех химер, водружённых сверху, то я могу проводить её в одну лавку…

— Благодарю вас, — поспешно произнесла Мария Алехандра, — я обязательно сделаю это на обратном пути, но сейчас мне хочется взобраться на самый верх.

— О, конечно, конечно, мадам, — с чисто французской галантностью произнёс старик и слегка поклонился. — Честь имею, месье.

— А ведь верно, — пробормотал Себастьян, вслед за женой погружаясь в таинственный полумрак собора, с которым безуспешно боролись голубые лучи витражей и жёлтые лампы кольцеобразной люстры, — двенадцатый век! Я ещё помню, что здесь, в ризнице, хранятся реликвии, привезённые Людовиком IX из одного крестового похода, а от бронзовой плиты у порога, которую мы уже прошли, начинается отсчёт километров всех дорог Франции…

Они долго взбирались по полутёмной винтовой лестнице, шагая по древним, полу стёртым, каменным ступеням и подбадривая друг друга запыхавшимися голосами. Навстречу им спускалась группа японских туристов и, чтобы разминуться с ними, Себастьяну и Марии Алехандре пришлось прижаться спинами к толстым, шероховатым стенам. Наконец, они взобрались наверх и остановились возле ближайшей химеры, чтобы отдышаться и осмотреться вокруг.

— Вон, смотри, отсюда видна та самая Вандомская колонна, о которой я тебе рассказывал, — и Себастьян ткнул рукой куда-то вдаль. Мария Алехандра рассмеялась, ткнула рукой в противоположном направлении и, поддразнивая его, произнесла:

— А вон там, смотри, та самая Эйфелева башня, о которой я тебя столько расспрашивала!

— Шутки шутками, — заметил Себастьян, доставая из наплечной сумки небольшой японский фотоаппарат, умещавшийся буквально на ладони, — а справа от тебя находится тюрьма Консьержери, в которой, дожидаясь казни, сидела несчастная Мария Антуанетта, жена, впрочем, к тому времени уже вдова, Людовика XVI. А ты знаешь, что в неё был безумно влюблён один шведский офицер, который отчаянно пытался спасти свою возлюбленную королеву и даже организовал бегство всей королевской семьи из Франции, которое не удалось лишь благодаря роковому стечению обстоятельств?

— Нет, не знаю, — сразу заинтересовалась Мария Алехандра, которую всегда увлекали истории любви, имевшие роковой конец. — А почему не удалось бегство?

— Короля, по портрету на банкноте, опознал сын какого-то почтмейстера.

— А что стало с тем шведским офицером? Он действительно был возлюбленным королевы?

— Ох, сколько вопросов, — покачала головой Себастьян, — видно тебя всерьёз заинтересовала твоя полутёзка. Подожди, я куплю тебе целый роман на эту тему, оттуда ты обо всём и узнаешь.

— Ух, какой противный, противный, противный, — дразня мужа, закружилась вокруг него Мария Алехандра, — а ну, отвечай немедленно, иначе я просто брошусь вниз головой, и ты останешься вдовцом, противным-препротивным.

— А вот и не бросишься, — счастливо засмеялся Себастьян, следя за тем, как жена, сопротивляясь внезапному порыву ветра, прижала юбку к своим стройным, шоколадного цвета, ногам.

— Почему это? — подозрительно поинтересовалась Мария Алехандра.

— А постесняешься того, как будешь выглядеть при таком падении, да ещё в этой раздувающейся юбке. Становись-ка лучше вон к той химере, я тебя сейчас сфотографирую.

Мария Алехандра пошла было к этой химере, но, всмотревшись в её морду, с комическим визгом отбежала назад и спряталась за Себастьяна.

— В чём дело?

— Она очень страшная и противная. Хочу у другой.

— Ну, тогда сама выбирай.

Мария Алехандра выбрала себе химеру с видом на Люксембургский дворец, хотя Себастьян и уверял её, что задний план всё равно будет только цветным, расплывчатым пятном.

Вдоволь налюбовавшись Парижем с высоты собора, они спустились вниз, приобрели в лавке, указанной стариком, полный набор гипсовых химер и, в раздумье, остановились возле памятника Карлу Великому, стоявшему слева от собора.

— А не пора ли нам пообедать? — произнёс Себастьян, вопросительно смотря на жену.

— Ничего не понимаю, — откровенно призналась Мария Алехандра, когда они уже сидели в кафе «Клозери-де-Лила» и изучали меню, поданное официантом в безукоризненно-белом сюртуке. — Может быть, ты мне объяснишь, что такое «шато-бургоне» или «оливье дю кре»?

— Честно признать, и я не силён во французской кухне, — заметил Себастьян, возвращая меню официанту. — А потому у нас есть два выхода — или ткнуть наугад пальцем, или попросить гарсона принести нам обед, по его собственному выбору. Если я начну расспрашивать, что из себя представляет то или иное блюдо, у нас есть шанс умереть от голода.

— Давай положимся на его вкус, — сказала Мария Алехандра, чувствуя на себе внимательно изучающий взгляд этого стройного, симпатичного француза, терпеливо ожидавшего их решения, тем более, что они разговаривали между собой по-испански.

Себастьян так и сделал и уже через десять минут они уплетали нежную молодую телятину в винном соусе, великолепных креветок под майонезом и салат из спаржи; запивая всё это превосходным вином позапрошлогоднего урожая, название которого Себастьян перевёл как «Шатильонский замок». Когда дело дошло до десерта, он не удержался и, глядя на то, как Мария Алехандра, томно облизывая ложечку, поедала мороженое с клубникой и ананасом, сказал:

— Если я скажу тебе, чего мне сейчас больше всего хочется, то, почти уверен — ты покраснеешь.

— Я и так покраснею, если ты будешь смотреть на меня таким сладострастным взором, — отозвалась она, улыбаясь.

— Мою первую мысль ты уже угадала, но у меня есть и вторая.

— Ох, Себастьян, воздух Парижа производит на тебя такое действие, что я перестаю узнавать собственного мужа!

— Ты не хочешь узнать мою вторую мысль? — снова спросил он, слегка касаясь под столом своим коленом бедра Марии Алехандры.

— Ну, говори, говори… если тебе так хочется об этом сказать.

— Наш пансион находится слишком далеко, зато прямо напротив этого кафе есть маленькая, уютная гостиница, где нас ждёт чудесный номер с видом на Монмартр, удобная постель и свежие, крахмальные простыни… И всё это удовольствие можно снять всего на два или три часа.

— Интересно! — воскликнула Мария Алехандра, шутливо вскидывая брови. — А ты говорил, что был в Париже совсем ребёнком! Ничего себе, детские воспоминания…

Себастьян слегка смутился.

— Это не воспоминания, — не слишком уверенно объяснил он, — мне рассказывал об этом Луис Альфонсо, который знал толк в подобных делах.

— И ты оказался его достойным учеником! — притворно вздохнула Мария Алехандра и, немного помедлив, добавила: — Только, пока ты будешь заказывать этот номер, я подожду тебя на улице, а потом ты меня позовёшь.

Себастьян поцеловал её руку и помог выйти из-за стола. Выйдя из кафе, они пересекли улицу и, пока Мария Алехандра разгуливала по тротуару, делая вид, что рассматривает витрину магазина грампластинок и компакт-дисков, Себастьян скрылся в подъезде гостиницы. Через десять минут он показался в дверях и с самым сияющим видом махнул ей рукой. Она подошла поближе, муж обнял её за талию и повёл внутрь. Как ни старалась Мария Алехандра придать себе самый независимый вид и не обращать ни на кого внимания, в один момент она всё же не удержалась и, проходя через холл к лифту, бросила на портье быстрый и испуганный взгляд. Но этот пожилой француз с пышными, завитыми усами, улыбнулся ей такой лукавой и добродушной улыбкой, что она сразу повеселела и едва сдержалась от того, чтобы в ответ не показать ему язык.

В номере, действительно, было очень уютно и, благодаря кондиционерам, прохладно. Они быстро разделись и — как и вчера — отправились вместе в душ, где принялись ласкать друг друга лёгкими, дразнящими прикосновениями, шелковистыми от ароматного мыла «Камэй». Затем Себастьян вытер её досуха и, подняв на руки, перенёс в спальню и положил на кровать. Мария Алехандра, полузакрыв глаза и чувствуя невероятно пленительную истому, наблюдала за всеми движениями мужа. Но, вскоре, его умелые руки и губы привели её в такое состояние, что она словно бы растворилась в необыкновенно остром блаженстве, исторгавшем счастливый крик из её полуоткрытых губ. На какое-то мгновение она вдруг вспомнила о том, где находится и, чтобы сдержать этот крик, впилась зубами в сильное плечо мужа…

— Спасибо тебе за эту награду, — шутливо заметил он, спустя полчаса, когда они, ничем не прикрытые, устало раскинулись на постели, внимательно изучая расписной потолок, с которого в них целился из своего лука озорной Амур. — Такой укус для настоящего мужчины драгоценнее любого поцелуя.

— Будешь говорить глупости, я тебя ещё не так укушу, — сердито буркнула она, и неожиданно для самой себя, спросила вслух о том, о чём подумала за полминуты до этого. — А что, Дельфина тебя никогда не кусала?

— Почему ты об этом спрашиваешь? — сразу помрачнел Себастьян. — Неужели ты даже в такие прекрасные минуты, не можешь думать только о настоящем, неужели тебе обязательно надо ворошить прошлое, отыскивая в нём те воспоминания, которые могут болезненно ранить нас обоих?

— Не знаю, — немного растерявшись от его горячности, пожала плечами она, — просто я всегда думаю о том, что ты сравниваешь, как мы обе ведём себя в постели, и мне вдруг стало интересно узнать в чью пользу это сравнение.

— Какая чушь! — не на шутку разозлился Себастьян. — Когда я с тобой, то думаю только о тебе; и, до сих пор, надеялся, что и ты поступаешь таким же образом.

— Я стараюсь, — кротко ответила Мария Алехандра, — но у меня не всегда получается. К сожалению, прошлое нельзя оставить там, в Колумбии, оно всегда с нами… Ну не сердись, а лучше расскажи мне о том, шведском офицере… он действительно был любовником Марии Антуанетты?

— Скорее всего, да, хотя историки на этот счёт расходятся во мнениях, — сказал Себастьян, после небольшой паузы. — И мне кажется, очень жаль, если между ними так ничего и не было. Представляешь себе — такая любовь, можно сказать, у подножия гильотины и…

— И что?

— И нечего вспомнить в последние мгновения жизни. Она была казнена по совершенно гнусному, надуманному обвинению, включавшему даже обвинение в развращении собственного сына; а он, дожив до старости, был вытащен из кареты и растерзан взбунтовавшейся толпой.

Мария Алехандра только вздохнула.

— А мы можем увидеть их портреты?

— Ну, этого офицера вряд ли, а портрет Марии Антуанетты находится в Лувре, куда мы можем отправиться прямо завтра, — Себастьян говорил, задумчиво хмуря брови и полу отвернувшись от Марии Алехандры. В конце концов, она не выдержала и, подобравшись к нему поближе, обвила за шею длинными прядями своих густых чёрный волос. Себастьян даже не пытался сдерживаться и, мгновенно опрокинув её на спину, стал целовать её пышные упругие груди, приговаривая при этом сквозь зубы:

— Я люблю тебя, драгоценная моя, люблю…

— И я тебя тоже, Себастьян, — легко выдохнула она, нежно поглаживая руками его голову…

На неторопливый осмотр Лувра у них ушла почти неделя. Да это и неудивительно, поскольку чёрное здание этого старейшего королевского дворца Франции, к которому делались многочисленные пристройки, опоясало с трёх сторон громадную площадь и протянулось вдоль Сены почти на километр, сомкнувшись с садом Тюильри, украшенном множеством парковых статуй античных богов и героев. Поразившись величественной, хотя и лишённой головы, скульптуре Самофракийской Ники, распростёршей крылья напротив центрального входа, Мария Алехандра долго стояла перед другой знаменитой статуей — Венеры Милосской; до тех пор, пока Себастьян, потеряв всякое терпение, не взял её под руку и не повёл дальше, пообещав показать комнату королевы Анны Австрийской, откуда д’Артаньян получил своё знаменитое задание — доставить бриллиантовые подвески, опрометчиво подаренные герцогу Бакингему.

Устав любоваться бесчисленными полотнами, развешанными во всех залах дворца, они шли гулять в сад Тюильри и оттуда ещё дальше — на площадь Согласия, самую большую площадь Парижа, чтобы сфотографироваться там на фоне двадцатиметрового египетского обелиска из дворца фараона Рамзеса II; возраст камня насчитывал три с половиной тысячи лет.

— Именно на этой площади, которая в 1792 году называлась площадью Революции, и стояла гильотина, обезглавившая твою любимую Марию Антуанетту, — однажды заметил Себастьян, на что Мария Алехандра лишь напряжённо кивнула и с того времени стала обходить эту площадь стороной. Она прочитала романизированную биографию этой несчастной королевы, принадлежавшую перу Стефана Цвейга, и уже несколько дней находилась под впечатлением прочитанного.

— Сколько препятствий создаёт человечество для самого прекрасного своего чувства — любви, — задумчиво заметила она немного погодя, когда они уже сидели в одном из многочисленных открытых кафе на Елисейских полях, в непосредственной близости от Триумфальной арки, под которой горел вечный огонь. — Зачем?

Себастьян лишь молча, пожал плечами и, глядя в лицо жены, вдруг подумал о том, сколько препятствий создавала она их собственной любви, воздвигая такие преграды из прошлого, что он не раз приходил в отчаяние, утрачивая надежду на счастливый конец. Спросить бы её сейчас, зачем она это делала и о чём думает в этот момент, отводя в сторону взор своих затуманенных глаз. Но он, ни о чём не спросил, потому что боялся её воспоминаний — ведь женщины почему-то всегда склонны вспоминать самое плохое — а вместо этого, желая доставить удовольствие её полудетской натуре, предложил Марии Алехандре сходить в зоопарк. Она с радостью согласилась, и вот именно там их подстерегла неожиданная встреча.

Это произошло уже после того, как они вдоволь насмеялись забавным проделкам обезьян, полюбовались на могучего тигра и ленивого, полусонного питона, и направились к открытым вольерам, в которых уже издалека виднелись серые туши слонов. Себастьян первым заметил их общую знакомую и, взяв за локоть оживлённую Марию Алехандру, насмешливо сказал:

— А тебе не кажется, что вон с той слонихой мы уже знакомы?

— Что ты такое говоришь, Себастьян? — простодушно удивилась она. — Какие знакомства у нас могут быть с парижскими слонами?

— А я и не говорю, что это слониха парижская, — едва сдерживаясь от смеха, ответил он, — просто она, как и мы, приехала сюда из Колумбии.

— Теперь я уже ничего не понимаю…

— Тут нечего понимать, лучше взгляни вон на ту даму, в белых брюках и белой шляпе, которая стоит неподалёку от вольера…

— Мече!

— Она самая. Ну, куда ты? — Себастьян удержал Марию Алехандру, которая уже было, рванулась вперёд. — Увидев тебя, она, наверняка, грохнется в обморок и нам придётся объясняться с полицией. Ты забыла о том, что она уехала за границу сразу после своего освобождения из тюрьмы, а потому и не знает об аресте Кати?

— Вот я и хочу ей об этом рассказать, оправдаться перед ней…

— Тебе не в чем перед ней оправдываться, — решительно заявил Себастьян, — это всё подстроила Кати и именно она сделала так, что все подозрения пали на Мече. Ты здесь совершенно не причём, наоборот, это она перед тобой виновата, поскольку обвинила тебя в убийстве моей матери.

— Ох, Себастьян, ну пожалуйста, оставь, — попросила его Мария Алехандра, осторожно высвобождая локоть. — Я обязательно должна с ней поговорить.

— Ну, тогда дай хоть я пойду к ней первым, потому что, увидев меня, она не так испугается.

Мария Алехандра на минуту задумалась и тут вдруг Мече, бросив слонихе остаток булки, повернулась к ним лицом и увидела обоих. Даже издали было заметно, каким ужасом исказилось её лицо. Она мгновенно повернулась и пошла прочь, испуганно озираясь на ходу. Себастьян не успел остановить жену, потому что Мария Алехандра тут же сорвалась с места и бросилась вдогонку за Мече, которая, заметив, что её преследуют, попыталась было побежать. Однако, не пробежав и пяти метров, она вынуждена была остановиться, и, тяжело пыхтя, беспомощно смотрела на приближающуюся Марию Алехандру.

— Уйди от меня, убийца! — дрожащим голосом произнесла она, выставив вперёд свой летний зонтик.

— Послушайте, Мече, нам надо поговорить…

— Пусть с тобой разговаривает полиция!

— Но, выслушайте же, меня, вы же, ничего не знаете!

— Я уже достаточно знаю о твоих старых преступлениях и меня не интересуют новые!

— Преступление совершила Кати, и она сейчас находится в тюрьме… — проговорив эту фразу, Мария Алехандра надеялась, что Мече хоть немного успокоится, однако её слова произвели обратный эффект. Услышав о судьбе Кати, Мече испугалась ещё больше и побагровела так, словно её вот-вот хватит апоплексический удар.

— Значит, вместо меня ты засадила в тюрьму другую невинную женщину, совратив при этом её мужа!

— Да никого я не засаживала и не совращала! — уже не на шутку рассердилась Мария Алехандра. — Как вам не стыдно нести такую чушь! Если хотите, я позову Себастьяна, и он вам всё расскажет…

— Не надо мне ничего рассказывать, разве я не вижу, что вы с ним заодно? Не приближайся, — вскрикнула она, заметив, что Мария Алехандра чуть подалась вперёд, — иначе я позову полицию. Стой там, где стоишь и не вздумай меня преследовать. Нет, вам не удастся меня взять голыми руками, я вам ещё покажу! Ах, бедняжка Дебора, знала бы она у себя в раю, что её отравительница расхаживает по Парижу под руку с её несчастным сыном! — С этими словами она поспешно удалилась, едва не опрокинув по дороге тележку с мороженым.

— Ну, что я тебе говорил? — спросил Себастьян, подходя сзади и кладя руку на плечо жены. — Не лучше ли было оставить её в покое?

— Но, Себастьян, — чуть не плача воскликнула Мария Алехандра, поворачиваясь к нему лицом, — я не могу жить спокойно, если знаю, что хоть один человек считает меня виновным в том преступлении, которое я не совершала!

— Главное, чтобы этот человек не был полицейским, — невозмутимо заметил он, целуя расстроенную жену, и они, не торопясь, пошли к выходу.

Прошло уже шесть недель, и Мария Алехандра настолько освоилась с Парижем и французским языком, что теперь могла ходить по магазинам одна, оставляя Себастьяна или валяться на диване в пансионе мадам Буве, или сидеть в близлежащем кафе за бокалом лёгкого вина и газетой. За прошедшие недели этот чудный город наполнил их таким количеством ярких и разнообразных впечатлений, что они уже почти не вспоминали о прошлом и переживали самый спокойный и безмятежный период своей, ещё достаточно короткой семейной жизни. И даже повторная регистрация их брака — по французским законам в одной из парижских префектур — не слишком взволновала обоих, хотя Алехандра, узнав об этом из телефонного звонка, прислала торжественную поздравительную телеграмму.

В тот день Мария Алехандра отправилась гулять одна. Выпив чашечку кофе в кафе «Марго», она прошла по улице Бонапарта, свернула на улицу Гинемэ и зашла в большой обувной магазин. Ей так понравились чёрные изящные туфли — последний писк переменчивой парижской моды, что она их тут же купила. Продавщица уложила туфли в коробку, вложила её в фирменный пакет и с любезной улыбкой передала Марии Алехандре. Та улыбнулась в ответ, перекинула через плечо сумку, взяла пакет и вышла на улицу.

Стоя у самой бровки, рядом с фонарным столбом, она думала о том, стоит ли приготовить обед самой или просто позвонить Себастьяну и вызвать его на улицу, чтобы отправиться в их любимый ресторан «Мушкетёр». Как-то рассеянно она оглянулась назад и увидела со спины высокого, черноволосого мужчину в белом пиджаке, который курил тонкую сигару, делая вид, что рассматривает витрину винной лавки. В этот момент рядом с ней, но по другую сторону столба, затормозил мотоциклист, лицо которого полностью закрывал шлем. Мария Алехандра увидела, как с какой-то зловещей неторопливостью, он полез правой рукой за отворот чёрной кожаной куртки и достал пистолет. Кто-то из прохожих тоже заметил это, потому что раздался женский визг, и мгновенно началась паника — одни бросились в сторону, другие легли на асфальт, закрывая головы руками; и только тот самый мужчина в белом пиджаке, казалось, застыл на месте, заметив в стекле витрины отражение, целившегося ему в спину, мотоциклиста.

Уже потом Мария Алехандра сама удивлялась своим действиям, но в тот момент она даже не успела испугаться. Мгновенно вытряхнув из пакета коробку с туфлями, она стремительно выскочила из-за столба и, прежде чем мотоциклист успел её заметить, нахлобучила сзади этот ярко-жёлтый пакет прямо на его шлем. Тот наобум выстрелил, раздался звон витрины, но она уже вновь была за столбом, а намеченная мотоциклистом жертва мгновенно бросилась бежать. Выстрелив ещё два раза и вновь всего лишь разбив несколько бутылок из витрины, ослеплённый мотоциклист попытался стянуть пакет одной рукой, но это ему не удалось, поскольку она была в кожаной перчатке. Тогда он яростно швырнул пистолет на мостовую, мгновенно сдёрнул обеими руками шлем вместе с пакетом и газанул, оставив после себя тонкую струю дыма.

Через пять минут на месте происшествия уже была полиция.

— Возьмите, мадам, это ваши туфли, — восхищённо подала их Марии Алехандре продавщица обувного магазина, которая всё видела и теперь оживлённо рассказывала обо всём полицейскому, в то время как Мария Алехандра лишь слабо улыбалась и повторяла одну и ту же фразу:

— Извините, господа, но я плохо понимаю по-французски.

Глава вторая

Благодаря этому событию Мария Алехандра сумела попасть на страницы парижских газет. Вот что писала на следующий день «Котидьен де Пари» в статье, озаглавленной «Предотвращённое покушение»:

«К сожалению, в наше время не так часто удаётся стать свидетелем такового поведения, которое продемонстрировала парижским обывателям очаровательная колумбийка, нахлобучивая свой пакет на голову наёмному убийце. В минуту опасности мы думаем лишь о спасении собственной жизни, предоставляя всё остальное заботам нашей, порой не слишком расторопной полиции. Но вот находится молодая и красивая женщина, которая, рискуя угодить под случайную пулю, бросается спасать неизвестного ей мужчину — возможно даже одного из тех, которые и создают опасность террора на наших улицах — и что же? Мы готовы сказать: «она сумасшедшая», или — «а, может быть, это сотрудница колумбийской полиции, специализирующаяся таким оригинальным способом в борьбе с терроризмом?» Ну, нет, господа, давайте оставим жалкое филистерство и дружно воскликнем:

— Браво, Мария Алехандра! Париж восхищён вашим мужеством и красотой!»

Однако Себастьян совсем не разделял восторгов неизвестного журналиста, и, прочитав эту статью, лишь хмуро посмотрел на жену. В тот момент они оба находились дома, и Мария Алехандра накрашивалась перед зеркалом, готовясь к очередному выходу в город.

— А тебе не кажется, что спасать одного мафиози от другого, это не лучший способ проводить время в Париже, особенно, если дорожишь собственной жизнью?

Мария Алехандра озадаченно посмотрела на мужа.

— Но, Себастьян, всё получилось так неожиданно, что у меня просто не было времени о чём-либо подумать!

— Зато теперь тебе ничто не мешает подумать, а, подумав, начать хотя бы с того, что изменить свою внешность.

— Что ты имеешь в виду? — слегка испуганная его серьёзным тоном, спросила она.

— Да то, что теперь объектом покушения может стать не какой-то там тип, о котором ты ничего не можешь вспомнить, кроме того, что он был в белом пиджаке, а ты сама! Те люди, которые организовывают подобные покушения, ужасно не любят, когда кто-то мешает их планам.

Себастьян подошёл поближе к жене и внимательно осмотрел её так, словно был не хирургом, а дамским парикмахером.

— А что если ты пострижёшь волосы и перекрасишься в блондинку?

— Себастьян!!!

— И ещё, надо купить тебе большие, тёмные очки, сменить косметику на менее яркую и… рост, к сожалению, не изменишь, но ты вполне можешь ходить в туфлях на низком каблуке…

— И быть похожей на клушу? Нет, уж спасибо, я лучше умру красивой, чем буду жить уродиной.

— Не шути, Мария Алехандра, не шути, всё может кончиться гораздо хуже, чем ты думаешь. Я считаю, что нам вообще теперь имеет смысл вернуться в Колумбию.

Глядя на встревоженное лицо мужа, она уже перестала улыбаться и глубоко задумалась.

— Но ведь буквально на днях приезжают Фернандо и Алехандра, а мне так хотелось сходить с ней в Версаль! Может быть, ты преувеличиваешь, Себастьян? Ну, зачем я буду стричься, и краситься — мало ли в Париже высоких женщин с длинными чёрными волосами!

Он молча покачал головой и она, почувствовав, что ей передалось его уныние, отчаянно воскликнула:

— Ну почему мне ужасно не везёт в этой жизни! Всё было так замечательно, что лучшего нельзя было и желать, и вдруг, в один миг, всё пошло прахом! За что мне столько несчастий, Себастьян?

Видя, как у неё на глазах заблестели слёзы, он обнял её и привлёк к себе.

— Ну-ну, пожалуй, я тебя, действительно, слишком запугал. Конечно, всё обойдётся и про тебя просто забудут. Не надо пока краситься и стричься, но уж, пожалуйста, купи себе тёмные очки и держи волосы заколотыми. Когда они у тебя распущены по плечам, ты имеешь такой соблазнительный вид, что я заранее ревную — ведь эти французы прирождённые ловеласы! Кстати, куда ты сегодня собралась и могу я пойти с тобой?

— Нет, Себастьян, если ты это сделаешь, то я буду чувствовать себя намного хуже. Чем постоянно трястись от страха и не иметь возможности бродить одной по парижским улицам, лучше уж действительно вернуться в Колумбию. Но, я даю тебе слово, что буду осторожна, непременно куплю тёмные очки, а волосы уложу вот так, тебе нравится?

Он улыбнулся и поцеловал её в лоб.

— Ты у меня самая красивая и самая бесстрашная. Порой я жалею, что лишён поэтического дара — а мне так хотелось бы объясняться в любви к тебе не сухим прозаическим языком, а с помощью канцон, сонетов или стансов.

Она кивнула и, сколов волосы на затылке, вышла из дома.

Сад Люксембургского дворца, в котором, во времена Конвента жила в заточении Жозефина Богарнэ, ставшая потом женой Наполеона и французской императрицей, был любимым местом прогулок детей и стариков; а находившаяся на другой стороне Сены площадь Вожь, окружённая старинными трёхэтажными, розовато-серыми домами с высокими крышами — самой тихой и поэтичной площадью Парижа. И это было тем более удивительно, что именно на этой площади, которая когда-то называлась Королевской и посреди которой, в окружении четырёх, небольших фонтанов, стоял конный памятник Людовику XIII, и происходило большинство дуэлей, запрещённых потом кардиналом Ришелье.

Мария Алехандра успела полюбить эти места, и особенно ей нравилось сидеть с книгой на садовой скамейке, под величественной статуей Аполлона, и наблюдать за игравшими в шары французами, большинство из которых были пенсионерами. Один из них, высокий и элегантный джентльмен лет шестидесяти пяти, с голубыми глазами и пшеничного цвета усами, уже успел заметить красивую иностранку, и каждый раз вежливо кланялся ей издалека, ещё ни разу не сделав попытки заговорить. Мария Алехандра и сама чувствовала какую-то необъяснимую симпатию к этому человеку, который держался с такой уверенностью и одевался столь элегантно, поражая её каждый раз то модными галстуками, то изящными шейными платками, что, несмотря на его седые, уже заметно поредевшие волосы, у неё бы просто язык не повернулся назвать его стариком. Да и свой шар он кидал так сильно и ловко, с улыбкой поглядывая при этом на неё, словно ожидая одобрения, что при каждом удачном броске — когда шар этого джентльмена с глухим стуком ударялся о шары противников, ей хотелось захлопать в ладоши и засмеяться.

Впрочем, сегодня она вышла из дома слишком поздно и, стоило ей пройтись по Елисейским полям, как стало уже темнеть. Мария Алехандра была так задумчива, что не сразу поняла причины этого и даже сняла тёмные очки, подумав, что всё дело в них. Однако, дело было не в очках — небо над Парижем обложили чёрные тучи и где-то вдалеке, прямо за Триумфальной аркой, стоявшей на площади Этуаль, грозно блеснула огромная молния. Спохватившись, что не взяла зонтик, Мария Алехандра не нашла ничего лучшего, как укрыться от начинавшегося дождя в метро, тем более, что находилась как раз рядом с лестницей, круто уводившей под землю прямо с тротуара.

Парижское метро ей не нравилось — оно, в отличие от наземного города, было каким-то неухоженным — вагончики старые, оклеенные рекламой, и измалёванные надписями, сделанными эмульсионной краской; а переходы длинными, запутанными и весьма небезопасными. Казалось, на нём висел груз отработанных лет, тем более, что оно было самым старым метро в мире. Тем не менее, она купила билет, миновала турникеты и сев в первый попавшийся поезд, сама не зная, зачем доехала до станции «Сталинградская площадь». Как жаль, что у них с Себастьяном в Париже не было никаких знакомых, не считая лукавой мадам Буве! Грустно, что в огромном, многомиллионном городе, намного большем, чем Богота, не к кому пойти в гости, некому позвонить и договориться о встрече, не с кем поболтать на родном языке и обменяться новостями из Колумбии! Где-то здесь живёт эта вздорная Мерседес, но она не только не жаждет встречи, но, скорее предпочтёт уехать, если только ещё не уехала, чем свидеться ещё раз. Мария Алехандра в полном одиночестве задумчиво прохаживалась по платформе, думая о своей дочери и, напрочь забыв о предупреждении Себастьяна.

Внезапный и сильный толчок в спину, едва не сбросил её прямо на шпалы, навстречу подходящему поезду. Её спасло только то, что она сумела чисто по-кошачьи вывернуться и, едва не сломав каблук, отпрыгнуть в сторону. Нападавший — какой-то бледный и худой юноша в потёртой джинсовой куртке, с мрачными и злыми глазами, попытался было вновь броситься на неё, но она с силой ударила его кулаком по лицу и тут же побежала наверх, звонко стуча каблуками. Она хотела выбраться на улицу и позвать полицейского. Добежав до будки дежурного по станции, Мария Алехандра оглянулась назад и увидела, что её преследователь резко повернул назад и постарался смешаться с выходившей толпой.

Она немного отдышалась и вышла на площадь, решив поскорее взять такси и вернуться домой. Но вместо такси прямо перед ней затормозил бежевый «пежо», из которого выскочил тот самый пожилой джентльмен, которого, она уже не раз видела в Люксембургском саду.

— Какая встреча, мадмуазель! — добродушно улыбаясь, сказал он. — Вы позволите вас подвезти?

— Не надо, благодарю вас, — качая головой, пробормотала Мария Алехандра и только потом сообразила, что от волнения произнесла это по-испански.

— А, так вы испанка? — воскликнул он и тут же, практически безо всякого акцента, сказал: — Вот и отлично! Я давно уже не практиковался в вашем чудесном языке, хотя знал его когда-то очень недурно.

— Да, вы хорошо говорите по-испански, — удивлённо заметила Мария Алехандра, — но муж запрещает мне садиться в незнакомые машины, если только это не такси.

— Но мы с вами не совсем незнакомы, сеньора и, если бы вы навели справки обо мне в том месте, где мы с вами виделись, то узнали бы что Жака-Луи Дешана нечего опасаться красивым женщинам; тем более, что он уже — увы! — находится в том возрасте, когда способен оказывать им только самые бескорыстные услуги.

Мария Алехандра невольно улыбнулась этой чисто французской галантности и, поблагодарив месье Дешана кивком головы, села в его машину. Он мягко тронул с места, и они покатили по ярко освещённому проспекту.

— Мы с мужем живём на улице Ренн в пансионе мадам Буве…

— Вот так совпадение! А ведь мне хорошо знакома эта лукавая ведьма, поскольку она когда-то была женой моего старшего сына. К счастью, он с ней развёлся и теперь живёт в Руане, вне пределов досягаемости её азиатских чар. Кстати, мы с вами почти соседи, поскольку сам я обитаю на улице Нотр-Дам-де-Шан, всего в квартале оттуда.

Услышав это, Мария Алехандра совершенно успокоилась и теперь, с любопытством смотрела на своего собеседника.

— А вы одиноки, месье Дешан?

— А вы проницательны, мадам… мадам?

— Фонсека. Мария Алехандра Фонсека. Мой муж — Себастьян Медина, хирург, и мы оба из Колумбии, а не из Испании, как вы могли подумать.

— Кстати, слыша, как вы произносите звук «Y», я как раз подумал о Латинской Америке. Но, всё равно, очень приятно видеть вас в Париже, мадам Фонсека. Свадебное путешествие?

— Да, — не очень уверенно кивнула Мария Алехандра, которая терпеть не могла не только лжи, но даже малейших неточностей. — Нечто вроде этого.

— Кроме Парижа, для этого есть только ещё одно подходящее место, куда ездил я сам, когда мне было всего двадцать три года — это Венеция! Даже теперь, превратившись в старого одинокого вдовца, чьи сыновья живут отдельно, я каждый раз вздрагиваю при названии этого волшебного города и рекомендую побывать там каждому, кто ещё не был. — Месье Дешан так воодушевился, что у него заблестели глаза. — Ах, мадам, только в Венеции я понял, что надо выбирать не только тех, кого любишь, но и место для своей любви!

— Но разве мы сами вольны выбирать свою любовь? — протестующе спросила Мария Алехандра.

— Это философский вопрос и, если вы не возражаете, я постараюсь вам ответить на него в одном замечательном итальянском ресторане, под звуки удивительных неаполитанских песен. Я надеюсь, ваш муж не вздумает ревновать к такому, очарованному вами, старому мошеннику, как я; и лишь за то, что вы согласитесь поужинать вместе со мной?

— Вы неотразимы, месье Дешан, — давно забыв о том эпизоде, который и привёл её в эту машину, ответила Мария Алехандра, лукаво улыбаясь. — И даже если бы он вздумал ревновать, я бы не смогла отказаться. Быть в Париже и не покорить сердце хотя бы одного истинного француза, просто унизительно для любой женщины.

— О, мадам, своим очаровательным кокетством вы напоминаете мне о том, что от истинного француза во мне осталась одна только оболочка.

Дешан свернул в небольшой переулок и почти сразу затормозил. Пока он обходил машину и открывал перед ней дверцу, Мария Алехандра успела разобрать голубые, неоновые буквы — «Венеция». Это был замечательный вечер и необыкновенно уютный ресторан, чьи стены были увешаны пейзажами венецианской лагуны, а также изображениями прославленных венецианских дворцов и мостов. Мария Алехандра не слишком любила итальянскую кухню, поскольку её основу составляли мучные блюда вроде пиццы или спагетти; но, чтобы не говорить об этом оживлённому и помолодевшему месье Дешану, с удовольствием отведала всех фирменных блюд, которыми он её потчевал, свободно объясняясь по-итальянски с официантами и метрдотелем. Больше всего ей понравилась форель в белом вине и паштет из молодых голубей.

— А кем вы были по профессии, месье Дешан? — поинтересовалась она, отпивая мелкими глотками «кьянти». — Я вижу, что вы знаете итальянский не хуже, чем испанский…

— Увы, мадам Фонсека, хотя в Париже не принято задавать подобные вопросы малознакомым людям, но я знал, что вы меня об этом спросите и, признаюсь откровенно, боялся этого, поскольку наверняка вас разочарую. Я работал коммивояжером, торговым представителем одной французской обувной фирмы. Всю жизнь увлекаться музыкой, живописью, архитектурой — и при этом торговать обувью. Не кажется ли вам, что это грустно?

Про себя в этот момент она подумала о том, что предпочла бы даже чистить обувь, только бы не сидеть в тюрьме по обвинению в преступлении, которого не совершала.

— О чём вы задумались? — месье Дешан осторожно поцеловал её руку и, когда она подняла на него свои глаза, добавил: — Сам-то я, глядя на вас, подумал о том, что в одном взгляде красивой женщине заключено больше поэзии, чем в собраниях сочинений всех французских поэтов.

— Никогда в жизни мне ещё не говорили таких утончённых комплиментов, — слабо улыбнулась Мария Алехандра.

— А муж?

Она вспомнила, с каким грубым, почти животным сладострастием они занимаются любовью и вновь улыбнулась, представив себе Себастьяна, отпускающим изысканные комплименты.

— Вас интересует мой муж?

— Что вы, мадам, — протестующе помахал рукой месье Дешан, — надеюсь, вы не обидитесь, если я скажу вам, что мужчины, интересные женщинам, весьма редко бывают, интересны другим мужчинам. И это, в принципе, легко объяснить, если различать любовь и гуманизм.

— Я вас не совсем понимаю…

— А всё достаточно просто, только я, для примера, возьму не любовь женщины к мужчине, а любовь мужчины к женщине, поскольку этот предмет мне больше знаком. Так вот, для мужчин любовь к женщине — это любовь к её игривости и изяществу, блеску обаятельности, тонкому аромату элегантности — короче, ко всему тому, что создаёт из самки женщину. Именно это и называется Любовью с большой буквы, любовью, в подлинном значении этого прекрасного слова. Все остальные качества женщин, которые не являются уникальными, а потому могут присутствовать и в мужчинах, тоже можно ценить и почитать; но это уже будет не любовь к женщине, именно как к женщине, а любовь к ней, как к человеку. Ну, а любовь к человеку я и назвал гуманизмом.

— Всё это очень интересно, — произнесла Мария Алехандра, с восхищением вглядываясь в голубые глаза своего собеседника, — но вы почему-то кажетесь мне и женолюбом и женоненавистником одновременно.

— Я уже поражался вашей проницательности, мадам Фонсека, и теперь вынужден сделать это ещё раз, — учтиво склонил голову старый француз. — Но, действительно, и за лучшие годы своей жизни я благодарен женщинам; и за худшие, не устаю их проклинать.

— Вам изменили? — мгновенно догадалась Мария Алехандра.

— Увы. Причём я заранее это знал и чувствовал, поскольку на этот счёт имеется одна безошибочная примета — когда женщина готовится изменить своему возлюбленному, она начинает преувеличивать его недостатки и оплошности, которых прежде просто не замечала. Но, увы, увы, мне так хотелось считать её порядочной женщиной — а в моём представлении порядочной является не та женщина, у которой нет любовников, а та, которой можно доверять — что я закрывал на всё глаза до самого последнего момента. Мужчины, в отличие от женщин, просто не видят сложностей там, где их нет — и в этом наша главная и сила и слабость одновременно. Но всё кончилось, как нельзя более банально, хотя от этой своей банальности и не менее обидно — меня просто отвергли, предпочтя другого. И хотя я понял, почему не смог сохранить любимую женщину, это послужило мне слишком слабым утешением.

— Ну и что же вы поняли?

— Она меня бросила потому, что я слишком многое ей прощал!

«О, Боже, а ведь именно поэтому я так долго металась между Камило и Себастьяном, что и тот и другой готовы были простить мне всё, что угодно. Может быть, потому я и предпочла Себастьяна, что до сих пор не простила ему той ночи, в то время как перед Камило, сама была во многом виновата?»

Когда заиграла музыка, они даже потанцевали под мелодию «Санта Лючии», причём, месье Дешан негромко напевал слова этой изумительной песни, тут же переводя их на испанский, и при этом смотрел на неё так, словно этими словами признавался ей в любви.

«О, прекрасная моя!

Расстаться с тобой невозможно,

И не любить тебя нельзя…»

Потом он расплатился по счёту и довёз её до самого пансиона.

— Я ещё надеюсь встретить вас в Люксембургском саду, но вот вам, на всякий случай, моя визитная карточка, — сказал он, целуя ей руку.

— Благодарю вас за этот прекрасный вечер, — повинуясь внезапному порыву, сказала Мария Алехандра и поцеловала его в щёку. — Никогда в жизни у меня ещё не было такого интересного собеседника.

— Что вы, мадам, это я был настолько увлечён беседой с вами, что даже забыл спросить — это не о вас писала сегодняшняя «Котидьен де Пари»?

Они находились уже прямо под окнами пансиона, и Мария Алехандра, боясь, что её заметят Себастьян или мадам Буве, лишь кивнула головой и поспешно побежала в подъезд, хотя Дешан попытался её остановить:

— Минуту, одну минуту, мадам!

Но она лишь послала ему воздушный поцелуй, приложила палец к губам и скрылась за дверью.

Благодаря этому необычному знакомству, за весь вечер она так и не смогла решить — стоит ли рассказывать Себастьяну о сегодняшнем покушении; тем более, что тот странный юноша был весьма похож на полупомешанного наркомана. Ночью всё опять было так прекрасно, что не хотелось ни тревожиться, ни думать о завтрашнем дне; а утром пришла телеграмма от Алехандры.

«Мама, папа, вылетаем рейсом номер 307 Богота — Париж, встречайте в аэропорту Орли. Алехандра, Фернандо».

— Вот сумасшедшая девчонка! — в сердцах сказала Мария Алехандра, едва сдерживая радость от мысли увидеть сегодня дочь. — Хоть бы позвонила заранее!

Теперь, прочитав телеграмму от Алехандры, она уже точно знала, что ничего не расскажет Себастьяну, чтобы он не настаивал на немедленном отъезде из Парижа, испортив дочери все каникулы. И этот её беззаботно-радостный вид настолько его обманул, что он и сам счёл свои тревоги излишними и успокоился. Его успокоенность едва не стоила им обоим жизни.

Когда они вышли из здания, имевшего четыре массивных колонны — по две с каждой стороны от входа, то Мария Алехандра на мгновение отвлеклась, одёргивая завернувшийся от ветра подол юбки, и в этот момент прямо перед ними резко затормозил тёмно-синий «шевроле». Себастьян среагировал с небольшим опозданием, когда увидел, как сидевший на переднем сидении человек уже просунул в раскрытое окно дуло короткого автомата. Кричать было поздно, а потому он сделал единственно возможное, что ещё могло спасти их в этой ситуации — отчаянно прыгнул вперёд и свалил на землю Марию Алехандру, прежде, чем она что-либо сумела сообразить. Простучала короткая очередь и пули защёлками по колоннам и стенам здания, отлетая рикошетом в самых разнообразных направлениях. Себастьян коротко дёрнулся и слегка вскрикнул — на правой руке, которой он прижимал Марию Алехандру, не давая ей поднять голову, немного пониже плеча мгновенно выступила кровь.

Лишь когда прямо над ними послышались голоса, он отпустил жену и приподнялся с земли — перед ними стояла испуганная мадам Буве, двое слуг, консержка и трое прохожих.

— Вы живы? О, какое счастье, месье и мадам, что вы живы! Я вызвала полицию, как только услышала выстрелы, но эти мерзавцы уже укатили…

— О Себастьян! — только и произнесла Мария Алехандра испуганно смотря на мужа. — Ты ранен? — тут же воскликнула она, заметив, что рукав его светлого пиджака пропитался кровью.

— Да, но, кажется неопасно. Судя по тому, что рука действует, и я испытываю только страшное жжение, пуля угодила в мышцы, не задев костей и сухожилий.

— Всё равно тебе надо к врачу!

— Я могу вызвать скорую, месье, — предложила мадам Буве.

— Не стоит. Если у вас есть аптечка, я сам смогу сделать себе перевязку, а затем доеду до клиники.

— Да, конечно есть, давайте пройдём в дом.

Мария Алехандра, придерживая мужа, проводила его обратно в здание, но в тот момент, когда они уже входили в дверь, предупредительно придерживаемую консержкой, сзади раздалась яркая вспышка и Мария Алехандра инстинктивно обернулась. Среди прохожих уже появился фоторепортёр, который мгновенно сделал ещё несколько снимков. Спустя десять минут явилась полиция и, пока Себастьян с помощью обеих женщин делал себе перевязку, пожилой инспектор взял у них показания и посоветовал сменить пансион.

— Конечно, это поможет лишь на какое-то время, но это всё же лучше, чем постоянно подвергать себя такому риску. А на ближайшие два дня я могу оставить здесь сержанта, чтобы он присмотрел за вашей квартирой и предостерёг от нежеланных посетителей.

— Спасибо, инспектор, — морщась от боли, сказал бледный Себастьян, — но мы лучше вернёмся в Боготу, поскольку Париж оказался к нам не слишком гостеприимен.

— Мои извинения, мадам и месье, но, к сожалению, не всё в нашей власти.

— Боже! — вскричала Мария Алехандра, взглянув на часы сразу после ухода полиции. — Самолёт уже должен вот-вот приземлиться. Что подумает Алехандра, когда не увидит нас в аэропорту?

— Лучше всего будет, если ты немедленно посадишь их на ближайший самолёт и отправишь обратным рейсом в Боготу.

— Ты хочешь сказать, что…

— Да, я, пожалуй, останусь дома, и вызову врача, а ты отправляйся в аэропорт одна. Если они не увидят нас среди встречающих, то наверняка станут звонить. Не стоит нервировать их рассказами обо всём произошедшем, лучше скажем, что я случайно вывихнул руку.

— Но мне не хочется тебя оставлять…

— Ты забыла, что два дня нас будет караулить сержант? Твоя поездка будет гораздо опаснее, хотя я-то думаю, что сегодня покушений уже больше не будет. И постарайся придумать что-нибудь такое, чтобы объяснить им, почему нам всем придётся срочно уехать из Парижа.

— Ну и где они, сколько нам ещё ждать? — нетерпеливо поинтересовался Рикардо, который тоже прилетел в Париж вместе с Фернандо и Алехандрой и теперь нетерпеливо прохаживался взад и вперёд перед кучей чемоданов и двух футляров — со скрипкой и гитарой. Они с Фернандо лелеяли тайную мечту — попробовать свои силы в каком-нибудь парижском кафе в качестве музыкантов, а потому и взяли с собой инструменты.

— Да, — озадаченно согласилась Алехандра, — на маму это совсем непохоже. Может быть, они просто не получили нашей телеграммы?

Поскольку вопрос был адресован Фернандо, он лишь молча пожал плечами, глядя на неё сверху вниз. Алехандра была хороша, как никогда — голубые джинсы плотно обтягивали её стройные бёдра, а белый свитер охватывал горло до самого подбородка, великолепно контрастируя с распущенными по плечам волосами. Мысль о том, что она находится в Париже и, с минуту на минуту должна увидеться со своей матерью, делала её вдвойне возбуждённой, а потому и вдвойне привлекательной.

— Вы постойте здесь, а я пойду, позвоню, — внезапно сказала она, и решительно направилась к телефонам, заключённым в прозрачные пластиковые раковины, заглушавшие гул аэровокзала.

Оба молодых человека проследили за ней взглядами, любуясь её упругой походкой, а затем Рикардо повернулся к приятелю и вздохнул.

— Нет, всё-таки в твоей Алехаядре есть что-то такое, чего не хватает Паче, хотя она не слишком ей уступает.

— Я так толком и не понял, почему она не поехала с нами? — поинтересовался Фернандо.

— Я и сам этого не понял, — снова вздохнул Рикардо. — Но, скажу тебе по секрету, последнее время она очень изменилась. «Мне надоело быть бедной родственницей» — постоянно твердит она мне, — и тут он изменил голос, передразнивая Пачу. — «Я устала разыгрывать роль Золушки». Можно подумать, что сам я — принц, и смогу предложить ей роль принцессы!

— Всё это понятно, но почему она не поехала в Париж?

— Наверное, именно поэтому. Если бы за неё постоянно платили Алехандра и её мать — я, как ты знаешь, пока этого сделать не в состоянии — то бедная Пачита постоянно чувствовала бы себя в зависимом положении. Тем более, что она же не может повсюду таскаться с Алехандрой, которой хочется побыть и с тобой и с родителями.

— Да, это так, — согласился Фернандо. — Я и сам пока во многом завишу от дяди, поскольку бабушка просто не успела упомянуть меня в своём завещании. А, кстати, кто оплатил твой билет?

— Не у одного тебя есть богатые родственники, — шутливо отмахнулся Рикардо. — Смотри, Алехандра уже возвращается, и не одна, а с матерью.

Действительно, Мария Алехандра приехав в аэропорт Орли, тут же устремилась в зал ожидания и столкнулась с дочерью, которая уже успела поговорить с Себастьяном. Они порывисто расцеловались и теперь с сияющими лицами подходили к ребятам.

— Привет, Фернандо, — сказала Мария Алехандра, пожимая его руку. — О, Рикардо, не ожидала тебя увидеть!

— Не только вы, но и Париж тоже этого не ожидал, — дурашливо заметил тот, нагибаясь за чемоданами. — Ну что, мы идём?

— Да, да, конечно, забирайте все свои вещи и следуйте за нами, — улыбнулась Мария Алехандра, обнимая за плечи дочь. — А если вам будет тяжело, то можем взять носильщиков.

— Спасибо, — пыхтя от тяжести чемоданов, заметил Рикардо, — но я бы сам предпочёл получить чаевые.

Все четверо вышли из здания аэровокзала, и подошли к такси, на котором Мария Алехандра приехала из Парижа. После того, как все разместились, она сказала адрес, и машина сорвалась с места.

— Но, мама, — удивлённо заметила Алехандра, — ты писала мне, что живёшь с папой в пансионе, а сейчас назвала адрес какой-то гостиницы?

Та слегка смутилась, потому что не умела и не любила лгать.

— Понимаешь, девочка, в этом пансионе больше нет свободных комнат; да, кроме того, мы с Себастьяном тоже решили переехать в гостиницу. Так что будет лучше, если мы будем жить все вместе, не так ли?

Она ещё ничего не придумала, а потому и не знала, как сказать дочери о необходимости скорейшего отъезда. «Съездим с ней завтра в Версаль, а там видно будет», — подумала она про себя.

Громадный по площади трёхэтажный дворец, сделанный из коричневато-розового мрамора с позолотой, покрывавшей также и все дворцовые решётки, произвёл на обеих ошеломляющее впечатление. Сфотографировав дочь на фоне конной статуи Людовика XIV — а бронзовый король в плаще и шляпе с пышным плюмажем сидел на лошади, вытягивая вперёд руку — Мария Алехандра повела её в великолепный парк с его знаменитыми мраморными фонтанами и статуями, всю центральную часть которого занимал зелёный, тщательно подстриженный газон, простиравшийся вплоть до самого канала. Подстрижены были и деревья по обе стороны прямых аллей, заканчивавшихся обязательными боскетами — уютными зелёными залами со скульптурами и фонтанами. Особенно понравился Алехандре боскет, окружённый розовой колоннадой, по уступам которой, выложенным раковинами, струились каскады воды, а вокруг находились статуи, аллегорически изображавшие времена года.

— Нет, мама, это просто сказка, — не выдержала она, — в это невозможно поверить!

— Во что ты не можешь поверить? — спросила Мария Алехандра, радуясь восторгу дочери.

— В то, что я нахожусь здесь и всё это вижу своими глазами.

— Если мы останемся здесь до самого вечера, то ты увидишь ещё более великолепное зрелище.

— Но ведь мы останемся, правда?

Мария Алехандра подумала о Себастьяне и неопределённо пожала плечами. Они так и не успели ещё переехать в ту гостиницу, где в отдельном номере остановилась дочь, а другой номер сняли Фернандо и Рикардо.

— Может быть, не стоит возвращаться домой так поздно, ведь до Парижа почти двадцать километров…

— Ну, мама, это расстояние можно проехать за пять минут!

— Давай я пока сфотографирую тебя на фоне фонтана Латоны, матери бога Аполлона, а потом пойдём обедать и всё решим.

Однако, прежде чем отправиться обедать, Алехандра всё же затащила мать во дворец и они почти три часа гуляли по его огромным залам, не уставая удивляться поистине королевскому великолепию. Небольшой ресторанчик на площади перед дворцом, расположенный на первом этаже старинного здания семнадцатого века, был забит многочисленными туристами, говорившими на самых разных языках, и им бы пришлось искать другое место, если бы их не пригласил за свой столик красивый, элегантный и загорелый мужчина лет тридцати, одетый в белоснежный костюм и ярко-голубую сорочку. Он свободно говорил по-испански и тут же представился:

— Серж Лану. Вы позволите предложить вам шампанского?

Алехандра глядела на него с нескрываемым восхищением, да и самой Марии Алехандре он откровенно понравился своей буквально бросающейся в глаза мужской обаятельностью. У него были правильные черты лица, великолепная смуглая кожа и немного длинные, но зато вьющиеся каштановые волосы. Чёрные глаза, под красивыми чёрными бровями, смотрели внимательно и несколько оценивающе; единственное, что чуть-чуть насторожило Марию Алехандру — так это твёрдые, алые губы месье Лану, которые постоянно, во всяком случае, пока он смотрел на её дочь, изгибались в какой-то хищной, немного порочной улыбке. Впрочем, за время своего пребывания в Париже, она уже видела множество таких улыбок, и решила про себя, что французы просто не способны улыбаться как-то иначе, когда видят красивую женщину.

— А вы парижанин, месье? — поинтересовалась она, когда все трое чокнулись и отпили по глотку, причём Алехандра, сделала такой большой глоток, что даже поперхнулась.

— Трудно сказать, мадам, — вежливо улыбнулся Лану. — Сам я считаю себя гражданином мира, поскольку свободно чувствую себя в любой стране. Но, в данный момент, я действительно живу в Париже. Однако, поговорим лучше о вас и о вашей чудесной дочери. Вы приехали показать ей Версаль?

— Да, Алехандра только вчера прилетела из Боготы и…

— Богота? — мгновенно оживился француз. — Это, если не ошибаюсь, Колумбия?

— Совершенно верно, — вступила в разговор Алехандра. — А вы там были?

— Нет, моя красавица, — улыбнулся месье Лану. — К сожалению, ещё не был, но с удовольствием бы побывал, как только это позволят мои дела.

Мария Алехандра, переняв от французов их обращение — «месье» и «мадам», и отказавшись от привычных — «сеньор» и «сеньора», даже когда говорила по-испански; уже знала от месье Дешана, что не стоит с первых же слов интересоваться профессией собеседника, но этого ещё не знала Алехандра, потому что, тут же спросила месье Лану именно об этом.

— О, я свободный художник, — учтиво улыбнулся тот, — не слишком обременённый заботами о хлебе насущном, но и не желающий прозябать в праздности. Моим увлечением является изучение людских пороков и добродетелей, способствование одному и отвращение от другого, так что я в чём-то сродни ангелу или бесу, да простят мне милые дамы такую нескромность.

Алехандра ничего не поняла из этого набора цветастых фраз и вопросительно взглянула на мать, которая, услышав о пороках, поспешила перевести разговор на другую тему.

— Кстати, месье Лану, а вы можете нам рассказать, что из себя представляет вечерний спектакль в Версальском парке? — спросила Мария Алехандра, на что тот мгновенно оживился.

— О, конечно, мадам, и настоятельно советую вам не пропустить это зрелище. Это иллюстрированная история Версаля, позволяющая зрителям перенестись во времена «Короля-Солнца». На разные места парка и дворца подаётся специальное освещение, которое изумительно сочетается с разнообразными звуковыми эффектами. Вы слышите старинную музыку, голоса придворных, удивительной красоты пение — как правило, исполняется тот романс, который, согласно легенде, Людовик XIV больше всего любил слушать именно из уст своей возлюбленной — мадмуазель де Лавальер…

— Это той самой, из «Виконта де Бражелона»? — не выдержала Алехандра.

— Да, да, той самой, — кивнул Лану. — Потом сам дворец вспыхивает разноцветными огнями и в дело вступает хор, которому аккомпанирует оркестр. Глядя на освещённые окна дворца, получаешь полное впечатление, что сейчас там проходит бал, тем более, что время от времени на балконах появляются актёры, одетые в костюмы придворных того времени. Наконец, в самый разгар фейерверка наступает кульминация. Раздаётся пугающий гром барабанов, слышатся топот бегущих ног, гул разъярённой толпы и звуки выстрелов.

— Но зачем? — поразилась Мария Алехандра, слушавшая собеседника, с не меньшим увлечением, чем дочь.

— Революция, мадам, — пожал плечами Лану, — всё это должно символизировать начало революции, положившей конец той прекрасной эпохе. Тем более, как вы, конечно, знаете, именно в зале для игры в мяч, расположенном слева от дворца, рядом с конюшнями и казармами мушкетёров, представители третьего сословия в Генеральных штатах объявили себя Национальным собранием, положив конец абсолютной монархии.

— Вы говорите об этом так печально, словно это произошло только вчера, — лукаво улыбнулась Алехандра.

— Ах, мадмуазель, а вы помните легендарную жизнь графа Калиостро? — И Лану томно посмотрел на слегка смутившуюся девушку. — Этот чародей уверял, что он вечен и прожил уже множество эпох, участвуя во всех знаменитых исторических событиях, начиная со взятия Трои и кончая казнью Людовика XVI…

— Так это вы — граф Калиостро? — перебила его Алехандра, готовая расхохотаться.

— Увы, нет, мадмуазель, — печально вздохнул Лану, — хотя я всегда завидовал его судьбе и мечтал обладать такой же властью над временем и людскими сердцами.

— Ну, последнее у вас неплохо получается, — кокетливо сказала девушка, — мы с мамой вас просто заслушались, вы удивительно интересный собеседник.

— Благодарю вас, мадмуазель. Ещё по бокалу шампанского?

После обеда они встали и месье Лану, не обращая внимания на протесты Марии Алехандры, оплатил счёт. Взяв под руку Алехандру, он направился к выходу, а Мария Алехандра, немного замешкалась возле зеркала. Приведя волосы в порядок, она пошла следом и в тот момент, когда увидела со спины свою дочь и месье Лану, в её сознании мгновенно промелькнуло какое-то неясное воспоминание. Но Алехандра, уже оглядывалась через плечо, ища взглядом свою мать, и та не стала задерживаться — поспешила догнать обоих.

— Только этого ещё и не хватало. Да проснись же ты, наконец, и посмотри, что я тебе принёс.

На следующее утро, ещё сквозь сон, Мария Алехандра услышала встревоженный голос Себастьяна и, сделав над собой усилие, проснулась. Протерев глаза, она откинула с лица растрепанные волосы и вопросительно посмотрела на мужа, который, придерживая раненную руку, висевшую на перевязи, взволнованно прохаживался по спальне.

— В чём дело, Себастьян?

— Взгляни на ту газету, которая лежит у тебя поверх одеяла.

— Но я же не умею читать по-французски!

— А там и не надо ничего читать, взгляни только на фотографию.

Мария Алехандра поспешно развернула «Нувель де Пари» и тут же наткнулась на собственное изображение. Фоторепортёр заснял её в дверях пансиона, когда она поддерживала мужа, на светлом пиджаке которого отчётливо виднелось огромное, тёмное пятно. Под фотографией была статья и, хотя она и не смогла уловить её содержание, но зато обнаружила там собственную фамилию и фамилию Себастьяна.

— Ты становишься знаменитостью, — заговорил Себастьян, когда она устремила на него вопросительный взгляд. — Не хватало ещё, чтобы к тебе приехало телевидение, взять интервью.

— Но что в этой статье?

— «Покушение на отважную колумбийку и её мужа». «Предотвратив покушение на другого, она чуть было не стала жертвой покушения на саму себя!» «Куда же смотрит полиция и где конец этому террору?» «Красавица в опасности, так неужели мы не сможем найти ей телохранителей», — словно, кого-то передразнивая, проговорил Себастьян. — Только телохранителей тебе ещё только и не хватало. Короче, я немедленно заказываю билеты на ближайший рейс до Боготы, а ты вставай и собирай вещи.

— Но как же Алехандра? Что я скажу дочери? — растерянно пробормотала она, не в состоянии ничего решить.

— А тебе и не придётся ей ничего говорить. Увидев эту газету, она всё поймёт даже при том знании французского, которое им дают в их колледже.

— Ну, нет, — встрепенулась Мария Алехандра, — она не должна ничего видеть. Зачем ей тревожиться?…

— Затем, что опасность, действительно, велика. Помоги мне надеть пиджак.

Мария Алехандра соскочила с постели и, подойдя к мужу в короткой, открывавшей её загорелые бёдра, сорочке, помогла продеть раненную руку в рукав пиджака.

— Ты куда-то уходишь?

— Да, на перевязку. А потом зайду в ближайшее агентство и куплю билеты. Сегодня же мы уезжаем, так что предупреди об этом Алехандру. Не знаю, что ты ей скажешь, но оставаться здесь больше нельзя — надеюсь, ты и сама теперь это понимаешь. Никуда не выходи из дома и никому не открывай до моего возвращения. Ты всё поняла?

Мария Алехандра кивнула, подумав про себя, что никогда ещё не видела мужа таким испуганным и взволнованным. Закрыв за ним дверь, она растерянно прошлась по квартире, не зная с чего начать. Неожиданно, ей попалась на глаза старый номер колумбийской газеты, непонятно как оказавшийся на дне чемодана. Она раскрыла её и невольно вздрогнула.

Глава третья

В статье, помещённой на первой полосе, были изложены события, произошедшие на той бурной пресс-конференции в доме Эстевеса, куда Мария Алехандра буквально ворвалась в сопровождении верного Камило. Каким-то журналистом, подписавшимся Х. Родригес, подробно излагалась вся предыстория внезапного «воскресения» Марии Алехандры и даже приводилась большая, в четверть газетного листа, фотография её собственной могилы с датами жизни, высеченными на чёрном надгробии. С каким-то суеверным, почти религиозным страхом смотрела она сейчас на эту фотографию и вдруг вспомнила, что идея разыграть этот трагический фарс, чтобы спасти её от преследований полиции, пришла в голову именно Себастьяну. Но зачем он сохранил эту газету, ставшую вдруг столь страшным напоминанием о той зловещей истории?

Мария Алехандра так разволновалась, что прошлась по гостиной, пытаясь успокоить разыгравшиеся нервы. В тот момент, когда это ей почти удалось, раздался сигнал домофона, а затем голос консьержки сказал, что «мадам Фонсеку спрашивает какой-то месье, уверяющий в необходимости передать ей важное известие».

— А где находится тот полицейский сержант, которого оставил инспектор? — первым делом поинтересовалась Мария Алехандра, мгновенно вспомнившая предостережение Себастьяна.

— Здесь, мадам, и, если хотите, он может подняться к вам.

— Нет, спасибо, в этом нет необходимости. Тот месье, который меня спрашивает, не назвал своего имени?

— Назвал, мадам, но уверяет, что его имя вам ничего не скажет.

— Ну, и как же его зовут?

— Месье Мельфор.

Мария Алехандра заколебалась, не зная на что решиться, а затем вдруг резко встряхнула головой и сказала:

— Впустите его, Клотильда.

— Хорошо, мадам.

Мария Алехандра успела надеть халат и несколько раз провести массажной щёткой по своим роскошным волосам, пытаясь хоть немного привести их в порядок, когда со стороны входной двери раздался звонок. Чувствуя, как волнуется, она открыла замок и, повернув ручку, резко толкнула дверь.

— Бон жур, мадам Фонсека, — произнёс стоявший на лестничной площадке человек, невысокого роста, темноволосый, одетый в строгий коричневый костюм и белую рубашку с галстуком, яркой расцветки. При первом же взгляде на его невозмутимое, совершенно невыразительное лицо и холодные, внимательные глаза, Мария Алехандра вспомнила Монкаду. «Впрочем, Монкада никогда не носил таких ярких галстуков», — подумала она про себя, отвечая на приветствие и пропуская незнакомца в квартиру.

Тот прошёл в гостиную, мельком огляделся и повернулся к ней.

— Прошу прощения, что помешал вашему утреннему туалету, но то, что я хотел вам сообщить, стоит некоторой поспешности. Тем более, насколько я успел заметить, вы в данный момент готовитесь к отъезду.

— Присаживайтесь, месье Мельфор, — ответила Мария Алехандра, стараясь не выдавать своего внутреннего волнения. Что за странный тип и не совершила ли она ошибки, впустив его в дом?

— Я вижу, вы несколько обеспокоены моим визитом, — всё так же невозмутимо, без тени улыбки, сказал гость, продолжая стоять, поскольку и Мария Алехандра не стала садиться. — А, между тем, я пришёл сообщить вам, что вы чуть было не стали жертвой чудовищного недоразумения, но, к счастью, в данный момент оно рассеялось и вам совершенно нечего опасаться.

— Боюсь, что не совсем понимаю вас, месье, — ответила она. — Точнее, если говорить откровенно, то совсем не понимаю.

— Странно, — пожал плечами тот, — а я всегда считал, что владею испанским вполне достаточно для того, чтобы суметь объясняться.

— Дело не в вашем знании языка, а в том, что мне неизвестно, то недоразумение, о котором вы говорите.

— Я говорю о том прискорбном факте, в результате которого ваш муж сейчас находится у врача, а вы заняты приготовлениями к отъезду из нашего чудесного города.

Несмотря на то, что она уже начала понимать, о чём идёт речь, Мария Алехандра не удержалась и вздрогнула. Так вот, значит, кто покушался на неё и теперь осмеливается так нагло являться к ней в дом и говорить о каком-то «недоразумении»!

— Ваши мысли о полиции совершенно напрасны, поскольку вы ничего не сможете доказать. Тем более — и я повторяю это — мой визит объясняется исключительно желанием вас успокоить.

Мария Алехандра слегка покраснела. Она и раньше знала, что не может сдерживать своих чувств, но этот человек читал по её лицу как по раскрытой книге, не оставляя никаких возможностей для отговорок.

— А вы не находите, что все это более, чем странно? — спросила она, искренне желая скорейшего возвращения Себастьяна. — Сначала вы дважды пытаетесь убить меня, а потом преспокойно являетесь и заявляете, что произошло недоразумение! Хорошенькое дело — а если бы ваши покушения удались, кому бы вы всё это объясняли?

— Я прекрасно понимаю ваши чувства, мадам, — хладнокровно отозвался месье Мельфор, — но ведь и вы, отчасти, во всём этом виноваты. Руководство моей организации, которую я в данный момент имею честь представлять, ужасно не любит, когда вмешиваются в наши внутренние дела — а тем более вы, красивая женщина и иностранка, оказавшаяся в том месте, насколько я понимаю, совершенно случайно. К сожалению, в первом сообщении о вас, не была указана фамилия вашего уважаемого мужа, иначе ничего бы и не последовало.

— А причём здесь фамилия моего мужа? — искренне удивилась Мария Алехандра.

— Ну как же, ведь ваш муж приходится родным братом Луису Альфонсо Медине, не так ли?

— Да, но…

— Вы хотите сказать, что этот достойный сеньор, к большому сожалению, отошёл в лучший мир ещё пятнадцать лет назад? Всё верно, но нашлись люди, которые его прекрасно помнят и которые имели с ним дело ещё тогда, когда он совершил свой первый визит во Францию. Им также известно и о том, что вы просидели пятнадцать лет в тюрьме по ложному обвинению в убийстве этого сеньора, будучи при этом абсолютно невиновной. Более того, нам бы очень хотелось возобновить знакомство с представителями семейства, носящего эту славную фамилию и это ещё одна причина того, почему я здесь.

Мария Алехандра окончательно перестала что-либо понимать. Какое отношение покойный брат её мужа имеет к тем людям в Париже, которые пытались её убить и представитель которых приносит ей теперь свои извинения? Не зная, что сказать, она тщетно пыталась привести в порядок разбегающиеся мысли, и тут вдруг произошло нечто совсем неожиданное. Мельфор прошёлся по гостиной, полюбовался на картину, изображавшую въезд Генриха IV в Париж и, подойдя к столу, заметил колумбийскую газету, которую Мария Алехандра положила туда перед самым его приходом. Мгновенно взяв её в руки, он развернул первый лист, бегло просмотрел его, а затем положил газету на место и с каким-то странным, может быть, даже радостным выражением лица обратился к Марии Алехандре.

— Изумительно, мадам, я просто поражён вашим актёрским мастерством. Если бы не эта газета, я бы уже готов был поверить, что вы ничего не знаете…

— Но я действительно ничего не знаю!

— Стоит ли притворяться, мадам? Зачем нам просиживать по полдня, в этом паршивом кабаке «Лузитания», да ещё на протяжении целых трёх дней, когда мы можем отбросить всякую скрытность и откровенно поговорить прямо сейчас?

«Он принимает меня за кого-то другого! — неожиданно догадалась Мария Алехандра. — Но причём здесь эта газета и, вообще, чего он от меня хочет?»

— Может быть, вы кого-то ждёте, и я пришёл не вовремя? — вежливо спросил месье Мельфор.

Мария Алехандра не нашла ничего лучшего, как кивнуть головой и, в этот момент зазвонил телефон. Извинившись перед гостем, она сняла трубку.

— Привет, мамочка, это я! — радостно заговорила Алехандра. — Мы с Фернандо хотим приехать к вам прямо сейчас, ты не возражаешь?

— Пожалуй, не стоит, — запинаясь, выговорила Мария Алехандра, — давай лучше встретимся где-нибудь на улице.

— Ну, давай, только где, ведь я совершенно не знаю Парижа, — удивлённо согласилась дочь.

— Я приеду через час к вашей гостинице, так что выходите на улицу и ждите меня у входа.

— Хорошо, до встречи, — тут же согласилась Алехандра. — А как папа, у него всё в порядке с рукой?

— Да, да, всё в порядке, — торопливо проговорила Мария Алехандра, косясь на месье Мельфора, — до встречи.

— Я вижу, что действительно явился не вовремя, — сказал Мельфор, не спеша, направляясь к двери. — Но это не страшно, самое главное я вам сказал, а о следующей встрече мы сможем договориться по телефону. Если не возражаете, я позвоню вам завтра, а до того времени вы уже сумеете переговорить с мужем; поскольку, как я понимаю, все дела у вас общие.

— Дела у нас, действительно, общие, — холодно ответила Мария Алехандра, гневно сверкнув глазами, — но разговаривать нам с вами не о чем, месье, поскольку вы нас явно с кем-то путаете.

— Но, мадам…

— Вы ошиблись, месье, повторяю вам, что вы ошиблись. И потрудитесь уйти, пока я не вызвала полицию.

По лицу Мельфора пробежала тень растерянности, но он сумел овладеть собой и, пожав плечами, направился к двери, возле которой его уже поджидала Мария Алехандра.

— Если я даже и ошибся, мадам, — угрожающе произнёс он, — то для вас же будет лучше забыть весь этот разговор.

— Вы даже себе не представляете, месье, с каким удовольствием я о вас забуду! — не сдержалась Мария Алехандра, после чего с большим облегчением закрыла входную дверь и только потом перевела дух.

Теперь нужно было всё тщательно обдумать, а потому она первым делом перезвонила дочери и договорилась встретиться с ней на три часа позже.

— Но, мама, что случилось? — удивилась Алехандра. — Ведь мы же только что договорились.

— Потом, потом я тебе всё объясню, а пока, пожалуйста, будь умной девочкой и не расспрашивай меня ни о чём.

Положив трубку, Мария Алехандра присела за стол и, разглядывая злополучную газету, попыталась мысленно восстановить весь ход разговора с Мельфором. Он начал с того, что теперь, когда им стала известна фамилия её мужа, они приносят извинения за свои попытки убить её и уверяют, что её жизни больше ничто не угрожает. Причём, дело даже не столько в Себастьяне, сколько в Луисе Альфонсо, который когда-то имел дело с этими людьми. Но что могло быть общего у молодого адвоката из Боготы с какой-то преступной парижской группировкой? На какое сотрудничество намекал этот тип и почему так сразу сменил тон, когда увидел газету с фотографией её могилы? «Так, так, минутку, — сказала она самой себе, — он предложил мне поговорить откровенно прямо сейчас, вместо того, чтобы… чтобы… ах, да, просиживать по полдня в какой-то «Лузитании». И он ещё добавил на протяжении трёх дней. Но зачем нужно было сидеть в этой „Лузитании“?»

Мария Алехандра почувствовала, что вот-вот найдёт разгадку и возбуждённо прошлась по комнате. «Сидеть в кафе столько времени можно лишь тогда, когда кого-то ждёшь, причём этот «кто-то» должен приехать в течение трёх дней, но неизвестно, когда именно, — продолжала размышлять она, на этот раз вслух, — значит, они кого-то ждут. Но кого и откуда? Опять неясно… Но, стоп, почему же, неясно, ведь он же, предложил поговорить откровенно именно мне, и именно после того, как увидел эту газету! Браво, девушка! — похвалила она сама себя. — Вот теперь ты, кажется, действительно, докопалась до истины. Этот человек должен быть из Колумбии и у него должна быть именно эта колумбийская газета в качестве опознавательного знака. Ну, это же так просто и как же я сразу не догадалась — ведь такие сцены есть в каждом детективном фильме про мафию».

Мария Алехандра отвела рукой со лба пряди разметанных волос. Теперь предстояло решить, что делать дальше. Видимо, она вела себя слишком прямолинейно и этот Мельфор, понял, что ошибся. Впрочем, зачем ей было разыгрывать роль того, кого они ждут — вновь навлекать на себя их месть, как только бы они поняли, что их водят за нос? Да и о чём бы она стала с ним говорить? Ну, хорошо, в таком случае надо обратиться в полицию и рассказать обо всём. Она отдаст им эту газету и пусть какой-нибудь инспектор разыграет из себя роль посланца из Колумбии. Газета!!!

Ей неожиданно пришла в голову такая страшная мысль, что она даже содрогнулась. Ведь если эту газету взял с собой Себастьян, то… Нет, не может быть, это, слишком чудовищно! Себастьян не тот человек, кроме того, он предлагал ей уехать из Парижа прямо сегодня…

Но, чем дольше она думала над этим, тем более вероятным представлялось ей это подозрение, охватывая её невыносимым ужасом. Он — брат Луиса Альфонсо, он совершил преступление, изнасиловав её пятнадцать лет назад, а потом успешно это скрывал. От него можно ждать чего угодно — и та история с её мнимой смертью это подтверждает. Он бывает, груб, жесток, скрытен… неужели она так плохо знает своего мужа? Неужели она жена преступника? А почему он так долго не возвращается? Может быть, именно сейчас он сидит в кафе «Лузитания» и ждёт… ну, нет, не может быть, ведь он же оставил дома газету…

Она почувствовала, что голова идёт кругом ото всех этих мыслей и попыталась собраться. Прежде, чем заявлять в полицию, она должна выяснить, кто является тем колумбийцем, которого ждут эти французы. Ведь если это Себастьян то… нет, об этом лучше не думать, не может быть, чтобы её судьба вновь пошла прахом.

Теперь, когда решение было принято, Мария Алехандра вновь обрела сосредоточенность. Итак, она отправится в это кафе и будет сидеть там три дня, пока не выяснит, кто явится туда со старой колумбийской газетой в руках. И отправляться туда надо завтра, если только они не уедут из Парижа. А если Себастьян сдержит своё обещание и вернётся домой уже с билетами на руках? Она всерьёз задумалась, не зная, как поступить в этом случае. Ладно, это решится немного позже, а пока ей пора коренным образом сменить внешность — так, чтобы её не узнал даже собственный муж. Как это не жаль, но необходимо подстричься и покраситься. В блондинку? Нет, это чересчур, хотя бы в шатенку. И туфли, надо обязательно купить туфли на низком каблуке, чтобы хоть немного убавить свой рост.

Мария Алехандра принялась лихорадочно собираться, но тут входная дверь открылась, и появился Себастьян. Застыв на месте, она тревожно посмотрела на него и он, решив, что понимает её вопросительный взгляд, сказал:

— К сожалению, с отъездом придётся повременить.

— Нет, нет, пусти и не смей так больше делать, — раскрасневшаяся и растрёпанная Алехандра вырвалась из объятий Фернандо и отскочила на середину комнаты, оправляя задранную кофту.

— Ну почему? — изумился он. — Ведь ты же раньше сама этого хотела. И однажды даже решила остаться у меня на всю ночь.

— Мало ли что было раньше, — сердито отвечала девушка. — Раньше ты сам от меня отказывался, предпочитая свою крашеную блондинку из какого-то кабака.

— Во-первых, — рассудительно заметил Фернандо, — Тереса была не крашенной, а натуральной блондинкой. А, во-вторых, ты же помнишь, что тогда я считал тебя своей сестрой…

— Вот и теперь считай!

— Да что с тобой случилось?

Они находились в номере Алехандры, куда Фернандо зашёл за ней, чтобы отправиться на прогулку в город. Рикардо исчез ещё раньше, заявив, что пойдёт, как он выразился, «прозондировать почву» и выяснить, не удастся ли договориться о выступлениях в каком-нибудь кафе. Поскольку Мария Алехандра отложила встречу с дочерью, им нужно было чем-то занять как минимум два часа, и Фернандо решил провести их в тех ласках, которым они уже не раз предавались наедине. Алехандра обычно позволяла ему раздевать себя до пояса, и ласкать её маленькие, упругие груди, но на этот раз на неё что-то нашло, и она оттолкнула его, как только он попытался забраться ей под кофту.

— Да что случилось? — недоумевая, повторил он.

— Ничего, — буркнула она, надув губы. Как она могла объяснить ему внезапную перемену своего настроения, не объяснив все те изменения, которые произвели в её душе первые впечатления от Парижа. Ей вдруг вспомнились планы приёмного отца, который всегда мечтал выдать её замуж за настоящего европейского аристократа, с тем, чтобы она жила в Париже или в какой-нибудь другой европейской столице. Представляя на месте этого аристократа месье Лану, с которым она познакомилась в Версале, и невольно сравнивая его с Фернандо, который и в Париже остался простым колумбийским парнем, не способным ничем удивить, Алехандра в глубине души начинала сознавать, что, возможно, была несправедлива к Самуэлю Эстевесу. А ведь, действительно, глупо отказываться от того, что тебе предлагают, даже не взглянув на это собственными глазами! Всегда необходима возможность сравнивать, иначе как можно сделать правильный выбор? «Наверное, я начинаю взрослеть, — подумала про себя Алехандра, — и как жаль, что мой бедный приёмный папа до этого не дожил. Ему было бы так приятно увидеть во мне послушную дочь».

Так и не дождавшись другого ответа и не сумев догадаться, о чём она думает, Фернандо растерянно прошёлся по комнате.

— Ты меня уже больше не любишь?

Для того настроения, в котором сейчас пребывала Алехандра, это был самый нелепый и неуместный вопрос, а потому она лишь досадливо поморщилась.

— Оставь, я не хочу говорить на эту тему.

Фернандо ещё больше расстроился, и теперь на него просто жалко было смотреть. Он уже столько сделал для этой девчонки, так привык к тому, что их будущее — дело решённое; что теперь подобное поведение Алехандры сбивало его с толку и заставляло по-настоящему переживать. Как можно так измениться за какие-то два дня? Что случилось и в чём дело — в ней или в нём?

Ему показалось, что он нашёл ответ на этот вопрос, когда они, наконец, встретились с Марией Алехандрой. У неё такой серьёзный и озабоченный вид, словно бы она опять угодила в какую-то историю. Более того, погуляв с ними в окрестностях Эйфелевой башни, Мария Алехандра заявила, что у неё сегодня ещё есть неотложные дела, а потому она хочет препоручить их заботам Сержа Лану, который уже успел позвонить ей в пансион. Алехандра только вытаращила глаза, услышав от матери такие речи. Впрочем, возражать она не стала, а Фернандо, после сегодняшней ссоры просто не посмел. Поэтому, как только подъехал француз на своём серебристом «кадиллаке», Мария Алехандра перекинулась с ним несколькими словами, словно это был старый знакомый вроде Камило Касаса, взяла такси и уехала; а Фернандо и Алехандра остались стоять рядом с месье Лану, не зная, что делать дальше. Впрочем, тот уже всё решил.

— Ну что, друзья мои, — весело сказал он, — пора начать знакомство с теми местами Парижа, куда вас вряд ли сводят ваши родители. Что вы скажете о знаменитом кабаре «Мулен руж»?

— Со стриптизом? — подозрительно поинтересовался Фернандо, чувствуя себя весьма неуверенно в обществе этого элегантного француза, по сравнению, с костюмом которого его собственный джинсовый наряд походил на одежду слуги.

— Со стриптизом, — улыбаясь, подтвердил месье Лану, — но, зато сделанным с таким вкусом, исполняемым настолько элегантно и красиво, что становится просто произведением актёрского мастерства. Ну что — едем?

— Едем, — решительно отозвалась Алехандра и проворно взялась за дверцу «кадиллака», однако Лану вежливо перехватил её руку и сам открыл перед ней салон машины. Хмурый Фернандо влез следом и машина тронулась. Весь этот вечер можно было бы смело назвать худшим вечером в его жизни, потому что он чувствовал полное своё бессилие и ничего не мог поделать. Француз обращался с ним вежливо-непринужденно, словно, и, не замечая раздражения юноши, зато откровенно заигрывал и развлекал Алехандру, которая, спустя некоторое время, настолько освоилась в роскошном зале «Мулен ружа», что охотно пила шампанское, много и часто смеялась и бросала такие кокетливые взгляды на месье Лану, что Фернандо её просто не узнавал. Теперь она вела себя именно как дочь, хотя и покойного, но сенатора, а не как скромная ученица колледжа в простенькой синей юбке и зелёной кофте, которая когда-то ловила его на пороге консерватории и требовала объяснить, почему он к ней переменился. Когда она только успела приобрести этот заманчивый блеск в глазах, которые теперь устремляла на своего собеседника, старательно не замечая умоляюще-свирепого взгляда Фернандо. Тот понимал всё преимущество, которое имеет перед ним, бедным колумбийским студентом, богатый и взрослый парижанин, но ничего не мог с собой поделать и, вместо того, чтобы с юмором отнестись к своему трудному положению и вести себя так же, непринуждённо, лишь злился, да дерзил месье Лану.

А на эстраде гремел зажигательный канкан, сверкали разноцветные огни и лихо вскидывали длинные ноги роскошные красотки, весь наряд которых составляли узкие набедренные повязки и пышные страусиные перья.

Когда Мария Алехандра услышала от Себастьяна невнятную историю о том, что он встретил здесь, в Париже, каких-то колумбийских знакомых, которым срочно требуется его помощь, а, потому, их отъезд придётся отложить, то была так шокирована полным подтверждением самых страшных своих подозрений, что даже не стала интересоваться подробностями. Чувствуя, что не может больше находиться в обществе мужа, который, отводя глаза, откровенно ей лгал, она тут же собралась и поехала на встречу с Алехандрой. Но, перед самым выходом из дома, ей вдруг позвонил месье Лану и она, взволнованная всеми предыдущими событиями, решила, что его помощь ей может понадобиться. В чём эта помощь будет состоять, Мария Алехандра и сама ещё не знала; но ей вдруг вспомнились Эулалия и Камило Касас, которым она была так дорога… Где теперь её верные друзья и как же ей сейчас не хватает их помощи и советов!

Она объяснила французу, что торопится на свидание с дочерью, на что тот сразу предложил сводить их в как он выразился, «самый шикарный ресторан Парижа». Впрочем, ей сейчас было настолько не до ресторанов, что, погуляв с дочерью и вспомнив о необходимости изменить внешность перед завтрашней засадой в кафе, она предложила Алехандре и Фернндо воспользоваться любезностью парижанина и провести вечер в его обществе. Одна только вещь удивила её и чуть не заставила отказаться от задуманного — когда она говорила месье Лану, что не сможет пойти вместе с ними, но поручает его заботам свою дочь, обычно любезный француз на этот раз едва не забыл выразить своё сожаление. Что бы это могло значить? — размышляла Мария Алехандра по дороге в парикмахерскую — что он увлёкся её дочерью? Но ведь она совсем девчонка, у которой есть свой парень… Впрочем, представив себе растерянного Фернандо, Мария Алехандра поняла, что совершила ошибку, которая будет стоить этому милому юноше множества переживаний.

Однако на следующий день, множество переживаний ждало и её саму. Кафе «Лузитания» находилось в Латинском квартале, на улице Линнея — тихой и узкой улице, застроенной старинными домами — ровесниками зданию знаменитого Сорбонского университета, находившегося неподалёку. Мария Алехандра пришла сюда к полудню, сказав мужу, что собирается сводить дочь в Лувр. Уже стоя в дверях, она не удержалась и поинтересовалась у Себастьяна, собирается ли он сам выходить сегодня из дома. Он слегка замялся и сказал:

— Да, возможно, но точно ещё не знаю…

Мария Алехандра кивнула, словно ждала именно такого ответа, а затем вышла на улицу, взяла такси и поехала в кафе «Лузитания». Вчерашние старания не пропали даром, и теперь она выглядела просто неузнаваемой — тёмно-карие волосы, красивыми, завитыми прядями спускались только до плеч; косметика была предельно скромной и неяркой, а глаза скрывали большие, тёмные очки. Вдобавок ко всему, на ней был тёмный брючный костюм и элегантная шляпа. Её смущало только одно — если она собиралась выслеживать мужа, то от кого тогда маскировалась? Впрочем, как и всякая женщина, она никогда не отличалась строгой последовательностью своих поступков, а потому понадеялась на то, что если всё-таки придёт Себастьян, она успеет заметить его раньше. Поэтому и в кафе она выбрала самый отдалённый столик, находившийся за колонной и миниатюрной пальмой.

«Лузитания» представляла, из себя скромное и небольшое кафе, в котором большинство посетителей составляли одинокие, немолодые французы, самого почтенного вида, сидевшие за рюмкой коньяка или чашкой кофе и читавшие газеты. Двое из них играли в шахматы, ещё трое смотрели телевизор. Женщин почти не было, не считая двух пожилых дам, оживлённо болтавших между собой и с любопытством посмотревших на Марию Алехандру. А она заказала себе лёгкий салат и кофе, развернула журнал мод, принесённый с собой, и стала ждать.

Время тянулось неторопливо, а тут ещё за окном начал моросить мелкий парижский дождь, так непохожий на бурные тропические ливни, бушующими потоками заливавшие улицы Боготы. Спустя час Мария Алехандра почувствовала, что её настроение резко переменилось — спало то возбуждение, под влиянием которого она и действовала последние два дня, и на смену ему пришла тревожная грусть и унылость. Почему ей так не везёт в жизни? Почему она, созданная для тихого, семейного счастья, для преданной любви к мужу и детям, постоянно оказывается, лишена всего этого, постоянно находится в центре каких-то бурных событий, угрожающих её жизни, достоинству, счастью? А может быть, действительно, в этом виновата только она сама? Ведь предпочти она Себастьяну Камило — и теперь, вполне возможно, наслаждалась бы тем самым семейным уютом, которого так хотелось её встревоженной душе. Казалось бы, чего проще — отдать руку и сердце влюблённому в неё человеку, который обещал посвятить свою жизнь тому, чтобы сделать её счастливой? Но нет, она этого не сделала, и не хотела делать, поскольку не могла забыть неистовых объятий Себастьяна, в которых находила такое блаженство, что едва не теряла сознание. Бедный Камило! — ей стало, его так жаль, что она невольно вздохнула. Вспоминает ли он о ней, любит ли её по-прежнему? Неужели же всякая счастливая любовь должна быть основана на любви несчастной, неужели же в мире не может существовать гармонии и благополучия? Но почему, почему, почему?

Её глаза вдруг так затуманились слезами, что она не сразу обратила внимание на одинокого мужчину, стоявшего под зонтом на площади, расположенной по одну сторону углового здания кафе. Достав платок, и аккуратно промокнув уголки глаз, Мария Алехандра внимательно всмотрелась и чуть не вскрикнула — это был Себастьян! Теперь она наблюдала за ним с удвоенным вниманием, удивляясь тому, что он не заходит в кафе. Насколько она могла рассмотреть через мутное от дождевых капель стекло, в руках у мужа не было ничего, кроме зонта, но зато он явно кого-то ждал, нетерпеливо поглядывая из стороны в сторону. Мария Алехандра и сама теперь ждала не менее нетерпеливо. Не прошло и пяти минут, как она увидела, что к Себастьяну подошла высокая, черноволосая женщина в ярком платье и тоже под зонтом.

Они обменялись несколькими словами, после чего женщина взяла его под руку и они не спеша двинулись по улице. Дождь уже кончился, а потому оба сложили свои зонты и теперь несли их в руках. Мария Алехандра оставила на блюдечке несколько монет и поспешно вышла из кафе. Она не умела следить и потому надеялась только на то, что Себастьян и эта женщина не станут оглядываться. Они и не оглядывались, потому что были весьма увлечены беседой, причём женщина явно о чём-то упрашивала Себастьяна, а он, то пожимал плечами, то качал головой. Эта сцена была совсем не похоже на ту, которую представляла себе Мария Алехандра, а потому она вдруг почувствовала острый укол ревности. Это была встреча не деловых партнёров, а любовников! Но каким образом он успел обзавестись любовницей, когда они большую часть времени проводили вместе? Впрочем, зная Себастьяна и представляя себе легкомысленный нрав парижских женщин, в этом не было ничего удивительного. Интересно только, о чём она так настойчиво его упрашивает — о новом свидании или о деньгах?

Мария Алехандра воспользовавшись тем, что Себастьян и его спутница остановились неподалёку от газетного киоска, постаралась подобраться поближе и, уловив несколько фраз из их разговора, поняла, что он ведётся на испанском. «Значит, она тоже колумбийка!» — мгновенно решила Мария Алехандра, сама не зная почему. В этот момент женщина полуобернулась и холодно скользнула по ней ярко накрашенными глазами. «Да она просто шлюха! — возмутилась Мария Алехандра. — Так краситься можно только тогда, когда работаешь в борделе! И Себастьян ухитрился связаться именно с такой!»

Женщина, видимо, заметила, как возмущённо сверкнула глазами Мария Алехандра, прежде, чем сделать вид, что изучает обложки журналов; и что-то сказала Себастьяну. Он тоже обернулся и, увидев свою жену, тут же направился к ней.

— Не подходи ко мне слишком близко, если не хочешь, чтобы я треснула тебя зонтиком! — предупредила она, дрожащим от ярости голосом.

— Только не устраивай мне, пожалуйста, сцен, — не доходя до неё двух шагов, заметил он, — сейчас для этого не время и не место.

— Подлый изменник! Ты просто не в состоянии обходиться без других женщин!

— А ты не в состоянии, сначала выслушать, в чём дело, а уже потом делать выводы.

— В чём дело надо было объяснять заранее, а не тогда, когда я поймала тебя с поличным!

— Ну что за полицейский жаргон, Мария Алехандра!

— А на каком, интересно, жаргоне говорит эта шлюха?

Последняя фраза была сказана так громко, что её услышала и спутница Себастьяна, потому что, мгновенно подошла поближе, и уже открыла, было, рот, чтобы что-то сказать, как Себастьян с силой схватил и сжал её локоть.

— Будьте любезны помолчать!

Затем он вновь обернулся к жене.

— Эту женщину зовут Альсира и она живёт в Боготе. Получилось так, что она оказалась в Париже с фальшивыми документами и была арестована по ложному подозрению в контрабанде наркотиков. Все её деньги пошли на залог для освобождения из тюрьмы и теперь ей не на что возвратиться на родину, где у неё имеется собственный бар.

— Этим выдумкам мог поверить только ты… — презрительно сказала Мария Алехандра, но Себастьян не дал ей договорить.

— Ты тоже этому поверишь, когда я тебе скажу, что в её баре долгое время играл Фернандо.

— И не просто играл, а пользовался большим успехом у посетителей. Такой милый юноша… — заметила Альсира, льстиво, улыбнувшись.

— Она узнала о том, что мы находимся в Париже из газет, в которых было описано недавнее покушение, и решила обратиться ко мне. Клянусь тебе, это наша первая встреча! — продолжил Себастьян.

— Ну, конечно, в Париже ты единственный колумбиец, к которому можно обратиться за помощью, — немного успокоившись, недовольно буркнула Мария Алехандра. И тут же, кое-что, вспомнив, добавила: — Но зачем было встречаться в таком уединённом месте, почему эта сеньора не могла прийти к нам?

— На этом настояла именно я, — спокойно сказала Альсира, — поскольку хорошо знаю, что такое женская ревность и не хотела тревожить вас понапрасну.

— Да уж, сеньора, судя по тому как вы прижимались к моему мужу, вам это прекрасно известно, — не удержалась от колкости Мария Алехандра.

— Ваш муж, сеньора… — начала было говорить Альсира, но Себастьян её вновь перебил:

— Я думаю, нет смысла продолжать этот разговор. Я обещал, что куплю вам билет, так что вся проблема исчерпана. А сейчас, если позволите, мы с женой уйдём. Позвоните мне завтра, и я вам скажу, каким рейсом вы сможете вылететь в Колумбию.

— Благодарю вас, доктор, — отозвалась Альсира и бросив короткий, но острый взгляд на Марию Алехандру, удалилась, оставив их стоять всё на том же месте — возле газетного киоска, владелец которого — пожилой, седовласый негр с любопытством следил за всей этой сценой.

«Ноги у неё красивые, хотя лицо несколько потасканное, — подумала про себя Мария Алехандра, глядя ей вслед. — Неужели, всё дело обстоит именно так, как рассказал Себастьян, и я дважды ошиблась в отношении него?»

— А что ты здесь делаешь и где наша дочь? — прервал её размышления голос мужа.

Мария Алехандра заколебалась — не рассказать ли ему обо всех своих подозрениях, а заодно и не узнать ли откуда в его чемодане оказалась та, старая колумбийская газета? Но, тогда придётся отказаться ото всех дальнейших попыток выяснить личность того, кто должен был прийти на связь с французскими мафиози — узнав обо всём, Себастьян никуда не отпустит её одну. Это соображение заставило её сдержаться и она, отведя взгляд, сказала:

— Они с Фернандо пошли осматривать Сорбонский университет, а я зашла в какой-то бар выпить кофе.

— Ну, тогда пойдём и найдём их.

— Нет, теперь я думаю это бесполезно. Лучше поедем обедать, а то я ужасно проголодалась.

— Ну, у меня прекрасная новость! — возбуждённо заговорил Рикардо, входя в номер гостиницы «Золотой век», который они занимали на двоих с Фернандо. — Я нашёл кабак, в котором нам дадут на пробу поиграть пару вечеров. Это обычная «брассерия», но зато у нас есть шанс немного заработать.

— Честно говоря, мне сейчас совсем не до этого, — хмуро отозвался Фернандо, с трудом поворачиваясь к нему — до прихода Рикардо он лежал на своей постели, уткнувшись лицом в стену.

— А что случилось?

— Алехандра ведет себя как-то странно…

— А, тот самый француз, с которым вы были в «Мулен руж»?

— Да, тот самый. Я просто не знал, как его отвадить — он ухаживал за ней у меня на глазах!

Рикардо присвистнул и покачал головой.

— Ну, а что ты?

— А что я? — и Фернандо тяжело вздохнул. — Сидел и накачивался шампанским за его счёт…

— Да, я помню, вчера ты был весьма пьян…

— То же самое мне сказала и Алехандра, когда я проводил её до дверей её номера и попытался поцеловать. Она меня оттолкнула с такой злостью, которой в ней раньше никогда не было! Но, хуже того, она успела о чём-то пошептаться с этим проклятым французом, когда он высадил нас у подъезда гостиницы. Я боюсь, не назначил ли он ей нового свидания.

— Брось, старик, не стоит так вздыхать, — легкомысленно заметил Рикардо, присаживаясь в кресло, напротив постели приятеля и доставая из сумки несколько бутылок пива. — Давай лучше попробуем, что тут за пиво пьют французы, хотя, по-моему, оно всё из Германии и Голландии.

— Честно говоря, меня сейчас не тянет пить, — сказал Фернандо, присаживаясь на кровати и смотря, как ловко его друг управляется с пивными пробками, открывая их своими крепкими зубами.

— Так ты сначала выпей, а потому скажи, тянет тебя или не тянет пить такое пиво, — и Рикардо протянул ему открытую бутылку. Они оба отпили по глотку, после чего он добавил:

— И, вообще, старик, вот тебе старая прописная истина — чтобы не мучиться из-за женщин, нельзя зацикливаться ни на одной из них, пусть даже самой милой и красивой.

— Это говоришь ты, который уверял, что без памяти влюблён в Пачу? — удивился Фернандо.

— Да, влюблён, — согласился Рикардо, отпивая ещё и вытирая губы, — но моя любовь позволяет мне держать глаза открытыми и отдавать должное хорошеньким французским гризеткам. Жаль только, что мой французский позволяет мне объясняться с ними едва ли не одними знаками. Понимаешь, дружище, любовь должна быть только взаимной, как, например, у нас с Пачитой, иначе она превращается в такую адскую пытку, что и жить не захочешь.

— Но если она не взаимна?

— Тогда, надо от неё просто отказаться и искать другую.

— Ты говоришь чушь, — поморщился Фернандо, — если бы мы могли так легко управлять этим чувством, то это была бы не любовь, а что-то иное. Любовь — это невозможность жить без другого человека, всё остальное — жалкие подделки. Но, кроме того, с чего ты взял, что Алехандра меня уже не любит?

— Нет, я ничего подобного не говорил, — пожал плечами Рикардо и открыл ещё одну бутылку. — Просто хочу тебя приготовить на этот случай, чтобы ты не бросился вниз головой в Сену, а утешился именно так, как утешаются французы. Помнишь, знаменитые «Шербурские зонтики» с музыкой Мишеля Леграна?

— Конечно, помню, ну и что?

— Как там утешается главный герой, когда возвращается домой с войны в Алжире и узнаёт, что его любимая, которую он оставил беременной, успела не только родить, но и выйти замуж за другого? Да очень просто — идёт в ближайшеё кафе, хорошенько поддаёт и снимает себе красивую девочку на ночь. Вот и всё, и скажи потом, что этот способ не самый лучший изо всех существующих!

— Не знаю, — неуверенно сказал Фернандо, — а как быть, если просто не хочется никого другого, если и смотреть не можешь на других женщин?

— Тогда это просто болезнь, нечто вроде мизантропии. Ну, так что — мы будем играть сегодня вечером?

— Ты же знаешь, что в таком состоянии я играю из рук вон плохо.

— А ты позвони сейчас Алехандре и пригласи её на сегодняшнее выступление. Уверяю тебя, она не откажется.

Эта идея так понравилась Фернандо, что он тут же встал с постели и направился к телефону. Однако, протянув руку и сняв трубку, он вдруг неуверенно положил её обратно и вопросительно посмотрел на Рикардо, который пристально следил за всеми движениями своего друга.

— Ну, что такое, что ты мнёшься?

— Боюсь. Чёрт её знает, как она будет со мной разговаривать.

— Тогда это могу сделать я.

Фернандо заколебался, но потом сказал:

— Ну, нет, это будет ещё хуже.

— Тогда звони сам. Выпей ещё пивка и звони.

Фернандо так и сделал и, набрав номер комнаты Алехандры, застыл в ожидании. Через минуту, он положил трубку и набрал номер ещё раз. Когда опять никто не подошёл, он растерянно взглянул на Рикардо.

— Ну и где она может быть? Говорил я тебе, что у неё встреча с этим французом!

Он был так взволнован, что Рикардо приблизился к нему и похлопал по плечу.

— Подожди волноваться раньше времени. Позвони своему дяде и поговори с Марией Алехандрой. Вполне вероятно, что она поехала к ним.

Фернандо кивнул и, заметно трясущимися руками, набрал номер пансиона, в котором жили Себастьян и Мария Алехандра.

К телефону подошла именно она и, когда Фернандо дрожащим голосом поинтересовался у неё, где Алехандра, взволнованно воскликнула:

— Я тоже хотела бы это узнать, потому что с самого утра не могу до неё дозвониться!

— Но это ужасно! — чуть не застонал Фернандо. — И зачем только вы познакомили нас с этим французом!

— Ты имеешь в виду месье Лану? — уточнила Мария Алехандра.

— Ну конечно его!

— И ты думаешь, что она поехала на встречу с ним?

— Теперь я в этом абсолютно уверен.

Мария Алехандра задумалась. Они вернулись с Себастьяном всего два часа назад, и она сразу подумала о своей дочери, которой звонила ещё из кафе. Неужели она действительно допустила роковую ошибку и с Алехадрой может что-нибудь случиться? Только этого сейчас и не хватало!

— Давай подождём до вечера, а потом решим, как быть, — успокоительно произнесла она, от души жалея Фернандо. — Я буду звонить ей через каждый час, а ты ещё зайди и постучи в номер. И, как только один из нас её найдёт, пусть немедленно позвонит другому.

— Хорошо.

Алехандра вернулась в отель в двенадцатом часу ночи.

Глава четвёртая

На следующее утро, резко поговорив с дочерью и отчитав её за ночные похождения — причём Алехандра, судя по голосу в телефонной трубке, отнюдь не раскаивалась; Мария Алехандра приказала ей не выходить из гостиницы, пообещав обязательно приехать.

— Но, мама, ведь это же невыносимо! — возмутилась дочь. — Приехать в Париж и сидеть в гостинице, когда я ещё столького не видела!

— Ты слишком резво начала свои прогулки и месье Лану тебе совсем не пара.

— Но ты же сама оставила меня с ним!

— Во-первых, не тебя, а вас — вдвоём с Фернандо. А во-вторых, я уже раскаиваюсь в своей ошибке и не хочу её усугублять. Кстати, прекрати мучить бедного парня, он уже с ума сходит от ревности.

— Папа в своё время тоже сходил по тебе с ума, так что это у меня наследственное, — не удержалась Алехандра.

— Всё, молчи, ехидна, и слушайся меня, в противном случае мы завтра же возвращаемся в Колумбию.

Положив трубку, Мария Алехандра вдруг вспомнила месье Дешана, чья визитная карточка до сих пор лежала в её сумке. А что если позвонить ему и попросить показать её дочери Париж? Она уже взялась было за телефонную трубку, но тут вдруг вспомнила, как он ухаживал за ней в тот вечер, когда они были в ресторане «Венеция», и отказалась от своего намерения. Этим французам совершенно нельзя доверять — ни молодым, ни старым. Галантность у них в крови, а потому они ловеласы уже от рождения. Но тогда остаётся Себастьян, который, как назло, опять ушёл делать очередную перевязку. Подумав, она оставила ему записку, в которой предложила позвонить дочери, а сама стала собираться в кафе «Лузитания».

Через полтора часа она уже вновь сидела на прежнем месте и задумчиво смотрела в окно. После вчерашнего разговора Себастьян согласился отложить возвращение домой ещё на несколько дней, но сделал это так охотно, что в ней вновь проснулись старые подозрения. Может быть вчера не она, а Альсира сорвала ему намеченную встречу, а потому сегодня он вновь придёт в это кафе? Во всяком случае, та старая колумбийская газета, продолжала лежать на прежнем месте и Мария Алехандра проверяла её наличие там сразу же после каждой отлучки Себастьяна.

Сегодняшняя погода резко отличалась от вчерашней — на небе не было ни единой тучки и старинные улицы Парижа были залиты солнечным светом, с трудом, втискивавшимся между громадами старых домов. Мария Алехандра внимательно осмотрела всех посетителей, большинство из которых были здесь ещё вчера, но ни у одного из них не заметила старой колумбийской газеты. Хорошо бы, если бы её затея оказалась напрасной и ни сегодня, ни завтра сюда бы никто не пришёл. Прошло три часа и её так утомило это долгое и неопределённое ожидание, что она вновь задумалась и не сразу увидела знакомую фигуру, которую можно было бы легко узнать в любой толпе. Мече! Вот её-то Мария Алехандра ожидала увидеть меньше всего и сразу подумала о случайности. Но, через мгновение, ей пришла в голову и другая мысль, которую она сама потом объяснила себе лишь напряжённым состоянием своих нервов. Мече была крёстной матерью Луиса Альфонсо и, вполне возможно, могла иметь какое-то отношение к его делам. Но, зная её трусливость, помня о том, как подействовало на неё тюремное заключение, когда она была арестована по обвинению в убийстве доньи Деборы, трудно было представить её в роли связной между колумбийской и французской мафиями. С другой стороны, Мече была женщиной простодушной и доверчивой, а потому ей могли просто воспользоваться или запугав, или обманув.

Тем временем, пока Мария Алехандра, делая вид, что просматривает журнал мод, искоса наблюдала за Мече, толстуха села за столик очень недалеко от неё, сделала заказ и с аппетитом принялась за цыплёнка, запивая его лёгким французским вином. Мече пришла лишь с большой, кожаной сумкой, нисколько не походившей на изящную дамскую сумочку самой Марии Алехандры, но ничего из неё не доставала, а просто положила перед собой на стол. Глядя на то, с каким упоением, широко расставив могучие локти, Мече обгладывала крылышко, можно было только позавидовать её аппетиту. Марии Алехандре вдруг стало так весело, что она, не удержавшись, хихикнула и на мгновение опустила журнал. Чисто случайно получилось так, что как раз в этот момент Мече подняла глаза и заметила её пристальный взгляд. Несмотря на всю маскировку и даже тёмные очки, она мгновенно узнала Марию Алехандру и так испугалась, что поперхнулась и закашлялась. В следующее мгновение она уже была на ногах и, схватив со стола свою сумку, бросилась к выходу. Мария Алехандра устремилась за ней, но ещё раньше Мече догнал официант. Сунув ему в руку какую-то купюру, она поспешно выскочила на улицу, но Мария Алехандра была уже рядом.

— Да подождите же меня, Мерседес, мне нужно с вами поговорить!

— Не преследуй меня, убийца, иначе я немедленно обращусь в полицию, — задыхаясь от быстрой ходьбы и испуганно озираясь по сторонам, проговорила Мече.

— Ну, при чём здесь полиция, выслушайте меня, наконец!

Со стороны это выглядело довольно забавно — толстая, взволнованная женщина, тяжело переваливаясь, торопливо семенит по улице, а молодая и стройная преследует её и о чём-то говорит. Редкие прохожие, попадавшиеся им на пути, шарахались в стороны и обменивались недоумёнными улыбками.

— Перекрасилась, подстриглась и думала, что я тебя не узнаю? Уйди с дороги, не то я буду кричать!

Мария Алехандра, преградившая ей путь, отрицательно покачала головой.

— Я никуда вас не пущу, пока вы меня не выслушаете.

И тут произошло неожиданное — прямо из дверей небольшого магазинчика, напротив которого они остановились, вышел полицейский и Мече бросилась к нему, быстро заговорив по-французски и кивая на застывшую в растерянности Марию Алехандру. Полицейский подошёл к ней, вежливо взял под козырёк и предложил обеим дамам пройти в участок.

Остаток дня Мария Алехандра провела в полиции, отбиваясь с помощью подъехавшего Себастьяна от нелепых нападок Мече. Кончилось тем, что сами полицейские, пряча улыбки, проводили Мече, а минут через пятнадцать — Мече умоляла, чтобы ей дали время уйти и «избавиться от преследования этих убийц» — разрешили уйти и Себастьяну с Марией Алехандрой.

— Ну и чего ты добилась? — сердито спросил он по дороге домой. — Зачем тебе понадобилось преследовать эту дурёху?

— Сама не знаю, — устало улыбнулась Мария Алехандра, — но, зато я теперь убедилась в одном — Мече — честная женщина.

— Жаль, что она не может сказать о тебе того же самого, — съязвил Себастьян, после чего они молчали уже до самого дома.

Вечером того же дня Фернандо и Рикардо второй раз играли в артистическом кафе на Монмартре, находившемся неподалёку от самой высокой точки Парижа — церкви Сакре-Кёр, или Святого Сердца. Кафе называлось «На Парнасе» и посещалось молодыми представителями французской богемы — писателями, музыкантами, художниками, которые исстари облюбовали этот район с его неповторимыми мансардами. Они были не слишком удобны для жилья, но зато из их крошечных окон открывалась самая великолепная панорама Парижа. «А когда внизу, прямо под тобой, находится самый знаменитый город мира, то поневоле будешь испытывать вдохновение», — объяснил им хозяин кафе, месье Поль, в недалёком прошлом художник, не сумевший продать ни одной своей картины и не организовавшей ни одной своей выставки, а потому занявшийся более выгодным делом. Выгодным было оно, разумеется, не из-за постоянных посетителей, у которых редко бывали деньги и которые вечно норовили выпить в кредит, а благодаря туристам, интересовавшимся самыми романтичными местами города, откуда вышло столько гениев, поначалу умиравших от голода.

Единственное, на чём отвёл душу месье Поль, так это на обстановке своего кафе, сплошь увешанного его собственными картинами, представлявшими собой слабое подражание импрессионистам. Первое, о чём он спросил при знакомстве обоих друзей — так это о впечатлении, которое на них производят его полотна. Поскольку и тот, и другой мало что понимали в живописи, то ограничились тем, что выразили вежливое восхищение, которое вполне удовлетворило хозяина. Именно по его просьбе в свой первый вечер они играли исключительно народные латиноамериканские мелодии, причём Фернандо иногда немного напевал, а Рикардо аккомпанировал ему на гитаре. Хотя оба приятеля, учившиеся в консерватории классической музыке, чувствовали себя не в своей тарелке, их исполнение понравилось, и на следующий вечер месье Поль предложил им составить репертуар по своему выбору. Фернандо, разумеется, решил исполнить собственные песни, которые он не так давно исполнял в борделе сеньоры Альсиры, а Рикардо не возражал, помня о впечатлении, которое они производили на чувствительных девушек.

А девушек в этом кафе хватало, и это были истинные парижанки — экзальтированные, непринуждённые, остроумные и… легкомысленные. Рикардо так усердно перемигивался с двумя из них — одной из которых была брюнетка, а другой шатенка, что в конце вечера, воспользовавшись небольшим перерывом, предложил Фернандо подсесть за их столик. После недолгого препирательства тот согласился — и ему понравилось, какими роскошными, бархатными глазами смотрела на него брюнетка.

Разговор шёл по-французски, а поскольку Фернандо знал его лучше своего друга, то служил ему переводчиком, несколько смягчая те пылкие, эротические комплименты, которые отпускал обеим парижанкам Рикардо. Шатенку звали Мари-Луиза, брюнетку — Мирабель и обе оказались студентками парижских университетов, причём если Мари-Луиза должна была получить степень бакалавра искусств, то Мирабель — стать преподавательницей пения.

— Ну и тебе понравилось, как поёт мой друг? — спросил её Рикардо.

— О да, в этом есть что-то очень трогательное и милое, — согласилась Мирабель.

— А о чём ты поёшь? — поинтересовалась Мари-Луиза, у которой были на редкость трогательные детские губы и круглые, лукавые глаза.

Фернандо пожал плечами.

— О любви и разлуке. О том, как самые невыносимые препятствия могут помешать первой любви и тем самым сделать несчастным на всю жизнь.

— А что, разве любовь бывает только первой? — тут же спросила Мари-Луиза. — Ведь это же так скучно — когда любовь одна — и на всю жизнь!

— Мне тоже так кажется, — мгновенно согласился Рикардо, толкая коленом под столом своего приятеля. Тот напрягся и вопросительно посмотрел на Мирабель.

— По-моему, тебя бросила девушка, — сказала она. Фернандо состроил такую кислую мину, что Рикардо переглянулся с обеими француженками и все трое улыбнулись.

В этот момент появился месье Поль, и обоим музыкантам пришлось вернуться на сцену.

— Надо предложить им поехать в нашу гостиницу, — торопливо проговорил Рикардо, пока они готовили инструменты. — Грешно упускать такой случай!

— Но ведь там же Алехандра!

— Твоя Алехандра живёт на другом этаже и ничего не узнает!

Фернандо не нашёл, что сказать и лишь неопределённо пожал плечами. Но в конце вечера, он пел уже не отрывая взгляда от Мирабель, пел, словно обращаясь к ней одной; и в итоге сумел вложить в слова своей незатейливой песенки столько томительного надрыва, что все присутствующие дружно зааплодировали. Уговаривать француженок долго не пришлось, и, взяв такси, все четверо направились в гостиницу «Золотой век», прихватив с собой три бутылки недорого шампанского и несколько бутылок пива, заранее припасенных предусмотрительным Рикардо.

— Слушай, а откуда у тебя деньги? — вполголоса, по-испански, поинтересовался у него Фернандо. — Ведь нам же ещё ни франка не заплатили!

— Не задавай лишних вопросов, — сквозь зубы и тоже по-испански, ответил Рикардо, сидевший на заднем сиденье между обеими девушками и обнимавший их за плечи. — Иначе они догадаются, и мне придётся оплачивать услуги этих замечательных кошечек.

Вечер проходил настолько весело, что уже через час Рикардо, подмигнув Фернандо и Мирабели, обнял Мари-Луизу и удалился с ней в соседнюю комнату, взяв с собой и бутылку шампанского.

— Не теряйся, старик, — напутствовал он перед уходом Фернандо, — подумай о том, что ты будешь вспоминать о Париже.

— Что он тебе сказал? — спросила Мирабель, как только за ними закрылась дверь.

— Сказал, чтобы я не терялся… — не сумев соврать, пробормотал Фернандо, чувствуя какую-то неловкость.

— О Боже, никогда не думала, что где-то ещё есть такие стеснительные молодые люди, — даже присвистнула Мирабель, прищуривая на него насмешливые глаза. — Во всяком случае, в Париже я их пока не встречала. Если ты ещё спросишь, можно ли меня поцеловать, то я, пожалуй, грохнусь в обморок от изумления.

— Почему? — тупо спросил Фернандо.

— Потому что такие вещи не спрашивают, а делают, дурачок!

От неё исходил такой неповторимый аромат, а губы были столь горячими и податливыми, что Фернандо почувствовал, как теряет голову. На какой-то миг Мирабель оторвалась от него и, кокетливо встряхнув волосами, стянула через голову модный белый свитер. Встав с дивана, она расстегнула свою короткую чёрную юбку и медленно спустила её на пол. Теперь она стояла перед Фернандо в белом, ажурном бюстгальтере, чёрных колготках и чёрных туфлях на высоком каблуке.

— Ну и как тебе мой стриптиз?

— Прежде, чем спрашивать, надо довести дело до конца, — Мирабель вела себя настолько игриво и свободно, что Фернандо и сам развеселился, позабыв обо всём, кроме этой великолепной парижанки. Мирабель усмехнулась и через мгновение осталась без бюстгальтера. Фернандо притянул её к себе, но, в тот момент, когда он ткнулся и губами и носом в её пышные, смуглые груди, в дверь номера негромко постучали.

— Минуту, — недовольно пробормотал он и пошёл к двери, думая про себя о том, что это пришла горничная менять полотенца. Мирабель капризно наморщила губы и, накинув на плечи его джинсовую куртку, села обратно на диван. Фернандо был уже слегка пьян, а потому, открывая дверь, неосторожно распахнул её больше, чем следовало. Именно благодаря этому Алехандра, стоявшая на пороге, успела заметить в номере какую-то полураздетую девушку, и застыла на месте с расширенными от изумления глазами. Да и Фернандо, увидев перед собой Алехандру, в первую минуту настолько растерялся, что чуть было, не отступил назад, пропуская её в комнату. Однако через мгновение, он поспешно выскочил в коридор и захлопнул за собой дверь, привалившись к ней спиной.

— Так вот значит, как ты развлекаешься! — взбешённо проговорила Алехандра. — А я-то не могла понять, куда он запропастился!

— Как и я вчера, — отозвался Фернандо, собираясь с духом, — когда мы с твоей матерью ждали тебя до полуночи.

— При чём здесь моя мать, развратник несчастный! Почему я тебя вечно застаю с какими-то… официантками!

— Она не официантка, а студентка… — пробормотал Фернандо, но Алехандру это разозлило ещё больше.

— Подумаешь, какой прогресс! В следующий раз я застану его с графиней! Впрочем, знай, что следующего раза не будет!

— Но, Алехандра… — он попытался взять её за руку, но она яростно отстранилась.

— Не трогай меня! И этот тип ещё постоянно уверял меня, что любит!

Напоминание о его любви теперь уже разозлило Фернандо. Ещё вчера он сходил с ума от ревности, не зная, чем она там занимается с этим французом, а сегодня сама же обвиняет его в измене, стоило ему повести себя аналогичным образом! С какой стати он должен чувствовать себя виноватым, когда она своей холодностью и притворством довела его до такого состояния!

— Да, я любил и люблю тебя, — глухо проговорил он, смотря на неё в упор. — Но ведь ещё вчера ты вела себя так, что мне просто жить не хотелось…

— А почему тебе жить не хотелось? Я просто гуляла по Парижу с человеком, который его хорошо знает, а не сидела в его квартире в том виде, в котором тебя там дожидается твоя студентка. Иди, иди к ней, а то она ещё замёрзнет!

— Ну, не говори глупостей, Алехандра, — резко снизив тон, буквально простонал Фернандо, ужаснувшись мысли об окончательном разрыве. — Я люблю только тебя и мне нужна только ты.

— Понятно. А поскольку я не позволяю вести себя со мной так, как тебе вздумается, ты решил найти что-нибудь попроще!

В сущности, всё было именно так, и Фернандо прекрасно это понимал, а потому и не знал, что возразить.

— Ну, прости меня…

— Я тебя ненавижу.

И с этими словами Алехандра стремительно умчалась, прежде, чем он успел что-нибудь возразить. Глубоко вздохнув, Фернандо повернулся к двери своего номера, которая вдруг сама распахнулась ему навстречу. На пороге стояла полностью одетая Мирабель.

— Извини, дорогуша, — холодно сказала она, проходя мимо него, — но я тебе не шлюха, чтобы полчаса дожидаться, пока ты выяснишь все отношения со своей подружкой. Адье!

— Да, да, месье Лану, это я, — говорила на следующий день Алехандра в телефонную трубку, — сегодня я совершенно свободна и с удовольствием с вами встречусь.

Разругавшись вчера с Фернандо, она сама позвонила месье Лану и они договорились, что он заедет за ней через полчаса. Алехандра не стала звонить матери, чтобы не выслушивать её надоедливых расспросов и предостережений, а просто собралась и вышла из гостиницы. Месье Лану был точен и вскоре к подъезду уже подкатил его серебристый «кадиллак».

— Привет, красавица, — ласково сказал он, когда Алехандра села на переднее сиденье рядом с ним, и, потянувшись, непринуждённо поцеловал её в щёку. Первым и инстинктивным движением она, было, дёрнулась, чтобы отстраниться, но сдержала себя и спокойно выдержала прикосновение его надушенных усов.

— А почему мы такие хмурые? — весело продолжал Серж. — Решили немного погрустить или поссорились со своим приятелем… Фернандо, если не ошибаюсь?

— Я не хочу о нём говорить, — мгновенно вспыхнула Алехандра.

— Я тоже. И мне уже всё ясно, а потому не буду ни о чём больше расспрашивать. — И он завёл машину.

— А куда мы сегодня поедем? — поинтересовалась Алехандра, пять минут спустя.

— Увидишь, дитя моё, — хладнокровно отвечал француз, и она не стала настаивать на ответе.

А машина проехала площадь Бастилии с её высокой колонной, на которой возвышалась скульптура Гения Свободы, и вскоре покатила вдоль высокой стены. Алехандра молча гадала, что за ней может скрываться, но поняла лишь тогда, когда они подъехали ко входу.

— Ведь это же кладбище! — Полуутвердительно-полувопросительно сказала она.

— Совершенно верно, — подтвердил месье Лану, — и называется оно Пер-Лашез.

— Но зачем мы сюда приехали?

— А затем, что надо руководствоваться принципом — клин клином вышибают, а потому, когда слишком грустно, надо ехать туда, где может стать ещё грустнее. Только в этом случае, можно убедиться, что наша печаль была не самой страшной на свете и что есть такие вещи, которые уже невозможно исправить.

Месье Лану произнёс это таким, непривычно серьёзным тоном, что Алехандра вытаращила на него глаза, мало что понимая. Заметив её недоумение, он ласково улыбнулся.

— Ну-ну, не пугайся, ведь это очень красивое место, где похоронены многие знаменитые люди, на чьи могилы стоит взглянуть. Помнишь из курса физики закон Гей-Люссака?

Алехандра не слишком успевала по физике, но, на всякий случай, утвердительно кивнула головой.

— Так вот, он похоронен здесь так же, как и Бальзак, Шопен и многие другие. Пойдём, прогуляемся, а когда ты развеселишься, я отвезу тебя куда-нибудь ещё.

Как-то незаметно француз уже перешёл с ней на «ты», но сделал это настолько просто и непринуждённо, что Алехандра не почувствовала никакого внутреннего протеста.

— А вы уверены, месье Лану, что я смогу здесь развеселиться? — недоверчиво поинтересовалась она, выбираясь наружу.

— Если захочешь доставить мне удовольствие, то называй меня просто Серж, — сказал он, закрывая машину и беря её под руку.

— А это удобно?

— Но ведь мы же друзья, не так ли?

Алехандра кивнула, хотя и не слишком уверенно, поскольку, несмотря на всю непринуждённость своего спутника, постоянно ощущала какое-то внутреннее напряжение, сознавая, что он смотрит на неё, именно как на женщину, а не как на девочку, которая, по возрасту, могла бы быть его дочерью. Ей хотелось спросить, есть ли у него дети, но она не отваживалась задать этот вопрос, чувствуя, что он будет ему не слишком приятен. Они медленно пошли по усыпанным гравием дорожкам, мимо сплошных рядов мраморных памятников и надгробий, на которых, в бронзовых урнах, стояли красные или белые фарфоровые цветы. Перед одной из могил француз остановился и, указывая на надгробие, сказал:

— А вот здесь лежит человек, написавший одну удивительную книгу, которая называется «Портрет Дориана Грея».

— «Оскар Фингалл О’Флаэрти Уайльд 1856–1900» — прочитала Алехандра и тут же спросила:

— А о чём эта книга?

— О том, как один человек приобрёл портрет, имевший волшебное свойство — отражать все изменения, происходившие с тем человеком в жизни — стареть, искажаться морщинами мерзких страстей и пороков, изображать самые отвратительные черты его натуры. При этом сам человек, которого звали Дориан Грей, оставался молод, прекрасен и казался преисполненным одних достоинств.

— То есть, старел не человек, а портрет?

— Совершенно верно.

— И что же замечательного вы находите в этой истории? — боясь показаться полной дурой, осторожно спросила Алехандра.

— А разве не замечательно было бы разделить свои пороки и достоинства, а не носить их в себе, чувствуя, как они раздирают твою натуру? Знаешь, Алехандра, у меня есть двоюродный брат, которого зовут Морис и который и был для меня воплощением большинства пороков. Пока мы с ним постоянно общались — а это было ещё во времена моей студенческой молодости — я наблюдал за ним и хотел стать лучше него. Он был заядлым картёжником, развратником, лгуном, мошенником, готовым ради денег на всё, что угодно. Я избегал карт, чтобы не угодить во власть этой страсти; любил одну-единственную девушку, сохраняя ей верность; терпеть не мог лжи и обмана и презирал деньги. И что же? — он издевался надо мной, называл монахом и ангелом и всячески пытался совратить. Однако, изменился я лишь после того, как он уехал в Канаду, оставив меня в покое, и изменился так, что когда мы встретились снова, он сам признал, что ему уже нечему меня учить. Впрочем, я, наверное, разболтался, а тебе это совсем неинтересно?

— Наоборот, — сказала Алехандра, — мне это очень интересно и я обязательно прочту «Портрет Дориана Грея».

— Да, прочти, — как-то рассеянно проговорил Серж, доставая портсигар и закуривая, — и подумай о том, что, когда мы видим отражение своих пороков в других, то стремимся их преодолеть. А вот когда нас окружают порядочные люди, собственные пороки овладевают нами со страшной силой. Поэтому-то и хочется вести себя с мерзавцами, как порядочный человек, а с порядочными людьми как мерзавец! Впрочем, главная идея этого романа состоит в другом — благодаря такому волшебному разделению на портрет и владельца, именно портрет, а не владелец расплачивается за все грехи. Представь, как было бы здорово, если бы за все твои провинности, отчитывали бы твою сестру, а о тебе говорили бы всегда и везде только хорошее. Забавно ведь, правда?

— Да уж, забавно, — усмехнулась Алехандра, представив себе Пачу, расплачивающуюся за все её провинности.

— Ну, всё, мы уже дошли до конца, теперь можем поворачивать обратно.

Они вышли с кладбища и сели в машину.

— Итак, мадмуазель, не удостоите ли вы меня чести посетить моё скромное жилище и отобедать со мной? — с лукавой непринуждённостью поинтересовался месье Лану.

— А вы хорошо готовите? — не удержалась от такого же лукавого тона Алехандра.

— Увы, вообще не готовлю. Однако, можно заказать по телефону хороший обед из лучших блюд любой кухни мира. Вы какую кухню предпочитаете, мадмуазель, — испанскую, мексиканскую, французскую, итальянскую? Или у вас есть какие-нибудь экзотические пристрастия, вроде, например, русской кухни?

И тут вдруг Алехандре пришёл на ум настолько кокетливый ответ, что она сама себе удивилась.

— Я предпочитаю не кухню, а хорошего собеседника за обедом.

— Разумный ответ, — удовлетворённо кивнул Серж и завёл машину, — постараюсь вас не разочаровать. Я, кстати, живу на бульваре Монтеня в замечательном особняке семнадцатого века с очень красивым фасадом.

— И вам принадлежит весь этот особняк? — в испуганном восхищении воскликнула Алехандра двадцать минут спустя, когда «кадиллак» Лану остановился перед домом. Француз с улыбкой посмотрел на неё.

— Увы, нет. Моя квартира на третьем этаже.

В глубине души Алехандра прекрасно сознавала, что поступает очень рискованно, отправляясь в гости одна, да ещё ко взрослому, холостому мужчине, смотревшему на неё такими странными глазами. Но этот риск, будораживший ей кровь, которая приливала к щекам, придавая ей особое очарование, нравился Алехандре. В конце концов, сколько раз она пыталась доказать своим приёмным родителям, что давно уже стала взрослой женщиной, способной на самостоятельные поступки! И вот теперь с ней обращаются, именно, как со взрослой женщиной, так чего же бояться и ради чего превращаться обратно — в глупую и испуганную девчонку? Фернандо? Ну а что Фернандо, ему самому ещё надо стать настоящим мужчиной, чтобы научиться вести себя с ней так же непринуждённо галантно, как это делает Серж. Она поймала себя на мысли, что впервые назвала его про себя Сержем и сочла это доброй приметой. Достоинство, остроумие и сдержанность — вот основные добродетели женщины, впервые приходящей в гости к мужчине. Твердя это про себя, Алехандра отважно вошла в подъезд и вместе с месье Лану поднялась в лифте на третий этаж.

Квартира Лану напоминала музей — высокие, лепные потолки с фресками, огромные хрустальные люстры и большие окна, чуть ли не во всю стену. Мебель была старинной работы — с гнутыми ножками красного дерева и шёлковой, расписной обивкой; а картины, висевшие на стенах и изображавшие сладострастные сцены из жизни античных богов, производили впечатление подлинников. Балкон был большой и, в то же время, уютный, поскольку с него открывался прекрасный вид на зелёный уголок старого Парижа.

Алехандра, как зачарованная, прошлась по комнатам, пока месье Лану по телефону заказывал обед. Она вдруг пожалела, что одета не в старинное платье с декольте и множеством нижних юбок, а так, словно собиралась на вечер в какую-нибудь дискотеку — обтягивающие белые брюки и тонкий голубой свитер. Впрочем, золотистые туфельки на высоких каблуках, делали её фигуру просто идеально стройной, а потому жалеть было особенно не о чем — в старинных нарядах можно было продемонстрировать лишь плечи и спину, в современных же нарядах можно демонстрировать любые достоинства своей фигуры. Поймав себя на этих глупых мыслях, она несколько смутилась и с благодарностью приняла из рук Лану бокал с шампанским.

— Пока не принесли обед, давай выпьем за твою бесподобную стройность.

— А где же ваш портрет Дориана Грея? — поинтересовалась Алехандра, сделав первый глоток.

Серж весело рассмеялся.

— Мой портрет живёт в другом квартале Парижа, но знакомить тебя с ним у меня нет ни малейшего желания.

— А почему вы не женаты?

— Однако! — он изумлённо воззрился на Алехандру. — Такой вопрос пристало бы задавать твоей очаровательной матушке, но никак не тебе!

— А вам нравится моя мама?

— Да, детка, но только потому, что она похожа на тебя.

И тут вдруг месье Лану отставил свой бокал в сторону и, взяв Алехандру за подбородок, быстро и умело поцеловал в губы, так что она даже не успела закрыть глаза, как это всегда делала, когда целовалась с Фернандо. Но здесь было что-то совсем другое, и поцелуй месье Лану был каким-то совсем другим. Если с Фернандо можно было целоваться сколько угодно, зная, что это в любой момент можно прекратить, то поцелуй Сержа грозил перерасти в нечто большее — это была лишь прелюдия, лёгкая, отправная точка, а конечным пунктом должна была стать постель. Поймав себя на этой мысли, Алехандра хотела уже, было отстраниться, но Серж отпустил её ещё раньше и теперь насмешливо наблюдал за выражением её лица.

— Держу пари, что тебе хочется спросить, для чего я это сделал?

Алехандра слегка смутилась и, не выдерживая его откровенного взора, полуотвернулась к окну.

— Есть такие вещи, которые мы делаем инстинктивно, не задумываясь о том, зачем и почему — любуемся прекрасным и отвращаемся от безобразного, стремимся к счастью и избегаем несчастий… впрочем, довольно философствовать, я поцеловал тебя просто потому, что ты мне нравишься.

— Я хотела спросить, но совсем не об этом, — нахально заявила Алехандра. — Что вы заказали на обед?

— Браво, детка! — сквозь смех проговорил Лану. — Ты бесподобна! А на обед я заказал классическую французскую кухню — устрицы, трюфеля, дичь, креветки…

— А лягушек?

На этот раз Лану смеялся ещё дольше.

— Нет, ну ты совершенно невозможный ребёнок! Если ты не прекратишь меня смешить, то я тебя снова поцелую.

— Сначала позвоните моей маме и спросите у неё разрешения.

— Лучше давай это сначала сделаем, а уже потом спросим разрешения. При этом варианте, нам не придётся огорчаться в случае отказа.

Теперь уже фыркнула от смеха Алехандра, а потому Лану легко привлёк её к себе на колени и запрокинул голову поцелуем. Она вдруг почувствовала себя так свободно, что и сама — сначала нерешительно, а потом всё более уверенно обняла его за шею. В этот момент, в дверь позвонили.

— Ну вот, так всегда, — с досадой проговорил Серж, отрываясь от Алехандры, — для удовольствий всегда не хватает времени, зато неприятности могут длиться бесконечно. Это, наверное, принесли наш обед.

— Мне кажется, что это не такая уж неприятность, — вскользь заметила Алехандра.

— Ну, нет, детка, если ты решила сегодня перещеголять меня в остроумии, то это тебе не удастся.

Лану подошёл к двери и посмотрел на экран монитора, передававшего изображение с телевизионной камеры, установленной перед входом в дом. Увидев посыльного из ресторана, он нажал кнопку и дверь открылась.

Алехандра изрядно проголодалась и ела с большим аппетитом, охотно запивая каждое блюдо разными марками красных и белых столовых вин — а Лану уверял, что вино — это обязательное условие французской кухни; и потому в конце обеда изрядно опьянела. Причём, это опьянение подступило так незаметно, что она сначала приняла его за сонливость и позволила Сержу поднять себя на руки и перенести в спальню.

«О, Боже, здесь даже кровать под балдахином, как в Лувре», — только и успела подумать она, как снова почувствовала на своих губах страстные мужские поцелуи. Серж был так опытен и проворен, что уже через минуту Алехандра была без свитера и бюстгальтера; причём, почувствовав это, стала вести себя, как в полусне, лениво и неуверенно прикрывая руками обнажённую грудь. Однако, он решительно развёл её руки в стороны, и стал так сладострастно возбуждать губами её соски, что она почувствовала, как к груди, шее и щекам вдруг прилила горячая кровь, и ей стало жарко.

«Я с ума сошла? Что он делает? Нет, только не это!»

В тот момент, когда Лану уже расстегнул молнию на её брюках и на мгновение, привстал, пытаясь стянуть их с Алехандры, она стремительно села на постели и несильно оттолкнула его обеими руками.

— Не надо!

— Что за глупости, детка! — возмутился он, и попытался было вновь опрокинуть её на спину и поцеловать, на что она принялась яростно сопротивляться, извиваясь всем телом и стремясь соскользнуть с кровати. Это удалось сделать лишь после того, как она укусила его за руку и он, на секунду ослабил свою хватку.

— Да что ты делаешь, чёрт тебя подери? — в его голосе уже слышалась неподдельная злость. — Что за нелепое упрямство? Ты что меня за щенка принимаешь, вроде своего колумбийского приятеля?

— А за кого меня принимаете вы? — раздражённо выкрикнула Алехандра, поднимая свой свитер и поспешно вдевая руки в рукава. — Вы не подумали о том, что я его, может быть, люблю?

— А какое мне до этого дело? Перестань одеваться и подойди сюда.

— Ещё чего! — Алехандра, так и не сумев застегнуть бюстгальтер, выскочила за дверь спальни, а взбешёный Лану мигом соскочил с постели и устремился вслед за ней. Он догнал её у самой двери, когда она уже пыталась открыть замок.

— Прекрати!

— Пустите меня!

— Да хватит вырываться, чёртова кукла!

— Я кричать буду!

— Идиотка!

— Мерзавец!

На какой-то миг они прервали свою возню и как-то удивлённо взглянули друг на друга, словно только сейчас поняли, чем занимаются. Первым опомнился Лану.

— Нет, ты просто дикая кошка, которой место в каких-нибудь джунглях, а не в цивилизованном городе! — раздражённо сказал он.

— Ну, так простите меня за дикость — ведь я не знала, что в цивилизованном городе надо уступать мужчине по его первому требованию! — не менее раздражённо отпарировала она.

— Да ведь тебе самой этого хочется!

— Мне хочется только одного — выйти отсюда!

— Оревуар!

И Лану с силой распахнул перед ней входную дверь.

И в третий раз Марии Алехандре не удалось соблюсти конспирацию, впрочем, теперь уже не по своей вине. Именно зоркие глаза Рикардо увидели её первыми, как только их обладатель с самым независимым видом переступил порог кафе. Ни тени даже самой лёгкой растерянности — и вот он, уже заранее улыбаясь, сам подходит к ней и, отодвигая стул, присаживается рядом, небрежно кинув на стол толстую пачку газет, которую до этого держал подмышкой.

— Добрый день, Мария Алехандра!

— Привет, Рикардо, ты что здесь делаешь?

Мария Алехандра никогда не принимала всерьёз этого легкомысленного юношу, хотя в глубине души прекрасно сознавала — случись её дочери влюбиться именно в него, а не в Фернандо — и многих трагедий и тяжёлых сцен можно было бы избежать. Хорошо это или плохо? — и да, и нет. С таким легковесным отношением к жизни, которым отличался Рикардо, проще переносить любые неприятности, но ведь при этом и к радостям тоже относишься намного проще, и даже счастье воспринимаешь не иначе, как приятное времяпрепровождение. И, тем не менее, Мария Алехандра, испытывала к Рикардо искреннюю симпатию и была рада увидеть его здесь, надеясь скоротать за беседой томительные часы ожидания.

— Так как ты здесь оказался? — снова спросила она, без всякой задней мысли.

— А-а, — махнул рукой Рикардо, — зашёл в Сорбонну, хотел посмотреть, как учатся эти французы, ну а потом случайно забрёл сюда. А вы что здесь делаете?

— Жду одну свою парижскую подругу, которая, как всегда, опаздывает, — не моргнув глазом солгала Мария Алехандра. — Хочешь чего-нибудь заказать?

— Да, пожалуй, что пивка и салат из крабов. Эй, гарсон!

Появился официант и принял заказ.

— И долго вы здесь ещё пробудете? — как бы случайно спросил Рикардо, но Мария Алехандра вдруг насторожилась.

— Сама не знаю, — неуверенно и в то же время с некоторой долей напряжённости в голосе, ответила она. — А почему тебя это интересует?

— Да нет, совсем нет, меня это не интересует, — поспешно проговорил Рикардо и радостно ухватился за большой бокал пива, принесённый ему официантом.

Однако Мария Алехандра уже достаточно хорошо его знала, чтобы почувствовать, что что-то здесь не так.

— Ну, пока ты будешь пить пиво, я, с твоего позволения, почитаю твои газеты, — быстро произнесла она и прежде, чем он успел помешать, взяла со стола всю эту толстую пачку, сверху которой лежала французская «Либерасьон». Рикардо испуганными глазами следил за ней, но и сама Мария Алехандра, увидев среди свежих французских газет так хорошо ей знакомую старую колумбийскую газету, похолодела от ужаса. Она подняла взгляд на Рикардо, но он мгновенно уткнулся носом в тарелку с салатом.

— Откуда это у тебя? — вмиг охрипшим голосом, поинтересовалась Мария Алехандра.

— Что? А, газета… — Рикардо опять ухватился за пиво, делая вид, что его ужасно мучит жажда.

— А ну-ка, поставь бокал и отвечай на мои вопросы, — не выдержала его кривляний Мария Алехандра. — Откуда у тебя эта газета?

— Нашёл у Фернандо и взял почитать.

— Что?!!

Мария Алехандра почувствовала, что у неё перехватило дыхание. Она буквально выхватила бокал из рук оторопевшего Рикардо и быстро сделала два больших глотка.

— Ты сказал — у Фернандо?

— Да, у Фернандо, а что такого? Кстати, вам очень идёт эта новая стрижка, да и цвет, по-моему, подходящий…

— А здесь ты что делаешь?

— Я же уже говорил: заходил в Сорбонну, смотрел, как учатся эти…

— Врёшь! — Мария Алехандра уже давно сняла тёмные очки и теперь яростно сверкала глазами. — Перестань лгать, иначе я не знаю, что с тобой сделаю. Зачем ты пришёл в это кафе и взял с собой эту газету?

— Сюда я пришёл выпить пивка, а газету взял, чтобы почитать на досуге.

— Послушай, Рикардо, — Мария Алехандра перегнулась через стол и схватила его за руку, — если ты мне немедленно не ответишь, то даю тебе честное слово, что обо всём расскажу в полиции.

— О чём — обо всём? — испуганно спросил Рикардо, делая жалкую попытку улыбнуться.

— Сам знаешь.

— Ничего я не знаю. А пришёл я сюда, потому что Фернандо плохо себя чувствует и попросил передать своему приятелю, который будет его здесь ждать, что придёт в другой раз.

— А зачем газета?

— А я откуда знаю? Это он твердил — «возьми газету», да «возьми газету», а нахрена она мне нужна, так и не объяснил.

— А как бы ты узнал этого приятеля?

— Да он сам бы меня узнал…

— По этой газете?

Рикардо удручённо кивнул.

— А ну пойдём отсюда! — решительно сказала Мария Алехандра, поднимаясь с места. — Немедленно допивай своё пиво и пошли.

— Но…

— Никаких «но». Фернандо я сама всё объясню. Вперёд!

Рикардо уныло повиновался и, подобрав свои газеты, пошёл впереди Марии Алехандры, которая зорко следила за всеми его движениями. И вот, в тот момент, когда они уже выходили на улицу, им обоим пришлось слегка посторониться, чтобы разминуться в дверях со входившим в кафе посетителем. Марии Алехандре было достаточно одного взгляда, чтобы узнать этого человека. Это был Мельфор.

Глава пятая

И только отпустив, наконец, Рикардо, Мария Алехандра вдруг поняла, весь ужас своего сегодняшнего открытия. И, действительно, было от чего отчаянно схватиться за голову — связником колумбийской мафии оказался жених её дочери! Всё это было невероятным, немыслимым, просто не укладывалось в голове — ведь Фернандо всегда был таким открытым и достаточно простодушным парнем, у которого были только две сильные страсти — Алехандра и игра на скрипке. Что могло с ним случиться в Колумбии за те два месяца, пока они с Себастьяном жили в Париже? Срочно понадобились деньги? Но он мог бы попросить их у своего дяди. А, может быть, его просто запугали? Однако здесь, в Париже, он отнюдь не производил впечатление человека, который чем-то или кем-то запуган. Печальным и раздражённым он бывал — когда ревновал Алехандру к месье Лану, но вот запуганным Мария Алехандра его ещё не видела, а потому с сожалением была вынуждена отказаться от такого оправдания его чудовищного превращения.

А, может быть, оправданием этого является дурная, преступная наследственность — ведь он же сын Луиса Альфонсо Медины! Или, всё же, сами преступники заставили его пойти по стопам отца? Так что же — бедный Фернандо или коварный Фернандо? Мария Алехандра начинала чувствовать, что у неё уже голова идёт кругом, а потому не знала, на что решиться и что предпринять. Посоветоваться с Себастьяном? Но муж ей просто не поверит, поскольку слишком любит своего племянника. Обратиться в полицию? Ну, нет, это уже слишком, она совсем не хочет, чтобы он угодил в тюрьму. Самой поговорить с Фернандо? Да, может быть в этом и есть смысл, тем более, что она намеренно помешала их первой встрече с Мельфором, вовремя уведя Рикардо.

«Впрочем, — подумала она, — прежде чем беспокоиться о преступнике, мне следует позаботиться о собственной дочери! Их отношения сейчас расстроились — вот и прекрасно, надо воспользоваться этим и постараться отдалить их друг от друга. И, прежде всего, следует уговорить Алехандру переехать в какую-нибудь другую гостиницу. Впрочем, нет, гостиница здесь не годится — Фернандо может просто взять справочник и, обзвонив все гостиницы, найти мою дочь. Значит, нужна частная квартира. Ага!» — И вот тут она вспомнила об очаровательном и пожилом месье Дешане. А почему бы и нет, или — пуркуа па, как говорят французы?

Она быстро нашла его визитную карточку и, недолго думая, позвонила. Месье Дешан оказался очень рад её звонку, но ещё больше он обрадовался, когда узнал, что может оказать ей «очень важную услугу».

— Замечательно, мадам Фонсека, — бодро сказал он в телефонную трубку, — предоставляя мне возможность оказать вам услугу вы, тем самым, позволяете мне надеяться, что я ещё не слишком старый пень и на меня ещё можно полагаться.

— Что вы, месье Дешан, — вежливо, хотя и несколько озабоченно сказала Мария Алехандра, — мне, почему-то всё время кажется, что вы моложе моего мужа.

— Неужели этому счастливцу уже семьдесят?

Они оба рассмеялись и договорились о встрече на старом месте, в Люксембургском саду. Внимательно выслушав Марию Алехандру — причём она сказала лишь о том, что хочет избавить дочь от слишком навязчивого поклонника — месье Дешан одобрительно кивнул.

— У меня как раз есть то, что вам нужно — небольшой, но очень уютный коттедж, в двух милях от Парижа. От Эйфелевой башни туда можно добраться менее, чем за час если, конечно, не угодишь в автомобильную пробку. Когда-то я купил этот коттедж в расчёте на то, что буду жить там всем семейством, но… — он встрепенулся и затуманенными глазами посмотрел на Марию Алехандру. — Если хотите, я могу отвезти вас туда прямо сейчас.

— Нет, месье, будет лучше, если мы не станем терять времени. Сейчас я отправлюсь за своей дочерью и привезу её туда, куда вы нам скажете, уже вместе со всеми вещами.

— Ваша торопливость, мадам, заставляет меня предположить какую-то невероятную любовную историю, — усмехнулся в усы месье Дешан. — И самое невероятное в этой истории то, что вы, которая и сама ещё может и должна являться главной героиней подобных историй, вдруг проявляете такую строгость к юным влюблённым.

— Он вовсе не юн, ему уже семьдесят, — не удержалась от улыбки Мария Алехандра.

— О?! — только и сказал месье Дешан и лишь дотом добавил: — А вашей дочери?

— Шестнадцать.

Они посмотрели друг другу в глаза и начали хохотать.

— Ну, хорошо, — отсмеявшись, сказал месье Дешан, отирая платком глаза. — Я могу подождать вас прямо здесь, тем более, что в мой дневной рацион входит обязательная трёхчасовая прогулка. Моя машина стоит неподалёку, а потому… Стоп, мадам, я чуть было совсем не выжил из ума. — И он сделал такое трагикомическое лицо, что Мария Алехандра с любопытством ждала, что последует дальше.

— Ведь у вас же будут чемоданы, а я посмел предложить вам что-то иное, кроме предоставления себя и своей машины в ваше полное распоряжение! Вам следует разжаловать меня, мадам, за эту непростительную оплошность, и из вашего верного рыцаря, сделать вашим покорным слугой.

— О нет, я совсем на вас не сержусь, сударь, — лукаво заметила Мария Алехандра, — и в доказательство этого, хочу опереться на вашу руку. — Прошу!

И они быстрым шагом направились к выходу из парка.

Оставив месье Дешана дожидаться у входа в гостиницу, Мария Алехандра поднялась к дочери в номер.

— Привет, мамочка! — открывая дверь и протирая глаза, сказала Алехандра. Она была в ночной сорочке и накинутом сверху халате.

— Ты ещё спишь, соня? Во сколько же ты ложишься и что делаешь по ночам?

— Во сколько ложусь, не помню, а по ночам сплю. А что случилось?

Мария Алехандра прошлась по комнате, повсюду замечая разбросанные вещи Алехандры. Она не знала с чего начать, а потому села на диван и закинула ногу за ногу. Алехандра присела рядом с ней.

— Как у тебя дела с Фернандо?

Алехандра мгновенно вспыхнула от негодования.

— Не спрашивай меня о нём, это такой мерзавец!

— А в чём дело?

— Позавчера я застала в его номере какую-то шлюху!

— Неужели?

Мария Алехандра не знала, радоваться такому известию, или огорчаться. С одной стороны, это поможет ей уговорить дочь переехать в коттедж месье Дешана, но, с другой — такое поведение Фернандо лишний раз подтверждало её подозрения в отношении него. Она постаралась придать своему лицу достаточно спокойное выражение и спросила.

— Значит, тебя с ним теперь уже больше ничего не связывает?

Алехандра почувствовала какой-то подвох в вопросе матери и насторожилась.

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— Ну, во-первых, потому, что до меня тоже дошли кое-какие, крайне неприятные известия о нём. Нет, нет, не спрашивай меня об этом, сейчас я тебе всё равно ничего не скажу, — поспешно добавила она, заметив нетерпеливое движение дочери. — А, во-вторых, мне бы хотелось, чтобы ваш разрыв на этот раз был окончательным.

Алехандра широко раскрыла глаза.

— Но, мама, ты можешь мне хоть что-нибудь объяснить? Ведь совсем недавно ты за него заступалась, а теперь вдруг говоришь такие вещи. Согласись, что всё это странно, тем более, что нечто похожее один раз уже было. Там, в Колумбии, ты тоже сначала помогала нашей любви, а потом вдруг резко потребовала, чтобы мы больше не встречались. Неужели опять выяснилось, что мы с ним брат и сестра?

— Нет, нет, дело совсем не в этом, — поспешно ответила Мария Алехандра, слегка нахмурившись при воспоминании о той истории.

— Но тогда в чём?

— Я же сказала, что пока не могу тебе ничего объяснить, но хочу, чтобы ты переехала жить подальше от него.

— Куда?

— В коттедж одного моего знакомого француза, пожилого и очень почтенного сеньора. Он уверял меня, что этот коттедж находится всего в двух милях от Парижа, так что там ты будешь в полной безопасности.

Мария Алехандра прикусила язык, но было уже поздно — слово вырвалось, и Алехандра мгновенно отреагировала.

— Так мне угрожает опасность? Ты хочешь меня спрятать? Но от кого, мама, неужели от Фернандо?

— И от него тоже.

— А от кого ещё?

Мария Алехандра не умела лгать и поняла, что сейчас запутается и вызовет подозрения дочери. Поэтому она уклонилась от прямого ответа, а встала и, подойдя к стенному шкафу, открыла его.

— Пожалуйста, Алехандра, не задавай мне лишних вопросов и давай собираться, а то этот любезный месье ждёт нас в своей машине у входа в гостиницу.

— Но, мама, всё это очень странно! — воскликнула дочь. — Ты меня похищаешь и прячешь прямо, как в фильмах про мафию.

Мария Алехандра невольно вздрогнула.

— Да нет же, всё гораздо проще. Мне не хочется, чтобы ты жила в гостинице вместе с Фернандо, и я предлагаю тебе переехать — только и всего.

— А вот никуда не поеду, пока ты мне не объяснишь в чём дело! — вдруг капризно сказала Алехандра.

Мать резко повернулась и уже готова была возмутиться, но, увидев упрямые глаза дочери, сдержалась.

— Ты же сама говорила, что Фернандо мерзавец, и приводит к себе… непорядочных женщин. Вот я и хочу, чтобы ты держалась от него подальше — что же тут неясного?

— Да, но ты ведь тоже что-то о нём узнала!

— Алехандра, ну пожалуйста! — в отчаянии воскликнула Мария Алехандра. — Давай собираться, и оставим все эти разговоры на потом.

Дочь не смогла выдержать её умоляющего тона, а потому молча, с явной неохотой поднялась с дивана и достала свой чемодан.

— Куда, чёрт возьми, могла деться Алехандра? — Фернандо метался по комнате, запустив обе руки в свою пышную шевелюру. — Как мне сказал портье, сегодня утром она выехала из номера, а швейцар уверяет, что видел её выходившей из гостиницы в сопровождении «высокой и красивой женщины». И ещё он сказал, что они обе сели в бежевый «пежо» и уехали в направлении Эйфелевой башни.

— Значит, Мария Алехандра просто решила перевести её в другую гостиницу, подальше от тебя, — невозмутимо заметил Рикардо, валяясь на диване.

— Но почему, почему?

— Возможно, что по просьбе самой Алехандры. Ты же мне сам рассказывал, как она застала тебя с Мирабель. Слушай, а почему бы нам опять не позвонить этим кошечкам? Мари-Луиза умеет выделывать такие штуки, что…

— Да прекрати, можешь ты быть хоть немного серьёзным!

— Ну, если тебе это поможет, то конечно.

— Мне надо найти Алехандру.

— Зачем? Она тебя просто пошлёт ещё раз. Дай ей время успокоиться и прийти в себя, а потом позвони дяде и узнай, куда они её спрятали.

— Да я с ума сойду от ревности! — буквально взвился Фернандо. — Как можно оставлять без присмотра такую красивую девчонку, да ещё в Париже. Она, может, и «придёт в себя», да только с чьей-нибудь помощью.

— Во-первых, в Париже и без неё полно красивых девчонок, нашёл, чем удивить. А, во-вторых, мой друг, если она захочет променять тебя на кого-то ещё, то ты, в любом случае, ничем не сможешь ей помешать.

— Чёрт бы побрал твою невозмутимость! А ещё друг называется!

Рикардо на мгновение смешался, и чтобы постараться скрыть это, широко зевнул. Он-то прекрасно понимал все действия Марии Алехандры, но старался не подавать вида.

— Слушай, но куда она могла её деть?

— Отдать под покровительство того самого француза, о котором ты рассказывал, — насмешливо ответил Рикардо.

— Что за идиотские… Нет, чёрт! — Фернандо хлопнул себя по лбу. — Пожалуй, ты и прав — если бы она захотела спрятать от меня Алехандру, то, скорее всего, обратилась бы за помощью к этому проклятому месье Лану. Слушай, а, может быть, всё-таки стоит позвонить дяде?

— Позвони, но учти, что Алехандра успела всё рассказать матери, а та — твоему дяде, и потому теперь вся ваша семейка уже знает, какой ты гнусный развратник. Там — Тереса, здесь — Мирабель… достойный жених для невинной девушки, ничего не скажешь.

— Будешь издеваться, схлопочешь в рыло, — мрачно заметил Фернандо и, подойдя к приятелю, одним рывком сдёрнул его с дивана. — Вставай, бездельник, теперь мне нужна твоя помощь.

— Ничего себе перепады настроения — то «в рыло», а то «помощь», — умело передразнил его Рикардо. — Ну и чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты проследил за этим Лану и выяснил, где Алехандра.

Рикардо изумлённо выпучил глаза.

— Ты что — спятил?

— А в чём дело? — холодно поинтересовался Фернандо, начиная успокаиваться.

— Как ты себе это представляешь? Я что — частный детектив или комиссар Мегрэ? Как это я буду следить за человеком, у которого есть «кадиллак»? На такси за ним ездить? И, вообще, при чём здесь я, следи за ним сам.

— Он знает меня в лицо, а тебя нет.

— Ну и что? Всё равно я на это не согласен. Какого чёрта — сам же упустил девчонку, а я теперь должен её искать. В конце концов, я приехал в Париж не за этим.

— Ты мне друг или нет?

— Это вопрос, который задаёт погонщик своему ослу, прежде чем взвалить на него тяжёлую ношу. У меня несколько иные представления о дружбе.

— Ну и чёрт с тобой!

На этом всё могло бы и кончиться, но дальнейшие события стали развиваться самым неожиданным образом. Раздосадованный Фернандо отправился гулять по городу, а Рикардо остался сидеть, точнее, лежать, дома; однако вечером оба приятеля встретились в кафе месье Поля на очередном выступлении. Несмотря на свою размолвку, играли они весьма слаженно, и посетители были довольны, дружно требуя повторения наиболее понравившихся мелодий. Во время одного из таких моментов к их небольшой эстраде приблизился высокий, элегантный француз, в котором потрясённый Фернандо мгновенно узнал месье Лану. Дружески кивнув Фернандо, он положил перед ним бумажку в сто франков и попросил сыграть «Бесаме мучо».

Поскольку Фернандо от неожиданности даже не нашёлся что ответить, вместо него ответил Рикардо.

— Будет исполнено, месье.

После чего подтолкнул локтём приятеля.

— Эй, очнись, публика ждёт. Да что с тобой, ты что, чёрта увидел?

— Это и есть месье Лану, — выдавил из себя Фернандо, следя за тем, как француз возвращается за свой столик.

— Да? Интересное совпадение… Но, всё равно, давай играть.

Они сыграли эту мелодию, причём Фернандо при этом пел, после чего наступил небольшой перерыв, во время которого им обоим разрешалось передохнуть в задней комнате кафе, где для них уже был приготовлен бесплатный ужин. Когда они направились туда, прошли полутёмным коридором и завернули за угол, впереди вдруг мелькнула знакомая фигура Лану, который обогнав их, явно направлялся к лестнице, ведущей на второй этаж. Фернандо поспешно схватил за руку своего приятеля.

— Ну, хоть сейчас проследи за ним! Может быть, он прячет Алехандру где-нибудь совсем близко. Я бы и сам за ним пошёл, но если он меня увидит, то сразу заподозрит.

Рикардо увидел, что Фернандо страшно взволнован и буквально дрожит от возбуждения, а потому сжалился.

— Ладно, прослежу, чёрт с тобой! Только не вздумай съесть мой ужин!

— Иди быстрее, а то он куда-нибудь зайдёт.

Рикардо быстро пошёл вперёд и, поднявшись по той же самой лестнице, где за минуту до него, прошёл француз, оказался в длинном и узком коридоре, по обе стороны которого находился целый ряд комнат. Лану успел пройти этот коридор почти до конца. Он внимательно присмотрелся к двери, обернулся назад, и только потом постучал. Рикардо успел спрятаться за углом, а потому остался незамеченным. Увидев, что Лану вошёл, и в коридоре больше никого нет, он, на цыпочках быстро пробежал весь путь до той самой двери, где скрылся Лану, остановился перед ней, огляделся и направился в соседнюю комнату, которая находилась слева. Она была заперта. Тогда Рикардо устремился к комнате справа и с облегчением вздохнул, когда ему удалось повернуть дверную ручку. В комнате было абсолютно темно, но не успел он войти и прикрыть за собой дверь, как вспыхнул свет.

Рикардо испуганно застыл на месте и вдруг, справа от себя, в огромном, на половину стены, окне, увидел Лану, который, казалось, смотрел прямо на него. За его спиной, в глубине комнаты, сидела какая-то женщина, которую Рикардо ещё не успел рассмотреть. Он облизал пересохшие губы, и уже приготовился было пролепетать какие-то извинения, но француз заговорил первым, причём обращался он явно не к нему, а к своей собеседнице.

— А почему такие огромные зеркала?

— Чтобы наблюдать из других комнат за тем, что происходит здесь.

— То есть, они затенены только с одной стороны?

— Да.

— А в тех комнатах кто-нибудь есть?

— Нет, они обе заперты на ключ, который находится у меня.

Пока происходил этот диалог, Рикардо понемногу пришёл в себя, сообразив, что невидим для обоих собеседников. Он и раньше слышал, что в публичных домах имеются комнаты с такими зеркалами, через обратную сторону которых можно наблюдать, как через обычное стекло. Любители подобных зрелищ охотно платили за возможность «подсматривать» за раздеванием женщин или за тем, как специально нанятые участники занимались любовью. Но зачем месье Поль держал в своём богемном кафе подобные комнаты? Впрочем, раздумывать на эту тему Рикардо не пришлось, потому что, в этот момент он увидел лицо женщины, с которой разговаривал Лану. Альсира! Она-то здесь как оказалась?

— Всё это мне не слишком-то нравится, — тем временем продолжал Лану. — Зачем было выбирать для нашей встречи подобное помещение? Ты что — сама ещё подрабатываешь тем, для чего эти комнаты и предназначены?

— Иногда, — пожала плечами Альсира, — и то лишь для того, чтобы оказать услугу хозяину. А что — ты бы хотел увидеть, как у меня это получается?

— Если б ты была вдвое моложе, тогда, пожалуй, — жёстко усмехнулся Лаву, на что Альсира недовольно надула ярко накрашенные губы.

— Фу, как это грубо. Значит, ты по-прежнему увлекаешься несовершеннолетними девчонками? А, кстати, куда девались Ракель и Исидора, которых я прислала тебе в прошлом году?

— Не знаю, — небрежно пожал плечами француз, — наверное, работают в каком-нибудь борделе. Ну, давай о делах, тем более, что у меня не так много времени.

— А с тобой стало опасно иметь какие-нибудь дела, — прикуривая от зажигалки Лану, проговорила Альсира. — Судя по тому, о чём ты мне уже рассказывал, ты оказался на крючке у собственных коллег, и они могут покончить с тобой в любую минуту.

— Я хожу по такому туго натянутому канату, уже почти десять лет и, как видишь, ещё ни разу не сорвался, — спокойно заметил Лану. — Но, по большому счёту, ты права. Этот мерзавец Мельфлор решил, что уже достаточно опытен для того, чтобы перенять у меня моё же собственное дело. Особенно, когда он узнал о моих планах установить непосредственные контакты с колумбийской наркомафией. Увы, н мне случается забывать, что на благодарность мерзавцев, в отличие от благодарности порядочных людей, рассчитывать не приходится. Посмотрим, что у него выйдет, во всяком случае, на старые связи с группировкой Медины, рассчитывать пока не приходится…

Рикардо затрепетал, понимая, что сейчас он слышит то, за что вполне может поплатиться жизнью.

— Тогда есть смысл обсудить другой вариант, — проговорила Альсира и тут у Рикардо не выдержали нервы. «Если меня заметят, то просто убьют, если меня заметят, то просто убьют, — отирая со лба холодный пот ужаса, твердил он про себя, — чёрт бы побрал этого Фернандо, вот ведь влип…»

В темноте он споткнулся о непонятно откуда взявшийся столик, с которого свалилась на пол бутылка. Шум от её падения потряс Рикардо сильнеё артиллерийского залпа. На мгновение он замер, а затем отчаянно рванул на себя ручку двери и выскочил в коридор. Однако в то же мгновение он получил такой сокрушительный удар в грудь, что отлетел обратно на середину комнаты, не удержался на ногах и тяжело свалился на пол. У него перехватило дыхание, и несколько мгновений он только глотал ртом воздух, как вытащенная из воды рыба, и испуганно таращился на склонившегося над ним Лану, который уже успел зажечь свет.

— Ага, юный музыкант из Колумбии, — зловеще произнёс тот. — Подрабатываем в свободное от музыки время прослушиванием чужих голосов? Какого чёрта ты здесь делал?

Рикардо, онемев от страха и всё так же лёжа на полу, произвёл отчаянное движение — пожал плечами и развёл руками, на что француз отреагировал почти мгновенно, достав из кармана пиджака длинный предмет, похожий на большую гаванскую сигару. Он наставил его на Рикардо, а затем из конца этой «сигары» мгновенно и бесшумно выскочило длинное и узкое лезвие. При виде него глаза Рикардо полезли на лоб.

— Ты будешь отвечать или будешь гримасничать? Кто приказал тебе подслушать мой разговор?

— А…агм…хр…

— Быстрее, иначе мой бархатный баритон будет последним звуком, который ты услышишь в своей жалкой жизни, а твоему напарнику придётся доигрывать этот вечер одному…

— Фернандо…

— Это он тебя послал?

Рикардо кивнул.

— А что его интересовало?

— Алехандру куда-то увезли из гостиницы… и он думал, что её мать сделал… сделала это с вашей помощью. Честное слово, я не хотел ничего знать и ничего не понял…

— Так-таки и не понял? А ведь, судя по твоей хитрой роже, никогда не подумаешь, что ты урождённый дебил.

— Он совсем не дебил, — раздался голос Альсиры, которая закрыла за собой дверь и приблизилась к Лану, искоса взглянув на Рикардо. — Оставь его, Серж, — и она спокойно затянулась сигаретой.

— Его надо прикончить, Альсира, этот щенок не так прост, как кажется, — убеждённо проговорил Лану, и Рикардо вновь затрепетал.

— Он, действительно, не так прост, — согласилась Альсира. — Но кончать его незачем, он и так никому ничего не скажет.

Рикардо, лёжа внизу и слушая все эти комплименты, первый раз почувствовал какую-то надежду. Но уже следующая пара реплик повергла его в настоящий шок.

— Почему ты так в этом уверена? — холодно поинтересовался Лану.

— Потому, что это мой сын.

— Привет, девочка, ну и как ты здесь устроилась? — весело спросила Мария Алехандра, выходя из такси, напротив небольшого, двухэтажного коттеджа, расположенного в одном из предместий Парижа. Алехандра ждала её у ворот, и они радостно поцеловались.

— А почему ты такая озабоченная? Что-нибудь не так, или ты уже успела поссориться с месье Дешаном?

— Нет, мама, твой старик просто великолепен. Вчера он сводил меня в музей Родена, и это было так замечательно! Я никогда не думала, что могут существовать такие удивительные скульптуры.

Они поднялись по ступеням крыльца и вошли в дом.

— Ну и где ты здесь спишь? — спросила Мария Алехандра, осматриваясь.

Весь первый этаж занимал большой холл, в одном из углов которого была устроена кухня. Там же находилась и задняя дверь, которая вела в небольшой дворик, расположенный позади дома. С левой стороны от входа имелась большая, деревянная лестница с красивыми, резными поручнями. Она вела на второй этаж, где располагались три спальни и небольшой кабинет.

— Я устроилась на втором этаже в спальне, выходящей окнами на ту дорогу, по которой ты приехала из Парижа, — ответила Алехандра. — Но вот вчера вечером, я почувствовала себя такой усталой, что сразу после ужина сама не заметила, как заснула вот на этом диване.

— А, так вот почему у тебя такой помятый вид, — развеселилась Мария Алехандра. — Ты просто плохо выспалась, в этом всё и дело?

— Да нет, мама, есть и другая причина.

Алехандра прошла на кухню и стала готовить кофе. Мать стояла рядом с ней, пытаясь помочь.

— Оставь, я сама, — досадливо отмахнулась дочь.

— Ну, ты долго будешь томить меня любопытством? — не выдержала Мария Алехандра. — Что, наконец, произошло?

— Я и сама не знаю, — задумчиво проговорила Алехандра.

— Как это — не знаешь?

— Точнее, не знаю, как тебе объяснить. Понимаешь, месье Дешан уверял меня, что в этом доме давно уже никто не живёт, а сам он наведывается сюда не чаще одного раза в месяц. И, действительно, ты же помнишь, сколько здесь было пыли, во время нашего первого приезда.

— Да, помню, ну и что дальше? У тебя кофе уже закипает, пора снимать с огня.

— Вижу, вижу, не беспокойся.

Алехандра ловко подхватила кофейник и налила в две чашки. Они сели за стол, друг напротив друга. Алехандра была спокойна, но задумчива, а её мать, напротив, всё больше тревожилась.

— Но вот вчера, после нашего возвращения из музея — а месье Дешан тоже зашёл выпить кофе, и мы с ним ещё немного поболтали — так вот, после его ухода…

— Да говори же, наконец, мучительница! — не выдержала Мария Алехандра.

— Ну, в общем, мне показалось, что во время моего отсутствия в доме кто-то побывал.

— А почему ты так решила?

— Понимаешь, я бросила платье на кровать, причём — и это я помню совершенно точно — один рукав откинулся в сторону. А когда я пришла домой, он лежал уже поверх самого платья.

— И это всё?

— Нет. Наша с тобой фотография, которую я поставила на туалетный столик и повернула к зеркалу, оказалась потом повёрнута к окну.

— Что ещё?

— Больше ничего. Но я чувствую, что здесь кто-то был! И этот «кто-то» трогал мои вещи.

Мария Алехандра задумчиво посмотрела на дочь.

— Ты говорила об этом месье Дешану?

— Нет, ещё не успела.

— И не надо, я сама с ним поговорю. — Мария Алехандра глубоко задумалась.

— Пей кофе, а то остынет, — прервала её размышления дочь.

— Да, да, хорошо, — она сделала несколько глотков, решительно отставила чашку в сторону и сказала. — Ну, вот что, девочка, эту ночь я проведу с тобой.

Алехандра, казалось, ждала этого решения, а потому заметно обрадовалась.

— Замечательно, мамочка! А то знаешь, как страшно здесь бывает одной, особенно когда напротив дома ночью останавливаются машины.

— Конечно, я себе это представляю, детка. В общем, решено, этой ночью я ночую у тебя, а завтра решим, где тебе жить дальше.

Вернувшись в пансион и увидев, что Себастьяна нет дома, Мария Алехандра села за телефон. Сначала она позвонила Дешану и пересказала разговор с дочерью. Судя по голосу, он был весьма озадачен подозрениями Алехандры.

— Вы знаете, мадам Фонсека, ключи от этого дома есть только у меня, так что, признаться, я ничего в этом не понимаю. Когда-то здесь жил мой старший сын, но теперь он переехал в Руан, и я только вчера разговаривал с ним по телефону. Есть правда и мой младший сын, но…

— Но что?

— Но отношения между нами настолько прохладные, что я отобрал у него ключи ещё несколько лет назад. Жорж почти не бывает у меня дома, и я думаю, что его появление в моём загородном коттедже крайне маловероятно. Что ему там делать, если у него прекрасная квартира в старинном районе Парижа и, если не ошибаюсь, вилла в Ницце. Нет, здесь что-то иное… Так вы говорите, что на ограбление это совсем не похоже?

— Это не похоже даже на обыск, — сухо сказала Мария Алехандра. — Сегодняшнюю ночь я проведу с дочерью, а завтра нам, видимо, придётся искать новое помещение.

Дешан так огорчился, что она почувствовала какую-то жалость.

— Вы себе даже не представляете, мадам, как досадно мне это слышать. Может быть, вы несколько преувеличиваете страхи своей дочери?

— Извините, месье Дешан, но мне кажется, что разговор на эту тему неуместен. Бедная девочка трясётся от страха по ночам, а вы говорите, что я преувеличиваю.

— Но она же провела пока там только одну ночь!

— А вы уверены, что кроме вас, ни у кого больше нет ключа?

— Трудно гарантировать это наверняка, мадам Фонсека, тем более, что раньше туда приходила уборщица. Но, постойте, мы же можем решить эту проблему достаточно просто!

— Каким образом?

— Надо вызвать слесаря и врезать в двери новые замки, ключи от которых будут только у нас троих.

Мария Алехандра заколебалась, чувствуя, что может быть несправедлива к этому замечательному человеку. Но вид дочери, в страхе вскакивающей с постели, как только напротив дома ночью останавливается машина, вынуждал её быть решительной.

— Простите, месье Дешан, — строго сказала она, — но мне надо всё это обдумать. Я слишком люблю свою дочь, чтобы допускать малейший риск. Если позволите, я перезвоню вам попозже.

— Да, конечно, — упавшим голосом сказал Дешан, — я буду ждать вашего звонка.

Повесив трубку, Мария Алехандра основательно задумалась. А не рассказать ли обо всём Себастьяну? Впрочем, тогда придётся рассказывать и о Фернандо, и обо всех остальных своих похождениях и подозрениях, и кто знает, как он на это отреагирует! Впрочем, куда торопиться? Сегодня она переночует вместе с Алехандрой… да, но как ему об этом сказать, ведь он же думает, что она по-прежнему живёт в гостинице?

Её размышления прервал приход самого Себастьяна.

— А куда, интересно знать, ты девала нашу дочь? — ещё с порога хмуро поинтересовался он. — Я решил навестить её в гостинице, а мне заявили, что она уже два дня как уехала. Фернандо чуть не зарыдал, когда меня увидел. Почти два часа я его успокаивал и теперь уже знаю обо всём. Тебе не кажется, что за такую, чисто юношескую проделку — я имею в виду эту историю с француженкой — с твоей стороны было слишком жестоко разлучить его с Алехандрой? Да, конечно, он виноват перед ней, ну так пусть они сами и разбираются. В конце концов, наш брак с тобой тоже основан на одном печальном недоразумении.

— Недоразумении? — гневно вскинулась Мария Алехандра. — Мягко же ты себя судишь! Это было преступление! Что касается Фернандо, я уже с ужасом думаю, что в жилах всех мужчин из рода Медина течёт кровь преступников!

— Да в чём же его преступление? — растерянно переспросил Себастьян, не понимавший причин, заставлявших горячиться его жену. — В том, что привёл девушку к себе в номер?

— В том, что твой драгоценный племянник согласился стать связным колумбийской мафии!

— Ты с ума сошла?

— Выслушай меня внимательно, Себастьян. — И Мария Алехандра, уже не владея собой, начала рассказывать. Поведав о визите Мельфора и о том, как она догадалась, что он принял её за кого-то другого, Мария Алехандра объяснила потрясённому Себастьяну, что заподозрила даже его, особенно, когда увидела из окна кафе, как он встречается с Альсирой. Про Мече она рассказывать постеснялась и закончила тем, как при выходе из кафе вместе с Рикардо, они столкнулись в дверях с Мельфором.

— Ну, что ты теперь скажешь? — Мария Алехандра, гневно вскинула голову и, сверкая глазами, взглянула на мужа.

— Скажу, что я с самого начала поставил правильный диагноз. Ты просто свихнулась на почве всех этих покушений и теперь тебе всюду мерещится мафия.

— Себастьян!!!

— И нечего на меня кричать! Объясни лучше, где наша дочь?

— Ничего я тебе не буду объяснять! Я прятала её от племянника, а теперь, как выясняется, спрятала и от дяди!

— Подожди, Мария Алехандра, давай успокоимся. — Себастьян видел, как взвинчена его жена, и хотя он не слишком верил во всю эту галиматью со старыми колумбийскими газетами и связниками, но почувствовал, что и сам был неправ. Не надо было распалять её своим откровенным недоверием. В конце концов, она женщина эмоциональная и впечатлительная, а потому уж он-то, как врач, должен уметь обращаться с такими пациентами. Другое дело, что он и сам пришёл домой разозлённым, увидев, в каком состоянии находится племянник. Его собственная, раненная рука, должна была бы напоминать ему о том, что постоянная угроза покушения, способна произвести глубокое впечатление и на менее импульсивные натуры, чем Мария Алехандра. А вдруг ей, действительно овладела мания преследования?

— Куда ты, интересно, собираешься? — поинтересовался он, заметив, что она первым делом взялась за свою ночную сорочку.

— Сегодняшнюю ночь я проведу с дочерью. Я могла бы рассказать тебе о её подозрениях, но тогда ты и её сочтешь сумасшедшей.

— Но могу я поехать с тобой?

— Нет!

— Почему?

— Потому что теперь я уже боюсь всех Медина!

Далеко за полночь, когда мать и дочь уже спали, раздался телефонный звонок. Алехандра проснулась первой и сняла трубку. Мария Алехандра, услышав голос дочери, приподнялась, и села на постели.

— Ну что там? — хриплым ото сна голосом спросила она.

— Какой ужас, мамочка! Это звонят из вашего пансиона. Папу только что отправили в больницу.

— Дай сюда трубку! — Мария Алехандра одним рывком выхватила её из рук взволнованной дочери.

— Алло! Говорите, я слушаю. Что с моим мужем?

Однако в трубке уже раздавались только короткие гудки.

— Что тебе сказали, и кто это говорил?

— Говорила какая-то мадам Буве и сказала, что для папы пришлось вызвать «скорую» и врачи нашли у него какое-то отравление.

— Что?! Какой кошмар! И куда его повезли?

— Она сказала, что в больницу имени Пастера.

Мать и дочь встревоженно посмотрели друг на друга, но уже в следующеё мгновение Мария Алехандра сорвалась с постели и начала одеваться. Она мгновенно, даже, не стесняясь дочери, скинула ночную сорочку, одела трусики и бюстгальтер, натянула джинсы и только потом, стоя перед Алехандрой в неярком свете ночника, озабоченно посмотрела на дочь.

— А как же быть с тобой? Я же не могу оставить тебя одну этой ночью? Может быть, стоит вызвать месье Дешана?

— Ну что ты, мамочка! — воскликнула Алехандра. — Как можно звонить в час ночи пожилому человеку и просить его приехать! Это неудобно…

— Но как же быть?

— Не волнуйся, со мной ничего не случится. Подожди, сейчас я вызову для тебя такси.

Алехандра нажала несколько кнопок подряд и сделала заказ, в то время как её мать, с озабоченным лицом, но уже не так быстро, продолжала одеваться. Что могло произойти с Себастьяном за те несколько часов, которые прошли с момента их расставания? Какое отравление — чем и когда? Неужели этот Мельфор возобновил свои покушения? Но при чём здесь Себастьян?

— Всё в порядке, они сказали, что машина будет через пятнадцать минут, — сообщила Алехандра, кладя трубку.

— Хорошо, девочка, спасибо, но вот как же мне быть с тобой? — задумчиво проговорила Мария Алехандра. Что опаснее? — думала она, глядя на дочь — взять её с собой или оставить здесь?

— Не беспокойся за меня, — сказала Алехандра. — Я запру все двери и никому не открою. А в случае чего, я всегда смогу вызвать полицию — телефон у меня под рукой.

Последнее обстоятельство показалось Марин Алехандре самым убедительным, и она кивнула головой.

— Ладно, договорились. Я постараюсь вернуться как можно раньше.

Однако, вернуться как можно раньше не получилось. Больница имени Пастера находилась на другом конце Парижа, и только через час Мария Алехандра оказалась в приёмном покое. К её немалому изумлению, а потом и страху, среди поступивших этой ночью больных, Себастьяна Медины не оказалось. Может быть, Алехандра что-то перепутала? Какое-то тревожное предчувствие уже начинало сжимать сердце Марии Алехандры, но она вновь села в такси и попросила отвезти её на улицу Ренн. У подъезда пансиона мадам Буве она оказалась лишь в три часа ночи, и только через десять минут самых отчаянных звонков, заспанная консьержка открыла дверь.

— Поздно же вы возвращаетесь, мадам Фонсека.

— Где мой муж, что произошло с моим мужем?

Клотильда изумлённо потрясла головой.

— Извините, мадам, но я плохо понимаю по-испански.

Взволновавшая Мария Алехандра, только сейчас сообразила, что задала вопрос на родном языке.

— Где мой муж? — медленно повторила она по-французски, на что Клотильда лишь пожала плечами и ткнула указательным пальцем наверх.

— Ему вызывали «скорую»?

Вид Клотильды был настолько красноречив, что Мария Алехандра отстранила её и бросилась вверх по лестнице. Она непрерывно звонила в дверь их квартиры, до тех пор, пока за ней не послышались шаги. Почти в изнеможении, она прислонилась к стене. Что это? Что всё это значит? Чьи это злые шутки и шутки ли это?

— Что случилось? — удивлённо спросил Себастьян, выглядывая на лестничную площадку.

Он, видимо, только что встал с постели, потому что был в одной пижаме. — Почему ты здесь?

Мария Алехандра вздохнула так тяжело, что он молча обнял её за талию, ввёл в квартиру и закрыл дверь.

— Ну, теперь рассказывай.

— Два часа назад нам с Алехандрой позвонила мадам Буве и сказала, что ты отравлен и тебя отвезли в больницу имени Пастера.

— Мадам Буве? Отравлен? — Себастьян встревоженно и, вместе с тем, растерянно посмотрел на жену. — Но, насколько я слышал, мадам Буве уехала на неделю куда-то в провинцию, а я вчера лёг спать, даже не поужинав… Но где Алехандра, что с ней?

— О Боже! — простонала Мария Алехандра. — Ведь я оставила её там одну! Я никогда себе не прощу, если с ней что-то случится.

Она стремительно рванулась к двери, но Себастьян удержал её.

— Подожди, я с тобой.

— Я не могу ждать, Себастьян, теперь дорога каждая минута…

— Но нам ещё надо вызвать такси.

— Такси ждёт меня у подъезда.

— Ну, тогда, секунду, я только возьму костюм и ботинки, а уж переоденусь прямо в машине.

— Скорее, Себастьян, скорее, может быть, кому-то и было нужно выманить меня из дома, умоляю тебя, скорее…

Глава шестая

Не прошло и получаса после отъезда матери, как Алехандра почувствовала страшное беспокойство. Она и сама не могла объяснить причин своего состояния, и, тем не менее, лежала в темноте с открытыми глазами и чутко прислушивалась к малейшему шороху. Теперь она жалела, что не поехала вместе с Марией Алехандрой — а вдруг с Себастьяном произошло нечто серьёзное, вдруг он уже умирает и она больше не увидит его живым? А что если позвонить Фернандо — ведь и он может знать о том, что произошло? Впрочем, нет, после того, что она ему наговорила, сама она теперь не позвонит первой даже под угрозой смертной казни. Какой же он, всё-таки, подлец!

Алехандра не слышала звука подъезжавшей машины, а потому с невероятным ужасом поняла, что внизу, на первом этаже, кто-то открыл заднюю дверь, выходившую во двор. Она буквально оцепенела, боясь дышать и зная, что дверь её спальни не имеет замка. Прижимая одну руку к груди, чтобы хоть как-то сдержать бешено колотящееся сердце, она осторожно сняла трубку и набрала номер полиции.

— Алло? — раздался сонный голос какой-то женщины. — Кого вам надо?

— Это полиция? — шёпотом спросила Алехандра.

— Вы ошиблись, мадемуазель.

В трубке раздались короткие гудки, а затем они неожиданно оборвались, и наступила полная тишина.

«Обрезали провод», — лязгая зубами от страха, поняла Алехандра и вдруг услышала скрип лестницы под чьими-то крадущимися шагами. «Мамочка, мамочка, приезжай скорее, я боюсь» — заливаясь слезами и беззвучно шевеля губами, твердила она про себя, сев на постели и подняв колени к самому подбородку.

В тот момент, когда она не просто услышала, но даже почувствовала, как кто-то остановился напротив белевшей в темноте двери спальни, нервы у нее не выдержали и она дико и отчаянно закричала. Дверь мгновенно распахнулась, и в комнату ворвался какой-то человек. Алехандра уже не видела его, потому что стремительно сорвалась с постели и бросилась к окну, продолжая кричать. Но сильная мужская рука схватила её за волосы и бросила обратно на постель. Она вновь захлебнулась в крике, видя сквозь слёзы, лишь какой-то чёрный силуэт, ещё более страшный на фоне светлых стен спальни. Раздался треск разрываемой ночной сорочки, она отчаянно прикрыла груди руками и вновь попыталась вскочить. И тогда прямо в её искажённое, залитое слезами лицо ударила струя из газового баллончика. Алехандра всхлипнула, замолчала и безвольно повалилась на постель, откидывая назад голову…

— Газ, я чувствую запах газа! — закричала Мария Алехандра, как только они с Себастьяном ворвались в дом. — Где Алехандра, Боже мой, где моя дочь?

— Не зажигай света и открой все окна и двери, скомандовал Себастьян, мгновенно прикрывая лицо носовым платком и ощупью пробираясь на кухню. Запах был столь сильным, что он едва не потерял сознание, пока ему удалось добраться до плиты с открытой духовкой. Но ещё раньше, он едва не споткнулся об обнажённое тело дочери.

Закрыв все вентили, он нагнулся и, стремительно подняв на руки Алехандру, бросился к выходу. Навстречу ему уже спешила Мария Алехандра с таким смертельно бледным лицом, что оно буквально светилось в темноте. Они едва не помешали друг другу — Себастьян стремился на свежий воздух, Мария Алехандра — узнать, что с дочерью. Чувствуя, что ещё немного, и он сам задохнётся, Себастьян, движением плеча, отбросил с дороги жену и, из последних сил, выскочил на улицу. Буквально упав на колени, он сдёрнул с себя пиджак, который был одет прямо поверх пижамной куртки и постелил на траву. Переложив туда Алехандру, он бегло осмотрел её.

— Ну что, ну что, она жива?

Он даже вздрогнул, не узнав голоса Марии Алехандры — таким он был диким и плачущим, напоминавшим завывание осеннего ветра во время ночной бури. Она упала рядом с ним на колени, прикрыла её снятой с себя кофтой, и теперь пыталась приподнять голову дочери.

— Жива, — коротко сказал Себастьян, — и скоро очнётся. Как только проветрится, надо будет перенести её в дом и поискать лекарства, повышающие сократительную способность лёгких.

— Я вызову «скорую» и позвоню в полицию, — встав с колен, заявила Мария Алехандра.

— Подожди.

— Что? — истерично воскликнула она. — Мою дочь пытались убить, и я знаю, кто это сделал…

— Кто?

— Фернандо!

— Замолчи!

— Нет, я буду говорить, кричать, вопить! О том, что я собираюсь переночевать вместе с Алехандрой, знали только два человека — ты и Дешан. Только вы двое могли подстроить этот ужасный фарс с телефонным звонком, только вы!

— Но ведь Фернандо не знал, где ты прячешь Алехандру…

— Он мог меня выследить, когда я уезжала от тебя.

— Перестань сходить с ума! Он любит нашу дочь!

— Но зато она его больше не любит!

Теперь они стояли друг против друга над лежащей на траве Алехандрой и, яростно выкрикивая эти фразы, готовы были вцепиться друг в друга, раздираемые взаимной ненавистью. Первым опомнился Себастьян.

— А почему ты не думаешь, что это мог быть Дешан?

— Потому, что он не связан с мафией и у него нет причин ненавидеть мою дочь…

В этот момент Алехандра слегка застонала и повернула голову. Себастьян и Мария Алехандра мгновенно опустились перед ней на колени.

— Девочка моя любимая, сердце моё золотое, ты меня слышишь? — сдерживая рыдания, пролепетала Мария Алехандра.

— Мне холодно… — стуча зубами, с трудом произнесла дочь.

— Сейчас, сейчас, всё будет хорошо. Я отнесу тебя в дом, и ты согреешься, — пробормотал Себастьян, поднимая её на руки и направляясь к дому.

— Папа? — слабо удивилась она. — А нам говорили… что… ты в больнице…

— Нет, нет, со мной всё в порядке, не думай об этом.

Себастьян поднялся на второй этаж, и, уже входя в спальню, обернулся к Марии Алехандре, которая неотступно следовала за ним, держа дочь за холодную руку.

— Найди аптечку, должны же быть в этом доме какие-нибудь лекарства.

Она на мгновение заколебалась, а затем повернулась и спустилась вниз. Запах газа почти выветрился, а потому она включила свет и, после недолгих поисков, нашла то, что искала. Поднявшись на второй этаж, она увидела, что Себастьян уже идёт ей навстречу.

— Что? — испуганно вскрикнула она. — Ей стало хуже?

— Нашу дочь изнасиловали, — глухо ответил Себастьян, и едва успел подхватить потерявшую сознание жену.

Разговор с Альсирой буквально потряс Рикардо. Оказывается, он — сын малолетней проститутки, которая родила его от неизвестного клиента, когда ей было всего тринадцать лет! Так вот откуда поступали деньги, благодаря которым он мог оплачивать учёбу в консерватории!

— Но советую в дальнейшем не рассчитывать на мои материнские чувства, — холодно заметила Альсира, когда Лану ушёл и они остались одни. — Я не могла позволить, чтобы тебя зарезали, как барана, но лишь потому, что уже вложила в тебя приличную сумму, и всё-таки надеюсь получить от неё хоть какую-то отдачу в старости. Кто знает, как повернётся жизнь, и всегда нужен человек, который способен хотя бы на то, чтобы приносить тебе в тюрьму передачи.

— Мне? — испуганно спросил Рикардо.

— Я выражаюсь образно, болван, — спокойно ответила Альсира. — И не вздумай называть меня мамой и просить денег — на твоей хитрой роже просто написано такое желание.

— А я могу назвать вас мамой и предложить вам денег? — немного оправившись, съехидничал Рикардо.

— Ты будешь называть меня доньей Альсирой и полностью забудешь обо всём, что сегодня произошло. Я понятно объясняю или мне повторить это ещё раз? — говоря эту фразу, Альсира схватила Рикардо за ухо и достаточно больно встряхнула.

— Уй! — скривился он. — Ну, конечно, понятно. Я могу идти, а то бедняга Фернандо, наверное, уже выбивается из сил, отдуваясь там за двоих?

— Иди, паршивец, и не вздумай появляться, до тех пор, пока я сама тебя не позову, — несмотря на все её старания сохранить невозмутимость, в голосе доньи Альсиры проскользнули тёплые нотки.

Рикардо ушёл и кое-как доиграл этот вечер до конца. Об ужине он вспомнил лишь тогда, когда они с Фернандо уже возвращались домой. Сколько тот ни старался узнать, что же произошло с его другом наверху, Рикардо хранил оцепенелое молчание, сказав лишь о том, что так и не смог узнать, где находится Алехандра.

На следующий день Рикардо вышел из гостиницы и задумчиво направился в сторону Елисейских полей. Все его мысли крутились вокруг одной темы — он явно влип в скверную историю, а потому надо собирать чемоданы и уматывать обратно в Колумбию. Однако, вспомнив о том, что его ждёт дома, он вдруг застонал и с досады хватил себя кулаком по лбу. Нет, ну каким же надо быть идиотом, чтобы из-за какой-то девчонки и собственного легкомыслия угодить в такой переплёт! Чёртова Пача с её вечными капризами! Если бы не её, постоянно растущие аппетиты, чёрта с два бы он отправился в Париж, да ещё вместе с Фернандо.

— Эй, друг, тебя не подвезти?

Рикардо, задумчиво следуя по тротуару, даже не заметил, как рядом с ним притормозил мотоциклист. Он остановился и изумлённо посмотрел на говорившего, тем более, что сам вопрос был задан на ломаном испанском. Впрочем, всё лицо мотоциклиста скрывал большой чёрный шлем, из-под стекла которого виднелись лишь внимательные и настороженные глаза.

— А в чём дело? — растерянно поинтересовался Рикардо.

— Тебя зовут Фернандо Медина?

— Нет… то есть да, Медина.

— Ну, тогда залезай сзади и поехали.

— Куда?

— Не задавай лишних вопросов, это меня ужасно утомляет. Держи шлем.

Рикардо покорно надел шлем и влез на заднее сиденье мотоцикла, который мгновенно рванул с места.

«Нет, — думал он про себя, пока они мчались по парижским улицам, — если я когда-нибудь вернусь в Колумбию, то лучше уж расстанусь с Пачей, чем с жизнью. Какой из меня супермен, когда я всего только музыкант! Но куда это мы, чёрт подери, едем?»

Его беспокойство было вполне понятным, если учесть тот факт, что мотоцикл уже давно свернул с центральных улиц и теперь мчался по какому-то предместью вдоль полотна железной дороги. Здесь уже машин было мало, а потому Рикардо, случайно обернувшись назад, заметил, что их неотступно преследует белый «феррари». От этого открытия ему стало ещё хуже. За что всё это на его несчастную голову — вчера чуть не зарезали, а сегодня средь бела дня похищают!

Тем временем мотоцикл въехал в район старых депо поездов метрополитена, и, немного попетляв по захламленным переулкам, остановился. Рикардо почувствовал себя совсем плохо — во всех фильмах преступники, чтобы прикончить свою жертву, привозили её на похожее место. «Феррари» подъехал вслед за ними, и из него вылез невысокий, невозмутимый и невыразительный человек лет тридцати с небольшим, одетый в тёмно-серый костюм с красновато-пёстрым галстуком. Мотоциклист, поставив свой мотоцикл на козлы, встал сбоку от Рикардо, но не стал снимать шлема, а лишь приподнял стекло.

Человек, приехавший в «феррари», приблизился к ним почти вплотную и вопросительно взглянул на мотоциклиста.

— Да, шеф, этот тип назвался Фернандо Мединой, — подтвердил он. Тогда «шеф» медленно перевёл свой вопросительный взгляд на Рикардо и тот тоже счёл нужным это подтвердить:

— Меня, действительно, так зовут.

— Так это ты приходил в «Лузитанию»?

— Да.

— И что у тебя с собой было?

— Старый номер колумбийской газеты «Эксцельсиор» с фотографией мнимой могилы сеньоры Марии Алехандры Фонсеки.

— Гм, — задумчиво пробормотал собеседник Рикардо, устремив на него испытующий взгляд. — Ну, тогда какого чёрта я встретил вас обоих на выходе из кафе, в тот момент, когда уже сам пришёл на встречу?

Рикардо мгновенно всё сообразил.

— Видите ли, сеньор, вы должны были встретиться именно со мной, — начал объяснять он, — однако, сеньора Фонсека что-то заподозрила и решила мне помешать. К сожалению, я не знал вас в лицо, и потому…

— К сожалению, для тебя будет тогда, когда ты слишком хорошо меня запомнишь, — презрительно оборвал его «шеф». — Так значит, у тебя нет никаких общих дел ни с сеньорой Фонсека, ни со своим дядей?

— Я не совсем понимаю, сеньор, что вы имеете в виду, — осторожно поинтересовался Рикардо.

— Эти твои родственники имеют какое-либо отношение к делам Луиса Альфонсо Медина?

Рикардо весь сжался, не зная, что ответить. Судя по грозному тону этого вопроса, от ответа на него многое зависело. Заметив его колебания, «шеф» повторил свой вопрос, сформулировав его ещё более ясно.

— Быстрее отвечай, придурок, твой дядя и его жена занимаются теми же делами, что и ты, или нет?

Рикардо отрицательно мотнул головой и тут же понял, что ошибся — оба его собеседника обменялись быстрыми и многозначительными взглядами, причём «шеф» что-то сказал мотоциклисту — Рикардо уловил только слово «дерьмо», на что мотоциклист растерянно развёл руками.

— Ну, ладно, а сам-то ты с чем прибыл? — спросил «шеф».

— Мне поручено сказать, что заказанный вами груз, сеньор, уже готов и скоро будет доставлен из провинции в Боготу. Главная проблема заключается в том, что в настоящий момент в связи с рядом арестов, утрачена возможность переправить его за границу. Поэтому, если ваш посланец сможет прибыть в Боготу через две недели и оплатить всё на месте, тогда проблем не будет.

— Всё?

— Нет, — поспешно ответил Рикардо. — Я ещё не назвал место встречи, если, конечно, вам подходят эти условия.

— Подходят, — сухо кивнул «шеф». — Итак?

— Гостиница «Ацтек», номер 216. Он будет забронирован через неделю и до конца месяца на имя сеньора?…

— Мельфлора. Теперь всё?

— Да, — облегчённо, но и несколько испуганно выдохнул Рикардо и оглянулся на стоявшего за его спиной мотоциклиста.

— Хорошо. Пьер, отвезёшь его обратно в гостиницу, — и человек в ярком галстуке двинулся к своему «феррари», а Рикардо, поняв из этой французской фразы лишь слово «гостиница», со страхом взглянул на мотоциклиста. Однако тот всего лишь вновь сел за руль и протянул ему шлем. Рикардо с облегчением нахлобучил его на голову и устроился на заднем сиденье. Мотор взревел и через сорок минут они уже были возле «Золотого века». Впрочем, за эти сорок минут Рикардо успел о многом передумать. Все его мысли вертелись вокруг двух главных тем — при первой же возможности обязательно послать к чёрту все эти дела, а если Пача будет подбивать ещё на что-то подобное, то послать к чертям и Пачу. Вторая тема была более актуальной — он понимал, что своим неудачным ответом явно повредил Марии Алехандре, а, может быть, вместе с ней и Себастьяну. На хирурга ему было по большому счёту плевать, но вот Мария Алехандра… Поэтому теперь он ломал голову над тем, что означают загадочно-грозные переглядывания двух этих типов, когда он сказал им, что ни Мария Алехандра, ни Себастьян не имеют отношения к делам Луиса Альфонсо. Каким, чёрт подери, делам, и какое отношение — Рикардо и сам не знал и теперь корил свой болтливый язык.

Простившись с мотоциклистом — если только можно назвать это прощанием, поскольку тот лишь на мгновение притормозил у тротуара и тут же умчался, не сказав в ответ ни слова, Рикардо задумчиво остановился перед входом. Достав из кармана пластинку жевачки, он медленно развернул обёртку, положил жевачку в рот и приблизился к уличной урне. В тот момент, когда он уже опускал туда обёртку, его рассеянный взгляд случайно упал на торчавшую из урны газету. «Фонсе» — большой и жирный шрифт на смятой и сложенной вдвое газетной странице.

Рикардо мгновенно выхватил газету из урны и развернул. Фотография изображала Марию Алехандру и Себастьяна на пороге какого-то дома, причём он стоял спиной, и на рукаве его пиджака виднелось большое тёмное пятно, а она оглядывалось через плечо, и фоторепортёру удалось подловить отчаянное и злое выражение её красивого лица. Чтобы понять суть заголовка, Рикардо хватило даже его скромных запасов французского. «Второе покушение на очаровательную сеньору Фонсека!»

Вот это да! Рикардо показалось, что теперь он, наконец-то, всё понял. Значит, на Марию Алехандру было уже два покушения и теперь ясно, почему эти два типа так странно переглянулись… Это они и организовали эти покушения, а теперь, после того, как он сказал, что ни Мария Алехандра, ни Себастьян не имеют никакого отношения к мафиозным делам, их жизнь снова оказалась под угрозой. Рикардо почувствовал страшное отчаяние — неужели он, пусть даже невольно, окажется виновником гибели этой супружеской пары!

Нет, надо обязательно предупредить Марию Алехандру, и он это сделает, а если понадобится, сам станет её телохранителем. Рикардо хотел было подняться в номер, но, подумав о том, что там может находиться Фернандо, раздумал, и зашёл в уличный телефон-автомат. Набрав номер Марии Алехандры, и плотно прикрыв стеклянную дверь, он слушал долгие телефонные гудки и размышлял над тем, как он всё это скажет.

— Алло, — раздался голос Марии Алехандры.

— Алло, — ответил он. — Это я. Слушайте меня внимательно и, пожалуйста, не перебивайте. Впрочем… вы сейчас одна?

— Нет, — каким-то сухим и почти безжизненным тоном отозвалась она, — но я внимательно слушаю.

— Случилось так, что я случайно узнал одну чрезвычайно важную вещь. И вам и Себастьяну угрожает серьёзная опасность.

— Спасибо за предупреждение…

— Только не называйте моего имени вслух!

— Мы уже собираем чемоданы и немедленно возвращаемся в Колумбию.

Рикардо на минуту задумался, а затем сказал:

— Будет намного лучше, если вы сможете уехать так, чтобы никто об этом не узнал, иначе эти типы могут успеть подложить бомбу в ваш самолёт. Поверьте мне, всё очень серьёзно, тем более, что на вас уже было два покушения.

Теперь уже задумалась Мария Алехандра.

— От кого ты обо всём этом узнал?

— Но… это не важно…

— От Фернандо, не так ли? Отвечай!

— Да, от Фернандо, — чувствуя себя последним подлецом, вздохнул Рикардо.

— Благодарю за предупреждение, — ещё раз повторила Мария Алехандра и первой повесила трубку.

— Кто это звонил? — спросил Себастьян, сразу после того, как она отошла от телефона.

— Неважно, — мрачно ответила Мария Алехандра.

— Как это неважно, когда у тебя такое ужасное лицо!

— Подожди, Себастьян, подожди. — Она сделала паузу и тяжело опустилась на диван. — Положение слишком серьёзно, чтобы обращать внимание на такие мелочи… Нам надо вылететь в Колумбию так, чтобы никто об этом не знал.

— Ты хочешь сказать, что нам предстоит тайное бегство? — недоверчиво спросил Себастьян, как-то странно смотря на свою жену.

— Да, — она вскинула на него глаза и, встретившись с ним взглядом, добавила. — И не смотри на меня так, я в своём уме. Ты забыл о том, что на меня уже было два покушения.

— Кто тебе звонил?

— Я не могу сказать тебе имя этого человека, — твёрдо ответила она, — но он предупредил меня, что готовится новое покушение. И на этот раз его жертвами можем стать мы трое — ты, я, Алехандра. Себастьян, нам надо решить, как незаметно выбраться из Парижа.

— Но почему бы тогда не обратиться в полицию?

— Во-первых, говори тише. Ты забыл, что Алехандра находится в соседней комнате? А во вторых, вспомни, что ты мне сам говорил. Какие ужасные заголовки могут появиться в газетах, если полиция начнёт расследование! «Изнасилована дочь мадам Фонсеки!» О нет, Боже, только не это! Бедная девочка и так находится в шоке, а ты хочешь, чтобы о её позоре узнал весь мир! Я не могу этого допустить, если с ней ещё что-то случится, то я этого просто не переживу…

Раздался ещё один телефонный звонок, но, прежде, чем она успела встать с дивана, Себастьян первым сорвал трубку.

— Алло. Да. Минуту.

Мария Алехандра вопросительно посмотрела на мужа.

— Это говорит твой месье Дешан. Что ему сказать?

— Пошли его к чёрту! Я не могу и не желаю с ним разговаривать. Если бы не его проклятый коттедж… — она так разволновалась, что начала говорить всё громче и громче.

— Простите, месье, но она не хочет с вами разговаривать. Нет, ничего особенного не произошло. Да, жива и здорова. До свидания, месье.

Себастьян повесил трубку и задумчиво посмотрел на жену.

— Я не меньше тебя переживаю о случившемся, но этот человек здесь не причём.

— Тогда это сделал твой проклятый племянник!

— Да нет же, ты опять берёшься за старое! Нельзя так огульно обвинять людей в самых ужасных преступлениях, даже не разобравшись.

— Нет, это ты упорно не желаешь признавать самого очевидного. О моём присутствии в этом коттедже знали только два человека, Себастьян, только два — ты и месье Дешан. А потому только вы двое могли подстроить этот телефонный звонок от мадам Буве. О, Боже, это невыносимо! Я вынуждена подозревать собственного мужа и почтенного пожилого сеньора, который напомнил мне отца! Я сойду с ума от этого, Себастьян, я сойду с ума… — слёзы брызнули из её глаз и Мария Алехандра жалобно разрыдалась.

— Папа… мама… где вы? — раздался из соседней комнаты негромкий голос Алехандры. — Что там у вас происходит?

— Я пойду к ней, — сразу рванулась Мария Алехандра, но Себастьян удержал её.

— Тебе надо успокоиться. Вытри глаза, а я пока сам с ней поговорю.

Себастьян прошёл в спальню, где лежала Алехандра. Её лицо было ужасно бледным и осунувшимся, а под глазами отчётливо чернели круги. Последний раз Себастьян видел свою дочь в таком состоянии накануне операции по пересадке почки. Несмотря на все своё самообладание, он внутренне содрогнулся, подумав о том мерзавце, который надругался над его дочерью. Попадись он ему в руки и Себастьян сам бы зарезал его, первым попавшимся под руки хирургическим скальпелем!

— Ну, как ты, детка? Как самочувствие? — наигранно бодрым тоном поинтересовался он, присаживаясь рядом с дочерью.

— Нормально. А почему мама плачет?

— С чего ты взяла?

— Ну, я же слышу. Только не обманывай меня, папа, меня уже так часто обманывали! Скажи честно — я… — Алехандра смутилась и даже несколько порозовела. — Я хочу знать, что со мной сделали прошлой ночью. Меня изнасиловали?

Она с видимым трудом произнесла последние слова, однако произнесла их достаточно спокойно. Себастьян удивлённо взглянул ей в глаза, а затем молча кивнул.

— А у меня будет ребёнок?

— Для того, чтобы это узнать, надо сделать анализы. Как только мы вернёмся в Боготу, я сразу отвезу тебя в свою клинику и мы всё выясним.

— А когда мы вернёмся?

— Как только возьмём билеты. Так что, пожалуйста, будь готова к внезапному отъезду.

Алехандра кивнула, но глаза её налились слезами, и она вдруг уткнулась в подушку и тихо заплакала.

— Ну что ты, радость моя, ну что ты? — погладил её по голове Себастьян, чувствуя, что сам вот-вот разрыдается.

— Понимаешь, папа, мне так… так обидно… я столько ждала этой поездки в Париж… я была так счастлива… что, наконец, нахожусь здесь… и вот… и вот чем это кончилось…

А в это время, в соседней комнате, Мария Алехандра успокоилась и приняла неожиданное решение. Воспользовавшись тем, что Себастьян разговаривает с дочерью, она набрала номер телефона Сержа Лану.

— Добрый день, месье.

— О, мадам Фонсека! Какой приятный сюрприз!

— Мне нужна ваша помощь, месье.

— Я целиком к вашим услугам, мадам.

— Мне с мужем и дочерью, надо срочно покинуть Париж. Причём это надо сделать так, чтобы никто об этом не знал.

— Случилось что-нибудь ужасное, мадам?

— Да… то есть, нет. Короче, речь идёт о нашем спасении. Могу я на вас рассчитывать?

— Безусловно, мадам, тем более, что за мной есть долг.

— Что вы имеете в виду? — удивилась она.

— В данный момент это неважно, мадам. Когда вы хотите уехать?

— Сегодня или завтра. В общем, как можно быстрее. И главное, это должно пройти незамеченным.

— Это я уже понял, — месье Лану задумался и после некоторого молчания сказал. — Если позволите, я заеду к вам через два часа и тогда мы подробнее всё это обсудим.

— Хорошо, месье, мы будем вас ждать. Мы живём в пансионе мадам Буве на улице Ренн.

— Прекрасно. Целую ручки, мадам.

— Кого это ты пригласила? — Себастьян уже вошёл в комнату и слышал её последние слова.

— Так, одного парижского знакомого, который обещал нам помочь.

— Нам или тебе?

— Ох, Себастьян, сейчас не время для глупой ревности. Главное — это поскорей оказаться дома. Как там Алехандра?

— Иди, она хочет поговорить с тобой.

Мария Алехандра прошла к дочери.

— Ты опять плакала, девочка? — нежно спросила она, целуя дочь в бледную щёку.

— А ты, мама?

Та смутилась и отвела глаза.

— Ты мне хотела что-то сказать?

— Да. — Алехандра выглядела очень серьёзной и, на удивление, достаточно спокойной. — Знаешь, о чём я подумала?

— О чём?

— О том, что у нас с тобой удивительно похожая судьба. Тебя тоже изнасиловали, когда ты была даже немного моложе, чем я сейчас. И потом родилась я, а спустя много лет ты вышла замуж за папу, то есть за того самого человека, который…

— Всё понятно, можешь не продолжать, — поспешно перебила её Мария Алехандра.

— Но я ещё не договорила, — упрямо заметила Алехандра. — И мне пришли в голову две вещи…

Мария Алехандра не могла сдержать собственного волнения, а потому невольно поражалась спокойствию дочери.

— Во-первых, как будет здорово, если у меня тоже родится дочь!

— Алехандра!

— Подожди, не перебивай! И, во-вторых, как хорошо, что я не убила и даже не пыталась убить того человека… А вдруг и мне суждено выйти за него замуж!

— Но он же пытался убить тебя!

— Да, верно, — и Алехандра поникла головой. — Как жаль, что в этом наши истории расходятся…

— Ну, всё, — Мария Алехандра, поднялась с постели дочери. — Тебе надо отдохнуть и набраться сил перед дальней дорогой. Не исключено, что мы вылетим прямо сегодня.

— А как же Фернандо? Неужели он ничего не узнает?

Мария Алехандра помрачнела и, не найдя что сказать, молча вышла из комнаты.

Месье Лану явился через два часа, уже имея на руках авиабилеты на вечерний рейс Париж — Богота, причём он пришёл не один, а с какой-то ярко накрашенной женщиной средних лет, в которой Себастьян и Мария Алехандра, к своему немалому изумлению, узнали донью Альсиру.

— Да, да, я предвидел ваше недоумение, и охотно могу его объяснить, — непринуждённо улыбнулся месье Лану. — Мадам Альсира — старая знакомая одного моего хорошего приятеля, которого, в данный момент, к сожалению, нет в Париже. Она оказалась в затруднительном положении и обратилась ко мне, ну, а я решил выступить в роли агента туристической фирмы и отправить сегодня в Колумбию целую делегацию. Надеюсь, что вы не возражаете, тем более, что мой план требует её непосредственного участия.

— И в чём же он заключается? — хмуро поинтересовался Себастьян, которому совсем не понравился этот обаятельный, ослепительно-элегантный француз. Первой же его мыслью была, естественно, мысль о том, где он познакомился с Марией Алехандрой и какие отношения их связывают. Однако, момент был действительно серьёзный и всякое выяснение отношений приходилось отложить на потом.

— Справедливый вопрос, месье, — намеренно не замечая его угрюмого вида, тут же улыбнулся Лану. — Итак, согласно моему плану, вы приклеиваете на лицо вот это, — и он, с ловкостью фокусника, извлёк из своего дипломата накладную бороду и усы, — а затем…

— Что за скверный детектив, — пробормотал Себастьян, с отвращением беря в руки оба предмета маскировки.

— Себастьян! — укоризненно взглянула на него Мария Алехандра.

— Ваша жена права, — поддержал её месье Лану, — у месье очень заметная ямочка на подбородке, которая придаёт ему в глазах женщин мужественный вид, но, к сожалению, в нашем случае служит и запоминающейся приметой.

— А откуда вы про неё узнали? — подозрительно поинтересовался Себастьян.

— Это я описала месье Сержу вашу внешность, — вступила в разговор молчавшая до сих пор Альсира.

— Себастьян, пожалуйста, — вновь попросила Мария Алехандра и тот, нехотя, сдался.

— Ну, хорошо, — сказал он, — приклеил я всё это, что дальше?

— А дальше вы берёте под руку мадам Альсиру и вашу дочь, садитесь в такси и едете в аэропорт.

— А как же…

— Сейчас объясню, месье, — с уст Лану не сходила приветливая улыбка. — Я сажаю мадам Фонсеку в свой автомобиль, провожу её по Парижу и, только убедившись, что за нами нет слежки, привожу её в аэропорт Орли.

— Какого чёрта! — мгновенно вспыхнул Себастьян. — Вы хотите, чтобы я оставил вас наедине со своей женой! Это уже выходит за всякие рам…

— Себастьян! — ив третий раз буквально простонала Мария Алехандра.

— Я понимаю ваши опасения, месье, — спокойно отвечал Лану. — И, если вы будете настаивать, мы с мадам Фонсека можем уехать первыми, но в этом случае, вам придётся взять всю ответственность на себя. Единственное, на чём я категорически настаиваю — и в этом, надеюсь, со мной согласятся все присутствующие — что мадам и месье должны ехать раздельно. Только это поможет нам успешно выполнить всё задуманное, в противном случае я просто умываю руки. — Лану замолчал и вопросительно посмотрел на Марию Алехандру. Альсира сидела на диване и, куря длинную коричневую сигарету, насмешливо посматривала на всех присутствующих, а Себастьян взволнованно расхаживал по комнате.

— Ты должен согласиться, Себастьян, — умоляюще произнесла Мария Алехандра, — во имя нашей общей безопасности ты должен согласиться.

— Согласиться? Чтобы потом этот месье хвастал, что ни один иностранец не уехал из этого города без рогов?

— Возьмите это, месье, — холодно сказал Лану, доставая из кармана авиабилеты и кладя их на стол, — и можете не возмещать мне их стоимость — считайте это подарком вам и вашей очаровательной, но намного более благоразумной супруге. Пойдёмте, мадам Альсира.

— Нет, постойте, прошу вас! — не выдержала Мария Алехандра. — Себастьян, если ты будешь упрямиться, я никогда тебе этого не прощу. Неужели ради жизни дочери ты не можешь переступить через свою проклятую ревность? Мало ты меня ею изводил!

— Может быть, у месье есть какой-то иной план? — всё так же холодно, без улыбки, поинтересовался месье Лану. — В таком случае, это можно обсудить.

У Себастьяна не было никакого плана, но он не слишком-то верил в реальность всего происходящего. Если бы не его раненная рука, вдруг отозвавшаяся на неосторожное движение тупой, ноющей болью, и не решительные глаза жены, он бы ещё долго упрямился.

— Хорошо, — сказал он посреди всеобщего напряжённого молчания и повернулся к Марии Алехандре, взяв в руки бороду. — Помоги мне приклеить эту штуку, которую наш любезный месье, видимо, извлёк из своего шпионского гардероба.

— О нет, — снова улыбнулся Лану, — я купил её полчаса назад в магазине театрального реквизита.

Итак, бегство из Парижа началось. Алехандра, казалось, не выразила ни малейшего удивления, увидев месье Лану и выслушав всё, что она должна будет делать. Себастьян приклеил себе бороду и усы, сразу став на десять лет старше. Зато этим своим видом он вызвал слабую улыбку на бледном лице дочери. Альсира взяла его под руку, все трое спустились вниз и сели в такси. За пансион было уплачено заранее, а потому оставалось лишь дождаться их отъезда и начать действовать самим.

Мария Алехандра следила за их отъездом из окна, прячась за штору, а по другую сторону от окна стоял месье Лану. Когда жёлтая машина такси отъехала, она вопросительно взглянула на француза. Он выждал минутную паузу и кивнул — из стоявших на улице машин ни одна не тронулась следом.

— Кстати, мадам, — улыбнулся он, — а нет ли среди этих машин той, которая может показаться знакомой?

Мария Алехандра внимательно пригляделась и вздрогнула. Даже сверху она легко узнала бежевый «пежо» месье Дешана.

— За нами следят! — взволнованно вскричала она. — Это машина Дешана.

— Простите, кого?

— Жака-Луи Дешана, одного моего парижского знакомого.

— Может быть, он просто ревнует? — лукаво улыбнулся Лану.

— Перестаньте шутить, месье, — сердито огрызнулась Мария Алехандра, — ему уже под семьдесят и у нас не те отношения.

— Простите.

— Ничего страшного. Но что мы будем делать?

— То же, что и собирались. Времени у нас не так много, а потому особенно выбирать не приходится. Я выйду первым, а вы, заметив, в какую машину я сел — учтите, мадам, для сегодняшнего случая я взял тёмно-синий «БМВ» — спускаетесь вниз и быстро садитесь в мою машину.

Всё произошло именно так, и уже спустя десять минут они мчались по Елисейским полям, направляясь в сторону аэропорта Бурже.

— Но вы же говорили — Орли? — встревожилась Мария Алехандра, испуганно смотря на Лану.

— Мадам Фонсека! — с улыбкой вздохнул тот. — Если вы начнёте меня в чём-то подозревать, то я могу в любой момент остановить машину. Разумеется, самолёт вылетает из Орли, но зачем же везти свой «хвост» прямо туда? Сначала надо от него избавиться.

— Да, вы правы, — с облегчением сказала Мария Алехандра, — извините, месье, но у меня разыгрались нервы.

— Я не хочу вас лишний раз волновать, мадам, но за нами следуют сразу две машины.

— Где? Какие? — Мария Алехандра судорожно оглянулась назад.

— Одна — это уже знакомый вам «пежо», за рулём которой находится почтенный месье пенсионного возраста, а вот в белом «феррари» компания посерьёзнее.

Вскоре они уже выбрались за пределы Парижа, и теперь катили по скоростной дороге. «Пежо» стал явно отставать, зато «феррари» неотступно следовал сзади, начиная всё больше сближаться с «БМВ» Лану.

— Ну, мадам Фонсека, — сказал он, бросив на неё ободряющий взгляд, — сейчас вам понадобится всё ваше мужество, поскольку начинается самое интересное. Если они начнут стрелять, опуститесь вниз, на самое дно.

Бледная и взволнованная Мария Алехандра молча кивнула и вновь оглянулась назад. Лану резко свернул на боковое, намного менее оживлённое шоссе, и прибавил газу. Дальнейшие события развивались с молниеносной быстротой, напоминая собой классический детектив. «Феррари» попытался пойти на обгон, но Лану, бросая машину из стороны в сторону, не давал этого сделать. Тогда из окна «феррари» высунулся какой-то человек и сделал несколько пистолетных выстрелов. Мария Алехандра поспешно опустилась на дно машины и стала молиться, беззвучно шевеля губами. Она уже не видела, что происходило на шоссе, и только слышала, как обе машины сталкиваются бортами, пытаясь, сбросить друг друга в кювет. Лану действовал жёстко и чётко, вполголоса бормоча какие-то французские ругательства. Взвизгнули тормоза, и раздался настолько сильный удар, встряхнувший весь «БМВ», что Мария Алехандра даже зажмурила глаза от страха, почувствовав, как машина встала на два колеса. Сейчас она опрокинется и, кувыркаясь, покатится вниз! О Боже!

— Прощай, дружище Мельфлор, ты оказался плохим учеником, — негромко сказал Лану, после чего обратился к ней. — Вставайте, мадам, опасность миновала.

Мария Алехандра опасливо приподняла голову и ещё успела увидеть, как позади них, сминая крышу, катился под откос белый «феррари».

— Вы же их убили, месье!

— Будем надеяться, мадам, хотя такие скорпионы бывают весьма живучи.

Она лишь с изумлением взглянула на него, словно видела в первый раз, но ничего не сказала. В аэропорт Орли они прибыли как раз вовремя, когда уже начиналась регистрация пассажиров.

— Что случилось, почему ты такая бледная? — в один голос спросили Себастьян и Алехандра, причём Себастьян уже успел побывать в туалете, где и отклеил всю свою растительность. Мария Алехандра лишь слабо улыбнулась.

— Потом, потом. Я всё вам расскажу, когда мы будем уже в самолёте.

— Значит, мы обо всём договорились, — говорил Лану, стоя поодаль вместе с Альсирой. — Присматривай за этой милой семейкой и сообщай мне все новости. А это ещё что такое?

Его последнее замечание относилось к довольно забавной сценке, которая разыгралась уже перед стойкой регистрации. Дело в том, что Мария Алехандра отошла к телефону, чтобы позвонить Рикардо и поблагодарить его за, отнюдь не напрасное предупреждение. Возвращаясь назад, она нос к носу столкнулась с Мече, которая сначала побледнела от ужаса, а потом бросилась обратно к стойке и затараторила такую чушь, что ни одна из девушек ничего не могла понять. В конце концов, появился администратор.

— Я так и не понял, сеньора, — вежливо сказал он, внимательно выслушав взволнованную Мече, всё время озиравшуюся на Себастьяна и его семью. — Вы летите или нет этим самолётом?

— Нет, нет и нет! — завопила толстуха. — Я не лечу этим самолётом! Я не могу лететь в одном самолёте с убийцами! Меня тошнит от одного вида крови! Дух бедной доньи Деборы может отомстить им, а заодно и мне! Их самолёт наверняка упадёт в океан! Переоформите меня на другой рейс.

Она говорила так громко, что все окружающие стали на неё оглядываться, а администратор сделал серьёзное лицо.

— Если вы опознали убийц, сеньора, то я могу вызвать полицию.

Себастьян, уже подходивший к ним, понял — ещё немного, и их всех задержат, а самолёт, тем временем, улетит.

— Это сеньора несколько не в себе, — спокойно сказал он администратору, бросая холодный взгляд на Мече. — Она уже утомила и меня и мою жену своими беспочвенными и лживыми обвинениями. Если вы немедленно не уймётесь, донья Мерседес Паласио, — и он грозно повернулся к Мече, — то по возвращению в Колумбию, я подаю на вас в суд. И имейте в виду — Кати уже признана виновной, так что вам не избежать приговора за распространение злонамеренной клеветы, и вы окажетесь в тюрьме вместе с ней. Там у вас будет достаточно времени для того, чтобы выяснить, кто же является настоящим убийцей. Ну, что вы теперь скажете?

Под грозным взглядом Себастьяна и вопросительным администратора, Мече совсем смутилась и униженно повернулась к стойке.

— Пожалуйста, переоформите мне билет на другой рейс, — отводя глаза, попросила она.

— Чего ты ей там наговорил, что она так испугалась? — спросила Мария Алехандра, когда он вернулся к ним.

— Пригрозил судом за клевету, — вяло сказал Себастьян. — А вот и наш спаситель идёт прощаться.

Действительно, к ним приблизились Лану и Альсира. Француз пожал руку Себастьяну, поцеловал руку Марии Алехандры, потрепал по щеке Алехандру, и, дождавшись, пока всё семейство Фонсека и следовавшая чуть сзади них Альсира пройдут «зелёный коридор», ещё раз помахал им рукой.

Затем он вышел из здания аэропорта и направился на автостоянку. В тот момент, когда Лану открывал помятую дверцу своего «БМВ», его плеча коснулась чья-то рука. Он поспешно обернулся и увидел Дешана.

— Я видел тебя с мадам Фонсека, так что нам надо поговорить.

— С кем это ты разговаривал? — уныло поинтересовался Фернандо, лёжа на диване и смотря в потолок.

— С Марией Алехандрой.

— Да ты что!

Фернандо мгновенно соскочил с дивана и уставился на Рикардо.

— Ну и где они все? Где мой дядя, где Алехандра? Почему ты обо всём этом знаешь, а я нет?

— Да потому, мой друг, — задумчиво сказал Рикардо, тщательно подбирая слова, — что ты вышел из доверия и попал под подозрение.

— Что за чушь? Какое ещё подозрение? В чём?

— В том, что связался с колумбийской наркомафией. Ну, а по поводу того, где они, могу сказать однозначно — в самолёте. И самолёт этот сейчас уже берёт разбег и держит курс на Боготу…

Глава седьмая

Селение Фондорос находилось в отдалённой колумбийской провинции Кевьяроль, неподалёку от реки Кауки — притока Магдалены — у самого подножия Кордильер. Вокруг селения простирались первозданные тропические леса, состоявшие из вечнозелёных деревьев, опутанных лианами, по которым с громкими криками сновали обезьяны. Здесь были и пальмы, на стволах которых росли жёлтые, коричневые и пурпурные орхидеи, и каучуконосы, и деревья какао, хинные и красные деревья. Этому селению повезло в том отношении, что сюда ещё почти не проникла цивилизация, а потому и вырубка ценных пород леса ещё не началась; но зато и жизнь проходила так, как десятки, а то и сотни лет назад. Население Фондороса насчитывало не более пятисот человек и это были потомки индейского племени чибча, и метисы, многие из которых жили в бамбуковых хижинах, крытых соломой. Белых насчитывалось всего несколько человек, среди которых были сестра Эулалия, местный священник — церковь была единственным каменным строением во всём селении — хозяин местного магазинчика и представитель администрации провинции Кевьяроль.

Чтобы добраться до этого селения, надо было не меньше трёх часов трястись в стареньком автобусе, который ходил от Пуэрто-Беррио не больше трёх раз в неделю. Единственный телефон находился у представителя администрации, и, кроме этого телефона, средствами связи с внешним миром были лишь несколько радиоприёмников.

Короче, это такая глушь, что жизнь здесь проходит более уединённо, чем в самом строгом монастыре, — решила про себя Эулалия после первой недели, проведённой в Фондоросе. Её дни и обязанности не отличались особым разнообразием — она учила детей Закону Божьему, заменяя в этом отношении священника, который знал Святое Писание не намного лучше своих прихожан; обязательно навещала местную больницу, где всегда находилось не меньше десятка пациентов, которых лечил местный врач — коренной житель этого селения; и, наконец, обходила всех страждущих, беседуя на самые разнообразные темы — причём Бог занимал в этих беседах далеко не самое главное место. Вечера она посвящала молитвам и воспоминаниям. Когда ей становилось совсем тоскливо, Эулалия бралась за сочинение писем Марии Алехандре и отцу Фортунато, причём отправляла их далеко не всегда, откладывая в дальний ящик стола.

«Зачем надоедать им своими расспросами и советами? — справедливо думала она. — В конце концов, я сама выбрала это, Богом забытое место, и тем интереснее будет, вернуться потом в Боготу и узнать все новости сразу. Тем более, что Мария Алехандра сейчас в Париже, ну а у этого старого хрыча — моего достопочтенного братца — новостей не больше, чем у меня». И, тем не менее, кипучая натура сестры Эулалии с трудом выносила эту вынужденную изолированность от бурных событий внешнего мира, а потому с тем большим упоением она набрасывалась на редкие письма отца Фортунато.

Последнее из них пришло буквально вчера и, именно из него Эулалия узнала о том, что Мария Алехандра, вместе с мужем и дочерью вернулась в Колумбию.

«Я разговаривал с ней лично, — писал отец Фортунато, — и она показалась мне чем-то очень опечаленной и озабоченной. У меня сложилось впечатление, что за время её пребывания в Париже произошло что-то необычное, о чём она пока не хочет говорить. Хорошо если это только супружеская измена и ничего более! — да простит мне Господь такие речи. Спрашивала она и о тебе, обещая написать в самое ближайшее время.

В предыдущих письмах я уже не раз сообщал тебе о своей новой прихожанке — молодой женщине по имени Тереса, которую мы оба хорошо запомнили по её выступлению на том, богопротивном суде, с которого тебя удалили лишь с помощью конвоя — и всё за твой невоздержанный язык, сестра! Я уже отпустил ей грех незаконного сожительства с Фернандо, н теперь, после того, как он её бросил и вместе с Алехандрой улетел в Париж, бедная девушка всерьёз подумывает о том, чтобы полностью посвятить себя Богу. Я не настаиваю, но и не разубеждаю её в этом решении…»

— Да уж, не настаиваешь, — пробормотала сквозь зубы Эулалия, слишком хорошо знавшая своего брата, — небось так вцепился в несчастную девчонку, что она уже заказала шить себе одежду послушницы. Ну как же! — отец Фортунато своими пламенными проповедями пополнил стадо агнцов Божьих ещё на одну овцу! Ох, как жаль, что я нахожусь так далеко! Что же всё-таки случилось с моей девочкой и почему она так печальна, как пишет об этом старый мошенник?

Следующий день проходил как обычно, но в тот момент, когда Эулалия вдохновенно объясняла индейским детям самого разного возраста, смысл божественной заповеди «возлюби ближнего своего, как самого себя», за ней прибежал взволнованный священник, в чьём доме она жила.

— Сестра Эулалия, к вам приехали из Боготы!

Она невольно вздрогнула, и у неё защемило сердце. Или — произошло что-то необычное, или — её решила навестить Мария Алехандра! Быстро простившись с детьми, она поспешила домой, расспрашивая на ходу отца Эухенио — так звали священника.

— Да, это красивая молодая сеньора с девочкой лет пятнадцати, у которой такие печальные глаза, — торопливо говорил он.

Эулалия помчалась так быстро, что намного обогнала отца Эухенио. Значит, произошло то, о чём она и мечтать, не смела — к ней приехала Мария Алехандра, и не одна, а с дочерью! Но что заставило проделать их столь долгий путь, да ещё без предварительного письма? Уже подбегая к своему дому — одноэтажному, деревянному строению с железной кровлей она увидела высокую фигуру Марии Алехандры. Они, молча порывисто обнялись и прослезились.

— Как я рада тебя видеть, девочка моя, — бормотала Эулалия, утирая слёзы, — как же я рада тебя видеть!

— Я тоже, Эулалия, — растроганно сказала Мария Алехандра.

— А где же твоя дочь?

— Она находится в доме — устала в дороге и теперь спит на твоей постели. Пойдём, где-нибудь погуляем и я тебе обо всём расскажу.

— Пойдём, конечно, пойдём, и, если бы не москиты и не жара, то лучшего места для прогулок, чем здесь, трудно было бы и представить.

Они вышли из селения, и пошли по опушке леса. Мария Алехандра, стараясь сохранять спокойствие, коротко поведала Эулалии обо всём, на что та отреагировала достаточно неожиданно.

— Нет, я, всё-таки, откажусь от монашеского сана! Более того, я перестану верить в Бога, который допускает такие ужасные вещи и начну верить в сатану! Почему, ну почему твоя дочь оказалась вынужденной повторить твою же судьбу — нет, это просто в голове не укладывается! Кстати, так что показали анализы?

— Она беременна.

— О Боже милосердный! — И Эулалия вознесла руки к небу. — Только бы она родила мальчика!

— Почему? — изумилась Мария Алехандра, которая, втайне подумывала об обратном.

— Да потому, что тогда, хоть в третьем поколении семейства Фонсека прекратится эта ужасная традиция таинственных изнасилований!

Они немного помолчали, а затем Мария Алехандра рассказала о цели своего визита. Поскольку Фернандо вернулся в Колумбию почти вслед за ними, она решила спрятать свою дочь здесь, хотя бы до конца её школьных каникул.

— Мне почему-то кажется, — задумчиво сказала она, обрывая на ходу яркие цветки орхидей, — что вся эта история скоро кончится — и кончится намного раньше, чем Алехандре придёт срок родить.

— Но ты же не можешь подозревать этого юношу! — воскликнула Эулалия.

— Нет, могу! — упрямо возразила Мария Алехандра. — И ты бы заподозрила даже ангела, окажись в моём положении. Короче, сможешь ты приютить Алехандру хотя бы на какое-то время?

— Да, конечно, — не слишком уверенным тоном произнесла монахиня, — хотя, боюсь, ей будет здесь не слишком удобно, особенно по сравнению с Боготой. Но согласится ли она сама остаться в такой глухомани?

— Согласится, — твёрдо сказала Мария Алехандра. — А теперь пойдём к ней.

— Ну, неужели ты не можешь на неё повлиять? — раздражённо спросил Фернандо, смотря на задумчивого Себастьяна. Этот разговор между дядей и племянником проходил в доме Медины, в Боготе, во время отсутствия Марии Алехандры. Прошла уже неделя с момента возвращения Фернандо из Парижа, и за всё это время он так не смог напасть на след Алехандры. И даже Себастьян не знал, куда его жена спрятала дочь. Они с Фернандо уже подробно обговорили все «нелепые» подозрения Марии Алехандры на счёт связей Фернандо с колумбийской наркомафией, и теперь их разговор явно зашёл в тупик. Именно поэтому Фернандо и задал свой вопрос, в ответ на что, Себастьян лишь растерянно пожал плечами.

— Ведь ты достаточно хорошо знаешь мою жену, — сказал он племяннику, — и уже мог бы понять, что она женщина импульсивная и непредсказуемая, а потому не поддаётся логическим убеждениям, руководствуясь или настроением или одной идеей, которую втемяшила себя в голову. Ну как я могу её убедить, что все её подозрения в отношении тебя — это полный бред и что ты не мог изнасиловать и уж, тем более, пытаться убить Алехандру? Вся эта история, действительно, весьма загадочна, а, поскольку мы так и не обратились в полицию, теперь уже, может быть, никогда и не узнаем правды.

— Так что же мне делать? — буквально простонал Фернандо. — Я хочу увидеть Алехандру, хочу сказать о своей любви к ней, несмотря ни на что! Тем более, что она сейчас находится в таком положении…

— А тебя, действительно, не слишком шокирует, что у неё будет ребёнок, да ещё неизвестно от кого? — осторожно поинтересовался Себастьян, разливая виски и протягивая бокал своему племяннику. Никогда до этого они ещё не пили вместе, но теперь это было просто необходимо сделать, особенно, учитывая подавленное состояние Фернандо. Он взял бокал и выпил залпом, даже не поморщившись. Вопрос Себастьяна поставил его в трудное положение. Ему не хотелось лгать, но сказать правду было просто невыносимо. Да, его очень шокировало известие об изнасиловании и беременности Алехандры! Сколько раз он мог стать её первым мужчиной, но всё откладывал этот момент — сначала потому, что узнал об их мнимом родстве, затем потому, что считал её ещё не готовой к этому. А там, в Париже, она и сама стала уклоняться от его объятий! И вот теперь это уже не невинная девушка, готовящаяся стать женой любимого человека, а беременная жертва изнасилования! Нельзя, ну нельзя было откладывать их близость до лучших времен, потому что вместо них, как выяснилось, настали худшие. Фернандо ревновал и готов был собственноручно убить насильника Алехандры, но вместе с тем, он испытывал и какое-то сложное, труднообъяснимое чувство к ней самой, словно бы она была перед ним в чём-то виновата. Пожалуй, в этом чувстве слились воедино сразу три других — любовь, жалость и… то ли презрение, то ли ненависть. Ведь она сама отвергла его, не пожелав простить, и вот теперь сама нуждается в его любви и прощении. А потому он не мог дать однозначного ответа на вопрос Себастьяна и лишь неопределённо пожал плечами.

— Я хочу с уверенностью сказать только одно — я люблю её и готов сделать всё от меня зависящее, чтобы она была счастлива. Ведь то же самое и ты не раз говорил её матери?

Себастьян кивнул.

— Да, Фернандо, мы с тобой и счастливы и несчастны, потому что любим этих женщин. Но подумай о том, что ведь и они находятся в таком же положении, и их любовь к нам не раз доставляла им обоим и счастье и несчастье.

Фернандо подумал о другом — если его дядя отчасти заслуживал такой участи, то ему самому не в чем было себя упрекнуть. В этот момент раздался голос Даниэля, и вслед за ним в гостиную вошла Мария Алехандра. Выражение её лица мгновенно приняло угрожающее выражение, когда она заметила Фернандо. Она быстро проводила Даниэля наверх, по пути едва заметным движением уклонившись от поцелуя Себастьяна. Дядя и племянник обменялись мрачными взглядами и почти одновременно вздохнули, не ожидая ничего хорошего от такого начала. И гроза не замедлила разразиться.

— Почему он оказался в нашем доме? — Ещё спускаясь по лестнице, гневно спросила Мария Алехандра. — Разве мы с тобой ни о чём не договаривались?

Себастьян неуверенно пожал плечами, пытаясь приободриться.

— Фернандо — мой племянник и может же он зайти ко мне…

— Может, — тут же согласилась Мария Алехандра, — и если он зайдёт ещё раз, то я немедленно перееду на свою квартиру. А теперь немедленно проводи его.

— Послушайте, — возмутился Фернандо, — я всё-таки не собака и не преступник, чтобы со мной так обращаться. Я пришёл сюда для того…

— Меня это не интересует, — холодно заметила Мария Алехандра, — я никогда и ни при каких обстоятельствах не скажу тебе, где моя дочь, так что на это можешь не рассчитывать. Будь любезен закрыть дверь с другой стороны, чтобы не утруждать Ансельмо.

— Ну, так нельзя, — скривился Себастьян, чувствуя на себе умоляющий взгляд Фернандо, — ты слишком жестока и несправедлива…

— Что? — мгновенно вспыхнула Мария Алехандра, заговорив яростно и гневно. — Ты изнасиловал меня, твой племянник — мою дочь, и ты же мне говоришь о милосердии и справедливости? Нельзя быть таким лицемерным, Себастьян! Справедливость наступила бы в том случае, если бы вы с ним заняли соседние камеры, хотя я сама, видит Бог, совсем этого не желаю.

— Я никого не насиловал! — не выдержав, закричал Фернандо, чувствуя подступающие к глазам слёзы. — Не смейте так говорить!

— Нет, это ты не смей на меня кричать! Себастьян, если он останется здесь ещё минуту, я начинаю немедленно собирать вещи.

— Успокойся, Мария Алехандра, прошу тебя, успокойся. Не будем ссориться, тем более, что нам ещё может потребоваться вся наша выдержка и мужество…

— Ох, не смеши меня! — Мария Алехандра осталась стоять на нижних ступеньках лестницы, ведущей на второй этаж, и так крепко схватилась левой рукой за поручень, что у неё побелели костяшки пальцев. — Кто бы мне говорил о мужестве, но только не ты. В Париже ты вёл себя, как трусливый заяц, который осмеливается лишь на дурацкую ревность. Ты до последнего момента не верил мне и что же? Может быть в то, что произошло, пока я ехала с Сержем Лану в аэропорт, ты тоже не веришь? А, ну конечно, ты же не видел его покорёженную машину!

Себастьян пробормотал что-то невразумительное, не осмеливаясь ни утверждать, ни отрицать что-либо. Фернандо с сожалением взглянул на растерянного дядю и направился к выходу.

— Фернандо! — окликнул его Себастьян. — Подожди минуту.

— Пусть идёт! — немедленно и твёрдо сказала Мария Алехандра, и тот молча вышел.

— Ты не права, у тебя просто очередной приступ раздражения, который ты обрушиваешь, на ни в чём, не повинных людей, — медленно и отчётливо проговорил Себастьян, подойдя поближе к жене. — Когда-нибудь ты очень пожалеешь о том, что нам здесь наговорила и тебе придётся извиняться за всё сказанное.

— А кто извиниться передо мной за то, что сделали с моей дочерью? — истерично выкрикнула она, на что Себастьян только скрипнул зубами и вышел из дома вслед за Фернандо.

— Куда ты направляешься? — спросил он племянника, догоняя его у выхода на улицу.

— Не знаю, — расстроенно произнёс тот, — ничего не знаю. Впрочем, нет, я, пожалуй, заеду к отцу Фортунато.

— Подожди, я тебя подвезу.

Они направились к гаражу, и Себастьян вывел машину.

— А сам ты, куда потом поедешь? — поинтересовался Фернандо, когда они уже ехали по улицам Боготы, направляясь к монастырю.

— Тоже не знаю, — рассеянно отозвался Себастьян, хотя ему уже и пришла в голову одна мысль.

Однако в тот день Фернандо так и не дошёл до отца Фортунато, потому что, едва он простился с дядей и направился в церковь, как навстречу ему вышла какая-то молодая блондинка с бледным и печальным лицом.

— Тереса! — изумлённо воскликнул он. — Что ты здесь делаешь и почему такой вид?

Действительно, Тереса, всегда любившая короткие, яркие платья, на этот раз была одета в тёмную длинную юбку, и какую-то невзрачную кофту, делавшие её намного старше. Более того, на лице Тересы не было и следа косметики, а длинные, роскошные волосы, которые она всегда распускала по плечам, на этот раз были сколоты скромным узлом на затылке.

Узнав Фернандо, она откровенно растерялась, покраснела и попыталась пройти мимо него, но он её удержал.

— Ты что — бежишь от меня? — с горечью спросил он, и лишь тогда она вскинула на него свои прекрасные, печальные глаза.

— Нам не о чем разговаривать, Фернандо.

— Ну как же так, ведь мы так давно не виделись… Но ты мне так и не сказала — что ты здесь делаешь?

— Отец Фортунато готовит меня к принятию пострига, — потупив глаза, тихо произнесла она.

Фернандо не мог поверить своим ушам.

— Ты собираешься стать монахиней?

— Да.

— Но этого не может быть! Зачем, Тереса, ведь ты такая красивая женщина, которая может сто раз выйти замуж, нарожать детей, и быть счастлива! Опомнись!

— Я не могу ни выйти замуж, ни быть счастлива, — ещё тише сказала она, не глядя на Фернандо.

— Но почему, почему?

— Потому что я любила и люблю только одного мужчину, который предпочёл мне другую женщину.

Фернандо по-настоящему разволновался, смотря сверху вниз на её склонённое и такое милое лицо. Вот если бы Алехандра любила бы его так же самоотверженно, тогда бы у них не возникало никаких осложнений! Фернандо вдруг вспомнил стройное, смуглое, горячее тело Тереситы, скрытое сейчас этой нелепой, старушечьей одеждой, и почувствовал страшное возбуждение. Ему захотелось сейчас и немедленно забыть обо всех своих неприятностях в её стыдливо страстных объятиях, забыть обо всём том, что коверкает и делает невыносимой эту странную жизнь.

— Послушай, Тересита, — горячо заговорил он, беря её за локоть. — Нам нужно о многом поговорить. В моей жизни за последние две недели, произошло столько событий и перемен, что я хочу, я просто чувствую себя обязанным отговорить тебя от твоего нелепого решения. Поедем сейчас ко мне и поговорим обо всём спокойно.

Она вскинула на него глаза, в которых блеснуло какое-то неуловимое выражение, и отрицательно покачала головой.

— Нет, Фернандо, нет.

Но он продолжал настаивать, прочно держа её под руку.

— Поедем, прошу тебя. Сейчас мы с тобой оба нужны друг другу, как никогда. В тот момент, когда ты вышла из церкви, у тебя был такой несчастный вид, что ты даже не заметила, насколько несчастным выгляжу я. Нет, это не из-за Алехандры, у нас с ней всё кончено, — сделав над собой усилие, солгал он. — Только не спрашивай меня сейчас ни о чём — это слишком долгий разговор. Ага, вот и такси, очень кстати.

Фернандо махнул правой рукой, продолжая левой рукой держать Тересу, словно боясь, что она вырвется и убежит. Машина остановилась и Фернандо, обняв девушку за талию, подвёл её к дверце.

— Поедем, Тересита, умоляю тебя, дай мне последний шанс и ты никогда об этом не пожалеешь!

Она только жалобно взглянула на него и, так ничего и не сказав, послушно влезла на заднее сиденье. Всю дорогу они ехали молча, и Фернандо держал её маленькие, но сильные руки в своих, покрывая их горячими поцелуями.

Когда они вошли в его квартиру, он поспешно запер дверь и провёл Тересу в гостиную.

— Фернандо…

— Подожди минутку, давай сделаем вот как… — он ловким движением распустил её волосы и поправил их руками так, чтобы они пушистой волной легли на её тонкие плечи.

— Зачем ты это сделал?

— А затем, что я хочу вспомнить тебя той Тересой, красотой которой любовалась вся наша консерватория на том самом вечере, помнишь?

Она кивнула и поспешно добавила.

— Но я уже давно не та, Фернандо…

— Нет, Тересита, — твёрдо заявил он, привлекая её к себе, — и ты та, и я тот.

Она попыталась вырваться из его объятий, мотала головой, не желая подставлять губы, но он был настойчив, и не выпускал её до тех пор, пока они не слились в жарком поцелуе — сначала напряжённом, а затем всё более, страстном. Тереса вздрогнула и по её телу пробежала лёгкая дрожь, так хорошо знакомая Фернандо по их прежним отношениям. Он понял, что победил, и, не отрываясь от её губ, стал приподнимать её нелепую кофту.

— Что ты делаешь? — прошептала она, когда он вынужден был слегка отстраниться и заставить её приподнять руки над головой.

— Я люблю тебя, Тересита, — также шёпотом отвечал он и в тот момент был вполне искренен. Одним рывком он снял с неё кофту и мгновенно расстегнул бюстгальтер.

— Нет, Фернандо, прошу тебя, ведь это грех… — пыталась сопротивляться она, делая это не столько ради того, чтобы его остановить, сколько ради самой себя.

— Наша любовь не может быть грехом, — уверенно заявил он, опускаясь перед ней на колени и попеременно целуя её красивые, твёрдые груди. — О, как же ты прекрасна…

— Себастьян? — изумилась Дельфина, стоя в гостиной и смотря на него широко раскрытыми глазами. — Вот уж кого не ожидала…

— Извини, что я предварительно не позвонил, но мне вдруг захотелось тебя увидеть, — смущённо пробормотал он, не зная какой реакции ждать от своей бывшей любовницы.

— Да нет, ничего страшного, тем более, что после твоего возвращения из Парижа мы ещё ни разу не виделись, — таким тоном сказала Дельфина, что Себастьян сразу обратил внимание на её слова «твоё возвращение», словно он ездил туда один и никакой Марии Алехандры с ним и не было. — Бенита, иди, посмотри как там моя Долорес.

Служанка бросила на Себастьяна быстрый, но внимательный взгляд, отчего он внезапно смутился, и послушно прошла наверх.

— Твою дочь зовут Долорес? — спросил Себастьян, лишь бы хоть что-нибудь говорить.

— Да. Красивое имя, не правда ли?

— Красивое. Но ты и сама похорошела. Эти роды тебя просто преобразили…

— Правда? — счастливо засмеялась Дельфина. — А ты знаешь, мне все это говорят.

— Кто это — все? — насупился Себастьян.

— Все мои знакомые мужчины, разумеется, — поняв, что попала в точку, мгновенно продолжила Дельфина. — Ведь ты же не думаешь, надеюсь, что я выслушиваю комплименты от женщин?

— Нет, но я не то имел в виду… Много у тебя… знакомых мужчин?

— А почему тебя это интересует?

«Ох, как же я ненавижу этот проклятый женский вопрос! — стискивая зубы, подумал про себя Себастьян. — Кроме одного только кокетства в нём нет ни малейшего смысла. Ну, вот что я ей отвечу?»

— Меня это не интересует, Дельфина, — холодно сказал он, и оживление в её глазах мгновенно угасло. Теперь уже он понял, что нашёл её слабое место.

— Что интересного у тебя было в Париже? — немного оправившись, поинтересовалась она.

— В каком смысле?

— Ну, эти знаменитые своим шиком, парижские женщины…

— Я ездил туда с женой.

В глазах Дельфины вспыхнула ярость.

— И что? Пришёл ко мне рассказать о том, как вы хорошо провели время?

— Нет, — несколько смущённо сказал Себастьян, — тем более, что у нас там была масса проблем… Мне хотелось тебя увидеть, Дельфина…

Их глаза встретились, и они несколько мгновений смотрели друг на друга, прекрасно общаясь друг с другом и без слов.

— Хочешь посмотреть на мою девочку? — вдруг спросила она.

— Я уже видел её…

— Но ты не видел, как она подросла. Пойдём, я тебе покажу, — и Дельфина повела его наверх, в свою спальню.

— Можешь идти, Бенита, — сказала она, принимая дочь из рук служанки.

— Она только что заснула, сеньора, — сказала Бенита, вновь смерив Себастьяна быстрым взглядом.

— Вот и хорошо. Иди, займись обедом.

Бенита вышла, а Дельфина с дочерью на руках приблизилась к Себастьяну.

«Нет, всё-таки материнство её удивительно преобразило, — подумал Себастьян, смотря на счастливое лицо Дельфины, — и она, действительно, чертовски похорошела!»

Дельфина взглянула на него, и, словно прочитав его мысли, вдруг подошла к детской кроватке и уложила спящую дочь. Затем, смущая Себастьяна каким-то непонятным блеском в глазах, она приблизилась к нему вплотную и положила руки на его плечи.

— Дельфина…

— Молчи.

И они поцеловались. Когда она оторвалась от его губ и начала медленно раздеваться, Себастьян попытался было что-то сказать, но все слова оказались бесполезны — раздевшись донага, Дельфина приблизилась к нему и так умело принялась раздевать его самого, попутно лаская при этом быстрыми, возбуждающими поцелуями, что у Себастьяна перехватило дыхание.

«Нет, всё-таки в ней есть что-то такое, чего не хватает её сестре, — спустя час подумал он про себя. — Может быть, она меня больше любит?»

Изгнав Фернандо и немного успокоившись, Мария Алехандра стала думать о том, что делать дальше. Она без труда уговорила Алехандру остаться с Эулалией в Фондоросе, пообещав дочери забрать её оттуда по первому требованию. Однако, это не решало, а лишь откладывало главные проблемы — и об этом ей сказала Эулалия. Но как же быть — ведь она не может вечно прятать свою дочь, а в том, что Фернандо не отступится от неё, она уже сегодня убедилась. Заявить на него в полицию? Но у неё нет никаких доказательств, да и Себастьян никогда ей этого не простит.

И тут вдруг ей пришла такая мысль, которой она сама удивилась. Эта мысль была бы достойна Эстевеса — да ведь она и вела себя сейчас именно так, как покойный сенатор. Тот тоже всё время порывался отправить свою дочь подальше от музыканта, но только ему этого так и не удалось сделать… Идея Марии Алехандры заключалась не в том, чтобы скомпрометировать Фернандо в глазах дочери — он и так уже был достаточно скомпрометирован — а в том, чтобы выяснить о нём что-то такое, что могло бы заставить его отказаться от преследования Алехандры. Грубо говоря, надо его чем-то шантажировать!

Мария Алехандра удивилась и тому спокойствию, с которым она об этом подумала. Ей показалось, что прошлые страдания дочери теперь оправдают любые средства, к каким бы она не прибегла, чтобы защитить её от новых потрясений. Но чем и как можно шантажировать Фернандо?

В своё время, когда она пыталась заниматься тем же самым в отношении Эстевеса, все необходимые для этого материалы ей предоставил Камило, а что если постараться найти его и попросить о помощи? Бедный Камило, простит ли он её за все те мучения, которые она ему причинила?

Мария Алехандра ещё несколько минут поколебалась, а затем набрала хорошо знакомый ей телефон офиса Камило в сенате. Однако там не было даже секретарши, и никто не отвечал. Тогда Мария Алехандра взяла телефонный справочник и набрала номер справочной службы сената.

— Добрый день, — произнесла она, как только на другом конце провода ей ответил чей-то женский голос. — Вы не могли бы помочь мне связаться с сенатором Камило Касасом?

— Одну минуту, сеньора.

Наступила томительная пауза, а затем тот же голос сказал.

— Сожалею, сеньора, но сенатор Касас был направлен официальным послом в Бельгию.

— Куда? — поразилась Мария Алехандра.

— В Бельгию, сеньора. Впрочем, одну минутку, я сейчас кое-что уточню.

«Странно, — подумала в этот момент Мария Алехандра, — значит, пока я была в Париже, Камило находился совсем рядом и ни разу не напомнил о себе. А ведь он знал, что я собираюсь лететь в Париж! Неужели, он меня уже разлюбил?»

— Вы слушаете, сеньора?

— Да, да, — мгновенно отозвалась Мария Алехандра.

— Так вот, как я вам и говорила, сенатор Касас является официальным послом республики Колумбия в королевстве Бельгия, но в настоящий момент у него кратковременный отпуск и он должен был возвратиться на родину. Вы звонили в его офис?

— Да, но там никто не отвечает.

— Тогда советую вам позвонить ему домой. Вам известен его телефон?

— Да, известен.

— Тем лучше, тем более, что мы домашних телефонов не даём. Всего доброго, сеньора.

— До свидания.

Мария Алехандра повесила трубку и вдруг почувствовала, что волнуется. Два месяца, во время которых произошло столько бурных событий, она не видела Камило и не имела о нём никаких известий. А вдруг он женился? Впрочем, это маловероятно, хотя… Она набрала номер и с замиранием сердца принялась ждать.

— Алло? — вдруг раздался мужской голос, и она сразу узнала Камило.

— Добрый день, — запинаясь, сказала она. — Это я — Мария Алехандра.

Она ждала и даже надеялась на какую-то бурную и, может быть, радостную реакцию, но Касас после секундной паузы просто ответил, слегка изменившимся голосом.

— Я слушаю.

— Как ты поживаешь?

— Спасибо, у меня всё хорошо.

— Я слышала, ты был назначен консулом в Бельгию?

— Да.

— А ты знал, что я два месяца жила в Париже? — задавая этот вопрос, она волновалась больше всего.

— Да, знал, — сухо ответил он. — Я регулярно читал все парижские газеты и не раз встречал там твоё имя.

Вот это новость! Значит, он знал о том, что на неё покушались, и всё-таки не позвонил и не предложил свою помощь? Это просто невероятно, и она не могла в это поверить, а потому решила уточнить.

— И ты знал о том, что со мной происходило?

— Да.

В его спокойных ответах было что-то ужасное, и она не выдержала.

— Тогда почему не позвонил?

— С тобой был муж, и он бы стал ревновать. Кроме того, оберегать жену — это прямая обязанность мужа…

— Камило, я тебя просто не узнаю…

— Мне надоело выполнять обязанности мужа, не имея при этом его прав. За это время я очень изменился, Мария Алехандра…

— Я это заметила. Ты разговариваешь со мной просто как робот.

Камило вздохнул и ничего не ответил.

— А ты догадываешься, почему я тебе звоню? Впрочем, теперь это, наверное, уже не имеет смысла? — Мария Алехандра вновь сделала паузу, но Камило ничего не сказал. Она заколебалась — надо было или прощаться и вешать трубку, или взывать к его прошлой любви и благородству.

— Тебе нужна моя помощь? — вдруг просто и безо всякого выражения, спросил он.

— Да, очень нужна.

— Ну что ж, — и он вздохнул. — Ты сможешь подъехать через час в кафе «Прекрасная Магдалена»?

— А где это?

— На восьмой авеню.

— Да, смогу.

— Ну, тогда до встречи.

— Я обязательно приеду, Камило.

Мария Алехандра медленно положила трубку и, задумчиво покачав головой, стала собираться. Ей хотелось поразить Касаса, всколыхнуть в нём прежнюю любовь, а потому она постаралась одеться, как можно эффектнее — короткая тёмно-бордовая юбка, модная бежевая кофта из полупрозрачного шёлка, элегантный белый пиджак и тонкие ажурные чулки. Всё это было куплено ещё в Париже, как, впрочем, и кружевное бельё, о чём она подумала с какой-то, непонятной ей самой, усмешкой.

Удивление тем, как изменился Касас, не оставляло её ни на минуту и даже всё более усиливалось. Он, который ещё ни разу не опоздал ни на одно из их свиданий, теперь заставлял себя ждать! Она пришла первой и заняла столик у окна, с нетерпением оглядывая всех входивших посетителей. Только через пятнадцать минут после неё вошёл Касас, и она ахнула про себя, увидев, что он отрастил короткую бородку, делавшую его похожим на учёного. Одет он был весьма буднично и небрежно — джинсы и светлый, явно не новый пиджак. Светло-серая рубашка со стоячим воротничком была распахнута на загорелой груди, обнажая тонкую золотую цепочку. Держался он очень уверенно — и при этом злобно и настороженно, словно в любую минуту ожидал нападения.

— А ты очень изменился, — первой сказала она, когда он, кивнув, подсел за её столик.

— Ты тоже, — искоса взглянув на неё, ответил он и тут же отвернулся, подзывая официанта. — Что ты будешь пить?

— Шампанское, — ответила Мария Алехандра.

— Ну, а я — бренди.

Официант ушёл, и они стали внимательно изучать друг друга.

— Ты выглядишь озабоченной, — спокойно заметил Камило. — Впрочем, это я понял, как только услышал твой голос. Только в несчастье вспоминаешь старых друзей, которыми пренебрегаешь, пока чувствуешь себя счастливым.

— Я никогда не пренебрегала тобой, Камило, — осторожно заметила Мария Алехандра.

— О нет, ты только откладывала, отказывала и, наконец, вернулась к Медине. Ну, так и что там у тебя случилось — очередная ссора с мужем, или что-то серьёзное, связанное с теми, парижскими покушениями?

— И то, и другое. Я расскажу тебе всё от начала и до конца, только, пожалуйста, — вдруг добавила она жалобным тоном, — сделай хоть что-то, чтобы напомнить мне прежнего Камило. А то у меня складывается такое чувство, словно я говорю с другим человеком.

— Что же я должен сделать? — усмехнулся Камило. — Сбрить бороду? Поговорить с тобой об Эстевесе? Признаться тебе в любви?

— А ты меня больше не любишь? — мгновенно спросила она и затаила дыхание, ожидая ответа.

— А тебе хочется вновь ощутить свою власть надо мной? — холодно поинтересовался он, и она поникла головой, понимая, что он её разгадал.

— Люблю, — вдруг сказал он, — я по-прежнему тебя люблю, Мария Алехандра, и только в этом я, к сожалению, не изменился.

— Почему — к сожалению?

— Потому что, увидев тебя, я понял, что ты причинишь мне новые страдания.

Она не знала, что на это ответить и потому между ними возникла томительная пауза.

— Ну, рассказывай, — первым сказал он, — а то, глядя на тебя, я забуду, для чего я сюда пришёл.

Мария Алехандра рассказала всю парижскую историю, не скрывая ни малейших деталей, коротко заметила, что спрятала Алехандру «в провинции, у Эулалии», и, лишний раз, упомянув о своих подозрениях в отношении Фернандо, спросила, что же ей теперь делать.

— Значит, ты подозреваешь Фернандо, — задумчиво сказал он, — и хочешь обезопасить от него свою дочь?

— А ты не веришь в то, что это мог сделать он? — затаив дыхание спросила она.

— Нет, почему же, — спокойно отозвался Камило, — с недавних пор я готов поверить в любую человеческую подлость, и поэтому уже ничему не удивляюсь…

Мария Алехандра не стала уточнять, с каких это пор Касас стал мизантропом, а лишь отпила глоток шампанского.

— Ты сможешь мне помочь?

Камило неопределённо пожал плечами.

— Я могу лишь связаться с полицией и выяснить, есть ли у них какие-то подозрения в отношении Фернандо Медины. Но если он чист, тогда трудно что-либо посоветовать… — залпом допив свой бренди, он поднялся со стула. — Кстати, а ты подумала о том, как ты будешь благодарить меня за мои будущие услуги?

Мария Алехандра потрясённо замерла на месте, никак не ожидая услышать ничего подобного. Видя её замешательство, Касас усмехнулся и вышел на улицу.

— Ну и родственница же у тебя! — возмутилась Пача, ещё издали увидев Альсиру, которая одиноко сидела за столиком летнего кафе, расположенного под деревьями парка. — У неё же на морде написана, что она шлюха!

— Давно ли ты научилась так хорошо разбираться в людях? — несколько смущённый её резкостью, заметил Рикардо. — Давай подойдём поближе, и я тебя с ней познакомлю.

— Не имею ни малейшего желания!

— Но, Пача… Ты видишь, она нас уже заметила. Не упрямься, прошу тебя.

— Ну, чёрт с тобой, в конце концов, это может быть даже занятно.

Они подошли к Альсире, и Рикардо церемонно представил их друг другу, после чего пошёл заказывать освежающие напитки. Пача присела на стул, настороженно глядя на Альсиру. Та усмехнулась.

— Я, кажется, не слишком тебе нравлюсь?

— Совсем не нравитесь, — гордо ответила Пача.

— А вот ты производишь весьма приятное впечатление. С такой симпатичной мордашкой и стройной фигуркой можно свести с ума множество мужчин.

— У меня несколько другие интересы.

— А зря, — спокойно сказала Альсира. — Сводить с ума мужчин — что может быть более интересно для женщины? Этим она невероятно повышает свой жизненный тонус и приобретает уверенность в себе.

— Мне хватает моей собственной уверенности, — чуть менее сердито ответила Пача, вдруг вспомнив свои недавние девичьи грёзы, о которых знала только Алехандра — «я хочу, чтобы завидев меня, мужчины высовывались по пояс из окон собственных автомобилей и завороженно смотрели мне вослед».

— Ну, смотри, — всё так же спокойно сказала Альсира. — Во всяком случае, если захочешь обзавестись себе шикарным поклонником вместо этого голодранца Рикардо, то можешь найти меня в баре «Красный поплавок».

— А от чего он красный, сеньора? — съехидничала Пача. — От стыда?

— Да, детка, — почти весело отозвалась Альсира и поднялась со своего места, — когда тебя будет раздевать твой первый мужчина, ты тоже покраснеешь, — и она ушла, оставив изумлённую Пачу дожидаться Рикардо.

— А где же донья Альсира? — спросил он, подходя к столику и держа в руках три бокала с коктейлями.

— Пошла искать себе новую жертву, — хмуро буркнула Пача.

— Не понял, — помотал головой Рикардо.

— А тебе и нечего сейчас понимать. Вот когда я заведу себе богатого поклонника, который будет катать меня на белом «мерседесе» и дарить огромные букеты алых роз — вот тогда ты всё и поймёшь.

— Это что — Альсира тебе голову заморочила? — негодующе воскликнул Рикардо, уже жалея о состоявшемся знакомстве.

— Да, — зло сказала Пача. — И она даже предложила найти мне такого поклонника.

— Ну а ты?

— А я обещала подумать!

Глава восьмая

— Ну и как, тебе нравится? — поинтересовалась Эулалия, с улыбкой наблюдая за тем, как Алехандра осторожно пробует густой, тёмно-коричневый напиток. — На языке местных индейцев это называется покопатль.

— Да, вкусно, — распробовав, сказала девушка, — а из чего его делают?

— Какао, кукурузная мука, ваниль, красный перец и сахар, — без запинки перечислила Эулалия. — Ну что, ещё будешь?

— Нет, спасибо, — и Алехандра аккуратно вытерла губы. — Давай лучше поговорим.

— Хорошо, — кивнула Эулалия, убирая со стола. — Только пойдём, прогуляемся в лес и заодно покормим моих обезьян.

— Обезьян? — переспросила Алехандра, и недоверчивая улыбка лёгкой тенью скользнула по её лицу. — А ты мне ещё не говорила, что у тебя здесь есть ручные обезьяны.

— Они не ручные, — уточнила Эулалия, — я просто дружу с этими Божьими тварями и некоторые из них уже научились меня узнавать. Пойдём, и ты сама всё увидишь.

Алехандра охотно кивнула и стала собираться. Через пятнадцать минут они вышли из дома и, пройдя по пыльным улицам селения, свернули на тропинку, ведущую в лес.

— Ну, и о чём ты хотела со мной поговорить? — поинтересовалась Эулалия.

— О Боге и о том, за что он карает не виновных, — глухо сказала Алехандра.

Эулалия только вздохнула, чувствуя, что предстоит нелёгкий разговор. Но она должна, просто обязана хоть немного приободрить Алехандру и отвлечь её от мрачных мыслей, которые так часто искажали красивое лицо девушки, делая его мрачным и угрюмым.

— Последнее время я читала твою Библию и думала о том, что произошло со мной в Париже, — после небольшой паузы, задумчиво проговорила Алехандра. — И не могу понять одного — если Бог заинтересован в количестве верующих в него, то почему он наказывает не виноватых и грешных, осуществляя высшую справедливость, а ополчается на невиновных? За что?

— Ну, во-первых, не Бог заинтересован в количестве верующих в него, а мы сами заинтересованы в этом, если хотим обрести вечную жизнь в раю, — сказала Эулалия, искренне сожалея о том, что рядом нет отца Фортунато, который хорошо разбирался в этих труднейших, богословских вопросах; в то время как сама Эулалия предпочитала практически осуществлять главную заповедь — «возлюби ближнего своего» — и не слишком задумывалась о том, как и за что можно оправдывать Бога — то есть того, кто выше всех наших оправданий. — А во-вторых, то о чём ты говоришь — наказание грешных и награждение виновных осуществляется уже в той, лучшей жизни, к которой мы должны готовиться, пока живём на земле.

— Но почему в той, почему не в этой? — недовольная этим ответом, возмутилась Алехандра.

— Да потому, что в этой жизни мы, по самому высокому счёту, не можем брать на себя смелость заявлять, кто грешен, а кто невинен, — не слишком уверенно заявила Эулалия. — Каждый из нас, хоть раз в жизни да нарушал божественные заповеди, а потому и не может считать себя абсолютно безгрешным.

Алехандра наморщила лоб и посмотрела себе под ноги.

— Ты хочешь сказать, что и я тоже была грешна и за это наказана?

Эулалия почувствовала, что ещё немного — и вместо того, чтобы успокоить Алехандру, она её взволнует, а потому постаралась ответить как можно мягче.

— Да, девочка, хотя твой грех и был несопоставим с постигшим тебя несчастьем, — у неё просто язык не повернулся употребить слово «наказание». — Вспомни, как ты себя вела с Фернандо, заставляя его мучиться от ревности и страдать.

— Но ведь он же быстро утешился, приведя к себе какую-то шлюху!

— Да, но у тебя не хватило великодушия простить его, в тебе взыграла гордость, а это ещё один грех.

— Значит, он мог грешить, а я должна была всё это терпеть и прощать? — возмущённо воскликнула Алехандра. — Но это уже слишком!

— Вот видишь, — спокойно заметила Эулалия, — ты до сих пор так и не поняла Библию. Да, девочка, да — смирение, прощение и любовь к ближнему — вот главные из божественных заповедей. И тот, кто не в состоянии найти в своей душе сил, чтобы следовать им, не может считаться безгрешным.

— Ну, хорошо, — не сдавалась Алехандра, — но ведь ты сама сказала, что постигшее меня несчастье несопоставимо со всеми моими грехами, что я была наказана излишне сурово! Почему?

Эулалия задумалась, а потом сказала.

— Возможно, что наш Господь послал тебе это суровое испытание, чтобы научить тебя следовать своим заповедям, чтобы ты, через страдание, пришла к вере, любви и доброте. Для того нам и посылаются испытания, чтобы мы могли преодолевая их, становиться лучше и чище. Вед именно страдания просветляют душу, в то время как удовольствия делают её циничной и самодовольной.

— Тогда получается, что быть счастливым это плохо?

— Да нет же, Господь искренне заинтересован в счастливой жизни всех своих чад, просто у каждого свой путь к счастью. Иногда он лежит именно через страдания, преодолевая которые мы и становимся достойными будущего блаженства. Ну вот, кстати, мы и пришли.

Эулалия остановилась возле высокой пальмы, вокруг которой была небольшая полянка, сплошь заросшая мелким кустарником.

— И где же твои обезьяны? — с любопытством произнесла Алехандра, задирая голову и рассматривая верхушки деревьев.

Эулалия не успела ответить, потому что вдалеке раздался стрекочущий рокот вертолётных винтов, который стал быстро приближаться, оглушая их обеих и мешая говорить. Теперь уже они смотрели в ярко-голубое небо, где появились сразу пять вертолётов, причём два из них летели немного впереди, а три других — с опознавательными знаками колумбийских военно-воздушных сил, их явно преследовали. Дальнейшее происходило так быстро, что Эулалия и Алехандра даже не успели переглянуться. Военные вертолёты открыли пулемётный огонь, и один из преследуемых вертолётов вдруг резко снизился и буквально рухнул в лес, ломая верхушки деревьев. Второй вертолёт стал стремительно удаляться, преследуемый двумя другими, а третий военный вертолёт, немного покружив над местом падения, тоже улетел, но уже в другую сторону. Не успел заглохнуть рокот винтов, как Эулалия сорвалась с места.

— Скорее, Алехандра, скорее, надо посмотреть, что стало с теми людьми. Может быть, кому-то из них ещё можно помочь!

Девушка устремилась вслед за монахиней и обе углубились в изумрудную чащу леса, сопровождаемые пронзительными криками перепуганных обезьян. Двигаться было очень тяжело, поскольку густая масса буйной тропической растительности буквально опутывала их с ног до головы, а глаза ослепляли тучи москитов. Им приходилось раздвигать руками низко свисающие, упругие лианы, перелезать через стволы поваленных деревьев, выдирать ноги из высокой травы; так что когда они добрались до места падения вертолёта, обе уже буквально задыхались от усталости и обливались горячим потом.

При падении вертолёт подмял под себя молодую пальму и, даже не перевернувшись, по самые колёса ушёл в мягкую землю. Винт был сломан и теперь свешивался на одну сторону, а вся металлическая обшивка была усыпана следами крупных пулевых отверстий.

— Подожди меня снаружи, — вдруг спохватилась Эулалия, берясь за ручку боковой дверцы и поворачиваясь к Алехандре. Та только отрицательно покачала головой и приблизилась к монахине, жадно ловя ртом влажный тропический воздух. Эулалия не стала спорить и резким, сильным движением, открыла дверцу. В тот же момент она с ужасом отпрянула назад, а Алехандра издала пронзительный крик. Из салона вертолёта вывалился окровавленный труп мужчины с перекошенным, оскаленным лицом и открытыми, остекленевшими глазами. Прямо посреди залитого кровью лба чернело пулевое отверстие.

Алехандру стало тошнить, и она резко отвернулась к ближайшему дереву, а Эулалия, мельком взглянув на неё, глубоко вздохнула, и перешагнув через труп, влезла в салон. Внутри этого металлического гроба ей и самой чуть было не стало дурно. Весь салон был залит свежезапёкшейся кровью и этот приторный запах поневоле вызывал тошноту, так что Эулалия заткнула себе нос. Труп пилота сидел в кресле, пристёгнутый ремнями и уронив голову на разбитую вдребезги приборную панель. Кроме него на дне вертолёта лежал ничком ещё один человек, в строгом сером костюме, спина которого была вспорота пулемётными очередями. Одна рука его была откинута в сторону, а другую он поджимал под себя, вцепившись в какой-то чёрный чемоданчик, на который он навалился всем телом. Эулалия поняла, что никакой помощи здесь не требуется, и уже собралась было выбраться наружу, но вдруг заинтересовалась этим чёрным чемоданчиком, край которого выглядывал из-под трупа в сером костюме. Преодолевая ужас и отвращение, она слегка приподняла этого человека, немного отвалила его в сторону и извлекла чемоданчик, оказавшийся дорогим «дипломатом» из натуральной кожи с золочёнными замками.

Недолго думая, Эулалия отстегнула замки и откинула верхнюю часть. То, что она там увидела, повергло её в глубокую задумчивость. Весь «дипломат» был забит небольшими целлофановыми пакетами с каким-то белым порошком. «Наркотики!» — сразу подумала она и, чтобы убедиться в этом окончательно, слегка надорвала один пакет, высыпала немного белого порошка на ладонь и лизнула его языком. Марихуана…

— Эулалия! — раздался снаружи голос Алехандры. — Что ты там делаешь? Выходи, а то мне страшно.

— Сейчас иду, — отозвалась монахиня, застегнула чемоданчик и вылезла из вертолёта.

— Что это у тебя? — спросила Алехандра, кивая на «дипломат».

— Там какие-то документы, которые надо будет передать представителям властей, — недолго думая, солгала Эулалия, прекрасно сознавая всю опасность того, что находится у неё в руках. — Пойдём домой, и расскажем о том, где мы нашли этот вертолёт.

— Но что это было? И почему их сбили?

— Не знаю, девочка, не знаю, — озабоченно отозвалась Эулалия, заворачивая «дипломат» в свою широкую накидку. На самом-то деле она прекрасно помнила рассказы священника, отца Эухенио, о том, что как раз через этот район пролегает путь переправки наркотиков, выращенных в отдалённых предгорьях Кордильер, за границу. Она ещё не очень представляла себе, что будет делать с этим чемоданчиком, зато прекрасно сознавала одно — чем меньше будет знать Алехандра, тем лучше.

— Странно, — задумчиво пробормотала Мача, когда они с Мартином сидели за столиком одного из самых дорогих ресторанов Боготы — «Эксцельсиор». — Меньше всего я ожидала увидеть здесь эту пару.

— Кого ты имеешь в виду? — поинтересовался Мартин, оборачиваясь лицом ко входу.

— А вон того юношу в белом костюме и белой шляпе и эту симпатичную девушку в модном дорогом платье. Ты их знаешь?

— Да, конечно, — в свою очередь изумился и Мартин. — Это Рикардо, приятель Фернандо, и Пача — двоюродная сестра Алехандры. — И он приветливо помахал им обоим.

Рикардо церемонно поклонился, а Пача холодно кивнула, усаживаясь на стул, отодвинутый перед ней официантом.

— Что это они на нас так уставились? — недовольно поинтересовалась она. — И кто эта облезлая обезьяна, которая сидит рядом с милашкой Мартином?

— Это Мача, — ответил Рикардо, передавая ей отпечатанное на глянцевой бумаге с золотыми виньетками. — Раньше она работала у Альсиры, а теперь Мартин устроил её санитаркой в свою клинику.

— Чертовски неприятная особа, — поморщилась Пача, — и что он в ней нашёл?

— Какое нам до этого дело? — Рикардо снял свою шикарную шляпу и небрежно кинул её на стол. — Заказывай, Пачита, и не стесняйся, сегодня мы можем позволить себе всё, что угодно.

— Тебе самому не кажется странным, — продолжала Мача, не сводя глаз с юной пары, — что бедный студент консерватории приводит свою подружку, студентку колледжа, в такой дорогой ресторан?

— Да, ты права, — согласился Мартин, — и, честно говоря, я даже не знаю, как это можно объяснить.

— Зато я знаю.

— Ты? Откуда?

— Этого Рикардо я часто видела в кабаке у Альсиры, когда там ещё выступал Фернандо. Но тогда он только сидел в общем зале, да приставал к официанткам, не заказывая себе ничего дороже пива. Однако несколько дней назад я случайно увидела его с Альсирой в центральном парке. Потом к ним подошёл ещё какой-то тип, и они все вместе сели в машину Альсиры и уехали.

— Ну и что? — и Мартин вопросительно взглянул на Мачу.

— Если она не перестанет таращиться на меня своими совиными глазами, то я просто встану и уйду, — злобно заметила Пача. Что за дурное воспитание — сверлить взглядом незнакомых людей! Впрочем, чего ещё ждать от санитарки.

— Да не обращай внимания, — попытался успокоить её Рикардо. — Может быть, ей просто нравится твоё платье.

— А, кстати, ты мне так и не сказал, на какие деньги ты сделал мне такой дорогой подарок? — и Пача вопросительно посмотрела на своего спутника. — У тебя умерла дальняя родственница, и ты оказался её единственным наследником?

— К сожалению, нет, — вздохнул Рикардо, — но, между прочим, мы с тобой договаривались, что ты не будешь спрашивать о том, откуда у меня деньги.

— А я и так догадываюсь. Это — Альсира?

— Неважно.

— Как это неважно? — вдруг возмутилась Пача. — Может быть, ты оказываешь ей интимные услуги, и за это она тебе платит!

— А ты ревнуешь?

— Такие отношения заслуживают не ревности, а презрения. — И Пача гордо отвернулась.

— Но, Пачита, ведь это совсем не так, — и Рикардо попытался взять её за руку.

— Не трогай меня!

— Мне кажется, что я должна поговорить с этим молодым человеком и раскрыть ему глаза на Альсиру, — сказала Мача. — Он, видимо, ещё не осознал того, что тюрьма — это не самое лучшее место, чтобы проводить там свою молодость.

— Но, может быть, ты ошибаешься, — неуверенно заметил Мартин, — и Альсира здесь не при чём?

— Знаешь, Мартин, я уже отмотала немалый срок, а потому умею с первого взгляда отличать людей с уголовными наклонностями. Нет, мне непременно надо будет поговорить с этим молодым человеком!

— Только не делай этого прямо сейчас, а то его спутница и так уже явно недовольна, что ты уделяешь им обоим столько внимания.

— А эту дрянную девчонку следовало бы просто выпороть! Сейчас мне даже жаль, что Эстевес застрелился — уж он-то сумел бы её приструнить!

— Я хочу пересесть! — заявила Пача. — Не могу больше видеть эту образину. Давай поменяемся местами.

— Хорошо, — послушно согласился Рикардо и они пересели. Теперь он сидел лицом к Маче и мог видеть, как она что-то говорит Мартину, не сводя глаз с их столика. — Но давай же, наконец, обедать! Попробуй, какое замечательное шампанское. Давай выпьем за наше будущее.

Они выпили, после чего Пача поставила свой бокал на стол и спросила.

— А как дела у Фернандо? Я уже давно его не видела.

— Трудно сказать, — ответил Рикардо с набитым ртом. — Он вновь сошёлся с Тересой, однако, не производит впечатления счастливого человека. Всё-таки интересно, куда Мария Алехандра могла запрятать свою дочь?

— Сама не знаю, — вздохнула Пача. — После их возвращения из Парижа я и сама видела Алехандру только один раз. Так ты мне так и не скажешь, откуда у тебя деньги?

Рикардо вздохнул и вновь наполнил бокалы.

— Заработал в Париже, выступая в одном кафе на Монмартре.

— Честно?

— Клянусь девой Марией! — торжественно произнёс он и улыбнулся.

— Значит так, — решительно сказала Мача, когда Мартин расплатился с официантом и они встали из-за стола. — Когда мы будем проходить мимо них, ты скажешь Рикардо, что у тебя есть к нему дело и попросишь зайти к тебе в клинику. А уж там я сама прочищу ему мозги.

Мартин послушно кивнул. Он уже привык к решительному характеру своей возлюбленной и охотно ей подчинялся, зная, что она весьма часто оказывается права. Мача вышла первой, а он задержался у столика Рикардо и, дружески пожав ему руку, предложил позвонить или зайти в клинику.

— Но зачем, Мартин? — удивился тот. — Ведь я совершенно здоров!

— Потом узнаешь, дружище, — улыбнулся хирург, — а пока я желаю вам приятного аппетита. До свидания, Пача.

— До свиданья, — хмуро буркнула девушка и, как только Мартин вышел, тут же обратилась к Рикардо. — Это всё проделки его обезьяны. Именно она что-то сказала ему о тебе. Ты пойдёшь?

— А почему бы и нет? — легкомысленно отмахнулся Рикардо, который был искренне рад уходу Мартина и Мачи, поскольку ему уже до чёртиков надоело видеть, как хмурится Пача. — Ну, теперь ты, наконец, успокоилась, и мы можем поговорить о чём-нибудь другом?

— О чём именно?

— Ну, например, о том, как хорошо было бы, потом взять такси и поехать ко мне.

— Ты решил купить меня одним этим обедом? — возмутилась Пача. — Дёшево же ты меня ценишь.

— Ну, Пачита, я же совсем не это имел в виду!

— Всё, что ты имел в виду, написано на твоей физиономии. Я тебе не какая-нибудь парижская куртизанка!

Рикардо в ответ лишь тяжело вздохнул и вспомнил в этот момент очаровательную Мари-Луизу. Ах, этот незабываемый Париж!

— Здравствуй, дорогая, — сказала Дельфина, целуясь с Мечей, — да ты, я смотрю, стала настоящей парижанкой!

— О да, — согласилась толстуха, — Париж — это город, который способен преобразить кого угодно. Ты не поверишь, но я сбросила там целых пять килограммов и даже постройнела. Впрочем, ты тоже прекрасно выглядишь, и я ещё никогда не видела тебя такой счастливой.

— А я действительно счастлива, — улыбнулась Дельфина, — у меня теперь есть всё, о чём я мечтала — свобода, дочь и… любимый человек.

— Поздравляю! — сказала Мече, присаживаясь на диван в гостиной дома Эстевесов. — И кто же этот счастливец?

— Себастьян.

Мече даже подпрыгнула.

— Как? Ты хочешь сказать, что ваши отношения…

— Да, дорогая, да, — самодовольно улыбнулась Дельфина, — наши отношения переживают своё второе рождение. Хочешь чего-нибудь выпить?

— Да, пожалуй, — рассеянно кивнула Мече. — Но расскажи поподробней. Когда я встречала их в Париже — я имею в виду Себастьяна и ту особу, имя которой я не хочу называть — они выглядели весьма довольными друг другом. А эта тварь — извини за грубое слово, она всё-таки приходится тебе сестрой — просто извела меня своими преследованиями. Однажды, я даже вынуждена была обратиться в полицию, чтобы избавиться от её гнусных домогательств.

— А ты встречалась с ними в Париже? — удивилась Дельфина, протягивая Мече бокал испанского сухого вина. — Вот это интересно! И чего же хотела от тебя Мария Алехандра?

— Она пыталась опорочить доброе имя Кати, уверяя что суд признал именно её убийцей моей бедняжки Деборы…

— Но ведь так оно и было на самом деле! — воскликнула Дельфина. — И теперь Кати сможет выйти на свободу, когда уже совсем состарится.

После этого заявления обе дамы обменялись изумлёнными взорами, и Мече, немного смутившись, поспешила сменить тему разговора.

— Но ты мне так и не рассказала, как же тебе удалось вырвать Себастьяна из лап этой хищницы?

— О! — и Дельфина томно улыбнулась. — Старая любовь не забывается. Он сам явился сюда и признался в том, что никогда меня не забывал, и даже в Париже думал только обо мне.

— Да что ты говоришь!

— Более того, — продолжала вдохновенно лгать Дельфина, — он очень сожалел, что не является, отцом моей крошки Долорес.

— А-а, — растерянно протянула Мече, чувствуя, что за время своих заграничных странствий пропустила много интересных событий. — Но тогда кто же отец? Неужели покойный сенатор?

— Это долгая история, — в свою очередь, смутилась Дельфина, — и как-нибудь потом я тебе обязательно расскажу.

Мече шумно вздохнула, в глубине души, очень жалея о подобной отсрочке. В этот момент, в гостиной появился Бенита, неся в руках трубку радиотелефона.

— Простите, донья Дельфина, но вас к телефону.

— Кто? — осведомилась она, на что Бенита сделала большие глаза, выразительно кивнув в сторону Мече, которая старалась не пропустить ни единого слова. Дельфина пожала плечами и взяла трубку. — Ах, это ты, Себастьян! — не удержавшись, радостно воскликнула она, и Мече мгновенно насторожила уши.

Дельфина отошла немного подальше и стала говорить вполголоса, а потому до Мече доносились лишь отдельные слова и фразы.

— Да, — говорила она. — Хочешь приехать?… Ну, конечно, я тоже хочу, любимый… Разумеется… Нет, никого нет… И я тоже, безумно, безумно… Жду…

Дельфина, с сияющим лицом, вернулась к Мече.

— Тебе надо обязательно зайти ко мне как-нибудь ещё, — сказала она толстухе. — Нам с тобой о многом надо поговорить.

Мече поняла, что ей пора, и поднялась с места.

— Обязательно, дорогая, тем более, что ты ещё не показывала мне свою малышку.

Дельфина уловила этот тонкий намёк и слегка покраснела.

— Сейчас она спит, и я боюсь её тревожить. У неё такой чуткий сон!

Они простились, и Мече вышла из дома. Взяв такси, она поехала домой, напряжённо размышляя всю дорогу. К тому времени, когда она переступила порог собственного дома, решение уже полностью созрело — она должна отомстить этой чёртовой Марии Алехандре и попытаться вырвать у неё Себастьяна. Её лучшая подруга Дебора на том свете наверняка бы с ней согласилась. Конечно, может случиться и так, что Себастьяну и Дельфине придётся пережить несколько не слишком-то приятных мгновений, но, в конце концов, лекарство и не должно быть сладким, тем более, если оно будет способствовать выздоровлению. Не теряя времени на дальнейшие раздумья, Мече подошла к телефону и, предварительно откашлявшись, набрала номер дома Медины. Как она и ожидала, трубку сняла сама Мария Алехандра.

— Алло, — сказала Мече тонким, как у девочки голосом, — могу я поговорить с сеньорой Фонсека?

— Я слушаю, — спокойно сказала Мария Алехандра.

— А где находится ваш муж, сеньор Себастьян Медина?

— В клинике, разумеется, — немного удивлённым тоном произнесла Мария Алехандра и тут же добавила: — А кто вы, сеньора?

— Это неважно. Если вы хотите найти своего мужа, то поищите его у своей сестры.

Мече с треском повесила трубку и довольно хихикнула, представив себе, что, в этот момент, должна почувствовать Мария Алехандра. А та слушала короткие гудки и, ощущая убыстрённые удары собственного сердца, с невольным ужасом думала: «Опять! Неужели всё начинается сначала?»

На этот раз попойка получилась весьма основательной. Оба приятеля чувствовали себя несчастными, а потому, выпив первую бутылку виски, не остановились на этом и принялись за вторую. Рикардо, который принимал Фернандо у себя, жаловался другу на холодность и неприступность Пачи, а Фернандо изливал своё горе по поводу таинственного исчезновения Алехандры и полной неопределённости в их отношениях, которая наступила после последней встречи — там, в Париже, в коридоре гостиницы «Золотой век».

— Ты даже представить себе не можешь, как это ужасно, — говорил он Рикардо, держа в руке стакан и невидящим взором, смотря прямо перед собой на фотографию обнажённой красотки с роскошными и загорелыми формами. — Я не знаю где она, не знаю, как она теперь ко мне относится… вообще ничего не знаю, и эта проклятая неизвестность сводит меня с ума!

— Да и у меня положение не лучше, — вторил ему Рикардо. — За всё время нашего знакомства с Пачей у нас не было ничего, кроме одного случайного поцелуя. С тех пор, как она превратилась из Золушки в принцессу, я терплю от неё одни оскорбления. Чем больше я стараюсь, тем холоднее она себя ведёт. Ну, можешь себе представить — после того, как я подарил ей платье за двести долларов и сводил в «Эксцельсиор», она не позволила себя поцеловать даже в щёку! А я просто безумно, невероятно её люблю и каждый день, когда я её не вижу, или не слышу, кажется мне пустым и бессмысленным. Порой я пытаюсь успокоиться и говорю себе — ну что в ней особенного, мало ли в Боготе стройных девчонок с милыми мордашками! И, ты знаешь, когда я иду по улице, то невольно озираюсь на красивых девушек, и мне кажется, что я мог бы изменить Пачите. Но стоит мне только её увидеть — и всё, для меня уже не существует никого другого. Её невозмутимый взгляд сводит меня с ума, а за одно только ласковое слово, я готов отдать ночь с любой другой девушкой! Нет, ну это чёрт знает что! Как можно влюбляться раньше, чем сам внушишь хоть какие-то чувства. И я не знаю, не понимаю, что ей ещё надо — почему она постоянно меня отталкивает? Эти её слова — «ну, хватит» — приводят меня в неистовство. Я готов ползать перед ней на коленях, целовать ей ноги, пожертвовать всей оставшейся жизнью, чтоб только прожить с ней хотя бы один год, месяц, день… Я хочу говорить с ней только о своей любви и нежности, но не делаю это потому, что боюсь ей наскучить, боюсь услышать в ответ — «ну и что, а я-то тебя не люблю!»

— А ты думаешь, она к тебе ничего не испытывает? — вяло поинтересовался Фернандо.

— Не знаю, в том-то и дело, что не знаю! — горячо ответил Рикардо. — Я боюсь об этом спрашивать, боюсь ей что-нибудь предлагать, чтобы не нарваться на очередную грубость или холодность; но иногда она смотрит на меня так лукаво или разговаривает со мной так весело, что у меня появляется надежда — я ей не совсем безразличен. Но проходит день, проходит неделя, мы встречаемся или созваниваемся снова, и вновь я слышу всё те же холодные интонации, вновь она ведёт себя так, словно мы только что познакомились. Хорошо ещё, если она мной играет, а если она вообще обо мне не думает? Представляешь себе, Фернандо, я не хочу никого другого, меня просто тошнит от мысли о других женщинах, и я чувствовал себя последней свиньёй, когда недавно переспал с Карменситой.

— Это той первокурсницей, о которой ты мне рассказывал? — спросил Фернандо.

— Да, той самой, будь она неладна. Поутру мне стало так гнусно, что я ей нагрубил, и она ушла разобиженной. Впрочем, и чёрт с ней! Как бы я хотел внушить Паче хотя бы десятую долю тех чувств, которые сам к ней испытываю!

— Ну, твоё положение всё-таки лучше, — заплетающимся языком проговорил Фернандо. — Ты хоть знаешь, где она находится, и можешь в любой момент ей позвонить…

— Чёрта с два! — тут же перебил его Рикардо. — Она сердится, если я звоню, когда мы не договаривались; а уж стоит мне прийти и встретить её возле колледжа, как начинает топать ногами и кричать: «зачем ты пришёл!» Это твоё положение лучше, дружище Фернандо. Ты хоть знаешь, что она пропала и пытаешься её найти. Самыми лёгкими в любви являются чисто внешние препятствия — вроде пространства или гнева родителей. Поверь мне, это я познал на собственной шкуре. А вот когда твоя Алехандра найдётся, да ещё при этом будет вести себя с тобой, как моя Пача — вот тогда ты и поймёшь, о чём я говорю.

Фернандо недоверчиво покачал головой.

— Да, да, — твёрдо сказал Рикардо, — самое сложное — это преодолеть женское упрямство, сумев растопить холодный и невозмутимый взгляд… Ну, давай дернём ещё по одной.

Они чокнулись стаканами, и тут зазвонил телефон. Рикардо порывисто бросился к нему и сорвал трубку.

— Алло… да, это я… здравствуйте, сеньора… да, в порядке… что, прямо сейчас?… Да, как сказать… нет, ну почему же… совсем чуть-чуть… хорошо, я приеду.

Он положил трубку и повернулся к Фернандо.

— Извини, старик, но мне надо уехать по делам. Если хочешь, можешь передохнуть на моём диване, а когда я приеду, мы прикончим эту бутылку.

— Да, нет, мне, пожалуй, хватит, — отозвался Фернандо, вставая с места, — я лучше поеду спать домой. Но что это у тебя за таинственные дела и кто эта сеньора, с которой ты так почтительно разговаривал? Она что — спрашивала тебя, много ли ты выпил?

— Да, но это неважно, — смутился Рикардо, делая вид, что ищет свою куртку, — в общем, я тебе как-нибудь потом объясню…

— Так это из этих кладовых ты черпаешь свои сокровища, чтобы дарить Паче дорогие платья и водить её в самые шикарные рестораны? — не унимался Фернандо.

— Извини, старик, но сейчас мне некогда. Потом, потом, всё потом…

Фернандо с сомнением покачал головой, но не стал настаивать. Они вышли вместе и поймали такси, причём именно Рикардо настоял на том, чтобы они заехали сначала к Фернандо, а уже после он отправится по своим делам.

— Ты словно боишься, что я тебя выслежу, — насмешливо заметил по этому поводу Фернандо, на что его друг несколько неестественно рассмеялся, но ничего не сказал.

А Рикардо, действительно, боялся, что Фернандо узнает о его отношениях с Альсирой. Он так ничего и не сказал другу о своей новообретённой матери, а поскольку Фернандо уже больше не выступал в «Красном поплавке», он и не мог ничего узнать. Это именно Альсира позвонила двадцать минут назад и пригласила Рикардо срочно приехать к ней домой. За всё время, что прошло после их возвращения из Парижа, он виделся с матерью не более трёх раз, и теперь ломал голову над тем, зачем он ей так срочно понадобился. Так ничего и не решив, он подъехал к дому Альсиры, расплатился с таксистом, и, стараясь не шататься, взбежал на крыльцо.

Она открыла дверь и немного отступила назад, насмешливо оглядев его с ног до головы.

— Ну, хорош, ничего не скажешь!

— В каком смысле? — поинтересовался Рикардо, стараясь говорить самым непринуждённым тоном.

— В том самом, что от тебя несёт виски, как от надравшегося ковбоя.

— И в этом нет ничего удивительного, поскольку я пил именно виски, — подтвердил Рикардо, входя в гостиную и останавливаясь возле камина. — А если вы, матушка, хотите предложить мне что-то ещё, то я, ей-богу, не откажусь.

— Во-первых, не называй меня матушкой, даже когда мы одни, чтобы не привыкать к этому глупому слову, — холодно сказала Альсира. — А, во-вторых, я могу тебе предложить лишь пойти в ванну и опустить голову под холодную воду. Какого дьявола ты так напился, хотела бы я знать! — словно не выдержав спокойного тона, вдруг яростно воскликнула она.

— Ого, меня, кажется, начинают воспитывать? — изумлённо поинтересовался Рикардо. — А вам не кажется, сеньора, что это надо было делать несколько раньше?

— Иди в ванну, бездельник! — прикрикнула на него Альсира. — И не возвращайся, пока не протрезвеешь.

— Иду, иду, — послушно кивнул Рикардо, — но перед этим, как почтительный сын, я хочу ответить на ваш вопрос, почему я так надрался. Причина очень проста и зовут её Пача. Да, кстати, я вас уже знакомил…

— И что? Она тебя бросила? — заинтересовалась Альсира.

— Кактус вам на язык матуш… сеньора, — замахал руками Рикардо. — Не бросила, но обращается как с собакой, не давая никаких шансов. А грустно, знаете ли, ухаживать за любимой девушкой, когда тебе постоянно напоминают о том, «что у нас с тобой ничего не будет»…

— Ничего, я тебя ещё научу обращаться с женщинами, — пообещала донья Альсира.

— С такими, какие работают в вашем заведении? — с сомнением покачал головой Рикардо. — Чему меня учить, когда дело не во мне, а в Паче…

— Если женщина отказывает мужчине, то дело всегда именно в нём — он просто недостаточно красив, умён или богат. У тебя есть все шансы приобрести хотя бы одно из этих качеств и покорить сердце твоей Пачиты. Но, если вместо этого ты будешь пьянствовать и вздыхать, тогда…

— Тогда что?

— Тогда дикие макаки будут мочиться на твоей могиле. Иди, трезвей, бездельник!

Рикардо послушно прошёл в ванную, намочил голову и тщательно вытер её большим, махровым полотенцем. Почувствовав себя значительно лучше, он, насвистывая, вышел из ванной, вернулся в гостиную и тут же мгновенно остолбенел, окончательно протрезвев. На диване сидел Серж Лану.

— Почему, ну почему ты опять уходишь? — заливаясь слезами, кричал Даниэль, тщетно, пытаясь, помешать Марии Алехандре, собирать вещи. — Я тебя никуда не отпущу! Что случилось? Это опять папа виноват, да?

Мария Алехандра только вздохнула, но ничего не сказала. Она никак не могла придумать причину, которая бы могла всё объяснить Даниэлю. Правда в данном случае никак не годилась. Ну, разве она могла сказать мальчику, что сразу после анонимного звонка поехала к дому Дельфины и увидела стоявшую перед ним машину Себастьяна. У неё и самой на глазах закипали слёзы при мысли о том, как подло он с ней поступил, вновь сойдясь с её сестрой. Нет, на этот раз она уходит и уходит окончательно. Дельфина теперь свободная женщина и ничто не помешает Себастьяну жениться на ней, после того, как она, Мария Алехандра, даст ему развод. Бедняжка Даниэль! — только он один страдает безвинно! При этой мысли, она резко захлопнула чемодан и порывисто притянула к себе мальчика.

— Ну, не плачь, не плачь, дорогой, — пробормотала она, целуя его в голову, — я вынуждена уйти от твоего папы, но от тебя я никуда не уйду. Мы будем видеться всегда, когда ты этого захочешь. И ты сможешь жить у меня на квартире, ведь тебе там понравилось, правда?

— Но почему ты уходишь? — всхлипнул Даниэль.

— Потому, что нам с твоим папой необходимо жить врозь.

— Но почему, почему, почему?

— Я постараюсь объяснить тебе всё это потом, когда ты успокоишься.

— Нет, я тебя никуда не отпущу!

— Ну, перестань, перестань, Даниэль!

— Что, чёрт возьми, всё это значит? — хмуро поинтересовался Себастьян, появляясь на пороге её комнаты.

— Папа, папа, — бросился к нему Даниэль, — скажи маме, чтобы она никуда не уходила.

— Куда это ты собралась? — спросил Себастьян.

— Даниэль, иди в свою комнату, — сказала Мария Алехандра.

— Никуда не пойду!

— Ансельмо, забери ребёнка!

Последовало бурная сцена, в результате которой, Даниэля всё же удалось увести, и супруги остались одни.

— Ну и как ты всё это объяснишь? — первым заговорил Себастьян.

— А здесь и нечего объяснять! — зло огрызнулась Мария Алехандра. — Ты опять принялся за старое! Я знаю, что ты был у Дельфины — только не вздумай отпираться, Себастьян! — поспешно добавила она, заметив нетерпеливое движение мужа. — Теперь между нами всё кончено. Я дам тебе развод, и ты сможешь жениться на моей сестре.

— Но я совсем не хочу на ней жениться!

— Ах, вот даже как? — и Мария Алехандра порывисто откинула волосы со лба. — Значит, тебя устраивает такое положение, когда одна из нас является твоей женой, а другая любовницей? Прекрасно, нечего сказать. Но это не устраивает меня. Я ухожу.

— Ты можешь меня выслушать? — Себастьян так разволновался, что даже побледнел.

— Зачем? Что ты можешь сказать? Выдумать очередную ложь или заявить, что это я во всём виновата?

Себастьян, действительно, не знал, что сказать. Откуда, чёрт возьми, она обо всём узнала? Неужели это очередные проделки Дельфины, которая, таким способом, решила женить его на себе? И зачем он только поддался на это нелепое искушение?

В глубине души Мария Алехандра ждала от мужа каких-то оправданий и даже хотела бы, чтобы им можно было поверить. Но Себастьян растерянно молчал, и ей уже ничего не оставалось делать, как взять свой чемодан и направиться к выходу.

— Подожди… — неуверенно попросил он.

— Ну что?

— Прости меня.

— Нет, Себастьян, нет. Я уже достаточно тебя прощала, но теперь вижу, что конца этому не предвидится. Прощай.

Через пятнадцать минут после ухода Марии Алехандры явился Мартин, который застал своего друга в полной прострации перед бутылкой «Хеннеси» — самого дорогого коньяка в мире. Ему не надо было спрашивать, что случилось — красноречивый вид Себастьяна мгновенно поведал ему обо всём.

— Опять поссорился с Марией Алехандрой? — со вздохом поинтересовался Мартин, присаживаясь напротив Себастьяна. — А почему на этот раз?

— Я изменил ей с Дельфиной, — глухо отозвался Себастьян, — и она каким-то образом об этом узнала.

— Вот как? — Мартин был искренне изумлён. — Но зачем и как это произошло? Я столько раз слышал от тебя, что между тобой и Дельфиной всё кончено, что ты её не любишь и никогда не любил — и вдруг именно она становится причиной твоих семейных неприятностей!

— Я её, действительно, не люблю, — сказал Себастьян, доставая второй бокал для Мартина, — но она умеет, вести себя таким образом, что… как бы это объяснить… что после очередной ссоры с Марией Алехандрой по поводу Фернандо — я уже рассказывал тебе о её нелепых подозрениях — меня вдруг, сам не знаю почему, потянуло к ней. Я приехал и…

— И она тебя утешила так успешно, что ты захотел приехать и второй раз, — догадался Мартин. — Дружище, эта история стара, как мир. Но что ты теперь собираешься делать? Хочешь, я поговорю с Марией Алехандрой?

— Это бесполезно, Мартин, всё это уже бесполезно, — досадливо отмахнулся Себастьян, — и она права в том, что уже много раз прощала меня и, в своё время, не бросила даже тогда, когда узнала о том, что ребёнок Дельфины может быть и от меня. Теперь уже ничего не поправишь. Ошибается же она только в одном, но именно это никакой женщине и не объяснишь…

— Что ты имеешь в виду? — спросил Мартин.

— Я имею в виду, что начальной причиной всей этой истории послужило поведение самой Марии Алехандры. Ты знаешь, что я люблю Фернандо, но ты даже и представить себе не можешь, какую сцену она нам устроила, когда стала выгонять его из моего дома. Что с ней случилось, и кто вбил ей в голову эти нелепые подозрения о его связях с колумбийской наркомафией? Знаешь, Мартин, такие женщины, как она, целиком отдаются во власть одной мысли или одного настроения и потом их уже никак не переубедишь. Давай выпьем.

Они чокнулись, и Себастьян мгновенно запрокинул голову.

— Но тогда у тебя остаётся ещё один шанс, — осторожно заметил Мартин, немного отпив и поставив свой бокал обратно на стол.

— Какой?

— Тебе надо убедить Марию Алехандру в нелепости её подозрений по поводу Фернандо. Поняв, как она была неправа, она почувствует себя виноватой и тогда…

— И тогда простит мне мою измену? — криво усмехнулся Себастьян. — Нет, Мартин, боюсь, что теперь уже, действительно, ничему не поможешь. Какой же я идиот! — вдруг застонал он, обхватив голову руками. — И как же я довёл до всего этого! Нет, всё справедливо, так и должно быть — и за каждую ошибку должно следовать неизбежное наказание… Будь оно всё проклято!

Глава девятая

— Здравствуй, Тересита, — сказал отец Фортунато, выходя из ризницы, расположенной позади алтаря. — Давненько я тебя не видел.

Дело происходило после утренней мессы, и церковь уже опустела. Яркие лучи утреннего солнца весело пробивались сквозь цветные витражи окон, придавая всему помещению загадочный и романтический антураж.

— Здравствуйте, святой отец, — робко отвечала девушка, поднимая на него, затуманенные печалью глаза. — Я пришла исповедаться.

— Что-нибудь случилось?

— Да, святой отец.

— Ну что ж, тогда пойдём в исповедальню.

Отец Фортунато привел Тересу к небольшой кабинке, и, предложив ей зайти в одно отделение, вошёл во второе. Теперь их разделяло только узкое, зарешечённое оконце. Девушка была явно взволнована, и священник отчётливо слышал её бурное, прерывистое дыхание.

— Слушаю тебя, дочь моя.

— Я согрешила, падре, и согрешила так, что теперь мне стыдно в этом признаться.

— Нет такого греха, в котором нельзя было бы признаться на исповеди. И нет такого греха, который бы не смог отпустить наш всеблагой Господь. Рассказывай, девочка.

— Я опять сошлась с Фернандо и теперь вновь живу у него.

Священник был так изумлён, что не мог в это поверить. Он столько времени убеждал Тересу в греховности этой связи — и ведь она искренне раскаялась и даже решила принять постриг! Что же теперь — все его старания были напрасны, и слово Господне не имеет никакой силы перед коварными речами молодого ловеласа?

— Расскажи, как это произошло, — глухо предложил он.

— Это было после моего последнего визита к вам, святой отец, — сбивчиво заговорила Тереса. — Он встретил меня возле самых дверей церкви, посадил в такси и повёз к себе домой…

— И ты не сопротивлялась этому насилию? Или всё это было добровольно?

— В душе я сопротивлялась, падре, — явно смутившись такому вопросу, ответила Тереса, — но не смогла устоять.

— Что было дальше?

— Мы… мы снова стали любовниками. На следующий день я собрала свои вещи и вновь переехала жить к нему.

— Но ведь ты же помнишь, чем это кончилось в прошлый раз? — не удержался от раздражённого вопроса отец Фортунато.

— Конечно, помню… — чуть слышно ответила она.

— Так неужели это тебя ничему не научило?

— Я не могла, падре, я не могла поступить иначе! — Тереса всхлипнула, и отец Фортунато понял, что она уже плачет. — Я люблю его, и когда он признаётся мне в любви и говорит, что хочет меня, я просто не могу устоять. Его ласки делают меня безвольной и безрассудной. Ради его любви я готова на всё…

— И даже на вечные муки?

Тереса снова всхлипнула, но ничего не ответила.

— Отвечай! — потребовал отец Фортунато. — Ты готова погубить свою душу и обречь себя на вечные муки, из-за одной лишь сиюминутной слабости?

— Но это не слабость, падре, это любовь, — попробовала возразить Тереса, но отец Фортунато был неумолим.

— С твоей стороны — может быть, но со стороны Фернандо? Неужели ты всё ещё обольщаешь себя безумной надеждой? Неужели не понимаешь, что он любит Алехандру и ты нужна ему лишь на то время, пока он с ней в ссоре? Неужели ты хочешь, чтобы он вновь выгнал тебя из своего дома, как только они помирятся?

— Он обещал мне, что между ними всё кончено… — сквозь сдавленные рыдания, с трудом проговорила Тереса.

— А разве он, в своё время, не обещал на тебе жениться?

— Что же мне делать, падре? — в голосе девушки послышалось уже настоящее отчаяние, и отец Фортунато смягчился.

— Это — дело твоего выбора, дочь моя. Конечно, Господь простит тебе твой грех, совершённый по причине извечной женской слабости, но насчёт всего дальнейшего ты уже должна решать сама. Я могу тебе сказать лишь то, в чём абсолютно уверен, хотя и сомневаюсь, что ты внемлешь моему совету.

— Говорите, падре.

— Твоя связь с Фернандо до добра не доведёт. Этот юноша сделает тебя несчастной, а сам женится на другой. Подумай об этом, дочь моя, а когда примешь какое-нибудь решение, приходи снова.

— Хорошо, падре, спасибо.

— Да благословит тебя Господь.

Дождавшись, пока шаги Тересы, звонко прозвучав по кафельному полу, затихнут вдали, отец Фортунато задумчиво вышел из исповедальни и принялся прохаживаться перед алтарём. Бедная жертва несчастной любви! Сколько таких жертв он уже повидал на своём веку, успев убедиться в одном — нет ничего ужаснее, чем любить и не быть любимым. Услышав за своей спиной чьи-то шаги, он, думая, что это вернулась Тереса, обернулся и застыл от изумления.

— Эулалия?!

— Да, это я, старый греховодник, — заговорила монахиня, подходя к своему брату. — А ты, я смотрю, всё так же отпускаешь грехи молоденьким девушкам, посматривая на них своими сальными глазками. Только что я столкнулась с какой-то красивой блондинкой…

— Твои шутки, сестра, в данном случае совсем неуместны, — сердито заявил отец Фортунатo, — Эта бедная девушка — Тереса.

— В самом деле? — Эулалия перестала улыбаться. — И что у неё случилось?

— Она опять сошлась с Фернандо и приходила просить совета.

— И что же ты ей посоветовал?

— Разумеется, оставить его, пока он сам её не бросил.

Эулалия глубоко задумалась.

— Может быть, в этом ты не прав, — наконец, сказала она.

— Почему? — удивился её брат. — Ведь он же любит Алехандру?

— Так-то оно так, — медленно проговорила Эулалия, — да вот только что он скажет, когда увидит её ребёнка, которого она непременно родит, а это её твёрдое намерение. Знаешь, Фортунато, не каждый мужчина способен относиться к ребёнку любимой женщины как к своему собственному.

— Ты хочешь сказать, что…

— Да, пока ещё ничего неизвестно. И Фернандо может перемениться, да и Алехандра не слишком-то часто о нём вспоминала.

— А, кстати, — спохватился Фортунато, — как она поживает и почему ты вдруг вернулась?

— С Алехандрой всё в порядке, а почему я вернулась это долгая история, которую я расскажу тебе сегодня вечером. Пока же мне надо спрятать вот этот чемоданчик, а потом я сразу же поеду к моей ненаглядной доченьке.

Эулалия показала отцу Фортунато «дипломат» из чёрной кожи, который она принесла с собой, обернув его в какую-то холстину.

— А что в нём? — подозрительно поинтересовался её брат.

— После, после я тебе всё объясню, а пока скажи мне только одно — как дела у Марии Алехандры?

Фортунато заметно помрачнел и Эулалия мгновенно это заметила.

— Что такое? Почему ты состроил такую траурную физиономию? Что случилось с моей доченькой? Да говори же ты, наконец, старый мошенник!

— Она ушла от Себастьяна и теперь живёт в собственной квартире…

— Почему? Что у них опять случилось?

— Себастьян вновь связался с Дельфиной.

— Не может быть!

Эулалия устремила на брата негодующе-вопрошающий взор, в ответ, на что он многозначительно кивнул.

— Увы, но это так.

— Спрячь этот чемодан и не вздумай заглядывать внутрь, — оправившись от смятения, строго приказала Эулалия. — Я вернусь так скоро, как только смогу.

Она перекрестилась на алтарь и поспешно вышла из церкви. Поймав такси, Эулалия поехала к Марии Алехандре, но той не оказалось дома. Переговорив со служанкой, монахиня принялась нетерпеливо ждать, но прошло несколько часов, а Мария Алехандра не появлялась. Позвонив брату и предупредив, что задерживается, Эулалия почувствовала усталость и прилегла на диван в гостиной. Она и сама не заметила, как уснула, а когда проснулась, то с удивлением обнаружила, что уже настало утро следующего дня. Но ещё больше она удивилась, когда узнала от служанки, что Мария Алехандра так и не вернулась домой.

— Значит так, — процедил Лану, когда Альсира, повинуясь его безмолвному знаку, удалилась наверх и оставила их с Рикардо одних, — я уже навёл справки и теперь знаю о тебе почти всё, а потому не вздумай делать изумлённые глаза и отпираться. Я знаю и тех, на кого ты работаешь здесь, в Колумбии, знаю и тех, с кем ты встречался в Париже. Поэтому мне надо знать теперь совсем немного — результаты твоей поездки. Итак?

Рикардо всё ещё не мог прийти в себя от столь неожиданного сюрприза и теперь пребывал в откровенной растерянности. Не выдержав напряжённого взгляда Лану, он отвёл глаза и смущённо закашлялся.

— Да, забыл сказать, — небрежно добавил Лану, — работая на меня, ты будешь получать намного больше. Твоя мать Альсира может подтвердить, что я слов на ветер не бросаю.

— Дело не в этом… — смущённо пролепетал Рикардо.

— Не в этом? — изумлённо вскинул бровь его собеседник.

— Точнее, не только в этом, — поправился юноша. — Если вы, как вы сами только что это сказали, знаете тех людей, на кого я работаю в Колумбии, то можете себе представить, что они со мной сделают в случае предательства.

— Риск, безусловно, есть, — невозмутимо подтвердил француз, — но, во-первых, ты с самого начала знал, на что шёл, а во-вторых, твои компаньоны — это отнюдь не медельинский картель, а так, кучка начинающих дилетантов. Иначе они просто не обратились бы к такому молокососу, как ты. Так что если ты не будешь трусить и сделаешь то, о чём я тебе скажу, то можешь считать себя в относительной безопасности.

— А если не сделаю?

— А если не сделаешь, — сверкнул глазами Лану, — то твой конец наступит гораздо раньше, чем ты успеешь испугаться. Короче, вот тебе первый задаток, а теперь начинай рассказывать.

Рикардо поймал на лету увесистую пачку банкнот и, увидев, какого они достоинства, уважительно прищёлкнул языком.

— Что именно вас интересует?

— О чём вы договорились с Мельфором?

— О том, что он сам явится за товаром в Боготу и расплатится прямо на месте.

— Когда?

— Примерно через две недели после нашего разговора. То есть в принципе срок уже настал.

— Где и как вы с ним встречаетесь?

— В гостинице «Ацтек» на его имя будет заказан номер.

— Прекрасно, — пробормотал Лану и тут же снял телефонную трубку. — Говори номер этой гостиницы.

— 212-47-50.

Лану проворно пробежал пальцами по кнопкам и, дождавшись ответа, сказал.

— Добрый день, сеньора. Вы не могли оказать мне любезность и сказать, не останавливался ли у вас сеньор Гюстав Мельфор из Парижа. На его имя должен быть забронирован номер… номер… — Лану выразительно скосил глаза на Рикардо и тот услужливо подсказал:

— Двести шестнадцатый.

— Двести шестнадцатый, — повторил Лану и принялся нетерпеливо ждать. — Да, слушаю. Прибыл только вчера? Благодарю вас, сеньора.

Он положил трубку и энергично поднялся с кресла.

— Собирайся, ты едешь со мной.

Рикардо нечего было собираться, а потому он лишь испуганно вскинул брови.

— Зачем?

— Затем, что мне надо поговорить с моим старым другом Мельфором и ты поможешь мне устроить нашу встречу. И не строй таких глаз, словно ты собираешься вот-вот расплакаться. Если ты успешно справишься со своим заданием, то получишь ещё столько же.

Рикардо очень не понравилась решительная хладнокровность Лану, и он с надеждой посмотрел на лестницу, словно надеясь, что Альсира спустится вниз и вступится за него. Француз перехватил его взгляд и небрежно хлопнул по плечу.

— Смелее, приятель, представление только начинается, и я обещаю тебе, что ты увидишь сегодня немало интересного.

В глубине души, Рикардо опасался именно этого. Вздохнув, он покорно последовал за Лану. Они вышли из дома и сели в довольно невзрачный «форд» светло-серого цвета. Рикардо ещё успел удивиться, что у такого элегантного мужчины, как Лану, столь скромная машина, однако вслух ничего не сказал. Всю дорогу они молчали, и каждый при этом думал о своём. Юноша откровенно волновался, с трудом представляя себе дальнейшие события. В который раз он клял свою злополучную любовь, заставившую его, скромного музыканта, связаться с такими непредсказуемыми людьми, чьё поведение не вызывало у него ничего, кроме страха. За один квартал до гостиницы, Лану свернул в тихий, безлюдный переулок и остановился.

— Итак, — сказал он, закуривая и поворачиваясь к заметно побледневшему Рикардо. — Отсюда до гостиницы десять минут хода. Ты поднимаешься в номер к Мельфору и говоришь, что товар уже приготовлен, осталось только договориться об оплате. Затем предлагаешь ему спуститься вниз, и, упаси тебя Бог, упоминать моё имя.

— А если он скажет, что денег у него при себе нет, и предложит встретиться в другой раз? — запинаясь и стуча зубами, проговорил Рикардо.

Француз кивнул.

— Скорее всего, так и будет. Я хорошо знаю этого господина, а потому уверен, что деньги он будет держать не в гостинице, а, скорее всего, оставит в камере хранения аэропорта. Но в данном случае это неважно. Ты должен настаивать лишь на том, что твоя роль — устроить встречу, а всё остальное тебя не касается.

— А не проще ли позвонить по телефону?

— Мельфор слишком осторожен, а потому ему надо увидеть тебя лично. И прекрати трястись от страха, иначе я дам тебе такую затрещину, что ты откусишь собственный язык. Да, и ещё одно — когда вы будете выходить из гостиницы, постарайся проследить за тем, чтобы за вами никто не шёл, потому что Мельфор мог приехать не один. Подведя его к машине, открой перед ним заднюю дверцу, а сам садись на переднее сидение. Всё ясно?

Рикардо судорожно дёрнул головой и выбрался из машины. Только свернув за угол и выйдя на достаточно оживлённую улицу, он слегка вздохнул и прибавил шагу, стараясь твёрдо держаться на ногах. Проклятый француз! Что за чертовщину он затевает? А не лучше ли просто дать дёру и катись оно всё к дьяволу? Одна только мысль об Альсире слегка успокоила Рикардо — неужели родная мать отдала бы его в руки Лану, зная, что сыну угрожает что-то серьёзное? Облизав пересохшие губы, он вошёл в вестибюль гостиницы и, стараясь держаться непринуждённо, направился к лифту. И тут вдруг его прошиб холодный пот — от волнения он забыл номер, в котором должен был остановиться Мельфор! Только этого ещё хватало! Ведь он столько раз твердил про себя этот проклятый номер…

— Вы будете входить, юноша? — вежливо поинтересовался у него пожилая сеньора, стоявшая позади Рикардо. Он дико взглянул на неё и, ничего не сказав, отошёл от лифта. Что теперь делать — возвращаться к Лану и спросить у него? А, чёрт, была, не была! И Рикардо направился к стойке портье, за которой стояла очаровательная мулатка, приветливо вскинувшая на него смеющиеся глаза.

— Простите, сеньорита, но могу я узнать… — Рикардо поперхнулся.

— Что именно, сеньор?

— Где… где… то есть, в каком номере остановился месье Мельфор из Парижа?

Назвав это имя, он непроизвольно оглянулся, словно ожидая, что его немедленно схватят сзади.

— Одну минуту, — вежливо сказала мулатка и наклонилась над регистрационной книгой. Рикардо нетерпеливо ждал, вытирая вспотевшие ладони о плотную ткань джинсов. Наконец мулатка подняла голову.

— Номер двести шестнадцать.

— Спасибо.

Рикардо облегчённо вздохнул и вновь устремился к лифту.

Через пять минут он уже стучал в дверь. Всё дальнейшее происходило настолько просто и быстро, что Рикардо действовал уже чисто машинально. Мельфор, казалось, только его и ждал и совсем не удивился взволнованному виду юноши. Деловито выслушав запинающиеся слова Рикардо, он мгновенно собрался, и они вместе спустились вниз.

— Если так трусишь, то нечего было и браться за подобные поручения, — почти весело заметил он, когда они уже шли по улице. — Ещё в Париже ты вёл себя так, словно наложил в штаны от страха. Не люблю иметь дело с подобными сопляками. Ну, где же эта машина?

— Здесь… вот этот переулок.

Рикардо воровато оглянулся и свернул за угол. Подойдя к «форду», он подождал приближения Мельфора и открыл перед ним заднюю дверцу. Непроизвольно подняв глаза на человека, сидевшего в машине, он похолодел — это был не Лану.

Ту ночь, когда Эулалия спала в гостиной её дома, Мария Алехандра провела у Камило. Всё началось с того, что она сама позвонила ему и поинтересовалась, не забыл ли он о её просьбе. Касас холодно сказал, что нет, не забыл и уже может ей кое-что сообщить при встрече.

— Заезжай ко мне, когда выберешь время, — небрежно добавил он.

Времени у Марии Алехандры было много, а потому она тут же собралась и поехала. Касас жил всё в той же, хорошо известной ей квартире, н на звонок сам открыл дверь.

— Проходи, — коротко кивнув головой, сказал он.

Мария Алехандра устремила на него пристальный взгляд, стараясь встретиться с его взглядом, но Касас упорно отводил глаза, а его лицо было лишено всякого выражения. «О чём он сейчас думает, почему так спокоен?» — с досадой подумала она. Пройдя в комнату, Мария Алехандра опустилась на диван и, закинув ногу за ногу, вызывающе посмотрела на Касаса.

— Хочешь чего-нибудь выпить?

Она кивнула.

— Что именно?

— На твой выбор.

— Хорошо.

Наполнив два бокала, он приблизился к ней и сел рядом.

— У полиции есть определённые подозрения в отношении человека по имени Фернандо Медина, — не дожидаясь её вопросов, сразу сказал он. Мария Алехандра мгновенно оживилась.

— Правда?

— Однако, это ещё не означает, что он в чём-нибудь действительно виноват. Более того, я подозреваю, что за этим именем может скрываться какой-то другой человек.

— Как это? — удивилась Мария Алехандра. Касас отпил глоток из своего бокала и поставил его на столик.

— Мне ещё трудно сказать что-либо определённое, но я сейчас усиленно занимаюсь делами, касающимися связей колумбийской преступности с преступностью западноевропейской… К сожалению, самым главным препятствием здесь является продажность нашей местной полиции. Если б не это, то нашим наркобаронам давным-давно можно было бы отвести отдельные камеры. Недавно в мои руки попали весьма любопытные данные, касающиеся подозрительных связей некоторых, весьма известных особ. Например, с владелицей одного боготинского борделя, некоей Альсирой Гонсалес…

— Альсира?!

— Ты с ней знакома?

Мария Алехандра пожала плечами.

— Не знаю, но из Парижа мы вернулись вместе с некоей колумбийкой по имени Альсира, в баре которой, как она сама рассказывала, когда-то выступал Фернандо.

— Бар называется «Красный поплавок»?

— Да, кажется так.

— Ну, в таком случае, это именно она. Так вот, эта Альсира переправляла в Париж малолетних колумбийских девиц, которых там продавали в публичные дома, специализирующиеся на экзотике. Её партнёром по этому «бизнесу» был некий Жорж Дешан.

Мария Алехандра удивлённо вскрикнула и теперь уже, видя её потрясение, удивился и Касас.

— Что, неужели ты и с ним ухитрилась познакомиться? В таком случае, ты времени даром не теряла…

Холодная ирония его голоса заставила Марию Алехандру внимательно посмотреть на Камило.

— Нет, его я не знаю. Но я познакомилась с его отцом, если только это не какое-то удивительное совпадение. В разговоре со мной он упомянул имя своего сына.

— Ты сможешь узнать своего знакомого по фотографии?

— Да, разумеется.

Камило поднялся и вышел. Из своего кабинета он вернулся уже с газетой в руках, которую и развернул перед Марией Алехандрой.

— Да, это он! — тут же сказала она, бросив беглый взгляд на фотографию человека, помещённую на первой полосе под каким-то крупным заголовком. — И что там о нём пишут?

— Его труп был найден в аэропорту Орли.

Мария Алехандра вздрогнула. Она не могла понять, что сейчас испытывает. Неужели её подозрения в отношении Дешана подтвердились, и именно он был виновен в той трагедии, которая произошла с её дочерью? Кто изнасиловал и пытался убить Алехандру — он сам или его сын? Как же, всё-таки, она сама была наивна и насколько плохо разбиралась в людях, что поверила этому обаятельному пожилому французу, оказавшемуся таким мерзавцем! Но вот теперь он убит — и что она должна чувствовать? Радость от того, что возмездие свершилось или… Ей невольно вспомнился тот вечер в ресторане «Венеция», когда они танцевали под «Санта Лючию» и месье Дешан, ласково глядя на неё своими голубыми глазами, тихо напевал:

«О, прекрасная моя!

Расстаться с тобой невозможно,

И не любить тебя нельзя…»

Как же непостижима человеческая натура, сколько в ней таится таких странных чувств, которым ещё не придумано названий! И как трудно приходится человеку непосредственному в общении с людьми лицемерными и скрытными. Самое тяжёлое разочарование — это разочарование в добродетели.

— О чём ты задумалась?

Мария Алехандра вздрогнула и молча перевела взгляд на Касаса. А о чём думает он, смотря на неё таким странным взглядом? И что он, вообще, сейчас из себя представляет? Раньше ей казалось, что она вполне понимает Камило, особенно когда он признавался ей в любви и говорил, что жить без неё не может. Но вот теперь, когда он ведёт себя так невозмутимо, она чувствовала, что начинает тяготиться этой пугающей загадочностью. А вдруг и в нём ей тоже предстоит разочароваться?

— Как ты ко мне относишься, Камило? — задумчиво спросила она.

Теперь уже вздрогнул Касас и, не выдержав, отвёл взгляд.

— Ты и сама это знаешь.

— Я знала это раньше, когда ты не был таким скрытным. Но теперь, когда ты смотришь на меня столь странным взглядом, я абсолютно ни в чём не уверена.

— Это и хорошо, — глухо пробормотал он. — Когда женщина слишком уверена в своей власти над мужчиной, она ведёт себя с ним совершенно невыносимо. Давай лучше выпьем.

— Раньше ты столько не пил.

— Раньше я верил, что благородство и преданность могут совершить чудо и восторжествовать над тупой животной привлекательностью. Теперь я уверен в другом — с такими женщинами как ты нужна не нежность, а сила. Ну, на худой конец, нежная сила, но никак не сильная нежность.

Мария Алехандра удивлённо вскинула голову.

— Хорошего же ты обо мне мнения! А ты не думаешь о том, что и я могла сильно измениться? Ты знаешь о том, что мы опять разошлись с Себастьяном?

И только теперь в глазах Камило внезапно блеснул прежний огонёк.

— Нет, я этого не знал, — овладев собой, ответил он. — А почему?

— Он снова изменил мне с Дельфиной. Да и, кроме того, он изо всех сил покрывает Фернандо, уверяя, что тот ни в чём не виноват.

— Для дяди вполне естественно заступаться за племянника, — осторожно заметил Касас.

— Да, но не тогда, когда его племянник связался с преступниками!

Камило лишь пожал плечами, но не стал её убеждать в том, что окончательный вердикт может вынести только суд. Вместо этого он вдруг наклонился к ней и, заключив в объятия, попытался поцеловать. Мария Алехандра, после некоторого замешательства, начала сопротивляться, упорно отворачиваясь и плотно стискивая губы.

— Пусти меня, что ты делаешь!

— Хочу стать достойным преемником Себастьяна…

— Подлец!

После звонкой пощёчины, Касас вдруг опустился перед ней на ковёр, одновременно с этим мешая ей встать с дивана. Он целовал её руки, колени, говорил нежные слова, задирал подол юбки, а она никак не могла прийти в себя от изумления. Неужели это Камило, который никогда не осмеливался ни на что подобное, вдруг пытается раздеть её и ведёт себя так настойчиво и напористо? Пребывая в полной растерянности, она не знала, как реагировать и потому сопротивлялась чисто машинально, вяло отводя его руки и порываясь встать. Только в тот момент, когда его губы коснулись её обнаженной груди, она вздумала предпринять последнюю попытку вырваться, но было уже поздно — Касас был неудержим.

— Нет, нет, — бормотала Мария Алехандра, опрокинутая на диван и изнемогающая от этой непрерывной борьбы, — ну, пожалуйста, не надо…

— Ну что ты стоишь, как болван? Живо садись в машину!

Рикардо с недоумением уставился на человека, говорившего голосом Лану, но совершенно неузнаваемого из-за роскошной бороды и тёмных очков. Три минуты назад он, открыв дверцу машины и увидев там этого типа, пропустил в салон Мельфора, но сам не стал садиться на переднее сиденье, а остался стоять снаружи. И вот теперь Лану вылез из машины и, пересаживаясь на место водителя, грубо зарычал на Рикардо. Тот очнулся от своего оцепенения и, пока ещё мало что понимая, послушно сел рядом с Лану. Машина мгновенно сорвалась с места, и только потом Рикардо оглянулся назад. Мельфор в бессознательном состоянии валялся на полу с заклеенным ртом и скованными наручниками руками.

— Присматривай за этой гнидой и, когда он очнётся, предупреди меня, — деловито сказал Лану, следя за дорогой.

— А что вы с ним собираетесь делать? — осторожно поинтересовался Рикардо. — И куда мы едем?

После некоторого раздумья, Лану ответил лишь на второй вопрос.

— Где-то за городом должен быть известняковый карьер. Ты знаешь, как туда добраться?

— Зачем?

В голосе Рикардо прозвучал такой ужас, что Лану, сквозь зубы, выругался по-французски.

— Не задавай идиотских вопросов. Нам надо выяснить, где эта сволочь держит привезённые деньги. После того, как он нам об этом расскажет, мы даём ему пинок под зад и едем за ними.

— А если не расскажет?

— Расскажет, уверяю тебя. В сущности, Мельфор большой трус, хотя и пыжится изображать из себя супермена.

— А вы его давно знаете?

— О да, когда-то он был моим помощником, но потом решил, что сумеет управиться с делами и без меня. Он ошибся, и я пытался это доказать ему ещё во Франции. Ну, всё, хватит расспросов, указывай лучше дорогу.

Рикардо в очередной раз за этот день, вытер холодный пот со лба, и решил смириться с неизбежным. К тому времени, когда они покинули пределы Боготы и добрались до известнякового карьера, Мельфор уже пришёл в себя и теперь что-то мычал, пытаясь подняться с пола и сесть на сиденье. Однако, Рикардо, повинуясь короткому приказу Лану, каждый раз мешал ему это сделать. Вскоре машина свернула на заброшенную, пустынную дорогу и медленно двинулась к самому карьеру, осторожно объезжая колдобины. Основное шоссе, ведущее в Боготу, скрылось из виду за невысокими, выжженными солнцем холмами. Проехав ещё двести метров, Лану остановил машину и отклеил накладную бороду. Затем он вылез наружу и, немного пройдя вперёд, заглянул на дно карьера. Рикардо увидел, как на его лице появилось выражение беззаботности и самодовольства. Что-то, насвистывая, Лану вернулся к машине, открыл заднюю дверцу и, схватив за шиворот, вытащил оттуда Мельфора. Прислонив его к капоту, он отклеил ленту, едва не оторвав вместе с ней и тонкую щёточку усов своего пленника.

— Бон жур, дружище Мельфор, — насмешливо сказал он. — Ты даже и представить себе не можешь, как я рад нашей встрече.

Мельфор подавленно молчал, злобно сверкая глазами.

— Ну, что скажешь? — всё также добродушно продолжал Лану. — Ты так долго мычал, пока мы ехали сюда, так почему же теперь молчишь?

— Что тебе нужно?

— Во-первых, продемонстрировать тебе в какой скверной ситуации может оказаться человек, возомнивший себя умнее, чем он есть на самом деле…

— Дальше!

— А во-вторых, продать тебе твою собственную жизнь, в обмен на ту сумму, которую ты захватил с собой из Парижа. В какой именно валюте — франках, долларах или песо — меня мало интересует. Итак?

Мельфор молча пожал плечами. Лану выждал ещё несколько секунд и, видя, что его оппонент, больше не раскрывает рта, перестал улыбаться. Схватив его за лацкан пиджака, он потащил упирающегося Мельфора к краю обрыва.

— Ну-ка, нагни голову, посмотри вниз и прикинь — сумеешь ли ты мягко спланировать, если я отправлю тебя в полёт?

— Гарантия… — хрипло пробормотал Мельфор, пятясь от края обрыва. — Где гарантия того, что ты не скинешь меня после того, как я отдам тебе деньги?

— Лучшая гарантия — это здравый смысл, — наставительно заметил Лану. — Зачем мне нужна твоя паршивая жизнь?

— Затем, что я могу ещё раз перебежать тебе дорогу…

— Чтобы и в третий раз споткнуться и упасть? Нет, дружище Мельфор, ты мне не конкурент, и я уже устал тебе это доказывать. Где деньги?

Мельфор явно раздумывал, и тогда Лану вновь схватил его за лацкан пиджака и подтащил к краю карьера.

— Хватит разыгрывать из себя героя. Меня ужасно утомляют подобные пошлые мелодрамы с заранее известным концом. Где деньги?

— Поклянись, что ты меня не убьёшь!

— Я не буду клясться, но и не буду убивать. Хватит тянуть время перед неизбежным. Ты наверняка оставил чемодан с деньгами в камере хранения аэропорта, ведь так?

Мельфор кивнул.

— Разумеется, — удовлетворённо продолжал Лану, — твоей главной слабостью всегда было полное отсутствие воображения. Теперь тебе осталось только сказать мне номер ячейки и код, а затем отдать ключ. Ну?

— Ключ в нагрудном кармане пиджака, ячейка номер 3216, код — год открытия Америки.

— Ну, надо же, — усмехнулся Лану, обыскивая Мельфора и извлекая ключ, — а я и не знал, что ты помнишь не только результаты футбольных матчей! Надеюсь, ты ничего не перепутал, и Колумб открыл Америку именно в 1492 году?

— Не перепутал, — хрипло ответил Мельфор, с беспокойством следя за движениями Лану.

Рикардо так и не вылез из машины, наблюдая за всем происходящим сквозь ветровое стекло. Тем более, что разговор с самого начала вёлся по-французски в достаточно быстром темпе, так что он мало что понимал. Он видел, как два француза то приближались, то отходили от края обрыва, словно участвуя в каком-то странном, многозначительном танце. «Ох, только бы он его не убил, только бы он его не убил» — буквально молился про себя Рикардо, вспоминая о том, что именно его видели в гостинице вместе с Мельфором. И ведь он ещё, как назло, спрашивал о номере его апартаментов!

В этот момент Лану в очередной раз подтащил Мельфора к краю обрыва и изо всех сил пнул его ногой в зад. Тот дико вскрикнул, вскинул скованные наручниками руки и словно провалился сквозь землю. Рикардо крепко зажмурил глаза, но тут же их открыл. «А что если он убьёт и меня, как свидетеля?» Он вздрогнул от страха, а затем мгновенно открыл дверцу, выпрыгнул из машины и бросился бежать. Однако, не пробежав и ста метров, Рикардо получил столь сильный толчок в спину, что кубарем покатился по земле, вздымая небольшое облачко известняковой пыли.

— Что, приятель, решил немного поразмяться? — раздался над ним спокойный голос Лану. — Теперь ты убедился лишь в том, как быстро я бегаю, а мог бы убедиться и в том, насколько хорошо стреляю… Какого чёрта вдруг на тебя нашло?

— Зачем… зачем вы его убили? — прерывающимся голосом спросил Рикардо, всё ещё сидя на земле и испуганно смотря на француза снизу вверх.

— Ну, я же всего полчаса назад обещал тебе, что как только он нам расскажет, где прячет денежки, мы дадим ему пинок под зад, а сами поедем за ними. Неужели ты уже забыл об этом?

— Но ведь его видели в гостинице вместе со мной!

— О Боже, так вот что тебя испугало! Ну что ж, тогда, чтобы ты успокоился, я могу немного поведать тебе о своих дальнейших планах. Я поселюсь в этом же номере и буду выдавать себя за Мельфора до тех пор, пока из сельвы не явятся поставщики товара. Кстати, как скоро это произойдёт?

— Не знаю, — сдавленным тоном отвечал Рикардо, вставая с земли и отряхиваясь. — Это меня уже не касается, поскольку свою часть работы я выполнил.

— Правильно, малыш, а потому тебе полагается и вторая часть гонорара. И, клянусь всеми химерами Нотр-Дама, ты её получишь сразу же после того, как принесёшь мне заветный чемоданчик из камеры хранения аэропорта. Садись в машину, и поехали.

Рикардо со вздохом повиновался. «Ну и денёк у меня сегодня выдался! — только и подумал он, хмуро смотря прямо перед собой. — Скорей бы всё это кончилось!»

— Что-нибудь с Алехандрой? — испуганно воскликнула Мария Алехандра, как только вошла в гостиную и увидела Эулалию.

— С ней всё в порядке, — поспешила успокоить её монахиня, с любопытством глядя на бледное лицо своей подопечной. — Она умная девочка и уже научилась относиться ко всему спокойно. А вот у тебя что-то произошло. Кажется, я приехала вовремя…

Они расцеловались и присели на диван.

— Ну, рассказывай, — начала Эулалия. — И, прежде всего, где ты провела эту ночь?

Мария Алехандра поджала губы.

— Мне бы не хотелось об этом рассказывать.

— Ты мне уже больше не доверяешь? — поразилась монахиня.

— Доверяю… но… нет, Эулалия, мне прежде самой надо во всём разобраться. Расскажи лучше о себе. Ты приехала лишь для того, чтобы повидаться со мной, или у тебя есть и какие-то другие дела?

— Да, к сожалению, есть, — вздохнула Эулалия. — И в этих делах мне, возможно, потребуется твоя помощь. Точнее говоря, помощь одного твоего давнего поклонника.

— Кого же это? — заинтересовалась Мария Алехандра, с любопытством вскидывая глаза на свою подругу.

— Сенатора Касаса.

— Камило?!!

Её возглас был настолько выразительным, что Эулалия внезапно обо всём догадалась.

— Ты была у него?

Мария Алехандра молчала, но монахиня продолжала настаивать.

— Скажи же мне, наконец, ты была у него?

И тогда Мария Алехандра молча наклонила голову. Эулалия потрясённо вздохнула.

— А как же Себастьян?

— Себастьян первым мне изменил. И изменил подло, снова взявшись за старое…

— Да, я знаю, — задумчиво пробормотала монахиня. — Мне об этом рассказал Фортунато. Ну и что теперь?

— Не знаю, не знаю, — отчаянно и раздражённо воскликнула Мария Алехандра, — я же говорила тебе, что мне самой надо во всём разобраться!

После этой ночи, когда она впервые уступила Камило, в её чувствах царило такое невероятное смятение, что она никак не могла прийти в себя. Да, Камило был нежен, заботлив и предупредителен, и, всё же, все его старания оказались напрасны. Ему так и не удалось растопить тот лёд, который сковывал чувства Марии Алехандры, мешая ей отдаваться Касасу с тем же самозабвением, с каким она отдавалась Себастьяну. Она уступила ему не потому, что ей самой этого хотелось, а потому, что он был слишком настойчив, и воспользовался тем чувством вины, которое она в глубине души продолжала перед ним испытывать. Занимаясь с ним любовью этой ночью, она думала не столько о том, как получить удовольствие, сколько о том, что теперь они, наконец, в расчёте. Причём этим самым она в расчёте не только с ним, но и с Себастьяном, который первым ей изменил. Касасу так и не удалось вырвать ни одного сладострастного стона из её сомкнутых губ, а потому в перерывах между объятиями — а за всю ночь ни она, ни он так и не сомкнули глаз — они даже не разговаривали, а молча лежали рядом, глядя в темноту. Да и расставались они утром, смущённо отводя глаза, словно бы теперь их связывало какое-то общее, постыдное преступление. И вот именно сейчас так некстати появилась Эулалия, словно бы решившая извести её своими настойчивыми расспросами!

— Что тебе нужно от Камило? — сухо спросила она, после долгого молчания, и Эулалия начала рассказывать. Она поведала историю с подбитым над сельвой вертолётом и попавшим в её руки чемоданчиком с наркотиками, после чего замолчала и вопросительно посмотрела на Марию Алехандру.

— Да, ты права, — кивнула головой та. — Сенатор Касас занимается расследованием подобных вещей, и мы завтра же поедем к нему в офис.

— А почему не сегодня? И не в офис, а домой? В таком деле, чем меньше свидетелей, тем лучше…

— Нет, сегодня это решительно невозможно! — испуганно сказала Мария Алехандра, на мгновение, представив себе лицо Касаса. — Только не сегодня!

— Но почему?

— Умоляю тебя, Эулалия, не расспрашивай меня больше ни о чём! — буквально простонала Мария Алехандра, и монахиня ласково погладила её по руке.

— Хорошо, хорошо, только успокойся.

После некоторого молчания она вдруг, словно что-то вспомнив, снова наклонилась к Марии Алехандре.

— Да, кстати, вчера вечером к тебе заходил какой-то элегантный сеньор. Мы полчаса поболтали о тебе, а затем он ушёл, сказав, что позвонит на следующий день, то есть сегодня.

— А как его имя? — слегка заинтересовалась Мария Алехандра, на что Эулалия с виноватой улыбкой пожала плечами.

— Извини, девочка, но у меня плохая память на иностранные имена, а этот сеньор оказался французом. Но он оставил свою визитную карточку… где же… а вот она, — и Эулалия, взяв со стола, протянула её Марии Алехандре. Та жадно схватила белую, глянцевую визитку и прочитала оттиснутые золотом буквы — «Месье Серж Лану».

Глава десятая

«Наконец-то всё это кончилось, — с облегчением подумал Рикардо, выбираясь из машины Лану и захлопывая дверцу. — Это был самый кошмарный день в моей жизни!» В глубине души он страшился того, что этот день будет иметь самые роковые последствия для всей его дальнейшей жизни, и поэтому всё ещё только начинается. Однако сейчас ему никак не хотелось себе в этом сознаваться. Полчаса назад они побывали в аэропорту, где Рикардо, отчаянно труся и вздрагивая при виде каждого полицейского, достал из камеры хранения небольшой чемоданчик и передал его французу, который дожидался Рикардо, сидя в своей машине. Лану деловито открыл чемоданчик и, пересчитав увесистые пачки долларов, радостно присвистнул.

— Ну вот, малыш, а ты чего-то боялся. Бедняга Мельфор не стоит и одной сотой той суммы, которая находится здесь. Держи! — и он бросил на колени Рикардо одну из пачек.

Юноша содрогнулся и неуверенно взял её в руки.

— Здесь десять тысяч, но если тебе мало, скажи.

Рикардо пожал плечами. Лану насмешливо посмотрел на него.

— Когда ты купишь свою первую машину и оденешься так, что все твои однокурсницы, будут ходить за тобой стаями, я уверен, что ты прибежишь ко мне и попросишь ещё. У денег, в отличие от женщин, которых на них можно купить, есть одно замечательное свойство — они никогда не надоедают. И, кроме того, любая сумма может показаться значительной до тех пор, пока ты не начал её тратить. А в самом этом процессе есть что-то настолько завораживающее, что к этому привыкаешь так же стремительно и сильно, как к наркотику. Впрочем, пока ты сам не убедишься в справедливости моих слов, разговаривать с тобой бесполезно. Я возвращаюсь в Боготу, а ты мне скажешь, где тебя высадить.

Рикардо, молча, кивнул, и они покинули аэропорт. И вот теперь, наконец, он стоит один на площади Симона Боливара; ощупывает толстую пачку долларов в кармане своей куртки и думает о том, что делать дальше. Впрочем, думать особенно нечего — все пережитые сегодня страхи и волнения требовали единственного выхода — надо было снова выпить и выпить как можно более основательно. Оставалось лишь ответить на единственный вопрос — где это сделать? Рикардо знал свою главную слабость — он был весьма болтлив и общителен, а потому терпеть не мог напиваться в одиночестве.

Он зашёл в телефонную будку и первым делом позвонил Фернандо, надеясь, что тот уже отоспался и находится у себя дома. Однако, к телефону никто не подходил. Чертыхнувшись, Рикардо набрал номер дома Эстевесов и, когда трубку сняла Бенита, попросил позвать Пачу.

— Сожалею, сеньор Рикардо, — весело сказала служанка, — но сеньора Пача ушла из дома ещё два часа назад.

— И она не сказала куда?

— Увы, нет, господин Ромео.

— Благодарю вас, Бенита.

— Всегда к вашим услугам, молодой господин.

«Вот дуреха! — беззлобно подумал он о служанке, повесив трубку. — Посмотрим, как она заговорит, когда я подъеду к их дому на белой «тойоте». Или — лучше купить «понтиак»? А, может быть, «пежо» или «феррари»? Чёрт его знает, ведь я совсем не разбираюсь в машинах. Надо будет посоветоваться об этом с Лану». Мысль о французе мгновенно испортила ему всё настроение, и он вновь глубоко задумался, постукивая снятой телефонной трубкой о собственную ладонь. А что если отправиться в бар к Альсире? Там можно основательно выпить и снять себе симпатичную девчонку на эту ночь… Тем более, что его родная мать должна позаботиться о нём, как о самом дорогом клиенте! Только бы там не встретиться вновь с этим Лану!

Эта идея так понравилась Рикардо, что он тут же взял такси и поехал в «Красный поплавок». Прибыв на место, он не стал подниматься наверх, в кабинет своей матери, а для начала, пристроился за стойкой бара и заказал себе двойную порцию виски. Выпив всё залпом, он тут же заказал ещё, и остановился лишь тогда, когда почувствовал блаженную истому, позволявшую смотреть на мир с невозмутимой уверенностью, а на проходивших мимо девиц — с весёлой насмешкой. В конце концов, всё может быть не так уж плохо — ведь он же не убивал этого Мельфора, а лишь вызвал его из гостиницы. Два французских мафиози сошлись для того, чтобы выяснить отношения, в результате чего один из них оказался на дне известнякового карьера — ну и что? Ну, и причём здесь он, скромный студент консерватории? Он лишь помог им встретиться — только и всего!

Впрочем, всё было не так просто, и Рикардо прекрасно это понимал. Если полиция решит заняться им всерьёз, то у неё найдётся к нему ряд серьёзных вопросов, ответы на которые изрядно затруднят его молодую жизнь. Ах, чёрт, оказывается не так уж приятно хрустеть долларами, небрежно бросая их на стойку бара и отказываясь от сдачи, когда на душе у тебя кошки скребут при мысли о том, как эти проклятые доллары оказались в твоём кармане!

Рикардо допил свой стакан, после чего поднялся с табурета и направился в кабинет Альсиры. Поднявшись по лестнице на второй этаж, он без труда нашёл знакомую дверь и уверенно постучал. Впрочем, его пьяной уверенности хватило и на то, чтобы повернуть ручку и тут же войти, не дожидаясь разрешения. Велико же было его изумление, когда навстречу ему поднялась сама Пача, сидевшая в кресле напротив Альсиры!

Впрочем, и Пача удивилась не меньше его. Более того, она невероятно смутилась от того, что он застал её в таком месте. Она и сама до конца не понимала, что привело её сюда; тем более, после того, достаточно резкого разговора, который состоялся между ней и Альсирой при их первом знакомстве. Пача долго размышляла над тем, как объяснить свой визит, однако в этом не оказалось ни малейшей необходимости. Едва она переступила порог кабинета, обставленного с какой-то порочной роскошью, как его владелица тут же воскликнула:

— А, здравствуй, красавица! Давненько я тебя дожидаюсь!

— С чего это вы взяли, что я к вам приду? — хмуро буркнула Пача, ругая себя последней дурой.

— Ну как же… грош мне была бы цена, если бы я не умела разбираться в психологии юных девиц, — весело проговорила Альсира, беря длинную тонкую сигарету и прикуривая её от позолоченной зажигалки.

— И что же интересного вы нашли в моей психологии?

— Сейчас объясню. Да ты присаживайся, не стесняйся. В том, что ты не куришь, я почти уверена, но вот как насчёт шампанского?

— Вы же только что сказали, что разбираетесь в психологии? — не удержалась от ехидства Пача, пристраиваясь, тем не менее, в кресло, обитое тёмно-красным бархатом.

— Разумеётся, — невозмутимо подтвердила Альсира, поворачиваясь к бару, находившемуся за её спиной, — а потому, рассматривай мой вопрос, как простую дань вежливости. Ты любишь полусладкое или полусухое?

— Я не люблю ничего того, что начинается с приставки «полу», — огрызнулась девушка. — А потому, давайте выпьем сладкого.

— Браво, девочка, — усмехнулась Альсира, — ты нравишься мне всё больше и больше. Из тебя, ей-богу, выйдет толк, чего я, к сожалению, пока не могу сказать о Рикардо.

— Какой ещё «толк»? — подозрительно поинтересовалась Пача, принимая бокал из рук Альсиры. — И причём здесь Рикардо?

— Рикардо, действительно, не причём. А то, что я имела в виду, я объясню тебе несколько позже. Ну, за встречу!

Они выпили по глотку, а затем обменялись быстрыми взглядами.

— Да не обидит тебя это сравнение, но ты напоминаешь мне меня саму, какой я была в молодости, — вновь заговорила Альсира. — Ведь и я тоже когда-то была самоуверенной и стеснительной одновременно, и я тоже мечтала стать неотразимой и при этом боялась даже представить себе своё первое свидание наедине с мужчиной… Ты знаешь, — неожиданно спросила Альсира, — почему порядочным женщинам так интересна жизнь шлюх?

Пача растерянно пожала плечами.

— Никогда над этим не задумывалась.

— А зря. Тогда я тебе объясню. Это происходит по той же причине, по какой законопослушные граждане с таким удовольствием следят за уголовной хроникой или детективами, повествующими о жизни воров и убийц. Дело в том, что жизнь одних — я имею в виду шлюх или уголовников — служит как бы острой приправой к скучной и обыденной жизни других, добропорядочных граждан. Ну что интересного происходит в жизни обыкновенной женщины, которая вышла замуж девственницей, нарожала детей, и при этом ни разу не изменила своему мужу? С её точки зрения, жизнь какой-нибудь шлюхи — одно сплошное приключение.

— И что — вы хотите сказать, что порядочные женщины завидуют шлюхам? — недоверчиво спросила Пача, в перерывах между двумя глотками.

— Не буду утверждать, что завидуют, — покачала головой Альсира, — но, порой, когда им хочется испытать каких-то острых ощущений или просто встряхнуться и развеяться, то они или сами начинают вести себя как шлюхи, или — если не столь решительны по натуре, берутся за порнографический роман. Добродетель скучна, поскольку основана на слове «нет», способном воспрепятствовать всему на свете, кроме, разве что, смерти, а порок интересен — ведь слово «да» способно смести любые преграды!

— Зачем вы мне всё это говорите?

— А затем, что я чувствую в тебе именно это неутолённое желание острых ощущений, причём настолько острых, что бедный Рикардо для этого не годится, поскольку кажется тебе слишком обыденным типом. И при этом я прекрасно понимаю все твои страхи и тревоги. Поверь мне, девочка, — в голосе Альсиры вдруг появились какие-то доверительно-материнские интонации, — познать ту сторону жизни, о которой ты всё время думаешь — это вовсе не значит стать развратницей или шлюхой. Давай ещё выпьем по глоточку, а потом я тебе кое-что покажу.

Пача протянула ей свой бокал и Альсира немедленно наполнила его весело искрящимся вином.

«Что со мной происходит? — растерянно подумала Пача. — Что я здесь делаю? Неужели я совсем сошла с ума? Эта мадам того и гляди предложит мне поступить на работу в своё заведение, а я распиваю с ней шампанское и со всем соглашаюсь. Какой бред!»

— Иди сюда, — сказала Альсира, н включила телевизор, стоявший на специальной подставке в углу кабинета. — Сейчас ты увидишь то, чем занимается одна из моих лучших девушек со своим очередным клиентом. Разумеется, что в их комнате установлены скрытые телекамеры, а потому мужчины ни о чём не догадываются. Смелее, ведь ты же наверняка уже смотрела эротические фильмы, а это намного интереснее!

Пача взглянула в экран телевизора и в ту же минуту почувствовала, что начинает краснеть. Какая-то голая девица перегнулась через спинку точно такого же тёмно-красного кресла, которое стояло в кабинете Альсиры, а полуобнажённый, волосатый мужчина в одной рубашке и носках, изо всех сил шлёпал бёдрами по её пышным ягодицам. Девица стонала и кряхтела, мужчина рычал и пыхтел, а кресло елозило по полу, отодвигаясь всё дальше к стене.

И вот в этот-то момент в дверь кабинета постучали, и через мгновение на пороге появился Рикардо. Пача взглянула на него дикими глазами и тут же отвернулась. Альсира спокойно выключила телевизор, выпустила изо рта струю тонкого, сигаретного дыма, и только потом обратилась к сыну.

— Опять пьян? Когда же ты, наконец, протрезвеешь, бездельник?

— Но, мадам, — насмешливо заявил Рикардо, закрывая за собой дверь, — после того сюрприза, который вы мне сегодня устроили, у меня есть законное право не просыхать целую неделю. Что ты здесь делаешь, Пачита? А я тебе звонил, звонил…

Девушка пришла поговорить со мной о жизни, — ответила вместо неё Альсира, видя, что Пача никак не может придти в себя от неожиданности. — А вот зачем, интересно, ввалился ты?

— Примерно за этим же… — начал было говорить Рикардо, но Альсира его проворно перебила:

— Э, нет, твои дела — это твои дела и они меня мало интересуют. Ты уже взрослый мужчина, так что учись разбираться во всём самостоятельно. А если тебе нужно утешение, то вот, попробуй поговорить с Пачей.

— Не собираюсь я его утешать, — сердито буркнула та, отводя глаза.

Рикардо растерянно посмотрел на мать, которая вдруг лукаво улыбнулась и, подмигнув, кивнула ему в сторону девушки, словно бы говоря всем своим видом: «да действуй же решительней, бездельник!» А Пача тем временем сухо простилась с Альсирой и быстро направилась к выходу. Рикардо пришлось посторониться, чтобы открыть перед ней дверь. Едва она вышла за порог, как он, поколебавшись, хотел уже, было устремиться вслед за ней, но вдруг взглянул на мать и остался стоять на пороге.

— Ну что ещё? — нетерпеливо спросила Альсира.

— Я хотел рассказать…

— Мне сейчас некогда слушать, да и тебе совсем не время что-либо рассказывать. Поверь моему опыту, но твоя Пача в данный момент находится в таком состоянии, что мгновенным и решительным натиском ты можешь многого добиться. А потому вперёд! — и никаких разговоров. Деньги у тебя есть?

Тут Рикардо не удержался и, выхватив из кармана толстую пачку долларов, хвастливо потряс ей в воздухе.

— Смотри, не спусти всё за один вечер, — спокойно заметила Альсира, — и больше двухсот долларов никому за ночь не предлагай. Быстрее, не то твоя Пача уйдёт и — поминай как звали.

Рикардо послушался материнского совета и поспешно выскочил из её кабинета. Ему удалось нагнать Пачу только в зале, когда она с трудом протискивалась сквозь танцующие пары.

— Подожди!

— Ну что ещё? — и она резко вырвала свой локоть.

— Мне надо с тобой поговорить.

— А мне с тобой — не надо!

— Да не беги ты так! Можешь ты меня выслушать?

— Зачем?

— Да затем, что ради тебя же старался, чёртова кукла! — не сдержавшись, выругался Рикардо и сам испугался своей грубости. — И вот теперь, я могу сделать всё, что ты захочешь, — поспешно добавил он, боясь, что она обидится. Однако, Пачита внезапно повернула в сторону бара и села на высокий табурет. Обрадованный Рикардо мгновенно пристроился рядом.

— Ты хочешь чего-нибудь выпить?

Она неопределённо пожала плечами.

— Не знаю. Закажи сам. Что ты хотел мне сказать? Чего такого ты можешь для меня сделать?

Рикардо уже хотел было подозвать барменшу, но вдруг передумал.

— Знаешь, Пачита, — серьёзным тоном произнёс он, но я бы не хотел, чтобы наш разговор кто-то услышал. А здесь слишком шумно и много народу.

— Ну и что ты предлагаешь? — с нескрываемым ехидством поинтересовалось она. — Поехать к тебе там тихо, спокойно, и никто не помешает?

— Давай хотя бы выйдем на улицу, — огрызнулся Рикардо, — честное слово, но у меня сегодня произошло столько событий, что мне совсем не до шуток, пусть даже таких милых, как твои.

Пача вдруг согласилась, и они долго ходили по улицам Боготы, до тех пор, пока не стемнело и не зажглись уличные фонари. Рикардо так увлёкся своим рассказом, что забыл обо всякой осторожности, и даже не преминул продемонстрировать девушке свою толстую пачку долларов, предложив ей купить всё, что она только пожелает. И Пача слушала его с горящими глазами, часто и нетерпеливо переспрашивая. По тому, как изменился тон её голоса, Рикардо почувствовал, что изменилось и её отношение к нему. Когда они, наконец, оказались возле её дома, он осторожно обнял Пачу и попытался поцеловать. И — о чудо! — она не отстранилась и не убежала, а сама прильнула к нему и шепнула одно только словечко, которое прозвучало в её устах то ли нежной насмешкой, то ли влюблённой жалостью:

— Бедненький!

— Откуда это у тебя? — удивлённо спросила Эулалия, после того как Мария Алехандра продемонстрировала ей элегантный дамский пистолет с перламутровой ручкой.

— Мне его подарил Себастьян сразу после нашего возвращения из Парижа, — задумчиво ответила она.

— И ты умеешь стрелять?

— А ты уже забыла о том, из-за чего я пятнадцать лет провела в тюрьме?

— Но ведь тогда ты промахнулась, и Луиса Альфонсо убил Эстевес!

— Зато теперь не промахнусь!

— В кого это ты собралась стрелять?

— В того, кто изнасиловал и пытался убить мою дочь!

Монахиня шумно вздохнула. Ей очень не понравилась эта злая решимость Марии Алехандры, но она не стала спорить.

— Итак, мы будем действовать, как договорились?

— Да, — кивнула Мария Алехандра, — Камило нас уже ждёт, так что осталось только заехать за твоим чемоданчиком. А эту игрушку я обязательно возьму с собой, — и она сунула пистолет в свою лакированную сумочку из крокодиловой кожи.

— Ты боишься, что по дороге на нас могут напасть? — поинтересовалась Эулалия. — Но ведь, никто же, не знает о том, куда и зачем мы едем.

— Дело не в нас, а в сенаторе Касасе, — пояснила Мария Алехандра, — он теперь занимается расследованием связей колумбийской наркомафии с европейскими партнёрами, а потому любое общение с ним, содержит определённую долю риска. Но почему мне так и не позвонил месье Лану? Ведь именно он помог нам вырваться из Парижа, и я чувствовала бы себя намного спокойнее, если бы он сопровождал нас в этой поездке.

— Не волнуйся, девочка, — хитровато улыбнулась монахиня, — вчера я тоже не теряла времени даром и предприняла кое-какие меры осторожности.

— И что же ты сделала?

— Потом, потом узнаешь, а теперь нам пора ехать. Скоро заканчивается утренняя месса, и Фортунато будет нас ждать.

Мария Алехандра кивнула, последний раз взглянула на себя в зеркало — а она была одета в короткую бежевую юбку и такого же цвета пиджак — и они вышли из дома. Оглянувшись по сторонам, Мария Алехандра спустилась к своей новенькой светло-голубой машине, водить которую она научилась совсем недавно, и открыла ключом дверцу. Эулалия ещё ни разу не видела её за рулём и, садясь на переднее сидение, незаметно вздохнула и перекрестилась. Движение на улицах Боготы было весьма интенсивным, а потому поездка с неопытным водителем за рулём представляла собой изрядное испытание нервов его пассажира. Однако Мария Алехандра, хотя и держалась весьма напряжённо — не реагируя на замечания и вздохи Эулалии и внимательно следя за дорогой — вела машину достаточно аккуратно, чётко соблюдая все правила дорожного движения. Так что монахиня вскоре успокоилась и даже преисполнилась гордостью за «свою дорогую девочку», успешно освоившую столь нелёгкое дело.

Они подъехали к церкви как раз в тот момент, когда её покидали последние прихожане, расходившиеся после утренней мессы. Мария Алехандра остановила машину прямо напротив главного входа, так что теперь, чтобы войти в собор, надо было пересечь небольшую площадь не более ста метров длиной.

— Оставайся в машине и жди меня, — сказала Эулалия, — а за чемоданчиком я схожу одна.

— Но почему? — возразила Мария Алехандра. — Ведь я так давно не видела отца Фортунато!

— Этот старый мошенник практически не изменился, так что смотреть на него нечего, — усмехнулась Эулалия. — Тем более, что я только войду и сразу же выйду. Посиди в машине, а то вдруг ещё угонят такую замечательную новую игрушку!

Странное дело! — но они ещё несколько минут спорили между собой на эту тему. Мария Алехандра упорно не хотела оставлять Эулалию одну, а та, в свою очередь, отказывалась от её сопровождения.

Наконец Мария Алехандра вынуждена была уступить и Эулалия, выйдя из машины и перейдя площадь, скрылась в широко распахнутых дверях церкви. Прошло пять минут — всё было нормально, и Мария Алехандра успокоилась настолько, что включила встроенную радиолу и настроила её на какую-то лёгкую эстрадную музыку. Именно из-за этого занятия она и не заметила, как сзади подъехала ещё одна машина, которая остановилась сбоку от входа и под прямым углом к её собственной. Из церкви вышла Эулалия, держа в руках чемоданчик и направляясь к ней.

Дальнейшие события произошли настолько стремительно, что Мария Алехандра закричала лишь тогда, когда всё уже было кончено — а до этого, словно оцепенев, смотрела и не верила своим глазам. Прозвучали два выстрела, и монахиня рухнула на асфальт. К ней стремительно подскочил какой-то человек, подобрал валявшийся чемоданчик и мгновенно сел в машину, которая тут же сорвалась с места.

— Не-е-е-ет!

У Марии Алехандры осёкся голос, и она, захлёбываясь от рыданий, выскочила из машины и побежала к Эулалии. С другой стороны, из церкви, к ней уже бежал отец Фортунато. Они оба упали на колени перед монахиней и у обоих, почти одновременно, вырвался вопль отчаяния — Эулалия ласково смотрела на них открытыми, но уже начинавшими стекленеть глазами. Её монашеское одеяние быстро пропитывалось растекавшейся кровью.

У Марии Алехандры началась истерика и потому отец Фортунато, едва дождавшись приезда полиции, увёл её в ризницу, где дал ей успокоительного, и как мог, попытался утешить, хотя и сам находился в шоке.

— Как это чудовищно, Боже мой, какой ужас! — всё повторяла она, непрерывно кусая губы. — Бедная Эулалия, она словно бы что-то чувствовала, потому что не хотела, чтобы я пошла с ней! Она спасла меня, Фортунато, спасла!

— Да, дочь моя, — кивнул священник, из глаз которого, молча, катились крупные слёзы. — Она действительно что-то чувствовала, потому что приняла меры предосторожности, да вот только сама не убереглась.

— Что ты имеешь в виду? — поразилась Мария Алехандра, вскидывая на него покрасневшие от слёз глаза. Вместо ответа Фортунато полез в какой-то сундучок и извлёк оттуда большую сумку с наплечным ремнём, сделанную из коричневой кожи.

— Что это?

— Здесь находится содержимое того самого чемоданчика, из-за которого убили нашу бедную Эулалию, — и Фортунато вытер мокрое от слёз лицо рукавом своей рясы. — Мы договорились с ней о том, что сразу после вашего отъезда, я отвезу эту сумку в офис сенатора Касаса. Я уже стоял наготове, дожидался, когда вы уедете — и тут услышал выстрелы…

Мария Алехандра была так поражена, что даже перестала плакать.

— Так значит, в том чемоданчике ничего не было?

— Не совсем ничего… так, разные мелочи, и её личный экземпляр Библии, который вряд ли понадобится её убийцам. О, Боже милосердный, почему же ты не… Ох, нет, я чуть было не стал богохульствовать.

— Я возьму эту сумку с собой и сама отвезу её Касасу, — решительно сказала Мария Алехандра, поднимаясь с места. — Что бы теперь не случилось, но я обязательно доведу это дело до конца!

— Ну, чёрт подери! — буквально взвыл Себастьян, когда выходившая из дома Эстевесов массивная сеньора, в которой он мгновенно узнал Мече, замешкавшись в дверях, наступила ему на ногу. — Я же могу навсегда остаться инвалидом!

— Извините, — коротко буркнула толстуха и поспешила пройти мимо него, прежде чем он успел что-нибудь добавить.

«Какого дьявола она здесь делает? — подумал Себастьян, глядя ей вслед. — Вот уж не думал, что Дельфина заведёт себе такую подругу… А, ладно, в конце концов, меня это не касается», — и он прошёл в дом, кивнув Бените, которая закрыла за ним дверь.

Последние дни настроение у него было скверным, и поэтому малейший пустяк раздражал и выводил из себя. Себастьян буквально изнемогал от разрыва с женой, разрыва нелепого и основанного на сплошных недоразумениях, как он считал про себя. Впрочем, это-то и было самым скверным, потому что труднее всего доказать самое очевидное и опровергнуть самое нелепое.

А разве возобновление его связи с Дельфиной нельзя было назвать сплошной нелепостью? Что может быть более нелепым, чем измена любимой жене с давно надоевшей любовницей? Тем более, что теперь Дельфина вела себя всё более навязчиво — требовала, чтобы он оставался ночевать и постоянно строила планы их совместной жизни. Даже в присутствии своей грудной дочери, она называла его не иначе, как «папа», думая тем самым польстить Себастьяну, а вместо этого раздражая его всё больше и больше. «У меня есть собственный сын, — со злобой думал он про себя, — так что незачем навязывать мне ещё и дочь этого подонка Монкады». Вообще, поскольку в природе всякого мужчины заложено стремление играть активную роль, постольку роль усиленно преследуемой жертвы его пугает и вызывает отвращение. Одно дело — женское внимание, которое, безусловно, льстит и повышает уверенность в себе, и совсем другое — женская навязчивость, от которой хочется избавиться всеми, возможными средствами, вплоть до самой откровенной грубости.

Мария Алехандра могла и неоднократно признавалась ему в любви, но она никогда не опустилась бы ради своей любви до самых откровенных заискиваний и унижений, предпочтя бы этому гордое страдание в одиночестве.

Дельфина же, напротив, ради избавления от одиночества, готова была на любые унижения. А ведь когда-то он увлёкся ей именно как надменной женой могущественного сенатора и был очень польщён своей новой победой! Видимо поэтому Себастьян сейчас страстно любил одну из сестёр и чувствовал, что уже начинает откровенно ненавидеть другую. Но тогда ради чего он являлся к ней в дом и в очередной раз выслушивал рассказы о самочувствии крошки Долорес? Ради чего он нехотя ложился в постель с её матерью, выпивая перед этим не меньше трёх бокалов виски? Ему стыдно было признаться в этом даже самому себе, но главной причиной этих труднообъяснимых с точки зрения здравого смысла поступков было его собственное слабоволие. Дельфина же, как, впрочем, и его первая жена — Кати, вела себя достаточно напористо и целеустремлённо, а потому просто подминала его под себя, то угрозами, а то и истеричными мольбами. Но рано или поздно с этим пора было кончать, и вот теперь, ощущая ноющую боль в отдавленной Мече ступне, он почувствовал в себе силы решительно порвать с Дельфиной.

Бенита пошла наверх, доложить о его приходе, а Себастьян, оставшись в гостиной один, поспешно направился к хорошо знакомому бару, в котором Дельфина держала его любимый сорт американского виски. К тому времени, когда она, уложив дочь, спустилась вниз, в его глазах уже пылал мрачный огонь решительности.

— Привет! — ласково произнесла Дельфина, подходя к нему.

— Что у тебя делала Мече? — отрывисто спросил он.

— Мече? — удивилась она. — Да ничего… болтали, пили кофе… а в чём дело?

— Мне неприятна эта особа, и я бы не хотел её здесь видеть!

— Но, она же, была лучшей подругой твоей матери! — изумилась Дельфина, делая шаг назад.

— Была, — криво усмехнулся Себастьян, — пока сама же по собственной глупости не отправила её на тот свет.

— Ну, в этом виновата не она, а Кати… — Дельфина попыталась было заглянуть в его глаза и, когда ей это не удалось, не слишком уверено спросила: — Может быть, ты мне всё же объяснишь в чём дело?

— Объясню, конечно, объясню, — снова усмехнулся Себастьян, собираясь с духом.

— А, может быть, ты это сделаешь потом, а сначала мы поднимемся в мою спальню? — ласково проворковала Дельфина, поглаживая лацканы его пиджака.

— Нет, Дельфина, — грубо сказал он, снимая её руки и отстраняясь, — никаких потом уже не будет — я от тебя устал!

— Что?!

— Сейчас я уйду и больше уже не вернусь. Надеюсь, что на этот раз, наше расставание будет окончательным. — Произнеся все это, он повернулся и, стараясь не смотреть на её искажённое лицо, направился к выходу.

— Стой, Себастьян, подожди!

— К чёрту!

Он почувствовал себя как Орфей, который знал, что стоит ему только оглянуться назад, и милая тень его любимой жены исчезнет безвозвратно. А потому у него хватило сил не оглядываться на отчаянные вопли и проклятия Дельфины, и быстро, чуть ли, не бегом, добраться до своей машины.

Ему захотелось поехать к Мартину и посоветоваться с ним о том, какие ещё пути можно найти к сердцу Марии Алехандры. Однако Мартина он не застал, зато вместо него дома оказалась Мача. Счастливая любовь к хирургу полностью преобразила бывшую уголовницу — грозу крупнейшей женской тюрьмы Боготы. Кто бы теперь узнал в этой милой, скромной и приветливой женщине худую, злую и отчаянную особу, ненавидевшую весь мир и презиравшую мужчин? Даже манеры поведения её теперь изменились — она научилась двигаться плавно и разговаривать спокойно, сознавая при этом, что на её достоинство больше никто не покушается.

— Завидую я вашему счастью, — неожиданно для себя произнёс Себастьян, опускаясь в кресло и тяжело вздыхая. — Впрочем, и ты, и Мартин давным-давно уже его заслужили, и вам оставалось только найти друг друга.

— А вы, Себастьян, так и не помирились со своей женой? — осторожно спросила Мача, подавая ему кофе.

— У меня такое ощущение, что я так до конца и не смогу с ней помириться, — задумчиво произнёс Себастьян. — Что между нами возможен не длительный мир, а лишь какое-нибудь кратковременное перемирие. Впрочем, от того знакомства, которое началось с изнасилования, трудно ожидать чего-то иного. А где Мартин?

— Он уже звонил из больницы и сказал, что выезжает. А хотите, я дам вам один совет? — неожиданно спросила Мача.

— Да? — удивлённо взглянул Себастьян. — Ну, пожалуйста…

— Попробуйте переговорить с Эулалией. Эта монахиня всегда имела большое влияние на Марию Алехандру, так что, если вы сумеете убедить её в искренности своих переживаний, она наверняка захочет вам помочь.

— А я не произвожу впечатления искреннего человека? — слабо улыбнулся Себастьян.

— Вы — слабовольны, — решительно заявила Мача. — А слабовольные люди никогда не бывают искренни.

В этот момент раздался звонок в дверь и она, мгновенно просияв, сорвалась с места и пошла открывать.

— Привет, дружище, — как-то не очень весело произнёс Мартин, пожимая Себастьяну руку. — Это хорошо, что я тебя здесь застал…

— Ты знаешь, — сказал тот, — твоя будущая жена дала мне такой замечательный совет, что я, пожалуй, воспользуюсь им прямо сейчас, а уж потом, если позволите, снова заеду к вам.

— И куда же ты собрался? — задумчиво хмуря брови, спросил Мартин, провожая Себастьяна до двери.

— Хочу поговорить с Эулалией и попросить её совета.

— К сожалению, теперь это уже невозможно, — как можно мягче постарался произнести Мартин.

— Но почему? — изумился Себастьян.

— Полчаса назад её труп доставили в морг нашей больницы.

Второй раз судьба сводила Марию Алехандру с лейтенантом полиции Маркесом, и оба раза это были критические моменты в её жизни.

«Впрочем, полиция для того и существует, чтобы появляться в самые роковые моменты, — думала она про себя, разглядывая красивое, но несколько простоватое лицо молодого лейтенанта, более похожего на какого-нибудь крестьянина из деревни Санта-Мария. — А он старается быть максимально тактичным и ведёт себя совсем не как полицейский… Может быть, я ему просто нравлюсь?»

Лейтенант явился к ней на следующий день после трагической гибели Эулалии и попросил разрешения задать несколько вопросов. Мария Алехандра не сомкнула глаз этой ночью и едва держалась на ногах от усталости и горя. Но мысль о том, чтобы хоть как-то помочь полиции найти убийц Эулалии, заставила её привести себя в порядок и согласиться на беседу с лейтенантом. Впрочем, как она ни старалась, но ничего не могла вспомнить — ни того, как выглядел человек, подобравший чемоданчик, ни даже цвет машины, в которую он сел.

Однако эти вопросы не слишком интересовали лейтенанта, поскольку нашлось уже несколько свидетелей убийства, а потому приблизительные ответы на них он уже получил. Явиться же к Марии Алехандре его заставила настоятельная необходимость выяснить главный вопрос — кто и за что мог убить скромную монахиню, только позавчера вернувшуюся из отдалённой провинции Колумбии? Но вот именно здесь он натолкнулся на упорное сопротивление молодой женщины, не только не желавшей отвечать, но и старавшейся его всячески запутать. Иначе, почему бы она уверяла, что в похищенном убийцами чемоданчике не было ничего, кроме личных вещей монахини и её Библии? Даже самый сумасшедший грабитель вряд ли позарится на такое скромное имущество! Впрочем, самое удивительное оказалось в другом — в разгар их взаимных препирательств на эту тему лейтенанту неожиданно позвонили из полицейского участка и сообщили, что на одной из улиц Боготы был найден чемоданчик, на котором были обнаружены отпечатки пальцев Эулалии, и который полностью соответствовал описанию того чемоданчика, что был поднят убийцей с асфальта у её мёртвого тела. И в нём действительно оказались её личные вещи и экземпляр Библии!

— Ну что, теперь вы убедились, что я говорила правду? — устало спросила Мария Алехандра, когда несколько смущённый лейтенант передал ей свой телефонный разговор.

— Да, это так, — откашлявшись, произнёс Маркес, — однако это не только не отвечает на главный вопрос, но ещё и ставит ряд дополнительных. Самый простой из них заключается в следующем — почему сестра Эулалия хранила свои вещи в роскошном, дорогом «дипломате», уместном в руках у преуспевающего бизнесмена, но никак не в руках у скромной монахини?

— Не знаю, этого я не знаю, — утомлённо произнесла Мария Алехандра не в силах придумать сколько-нибудь убедительной версии. — Может быть, этот «дипломат» ей кто-то подарил, или она его где-то нашла…

— Странный подарок для пожилой монахини, вы не находите? А если она его нашла, то почему не отнесла в полицию, а стала использовать как личный сундучок? Мы постоянно ходим вокруг да около, сеньора, и вы упорно не хотите мне ничего рассказывать.

— Нет, это вы, лейтенант, упорно не хотите поверить, что я знаю не больше вашего, — живо возразила Мария Алехандра.

— И вы не знаете, почему сестра Эулалия вдруг покинула провинцию Кевьяроль и вернулась в Боготу? — продолжал настаивать лейтенант.

— Она вернулась потому, что решила повидаться со мной и со своим братом — отцом Фортунато. Мы с ней не виделись, кстати, уже почти полгода…

— Ну, хорошо, а куда вы собирались ехать, если бы не произошло этой трагедии?

— Я хотела довезти её до автостанции, чтобы она могла отправиться обратно — только и всего…

«Какая красивая женщина, — думал про себя лейтенант, откидываясь назад, на спинку кресла. — И, как и каждая красавица, удивительно упряма. Но почему она что-то скрывает, если убита её лучшая подруга, которая заменила ей мать? Неужели она сама надеется найти убийц? И ещё — если она замужем, то почему живёт одна? Нет, всё-таки, она чертовски хороша, и даже круги под глазами её почти не портят!»

«А в нём есть что-то такое, что, наверное, притягивает женщин, — размышляла Мария Алехандра, искоса поглядывая на лейтенанта, — какая-то грубоватая мужская уверенность и основательность. С ним любая женщина почувствовала бы себя надёжно, несмотря даже на то, что он ещё достаточно молод. И зачем я ему постоянно лгу, к чему этот нелепый спектакль? Но ведь Камило предупреждал меня о продажности местной полиции, и если я расскажу обо всём этому лейтенанту, кто знает, к каким последствиям это может привести. Нет, сначала лучше всё же посоветоваться с Касасом!»

— Итак, сеньора?

— Итак, лейтенант?

— Я чувствую, что не внушаю вам доверия.

Мария Алехандра неожиданно заколебалась. Кусая губы, она напряжённо раздумывала, а лейтенант, молча, поглядывал на неё и терпеливо ждал её решения.

— Знаете что, лейтенант, — наконец сказала она, — позвольте мне для начала связаться с сенатором Камило Касасом, а уж потом, мы, может быть, продолжим этот разговор…

— Как? — удивлённо спросил Маркес, привставая с места. — Вы не слушали сегодня последних известий?

У Марии Алехандры бешено забилось сердце. Лейтенант выжидательно смотрел на неё и молчал.

— Да говорите же, наконец, — резко выкрикнула она. — Что произошло?

— Сенатор Касас вчера ночью был похищен неизвестными злоумышленниками.

«Как всё-таки раздражает эта постоянная покорность! — думал про себя Фернандо, смотря на унылую Тересу. — Она готова стерпеть от меня всё, что угодно, н даже не попытается возмутиться! Ну что ей стоит хотя бы раз обозвать меня мерзавцем, или дать пощёчину, или пококетничать с кем-нибудь другим, тем же Рикардо, например? Но нет же, она будет только вздыхать, и смотреть на меня жалобными глазами с таким выражением, словно вот-вот расплачется. Удивительное дело! — но, оказывается, что в женщине важна не только красота, но и характер. Алехандра могла бегать за мной по пятам, но могла вдруг и повести себя так, что я сам начинал за ней бегать. А эта… ну почему она не понимает, что с такой ангельской внешностью, надо иметь ещё и дьявольскую самоуверенность — и тогда я, может быть, забыл бы обо всём на свете…»

— О чём ты думаешь? — тихо спросила его Тереса.

— Об Алехандре, — грубо ответил он, следя за её реакцией.

— Ты всё ещё её любишь?

— Мы уже сто раз говорили на эту тему, и я не хочу повторяться.

— Но ведь она же, твоя двоюродная сестра!

— Ну и что? Законами нашей страны такие браки допускаются.

— И ты собираешься на ней жениться? — с истеричными нотками в голосе, продолжала допрашивать Тереса.

— Собираюсь — не собираюсь, какая разница! Я всё равно не знаю, где она сейчас находится, так что зачем об этом говорить.

Тереса начала плакать, но её слезы только ожесточили Фернандо. Он надел куртку и решительно направился к выходу.

— Куда ты? — испуганно воскликнула она.

— Искать Алехандру! — жёстко ответил он, с силой захлопывая за собой дверь.

Выйдя на улицу, и стараясь не думать о плачущей в квартире Тересе, Фернандо направился к ближайшему телефону-автомату позвонить Рикардо. Однако, того не оказалось дома и тогда Фернандо зашёл в первый попавшийся бар и заказал себе пива. Каникулы в консерватории продолжались, и делать было решительно нечего. Себастьян целыми днями пропадал в клинике, до Рикардо невозможно дозвониться, а от Тересы невозможно спрятаться. Ну, чёрт возьми, куда же могла запрятать Алехандру её полусумасшедшая мать? С какой стати она вздумала подозревать его в каких-то мафиозных дедах? — И это его, горько усмехнулся Фернандо, у которого никогда не водилось лишних десяти тысяч песо!

— О чём задумался, дружок? — раздался у него над ухом весёлый женский голос, и Фернандо недоумённо поднял голову.

— Бенита?

Да, это была верная служанка Эстевесов, хотя и преобразившаяся до неузнаваемости. Всегда ходившая в скромных платьях умеренных тонов, да ещё с вечно заколотыми на затылке волосами, сейчас она выглядела совершенно иначе. Красная кофточка, ярко-голубые, плотно обтягивающие джинсы, и распущенные по плечам иссиня-чёрные волосы. Вдобавок ко всему, она была изрядно пьяна.

— Да, это я, — довольно ухмыльнулась она, в ответ на изумление Фернандо. — Что, трудно узнать, да?

— Как ты здесь оказалась?

— Во-первых, у меня сегодня выходной, а потому я могла оказаться там, где мне угодно, — наставительно заметила Бенита. — А, во-вторых, прежде, чем задавать вопросы, пригласи даму за стол и предложи ей что-нибудь выпить, — добавила она, усаживаясь рядом с ним безо всякого приглашения.

— Пиво будешь? — усмехаясь, спросил Фернандо.

— А почему бы и нет? — Бенита откинула назад голову и прищурилась на него. — А вот твой лучший дружок, между прочим, поит своих не пивом, а лучшим французским шампанским. Да ещё водит их в такие рестораны, к которым тебя и близко не подпустят.

— Ты имеешь в виду Рикардо? — насторожился Фернандо.

— Рикардо, Рикардо, — насмешливо подтвердила Бенита. — И я, ей-богу не удивлюсь, если он вскоре купит себе «мерседес», чтобы только возить сеньориту Пачу до колледжа и обратно.

— Откуда у него деньги? — недоверчиво покачал головой Фернандо. — Ты просто пьяна и сама не знаешь, что говоришь. Пей лучше пиво и не болтай глупости.

— Пива-то я выпью, — согласилась Бенита, поднося к губам принесённый официантом бокал, — но вот глупости болтаешь ты. Откуда у твоего дружка деньги я не ведаю, но вот то, что он подарил сеньорите Паче платье за двести долларов, это я знаю наверняка. Ну а о том, в какие рестораны они ходили, и как щедро там расплачивался Рикардо, мне рассказала сама Пачита. Да, неужели же ты сам ничего не замечал?

Фернандо задумался. А ведь действительно, ещё в Париже он спросил Рикардо о том, кто оплатил ему эту поездку, на что тот только отшутился. Да и вообще, то, что у Рикардо появились деньги, мог не заметить только слепой — последнее время они пили исключительно за его счёт, причём пили не как обычно — дешёвое красное вино, продававшееся в литровых бумажных пакетах, а дорогой коньяк или виски. Но о чём это могло говорить? Бенита продолжала что-то болтать, а Фернандо напряжённо думал. Именно Рикардо сказал ему о подозрениях Марии Алехандры на его счёт, но откуда он об этом узнал? Страшная догадка осенила Фернандо, и он даже помотал головой, не в силах примириться с такой чудовищной подлостью. Неужели его лучший друг сам занялся какими-то тёмными делами, а, когда Мария Алехандра его в чём-то заподозрила, предпочёл свалить всё на него, Фернандо? Не может быть… но ведь это сразу всё объясняет! Фернандо не мог больше усидеть на месте. Необходимо срочно повидаться с Рикардо и Марией Алехандрой, а ещё лучше, свести их вместе для того, чтобы сразу всё выяснить.

Глава одиннадцатая

— Это ты? — удивлённо воскликнула Мария Алехандра, когда решительный и бледный Фернандо появился на пороге её квартиры. — Зачем ты пришёл?

— Нам необходимо срочно поговорить, — отчётливо произнёс Фернандо.

— Нам? — возмутилась Мария Алехандра. — Мне не о чем с тобой разговаривать! Оставь в покое меня и мою дочь, и немедленно убирайся!

— Я никуда не уйду, пока не скажу того, ради чего и пришёл, — хмуро заявил Фернандо. — А если вы не захотите сейчас меня выслушать, то сами потом пожалеете.

— Я уже жалею, что впустила тебя в дом. Повторяю, нам не о чем разговаривать.

— Ну, тогда я пойду и сам заявлю в полицию о тех подозрениях, о которых вы не хотите со мной говорить.

Эта нелепая фраза произвела на Марию Алехандру странное действие. Она вдруг воровато оглянулась назад и тихо сказала:

— Замолчи! Я поговорю с тобой… но потом.

— Нет, сейчас и только сейчас! — настойчиво повторил Фернандо.

— Ну, хорошо… только держи пока язык за зубами.

Она проводила его в гостиную, где Фернандо с немалым изумлением увидел лейтенанта полиции.

— Извините, сеньор Маркес, — произнесла Мария Алехандра, представляя их друг другу, — но мне надо срочно поговорить с племянником моего мужа, а потому, если вы не возражаете, мы могли бы перенести нашу беседу на другой день.

— Ну что ж, сеньора, — произнёс лейтенант и поднялся со своего места, — я ухожу и надеюсь, что в следующий раз вы будете со мной более откровенны.

Мария Алехандра вышла проводить полицейского, а Фернандо остался один и растерянно опустился в кресло.

«Какой, интересно, откровенности, добивается от неё этот лейтенант? И что он вообще здесь делал? Кажется, я пришёл чертовски не во время… Ну да ладно, отступать уже поздно, жаль только, что я так и не сумел дозвониться Рикардо».

— Ну и что ты хотел мне сказать? — спросила Мария Алехандра, снова появляясь в гостиной. — Только сразу хочу тебя предупредить, что если ты опять пришёл выяснять, где находится Алехандра…

— О нет! Она мне уже звонила и теперь я знаю, где она находится! — Фернандо и сам не знал, для чего ему была нужна эта ложь, но, увидев искажённое ужасом лицо Марии Алехандры, понял, что переборщил.

— Она тебе звонила? Не может этого быть… — молодая женщина потрясённо опустилась на диван, не сводя с него испуганных глаз.

— Почему вы меня так боитесь? — не выдержал Фернандо. — Я пришёл сказать, что, кажется, понял, откуда у вас взялись всякие нелепые подозрения на мой счёт…

Однако Мария Алехандра его уже почти не слушала. «Боже мой! — думала она про себя, — мне нужно срочно спасать мою дочь, а я не могу никуда уехать, пока у меня находятся все эти проклятые наркотики, которые привезла Эулалия. Мне надо было сразу заявить о них в полицию, но я боялась подвести Камило. И вот теперь его нет и что мне делать? И, самое главное — как спрятать Алехандру от этого упитанного прохвоста, который, видимо, пришёл меня шантажировать…» — И она с ненавистью посмотрела на Фернандо, который что-то говорил, отчаянно пытаясь понять, о чём она думает.

— Причём тут Рикардо? — рассеянно переспросила она, уловив, только конец его фразы.

— Да, притом, что это именно он занялся какими-то тёмными делами ради того, чтобы водить Пачу по дорогим ресторанам и дарить ей шикарные платья. Не верите мне — спросите у Бениты или у своей сестры, в конце концов, они живут в одном доме!

— А причём здесь Бенита или Дельфина? — Мария Алехандра уже слишком устала ото всей этой непрерывной череды событий — а ведь впереди ещё были похороны бедной Эулалии — и поэтому соображала с большим трудом. — И о чём ты вообще говоришь?

Фернандо с удивлением уставился на неё.

— Вы меня не слушаете?

— Слушаю, — устало ответила она, — но не верю, ни единому твоему слову.

— Но почему, почему?

— Потому у всех мужчин из семейства Медина двуличие и подлость просто в крови. Один из них изнасиловал меня, когда я была совсем девочкой, второй пытался изнасиловать мою сестру, но был убит. И ты, который являешься, сыном одного из них и племянником другого, пытаешься доказать мне, что не мог изнасиловать мою дочь?

Фернандо замолчал, потрясённый такой логикой. А ведь, действительно, как можно убедить в том, что ты не похож на своих родственников? Но он всё-таки попытался это сделать.

— Послушайте, Мария Алехандра, но на всё это можно взглянуть и с другой стороны. Ведь вы были счастливы с моим дядей, любили и — я уверен — до сих пор его любите. А от этого изнасилования родилась ваша любимая дочь!

— Которую постигла та же участь! — Мария Алехандра покачала головой. — Нет, то, что начинается злом, добром не кончается, и тебе никогда не убедить меня в обратном.

— Да я же говорю не об этом! — отчаянно воскликнул Фернандо. — Ну как мне убедить вас в том, что лично я ни в чём не виновен? Я не могу жить без Алехандры, а вы прячете её от меня так, словно я…

— Всё, довольно, уходи, — устало махнула рукой Мария Алехандра, — мы с тобой никогда ни о чём не договоримся. Тем более, что вчера была убита Эулалия и похищен сенатор Касас…

— Что, вы меня и в этом подозреваете?

— Убирайся!

Сразу после ухода Фернандо, Мария Алехандра заметалась по комнате, пытаясь додумать свою главную мысль до конца. Если он не лжёт и Алехандра действительно рассказала ему, где она находится, тогда надо немедленно ехать за ней! Но сама она уехать не может, значит надо за ней кого-то послать, но кого, кого? Может быть, отца Фортунато? Но он занят в своём приходе, да от священника в таком деле мало толка. Лейтенанта Маркеса? Но тогда придётся рассказать ему всё от начала и до конца. А что если Мартина? Но ведь он друг Себастьяна и тогда тот обо всём узнает. Что же делать, что же делать?

В дверь снова позвонили н Мария Алехандра, досадуя на отсутствие служанки, отправившейся за покупками, пошла, открывать сама.

И первым, что она увидела перед собой, был огромный букет тёмно-красных роз.

— Бон жур, мадам Фонсека! — весело произнёс Серж Лану, вручая ей букет. — Судя по вашему изумлённому виду, вы никак не ожидали меня увидеть, что, впрочем, совсем не удивительно…

— Скажите, месье Лану, — вдруг отрывисто произнесла Мария Алехандра, — вы могли бы привезти мне мою дочь?

Себастьян, вернувшись домой от Мартина, вновь начал пить. Гертрудис только качала головой, видя, как быстро пустеет очередная бутылка. Ансельмо поехал забирать Даниэля из детского сада, так что в доме, кроме них, никого не было.

— Что с вами происходит, сеньор Себастьян? — наконец, не выдержала служанка. — У вас какие-то неприятности?

Он кивнул, и устало потёр пальцами виски.

— Да, Гертрудис, но мне бы не хотелось об этом распространяться.

— А вам и не надо ничего говорить, потому что я и так всё знаю, — вдруг решительно заявила она. — И если вы обещаете мне больше не пить, то я и сама могу вам кое-что рассказать.

— Да? — недоверчиво произнёс Себастьян. — Ну, и что же ты знаешь?

— Многое, сеньор, и даже больше, чем вы думаете.

— Ну, говори, говори.

— Но вы не будете больше пить?

— Не буду, — усмехнулся Себастьян, переворачивая бутылку вверх дном, — тем более, что уже и нечего. Рассказывай.

Гертрудис осторожно присела на край дивана.

— Я знаю, кто сообщил вашей жене о том, что вы снова встретились с сеньорой Дельфиной.

— Что? — Себастьян начал волноваться. — Ну и кто же это сделал?

— Сеньора Мече.

— А-а, — Себастьян даже не стал спрашивать, откуда это известно самой Гертрудис, потому что сразу ей поверил. Ведь он только сегодня столкнулся с Мече у Дельфины, так что, вполне вероятно, та не преминула похвастаться своей новой подруге возобновлением их прежних отношений.

— Но я знаю и кое-что ещё, намного более важное, — добавила Гертрудис, внимательно следя за выражением лица Себастьяна.

— Ты меня просто пугаешь, Гертрудис. Когда жена, узнав об измене мужа, уходит от него, то, что для него в этот момент может быть важнее?

— Знать, что она ушла к другому.

— Что?!

— Да, сеньор Себастьян, как мне не больно вам это говорить, но ваша жена тоже вам изменила.

— С кем, чёрт подери, с кем?

— С сенатором Касасом.

— Проклятье!

Себастьян с такой силой схватил за руку Гертрудис, что она невольно охнула.

— Откуда ты это знаешь?

— Отпустите меня, сеньор, и тогда я вам всё расскажу.

Себастьян выпустил её руку и тревожно уставился в бесцветные глаза Гертрудис, выражавшие сочувствие — подлинное или мнимое — он сейчас не мог разобрать.

— В тот день вы были на дежурстве в клинике и вернулись домой только за полночь. А незадолго до вашего приезда звонила сестра Эулалия, которая хотела выяснить, не здесь ли находится ваша жена. Я сама с ней разговаривала, и она сказала мне, что сидит в квартире Марии Алехандры и беспокоится о том, что той до сих пор нет дома.

— Ну и что?

— А то, что на следующий день, рано утром, когда я повезла Даниэля в детский сад, то сама видела, как Мария Алехандра выходила из дома сенатора Касаса — вы ведь знаете, что он живёт неподалёку от того места, где находится детский сад Даниэля.

— О Боже! — только и простонал Себастьян, хватаясь за голову. — Рано или поздно это должно было случиться, и я сам довёл её до этого!

— Вам не в чем себя винить, дон Себастьян, потому что когда женщина хочет изменить…

— Замолчи, Гертрудис!

Внезапно, Себастьян поднялся с места и принялся натягивать пиджак.

— Куда вы? — испуганно спросила Гертрудис.

— Пойду и набью морду этому соблазнителю чужих жен! Не думаешь же, ты, что я это оставлю без последствий? Чёрт подери, жена наставила мне рога…

— Но вы слишком много выпили! И, кроме того, такая неприятность произошла с вами не в первый раз…

— А, ты имеешь в виду Кати?

— Постойте, дон Себастьян, — теперь уже Гертрудис схватила его за руку, — но вам сегодня уже не стоит выходить из дома.

— Что за глупости?

— И, кроме того, с сенатором Касасом произошло несчастье, так что дома вы его всё равно не застанете.

— Что, он уже пострадал от какого-нибудь обманутого мужа?

— Нет, совсем нет. Сенатор Касас был похищен вчера какими-то неизвестными террористами, и полиция теперь ведёт расследование.

— В самом деле? — Себастьян перестал вырываться из рук Гертрудис и удивлённо присел, точнее даже, упал в кресло. — Вот это номер! А Марии Алехандры с ним не было?

— Нет, к счастью, нет.

— Ну, тогда я пойду в полицию и предложу им свои услуги в деле освобождения столь ценного заложника, а потом всё равно набью ему морду!

— В любом случае это лучше будет сделать завтра, потому что сейчас вы уже явно устали.

Себастьяна действительно стало клонить в сон от такого количества выпитого, а потому он больше не упрямился и позволил Гертрудис проводить себя в спальню.

Однако на следующий день он всё же решил осуществить своё вчерашнее намерение и в самом деле, отправился в полицию. К большому удивлению Себастьяна, лейтенант Маркес, которому было поручено это дело, нисколько не удивился его приходу. Более того, он и сам хотел поговорить с ним, поскольку обоих, как это вскоре выяснилось, интересовал один и тот же вопрос — не связано ли похищение сенатора Касаса с Марией Алехандрой Медина и через неё с убийством сестры Эулалии?

Лейтенант Маркес к этому времени уже проанализировал все имеющиеся в его распоряжении факты и пришёл к твёрдому убеждению, что такая взаимосвязь есть. Более того, он знал и о том, что не так давно в провинции Кевьяроль, проводилась крупномасштабная, с привлечением армии, операция по разгрому главной перевалочной базы колумбийской наркомафии. В результате этой операции, над сельвой был сбит один вертолёт, в котором, однако, никаких наркотиков не обнаружили. Учитывая, что сразу после этого сестра Эулалия срочно вернулась в Боготу (а срок её пребывания в той провинции истекал только в следующем году), и здесь была убита, можно было придти к самым неожиданным выводам. Более того, сами собой напрашивались весьма удивительные вопросы. Например, такой — почему она сразу не обратилась в полицию, а поехала в Боготу к Марии Алехандре? Трудно себе представить, чтобы эта почтенная, немолодая служительница Бога вдруг решила сама реализовать попавшие к ней в руки наркотики.

Кроме того, поскольку о давнем знакомстве Марии Алехандры и сенатора Касаса всем было прекрасно известно, так же как и о том, что сенатор прослыл самым бескомпромиссным борцом с мафией, постольку можно было предположить, что монахиня хотела передать попавший к ней в руки чемоданчик именно ему. И для этого она обратилась к своей подопечной. Эта логическая схема была весьма убедительна, но лейтенант Маркес на этом не остановился и принялся копать дальше. Два дня назад, за городом, в известняковом карьере, было найдено тело приезжего француза, который, благодаря снятым с его трупа отпечаткам пальцев, был идентифицирован в картотеке Интерпола как Гюстав Мельфор, прекрасно известный французской полиции как опытный мошенник и рецидивист. Маркес постарался выяснить, где именно в Боготе он останавливался, и, к своему немалому удивлению, обнаружил, что в гостинице «Ацтек» проживает господин именно под таким именем. Подопечные Маркеса скрытно фотографировали его каждый раз, когда он выходил из своего номера, так что теперь у лейтенанта скопилось столько фотографий этого мнимого Мельфора, что их хватило бы на целый семейный альбом.

Впрочем, никаких данных о связи первого дела со вторым пока не существовало, кроме одного — сенатор Касас был послом в Бельгии, а Мария Алехандра только недавно вернулась из Парижа, где на неё и её мужа было совершено несколько покушений. Поскольку поиски террористов — и тех, которые убили монахиню, и тех, которые похитили сенатора — пока не увенчались успехом, да и трудно бы было на это надеяться, учитывая общую криминогенную обстановку, постольку лейтенант Маркес считал бы огромной удачей, если бы ему удалось как-то связать оба этих преступления с «французским следом» — точнее, с обоими «Meльфорами» — одним мёртвым, а другим живым. А о том, что такая связь существует, он не столько догадывался, сколько надеялся на это.

Велика же была его радость, когда Себастьян мгновенно опознал человека, изображённого на предъявленных ему фотографиях.

— Да ведь это же Серж Лану! — удивлённо сказал он.

— Вы встречались с ним в Париже? — поинтересовался Маркес.

— Да, хотя я-то его видел только один раз. Моя жена уверяла, что они с дочерью познакомились с ним во время посещения Версаля.

— И он представился именно под таким именем?

— А что, у него есть и другое? — хмуро полюбопытствовал Себастьян.

— Думаю, что да, — задумчиво сказал лейтенант. — И скоро мы это узнаем. Я запросил Интерпол, переслав им эти фотографии, так что если он числится в их международной картотеке…

— Не забудьте поставить меня в известность, — потребовал Себастьян.

— Да, разумеется. До встречи, сеньор Медина.

— Всего доброго, лейтенант.

После очередной ссоры с Марией Алехандрой Фернандо окончательно затосковал. У него началась жуткая депрессия, и он буквально изнемогал от сосущей сердце тоски. Тереса вздумала приставать к нему с ревнивыми вопросами и тогда он, воспользовавшись этим как предлогом, грубо и бесцеремонно выставил её из своей квартиры, заявив:

— Ты мне надоела!

Впрочем, вид её беспомощных, заплаканных глаз, только усугубил его отвратительное настроение. Ведь эта несчастная красавица была виновата только в одном — в своей покорной и преданной любви к нему — и уже по одному этому не заслуживала такого жестокого обращения. Впрочем, в глубине души Фернандо был уверен в том, что стоит ему прийти и, попросив у неё прощения, вновь признаться в любви, как она мгновенно всё простит, вернётся к нему и опять будет счастлива.

— Так и сделаю, — бормотал он под нос, открывая очередную бутылку дешёвого вина, — когда-нибудь я так и сделаю. В конце концов, может мне хотеться побыть одному? А вот она этого не понимает… Впрочем, когда один человек любит другого, а тот его — нет, тогда, видимо, так и должно быть. Один не хочет ни на минуту расставаться, другой же и расстаётся и встречается с одинаковым равнодушием… Ох, Боже мой, как же мне плохо…

Он лежал на диване, стаканами пил вино и думал о том, как бессмысленна и невыносима эта проклятая жизнь. Когда нет любви или когда любовь является несчастной, тогда уже ничто не помогает. Тогда хочется только одного — ни о чём не помнить и ничего не чувствовать. Одна только мысль, сонной мухой билась в его затуманенном сознании — «а, пропади оно всё пропадом!» Ему даже понравилось пить одному и, уподобившись какому-нибудь медитирующему индусу, часами прислушиваться к собственному состоянию безнадёжности и пустоты. Всё было тускло и гнусно.

Как жаль, что в его душе нет ни грамма веры, чтобы можно было обратиться к Богу! Впрочем, Тереса весьма набожная женщина, но он что-то ни разу не видел, чтобы это ей помогало. При чём тут какая-то бесплотная вера, да и как она может заменить ту яростную, пульсирующую в крови чувственность, которая заставляет, бешено стискивать зубы при одной только мысли о том, как обнажённая Алехандра лежит в чьих-то объятиях — пусть даже находясь при этом без сознания.

О, чёрт! Фернандо приподнялся и сел на диване. Бутылка была пуста, а спать не хотелось. «Да, так что это я подумал о Боге? А, вот, что мне давно надо было бы сделать — сходить к отцу Фортунато. Помнится, Алехандра была с ним весьма дружна, так почему бы ему с ней не перезваниваться или не переписываться?»

Эта мысль так его поразила, что он немедленно стал собираться. Кое-как одевшись и расчесав свои всклокоченные волосы, Фернандо, слегка пошатываясь, вышел на улицу, поймал такси и поехал в монастырь. Однако, церковь была пуста и отца Фортунато там не оказалось.

— Так, где же он? — нетерпеливо поинтересовался Фернандо у проходившей мимо монахини.

— На похоронах своей сестры, бедняжки Эулалии, — тихо вздохнула эта некрасивая женщина, какого-то, совершенно неопределённого возраста.

— Понятно… — Фернандо присел на церковную скамью и задумался. Значит, Эулалию хоронят именно сегодня и Мария Алехандра, разумеется, там. А что если?… Пусть это покажется невероятным, ну а вдруг она взяла с собой и Алехандру? Если, конечно, она прячет её, где в Боготе, или, по крайней мере, неподалёку…

Фернандо решительно встал и вновь отправился ловить такси. Приехав на кладбище, он вошёл через центральный вход и, пройдя немного влево, почти сразу же увидел вдалеке похоронную процессию, состоявшую, как ему показалось на первый взгляд, почти из одних только монахинь. Прячась за деревьями, чтобы не попадаться на глаза Марии Алехандре, он постарался подобраться как можно ближе, чтобы рассмотреть присутствующих.

Отец Фортунато, заливаясь слезами, говорил прощальную речь, а рядом с ним находились только четверо людей в обычной одежде. Все остальные были монахинями того же ордена, к которому принадлежала и покойная сестра Эулалия. Среди этих четвертых Фернандо первым делом отметил Марию Алехандру, одетую во всё чёрное. Рядом с ней, сняв фуражку и обнажив голову, стоял тот самый, молодой полицейский лейтенант, которого он видел в её доме два дня назад. Второй парой были Мартин — лучший друг Себастьяна — и Мача, которую Фернандо знал ещё по бару Альсиры. Алехандры нигде не было.

Фернандо вдруг почувствовал такое разочарование и усталость, что опустился на землю, прямо под деревом и утомлённо прикрыл глаза. Значит, Алехандра находится где-то очень далеко, иначе бы она непременно присутствовала. Внезапно, ему в голову пришла сумасшедшая мысль — а вдруг девушка всё же находится здесь, скрываясь под одеянием монахини? Фернандо стал мысленно представлять себе, как, дождавшись конца похорон, будет обходить всех монахинь и заглядывать под их клобуки; и не заметил, как задремал.

Проснулся он от того, что чей-то женский голос назвал его по имени. Фернандо с трудом открыл глаза и увидел стоявших перед ним Мартина и Мачу.

— Привет, Фернандо, — сказала она, — что ты здесь делаешь?

— Я? — и он поднялся с земли. — Да вот… случайно зашёл… А где Мария Алехандра?

— Ей нужно было поговорить с полицейским, и она уже ушла, — ответил Мартин. — Пойдём с нами, я отвезу тебя домой.

Фернандо кивнул, и они направились к выходу с кладбища.

— Кстати, а как поживает твой друг Рикардо? — неожиданно поинтересовалась Мача, когда они уже сели в машину Мартина.

— Рикардо? Не знаю, давно его не видел… а что?

— Дело в том, что я его видела… и совсем недавно. Это было в баре Альсиры и он был в компании одного типа, которого я знаю как законченного подонка. Тебе ничего не говорит его имя — Хуан Родригес?

— Нет, я такового не знаю, — несколько настороженно ответил Фернандо, подумав при этом: «Неужели и они меня тоже в чём-то подозревают?»

— А сама ты, что делала в этом баре? — спросил Мартин, выруливая со стоянки перед центральным входом.

— Да так, зашла навестить одну старую подругу, — слегка смутившись, сказала Мача. Она не хотела раньше времени говорить о том, что, всерьёз обеспокоившись судьбой Рикардо, начала следить за всеми его передвижениями.

— Между прочим, — в данном случае Мартин обращался к Фернандо, — твой друг на днях заходил ко мне в клинику и выглядел весьма встревоженным.

— И что же он говорил?

— Да, в общем-то, ничего определённого, Я понял лишь, что он чего-то боится и что-то скрывает.

— А зачем же он тогда приходил? — спросила Мача.

— Ну, ты же сама потребовала, чтобы я его пригласил, ещё тогда, когда мы встретились с ним и Пачей в ресторане «Эксцельсиор», — напомнил ей Мартин.

— Жаль, что меня в тот день не было в клинике, и я не смогла с ним поговорить, — вздохнула Мача.

«Какого чёрта они вздумали опекать Рикардо? — удивился про себя Фернандо, краем уха прислушиваясь к их разговору. — И что вообще происходит с этим разгильдяем? Такое ощущение, что я — его лучший друг — меньше всех о нём знаю! И ещё — причём тут какой-то Хуан Родригес?»

В этот момент машина Мартина начала обгонять рейсовый автобус, возвращавшийся откуда-то из провинции и направлявшийся на центральную автостанцию Боготы. Фернандо машинально скользнул взглядом по лицам пассажиров, видневшимся в окнах, и вдруг вскрикнул от неожиданности.

— Что случилось? — воскликнула Мача, а Мартин даже сбавил скорость, пропустив автобус вперёд.

— Алехандра, там едет Алехандра! — возбуждённо заговорил Фернандо. — Скорее, Мартин, нам ни в коем случае нельзя упустить этот автобус, скорее же, скорее!..

— Знаешь, Мече, я никогда не думала, что в нашей полиции могут работать такие очаровательные люди, — томно говорила Дельфина, полулёжа на диване в своей комнате.

— Люди или мужчины? — бестактно уточнила толстуха.

— Ох, Мече, ну мужчины, конечно же, мужчины! Я имею в виду того молодого лейтенанта, который заходил ко мне два дня назад. Ты и представить себе не можешь, какими глазами он на меня смотрел!

— Ну, почему же, — усмехнулась Мече, — вот это я как раз очень хорошо себе представляю. Молодая, очаровательная, богатая вдова… Я удивляюсь, что он на тебя только смотрел. Но о чём вы с ним разговаривали и для чего он приходил?

— А, — беззаботно махнула рукой Дельфина, — разве это так важно. Ну, мы говорили с ним о моей сестре и её дочери. Он интересовался тем, что они делали в Париже, как будто об этом было трудно догадаться! Что-то ещё расспрашивал о Себастьяне и Фернандо, но я, ей-богу, уже не помню. Нет, ты бы видела, как у него блестели глаза, когда он наклонился ко мне и спросил: «Могу я называть вас доньей Дельфиной?»

— Ну а ты?

— А что я? Я, разумеется, согласилась, и даже спросила о его имени. Представляешь, его, оказывается, зовут Игнасио! Лейтенант Игнасио Маркес — не правда ли, звучит?

— Да, дорогая, я не уверена, кто из вас больше влюбился — ты или он. — Мече была, как всегда, простодушна и откровенна. — Но как же Себастьян?

По лицу Дельфины пробежало лёгкое облачко, и она с видимым напряжением, состроила непередаваемую гримасу.

— А что Себастьян? Сколько можно держаться за одного и того же мужчину? Знаешь, Мече, всякое однообразие утомляет, так вот, Себастьян меня утомил.

— Но всего несколько дней назад…

— Мало ли что было несколько дней назад, — раздражённо перебила Дельфина. — Женские увлечения мимолётны, а потому, когда появляется более интересный объект…

— Кажется, звонят в дверь.

— В самом деле? — Дельфина слегка растерялась. А вдруг это опять лейтенант Маркес или Себастьян? — Ну, ничего, Пача откроет.

— А почему Пача, а не Бенита?

— Последнее время Бенита изрядно распустилась, и я даже подумываю о том, чтобы найти ей замену, — ответила Дельфина, напряжённо ловя каждый звук, доносившийся со стороны главного входа. — Вот где она сейчас пропадает? — ушла с самого утра, и до сих пор её нет. Понимаешь, Мече, когда слуги работают в доме слишком долго, они начинают считать себя чуть ли не членами семьи и, порой, даже позволяют себе проявлять характер. Всё это ужасно утомляет… Нет, но кто же, это, всё-таки пришёл?

А пришёл Мартин, которого пригласила сама Дельфина, чтобы он лишний раз осмотрел её крошку Долорес. Ему пришлось долго жать кнопку звонка, пока дверь, наконец, не раскрылась. На пороге стояла хмурая Пача, явно недовольная тем, что ей пришлось открывать.

— Привет, красавица, — добродушно сказал Мартин. — Я пришёл навестить вашу малышку. А что это у тебя такой странный вид?

— Здравствуй, Мартин, — ещё со времён знакомства с Себастьяном, Пача научилась говорить взрослым мужчинам «ты». — Проходи в дом, сейчас я позову тётю Дельфину. А малышка сейчас спит.

— А, ну тогда можно не торопиться, — и Мартин присел на диван в гостиной. — Как твои дела, мы с тобой давно не виделись…

Пача неопределённо передёрнула плечами, но тоже села.

— А как твои отношения с Рикардо? — продолжал расспрашивать Мартин.

— А почему это тебя интересует? — подозрительно покосилась Пача. — Какое и кому до этого дело?

— Да, нет, в общем-то, это твои личные проблемы, — миролюбиво улыбнулся Мартин. — Хотя, судя по выражению твоего очаровательного лица, бедняге Рикардо приходится несладко.

— А что это ты сегодня так щедр на комплименты? Неужели поссорился со своей медсестрой, — ехидно поинтересовалась Пача.

— О, нет! Мы с ней не только не поссорились, но в самом скором времени собираемся пожениться. Так что, я заранее приглашаю тебя на свадьбу.

— Спасибо. Мне очень жаль, что я не могу ответить тебе тем же.

— Что, у Рикардо совсем никаких шансов? — удивился Мартин. — А мне казалось, что вы даже можете дать фору Фернандо и Алехандре…

— Хочешь, я буду с тобой откровенна? — неожиданно и в упор спросила Пача.

— Сделай одолжение.

— Рикардо любит меня и готов пойти на любые безумства. Да он, кстати, и так уже много чего натворил… впрочем, это неважно. Гораздо важнее то, что я никак не могу заставить себя полюбить его.

— Но почему? — в голосе Мартина послышалось искреннее удивление. — Мне всегда казалось, что вы как нельзя лучше подходите друг другу.

— Ох, Мартин, ну как об этом можно судить со стороны! Всё это так глупо и отдаёт каким-то старомодным сватовством. «Ах, какая пара! — кого-то передразнила она. — Какие оба юные и красивые. Как замечательно они подходят друг другу, и какими ангелочками будут их дети!» Какая чушь!

— Да почему же чушь? — усмехнулся Мартин, пытаясь понять настроение девушки и досадуя на себя за то, что ему никак это не удаётся. — Что ты имеешь против Рикардо? В своё время вы помнится…

— «В своё время, в своё время», — грубо передразнила его Пача. — Ты забываешь о том, что в моём возрасте каждый месяц равен году какой-нибудь сорокалетней старухи. Я постоянно меняюсь и взрослею, и почему-то никто не хочет этого понять!

— Ну, это-то понять не проблема, — возразил Мартин. — Но мне, кажется, ты и сама не очень понимаешь, что с тобой происходит. Твоё настроение меняется подобно ходу маятника — то в одну, то в другую сторону. Не пора ли остановится где-нибудь посередине?

— То есть, в самой нижней точке? — усмехнулась Пача. — Но ты забываешь о том, что если маятник остановится, то и время замрёт. А, в общем-то, всё намного проще. Меня притягивают зрелые, опытные, взрослые мужчины, такие как ты или Себастьян. И я ничего не могу с собой поделать!

— Но ведь и Рикардо скоро будет таким.

— Он ещё только будет, а вы уже есть.

Мартин покачал головой. Ну и проблема! Чёрт бы побрал эти милые, девичьи глупости! Из-за них, наверное, происходит больше трагедий, чем из-за автомобильных катастроф.

— Ну и что ты мне на это скажешь? — не очень уверенным тоном поинтересовалась Пача.

— Мне трудно что-нибудь сказать, — медленно проговорил он. — Я хирург, а не психоаналитик, и потому лечу не души, а тела… Но ты знаешь, мне иногда, и даже весьма часто, хотелось бы стать намного моложе, и я буквально завидовал молодости Фернандо и Рикардо… — всё это прозвучало не слишком, убедительно. Мартин сам это понял и замолчал. Пача с досадой отвернулась от него и посмотрела в окно. Наступила долгая пауза.

— Кстати, — нашёлся, наконец, Мартин, — а ведь я хотел сказать тебе о том, что Алехандра вернулась в Боготу!

Лейтенант Маркес проявил удивительную тактичность. После похорон Эулалии он увидел, что Мария Алехандра находится в чрезвычайно подавленном состоянии, и поэтому не стал досаждать ей новыми расспросами. Он просто отвёз её домой на полицейской машине и, договорившись о том, что они встретятся завтра, ещё раз выразил свои соболезнования и оставил одну.

В глубине души Мария Алехандра и хотела этого, и боялась. Одиночество страшило её бесконечной чередой дорогих воспоминаний, каждое из которых заставляло увлажняться глаза и болезненно щемить сердце. Но и присутствие какого-либо, пусть даже самого близкого и тактичного человека, тяготило бы её неприятной обязанностью вступать в какие-нибудь ненужные и необязательные разговоры. Как хорошо, если бы рядом была только Алехандра, с которой бы они могли молча, поплакать вместе, вспоминая их дорогую Эулалию. Но Алехандра, за которой отправился Лану, могла появиться в Боготе не раньше вечера следующего дня.

Чувствуя себя полностью опустошённой, Мария Алехандра безвольно сидела в кресле и рассеянно смотрела на телеэкран. В этот момент там шёл её любимый сериал под названием «Любовь в полнолуние». Но сейчас её уже не волновали эффектные переживания героев, поскольку собственные страдания не шли, ни в какое сравнение с тем, что происходило на экране. Неожиданно ей пришла в голову странная мысль — Себастьян постоянно находил утешение в вине, так почему бы и ей самой не попробовать сейчас это испытанное средство?

Позвонив горничной, она попросила её принести ей бутылку шампанского, что та и сделала, с немалым изумлением глядя на свою госпожу.

— Вам больше ничего не нужно, сеньора? — тактично спросила девушка, после того, как открыла бутылку.

— Нет, Хуанита, спасибо. Можешь идти, — вяло ответила Мария Алехандра и поднесла к губам полный бокал почти одновременно с героиней сериала, которая в этот момент делала то же самое.

Не успела она сделать нескольких глотков, как зазвонил телефон. Мария Алехандра тяжело вздохнула и сняла трубку.

— Алло.

— Здравствуй.

Она узнала голос Себастьяна и, немного помедлив, поздоровалась.

— Я хотел выразить тебе свои соболезнования. Зная, как ты была привязана к Эулалии, могу себе представить, что ты сейчас переживаешь…

— Спасибо.

Они немного помолчали, а затем Себастьян неуверенно спросил.

— Может быть… если ты, конечно, захочешь… мне стоит приехать?

— Нет, — твёрдо сказала она. — Спасибо тебе за заботу, но… не стоит.

— Жаль, — дрогнувшим голосом произнёс он, и она почувствовала лёгкий укол жалости, — а я так надеялся, что ты захочешь меня увидеть…

— Я не давала тебе для этого повода.

— Это конечно, но мне казалось, что уже прошло достаточно времени. Кстати, я всё знаю и не осуждаю тебя.

Эта фраза прозвучала так неожиданно, что Мария Алехандра не могла удержаться от недоумённого вопроса.

— За что это ты меня не осуждаешь?

— За твои отношения с Касасом. Во всём произошедшем я виню только себя и хочу, чтобы ты это знала. Всё началось с Дельфины, а Мече позаботилась о том, чтобы тебе это стало известно. Кстати, я порвал с твоей сестрой и на этот раз окончательно.

Мария Алехандра чувствовала себя настолько усталой, что почти без всякого выражения слушала довольно бессвязную речь мужа.

— Значит, ты всё знаешь, — задумчиво произнесла она. — А кто об этом позаботился — тоже Мече?

— Нет, но это неважно. Кстати, я разговаривал с лейтенантом Маркесом…

Себастьян продолжал что-то говорить, а Мария Алехандра на секунду отвлеклась, подумав о том, что это уже третье «кстати» подряд, и, каждый раз после этого вводного слова, Себастьян говорил нечто важное. Впрочем, так ли это всё важно по сравнению со смертью Эулалии?

— Причём тут Лану? — переспросила она, уловив знакомую фамилию.

— Притом, что на самом деле это Жорж Дешан, родной сын твоего парижского знакомого…

— Что? — она вскрикнула так громко, что Себастьян испуганно замолчал.

— Повтори, что ты сейчас сказал! — потребовала Мария Алехандра.

— Я сказал, что настоящее имя Сержа Лану — Жорж Дешан и он известен полиции, как отъявленный мошенник…

— Боже мой! Боже мой! Какой кошмар! Нет, это просто невозможно!

— А в чём дело?

— Я отправила его за Алехандрой!

— Чёрт! — настал черёд ужаснуться и Себастьяну. — Зачем же ты это сделала! О, проклятье, вот до чего тебя довела твоя глупость и наивность! Не доверяя Фернандо, ты сама отдала свою дочь в руки опасного негодяя… Кстати, его отец являлся, сводным братом Самуэля Эстевеса.

— Я немедленно еду за Алехандрой!

— Я поеду с тобой…

— Нет, это будет слишком долго. Прощай.

Мария Алехандра стремительно положила телефонную трубку и, не обращая внимания на возобновившиеся звонки, начала собираться. Внезапно ей пришла в голову такая ужасная мысль, что она даже на мгновение застыла на месте, бессильно опустив руки. Если Лану является, сыном Дешана, то именно ему было проще всего проникнуть в коттедж своего отца, чтобы изнасиловать и попытаться убить Алехандру! И сейчас он может повторить свою попытку. Она сама послала к своей дочери убийцу!

Её прошиб холодный пот, и она почувствовала такую слабость, что вынуждена была присесть. А не позвонить ли лейтенанту Маркесу? Эта идея показалась ей весьма удачной, и она немедленно набрала номер его полицейского участка. К несчастью, лейтенанта на месте не оказалось, и Мария Алехандра, бросив трубку, поспешно вышла из дома и села в свою машину. Теперь её уже буквально трясло от возбуждения, и она даже не с первого раза смогла завести мотор. Скорее, скорее!

Её светло-голубой «шевроле» стремительно понёсся по улицам Боготы. Для того чтобы выехать за город и попасть именно на то шоссе, которое вело в провинцию Кевьяроль — а Мария Алехандра сгоряча решила ехать туда самостоятельно — надо было миновать центральную автостанцию города. Мария Алехандра проезжала мимо неё на большой скорости, а потому прежде чем, заметив Фернандо и Алехандру, сумела резко затормозить, уже успела отъехать от них на довольно большое расстояние.

— Солнышко моё, радость моя, счастье моё, — нежно говорил в этот момент Фернандо, прижимая к себе взволнованную девушку и поглаживая её волосы, — как же я тебя люблю, и как же я скучал без тебя! Я едва не возненавидел Марию Алехандру за то, что она так отчаянно пыталась нас разлучить. Но теперь всё, ведь мы уже больше не расстанемся, правда?

Алехандра кивнула и подняла голову.

— Не сердись на маму, она слишком импульсивный человек. Я тоже люблю тебя, Фернандо, и приехала в Боготу именно ради тебя. Как всё-таки жаль бедняжку Эулалию!

Резкий визг тормозов заставил их обоих вздрогнуть и поднять головы.

— Мама!

— Мария Алехандра! — Фернандо увидел затормозивший автомобиль и, мгновенно что-то решив, вскинул руку, чтобы остановить такси.

— Что ты делаешь?

— Нам надо удирать, иначе она опять тебя спрячет. Поверь мне, Алехандра, пока я полностью не оправдаюсь в её глазах, это будет лучше всего…

Потрясённая, Мария Алехандра не могла поверить собственным глазам — её дочь, которую она ехала спасать, убегает! И во всём опять виноват этот Фернандо, который, явно уговаривая, сажает её в такси. Мария Алехандра очнулась лишь тогда, когда такси отъехало от бровки тротуара и стало разворачиваться. Она попыталась завести машину, но слишком резко выжала сцепление и мотор заглох. Тогда она попробовала ещё раз, но теперь уже машина вообще не заводилась. Снова и снова она отчаянно вращала ключ зажигания, следя за удалявшимся такси, которое увозило её дочь; а затем, убедившись в тщётности своих усилий, уронила голову на руль и горько-горько расплакалась.

Глава двенадцатая

Камило Касас угодил в самую элементарную ловушку. Ещё со времён того самого бракоразводного процесса, который Мария Алехандра вела против Себастьяна, обвиняя его при этом в изнасиловании, ему запомнилась красивая, белокурая девушка по имени Тереса, давшая на суде весьма важные показания, во многом решившие исход дела. Поэтому, когда ему позвонила какая-то взволнованная женщина и, представившись подругой Тересы, попросила срочно приехать, сказав, что девушка пыталась покончить с собой и теперь срочно нуждается в его помощи, он, не раздумывая, направился по указанному адресу, не приняв при этом никаких мер предосторожности. Его не остановило даже то обстоятельство, что дом находился в одном из тех районов Боготы, которые пользуются дурной славой как настоящий рассадник преступности. Да и кто мог знать о его знакомстве с Тересой и о том участии, которое он в ней принимал, как не она сама или её близкая подруга?

Дверь открыла ярко накрашенная женщина лет сорока, которую Камило никогда до этого не видел. Приветливо кивнув, она вызвалась проводить его в комнату Тересы, но по дороге туда, проходя каким-то длинным и тёмным коридором, Касас получил такой сильный удар по голове, что мгновенно потерял сознание.

Очнулся он, спустя несколько часов и сразу же почувствовал настолько нестерпимую головную боль, что первой же его мыслью была мысль о том, как бы этот удар не свёл на нет все положительные результаты операции, мастерски проведённой хирургом Мединой. А что если у него вновь начнутся провалы памяти, и в присутствии женщин он снова будет превращаться в дикого зверя, не контролирующего собственное поведение? Камило слегка пошевелился, открыл глаза и обнаружил, что лежит на удобной, широкой постели, которая стояла в углу довольно просторной и светлой комнаты, где было несколько больших зеркал. Вся обстановка, выдержанная в бело-розовом стиле, ни о чём не говорила — эта комната с одинаковым успехом могла быть и супружеской спальней, и будуаром куртизанки, и отведённым ему в будущей жизни уголком рая. И лишь одна деталь интерьера мешала предположить, что он уже в раю — решётки на окнах. Это были красивые, позолоченные, имеющие самую вычурную форму решётки, за которыми открывался вид на аккуратно подстриженный газон, посредине которого голубел бассейн.

Впрочем, жестокая боль не позволяла спокойно осмотреться, и Касас со стоном вновь прилёг на постель. Он чувствовал себя так, как если бы кто-то, воспользовавшись проломом в его черепе, водил по его обнажённым мозгам раскалённым паяльником. Перед глазами прыгали и плясали какие-то ярко-красные кометы с противными искристыми хвостами, напоминавшими то ли инфузорий, то ли сперматозоидов — Камило был не силён в биологии. Чтобы хоть как-то от них избавиться, он потёр руками виски, и в этот момент откуда-то сверху раздалась медленная, тягучая, но очень приятная музыка.

— Что за чертовщина? — сказал он вслух, удивляясь звуку собственного, страдальческого голоса. — Можно подумать, что я пленная красавица, попавшая в замок к какому-то чудовищу…

Дверь растворилась, и Камило удивился ещё больше — в комнату впорхнули две смуглые, симпатичные девушки, не старше шестнадцати лет, одетые более чем откровенно — в одинаковые белые туфли, красные чулки с поясом, и прозрачные кружевные накидки, едва достававшие им до бёдер. Никакого белья на девушках не было, и Камило мгновенно почувствовал, как у него перехватило дыхание и ещё сильнеё забилось сердце.

— Что всё значит? — изумлённо спросил он, наблюдая за тем, как обе девицы, сладострастно извиваясь, приближаются к нему всё ближе и ближе. — Это бордель или сумасшедший дом?

Вместо ответа они, похожие на двух тропических бабочек, как по команде взмахнули руками и обе накидки, медленно кружась в воздухе, оказались на полу. Камило присел на кровати, а обнажённые девушки мгновенно оказались рядом. Он ещё хотел что-то сказать, как вдруг почувствовал, что одна из них обнимает его обеими руками за шею и начинает целовать, быстрыми, дразнящими поцелуями, в то время как другая, проворно расстёгивает пояс его джинсов. Головная боль и адское возбуждение слились воедино, перед глазами завертелись смуглые, обнажённые груди и животы… он почувствовал, что начинает сходить с ума. Музыка словно бы слышалась уже откуда-то издалека, а Камило вновь откинулся на постель, быстро раздеваемый проворными женскими руками. Он вновь попытался что-то сказать и даже пошевелил руками, ощущая обжигающие прикосновения, чьей-то горячей, шелковистой кожи — и вдруг, не выдержав этого напряжения, пронзительно вскрикнул и потерял сознание.

Когда он очнулся, никаких девушек в комнате не было, зато прямо перед ним, сидел в кресле какой-то человек в белоснежном костюме и галстуке-бабочке. Он внимательно наблюдал за выражением его лица и, увидев, что Касас пошевелился, застонал и вновь попытался присесть на постели, ловко помог ему в этом. Усадив Касаса, незнакомец поднёс ему стакан воды и протянул две таблетки.

— Что это?

— Самое эффективное болеутоляющее средство. Судя по тому, как вы морщитесь, у вас ужасно болит голова. Простите, что я сразу не сообразил предложить его вам.

— А кто вы?

— Вам будет намного легче разговаривать после того, как вы примете эти таблетки и почувствуете облегчение.

Касас не возражал и залпом выпил обе таблетки.

— Вот теперь я могу ответить на ваш второй вопрос и представиться, — с удовлетворением сказал этот элегантный господин. — Тем более, что заочно мы уже знакомы. Меня зовут Серж Лану.

Камило ожидал нечто подобное, а потому почти не удивился. Лану выждал паузу и, не дождавшись никакой реакции от своего собеседника, продолжил.

— К сожалению, нам долго не удавалось встретиться, чтобы обсудить всё спокойно, как это и полагается делать двум умным людям. Поэтому мне пришлось пойти на небольшую хитрость, благодаря которой я и имею удовольствие видеть вас перед собой. Увы, но иногда приходится полагаться на усердие некоторых болванов, которое оказывается чрезмерным.

— Усердие или болваны? — усмехнулся Касас, с облегчением чувствуя, как головная боль отступает. Заметил это и Лану.

— Ага, я же говорил, что это превосходное средство. Если бы я догадался предложить его раньше, то вам не пришлось бы пугать моих девчонок своим внезапным обмороком.

— Да, — спокойно сказал Касас, — ваши таблетки помогли мне настолько, что теперь я всё понял. С помощью этих очаровательных созданий вы хотели меня скомпрометировать. Где тут у вас находятся скрытые камеры — на потолке?

— За зеркалами, — лениво отозвался Лану. — Но это даже не самое главное. Я просто хотел предложить вам обменяться информацией, только и всего.

— Ну и что вы хотите от меня узнать?

— Вы хорошо знакомы с одной красивой женщиной по имени Мария Алехандра Медина… подождите, не перебивайте, потому что, это не вопрос, а утверждение. Так вот, недавно эта сеньора назначила вам встречу, которая по целому ряду причин так и не состоялась. При этом она пообещала приехать с одной своей старой знакомой — монахиней по имени Эулалия, сказав, что у той для вас есть что-то важное. С монахиней, к сожалению, произошло несчастье…

— А что именно? — настороженно спросил Касас, удивляясь поразительной осведомлённости Лану.

— Не помню точно, но знаю, что в данный момент она уже беседует с господом Богом, — небрежно отмахнулся Лану. — Но мне бы хотелось узнать, какие общие интересы могли связывать скромную монахиню и знаменитого сенатора?

— Ну а что вы собираетесь делать, если я откажусь отвечать? — криво улыбнулся Касас.

— Я не думаю, что вы будете столь неблагоразумны, тем более, если я напомню вам о такой неприятной вещи, как серная кислота. Если вы забыли химию, то знайте — в ней растворяется всё, что угодно. Только представьте себе, как молекулы, составлявшие ранее блистательного сенатора Касаса, начнут свой долгий путь по канализации города Боготы… Впрочем, я не люблю подобных эксцессов, а потому искренне надеюсь, что до этого дело не дойдёт, — Лану говорил всё это с приятной, мягкой улыбкой хотя глаза его оставались холодными.

Касас глубоко вздохнул и подумал в этот момент совсем о другом. Какой смысл корчить из себя героя и непреклонного борца с мафией, если ничто в жизни не даёт ему душевного удовлетворения? Он так долго добивался любимой женщины — и вдруг теперь, когда она, наконец, уступила, понял, что и это, оказывается, не главное. Равнодушие, холодность и едва ли не брезгливость, которые продемонстрировала Мария Алехандра той самой ночью, породили в нём глубочайшую тоску и уныние. Овладеть телом женщины, ещё не значит овладеть её душой — и эта старая истина, открылась ему с предельной очевидностью. А для настоящей любви, той преданной, нежной и трепетной любви, которую он всю жизнь испытывал к Марии Алехандре, мало было одной покорности, мало было терпеливого равнодушия — нужна была взаимность! Но её не было, и он понимал, что никогда её не добьётся, а без этой взаимности весь мир казался бессмысленным, пустым и холодным. И что значила его общественная деятельность, борьба с мафией и публичные разоблачения, как не жалкую попытку забыть о своей несчастной любви? Политика лишь тешит самолюбие, но только любовь делает счастливым. Касас вновь вздохнул и равнодушно посмотрел на Лану.

Тот не понял его взгляда и вопросительно вскинул брови:

— Итак?

— Я не могу ответить на ваш вопрос, — ответил Касас. — Поскольку всё, что я знаю, вам уже известно. Сеньора Медина сказала мне, что это не телефонный разговор, а потому расскажет обо всём, когда приедет. И она даже не намекнула на то, с чем это может быть связано.

— Тогда я вам намекну, — вдруг холодно и резко сказал Лану. — В руки этой старой калоши, я имею в виду, разумеется, монахиню, случайно попала большая партия наркотиков. В том чемоданчике, который был… — Лану слегка запнулся, — который она собиралась привезти к вам, не оказалось ничего, кроме кучи всякого барахла. Поэтому, сенатор, ваша свобода и безопасность напрямую зависят от того, как скоро я найду эти наркотики. Где они могут быть, и куда она успела их перепрятать?

Касас тут же отвёл глаза, но Лану успел заметить, как тревожно блеснул его взор, а потому мгновенно понял невысказанное опасение Камило.

— Не беспокойтесь, сенатор, — почти весело произнёс он, вставая с места, — вашей любимой женщине ничто не угрожает. Мы, французы, слишком галантны для того, чтобы нас можно было опасаться таким красавицам.

— Идите к чёрту! — мгновенно вспыхнул Касас, раздражённый непереносимым самодовольством француза. — Глядя на вас, я искренне жалею, что на вашей родине уже отменили гильотину.

Оказавшись между двух огней, Рикардо запаниковал. В некоторых газетах прошло сообщение о трупе, найденном в известняковом карьере и о том, что полиция проводит расследование. Самым ужасным для него было то, что очаровательная мулатка, работавшая в гостинице «Ацтек», хорошо запомнила его и описала полиции. Каково теперь было Рикардо читать описание собственных примет и проклинать собственную забывчивость, заставившую его так откровенно засветиться! Ну как он мог забыть, в каком номере остановился этот злополучный Мельфор! А ведь теперь полиция будет разыскивать именно его, Рикардо!

Вторым обстоятельством, которое его немало встревожило, но, как, ни странно, и немного успокоило, было, таинственное исчезновение Лану. Почему француз отказался от своего намерения и не занял номер Мельфора, о чём, в свое время, он говорил Рикардо? Куда он теперь делся и что замышляет? Неужели, главной его целью во всей этой истории, было подставить полиции Рикардо и сделать так, чтобы все подозрения пали именно на него? Юноша терялся в догадках и не находил ответа.

Впрочем, самым опасным в данный момент было третье обстоятельство. На горизонте вновь появился Родригес и стал настойчиво интересоваться тем, куда пропал парижский покупатель? Рикардо встречался с ним в баре у Альсиры и долго убеждал в том, что честно выполнил своё задание во Франции, передал всё, что должен был сказать, и теперь хочет выйти из игры.

— Из этой игры можно выйти только вперёд ногами, — зловеще заметил по этому поводу Родригес — худой, длинноволосый и весьма неопрятный тип самого неопределённого возраста. — Если всё было так, как ты говоришь, то куда девался француз?

Рикардо клятвенно уверил его в том, что не имеет об этом ни малейшего представление, но, на следующий день после их разговора газеты сообщили о найденном трупе и о том, что разыскивается «высокий, худощавый и очень подвижный юноша, не старше двадцати лет, с карими глазами, прямым носом и вьющимися волосами». Тут же предлагался и словесный портрет, в котором любой знакомый, без труда узнал бы Рикардо.

Тот перепугался до такой степени, что больше не появлялся дома, ночуя или в самых заштатных гостиницах, или у каких-нибудь шлюх. Он хотел, но боялся позвонить Фернандо или Паче — а вдруг и они сочтут его убийцей? Совсем потеряв голову, он однажды позвонил Альсире, надеясь на то, что уж родная мать не откажется его где-нибудь спрятать. Однако Альсира разговаривала с ним так, словно они едва знакомы. Она в очередной раз заявила, что ничего не желает знать о его делах и, если чем и может помочь, то лишь «некоторой суммой», которой ему хватит для того, «чтобы убраться как можно дальше».

— И запомни, бездельник, — добавила она напоследок, — если ты окончательно влипнешь, и тебе придётся иметь основательную беседу со следователем, то упаси тебя Бог упоминать моё имя, или имя одного нашего общего знакомого. Никакая тюремная камера не спасёт тебя от петли, в которой ты будешь болтаться, свесив наружу свой неугомонный язык.

После таких слов Рикардо уже всерьёз стал подумывать о бегстве в Соединённые Штаты или хотя бы в Венесуэлу. Однако, как он сможет выбраться из страны, если у полиции есть его словесный портрет? Да и что он будет делать за границей? В конце концов, он никого не убивал, а если в чём и виновен, то лишь в том, что выполнил только одно, разовое поручение.

Словно утопающий, цепляющийся за соломинку, он долго перебирал в уме всех своих знакомых, пока, наконец, не вспомнил об отце Фортунато. Действительно, что если укрыться в монастыре?

А отец Фортунато вновь беседовал с ещё одним, юным и заблудшим созданием, которое снова прибежало просить его помощи и совета. Этим созданием, разумеется, была Тереса. После того как Фернандо выгнал её из своего дома, она практически постоянно находилась в самом жалком и подавленном состоянии. Священник терпеливо выслушивал её захлёбывающийся в слезах лепет, сочувственно смотрел в бледное, потускневшее лицо, и понемногу копил в своей душе бессильное раздражение. Ну как он может помочь ей и чём утешить? Вновь и вновь напоминать ей о Боге и вечной жизни? Но при этом отчаянии даже собственные слова казались ему не совсем убедительными. Чёрт бы побрал Фернандо, ведь он поступил как последний негодяй. Зачем было внушать бедной красавице какие-то несбыточные надежды, почему нельзя было просто спать с ней и не говорить о любви?

В этот-то момент и появился Рикардо, который уже знал всю историю. Хотя он, исходя из чисто мужской солидарности, совсем не осуждал своего друга, но измученный вид Тересы, которую он ещё помнил ласковой и скромной красавицей, не мог не задеть его за живое. «А ведь у нас с ней есть что-то общее, — неожиданно подумалось ему, — Фернандо обошёлся с ней так же, как со мной обходится Пача. И я, и Тереса готовы были ради них на всё — и что в итоге? Она собирается стать монахиней, а я уже стал преступником, которого разыскивает полиция… Весёленький конец для любовной истории».

Тем временем Тереса простилась с отцом Фортунато и направилась к выходу из церкви. Рикардо захотелось сказать ей хоть что-то ободряющее, а потому он извинился перед священником и устремился за ней.

— Подожди, Тересита, — сказал он, догоняя её в проходе между рядами деревянных скамей. — Тебе, наверное, неприятно меня видеть, потому что я друг Фернандо…

— Совсем нет, — слабо улыбнулась девушка. — Просто мне сейчас не хочется разговаривать. Извини, Рикардо… — и она уже собралась выйти, но он вновь её удержал.

— Я знаю, что ты собираешься уйти в монастырь.

— Ну и что?

— Не делай этого, Тересита. Ты такая замечательная девушка, что у тебя обязательно должен быть муж и дети. Ты просто обязана быть счастлива…

— А ты?

Рикардо смутился от этого неожиданного вопроса.

— А что я?

— Да ведь и ты тоже пришёл сюда не просто так. И у тебя несчастный вид и грустные глаза. Фернандо рассказывал мне о твоих отношениях с Пачей, так что я всё знаю. Прощай, Рикардо, и да поможет нам обоим господь Бог.

Она решительно вышла из церкви, а Рикардо, секунду поколебавшись, уже хотел было последовать за ней, как вдруг кто-то сильно схватил его за локоть. Здесь, у самого выхода, куда не доставало сияние алтаря, было довольно темно, а потому он испуганно вздрогнул от неожиданности. Но он удивился ещё больше, когда узнал Мачу.

— Тсс, — прошептала она, прикладывая палец к губам. — Не шуми и не вздумай выходить из церкви.

— А в чём дело? — невольно задрожав, так же шёпотом спросил Рикардо.

— Снаружи тебя уже ждёт Родригес и кто-то ещё из его шайки. Я давно присматриваю за тобой и сейчас абсолютно уверена, что дело зашло уже слишком далеко. Чего ты не поделил с этими подонками?

Рикардо открыл, было, рот, но Мача не дала ему ответить.

— Впрочем, сейчас это неважно. Говорю тебе, что эти мерзавцы ждут тебя на выходе и ждут не просто так. Как ты смотришь на то, чтобы обратиться в полицию?

— Нет, — поспешно ответил Рикардо, — только не это!

— А ты влип, красавец, — искоса взглянув на него, прокомментировала этот испуганный возглас Мача. — Вот до чего доводит желание щегольнуть перед девушкой шальными деньгами. Тогда остаётся только одно — убраться отсюда другим путём, а затем подумать над тем, где ты сможешь отсидеться.

Её глаза блестели столь решительно и азартно, что Рикардо как-то сразу доверился ей во всём и теперь только согласно кивнул головой.

— Пойдём, спросим у священника, где тут другой выход.

Они направились в глубину церкви и увидели отца Фортунато, стоявшего на коленях перед алтарём.

— Сейчас не время молиться, святой отец, — поспешно сказала Мача, когда он оглянулся на звук их шагов. — Этого милого юношу на улице поджидают его дружки, встреча с которыми может серьёзно повредить его драгоценному здоровью. Покажите нам другой выход, а сами пока заприте центральный вход.

— Это ты, Мача? — удивился отец Фортунато. — А я, признаться, тебя сразу и не узнал. Ты сильно изменилась…

— Сейчас не время обмениваться впечатлениями, святой отец, — вновь перебила его Мача, — через пару недель я предстану перед вашим алтарём в качестве невесты, вот тогда и поговорим. А пока не задавайте лишних вопросов и покажите нам другой выход.

По её серьёзному тону и испуганному виду Рикардо, отец Фортунато понял, что происходит нечто опасное, а потому кивнул и поднялся с колен.

— Пойдёмте за мной.

Он повел их за алтарь, миновал ризницу и, пройдя каким-то узким коридором, подвёл к двери, за которой начинался монастырский сад.

— Ещё сто метров левее и вы увидите калитку, которая выходит на соседнюю улицу. Она заперта только на внутренний засов, так что…

— Спасибо, святой отец, — быстро произнесла Мача. — А теперь, прошу вас, во имя вашей собственной безопасности, заприте центральный вход и, если хотите, можете вызвать полицию. Только нас, разумеется, здесь не было.

Отец Фортунато кивнул, глядя на них ничего не понимающими глазами, а затем повернулся и направился обратно в церковь.

Мача открыла дверь и быстро пошла вперёд, сделав знак Рикардо следовать за ней. На улице начинало темнеть и деревья уже отбрасывали таинственные, лёгкие тени. Они быстро обогнули несколько кустарников, приблизились к калитке и Мача, дождавшись пока Рикардо встанет рядом с ней, отодвинула тяжёлый засов.

— Не выходи, пока я не разрешу тебе этого сделать, — тихо сказала она. — В случае чего, беги обратно к Фортунато и вызывай полицию.

Рикардо судорожно кивнул, чувствуя, что у него начинают дрожать колени. Мача в последний раз с усмешкой взглянула на него и осторожно вышла на улицу. Рикардо не смог удержаться, и, боясь оставаться один, тут же последовал вслед за ней. Он не успел ничего увидеть, не успел ничего понять, как вдруг услышал пронзительный крик Мачи:

— Назад!

И тут же раздались выстрелы. Краем глаза он ещё увидел стремительно рванувшую машину, падающую Мачу и пронзительно завывающую полицейскую мигалку. Не помня себя, он забежал обратно в сад, задвинул за собой засов и бросился в церковь.

— Что случилось? — спросил его испуганный отец Фортунато, с которым он столкнулся в самом проходе. — И где Мача?

— Не знаю, — тяжело дыша, отозвался Рикардо, — кажется, убита. Это вы вызвали полицию?

— Да, я.

Рикардо пошатнулся и, чтобы не упасть, прислонился плечом к колонне. «Всё кончено, — подумалось ему, — прощай вся моя прежняя жизнь! Прощай, Пачита!» И тут он понял, что нужно сделать, и сорвался с места.

— Где телефон, святой отец, где телефон? Скорее, умоляю вас, я должен позвонить прежде, чем явится полиция!

— Там, вон в той комнате, слева, — испуганно отозвался отец Фортунато.

Рикардо бросился туда и поспешно сорвал трубку. «Только бы она подошла сама, — взмолился он про себя, — если это сделает Бенита, то я могу и не успеть!» В центральные двери уже начали стучать и, слыша эти глухие, отдающиеся эхом удары, Рикардо нетерпеливо ждал, когда на другом конце провода снимут трубку.

— Алло? — раздался нежный голосок Пачи, и он даже вздохнул от неожиданно нахлынувшей радости.

— Это я, Пачита, — торопливо начал он, — слушай меня внимательно и не перебивай. Всё то, о чём я тебе рассказывал, произошло, и сейчас сюда уже идёт полиция. Меня, наверняка, арестуют, и ты меня больше не увидишь.

— А где ты и что произошло? — не удержалась она.

— В церкви у Фортунато. Да, позвони Мартину и скажи, что с Мачей… впрочем, он и сам узнает… — в церкви уже раздавались голоса полицейских и Рикардо буквально задыхался от торопливого волнения и прощальной нежности. — Я люблю тебя Пачита и умоляю — помни об этом. А теперь, прощай, моя драгоценная, прощай!

Казалось, что после бурного шторма они, наконец, очутились в тихой гавани. И такой гаванью стала для них скромная гостиница на окраине Боготы с поэтичным названием «Розовый фламинго», куда они приехали сразу после столкновения с Марией Алехандрой.

— Бедная мама! — только и сказала Алехандра, когда они уже сидели в такси. — Могу себе представить, что она сейчас чувствует! Надо будет ей обязательно позвонить…

Однако, получилось так, что в тот день она так и не смогла позвонить, поскольку между ними, наконец, произошло то, чего они так долго ждали и чему постоянно препятствовали всякие недоразумения и размолвки.

Всё случилось как нельзя более естественно, в какой-то степени, даже трогательно.

— Любимая моя, нежная моя, красивая моя… — говорил Фернандо, обнимая Алехандру и осторожно целуя в розовое ушко. — Как же ты хороша! Когда ты рядом, я забываю обо всём на свете, и мне хочется только одного — заботиться о тебе, любить и оберегать. Моё сердце просто разрывается от нежности, и я не могу себе представить, как бы я жил без тебя…

— И я тоже, Фернандо, — слегка покраснев, шепнула ему девушка.

Только смущение заставило её оттолкнуть его заботливые руки и, заставив отвернуться, быстро раздеться самой. Вся непередаваемая острота первых, обнажённых прикосновений, весь лихорадочный трепет первых, интимных ласк мгновенно захлестнули их волной обжигающей чувственности. Они ещё стеснялись друг друга и отводили глаза, задыхаясь от взаимных поглаживаний и поцелуев, но оба в эти моменты думали об одном и том же — «наконец-то это произошло!» А когда настал черёд сладострастных содроганий, перемежаемых блаженными стонами и вздохами, все мысли смыло неистовое желание переплестись как можно теснее и войти друг в друга как можно глубже.

И даже потом, счастливые и усталые, они всё никак не хотели разжимать объятий, шепча друг другу те нежные слова, которые никогда не надоедают в подобных ситуациях, поскольку весь смысл этих слов заключён в одной только интонации, с которой они произносятся.

И, всё-таки, ещё какое-то время спустя, Алехандра задала ему тот вопрос, который он меньше всего ожидал сейчас услышать.

— А с Тересой у тебя было так же или совсем по-другому?

В самом этом вопросе уже заключался тот ответ, который она хотела услышать, и который был чистой правдой, поскольку физическая близость с любимой женщиной, и особенно с той, которой долго добивался, не идёт ни в какое сравнение с теми «занятиями любовью», которыми так любит гордиться большинство мужчин. И Фернандо постарался объяснить ей это как можно более доходчиво.

— Понимаешь, Алехандра, ведь счастье — это не просто достижение какой-то высшей и самой желанной цели, но и стремление к ней. Ведь когда мы добиваемся чего-то достаточно легко, то называем это приятным сюрпризом или подарком судьбы, но никак не счастьем. И поэтому всё то, что нам так долго препятствовало…

— Пошло на пользу нашему счастью? — с лукавой улыбкой перебила она.

— Да, похоже, — тоже улыбнулся Фернандо. — Хотя я бы не возражал, если бы это произошло чуточку раньше. Ты знаешь, как для меня была ужасна мысль навсегда тебя лишиться! И каким бы я был несчастным, если бы так ничего и не произошло!

Вместо ответа она ласково погладила его по груди, а он повернулся и поцеловал её в щёку. Ничем не прикрытые, они лежали на постели и, полуобернувшись друг к другу, любовались своими смуглыми, обнажёнными телами.

Но Алехандру беспокоил ещё один вопрос и Фернандо его вскоре услышал.

— А как ты относишься к тому, что у меня будет ребёнок, отец которого неизвестен? — на этот раз еле слышно и с явным трудом выговаривая слова, спросила она.

— Я долго думал об этом, — после недолгой паузы отозвался он. — И, ты знаешь, понял, что всё к лучшему. Ведь мы же двоюродные брат и сестра, и наше собственное потомство могло бы иметь какие-то врождённые недостатки. А так мы будем счастливы, воспитывая этого малыша, чьим бы ребёнком он не оказался.

— А тебе бы хотелось, чтобы это был мальчик или девочка? — вновь спросила Алехандра, задавая самый знаменитый женский вопрос, без которого не может обойтись ни одна беременная женщина.

— Мне бы хотелось, чтобы это была двойня — и мальчик и девочка, — отшутился Фернандо и тут же получил удар подушкой.

— Ах, ты какой!

На следующий день они проснулись достаточно поздно, и сразу после завтрака Алехандра сняла телефонную трубку.

— Подожди, — остановил её Фернандо. — А ты уже подумала, что скажешь своей матери?

— Разве это так важно? — покачала головой она. — Главное, чтобы она за меня не волновалась.

— Но если ты скажешь, что находишься вместе со мной, она обязательно разволнуется, — продолжал настаивать Фернандо. — Ты знаешь, что она подозревает меня в том, что это именно я тебя изнасиловал?

— Какая чушь! — возмутилась было Алехандра, но через мгновение уже лукаво блеснула глазами. — А, впрочем, очень может быть!

— Что?!

— Я имею в виду, что теперь её подозрения полностью оправдались.

— Негодная девчонка!

— Развратный мальчишка!

Они пылко поцеловались, и этот поцелуй продолжался до тех пор, пока Алехандра не стала задыхаться.

— Подожди, — произнесла она, отстраняясь, — я всё же должна позвонить маме. И ты знаешь, что я ей скажу?

— Понятия не имею. Впрочем, нет, ты скажешь ей, что тебя похитили, держат взаперти и принуждают выйти замуж.

— А ты принуждаешь меня выйти замуж?

— Ещё как! — и Фернандо торжественно опустился перед ней на колени и стал целовать её руки, в одной из которых она продолжала сжимать телефонную трубку. — Надеюсь, сеньорита не откажет мне в своём согласии?

— Ну, это мы ещё посмотрим. Подожди, я уже набираю номер.

Фернандо поднялся с колен и отошёл немного в сторону. Слушая разговор Алехандры с матерью, и наблюдая за тем, как меняется выражение лица его возлюбленной, он начинал испытывать тревожное чувство, что их недолгому счастью опять что-то угрожает. Что могло произойти на этот раз и неужели опять всё пойдёт прахом?

Наконец, Алехандра повесила трубку и задумчиво посмотрела на него.

— В чём дело?

— Не знаю, но она разговаривала со мной таким странным и взволнованным голосом… Наверное, что-то случилось.

А случилось то, что Мария Алехандра была в тот момент не одна. К ней неожиданно явился Серж Лану и между ними состоялся откровенный разговор. Причём в самом его начале она допустила роковую ошибку, с ходу заявив, что ей уже всё известно, и поэтому ему нет смысла лгать.

— Ну и что же вам известно, прекрасная сеньора? — невозмутимо поинтересовался Лану с какой-то хищной грацией, располагаясь в кресле.

— Во-первых, я видела Алехандру в Боготе в обществе Фернандо, так что можете не рассказывать мне о своей поездке, если только она действительно состоялась, — быстро проговорив всё это, Мария Алехандра вперила глаза в лицо Лану, но тот оставался невозмутим и даже небрежно пожал плечами:

— Дальше.

— Ваше настоящее имя — Жорж Дешан и вы хорошо известны французской полиции.

— И всё?

— Нет, не всё! — раздражённая этим спокойствием, запальчиво возразила Мария Алехандра. — Скорее всего, это именно вы изнасиловали и пытались убить мою дочь, когда она жила в коттедже вашего отца под Парижем. Вы — преступник, месье, и я позабочусь о том, чтобы передать вас в руки правосудия!

Только выпалив всё это, она вдруг спохватилась. Если всё это действительно так, то надо было соблюсти, хотя бы минимальную осторожность! Её собственный пистолет, как назло, лежал в ящике стола, куда она переложила его из своей сумочки ещё в тот день, когда вернулась с похорон Эулалии. Вспомнив об этом, она со страхом уставилась на Лану, ожидая его дальнейших действий. А француз, как ни в чём не бывало, закурил сигарету, выпустил тонкую струю дыма и, прищурившись, посмотрел на неё.

— Не беспокойтесь сеньора, — вдруг услышала она спокойный голос, — вы смотрите на меня так, словно я сию минуту брошусь на вас и начну душить. Честное слово, но я привык обходиться с женщинами гораздо более гуманно. Не надо так волноваться, тем более, что наш разговор ещё только начинается.

— О чём вы собираетесь говорить, месье?

— Ну, во-первых, о том, что вы глубоко неправы, подозревая меня в столь ужасных преступлениях. Я не насиловал и уж, тем более, не собирался убивать вашу дочь…

— Вы лжёте!

— Одну минуту, я ещё не договорил. Да, я, действительно, пользуюсь у французской полиции некоторой известностью, поскольку в моём характере преобладает дух авантюризма, не позволяющий мне придерживаться узких рамок закона. А поскольку, в такого рода делах, приходится прибегать к помощи негодяев, постольку всегда есть шанс попасть в непредсказуемую ситуацию…

— Я не понимаю, к чему вы клоните.

— Терпение, мадам, ибо я подхожу к самому главному. Мой помощник, которого звали Гюстав Мельфор… по вашим глазам, я вижу, что вы его вспомнили… так вот, этот мерзавец решил, что сумеет справиться с моим делом, лучше, чем я; а потому решил от меня избавиться. Именно он следил за коттеджем моего отца, предполагая, что рано или поздно я там покажусь. Увидев, что в коттедже появились обитатели, он начал действовать… К сожалению, вместо меня ему попалась ваша дочь. В виде утешения хочу сообщить вам приятную новость — этот мерзавец уже мёртв и об этом сообщили многие колумбийские газеты.

Мария Алехандра недоверчиво покачала головой.

— Меня это совсем не утешает, месье. И, кроме того, в ту ночь кто-то вызвал меня из дома, и Алехандра осталась одна. О том, что я буду ночевать вместе с дочерью, знали только два человека — мой муж и ваш отец. Так кто же тогда подстроил мнимый звонок от мадам Буве с сообщением о том, что Себастьян находится в больнице?

— Ну, подстроить такой звонок, это пара пустяков, — усмехнулся Лану. — А чтобы внушить вам большее доверие к своим словам, хочу напомнить, что в Париже мы оказали друг другу неоценимые услуги — вы спасли мою жизнь, а я обеспечил безопасный отъезд вам и вашей семье.

— Что? Я спасла вам жизнь?

— О да, хотя и сами не подозревали об этом. Помните, предотвращённое вами покушение, когда вы так ловко одели, пакет, на голову наёмного убийцы?

— Так это были вы? — потрясённо воскликнула Мария Алехандра, мгновенно вспомнив высокого мужчину в белом пиджаке, которого она видела только со спины. — Так это на вас покушался тот мотоциклист?

— О да, и это было одно из целой череды покушений, которые организовал всё тот же мерзавец Мельфор. Так что, как видите, у меня были все основания для признательности, а потому мне тем более обидны ваши подозрения.

Мария Алехандра пребывала в некоторой растерянности, а потому даже не нашлась, что сказать. Внезапно она вспомнила про Дешана.

— А кто убил вашего отца?

— Не знаю, — ответил Лану, — полиция до сих пор не напала на след, хотя и не могу сказать, что меня это слишком волнует. У нас были сложные отношения, в которых не было ни грана любви. Помните, я рассказывал вам о романе Оскара Уайльда «Портрет Дориана Грея»? Так вот, наши отношения с отцом лучше всего охарактеризовать с помощью подобного портрета. Я смотрел на своего отца, как в зеркало, видел там свои недостатки и старался от них избавиться. Но даже когда мне это удавалось, я всё равно не мог заставить себя полюбить его.

— Странно, — пожала плечами Мария Алехандра, — а мне всегда казалось, что родители — это не просто зеркала, в которых отражаются наши наследственные недостатки, а нечто гораздо большее.

— О мадам, вы живёте в патриархальной стране, где ещё сильны родственные чувства. Однако, мы с вами несколько отвлеклись от темы.

— Что вы имеете в виду?

— Ну как же… за всё время нашего разговора, вы ещё ни разу не поинтересовались целью моего прихода.

Мария Алехандра внутренне напряглась, почувствовав, что начинается самое главное.

— Фернандо встретил и увёз вашу дочь именно по моей просьбе, — продолжал Лану, внимательно смотря на неё, — а потому моё предложение предельно просто — вы отдаёте мне то, что вам привезла ваша монахиня, а я немедленно возвращаю Алехандру.

— А откуда вам известно о том, что привезла Эулалия? И с чего вы взяли, что всё это находится у меня?

Лану поморщился.

— Знаете, мадам, если бы мы вели с вами разговор о любви, то на подобную тему я готов был бы беседовать бесконечно. Однако, признаюсь вам откровенно, в делах я всегда предпочитаю обходиться минимальным количеством слов, поскольку только так можно достичь предельной ясности. Конечно, я могу оказать вам любезность и удовлетворить ваше любопытство… более того, я, непременно так и сделаю, но лишь после того как предназначавшийся мне товар окажется в моих руках. Итак?

К этому моменту Мария Алехандра уже почти достигла своего письменного стола и, стремительно метнувшись, попыталась выдвинуть ящик. Ей это удалось, но, как только она запустила туда руку и попыталась достать пистолет, Лану одним прыжком оказался возле неё и, схватив сзади за горло, оттащил назад. Несколько минут она отчаянно пыталась вырваться, но добилась лишь того, что они оба упали на пол, а Лану, неожиданно повернув её к себе лицом, жадно поцеловал в полуоткрытые губы.

Она дёрнулась и начала извиваться, но его горячий язык уже проник ей в рот и вёл себя там с таким нахальным сладострастием, что она вдруг почувствовала, как начинает слабеть. А тут ещё одна рука Лану вдруг скользнула ей под задравшуюся в пылу борьбы юбку, и стала поднимать её всё выше и выше, постепенно раздвигая бёдра…

Внезапно всё кончилось, и она почувствовала себя свободной.

— Нет, мадам, — услышала она над собой голос Лану, — к сожалению, или к счастью, но я не могу насиловать женщин, поскольку всегда предпочитаю добровольные ласки. Вы так очаровательны, что чуть было меня не спровоцировали… Впрочем, довольно об этом.

Чувствуя себя униженной, Мария Алехандра одёрнула юбку и, поднявшись с ковра, увидела, что Лану с любопытством рассматривает её пистолет.

— А симпатичная игрушка. Вот интересно, почувствовал бы я такое же возбуждение, если бы вы взяли меня на мушку?

— Если я отдам вам наркотики, то когда я получу свою дочь? — резко спросила Мария Алехандра.

— Через час, слово джентльмена.

— Сейчас я их принесу, — и она направилась было в свою спальню за сумкой, но Лану мгновенно оказался рядом с ней.

— Извините мадам, но я не могу позволить вам носить тяжести. Позвольте вас сопровождать.

Ей ничего не оставалось делать, как согласиться, и они оба поднялись на второй этаж и вошли в её спальню. Шторы были задвинуты, и в комнате царил мягкий полумрак. Мария Алехандра зажгла ночную лампу, и уже направилась было к шкафу, когда зазвонил телефон, стоявший на столике рядом с кроватью. Она вопросительно взглянула на Лану и, не видя никакой реакции на его лице, порывисто схватила трубку.

— Привет, мамочка, это я! — раздался в трубке весёлый голос Алехандры. — Я звоню тебе, чтобы ты не волновалась.

— Где ты находишься?

— Мы с Фернандо остановились в одной гостинице, название которой я не хочу тебе пока говорить…

— С Фернандо?!

— Да, мамочка, и хочу тебе сказать, что собираюсь выйти за него замуж. Извини, что мы от тебя удрали, но так уж получилось, что я сама приехала в Боготу и чисто случайно столкнулась с ним на автобусной станции. Он так боялся, что ты вновь захочешь нас разлучить…

Мария Алехандра, услышав сзади какой-то шорох, вопросительно оглянулась на Лану и увидела, что он уже достаёт из шкафа чёрную кожаную сумку, в которой хранились наркотики.

— Когда ты сможешь приехать? — спросила она дочь.

— Как только ты его простишь и пообещаешь, что не будешь нас больше разлучать.

— Я делаю и то, и другое, только приезжай немедленно.

Она повесила трубку и обернулась к Лану, который спокойно прислушивался к этому разговору.

— А вы прекрасно блефуете, месье. Это звонила моя дочь…

— Я это уже понял, мадам, и, чтобы вас больше на затруднять, немедленно удаляюсь.

— Вы мерзавец и негодяй! — вдруг взорвалась Мария Алехандра, чувствуя, что больше не в силах себя контролировать. — Как только вы уйдёте, я немедленно позвоню в полицию!

Лану вдруг искоса взглянул на неё, и тут она заметила, что он всё ещё держит на ладони её миниатюрный пистолет.

— А вы знаете, мадам, как просто мне это предотвратить? — и он медленно поднял руку, нацелив на неё тёмный зрачок дула…

Глава тринадцатая

— В чём дело, Пача, что ты здесь делаешь? — хмуро поинтересовался Мартин, столкнувшись с девушкой в коридоре больницы. Он возвращался из морга, где находилось тело Мачи, убитой двумя выстрелами в грудь.

— Я пришла потому, что понимаю, как тебе сейчас тяжело, — несколько смущённо ответила Пача. — И ещё потому, что чувствую себя виноватой… Ты плакал, Мартин?

Она заметила его покрасневшие глаза, и он, поняв это, с досадой отвернулся.

— Причём здесь ты? — после долгого молчания произнёс он, когда они уже вышли из клиники и медленно пошли по дорожке парка. — И почему ты считаешь себя в чём-то виноватой?

Пача ждала этого вопроса и ответила на него сразу, торопясь выговориться и боясь, что Мартин её остановит.

— Ведь именно ради меня Рикардо связался со всеми этими делами, и вот теперь он арестован, а Мача, которая пыталась его спасти, погибла…

— Подожди, подожди, но с какими делами? Ты забываешь, что я ничего не знаю, и Рикардо мне ничего не рассказывал.

— Понимаешь, Мартин, — Пача сделала над собой усилие и заговорила помедленнее. — Всё произошло совершенно случайно. Однажды, когда Рикардо зашёл к Фернандо и не застал его дома, он открыл дверь своим ключом — а у обоих есть ключи от квартир каждого из них — улёгся на диван и решил дожидаться Фернандо. В дверь позвонили, и когда он открыл, в квартиру ввалились два каких-то подозрительных субъекта. Как мне объяснил сам Рикардо, он понял, что они приняли его за Фернандо лишь тогда, когда заговорили о Луисе Альфонсо Медине.

— А причём тут Луис Альфонсо? — рассеянно спросил Мартин, лишь бы показать, что он её слушает.

— А притом, что он в своё время занимался какими-то тёмными делами, связанными с наркотиками, — терпеливо объяснила Пача. — И те два типа хотели послать Фернандо в Париж, для того, чтобы установить связи с европейской наркомафией. Ну, как ты не понимаешь — они узнали, что он сын Луиса Альфонсо и носит ту же фамилию. Поэтому, видимо, и посчитали, что лучшей кандидатуры не найти. И ведь сам Фернандо бы наверняка отказался! — с досадой воскликнула она. — Но им подвернулся Рикардо. А он такой легкомысленный… И, кроме того, я, как назло, упрекнула его в том, что у него никогда нет денег.

Теперь уже Мартин стал прислушиваться болеё внимательно.

— Рассказывай дальше.

— А что дальше? Он поехал в Париж, выполнил там их поручение, но зато влип ещё в какую-то историю, связанную с неким французом по имени Серж Лану… Но, самое интересное, — спохватилась Пача, словно, только что, вспомнив, — что его мать оказалась жива!

— Чья мать — Лану?

— Да не Лану, а Рикардо!

— И она живёт в Париже?

— В Париже она оказалась случайно, а живёт она в Боготе, где держит весьма сомнительное заведение под названием «Красный поплавок», — Пача не смогла удержаться от лёгкого смущения, вспомнив о своём посещении этого «сомнительного заведения» и беседе с Альсирой.

— Ну и какое мне до всего этого дело? — вдруг нахмурился Мартин. Они уже дошли до конца аллеи, и присели на садовую скамейку.

— Не знаю, — вдруг растерялась Пача. — Я, собственно, заговорила об этом чисто случайно. И вообще…

— Что — вообще?

— Я не могу видеть тебя таким несчастным! — она выкрикнула это с таким надрывом в голосе, что Мартин удивлённо поднял на неё свои грустные глаза.

— И я тоже чувствую себя ужасно, — отворачиваясь, тихо произнесла Пача. — Что теперь будет с Рикардо? Ведь его ожидают суд и тюрьма…

— Это не самое страшное, — глухо сказал Мартин. — Есть только одна непоправимая вещь, Пачита, и она называется смерть. И, по сравнению с ней, всё остальное кажется таким ничтожным…

— Я понимаю.

— Вряд ли. Извини меня, но чтобы это понять, надо увидеть любимого человека лежащим в холодной камере морга, — голос Мартина задрожал так, словно он вот-вот расплачется. — И ведь через три недели мы должны были пожениться, а вот теперь… Она была такой замечательной девушкой! Такой доброй, отзывчивой и, при этом решительной и отчаянной. Я никогда не понимал, как могут уживаться в одном человеке две таких разных черты характера, как доброта и отчаянность. И только после её смерти я, наконец, понял это…

— Мартин, не надо…

— Нет, нет, я не плачу, я уже не плачу. Спасибо за то, что ты решила меня повидать.

И тут Пача вдруг произнесла какую-то фразу, но сделала это так тихо, что Мартин подумал, что ослышался.

— Что ты сказала? — нерешительно переспросил он.

И Пача вновь повторила эту же фразу, отвернувшись в сторону и краснея до корней волос.

— Я люблю тебя…

Мартин смотрел на неё ничего не понимающим взором и не знал, что сказать. Как странно! — ведь они виделись так редко и, он всегда обращался с ней так, как с любой несовершеннолетней девчонкой, чьи чувства нельзя принимать всерьёз, поскольку — и он сам придумал это сравнение — они похожи на детские молочные зубы, которые являются лишь временными и непрочными; и потом, по мере взросления, исчезают и заменяются другими, взрослыми чувствами. И что ему делать с этим неожиданным девичьим признанием, когда он сам сейчас сходит с ума от горя и отчаяния?

— Но как же Рикардо? — не найдя ничего лучшего, спросил он. — Ведь ты же сама рассказывала о том, на какие опасные авантюры он ради тебя пускался. Неужели ты бросишь его в тот момент, когда он оказался в тюрьме?

— А что мне прикажешь делать? — зло огрызнулась Пача, и Мартин непроизвольно отметил про себя резкие перепады её настроения. — Обвенчаться с ним в тюремной церкви? Пообещать ждать и хранить верность до тех пор, пока он не освободится? Но ведь я его всё равно не полюблю!

— А как же раньше?

— Да и раньше не любила. Что могут значить несколько детских поцелуев?…

— Для него они значили слишком много!

— Если ты будешь говорить со мной как отец, то я тебя возненавижу! — решительно заявила Пача и поднялась с места.

— А чего ты от меня ждала? — устало спросил Мартин.

— Хотя бы того, что ты меня поцелуешь! — и он даже не успел опомниться, как она мгновенно склонилась над ним и не слишком-то умело прижалась губами к его губам. Через секунду она уже быстро шла по дорожке, а Мартин растерянно смотрел ей вслед. «Надо будет позвонить Себастьяну и всё ему рассказать, — вспомнив про историю с Рикардо, подумал он. — Теперь, наконец, понятно, почему Мария Алехандра так упорно подозревала его племянника».

Вспоминая те чувства, которые она испытала под дулом собственного пистолета, Мария Алехандра с удивлением не обнаружила в них никакого страха. А ведь её держали на мушке первый раз в жизни! Может быть, она просто не успела поверить в серьёзность угрожающего тона Лану, а, может быть, всё дело в том, что сумела заметить тот мимолётный взгляд, который он с вожделением бросил на неё, и тут же перевёл его на постель.

В любом случае, всё закончилось достаточно странно — он вдруг галантно поклонился, вышел из спальни, и через несколько минут она услышала, как за ним захлопнулась входная дверь. Когда она бросилась вниз, то с удивлением обнаружила собственный пистолет, лежавший на полированной поверхности журнального столика. Нет, всё-таки, это было более, чем странно!

Тем не менее, она немедленно набрала телефон лейтенанта Маркеса и попросила его срочно приехать. Через полчаса полицейский уже был у неё и, узнав обо всём произошедшем — а на этот раз Мария Алехандра рассказала всё от начала и до конца, ничего не скрывая — нахмурился.

— Вы допустили серьёзную оплошность, сеньора, — мрачно сказал он, глядя на неё, — и, тем самым не только затруднили работу полиции, но и подвергали страшной опасности собственную жизнь. Этот Лану или Дешан разыскивается уже, как минимум за два убийства — одно, совершённое в Париже, второе — в Боготе. И я просто не могу объяснить тот факт, что он оставил вас в живых!

— Простите, лейтенант, — быстро произнесла Мария Алехандра, — но не могли бы вы рассказать об этом поподробнее. Я имею в виду то, в чём подозревается месье Лану.

— А почему вас это интересует? Вы опять от меня что-то скрываете?

— Нет, клянусь девой Марией, нет, — как можно более искренне, сказала она. — Но… короче, что это за убийство в Париже?

— Его отец, Жак-Луи Дешан был найден мёртвым в одном из автомобилей, припаркованных на автостоянке аэропорта Орли. У французской полиции есть все основания подозревать в этом убийстве сына, тем более, что в тот день его видели в аэропорту в обществе трёх женщин и одного мужчины.

— О, Боже! — только и вздохнула Мария Алехандра и, заметив вопросительный взгляд лейтенанта, пояснила. — Это была я с мужем и дочерью! Он организовал наш отлёт и провожал до самого конца…

— А кем была эта третья женщина? Она — француженка?

— Нет, колумбийка. Это была Альсира!

— Тогда всё ясно. Она давно известна полиции, как содержательница публичного дома и торговка наркотиками, — лейтенант Маркес в очередной раз укоризненно посмотрел на Марию Алехандру. — В хорошей же компании вы проводили время в Париже!

Мария Алехандра густо покраснела.

— Скажите, а месье Дешан-старший тоже замешан в каких-то тёмных делах? — неуверенно спросила она, вспоминая старого француза, который так понравился ей при первом знакомстве, и в котором она так разочаровалась позже.

— Скорее всего, нет, — холодно ответил Маркес. — Во всяком случае, у французской полиции он вне подозрений.

«Как же плохо я разбираюсь в людях! — подумала про себя Мария Алехандра, взволнованно прохаживаясь по комнате и чувствуя на себе внимательный взгляд молодого лейтенанта. — Заподозрив отца, я полностью доверилась сыну, и это привело к стольким несчастьям. Я пыталась спасти свою дочь от мнимой угрозы, а в итоге с ней произошла настоящая трагедия! Не знаю, сможет ли она, когда-нибудь, меня за это простить… А Себастьян и Фернандо? Ведь я подозревала и их тоже! Какой ужас, как чудовищно я себя вела! Дожить до тридцати лет и оставаться такой наивной и экзальтированной дурой! Кто же виноват в том, что муж мне изменил, а его племянник, не в силах меня разубедить, пытался похитить мою дочь? Бедная моя девочка, как же тебе не повезло со своей матерью!»

— А вы случайно не были знакомы с Мельфором? — после долгой паузы спросил Маркес. — Это один из ближайших помощников Лану.

— Да, была. — И Мария Алехандра коротко рассказала о том, как и когда, состоялось это знакомство. — И я уже знаю, что он убит где-то в Боготе, — добавила она.

— И в этом убийстве тоже подозревается ваш старый знакомый Лану, — коротко прокомментировал лейтенант. — Надо вам заметить, сеньора, что, в отличие от вас, ваша уважаемая сестра гораздо больше доверяет полиции.

— Дельфина? А вы с ней знакомы?

— Да, мне пришлось нанести ей визит, поскольку я занимаюсь всем этим делом.

Что-то в его голосе показалось Марии Алехандре несколько странным, и она повнимательнее посмотрела на молодого полицейского. «А ведь она ему явно нравится! — решила она про себя и вздохнула. — Ну что ж, дай Бог. Этот лейтенант весьма хорош собой и, кроме того, он человек честный. Почему бы и нет? — разве моя бедная сестра не заслужила себе такого мужа? Правда, она его намного старше… Но, в конце концов, должна же, она оставить в покое Себастьяна».

— Что-нибудь ещё, лейтенант? — спросила Мария Алехандра, присаживаясь напротив него и, невольно одёргивая юбку под его пристальным взглядом. «Если ему нравится Дельфина, то почему он такими глазами смотрит на меня? Неужели все мужчины одинаковы?»

«А она намного моложе и красивее своей сестры, — со вздохом подумал Маркес, любуясь стройными ногами Марии Алехандры. — Жаль только, что замужем. Интересно, а почему они не живут вместе? Да, но, кажется, она поняла, о чём я сейчас думаю…»

Он откашлялся и задумчиво погладил гладко выбритый подбородок.

— Для меня остаётся невыясненным ещё один вопрос. Если, как вы мне сами рассказывали, о вашей поездке к сенатору Касасу никто не знал, тогда, кто смог организовать то нападение? Вспомните хорошенько все события, предшествовавшие вашей поездке. Может быть, или вы, или сестра Эулалия случайно проговорились об этом?

— Это исключено, — решительно заявила Мария Алехандра.

— Ну, тогда откуда же нападавшие узнали о том, что вы должны заехать к отцу Фортунато? — продолжал настаивать лейтенант. — Ведь в том, что вас там ждали, у меня лично нет никаких сомнений. Вы встречались до этой поездки с Лану?

— Нет, — Мария Алехандра вспомнила ту ночь, которую она провела у Касаса, и то, тяжёлое, полное угрызений совести утро, когда она возвращалась домой. — Постойте, лейтенант! — внезапно воскликнула она. — Я не встречалась с Лану, но с ним разговаривала Эулалия. Он заходил в моё отсутствие, и даже оставил свою визитную карточку.

— Ага, значит, он сумел побывать в вашем доме! — мгновенно оживился Маркес. — Ну, тогда это должно многое объяснить. Прошу прощения, но придётся осмотреть вашу гостиную.

Мария Алехандра кивнула, с интересом наблюдая за тем, как профессионально он движется по комнате, внимательно заглядывая в самые неожиданные места.

— А что вы ищете, лейтенант? — спросила она, уже и сама, начиная догадываться.

— Вот, сеньора, я искал именно это! — и Маркес с торжествующим видом показал ей какую-то миниатюрную деталь, которую он отцепил от нижней поверхности телефонного столика. — Это микрофон с мощным передатчиком, благодаря которому можно было подслушивать все ваши разговоры с весьма значительного расстояния. Вот теперь всё окончательно стало ясно…

Всё стало ясно и Марии Алехандре, так что она даже побледнела.

— Значит и в убийстве Эулалии тоже виноват он? — внезапно осёкшимся голосом тихо спросила она.

— Увы, но дело обстоит именно так, — подтвердил Маркес. — Так что умоляю вас, сеньора, будьте предельно осторожны и, если этот тип снова объявится, немедленно сообщите мне.

После ухода лейтенанта Мария Алехандра почувствовала себя так плохо, что уже готова была расплакаться, но тут сначала раздался звонок в дверь, а затем в гостиную буквально вбежала Алехандра.

— Мамочка!

— Алехандра!

Они обнялись и расцеловались.

— Прости меня.

— Нет, это ты меня прости, детка.

— Но мне не за что тебя прощать, — освобождаясь из материнских объятий, решительно заявила Алехандра. — Ведь ты же боялась за мою безопасность и именно поэтому подозревала Фернандо.

Однако Мария Алехандра думала сейчас совсем не о Фернандо. Она не могла задать этот вопрос Маркесу, поскольку не заявляла в полицию, но теперь вдруг поняла, что это и было самым главным, о чём ей больше всего хотелось узнать. Кто изнасиловал и хотел убить её дочь? Лану заявил, что это сделал Мельфор, но разве после всего того, что она о нём узнала, можно было верить Лану?

— Послушай, детка, — как можно осторожнее начала Мария Алехандра, усаживая дочь рядом с собой. — Я прекрасно понимаю, как ужасно тебе об этом вспоминать, но не могла бы ты сказать мне только одну вещь?

— Какую, мамочка? — удивлённая её серьёзным тоном, насторожилась Алехандра.

— Ты не запомнила никаких примет того человека, который… — она замялась, — ну… который напал на тебя в Париже?

— А почему ты об этом спрашиваешь?

— Мне надо знать, кто это был?

— И ты опять подозреваешь Фернандо?

— Да нет же, нет, клянусь тебе в этом. Ну, скажи хоть, какого он был роста?

Алехандра задумалась, и на лице её появилось мрачное выражение.

— Он был высоким…

— Ну а лицо, лица ты не рассмотрела?

— Я уже говорила тебе, что нет, ещё там, в Париже!

— Я это помню, но, всё-таки… — чувствуя мучения своей дочери, продолжала настаивать Марня Алехандра. — Ну, может быть хоть какие-нибудь приметы?

— Кажется, у него были усы, — неуверенно произнесла Алехандра.

— Почему ты так думаешь?

— Прежде, чем потерять сознание, я почувствовала прикосновение чего-то похожего на усы… но нет, я не могу этого утверждать наверняка…

«Это Лану, — удивляясь собственному хладнокровию, вдруг подумала Мария Алехандра. — Мельфор был заметно ниже его ростом и не носил никаких усов».

Всё-таки это ужасно — так любить собственную жену и знать, что она тебе изменила! Себастьян уже несколько дней буквально не находил себе места и даже отказался от проведения двух сложных операций, опасаясь в своём нынешнем состоянии допустить роковую ошибку. Но что же, делать и как найти путь к примирению? Хорошо зная Марию Алехандру, он опасался звонить ей ещё раз, чувствуя, что не вынесет её холодного тона и очередного отказа встретиться и поговорить. Пить ему уже не хотелось, другие женщины не интересовали — оставалось только пребывать в глубокой депрессии и мучительно перебирать все свои прошлые ошибки.

Он уже знал почти обо всём, что произошло после их расставания, а о самых последних событиях ему рассказал Мартин. Находясь дома, размышляя и сопоставляя все известные ему факты, Себастьян неожиданно пришёл к парадоксальному выводу. Для того, чтобы иметь успех у собственной жены, ему надо предстать перед ней в новом свете! Раньше он был лишь неистовым ревнивцем и при этом весьма осторожным человеком. Но его ревность только раздражала Марию Алехандру, а осторожность вызывала едва скрываемое презрение. Значит, надо начать с самого себя и совершить какой-нибудь неординарный поступок!

Теперь оставался самый главный вопрос — какой именно поступок поможет ей взглянуть на него другими глазами? Да, Камило Касас стал её любовником, да, он похищен какими-то террористами, но если он, Себастьян, решит воспользоваться этим случайным устранением своего главного соперника, то добьётся, лишь того, что жена сочтёт его жалким трусом, а того — героем. Значит надо самому стать героем, выставив соперника жалким трусом! После такого рассуждения, окончательный вывод напрашивался сам собой — надо найти и освободить Касаса! И тогда, потрясённая самоотверженностью и благородством мужа, Мария Алехандра непременно сочтёт себя обязанной вернуться к нему и покаяться в своей измене!

Увлеченный этими перспективами, Себастьян разволновался до такой степени, что не удержался и налил себе немного виски. «Ну, хорошо, — продолжал он размышлять дальше, — но где найти этого чёртового Касаса? Если даже полиция пока не может этого сделать, то с чего должен начать я? Нанять частного детектива? Или самому сделаться таковым и начать следить… но за кем? Так, а что мне там говорил Мартин? Что-то о Рикардо, Лану и Альсире… А, это та дамочка, с которой я познакомился в Париже и которую потом привёз с собой Лану. Однако, с чего я взял, что похищение Касаса организовал именно этот француз? Нет, во всей этой ситуации слишком много неясного. Да, я знаю, что он мошенник и живёт под вымышленным именем, но с какой стати ему надо было похищать сенатора, да ещё не в Париже, а в далёкой латиноамериканской стране?» Только одна, может быть самая нелепая ниточка, о которой он узнал чисто случайно, и могла связывать двух этих таких разных людей. Отец Лану был сводным братом покойного сенатора Эстевеса, с которым постоянно враждовал Касас, упрекая его в продажности и мафиозных связях.

Как он ни старался, но больше ему ничего в голову не приходило. Поэтому Себастьян решил сделать первый шаг, надеясь, что окажется на правильном пути, который и доведёт его до конца. Надо найти Лану, а, поскольку, где он сейчас находится, неизвестно, надо повидаться с Альсирой. Уж она-то должна это знать.

Сначала он хотел захватить с собой и Мартина, но, вспомнив о том, в каком состоянии находится его друг после трагической гибели своей невесты, решил оставить его в покое. Себастьяну не составило большого труда узнать, где расположен бар Альсиры под вызывающим названием «Красный поплавок», и он заявился туда, как можно раньше, к самому открытию, когда посетителей ещё было совсем немного. И вот здесь он допустил первую ошибку — вместо того, чтобы сразу подняться в кабинет Альсиры, Себастьян сначала пристроился за стойку бара, заказал себе выпивку и, лениво поглядывая на одиноких девиц, стал выяснять у барменши и официанток, не появлялся ли здесь высокий и элегантный француз с запоминающимися усами.

— Ох, сеньор, — разочарованно вздохнула красивая барменша, — у нас бывает столько иностранцев! А я не кончала института иностранных языков, чтобы определить, кто из них француз, а кто нет. И, кроме того, к нам приходят за девочками, а заведение для голубых находится в двух кварталах отсюда.

— Понятно, — усмехнулся такому ответу Себастьян, — но это мой приятель с которым я познакомился в Париже, а договорился встретиться именно здесь. Кроме того, я не голубой — у меня недавно ушла жена.

— В таком случае могу порекомендовать вам Жозефину, — мгновенно откликнулась барменша. — Она сидит за столиком слева, у колонны. Её специализацией является утешение обманутых мужей и, кроме того, она неплохо говорит по-французски.

Себастьян с любопытством оглянулся и увидел симпатичную брюнетку с огромными, лукавыми глазами, которыми она уже не раз подавала ему самые красноречивые знаки. Одета она была в короткое чёрное платье, усыпанное яркими блёстками, чёрные туфли и белые чулки.

— Ну и как, нравится? — поинтересовалась барменша. — Пригласите её выпить — и она ваша.

Жозефина была настолько хороша, что Себастьян даже заколебался, на мгновение, забыв о том, ради чего он сюда пришёл.

— Нет, спасибо, — наконец, сказал он, — я лучше пойду побеседовать с мадам Альсирой.

— Наверх и вторая дверь по коридору.

Альсире уже успели доложить о подозрительном посетителе, и потому она встретила Себастьяна без особого удивления.

— Добрый день, сеньор Медина, — приветливо сказала она. — Вы напоминаете мне о Париже, а потому я всегда рада вас видеть. Какой это замечательный город, не правда ли?

— Да, конечно, — кивнул Себастьян, — но ведь у вас там были какие-то неприятности?

— А, то, что в раю кажется неприятностями, в аду вспоминается как лёгкое недоразумение. Вы зашли просто поразвлечься или у вас какие-то сложности с вашей очаровательной супругой?

— Ни то и не другое. Скажу вам честно, мадам Альсира, — как можно более непосредственно произнёс Себастьян, — но мне подвернулось одно интересное дельце, и я бы хотел встретиться с нашим общим знакомым месье Лану.

Альсира сделала большие глаза.

— Но ведь он в Париже!

— Невежливо говорить дамам такие вещи, — мгновенно меняя тон, сухо сказал Себастьян, — но вы лжёте. Мне прекрасно известно, что сейчас он находится в Боготе, и я почти уверен, что вы можете устроить нашу встречу.

— Вы ошибаетесь, — любезно ответила Альсира, словно не замечая напряжённого выражения его лица, — и, как мне не жаль, но я ничем не смогу вам помочь.

— В таком случае, ответьте мне на ещё один вопрос.

— С удовольствием, если это будет в моих силах.

Себастьян уже понимал, что ведёт себя неправильно и вряд ли чего-нибудь добьётся, однако, решил не отступать и идти до конца. Чёрт побери, но неужели он так глуп и прямолинеен, что не сможет перехитрить эту бесконечно лживую женщину? Надо попробовать взять её на испуг и, тем самым, заставить проговориться. Он выждал небольшую паузу и вдруг отрывисто спросил:

— А где вы прячете сенатора Касаса?

Как ни странно, но его расчёт оказался верным. Альсира дрогнула и — он мог бы в этом поклясться — по лицу её пробежала лёгкая тень смятения.

— Я не понимаю, о чём вы говорите, — справившись с собой, ответила она. — Среди наших клиентов нет этого уважаемого сенатора.

— Вам прекрасно известно, что он похищен, и у меня есть все основания думать, что к этому делу причастен ваш сообщник Лану. Я не хотел пока привлекать полицию, поскольку всё это затрагивает мои личные интересы… — чем дальше говорил Себастьян, тем больше он понимал, что момент растерянности уже упущен, и теперь-то он точно ничего не добьётся; тем более, что у него на руках фактически и нет других козырей.

Альсира тоже это поняла, а потому только усмехнулась и потянулась за сигаретой.

— Странно, а мне казалось, что ваша профессия — хирург, а не следователь. Можете не трудиться договаривать до конца, поскольку я всё равно ничего не знаю.

— А того, что ваш сын Рикардо арестован по подозрению в убийстве, вы тоже не знаете?

— Это какая-то ошибка, сеньор, поскольку у меня нет никакого сына, — с дьявольской невозмутимостью отозвалась Альсира, и Себастьян растерянно умолк, не зная, что предпринять дальше.

— Я вижу, доктор, что вы находитесь в каком-то затруднении, — неожиданно произнесла она. — А потому, что вы скажете вот на это? — и она ловко достала из бара бутылку шотландского виски и два бокала. — Давайте выпьем и расстанемся друзьями.

Себастьян машинально взял протянутый бокал и опрокинул его содержимое в рот, как вдруг дверь кабинета отворилась, и на пороге показалась высокая фигура Лану. Они обменялись быстрыми взглядами, после чего француз шагнул внутрь и закрыл за собой дверь.

— Какая встреча! — весело произнёс он. — Как поживаете, доктор Медина?

— Не кривляйтесь, Лану, — холодно ответил Себастьян. — Я искал встречи с вами потому, что достаточно много о вас знаю.

— Если бы это, действительно, было так, — уже без улыбки ответил тот, — тогда бы вы предпочли держаться от меня подальше. Но, раз уж мы всё равно встретились, то не лучше ли выпить? — и он направился к столу, на котором Альсира поставила бутылку и бокалы.

— Где сенатор Касас?

— Странный вопрос, — задумчиво отозвался Лану, уже взяв в руки бутылку. — Признаться, я никогда не думал, что вас это всерьёз заинтересует. Ведь, если я не ошибаюсь, сенатор является вашим счастливым соперником, а потому его исчезновение вам только на руку?

Себастьян скрипнул зубами, но ничего не ответил.

— В любом случае, — продолжал Лану, наполняя свой бокал, — уместнее всего этот вопрос задать в полиции.

— Ты отправишься туда вместе со мной!

— В самом деле? Не думаю…

Ещё до того, как Себастьян бешено бросился на француза, Альсира успела выскользнуть из кабинета и закрыть за собой дверь. Первый же удар пришёлся мимо цели — Лану успел ловко уклониться в сторону и Себастьян с размаха налетел на стол. Едва он повернулся, как удар француза пришёлся ему прямо в челюсть и опрокинул на пол. Однако, через несколько секунд Себастьян уже вновь был на ногах и после серии бурных ударов, сумел отбросить француза к стене.

— А вы неплохо боксируете, доктор, — успел иронично заметить Лану, отгораживаясь от Себастьяна тёмно-красным креслом. — Похоже, что вы умеете не только чинить челюсти, но и их калечить.

— Заткнись, мерзавец!

Себастьян успел зацепить его за лацкан пиджака и одним рывком притянул к себе, другой рукой замахиваясь для удара. Но Лану не стал этого дожидаться, а сильным ударом головы, разбил Себастьяну лицо. После этого, они оба, тяжело дыша, упали на пол, причём Лану оказался сверху. Последовала непродолжительная борьба, сопровождаемая сдавленным рычанием и грохотом опрокидываемой мебели. Себастьян получил ещё один сильный удар в лицо и, полуоглушённый, остался лежать на ковре, в то время как Лану поднялся на ноги, подошёл к столу, и, одним глотком допил свой бокал.

— Чертовски приятно бывает побеседовать с умным человеком. Жаль только, что я не могу уделить вам достаточно много времени…

Себастьяна взбесили эти утончённые издевательства, и он снова встал, ощущая на разбитых губах солёный вкус крови.

— Нет, так просто я тебя не отпущу!

Сделав усилие, он оторвал от пола кресло и метнул его в Лану. Однако, тот снова сумел уклониться, и оно лишь опрокинуло кадку с миниатюрной пальмой, стоявшую у окна. Себастьяну ещё удалось нанести французу сильный удар в живот, от чего тот слегка согнулся, но тут же выпрямился. Он попытался было повторить удар, но, на этот раз, с меньшим успехом. Перед глазами у него плавали красные круги, и видимо, поэтому он не сумел уклониться от прямого удара Лану, в очередной раз свалившего его на пол. Последнее, что успел запомнить Себастьян перед тем, как потерять сознание стоявший над ним француз, с полупустой бутылкой виски в руках.

— Прощайте, месье, и, если сумеете, передавайте привет вашей очаровательной супруге.

Бутылка обрушилась на его голову, и Себастьян отключился, теперь уже надолго. Очнулся он от холодной воды, которой брызгали ему в лицо. С трудом разлепив веки, он увидел склонившегося над ним лейтенанта Маркеса.

— Нет, я не понимаю, да и не хочу понимать причин этого неслыханного, идиотского упрямства! — раздражённая поведением Пачи, говорила ей Алехандра. — Человек из-за тебя угодил в тюрьму, а она отказывается его навестить! Как тебе не стыдно!

— Во-первых, не из-за меня, а по собственной глупости, — упрямо возражала Пача. — Я его не заставляла никого убивать. А во-вторых, я же не отказываюсь в принципе, а говорю, что пока этого сделать не могу.

Разговор между двоюродными сёстрами происходил в их бывшей комнате дома Эстевеса, которую теперь занимала одна Пача, поскольку Алехандра жила у матери. И, разумеется, что говорили они о Рикардо. Фернандо собрался навестить в тюрьме своего лучшего друга и, понимая состояние Рикардо, попросил Алехандру уговорить Пачу пойти с ними. Алехандра, конечно же, согласилась, и теперь просто выходила из себя, столкнувшись с неожиданным сопротивлением сестры. А, Паче, и самой было бы трудно объяснить причины своего отказа, поскольку она никак не могла разобраться в собственных чувствах. Однако, когда человек чувствует себя в чём-то виноватым, то чем настойчивее от него требуют совершить благородный поступок и искупить свою провинность, тем упрямее он отказывается сделать то, что в другом состоянии и сам бы охотно совершил. И Пача, невольно попала именно в эту ловушку — в глубине души она чувствовала свою вину и, когда угрызения совести стали бы совсем нестерпимыми, решилась бы и на гораздо большее. Но когда Алехандра вот так, в лоб, требовала от неё принять покаянный вид и отправиться утешать Рикардо, она, неожиданно для самой себя, взбунтовалась.

— Но что тебе мешает? — продолжала допрашивать Алехандра. — Почему не сейчас, почему потом?

— Да потому, — вдруг нашлась Пача, — что его, возможно, скоро оправдают и выпустят, и тогда я окажусь в глупом положении.

— Что ты имеешь в виду?

— А то, что, навещая его в тюрьме, я дам ему повод думать, что он мне не совсем безразличен. Поэтому, когда он окажется на свободе, то, чего доброго, ещё потребует, чтобы я выходила за него замуж.

— А почему бы и нет?

— Да потому, что я его не люблю!

— Пача!

— Ну что — Пача? Да, я люблю Мартина и не стесняюсь в этом признаться. Что тут плохого?

Алехандра уже в который раз почувствовала, что не понимает свою сестру и лучшую подругу.

— Ты когда-то уже влюблялась в Себастьяна, — задумчиво заговорила она. — И мне казалось, что все эти глупости уже давно позади… Ведь Мартин тебя намного старше.

Пача разозлилась до такой степени, что покраснела.

— Ты сама сейчас говорить глупости, — решительно заявила она. — Предпочитать своим ровесникам взрослых мужчин — что же тут глупого или странного? Да во всех учебниках секса пишут о том, что девушки взрослеют и созревают раньше, чем юноши, а потому это вполне естественно.

— Ты рассуждаешь как шлюха! — взбесилась Алехандра.

— Кто — я? И это говоришь мне ты, беременная от одного и живущая с другим?

Алехандра, сделав злое лицо, коротко и звонко влепила ей пощечину.

— Твоё счастье, что ты беременна, — зло выкрикнула Пача, схватившись за щёку. — А то бы я тебе показала.

— Да уж, от тебя теперь всего можно ожидать, — огрызнулась Алехандра, уже жалея о своей внезапной вспышке. — Я тебя последний раз спрашиваю — ты идёшь или нет?

— Нет, — коротко ответила Пача, отворачиваясь в сторону, словно боясь получить ещё одну пощёчину.

— Ну и чёрт с тобой! — решительно заявила Алехандра. — Ты ещё сама об этом пожалеешь!

— Пока я жалею о том, что у меня такая сестра!

Алехандра задохнулась от возмущения и, не найдя что сказать, выскочила из комнаты, изо всех сил хлопнув дверью.

— Я тоже этого не понимаю, — коротко заметил Фернандо, когда она пересказала ему весь этот бурный разговор. — Но, ничего не поделаешь, придётся ехать одним. В конце концов, мы чего-нибудь придумаем — скажем, что она больна, например.

Алехандра кивнула, мысленно обругав Пачу последними словами. Она и сама теперь чувствовала себя виноватой перед Рикардо, и это чувство только усилилось, когда они увидели его по ту сторону решётки в зале для свиданий. Рикардо выглядел откровенно плохо — он был бледен, жалок и уныл. И первый же его взгляд, который он бросил на Фернандо и Алехандру, всё ей объяснил — он ждал, что они придут не одни!

— Привет, старик, — с нарочитой бодростью приветствовал его Фернандо. — В таком интерьере ты смотришься как молодой Аль Капоне. Скоро мы подкупим охрану и организуем тебе шикарный побег. Ты только представь себе заголовки газет — «Самый опасный молодой преступник снова на свободе»!

— Здравстуй, Рикардо, — чуть смущённо и тихо сказала Алехандра, когда Фернандо, наконец, исчерпал запасы своего остроумия. — Пача не смогла придти, потому что у неё жуткая температура. Но она просила передать, что навестит тебя, как только встанет на ноги.

— Это правда? — так же тихо спросил Рикардо, и она кивнула, отводя глаза и проклиная себя за то, что не умеет лгать.

— Да, правда.

— Конечно, правда, старик, — вновь вмешался Фернандо, чувствуя смущение девушки, — а пока мы принесли тебе кучу бананов и ананасов, которых хватило бы на целую стаю обезьян. Лопай и не забывай выбрасывать шкурки в окно, делая на них надписи в духе Железной Маски.

— Я предпочёл бы пиво, — сказал Рикардо и впервые за весь разговор слабо улыбнулся. — Но, к сожалению, алкогольные напитки запрещены.

— Ничего, ничего, — ободрил его Фернандо, — как только ты выберешься из этой мышеловки, мы наберём столько пива, что Колумбии придётся срочно увеличивать импортные квоты…

— Если я только выберусь…

Повисло тяжёлое молчание, во время которого Фернандо и Алехандра обменялись быстрыми взглядами.

— Оставь эти мрачные мысли, дружище, — снова заговорил он. — Кстати, ты уже разговаривал со следователем?

— Вообще-то разговор со следователем называется допросом, — усмехнулся Рикардо, оценив тактичность своего друга.

— Ну и что? — это уже спросила Алехандра.

— На меня вешают убийство Мельфора — и это самое тяжёлое обвинение, — со вздохом признался Рикардо. — Всё остальное можно назвать мелочёвкой. Скверно ещё и то, что Родригес — ну, тот самый, который посылал меня в Париж — тоже арестован и теперь собирается навешать на меня всех собак, заявляя, что я уже давно занимаюсь переправкой наркотиков в Европу. Но, главное это всё же Мельфор.

— А ты знаешь, кто его убил? — самым серьёзным тоном спросил Фернандо.

— Разумеется, знаю, поскольку это произошло буквально на моих глазах.

— Ну и? — одновременно выдохнули и Фернандо и Алехандра.

— Его убил Лану, сбросив в известняковый карьер.

— А ты говорил об этом следователю?

— А что толку? — пожал плечами Рикардо. — Кто мне поверит, да и где он сейчас этот Лану?

— Скажи мне, где его найти, и я клянусь тебе, что он займёт твоё место в камере, — горячо заявил Фернандо.

Алехандра взглянула на него восхищёнными глазами, и он вмиг ощутил прилив какого-то непередаваемого чувства — нечто вроде гордости, великодушия и отваги одновременно. Рикардо, казалось, понял состояние друга, но в ответ на это заявление, лишь уныло пожал плечами.

— Я не знаю, где он теперь скрывается, если только ещё не вернулся во Францию. Может быть, об этом знает моя мать — Альсира…

— Она — твоя мать? — поразился Фернандо.

— Да, и сама в этом призналась. Это было ещё в Париже в том самом кабаке на Монмартре, где мы с тобой выступали с латиноамериканскими песнями. Я не хотел тебе об этом говорить и ты сам можешь понять почему…

— Я найду тебе этого Лану, — твёрдо пообещал Фернандо, — хоть из-под земли достану, но найду.

— Уговори лучше прийти сюда Пачу, — вдруг жалобно сказал Рикардо, и Алехандра почувствовала, как у неё мгновенно защемило сердце. — Всё равно я без неё жить не могу, что в тюрьме, что на воле…

Фернандо растерянно оглянулся на неё и тогда она сама, зная, что говорит заведомую неправду, но, всё же, чувствуя необходимость это сказать, решительно заявила:

— В следующий раз мы придём сюда вместе с ней.

Рикардо кивнул, но по выражению его глаз, она поняла, что он ей не верит.

— Свидание закончено, — раздался голос дежурного надзирателя, — родственников и знакомых просят покинуть помещение.

Все трое поднялись со стульев и простились, Их разделяла тонкая железная решётка, а потому обменяться рукопожатиями было невозможно, так что пришлось ограничиться короткими кивками. И в тот момент, когда Фернандо, пропустив вперёд Алехандру, уже выходил из зала, он вдруг оглянулся на понурого Рикардо, и у него появилось странное чувство, что он видит своего друга последний раз в жизни.

Глава четырнадцатая

— Однако, вы зачастили, лейтенант, — весело сказала Бенита, открывая входную дверь и впуская полицейского в дом. — Можно подумать, что мы у вас главные подозреваемые.

— Совсем нет, — несколько смущённый бесцеремонной весёлостью служанки, пробормотал Маркес. — Просто мне надо уточнить кое-какие детали, касающиеся покойного сенатора Эстевеса.

Лейтенант Маркес лукавил. На самом-то деле ему, действительно, хотелось повидаться с Дельфиной, хотя он так и не смог придумать убедительного предлога для своего появления в доме Эстевесов.

— Проходите и не смущайтесь, — подбодрила его Бенита. — Донья Дельфина находится у себя и с удовольствием вас примет.

Дельфина и в самом деле обрадовалась приходу лейтенанта. После последней ссоры с Себастьяном она почти не выходила из дома, занимаясь исключительно дочерью, и уже начала тяготиться своим положением добровольной затворницы.

— А, добрый день, сеньор Игнасио, — приветствовала она молодого полицейского. — Я очень рада, что вы меня ещё не забыли!

— Кто хоть раз увидит вас, сеньора, тот уже не забудет, — напыщенно изрёк Маркес и чуть не покраснел за этот избитый комплимент. Впрочем, ведь он полицейский, а не поэт, а потому какие могут быть претензии, тем более, что он находится на службе.

— А я вам, действительно, нравлюсь? — томно поинтересовалась Дельфина, принимая самую соблазнительную позу и протягивая ему руку.

Лейтенант приблизился к кушетке, на которой возлежала эта симпатичная женщина, одетая в лёгкий, полупрозрачный пеньюар, слегка пожал ей руку, отступил назад и опустился в кресло.

— Так вы не ответили, лейтенант?

— Да, сеньора, — и полицейский испустил глубокий вздох.

— А почему же вы тогда так вздыхаете? — Дельфина наслаждалась этой увлекательной игрой, тем более, что первое их знакомство состоялось при весьма печальный обстоятельствах — она решила признаться в убийстве Луиса Альфонсо, была страшно подавлена и растеряна. Зато теперь она чувствовала себя хозяйкой положения и могла сколько угодно кокетничать и смущать этого симпатичного юношу.

— Я пришёл уточнить кое-какие детали из жизни покойного сенатора Эствеса, — Маркес решил прервать этот, становящийся всё более опасным разговор.

— И что именно вас интересует?

— У него, оказывается, был сводный брат, который живёт, точнее, жил в Париже…

— Честно признать, я почти ничего об этом не знаю, — с лёгкой досадой ответила Дельфина. — Я никогда его не видела, хотя и знала о его существовании. Дело в том, что родители Caмуэля часто бывали во Франции, да и родился он именно там. Что вас ещё интересует?

— Вам знакома некая Альсира Гонсалес, содержательница подпольного публичного дома под названием «Красный поплавок»?

— За кого вы меня принимаете, лейтенант? — искренне возмутилась Дельфина. — Вам не кажется, что я принадлежу к несколько иному кругу общества и задавать мне такие вопросы, по меньшей мере, бестактно?

— Да, да, разумеется, — смущённый этим яростным выпадом, поспешил согласиться Маркес. — Но дело в том, что у вашего мужа долгое время работала лучшая подруга этой самой Альсиры…

— Вы имеете в виду эту жалкую шлюху Перлу? — мгновенно догадалась Дельфина.

— Совершенно верно, сеньора.

— Я всегда настаивала на том, чтобы Самуэль её уволил, но, поскольку между ними существовали особого рода отношения… Впрочем, это неважно, — спохватилась Дельфина.

— Вы имеете в виду, что она была любовницей вашего мужа? — уточнил Маркес.

— Я имею в виду, что она была готова стать любовницей любого, кто бы за это заплатил, — огрызнулась Дельфина, однако, тут же сменила тон. А что это мы всё разговариваем о покойниках, лейтенант? Не поговорить ли нам лучше о живых? — и она бросила на него достаточно откровенный взгляд. — Кстати, у вас-то самого есть любовница или невеста?

«Чёрт подери! — подумал про себя Маркес. — Да она меня нарочно провоцирует. Жаль, что мне никогда не приходилось иметь дело с такого рода дамами, а потому и не знаешь, как себя с ними вести».

«Что может быть интереснее зрелища смущённого полицейского? — наблюдая за выражением лица Маркеса, думала в этот же момент Дельфина. — Впрочем, он совсем ещё мальчик и явно приехал откуда-то из провинции, судя по простодушному выражению его лица. Придётся мне, как и в случае с Себастьяном, взять инициативу на себя, иначе он так никогда ни на что и не решится».

— Так что, лейтенант, — медленно поднимаясь с кушетки и подходя к нему, томно повторила Дельфина. — У вас есть возлюбленная?

— Нет, сеньора, — ответил тот, вставая ей навстречу.

— Правда? — притворно удивилась она, кладя руки ему на грудь и начиная медленно расстёгивать форменную рубашку. — А почему? Вы молоды, хороши собой… — говоря это, она уже проникла руками внутрь и теперь поглаживала горячую, волосатую грудь Маркеса.

— Н-н-не знаю, — начиная дрожать, пробормотал тот.

— А кто будет знать? — и Дельфина взялась за пояс его брюк.

— Что вы делаете, сеньора?

— Ты же обещал называть меня просто Дельфиной! Или уже забыл об этом?

— Нет, я всё помню… Дельфина… Ах!

Последнее восклицание было вызвано тем, что она уже обнажила его до такой степени, что теперь могла взяться рукой за предмет его мужской гордости, размерами которого восторгались все имевшие с ним дело шлюхи. Понравился он и Дельфине, которая успела освободиться от своего пеньюара, оставшись в одном модном французском белье.

— Ого, — проворковала она, — да тебе надо не в полиции работать, а сниматься в эротических фильмах, чтобы не скрывать такое сокровище.

Ещё через пару минут лейтенант остался в одном галстуке и носках, и теперь и сам начал проявлять инициативу, жадно целуя Дельфину, которая постепенно подводила его всё ближе и ближе к постели. И, как назло, именно в этот волнующий момент в дверь комнаты постучали, и послышался ехидный голос Бениты.

— Донья Дельфина, к вам пришли!

— Скажи, что я занята, дура! — мгновенно откликнулась Дельфина.

— Я уже говорила, но сеньора Мече…

— Дельфина, открой, мне надо с тобой срочно поговорить, — раздался из-за двери грубоватый голос самой Мече.

— Чёрт бы её подрал, — сквозь зубы пробормотала Дельфина, — уже она-то точно не отвяжется. Спрячься пока в шкафу, а я постараюсь побыстрее её выпроводить!

Маркес уже совсем потерял голову, а потому безропотно позволил запихнуть себя в шкаф, где хранились наряды Дельфины. Туда же полетела его одежда. Дельфина стремительно накинула пеньюар, и открыла дверь.

— Здравствуй, подружка, — входя в комнату, произнесла Мече.

— Здравствуй… — пробормотала Дельфина, делая негодующий знак Бените — нечто вроде «уволю, мерзавка!» Та в ответ только пожала плечами, как бы говоря — «а что я могла сделать?»

— Ну и что ты хотела мне сказать? — поинтересовалась Дельфина, закрывая дверь и поворачиваясь к Мече, которая уже успела обойти всю комнату, словно что-то высматривая.

— Собственно говоря, я хотела поговорить не с тобой, а с твоим гостем, — ответила толстуха.

— Что за чушь ты несёшь, Мече! — наигранно возмутилась Дельфина. — У меня нет никаких гостей, я одна и, признаться, неважно себя чувствую…

— А эти штаны из твоего маскарадного гардероба? — невозмутимо поинтересовалась Мече, поднимая с пола форменные брюки лейтенанта Маркеса.

Дельфина растерялась настолько, что вырвала их из рук Мече, и зачем-то бросила на кровать.

— Не волнуйся, красавица, — продолжала толстуха, — я пришла сюда именно в поисках полиции.

— Проще было зайти в любой полицейский участок!

— Ну, нет, мне хотелось сделать приятное именно нашему очаровательному лейтенанту, тем более, что это может помочь ему стать капитаном. Давай, показывай, где ты его прячешь?

— Мече!

Однако та, как ни в чём не бывало, подошла к шкафу и отворила дверцу. Дельфина бросилась было к ней, но не успела ей помешать.

— Добрый день, лейтенант, — произнесла Мече, обращаясь к обнажённым мужским ягодицам, которые выглядывали из-под вороха одежды. — Я хочу сделать официальное заявление по поводу похищения сенатора Касаса.

Из всех участников этой сцены одна только Мече и сохраняла хладнокровие, пока багровый от стыда Маркес, прикрываясь вешалкой с платьем, вылезал из шкафа и одевался, а Дельфина кусала губы и не знала — то ли ей разозлиться, то ли засмеяться.

— Слушаю вас, сеньора, — наконец, произнёс злополучный полицейский и для большей официальности даже надел фуражку.

— Я слышала, как по телевидению объявили о награде тому, кто укажет точное местонахождение сенатора Касаса, — торжественно начала Мече. — И я хочу знать, подтверждаете ли вы это сообщение?

— Да, разумеется, — делая серьёзное лицо, сказал лейтенант. — Вы, действительно, знаете, где находится сенатор?

Мече сделала многозначительную паузу, после чего выпалила:

— Его прячет Мария Алехандра!

Камило уже начал всерьёз тяготиться своим заточением. Головные боли то возникали, то исчезали, заставляя его всё время находиться в напряжённом ожидании нового приступа. Лану больше не появлялся, и потому он мог общаться только с теми двумя девицами, которые исполнили перед ним свой сладострастный танец в первый же день его появления здесь. Именно они приносили ему еду и болеутоляющие средства, постоянно предлагая и иные услуги. Однажды он всё-таки не выдержал и провёл с ними целую ночь, чувствуя себя римским патрицием в окружении собственных рабынь. Однако то, что ночью может показаться прекрасным, подавляет поутру своей пошлостью и ничтожеством. Ведь он до безумия любил Марию Алехандру, а потому всякая измена ей ощущалась как самый низменный и грязный разврат. Как бы он хотел сейчас услышать её голос или увидеть её удивительные глаза! За одну улыбку этой странной женщины, за одно, только ласковое слово не жаль было потерять плотских утех.

Видимо из-за этого у него и началась депрессия, когда он целыми днями лежал на постели, уставившись потухшим взором в потолок и чувствуя тяжёлую, свинцовую усталость и безразличие, подавлявшие любые желания и надежды. Даже собственная жизнь представлялась ему теперь каким-то ненужным, хотя и невыносимым бременем, которое он должен волочь, не сознавая в этом ни смысла, ни цели. А ведь пока он находится здесь, Мария Алехандра вполне могла снова сойтись с Себастьяном, и что тогда останется на его долю — смертельно надоевшая роль лучшего друга, счастливого счастьем любимой женщины? Какое безумие — разве можно быть счастливым, сознавая счастье другого? Разве можно ощутить сытость самому, наблюдая, как обедает кто-то другой?

А ведь он ещё гордился званием сенатора и даже наслаждался упоительным сознанием собственной значимости. Ну как же! — «неутомимый борец с мафией и коррупцией, известный своей кристальной честностью сенатор Камило Касас!» Именно так писали о нём газеты, и первое время это ужасно тешило его самолюбие. Только после той, давней уже встречи с Марией Алехандрой в больничном коридоре, когда враз ожили в его сердце и пленительные юношеские воспоминания, и не позабытая за пятнадцать лет юношеская влюблённость, он понял истинную цену своему политическому успеху и удовлетворённому тщеславию. «Всё это лишь паллиативы, всё это только средства, создающие иллюзию счастья, — твердил он себе после этого, — а настоящее счастье невозможно без любимой женщины. Любой успех является успехом только наполовину, если его нельзя положить к ногам той, без которой жить не можешь».

Почувствовав, что у него опять начинает болеть голова, Камило поискал среди пустых упаковок и, не найдя ни одной таблетки, принялся стучать в дверь. Сначала по другую сторону было тихо, затем раздались чьи-то шаги, и послышался тонкий, девичий голосок.

— Что вам угодно, сеньор?

— Мне угодно получить свои таблетки от головной боли, — утомившись долгим ожиданием, рявкнул Касас.

И снова наступило молчание, которое он никак не мог объяснить, и которое потому привело его в ярость. Он снова принялся барабанить в дверь, слыша, как гулко отдаются его удары. Неожиданно дверь распахнулась и он, лицом к лицу, столкнулся с одной из девушек, которая, насколько он помнил, носила роскошное имя Эсмеральда. Вид у неё был весьма испуганный, что привело его в некоторое замешательство.

— Ну, в чём дело? — раздражённо спросил он. — Почему ты так долго не открывала?

— Я боялась, — потупив глаза, тихо призналась девушка.

— Кого — меня? — удивился Камило.

Она кивнула, и тут вдруг он понял, точнее даже почувствовал, причину её неуверенности.

— А что, кроме тебя здесь никого нет? — придав своему голосу как можно более небрежный тон, спросил он.

— Только охранники, но они находятся снаружи, у ворот…

— А где же твоя подруга? Где Лану? Кто, вообще, хозяин этой виллы?

На все эти вопросы последовал самый неопределённый ответ в виде немого пожатия плеч. Касасу мгновенно пришла мысль о побеге и, встретившись глазами с Эсмеральдой, он понял, что и она подумало о том же самом.

— Послушай, девочка, — вкрадчиво, и одновременно с этим, уверенно, заговорил он, оттесняя её в холл, — я обещаю вырвать тебя из рук твоих хозяев, если ты объяснишь, как я смогу незамеченным покинуть этот дом.

— О, не делайте этого, сеньор, иначе меня просто убьют! — испуганно воскликнула она.

— Тогда бежим со мной!

— Нет, не могу…

Касас заколебался, понимая, что нельзя терять времени.

— Послушай, Эсмеральда, — снова заговорил он, чувствуя, что имеет над ней какую-то непонятную власть, основанную то ли на жалости, то ли на симпатии, — мне просто необходимо вырваться отсюда, иначе может произойти нечто непоправимое. Для меня это вопрос жизни и смерти! — неожиданно для самого себя, воскликнул он. — И я просто умоляю тебя помочь. Ну, быстрее, говори, как я смогу выбраться отсюда.

Эсмеральда подняла на него красивые, испуганные глаза и он вдруг сделал то, что прочитал в этом взгляде — то есть наклонился и нежно поцеловал эту милую девушку, которая была тем очаровательней, чем смущённее она казалась. Оказывается, и у смущения есть свои преимущества перед самым откровенным развратом — отметил про себя Касас.

Эсмеральда вздохнула и чуть затрепетала.

— Я так боюсь за вас, сеньор. Если охранники заметят ваш побег, они могут вас просто убить.

— Не бойся, я буду предельно осторожен, — торопливо заметил Касас. — Лучше скажи, куда мне идти.

— Я выпущу вас через заднюю дверь, потом вы дойдёте до ограды, перелезете через неё и выйдете на шоссе. До Боготы здесь не так далеко, так что, если не удастся остановить машину, вы сможете добраться пешком… Прощайте, сеньор! — последние слова она уже произнесла стоя на пороге дома, и смотря вслед Касасу.

Всё это было столь трогательно и романтично, что он, заколебавшись, остановился и посмотрел на неё.

— А что ты скажешь по поводу моего исчезновения? Для тебя это, действительно, может плохо кончиться. Пойдём со мной, Эсмеральда!

Но она вновь покачала головой.

— Я не могу оставить сестру. Если я убегу, то…

— Понимаю, — торопливо кивнул Касас, — ну тогда, счастливо тебе и прощай!

Стараясь не оглядываться назад, он осторожно двинулся в направлении изгороди, перебегая от одного дерева к другому и низко пригибаясь там, где росли кустарники. Ему удалось благополучно добраться до самой изгороди, но вот перелезая через неё, он исцарапал в кровь руки и разорвал пиджак. Зато теперь, наконец, он был на свободе! Пройдя ещё пятьсот метров, Камило вышел на шоссе и пошёл вдоль него, оглядываясь по сторонам. Машин не было, зато, через несколько шагов, он наткнулся на придорожный указатель «Оскарио. До Боготы 10 км». Более того, через сто метров он увидел одиноко стоявший телефон-автомат. Добежав до него, Камило поспешно сорвал трубку и набрал первый, пришедший ему в голову номер — номер домашнего телефона Марии Алехандры.

Она сняла трубку почти сразу и явно обрадовалась, услышав его голос. Нет, всё-таки, он явно недооценивал её чувства! Нельзя, ну просто невозможно так сымитировать заботу и нежность.

— Как я рада, что ты позвонил, Камило, — сразу сказала она. — Где ты находишься? Тебя уже освободили?

— Точнее говоря, мне удалось бежать, — торопливо произнёс он. — Сейчас я нахожусь рядом с шоссе возле какого-то местечка под названием Оскарио, что находится в десяти километрах от Боготы. Если ты не возражаешь, я постараюсь поймать какую-нибудь машину и поеду к тебе.

— Конечно, я не возражаю, — так же торопливо, хотя и не столь уверенно, ответила она. — Только прошу тебя — будь осторожнее! Может быть, мне стоит позвонить в полицию?

— Мы позвоним туда вместе, как только я приеду, — сказал Касас и повесил трубку.

Выйдя из будки, он перешёл на другую сторону шоссе и стал напряжённо всматриваться вдаль. Как назло, вся дорога до самого горизонта была пустынна. Зато, с другой стороне, показался какой-то «форд». Касас вновь перебежал шоссе и требовательно поднял руку. Но ещё, прежде чем машина затормозила, он понял, что в очередной раз допустил оплошность.

— Решили совершить небольшую прогулку, сенатор? — насмешливо поинтересовался Лану, выходя из «форда». — А вы уверены, что она не причинит вреда вашему здоровью?

Камило дёрнулся было бежать, но из другой дверцы вылез какой-то мрачный тип в джинсовом костюме и красной рубашке. Не говоря ни слова, он расставил ноги и, взяв пистолет обеими руками, прицелился прямо в сенатора.

— Прекрасная погода, не правда ли? — издевательски продолжал Лану. — Вот только солнце сильно печёт, а потому совершать пробежки не рекомендуется.

— Что вам от меня надо? — чувствуя, что попал в идиотское положение, хмуро спросил Касас. — Вы держите меня, как кролика в садке, ничего не требуя, но и не отпуская. В конце концов, можете вы мне сказать, зачем я вам нужен, да ещё в качестве пленника?

— Конечно, могу, — любезно улыбнулся Лану, — но только после того, как вы сядете в машину.

Касас пожал плечами и, миновав охранника, сам открыл дверцу и опустился на заднее сидение. Тот сел рядом с ним, Лану включил мотор, и машина тронулась с места.

— Всё очень просто, дружище, — не поворачивая головы, сказал он, отвечая на вопрос Касаса. — Обстоятельства изменились до такой степени, что теперь вы являетесь моим заложником. Как только я благополучно выберусь из вашей чудной страны, вы немедленно получите свободу.

Лейтенант Маркес объяснил Себастьяну своё, счастливое для того, появление у Альсиры, тем, что тоже заподозрил эту малопочтенную даму в то ли дружеских, то ли деловых связях с Лану.

— Однако, вы меня опередили, доктор, — откровенно признался он. — И, тем самым, пусть даже невольно, но помешали задержать этого опасного преступника. Я прекрасно понимаю ваши чувства, но лучше всё же доверять подобные дела полиции, тем более, что… — видимо, из тактичности, он не стал договаривать, но Себастьян прекрасно понял его мысль. «Тем более, что ты не супермен, — бормотал он уже дома, рассматривая в зеркало свою разбитую и опухшую физиономию. — Да, этот чёртов француз отделал меня так, что теперь, как минимум две недели, мне нельзя будет появляться в клинике. Однако, я был на правильном пути и, если бы догадался захватить с собой хотя бы газовый пистолет… Впрочем, и Лану наверняка был вооружён. Однако, я не могу оставаться в бездействии столько времени! Если Касаса освободит именно полиция, то он станет национальным героем и тогда Мария Алехандра будет воспринимать его совсем не так, как того заслуживает этот жалкий неврастеник. Где же найти этого лжегероя?»

Из короткого рассказа Маркеса Себастьян уже знал, что одновременно с Лану ухитрилась исчезнуть и Альсира, так что теперь у полиции не было никаких данных о том, где могли прятать похищенного сенатора, если только исходить из предположения, что он до сих пор ещё жив. Сколь много мерзости таится в потаённых уголках человеческой натуры, а, особенно, в таком её чувстве, как ревность! Себастьяну было бы стыдно признаться в этом самому себе, но случись с его главным соперником что-то непоправимое — и он бы вздохнул с облегчением! Да, тот стал бы героем, павшим в борьбе с мафией, но мёртвый герой гораздо безопаснее живого любовника!

Его размышления по поводу дальнейших действий были прерваны появлением Гертрудис, которая пришла доложить о неожиданной посетительнице.

— А вы её знаете, Гертрудис? — заметив недобрый блеск в глазах служанки, поинтересовался Себастьян.

— Увы, да, — вздохнула она. — И она напомнила мне о весьма мрачном периоде моей жизни, когда мне пришлось оставить ваш дом.

— Ну и кто же это?

— Некая Тереса, одно время работавшая официанткой в баре доньи Альсиры, а потом сошедшаяся с вашим племянником, доктор.

— Тогда чего же ты ждёшь? — встрепенулся Себастьян, сразу вспомнив красивую, взволнованную блондинку, выступавшую на суде с показаниями о событиях той давней и роковой ночи. — Немедленно проводи её ко мне!

— Слушаюсь, — и Гертрудис, состроив недовольную гримасу, ушла. Через минуту появилась Тереса — и Себастьян её еле узнал. Во-первых, она была одета в скромное, тёмных тонов платье, которое её совсем не украшало, а во-вторых, на её бледном, осунувшемся лице не было и следа косметики.

— Здравствуйте, Тереса, — приветливо произнёс Себастьян, идя ей навстречу.

— Добрый день… — она вскинула на него глаза и испуганно отшатнулась. — Что это с вами?

— A-а, постарайтесь не обращать внимание. Подрался с одним приятелем, и он оказался сильнее, — небрежно ответил Себастьян и предложил ей присесть. — Я очень рад вас видеть, поскольку давно хотел извиниться перед вами за поведение своего племянника, — снова заговорил он, когда Тереса отказалась и от кофе и от вина.

— Не надо об этом, сеньор, — болезненно отреагировала она, — тем более, что я пришла к вам совсем по другому поводу.

— Слушаю вас, сеньорита.

— Я узнала о том, что сенатор Касас был похищен, и теперь полиция никак не может его найти.

— Да, это так, — подтвердил Себастьян, удивляясь тому, насколько, кстати, пришёлся её визит. — А вы знаете, где он находится?

— Думаю, что да, — кивнула Тереса. — Скорее всего, его прячут на вилле доньи Альсиры, которая находится в местечке Оскарио, в десяти километрах от Боготы.

— Замечательно! — не удержавшись, воскликнул Себастьян, и Тереса удивлённо посмотрела на него.

— Что же тут замечательного?

— Нет, разумеется, замечательно не то, что его прячут, а то, что вы знаете где, — поправился Себастьян. — Но позвольте мне задать вам ещё два вопроса.

— Пожалуйста, доктор.

— Откуда вы знаете о существовании этой виллы?

— Я же работала официанткой в баре доньи Альсиры, который, как вы наверное, знаете, был и… — Тереса замялась, и Себастьян поспешил прийти ей на помощь.

— Да, знаю, и подпольным борделем.

— Ну, так вот, а девушек для такой работы готовили на этой вилле, покупая их у родителей в глухих индейских деревнях или заманив разными обещаниями. Одна из них была моей подругой и под большим секретом обо всём мне рассказала. Ох, доктор, как же ужасно с ними там обращаются! Она говорила мне о том, что охранники насилуют их по нескольку раз в день, что их заставляют заниматься лесбиянством, что за малейшее неповиновение сажают в карцер…

— Понятно, понятно, — Себастьян заметил, что Тереса так разволновалась, что даже порозовела, и испугался женских слёз. — Ну а теперь ответьте мне на второй вопрос — почему вы пришли ко мне, а не в полицию?

— Мне посоветовал это сделать отец Фортунато, — просто ответила девушка.

Себастьян был изрядно удивлён таким ответом. Неужели священник догадался о его благородных намерениях и решил ему в этом помочь? Он слишком мало знал отца Фортунато, и поэтому никак не мог заподозрить в нём подобной проницательности.

В комнату снова вошла Гертрудис.

— Извините, доктор, но к вам снова пришли.

— Кто?

— Ваш племянник Фернандо.

Услышав это, Тереса тихо вскрикнула и умоляюще посмотрела на Себастьяна.

— Я не хочу с ним встречаться, доктор! Я не могу его видеть!

— Хорошо, хорошо, — успокоил её Себастьян. — Гертрудис проводит вас через другую дверь, так что вам не придётся этого делать. И спасибо вам за ваш визит. Желаю вам счастья, Тереса!

— До свидания, доктор, — и она, опустив голову, вышла из комнаты вслед за служанкой.

Вскоре в комнате появился мрачный Фернандо. Он был настолько подавлен, что даже не сразу заметил разбитое лицо Себастьяна.

— Что-то произошло? — поинтересовался тот, заранее готовясь к очередным неприятностям.

— Всё это просто ужасно! — племянник взволнованно прошёлся по комнате, ероша свою пышную шевелюру. — Кто бы мог подумать, что такое возможно!

— Да что случилось?

— Я только что был в тюрьме у Рикардо, но меня к нему не пустили, поскольку он находится в тюремной больнице. Вчера он пытался повеситься!

После звонка Камило Мария Алехандра буквально не находила себе места, дожидаясь его приезда. Она сразу же позвонила лейтенанту Маркесу и обо всём ему рассказала. Он тоже посоветовал ей подождать и перезвонить ему сразу же после появления Касаса. Однако прошло уже несколько часов, а тот всё не появлялся, и Мария Алехандра оказалась во власти смутного, гнетущего чувства тревоги. Была ли это любовь или просто беспокойство за судьбу старого друга? — она и сама не знала этого. Тем более, что после той первой и единственной их ночи она больше не видела Камило, что, впрочем, было даже к лучшему. Она не представляла себе их новой встречи, и уж, тем более, не хотела новой близости — и всё же Камило был ей совсем не безразличен. Более того, случись какая-нибудь фантастическая ситуация, которая бы потребовала от неё жертвы ради его спасения — например, ей пришлось бы отдаться самому омерзительному негодяю — и она сделала бы это, практически не задумываясь. Но снова уступить самому Камило было бы выше её сил!

Так и не дождавшись Касаса, она легла в постель и постаралась уснуть. Но тревожное возбуждение дня не покидало её, и она только ворочалась, принимала снотворное и посматривала на часы. Лишь где-то в районе трёх часов ночи ей удалось забыться, и она погрузилась в какой-то странный полусон-полудрёму. Сначала ей приснилась счастливо улыбающаяся Алехандра, которая показывала матери новорождённого младенца, держа его на руках. Это был мальчик, чему Мария Алехандра совсем не удивилась, поскольку уже знала о результатах гинекологического обследования. Однако затем это видение исчезло, и его сменили другие, намного более странные видения. Перед ней стояли Себастьян и Камило, причём, если муж был серьёзен и молчалив, что Касас ей что-то говорил, говорил взволнованно и торопливо. Она не знала, что ему ответить, а потому чувствовала неловкость и смущение, отводя глаза от его пламенного взора. Постепенно образ Камило стал таять и расплываться, словно какое-то привидение, и до неё донеслись его последние тоскливые слова — «Прощай, Мария Алехандра, прощай навек!» Вскоре остался один Себастьян, который всё так же молча взял её за руку, притянул к себе и поцеловал. Она не противилась его объятиям и сама раскрыла губы, целуя его жадно и торопливо. И вдруг — на какое-то мгновение у неё возникло смутное подозрение, и она открыла глаза. Это был не Себастьян, а Лану! И это он страстно целовал её шею, разрывая на ней платье и опрокидывая на спину. Она отчаянно закричала и начала сопротивляться, но он был намного сильнее, и Мария Алехандра уже чувствовала, что слабеет и теряет сознание. В своей правой руке она вдруг ощутила что-то твёрдое и из последних сил ударила Лану. И всё — видение пропало, но зато перед глазами поплыли какие-то странные красные пятна, напоминавшие растекающуюся кровь.

Мария Алехандра проснулась в холодном поту, чувствуя, как бешено, колотится сердце. Какой странный и кошмарный сон! Неужели он окажется вещим и произойдёт что-то ужасное? Именно с этого невесёлого предчувствия и начался её новый день.

Вскоре явился Мартин, и она ему очень обрадовалась, поскольку хотела хоть с кем-нибудь поделиться своими сомнениями и тревогами. Однако он выглядел настолько печальным, что ей пришлось скрывать свою радость.

— Здравствуй, — со сдержанной приветливостью произнесла она, пожимая его руку. — Ты что-то неважно выглядишь…

— Я только что похоронил Мачу, — глухо сказал он, пряча глаза.

Марии Алехандре стало стыдно за то, что, поглощённая теми событиями, которые касались непосредственно её, она совсем забыла о трагедии Мартина. А ведь с Мачей был связан самый тяжёлый период её жизни! Они вместе сидели в тюрьме и были врагами. Однажды Мача чуть было не зарезала её во время очередного приступа ярости, и если бы не вмешательство Эулалии… Зато потом она полностью переменилась, и между ними возникли вполне дружеские отношения.

— Мне очень жаль, — как можно более мягко произнесла она, — поверь, что я искренне сочувствую твоему горю…

— Спасибо, Мария Алехандра.

— Но почему ты не сообщил, что похороны состоятся именно сегодня? Я бы обязательно пришла…

— В этом не было необходимости, у тебя и так слишком много своих проблем.

— О чём ты говоришь, Мартин? Какие могут быть проблемы по сравнению с этим? Но ты хоть был не один? — она имела в виду Себастьяна, а потому несколько удивилась, услышав его ответ.

— Да, со мной была Пача.

— Пача?

— Она очень милая девушка.

— Да, да, конечно… а где она сейчас?

— Она поехала домой, а я решил зайти к тебе.

— И правильно сделал. Хочешь чего-нибудь выпить?

— Нет, спасибо, — Мартин заметно колебался, не решаясь ей что-то сказать. Она чувствовала это и молчала, не желая торопить события. Слишком часто за последнее время ей приходилось выслушивать множество печальных сообщений. Наконец, Мартин решился и поднял голову.

— Я не знаю, стоит ли тебе об этом говорить, — неуверенно начал он, — тем более, что Себастьян был бы этим весьма недоволен. Но мне всё же кажется, что будет лучше, если ты узнаешь обо всём с самого начала.

— О чём ты говоришь, Мартин?

— Сегодня, может быть, даже уже прямо сейчас, полиция проводит операцию по освобождению Камило Касаса. Вилла, на которой он содержится, будет оцеплена и… что произойдёт дальше, прогнозировать трудно.

Мария Алехандра начала волноваться. Ей вспомнилось сегодняшний сон, который не предвещал ничего доброго, и она порывисто поднялась с места.

— Это всё, или ты хотел сообщить мне что-то ещё?

— Насколько мне известно, Себастьян и Фернандо решили принять участие в этой операции. Вчера вечером они вместе ездили к лейтенанту Маркесу, чтобы договориться именно об этом.

— Но зачем, зачем? Ведь это дело полиции!

— Видимо, им обоим было необходимо как-то оправдаться перед тобой, — предположил Мартин.

— Оправдаться? — изумлённо воскликнула Мария Алехандра. — Это не им, а мне надо перед ними оправдываться! Это именно я от начала и до конца во всём виновата! О Боже, Мартин, если с ними что-то произойдёт, я этого никогда себе не прощу! Ну, зачем, зачем Себастьян полез в это дело, да ещё взял с собой Фернандо! Ведь гораздо проще было приехать и поговорить со мной…

— Он хотел доказать тебе силу своей любви, — просто и без всякого выражения произнёс Мартин. — Мне кажется, что на его месте любой мужчина поступил бы таким же образом. Ну, а Фернандо…

— Не надо, я всё поняла, — перебила его Мария Алехандра, вспомнив о всех своих подозрениях в отношении этого юноши. Она порывисто огляделась по сторонам и начала собираться.

— Ты поедешь со мной? — спросила она, кладя в сумочку свой пистолет.

— А ты хочешь…

— Да, разумеется, я должна, я просто обязана быть там!

— Но вилла будет оцеплена полицией, и за это оцепление никого не пропустят.

— Неважно, всё равно. Зато мы узнаем обо всём сразу, а не из выпусков новостей. Мы поедем на твоей машине или лучше взять мою?

Мартин ещё не давал своего согласия, однако, ошеломлённый таким напором, кивнул головой.

— Лучше на моей.

— Хорошо, тогда пошли, — и Мария Алехандра решительно направилась к двери.

Всё произошло именно так, как и предсказывал Мартин. Ещё возле дорожного указателя их остановил полицейский офицер, стоявший рядом с машиной, и потребовал повернуть обратно. Он сказал, что в этом районе сейчас проводится крупная операция, и все подступы к вилле, видневшейся неподалёку, перекрыты. Несмотря на все требования Марии Алехандры, стремившийся выяснить, где находятся Фернандо и Себастьян, он отказался даже позвать лейтенанта Маркеса, заявив, что операцией руководит более крупный полицейский чин, и что он подчиняется именно ему.

— Ну, хорошо, — миролюбиво заметил Мартин, когда Мария Алехандра, исчерпав весь запас своих аргументов, умолкла. — Тогда скажите нам хотя бы одно — сколько человек находятся на вилле и вооружены ли преступники?

— На первый вопрос ответить не могу, — сказал полицейский, — а что касается второго… Да, разумеется, вооружены и поэтому сейчас, чтобы избежать кровопролития, с ними ведутся переговоры о добровольной сдаче. А теперь, я требую, чтобы вы немедленно покинули этот район.

— Ну и что теперь будем делать? — спросил Мартин Марию Алехандру, когда они сели в машину, и он начал разворачиваться на шоссе.

— Попробуем свернуть на ту просёлочную дорогу, которую мы видели немного раньше, — решительно заявила она.

Мартин пожал плечами, но не стал спорить. Проехав полкилометра в направлении Боготы, он снова развернулся на шоссе и съехал на просёлочную дорогу, еле заметную в густой траве. Вокруг был лес, состоявший из редких деревьев и многочисленных высоких кустарников. Теперь они уже явно приближались к владениям Альсиры и, поскольку Мартину то и дело приходилось объезжать глубокие ямы и колдобины, постольку оба хранили напряжённое молчание. Наконец, мотор взревел последний раз, и Мартин остановил машину, едва не уткнувшись радиатором в какую-то изгородь. Ни справа, ни слева дороги уже не было, а потому оставалось только развернуться и ехать обратно.

Он вопросительно посмотрел на Марию Алехандру.

— Или нам придётся идти дальше пешком, но для этого надо будет перелезть через этот забор, что в твоей юбке будет, не совсем удобно… — и он невольно скользнул взглядом по её красивым коленям, — …или давай лучше снова вернёмся на шоссе?

— Подожди, — вдруг сказала она, — слышишь?

Вдалеке раздалось несколько одиночных выстрелов, а затем послышались две длинные автоматные очереди — сначала одна, потом другая.

— Полиция начала штурм… — подумал вслух Мартин. — Ну, так что мы будем де… — он осёкся, взглянув на окаменевшее лицо Марии Алехандры.

— Это он! — вдруг выдохнула она, смотря прямо перед собой, — Это он, Мартин!

— Кто он? — спросил Мартин, проследив за направлением её взгляда и увидев бегущего человека в белом костюме и с чёрным чемоданчиком в руке.

— Лану! Он убегает, нам надо его задержать! — и она порывисто открыла дверцу.

Лану уже добежал до изгороди, перекинул через неё чемоданчик, а затем и ловко перебрался сам. Он уже явно заметил и машину и Марию Алехандру, поскольку спокойно подобрал чемоданчик и направился к ней. Мартин поспешно вылез наружу, но, сделав несколько неуверенных шагов, остановился. Мария Алехандра держала в руке миниатюрный пистолет и целилась в Лану, который, весело улыбаясь, продолжал идти прямо на неё.

— Прекрасная погода для прогулок, не так ли, мадам Медина?

— Остановитесь, месье, или я стреляю.

— А зачем? — почти искренне изумился он. — Неужели вам хочется испортить мой замечательный белый костюм?

— И это говорите вы, который испортил жизнь моей дочери? Мне сейчас совсем не до шуток, месье Лану.

— Но я не умею говорить серьёзно с красивыми женщинами, особенно когда они целятся в меня из каких-то детских игрушек, — и он вдруг отвернулся от Марии Алехандры и сделал несколько шагов к Мартину. — Послушайте, месье, вы не хотели бы продать мне свою машину?

В этой весёлой и отважной бесцеремонности было что-то настолько обескураживающее, что Мартин и Мария Алехандра несколько растерялись.

— Стойте, Лану! — отчаянно крикнула она и, подняв пистолет, выстрелила в воздух. — Второй выстрел я сделаю в вас, имейте это в виду!

В следующий момент произошло самое неожиданное. Лану не переставал улыбаться, никак не реагируя на угрозы Марии Алехандры; зато Мартин, увидев, как нервно подрагивает в её руке пистолет, вдруг испугался следующего выстрела и бросился вперёд, надеясь его предотвратить. Лану, видимо, не понял его намерений, поскольку тут же нанёс Мартину короткий и сильный удар в лицо, отбросивший того на капот собственной машины. Ударившись головой, Мартин на мгновение потерял сознание, а потому и не услышал нового выстрела. Лану как-то странно наклонился, выронил чемоданчик и медленно, пробормотав какое-то ругательство, опустился на одно колено, прижимая обе руки к правому боку. Мария Алехандра ошеломлённо сделала несколько шагов вперёд и вдруг увидела его, затуманенный болью, взор.

— Ещё один выстрел, мадам, — страдальческим тоном произнёс он, смотря на неё снизу вверх, — ещё один выстрел, умоляю!

Но она была так потрясена, что замотала головой, закричала, выронила пистолет и вцепилась себе в волосы. Лану медленно опустился на землю и лёг на левый бок, поджимая под себя ноги. Тогда Мартин тяжело поднялся, опираясь на бампер, и сделал несколько шагов к нему. Мария Алехандра кинулась к Мартину и, заливаясь слезами, пробормотала:

— Ты же врач, ты же врач, осмотри его! Может быть, можно ещё что-то сделать… осмотри его Мартин!

Однако, когда он приблизился к Лану и опустился перед ним на колени, тот уже явно издавал предсмертные стоны. Глаза его закатились и приобрели бессмысленное выражение, на губах появилась розовая пена, а всё тело сотрясала агония. Мария Алехандра чувствовала себя на грани безумия, наблюдая за тем, как мучительно умирает человек, которого она убила своей собственной рукой. Хуже того, в какой-то миг он вдруг обратил на неё мутный взор и, сделав последнюю попытку улыбнуться, хрипло пробормотал:

— А вы скоро станете бабушкой моего сына…

Она вскрикнула и потеряла сознание.

Глава пятнадцатая

Об этих бурных событиях два дня подряд писали все газеты Боготы. Камило Касас был благополучно освобождён, а все злоумышленники, находившиеся в тот момент на вилле, за исключением того, который был убит при штурме, арестованы. Альсира тоже оказалась в тюрьме, а её «школа молодых проституток», как выразился один бойкий газетчик, прикрыта. Деньги и наркотики были обнаружены, главный организатор всего дела — Серж Лану — убит; так что вскоре к этой теме пропал всякий интерес, и Камило, наконец, избавился от досаждавших ему просьб об интервью.

Чувствовал он себя весьма неважно, а потому так ни разу и не согласился выступить по телевидению с «рассказом о своих злоключениях». Да и о чём ему было рассказывать — о той ночи, проведённой им с Эсмеральдой и её сестрой? Или о тех бесконечных днях и ночах, которые он проводил в непрерывной депрессии, пытаясь понять смысл собственной жизни? Оказалось, что даже положение заложника имело определённые преимущества — во-первых, было время, чтобы поразмыслить над всей прожитой жизнью, а во-вторых, имелась вполне определённая цель — выбраться на свободу. Но вот теперь он достиг этой цели и перед ним вновь встал неизбежный вопрос — что делать дальше? А будущее представлялось весьма туманным…

Мария Алехандра целую неделю не могла оправиться от потрясения, вызванного убийством Лану. И хотя у полиции к ней не было никаких претензий, и её действия были признаны полностью обоснованными, это её нисколько не утешало. Она стала настоящей убийцей! — и эта мысль мучила её и не давала покоя. Каким бы негодяем не был Лану, как бы он не был виноват перед ней и её дочерью, это всё же был живой человек, и не просто человек, а красивый, элегантный и остроумный мужчина, пусть даже с преступными и порочными наклонностями. И вот теперь Лану нет, а его труп, заколоченный в гробу, лежит в могиле, и причиной этому она — Мария Алехандра!

Всю эту неделю она, не выходя из дома, пролежала в постели, чувствуя себя совсем больной. Два раза к ней заходил Мартин и один раз Себастьян, но она с ними почти не разговаривала, ограничиваясь самыми односложными ответами и смотря куда-то в потолок. Впрочем, во время визита Себастьяна произошло одно событие, которое слегка встряхнуло её и даже взволновало. Муж уже собирался уходить, когда, неожиданно явился Камило Касас — классически любовный треугольник в полном составе! Надо было видеть, какими презрительными взглядами смерили друг друга её муж и любовник!

Себастьян вознегодовал про себя на то, что его свиданию с женой помешал этот «паршивый сенатор»; Мария Алехандра не знала, что говорить и что делать, ощущая неимоверный стыд, но хуже всех было положение Камило. Ведь Себастьян имел полное право считать себя его спасителем, поскольку ворвался на виллу вместе с полицией и первым обнаружил ту комнату, в которой держали Касаса. И уж, наверное, он не преминул рассказать об этом жене — не зря же они обменялись такими многозначительными взглядами при его появлении! А какими глазами она смотрела на мужа, Боже мой, что это был за взгляд! Одного этого взгляда Касасу было вполне достаточно, чтобы понять, что лишним углом их любовного треугольника является именно он, и именно он обречён на безнадёжное одиночество и бесконечные воспоминания о той единственной ночи, когда он сумел одержать победу над Себастьяном! Скорее, это была даже не победа, а случайный подарок судьбы, нечто вроде утешительного приза, который, благодаря стечению обстоятельств, иногда достаётся неудачникам в любви. Ссылаться на него глупо, гордиться им — неприлично, а потому остаётся только хранить воспоминание о нём, как самую сокровенную тайну.

От Марии Алехандры они ушли вместе, а перед тем как обменяться холодными кивками и с облегчением расстаться, Себастьян произнёс перед Камило довольно неожиданную речь.

— Я люблю свою жену, а она любит меня. И я смогу простить ей всё, что угодно, хотя и не требую того же самого от неё. Однако, не стоит подвергать её новым душевным переживаниям. В любом случае, я этого не позволю!

— Ну и что означает этот набор напыщенных фраз? — хмуро поинтересовался Касас, прекрасно поняв всё то, что хотел сказать Себастьян.

— Это не набор напыщенных фраз, — грозно ответил тот, сжимая кулаки и подступая вплотную к Касасу. — Это предупреждение для того, кто захочет его услышать. Ну, а не захочет… тогда пусть пеняет на себя.

— Всё-таки вы неисправимый идиот, Медина, — с досадой сказал Камило, ощущая всю бессмысленность и ненужность этого разговора. Неужели его соперник не понимает того, что уже победил и ему теперь надо бороться не с ним, Камило, а с собственным скверным характером, который может вновь оттолкнуть от него Марию Алехандру? — Ну и чего вы хотите? Запугать меня? Но это можно сделать лишь с тем, кто что-то имеет и боится это потерять. Унизить? Но я уже и так достаточно унижен, хотя и не вами. Честное слово, но вы не вызываете у меня не гнева, ни презрения, а потому, если вздумаете ударить, то я не стану вам отвечать. Вы вполне достойны своей жены, а она достойна вас… и лишь один Бог знает, чего я достоин. Прощайте.

— Подождите, — Себастьян, казалось, что-то понял, а потому глядел уже не так злобно. — Мне кажется, что вам стоит повидаться и поговорить с Тересой. Именно эта девушка сообщила мне, где вас скрывают, а уже я передал эти сведения полиции. Простой долг благодарности, не больше… Но этой девушке сейчас приходится ещё хуже, чем вам.

— А где её можно найти? — вяло поинтересовался Камило, не выразив ни интереса, ни удивления.

— Об этом вам лучше всего расскажет отец Фортунато. Прощайте, Касас.

— Прощайте, Медина.

И они расстались, даже не взглянув друг на друга. Однако Камило признал справедливость слов Себастьяна и потому на следующий день отправился разыскивать Тересу. Он прекрасно помнил эту печальную блондинку, которая приходила к нему ещё во время судебного процесса между Себастьяном и Марией Алехандрой, интересуясь тем, насколько ценными для суда могут оказаться её показания. И если бы не его большая любовь, он вполне мог бы увлечься этой красивой девушкой с такими удивительно трогательными глазами. Ему была известна история её несчастной любви к племяннику Себастьяна, а потому он уже заранее чувствовал в ней родственную душу.

Отец Фортунато совсем не обрадовался его визиту и уж тем более сделал скорбное лицо, когда узнал, что Касас разыскивает Тересу.

— Зачем вам понадобилось это бедное дитя? — гневно спросил он, глядя на Касаса, словно тот был дон Хуаном де Маранья, из знаменитой повести Проспера Мериме «Души чистилища», пришедшим в монастырь, чтобы разыскать свою старую возлюбленную — донью Тересу.

— Хочу поблагодарить её за своё спасение, которое стало возможным именно благодаря ей, — кротко ответил Камило.

— Возблагодарите лучше Бога, сын мой, — переходя на патетический тон, заявил отец Фортунато. — Эта бедная девушка пребывает в таком душевном смятении, что не желает больше видеть мужчин. Она собралась посвятить себя Всевышнему, а потому ничто мирское не должно омрачать её святые помыслы.

Камило, как и всякий политик, прекрасно знал одну очевидную истину — чем больше красивой демагогии применяется, тем более грязное дело затевается. Поэтому он сразу насторожился, услышав подобную отповедь священника.

— Я не собираюсь смущать её святых помыслов, — сухо сказал он, — но мне необходимо её увидеть. И я непременно добьюсь этого, воспользовавшись или своими сенаторскими полномочиями, или помощью полиции. До свидания, святой отец.

— Минуту, — несколько смущённо окликнул его священник, едва он успел отвернуться. — Я лишь хотел предупредить вас о том, чтобы вы не делали эту несчастную ещё несчастнее, напоминая ей о том мире, который она покидает.

— Несчастной, отец Фортунато, делает только несчастная любовь, и не мне говорить вам об этом. Я сам несчастен, а потому, вполне возможно, обращусь за помощью к Богу. Поэтому вы ничем не рискуете, и вместо одной потерянной души скоро получите две.

— Подождите меня здесь, и сейчас она к вам выйдет, — милостиво кивнул отец Фортунато и удалился.

Камило принялся задумчиво прохаживаться перед алтарём, размышляя о том, что заявил священнику. А действительно, может ли Бог стать последним прибежищем и последним утешением для тех душ, которые не нашли своего счастья в простой человеческой любви? Все наши страсти, чувства и желания омываются нашей горячей кровью, все наши помыслы направлены на то, чтобы обрести счастье именно сейчас и именно с этим человеком. Так неужели бесплотное и бестелесное райское блаженство может заменить всеё это? Ведь любая страсть максимально конкретна — мы стремимся именно к этому и ни к чему иному!

— Добрый день, сенатор, — сказала Тереса, незаметно подходя к нему. — Вы хотели меня видеть?

Даже в этом скромном, уже почти монашеском одеянии, она была удивительно хороша. Более того — и Камило почувствовал это с неожиданной силой — она была очень соблазнительна! Ведь существует два вида соблазна — порочный и непорочный. Один рядится в эффектные, ничего не скрывающие одежды, выставляет себя напоказ с помощью кричащей косметики и одурманивающих духов, словно бы заявляя — «вот он я, только приди и возьми меня!» Но гораздо глубже и сильнее соблазн скрытый, что таится в скромно потупленном взоре, что заставляет угадывать удивительно красивые формы под самыми нелепыми и бесформенными одеяниями, что возбуждает не тем, что обещает, а тем, о чём умалчивает. И вот в Тересе был именно такой, скрытый соблазн, который взволновал Камило ещё раньше, чем он сам сумел это осознать.

— Да, я хотел вас видеть, Тереса, — ответил он. — И очень рад, что вы пришли. Я хочу поблагодарить вас…

— Не стоит, сенатор, я лишь сделала то, что должна была сделать.

Касас замолчал и пристально посмотрел на неё. Но она, хотя и явно почувствовала его взгляд, по-прежнему не поднимала глаз.

— Почему вы молчите? — тихо спросила она.

— Потому что любуюсь вами…

— Прощайте! — и она повернулась было, чтобы уйти, но Касас поспешно схватил её за руку.

— Не подумайте ничего дурного, Тереса, и выслушайте меня, прошу вас. Я знаю, что вы хотите уйти в монастырь, мне прекрасно известно о ваших взаимоотношениях с Фернандо Мединой, и именно поэтому я говорю вам: не делайте этого!

И тут она впервые вскинула на него удивлённые глаза. Более того, в них было не просто удивление, в них был гнев!

— Как вы смеете мне это советовать? Кем вы себя считаете, что так бесцеремонно вмешиваетесь в чужую жизнь? Я была о вас лучшего мнения…

— Мне очень жаль, что это мнение переменилось, — яростно заявил он. — Но от своих слов я не отступлюсь. Вы слишком красивая женщина для того, чтобы стать новой Эулалией! Вы любили и отдавались любимому человеку — и вы уже никогда не сможете забыть этих упоительных моментов, и воспоминания о них не будут давать вам покоя. Ваше бегство от жизни окажется мнимым, потому что вы слишком молоды и хороши собой. Не губите себя, Тереса! — он вдруг почувствовал, что она внимательно прислушивается к его словам и решил усилить их убедительность.

— Взгляните на меня, — продолжал он, — я уже свыше пятнадцати лет безумно люблю подругу вашего детства, Марию Алехандру — и что же? Скажу вам честно, у нас с ней была только одна ночь. Только одна ночь с той женщиной, за одну улыбку которой не жалко десяти жизни! И я надеялся, что что-то изменится, что она сумеет избавиться от влияния своего мужа, что в ней пробудятся ещё какие-то, помимо чисто дружеских, чувства ко мне! Но, увы, всё бесполезно — она возвращается к Себастьяну, а что остаётся мне? Ведь я никогда в жизни не смогу забыть той, единственной ночи! Что бы вы посоветовали мне, Тереса, — уйти в монастырь?

Она была несколько ошеломлена этим прямым вопросом и недоумённо вскинула голову.

— Почему вы об этом спрашиваете именно меня? Спросите Марию Алехандру!

— Но вы же не спрашивали у Фернандо совета — стоит вам уходить в монастырь или нет!

— Я не понимаю, чего вы от меня хотите и зачем затеяли весь этот разговор, — после минутной паузы заявила Тереса, и Камило понял, что, видимо, упустил какой-то важный момент в их напряжённом разговоре.

— Я хочу, чтобы вы вышли за меня замуж! — с неожиданной решительностью заявил он.

— Я считаю, что ты должна извиниться перед моей сестрой, — сказала Дельфина во время очередного свидания с Мечей. — Ты подозревала её в таких ужасных грехах, что теперь и самой стоит покаяться.

— Я уже каюсь, — без тени смущения на лице заявила толстуха, — и, если измерять глубину моего покаяния килограммами сброшенного веса, то моё раскаяние обошлось мне почти в пять килограмм.

— Ты становишься просто невозможной, — с трудом сдержав улыбку, заявила Дельфина. — И если ты будешь продолжать вести себя подобным образом, то я не приглашу тебя ни на одну из предстоящих свадеб.

— А почему ты говоришь об этом во множественном числе? — удивилась Мече. — О том, что ты выходишь замуж за красавчика Маркеса, я уже знаю. Но кто женится ещё — Бенита, Гертрудис или Мария Алехандра?

— Не говори ерунды, Мече, — решила рассердиться Дельфина. — Моя племянница Алехандра выходит замуж за племянника Себастьяна, только и всего.

— Ну, этот-то брак непременно окажется удачным, но лишь при одном условии.

— Каком ещё условии, Мече?

— А при таком, что Фернандо окажется отцом ребёнка.

— Но ты же прекрасно знаешь, что это невозможно, так зачем же высказывать такие нелепые предположения!

— А затем, моя дорогая, что в вашей семье женщины почему-то предпочитают именно тех мужчин, которые обходятся с ними максимально грубо, — не моргнув глазом, заявила Мече.

Дельфина поняла, что этот камень заброшен уже и в её огород, а потому недовольно надула губы.

— Если ты будешь продолжать в этом же духе, то мы с тобой непременно поссоримся, — предупредила она.

— Всё, больше не буду, — смиренно согласилась Мече. — А, кстати, насколько я знаю эту процедуру, на свадьбах полагается иметь свидетелей, как со стороны жениха, так и со стороны невесты…

— Ну, со свидетелями это не проблема, — довольная тем, что ей удалось усмирить эту грубиянку, сказала Дельфина. — У Фернандо и Алехандры ими будут Пача и Мартин.

— Это — тот самый друг Себастьяна?…

— Тот самый, Мече.

— Довольно странная пара.

— Я и сама не слишком понимаю Пачиту, — откровенно признала Дельфина. — Но, в конце концов, она уже девушка взрослая и ей самой выбирать.

— Ну, хорошо, — продолжала допрашивать Мече. — А кого ты пригласишь в свидетели на собственную свадьбу? Что по этому поводу думает наш бравый лейтенант?

— Капитан, Мече, — поправила её Дельфина, — после той операции его повысили в звании. А что касается твоего вопроса, то… Свидетельницей со стороны невесты будешь ты, ну а свидетеля со стороны жениха мы увидим уже на свадьбе. Если бы ты знала, как я счастлива! Наконец-то у меня будет верный, любящий и такой красивый муж! Ты ещё не видела Игнасио в штатском платье, а потому не знаешь, как хорошо он одевается.

— Зато я знаю, как быстро он это делает, — усмехнулась Мече. — В любом случае, я за тебя очень рада. Теперь у твоей крошки Долорес появится отец.

— Да, это так, — задумчиво согласилась Дельфина. — Однако, рано или поздно мою бедную девочку ждёт достаточно трудное испытание… Я имею в виду то, что она подумает, когда узнает правду. А что отвечать мне, если она спросит — а она обязательно это сделает — кто является, её настоящим отцом?

— Зачем беспокоится раньше времени, — философски заметила Мече. — Пусть она сначала хотя бы научится говорить. Кроме того, это ещё не самое страшное. А ты подумала, что и у твоего жениха могут быть приготовлены для тебя какие-нибудь сюрпризы? В семейной жизни нужно быть ко всему готовым…

— Что ты имеешь в виду? — насторожилась Дельфина, ожидая очередного подвоха. Она уже достаточно хорошо разобралась в характере своей подруги, главной чертой которого была грубоватая язвительность. И, действительно, Мече осталась верна себе.

— Если хочешь, я расскажу тебе свой любимый анекдот на эту тему, и тогда ты сразу поймёшь, что я имела в виду.

— Рассказывай, только постарайся обойтись без пошлостей.

— Постараюсь. Итак, новобрачная говорит своему мужу: «Дорогой, я вижу, что тебя что-то сильно беспокоит. Прошу тебя, скажи мне, в чём дело. Ведь теперь твои тревоги — это и мои тревоги, у супругов всё должно быть общим». Молодой муж вздыхает и, минуту поразмыслив, говорит ей следующее: «Видишь ли, дорогая, я только что получил письмо от одной девушки из Картахены. Она пишет, что хочет привлечь меня к суду за невыполнение обязательства жениться на ней».

Дельфина не удержалась от улыбки.

— Да, дорогая, с тобой не соскучишься.

— Ах, почему бы и мне не выйти замуж за какого-нибудь… полковника, — неожиданно вздохнула Мече.

— Как ты думаешь, о чём они сейчас разговаривают? — спросил Фернандо, поворачиваясь к Алехандре. Они находились в зале свиданий городской тюрьмы и, сидя поодаль, наблюдали за Пачей и Рикардо, которые переговаривались через тонкую проволочную сетку, разделявшую зал на две половины.

— Не знаю, — пожала плечами Алехандра. — Но, надеюсь, что она не будет говорить ему всей правды, а хоть в чём-то солжёт.

— Ты считаешь, что для Рикардо…

— Да, лучше, чтобы у него осталась хоть какая-то надежда, — решительно подтвердила Алехандра.

— Но разве в любви можно обойтись без искренности и честности?

— Но ты же знаешь, что Пача его не любит.

Фернандо на минуту задумался, а затем спросил.

— А ты?

— Что — я?

— Ты всегда будешь говорить мне правду?

— Надеюсь, что да.

Удивлённый таким неожиданным ответом, Фернандо замолчал.

— Меня, возможно, скоро выпустят под залог, — тем временем говорил Рикардо. — Ты рада этому?

— Да, конечно, — тут же ответила Пача. — Как ты можешь в этом сомневаться?

— Последнее время ты мне дала столько поводов для сомнений…

— Не будем сейчас об этом. Ты виделся со своей матерью?

— Да, — криво усмехнулся Рикардо, — нам устроили очную ставку. Никогда не думал, что со мной случится что-нибудь подобное. Она заявила, что и понятия не имела о том, чем я занимаюсь, а я, в свою очередь, сказал тоже, самое. Впрочем, следователь не поверил ни мне, ни ей. Почему ты не приходила раньше?

— Я была больна, — отводя глаза, тихо сказала Пача.

— Но ведь это неправда!

— Почему ты мне не веришь?

— Потому, что ты не смеешь посмотреть мне прямо в глаза!

Алехандра тяжело вздохнула и взяла за руку Фернандо.

— Как жаль, что мы не можем отпраздновать наши свадьбы одновременно! Тогда они бы могли быть свидетелями у нас, а мы — у них. Ну почему так происходит, Фернандо? Почему Пача вдруг так переменилась? Что её не устраивает в Рикардо?

— Мне трудно ответить на этот вопрос, — тоже вздохнул Фернандо, — тем более, что и я сам был в подобном же положении. Ты уже забыла о том, как и я, мучился и переживал из-за тебя, не в силах объяснить твою внезапную холодность там, в Париже? Мужчинам никогда не понять подобные перемены женского настроения. Знаешь, как поётся в одной из моих любимых опер? «Сердце красавицы склонно к измене и перемене…» Ну, и так далее.

— Я была виновата перед тобой, Фернандо, — тихо сказала девушка, — но, обещаю тебе, что этого больше не повторится.

— Спасибо, — улыбнулся Фернандо. — Я почему-то уверен, что уж мы с тобой обязательно будем счастливы.

— Прошу тебя, Рикардо, никогда больше не пытайся ничего с собой сделать, — в это время говорила Пача, и говорила это, весьма взволнованно и искренне. — Я бы никогда себе не простила, если бы твоя попытка самоубийства оказалась удачной.

— Так ты обо мне заботишься или о себе? — сухо поинтересовался он.

— Не знаю, — смутилась Пача, — я ничего уже не знаю. И я даже не могу понять, когда и почему ты вдруг так сильно в меня влюбился? Ведь сначала, когда мы только познакомились, ты был со мной так жесток. Ну что ты нашёл во мне такого, чего нет в других девушках? За что ты меня так любишь?

— Я не уверен, что люблю именно тебя, Пача, — вдруг разволновался Рикардо и она вскинула на него глаза, удивлённая таким ответом. — Да, да, не удивляйся, — продолжал он. — Я и сам над этим долго размышлял и закончил тем, что, уже сидя в тюрьме, написал одно стихотворение. Если хочешь послушать, то я могу тебе его сейчас прочитать.

— Никогда не думала, что ты пишешь стихи, — пробормотала Пача.

— А я никогда их и не писал, а потому и сам себе удивляюсь. Ну что, будешь слушать?

— Конечно, буду.

Рикардо слегка порозовел, откашлялся, и начал читать, глядя не на Пачу, а немного в сторону.

«Опять без ласкового слова,

Твои глаза опять пусты;

Но я нашёл твой образ снова,

Забившись под крыло мечты.

Я не считал бессонниц ночью,

Проклятьем страсти одержим.

Я полюбил тебя заочно,

Твой образ выдумав — Бог с ним!

Какая ты? Ответ не ясен,

Я от сомнений сам не свой,

Одно лишь знаю — что прекрасен,

Моё творенье — образ твой…»

— Похоже, что он читает ей стихи, — изумлённо произнёс Фернандо, глядя издалека на своего друга. — Вот уж не ожидал!

— Но это же прекрасно, Фернандо! — обрадовалась Алехандра. — Значит, между ними всё ещё не так плохо! И ты посмотри, как внимательно его слушает Пача!

А Пача, действительно, слушала очень внимательно и, более того, к концу стихотворения, почувствовала себя взволнованной.

— Ты молодец, — сказала она, когда Рикардо умолк. — И таким ты мне даже нравишься…

— Даже нравлюсь? И всё?

— Прости, но я не могу тебе сказать сейчас ничего большего. Кажется, свидание уже заканчивается. Прощай, Рикардо.

— Но мы ещё увидимся? — с отчаянными нотками в голосе спросил он.

Она напряжённо улыбнулась, кивнула и направилась к Фернандо и Алехандре, в то время как озиравшегося Рикардо уводили конвоиры.

— Ну и как, Пачита? — тут же спросила Алехандра у своей двоюродной сестры.

— Что — как? Я не понимаю, о чём ты меня спрашиваешь, — пожала плечами она.

— Нет, ты это прекрасно понимаешь, — стала распаляться Алехандра, — но хочешь увильнуть от ответа.

— А что я могу тебе ответить? Ничего, понимаешь ты, н-и-ч-е-г-о!

— Значит, вы думаете, что из двух несчастных, может получиться одна счастливая любовь? — придя в себя от удивления, вызванного неожиданным предложением Камило, спросила Тереса. — Но ведь если бы это было действительно так, то насколько же проще стало бы жить в этом мире!

— А не надо ничего усложнять, Тереса, — горячо заговорил Касас, чувствуя неожиданный прилив вдохновения. — Ты любила Фернандо, но он тебя оставил; я любил и люблю Марию Алехандру, но она, судя по всему, вернётся к своему мужу. И все четверо будут счастливы! Так давай и мы, назло всем своим страданиям и назло собственной судьбе, постараемся забыть обо всём и тоже стать счастливыми. Неужели же это так невозможно?

Тереса вздохнула и ясными глазами посмотрела на Касаса. В этот момент она была так хороша, что он сам поверил в искренность своих слов, и в то, что сможет забыть Марию Алехандру, найдя счастье и покой в объятиях этой очаровательной девушки.

— Но вы же сами только что оговорились, сказав, что всё ещё любите Марию Алехандру! А я по-прежнему люблю Фернандо. Так неужели вам не ясно, что у нас ничего, ну абсолютно ничего не получится? Мы будем только мучить и мстить друг другу — я вам за то, что вы не Фернандо; вы мне за то, что я — не Мария Алехандра. Как только вы сами этого не понимаете?

«Во многом она права, — решил про себя Касас, — и всё может произойти именно так. Но почему женщины, в первую очередь, думают именно о самых крайних вариантах? Разве нельзя предположить, что нас с ней могут соединить сначала общая боль, а затем и общая нежность?»

— Но, Тереса, сказал он вслух, — ведь одиночество ещё страшнее! Почему ты не хочешь побороться за свою собственную судьбу, почему решила всю оставшуюся жизнь посвятить страданиям? Любая рана когда-нибудь затягивается, если только её постоянно не растравлять. Чем тебя прельщает именно тот вариант, который тебе предлагает этот священник, почему ты не хочешь прислушаться к моим словам?

— Да потому, что отца Фортунато я знаю гораздо больше, чем вас, сенатор Касас. В ранней моей юности у меня уже была одна несчастная любовь, о которой я никогда и никому не рассказывала…

— Так расскажи мне, — настойчиво потребовал он, цепляясь за любую возможность продлить этот разговор. — И тогда я, может быть, пойму, почему ты мне отказываешь.

— Хорошо, — вздохнула она, — только давайте присядем.

Они опустились на соседние скамьи, причём Камило облокотился на спинку одной из них, а Тереса положила руки на колени и повернулась к нему боком.

— Всё это произошло через несколько лет после ареста Марии Алехандры, которую несправедливо обвинили в убийстве Луиса Альфонсо Медины. Я продолжала жить в Санта-Марии и, хотя уже достигла совершеннолетия, даже и не помышляла о замужестве, поскольку после той истории буквально возненавидела мужчин. Каждый из них казался мне насильником и негодяем, способным лишь на то, чтобы воспользоваться девушкой для удовлетворения своих животных потребностей, а потом её подло предать. Вскоре все наши деревенские парни поняли, что за мной бесполезно ухаживать, и отступились, оставив меня в покое. Родителям очень не нравилось моё настроение, и мать не раз выговаривала мне за это, а отец даже бил. Им очень хотелось выдать меня замуж, а потому каждый мой отказ ещё больше их раздражал. Уже тогда я стала всерьёз подумывать о том, чтобы убежать из дома и поступить послушницей в какой-нибудь монастырь. Однажды я даже сделала такую попытку, но меня поймали и вернули домой.

Когда и откуда в нашей деревне появился тот человек, я так и не узнала. Он был уже немолод — во всяком случае, мне так казалось, поскольку самой едва исполнилось восемнадцать лет — но зато выглядел настоящим сеньором. Он носил великолепные костюмы и шляпы, сорил деньгами и, вообще, вёл себя так, словно собирался купить поместье и только подыскивал наиболее подходящее. Не знаю уж, почему именно я обратила на себя его внимание, хотя постоянно ходила в одном и том же платье и была загорелой до черноты; но именно за мной он вдруг начал ухаживать, несмотря на то, что я не давала ему ни малейшего повода на что-то надеяться. Наверное, он просто рассчитывал на лёгкую победу, полагая, что никакая скромная деревенская девушка не сможет перед ним устоять. Я никогда не думала всерьёз о том, что у нас с ним что-то может получиться, и вела себя очень непосредственно — не кокетничала, не лукавила и не давала никаких обещаний. Уже потом, когда я начала понемногу разбираться в мужчинах, мне пришла в голову мысль, что именно это его и привлекало. Видимо, он предпочитал таких девушек, чья неопытность и невинность затрудняла ему достижение поставленной цели.

Чтобы покорить моё сердце, он пытался дарить мне дорогие подарки, от которых я неизменно отказывалась, чтобы не давать повода деревенским сплетням. Более того, он даже предлагал мне выйти за него замуж и уехать жить в Боготу или в какой-нибудь другой, большой город. Но я не могла, да и не хотела ему верить, хотя и не решилась бы утверждать, что он мне совсем не нравился. У меня тоже была собственная гордость и потому мысль о том, что такой блестящий сеньор снизошёл до того, чтобы предложить свою руку и сердце скромной деревенской девушке, а потом будет её всю жизнь этим попрекать, не давала мне покоя. Конечно, мне льстило, что этот человек, о котором говорила вся деревня, оказывает мне знаки внимания и даже униженно терпит мои отказы и мою холодность. Но главное, всё же, было в другом — я не могла примириться с тем, что, согласись я на его предложение — и все будут говорить: «Ах, как повезло этой бедной дурочке Тересите! Какого великолепного мужа она себе нашла и лишь потому, что хватило хитрости так долго водить его за нос!» Я не хотела в чём-то уступать своему будущему мужу, хотя это и может показаться странным именно для деревенской девушки, которая ничего не видела, кроме своего селения. Вы меня понимаете, сеньор Касас?

— Да, понимаю, — кивнул он, с неожиданным интересом, слушая её рассказ. — Но, если тебе не сложно, называй меня просто Камило.

— Я попытаюсь, — согласилась Тереса и продолжила. — Моя гордость долго сопротивлялась его настойчивым ухаживаниям, и в этом ей помогала моя стеснительность, поскольку я ещё не знала мужчин. Всё это продолжалось целый год и неизвестно, когда бы и как закончилось, если бы с ним не произошло несчастья. Однажды он вызвал меня во двор, сказав моей матери, что ему нужно срочно со мной поговорить. Я вышла — и не поверила собственным глазам. Он стоял передо мной, бледный, дрожащий и какой-то потерянный; и на нём был не один из его шикарных костюмов, а какие-то жалкие и грязные лохмотья. Лицо его было в ссадинах и синяках, а губы разбиты так, что слова давались ему с большим трудом.

«Меня избили, Тереса, — сказал он, еле стоя на ногах. — Избили и ограбили, когда я возвращался из города. Теперь у меня ничего нет и остаётся только пойти и наняться батраком к каким-нибудь Фонсека. Я пришёл проститься и сказать тебе, что больше ты меня уже здесь не увидишь. Я очень тебя любил девочка, а теперь желаю тебе найти другого жениха. Прощай!» — И он уже повернулся было, чтобы уйти, когда я не выдержала и дрогнула. Не знаю, сколько в моих чувствах было любви, а сколько простой жалости и сочувствия, но в тот момент, я не могла отпустить его просто так. У меня был единственный способ, помешать ему, предаваться отчаянию, и я воспользовалась им в полной мере, проведя эту ночь вместе с ним. Потом были и другие ночи, о которых каким-то образом узнала вся наша деревня; а потом он просто исчез, и с тех пор я не имела о нём никаких известий. Мне пришлось уехать из Санта-Марии, где на меня все показывали пальцем, ну а остальное уже не так важно. Теперь вам понятно, сеньор Касас, почему я, один раз поверив тому человеку, который заставил меня согрешить, решила поверить ему ещё раз, когда он предложил мне покаяться?

— Как? — потрясённо воскликнул Камило. — Так это был…

— Да, это был отец Фортунато, — просто ответила Тереса и поднялась с места. — А теперь я, пожалуй, пойду. Скоро время вечерней молитвы… Прощайте.

— Подожди, Тереса…

Но она, покачав низко опущенной головой, поспешно пошла прочь. Камило проводил её взглядом, а затем вздохнул и подумал о том, насколько печально и одиноко в этом мире тем, у кого нет любви.

— Ну и как твои дела с Марией Алехандрой? — поинтересовался Мартин, когда они с Себастьяном, выходили из клиники после очередного дежурства.

— Пока никак, — ответил он, хмуря брови. — И я сейчас хочу поехать прямо к ней для решительного объяснения.

— Что же ты ей скажешь?

— Пока я приготовил только два вопроса — если мы по-прежнему муж и жена, то почему не живём вместе? А если она меня уже больше не любит, то почему опять не подаёт на развод?

— И ты не боишься услышать правду?

— Боюсь, ещё как боюсь, — сказал Себастьян, невольно передёргивая плечами. — И даже представить себе не могу, что будет, если она вдруг скажет, что любит другого.

— Ты имеешь в виду Камило? — уточнил Мартин.

— Да. Кстати, я и тебя хотел кое о чём спросить.

Они уже стояли внизу, на стоянке машин неподалёку от центрального входа.

— Спрашивай, — сказал Мартин, доставая из кармана ключи.

— Что общего между тобой и Пачей? Фернандо мне что-то говорил, но я не мог в это поверить…

— Я и сам ещё не могу поверить, — грустно сказал Мартин. — Но эта девушка неожиданно призналась мне в любви, и я нахожусь теперь в полной растерянности. Видимо, это какая-то странная блажь, из-за которой страдает бедняга Рикардо, но что делать в такой ситуации мне?

Себастьян задумался. Действительно, что тут можно посоветовать? И не лучше ли предоставить событиям идти своим чередом?

— Знаешь, дружище, — наконец, произнёс он, — из меня плохой советчик в любовных делах, а потому я могу сказать тебе только одно — не обнадёживай её, но и не отвергай. Пусть пройдёт какое-то время, Рикардо выйдет из тюрьмы, ну а там… там видно будет. Ведь ты же знаешь, что эта взбалмошная девчонка когда-то была влюблена и в меня. Ну и что? — теперь это всё в прошлом и она, я думаю, об этом даже не вспоминает. Пусть будет, что будет, и не станем торопить события. Ну, а теперь прощай, и пожелай мне удачи на сегодняшний вечер.

— Счастливо тебе, Себастьян, — искренне сказал Мартин, пожимая руку своего друга.

Они расстались и каждый из них сел в свою машину. Всю дорогу до дома Марии Алехандры, Себастьян волновался так, что даже хотел остановиться у ближайшего бара и зайти выпить для храбрости. Остановило его только то, что Мария Алехандра никогда не любила видеть его в нетрезвом состоянии, а для успеха их сегодняшнего разговора любая мелочь могла оказаться решающей.

Подъехав к её дому, он припарковал машину, запер её и, не удержавшись, зачем-то посмотрел на окна квартиры своей жены. Подумать только, но если она дома, то через каких-нибудь полчаса всё уже станет ясно — и он или выйдет оттуда несчастным человеком, либо останется там счастливым обладателем любимой жены. Глубоко вздохнув и стараясь держаться как можно спокойнее, он вошёл в подъезд, поднялся на лифте, и уже поднял было руку, чтобы нажать кнопку звонка, как вдруг подумал, что забыл про цветы. Невольно обрадовавшись этой отсрочке, он сбежал вниз и направился к ближайшему цветочному магазину, который находился на соседней улице. Приобретя роскошный букет алых роз, он вновь проделал тот же путь и, теперь уже волнуясь как перед первым свиданием, позвонил в дверь.

Открыла ему сама Мария Алехандра, одетая в элегантное белое платье, с искусственным алым цветком у ворота. В таком наряде она походила на невесту, и Себастьяну показалось, что она тоже чем-то взволнована.

— Здравствуй.

— Здравствуй, Себастьян.

Они оба вдруг почувствовали такое смущение, что опустили глаза, избегая, смотреть друг на друга. Он спохватился первым и вручил ей букет.

— Это — тебе.

— Спасибо. Проходи, я сейчас одна.

Она посторонилась, и он вошёл в гостиную, торопливо и бегло осмотревшись по сторонам, словно боясь обнаружить в этой светлой и уютной комнате признаки пребывания какого-нибудь мужчины.

— Хочешь чего-нибудь выпить? — предложила она, входя следом и ставя цветы в большую хрустальную вазу.

— Нет, спасибо. Ну, как ты себя чувствуешь?

— Спасибо, уже хорошо.

— А где Алехандра?

— Поехала к Фернандо обсуждать свой свадебный наряд. Ты ведь помнишь, у них послезавтра свадьба…

— Да, конечно, — кивнул Себастьян. — А как твоя сестра? — он тут же пожалел об этом вопросе, но Мария Алехандра и бровью не повела.

— У Дельфины всё замечательно, она просто без ума от своего Игнасио. А как поживает Даниэль, я его так давно не видела…

— Скучает по тебе, а в остальном всё нормально.

Они замолчали, чувствуя какую-то непреодолимую неловкость, мешающую сделать решительный шаг навстречу друг другу. Она создавала невыносимое напряжение, заставлявшее каждого из них волноваться всё больше и больше. В тот момент, когда это волнение достигло своего пика, Себастьян не выдержал.

— Мария Алехандра!

— Что?

— Ты… я… я хотел… впрочем, — он вскочил с места и лихорадочно прошёлся по комнате. — Умоляю тебя… ты меня ещё любишь?

— А ты — меня?

— О да, и не просто люблю, а в сто раз сильнее, чем прежде! Боготворю, изнемогаю, схожу с ума! — она сидела в кресле, и он вдруг бросился перед ней на колени, схватил её руки и принялся покрывать их горячими поцелуями. — Прошу тебя, будь моей… — он чуть было не сказал «женой», но вовремя спохватился. — Давай попробуем начать всё сначала… чёрт, я не о том говорю… Я хотел сказать…

— Не надо, — вдруг улыбнулась она, — я всё поняла.

Он поднял глаза, увидел её сияющий взгляд, и тоже всё понял. Она обняла его голову, притянула к себе, и они поцеловались так, как не целовались ещё никогда в жизни. Это был самый упоительный, возбуждающий и счастливый поцелуй!

— А теперь скажи мне об одном, — сказала она, когда они, наконец, оторвались друг от друга. — Ты очень волновался, когда шёл сюда?

— Не просто волновался, — едва переводя дыхание, с трудом пошевелил пересохшими губами Себастьян, чувствуя себя словно приговорённый к смертной казни, внезапно узнавший о помиловании, — а чувствовал себя как в бреду.

— Я так и поняла, — ласково произнесла Мария Алехандра, — пока наблюдала за тобой из окна. Когда ты вдруг снова выбежал из подъезда, я ужасно испугалась, потому что никак не могла понять в чём дело — то ли ты передумал, то ли опять что-то произошло. И, всё-таки, я почему-то была уверена, что ты вернёшься, а потому даже успела переодеться.

— Любимая моя!

— Себастьян!

Они снова поцеловались, чувствуя, что ещё никогда не были так счастливы, как в этот, самый волнующий момент их жизни.

— Ну, а теперь давай выпьем шампанского, — вдруг предложил он, поднимаясь с колен. — У тебя есть шампанское или мне сходить и купить?

— О нет, я тебя так долго ждала, что теперь уже никуда не отпущу! Подожди, я сейчас.

Она принесла бутылку шампанского и два бокала. Себастьян снял фольгу и, повернувшись, вдруг открыл окно, и направил горлышко наружу.

— Что ты делаешь? — удивилась Мария Алехандра.

— Хочу выстрелить как можно громче, чтобы все знали, как мы счастливы! Ведь это именно так, дорогая? Повтори ещё раз, потому что я до сих пор не могу в это поверить!

— Я счастлива, Себастьян! — улыбаясь, громко сказала она. — Я так счастлива, что мы, наконец, снова вместе!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Тайные страсти
Книга 2

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая