Василий Щепетнев

Первое дело Еремея

Предуведомление автора

В начале нулевых годов мне предложили поработать в одной межавторской халтурке. Дело было вечером, дело было нечего, и я написал труд, который, переврав название, издательство выпустило в свет. Более того, вместо моей отечественной фамилии (как, кстати, полагалось по договору), прилепило звучную иностранную. Импортозамещение тогда работало в другую сторону. Я не переживал: мой читатель понимает, кто есть кто. Со временем псевдоимпортная позолота осыпалась, и осталось то, что должно было остаться: приключения семинариста Еремея в мире Навь-Города.

Встречайте!

Глоссарий

Камляска — горный массив с активной вулканической деятельностью, образовавшийся вследствие взаимосближения и столкновения Аляски и Камчатки.

Клось — подвид северного лося, используемый для верховой езды. Заметно крупнее лосей двадцатого века. К чужакам свиреп.

Лон — генетическая копия.

Луна — мера времени, равна 28 дням.

Навь — ментальная проекция реального мира.

Небесы — орбитальные станции (возможно, населённые), запущенные во время пре-Смерти.

Раа — древняя игра. В 20 и 21 веке от Р.Х. известна, как «шахматы».

Рашшин — трансурановый элемент «островка стабильности». Окружающее его статис-поле (возможно, особый вид радиоактивного излучения) препятствует телепатической связи.

Сайрин — плотоядное полурастение-полуживотное, с исключительно развитыми телепатическими способностями, при помощи которых завлекает добычу.

Склянка — мера времени, измеряемое водяными часами (отсюда и название). Равна получасу.

Цмок — гигантский змей озёр и болот, отчасти разумен.

Глава 1

— Отец Колыван не просит помощи прямо, — Настоятель показал присутствующим письмо. — В скиту Но-Ом дела идут не хуже и не лучше, нежели в прочих приграничных поселениях. Труд тяжёл, но плоды его видны всем, потому люди работают с радостью. Но, похоже, радости в Но-Оме день ото дня меньше. Поселенцы становятся вспыльчивыми, злыми, меж ними постоянно происходят ссоры, пока лёгкие, но что будет завтра? Отец Колыван — замечательный священник, возможно, лучший из тех, кто был в нашем распоряжении, но сейчас я думаю, что назначение его в Но-Ом было ошибкой.

— Отчего же, Настоятель Дормидонт? Но-Ом — не обычный скит, и мы сами решили, что для него требуются лучшие люди, — начальник стражи Монастыря отец Боян внимательно смотрел на настоятеля своим единственным глазом. — Слишком высока цена победы. И поражения.

— Вы правы, друг мой, вы совершенно правы. Заметьте, я сказал «был в нашем распоряжении». Отец Колыван стар, и с каждым днём, увы, силы его убывают. Здесь, в Монастыре, он долгие годы может приносить пользу, обучая семинаристов, но в Но-Оме ему приходится работать на пределе сил, а часто и за пределами.

— Иными словами, отец Колыван перестал справляться со своими обязанностями, и его следует заменить, не так ли? — мастер Гинтов, декан семинарии, как всегда безукоризненно сформулировал проблему.

— Да, мастер Гинтов. Но беда в том, что заменять некем. У нас нет ни одного мало-мальски способного священника, который не был бы занят неотложным делом — либо в поселениях, либо в Монастыре, либо выполняя иные задачи. Да, скит Но-Ом очень важно для нас, но и остальные дела запускать негоже. И потом, отзывая священника, положим, отца Вейгина, он один из лучших, мы, помимо того, что должны будем послать на его место в скит Новорадонеж соответствующую замену, потеряем, как минимум, две луны. А мне кажется, что это слишком, слишком много — две луны. За этот срок дела могут пошатнуться непоправимо.

— В чем же вы видите выход, Настоятель Дормидонт?

Настоятель вздохнул. Выход… Если бы он видел выход! Так, лазейку, и то сомнительную. Выбирать, впрочем, не приходится.

— Кто из семинаристов у нас лучший?

— Вениамин Голощёков, — не задумываясь, ответил мастер Гинтов. — Формально, конечно, он семинарист, но вряд ли он уступит любому священнику-трехлетку.

— А кроме него?

— Другие отстают от Вениамина Голощёкова намного, очень намного. Не будет преувеличением сказать, что среди семинаристов есть Вениамин Голощёков, и есть все остальные.

— Ваше мнение? — обратился Настоятель к начальнику стражи.

— Вениамин Голощёков, действительно, хорош, — признал отец Боян. — Уже сейчас видно, что из него получится отличный страж границы и богатырь. У парня есть чутье, воля и смелость. А остальные… Я согласен с мастером Гинтовым, все остальные на две головы ниже Вениамина Голощёкова. Нет, они неплохие ребята, но, по сравнению с ним, именно ребята. Надеюсь, что с годами и они станут толковыми стражами.

— Хорошо, — решил Настоятель. — Давайте на замену отцу Колывану в скит Но-Ом пошлём отца Вейгина, а на смену отцу Вейгину в скит Новорадонеж отправим, досрочно проведя посвящение, Вениамина Голощёкова.

— Но… — протянул мастер Гинтов.

— Вы, дорогой мастер, не согласны с тем, что Вениамин Голощёков достоин досрочного посвящения?

— Согласен, Настоятель Дормидонт, и согласен с вашими планами перестановки. Признаюсь, я рассчитываю, что и отец Колыван, отдохнув в Монастыре, принесет большую пользу. Но скит Новорадонеж не близко. Два месяца проволочки… Вы сами говорили, что это большой срок.

— Верно. Поэтому самым срочным образом мы пошлём в Но-Ом помощника для отца Колывана. Любого семинариста. Пусть он не сможет заменить отца Колывана в делах серьёзных, но снять с почтенного священника бремя мелких забот под силу самому заурядному семинаристу. Отец Боян?

— Ну, заурядных-то много, сразу и не выбрать. Александр Мантов, Горий Любавин, Еремей Десятин, Добрыня Волков…

— Пошлём любого, хотя бы… — Настоятель задумался на самое краткое мгновение, — Хотя бы и Еремея Десятина. Распорядитесь, мастер Гинтов, чтобы этот Десятин ранним утром отправился в Но-Ом вместе с малым караваном. Разумеется, сделайте так, чтобы он вызвался идти в Но-Ом добровольцем.

— Разумеется, Настоятель Дормидонт, — наклонил голову мастер Гинтов.

Дальнейшие дела были обычными и решились обычным же порядком. Завершив хлопоты вечерней молитвою, мастер Гинтов и начальник стражи покинули комнату совещаний.

Настоятель остался наедине с думами.

Пока ещё Монастырь достаточно крепок, чтобы давать новые побеги. Но Настоятель знал, что ключевым является слово «пока». С каждым годом противодействие слуг Нечистого становится ощутимее, сильнее. Словно лавина сходит с гор, сметая на пути плоды тяжких трудов. Вот и проблемы Но-Ома: являются ли они естественными, или кто-то недобрый мешает встать на ноги поселению? На севере прежде не ощущалось присутствие Нечистого, но ведь и Монастырь впервые пробует закрепиться за Линией Долгой Зимы. Слишком важны для Монастыря копи Но-Ома, копи, которых пока нет.

Он вытащил из ящика стола кожаный мешочек. Его утром вместе с письмом принес малый караван из Но-Ома. В этом мешочке — плоды годового труда поселенцев. Пять самородков, самый большой едва ли крупнее лесного орешка. Металл похож на золото, жёлтый, чистый, мягкий. Но за каждый из самородков знающий человек отдал бы золота сторицею, и ещё радовался бы удаче.

Ничего другого земля Но-Ома дать не могла. Короткое холодное лето не позволяло вызреть самым неприхотливым злакам, лишь около горячих источников можно растить манну, безвкусный, но питательный гриб, да пробавляться рыбною ловлей — летом в реках рыбы изобильно. Да коротко это лето, слишком коротко.

Итак, природа противостоит поселенцам, или Нечистый? Известно, что Нечистый действует не сам, а через слуг. В Но-Оме чужаков нет, Народ Льда в скит не заходит, а и слишком он простодушен и неприхотлив, народ Льда, чтобы Нечистый смог его прельстить. Хотя… Хотя, конечно, нельзя недооценивать Нечистого. Быть может, он все-таки сумел обзавестись слугами среди круглолицых человечков? Но вдруг дело обстоит ещё хуже, и кто-то из поселенцев тайно служит Мастерам Тьмы? Один поселенец, двое, десять? Как знать. Очевидно, Колывану решить задачу не по силам.

Вот ещё одна беда — смена. Обновление. Здесь, в Монастыре, и вообще в Рутении год от года влияние Смерти слабеет. Тучи с Юга и Юго-востока по-прежнему не несут ничего хорошего, но, как показывают вековые наблюдения Монастыря, дуют они реже и реже. Роза Ветров меняет очертания. Всё чаще родятся здоровые, крепкие, нормальные дети, всё меньше уродцев. И это, конечно, замечательно. Но вместе с уродцами меньше рождаётся и людей, наделенных необычными способностями, ментальною силой, например. Прежде, в эру до-Смерти таких людей тоже было очень и очень мало, и священники редко владели даром исцеления, предвидения или общения на расстоянии. Каждый случай входил в историю. Смерть вернула чудеса. Нет смысла спорить, хорошо это или плохо. Но когда в Монастыре лишь один семинарист, наделенный Даром, Вениамин Голощёков, приходится думать, как быть дальше.

Там, во владениях Тёмных Мастеров, Смерть продолжает щедро плодить уродцев, чудищ, лемутов, но одновременно там много и людей с врожденным Даром. И они, люди, отыскиваются, отбираются слугами Нечистого, обучаются чёрным наукам и пополняют ряды противников Истинного Господа.

Надо полагать, во всем есть смысл, Господь знает, что делает, но ведь и ему, Настоятелю, нужно что-то предпринимать.

Вот он и посылает в Но-Ом не новую надежду, Вениамина Голощёкова, а обыкновенного, дюжинного Еремея Десятина. Главная задача Еремея не в том, чтобы помочь отцу Колывану. Главная задача Еремея принять на себя удар слуг Нечистого. Если слуг Нечистого в Но-Оме нет, то и с Десятином ничего не случится. Что может быть лучше? Еремей наберётся опыта и вернётся в Монастырь вместе с отцом Колываном как только в Но-Ом придёт отец Вейгин. Если же слуги Нечистого существуют, то, напав на Еремея, они выдадут себя. Тогда отец Колыван сможет их выявить, и, быть может, уничтожить. Или их уничтожит отец Вейгин. Вениамина Голощёкова нужно беречь. В скиту Новорадонеж он закончит обучение. Скорее всего, будущим Настоятелем, его преемником, будет именно Голощёков.

Настоятель не слишком переживал за Еремея. Он знал этого паренька, как, впрочем, знал всех семинаристов. Каждый в Монастыре не раз и не два выполнял самые рискованные задания. Да хотя бы поселенцы, простые ремесленники и крестьяне. Сколько их гибло каждый год от болезней, лемутов, просто от тягот жизни? И, тем не менее, Совет Монастырей стремится к тому, чтобы новые земли осваивались постоянно. Если оставлять земли пустыми, то рано или поздно они попадут под власть Тёмных Мастеров. А путь священника труднее пути ремесленника. Еремей молод, очень молод, но разве старше был сам Настоятель, когда возглавил скит Игаркили?

Он вспомнил, как бился с вербером — один, ночью, без надежды на спасение. Но спасение пришло — ему, уже истекающему кровью, подоспела нежданная подмога, сбившийся с пути малый караван, богатырь и два стража. Вербер решил отступить…

Настоятель потёр бедро. Вербер вспомнился неспроста, бедро даёт о себе знать перед переменой погоды. Завтра пойдёт дождь, благословенный дождь, принесенный западным ветром. Но дождь случится после полудня, когда малый караван будет далеко. Первые два дня пути легки. Дальше, когда исчезнет дорога, станет труднее, но все-таки путь на Север не сравнить с путём на Юг или Юго-восток. Путь на Юг труден тем, что с каждым шагом становится больше и лемутов, и слуг Нечистого, и совершенно Неведомых Тварей, о которых неизвестно ничего потому, что, встретившись с ними, никто не возвращается…

Настоятель умакнул перо в чернильницу. Ничего на белом свете нет зряшного: браухль птица бесполезная во всех отношениях, за исключением одного, его перья превосходно подходят для письма. Лиловый гриб так и просто ядовит, казалось бы, сущее порождение зла, не одна жена с его помощью избавилась от постылого мужа, но чернила, сделанные из этого гриба, не смываются водой и не выцветают веками.

Он написал ответ отцу Колывану, в котором утешил и ободрил священника. О Еремее Десятине Настоятель отозвался, как об одном из лучших семинаристов, обладающем даром выявлять слуг нечистого. Написал с умыслом — если письмо прочтут чужие, недобрые глаза, пусть это послужит во исполнение плана Настоятеля.

Подождав, пока чернила высохнут, он свернул письмо и уложил его в походную цисту. На заре он отдаст письмо Еремею.

Послышался звон. Полночь.

Звонил маленький приборчик, что стоял в дальнем углу стола. Это был не часовой механизм, о котором написано в книгах Монастырской библиотеки и который, при необходимости, могли изготовить искусные ремесленники Монастыря для тех бедолаг, кто лишён чувства времени и достаточно богат, чтобы купить дорогую поделку. Нет, прибор был наследством Потерянных Лет. Маленький маятник, подвешенный на тонкой деревянной оси колебался только тогда, когда в обитель проникала Чужая Мысль. При этом он ударялся о металлические диски, закрепленные по обе стороны от маятника, что и вызывало звон. Как, почему он действует, учёные Монастыря не знали. Впрочем, они не знали и о существовании самого прибора. Он был одной из тайн Настоятеля, с его помощью удавалось найти изменников в Монастыре. Но эта Чужая Мысль пришла издалека. Где-то на юго-западе могучий слуга Нечистого старался выпытать тайные мысли Настоятеля Дормидонта.

Как всегда, в ответ Настоятель начал читать молитву — ясно, громко, открыто. Уголком сознания он почувствовал в необозримой дали смесь чувств — досады, насмешки, удивления. Ничего. Пусть слушают. Капля камень точит, молитва, глядишь, подвинет слугу Нечистого на благой путь.

Звон смолк.

Настоятель дочитал молитву, добавил другую, благодарственную, затем прошёл в опочивальню. Служка помог разоблачиться. Пусть. Для умных людей авторитет человека в нём самом, для глупых — в одеяниях. А глупых людей много больше умных, потому-то он и носит шёлковые фиолетовые одеяния, мастер Голощёков — строгую черную рясу, а отец Боян закован в лучшую броню на три месяца пути.

До рассвета оставалось немного, но для Настоятеля и час сна был мучением. Если бы он мог вовсе не спать! Но слаба плоть.

Он лёг, смежил веки. Сейчас он не решался молиться. Если Господь посылает ему этот сон, то неспроста.

Служка за порогом присел в кресло подремать. Он-то сон любил, но знал, что вскоре будет разбужен диким криком Настоятеля. Что тому снилось? Над этой загадкой он бился пятое лето, с тех пор, как стал ухаживать за Настоятелем. Службу свою он так и определил для себя «ухаживать». Кто напомнит Настоятелю о том, что следует пообедать, кто позаботится о перемене белья, кто, наконец, подаст ночью дрожащему, мокрому от пота Настоятелю отвар лукинаги, после которого тот сможет провести остаток ночи в безмысленном покое?

Глава 2

Когда-нибудь у него будет свой клось. Ещё лучше этого.

Еремей поерзал, стараясь устроиться поудобнее. Здесь, позади богатыря Борриса, хватило бы места для двух таких, как он. Богатырь вместо седла подложил кусок выделанной шкуры парза, так что сидеть было мягко, покойно. Еремей подозревал, что шкура предназначалась более для клося, чем для него. Всякая потёртость здесь, в тайге, могла обернуться язвою тофана, болезнью, которой страдают и клоси, и люди.

Гнус вился над малым караваном, как злое чёрное облачко. Лицо и руки Еремея защищала мазь угодника Пилигрима, и потому насекомые не докучали, но разве намажешь клося целиком? К счастью, они не могли пробиться сквозь густые ворсины, а на губы и веки клося мази хватало. Но если поранить спину, то облачко превратиться в смерч, тысячи мошек ринутся вниз, на потертость, чтобы напиться крови и, что хуже, отложить личинки. Мошка маленькая, едва видимая, но из личинок через две ночи выведутся червячки-тофаны, которые будут путешествовать под кожею пораженного животного или даже человека, то там, то сям выгрызая окошки, в которые устремятся новые полчища гнуса. Иногда червячки закупоривают артерии, почему-то всегда ног, и тогда нога чернела, мертвела, и только срочное отсечение спасало человека. Но не спасала клося — кому нужен клось без ноги? Если лечить животное сразу после появления тофан, то вылечить можно, но и тогда оно выходит из строя надолго, на луну. В походе это может обернуться последствиями самыми печальными. Правда, у Еремея в сумке лежал мешочек с корнем Пилигрима, из которого и готовилась заветная мазь. Если его пожевать, корень, то умрут и личинки, но опять же, клосю весь мешочек на один раз. Потому и следит всадник, хорошо ли уложена поклажа, не грубы ли ремни.

Из-за спины богатыря Еремей видел, как Малая Башня потихоньку росла и росла.

Здесь, в тайге, где деревья окружали со всех сторон, нужно быть воистину большим, чтобы тебя видели издалека. И это — Малая Башня? Какова же большая?

Богатырь не знал. Испокон веков стоит башня посреди тайги. И люди, и звери обходят её стороной. Вот и сейчас путь их лежал мимо.

Еремей чувствовал, что клось напряжён. Да и сам он ощущал беспокойство, зыбкое, неясное. Что за башня? В книгах Монастыря о Башне говорилось мало, во всяком случае, в книгах, которые предназначались для семинаристов. Две экспедиции Монастыря пытались исследовать её, и обе отступились, не приблизясь к башне на расстоянии полета стрелы, настолько велико было чувство даже не страха, а чуждости, окружающее Малую Башню.

Тропа повернула на запад, оставляя Башню по правую руку. Клось зашагал бодрее, словно встречный ветер превратился в попутный.

Но только когда башня скрылась за вершинами елей, ледяной ком в груди Еремей начал таять.

Вечерело. Башня отмечала половину пути. Двенадцать дней, как они шли по тайге. Значит, осталось столько же. Хотя как можно загадывать? В любую минуту случайность или злая воля способны отдалить их от цели, а то и вовсе уничтожить. Пропал же весною караван из Сонного Озера.

Еремей устыдился малодушия. С таким настроением не священником — крестьянином толковым не станешь. Делай своё дело и уповай на Господа нашего. А испытания, испытания положено встречать бестрепетно. Верой и усердием, твердостью и настойчивостью всё превозмочь удаётся. Иногда. Вот, опять малодушная мысль.

Еремей прошептал коротенькую молитву.

— Скоро привал, — сказал через плечо богатырь. Ему, видно, передалось настроение сидевшего за спиной.

Еремей только кивнул. Давно хотелось отдохнуть, но шли они шагом скорым. Время не терпит. И ему жаловаться на трудности не к лицу.

Наконец, отряд остановился. Три клося, четыре всадника. Богатырь Боррис, стражи границы Лар-Ри и Шалси. Семинарист Еремей.

Стражи границы привычно готовились к ночлегу — рубили лапник, собирали валежник, натягивали охранную ленту по периметру бивуака. Еремей не пытался помочь, С первого дня пути стражи мягко, но непреклонно отстранили его от путевых хлопот. Из уважения к будущему сану. Или не хотели, чтобы кто-то путался под ногами. Приходилось верить, что правильным был первый ответ.

Еремей устроился на лапнике, достал чётки и начал молиться, стараясь достичь состояния ясной души. Пусть он и не священник, но ментальное исследование округи — его забота. Наставники учат, что если заниматься прилежно и упорно, ментальное зрение станет зорче.

Никакой опасности он не видел. Но и вселиться в чужое сознание не смог, хотя птиц и зверушек рядом было вдоволь. Устал от перехода, утешил он себя. Немного отдохнёт и попробует снова. Терпение и настойчивость для священника качества не менее важные, чем Дар Предвидения. Так говорят наставники. Но Еремей не прочь бы обменять немножечко своего терпения на Дар. Вот у Вениамина Голощёкова есть и терпение, и настойчивость, и Даром не обделён. Но Еремей не завидовал, знал: кому многое дано, с того многое и спросится. Порой больше, чем дано.

Стражи развели огонь, жаркий, но низкий, и стали готовить походный ужин. Поначалу он думал, что еда в походе — дело десятое. Оказалось, наиважнейшее. Они ведь не на день выбрались. Нужно и силы сохранить, и бодрость, и не расстроить желудки, потому воду кипятили обязательно и перед сном ели плотно, сытно, чтобы ночью, во сне, восполнить израсходованное за долгий и трудный день.

Тёмнело быстро. Там, в Но-Оме летом ночи вообще не бывает. Но зимой не бывает дня. А в середине — сумерек. Либо ночь, либо день. Всегда так. Не бывает, чтобы только хорошее. Утешает лишь то, что и только плохого быть не должно.

Стражи пригласили его к трапезе. Право прочесть Благодарственную молитву предоставили ему. Еремей не старался напускать на себя важный и степенный вид, как это порой делали семинаристы. Он есть то, что есть, не больше, но и не меньше. Лучше быть первым Еремеем Десятином, чем вторым Вениамином Голощёковым. Хотя Вениамин тоже никогда не важничает.

С благодарностью в сердце произносил он древние слова. За сегодня они прошли хороший путь. Хороший даже по меркам Стражей Границ. Им не встретились ни лемуты, ни лесные чудища, не мешала буря — разве не доброе это предзнаменование?

Стражи повторяли слова одними губами, про себя. Так заведено в тайге — тихая молитва. Господь расслышит, если от сердца. А нет, кричи, не кричи — одно.

Ночевали под открытым небом. Звезд высыпало изобильно, горят ровно, значит, и завтра день пройдёт без дождя.

Неподалеку вздыхали в ночи клоси, спокойно переступая с ноги на ногу. Хороший клось стоит семинариста, во всяком случае, опасность чувствует не хуже. Если клоси спокойны, то и ему не стоит тревожиться. По крайней мере, в эту ночь.

Но Еремей все-таки тревожился. Конечно, он безмерно гордился тем, что именно его выбрали из дюжины добровольцев в помощники священнику Но-Ома. Ведь были, к чему лукавить себе, и более достойные семинаристы. Но сейчас сомнения начали одолевать Еремея. Справится ли он, не подведёт ли Монастырь, семинарию, поселенцев Но-Ома?

Но уснул он быстро, переход утомил всерьёз.

Проспал совсем немного, словно тронул кто-то за плечо.

Он мгновение лежал с закрытыми глазами, сосредотачиваясь. Нет, ничего враждебного поблизости нет. Тогда Еремей медленно приоткрыл веки.

В небе медленно летела Бродячая Звезда. В старых преданиях говорилось, что её зажгли люди. Так ли, нет, но, глядя на неё, он чувствовал безотчетный страх, почти такой же, как при виде Малой Башни.

Страх — не страшен, страшен страх страха. Звезда пролетит, а страх может остаться. Значит, его нужно оброть.

Молитва помогла. Пришла уверенность. А быстро он справился, в первые дни по полночи не мог заснуть после пролёта Звезды.

Настоятель Дормидонт знает его лучше, чем он сам. Если Настоятель выбрал Еремея, следовательно, он вполне подходит для дела. В конце концов, он ведь будет только помогать, здесь важнее всего усердие. Усердия ему не занимать. Быть может, его послали не ради отца Колывана, а ради него самого? У опытного, мудрого священника трудно ничему не научиться. Он будет стараться изо всех сил, чтобы потом не сожалеть о потерянных возможностях.

Спал Еремей вполглаза. Вещих снов не видел. Жаль, но такие сны посещали его редко. Может быть, всего однажды. Может быть — потому что пока не сбудется, не узнаешь, Вещий сон, или нет. Если ты, конечно, не священник. А он не священник, он только учится.

Он начал перебирать виденное за ночь. Иногда и простой сон вещего стоит.

Но сны помнились плохо. Разве что… Он сконцентрировался. Смутные образы постепенно прояснились. Какие-то запутанные коридоры, сложные механизмы, странные грибоподобные растения, медведь, говорящий, разумный медведь, прекрасная девушка. Но главное было не девушка, не медведь, а чувство, будто от него зависит многое. Быть может, судьба всего мира.

Какой это вещий сон, так, фантазия. Вернее, подсознательная проекция чувства ответственности, в семинарии теории сна отводился специальный курс. Треть жизни мы спим, и потому сон достоин внимания не меньшего, чем явь.

Собрались в путь быстро, поели немного, чтобы кровь согреть. Зато заварили не покойную вечернюю травку, а коф-зерно, малую горстку на котелок. Коф-зерно было великой ценностью, большая горсть стоила кунью шкурку, и то, что стражи его не пожалели, говорило о том, насколько они торопятся.

Клоси за ночь отдохнули, шли бодро. Им и коф-зерна не нужно, когда вдоволь травы.

Еремей чувствовал, как обострились и слух, и зрение, а ещё — внутренний слух и внутреннее зрение. Вот что значит покойная ночь на пружинящем лапнике, молитва и, конечно, коф-зерно.

Тайга вокруг посветлел. Ели росли реже, да и были они здесь пониже, чем под Монастырём. А дальше, ещё через две недели пути, и вовсе будут с человека, хотя верится в это трудно.

Они вышли на высокий, обрывистый берег реки.

— Юкка, — обернулся богатырь. — Придётся спешиться, верхом спускаться опасно.

Конечно, клось может оступиться, подвернуть ногу.

Еремей соскочил на землю, прошёлся, разминая затёкшие конечности. Сегодня он пробовал сидеть, как сидели воители древности, поджав ноги под себя. Ничего хорошего не получилось. Устали не только ноги, но и руки. Может, с непривычки, но, скорее, потому, что он не древний человек. Те, впрочем, ездили не на клосях, а на лошадях. Он видел картинку в книге. Лошадь животное маленькое, и без рогов! Говорят, они ещё сохранились где-то на юге. Жаль тех, кому придётся променять клосей на лошадей.

Стражи шли вдоль берега, ища спуск поудобнее.

Еремей отошёл в сторону. Вид, действительно, захватывающий. На полдня пути простор, незаполненная ничем воля. В такие минуты жалеешь, что нет у тебя крыльев — раскинул бы их и полетел над рекою, над тайгой, и прилетел бы в неведомый город, где живут Великие Древние Люди.

Сказки. Старые сказки.

Вдруг Еремей почувствовал, будто из реки, из глубины к нему протянулась ниточка. Невидимая такая ниточка, протянулась и подтягивает к себе, иди, друг мой, поскорее.

Он машинально шагнул к обрыву. Другой шаг, третий. Стоп. Что-то здесь не так.

Еремей закусил губу — не по-детски, а до крови. Боль отрезвила.

— Стойте! — крикнул он и удивился своему голосу. Слышно было словно со стороны, и кричал не семинарист, а совсем маленький мальчик. — Стойте, здесь нельзя подходить к реке.

— Вы уверены, мастер Еремей? — почтительно спросил богатырь Боррис. — Ближайший брод в двух днях пути.

— Уверен, — Еремей постарался, чтобы и голос звучал уверенно. Он чувствовал, да, действительно чувствовал опасность. Но что за опасность, сказать не мог.

Стражи остановились, взяли клосей под уздцы.

А вдруг его, Еремея, путает Нечистый? Заставляет идти в обход, теряя время, теряя силы? Да и не известно, что там, на другом броде, а ведь здесь — картинка, загляденье, покой.

Из тайги на противоположном, пологом берегу выскочил олень, низкорослый, с длинной косматой шерстью. За ним бежали волки. Два волка. Для оленя и два слишком много. Не из-за волков ли он, Еремей, встревожился? Но для богатыря два волка — это два удара копьём. Это ему, семинаристу, волки кажутся страшными чудищами.

Олень большими прыжками несся к реке. Переберётся через речку, а там, глядишь, и спасётся.

Не перебрался. Тихая, зеркальная гладь превратилась в бурный водоворот. Олень закричал, и крик его, пронзительный, тоскливый настолько напоминал женский, что сердце сжалось, а потом забилось вдвое быстрее.

— Снапшер! — воскликнул Боррис.

Да, это был снапшер. Не очень большой, хотя это отсюда, издалека. А там, внизу, по другому.

Олень ещё раз крикнул, коротко, безнадежно — и исчез в глубине. Волки, поджав хвосты, метнулись назад, в тайгу.

Минуту в отряде царило молчание. Что снапшеру копья и мечи, зубочистки.

— Я никогда не слышал, чтобы снапшеры водились в Юкке, — Боррис старался говорить спокойно, но бусинки пота на висках выдавали волнение. — Так далеко к северу они, по-моему, вообще прежде не встречались.

— Если бы мы попытались перейти Юкку здесь, то… — начал было страж Шалси.

— То олень, наверное, остался бы жив. А мы — нет. Мастер Еремей, куда нам следует идти, вверх или вниз по течению? — Боррис просил так, словно полностью полагался на семинариста. Нет. Он не словно полагался, он действительно полагался на Еремея.

Юноша замер, прислушиваясь.

Хотел бы он быть так уверен в себе, как в нём уверены стражи…

Река, длинная, прихотливая Юкка предстала перед внутренним взором. Он в самом деле видит или все это — игра воображение?

Видение мелькнуло и исчезло.

— Вверх, — Еремей постарался говорить буднично, просто. — Нам нужно идти вверх. На два дня пути.

Стражи границы очень, очень спешили, но никто и не подумал усомниться в верности решения мастера Еремея.

Караван двинулся на восток.

Глава 3

Туман, казалось, был порождением самой земли. Густой и плотный, он стелился понизу, не доставая клосю и до колена, но укрывал землю полностью. Не видно, куда ступать. Умные животные шли медленно, осторожно, неровен час угодить копытом в ямку. Если медленно — не беда, успеет вытащить, но если на бегу — плохо.

По счастью, ямки, норки, камни попадались редко. Пусть и дальше будет так.

Еремей соскочил с клося. Теперь он часть пути шёл пешим, благо из-за тумана скорость продвижения каравана сравнялась со скоростью человеческого шага.

Пользы от тумана, конечно, никакого, но роптать на стихию глупо. Какая есть, такая есть.

Где клосю по колено, человеку по пояс, даже и выше. Он шёл в тумане, а казалось — плывёт. Шёл, подражая клосю и стражам — те тоже время от времени разминались. Сначала следовало опустить ногу, удостоверится, что земля ровная, и лишь затем переносить на неё вес. Первые шаги выходили медлительными, неуклюжими, но затем появилась сноровка, и Еремей шёл немногим медленнее ходьбы обычной. Зато шаг получался крадущийся, бесшумный. Богатырь Боррис говорил, что разведчику туман — лучший учитель. Отчего ж не поучиться, если представился случай? Может, и пригодится.

Учился Еремей не только искусству крадущихся шагов. Здесь, в тумане проснулось чувство предвидения преград. Однажды он за сто шагов обнаружил снежную гидру. Богатырь остановил клося, остановился и весь отряд. Для хорошо одетого человека снежная гидра не опасна, но беззащитные ноги клося могут пострадать от жгучих щупалец-стрекалок. Боррис опустил на лицо вязаную маску, надел прочные перчатки из кожи змееглава, и с мечом в руке осторожно пошёл вперёд.

Щупальца взметнулись из тумана, пытаясь оплести, поразить добычу. Для гидры человек всего лишь добыча, наподобие куропатки или ледового кролика. Да не каждую добычу переваришь, все-таки богатырь не кролик. Острый меч рубил щупальца, словно траву. Затем весь отряд долго собирал веточки, и Боррис развёл костёр — всем кострам костёр. Обычно костёр стражей границ неприметный, бездымный, чтобы и пищу приготовить, и согреться, и себя не выдать, да и валежника извести поменьше, но сейчас жгли от души. Если не выжечь землю, то спустя луну вместо одной гидры из порубленных щупалец образуется целое сплетение, втрое, впятеро больше прежнего. Поэтому стражи тщательно собирали обрывки плоти снежной гидры и бросали в огонь. Искать их в тумане было трудно, и потому вокруг раскидали горящие ветки — чтобы выжгло основательно, если какой кусочек и пропустили, всё равно сгорит.

Гидра — тварь неразумная, не знает ни зла, ни добра, и уничтожали её без ожесточения. Будь она в стороне — прошли бы мимо, но гидра расположилась на тропе. Оставь сейчас, следующий путник мог бы угодить в её объятия. Чистить тропу — одна из задач стража границы, и потому они провели полдня, оставили после себя черную плешь, но Боррис поступить иначе просто не мог.

Второй случай был попроще — северный альбатрос летел в вышине, и Еремею удалось овладеть сознанием птицы. Всего на несколько секунд, но удалось — он увидел с высоты и отряд, и поредевшую тайгу, и реку в стороне, и холмы у горизонта. А горизонт был далеко, очень далеко!

Контакт с альбатросом длился недолго — птица, почувствовав чужое присутствие в мозгу, поставила блок, и Еремей потерял связь. Но всё же она была, связь, несомненно была! Получается, упражнения шли на пользу. Кончено, его успехи мизерны по сравнению с тем, что может Вениамин Голощёков. Голощёков овладевал сознанием практически всех существ и подчинял их своей воле совершенно. Птичьего блока он бы просто не заметил, настолько сильна его ментальная сила. Порой Голощёков, шутки ради, глазами мыши подглядывал за однокорытниками, а потом изображал сеанс ясновидения — давно, три зимы назад. Сейчас Голощёков стал серьёзнее, пустяками не забавляется.

Стражи к способностям Еремея отнеслись, как к должному. Казалось, иного они от семинариста и не ждали. В глазах суровых стражей границы он был не навязанным попутчиком, не обузой, а очень ценным человеком, и обращались с ним они даже не как с равным, а как со страшим. Еремей понимал, что здесь не его заслуга, а священников, с которыми стражам границы приходилось иметь дело прежде. То, что он учуял снапшера и снежную гидру для них, в отличие от самого Еремея, было само собой разумеющимся.

Ответственность давила, но, к удивлению Еремея, ещё и наполняла силой, уверенностью. Возможно, размышлял Еремей, это происходит оттого, что верившие ему люди отдавали, делегировали свою ментальную силу? И чем больше людей доверились тебе, тем больше и твоя ментальная сила? Хорошо бы посоветоваться с наставниками, но наставники остались в Монастыре. Хотя Настоятель Дормидонт говорил, что знание, добытое самим, ценнее знания, полученного от другого.

Путешествие протекало спокойно. Кроме снапшера и снежной гидры, никаких других помех не встретилось. Перейдя Юкку вброд выше по течению, они затем вернулись на прежний путь, потеряв три с половиною дня. Ещё полдня заняло происшествие с гидрой. Но считать дни — пустое. Путешествий без задержек не бывает никогда, так, по крайней мере, утверждает богатырь Боррис. Что-нибудь да задержит. По счастью, задержки у них были ненамеренные, вызванные силами природы. И снапшер, и гидра сами по себе не добры и не злы, они вне этих понятий. В отличие от лемутов, сознательно избравших путь зла. Но лемуты редко заходят так далеко на север, они любят юг. Владения Тёмных мастеров тоже далеко на юге. Но предаваться покою не след, путь пройден только тогда, когда сделан последний шаг.

И вот в двух днях пути от Но-Ома землю вновь устлал туман, и два дня превратились в четыре. Хорошо, что туман низкий, а поднимись он выше клося? Пришлось бы становиться лагерем и ждать изменения погоды. Порой, говорил богатырь Боррис, туман длится и пять, и шесть дней. А сейчас ничего. Сейчас терпимо.

Еремей и терпел. Терпел и учился. В хорошую погоду он даже правил клосем, но сейчас, в тумане, благоразумно отказался от роли первого всадника. Благоразумие — тоже ценное приобретение.

Сегодня они все-таки должны дойти до Но-Ома. Если, конечно, ничего не случится. А многое случается именно рядом с целью. Боррис объясняет это следующим: у порога дома человеку свойственно расслабиться, потерять бдительность. Ведь мыслями, в собственном воображении, он уже дошёл. И ещё — враги человека встречаются и в тайге, но больше всего их бродит поблизости от жилья. В тайге человек бывает редко, и грозят ему больше те, кому всё равно, какова будет добыча, человек так человек, олень, так олень, вроде давешнего снапшера. А у жилья человека подстерегают те, кому нужен именно человек, кто приспособился к охоте на человека, изучил его привычки и повадки, умеет и затаиться от человека, и напасть со спины. И, наконец, слуги нечистого. Им тоже нет особого резона ждать жертву там, где она бывает раз в год, да и не каждый год. В караванах идут закаленные богатыри, их запросто не возьмёшь. У поселений же куда проще подстеречь человека обыкновенного, слабого, нестойкого, которого можно либо уничтожить, либо склонить к службе Нечистому.

Все это Боррис рассказывал во время кратких минут между вечерней трапезой и сном. Остальное время стражи говорили редко, предпочитая обмениваться знаками — свернуть с тропы, идти медленнее, смотреть по правую руку смотреть по левую руку. Молчание не даёт услышать себя врагу, и острота слуха в тишине сохраняется.

И обычного слуха, и внутреннего. В Монастыре, что ни говори, много лишних слов произносится. Отвлекает, не даёт сосредоточиться.

Еремей поймал себя на том, что он и рад отвлечься. Вот оно, то самое предпороговое расслабление. Они ещё не пришли, ещё далеко не пришли.

Смутное беспокойство встревожило душу. Он попробовал мысленно нащупать источник тревоги. Нет, ничего. Маленькие, закрытые сознания всякой мелочи, мышей, куропаток. Для него закрытые. Возможно, ему бы и удалось проникнуть в сознание мыши, но для этого требовалось остановить караван. Терять время ради попытки выведать что-нибудь у мышки-норушки не хотелось, что она может знать, мышка-норушка? Её враги не всегда враги человека. Полярная лисица вводит мышку в дикий ужас, а многие слуги нечистого ей, мышке, безразличны. Вот рэт-лемуты, те опасны и людям, и мышам. Да, эти вонючие длинномордые мутанты с удовольствием лакомятся мышатинкой. Но так далеко на север они, рэт-лемуты, не заходили.

Беспокойство не исчезало. Что с того, что не заходили? Не заходили, не заходили, да и зашли. Появились же в Юкке снапшеры!

Он ещё раз ощупал окрестности.

Беда была не в том, что он чувствовал. Тревожило то, что он, возможно, чего-то не чувствовал. Или кого-то, опасного и злого.

Еремей тронул плечо Борриса, показал знаком, что нужно сделать привал.

Тот остановил клося. Идущие позади стражи молча окружили Еремея. Таков порядок — если грозит опасность, священник должен быть защищён. Еремей хоть и семинарист, но представлял собою главную ценность каравана.

— Привал. Нужен привал, — сказал Еремей.

Стражи быстро устроили походный бивуак. Пусть Но-Ом в полудне пути, но если священник требует привала, значит, у него есть на то основания самые веские.

Еремей присел на тюк. Туман подступил прямо к глазам. Тогда он расстелил плащ и лёг, подложив тюк под голову.

Всё кругом подёрнулось дымкой, он ощутил себя рыбой в реке. И здесь, в тумане, враждебное сознание чувствовалось куда сильнее, чем поверху. Проверяя, он встал. Да, ощущение тут же ослабло. Вновь лёг. Туман проводил зло, как проводит палка звук самых маленьких щелчков, неслышимых ухом.

Еремей обратил свой ментальный взгляд к источнику враждебности. Получилось плохо. Где-то к югу, но где? И кто?

Он попытался сосредоточиться, почувствовать нить, связывающую его сознание с сознанием неведомого существа.

Мозг затопила волна голода — внезапного, страшного, хотелось сейчас же наполнить желудок чем угодно — мышами, куропатками, человеческой плотью.

Еремей поспешил разорвать связь, но нить, что сплелась за эти секунды, не отпускала. Он вспомнил, как говорил наставник — окружи себя сверкающей сферой.

Попробовал. Вышло скверно, какое-то блеклое марево, сквозь которое враждебное сознание проходило легче легкого.

Еремей был готов удариться в панику. Стоп. Стоп, парень. Он слишком силён для тебя? Тогда встань. Просто встань, и всё.

Когда он поднялся над туманом, связь опять ослабла, и ментальная сфера сумела, наконец, отразить чужую волю. Перед разрывом он почувствовал на другом конце досаду, разочарование, даже обиду, неведомое существо искренне считало Еремея своей законной добычей.

Вдруг страж Лар-Ри тревожно поднял голову.

— Слышите?

Сколь не напрягал слух Еремей, ничего, кроме тишины, он не услышал.

— Да слушайте же! Нас зовут! Зовут на помощь! — страж посерел. — Это Марайя! Поехали, что же вы!

Богатырь Боррис вопросительно посмотрел на Еремей.

— Я ничего не слышу.

— Это… Это — вдруг Еремей вспомнил. — Это наваждение!

Но Лар-Ри вскочил на клося.

— На неё напали! Марайя вышла встречать нас, и на неё напали!

— Послушай, Лар-Ри, — Боррис попытался было удержать клося, но разве клося удержишь?

Страж, не обращая на спутников внимания, пустил клося карьером.

— Стреляйте! — крикнул Еремей стражам.

— Стрелять? В кого?

— В клося, в Лар-ри. Остановите их!

Боррис медленно потянулся за луком. Стрелять в товарища? В клося?

— Заденьте его, пораньте, но остановите!

Поздно. Слишком поздно. Всадник и клось уже были далеко.

— Но зачем стрелять? — словно оправдываясь, спросил Боррис. — Если на Лар-Ри нашло помрачение рассудка, то лучше пойти за ним следом. Рано или поздно Лар-Ри образумится.

— Не образумится, — Еремей предпринял последнюю попытку. Если бы ему удалось подчинить сознание Лар-Ри, раз уж он не может справиться с монстром… Но нет, Лар-Ри оставался для него непроницаемым, как и остальные люди. Будь он настоящим священником!

— Что там, в той стороне? — Еремей показал в сторону удаляющегося стража.

— Далеко не ускачет, — успокоил Боррис. — Озеро. Остынет, успокоится, мы его и заберём. А стрелять — ведь можно и промахнуться. В смысле, слишком точно попасть. Тяжело ранить, а то и убить. А нам до Но-Ома всего-то десять вёрст осталось. Эх, незадача…

— Я думаю, Лар-Ри бы предпочёл, чтобы его убили, — пробормотал Еремей.

Боррис недоуменно переглянулся со стражем Шалси. Наверное, думает, что помрачение рассудка случилось не только у Лар-Ри.

Внезапно сознание Лар-Ри раскрылось. Не от усилий Еремея, нет, блок снял монстр.

Еремей увидел приближающееся озеро и на берегу — женщину, отбивающуюся от трех рэт-лемутов. Неужели Лар-Ри был прав? Еремей чувствовал, как страж на скаку достает из заспинных ножен меч, поднимает его над головой. Берег ближе и ближе. Вот он бьет рэт-лемута, но меч проваливается, не встретив сопротивления. Лемуты, женщина — все вдруг исчезает в яркой вспышке!

Контакт прервался.

— Всё.

— Что — всё? — Боррис недоуменно смотрел на Еремея.

— Лар-Ри заполучил Озёрный Сайрин.

До Еремея донеслась волна довольства, радости, сытости. Сайрин оповещал окрестности о том, что и ему, и его потомству достались лакомые куски.

Еремея рвало долго, до желчи, темной, тягучей. Боррис и Шалси молча стояли рядом.

Наконец, ему удалось овладеть собою.

— В путь, — пробормотал он. — В путь.

— Может, поищем Лар-Ри? — неуверенно проговорил Шалси.

— Лар-ри теперь не достать. Да, лучше бы я его убил, — сказал бесстрастно Боррис.

Теперь уже Шалси выпучил глаза. Массовое помешательство сегодня, что ли?

— Лар-Ри подманил Озёрный Сайрин. Он наводит чары, и люди сами кидаются в его щупальца. Свою добычу он прячет глубоко в норе на дне озера, поражая её особым ядом, от которого и плоть, и сознание ещё долго остаются живыми даже под водой. Сайрин любит пожирать свою жертву заживо, и пожирает долго, целую луну, — мрачно сказал Боррис. — Как я мог забыть про сайрина? Правда, считают, что сайрины живут только в Пайлуде.

Подул ветер, разгоняя туман.

Оставшиеся мили они шли медленным, но уверенным шагом.

Солнце уже описало полный круг, когда впереди показалось селение. Ещё вчера, ещё сегодня утром Еремей пришёл бы в восторг при виде неказистых бараков, вот она, цель путешествие. Но гибель Лар-Ри и ментальный контакт с Озёрным Сайрином иссушили эмоции.

Их ждали. На сторожевой башенке подняли вымпел «приближается караван». Когда же они подъехали к околице, навстречу выбежали встречающие, числом около трех дюжин. Конечно, караван приходит раз в год. Наверное, не терпится обнять родных, услышать вести с Большой Земли. Еремей заметил женщину из предсмертного видения Лар-Ри, Марайю, и отвернулся. В видении она была моложе и красивее.

Пусть Боррис рассказывает. А он будет молчать. Его учили молчать. Искусство молчания — одно из важнейших.

Не дойдя двадцать шагов, встречающие остановились.

Остановил клося и Боррис. Ритуал приветствия, древний обычай.

После того, как были сказаны положенные слова, к ним приблизился старшина селения.

— Вас прислали на замену отцу Колывану? — спросил он, вглядываясь в Еремея.

То, что Еремей не священник, а семинарист, читалось на лице. В буквальном смысле, сегодня он подновил ритуальную окраску.

— Меня прислали в помощь отцу Колывану, — поправил старшину Еремей.

— Да, конечно, — согласился старшина. — Но дело в том, что отец Колыван умер три ночи тому назад.

— Умер?

— Повесился.

Глава 4

Священник всегда готов к смерти. Первым он идёт в Неизведанные Земли, где опасностей больше, чем игл у дикобраза, первым вступает в бой со слугами Нечистого, первым — и последним — входит в дом поражённого Синей Чумой. Умереть не страшно, если умираешь за правое дело, исполнив долг до конца.

Но никогда, не при каких условиях, даже перед угрозою тягчайших мук священники не должен добровольно расставаться с жизнью. Убить себя — значит, сойти с Избранного Пути на тропу Нечистого.

Еремей, потрясенный услышанным, всё же сохранил самообладание. Или его вид.

— Я должен был передать послание отцу Колывану. Полагаю, теперь нужно вручить его вам.

Старшина принял цисту, тут же распечатал её. Так положено — традиция предписывает прочесть Послание Настоятеля, вернее, первую строку Послания, сразу по получении. Иногда промедление смерти подобно. Не один скит спасся потому, что вовремя получил предупреждение из монастыря о грядущих невзгодах.

Но, видно, никаких чрезвычайных предупреждений послание не содержало: старшина медленно свернул пергамент и поместил его обратно в цисту.

— Поселение Но-Ом радо вам, — сказал он просто.

Но-Ом производил впечатление странное. Каждый новый скит в первые годы не блистал достатком. Бывало, не блистал и потом. Но дух, обычно царящий в подобных местах, искупал многое — и невзрачность бараков, и дикость округи, и отсутствие привычных для семинариста заведений — трактира, просто тира, где можно на спор пострелять из арбалета, кто первый стрелок, кто последний, наконец, библиотеки. Дух этот выражался словом «энергия». И многие, основав один скит, тут же шли строить другой именно для того, чтобы жить прозрачной, чистой жизнью, когда и дышишь полной грудью, и работаешь от души, когда каждый рядом ясен, понятен и надежен. Тусклые, себялюбивые, слабые в поселенцы не шли.

Еремей видел, что дух пионеров в Но-Оме есть. Но видел и другое. То, что не бросалось в глаза, скорее, пряталось. Ожесточение. Люди, казалось, решили, что борьба самоценна, и целиком отдались ей. Всё — с бою. И внимание. И уважение. И место у костра.

Впрочем, это не больше, чем впечатление. Первое впечатление самое яркое, но совсем не всегда самое верное. Он всё-таки устал, утомлен, подавлен гибелью спутника, и оттого склонен видеть мир в мрачном свете. Приветливый взгляд кажется настороженным, улыбка — оскалом.

Если же смотреть на скит взглядом эконома (а экономия в семинарии считалась дисциплиной из важнейших), то видно было, что развивается он планомерно, порядок блюдется, люди не махнули на себя рукой. Это очень плохо, если — махнули. Если считают, что здесь не дом навсегда, а так, прибежище, причём прибежище разовое. Если оставляют вокруг бараков всякую дрянь, если грязь становится неотъемлемой принадлежностью быта. История города Масквалон, утонувшего в собственных отбросах, не более чем аллегория, но аллегория, проверенная жизнью. Ничем так не порадуешь Нечистого, как, мерзостью запустения. Но о запустении речи не было. Ухоженные дорожки, кругом чистота — насколько вообще чистота бывает в поселениях подобных данному. Заповеди поселенцы выполняют не за страх, а по велению души.

И ещё — казалось, будто заложило уши. Нет, он слышал всё — и скрип гравия под ногами, и далёкие голоса, и голоса близкие, но всё равно Еремей сделал специальное упражнения, прочищая евстахиевы трубы.

Спутники, Боррис и Шалси, окруженные родными, расстались с Еремеем у жёлтого барака.

Три жилых барака стояли в ряд. Поселение строили по образцу «длинных домов» предков-славякезов. В белом жили одинокие мужчины, в голубом — одинокие женщины. Жёлтый же, стоявший в центре, предназначался для семейных, и потому строился с запасом.

— Но, видно, придётся вскоре ставить ещё один, — сказал сопровождавший Еремея старшина.

То, что с ним шёл глава поселения, не сколько льстило Еремею, сколько смущало. Да, конечно, семинарист — это будущий священник, относиться к нему следовало с уважением, но уважения должно быть в меру.

— Совет Но-Ома желал бы переговорить с вами, — миновав жилые бараки, они подошли к строениям иным. Церковь, маленькая, но ладная, стояла по одну сторону площади, Дом Совета — по другую, здание служб — по третью.

— Разумеется, — согласился Еремей.

— Конечно, вам прежде нужно отдохнуть с дороги, но смерть отца Колывана заставляет поступиться обычаями.

— Разумеется, — опять согласился Еремей. Если Совет поселения ждет семинариста, как может семинарист ответить отказом?

Дом Совета был куда проще и меньше, нежели в Монастыре, но в любом скиту Рутении каждый, пришедший в здание, находил здесь Закон и Справедливость, независимо от размеров и убранства.

Совет составляли три человека. Поселение маленькое, но три — минимальное число советников. Не меньше трех, не больше девяти.

Зал совещаний залом можно было назвать с большою натяжкой. Комнатка, на стене карта Рутении. Вокруг круглого стола, сделанного пусть и со старанием, но старанием без мастерства, стояло четыре стула с высокими резными спинками, в работе опять виднелось старание, но умения было побольше, ясно — плотник превращался в столяра.

Два стула были уже заняты. На одном сидел плотный человек, одетый образом самым простым, как одеваются ремесленники, которым он, судя по всему, и был. Комбинезон синей, тяжелой материи едва не скрипел. Парадный комбинезон, ни пятнышка, специально надевает для Собрания. Советник Им-Зик.

Ремесленник просто впился в лицо Еремея, пока тот осматривался. Уж не этот ли столяр и потрудился над столом и стульями? Еремей порадовался, что не позволил себе никаких пренебрежительных улыбочек. Хороший стол. Отличные стулья. Крепкие, надёжные.

Вторым советником был богатырь. Капитан Брасье. Чёрная куртка из кожи змееглава, такие же штаны, высокие сапоги, а на поясе — тесак. Но дело не в одежде. Если бы он поменялся ею с ремесленником, все равно было бы ясно, кто есть кто. Дело даже не в руках, поселенец редко занимается чем-нибудь одним. Богатырь работает и заступом, и топором, пахарь и столяр регулярно упражняются в стрельбе из арбалета. Они — пионеры. Но всё равно богатыря видишь сразу. Что-то у них, у богатырей в глазах такое…

Старшина сел между ними. Да он франт, старшина. Или у него жена-рукодельница. Кожаная одежда расшита шитьём золотым и серебряным, бусины речного жемчуга соседствуют с синим бисером. Красиво, ничего не скажешь. Да и положено старшине носить одежду нарядную — для встречи дорогих гостей, посланников иных племен, прочего люда. Он, старшина, одним видом своим должен противостоять неряшеству и запустению.

Еремей украдкой осмотрел себя. Да, поистрепался он в пути. И хотя чистил платье каждодневно, вид не из приглядных.

Его сдержанно поприветствовали и сразу перешли к делу.

— Гибель отца Колывана поставила нас в очень сложное положение, — начал старшина, достопочтенный Хармсдоннер. — К счастью, провидение не оставило Но-Ом. Я получил послание Монастыря, Послание адресовано отцу Колывану, но в сложившихся обстоятельствах читать его пришлось мне. Настоятель Дормидонт рекомендует Еремея Десятина как исключительно преданного, способного и отважного Сына Церкви. Как известно, в определенных ситуациях мы вправе выбрать священником лицо, формально не рукоположенное в сан. Сейчас именно такая ситуация. Думаю, Еремей Десятин не откажется возглавить приход Но-Ома.

Для Еремея слова достопочтенного Хармсдоннера оказались неожиданностью. Нет, он конечно, знал о праве трех: собравшись вместе, трое могли избрать священника. Правило это, столь же древнее, как и церковь, пришло из времен, когда оторванные от мира люди искали свой Путь. Искали — и находили. Но последние десять поколений такого не случалось. По крайней мере, в Рутении. Видно, здесь и в самом деле очень сложное положение.

— Я, достопочтенный Хармсдоннер, недостоин столь высокой чести, — ответил Еремей.

Тогда поднялся второй советник, богатырь.

— Приход Но-Ома просит Еремея Десятина принять на себя обязанности священника.

— Я недостоин.

— Мы просим, — в третий раз сказали уже хором. Что ж, обычай соблюден, и он теперь может согласиться. Не может — должен. Даже если бы он был не семинаристом, а стражем границы, ремесленником, пахарем — обязан. Уклониться от Предложения Трех верующему невозможно.

— Я принимаю на себя обязанности священника прихода Но-Ом, — склонил голову Еремей.

Он остался на своём месте — и, тем не менее, положение его изменилось. Теперь он был членом Совета, и не просто, а с правом решающего голоса.

— Присаживайтесь, отец Еремей, — старшина встал, обошёл стол и любезно придвинул стул. Все по обычаю. А когда он учил обычаи поселений в семинарии, думал, что только время зря теряет. Оказалось — нет.

Еремей чувствовал, что совершенно не готов. Не готов быть священником. Не готов принимать решения, касающиеся поселения. Не готов даже прочитать благодарственную молитву.

А вот это неправда! Все-таки не зря в семинарии учился. Молитву-то прочитать сможет в любом состоянии.

Он и прочитал.

Повторив слова благодарности, советники приободрились. Глядя на них, приободрился и Еремей. Ничего, скит небольшой, он уж как-нибудь…

В следующее мгновение Еремей устыдился. Как-нибудь службу не справляют. Никакую. И тем более — службу священника.

— Мы должны собраться завтра с утра, — старшина говорил больше для Еремея, остальные воспринимали его слова как решенное. — Тогда и введем нашего нового отца в подробности. Сейчас же, отец Еремей, вас отведут в церковь.

Отвел его молодой поселенец, всего-то двумя годами старше Еремея.

— Я, отец Еремей, буду вам помогать первое время, — сказал он, представляясь.

Звали помощника Рон Айгер, был он рудокопом, но недавно, во время охоты, неудачно встал на пути грокона. Сломанная правая рука уже срасталась, но, по крайней мере, ещё луну кирку держать не могла.

— У вас водятся гроконы? — спросил для поддержания разговора Еремей, пока они шли к церкви.

— Летом приходят с юга. Зимой-то им здесь делать нечего, но сейчас раздолье, — Рон, судя по всему, был парнем общительным. — Вот, ваше преподобие, и пришли.

Идти, по правде сказать, пришлось недалеко. Пересекли площадь тропою, уложенную для чистоты гравием, прошли ещё тридцать шагов и оказались перед церковью.

Остальные строения — бараки, Дом Советов, казарма — все были новыми. В основании камень, выше лес. Тут, на дальнем севере леса много, но деревья маленькие, на десять карликов одно годное. Ничего, плотники дело знали.

Новой была и церковь, но четыре бревна поселенцы принесли с собою. Эти бревна были из церкви Монастыря. Нет, никто, конечно, не разрушал церковь Монастыря, просто ежегодно десяток-другой бревен складывались у восточной стены, откуда и отправлялись поселенцы, унося с собою часть прежней жизни.

Рядом с церковью стоял небольшой домик.

— Здесь и жил отец Колыван. А теперь, значит, будете вы, — объяснил Рон. — Наши его почистили, прибрали, а уж освящать — ваше дело, преподобный отец.

— Освящать?

— Ну да. Отец Колыван-то дома повесился. Прямо здесь! — Рон открыл дверь, провёл Еремея через маленькие сени в горницу. — Я его и нашёл. Время службу начинать, утреннюю, а его нет. Меня и послали, не проспал ли отец Колыван. Накануне он вместе с богатырём Брасье ходили к Чёрной Пустоши, вернулись заполночь, хотя, конечно, было светло, летом здесь солнце и не заходит, но всё равно, если устал, спится что летом, что зимой. Я стучу, а ответа нет. Я и зашёл. Он аккурат здесь висел.

Здесь — это на брусе, что тянулся через горницу.

— Я поначалу и не понял, в чем дело. Никогда прежде повешенных не видел, и, даст Бог, не увижу. Подумал, отец Колыван подстрелил Скального Нетопыря да и подвесил, чтобы кровь обтекла.

— Кровь? Здесь была кровь? — быстро спросил Еремей.

— Не-ет, — протянул Рон. — Крови не было. Странно, отчего же я тогда решил, что…. Ах, да, пахло, знаете, так, как пахнет кровь. А потом я разглядел, что это отец Колыван. И тоже сначала не понял. Подумалось, что он траву подвешивать стал, он травы хорошо знал, отец Колыван. Стал, и, значит, неудачно повернулся, что в верёвке запутался, а табурет опрокинул. Я к нему подбежал, помочь хотел, да что пользы, он уже холодным был.

— А почему решили, что он повесился? Вдруг и в самом деле — травы? — под потолком трав никаких не было. Верно, убрали, когда…

— Траву ремнем в два пальца не подвязывают, — рассудительно ответил Рон. — и потом, он ведь написал, так, мол, и так, нет больше моих сил.

— Написал?

— Ну да. Он дневник вёл, отец Колыван. Я-то его не читал, не положено. Его старшина взял, достопочтенный Хармсдоннер, — они стояли на пороге горницы, и каждый ждал, что другой войдет первым.

Никуда не деться, придётся принимать хозяйство.

Еремей переступил порог, положил на пол путевой мешок.

— А, может, сначала к источнику сходим? — поторопился предложить Рон. Не очень-то ему тут уютно. Да ещё и не освещено помещение.

— К источнику?

— Их много здесь, горячих источников. Очень полезные!

— Замечательно, — Еремей вспомнил, что об этих источниках спутники его по малому каравану вспоминали с предвкушением некоего блаженства.

Источник был у самой границы поселения Но-Ом. Как предположил Еремей, скит и строили, исходя из месторасположения источника. Купальня сделана едва ли не тщательнее, чем Дом Совета. Каменные ванны, числом три, были наполнены проточною водой.

— Зимою пар издалека виден. Клубится, и кимосы, Народ Льда, называют это место «там, где вода горит». Сами кимосы воды сторонятся. Боятся растаять, что ли? У них, у кимосов, легенда есть, о снежной девушке. Та растаяла, — Рон подождал, пока Еремей разденется и погрузится в ванну, затем и сам скользнул в соседнюю.

Вода была горячей, едва не обжигающей. И пузырьки в ней поднимались к поверхности и лопались с едва слышным шипением, наполняя воздух сложною смесью запахов — серы, йода, чего-то ещё.

Когда он притерпелся, стало приятно. Казалось, вода смывает не только грязь, а и усталость пути, и тревоги. Рон погрузился с головою, ещё и ещё. Замечательно.

— Вы полежите, отец Еремей. Немного, долго с непривычки тяжело. Первое время после работы зайдешь — выходить не хотелось. А поднимешься, то в глазах темно, звон, слабость. Оттого, говорил отец Колыван, что кровь от головы отливает и в кожу уходит. Зато зимою потом долго во всем теле тепло, даже жарко. Некоторые прямо в снег прыгают, растираются. Ничего. Жжет, но хорошо!

Когда Еремей, наконец, вылез из ванны, то увидел, что Рон успел выстирать в отдельной, в специально на то предназначенной, ванне его одежду.

— Здесь специальная вода, вроде как мыльная. Все сходит разом, любая грязь, да и жир. Я тут развешу одежду, а утром принесу вам.

Пока Еремей надевал новую одежду, ту, что нёс с собою, Рон рассказал многое о жизни поселения. О том, где и как работают пионеры. О Народе Льда, что бродит ещё севернее. О небесных огнях, что полыхают зимою. О советниках Но-Ома. И ещё, и ещё, и ещё. Видно, не зря его дали Еремею. Не только показать жилье и помочь наладить жизнь на новом месте. Он, Рон, являлся ходячим справочником поселения. Завтра на Совет Еремей придёт, уже представляя себе жизнь Но-Ома.

В церковь он пойдёт тоже завтра. Новому священнику обычай предписывал принимать Дом Божий с первым восходом солнца. Здесь солнце летом не садилось, но утро все-таки будет завтра.

У порога дома отца Колывана он распрощался с Роном.

— Завтра за склянку до службы, — условился он о сроке.

Когда дверь закрылась за Еремеем, стало немного тоскливо. Не потому, что в этом доме повесился человек: Еремей не был суеверен. Но ему предстояло понять, почему его предшественник, очень знающий священник, верный Сын Церкви избрал чёрную судьбу.

Он толкнул дверь из сеней в горницу.

С бруса свисал ремень, сыромятный, из кожи грокона.

Заканчивался ремень петлей.

Глава 5

Еремей постоял, прислушиваясь: не таится ли незваный гость в домике? Слух у него острый, это признавали в Монастыре все. Ум нет, а слух — да. Не настолько острый, впрочем, чтобы услышать в десяти шагах биение чужого сердца. Зато своё стучало немилосердно.

Издалека, из бараков доносился обыкновенный шум жизни. Нет, не совсем обыкновенный, что-то в нём Еремея не устраивало, но то потом. И не самым острым умом до многого можно дойти, если мыслить методично.

Еремей был чужд греха самоумаления. Просто во время регулярных испытаний на смекалку, сообразительность, память результаты он показывал обыкновенные. Средние. Не хуже многих, не лучше многих. И потому наставники советовали ему развивать наблюдательность и стараться держать собственные мысли в строгом порядке. Методический ум — оружие не менее сильное, чем ментальное зрение.

Он, впрочем, попробовал и ментальное прощупывание. Ничего. Ничегошеньки, будто ватой обложен.

Он внезапно похолодел от сделанного открытия. Вот что беспокоило его со времени въезда в скит: ментальная глухота! Что сила, дарованная ему, невелика, он знал, и проникнуть в чужое закрытое сознание сколь прежде не пытался, не мог. Но он всегда чувствовал разум других — смутно, неясно, как в звёздной, но безлунной ночи угадываются силуэты деревьев и домов. Чувствовал — но не здесь. Здесь вокруг была пустота, глухая, без эха, без проблеска.

На мгновение Еремея охватила паника. У кого спросить, что с ним произошло? Кто поможет?

Ответ пришёл сам, ответ неумолимо точный: никто. Он — единственный священник на сотни и сотни вёрст.

Только сейчас он ступил в комнату. Осторожно, неслышно, выученным в тайге шагом двинулся он вдоль стены. Избушка мала, да приют дала. Злодею?

Крохотный чуланчик пуст. Спальня-невеличка тоже пуста. Гостевой покой пуст. И в кухне никто не прячется.

Он вернулся в горницу. Пол чистый, никаких следов. А недурно бы отыскать шалуна.

То, что петля — глупая, дурная шутка, было наиболее вероятным. Ну не дух же отца Колывана пугает преемника. Кто-то из поселенцев, верно, считал, что не сопливого семинариста нужно избрать священником, а кого постарше, помудрее.

Он обошёл вокруг петли. Потрогал. В два пальца ремешок, такой клося удавит, не то, что семинариста. Но клоси в петлю сами не лезут. И семинаристы. И уж тем более священники.

А отец Колыван?

Брус, за который привязали верёвку, запросто не достанешь. Еремей пододвинул табурет, встал. Узел на петле скользящий, а второй конец привязан узлом простецким. Тот, кто его завязывал, был ростом с Еремея, возможно, и повыше.

Он попробовал развязать узел. Резать не хотелось — ремень хороший, а в скиту пионеров каждая мелочь на счету.

Получилось. И очень удачно получилось, вовремя. Слух, обыкновенный, не ментальный, не подвёл — шаги он услышал и приготовился. Соскочил с табурета, придвинул табурет к столу, ремень спрятал под мешок. И едва успел это сделать, как в дверь постучали.

— Войдите, — а сам сел на табурет с видом, словно склянку на нём сидит. Отдыхает и думает. Даже голову рукою подпер.

На пороге появилась девушка. Молодая, одних лет с Роем. Кухлянка расшита на диво замечательно. Где-то он видел похожий узор. В одной руке — плетёная корзинка, в другой — горшочек с растением.

— Добрый вечер, отец Еремей. Я могу войти? — смотрела она на Еремея с любопытством и, как показалось, слегка насмешливо. Девушки обычно смотрят насмешливо на парней, хоть годом младше себя. А уж если разница в два года…

— Разумеется.

Закалённый священник добавил бы «дочь моя». Но у Еремея язык не повернулся. — Вы, полагаю, дочь достопочтенного Хармсдоннера?

Глаза девушки, и без того большие, стали просто огромными.

— Да! Я Лора Хармсдоннер. Как вы узнали? Ой, извините, конечно, Для вас узнать, кто есть кто, наверное, просто.

— Не совсем, — ответил Еремей. Признать в девушке дочь старшины помогла не ментальная сила, нет. Узор. Видно было, что куртка достопочтенного Хармсдоннера и кухлянка расшита одной рукой. Вряд ли вышиванием занимался старшина. Возможно, ему расшила одежду жена, но девушка для себя узор бы непременно изменила. А раз узоры были похожи, следовательно, вышивала именно девушка. И никакого ясновидения.

— Меня… Меня прислал батюшка. Вот это — она протянула горшочек цветком — Огнь-цветок. Сейчас-то он просто цветок, а ночью будет светиться. Вместо лучины, возьмите.

— Благодарю.

— А в корзинке — еда. Вы ведь сегодня никак не можете с нами отужинать?

— Не могу, — он бы и рад уйти отсюда, но нельзя. Первый вечер в скиту положено священнику провести в уединенном размышлении. И правильно. Ему есть о чём подумать.

— Тогда я пойду, с вашего позволения, отец Еремей.

— Иди… идите, — ну как он мог сказать «иди, дочь моя»? — Один вопрос.

— Да? — видно было, что девушка уходить не спешила. В глазах интерес. Не стоит относить его целиком к себе. Любой на его месте вызвал бы любопытство не меньшее.

— Ты носила еду отцу Колывану? — обыкновенно разные хлопоты священнического быта берёт на себя старшина — еду, например. Священника либо зовут к столу, либо, вот как сейчас, приносят еду на дом. Конечно, не сам старшина приносит, а поручает кому-нибудь. Из уважения обычно детям или жене.

— Да, отец Еремей.

— А вечером перед смертью отца Колывана? Он ужинал в одиночестве или…

— Ужинал он всегда в одиночестве. В поселке всякий рад был разделить с ним пищу, ну, это ведь всегда так, и обедал отец Колыван с прихожанами. А вот ужинал в одиночестве, была у него такая привычка.

— С самого начала?

— Привычка-то? Нет. С самого начала мы все вместе жили, пока строили бараки, церковь, остальное. И потом долгое время он ужинал с нами, я имею в виду, с моим батюшкой. Обсудить дела поселения, другое, третье…

— Но когда отец Колыван начал ужинать в одиночестве?

— Подождите, — девушка задумалась. — Три луны назад. Да, со дня весеннего равноденствия.

— Что-нибудь произошло? Ссора?

— Нет. Нет, — поспешила ответить Лора. — Просто он начал уставать. Знаете, отец Колыван был не такой молодой, как вы.

— Знаю, — пробормотал Еремей. Похоже, если он срочно не постареет, у него будут проблемы. Ничего, уважение бороде — пол-уважения. Уважение голове — настоящее уважение. Жди, жди. — А в последний вечер… В последний вечер он вёл себя обычно?

Девушка задумалась.

— Задним числом кажется, что он был утомлен больше, чем всегда. Но это ведь задним числом.

— Вы удивились, узнав о случившемся?

— О том, что отец Колыван повесился? — Лора предпочитала говорить без обиняков. — Да, конечно. Все в скиту были удивлены. А больше — подавлены.

— Подавлены?

— Конечно. У нас не то, что в Монастыре. Жизнь трудная. Но нужно верить, что станет лучше. А тут… Если священник вешается, чего ждать от остальных?

Еремей предпочёл не отвечать. Интересно, если бы он не расслышал приближения Лоры, и она застала бы его на табурете с верёвкою в руках, насколько бы возросло беспокойство в скиту?

— И последний вопрос. Вы случайно не знаете, отужинал ли отец Колыван в тот день?

— Отужинал?

— Да. То есть, осталась ли еда нетронутой, или…

— Я поняла. Нет, все было съедено, как обычно.

— Благодарю, гм… Лора Хармсдоннер.

Уходя, она оглянулась. Насмешки в глазах уже не было, скорее, уважение. По крайней мере, так хотелось думать.

Еремей вскочил. Сделал несколько кругов по горенке. Нет, шутка с ремнем не столь безобидна, как кажется. Ему и не кажется, это просто, чтобы успокоиться. Действительно, обернись чуть иначе, и сейчас бы Лора рассказывала родителям — и хорошо, если только родителям, — что новый священник-мальчишка примеривает себе петлю. Можно считать, что противник — назовем пока его нейтрально, противник, чтобы гнев не мешал трезвой оценке, — что противник хотел и его, Еремея, напугать, и внести сумятицу в ряды поселенцев. Чего он ждёт, противник, на какой ответный ход рассчитывает? Нормальной реакцией было бы оповестить старшину. Пожаловаться, так сказать, дяде. Все бы поняли, что новоприбывший парнишка не только не опора, а и сам ищет, за кого бы спрятаться. Но ерунда — думать, что там о тебе судачат. Важнее, что ты сам считаешь правильным. Нужно ли сообщать о петле старшине? Да, нужно, что бы тот ни подумал о Еремее. Старшина обязан знать, что в скиту неладно. Но скажет он позже. Спустя день-два. Пусть противник поломает голову, отчего это Еремей не бегает по поселку с криками о помощи.

Чего от него противник точно не ждёт? Наверное, спокойствия и выдержки. Будем же стойки.

Он помолился. Освящать дом придётся позже, сейчас же лучше считать, что поход продолжается. В походе обряды упрощаются. Важна суть.

В корзинке была печёная рыба, немного манны и кувшинчик манной браги. Её и монаси приемлют, манную брагу. Но он бы предпочёл воду. От браги, учили наставники, происходит умиление чувств и расслабление рассудка. В кругу друзей после тяжкой работы можно и расслабиться, если ты умудренный священник. А ему, священнику в силу сложившихся обстоятельств, расслабляться и благодушествовать никак нельзя. К тому же брага глушит ментальный слух. У него, правда, глушить нечего, оглох прочно, а все-таки нехорошо.

Воду он нашёл на кухне, в шкафчике. Старая вода, но фляга серебряная. Некоторые думают, что святой воду серебро делает. Глупости какие, — он попробовал. Ничего, три глотка — хорошо. И рыба.

Ел он тщательно. Не хватает костью подавиться. Но костей в рыбе мало, больше хрящи.

Убрав за собой, он вышел на крыльцо. Вода для умывания стояла в кувшине. Кувшин-то простой, глиняный, но все равно лучше быть умыту, чем грязну.

Освеженный, он вернулся в горенку. Двери в поселениях прочные. Не от своих, преступления среди пионеров редки. Но каждое скит одновременно и форт. Ну как рэт-лемуты налетят? Каждый дом, каждый барак тогда превращался в крепость.

Он задвинул засов. Рэт-лемутов поблизости нет, хотя и это не наверное. Не забыть завтра сказать про Озёрного сайрина. Хотя, нужно думать, Боррис уже доложил старшему богатырю о происшествии. А ведь с ним, сайрином, придётся заниматься ему, Еремею. Озеро-то у тропы.

Ложе отца Колывана было простым — щит из досок у стены, покрытый листом войлока и холстиной. Жестко? Но именно так приучали спать в семинарии. Полезно для спины.

Он лёг. Солнце заглядывало в окно, но считалось — наступила ночь. Север, очень крайний север.

Прочитав последнюю за день молитву, он приготовился к бессоннице. Ещё бы, столько событий произошло сегодня.

Но уснул сразу. Почти мгновенно. Вот только что он был в мире яви, а теперь — в мире сновидений.

И снилось ему, что он вовсе не Еремей, а кто-то другой. Другой, живущий в подземельях столь обширных, что можно говорить о целой подземной стране.

Он шёл по просторному, светлому ходу — белый сводчатый потолок, мраморные стены и блестящий, но не скользкий пол. За стенами располагались залы, он знал: вот здесь оружейная, дальше — склад продуктов, дальше химическая лаборатория, но он торопился. Его ждали.

Наконец, он оказался перед панно, красивой картиной из самоцветных камней. Как не спешил, а остановился. Изображала картина сцену из древней жизни: огромный город, высокие дома, фонтаны, заполненные людьми улицы, а вдали, над городом, в полнеба призрачный бледный зверь. Конь. Зверя узнал не Еремей, а тот, кем он был во сне.

Он шагнул к картине. Ближе. Ещё ближе. И вот он вошёл в неё. Не в картину — в стену. Его окружила багровая мгла — так бывает, если ясном днём крепко зажмурить глаза. Но он не зажмурился. Просто шёл. Сделал всего несколько шагов — и оказался в просторном зале. Такого зала, пожалуй, нет и в Монастыре: потолок виднелся в выси, расписанный бородатыми ликами, и свет струился сверху, придавая всему ощущение полёта. Стены же в золотых орнаментах — спирали, кольца переплетались в причудливый узор. И пол, мраморный пол казался прозрачным льдом, под которым открывались озёрные или морские глубины — невиданные рыбы, подводные растения, затонувшие корабли. Ощущение было настолько пронзительным, что на мгновение он — именно он, Еремей, — испугался, что пол провалится, и он уйдёт под лёд. Он — тот, что в зале почувствовал испуг и успокоил, мол, пустое. Крепкий пол, крепче не бывает А море — морок. Он, тот, что спал, принял на веру. Прошёлся по залу. Приходящий вовремя иногда приходит слишком рано. В углу увидел шар-глобус. У Настоятеля похожий, только поменьше. Начал крутить. А очертания земли иное, чем на глобусе Настоятеля. Наклонился, пригляделся. Искусной работы глобус. Интересно, где он, Но-Ом? С трудом он отыскал знакомые очертания материка. Вот здесь, получается, внутреннее море? Немаленькое, однако. А нет, это совсем другой материк. Обошёл, посмотрел с другой стороны. Тот, кто в зале, указал — вот она, Камляска. Он стал прикидывать. Но-Ом, получается, здесь? Нет, здесь! И под его взглядом участок на глобусе стал стремительно расти. Не на самом деле, он понимал. В мыслях. Мыслевидение.

Сначала появилось пятнышко посреди тайга, озеро Сайрина, вдали — Юкка, затем пятнышко распалось на несколько сегментов. Бараки, Зал Собраний. Церковь, даже домик, в котором он сейчас спит. Занятная штука.

— Любуетесь видами? — голос за спиною нельзя сказать, чтобы неприятный. Глубокий, сочный, выразительный. Но у Еремея — того, что спал, — по коже мурашки пробежали. Тот, кто в зале, на сей раз успокаивать не стал.

— Больше, чем любуюсь, комиссар. Пытаюсь представить, каково это — быть там, наверху.

— Ну, это-то не трудно. Как-нибудь поднимитесь, почувствуете воочию — ветер, дождь, снег, солнце. К ним можно привыкнуть.

— Как-нибудь поднимусь, — согласился тот-кто-в-зале и обернулся.

Перед ним стояли трое — коренастые, крепкие, наголо бритые люди, одетые в свободное платье, он — тот-кто-спал — видел подобное одеяние на гравюрах в священных книгах. Хламиды, вот, это хламиды. Белые, ослепительно чистые. А лица, руки и ноги загорелые, как у богатырей, проводящих под открытым небом большую часть жизни. Ноги, правда, видны частью: обуты в туфли красного сафьяна без задников и с закрученными острыми носами.

— Вы хотели нам что-то сообщить? — спросил Звучный Голос. Чем-то он неуловимо напоминал Настоятеля. Возможно, тем, что в каждом звуке, в каждом движении чувствовались сила и власть.

— Да. Триумвират должен одобрить или отвергнуть новый план нашей группы.

— К чему такая спешка?

— Без одобрения Триумвирата мы не можем перейти к активизации нового объекта.

— А вы — ваша группа — считаете, что пришло время активных действий?

— Да, Комиссар. Мы считаем, что оно не только пришло. Мы считаем, что время активных действий истекает, и если мы его потеряем, то впредь нам будет уготовлена роль даже не наблюдателей. Увы, и это время проходит. Нас будет ждать роль зайцев, беспомощно взирающих на цунами. Смоет всех, да и дело с концом.

— Однако, и образы же у вас, друг мой. Зайцы, смотрящие на приближающуюся волну… Картина Хо-Кусая. Где они, зайцы? Фигура речи и больше ничего.

— Фигура речи, Комиссар. Согласен. Я только боюсь, что и мы сами запросто можем стать такой же фигурой речи.

— Не преувеличивайте, друг мой, не преувеличивайте, — Звучный Голос подошёл к креслу, но садиться не стал. Не сели и его спутника. Оставался стоять и он, тот-кто-в-зале. Хорошо хоть, что тот-кто-спит лежит. А то какой же отдых, всё на ногах да на ногах.

Звучный голос продолжил:

— Мне кажется, друг мой, что вы все-таки излишне эмоциональны. Вмешательства в чужие дела зачастую приводят к результатам прямо противоположным ожидаемым. Собственно, Смерть пришла на землю именно из-за неуёмного желания сделать всех счастливыми. Не лучше ли оставить все, как есть, пусть дела идут своим чередом?

— Я бы не настаивал, Комиссар, если бы они действительно шли своим чередом. Шли бы и шли… куда подальше. Проблема в том, что скит Но-Ом отнюдь не представлен сам себе. В его дела вмешиваются, и вмешиваются очень активно. Положим, нам нет дела до поселения. Положим, нам нет дела даже до Рутении. Но где граница? Есть ли нам дело хоть до чего-нибудь? До себя самих?

— Уж будьте уверены, — ответил Звучный Голос. — Себя, любимых, в обиду не дадим.

— Потому и не стоит ждать, покуда война начнется на нашей территории. Нужно помочь союзнику.

— С каких это пор Рутения — наш союзник?

— Наш союзник, комиссар, не Рутения, даже не Хомо Сапиенс. Наш союзник, мне кажется, всякий, кто живёт сам и даёт жить другим. А тот, кто пытается захватить контроль над копями Но-Ома отнюдь не желает, чтобы жили другие. Он и себя-то не любит. Видно, слишком хорошо знает.

— Позвольте, друг мой, напомнить вам старую притчу. Шла обезьяна по дороге и несла полную пригоршню гороха. Потеряла горошину, стала подбирать. Подбирая, потеряла десять. Опять стала подбирать. Подбирая, потеряла всё. Мы уже вмешивались в дела живущих на поверхности. Теперь, согласитесь, вы предлагаете нам исправлять порождения предыдущего вмешательства, не так ли?

— Так, — вынужденно признал тот-кто-в-зале. А тот-кто-спит подумал, что давно не видел столь связных и одновременно столь бестолковых снов.

— Первую попытку ваша группа провалила. Священник мёртв. В скиту если и не паника, то нечто к ней близкое.

— Именно поэтому…

— Именно поэтому нужно думать, прежде чем действовать — перебил того-кто-в-зале Звучный Голос. Перебил, как имеющий право. Но тот-кто-в-зале не сдавался.

— Ошибка заключалась в том, что был неверно выбран объект. Священник, кстати, его звали отец Колыван, оказался слишком убеждённым человеком. И слишком, если можно так сказать, сложившимся. Зрелым. Его ментальная сила обрушилась на него самого. Поломать все представления о мире для него значило поломать себя. Вот и случилось то, что случилось. Мы выбрали самого развитого человека в скиту — и ошиблись. Наш новый объект — молоденький парнишка. Разум его не зашорен, душа открыта. Ментальная же сила слаба, и мы сможем следить за каждым его шагом, а он не будет и подозревать об этом. В его слабости есть свои преимущества. В то же время он — священник, и к его голосу будут прислушиваться.

— К его — или к вашему, дорогой друг? Вы мастерски находите оправдания своим промахам, — с ехидцей сказал Звучный Голос. — Где гарантии, что на сей раз вы обойдете грабли стороной?

— Я не оправдываюсь, Комиссар. Я объясняюсь. Много поколений мы лишь строили планы, примеривались, теоретизировали. Отсутствие практического опыта, опыта реальных дел и сказалось. И ещё скажется не раз. Но это означает лишь то, что опыт сам не приходит, его следует добывать. Иначе к пробуждению дракона у нас останутся только бумажные мечи.

— Воистину, друг мой, сегодня вы во власти поэтических образов, — аргументы того-кто-в-зале не убедили Звучный Голос. — Триумвират решил, что ваша группа может вмешиваться лишь на уровне «альфа».

— То есть подглядывать, подслушивать, и, в случае крайней нужды, ободрять бодрым шёпотом?

— Нет, друг мой. Бодрым шёпотом — это уровень бета. Альфа же допускает шёпот самый тихий. Кстати, а вам не приходило в голову, что лучше всего завести контакт не с пареньком, а с ребёнком? Можно даже внутриутробно? Тогда бы новая личность восприняла ваши идеи с пелёнок, и конфликта мировоззрений не возникла бы вовсе.

— Тогда, Комиссар, вовсе бы не было новой личности, а был бы покорный — на первых порах — слуга. Это мы уже проходили.

— Ладно, — буркнул Звучный Голос. Похоже, удовольствия беседа ему не принесла. — Я думаю, вы с ним уже контактируете, с объектом вашим?

— Исключительно на уровне сна, Комиссар.

— И он нас видит?

— Да. Но забудет, как только проснётся.

— Уж надеюсь.

— В конце концов, нам тоже снятся сны.

— И вам они нравятся, ваши сны, друг мой?

— Я их, увы, не выбираю, Комиссар.

— То-то и оно, — Звучный Голос повернулся и вышел. За ним вышли не проронившие ни слова спутники. Это и есть триумвират? Он самый, подсказал тот-кто-в-зале. Подошёл к висевшему на стене небольшому зеркалу — сразу-то его Еремей и не приметил. Заглянул

Из зеркала на него смотрело незнакомое лицо. Длинные волосы с проседью. Усы. Борода. Крючковатый нос. Твёрдо очерченный рот. Шрам на правой щеке. И глаза под кустистыми бровями, голубые глаза, смотрящие прямо в душу.

— Вот так-то, братец. Посмотрел? А теперь пора просыпаться, — сказало ему отражение.

И он проснулся. Но за миг до пробуждения страшная догадка пронзила его.

Он побывал в чертогах Нечистого!

Глава 6

Еремей несколько секунд лежал, соображая, где он. В Монастыре? На вакациях? Не вставая с ложа, он оглядел покой. Всё вспомнилось моментально — поручение Настоятеля, поход, собрание советников, возложение на него обязанностей священника прихода Но-Ом. Он опустил ноги на пол, чувствуя себя бодрым, вся походная усталость ушла бесследно. Ох и спал же он! Сном крепким, здоровым, очищающим душу и восстанавливающим тело. Снилось что, нет, не помнит, видно, и нечего помнить.

Спустя четверть склянки он уже входил в церковь.

Порядок внутри был образцовый. Церковный староста, видно, постарался. Нужно будет поблагодарить. Но сначала познакомиться. Кто есть кто. Староста, казначей, помощник. Понятно, это люди ответственные и, как все в скиту пионеров, очень, очень занятые. Настолько занятые, что пришли в церковь почти сразу вслед за Еремеем.

Церковным старостой оказался пекарь, он же костоправ, он же историограф, он же секретарь Дома Совета — и ещё с полдюжины обязанностей были у почтенного мастера Рэндольфа. «Почтенному» было всего лет тридцать, люди в поселениях растут быстро. В Монастыре Рэндольф стал бы «почтенным» в пятьдесят, и то, если бы крепко повезло. Вот и ещё одна причина, почему люди меняют налаженный, спокойный быт монастыря на полную неожиданностей жизнь пионера. Он и сам-то стал священником куда как неожиданно.

Казначейшей была Сара Хармсдоннер, сестра старшины поселения. Почтенная дама тридцати лет.

Ну, а министрантом, уборщиком, кладбищенским хранителем и вообще мастером на все руки был, конечно, Рон, хотя действовала у него пока лишь одна рука. Рон, собственно, занимал место, которое предназначалось Еремею — и это было для Рона не лишней заботой, не головной болью, а способом заслужить у поселенцев уважение и признание.

Свою первую службу Еремей провёл скромно. Никаких фейерверков красноречия, никаких предсказаний будущего. Прихожане, а было их столько, что упасть не могло не только библейское яблоко, но даже горошинке не отыскалось бы местечка, если и были разочарованы, то ничем разочарование своё не выказали.

После службы Еремей долго говорил с церковным советом. То есть долго по меркам поселения, где каждый человек, каждая минута и каждая горошина были на счету. Узнал он для себя много полезного. О том, что скоро ему предстоит крестить ребенка Аннабель Левашовой и Эдгара Бородаева, а Ларс Стаханов, опытный рудокоп, наоборот, хворает, второй день не встает с постели и просит, чтобы священник его посетил. О том, что племя круглолицых устроило стоянку в пяти милях от поселения Но-Ом, и шаман племени хочет встретиться с шаманом Но-Ома, вы уж простите отец Еремей, для них священник всё равно, что шаман. О том, что в церковной кассе денег нет, но есть двадцать фунтов золотого песка, хотя пока ни деньги, ни золото в Но-Оме не ходят. И ещё, и ещё, и ещё.

Когда староста и казначейша удалились, а Рон, ловко действуя здоровой рукой, начал наводить порядок в церкви, Еремей попытался упорядочить полученные сведения. Он понимал, что в первые дни для него внове всё, через месяц-другой он пообвыкнется и будет ориентироваться в делах если не играючи — в работе священника нет места играм, — то спокойно и несуетливо. Умению вести церковное хозяйство их учили в семинарии. Правда, полностью курс был ещё не пройден, но жизнь, она тоже учитель.

Рон и отвёл его в белый барак, где находился Ларс Стаханов, тяжелобольной рудокоп.

Отчего-то Еремей представлял себе убеленного сединами старика с изможденным лицом и трясущимися руками. Да не отчего-то, просто в Монастыре он сопровождал наставников при посещении больных, и те были именно такими.

Ларс Стаханов же оказался мужчиной сорока лет, на вид крепким, мускулистым. Волос у него, правда, не было ни седых, ни каких-нибудь других, он оказался совершенно лысым. И ещё в глазах, в самой глубине увидел Еремей голубые огоньки. Увидел и опечалился. Не только он — пожалуй и сам Настоятель, великий Заклинатель, не смог бы спасти этого человека. Лихорадка Голубой пустыни.

— Ты был в Голубой пустыне? — спросил он страждущего после обычной церемонии приветствия.

— Да, отец Еремей, — и слова рудокоп произносил медленно, с трудом шевеля языком и губами. Конечно, Лихорадка Голубой пустыни. — Три зимы тому назад. Думал, обошлось, потому и в скит пошёл, а оно вон как. Застигла здесь.

Еремей осмотрел рудокопа, стараясь припомнить всё, что в семинарии говорили о Лихорадке Голубой Пустыни. Болеют ею те, кто побывал в этих проклятых землях, где каждая пядь до сих пор пропитана Смертью. Но часто бывало — шли двое, а болел один. Или кто-то провёл в пустыне день — и его сжигала лихорадка, а другой бродил целую луну, и оставался здоровым.

Вначале выпадали волосы. Потом речь становилась медленной, тягучей. В глазах появлялся огонь, сжигающий изнутри. И уже ничего не могло спасти человека от этого огня. Тело извергало любую пищу и сохло, как сохнет дерево с подрубленными корнями. Рано или поздно человек вспыхивал, покрывался тысячами голубых искорок и исчезал, оставляя после себя горсту серого пепла. Да и пепел держался недолго. Даже собранный в склянку и закупоренный со всей предосторожностью, пепел испарялся, исчезал. Многие заклинатели бились над загадкой Лихорадки Голубой Пустыни, но бесплодно. Одно радовало, если можно говорить о радости перед лицом горя: никто из окружающих Лихорадкою не заражался.

Единственно, что мог сделать Еремей для несчастного — это облегчить страдания, духовные и телесные. Отвар Травы Горных Духов позволял уйти страждущему спокойно, с достоинством. Исповедь же облегчала страдания нравственные.

— Сколько мне осталось жить, отец Еремей?

— Никто не знает своей судьбы.

— Я… Мне важно знать. Не для себя — для других.

— Твоё время ещё не пришло. Луна, быть может, две луны.

— Луна, — прошептал рудокоп. — Луна — этого должно хватить.

Еремей озабоченно смотрел в глаза Стаханова. Огоньки сверкали едва заметно, неопытный глаз и вообще ничего бы не увидел.

— Хватить — для чего, сын мой?

— Я скажу позже… позже… Боюсь обознаться, навредить. Если я вас ещё позову, отец Еремей, обещайте придти.

— Это мой долг.

— Долг, да. Я знаю свой долг.

Рудокоп замолчал, замкнулся в себе. Он может молчать день. Или всю оставшуюся жизнь. Такова Лихорадка Голубой пустыни.

В задумчивости покидал барак священник. О чем не рассказал ему Стаханов? Быть может, о чем-то, важном только для самого Стаханова. О проступке, совершенном много лет назад, но сейчас мучающем душу? Бывает и такое. Или его терзает нечто более злободневное, относящееся к нынешним временам?

Еремей освятил своё жилище. Не для себя. Для прихожан. Жизнь священника прозрачна, особенно в маленьких поселениях. Он начинал чувствовать правоту наставников семинарии. «Живущий в стеклянном доме должен быть осторожным, дабы не разбить его». Нет ничего хуже, чем начать свою деятельность с того, чтобы неловким поступком разбить хрупкое доверие прихожан. Долго склеивать придётся.

Рон смотрел на труды Еремея с явным одобрением. Вот и ещё одна победа над Нечистым!

До победы далече, любезный Рон. Шагать и шагать. Над собою победа — в лучшем случае.

— Где похоронен отец Колыван? — Еремей долго откладывал этот вопрос. Боялся ответа. Бойся, не бойся, а услышать придётся.

— Он ведь повесился, верно? И потому его…

— Что — потому?

— Не оставлять же человека совсем без могилы, верно? Мы его и похоронили, только не на кладбище. Не на нашем кладбище, — поправился Рон.

— А на чьем?

— У круглолицых людей Льда есть своё, родовое. Они, круглолицые, уважали отца Колывана. Быть может, любили. Отец Колыван много времени проводил с круглолицыми. Учил их. И учился у них.

— Учился?

— Он так говорил.

— Да, конечно…

Отец Колыван, как всякий заклинатель, не чурался никаких знаний. Заклинатели готовы учиться всегда и у всех. Даже у лягушек — плавать и у кротов — рыть норы.

— Кладбище Людей Льда далеко?

— Нет, отец Еремей. Недалеко.

— Они не считают его местом, запретным для поселенцев?

— Нет, но мы должны соблюдать их обычаи. Они… Они очень почитают мертвецов и просят, чтобы мы относились к ним с уважением. Не будили без приношения, не просили у них чужой смерти, не выкапывали из земли.

— Разумные обычаи. Надеюсь, все в скиту их соблюдают?

— Да, отец Еремей. Правда, в самом начале, когда мы только пришли сюда, исследователи — рудознатцы по неведению начали копать пробный шурф. Но мы принесли дары шаману племени и потревоженным мертвецам. Обошлось, — Еремею показалось, что последнее слово Рон произнес с некоторым сомнением.

К чужой вере призывали относиться терпимо, покуда чужая вера не вступала в противоречие с верой истинной. Тревожить прах истинная вера тоже не велит, просить у мертвецов чужой смерти вообще отдаёт Нечистым. Нет, нарушать обычаи круглолицых он не собирается. Пока не познакомится с ними поближе.

— Кстати, Рон, насчёт встречи с шаманом… Он придёт в поселок?

— Он приходил в прошлый раз, за день до смерти отца Колывана. Получается, теперь наша очередь идти к ним.

Но прежде, чем отправиться на встречу с шаманом круглолицых, Еремей навестил старшину поселения.

Достопочтенный Хармсдоннер, с которым он на утренней службе обменялся лишь поклоном, сейчас встретил Еремея со всею внимательностью, хотя видно было, что хлопот у старшины предостаточно. Он о чем-то спорил с богатырём Брасье.

— Вот и вы, отец Еремей. Очень хорошо. Советник Им-Зик сейчас занят — его бригада роет новый шурф. Нас трое, следовательно, можем держать совет.

Еремей укорил себя — запамятовал, что теперь он — член совета Но-Ома. То есть не совсем запамятовал, иначе бы не пришёл, но думал, что обойдутся без него. Был бы нужен обязательно — прислали бы посыльного.

Он сел на стул. Ничего, крепкий стул. Отсутствующий советник Им-Зик постарался на совесть.

— В послании, что вы доставили, отец Еремей, помимо прочего, Настоятель Дормидонт призывает нас поскорее начать добычу рашшина. Кстати, вы, как член совета Но-Ома, должны ознакомится с посланием, — достопочтенный Хармсдоннер протянул Еремею полученную бумагу. Ту самую, которую Еремей и доставил в скит.

Пришлось читать. Пришлось — потому что в послании Настоятель писал и про Еремея, причём в выражениях самых похвальных. Еремей и не знал, что находится на столь хорошем счету. Неловко читать похвалы самому себе, особенно на глазах других, послание уже прочитавших.

Но он и виду не подал, что смущён, напротив, сохранил выражение лица самое невозмутимое, будто и не о нём шла речь.

Дальше, дальше, что за рашшин такой? К стыду своему, никак не вспоминалось. Вероятно, минерал или металл, если уж речь идёт о его добыче. Хотя куниц тоже добывают… Но все-таки Но-Ом — скит рудокопов, не так ли?

Оставалось надеяться, что поможет послание. Но, дойдя до самого конца, Еремей так и не встретил слово «рашшин». «Совет аббатств возлагает на скит Но-Ом особые надежды», вот, собственно, и всё. Однако достопочтенный Хармсдоннер человек крайне проницательный, раз сумел вычитать из послание призыв о скорейшей добыче.

Он вернул послание достопочтенному Хармсдоннеру. Всё равно каждое слово отпечаталось в памяти — запоминать тексты в семинарии учили хорошо.

— Трудность состоит в том, отец Еремей, — продолжил старшина, — что наиболее перспективным нам представляется участок, расположенный на земле, где устроили кладбище люди Льда. Нам удалось взять пробы, последний раз из ямы, предназначенной для вашего предшественника. Говоря откровенно, идея похоронить отца Колывана на кладбище круглолицых пришла нам в голову именно потому, что другого способа провести разведку у нас не было. Не было бы, как говориться, счастья…

Еремея покоробило столь откровенное заявление и на сей раз, он, очевидно, не смог скрыть свои чувства.

— Конечно, при других обстоятельствах мы бы поступили иначе, — словно оправдываясь, продолжил старшина, — но задача, поставленная перед поселением, заставляет нас действовать вопреки некоторым правилам. Кстати, идея о погребении на кладбище круглолицых пришла в голову именно отцу Колывану. Он в своей предсмертной записи в дневнике ясно и недвусмысленно выразил своё желание. И в тяжкие мгновения он думал о главной задаче поселения. Рашшин — наш шанс в борьбе с Нечистым. Как вам, конечно, известно, отец Еремей, стоит заключить в свинцовую оболочку один гран рашшина, и ваше сознание становится совершенно непроницаемым для ментального зондирования. Даже люди необычайной ментальной силы бессильны перед статис-полем, которое образуется в результате взаимодействия рашшина и свинца. Это устройство можно носить в виде медальона — и не заботиться о том, что слуги Нечистого узнают о ваших помыслах. К сожалению, рашшин очень редкий металл — и недолговечный. Медальон с одним граном рашшина действует в течение дюжины лет, после чего рашшин и сам превращается в свинец. Потому Настоятель Дормидонт крайне обрадовался, когда разведчики, меняя у круглолицых золотой песок и самородки на стальные ножи, до которых круглолицые большие охотники, обнаружили среди золота и крупицы рашшина. Сами круглолицые, похоже, ничего о свойствах рашшина не знают, считают разновидностью золота.

Три зимы назад Монастырь послал сюда рудознатцев, среди которых был и я. Мы определили, что месторождения рашшина находятся именно здесь, и Монастырь решило основать новое скит. Но-Ом. Поселение, которое должно обеспечить Рутению средством против козней Нечистого. Но пока мы не оправдываем надежд совета Монастырей. Жила Рашшина расположена слишком глубоко, на поверхности же его мало. Правда, есть надежда натолкнуться на гнездо, скопление самородков. Мы нашли одно, но этого недостаточно. Судя по всему там, где располагается кладбище круглолицых, может быть скопление гнёзд. И мы должны принять решение: идти на обострение отношений с круглолицыми, быть может, даже на войну — или продолжать разрабатывать бедные участки.

— Войну с круглолицыми? — переспросил Еремей.

Достопочтенный Хармсдоннер посмотрел на богатыря.

Тот решил, что вопрос относится к нему.

— Племя круглолицых немногочисленно. Их всего вдвое больше, чем поселенцев, и в военном отношении Народ Льда крайне неразвит. Оружие у них примитивное, воинственностью народ не отличается, понятия о тактике боя никакого. Но племя связано родством с другими племенами, и неизвестно, как те отреагируют на войну. Воевать со всем севером наше скит не сможет, а если и сможет, то силы до последнего уйдут на военные действия. Когда же добывать рашшин? К тому же люди Льда перекроют тропу. Как бы они не были неискушенны в войне, поставить многочисленные заслоны на пути к Монастырю они догадаются, и мы окажемся отрезанными от Монастыря. Поэтому я считаю, что нужно разрабатывать то, что есть и активно искать другие участки. Если же Монастырю рашшин требуется во что бы то ни стало, то оно должно санкционировать войну с Людьми Льда и прислать боевой отряд, человек двести. Без этого ввязываться в конфликт с круглолицыми нельзя.

— Есть и третий путь, — достопочтенный Хармсдоннер посмотрел на Еремея. — Попытаться уговорить круглолицых разрешить нам проводить работы на кладбище. Мы тогда готовы заключить союз с племенем и помочь круглолицым захватить земли другого племени. Но, как нам уже сказал капитан Брасье, круглолицые — народ мирный. Если бы удалось их поссорить с соседями, поставить в положение, когда им бы понадобилась наша помощь, тогда… Собственно, этим и занимался отец Колыван. И скит Но-Ом ждёт, что вы, отец Еремей, продолжите его работу.

Глава 7

Еремею помогло то, что он уже третий раз читал про себя молитву о ниспослании твёрдости духа. Поэтому он воспринял последние слова старшины спокойно и даже отстраненно.

— Поселение Но-Ом вправе ждать, что я выполню долг священника, — ответил он.

Подобный ответ, очевидно, не вполне удовлетворил достопочтенного Хармсдоннера. Долг священника — понятие для мирянина отвлечённое.

— Учтите только, отец Еремей, что, несмотря на внешнее простодушие, круглолицые — продувные бестии, с ними следует держать ухо востро. Вы ведь собираетесь на переговоры с шаманом?

Воистину, стеклянный дом.

— Да, я думал, принимать ли мне это предложение.

— Я бы посоветовал принять. Приглядитесь к шаману, к племени. Новый, свежий взгляд дорогого стоит.

— Я могу выделить сопровождение, трёх-четырёх богатырей, — добавил Брасье.

— Вы считаете, что существует какая-то опасность?

— Нет, но, быть может, вам будет спокойнее с охраной, отец Еремей?

— С меня достаточно и Рона. Тогда, с вашего позволения, я покину вас, — Еремей поднялся. Хотелось уйти поскорее.

— Одну минуту, — достопочтенный Хармсдоннер достал из кармана своей красиво расшитой куртки маленькую коробочку. — Это медальон.

— Медальон?

— Да, тот самый медальон из рашшина и свинца. Снаружи он покрыт толстым слоем золота — так красивее, да и в глаза меньше бросается то, что сверкает.

— Зачем он мне?

— Видите ли, шаман круглолицых очень силён. Тут, на территории поселения зона молчания. Под нами хоть и бедные, но залежи рашшина. Взаимодействуя со свинцовыми рудами, они образуют статис-поле, потому-то никто из нас не может осуществить ментальную связь даже на расстоянии этого стола. Удаляясь же от поселения на пару миль, вы опять окажетесь вне поля. Кто его знает, шамана, вдруг ему удастся пробить ваш ментальный барьер? Мы, советники, всегда носим медальоны вне поселения, где есть опасность ментального шпионажа.

Еремей и сейчас не выказал удивления. Удивления и облегчения. Дело-то оказывается не в нём, ментальная глухота — свойство местности.

— Вы правы, достопочтенный Хармсдоннер, не воспользоваться вашим предложением было бы неосмотрительно.

Он взял медальон. На вид — обыкновенное украшение. Крест и меч в круге. Семинаристу золото носить не пристало, да и священнику тоже, золото считалось металлом покоя, достатка, даже роскоши. Но уж как сделали.

— Я распорядился, отец Еремей, чтобы вам выделяли из конюшни стражей границ клося, буде в том нужда, — добавил капитан Брасье.

— Благодарю вас, — Еремей покинул Дом Совета.

Всегда полезно узнавать новое. Сейчас у него столько сведений, что они роились в голове, того и гляди, жалить начнут. Рашшин, таинственный металл. Медальон штука, конечно, хорошая, да о двух поверхностях. Положим, ему он действительно, нужен. Ментальный блок он учился ставить с самого детства, но человек, наделенный силою, ломал его с той легкостью, с которой курица склёвывает червячка. Тюк — и нет блока. Но ведь с медальоном и сам ничего не слышишь. Опять же ему, Еремею, много не услышать и без медальона, но человеку чуткому он помеха. Тут нужно думать. Интересно, а нельзя ли сделать медальон таким образом, чтобы свои мысли глушить, а чужие слышать? Поместить его, к примеру, в серебряную полусферу, открытую наружу? Хотя об этом, вероятно, размышляют лучшие заклинатели Совета Монастырей.

Теперь о проблеме Народа Льда. Предложение достопочтенного Хармсдоннера казалось слишком уж радикальным. Развязать войну может только Совет Монастырей, и без прямых на то указаний он, Еремей, воздержится от высказываний. Хотя он не знает, насколько, действительно, велика потребность Рутении в рашшине, и какие указания уже получил от Настоятеля Дормидонта отец Колыван. Никто ведь не предполагал, что ему, Еремею, придётся занять место священника прихода Но-Ом. Да, кстати, разъяснился и выбор Настоятеля Дормидонта. Если ментальные силы в скиту бесполезны из-за статис-поля, то расточительностью было бы посылать в помощь отцу Колывану обладателя совершенного ментального слуха. Им, чутким, найдётся служба, где можно проявить талант. А сюда годится и полуглухой. Такой, как он. Не очень лестно, зато ясно.

Далее, нужно составить мнение о досточтимом Хармсдоннере и богатыре Брасье. Ему с ними работать. В семинарии учили: понять человека важнее, чем победить его. Поняв, можно сделать его союзником.

Правда, он пока слишком мало знаком с советниками Но-Ома. Но лучше мало, чем ничего.

Итак, достопочтенный Хармсдоннер, старшина Но-Ома. Умный? Пожалуй. Властолюбивый? Иной старшиной и не станет. Добросердечный? Как знать. Преданный Монастырю? Похоже.

Ерунда. Суждения эти не стоят ломаной ракушки. Единственное, что он знает о старшине наверное, это то, что у него есть дочь Лора, что он носит хорошую одежду и что любит вставлять архаичные слова. «Шпионаж», «Статис-Поле» — всё это из древних книг, такими словами любят щеголять риторы, студенты первых курсов семинарии, думая, что от этого речь их становится изысканной и убедительной. Возможно, достопочтенный Хармсдоннер учился в семинарии, но не закончил учение?

Здесь Еремей размышления прервал: показался Рон, ведя на поводу клося.

Клось оказался покладистым. От Еремея не шарахался, рогами не грозил. Конечно, своего клося, выращенного из теленка, понимающего тебя с полуслова, а то и вовсе бессловесно, иметь было бы лучше, но и на этом спасибо.

Рон протянул сверточек.

— Что это?

— Подарок шаману. Они подарки любят, люди Льда.

Подарком оказался кисет с унцией крепчайшего табака, привезенного ещё из монастыря. Видно, переговорам с шаманом придавали большое значение, раз расставались с ценностью. Не то, чтобы ценностью был табак сам по себе. Любая вещь, привезенная сюда из Монастыря, изрядно поднималась в цене.

Еремей вскочил на клося. Не слишком молодцевато, но вполне приемлемо, поход с малым караваном дал навык, которого в семинарском манеже не обретешь.

— Садись, — сказал он Рону.

— Нет, отец Еремей, никак нельзя. Да и нужды нет, у меня рука больная, а не нога. Путь недалёк. Вам на клосе ехать нужно для уважения, почёта. А то, что я рядом пешком иду, ещё больше почёта придает всаднику в глазах круглолицых. Такие уж у них нравы, отец Еремей.

Еремей не очень и удивился. Среди неразвитых племен неравенство считалось естественным, правильным явлением — так учили в семинарии.

— Тогда показывай путь.

Путь вёл на запад, Рон шёл легко, без напряжения. Да и пять миль для хорошего ходока расстояние не велико, а Рон определённо был ходоком хорошим.

Лес по эту сторону от поселения был совсем низким, почти карликовым. Легко представить себя этакой громадой, человеком-горой, способным крушить все преграды.

Но крушить ничего не пришлось.

Поселение Людей Льда располагалось на полянке. Три дюжины легких конических хижин из кож, вокруг которых бегали полунагие ребятишки. Лохматые собаки бросились было на чужаков, но, не добежав пяти шагов, вдруг осели на задние лапы, словно не смея переступить невидимую границу, и женщина, спешившая отогнать свору от гостей, остановилась и с уважением посмотрела на новоприбывших.

— Ловко вы их, отец Еремей! — одобрительно сказал Рон.

Ловко? Еремей удивился. Ничего он и не сделал. Может, они клося напугались, собачки. Клось ударом копыта любую собаку отправит на пурпурные поля. А их, копыт, у клося четыре. Собачки и одумались.

Тут к ним подбежал юноша, не старше самого Еремей. Неужели шаман? Что-то непохоже. Уж больно прост с виду.

— Мудрый Шугадан-Оглы приветствует тебя, новый шаман светлых людей, и просит пожаловать под его кров, — встречавший взял клося под уздцы. Животное послушно пошло за поводырем. Если не шаман, то ученик, подумал Еремей. Подчинить клося может не каждый.

Кровом оказалась стоявшая наособицу хижинка на сваях. Привязав клося к дереву, встречавший помог Еремею сойти на землю — не потому, что Еремей сам бы не сошел. Из почёта, обычая.

— Мудрый Шугадан-Оглы ждет тебя, — указал юноша на дверь и отошёл в сторонку.

С ним отошёл и Рон. Видно, положено. У семинарии учили при встрече с малыми племенами придавать значение мелочам. Иногда по небрежности можно оказаться в неприятной ситуации. Оскорбить божество. Отвергнуть дружбу. Пообещать неисполнимое.

Вход в хижинку прикрывала странная завеса. Костяная. Кости были нанизаны на жилы и, постукивая друг о друга, издавали особый треск, не лишенный мелодичности. Всё бы ничего, только косточки-то человеческие. Еремей знал это наверное, в семинарии учили искусству врачевания, каждую косточку приходилось заучивать до бугорка, до впадинки. Эти косточки были костями пальцев рук.

Раздвинув завесу, он вошел.

В полумраке хижины глаза не сразу различили сухонького старика. Старик, скрестив ноги, сидел у очага. И старик, и очаг были удивительными.

Старик в одной набедренной повязке, казалось, дремал. Зачем ему одежда, она может скрыть татуировку, татуировку, занимающую всё тело. Это были не узоры, не знаки, а настоящие картины. Вот Люди Льда плывут на длинной узкой лодке по небу, вот они причаливают к горе, покрытой снегом, вот собираются вокруг Дерева Мира, на котором растут и плоды, и звери, и рыбы. И много других картинок. Очаг же представлял собой железную чашу, стоящую на треножнике. В чаше горел синий огонь, поднимающийся от синей же спирали на дне чаши. Неугасимый огонь.

— Я ждал тебя, молодой шаман светлых людей, — шаман открыл глаза, ясные, голубые.

— Я пришёл, — ответил Еремей просто.

— Садись же, и выкурим трубку понимания.

Неприметным движением шаман достал откуда-то трубку.

— Я принес тебе подарок, — Еремей протянул шаману кисет. Очень удачно получилось, а то он всё ломал голову, как вручить подношение.

— Благодарю тебя, мой светлый брат. В непогожий день я буду курить трубку удовольствия и вспоминать о тебе.

Еремей промолчал, усаживаясь на пружинящем полу. Трубка удовольствия, вот как. Представления о вещах у людей разное. Ему вдыхать в себя дым удовольствия не доставляло. Но обычаи круглолицых возникли задолго до появления на их земле поселенцев Монастыря. Придётся приноравливаться.

Он взял из рук шамана трубку, вдохнул. Похоже на лукинагу — в голове словно замигали разноцветные огоньки, мир стал тёплым и близким.

Он вернул трубку шаману. Тот выпустил клуб дыма, и дым вдруг принял очертания головы достопочтенного Хармсдоннера.

— Как поживает Озабоченный Молчальник?

Странное прозвище

— Бодр и здоров, — ответил Еремей.

Шаман вновь передал ему трубку. Не стоит и пробовать. Да и кого ему лепить из дыма, если он никого в племени Людей Льда не знает?

Поэтому он просто запыхтел, этакий маленький кузнечный горн. Дым сложился в дерево с длинными ветвями, которые лениво шевелились. Это не дерево, это Озёрный Сайрин!

— Да, в озере поселился Ненасытный Зов. Две женщины Людей Льда поддались обманным призывам. Теперь женщины Людей Льда не могут навестить Материнский остров. Плохо.

— Материнский остров?

— Да, мой светлый брат. Если женщина хочет стать матерью, она прежде целую луну проводит на Материнском острове. Тогда у неё родится здоровый сын.

— Нам это чудище тоже ни к чему. Погиб наш воин, — Еремей решил больше не вдыхать дым трубки. Уж больно легко стали срываться слова с языка. Неровен час, сорвётся и такое, о чем Людям Льда лучше бы не знать.

— Воины Людей Льда готовятся вступить в бой с Ненасытным Зовом. Мы вернем себе и озеро, и остров. Люди Льда храбрые и смелые воины. Они победили Заур-Руха, справятся и с Ненасытным Зовом, — шаман показал на своё плечо.

Рисунок на плече показывал момент битвы Людей Льда с огромной двуглавою птицей. Одни наскакивали на птицу с копьями, другие осыпали её стрелами, третьи жгли длинными факелами.

— Мой предок, премудрый Ши, дал воинам совет, приведший к победе. Задайте головам такую задачу, чтобы они, головы, стали её решать всякая по-своему. Если две головы, а тело одно, наступит свара меж головами. Один отряд начал жечь птицу, другой колоть. Ужасный Заур-Рух хотел одновременно и кинуться на воинов, и лететь прочь — оттого не сделал ни того, ни другого, — похоже, шаман был одновременно и священной книгою Людей Льда, и её толкователем. — Сейчас я думаю, как нам одолеть Ненасытный Зов. Быть может, светлый брат знает что-нибудь о повадках этого доселе невиданного в землях Людей Льда исчадия?

— Там, где я живу, Мудрый Ша, его называют Озёрный Сайрин. Но и там его нет, лишь дальше к югу, в местах, где Смерть посеяла свои семена, живёт Озёрный Сайрин, посылающий и человеку, и зверю, и лемуту манящие видения. Обманутая жертва становится легкой добычей недвижной монструозии, питает её и её отпрысков, покуда Сайрин не выест всю округу. Только браухли могут селиться рядом с Озёрным Сайрином, но почему они могут разгуливать безбоязненно меж щупальцев, не знает никто.

— Значит, светлые люди не борются с Ненасытным Зовом?

— Боролись в прошлом, когда границы Смерти простирались далеко к северу. Зимою Озёрный Сайрин слабеет, а в крепкие морозы засыпает. Тогда его и уничтожают

Шаман задумался. Дымок из трубки едва курился, и увидеть в нём можно было всё. Или ничего, только сизый дымок.

— Зима… Зима наступит не скоро. И дети тогда родятся поздно, не весною, а осенью… Но зато сохранятся воины, сильные, здоровые воины. Благодарю за совет, светлый брат.

Они посидели ещё немного. Молча. Наверное, теперь Еремей должен был бы попросить совета, но он не знал, что спрашивать.

— Светлые Люди любят тишину? — вдруг нарушил молчание шаман. О какой тишине идёт речь? О статис-поле, догадался Еремей.

— Да, Мудрый Шугадан-Оглы, — осторожно, осторожно, не наболтай лишнего.

— Люди Льда отдают тишину своим мёртвым. Для мёртвых тишина и есть звук. Там, в тишине, они слышат нас и иногда помогают, посылая оттуда вещие видения. Люди Льда чтят своих мёртвых.

Еремей только склонил голову. Чтят своих мёртвых. Значит, дорожат местом упокоения. И добром оттуда не уйдут.

— А есть ли поблизости ещё Места молчания, мудрый Шугадан-Оглы? Места, где нет мёртвых людей племени Льда?

Шаман помедлил с ответом, посмотрел на Еремея, вздохнул.

— Есть маленькие, но очень тихие пятна молчания. Их трудно найти, можно пройти в шаге и не заметить. Оно же не кричит, молчаливое пятно, оно молчит. Люди Льда знали несколько местечек, но сейчас они боятся Ненасытного Зова. Потом, зимою, когда мы вернем себе материнский остров, я покажу такое пятно тебе, Светлый брат.

Трубка погасла

Шаман поднялся.

— Тебя ждут люди твоего племени. Светлый брат?

— Да, ждут, — поднялся и Еремей. Что ж, пора расставаться.

Он опять коснулся рукою костяной занавеси.

— Когда я умру, мои кости тоже будут стучать на ветру, — вдруг сказал шаман, глядя на свои руки. — Если, конечно, племя признает, что я был хорошим шаманом.

Ага, значит, это шаманские косточки, а не остатки пиршественного обеда. Вот как важно не делать поспешных выводов.

Рон подвёл клося. Помощник шамана сопроводил их до границы стоянки круглолицых.

Когда они отъехали. Еремей спросил у Рона:

— Почему он зовет нас светлыми людьми? Из-за цвета кожи? Но она лишь немногим светлее, чем у людей Льда.

— Отец Колыван говорил, что это из-за того, что мы пришли с юга, светлого места. Места, куда уходит на зиму солнце.

— Вот как…

Похоже, каждое слово мудрого Ша имеет два значения. Или три.

Достопочтенный Хармсдоннер словно случайно прогуливался около Дома Совета. Не прогуливался, а давал указания, как получше обустроить прилегавшую к Дому площадь.

— Отец Еремей, вы уже вернулись! — он подошёл к молодому священнику поближе.

Еремей соскочил с клося, передал поводья Рону. — Отведи его в конюшню.

— Как вы нашли круглолицего? Мудрый Шугадан-Оглы не пытался заморочить вам голову?

— Мудрый Шугадан-Оглы, похоже, пользуется влиянием у Людей Льда, — ответил Еремей уклончиво.

— Вы не намекнули ему, что кладбище круглолицых неплохо бы перенести в другое место?

— Мудрый Шугадан-Оглы сказал, что поблизости есть места полной тишины. Возможно, там располагаются… Как вы их называли, скопление самородков? Гнёзда? Гнёзда рашшина.

— Это интересно. И шаман покажет нам эти места?

— Да. Если мы истребим Озёрного Сайрина.

— Ну… — разочарованно протянул достопочтенный Хармсдоннер. — Истребить эту монструозию раньше зимы никак не получится. Пойти на озеро сейчас и потерять дюжину людей, если не больше, скит Но-Ом позволить не может. Чем это лучше войны?

— Ждать зимы не придётся, — ответил Еремей. — И рисковать людьми тоже.

— А кто же тогда истребит Сайрина?

— Я, — ответил Еремей. — Я и Рон.

Глава 8

Достопочтенный Хармсдоннер посмотрел на Еремея с изумлением.

— Я, неверное, не расслышал. Или не понял, отец Еремей. Мне показалось, что вы вдвоем с Роном собираетесь истребить Озёрного Сайрина?

— Да, достопочтенный Хармсдоннер. Истребив монструозию, мы поможем Людям Льда, поскольку озеро имеет для них важнейшее значение. В обмен они покажут нам участки, где может быть рашшин. Да и вообще, будут нам обязаны. Разве плоха идея?

— Замечательная. Но как истребить Озёрного Сайрина? Это же… это же невозможно! Я нисколько не сомневаюсь, отец Еремей, что вы обладаете выдающейся ментальной силой и сможете противостоять Озёрному Сайрину — какое-то время. Но все силы уйдут на ментальную борьбу, и вы утомитесь прежде, чем приблизитесь к нему на полёт стрелы. А уж Рон…

— А я, достопочтенный Хармсдоннер, вовсе не собираюсь меряться с монструозией ментальной силой.

— Тогда… Я не понимаю.

— Вы сами дали мне надежную защиту против монструозии.

— Я? Дал вам защиту? — внезапно лицо достопочтенного Хармсдоннера просветлело. — А! Понял! — он перешел на шёпот. — Медальон! Как же я сразу не догадался! Вы хотите под защитою медальона пойти на озеро, не так ли?

— Совершенно верно, достопочтенный Хармсдоннер.

— Хорошая идея. Вот что значит свежий взгляд! Но, — тут старшина снизил шепот до едва различимого — медальоны это некоторым образом секрет, доступный лишь посвящённым. Рон же к таковым не относится.

— А кто относится?

— В скиту — только советники. Для всех остальных рашшин — ценный металл, добавление которого в броню делает её непробиваемой. Панцири для стражей границ, богатырей, всё такое…

— Но тот, кто делал медальоны?

— Тот, кто делал медальоны, стоит перед вами, отец Еремей.

— Вы, достопочтенный Хармсдоннер.

— Да. И мне помогала дочь, но она тоже не знает о свойствах медальона, для неё это всего лишь украшение.

— Это идея. Совершенно не обязательно объяснять Рону устройство медальона. Пусть это будет знак Союза Монастырей или ещё что-нибудь…

— Да… Вы правы. И дело того стоит — истребление сайрина принесет поселению двойную пользу. Он ведь и нам мешает, Сайрин, а если окрепнет и расплодится, по тропе и не пройдешь. Вдруг из Монастыря пошлют нарочного, а он, нарочный, ничего не ведая, угодит… Нет, конечно, сайрина нужно убрать. Но позвольте предложить следующее — у Рона нет своего панциря. Мы выдадим ему на время один из резерва Стражей Границ, и вошьём медальон в панцирь. Таким образом он будет защищён от ментального воздействия твари, и в то же время нам удастся предотвратить распространение слухов о чудесных свойствах медальона. Вы, отец Еремей, можете даже сказать, что поставили Рону ментальный блок от сайрина. Впрочем, это на ваше усмотрение.

Разговаривая, они шли в сторону отдельного домика, что стоял позади Дома Совета.

— Надеюсь, отец Еремей, что сегодня вы отобедаете с нами?

— Я… Да, конечно.

Что побудило Еремея принять приглашение — голод, необходимость следовать установленным традициям, желание поближе узнать достопочтенного Хармсдоннера или иные причины, он и сам не знал. Всё вместе, наверное. И более всего — желание увидеть Лору. Почему нет? Тайны отцов раскрываются в детях, писал величайший Лек-Сий.

Труды Лек-Сия изучали первые три семинарских года, и основные положения отложились, похоже, на всю оставшуюся жизнь. Лек-Сий, великий богослов времён пре-Смерти, писал коротко, но чрезвычайно ёмко, и его высказывания помогали осмыслить случившееся тысячелетия спустя. Во всяком случае, ни одно сочинение не обходилось без цитирования «Завета Верных», главного труда жизни Лек-Сия.

Все эти необязательные и даже лишние мысли вертелись в голове Еремея в то время, пока он приводил себя в порядок. Обед — дело серьёзное, особенно обед, на котором присутствуют старшина поселения и священник. Это не просто трапеза, это ещё и обмен мыслями. Не мыслями, словами, поправил себя Еремей. К счастью, мыслями в скиту обмениваться не получалось. Статис-Поле. И очень хорошо, что не получалось, потому что Еремей чувствовал, что мысли у него сейчас самые несерьёзные. Мысли семинариста, а не священника поселения пионеров.

Достопочтенный Хармсдоннер представил его семейству. Абигайль, его жена. Лора, его дочь. Сара Хармсдоннер, его сестра. Почтенный Им-Зик, гость.

Все сдержанно и с достоинством ответили на приветствие Еремея.

Молитву он прочитал хорошо, искренне. Но без лишнего, неуместного за обеденным столом жара.

Столовая, уютная, небольшая, сияла золотым светом. Всюду вышивки золотою нитью, видно сразу, что хозяйка — рукодельница. Или обе хозяйки, мать и дочь. Плюс тетушка.

Старшая Хармсдоннер, Абигайль выглядела лишь немногим взрослее дочери. Но одета наряднее, ради гостя или просто из любви к красоте. Наряжаться незазорно, если наряды сделаны своими руками. А они, наряды, были достойны королев дальних стран, что на берегу Лантического моря-окияна. О тех странах любят рассказывать вечерами бабушки внукам и внучкам. Всё есть в тех странах — мыслители и рыцари, колдуны и драконы, прекрасные красавицы и дворцы из рубинов и изумрудов.

Блюда, что подавали Лора и Абигайль, были простыми. Иначе у пионеров не бывает. Но простое кушанье, сделанное искусными руками, стоит изысканного. Во всяком случае, Еремей давно не ел с таким воодушевлением, как сегодня.

Его расспрашивали о жизни в Монастыре, он отвечал в меру собственной осведомлённости. Спрашивали, какое впечатление производит Но-Ом. Самое замечательное. А скит круглолицых? Он видел очень мало. А шаман? Правда, что он живёт в хижине из человеческих костей?

Костей в хижине всего ничего, завеса на двери. Пальцы, запястья прежних шаманов. Очевидно, по представлениям язычников, подобная завеса ограждает шамана от зла.

Когда обед подошёл к концу, Еремей решил, что собеседники, особенно Сара и Лора хотели бы задать вопросов много больше, но чувство приличия заставляло их сдерживаться. Ничего удивительного, новый человек в скиту надолго оставался в центре внимания, если выкладывал известия скупо, расчетливо. А бухнуть всё разом значило разочаровать слушателей, настроенных на долгое, занятное дело — выпытывать кроха за крохой подробности жизни в Монастыре, на Большой Земле. Поселенцы до некоторой степени, действительно, чувствовали себя островитянами. Многие дни пути по тайге делали Монастырь чем-то далёким, малодоступным. Воистину, путешествие на корабле доставило бы меньше забот. Корабль плывёт сам, да и груз может взять несравненно больший, чем самый большой караван.

Женщины подали манную брагу и покинули мужчин. Теперь можно было говорить серьёзно, но о чем? О насущных нуждах поселения Еремей знал ещё очень, очень мало, и, не желая попасть впросак, предпочитал больше слушать.

— Семнадцатый шурф — самый обещающий. Содержание рашшина в руде — ползолотника на центнер. В остальных меньше. Нужно устраивать шахту, — Им-Зик говорил коротенькими фразами. Скажет — помолчит, скажет — помолчит. От этого слова становились тяжелее. Весомей. Да и сам Им-Зик был человеком, способным двигать горы. Человеком не очень высоким, но очень крепким. Горняки — люди особенные.

— Мы начали заготавливать крепёж, — достопочтенный Хармсдоннер смотрел даже не в корень проблемы, а на три сажени глубже. — Ползолотника, что ж… Ползолотника тоже пригодятся. Два раза по ползолотника — уже золотник. Как раз на один панцирь. А что ещё в руде?

— Свинец, много свинца. И золото. Оно не в руде, а в кварцевой жиле. Как девичья коса, переплетаются. Свинцовая и золотая жилы то есть.

Познания Еремея в геологии не позволяли судить, нормально это, или редкость. Поскольку рашшин вообще был редкостью, нужно думать, и переплетение жил тоже редкость.

— Золото тоже добро, не выбрасывать же. Союзу Монастырей пригодится, его ценят на берегах Внутреннего моря. Союз Монастырей планирует послать Большой Караван к берегам Лантического моря-окияна, установить посольство и завязать торговлю. Вот товару прикопят, и в путь-дорожку. Тут наше золото и скажется, — достопочтенный Хармсдоннер подлил манной браги Еремею. — Я вижу, вы оценили продукт нашего тёплого сада.

Еремей только сейчас заметил, что осушил бокал.

— Тёплого сада, достопочтенный Хармсдоннер?

— О, поселенцы — люди находчивые. Почтенный Рэндольф, с которым вы познакомились утром в церкви, устроил рядом с горячими источниками садик. В пещерах, естественно. Тёплая вода даёт результаты невиданные — манна растет пышная, сладкая, и брага из неё не уступает виноградному вину — так мы, поселенцы, самонадеянно утверждаем.

— Вино и впрямь отменно, — согласился Еремей. Знатоком вин он не был, но темно-вишневая влага в бокале ему действительно нравилась. — Но сегодня с меня довольно. Нужно подготовиться к завтрашнему походу на озеро, разведать как и что.

— Отец Еремей хочет посмотреть на Озёрного Сайрина, — пояснил достопочтенный Хармсдоннер советнику.

— Никогда не слышал. У нас тишина. Мне пора, — поднялся из-за стола Им-Зик. — Иду к штреку. Начнем разработку. Время летнее, дорогое.

— Лучше бы его и никогда не слышать. Отец Еремей, вскоре ко мне должен зайти капитан Брасье. С ним мы и обсудим ваше предприятие, — удержал старшина Еремея.

Тот охотно остался сидеть за столом. Сегодняшний день непростой, можно чуть-чуть и отдохнуть. Да ещё брага. Славная штука, но клонит ко сну. Впредь правило — не выпивать больше бокала.

— Хорошо, достопочтенный Хармсдоннер. И вот ещё… — Еремей, наконец, вспомнил. Весь день где-то бродила мысль по окраинам сознания, насилу пробилась. — Вы говорили, что после отца Колывана остались бумаги.

— Да… Да, конечно.

— Мне бы хотелось ознакомиться с ними.

— Разумеется, отец Еремей. Я распоряжусь, и бумаги, которые хранятся в архиве поселения — знаете, архивы растут быстрее, чем города, — эти бумаги вы получите сегодня же.

— Благодарю вас, — одной заботой меньше. И одной заботой больше — нужно будет попытаться найти причину того, что случилось с отцом Колываном в его записях.

— Я вас оставлю, отдохните чуть — чуть до прихода Брасье, — достопочтенный Хармсдоннер покинул столовую. — Заодно распоряжусь насчёт бумаг и об изготовлении панциря с секретом для вашего помощника.

Отдыхать пришлось именно чуть-чуть.

— Достопочтенный Хармсдоннер рассказал мне про вашу идею, — начал Брасье с порога. — Отличная идей, отец Еремей. Но двух человек, считаю, будет мало.

— Сколько же, по вашему, требуется людей? — Еремей постарался стряхнуть с себя послеобеденную сонливость.

— Ещё, по меньшей мере, один. Я. Рон парнишка неплохой, смышленый и крепкий, но с одной левой рукой большой помощи от него не жди.

— Если вы, капитан Брасье, возглавите наше предприятие, я буду только рад, — Еремей понял, что старший офицер стражей границы хочет получить свою веточку лавра.

— Не возглавить, что вы, отец Еремей. Просто это моя обязанность — обеспечивать безопасность поселения.

— Я буду только рад, — Еремей повторил искренне. В самом деле, Сайрин без ментальной силы менее опасен, но он все равно остается чудовищем. И его желание победить сайрина в одиночку — или на пару с Роном — это желание юнца, наслушавшегося старинных преданиях о рыцарях, вызывающих на бой дракона. Но рыцари распоряжались собственной жизнью, умрёт, так один и умрёт. А здесь целый скит.

— Вот и ладненько. Тогда начнём подбирать оружие, отец Еремей. Мы здесь все стражи границы, и оружие для нас — продолжение тела.

Арсенал в скиту занимал небольшой бревенчатый дом. Выбор небогат, поселенцы обычно имели собственное оружие, а здесь располагался запас на всякий чрезвычайный случай. Охоту на сайрина, например. Хотя чего там охотиться, когда зверь охотника сам к себе тащит невидимым, но прочнейшим арканом.

— Вам что больше по душе, отец Еремей? Меч, копье, лук? Панцирь примерьте. Он хоть кожаный, да кожа грокона покрепче иной меди. Да пластины вставлены, снапшера попросили поделиться.

В семинарии Еремей научился и на мечах биться, и на топорах, и из лука стрелять. Без этого нельзя. Когда по наивности ещё в начале учения он спрашивал, а как же «не убий», ответ был короток и ясен: ближнего убивать грех, но Мастера Тьмы и их прислужники — не ближние.

— Я возьму для завтрашнего дела топор.

— Хороший выбор, — одобрил богатырь. — А для повседневного употребления?

— У меня есть нож… Хороший, охотничий, с пятидюймовым лезвием! — поторопился добавить он, завидев улыбку на лице Брасье.

— Поверьте моему опыту, отец Еремей — нож хорош, чтобы освежевать зверя, не больше. Встретится рэт-лемут, и что ему нож? Забава одна. Нет, отец Еремей, выбирайте, лук или арбалет? Арбалет пешему удобнее, лук всаднику. Хотя, говорят, есть мудрецы, что выдумали конные арбалеты. Я бы все-таки посоветовал лук, если у вас есть навык стрельбы на скаку.

— Навык есть, но я предпочитаю арбалет, — вот из арбалета Еремей стрелял изрядно. С малых лет его дед приучал охотиться на дичь, и он бил влет и голубей, и чирков. С двадцати шагов не давал промаха. Разумеется, из знакомого арбалета.

— Как знаете.

В арсенал вошла Лора.

— Что, и ты решила вооружиться?

На поясе у Лоры висел легкий «девичий» меч. Ничего особенного — все пионеры носили оружие. Даже дети.

— С меня хватит того, что есть, дядя Жан. Отец сказал, что нужно принести панцирь для ремонта.

— Ах да, панцирь. Вот он, — богатырь передал девушке отобранный для Рона панцирь.

— Он, похоже, не нуждаётся в починке.

— Возможно, твой отец хочет вшить пару пластин брони снапшера.

Втроем они вышли из арсенала.

— А вам, отец Еремей, очень к лицу оружие. Просто богатырь, настоящий богатырь, — смеялась Лора или говорила серьёзно? Кто их разберёт, молодых проказливых девушек. — Когда начнутся занятия в школе? У меня столько вопросов к вам, отец Еремей! По Второй Книге Лек-Сия, мы как раз начали её изучать!

— Ладно, ладно, ступай, — отослал девушку богатырь. — Не сердитесь на неё, отец Еремей. Молодая, хочется позабавиться. Но очень славная девушка. Моя крестница. Прошлой зимою справилась с Ор-Кысью, а это не каждому мужчине по силам. Ор-Кысь сидела в засаде на дереве, а Лора — уж не знаю как, разглядела её в ветвях и сняла метким выстрелом. Попала в глаз. Кстати, неплохо бы вам пристрелять арбалет.

Тут же, у казармы оказался-таки тир, зря он боялся. Поколдовав над арбалетом, Еремей добился, чтобы тремя стрелами трижды попасть в воловий глаз. Пусть не Ор-Кысь, а всё-таки…

— По неподвижной цели вы, отец Еремей, стреляете неплохо, — признал Брасье. — Стрелы Люхи-пророка я приготовлю к утру.

— Я надеюсь, что Озёрный Сайрин не будет бегать за нами по озеру, — ответил Еремей, складывая стрелы в колчан. Ему тоже был урок на вечер — поточить наконечники стрел простых, обыкновенных, поупражняться с топором, обжиться с панцирем. Он уже надел его на себя, чтобы привыкнуть и не стесняться в движениях. Со стороны — просто истинный Страж Границы.

— Тогда до встречи утром.

Еремей пошёл к церкви.

Повседневно служили лишь заутреню — поселенцы люди занятые. Вот и завтра отслужит службу, да и пойдёт на озеро сайрина изводить. А школа… Да, ведь он должен вести занятия в воскресной школе. Нужно подготовиться, чтобы не осрамиться. Как сказала Лора — они изучали Вторую Книгу Лек-Сия? Её-то он знает назубок, трудностей быть не должно.

У порога домика он остановился. Нет ли непрошеного гостя внутри? Выбор, чем потчевать незванца, у него теперь большой. Боевой топор, нож, арбалет. А ещё доброе слово и увесистая затрещина.

Он открыл дверь.

Увещевать было некого.

А вот отпевать…

На длинном, спускающемся с балки ремне висел Рон.

Глава 9

Тело ещё не успело остыть, но душа покинула этот мир бесповоротно. Нечего и пробовать воротить. В лучшем случае не получится ничего. В худшем же вместо Рона будет… Лучше и не думать.

Он перерезал верёвку.

Тело упало на пол мягко, почти бесшумно. Ему-то, мёртвому, все равно.

Отчего, отчего он полез в петлю?

Пришёл, развел очаг и — повесился?

Еремей бросился к очагу.

Полено свей-дерева не догорело до жаркого слоя, следовательно, разожгли очаг склянку тому назад, не раньше. Но в воздухе был и особый запах, запах…

Запах горелого пергамента!

За всю свою жизнь Еремею лишь однажды пришлось видеть, как горит пергамент. В годовщину Истинного Писания сжигали Подменное Писание. Не само Подменное Писание, разумеется, то предал огню сам величайший Лек-Сий, а его имитацию — один лист с ложным Символом Веры. Пергамент ценили, и трепетно относились к каждому клочку. В быту, для повседневных, мелких записей пользовались бумагой, оставляя пергамент для записей чрезвычайно важных.

И вот кто-то его безжалостно сжёг. Рон? Но откуда вообще мог быть пергамент у Рона? Лишь заклинатели высоких степеней имели право пользоваться им. Да и дорог пергамент. А уж в пограничном скиту и вовсе диковинка.

Он заметил потемневший обрывок на решетки очага. Да, пергамент.

«евероят… чудовищ» — мелким почерком было выведено на нём.

Он бережно расправил лист и положил его в маленький цитатник Лек-Сия. Такие цитатники, сделанные собственноручно, были у каждого семинариста, у каждого священника всегда с собой.

«Евероят… чудовищ». Невероятное чудовище? Невероятная чудовищность? Да это же запись отца Колывана! Кому же ещё писать на пергаменте в скиту Но-Ом!

Как и прошлым вечером, Еремей услышал шаги.

Тело не верёвка, не спрячешь. Да и не к чему.

— Отец Еремей — раздался знакомый голос за дверью. — Отец Еремей. Вы дома?

— Входите!

Нет, он ошибся. Это была не Лора. Абигайль Хармсдоннер.

— Отец Еремей, я хотела спросить вашего совета и пото… отец Еремей, что случилось? Это… Это ведь Рон?

— Да, это Рон.

— Он… Он мёртв, отец Еремей?

— Да, госпожа Хармсдоннер.

Абигайль Хармсдоннер посмотрела на петлю вокруг шеи, потом на балку.

— Он повесился, — это уже был не вопрос, утверждение.

— Похоже на то, — мрачно подтвердил Еремей. — Присядьте, госпожа Абигайль. Или вы предпочтете выйти?

— Я многое видела в жизни, отец Еремей, и если я могу быть полезной… — Абигайль не окончила фразу. И так ясно.

Еремей поднял опрокинутый табурет. Несчастный, несчастный Рон.

Он встал на табурет, затем ножом перерезал вторую петлю, петлю, которой ремень крепился к балке.

Тот самый, вчерашний ремень. Или очень на него похожий.

И узел…

Вот, значит, как обстоят дела!

— Госпожа Хармсдоннер, не могли бы вы сходить за мужем?

— Да, отец Еремей, бегу, — она поставила в уголок котомку, заметив взгляд Еремея, пояснила: — Ваш ужин…

— И передайте, пусть позовут богатыря Брасье, — сказал он вдогонку.

Он проверил — вчерашнего ремня на месте не оказалось. Знал бы — изрубил на кусочки. Хотя это вряд ли бы помогло.

Затем осмотрел шею, руки Рона. Самая обыкновенная шея. Самые обыкновенные руки — одна здоровая, другая ещё больная. Так и не выздоровеет никогда.

Еремей представил себе Настоятеля Дормидонта. Был бы он здесь, что бы он сделал? Наверное, спросил бы:

— Итак, Еремей, что тебе кажется странным?

— Этот узел, Настоятель Дормидонт.

— А именно?

— Привязать ремень к балке таким узлом можно только обеими руками, Настоятель Дормидонт. Стоя на табурете, подняв обе руки вверх. А у Рона рука осталась на перевязи. Не мог он этого сделать.

— Что из этого следует, domine Еремей?

— Что ремень был привязан другим лицом. И, следовательно, мы имеем дело не с самоубийством, а с убийством.

— Первый шаг сделан, Еремей. Теперь тебе осталось пройти весь путь и узнать, кто убил Рона, каким образом, и, самое главное — зачем?

Видение исчезло. Что это было — воображение? Ментальная связь? На таком расстоянии от Монастыря? Нет, не может быть, он же находится в статис-поле, да ещё с медальоном из рашшина. Воображение, только воображение. Оно священнику не помеха, напротив — если держать его в узде. Так учили в семинарии.

Опять он поймал себя на том, что старается думать о постороннем: чему учили в семинарии, почему ужин принесла госпожа Абигайль — и должен ли он и её называть «дочь моя»? Она, кажется, хотела о чем-то посоветоваться. Хорош советничек!

Он вышел на крылечко, оглянулся.

Дом стоял позади церкви, и его окружали низкие, специально оставленные при строительстве ели. Мало ли с каким вопросом люди идут к священнику, совсем не обязательно, чтобы всяк видел. Особенно в скиту пионеров, где вынужденное близкое общение порой становится невыносимым. Поэтому подойти незамеченным было не так уж и сложно. Хотя сейчас, когда солнце светит круглые сутки, это труднее, чем зимой. Кто-то мог увидеть идущего. Нужно будет обязательно расспросить поселенцев.

Из-за елей он увидел достопочтенного Хармсдоннера, спешащего к дому. Откуда его можно увидеть ещё? Из церкви, но в ней нет никого. А больше… Похоже, больше и неоткуда.

— Несчастный Рон, — завидев его, воскликнул старшина. — Я только сейчас понял, отчего вы хотели взять его с собой. Надеялись отвлечь от тоскливых мыслей, верно? Внушить, что он нужен поселению. Он очень переживал смерть отца Колыван и вот — наложил на себя руки. Я послал за Брасье, он, как старший Богатырь, должен дать заключение.

— Рон… — внезапно Еремей умолк. Торопиться не нужно. Путь посмотрят, скажут своё, не замутненное, не навязанное мнение.

Они встали у дома, поджидая Брасье.

— Он нёс вам бумаги отца Колывана. Прочитал, наверное, и расстроился.

— Расстроился?

— А вы ещё не читали?

— Это ведь были не бумаги, а пергамент, достопочтенный Хармсдоннер?

— Да, я называю всё исписанное бумагами по привычке. Печальная бумага, я и сам читал с тяжелым сердцем. Потому и запечатал, и никому не показывал, кроме членов совета.

— Но что в нём было, в пергаменте Колывана?

— Тоска и печаль. Быть может, он болел?

— Вы бы не могли привести мне дословно его записи?

— Дословно? Я не запоминал, да и зачем? Пергамент должен быть у Рона.

— Судя по всему, он сгорел, пергамент.

— Сгорел?

— В доме запах пергамента, и в очаге разведен огонь.

— Очень жаль. Я недооценил состояние Рона, иначе не доверил бы ему бу… простите, пергамент.

Капитан Брасье выглядел очень озабоченным.

— Тело нашли вы, отец Еремей?

— Да. Нашёл и сразу попросил госпожу Абигайль известить вас и достопочтенного Хармсдоннера.

— Абигайль?

— Она вызвалась отнести ужин отцу Еремею, — вступил в разговор старшина. — Хотела поговорить насчёт воскресной школы.

— Понятно, — кивнул богатырь и переступил порог.

Следом вошли Еремей и старшина.

— Это вы разрезали ремень, отец Еремей?

— Я, — коротко ответил Еремей. Странный вопрос. Не мог же это сделать мертвый Рон.

— А зачем вы сняли ремень с балки?

— Не очень приятно, когда в твоем доме над головою болтается ремень. С учетом всех обстоятельств.

— Все-таки не стоило этого делать.

Еремей едва не сказал «в следующий раз не стану». Не время острить.

Или…

Или ему пришла в голову не скверная острота, а предвидение?

— Табурет…

— Табурет поставил я. Когда я вошел, он лежал вот так, — показал Еремей.

Богатырь выразительно вздохнул. Затем опустился на колени и стал разглядывать Рона.

— Нужно его раздеть.

— Мое ложе…

— Нет. Ложе не годится. Тело лучше оставить на полу.

Богатырь действовал аккуратно и четко.

— Обращаю ваше внимание, достопочтенный Хармсдоннер и Еремей, что на теле отсутствуют следы борьбы — ссадины, кровоподтёки, за исключением правой руки, о которой нам доподлинно известно, что она была сломана прежде.

— Совершенно верно, — подтвердил старшина. Еремей только кивнул.

Затем Богатырь разрезал петлю, стягивающую шею Рона.

— Безусловно… Безусловно, он умер из-за удушения петлей. Скользящая петля. Под тяжестью тела она затянулась, и…

— Совершенно верно, — вновь сказал старшина.

— С учетом отсутствия беспорядка в комнате — за исключением табурета, лежавшего опрокинутым около висевшего тела, по свидетельству отца Еремея, по отсутствию следов борьбы на теле, по характеру борозды удавления, соответствия её петле я, старший богатырь поселения Но-Ом Жан Брасье, объявляю данный случай смертью в результате самоповешения. Свидетелями этого являетесь вы, достопочтенный Хармсдоннер и вы, отец Еремей.

— Я, старшина поселения Но-Ом Эллери Хармсдоннер, свидетельствую, что истинно так и есть, — произнес старинную формулу достопочтенный Хармсдоннер.

Без колебаний ему вторил Еремей.

— Сейчас подойдут мои ребята и отнесут тело бедняги в холодный шурф, — объявил богатырь будничным тоном.

— В холодный шурф?

— Да, если не возражаете, отец Еремей. Он ведь самоубийца. Нужно решить, где его похоронить.

— Холодный шурф, — вмешался старшина — это один из шурфов, что пролегает в мерзлоте. Под нами на глубине пяти-шести саженей вечный холод — местами. Дальше к северу сплошь мерзлота, а здесь островки. Тело в шурфе прекрасно сохранится.

— Сохранится — для чего?

— Надеюсь, отец Еремей, что круглолицые позволят бедняге успокоиться рядом с отцом Колываном.

— Возможно, — Еремей не стал спорить. Церковь не считала погребение таинством, и, следовательно, обряд погребения был скорее данью живым, чем мёртвым. Мёртвому безразлично, где лежать — на поле боя, в глубинах моря-окияна, на кладбище при церкви или на кладбище Людей Льда.

— А вот и они.

«Ребятами» богатыря оказались двое дюжих парней. Еремей видел их во время утренней службы в церкви, но лично знаком не был.

— Джон и Дон, — ответил на безмолвный вопрос священника богатырь. — Дон рыжий.

Рыжий верзила шаркнул ногой.

— А Джон лысый.

Безволосый парень улыбнулся — отсутствие шевелюры его нисколько не удручало.

— К вашим услугам, отец Еремей.

— Не волнуйся, Джон, отец Еремей непременно воспользуется твоим предложением. А пока, ребята, отнесите бедолагу в холодную шахту.

— Да, богатырь.

Стражи сноровисто уложили тело Рона на носилки, прикрыли куском тёмной ткани и вынесли в дверь.

— Вы как хотите, отец Еремей, а здесь вам оставаться не след. Две смерти, два самоубийства — чересчур. Прошу под мой кров, — достопочтенный Хармсдоннер бодрился, но видно было, что настроение у старшины неважное.

— Возможно, отец Еремей, вам лучше эту ночь провести в казарме? Ведь утром нам предстоит пойти на озеро.

— Вы не думаете отложить поход, Брасье?

— Нет, достопочтенный Хармсдоннер. Почему? Смерть Рона — печальное событие, но не повод откладывать дела насущные. Так как, отец Еремей?

Еремею хотелось принять предложение старшины. Именно поэтому он пошёл ночевать в казармы, не забыв вместе с оружием взять и узелок госпожи Абигайль. Люди старались, готовили ужин. Наверное, Лора и готовила.

Казармы находились недалеко — как и всё в скиту Но-Ом. Выстроены были с расчетом на будущее, сейчас же пустовали. Службу несли дюжина Стражей, но сейчас все они были при деле — скит не мог позволить себе, чтобы две дюжины рук бездействовали.

— Ребята будут спать в другом конце казарм и вас совершенно не побеспокоят, — счёл нужным разъяснить Брасье.

— Меня другое беспокоит.

— Догадываюсь, отец Еремей. Жилище ваше того… Нехорошее жилище. Вы его святили?

— Святил.

— Тогда даже не знаю. Под склад, что ли, приспособить? А вам новое жильё выстроить.

— Возможно, позже. Подумаю.

— Решать, разумеется, вам. А я должен ещё изготовить стрелы Люха-пророка.

— Я бы хотел вам помочь, капитан Брасье.

— Вам приходилось это делать?

— Да, — Еремей решил не говорить, что в семинарии вместо смеси Люха-пророка они пользовались куда менее опасной Чай-смесью. Принцип-то ведь один!

— Тогда с удовольствием приму вашу помощь. Из-за беды с Роном я потерял время, скоро расставлять ночной караул, а не хочется из-за спешки взлететь на воздух раньше срока.

Красная мастерская находилась за земляною горкой. С ней, с красной мастерской, всегда сложности — и за пределами поселения нельзя строить, и в самом скиту тоже опасно. Искорка из очага залетит — и на тридцать шагов вокруг пепелище. Или на сто тридцать, какая мастерская. В Но-Оме она немаленькая. Не сколько из-за воинской надобности, сколько из-за того, что огненное зелье используют при горных работах. Там, где дюжина рудокопов киркою будет луну пробиваться, бочонок зелья справится за мгновение.

Но смесь Люха-пророка — штука особая. Любит уважение и не терпит небрежности. Если нужно очистить голову от посторонних мыслей, лучшего способа, чем снаряжать стрелы Люха-пророка и придумать трудно. Всё внимание до последней крупицы уходит на то, чтобы выполнить работу — и остаться живым.

Смесь уже была готова, оставалось рассыпать её по ракушкам, вставить в ракушки фитили, залепить отверстия воском и привязать ракушки к стрелам. Всего тридцать стрел — двадцать для лука и десять арбалетных. Арбалетные — это себе, с них Еремей и начал. А кончил — кончилась и работа, пока он одну стрелу снаряжал, капитан Брасье успевал две. Ничего удивительного.

— Спасибо за помощь, — поблагодарил его богатырь. — Управились аккурат к вечерней поверке.

Они вернулись в казарму. Брасье пошёл наставлять ночной патруль. Шесть человек обходили Но-Ом, охраняя поселенцев, следя, не подкрадывается ли враг. Для небольшого поселения и шесть человек выделить нелегко, но иначе нельзя. Печальна судьба пренебрёгших безопасностью. Каждому семинаристу известен урок Жемчужной Гавани. Безмятежное место, лемутов много лет никто не встречал, самый свирепый зверь — парз. И вот однажды налетели диковинные создания — летучие обезьяны, которых никто не видел прежде и не видел после. Налетели — и убили три четверти поселенцев. А всё потому, что застали врасплох, неготовых и безоруженных.

Теперь не застанут. Каждый пионер за двадцать ударов сердца накинет панцирь, на сорок натянет тетиву на лук, на шестьдесят займет место в боевом расчете. Вот эти шестьдесят ударов и должна обеспечить патрульная служба.

Еремей отошёл от узенького окошка-бойницы. Нужно поспать.

Мысли возвращались в голову, но возвращались иными. Выстроенными в свой боевой расчет.

Капитан Брасье. Опытный и дотошный офицер стражей границы. Досконально, до мелочи осмотревший и тело, и комнату, в которой случилась беда. Заметил отсутствие ссадин. А вот того, что узел одной рукой не завяжешь, не заметил. Может такое быть? Не может такого быть. Вывод — Брасье нарочно не заметил несоответствия. Почему? Хочет скрыть убийство? Или же хочет раскрыть убийство? Друг или враг?

И кого он опасается, если друг? Достопочтенного Хармсдоннера? Выглядит абсурдным. Его, Еремея? Почему бы и нет? Откуда ему, Брасье, знать, кто такой Еремей? Вдруг его в пути подменили? Выехал из монастыря семинарист, а приехал в Но-Ом слуга Тёмных мастеров? Чушь, тогда должны были подменить и богатырей малого каравана. Тогда уж сразу подменить весь Союз Монастырей, да и дело с концом.

Нет, Брасье может опасаться другого, что он, Еремей, слаб на язык. Возьмет да проболтается, что Рон не повесился, а был убит.

Он хлопнул себя по лбу. Дело-то похоже, совсем в другом. Если бы он, Еремей, знал, что Рон убит, он бы его отпевал по церковным канонам. Без всякого длинного языка всем бы стало ясно, что Рон не сам надел на себя петлю. Нет, прежде нужно сыскать убийцу, а потом служить заупокойную.

Значит, богатырь — умный друг.

Постой, совсем не обязательно. Будь он врагом, он бы тоже скрыл убийство, правда, из иных побуждений. Получается, имеющихся данных недостаточно, чтобы дать верный ответ, кто таков Брасье. Или кто таков достопочтенный Хармсдоннер. Или, если уж скрупулезно рассматривать все возможности, кто таков он сам.

Еремей засыпал, и мысли, поначалу собранные и послушные, разбрелись, будто семинаристы, попавшие на земляничную поляну.

Глава 10

Пёс трясся от нетерпения. Какое видение насылал ему Озёрный Сайрин, оставалось только гадать.

Но Еремею было не до гадания. Он старался не отстать от богатырей, и получалось у него неважно.

И Брасье, и лысый Джон шли за псом легко и непринужденно, тем самым «крадущимся шагом», который Еремей, казалось, познал в совершенстве.

Казалось. Нет, он, действительно, мог пройти тихо, почти бесшумно, но ведь пройти! А они едва не бежали! И Еремей ломился сквозь тайгу, словно ошалевший грокон. Шум и треск, поди, долетал до самого Монастыря!

А всё-таки мысли невольно роились в голове. Почему, например, Брасье взял с собою Джона? Лишняя пара рук? Кому — лишняя? Сайрину? Или Еремею? Вдруг Брасье задумал разделаться с ним? А что, очень удобно. Сайрин поразил. И вся недолга.

Но Брасье для того, чтобы расправиться с Еремеем Джон, пожалуй, ни к чему. Брасье с тремя Еремеями справится между двумя глотками манной водки. Отчего это водка пришла в голову? Сайрин, что ли, соблазны шлёт? Кто знает, насколько эффективно блокирует ментальное поле рашшин-свинцовый медальон? Если только ослабляет, сильно, в дюжину дюжин раз? Против человека достаточно, но против сайрина, особенно — против близкого сайрина?

Пёс продолжал тянуть поводок. Хвост трубой, глаза блестят, посмотрите, люди добрые, какой я симпатичный молодой человек.

Нет, и в самом деле в голову лезли совершенно дикие образы. Взаимодействие полей сайрина и статис-поля медальона непременно должно отражаться на собственных мыслительных процессах. Допустим, Сайрин — это ливень, а медальон — кров. Он спрятался под кровом, но чувствует влагу в воздухе, слышит порывы ветра, удары водяных струй…

Еремей покрутил головой. Полно страсть нагонять. Идёшь — и иди.

Вокруг появились признаки близости озера. Земля под ногами пружинила иначе, вокруг раскинулись заросли водохлёбки, а на стволах деревьев все чаще и чаще стали попадаться выползни крылатых ужиков.

Лесок расступился, впереди блеснула вода.

Брасье, наконец, сбавил ход, и Еремей смог перевести дух.

С удивлением он заметил, что устал много меньше, чем боялся, да и дыхание улеглось быстро.

— Ну, Санни, куда идти? — спросил у собаки Брасье.

Пес и без вопросов тянул повод с силою необыкновенной для его размеров. Идея взять собаку принадлежала богатырю. Сайрин сам наведёт её на себя, тут его и хватай, не мешкай.

Между ними и озером высился валун. Пса явно тянуло к нему.

— Осторожно, — предупредил Брасье. — Сайрин, похоже, сразу за валуном.

Они сделали ещё несколько шагов.

Пес неистовствовал.

— Нет, друг Санни, погоди. Туда всегда успеется, — богатырь привязал собаку к дереву. Повод — железная цепочка, а не кожа. Кожу, поди, Санни бы и перегрыз, а железо — шалишь.

Осторожно, мелкими шажками они начали огибать валун. Еремей крался, как заправский богатырь. Если не торопиться, получается. Крался не потому, что боялся испугать сайрина. Его испугаешь! Крался, чтобы не испугаться самому. Видел он сайрина на картинке и — несколько мгновений — глазами бедного Лар-Ри. То, что он видел, ему не понравилось, и Еремей сомневался, что Сайрин понравится в реальности. Объективной реальности, данной во всех ощущениях, как учит величайший Лек-Сий.

Объективная реальность опасения оправдала.

Сначала они увидели ветвь. Белесая, студенистая, она подрагивала словно от нетерпения. А может и не словно, а именно от нетерпения. Щупальца беспрестанно шевелились, готовые принять добычу, пучки жгутов на окончаниях то начинали со свистом рассекать воздух, то замирали, цепенели.

Еремей вдруг подумал, что вряд ли кто прежде видел активного Сайрина так близко. Вернее, видел — и остался жив. Если бы не статис-поле, излучаемое медальоном, они бы все устремились в объятия Сайрина, а кто в них побывал, никогда никому не расскажет, каково это — переход из мира иллюзий в мир объективной реальности. А зимой сайрины становились другими. Свивали вокруг себя кокон, теряли жгуты, а главное — теряли ментальную силу. Силу, двигающую горы. Горы добычи.

Вокруг было особенно тихо. Особенность заключалась в том, что звуки ветра, шум деревьев, плеск воды сохранились, но ни птицы, ни звери не подавали голоса.

Их просто не было — птиц и зверей. Всюду, куда доберутся ментальные щупальца сайрина, воцаряется безмолвие. Если, конечно, кому-нибудь удастся заткнуть беснующегося на привязи Санни.

Они прошли ещё немного, и Сайрин открылся перед ними полностью. Молодой, ему нет и полугода, он размерами приближался к дубу. Не местному, северному, полукарликовому, а к дубу из лесов Монастыря. Нет, поменьше, конечно, но все равно — Сайрин был огромен.

Еремей посмотрел на богатырей. Не пробит ли невидимый щит статис-поля? Нет. Очевидно, Сайрин и не подозревает об их присутствии. Все его помыслы — если Сайрин способен мыслить, в чём Еремей не был уверен — все помыслы чудовища были направлены к захлебывающемуся от лая Санни, собаке Брасье.

Еремей жадно вглядывался в монструозию. Ему предстоит описать её, нарисовать, этот случай будут изучать заклинатели Союза Монастырей — ответственность-то какая. Итак, Озёрный Сайрин близь поселения Но-Ом. Размером со средний, нет, все-таки небольшой дуб. Структура ближе всего к таковой у кольчатого червя, Цвет у щупалец белесый, у ствола более насыщенный, мясной.

От составления статьи для энциклопедии его отвлёк Брасье.

— Что-то мне не по себе, отец Еремей. Давайте начинать.

— Согласен.

— Вы, отец Еремей, цельте в основания, ты, Джон, в середину, а я ударю по развилке.

Еремей зарядил арбалет стрелою Люха-пророка.

Лысый Джон натянул тетиву своих лука.

— Готовы? На счёт «три».

— Раз!

Еремей поднес к фитилю стрелы Люха-пророка «чёртов палец», деревянную палочку, пропитанную составом, при контакте с которым фитиль воспламенялся.

— Два, — чёртов палец убран в нагрудный кармашек, арбалет взят наизготовку, глаза нашли цель.

— Три! — и стрелы помчались к цели.

До сайрина было шагов тридцать, и промахнуться было просто невозможно, но на мгновение Еремею показалось, что его стрела забирает вправо. Неужели он взял неверную поправку на ветер?

Три стрелы впились в мясистое тулово сайрина. Одна у основания, другая в середину, и третья точно у развилки. Точно так, как и целили.

Щупальца потянулись к пораженным местам. Чувствует Сайрин боль, нет, никто до сих пор точно не знал. Если и чувствуют, то эти стрелы для монструозии не больше, чем заноза человеку.

К счастью, у нихне простые стрелы.

Три огненных шара вспыхнули почти одновременно, и Еремей услышал крик — невероятно тонкий, пронзительный, крик, на который отзываются не уши, но зубы. Наверное, это все-таки ментальный крик. Никто не находил у сайрина органов, могущих издавать реальные звуки. Впрочем, искали зимой, а, может, Сайрин теряет вдобавок к жгутам ещё и горло?

Когда огонь унялся, стали видны ожоги. Ужасные ожоги. Парз бы не выжил от подобного ожога. Снапшер бежит прочь, получив стрелу Люха-пророка. Но Озёрный Сайрин бежать не мог. Щупальца метались по воздуху, жгуты слепо разили во все стороны, само тулово извивалось от боли — теперь уже Еремей знал, что монструозии больно, очень, очень больно.

Лысый Джон потряс головой, видно крик Сайрина оглушил и его.

Брасье же смотрел бесстрастно, будто перед ним не одно из самых жутких чудищ Рутении, а учебная мишень.

— Нам понадобятся все стрелы. Цельтесь, куда и прежде.

Они выстрелили — не слаженно, как предыдущий залп, в том не было больше нужды, раз Сайрин и на вершине боли не смог подчинить себе сознание людей.

Ветер донёс до Еремея запах горелой плоти. Его затошнило, хотя запах был такой же, какой бывает у зажаренного на вертеле трехдневного детеныша грокона.

Именно потому и затошнило, сообразил Еремей. Легче бы переносилось зловоние.

Они стреляли медленно, тщательно целясь. Стрела Люха-пророка — могучее оружие, но и дорогое. Оно, верно, и к лучшему, иначе ещё во времена Смуты, когда Монастыри враждовали между собой, все бы перебили друг друга за милую душу. Выпустил стрелу в воинский отряд и двух-трех сжёг до угля, а человек десять — до истошного крика. Один из первых шагов, положивших конец Смуте, был уговор Настоятеля Бранермана, по которому люди обязывались не применять стрелы Люха-пророка против людей. На лемутов уговор не распространялся. К счастью, лемуты отчего-то не пользовались огнем Люха-пророка. Богословы считали, что это происходит оттого, что Тёмные Мастера боятся дать лемутам слишком могучее оружие. Плохо, если слуга сравняется силой с господином.

Еремей ополовинил запас стрел Люха-пророка, но Сайрин по-прежнему жил. Хлестал жгутами, пытаясь сразить неведомого противника, раскидывал щупальца.

— Стойте, — скомандовал Брасье. — Подождём, быть может, он издыхает.

Может быть. Кто видел, как умирает активный Сайрин? И сколько он умирает? День? Луну? Поумирает-поумирает, а потом соберётся с силами и такого жару задаст…

Еремей опустил арбалет, наблюдая за чудищем. Тулово обуглилось наполовину, но, похоже, этого было недостаточно, чтобы монструозия умерла.

Сайрин пошевелился. Пошевелился весь, целиком. Он… Похоже, он все-таки может двигаться. Извлекая из земли длинные, напоминающие корни, отростки, он двигался к воде.

— Стреляем. Все в центр! — быстро сориентировался Брасье. Ясно, жаль стрел, но ещё жальче победы над монструозией. Если сайрину удастся погрузиться на дно, как знать, не восстановится ли он там, во глубине холодных вод?

Белый огонь полыхал на берегу беспрерывно, не успевал сгореть один заряд, как вспыхивал другой. Даже сюда долетал жар пламени Люха-пророка. И Сайрин не выдержал, надломился и рухнул на землю. Ещё две стрелы довершили дело. Тулово распалось.

Еремей оглянулся. Кажется, чего-то не хватает. А, это прекратил надрываться Санни. Ментальная энергия чудовища иссякла вместе с плотью.

Они стояли недвижно. Казалось, даже Брасье не знал, что делать дальше.

Или не хотел.

Наконец, он положил лук на камень — сухой, плоский, тетива не подмокнет, — достал из заспинных ножен меч.

— Идите осторожно.

Еремей взялся за топорище — казалось сподручнее добивать монструозию топором.

Лысый Джон тоже захватил боевой топор, а не меч. Его панцирь, пятнистый, серо-зеленый, заслонил собою сайрина. Прикрывает.

А ведь этот панцирь готовился для Рода, мелькнуло в голове.

Они подошли к крайнему щупальцу. Оно лежало бездвижно, и когда Брасье рассек его мечом, не шевельнулось. Похоже, готов. Но Брасье шёл настороженно, в любое мгновение готовый нанести удар.

Считалось, что жизненные центры сайрина находятся именно в тулове-стволе, и с их поражением поражался и Сайрин. Опыты Настоятеля Амоса, проведенные восемьсот зим назад, показывали, что Сайрин не возрождался из щупалец или жгутов, в отличие, например, от снежной гидры. Процессы деления сайрина проходили в центральной части тулова.

Но то были опыты над замерзшим сайрином. А летом, когда монструозия в полном соку — как знать, на что она способна?

Тулово выгорело. Серединная часть выгорела полностью. И вскрывать нечего. Потеря для науки, ах и увы. Но почему-то сожалений нет.

Еремей ходил меж ветвей, трогал топором щупальца. Недвижимы.

— Джон, отвяжи, друг мой, Санни, — сказал Брасье лысому Джону. Проверим, значит, на собачке, есть ли ментальная сила в щупальцах, или вся сгинула.

Еремей присмотрелся к отросткам-корням. Те ещё шевелились, но вяло. Ходы в земле быстро заполнялись водой.

Санни поскуливал от возбуждения, но это было возбуждение иного рода, чем прежде. Пес просто хотел есть. А тут столько еды!

— Нет. Нельзя, Санни, — одёрнул Джон собаку. Санни обиженно посмотрел на Брасье: «Почему, Хозяин, Я Не Могу Съесть Кусочек? Еды Хватит На Всех».

— Потерпи, дружок. Вернёмся домой, я тебе дам полную миску похлёбки. А это есть нельзя, — Брасье почесал собаку за ухом.

Санни успокоился. Он Ведь Не Какой-нибудь Пес, А Пес Пограничной Службы. Его Жареным Сайрином Не Купишь.

— Похоже, отец Еремей, чудовище уничтожено.

— Да, капитан Брасье. Ваша идея использовать стрелы Люха-пророка блестяще оправдалась, — Еремей со стыдом думал о своей затее — придти сюда с Роном и топором зарубить сайрина. Он и не представлял, что чудовище настолько велико. Хотя, видя сайрина во всей красе, он не стал бы и пытаться.

— Без вас вряд ли бы мне удалось что-нибудь сделать, — ответил любезностью на любезность Брасье, не упоминая медальона. Джон стоял рядом, и Джон был непосвященным.

Медальон…

Еремей снял с себя перевязь, стащил панцирь.

— Что с вами, отец Еремей? Хотите купаться?

— Вода тёплая, — сообщил Джон, попробовав рукой.

— Подземный источник. Оттого Сайрин и выбрал это место.

Еремей снял и медальон, протянул его Брасье.

— Подержите, пожалуйста!

— А, понимаю, — богатырь с уважением посмотрел на священника.

Чего ж не понять. Собака собакой, но следовало проверить самому,

Брасье взял медальон. Еремей отошёл на полшага. Полное ментальное молчание. Ещё полшага. Молчание. Ещё полшага.

Ментальные волны Санни обрушились на Еремея. Пес разрывался между послушанием и желанием впиться в плоть сайрина Так громко, так четко Еремей прежде никогда не ощущал животных.

Ничего удивительного — если из темной комнаты выйти на свет, то первые минуты даже в пасмурный день всё будет слепить. А статис-поле поселения, вернее, рудного месторождения рашшина и было такой комнатой. А медальон — мешок на голове.

Еремей чувствовал и растения, пусть и смутно. Неужели и деревья испускают ментальные волны?

А вот Брасье и Джона он не слышал. Более того, они казались тёмными, поглощающими свет дырами, если продолжить сравнивать ментальные волны со светом. Медальоны, вот как они видятся со стороны — во всяком случае, первые мгновения выхода из-под прикрытия статис-поля.

И тут он почувствовал, как волосы поднимаются на коже.

Брасье, внимательно следивший за Еремеем, моментально шагнул к нему, возвращая защиту статис-поля.

— Вы почувствовали сайрина? — встревожено спросил он.

— Да… Нет… Ничего опасного, богатырь, — Еремей приводил в порядок свои ощущения. — Мне нужно туда… В воду…

— Зачем? — Богатырь взял его за руку. Крепко взял, не вырвешься. Думает, что его манит Сайрин.

— Там… Там Лар-Ри… Я его слышал…

— Страж Лар-Ри? — Брасье побледнел. — Он… Он жив?

— Он в сознании, — с трудом ответил Еремей.

— Его можно спасти?

— Ему нужно помочь. Прекратить мучения.

— Тогда это сделаю я. Лар-Ри мой человек.

— Нет, богатырь. Яобучен находить человека по ментальномузову. Вы — вряд ли.

Богатырь промолчал, но выпустил руку священника.

Еремей разделся полностью. Повесил на шею нож, тот самый, с пятидюймовым лезвием.

— Погоди. — Богатырь вдруг обратился на «ты». — Возьми мой.

Нож богатыря с большим, пятнадцатидюймовым лезвием, походил на короткий меч.

— Хорошо.

Богатырь сматывал с тела верёвку, круг, другой, десятый.

— Обвяжешься. На всякий случай. Если что — вытащим.

Еремей подошёл к воде. Тёплая. Но на душе у Еремея был лёд.

Дно резко уходило вниз и даже в прозрачной воде его не было видно.

Священник методично делал дыхательное упражнение. Затем почти без плеска скользнул в воду.

Он знал, чувствовал, куда плыть. Под берегом находилась пещера, в которой и открывались теплые ключи.

Но одно дело чувствовать, другое — видеть. Что он увидит во мраке подводной пещеры?

Но он вплыл в черную пасть.

Проплыл немного и увидел свет. Зеленоватый свет. Гигантский подводный светлячок?

Светился Лар-Ри.

Сквозь желеобразное полупрозрачное тело просвечивала Личинка. Её жгутики тянулись к голове Лар-Ри. К мозгу.

Вот почему медлил Сайрин, не уходил в озеро. Он охранял Личинку.

Вдруг Лар-Ри открыл глаза. Его разум ещё не стал разумом чудовища — личинка была слишком мала.

Лар-Ри просил о смерти. Личинка хотела жить.

Тело Лар-Ри взорвалось, сотни жгутиков ринулись навстречу Еремею.

Чувствуя, как цепенеет тело, Еремей ударил ножом, ударил сильно, зная, что второй попытки не будет.

И свет погас.

Стало темно. Совсем темно.

Глава 11

Он бродил по бесчисленным тропам, и всякая тропа была отдельным миром. Он был в каждом мире — ребенком, юношей, мужем и старцем. Он ползал по подземным выработкам, отыскивая крошечные самородки рашшина, натыкаясь во тьме на кости друзей; он шёл вместе с отрядом воинов по красной пустыне, где солнце было крохотным, а воздух редким; он защищал замок от восставших смердов, прекрасный замок, что плыл среди облаков над туманной землей; он сражался на арене с мускулистым черным великаном, а зрители, гигантские пауки, издавали странное, леденящее шипение, призывая биться на смерть; он прятался в крохотной ямке, а на него, изрыгая огонь, полз тяжелый дракон, земля содрогалась, но все, что у него было — это бутылка со смесью Люха-пророка; он спускался к огненному озеру, в котором плавали пламенные медузы, вглядываясь сухими глазами в безжизненное тело на берегу. Всюду кипело сражение. В нём предстояло победить — или погибнуть. Но смерть лучше, чем постыдное бегство. И он вернулся.

Глава 12

1

— Отец Еремей! Отец Еремей!

Кому это он понадобился? Нет сил пошевелиться, а его зовут и зовут.

— Отец Еремей!

— Да, сейчас, — хотел сказать он, но с губ слетел невнятный стон. Э, так нельзя, ну-ка, соберись, ты можешь.

Еремей открыл глаза.

— Брасье? Капитан Брасье? Что случилось? — уже лучше, можно разобрать собственные слова.

— Он жив, — сказал Брасье.

— Кто жив?

— Вы, отец Еремей.

Еремей попытался сесть. Выходит, он лежит? Ну, конечно, лежит.

— Давайте, я вам помогу, отец Еремей.

А это что за помощник? Лысый…

— Лысый Джон?

— Друзья зовут меня просто Джоном, отец Еремей.

Просто Джон? А, Джон, и все. Сознание возвращалось неохотно, как нашкодивший кот к привычному очагу, ожидая трёпки

— Я сам, — и он сел.

Когда Еремей готовился опуститься под воду, солнце стояло над одинокой елью.

Сейчас оно было там же. Если и сдвинулось, то на самую малость. Получается, он пробыл без сознания всего ничего. А казалось… Он попытался вспомнить привидевшееся, но воспоминания расползлись, как туман под шквалистым ветром.

Еремей оглядел себя. Тело было усеяно десятками крохотных красных точек.

— Вы её убили, — сказал Брасье.

— Убил? Кого?

— Личинку Сайрина. Вот она, на воде.

Еремей посмотрел. Рядом с берегом на поверхности воды плавала бурая клочковатая масса. Это — личинка Сайрина?

— Это все, что от неё осталось, — ответил на невысказанный вопрос Брасье. — Но личинка успела ожечь вас.

И только после этих слов Еремей почувствовал зуд. Зудело все тело, хотелось вонзить в кожу ногти.

— Ничего, — ответил он. — Пройдёт.

Еремей поднялся. Ноги подрагивали, но держали.

Джон подал одежду. Одеваясь, он про себя читал молитву терпения. В конце концов боль — это иллюзия. Порождение нервных сигналов. Замени её другой иллюзией, учили в семинарии. Еремей отведал бунчуков столько, сколько и положено было в первые годы семинарии, и под конец боли не чувствовал совершенно, но сегодняшнее испытание много злее прежних. При известной тренировки тело само вырабатывает подобное лукинаге вещество, эндолукинагу, как говорят заклинатели. Пьянит не хуже манной водки. Вот их и тренировали бунчуками по спине и пониже спины… Умудренный муж рад любому опыту, писал величайший Лек-Сий.

— Нужно послать к Людям Льда. Пусть наводят порядок на своём озере — сожгут, на всякий случай, останки Сайрина.

— Хорошо, отец Еремей, так и поступим. Вы сможете идти?

— Отчего же нет?

Еремей доказал, что слов на воду не бросает. Дошёл. А путь-то немаленький.

— Вы куда, отец Еремей? Казармы в противоположной стороне.

— Я иду к себе.

— Но ведь…

— Хорош священник, боящийся войти в собственный дом. Будьте уверены, я в петлю лезть не собираюсь, — сейчас Еремей чувствовал себя так, словно без меры выпил манной водки. Это бывает — после сильной боли. Или вместе с ней.

— Но вы нездоровы.

— Я священник, а не мальчишка. Постараюсь себе помочь. Или в поселке есть ещё один лекарь?

— Нет, но…

— А раз нет, то и толковать не о чем. Помогите, что-то я устал.

Капитан Брасье спорить не стал. Вместе с Джоном довел Еремея до цели. Вошёл в домик, осмотрел его и, пожелав хорошо отдохнуть, вышел. Еремей знал, что Джон остался снаружи. На всякий случай. Ну и пусть.

Он лёг на ложе, попытался оценить своё состояние. Лихорадка, зуд, боль. Последствие контакта с личинкой Сайрина. Чем всё кончится, оставалось гадать — прежде подобных событий заклинатели монастыря не знали. Вернее, не знал Еремей. Он был прилежным семинаристом. Но, увы, не самым прилежным.

Нужно избавить себя, своё тело от яда куколки Сайрина. Священник обыкновенно был и целителем, лечил всех, кто не лечился сам. Кто будет лечить священника?

Софизм.

Мысли продолжали путаться. Нужно спешить, пока ещё есть граница между бредом и явью.

Он встал. Все же перемена, отвлечение. Заглянул в дорожную сумку, посмотрел, чем богат. Запасы, привезенные из Монастыря, невелики — он ведь не рассчитывал, что придётся заниматься врачеванием. Травы — мышатник, кощеевы слёзки, болиголов, корень Пилигрима. Ланцет, корпия, сушеные пиявки, тертый шмель, вот и всё.

Пожалуй, лучше попробовать корень Пилигрима. Если он спасает от тофан, спасет и от личиночного яда. Почему второе вытекало из первого, Еремей не стал и задумываться, просто отрезал кусочек корешка и начал жевать.

Вкус ужасный. Но и вкус — тоже иллюзия.

Он опять лёг. Усталость, не ищущая покоя.

Если бы у него был Красный Корень! Но Красный Корень — редкость исключительная, и только заклинатель мог владеть им, а никак не семинарист. Но, быть может, корень был у отца Колывана?

Эта мысль была, скорее, предлогом, чтобы покинуть ложе. Разумным предлогом. Другие же мысли были поплоше — царапать стену, выть, взять скребок и, вместо клося, оскрести себя до крови.

Может, и правду манной водки хлебнуть? Опять же, есть она в доме или нет? Загадка.

Стараясь сохранять самообладание, Еремей прошёлся по комнате. Где могут храниться травы отца Колывана? Они непременно должны быть здесь, отец Колыван опытнейший врачеватель.

Он шарил по полочкам, в ящиках шкафчика той же немудреной работы, что и мебель в доме Совета, заглянул в сундучок.

Нигде трав не было.

А ну, как под ложем? Он встал на колени, посмотрел.

Трав, конечно, не было и там. Но Еремей заметил, что под ложем в полу есть железное кольцо. Люк!

Он напрягся, пытаясь отодвинуть ложе. Неказисто, но крепко сколочено. Не поддаётся.

Он даже помянул Ин-Ста, первого прислужника Нечистого. Зря осквернился, не помогло ничуть. От зуда слезы застилали глаза. Думай, голова, думай! Как-то же отец Колыван сдвигал ложе. Ох, это так просто, и лишь болезнь не дала разглядеть очевидное. Плохо. Но если он осознает, что плохо, не все потеряно.

Еремей откинул ложе вверх, закрепил его крюком. Люк… Куда он ведет?

Еремей подцепил пальцем (красным и отечным) кольцо.

Тёмно внизу. Он подобрал свечу, зажег чёртовым пальцем, ногой нащупал ступеньку деревянной лестницы.

Лучше бы не лезть. Подвернется нога, упадёт, ударится головой. На всю семинарию прославится. Не опоздать бы на вечернюю молитву, иначе влетит от декана.

Он удержался на лестнице, не упал.

И очень хорошо, что не упал. Потому что лестница насчитывала тридцать ступенек — если не больше, он, считая, дважды сбился. Вольно ж было отцу Колывану рыть такой глубокий погреб.

Свет свечи оказался слишком слабым. Из отверстия люка, маленького светлого квадратика, света тоже чуть.

Он, наконец, ступил на ровное место.

Пол ровный и гладкий, но не скользкий. Стен не видно. Это не погреб, какой делают крестьяне, да и священники в своих домах. Куда погребу. Похоже, это был зал, побольше, чем трапезная в семинарии.

Он таки споткнулся на ровном месте и упал.

Свеча откатилась и погасла.

И здесь Еремей увидел, что сам он — светится!

Свет, мерцающий, зеленовато-голубой, исходил из рук.

Еремей поднял подол рубахи. Так и есть — он весь светится. Несильно, на свету не заметишь. Но здесь…

Открытие не напугало Еремея и не удивило. Он принял свечение, как должное, отметив только, что причина его, скорее всего, не имеет никакого отношения к Смерти. В Голубых Пустынях, учили в семинарии, можно попасть в область Свечения Смерти и засветиться самому. Это означает верную смерть, теперь уже с маленькой буквы, но смерть от Смерти всегда сопровождаётся мучительной рвотой, идущей бок о бок со свечением, и никто из светившихся не переживал ночь. Он не знает, переживёт ночь, нет, тут и ночи-то никакой нет, наверху, то есть. Но вот есть ему вдруг захотелось безобразно.

Где тут припасы отца Колывана? Копчёные окорока молодненьких гроконов, вяленые ножки букшлей, маринованные груздь-грибы, соленые ильки, наконец, бутыль мутноватой манной водки? У порядочного священника непременно должен быть перегонный куб, а если у тебя есть перегонный куб, у тебя есть и манная водка, — Еремей лихорадочно шарил по гладкому полу. А, вот она, свеча-свечечка. От Еремея не спрячешься, из-под земли достанет, из-под воды выловит, ах, до чего же зудит тело, но чесаться не будем, будем отвлекаться.

Он опять зажёг свечу, в её свете собственное сияние было малозаметным, а не приглядываться — так и вовсе не видным. Сразу легче на душе.

Пол под ним был настолько гладким, что Еремей увидел в нём своё отражение — искаженное, размытое, но отражение. Похоже на вулканическое стекло, если он не путает.

А стены — стены были выложены из множества шестиугольников размером в человеческую ладонь. Он подошёл к стене вплотную. Пришлось сделать десять шагов — и он ведь шёл к ближайшей стене.

На ощупь поверхность была гладкой — и тёплой. Лакированное дерево? Безумие. Наверное, он бредит. Лежит на ложе и бредит.

Он ущипнул себя. Больно, но это ничего не значит. Боль и в бреду напоминает о себе. Объективная реальность, Ин-Ста её побери.

Лучше бы что-нибудь приятное прибредилось.

Он двинулся вдоль стены. Пять шагов, десять, пятнадцать.

Дверь. Обыкновенная дверь, крепкая, с листами кованого железа. Сразу видно — сто зим ей. Или больше, что подтверждает предположение о бреде, превращая его в уверенность. Поселку Но-Ом ста зим не исполнилось. Ему всего-то, — он начал подсчитывать и запутался. Две? Три зимы?

Внезапно дверь стала медленно открываться, и свет, хлынувший из неё, на мгновение ослепил Еремея.

Он быстро прикрыл глаза рукой, перевел взгляд вбок. Так лучше. Что-то видно, хотя что, толком не разобрать.

Когда глаза обвыклись со светом, он понял, что и разбирать-то нечего. Пустой проход.

Пойдём, раз дверь открылась.

А открылась она в длинный светлый коридор. И не поймёшь, откуда свет. Сверху, с потолка, высокого, в два роста Еремея. Не строят таких ходов для людей. А для красоты или из чванства подземных ходов не строят вовсе.

Куда он ведет, белый дивный ход? Он его уже видел. Тоже в бреду, или во сне. Видел и забыл. Хорошо бы запомнить хоть на этот раз, чтобы наяву проанализировать, понять, что хочет сообщить подсознание.

Подсознание завело прямо в зал. Куда залу Дома Совета поселка Но-Ом до этого зала. Пожалуй, и в легендарном Третьем Риме не постыдились бы отделки. Пол — мир моря-окияна, стены в золоте и самоцветах, но прекраснее, живее всего свод, где неведомый мастер изобразил сюжет Истинного Писания: апостол Андрей смотрит на крест Спасителя, поросший розами. Бородатое лицо рыбака выражало благоговение и — Еремей не верил глазам своим — зависть. Полно, Истинное ли это Писание? О Ложном Писании не раз говорили в Семинарии, но никто в Монастыре, похоже, его не читал. А как прочтёшь, если последняя книга была сожжена много тысяч лет тому назад. Хотя отдельные богословы предполагали, что Тёмные Мастера, в Дни Смерти ушедшие в подземные города, взяли с собою именно Ложное Писание, которому служат и по сей день.

Быть может, он и есть в подземном Городе Тёмных Мастеров? Считалось, что эти города находятся к Югу и Западу от Рутении. Ниана, к примеру. Величайший Лек-Сий недаром писал: «Сторонящийся Зла не задержится в Ниане».

Много, много чудного было в этом роскошном зале, но глаза все возвращались и возвращались к картине на своде.

— Добро пожаловать, отец Еремей, — пока он пялился вверх, из другой двери вышел незнакомец. Нет, чтобы увидеть Настоятеля Дормидонта, тот и в бреду дельный совет даст.

— И тебе добра и благословения Господнего, — ответил Еремей. Ничего, не скривился на благословение, вдруг и не Тёмный Мастер.

— Позвольте предложить вам чашу Амброзии Трисмегиста. Прекрасно утоляет жажду и облегчает страдания.

— Благодарю, но я нисколько не страдаю, — отверг предложение Еремей. Знаем мы эти амброзии. Змей-Искуситель прародительнице Еве тоже предложил угоститься.

— Да вы не сомневайтесь, отец Еремей, выпейте. Нет необходимости страдать больше необходимого, ведь вас учили, что усердие не по разуму есть грех.

Ишь, какие пошли бредовые видения — цитируют Лек-Сия.

— Лучше считайте происходящее не бредом, а сном, — продолжил морок, протягивая бокал.

«Грех отказываться от чистосердечного подношения», вспомнилось некстати. Или кстати?

Он взял бокал и начал пить.

Хм… Шипучая водичка, так и бьет в нос.

— Значит, вы мне снитесь?

— Я вам, а вы — мне, отец Еремей. Но позвольте представиться, Сол Нафферт, историк и, по совместительству, наблюдатель.

— Очень приятно, сударь, — при необходимости и семинарист лицом в грязь не ударит, будет говорить языком вельмож и дипломатов. — Я же Еремей Десятин, волею случая ставший священником поселения Но-Ом. Судя по всему, вы обо мне осведомлены куда больше, нежели я о вас.

— Ну что обо мне осведомляться, отец Еремей, кто я таков? Незначащий червь мира сего, и недостоин, чтобы обо мне заботились. Не будет меня, будет кто-нибудь другой.

— То же самое я могу сказать и о себе, сударь. Семинаристов в Монастыре много, есть и достойнее.

— До сегодняшнего дня возможно, вы были правы, отец Еремей. Но сегодняшний день многое изменил. Или, во всяком случае, может многое изменить.

— Позвольте осведомиться, что же необычное сегодня случилось?

— Вы истребили Озёрного Сайрина, отец Еремей.

— Не я один, сударь. И потом, если его истребление и есть происшествие незаурядное, то всё равно я от этого не стал иным.

— Вот здесь, позвольте заметить, вы ошибаетесь, отец Еремей. Вы становитесь очень даже иным. Я пока не знаю, чем это кончится для вас, для меня и некоторым образом, для судеб целого мира.

Искушает, подумал Еремей. О судьбах мира заговорил.

— И что тому причина, достопочтенный Сол Нафферт?

— О, я не дослужился до «достопочтенного», отец Еремей. «Камрад», вот как обычно обращаются ко мне. А причина — ваш контакт с личинкой Сайрина.

— Контакт?

— Да, во время подводной схватки. Личинка Озёрного Сайрина — существо ещё более необычное, чем взрослая особь. Не буду утомлять вас перипетиями метаморфоз данной монструозии, но вкратце суть сводится к следующему — она перестраивает чужой организм в свой. Поэтому Сайрин и помещает в гнездо жертву для личинки. Вы уничтожили несчастного богатыря — он уже частично стал плотью личинки. Но личинка попыталась заразить вас, отец Еремей. И ей это удалось.

Еремей вздохнул. Это не просто бред, это кошмар.

— И я превращусь в Сайрина?

— О нет, это невозможно. Сначала жертву должна обработать взрослая особь, и только потом личинка посылает в бессильное тело свой яд. Вы же молоды и здоровы. Нет, не волнуйтесь, в Сайрина вы не превратитесь.

— Спасибо.

— Благодарите себя, отец Еремей. Правда, не исключена банальная смерть…

— Ещё раз спасибо, сударь.

— Я лишь излагаю факты, отец Еремей.

— Получается, моя смерть может изменить мир?

— Нет, нет, смерть — это лишь вариант. Тупиковый вариант. Гораздо привлекательнее другой исход.

— Какой же?

— Ваш организм, отец Еремей, я имею в виду человеческий организм вообще, тоже старается превратить всё окружающее в себя. Просто личинка вводит свою субстанцию в жертву, а люди жертву банально поедают, то есть, некоторым образом, вводят в себя. И вот вы можете приспособить субстанцию Сайрина для своих нужд.

— Какие нужды вы изволите упомянуть, камрад Сол Нафферт?

— Ментальная сила, отец Еремей, ментальная сила! У человечества она выражена неравномерно, да и слаб человек. Но если вы усвоите способности Сайрина, встроите их в свой организм, ваша ментальная сила станет огромной, невиданной.

— Как у Сайрина?

— Вы — человек, и сможете управлять силой куда эффективней, нежели Сайрин.

— Вот как… — нет, бред не так уж плох. Иметь мощную ментальную силу — такую, как у Настоятеля Дормидонта или Вениамина Голощёкова — заманчиво, Ин-Ста побери!

— Значит, сударь, дело за малым — выжить и, как вы изволили выразиться, встроить способности Сайрина в свой организм.

— Вы верно изложили суть дела, отец Еремей. На самом деле всё сложнее, эти способности и сами будут активно встраиваться в вас, но я не хочу надоедать длинными объяснениями.

— И вы, полагаю, решили помочь мне, искренне и бескорыстно?

— Увы, отец Еремей, увы… Принцип невмешательства доводит порой до помешательства, а нарушить сей принцип не смею. Мне и говорить с вами воспрещено, а уж оказывать физическую помощь…

— Кем воспрещено?

— Мне бы не хотелось этого касаться, отец Еремей. Я и так допустил вольность, вторгшись в ваш сон. Что есть сон, отец Еремей? Мудрец Древности, Лао-цзы говорил: спал я, и снилось мне, что я бабочка, и не знал я, кто я есть — Лао-цзы, которому снится, что он бабочка, или бабочка, которой снится, что она — Лао-цзы?

— Позволю в ответ привести слова Лек-Сия: «Кто говорит, не знает ничего. Кто знает — молчит. Так говорит Лао-цзы. Но как тогда случилось, что Лао-цзы написал книгу в пять тысяч слов?»

— Туше, отец Еремей, туше. Оправдывает меня одно — вы проснётесь, и забудете этот сон, меня, наш разговор.

— Жаль, — непритворно вздохнул Еремей. С ним это случалось — увидишь во сне что-то очень важное, а проснешься, и важное оказывается чепухой. Или ничем не оказывается. С этим сном, наверное, будет так же. А рассуждения Сола Нафферта про личинку Сайрина показались не лишенными логики.

— Извините, что не провожаю вас, отец Еремей. Дорогу вы знаете, потому милости просим, заходите запросто, без церемоний…

Еремей повернулся назад. Путь опять преградило зеркало, большое, овальное. Но в зеркале — не убеленный сединами человек, а он сам, Еремей Десятин. Эка невидаль.

Вбок вёл новый ход. Он хотел пройти по нему, но отражение окликнуло:

— Постой! Сюда не так просто проникнуть, а ты хочешь побыстрее уйти?

— Я не тороплюсь. Но, стоя здесь, разве узнать, где я, как я сюда попал — и зачем?

— А ты не стой на пороге. Проходи дальше, может быть, что-нибудь и узнаешь. Со временем.

— Вот я дальше и иду.

— Не туда, — отражение покачало головой. — Туда ты ещё не готов.

— А куда — готов?

— Сюда, — отражение сделало приглашающий жест. — Давай-давай, не бойся.

— Я и не боюсь, — Еремей действительно не боялся. Сон, он и есть сон, а что окружающее ему снится, в том он был уверен совершенно. Возможно, это вещий сон, но вести уж больно странные.

— Тогда иди.

Еремей подошёл к зеркалу вплотную. Да, по виду это было и зеркало, и дверь со всем, чем полагается у двери быть — порожком, косяком, замком. Только замок невидимый. Но сейчас, похоже, дверь раскрылась.

Отражение приблизилось настолько, что — исчезло. Лицом к лицу лица не разглядеть, пришла на ум строка величайшего Лек-Сия.

Он решился и сделал шажок, готовясь почувствовать холодную гладкую поверхность. А вышло — словно прошёл сквозь паучьи тенета, неодолимые для мух, но едва заметные человеку: едва слышимый треск, да и то не скажешь — слышал, или помстилось.

Но этот маленький шаг стоил тысячи больших. Потому что Еремей оказался не в другом зале, как ожидал, а посреди поляны.

Обычной поляны, которых в тайге не меряно. Вокруг травка, кусты, чуть дальше — лес.

Он оглянулся.

Ни двери, ни зеркала. Теперь, поди, и не проснешься!

Еремей усмехнулся. Разбудят, придёт время.

Приглядевшись внимательно, он понял, что поспешил объявить поляну обыкновенной. И поляна непростая, и тайга на себя не похожа. Деревья стоят не сплошь, не кое-как, не дико — а рядами, словно посаженые гигантским садовником.

Или садовник был самым обыкновенным, но сажал деревья пятьдесят лет назад, или сто, или двести — когда они, деревья, были обыкновенными прутиками-саженцами.

И трава на полянке не простая — вся одного росточка. Он наклонился. Так и есть — стриженая трава. Значит, он не в тайге — в искусственном парке.

Около Монастыря тоже был парк, но деревья в нём росли привольней, да и траву не стригли. Косить косили изредка, чтобы не было совершенной дикости.

Он прошёлся по полянке. Вот и дорожка, выложенная плоским камнем, ещё одно подтверждение искусственности.

Посмотрим, куда ведет эта дорожка.

Деревья частью знакомы, но встречались и совершенно неизвестные. Сорвать листок? Сорвать и послать в Совет Заклинателей, мол, вот что мне приснилось, не распознают ли они, что да откуда.

Вокруг поредело. Сквозь просветы дерев он заметил строение. Дом, хороший, даже роскошный дом. Не дом — дворец! Посреди — восемь колонн, два крыла, и в высоту два этажа, да ещё надстроечка.

Дорожка влилась в дорогу, широкую, вымощенную жёлтым булыжником. Но видно было, что местами булыжник истерся. Это сколько же ног прошло по нему? А место-то пустынное…

По обе стороны от дороги под сенью дерев стояли скамейки, и видно было — на них отдыхали тысячи и тысячи людей, так истерлись дубовые сидения и спинки.

Широкая лестница с невысокими ступенями вела внутрь, но он подошёл к фонтану, что бил перед входом. Круглый прудик, а посреди цветок Красного камня, из которого ввысь устремлялись струи воды и разлетались, окружая причудливые изгибы цветка водяною завесой.

Вдруг из прудика показалась голова снапшера — но снапшера совсем крохотного, едва ли в локоть. Показалась, посмотрела на Еремея круглыми безвекими глазами, и ушла на дно.

Веселая картинка.

Он отошёл подальше. Где маленький, там и большой.

— Еремей? Ты, мой мальчик?

На верхней ступени лестницы стоял Настоятель Дормидонт!

Еремей вздохнул облегченно. Пусть и сон, а спокойнее, когда рядом Настоятель.

— Признаюсь, ты меня поразил, — продолжал Настоятель, спускаясь к нему по ступенькам. — Меньше всего я ожидал увидеть здесь — тебя.

— Я и сам не знал, что мне сегодня приснится, — ответил он.

— Приснится? О нет, Еремей, это не сон. Это Навь.

— Простите, Настоятель?

Настоятель Дормидонт пристально посмотрел на него.

— Вижу, ты только вступил на Путь. Конечно, иначе и быть не могло. В Монастыре у тебя, честно сказать, сил не было, чтобы перейти за порог комнаты, но сейчас… Удивительно.

Настоятель подошёл к скамейке, сел и показал Еремею место рядом.

— Как ты думаешь, где мы?

— Не знаю, Настоятель Дормидонт. Первый раз вижу это место — Еремей хотел добавить «во сне», но удержался.

— О месте потом. Сейчас я о Мире. О стороне Мира.

— Ну, на севере, Настоятель Дормидонт. У Мира четыре стороны — Восток, Юг, Запад и Север. Но-Ом расположен на севере.

— Стороны, о которых ты говоришь, Еремей, есть стороны зримые, хотя и здесь все непросто — идя на Север, можно оказаться на Юге. Но есть и незримые стороны Мира. Явь и Навь. Явь — привычная нам сторона, место, где мы пребываем душою и телом от рождения до смерти. Но есть и Навь, место, доступное лишь душе. Не всякой душе, а душе, наделенной Даром. Да, чаще всего попадают сюда во сне, но сон — это лишь способ существования души. А Навь — это место существования.

Все, что ты видишь вокруг — Настоятель рукою показал на дворец, фонтан, парк, — не более призрачно, чем Монастырь или Но-Ом. Сюда можно придти, отсюда можно уйти. Если сломать ветку дерева, она останется сломанной. Если посадить семечко — вырастет цветок. А если ты встретишь здесь врага, он убьёт тебя. Или ты его.

Еремей невольно оглянулся — враги, о которых сказал Настоятель, словно обрели плоть и кровь.

— Но здесь и сражаются, и ходят, и дышат не физическим усилием, а силой души. Сразу понять подобное трудно, нужна привычка, — Настоятель умолк. Давал время привыкнуть?

— Получается, что здесь встретились не мы, а наши души?

— Мы и есть наши души, Еремей.

Теперь пришла пора Еремею замолчать, обдумывая услышанное.

— Выходит, вещие сны…

— Совершенно верно, мой мальчик. Вещие сны есть то, что нам удаётся вспомнить о Нави.

— Но почему здесь так мало людей? Спят-то ведь все!

— Ещё раз повторяю, Навь — не сон. И в Яви многие живут на одном месте всю жизнь, не странствуя ни на Север, ни на Восток. Лишь один на дюжину способен вступить в Навь, лишь один из дюжины способных действительно сюда вступает, и лишь один из дюжины вступивших обладает достаточной силой души, чтобы существовать в Нави дольше, чем длится время между двумя биениями сердца. В Монастыре мы внимательно присматриваемся ко всем ученикам, и потому-то я так и удивился, увидев себя здесь. Возможно, с тобою что-то случилось по дороге в Но-Ом или в самом Но-Оме?

Еремей начал подробный рассказ, но Настоятель прервал его.

— Потом, Еремей, позже. Мое время в Нави течет иначе, чем твоё. Я ждал отца Колывана.

— Отец Колыван умер.

Настоятель словно и не удивился.

— Вот об этом поподробнее.

Еремей рассказал, что знал и, рассказывая, понял, что знал-то он очень мало.

— Я тоже не верю в самоубийство, Еремей. Но случившееся не есть вопрос веры или неверия. Смотри, запоминай, размышляй. Используй данные Богом разум. Постарайся продержаться три луны. Я пришлю тебе смену — или… — он задумался на несколько мгновений, — или подкрепление. Хотя тебя и возвели в сан — и возвели совершенно законно, тебе ещё многое нужно узнать. Правда, лучший учитель — опыт, а его ты черпаешь в Но-Оме полными пригоршнями.

Внезапно из дома донесся звук рожка. Протрубил один раз, коротко и смолк.

Настоятель вскочил.

— Идём в Дом.

Шёл он быстро и бодро, Еремей едва поспевал за ним.

— Дозорный подал сигнал — сегодня в наш Мир открыты ворота Мира Красного Песка.

— Это… Это южные пустыни, Настоятель Дормидонт?

— Нет. Помнишь, в семинарии вам говорили об отце Бруно, который во всеуслышание заявил о множественности Миров? Он раскрыл тайну, и его за это покарали, хотя и слишком, слишком строго.

— Его сожгли на костре.

— Верно. Церковь сожалеет о сделанном, и теперь, когда рьяные головы требуют костров для слуг и подсобников Нечистого, мы всегда вспоминаем о той ошибке. Но сейчас я о другом. Миров действительно много, очень много. И время от времени можно перейти из одного Мира в другой.

— Здесь?

— Путь из Мира в Мир всегда лежит через Навь. Но никогда не знаешь заранее, кто идёт в наш Мир. И с чем. Поэтому здесь, в Нави, мы держим стражу. Ночную стражу — так её прозвали с древних времен.

Двери во дворец оказались приоткрытыми, Настоятель Дормидонт их чуть толкнул, и они открылись настежь.

— Заходи, Еремей. Прости, я теперь должен звать тебя отец Еремей.

Еремей шагнул за порог.

— Ты выдержал испытание. Отлично.

— Какое испытание? — Еремей подумал, что промолчи он, то выглядел бы куда солиднее, но язык, как всегда, опередил мысль. Что быстрее всего на свете? Язык болтуна.

— Этот дом — узел Нашего Мира в Нави, и войти сюда может лишь один из дюжины тех, кто свободно перемещается по Нави. Поразительно. У меня ушло три года на то, чтобы переступить порог.

— Я не знал…

— Тебе простительно. Но почему не знал я? Почему не разглядел в тебе Стражника Нави?

Рожок протрубил дважды, и Настоятель прекратил самоедство.

— Похоже, Мир Красного Песка все ближе. Нам нужно приготовиться.

На сей раз Еремею удалось удержаться и не спросить, в чём, собственно, будет заключаться подготовка. Он просто следовал за Настоятелем, держась слева и на полшага сзади. Позиция это показалась ему наиболее правильной.

Настоятелю тоже.

2

— Ты прежде был в патруле?

— Нет.

— Значит, и здесь инстинкт, — Еремею послышалось, что в голосе Настоятеля Дормидонта проскользнули завистливые нотки. Именно послышалось. Чтобы Настоятель, один из наиболее уважаемых людей Союза Монастырей, завидовал недоучившемуся семинаристу, ставшему священником только волею случая?

Они вошли в зал, половину которого занимало оружие — пики и мечи, арбалеты и кистени, диковинные диски с острейшими краями, метатели от крохотных, карманных до неподъёмных. По сравнению с этой оружейной палатой та, что в скиту Но-Ом, казалась сокровищем бедняка.

Панцири, шлемы, кольчуги занимали другую половину зала.

Но, в отличие от Брасье, Настоятель Дормидонт сам подобрал вооружение для Еремея — короткий кривой меч, легкую кольчужку и странный шлем — прочный, он был с прозрачным забралом-окошечком. Понизу по наплечникам проходила губка.

Кольчужка оказалось удобной — нигде не теснила, не сковывала движения. Правда, тонковата. Копье, посланное сильной рукой, проткнет, пожалуй, насквозь.

Настоятель помог Еремею надеть шлем.

— Незаменим в Мире Красного Песка.

Незаменимых людей нет, а незаменимые вещи есть. Как странно…

Настоятель тоже облачился в кольчугу.

— Как знать, возможно, сегодня проход и откроется, — сказал он и просунул голову в отверстие шлема.

В углу зала виднелась винтовая лестница, уходившая вниз.

— Иди за мной, — голос его внутри шлема звучал непривычно, гулко и глухо одновременно.

Настоятель начал спуск.

Пять ступенек. Десять. Пятьдесят. Путь шёл в темноте, лишь наверху пятно света позволяло первое время видеть окружавший их камень. Тесаные кубы плотно прилегали друг к другу.

Но на сотой ступеньки света уже не хватало. Не споткнуться бы. А то и споткнуться — и кубарем полететь вниз, ломая шею, ребра и всё, что есть внутри прочного. Никакая кольчуга не спасет. Как глубоко спускаться? Сделать вместо ступеней желоб, да и скользить, протирая порты. Можно тряпицу подстелить, смазанную салом грокона? Постелить и со свистом лететь в бездну.

Еремей нарочно напускал на себя смешные, дурашливые мысли, но веселее не становилось.

На сто восьмидесятой ступени он заметил красное свечение, идущее снизу. Ещё тридцать четыре ступеньки — и они оказались в подземелье.

Настоятель прошёл вперёд, Еремей послушно следовал за ним. Следовал — и оглядывался.

Свет исходил от факелов, что торчали из чугунных факельниц. Сами подставки изображали гнусных тварей с огромными зубастыми пастями, в которых и вставлялись рукоятки факелов.

Но огонь, исходящий от них, тусклый, темно-вишнёвый, казался странно холодным, и языки пламени не плясали, а лениво, тягуче шевелились, когда он и Настоятель шли мимо.

Еремей поднес к пламени руку. Ладонь ощутила стужу.

— Это люма, — пояснил Настоятель. Ага, люма. Понятно. Ничего удивительного. Знать бы, что это за штука — люма. Минерал, жидкость для горения или вовсе колония светлячков?

Каменный свод наверху не давал эха, и шли они, словно по траве, мягко, неслышно. Не трава под ногами, не земля — мох-камень. Этим камнем выкладывают пол в кельях затворников, чтобы звуки извне не тревожили их, не мешали погружаться в глубины Духа.

— Осторожно, — предупредил Настоятель.

Они прошли меж плит, больших, каждая в два роста Еремея. Не плиты — зеркала, это стало видно, когда они вошли в пространство между ними.

Зеркал было пять, и образовали они собой незамкнутую пентаграмму — между каждым зеркалом был проход в три шага шириной. А само зеркало шириною шагов в семь-восемь.

Многократно отраженные фигуры Еремея и Настоятеля составили толпу. Не потеряться бы.

Посреди пространства возвышалась другая пентаграмма, на сей раз сплошная, по три шага каждая сторона. Она поднималась над поверхностью едва на вершок, но отчего-то казалось, что взобраться на неё будет трудненько.

Они и не взбирались.

— Подождём здесь, — придержал Еремея настоятель Дормидонт.

Что ждать, или кого, он не сказал, а Еремей не спросил. Не тянуло спрашивать в этом подземелье.

— Этим воротам сотни веков, — вполголоса сказал Настоятель. — Они построены ещё во времена пре-Смерти. Отсюда можно отправляться в Другие Миры — или в Межмирье.

— Только отсюда? — не удержался Еремей.

— Зависит от расположения светил и Лестницы Миров. В Межмирье иногда можно попасть и из собственного ложа, если тому благоприятствуют светила. А в Миры нижних ступеней сильные духом могут пройти и так… из Яви, — развивать тему Настоятель не стал, перешёл к другому. — Мир Красного Песка — спутник нашего Мира, его близкое отражение. Он пуст, в нём нет обитателей — разумных обитателей. Неразумные твари кое-где попадаются. Мы решили заселить этот Мир.

— Мы?

— Союз Монастырей. Доктрина множества обитаемых Миров — доктрина тайная. Слабые умы, те, кто не способен проникнуть в Навь, и, тем более, перемещаться между Мирами, не должны знать о своей ограниченности. Во многом знании многие печали, и чувство ущербности способно отравить бытие. Людям свойственно не ценить то, что им дано, и переоценивать то, что дано другому.

Три зимы назад мы послали отряд — двести поселенцев, трое священников-заклинателей. Для всех они ушли на северо-восток Рутении и там бесследно пропали. На деле же они переместились в Мир Красного Песка.

— Но… Но отец Дормидонт, вы говорили, что перемещаться между Мирами способны немногие… Очень немногие. А двести поселенцев — это немало.

— Молодец, мой мальчик. Ты прав. Людей, способных самостоятельно перемещаться — очень мало. Но любого — или почти любого — можно переместить. Для этого и создана площадка перемещения, которую ты видишь. Здесь сила отдельных людей складывается в одну, и её достаточно, чтобы перенести человека в Иной Мир. Особенно если Мир этот близок, и расположение светил тому благоприятствует.

— Значит, у нас есть скит в Ином Мире?

— Есть… Или был. Восемь лун прошло с тех пор, как мы получили от них последнюю весть. Следующие пять лун положение Лестницы Миров было таково, что Мир Красного Песка был недоступен. Три луны назад послание должен был получить отец Колыван, но ему не удалось проникнуть в Навь. Почему — не спрашивай. Способности непостоянны, иногда они возрастают, иногда, наоборот, угасают — из-за болезни, из-за истощения сил, из-за враждебного присутствия. Как бы то ни было, с тех пор я не встречал отца Колывана в Нави. Не получали мы вестей и с поселения Мира Красного Песка. Сегодня Лестница Миров позволяет проникнуть к поселенцам, и я должен воспользоваться представившейся возможностью.

— Но почему вы, Настоятель Дормидонт?

— Когда я говорил тебе, что перемещаться между Мирами могут немногие, я не преувеличивал — вернее, не преуменьшал. Во всем Союзе Монастырей найдется едва дюжина подобных людей. А в нашем Монастыре, после смерти отца Колывана — двое. Теперь, с тобой, трое. Второй человек сейчас занят в ином месте, возглавляет отряд Ночной Стражи. Потому сделать это предстоит мне.

— Нам, — машинально поправил Настоятеля Еремей. Поправил и удивился собственной смелости.

Но Настоятель не удивился.

— Нам, — подтвердил он. — Если мы не получим послание от поселенцев, придётся перемещаться к ним. Случай упустить нельзя — следующий наступит только через двенадцать лун. Опасно оставаться в неведении столь долго.

Почему нельзя, Настоятель Дормидонт не сказал. Не захотел. Или не успел: откуда-то сверху рожок протрубил трижды.

Одновременно с этим сверху же красный луч упал точно в центр пентаграммы, упал на многогранный кристалл. Тотчас вокруг образовался туман — белесый, тяжелый, и начал сползать вниз, к ногам Еремея и Настоятеля.

Настоятель подался вперёд, вглядываясь в пентаграмму. Губы его неслышно шевелились, и если это была молитва, Еремей её не знал.

Кристалл исчез. Возвышение залил ровный розовый свет, он отражался от зеркал, набирая силу и яркость.

— Послания нет, — сказал Настоятель. — Придётся идти.

Он шагнул на возвышение. Еремей последовал за ним.

Свет стал ослепительным, пришлось закрыть глаза. И запылать в огне, как пылал когда-то отец Бруно, осужденный на костёр Римской церковью.

Хлопок, громкий хлопок — Еремей почувствовал, будто падает. Ловушка! Под пентаграмой пьедесталом скрыт колодец!

Но испугаться он не успел: падение прекратилось, не начавшись.

Он открыл глаза — медленно, чтобы успеть, если что, зажмуриться вновь. Как глупо, он ведь не мальчик, которому снится страшный сон. Это Навь. И совсем не страшная Навь.

Мир Красного Песка полностью соответствовал названию. Песок был везде, вплоть до горизонта. Он, мелкий и сухой, лежал под ногами, образуя мягкий ковер, он собирался в барханы, песчаные горы, которые находились по правую руку от Еремея, он вился в воздухе над барханами, и Еремей понял, зачем нужен шлем — без него моментально бы запорошило глаза, да и дышать было бы трудно. А так — ничего. Воздух проходил через губку и очищался от пыли. Дыши и не кашляй.

Небо в этом Мире тоже было не голубым, а красным. И солнце куда тусклее земного. Тусклее, меньше и холоднее.

Настоятель что-то сказал, но Еремей не разобрал и в ответ лишь пожал плечами. Уши заложило, и он слышал лишь биение крови в сосудах.

— Как тебе этот Мир, мой мальчик? — на сей раз Настоятель прикоснулся своим шлемом к шлему Еремея, и голос его звучал ясно и четко.

— Странный…

— Ты привыкнешь. Поначалу трудно и дышать, и слушать, и даже двигаться, но способности человека приспосабливаться просто невероятны, и свидетельствуют о Божественном Провидении… — Настоятель отошёл на несколько шагов, давая Еремею возможность обвыкнуться.

Еремей тоже сделал шажок. Песок под ногою скрипнул, он оглянулся на оставленный след, удивительно неглубокий, словно весил Еремей не добрых пять пудов, а всего два. Да и в теле он ощущал легкость, зовущую бегать, прыгать, быть может, и летать.

С непривычки всё, с непривычки.

Он прошёл дальше, поглядывая на Настоятеля, но тот ничего против не имел. Нужно думать, зыбучих песков поблизости нет.

Но Еремей благоразумно не стал уходить слишком уж далеко. Уйдешь и не вернёшься. Кстати, возвращаться-то как? Здесь, в Мире Красного Песка не было ни пьедестала, ни зеркал, ни красного луча, ничего из того, что осталось позади. Но Еремей не чувствовал и следа паники. Он знал — неизвестно по какой причине, но знал, — что сможет вернуться в свой Мир тогда, когда пожелает.

Действительно, и дышать стало легче, и на ногах он держался увереннее. Перестало казаться, что налетит ветерок, подхватит да и унесёт в неведомую даль. А ветерки здесь, судя по срывавшимся с верхушки бархана струйкам песка, нешуточные. Правда, сам бархан защищал надежно, но ветер, он ветер и есть, сейчас дует с одной стороны, а через склянку с другой.

— Настоятель Дормидонт, — позвал он, решив проверить и слух, от ушей, наконец, отлегло.

— Да?

— Я не вижу поселения. Никаких следов.

— Их и не видно — здесь, на поверхности. Любые следы ветер заметает быстро. И не только следы. Поставь хижину, и в бурю наметет столько песка, что и не выберешься.

— Как же они живут?

— Не как, а где, мой мальчик. Они живут внизу, — Настоятель показал рукою себе под ноги. — Мы должны быть рядом у входа. А, вот и он!

Сам бы Еремей никогда не догадался, что это — вход. Просто куча песка, и только. Небольшая куча, ему по пояс. Но над нею торчала железная палка.

— Похоже, нас не ждут, — сказал Настоятель. — Придётся поработать руками.

«Поработать» значило отбросить несколько сот фунтов песка от небольшой дверцы, что вела внутрь.

— Специальный люк, — отдуваясь, сказал Настоятель. — Устройство таково, что засыпать песком его не может даже в самую сильную бурю, а бури в Мире Красного Песка бывают — только держись. Самоочищающийся профиль.

Видно, триста фунтов — или четыреста — были не в счёт.

Настоятель словно прочитал мысли Еремея.

— Немножко песка — это специально. Иначе песчаные зайцы выдадут местоположение. Они, зайцы, тепло чуют.

Первый вопрос у Еремея был — что за зайцы. Второй — кому выдадут. Второй был много важнее первого, и потому Еремей его и задал.

— Никому. Во всяком случае, живых разумных мы здесь не видели. Но мало ли что может случиться. Вчера не видели, а сегодня — как знать…

— Есть! — Еремей первый докопался до двери — выгнутой бочкообразно, будто надкрылье жука. Бронза? На глаз похожа, а на ощупь больше напоминает дерево. Открывалась она наружу. Как же они выходят-то, песок же мешает? Верно, существует какое-нибудь приспособление.

— Отлично, мой мальчик. Тяни.

Еремей и потянул за ручку.

Против ожиданий, дверь распахнулась легко, хотя толщиною оказалась в ладонь. А ладонь у Еремея широкая.

Он заглянул внутрь. Вертикально вниз уходила лестница.

— Спускаемся — Настоятель с трудом пролез в отверстие. Да, большой ворог сюда и вовсе не проникнет, не поместится. А непрошеного гостя поменьше можно из арбалета расстрелять сорок раз. Осадно живут. Строжко — при том, что живых разумных здесь нет. Спускаясь следом, Еремей закрыл за собою дверь, но темноты не было — всё вокруг светилось бледным зеленоватым светом. Все — это лестница и круглые гладкие сплошные стены, то ли бронза, то ли дерево. Уж не смертельное ли свечение? Говорят, голубые пустыни до сих пор в таком холодном огне. Холодном, но голубом, а тут все-таки зелёный. Если Настоятель не боится, то и ему бояться нечего, успокоил себя Еремей.

Спуск оказался недолгим. Узкий лаз расширился до размеров вполне приемлемых, бутылочное горлышко вело не в бутылку — в бочку.

Еремей стряхнул с себя песок. Тот упал на пол и заструился к стене, к маленькой дырочке в ней, в которой и исчез. Интересно придумано. Такую дырочку неплохо в любом доме иметь, пыль собирать. И метлы не нужно.

Настоятель тоже привел себя в порядок, поправил меч, постучал сапогом о сапог, чтобы не нести песок дальше.

Вторая дверь побольше, можно пройти, не сгибая шеи. Но сначала её требовалось открыть — покрутить тяжелую круглую ручку. Три оборота. Раздался щелчок, и дверь открылась. Была она толще наружной вдвое, но подалась легко и бесшумно, будто кто-то невидимый помогал.

За дверью оказался длинный коридор, просторный и светлый, но светила уже линия, что шла по сводчатому потолку.

Настоятель прошёл мимо одной двери, мимо другой. Остановился перед третей. В ней вообще не было никакой ручки, и Настоятель её просто толкнул.

За дверью оказался зал, большой, просторный и полный людей. Все они лежали на полу — навзничь, со скрещенными на груди руками. Лежали очень аккуратно, ровными рядами по пятнадцать человек, образуя синий квадрат. Синий — потому что все они были одеты в синие балахоны — мужчины и женщины. Некоторые были изранены, но раны давно зажили, оставив рубцы и увечья.

Еремей вопросительно посмотрел на Настоятеля — может, так здесь положено? Но Настоятель был поражен не меньше Еремея.

— Они живы, — сказал он.

Да, разумеется. Это и по запаху чувствовалось, мертвый человек, даже если он мёртв лишь мгновение, пахнет иначе.

Настоятель подошёл к лежащему с краю, взял за руку. Еремей встал рядом. Кожа бледновата, а так — спящий человек. И следующий — спящий. И ещё дальше.

— Сердце бьется, но медленно. На моих двадцать ударов — один.

Еремей тоже нащупал пульс. Рука была прохладной. Не холодной, нет, но и не тёплой. Пришлось подождать, прежде чем волна пробежала по сосуду. А дыхание? Еремей поднёс к губам лежащего меч. Держал долго, пока на его блестящей поверхности не появилось едва заметное пятнышко влаги.

— Это не сон, спячка, — медленно сказал Настоятель. — Медведи так спят иногда, суслики, хомяки. Похоже, они к этому специально приготовились. Собрались — и уснули. Никаких следов паники.

— Мы можем их разбудить?

— Сначала я попробую наладить ментальный контакт, — Настоятель прикрыл глаза, сосредотачиваясь. Еремей осматривал зал. Кроме людей, здесь не было ничего и никого — ни мебели, ни циновок, ни окон. Голые стены, две двери — в одну они вошли, другая была в противоположной стене. На потолке светящиеся полосы и вдоль, и поперёк, образовывали крупноячеистую сеть. Света достаточно, чтобы читать и выполнять тонкую работу, такой бы неплохо и у себя завести. Обшивка — дерево, опять же, любопытно. И вообще, как они смогли отрыть такой большой подземный зал?

— Странно, но я не чувствую никаких следов ментальной деятельности, — Настоятель Дормидонт теперь был по-настоящему встревожен.

— Статис-поле? — предположил Еремей.

— Нет. Я ощущаю токи сердца и мозга, но они не несут мысли.

— Разве подобное бывает? — Еремей знал, что даже рыбы и гады мыслят — бедно, примитивно, но мыслят. А уж птицы и звери…

— Очень редко. Если ударит ментальный гром… или василиск заворожит… Тогда сознание окукливается, разрывает связь с Явью… да и с Навью тоже.

— Ментальный гром? Здесь?

— Иной причины я не вижу. Василисков в Мире Красного Песка пока не видели. Да он не для того чарует жертву, василиск, чтобы оставить её лежать нетронутой, — разговаривая, Настоятель переходил от лежавшего к лежавшему, осматривая тела, вновь и вновь пытаясь разглядеть ментальные образы. Но каждая попытка оказывалась безуспешной. — Нет, здесь мы ничего не узнаем. Нужно посмотреть летопись, которую вёл отец Шейкли, — Настоятель показал на лежавшего у его ног однорукого человека. Вероятно, это и был местный священник, отец Шейкли, седовласый, со спокойным, безмятежным лицом. У всех на лице читались спокойствие и безмятежность, будто смотрели они один и тот же приятный сон.

Но снов-то как раз и не было! Если Настоятель не смог проникнуть в них, то ему, Еремею, не стоит и пытаться.

Или стоит?

Но он предчувствовал, что подобное будет напрасной тратой сил. А они, ментальные силы, ох как ещё пригодятся.

В раздумье Настоятель пошёл ко второй двери. Она вела тоже в коридор, но коридор иной — ещё больше, ещё шире. Нет, просто невозможно представить, чтобы поселенцы сумели построить подземный городок за столь короткое время. Тут требуются и силы иные, и знания иные.

Но Еремей отложил вопросы на потом. Сейчас он был захвачен видом поселения. Коридор стал улицей, от которой отходили другие улочки и переулки, множество арок и дверей вели в разные стороны. Казалось, здесь могут жить не двести человек, а много больше. Пять тысяч, десять.

Они прошли через площадь, посреди которой тоже был фонтан, только фонтан без воды. Настоятель Дормидонт ничему не удивлялся.

Еремей удивлялся всему.

Они подошли к очередной двери, на которой чем-то, похоже углем, был нарисован восьмилучевый Крест Монастырей.

— Здесь находится канцелярия поселения. Дом Совета. Во всяком случае, находилась прежде.

И эту дверь достаточно было толкнуть.

Внутри комната разительно отличалась от комнаты Дома Совета в Но-Оме обстановкою, но поразительно напоминало её сутью.

Стол и стулья были из того же дерева-бронзы, что и все остальное, встреченное Еремеем в иномирском скиту. Универсальны материал. Но на стене висело вытканное изображение Спасителя На Кресте, на другой — лик Основателя Союза Монастырей величайшего Лек-Сия, на третей — карта Союза Монастырей. Поселение Мира Красного Песка было отмечено особо, в стороне, на отдельном полотне. Представляло оно собою переплетение ходов и помещений, некоторые из которых вытканы были голубой нитью, некоторые желтой, а две — красной — все по черному фону.

Настоятель на полотна не смотрел. Сел за стол, поискал внутри и, удовлетворенный, вытащил цисту, из цисты — свиток, развернул его и начал читать.

— Здесь работает мой ученик, Шерлок Кин. Вижу, он не забыл моей просьбы. Почитаем…

Еремей встал рядом. Настоятель расположил свиток так, чтобы и Еремею было удобно…

3

Я начал вести эти записки отдельно от официальной летописи. Летопись — документ общественный, и в него записывать следует лишь факты, в которых нет сомнения, и которые имеют значение для жизни поселения. Её пишет отец Шейкли, и я не пытаюсь с ним состязаться. Мое намерение иное — описать то, что видел, чувствовал и думал я, не претендуя на всеохватность и беспристрастность изложенного. Здесь же будут мои сомнения, страхи и радости, то, чего нельзя ощупать или опробовать на зуб, показать другим, то, в чем и сам не уверен, а лишь надеешься — или боишься. Странное занятие — вести подобные записки, вдвойне странное для помощника священника пионерского поселения, но ведь и Мир Красного Песка странный.

Когда по окончании Семинарии я услышал о том, что готовится новый отряд поселенцев, первой моей мыслью было — идти с ними. Новые, необжитые места всегда манили меня, и начать свой Путь я хотел там, где прежде никто не бывал.

Одного я боялся — откажут. Не каждый годится в пионеры — следует иметь ровный, сильный характер, отменное здоровье, умение уживаться с людьми и, помимо основного ремесла знать ещё два-три. Насчёт последнего я был спокоен — в Семинарии учили на совесть, и каждый её выпускник знает науку землепашества, может срубить топором избу, а потом из топора же сварить кашу — как шутит наш ректор Настоятель Дормидонт. Здоровье мое, как здоровье всякого молодого семинариста, было весьма крепким, нрава я простого и открытого, но… Но двое однокорытников, которые прежде меня подали прошение о зачислении их в отряд переселенцев, встретили отказ, а были они не менее моего здоровы и умелы.

Однако — приняли! Отец Шейкли сам выбрал меня своим помощником!

Долгое время ни я, ни остальные пионеры не знали, куда именно отправится наш отряд. Далеко на Северо-восток, в Дремучую тайгу. И лишь перед самым отправлением нам раскрыли истинное предназначение отряда: мы отправлялись обживать Иной Мир.

Не буду говорить о восторге, испытанном мною. Иные Миры, прежде бывшие лишь отвлечённым понятием — курс Иномирья нам прочитали в последнем перед выпуском триместре, — предстали перед нами новым доказательством могущества Творца.

Путь в Новый Мир, Мир Красного Песка, открывается нечасто, но для людей, не обладающих способностью проникать в Навь, а, тем более, перемещаться между Мирами — редко исключительно, раз в несколько поколений. К тому же нам требовалось взять с собою снаряжение и припасы на первое время, что требует особенно больших расходов ментальной энергии. Потому предпочтение отдавалось тем, кто имел хоть бы самые незначительные способности к перемещению в Навь. По счастью, они оказались и у меня, хотя и в зачаточном, неразвитом состоянии. Вот отчего мне порою снились волшебные, красочные, чарующие сны…

Я не буду описывать порядок перемещения — это секрет от слуг Нечистого, вольных и невольных, и даже здесь, этому пергаменту я не доверю его.

Мир Красного Песка поразил нас. Конечно, мы не первые ступили сюда — скауты задолго до нас исследовали его и выбрали место высадки. Исследовали — не совсем точное слово, они узнали лишь крошечную часть Мира, но так бывает всегда. Нельзя исследовать страну издалека. Скауты сносили сапоги простые, нам предстояло сносить семь пар железных — и лишь тогда мы обретём начальное знание.

Первый год нашего поселения изложен в летописи подробно, и мне нечего к нему добавить — кроме чувства гордости за наше Монастырь, достигший новых пределов. Мы считали себя законными наследниками новообретенного Мира, Мира, дарованного нам Божественным Провидением ради победы над Нечистым. Здесь должны были мы обрести новые знания и новые силы, а главное — выковать новое оружие, копье, разящее Змея. Мир Красного Песка даровал нам и кров, и пищу, и не было у нас иных забот, кроме изучения Наследия.

Все, мужчины и женщины, отдавали Миру каждый миг своего бытия. Даже сновидения заполнены были раздумьями, относящимися к Миру Красного Песка, и часто именно во сне люди впервые открывали то, что затем представало перед ними в Яви.

Мы брали и радовались, радовались и брали, не ради себя, но ради Нашего Мира.

Первый год ушёл на обустройство, постижение принципов работы Города-подземелья. Он словно ждал нас, готовый принять, обогреть и накормить своих новых хозяев, но мы в своём невежестве пытались брать с бою то, что приуготовлялось нам щедрой дланью Провидения. Сколько времени мы тряслись над каждым глотком воды, пока не поняли — Подземелье всегда напоит и омоет любого из своих жителей вдосталь. Мы пытались выращивать плоды нашего Мира там, на поверхности, а в глубинах подземная манна зрела не лунами — днями, и сколь её не ешь, не убавится. Наконец, мы пробовали ставить жалкие шатры, срываемые ветрами и засыпаемые песком, а внизу располагались покои, достойные легендарных кесарей Третьего Рима, покои, которым не страшны стужа, бури и чудища, населяющие поверхность. К счастью, в ту пору не только мы ничего не знали о чудищах, но и чудища ничего не знали о нас — и это лишнее доказательство того, что Провидение простёрло над нами свою длань.

Последний раз, когда мост между Нашим Миром и Миром Красного Песка был опущен, мы передали летопись первого года, в которой изложили все подробности наших нелепых, смешных, а подчас и опасных попыток жить здесь по законам тайги, показали, как можно сразу, буквально в считанные дни если не постичь Подземелье (мы и сейчас постигли лишь малую, быть может, совсем малую его часть), то устроиться в нём. Мир Красного Песка велик, единственное ли наше подземелье в нём, или их множество — как знать? Новые партии поселенцев, которые, несомненно, устремятся сюда вслед за нами, благодаря описанию избегнут ненужных промедлений и опасностей. Поэтому я пишу о Подземелье вскользь — Монастырь о нём знает достаточно и без этих записей, а я должен чтить завет величайшего Лек-Сия писать так, чтобы мыслям было тесно, а словам просторно, то есть писать ёмко, без разбрасывания слов по пергаменту. К тому же всегда нужно помнить — тебя подслушивает Нечистый. Хотя я сомневаюсь, чтобы он в ментальном соглядатайстве может достичь Мира Красного Песка, исходить следует из худшего.

За год отец Шейкли научил меня многому, и, прежде всего, развил мою способность перемещаться в Навь. Я бродил по её причудливым тропинкам, не уходя, впрочем, далеко от Мира Красного Песка. Когда спустя год отец Шейкли отправился на встречу с представителем Монастыря, он взял меня с собой — вдвоем оторваться от Мира легче, чем в одиночку.

В Верхней Нави мы встретили отца Колывана, одного из немногих, обладающих счастливой способностью путешествовать между Мирами. Отец Колыван отметил мой цветущий, бодрый вид. Зная, что он не будет расточать любезности только из желания быть приятным, я счёл его слова истиной. Разумеется, в Нави речь шла не о бодрости телесной, но духовной. Пребывание в Мире Красного Песка благотворно отразилось не только на мне, но и на всех пионерах — это я понял сразу по возвращении. Когда видишь людей день ото дня, глаз теряет остроту, мелкие повседневные изменения идут мимо сознания. Но даже кратковременный визит в Высокую Навь убрал пелену и показал полезность нашего пребывания в Ином Мире.

Вернувшись, я с новой энергией продолжил проникновение в тайны Наследия, все вокруг горели огнем Веры и Преданности делу Церкви. Отец Шейкли удивлял своей неутомимостью, он успевал везде: в глубинах Подземелья, в Мастерской, на поверхности — он был всюду. Члены Совета, включая старшину, все вместе делали едва половину того, что совершал отец Шейкли, и не потому, что делали мало, нет.

Когда спустя луну отец Шейкли нашёл склад Метателей, сто стволов и десять тысяч зарядов, мы устроили Испытание. Сначала, с помощи момта, прекрасного связывающего средства, оставленного нам в Наследство, мы соорудили из песка (достаточно чайной ложки момта на большое ведро песка, пыли, да чего угодно) фигуру Мастера Тьмы, прочную и твёрдую, как гранит. И первый же выстрел из метателя, произведенный мною (не из гордыни взялся, а потому, что Метатели — орудие грозное, и неумелое обращение с ним может причинить немалый вред) разбил поганое изваяние на тысячи мелких кусочков. Воистину, се есть оружие Гнева! Отряд из десяти, много — двадцати человек, вооружённых метателями Наследия, способен обратить в прах тысячи и тысячи лемутов, топить корабли Нечистого и сокрушать стены его крепостей!

Остаток дня мы провёли в благодарственных молитвах, а наутро вновь разошлись исследовать Подземелье.

Выше я написал — луну, но это дань традиции. В Мире Красного Песка три луны. Две крохотные и юркие, снующие по небу, словно растревоженные светлячки, третья же, ослепительно сверкающий шар, неторопливым бриллиантом катится по небу, но не с востока на запад и не с запада на восток, а с севера на юг. Маленькие луны мы нарекли Шустриком и Хухриком, большую же Бриллиантовым Шаром. О расположении лун отец Шейкли писал в посланной летописи, но уразумели значение такого явления мы позднее: три луны защищали Мир Красного Песка от проникновения с Иных Миров. Расположение лун и солнца образовывали защитную сеть, и даже те Миры, что на Лестнице-Спирали отстояли от Мира Красного Песка всего на ступень или на виток, были за пределами сети. Разумеется, сеть эту могли прорвать существа, обладающие мощной ментальной силой, но таких дней был один — два в году, не более, да и не каждый год. Я рассчитал — конечно направляемый отцом Шейкли, — что бывают периоды по пять, по десять лет, когда ни один из известных нам Обитаемых Миров не может проникнуть в Мир Красного Песка. Подробные вычисления отец Шейкли внес в летопись, назвав их «Формулой Шерлока Кина». Шерлок Кин — это я. Следовало, наверное, представиться раньше, да все случая не выпадало, а просто так чего же спешить, гордыня одна. Да и о формуле я упоминаю потому, что иначе будет трудно объяснить дальнейшее.

Жизнь под поверхностью, первое время непонятная и оттого даже пугающая, очень быстро вошла в привычку, и теперь уже находясь под небом Мира Красного Песка, мы испытывали неловкость и тревогу. Толща породы стала нам панцирем, уберегающим скит от всяческих напастей.

Тем не менее, мы решили постоянно патрулировать окрестности поселения, не сколько из опасения пришествия врагов, сколько из желания не утратить навыков Стражей Границы. Ведь теперь граница союза Монастырей пролегала здесь, в этом Мире.

Прежде других нам попались существа совершенно безвредные, которые удивительно напоминали длинноухих зайцев. Они прыгали за нами по пятам, греясь в тепле, исходящем от наших тел. Поначалу, два или три раза мы охотились на них, но быстро перестали — охота на таких существ была бойней, а убивать без нужды противоречит законам божеским и человеческим. Баз нужды, поскольку плоть длинноухих не усваивается нами, да и вкус её больше напоминает ивовую кору.

Но вслед за длинноухими пришли острозубые песчаные твари, которых мы нарекли шакалами. Они с удовольствием охотились за длинноухими и, сбившись в стаи, порой нападали и на патрульных. Использовать против них метатели было столь же полезно, сколько мечом отбиваться от налетевших ос. Умельцы-оружейники изготовили из чудесного материала — астика, который производят механизмы подземелья из момта, песка и воды, арбалеты, и тогда стражи границы получили возможность упражнять глаз и руку повседневно. Я и сам подстрелил не одного шакала, прежде чем они поняли, что от человека лучше держаться подальше. Нам пришлось после этого позволить песку немного присыпать ход, иначе его бы заваливали зайцы, почувствовавшие в человеке защитника от шакалов.

Мне, как помощнику отца Шейкли, доверялось многое, из многого же важнее других было вести разведку в суб-Нави. Луны, о которых я писал, служат своего рода зеркалом ментальным силам. Свеча, поставленная перед трехстворчатым зеркалом светит втрое ярче — но лишь в одну сторону, так и три луны увеличивают ментальную мощь — но лишь для проникновения в суб-Навь, область Нави, связанную с Миром Красного Песка. Вопрос соотношения Нави и Яви слишком сложен для меня, но в трех случаях из четырех находки, совершенные в суб-Нави повторялись и в Яви, разумеется, в иной пропорции — роскошный зал мог оказаться вытесанной пещерой, озеро — массивом ископаемого льда, а цветущие сады — коконом, набитым спорами подземной Манны. Но у разведки в суб-Нави есть преимущества перед разведкою в Яви — порой я мог проходить сквозь толщи породы, парить над барханами и преодолевать расстояния вдесятеро большие, нежели может пробежать за день самый резвый клось. Зависело это и от моего состояния, и от положения светил на небе. Быть может — это мнение разделяет и отец Шейкли, — имеет значение не свет лун, а их колоссальная масса?

Скажу не из хвастовства, а только ради истины — среди поселенцев не было равных мне по способностям путешествовать в суб-Нави — за исключением, разумеется отца Шейкли. Но отец Шейкли оставил суб-Навь мне, сам же все силы сосредоточил на мастерской. Мы научились делать астик, материал, годный и на строительство, и на мебель, и на изготовление арбалетов, но мастерская, считал отец Шейкли, способна производить большее, чем лишь материал. Самоходные и самолётные экипажи, столь необходимые здесь, где нет клосей или иных привычных нам животных.

Я проводил в Нави половину суток, но чувствовал себя бодрее, чем когда-либо. Иногда даже наяву я погружался в призрачный Мир Нави, пытаясь отыскать путь к новым оружейным палатам — ибо та, которую нашёл отец Шейкли, вряд ли была единственной.

В одну из ночей, когда взаиморасположение лун было особенно удачным для посещения суб-Нави, я отправился в путешествие над поверхностью Мира Красного Песка. Иногда нет сил оторваться от поверхности, так низка концентрация ментального потока, но порой сила пребывает с тобой, и, кажется, нет преград ни в море, ни на суше!

Я взлетел сначала на сто шагов вверх, затем на двести, затем на пятьсот! Так высоко прежде мне никогда не удавалось летать, но сейчас, знал я, и пятьсот шагов не было пределом. Но выше я подниматься не стал — можно было упустить что-нибудь на поверхности пустыни.

Волшебное чувство полёта, что дарит Навь, для меня одно из прекраснейших, быть может, самое прекрасное из того, чем одарил Творец человека.

Я полетел на запад от Подземелья. Прежде я описывал круги-спирали, постепенно расширяя площадь исследования, сейчас же я решил лететь по Лучу. Я его ощущал, невидимый Луч, пронизывающий пространство Мира Красного Песка. Не решаясь приблизиться к нему — прежде я дважды касался Луча и каждый раз мгновенно возвращался в Явь, теряя на луну способность к навигации (так отец Шейкли называет способность перемещения в Нави) — я летел на расстоянии полета стрелы. Я сам был стрелою, быстрой, неудержимой, разящей. Но тогда я этого не знал.

В тот раз луны представлялись мне глазами циклопов (в иное время Навь придавала им вид механических паучков или драгоценных каменьев), но они смотрели не на меня, а куда-то вперёд.

Подо мною оказались холмы, свободные от песка. Были они невысоки, триста, четыреста шагов, и я продолжал полёт, не пытаясь облететь их. За холмами же я увидел странные строения, — каменные пирамиды, стоявшие поодаль одна от другой!

Я снизился вровень с их вершинами. Они явно были делом рук Разумных, быть может, тех, кто создал Подземелье! Сверху пирамиды казались просто большими, но когда я опустился у подножия одной из них, встал на песок и поднял голову, то понял, что они огромны. Кто их поставил здесь? Зачем? Сплошные они, или внутри заключены тысячи залов? Я попытался проникнуть внутрь, но, несмотря на то, что меня переполняла Сила, я едва мог погрузить руку по локоть в камень, настолько велико было сопротивление. Я не стал и пытаться войти в камень целиком. Быть может, более сильный и смог бы это сделать, но не я. Во всяком случае, не в тот день.

Тогда я вновь взмыл в воздух. Усилия, затраченные на попытку проникнуть в пирамиду, не прошли бесследно — я поднимался медленнее, чем прежде. Теперь пятьсот шагов высоты стало моим пределом. Я решил продолжить полёт, но экономить ментальную энергию. Потихоньку силы стали восстанавливаться, я заскользил быстрее и быстрее.

И вдруг впереди я заметил город — далеко, на горизонте. Медленно надвигался он из пустыни. Мираж? Игра теней трех лун? Когда я приблизился, то понял, что это настоящий город: я видел улицы и площади, дома и насыпи. Он был старый, очень старый, занесенный песком более чем наполовину. Треть луны назад сильнейшая буря разразилась в Яви, патрули не могли выйти на поверхность, ветер сбивал с ног, а песок тут же засыпал поверженного. Видно, она бушевала и в Нави, и, быть может, очистила часть города от песка, сделав его видимым.

Я описал над городом круг. Размером город напоминал наше Монастырь, и у меня на мгновение даже мелькнула мысль, что он и был Монастырём, ибо кто знает, чем был Мир Красного Песка? Но нет, Храм был иным — вместо островерхого шпиля его венчал купол, на вершине которого я увидел крест! Он немного отличался от креста Третьего Рима, и потому я понял, что здесь прежде жили Христиане, но иного, чем мы, толка.

Открытие это не поразило меня — вообще в Нави я чувствую себя иначе, чем наяву. Мне даже показалось, что я видел прежде и этот крест, и сам Храм, и даже пирамиды там, в Яви, но ощущение это было смутным и мимолетным.

Медленно, со скоростью обыкновенного пешехода я продолжал полёт над городом, то опускаясь к обнажённому участку булыжной мостовой, то опять взмывая ввысь, чтобы одолеть нанесённый меж двух домов песчаный холм. Я видел трапезные и гимнасии, торговые ряды и мастерские ремесленников, порой их наполняли тени, но я не знаю, были это тени людей или же тени моего сознания? Они говорили тихо и неразборчиво

Я улавливал обрывки слов, иногда они складывались в бессмысленные фразы, иногда, мне казалось, фразы имели отношение ко мне: «восстановление второго уровня… метаморфоза метаорганизма…»

Это Навь, говорил я себе, место, где тень значимее предмета, а эхо — слова, но голоса продолжали бормотать, и я начинал чувствовать себя тенью, а их — реальностью, засасывающей, скверной, бессмысленной и беспощадной. Мысль встревожила меня, и я решил, что пора поворачивать назад. Она была не случайной, мысль — когда я поднялся повыше, чтобы окинуть город прощальным взглядом, то заметил, как с окраин ко мне приближаются три вытянутые тени. Двигались они большими, стошаговыми прыжками, и быстро, очень быстро.

Мне стало страшно. В самих тенях не было ничего грозного — длинные узкие тени, — но то, как они устремились ко мне, не предвещало ничего хорошего. Тени эти могли принадлежать только очень опасным тварям. Любая тварь, сумевшая пробраться в Навь, была опасной.

Я поспешил подняться повыше. Тени эти, а, вернее, твари, летать, по-видимому не могли, но прыжки их были высоки и стремительны. Твари были уже на расстоянии трех прыжков, когда я понял, что единственное мое спасение в бегстве. Рано или поздно мои силы иссякнут, я потеряю высоту, и тогда… Лучше и не думать. Я не видел погибших в Нави, но по рассказам отца Шейкли, в Яви они превращались в подобие растений — могли надолго застывать в одной позе, не понимали речи, не могли обиходить себя… Из милости их держат в домах призрения, но является ли такая жизнь милостью?

И я устремился прочь. Сухой редкий воздух стал плотным и упругим, уши заложило, дыхание стеснилось, но Сила была со мною.

Но и с тварями тоже! Они отстали от меня, отстали несомненно, но не бросали преследования. Мы миновали пирамиды, миновали холмы, а я, оборачиваясь, продолжал их видеть — червеобразные тени, описывающие гигантские прыжки. В одном из них они даже перескочили пирамиду, впрочем, не самую большую. Вдруг я подумал, что могу привести их к Подземелью — и отклонился в сторону, удлиняя путь. Они повторили мой маневр, а так как я при этом потерял скорость, ещё и приблизились. Два прыжка разделяли нас, но я по-прежнему не мог разглядеть черты чудовищ, для меня, для моего сознания они оставались тенями, разум не мог подобрать им привычную форму, и оттого они казались, быть может, более жуткими, чем были на самом деле. Но только быть может.

И всё-таки на половине пути я оторвался от них. Полёт мой продолжался на высоте трех-четырех шагов — я хотел скрыться из виду, не дать чудищам себя выследить.

Подо мной мелькнул одинокий шатер. В другое время я непременно бы остановился исследовать его, но сейчас чувствовал, что подняться в воздух вновь сил мне могло и не хватить. Взаиморасположение лун менялось, и сила моя начинала таять.

Я направил полёт к Подземелью, и последнюю милю преодолел пешком, шатаясь от усталости.

Наутро я обратился к отцу Шейкли и рассказал о том, что случилось в суб-Нави.

— Говоришь, они выглядели как странные, но опасные тени? — спросил он меня о чудищах. — Тогда мне понятно назначение метателей.

— Простите, отец Шейкли?

— Прежние жители Подземелья, кем бы они ни были, готовили оружие на врага. Таким врагом не могли быть шакалы. А тени — что ж, тени может быть.

Ещё больше его заинтересовал наземный Город. Совет решил направить туда отряд на разведку. Возглавить отряд поручили мне.

Взяв с собою шесть человек, прежде сопровождавших меня в блужданиях по лабиринтам Подземелья, вооружась арбалетами, мечами и метателями, на следующий день (предыдущий, после доклада на совете, я провёл в праздности, восстанавливая силы) мы выступили в направлении Пирамид.

Отец Шейкли пока не нашёл секрета самобеглых экипажей, но он сделал экипаж ветряной: особый винт, вращаемый потоком воздуха, через систему осей и шестерёнок передавал энергию ветра колёсам, и экипаж мог двигаться не только при попутном, но и при боковом ветре довольно быстро — так, как может бежать человек. Но бежать можно версту, даже десять вёрст, теряя при этом силы, ветряной же экипаж поглощал их несчётно. Впрочем, последнее неверно — особливое колесико мерило пройденное расстояние. Отец Шейкли обладал выдающимися знаниями.

Я тоже принимал посильное участие в постройке экипажа (разумеется, сделан он был из разных видов астика), и потому управлял им довольно уверенно. Широкие колеса не вязли в песке, и мы резво катили, подгоняемые попутным ветром. Конечно, в Нави я летел быстрее, но и сейчас до заката солнца мы увидели впереди верхушки пирамид. Они существовали и в Яви! Но тогда и существование чудищ тоже могло быть реальностью!

Мы остановились на ночлег. Я вновь погрузился в суб-Навь, но далеко от песчаного корабля не отходил, готовый при первых признаках опасности вернуться в Явь и отразить нападения. По счастью я ничего не встретил, лишь однажды вдали, у пирамид, мелькнула тень, но были ли это мои давешние преследователи, или просто песчаный смерч гулял по окрестностям, не знаю. Мои товарищи, по двое неся вахту в Яви, тоже не заметили ничего необычайного. К утру, как всегда, нас окружили длинноухие, и мы были рады им, как старым друзьям.

Утром, подкрепившись манной, мы двинулись дальше. Ветер сменил направление и теперь дул сбоку, приходилось лавировать.

Пирамиды в Яви были ещё выше, чем привиделось мне! Стоя у подножия одной, ступенчатой, мы поражались мощью и дерзновенностью неведомых строителей. Впрочем, те, кто выстроил Подземелье, могли выстроить многое…

Мы плыли мимо пирамид, сжимая в руках метатели, но никто не нападал на наш экипаж. Обследовать пирамиды мы решили на обратном пути, а пока хотели поскорее достичь города.

Когда солнце поднялось в зенит, под колесами нашего экипажа застучала булыжная мостовая. В отличие от пирамид, город казался маленьким и очень старым. Экипаж наш не мог двигаться среди руин и гор песка, порою полностью перегораживавших улочки, и я оставил его под охраною трех товарищей.

С тремя другими же мы исследовали дома. Похоже, они были покинуты давно, очень давно. Как и в Подземелье, мы не нашли ничьих останков. В городе не было следов разрушений кроме тех, что сотворили время и ветер. Но и этого было бы довольно, если бы не песок: вероятно, город годами находился под песчаным покрывалом, и потому сохранился лучше, чем можно было ожидать.

Иногда мы находили предметы, которые совершенно не отличались от тех, которыми мы пользуемся сейчас — ложки, вилки, ножи, обломки стульев и столов — но сделанных из настоящего дерева, а не астика. Дважды нам попадались куклы.

Никаких свитков. Никакого оружия. Никаких машин.

Я искал виденный мною в Нави храм, но ни купола, ни креста на нём обнаружить не смог, хотя, не исключаю, проходил мимо него на расстоянии руки. Если бы рядом был более опытный навигатор, он бы лучше моего сориентировался в соотношении Нави и Яви, но «если бы — это ловушка Нечистого», учит величайший Лек-Сий. Всем, а поселенцам особенно, следует уповать на собственные силы, черпая их в обращении к Господу нашему.

Мы торопились — я не хотел оставаться ночью в городе, тень виденных в Нави чудовищ пугала меня. Отобрав наиболее сохранившиеся вещи, мы погрузили их на экипаж и, когда солнце отстояло на локоть от горизонта, выехали за пределы развалин.

Мы стремились удалиться как можно дальше, и потому пустились по ветру, оставляя пирамиды по правую руку — да и хорошо, что оставляли. Остановись мы среди них, я бы не писал этот свиток. Хотя в минуты слабости я думаю, что лучше бы нам остаться в развалинах города навсегда…

В эту ночь я и не хотел уходить в Явь. Был уверен — опасность рядом. Мы опустили винт нашего песчаного корабля и едва успели подкрепиться, как солнце зашло. Ветер в этом Мире таков, что силён днём, а ночью усмиряется, иначе мы бы продолжили путешествие, тем более что этой ночью светил Бриллиантовый Шар — света он даёт не меньше, чем наша полная луна, от светлячков же Шустрика и Хухрика толку немного.

Едва сумерки растаяли — а в Мире Красного Песка они короткие — как со стороны пирамид донесся длинный, протяжный вой.

До этого единственное, что мы слышали, был ветер. И длинноухие, и песчаные шакалы существа молчаливые, и даже пораженные арбалетной стрелой, они сохраняют безмолвие. Признаюсь, при звуке воя слабость сковала все мои члены.

Но я обрел уверенность в молитве, и ею, уверенностью, поделился с товарищами. Нас семеро, у нас метатели, вдоволь зарядов, Бриллиантовый Шар позволял видеть на полторы тысячи шагов окрест — чего же нам бояться? Да пусть все слуги Нечистого пожалуют сюда — нам есть, чем их встретить.

И они пожаловали!

То, что в Нави представлялось, как большая тень, на деле оказалось стаей пиявок, но каких пиявок! Каждая была не меньше змееглава! Огромная пасть, усеянная тысячами блестящих в свете Бриллиантового Шара зубов! Пиявки слаженно отталкивались от Песка, пролетали в воздухе полторы сотни шагов и опускались на землю, чтобы через мгновение взмыть вновь. Их было, по меньшей мере, дюжина, и они, мне кажется, могли бы оставить от парза одни кости в считанные мгновения.

Метатели попадали в цель на расстоянии в две тысячи шагов, но в цель неподвижную. Сейчас же мы подождали, покуда стая не приблизится на шестьсот шагов и лишь тогда все семь метателей изрыгнули заряды.

Нам повезло, что монструозии двигались кучно — один заряд попал-таки в цель и разорвал чудище на множество кусочков. Оно лопнуло, как лопаются мыльные пузыри. Но остальных ничуть не смутила гибель собрата по стае, да и вспышка, и грохот, образовавшиеся при разрыве заряда, тоже не произвели впечатления.

Они были в трех прыжках от нас.

4

Второй залп мы дали по монструозиям тогда, когда они прыгнули. Есть момент, когда прыгун достигает наивысшей точки полета и там застывает. Его-то мы и выбрали. Ещё две пиявки превратились в комья слизи. Попадания наши были скорее случайностью, ибо никогда прежде нам не доводилось стрелять из метателей по движущимся — и прыгающим — целям. Третий залп унес лишь одну монструозию. У нас остался последний залп, и он оказался самым удачным — то ли мы приноровились, то ли чудища были совсем близко, но ни один заряд не миновал цели.

Лишь две монструозии достигли нашего корабля — но и этого было больше, чем хотелось. Отбросив ставшие бесполезными метатели — стрелять в упор было бы равносильно самоубийству — мы взяли в руки мечи, и, разбившись на две группы, ринулись на монструозий в момент их приземления. Нам очень повезло. Трое моих товарищей получили ранения, но чудища пали под нашими ударами.

Спешно я оказывал помощь раненым — накладывал жгут на бедро (одному стражу пиявица мгновенно откусила ногу выше колена), другому перевязал изодранную до костей грудь, над третьим едва успел прочитать молитву, как тот испустил дух. И всё это время я помнил, что в Нави видел три тени — значит радом, по меньшей мере, оставались ещё две стаи.

Оставив раненых товарищей на корабле, мы стояли, пристально вглядываясь в окружающую пустыню.

Не знаю, выдержали бы мы атаку второй стаи, тем более третьей. Но больше в ту ночь на нас не нападали. Сейчас я думаю, что взрослые стаи, те, что я видел в Нави, были далеко от города, пытаясь отыскать мой след, а та, с которой мы всё-таки справились, была стая молодая, почти детская — если так можно выразиться о монструозиях.

Едва усилился ветер, как мы подняли винт и тронулись дальше. Я опять не хотел идти прямо к Подземелью, опасаясь, что стаи нас выследят, и решил описать полукруг. Двое раненых товарищей и один погибший, напротив, требовали скорейшего прибытия в Подземелье, одни для исцеления, другому же требовался вечный покой. Но покой может и подождать, особенно если он вечный, а состояние моих товарищей не внушало опасение. Здесь, в Мире Красного Песка, раны никогда не нагнаиваются, и если человек не умирает от них сразу, то вероятность выжить у него растет с каждой прошедшей склянкой.

Поэтому я продолжил путь по дуге.

Отец Шейкли исчислил, что Мир Красного Песка несколько меньше, чем наш Мир, но что значит — «несколько», если мы знаем лишь толику Рутении? В книгах Монастыря сохранились старинные руководства, из которых следует, что земля наша есть гигантский шар, и Рутения на нём занимает место хоть и значительное, но неизведанного Мира многажды больше. К тому же со времени Смерти устройство Мира изменилось — появилось Серединное Море, образовалась из двух прежде отдельных полуостровов Камляска — и это только то, о чем мы знаем. Мир Красного Песка, чем бы он ни был — тенью Нашего Мира или отдельным материком, или даже отдельной планетой, — стал нашим вторым домом, и мы каждодневно возносили благодарственные молитвы Творцу Всего Сущего и постигали Законы, что он придал этому Миру. Я помогал отцу Шейкли в счислениях и потому хорошо представлял себе наше месторасположение даже в неизвестных областях и не боялся заблудиться. Кроме того, наш песчаный корабль шёл тем же курсом, которым я возвращался из города в Нави; при всем различии состояний Мира я был уверен, что нас не подстерегают непроходимые горы, пропасти или иные препятствия.

Мы мягко катили по песку, здоровые мои товарищи зорко следили за горизонтом, не появятся ли где монструозии, но путь наш был спокоен, хотя сейчас я думаю, что пиявки, имеющие обыкновение при появлении солнца зарываться в песок или прятаться в пещеры, вполне могли быть ближе близкого. Но и неведение бывает благотворным!

Я рассчитывал, что до заката мы достигнем Подземелья, если не переменится ветер, сейчас же он был таков, что за склянку мы проходили три версты пути. Дуй он нам в корму, скорость бы возросла, но приходилось довольствоваться тем, что имеем. Курс был таков, что последний отрезок он, ветер, был бы самым попутным, что давало две-три склянки запаса. Нужно сказать, что сутки в Мире Красного Песка длились не сорок восемь, а пятьдесят склянок, две дополнительные склянки были даром Божественного Провидения.

Я чувствую, что пишу слишком подробно, нарочито подробно — но, если ты, читающий эти строки, дойдешь до конца, то поймёшь, что есть тому причина.

К полудню мы, по моим расчетам, достигли середины дуги, и здесь я вспомнил, что рядом видел в Нави шатер. Возможно, как и в случае с храмом, в Яви мы не найдем ничего, но все же стоило попробовать, тем более, что следовало всего лишь изменить курс на один румб к северу.

Я так и поступил.

Товарищи мои изменения курса не заметили, они всецело доверяли мне управление песчаным кораблем. Ветер меж тем усилился, и винт вращался так, что лопасти его размывались в воздухе, образуя блестящий на солнце круг. Это ещё более утвердило меня в решении посетить место видения — за последнюю склянку мы прошли пять вёрст, и, следовательно, могли не опасаться второй ночи в пустыне.

Я вглядывался в пески, стараясь обнаружить шатер, но напрасно — ни низкого, ни высокого, ни развалин, ничего.

Обнаружил его мой товарищ, смотревший в другую сторону. Он обратил мое внимание на необычное сияние на совершенно ровной местности, сияние это напоминал тот круг, что образовался быстрым движением воздушного винта.

Замедлив скорость (для этого винт переводится в иную плоскость, впрочем вот эта подробность уже совершенно никчемна), я приблизился к месту, готовый при необходимости тут же покинуть его. Товарищи мои изготовили метатели — как знать, чем обернется эта сверкающая пелена.

Сойдя с палубы корабля (один из товарищей остался охранять раненых), мы начали медленно, шаг за шагом приближаться к шатру, вернее, куполу.

Ибо это все-таки был купол: сверкающая пелена образовывала не круг, но полусферу.

Но сквозь круг, описываемый винтом, можно было смотреть и видеть, пусть не так четко, как сквозь воздух. Полусфера же была совершенно непрозрачной, по цвету она ничем не отличалась от окружавшей нас пустыни. Если кто-то поставил здесь шатер, то он сделал это умело.

Я крикнул, но никто не откликнулся. Внутри купола либо никого не было, либо просто не отзывались на крик.

Мы обошли купол вокруг. Всюду он был одинаков — блестящая непрозрачная полусфера в три человеческих роста.

Подходить особенно близко не хотелось — как знать, вдруг вход в купол лежит под землей. Что вход — не страшно, но вдруг и выход тоже? Не зная хозяина купола, я должен был предполагать худшее. Например, что это — гнездо пиявок. Или яйцо неведомого гигантского монстра. Или ловушка неведомого племени. Правда, мы не видели живых разумных, но тем хуже — некому будет ловушку открыть. Что это удастся нам, мысли не возникало — купол казался несокрушимым.

Я решил проверить — и подошёл к куполу вплотную.

Лицо не чувствовало ничего — ни жара, ни прохлады, ни ветерка. Поверхность даже на расстоянии шага определялась с трудом.

Коснуться её рукой я не посмел. Разумно ли было касаться движущегося винта нашего судна? Разве что человек захочет, чтобы у него стало рукою меньше, чем при рождении. Но кончиком меча я прикоснулся — осторожно, едва-едва.

Ничего не случилось. Рука не ощущала структуры поверхности, просто нечто не пускало меч дальше. Я нажал сильнее, затем ещё сильнее. Меч мой не продвинулся ни на волос. Он даже не оставил царапины на поверхности. Да полно ли, была ли здесь поверхность вообще? Вещественная поверхность? Даже тень от меча, что должна была падать на купол, и то исчезла. На песке — пожалуйста, а на куполе нет.

Я вернулся к товарищам. Мы попытались пробить купол арбалетом — иногда там, где бесполезна сила, помогает скорость. К счастью, я выпустил стрелу по касательной, потому что она отлетела от поверхности столь стремительно, что, попади в кого-нибудь из нас, быть новой беде. Проследив место падения стрелы, я пришёл к выводу, что соударение стрелы и купола было совершенно упругим — или близко к совершенству.

Отойдя к кораблю, я, теперь уже тщательно выверив угол, выстрелил из метателя. Заряд взорвался далеко в пустыне — поверхность отразила его с легкостью. Когда я второй раз подошёл к куполу, то увидел ожидаемое — метатель, как и меч и арбалетная стрела, не смог даже поцарапать купол.

Идеальная защита. Мы нашли образчик идеальной защиты! Удайся нам разгадать тайну купола, и никакое орудие Тёмных Мастеров не было бы нам страшно.

Мы взобрались на палубу. Солнце было ещё далеко от горизонта, но нас подстегивало нетерпение — поиск принес новое знание, и хотелось поскорее передать его нашему поселению.

Остаток пути прошёл гладко во всех отношениях — мы больше ничего и никого не встретили, песок мягко ложился под колеса корабля, ветер был сильным, но не ураганным. До заката оставалось добрая пара склянок, когда мы причалили к Гавани. Корабль был слишком велик, чтобы загонять его в Подземелье, и мы построили в ста шагах от входа Гавань — место, где можно было собирать новые корабли и укрывать их от непогоды, а в дальнейшем собирать и самоходные экипажи.

Нас встретили со всем вниманием, на которое могут надеяться скауты. Раненых товарищей тут же отправили в лазарет, и вскоре отец Шейкли подтвердил, что жизнь их вне опасности.

Погибший же был погребен на поверхности, там, где мы решили устроить наше кладбище. Чтобы предохранить тело от ведомых и неведомых животных, мы построили склеп, да и само тело помещали в кокон из прочнейшего астика.

На совете я доложил о каждой детали моего похода, и «поход Шерлока» решено было полностью внести в летопись поселения. Большая честь для меня и моих товарищей.

Решено было удвоить наземные патрули — известие о прыгающих монструозиях не на шутку встревожило всех. Я предложил сделать подобие катапульт, подбрасывающих глыбы связанного момтом песка — чтобы стражи границ могли практиковаться в стрельбе по движущимся мишеням. Позднее совет воплотил мою идею в жизнь, и она дала свои плоды.

Я рассказал и о городе, и о пирамидах, но продолжить их исследование мы пока не могли: ничего ценного они немедленно не обещали, а опасность со стороны монструозий не позволяла утолять любознательность в ущерб остальным занятиям. Но вот поход к Неуязвимому Куполу было решено надолго не откладывать, хотя оставалось неясным, как проникнуть под оболочку. Возможно, где-нибудь рядом, в песках лежал ключ для решения этой загадки.

Три последующих дня я и двое моих товарищей по походу готовили Стражей Границы к отражению вторжения прыгающих монструозий. Мы были уверены, что рано или поздно оно случится — до Пирамид было около сорока вёрст, и теперь, когда пиявки знали о нашем существовании, появление их близь Подземелья представлялось неизбежным.

Провидение и тут уберегло нас — нашествие монструозий действительно вскоре случилось, и Стражи границы доказали, что не зря изводили заряды метателя на учениях.

Отец Шейкли покуда запретил мне хождение в Навь — сначала следовало дождаться благоприятного взаиморасположения светил, а не изводить впустую ментальные силы. Я углубился в исследование второго уровня Подземелья. По мнению отца Шейкли, в течение луны исследовавшего это место в суб-Нави, здесь могли находиться особые кладовые Наследия. Его прозорливость и на этот раз оправдала себя: нам удалось отыскать магнитные арбалеты — оружие, лишь немного уступающее метателям, но менее зависимое от зарядов. Даже обыкновенная стрела в магнитном арбалете обретала трехкратную мощь. А стрела серебряная — десятикратную! Превосходное оружие, и оно нас выручило во время Второй Атаки монструозий на скит.

Помимо этого, я должен был исполнять обыденные обязанности — утешать смущённых, подбадривать утомлённых, помогать отцу Шейкли в проведении служб, чертить планы Подземелья, рассчитывать движения Светил — всё то, что потом и вспомнить-то бывает трудно, но занимает изрядно и времени, и сил.

Происходило то, что обыкновенно происходит в поселениях к концу первого — началу второго года, во всяком случае, так учили в семинарии: люди начали уставать. Усталость не была усталостью тела: пожалуй, никогда в истории Рутении не было прежде поселения, где пионерам стол и кров стоил меньших трудов. Два человека в пещерах Манны без труда обеспечивали питанием весь скит, и у них оставалось вдоволь времени для экспериментов: они научились разводить манну со вкусом хлеба и со вкусом мяса, и даже неотличимую от земляники! Жилые покои Подземелья по своим удобствам равнялись княжеским — я об этом уже, кажется, упоминал. Мастерские могли обеспечивать нас одеждой, обстановкой — из разных видов астика, разумеется. Пионеры шаг за шагом исследовали Подземелье, каждый из них пробовал себя и в Мастерских, и в пещере Манны, но я замечал порой странный блеск в глазах.

Я делал всё, чему был обучен — но знания мои были рассчитаны на наш Мир. Здесь же требовалось иное, и обрести его можно было лишь собственным опытом. Покой и довольствие могут обернуться худшими трудностями, чем страдания и невзгоды. Мать всех грехов — праздность. Люди начали терять связь с Миром. С нашим Миром.

Все больше и больше пионеров стремились в патруль — под фиолетово-оранжевым небом им было легче, чем под надежными сводами. Им нужно было нечто, связывающее их с родиной. Солнце. Звезды. Ветер.

Воистину нет зла, которое Провидение не может обернуть добром! Первое нашествие монструозий ободрило всех и вернуло смысл существования. Оно показало, что не зря мы стремились усовершенствовать своё искусство во владении метателем, напомнило о битвах с силами Нечистого, как прошедших, так и, что важнее, предстоящих.

Все возжелали стать стражами границы и получить магнитный арбалет. Отлично. Арбалет не метатель, стрел вдоволь, и вскоре наш скит имело четыре отряда по дюжине человек в каждом. Между отрядами даже возникло соперничество, впрочем, не переходящее во вражду (в поселениях бывает и это). Вновь время поселенцев было заполнено до последней склянки.

Но услышанное на исповеди повергло меня в уныние: оказывается, возникла идея, будто лучшие отряды стражей границы будут возвращены в прежний Мир для войны с Тёмными Мастерами.

Возвращение в прежний Мир — вопрос щекотливый. Формально поселенцы — свободные люди, и никто не вправе требовать от них вечной преданности Границе. Но, помимо законов писанных, есть и неписаные. На дезертирах Границы оставалось невидимое пожизненное клеймо. Такой человек не мог претендовать на выборный пост, кредит его был самым мизерным, да и роду своему он нёс больше позора, чем уважения. Потом, когда скит окрепнет и перестанет быть Границею — пожалуйста, но сейчас, в первые годы…

Но отправиться на битву с Нечистым, конечно, было делом другим. Битва с Нечистым и его подручными делала человека героем.

Беда только в том, что мы не собирались никого возвращать в Прежний Мир. Освоение Мира Красного Песка и было нашей битвой. Битвой, длящейся не часы, не дни даже, а поколения. Но не все могли принять это. Человеку свойственно торопиться. Требуется много терпения, чтобы научиться терпению, как говорил великий Лек-Сий.

Я и сам постигал суровую науку ожидания. Помог отцу Шейкли с расчетами нового песчаного корабля — мы решили построить их с полдюжины. Отец Шейкли продолжал работать и над совершенно независимым от ветра экипажем, но решение пока не давалось. К тому же первый песчаный корабль показал себя превосходно, и отвергать его — значило впадать в грех неблагодарности.

Всё это время я воздерживался от вылазок в Навь. Отец Шейкли не зря наложил запрет на навигацию. Я чувствовал, что неподалёку обретаются чрезвычайно опасные существа. Были то известные мне монструозии, или же Мир Красного Песка вмещал в себя и иных тварей? Этим-то и занимался отец Шейкли, ныряя еженощно в суб-Навь. Последовать за ним я не мог — случись что с нами обоими, и это бы поставило само существование поселения под угрозу. Отец Шейкли был многажды искуснее меня в навигации, и то, что мне грозило бы неминуемой ментальной гибелью, для него не представляло особенной опасности. Но я волновался.

Днём волнения и тревоги отступали — стражи границ, помимо стрельбы из магнитных арбалетов, осваивали управление нашей маленькой флотилией — в строй вступили ещё два песчаных корабля. Я старался обучить их всему, чему научился сам. Казалось, знал я немного, но, обучая, я обучался тоже, и вскоре три песчаных корабля довольно слаженно совершали различные эволюции, оставляя в пустыне следы от широких колес — мы стали делать их из полого астика, надувая воздухом, и потому они совершенно не зарывались в песок. Следы держались недолго: ветер присыпал их песочком так, как писец присыпает чернила на листе бумаги.

В поход к куполу отец Шейкли отправился на двух песчаных кораблях, с двумя же отрядами стражей границ. Я остался в Подземелье — покидать обоим священникам (хотя, конечно, я не был полноценным священником) скит не стоило по той же причине, по которой не стоило и ходить вместе в Навь. Безопасность. Не наша, нет, но — поселения.

В тот день все оставшиеся завидовали отобранным в поход. А те, кто был в походе, наверное, завидовали нам.

Напрасно мы считали, что монструозии нападают только ночью. Когда корабли отца Шейкли подошли к куполу, из барханов, что стояли невдалеке, выползли сотни и сотни тварей. Были они гораздо меньше тех, с кем нам пришлось иметь дело раньше, размером с человека, но тем труднее было в них попасть — юркие, они стремительно набрасывались на стражей границ, и многие из стражей погибли прежде, чем догадались сменить метатели и арбалеты на мечи.

Экспедиция спаслась бегством, оставив у купола пятнадцать человек. Сам отец Шейкли был тяжело ранен пиявицами, и лишь благодаря его наставлениям мне удалось сохранить ему правую руку.

Но жертвы были не напрасны. Во время боя отец Шейкли подобрал у самого купола шкатулку. Размером в пол-локтя она была сделана из чистого серебра. Из чистого — значит, беспримесного, отец Шейкли определяет даже одну тысячную части золота, меди или другого металла, но здесь не было и тысячной доли примеси. Человек не в силах получить серебро такой немыслимой чистоты! Сейчас не в силах. Но во времена пре-Смерти, когда многим руководил Нечистый, подобное изделие могло быть сотворено. Или же его сотворили обитатели Иных Миров? Или же — сыны Истинной Церкви? К последнему склоняла выгравированная надпись на крышке. Староримский язык. Отец Шейкли, после того, как я обработал его раны, превозмогая боль, указал мне на неё. «Ultima ratio». Как знать, что таилось в шкатулке? Карта к хранилищу легендарного оружия? Секрет его изготовления? Или само оружие? последнее, конечно, было крайне маловероятно, уж больно невелика шкатулка.

Но мы не торопились её открывать. Прежде дождались исцеления всех, получивших увечья в бою у купола, чему и я, и отец Шейкли, сам раненый, отдавали все силы, физические и ментальные.

Настал день, когда зажила последняя рана. Отдохнув, я с отцом Шейкли попытались провести ментальное обследование шкатулки, но оказались бессильны. Сверхчистое серебро полностью экранировало содержимое.

Тогда мы решили открыть её физически. Ради безопасности сделать это вне Подземелья.

И — сделали.

Я и отец Шейкли поднялись в полдень на поверхность. Отряд встал по периметру невидимого круга, мы — в центре, у специального столика, нарочно поставленного заранее. Конечно, если внутри, действительно окажется манускрипт, предосторожности наши излишни, но нет такого понятие в поселениях, как излишняя предосторожность.

Отец Шейкли предоставил мне право открыть шкатулку, да ему с одной рукой было бы и неудобно.

Открывалась она несложно — крышечка съезжала в сторону, стоило подцепить ногтем особую уступочку. Под нею оказалась крышка другая, её требовалось откинуть, используя рычажок. Я это и сделал со всем бережением, на которое был способен.

Бумаги в шкатулочке не оказалось. И оружия, хотя бы стилета, тоже. Лишь облачко пара вылетело из неё. Я невольно отшатнулся — как знать, не отрава ли это, но обошлось.

Разочарованный и опечаленный смотрел я на пустое чрево шкатулки. Гибель поселенцев оказалась напрасной. И в том была моя вина — именно я натолкнулся на купол, пустышку, обернувшуюся гнездом монструозий.

Не знаю, сколько я простоял, не в силах поднять головы и посмотреть отцу Шейкли в глаза, но тут возглас стражей границы прервал мои думы. Быть может, это монструозии пришли сюда? Я даже на мгновение захотел, чтобы было именно так — на них бы я выместил собственную досаду, а если бы погиб в схватке, то и к лучшему — мысли, разумеется, совершенно недостойны того, кто посвящает жизнь служению Господу, и пишу об этом, чтобы показать, насколько я пал духом.

Но это были не монструозии. Тот пар, что вышел из шкатулки, образовал над нами, пером Шейкли и мною, облачко продолговатой формы, в котором при известной фантазии можно было увидеть глаза и рот.

Облако стремительно спустилось ко мне, обволокло меня, и я, наверное, потерял сознание — во всяком случае, какое-то время вокруг меня была лишь беспроглядная смоляная тьма. Когда же она исчезла, я увидел, что облако поглощает отца Шейкли!

Оцепенение прошло. Я подскочил к облаку и ударил мечом — разумеется, стараясь не задеть тающего отца Шейкли. Меч прошёл сквозь облако, не встретив ни малейшего сопротивления. Стражи границы не решались стрелять из арбалетов и метателей, боясь причинить зло нам.

Бессильный, стоял я у облака, как вдруг оно поплыло к стражам, оставив после себя отца Шейкли живого и взволнованного. Стражи границы проявили малодушие — они бросились бежать врассыпную, но никто не мог скрыться от облака: ускорив свой полёт, оно настигало каждого, поглощало, чтобы спустя пять-шесть дыханий освободить невредимым.

Отец Шейкли смотрел на это без страха, я даже прочитал в его глазах удовлетворение. Он успокоил меня, обещав, что я и сам позднее пойму суть происходящего.

Тем временем облако извергло последнего стража и, струясь, стало погружаться в песок. Я понял, что оно проникает в Подземелье, но сейчас это уже не казалось мне опасным, напротив, я стал ощущать уверенность в благополучном исходе, более того, в исходе превосходном.

Постепенно такое же настроение охватило и стражей границы — панику и страх сменили сначала недоумение, затем спокойствие, а затем и радость, тихая и, казалось бы, беспричинная.

Солнце было на полпути к горизонту, когда мы решили спуститься в Подземелье. Встретили нас умиротворенные и просветленные лица. Облако не пропустило никого.

Отец Шейкли показал мне шкатулку. Она вновь была закрыта. Вернулось ли облачко назад, выполнив свою миссию?

У нас ещё было время, и каждый стал довершать собственные дела. Я — дописывать эту рукопись.

Метаморфоз — вот что ожидает жителей поселения. Совершенное оружие, найденное отцом Шейкли, не уничтожало врагов — оно изменяет нас, изменяет таким образом, что угрозы Мира Красного Песка и иных Миров становились просто ничтожными. Да и сам Мир Красного Песка для нас становится тесен, как тесна колыбель взрослому человеку. Мы уходим в Горние Миры, где отныне будет форпост Рутении.

Пишу я это больше по привычке. Оттуда, из Горних Миров, мы будем навещать наш Мир и поможем ему не только полученными здесь знаниями, но и большим, много большим.

Я чувствую, что подошло время. Мы готовы расколоть скорлупу и отправиться в полёт.

Я спокоен — мы все спокойны. Мы — потому что все наши ментальные сущности сливаются в единую необоримую силу, и я сейчас ощущаю себя лишь частицей сверхсущности.

Пора…

* * *

Настоятель Дормидонт неторопливо скатал свиток и вернул его в цисту.

— Теперь понятно, что случилось с поселением.

— Неужели это правда, Настоятель Дормидонт?

— Каждое слово. То, что мы видели, убеждает в этом.

— И они…

— Похоже, что они распрощались с телесной сущностью. Она для них значит не более чем оболочка куколки для бабочки.

— Но Горние Миры? Что это такое?

— Заклинатели веками пытаются отыскать туда тропу, лучшие навигаторы ищут путь. Быть может, это сверхнавь, Навь Нави. Иные считают, что Горний Мир расположен рядом с престолом Всевышнего, другие боятся, что это соблазн, кущи Нечистого. Очень мало известно доподлинно, кажется, это четвертый подобный случай за всю историю Единой церкви. Раньше, во времена пре-Смерти, уходов в Горний Мир было больше, особенно по ту сторону Лантического моря-окияна. Отличительная черта ухода в Горний Мир — нетленность останков. Но сейчас не время для лекций, мой мальчик. Шерлок совершенно верно объяснил причину трудности перехода в Мир Красного Песка — взаиморасположение светил. У нас мало времени.

Времени оказалось ещё меньше, чем думалось. Или Подземелье было больше, чем представлялось. Они не обошли и малой части помещений. Везде находили порядок. Настоятель Дормидонт отыскал и официальную Летопись, но читать её не стал, некогда.

В арсенальной внимание их привлек ряд блестящих стволов.

— Это и есть метатели, — удовлетворенно кивнул Настоятель Дормидонт. — Что ж, лучше хоть что-то, чем вовсе ничего, — он взял с полдюжины этих страшных орудий.

Еремей кинулся помогать, но Настоятель покачал головой.

— Нет, это бесполезно.

— Почему?

— Ты вышел в Навь из места, где царит статис-поле.

— Да, и что?

— Ты не сможешь перенести туда вещественные объекты. Более того, ты даже не сможешь удержать в памяти своё нынешнее путешествие в Навь. Таково свойство статис-поля. Впрочем, в Нави память о прошлых погружениях к тебе вернётся, — Настоятель прихватил и цинковый ящичек с зарядами для метателей. — Один из метателей — твой. А пока — готовься к переходу.

— Здесь есть площадка перемещения?

— Достаточно того, что она есть в Нави. Когда подойдет время — а оно близко — нас просто выдернет отсюда, как удильщик вытаскивает рыбу из воды.

И в самом деле, окружающее после слов Настоятеля подёрнулось дымкою, на несколько ударов сердца у Еремея потемнело в глазах, а когда зрение вернулось, он обнаружил себя на площадке перемещения в Замке.

Рядом был и Настоятель.

— Видишь, вот мы и в Нави. Теперь давай прощаться.

— Надолго?

— Как знать? Нам не только будущее неизвестно, и в настоящем скрыто немало тайн. Исследуй настоящее, мой мальчик…

5

Его била крупная дрожь, и сердце хотело выскочить, выскочить и разорваться где-нибудь вдали.

Издали доносились голоса:

— Он выживет?

— Как знать. Мы постараемся.

— Тихо, ему нужен покой…

Он очнулся в палатах. Чужих палатах — это было ясно даже с закрытыми глазами. Своих-то палат не нажил.

А если открыть глаза?

Палаты были залиты розовым светом. Пожар?

Не пожар. Свет такой из окна.

Еремей встал с кресла. Как он, собственно, в нём оказался? И как он оказался в этих палатах?

Высокий потолок изукрашен орнаментом, стены в зеркалах, голубых, бездонных, кресло, в котором он спал, само стоит целое состояние.

Полно, не спит ли он?

Он вдруг вспомнил Настоятеля Дормидонт, путешествие в Мир Красного Песка. Когда это было? Год назад, луну или мгновение? Или оно впереди, ещё только предстоит? Значит, он в Нави. Упрощая — спит и видит сон. Если смотреть оттуда, с Яви. А отсюда Явь казалось сном, смутным, полузабытым сном.

За спиною кашлянули.

Еремей стремительно обернулся, готовый увидеть что угодно — ожившего идола, дракона, водяного человека.

Но это был всего лишь почтенный Рэндольф. Рэндольф здесь выглядел много старше, чем в Яви. И волосы, длинные, до плеч, седые, и морщины на лице четче и глубже. Иное место, иное время. Зато одет — так не одеваются в Монастыре при встрече послов. Хорошо одет, роскошно. Чёрный бархатный кафтан с золотым шитьем, шляпа с пером, а панталоны… Записные щеголи Монастыря многое бы дали за подобные панталоны.

— И вы здесь? — не удержался от вопроса Еремей.

— И я, — бодро ответил Рэндольф. Говорил он иначе, чем в Яви — свободнее, вольнее.

— Мы снимся друг другу, или только вы — мне?

— Я бы вообще избегал использовать выражение «снимся», отец Еремей. Мы встретились в Нави — и довольно.

— Ну, конечно, конечно. И встретились совершенно случайно?

— Отнюдь нет. Я ждал вас здесь, в Межмирье.

— Ждали? Выходит, вы знали, что сегодня я буду здесь?

— Знал, отец Еремей. Не удивляйтесь, вы ещё только начинаете странствовать по Нави. Обвыкните, и сможете приходить сюда, когда нужно. И когда можно.

— А сейчас — можно или нужно? Я-то не стремился сюда.

— Сейчас вас позвала воля магов нашего мира.

— Магов?

— Заклинателей, волхвов, эливенеров, как угодно. Всех, посвященных в суть Множества миров. Вы нам очень нужны, отец Еремей.

— Постойте, постойте, — голова у Еремея немного кружилась. — Выходит, вы — Заклинатель?

— Только здесь, отец Еремей, только здесь, в Нави.

— Зачем же я вам понадобился?

— Смерть отца Колывана не оставила нам иного выбора. Вы, отец Еремей, должны заменить его на предстоящем турнире,

— На каком турнире? — Еремей чувствовал чудесную лёгкость во всем теле, необычайный прилив сил. Хочешь, гору сворочу, хочешь, в небо полечу. Спокойно, это, похоже, пьянящий эффект перехода. Взаиморасположение светил. Пройдёт.

— Каждые пять лет в Навь собираются лучшие мастера игры Раа со всех Обитаемых Миров. Собираются и выясняют, какой из Миров сильнее. Победитель провозглашается Первым Миром.

— А что это означает — Первый Мир?

— Первый Мир есть главный Мир. Это почётно. Но, что не менее важно, из Первого мира проникнуть в другой Мир можно с меньшими затратами ментальной энергии, Путь открыт часто, почти всегда. И, наоборот, проникнуть в Первый Мир из других миров очень, очень сложно, — почтенный Рэндольф сделал рукою замысловатую загогулину, словно не в силах высказать словами, насколько сложно попасть в Первый Мир.

— И мы можем стать Первым Миром?

Почтенный Рэндольф печально улыбнулся.

— Мы должны приложить все силы, чтобы не стать Последним Миром. Последний Мир открыт любому врагу…

— Но почему я?

— Отец Колыван был большим мастером Раа. Но он был скромным человеком и не любил лишней гласности. Потому здесь ждут священника из Но-Ома. Если такового не окажется, наш Мир потеряет больше, чем если бы священник был, но проиграл. Лучше погибнуть в бою, чем бежать, не приняв боя, оставляя врагу на поругание свой дом…

— Следовательно, я нужен, чтобы проиграть? — Еремей почувствовал себя задетым.

— Вы нужны, чтобы принять участие в схватке.

— В игре Раа?

— Не на кулаках же биться. Да и хороша была бы битва между кархародонтом из Мира Голубой воды и Мурленом Мира Леса. Нет, здесь, в Межмирье, в почёте ментальная сила.

— Да, я знаю, — Еремей, действительно, знал. Но постоянно забывал.

— А таинственная игра Раа одинаково известна во всех Мирах. Вероятно, это не случайно. Быть может, кто-то из Высших в древние времена одарил ею каждый Мир. Турнир Миров насчитывает сотни веков, быть может, тысячи… Но сейчас не время для исторических изысканий. Переодевайтесь, отец Еремей, — почтенный Рэндольф протянул Еремею ворох одежды.

— Переодеваться? Не лучше ли самому…

— Нет, — довольно невежливо перебил Еремея Рэндольф. — Ваша ментальная сила пригодится вам позже. Тратить её на одежду, поверьте, не стоит.

Еремей поверил.

Одежда была такая же, как и у Рэндольфа, если не роскошней. Чёрный бархат под рукою казался тёплым и мягким, пышные кружева тончайшей работы, золотое шитьё. На сапожках пряжки — и то золотые. Здесь, в Межмирье, что золото, что грязь, одно. Нет, поправил он себя, золото нужно творить, а грязь получается сама. Разумеется, одежда была точно впору, да и как иначе? Это ведь не материя, не кожа, не золото, а лишь ментальные каркасы, сотворенные неведомыми мастерами.

— Теперь шляпу и шпагу, отец Еремей.

Шляпа чудная, широкополая, с перьями. А вот шпага вызвала сомнение. Тонкая, гибкая, легкая, куда ей против меча. Игрушка.

— Это же ментальное оружие отец Еремей. Здесь не крепость важна, скорость.

— Но… Нам что, придётся-таки сходиться в рукопашной? — с надеждой спросил Еремей.

— Вряд ли. Просто традиция.

Шпага, впрочем, выглядела эффектно — рукоять украшена драгоценными каменьями, над эфесом трудились искусные ювелиры. Фу, опять. Не ювелиры, а мастера иллюзий.

Он кое-как пристроил шпажонку. Традиция традицией, а без оружия все равно, что голый.

— Ничего не мешает?

Еремей прошёлся по покою, двигая руками, выделывая невероятные антраша. В бесчисленных зеркалах отражался высокий и стройный юноша — он в Нави был вершком выше себя — явного. Ментальные каркасы окончательно приняли форму тела Еремея. Ментального тела.

— Я готов.

— И ещё одно, отец Еремей, — похоже, главную новость почтенный Рэндольф приберег напоследок. — Битва Миров — штука тонкая. Здесь все мы, представители Нашего Мира, заодно, хотя, понятно, в Раа всяк играет за себя.

— Представители нашего Мира?

— Пять бойцов. Лучших мастеров Раа. Сейчас мы познакомимся с ними. Помните, отец Еремей, здесь и сейчас все мы — один отряд. Потому держите себя в руках, не выказывайте вражды и неприязни.

— Вражды? К своим товарищам?

— Скорее, временным союзникам — на сегодняшний поединок. А внутримировые отношения не должны мешать нам перед лицом Иных Миров.

Издалека раздался удар гонга.

— Что ж, отец Еремей, нам пора.

Двери, огромные, в три человеческих роста, сами раскрылись при их приближении. Ничего удивительного, ментальная механика.

Они вышли в анфиладу, роскошью своею оставляющую далеко позади всё, когда-либо виденное Еремеем. А что он и видел-то?

Он почувствовал мощь древних мастеров. Века прошли, тысячелетия, быть может, много дольше, и теперь изменить здесь хоть что-нибудь трудненько — инерция времени не позволит.

Но он и не думал ничего менять. Он даже не очень-то и смотрел на окружающую красоту.

Еремей смотрел лишь на человека, одетого точно так же, как и он. Роскошный камзол, панталоны, сапоги, шляпа с пером. Но шляпа не могла скрыть голый череп, а белоснежные кружева только соперничали с бледностью лица, лица, которое у Тёмных Мастеров было одно на всех.

— Спокойно, отец Еремей, — прошептал почтенный Рэндольф. — Ему вас видеть тоже радости мало, а разве заметно?

Действительно, Тёмный Мастер учтиво улыбнулся и отвесил изысканный поклон.

— Позвольте представиться, мастер Голубого круга C’Видлер.

Он и ножкой шаркнул как-то особенно ловко. Еремею ничего не оставалось, как вернуть поклон, пусть и не столь изящный.

— Отец Еремей, скит Но-Ом.

— Слухи о мастерстве священника из Но-Ома дошли до Голубого круга и в мире Яви, — сделал комплимент Тёмный Мастер.

— Стараемся, — неопределенно ответил Еремей. Не будет он любезничать с Тёмным Мастером. Не может. Не так воспитан. Мастерство священника — это ведь он об отце Колыване. А вдруг именно Тёмные мастера его и убили, отца Колывана? Лицемеры.

Или все-таки не они?

Из другой комнаты появились двое — чёрные, как смола, толстые приземистые человечки. А эти откуда?

Тёмный Мастер и с ними вёл себя безукоризненно.

— Герцог Н’Гобба, королевство Ган, — представился в ответ один коротышка.

— Граф Н’Гобба, королевство Ган, — добавил второй.

— Мы близнецы, — вдруг улыбнулся первый, — но я на полсклянки старше, и потому герцог.

Напряжение спало. Ничего, это ведь Навь, а в Нави всякое случается, утешил себя Еремей.

— Кто же у нас будет пятым? — спросил младший близнец, граф.

— Скорее, первым, — ответил темный Мастер. — Давид Блюменталь. А вот и он!

— Я не опоздал? — Давид Блюменталь оказался седым сгорбленным стариком, но глаза его из-под кустистых бровей смотрели живо и молодо. — Вижу, все уже в сборе?

— Пробили только первый гонг, рабби Блюменталь, — почтительно ответил герцог.

— А! Тогда ничего. Я подзадержался, шляпа никак не хотела трансформироваться. Пришлось припоздниться. Эта задачка оказалась покрепче этюда Рети, но я таки справился.

Действительно, на голове у старика была не шляпа, а маленькая шапочка. Зачем? Наверное, старик суеверен.

— Итак, все в сборе, — продолжил Блюменталь. — Люди взрослые, крепкие, проверенные.

Он внезапно повернулся к Еремею, — Вы, кажется, прежде не сражались на Арене Миров? Позвольте дать вам один совет, — он взял Еремея под руку и отвел вглубь комнаты. — Кажется, мы с вами не встречались ни в Яви, ни в Нави?

— Нет, — ответил Еремей.

— Вы не отец Колыван, — это был не вопрос — утверждение. — Я знаю, отец Колыван мёртв. Пригласить Вас была моя идея. Но скажите прямо: вы вообще-то знакомы с искусством Раа?

— Очень поверхностно. То есть я знаю правила, траектории фигур, принципы атаки и обороны — и, пожалуй, все.

— Замечательно, — искренне обрадовался старик. — Могло быть много хуже. По крайней мере, не придётся изображать обморок перед началом схватки. Сражайтесь, как можете. Явите силу духа — всё остальное вторично. Да, надеюсь, вы ничего не сказали о смерти отца Колывана остальным?

— Нет.

— Отлично. Пусть они считают, что в пятом секторе играет мастер. Иначе занервничают, будут пытаться победить любой ценой, а когда готов платить любую цену, цена часто оказывается выше, чем предполагалось. Вернёмся к остальным.

Чувствовалось, что все возбуждены. Пусть бой и ментальный, а всё равно — бой. Но — с кем? Этого не знал никто.

— Сейчас прозвучит второй гонг, и мы пойдём на Арену, — объяснял почтенный Рэндольф. — Определяться, какой Мир будет нам противостоять.

И сразу же низкий, тяжелый звук даже не пронесся, а прошествовал по анфиладе.

— Пора, господа, — торжественно объявил почтенный Рэндольф.

— Веди нас, предводитель, — Блюменталь ответил голосом самым будничным.

— Предводитель? — тихо спросил Еремей.

— Да. Прежде он был сильнейшим бойцом Раа нашего Мира — или одним из сильнейших, — но после одного случая полностью утратил свою силу. Теперь представляет команду нашего мира в качестве распорядителя. Должен сказать, та ещё работенка.

Они шли из комнаты в комнату, пока не очутились перед совершенно уж невероятными дверьми. В них могла пройти, не наклоняясь, шеренга из пяти всадников на клосях. А прошли пятеро обыкновенных людей — их построил опять же шеренгою почтенный Рэндольф. сам особливо шедший впереди.

Подобная Арена могла существовать только в Нави. В Яви же она вместила бы в себя все скит Но-Ом, и места осталось бы ещё для парочки иных поселений. Стрела, выпущенная из самого мощного лука, не достала бы свода Арены, удерживаемого неведомою силой в головокружительной высоте. Воистину небесная твердь! Великие мастера изобразили на тверди звезды, Солнце и Луну — и солнце действительно сияла, луна спокойно светила, звезды таинственно мерцали.

Еремей нарочно задержал взгляд на своде — подготовиться, к тому, что было внизу, под сводом. Но — все равно готовым не был.

— Это лемуты? — спросил он, оправившись от первого потрясения.

— Это разумные расы Иных Миров, — ответил Блюменталь.

Они оказались в секторе, отделенном от подобных же секторов невысоким барьером, ажурною кованой решеткой в половину роста.

Нет, не золотая решетка. Медная. Но блестит и сверкает, словно лишь мгновение назад её надраил усердный подмастерье.

Секторов на арене было множество, и в каждом секторе стояло по шесть существ — пятеро в шеренгу, как и они, а один спереди и сбоку. Были среди них и люди, но они отнюдь не составляли большинства. Но кроме людей здесь находились особи самые разные. Рядом с ними — не совсем и рядом, в двадцати шагах, — были забавные маленькие существа, стоявшие на задних лапках, а передними беспрестанно теребившие собственные ушки. Глаза их поблескивали от любопытства и радости.

— Мурлены, — прошептал Блюменталь. — Надеюсь, нас минет чаша сия.

— Они что, опасные? — не поверил Еремей. Мурлены казались симпатичными, почти игрушечными зверьками.

— В битве Раа — чрезвычайно. Редко кому удавалось победить их, побеждённым же несть числа.

— Положим, вы, рабби, победили мурлена, и бой этот вошел в учебники всех Миров.

— Это было двенадцать лет назад, герцог. С тех пор я стал осторожнее, но не сильнее. Уж лучше бы нам выпали кархародонты.

— Кто?

— А вы посмотрите налево.

Слева от них был бассейн, в глубине которого скрывалась тень. Вот она приблизилась к поверхности водной глади. Высунуло огромную остроконечную морду, раскрыло кошмарную зубатую пасть! И в пасть эту могла въехать та же пятерка всадников на клосях, но уж выбраться обратно — никогда.

— Левиафан!

— Нет, отец Еремей, Левиафан, пожалуй, будет и побольше, но он не правит Миром.

— Неужели эта тварь разумна?

— Сама она считает, что таки да. Во всяком случае, она не из последних в иерархии Раа.

— Как же они… они…

— Все они не поместились здесь, а остаются в специальных покоях. Это их распорядитель. Кархародонты связаны особой ментальной связью со своими прислужниками, видите, рядом с распорядителем.

Действительно, у пасти чудовища вились несколько крохотных полурыб-полулюдей. То есть крохотными они были только в сравнении с распорядителем-кархародонтом. Поставь человека рядом, вышли бы вровень.

Кархародонт зевнул и вновь погрузился в воду. Еремей невольно ухватился за рукоять шпажонки. Смешно. Нашёл за что хвататься.

— Злые языки говорят, что в сражении участвуют именно прислужники, — заметив реакцию Еремея, продолжил рабби Блюменталь. — Во всяком случае, им есть за что сражаться — за собственную жизнь. Побежденный кархародонт тут же, на арене пожирает своего прислужника.

— Да, если такое чудовище проникнет в наш Мир… — Еремей не окончил фразы. Без того ясно.

Дальше, по другую сторону бассейна расположилась делегация людей — или почти людей. Головы, правда, собачьи, но после кархародонта — просто родня, да и только. Ещё дальше — большие птицы на мощных голенастых ногах с пышными хвостами. Ну, у птиц клювы есть. Клюнет раз — и нету глаза. Ещё дальше какие-то сухопутные осьминоги. Всего же команд было не меньше сотни — и всем места хватало.

Арена представляла собой круглый зал, но зал стоил плаца. Тысячи бойцов могли бы проводить на нём самые разнообразные маневры, не испытывая ни малейшего стеснения. Здесь не в Раа сражаться, а устраивать битвы парзов.

Тут кархародонт снова вынырнул, и Еремей возблагодарил провидение, что сражаться придётся именно в Раа, поскольку кархародонту парз — легкая закуска, не более.

В центре арены высилась круглая площадь, на которой располагались несколько десятков примечательных существ, более всего напоминавших садовых слизней, только размером не уступавших грокону. Они медленно передвигались по площади, шевеля рожками-стебельками.

— А судьи кто? — спросил Еремей, догадываясь об ответе.

— Они и есть, — подтвердил рабби Блюменталь. — Очень древний народ. Но мнится мне, что они лишь представители сил ещё более древних и уж несомненно, более могущественных.

В центре площади сверкал серебряный гонг, у которого стоял мускулистый, великолепно сложенный человек. Великан! Росту в нём было футов девять, не меньше.

— Голем, — пояснил Блюменталь.

Голем ударил в гонг. Всё смолкло. Еремей по привычке взглянул на Блюменталя, ожидая разъяснения, но тот лишь прижал палец к губам.

Время молчания.

Повинуясь неслышимой команде — быть может, имя ей традиция — распорядители бойцов двинулись к центру арены.

Пошёл туда и почтенный Рэндольф.

Еремей почувствовал, как у него поднимаются волосы. Очень уж ему не нравились слизни, даже больше, чем кархародонты. Чуждым, бесчеловечным веяло от них. Ещё бы — бесчеловечным, они же слизни! Тут иное. Еремей чувствовал, что все они, собравшиеся здесь, на арене, люди, мурлены, кархародонты и прочие существа, значат для слизней не больше, чем фигурки Раа, деревянные, костяные или бронзовые, причём деревяшки чужие, в которых не вложено ни капли собственного труда, и потому выбросить их, сжечь, просто смести в ящик ничуточки не жалко. Если Нечистый хочет покорить, подчинить себе людей, то для слизней люди были — ну, как пеньки в тайге.

Пройдя по арене, распорядители стали подниматься на возвышение по лестницам, и сейчас Еремей мог оценить размеры сооружения по достоинству.

Почтенный Рэндольф выглядел отсюда размером с палец, следовательно, прикинул Еремей, до центра арены двести пятьдесят шагов. А в поперечнике так и все пятьсот. Очень величественное сооружение. Языческий храм, внезапно понял он. Понял — и ободрился. Старые боги сильны и могущественны, но лишь для тех, кому неведом Бог Истинный.

Он начал молиться, и молитвою укрепил свой дух до такой степени, что смог спокойно смотреть и на слизней, и на кархародонтов, и на все прочие порождения Множества Миров.

Краем глаза он видел, что и остальные черпают силы в молитвах. Рабби Блюменталь поклоняется тому же богу, что и он сам, Богу с Большой Буквы, хоть и на особый, присущий давидам, манер. А герцог и граф? К кому взывает темный мастер C’Видлер, лучше и не думать. Пока. Вернется в Явь, тогда и подумает. Быть может, этот эпизод все-таки сохранится в памяти?

Ой, вряд ли.

Что делали распорядители, можно было только догадываться. Они подходили к слизням, жестикулировали, но голоса сюда не долетали. Далеко.

Собственно не так уж и далеко. Какое упражнение подойдет лучше? Ухо волка? Но действуют ли законы Яви здесь, в Нави?

Действуют! Еремей напряг слух и смог разобрать слова почтенного Рэндольфа. К сожалению, языка, на котором говорил распорядитель, он не знал. Верно, язык слизней? Представлял он собою одни лишь гласные и был певуч и красив

— Иииеееаааау аааеаю е?

— Еее! — ответил слизень. Голос его напоминал блеянье козленка.

— Оооа ыыыи э ю й? — несмотря на то, что язык, на котором говорил почтенный Рэндольф, был Еремей непонятен, по интонациям было ясно, что обращается человек к слизню почтительно, но с достоинством.

— Аа у!

Дальше Еремей слушать не стал — Ухо волка требовало сил, а их стоило поберечь до будущего сражения.

Искусству Раа в семинарии не учили. Считалось, что Раа отнимает слишком много времени, которое стоит потратить с большею пользой. Но сражаться на полях Раа и не возбранялось, если семинарист преуспевал в обязательных дисциплинах. «Раа есть иллюзия, — говорили наставники, — иллюзия равенства. В реальном мире никогда силы не бывают равными, никогда удары не наносятся поочерёдно, никогда не существует правил, которые нельзя было бы нарушить. Но в сражениях Раа есть и правда. Например, как и в жизни побеждает тот, кто не просто сильнее, а сильнее в нужном месте и в нужное время».

Битва Раа свершалась на поле из шестидесяти четырех клеток. Каждый из противников имел по шестнадцать бойцов — по восемь ратников и по восемь специалистов. Два огнеметателя, два заклинателя, два всадника, герой и мыслитель.

Критическим специалистом был мыслитель — его смерть означала поражение в битве. Сильнейшим был герой, который один стоил всех бойцов. Боец мог стать и героем, если достигнет Предела Раа, восьмой горизонтали поля Боя. Еремея обучил искусству Раа однокорытник, отдававший Раа каждую свободную склянку. Десятки сражений провёли они долгими вечерами, и Еремей не всегда уходил побеждённым. Но здесь, здесь ведь лучшие бойцы миров!

Ничего. Нет хуже страха, чем страх самого страха. Он будет биться изо всех сил, не позволяя отчаянию взять над собою верх ещё до начала сражения.

Еремей исполнился покоя и уверенности, и чувство это, очевидно, передалось окружающим. Вот в чём смысл командной битвы. Трусость и мужество, спокойствие и паника способны передаваться остальным, и потому очень важно явить лучшие свои качества.

Тем более, если бок о бок сражается Мастер Тьмы. Перед ним дать слабину недопустимо совершенно.

Царившее молчание не нарушилось и тогда, когда распорядители начали спускаться с возвышения на арену. Волна, безмолвная, но отчетливая, пробежала по арене, коснувшись сердца каждого бойца.

Распорядители возвращались неспешно, торжественно, подчиняясь ритуалу сотен веков.

Но стоило распорядителям присоединиться к своим отрядам, как тишина сменилась бурей. Шум, крик, возгласы, призывающие к битве! Кархародонт, встречая прислужника (не самому же гиганту идти посуху), так ударил хвостом по воде, что брызги окатили Еремея и его товарищей.

— Это он нарочно, — сказал, отряхиваясь, почтенный Рэндольф.

— Следовательно…

— Да. Нам, можно сказать, повезло — они наш первый противник.

— Отлично, — герцог в порыве сил хлопнул графа по спине. — Давно хотел сразиться с этими тварями. Это тебе не селявок на пшено таскать, милый граф.

— Я бы предпочёл селявок, — ответил не менее бодро граф Н’Гобба.

Но рабби Блюменталь восторгов их не разделял.

— Не хвались, на рать едучи, — остудил он близнецов. — Эти бестии совсем не глупы. Почувствуют вкус крови — и только держись! Стоит кархародонтам победить хотя бы в одной схватке, как следующий бой они играют с удесятеренной энергией,

— Но сейчас-то крови они не вкусили, рабби. Так что…

Внезапно свод окрасился жёлтым, тёплым светом. Внезапно для Еремея. Остальные же приняли перемену как должное.

— Веди же, Рэндольф, нас скорее в бой, пусть гром гремит, пускай пожар кругом — пропел тенорком Тёмный Мастер.

— Веду — коротко ответил почтенный Рэндольф.

И повёл. На полпути между местом построения и центральным возвышением оказался боевой сектор.

Пять площадок для боя. В Монастыре они были маленькими, пядь на пядь, самые большие — локоть на локоть. Тут они представляли собою квадраты в три шага сторона. Понятно, бойцы-то разные, маленькую площадку и не разглядишь.

— Не спеши, — шепнул ему рабби Блюменталь, подмигивая, — и, главное, не горбись!

— Что?

Но Блюменталь уже отошёл к своей площадке.

Не спешить — понятно. Если кархародонты свирепеют от первой выигранной битвы, значит, в схватке Мира Еремея с Миром Кархародонтов Еремей должен продержаться, пока остальные мастера не закончат свои поединки. Избрать медленное, надежное построение. Тянуть время, изматывать противника.

Но что значит — не горбись? Не пригибайся к земле, вот что. Не обрекай себя на неудачу, Расправь плечи, распрямись, дай противнику понять, что имеет тот дело не с мальчиком, но мужем.

Еремей приосанился, прошёл уверенным шагом вдоль своих деревянных бойцов, прикоснулся к каждому, чтобы почувствовать, наладить контакт между ними и собой.

6

Ему выпало сражаться на стороне Света. Он скосил глаза. На соседней с ним площадке ждал своего противника Мастер Тьмы, и ему выпало защищать дело Тьмы.

Напротив располагались прислужники кархародонтов. Еремей внимательно осмотрел своего противника. Ростом с Еремея, покрытый блестящей чешуей, тот представлял собою выше пояса гротескную копию человека, а ниже — рыбу с горизонтально направленным хвостом, и потому не ходил, а ползал, опираясь на руки. Получалось не очень ловко.

Словно с калекою биться.

Не спеши, не спеши. Как знать, быть может этот вид — уловка, не более. Ведь прислужник кархародонта — не более, чем манипулятор, а противостоит ему огромное чудовище, что плещется в бассейне или даже за его пределами.

— Мир надеется, что каждый исполнит свой долг — сказал напутственное слово почтенный Рэндольф.

Распорядитель-прислужник только рот раскрыл, а звука никакого не издал. Говорлив, как рыба.

Опять раздался удар гонга. Факел, что стоял с края площадки на стороне Еремей вспыхнул. Горит он ровно склянку — об этом рассказал почтенный Рэндольф. Сгорит раньше, чем окончится сражение — и он проиграет, пусть даже будет обладать полным преимуществом.

Потому тянуть-то время он потянет, но не дольше, чем горит его факел.

Еремей наклонился и двинул своего бойца, стоящего перед мыслителем, на два поля вперёд. Лучший ход, начинающий схватку, говорил ему однокашник.

Факел Еремей погас. Вспыхнул факел прислужника. Всё честно, без обмана.

Прислужник подвинул своего бойца на одну клетку вперёд. Что-то мне знакомое. Та-ак…

Опять загорелся факел Ереме. Уходя с площадки, прислужник хвостом задел пару собственных бойцов, и те покатились навстречу отряду Еремея.

Еремей хотел было поставить их на место, но поймал запрещающий взгляд почтенного Рэндольфа.

— Справедливости! — крикнул Рэндольф. — Требую справедливости!

От возвышения в центре арены слетела гигантская, в половину Еремея, стрекоза. Она зависла над площадкою, где началась схватка Еремей с кархародонтом.

— Аа! Оо у ееей ей ей — запел почтенный Рэндольф. Со своей стороны и распорядитель кархародонтов издал пищащие звуки, что-то вроде «йа-йа-йа!»

Стрекоза облетела площадку, повернула к возвышению.

— Это старый трюк, — разъяснил Рэндольф Еремею. — Он, — кивнув на прислужника кархародонтов, — нарочно свалил своих бойцов, чтобы ты потратил время, и наш факел скорее сгорел. По правилам он обязан восстановить порядок за своё время. Теперь он будет наказан.

Оба факела вдруг ушли вниз, под мраморные плиты арены. Спустя несколько мгновений они вернулись. Нет, не они, другие. Факел Еремея был новенький, полномерный, а прислужнику достался коротышка, вполовину от факела Еремея, да ещё и горящий. Наказание. Теперь у противника вдвое меньше времени.

Прислужник поспешил восстановить порядок в рядах своих бойцов.

Еремей задумался. Как ответить?

Вдруг он услышал шепот прислужника:

— Милосердия прошу, святой отец! Милосердия! Меня убьют, если я допущу поражение!

Вот как! Оказывается, прислужник может говорить и знает римский язык! И ещё он знает, что Еремей священник! Хорошо подготовил урок, нечего не скажешь.

Еремей понял — это тоже уловка. Очередная уловка, и больше ничего. Разжалобить противника, попытаться отыграть потерянное время.

Ничего, мы тоже не простаки!

Он двинул нового бойца вперёд и ответил:

— Милосердие Господа безгранично. Я согласен заключить мир, — и посмотрел на вспыхнувший факел прислужника.

Тот смотрел на огонь, мучительно раздумывая. Или ожидая приказа от партнера-кархародонта. Еремей почти видел мысли прислужника — обманул, обманул! Получить мир в самом начале схватки, когда времени вдвое меньше — невероятная удача, особенно против могучего бойца.

Одного прислужник не знал — что перед ним не могучий боец отец Колыван, а зелёный Еремей, который второй-то ход знал, а вот что дальше, представлял смутно.

— Благодарю, — наконец, вымолвил прислужник. Быть может, он и в самом деле был благодарен. Все-таки сейчас не съедят.

Опять прилетела стрекоза, сделала круг и унеслась к возвышению.

Что ж, начал неплохо. Не победил, но и не проиграл.

Почтенный Рэндольф подошёл к Еремею и шёпотом спросил:

— Как вам удалось?

— Вера двигает горы, — ответил Еремей.

Рэндольф посмотрел на Еремея другим взглядом — уважительным и оценивающим. Переоценивающим. Очевидно, вносил поправку на неожиданный мир в схватке Еремея с кархародонтом.

Еремей же ощутил противную слабость в ногах. Отчего в ногах-то, сражался же головой?

Пронесло. Выкрутился. Но повторить трюк дважды вряд ли удастся.

Он посматривал на поля в отдалении. Всюду кипели страсти — распорядители взывали к справедливости, стрекозы сновали над сражающимися, и лишь сами мастера хранили невозмутимость.

Герцог окончил свою схватку и, довольный, утирал батистовым платком бисеринки пота с век. Победил!

Рабби Блюменталь, похоже, прислужника просто не видел. Двигал себе фигуры и двигал. Потом, удовлетворённый, отошёл от площадки, а факел соперника вспыхнул ослепительно и погас. Смерть неприятельскому мыслителю. Обычно до смерти старались не доводить, капитулировали ранее. Никакой разницы, поражение есть поражение, а все ж не так стыдно.

Граф же принял предложенный прислужником мир. Перехватив взгляд Рэндольфа, пожал плечами — так уж случилось. Прислужник радостно прошлепал к бассейну

Тёмный Мастер теснил противника по всем направлениям. Бедный прислужник кархародонтов что-то пищал, но C’Видлер не обращал на него никакого внимания. Хищная улыбка его была сродни оскалу самого кархародонта, который время от времени поднимался из глубины бассейна.

Еремей отвернулся — смотреть на агонию прислужника не хотелось. Куда приятнее рассматривать саму Арену.

Стены её, украшенные мозаикой, массивные внизу, вверху представляли собой переплетение арок, балконов и витражей. Свет, проходя сквозь золотые витражи, наполнял пространство спокойным теплом.

А светила, изображенные на своде, двигались! Из-за предела свода выплыла вторая луна, много больше первой, и не желтая, а багрово-красная. Тревожная луна.

Великого мастерства зодчие строили Арену.

Небосвод зачаровывал. Смотреть да смотреть. Потом рассказать там, в Яви. Да забудется всё, истает, словно роса утренняя.

Нужно потолковать с кем-нибудь. С Рэндольфом, с кем же ещё, не с Тёмным же мастером. Потолковать и узнать, нет ли способа удержать в памяти Явь и Навь. Сейчас и здесь ему казалось, будто там, в Яви, Рэндольф смотрел на него особенно, другим взглядом. Знал о предстоящей встрече здесь? Значит, есть возможность удержать в себе происходящее в Нави?

Он оглянулся, пытаясь как можно глубже запечатлеть в памяти виденное — чудесный купол-твердь, витражи и арки, колонны, а больше всего — представителей Миров.

Наконец, и Тёмный Мастер добил несчастного прислужника. Тот пополз к бассейну ломанным, неуверенным путём. Подполз и прыгнул в воду.

Никто его не съел. По крайней мере, не съел на виду. А что случится в покоях — как знать. В конце концов, и герцог, и рабби ведь победили кархародонтов, отчего же он смотрит именно на противника Тёмного Мастера? Видно, подспудно даёт о себе знать неприязнь к слугам Нечистого. Я-де беленький, а он чёрненький.

А разве не так и есть на самом деле?

— Итак, начало недурное, — сказал почтенный Рэндольф.

— Широко шагать — панталоны порвать можно, — скептический голос рабби был порывом полуночного ветра в майском вишнёвом саду. — Посмотрим, на кого теперь выведет нас швейцарская кривая.

— Какая кривая? — спросил Тёмный Мастер C’Видлер.

— Царства Швей. Сказочной страны, где живут большие умельцы добираться до цели кружным путём. Пустое, мастер C’Видлер, стариковское пустословие. Мы отлично провёли первый бой. Ваш маневр огнеметателями превосходен.

Тёмный Мастер зарделся

— Я лишь повторил идею вашего знаменитого боя с мурленом, рабби Блюменталь.

Так, обмениваясь любезностями, они кружили по отведенному им сектору.

Наконец, где-то вдалеке завершился последний бой, о чем поведал очередной удар гонга. И тут же барьеры, разделявшие сектора, ушли вниз, исчезли в мраморном полу. Одновременно с этим золотистый свет опять стал розовым. Кому-то розовое, говорят, нравится, как цвет мира, Еремей же видел в нём не столь уж далёкие кровь и огонь.

— Время дружеских встреч, — объявил почтенный Рэндольф.

— С кем? — что-то он слишком много вопросов задает. А как не спрашивать, если не знаешь?

— С нашими противниками, отец Еремей. Порой мне кажется, что это и есть наиболее ответственная часть Битвы Миров. Помните, никогда, ни при каких обстоятельствах вы не должны применять физическую силу. Вас могут оскорблять словесно — терпите, ругайтесь в ответ, читайте проповеди, только не убивайте. Физическая ссора с противником переводит Мир на самую нижнюю ступень Лестницы Миров независимо от результата, показанного Миром.

— Я, собственно, и не собираюсь никого убивать, почтенный Рэндольф.

— Вот и славно. Тогда идите, посмотрите. Здесь есть на что посмотреть. Не уходите далеко, с непривычки бывает трудно вернуться вовремя.

— А когда это — вовремя?

— Через склянку, отец Еремей.

— Всего-то?

— Мы ведь в Нави.

— А… — понял Еремей. Время в Нави тянулось иначе, чем в Яви. Склянка могла длиться и день, и луну. И наоборот.

— Отец Еремей, не хотите с нами? Проведаем кое-кого, — позвали его герцог и граф.

Еремей принял предложение. Действительно, не с Тёмным же Мастером ему оставаться. А рабби Блюменталь уже тихонько ускользнул — к давидам Иных Миров, как шепнул ему почтенный Рэндольф.

— Хочу, — ответил он. Можно было бы сказать что-нибудь изысканно-куртуазное, но ему показалось, что куртуазностью и герцог и граф сыты по горло.

Они вышли из сектора и пошли по дорожке, выложенной жёлтым камнем.

— К кархародонтам, думаю, лучше и не соваться, — герцог был бодр и весел, граф тоже, и Еремей невольно поддался общему настроению. — С ними-то и в лучшие времена ухо востро держи, а уж сейчас…

Они прошли по ажурному мостику над бассейном.

В глубине воды виднелось темно-бурое пятно.

— Сожрали-таки, — с отвращением сказал герцог.

— Несчастные, — добавил граф. — Твоего, поди, сожрали-то.

Еремей вздрогнул. Значит, и в самом деле прислужнику грозила смерть. Хорошо, что он не настоящий мастер Раа. Тогда бы он встал перед мучительным выбором — побеждать, и тем обрекать невинное существо на смерть, или предлагать мир, подвергая свой родной Мир опасности спуститься на ступеньку другую по Лестнице Миров.

Они прошли дальше.

— Бельфлаи. Очень симпатичные существа, — герцог приглашающе вытянул руку, сюда, мол.

— Особенно Льга, — непонятно ухмыльнулся граф.

— Особенно Льга, — серьёзно подтвердил герцог.

Они вошли в сектор бельфлаев.

Навстречу им выпорхнула бабочка. Нет, бабочка-человек. Ещё раз нет. Крылатая дева.

— Привет вам, бескрылые! — голос её звучал серебряным колокольчиком.

— Привет, жестокосердная, — ответил поклон герцог со всей учтивостью. Граф перещеголял его, выписав шляпою вензель необычайной сложности. Их, герцогов да графов, с колыбели учат галантности. Нечего и пытаться угнаться за ними. Потому Еремей лишь слегка склонил голову.

И вообще! Нечего ему, служителю церкви, пялиться на порождение неизвестно кого.

Но глаз от крылатой девы оторвать было трудно.

Она лишь немногим уступала в росте Еремею, но сложением своим, хрупким и, в то же время, оставляющим ощущение исключительной гибкости и крепости, зачаровывала. Лицо же пленяло необычной, ангельскою красотой.

Наваждение. Морок. Искус.

— Мы давно с вами не встречались, герцог!

— Твой мир, Льга, слишком высок для нас. Пока доберёшься, семь потов сойдет, а это так не эстетично. Лучше снизойди к нам, явись в облаке ладана, а мы уж постараемся, усеем твой путь розовыми лепестками

— У вас столько роз не выросло.

— Выросло, выросло!

— Действительно, Льга, брат ввёл розовую повинность. Каждый вассал обязан посадить у себя столько розовых кустов, сколько у него детей. А народ наш чадолюбив, и потому благоухание земель герцогства уже вошли в поговорку.

— Действительно? Нужно подумать. А ты кто, милый мальчик?

— Я? — на мгновение Еремей смутился. Назвали мальчиком, да ещё милым. Захотелось ответить изысканно-остроумно, но ничего остроумного в голову не пришло. — Я обыкновенный человек.

— Замечательно! Так редко видишь обыкновенного человека, что поневоле это становится событием! Эй, Айше, Лиа, Инига! посмотрите, кто к нам пришёл! Обыкновенный человек!

Из розового облачка, что висело над сектором бельфлаев. вылетели ещё три крылатые девы.

— В самом деле, обыкновенный человек! Как удивительно! — защебетали они.

Веселятся. Ну и пусть себе веселятся. Какое ему, Еремею, дело до этих красоток.

— Обыкновенный человек, ваше сердце свободно?

— Сам не знаю, — чистосердечно ответил Еремей.

— Это неправильно. Знать, свободно ли сердце — это всё, что вы знаете на Земле, это единственное, что вам и следует знать.

— Я постараюсь узнать.

— Поздно, обыкновенный человек, поздно. Я беру ваше сердце себе, — крылатая дева, сказавшая эти слова, смотрела без тени улыбки. — Меня зовут Айше.

— Но с чем останусь я?

— С надеждой, обыкновенный человек. С надеждой и с мечтой.

— Это хороший обмен, — согласился Еремей.

— Это точно, — заверил его граф. — А мне ни надежды, ни мечты?

— Тебе? — крылатые девы засмеялись. — Тебе мечты мало. Ты слишком земной даже здесь, в Нави.

— Я такой, — видно было, что граф одновременно и печален, и радостен. Чему печалиться-то? Еремей взглянул на Айше, и понял — чему. Она, конечно, морок, но морок, за который не жалко и сердце отдать.

— Вы постарайтесь подняться повыше, — сказала одна из крылатых дев. — А то далеко сниться. Пока дойдёшь до вашего мира, уже и просыпаться пора.

— Мы постараемся. Верно, брат?

Герцог оторвал взор от Льги.

— Я буду биться изо всех сил.

— А ты? — спросила Еремея Айше.

— Мне придётся биться сверх своих сил, — чистосердечно признался Еремей.

— Простой человек, тебе придётся это сделать — свистящий, невыразительный голос произнес откуда-то сзади. — Но только этого мало.

Еремей оглянулся.

Насколько привлекал вид бельфлаев, настолько отталкивала внешность этой монструозии. Более всего она походила на паука, но паука чудовищного. Ему, пауку, не мух подавай, а бельфлаев. Или людей.

— Мы вас не ждали, — голос Льги превратился в холодную, ледяную спицу. Попади такая спица в сердце — и оно бы, глядишь, остановилось. По счастью, метила Льга не в Еремея, а в паука.

— Нежданный гость — что собаке кость, моя дорогая Льга, — паук откинулся на задние лапы. Брюшко его, покрытое крупными толстыми волосками, вызывало омерзение. Головогрудь, одетая в хитиновым панцирь, казалась непроницаемой не то, что для шпажонки — и метатель едва ли пробьёт. Впрочем, пробьёт.

Поперёк паука проходила алая лента. Видно, форма. Каждый мир, насколько мог судить Еремей, одевался на свой лад, даже те, кто в одежде не нуждались вовсе. Они, люди, с головы до ног в шелках и бархате, Бельфлаи в полупрозрачные одеяния с искорками-блестками, даже прислужники кархародонтов щеголяли в золотистых шапочках. Тогда, во время схватки, Еремей не то, чтобы не видел этого, просто не обращал внимания. Здесь, в Нави, внимание — половина зрения. Смотрит-то он ментальными глазами.

— Почему мало? — стараясь побороть отвращение, спросил Еремей.

— Потому, простой человек, что следующая схватка будет между нами. Твоим миром и моим.

Фу! Сражаться с этой тварью? Даже и ментально, все равно никакого душевного подъема Еремей не ощутил. Тем не менее ответил бодро:

— Отчего ж и не схватиться?

Паук затрясся от хриплого хохота:

— Вот и мы думаем также. Приятно, знаешь ли, встретить полное единство. Недаром в моем мире обе наши расы живут душа в душу.

— И хорошо живут? — граф тоже решил, что худой мир лучше доброй ссоры.

— Не жалуются. Рабы потому и рабы, что ищут рабской доли.

— Это о каких рабах вы говорите? — Еремею не понравился тон паука.

— Это я о волке, — ответил паук.

— Волке? У вас рабы — волки?

— Шутка. Просто шутка. Наверное, не смешная, — паук всеми глазами всматривался в Еремея, словно увидел в нём что-то особенное. Необычайно лакомый кусок? Нет, скорее, осу. Думаешь ею пообедать, да и падёшь, ужаленный, замертво.

— Простите. Я вынужден удалиться, — Паук убежал, проворно перебирая лапами, что производило впечатление странной грациозности.

— Если бы пауки были способны бояться, я бы сказала, что он вас испугался, обыкновенный человек, — Айше по-другому посмотрела на Еремея. Не насмешливо, внимательно. С любопытством.

— А что, они не способны?

— Теперь и не знаю. В любом случае, противник у вас серьёзный. Ещё и потому, что им нужен ваш мир.

— Наш мир? Зачем?

— Они, пауки, господствующая раса своего мира. А люди для них — еда и рабы. Не знаю, что первое, что второе.

— Еда? — но Еремей, переспрашивая, знал, что Айше говорит правду.

— Да. Таков их Мир. Но не идти вперёд — значит отстать. Им нужно завоевывать новые Миры, с новою пищей и новыми рабами. И ваш Мир подходит для этого, как никакой.

Слова Айше подействовали на Еремея отрезвляюще. Он сюда, в Навь, не морокам придаваться попал. А сражаться за свой Мир. Похоже, то же подумали и остальные.

— Как ни жаль с вами расставаться, а новость такова, что мы должны её срочно обсудить, — герцог опять очень изящно поклонился. — Я постараюсь пробиться в ваш Мир.

— С розами?

— С розами, жестокосердная Льга.

Они поспешили в свой сектор.

— Пуки, что ж… пауки сильны. Но и их можно победить.

— Они выше нас на Лестнице Миров?

— Почти все, отец Еремей, выше нас по лестнице миров. Но лестница эта не прямая. А витая, винтовая, и они пока на другой стороне спирали. Но проигрывать им всё же не стоит, — ответил герцог.

— Но, брат герцог, не кажется ли тебе, что бельфлаи куда более озабоченные собственной участью, а не нашей? — граф Н’Гобба всем своим видом показывал, что торопиться не нужно, впереди у них столько времени, сколько потребуется.

Потребуется для чего?

Еремей не знал.

— Одно другому не мешает. Пауки, брат граф, любому Миру не подарок.

— Да кто из нас подарок? Даже и бельфлаи.

— Чем тебе бельфлаи не угодили?

— Ничем. Готов признать, что они очень милые создания. Только я слишком мало знаю о них, чтобы распахнуть перед ними двери нашего Мира, брат герцог.

— Никто и не распахивает. Да и не стучатся они в эту дверь.

— Придут к ним пауки, так постучат.

Слушая разговор братьев, Еремей заметил, что у графа все время проскальзывают ноты неприятия бельфлаев. Почему? Что-то личное? Он представил бельфлаев в своём Мире там, в Яви. Кому они могут помешать?

— Успокойся, брат граф, — они медленно шли по мостику над бассейном кархародонтов, а на его середине и вовсе остановились. Не в бассейне, а в море-окияне — как бы выглядели эти чудища. Еремей вынужден был признать, что по-своему прекрасны. — Успокойся и подумай о другом.

— Повинуюсь, брат герцог. О чем повёлишь думать?

— Ты не шути, дело-то серьёзное. Паук, похоже, хотел спровоцировать ссору.

— Допустим.

— Его разговоры о расе рабов, да и само появление у бельфлаев…

— Я же сказал — допустим, они хотели спровоцировать ссору. Ну, поругались бы, не впервой. Не съели же они бы нас здесь, на Арене.

— Так почему ссоры не получилось? Почему паук пошёл на попятный? Даже не пошёл, а побежал?

Граф задумался. Еремей тоже.

— Что-то он узнал, — наконец, ответил граф.

— Это-то я и сам понял. Меня интересует, что именно он узнал?

— Например, что нашему отцу Еремею благоволит Айше.

Еремей почувствовал, что уши и лицо у него стали пунцовыми.

— Вы… Вы, граф Н’Гобба, считаете, что благоволит?

— Несомненно, отец Еремей, несомненно. Будет являться во сне и все такое… Во всяком случае, надейтесь…

— Но какое значение это имеет для паука? Нет, скорее, он увидел нечто иное.

— Но что иное он мог видеть, брат герцог? Там были мы и бельфлаи, больше ничего.

— Значит, брат граф, он увидел нечто в бельфлаях. Или в нас.

— Хорошо бы. Но делать поспешные выводы не стоит. Вдруг он просто съел что-нибудь несвежее?

Они заторопились, видя, как призывно машет рукой распорядитель, почтенный Рэндольф.

— Следующая схватка с пауками! — встретил он их новостью.

— Знаем, — ответил герцог Н’Гобба. — Встретили уже одного. Ничего не поделаешь, такое наше счастье.

— Пауки перед нами бились с дилроками, и победили в четырех схватках из пяти. Похоже, они настроены очень, очень свирепо.

— А когда они были настроены иначе? Мирные, добросердечные пауки — такое диво до сих пор во множественных Мирах невиданное. По крайней мере, от них не ждешь протянутой пальмовой ветви, не надеешься на Мир. И потому — выкладываешься до конца, — герцог Н’Гобба не выглядел особенно озабоченным.

Другое дело Еремей. У него только начало — и вот он, конец. Выкладывать-то особенно нечего. Что противопоставишь мастеру Раа, обуреваемому жаждой крови? Проповедь?

— Ничего. Объединенными усилиями справимся и с пауками, — темный мастер смотрел на Еремея приветливо. Проку-то в приветливости, если там, в Яви, нет врага злее?

— Непременно справимся, мастер C’Видлер. Дружно не грузно, а врозь всюду гузно, — блеснул он пословицей с восточного берега серединного моря.

Тёмный мастер подмигнул. Просто друг-приятель. Чтобы не оказаться невежей, Еремей отвесил легкий полупоклон. Даже четвертьпоклон.

Похоже, становится традицией то, что рабби Блюменталь приходит последним.

— Как отдохнули? Увидели друзей? А врагов?

— И тех, и других, рабби, — почтительно ответил герцог. — Мы зашли к бельфлаям, а затем туда же пожаловал паук.

— Кто?

— Паук, рабби Блюменталь.

— Я понимаю, что не соловей. Какой именно паук? Как его зовут?

— Ну, этого я не скажу. По мне все пауки одинаковы.

— Вы ещё молоды, герцог. Но запомните — врага нужно знать в лицо! Даже если это и не лицо, а головогрудь.

— У него была алая лента, — вспомнил Еремей.

— А, так это Серый Смертоносец Заф. Ваш противник, герцог. Обожает жертвовать бойца заклинателя с флага мыслителя. Мой совет — не принимайте жертвы.

— Я никогда не принимаю жертв, рабби. За исключением тех случаев, когда удержаться невозможно.

Рабби взял Еремея под локоток.

— Давайте посекретничаем, отец Еремей.

Они опять отошли в уголок — хотя никаких уголков тут не было. Фигура речи. Место для сокровенной беседы.

— Признаться, ваш противник ещё сильнее, чем Смертоносец Заф.

— Что ж делать, — вздохнул Еремей.

— Не смиряться! Он — кстати, это она, Чёрная Вдова Аклин, — изумительно действует в привычных, классических схватках. В этом её сила, в этом её и слабость. Я долго следил за мастерами Мира Пауков, и знаю, что говорю. Она непременно начнет схватку бойцом мыслителя. Отличное начало, я и сам его люблю. Но ты, Еремей (рабби как-то естественно опустил обращение «отец», но Еремея это нисколько не задело) — ты отвечай не так, как рекомендуют корифеи Раа. Не двигай ни бойца мыслителя, ни бойца героя, даже бойца героического заклинателя не трогай.

— А… А что же делать?

— Вводи в бой бойца факельщика мыслителя!

— Но…

— Знаю, знаю, это неправильная завязка боя. Но против Чёрной вдовы именно то, что нужно. Пауки сражаются, опираясь на инстинкт, и в их видовой памяти может не оказаться прецедента — сражения против безрассудного бойца героического факельщика. Это твой шанс.

— Я попытаюсь…

— Не пытайся. Делай. Вдова, скорее всего, ответит следующим образом… — и далее рабби Блюменталь изложил перед Еремеем план будущего сражения.

Интересный план. Еремей стал входить во вкус. Надо будет там, в Яви, подзаняться всерьёз, изучить манускрипты Тейница, организовать в скиту бойцовскую школу.

Еремей знал, что идея эта, как и большинство рождавшихся в Нави идей, в Яви рассеется бесследно. Не до Раа в скиту Но-Ом. Совсем не до Раа. Вот разве позже, когда наладится нормальная жизнь.

Еремей повторил для рабби рисунок схватки.

— Правильно, правильно. И ещё — старайся не смотреть на Чёрную Вдову. Ментальные силы здесь, в Нави, действуют иначе, но и видом своим пауки стараются подчинить себе волю жертвы. А человеческая натура такова, что страх даже перед крошечными паучками нашего Мира у людей в крови.

— Рабби, а правда, что в Мире Пауков люди на положении рабов… и мясного скота?

— Не только в Мире Пауков, отец Еремей (ага, опять «отец»). Но, к счастью, даже в Мире Пауков не все люди рабы. Рабство для многих — болезненная сладость.

— Разве такое бывает?

Блюменталь вздохнул.

— Бывает, и слишком часто бывает. Не всякому достает сил отвечать за собственную судьбу. Мечтают не о свободе — о сытости.

— Но ведь их можно освободить!

— Убери у раба хозяина, и он тут же пойдёт искать себе другого. Или сотворит хозяина из такого же раба. Рабство — оно внутри человека, не снаружи.

Еремей отошёл в задумчивости.

В Союзе Монастырей рабство считалось позорной страницей истории. Слова рабби заставляли по новому взглянуть на проблему. Ведь если рабство внутри человека, то всегда возможно возвращение раба. Совсем не обязательно ярмо на шее. Достаточно ярма в душе.

Размышления прервал удар гонга. Распорядители вновь заторопились к судейскому возвышению в центре.

— Интересно, — обратился он к остальным, — если известно, что бы сражаемся против пауков, почему бы не начать битву сразу?

— Традиции, отец Еремей, традиции, — граф Н’Гобба, похоже, был из тех бойцов, которые сохраняли хладнокровие в любых обстоятельствах. Сейчас он ходил с видом несколько скучающим, время от времени позёвывая, изящно прикрывая рот рукой в перчатке. — Считается, что противник неизвестен до той поры пока он не объявлен.

— Откуда же мы знаем о пауках?

— От самих пауков, разумеется. А те… Здесь плетется многовековая сложная сеть интриг, а кому, как не паукам, разбираться в хитросплетениях сетей? Но можно сказать и иначе — математические формулы позволяют вычислить соперника, исходя прежде всего из результатов поединка и ступени, которую занимают противоборствующие стороны. Наука справедливости.

Еремей хотел порасспросить про слизней, но почувствовал, что сейчас не место. И не время.

Тогда он ещё раз повторил про себя план Блюменталя. Сначала так, потом вот так, а после будет так и так…

Вернувшийся Рэндольф выглядел, словно в одиночку провёл все пять схваток — посеревшим, похудевшим, постаревшим.

— Пауки, — сказал он. — Пора, на выход.

Они и вышли — браво и молодцевато. Нам нет преград ни в море, ни на суше. Победили кархародонтов, одолеем пауков. Какие-то обрывки древних боевых песен вертелись у Еремея в голове, песен, которых он никогда не знал, да и не узнает, поскольку дальше одной фразы они не звучали.

На пауков он глядел краем глаза, и то краем самым далеким. Все внимание сосредоточил на поле боя.

Но не затыкать же уши? А паук-супротивник шипел, вздыхал, трещал суставами, потирая лапку о лапку. Да и пах… очень своеобразно.

Мохнатая лапа двинула бойца мыслителя на два шага вперёд. Посмотрим, насколько прав рабби Блюменталь. Он, чувствуя, как вспыхнул факел за его спиной, не торопясь, напустив на себя всю имевшуюся в распоряжении уверенность (намного и призанял, сколько её было, уверенности, на самом донышке) — двинул вперёд бойца факельщика.

Чёрная вдова даже шипеть стала иначе. И пахнуть.

Она быстро двинула вперёд на два шага героического бойца. Еремей ответил шагом своего. Вдова поставила в ряд бойца заклинателя. Пока дело шло так, как и предвидел рабби Блюменталь.

7

Он не смотрел на супротивника, опасаясь, что тот, вернее, та, прочтет в глазах Еремея его мысли.

Ничего, двадцатый съезд — свинья не съест. Поговорка седой древности, с годами утратившая смысл, но неизменно действующая ободряюще.

Шаг вперёд. Шаг назад. Шаг в сторону. Он маневрировал всадникам, следуя плану Блюменталя.

Но вдруг паук сделал иной выпад, не предусмотренный планом.

Что ж, рано или поздно подобное должно было случиться. Рабби предупреждал, что план не догма, держаться слепо за него не стоит. Хорошо, и то, что поредели ряды бойцов поровну — сколько пало у него, столько же и у паука. Прояснилось на поле сражения.

Но паук-то мастер Раа. Ему и оставшихся сил довольно, чтобы прорваться к мыслителю Еремея. Прорваться и убить. Поле Раа заволокло туманом, сквозь который проступало другое поле — бескрайнее, поросшее высокой травою, пахшее и горько и сладко одновременно. И в бескрайнем поле видел он бескрайнее войско всадников, что неслись на него верхом на диковинных животных. Кони, пришла догадка, вот какие они, кони! Кони скакали быстро, но ещё быстрее выпускали стрелы всадники, и было стрел так много, что они заслоняли солнце. Всё ближе и ближе всадники, вот уже видны их узкие раскосые глаза, жёлтые лица. Убрав луки, они обнажили кривые сверкающие мечи, и блеск их ослеплял! «Раа! Раа!» — кричали они. Крик этот означал «Смерть мыслителю!».

Страшно?

Но Еремей не оглядывался — знал, что позади него тоже войско. Христово войско. Главное — не дрогнуть, не побежать.

Наваждение рассеялось. Никак, паучьи чары? Позвать почтенного Рэндольфа, пусть требует справедливости?

Но отчего-то показалось, что паук этого и ждёт. Докажет, что нет вины его в том, что Еремею мерещатся напасти. И тогда от факела останется разве головешка.

Он разозлился не на паука — на себя. Блюменталь помог, но не будет же он сражаться вместо Еремея, думать вместо Еремея, жить вместо Еремея! Ничего не потеряно, напротив, главное, действительно, не дрогнуть. Чего это он пасует перед пауком. Он же не муха. Он… Он шмель! Мохнатый шмель!

Странно, но Еремею сразу стало легче. Он и в самом деле почувствовал себя большим шмелём, которому все пауки Мира не больше, чем досадная помеха.

Он посмотрел на поле боя внимательно, чувствуя каждую его пядь, ощущая каждого бойца.

Сеча? Будет вам сеча!

Паук бросал своих бойцов вперёд, безжалостно, смело, не считаясь с потерями он пытался смять, порвать ряды Еремея. Но Еремей отвечал выпадом на выпад, ударом на удар. В битве гибли огнеметатели и всадники, заклинатели и герои, а уж бойцов и не счесть.

Когда пыл битвы рассеялся, на поле остались только мыслители. Мыслитель мыслителю глаз не выклюет, таков закон Раа. Оба факела погасли одновременно. Принудительный Мир вследствие обоюдного истощения сил.

Паук шипел особенно мерзко, но Еремей и тут удержался, не посмотрел на него.

Незачем. Ещё не время. Придёт срок, и, как знать, какой будет следующая схватка, ментальная или рукопашная.

Он пошёл в свой сектор — и только тут почувствовал, как устал. Его шатало, он еле стоял на ногах, казалось, ещё шаг — и он упадет.

Выходит, ментальная битва стоит рукопашной.

Нельзя ль ускользнуть назад, в покои? Он оглянулся, нет ли поблизости Рэндольфа. Но распорядитель был занят у места сражения Тёмного Мастера C’Видлера. Он и распорядитель-паук попеременно взывали к стрекозе, которая кружила над ними.

Еремея повёло в сторону, и, чтобы не упасть, он опустился на одно колено. Ого! Или это все-таки действуют, пусть и запоздало, паучьи чары?

Нет, вряд ли. Во всяком случае, Еремей не чувствовал внешних сил. Просто усталость. Ничего даром не даётся, не дался и принудительный Мир.

А все-таки здорово, что удалось избежать поражения. Хоть немного, а помог Миру удержаться на своей ступени.

Над полем боя уже кружилась не одна стрекоза — три, что-то там происходит необычное. Но подойти просто не было сил. К тому же он не знал, допустимо ли находиться у площадки кому-нибудь, кроме распорядителя.

Похоже, нельзя. Герцог, утирая пот со лба, подошёл и присел, подвернул под себя ноги особым манером.

— Едва уцелел, — сообщил он Еремею с довольным видом. — Удалось построить крепость и в ней отсидеться.

— Мир?

— Мир. А у вас, отец Еремей?

— Тоже мир — вследствие истощения сил.

— Ну да. Пауки — вояки отчаянные. Выстоять — уже хорошо.

— Вы не знаете, что это происходит у площадки мастера C’Видлера (Еремей опустил слово «Тёмный», как знать, быть может герцог и граф отнюдь не противники Нечистого. Нужно бы выяснить.

— Похоже, что-то из ряда вон. Кружат и кружат. Первый раз такое вижу.

Стрекоз уже было с полдюжины.

— Быть может, пройдем в покои? — герцог тоже шатался от усталости.

— Хочется посмотреть, чем кончится.

— Оттуда видно будет куда лучше, — уверил герцог.

С трудом Еремей поднялся.

Огромные двери были раскрыты. И хорошо. Он бы не мог открыть самую маленькую калиточку.

— Сюда, отец Еремей, — повёл его в боковую комнату герцог. — Садитесь, здесь удобно.

Покой замечательный. И в стене пять окон, не больших, не маленьких, круглых, похоже, толстого стекла. Окна обрамлены медными обручами. Удивительно, но все они выходили как раз на площадь сражений, хотя та была в другой стороне, причём каждое окно на отдельную площадь. И видно было — словно в пяти шагах стоишь. Магия Межмирья.

Но Еремея прежде интересовало, куда бы присесть. Переход сюда исчерпал последние силы.

— Вам здесь будет лучше, чем на мраморе, отец Еремей, — герцог подвёл его к удобному большому сидению, что тянулось вдоль стены. — Это называется диван. Место сбора мастеров, здесь положено обмениваться мудростью и принимать важные решения, — пояснял герцог. — Традиция. Когда-то, наверное, так и было.

Еремей попробовал рукою, затем сел. Поразительно удобно. И сидеть можно, и лежать. Куда удобнее, чем на твёрдом мраморном полу. Мягко, покойно. Но не стоит, он ещё не умирающий от ран ветеран.

— Когда-то? — сказал Еремей, лишь бы не молчать.

— Прежде миров было меньше, но поединки длились дольше. Не две склянки, а десять. Тогда в перерывах мастера обсуждали результаты, прикидывали, как нужно биться завтра. Теперь же и прикидывать нечего, сражения короткие, но яростные, — он подошёл к окну, из которого видна была площадка боя Тёмного Мастера, вгляделся.

— Да, слыхивать слыхивал, а видывать прежде не видывал. Двойная смерть.

Еремей пригляделся. Да, погибли оба мыслителя. Но такого не могло случиться! Разве что… В пылу схватки кто-то проглядел первую смерть, и мыслитель стал вурдалаком!

И тут супротивник мог потребовать осиновый кол и победить — но лишь до той поры, пока жив собственный мыслитель.

А здесь — упущение!

— Вурдалак-то у мастера C’Видлера! — в раздумье протянул герцог.

— Что с того?

— Паук, видно, пытается доказать, что мастер C’Видлер наслал на него чары, вот он и не заметил вурдалака.

— Это возможно, герцог Н’Гобба?

— Доказать-то? Не знаю.

— Нет, навести чары на паука?

— Мне трудно судить, отец Еремей. Ментальным способом — нет, над Ареной царит статис-поле. А вот иным путём — акустическим, оптическим или ещё каким… Во всяком случае, сил это требует неимоверных.

Еремей похолодел. Получается, мастера Тьмы владеют необычайными способами воздействия на сознание!

Герцог подошёл к другому окошку, где граф Н’Гобба сражался против превосходящих сил паука.

— Эх, брат, слишком ты молод. Горяч, — пробормотал герцог.

Еремей из вежливости промолчал, но герцогу требовалось нечто более весомое, чем молчание.

— Ну что же он… Ну куда же он… — на него было жалко смотреть. Каждый выпад паука, казалось, бил прямо в герцога — в живот, грудь, лицо.

— Я буду молиться, — сказал Еремей, и отвернулся, не в силах выносить мучения мастера.

Молился он недолго, но жарко. Благодарность — одна из черт, отличающая человека веры от слуги Нечистого. Ему было за что благодарить. Не только за спасение в схватке с пауком. Скорее, за то, что он вообще оказался здесь, в Межмирье.

— Вот это да! — возглас герцога совпал с последним «аминь». — Воистину, ваша молитва, отец Еремей, дорогого стоит!

Еремей вгляделся в окно. Граф, на первый взгляд, был разгромлен — у него, помимо мыслителя, оставался только герой и боец, а у противника — целая орда. Чему же радуется герцог?

Постепенно он понял: герой графа отрезал путь мыслителю паука. Он грозил ему смертью, грозил непрерывно. Победить герой не мог, не хватало поддержки, но и мыслитель паука был обречен постоянно бежать от ударов героя. Десять раз увернулся, двадцать. Там и уворачиваться-то собственно негде — вперёд, назад, вправо — и вот стрекоза сделала круг над полем сражения и потушила факелы.

Мир. Снова Мир.

Герцог сиял. Действительно, светлейший — так, кажется, обращаются к нему в далеких королевствах. Ничего, Рутения без герцогов жила, живёт, и будет жить. Хотя с виду это очень симпатичные люди, но кто знает, каковы они в Яви?

И граф плёлся с арены из последних сил. Герцог, извинившись, покинул покои, поспешил встретить брата. Правильно.

Пользуясь случаем, Еремей прилёг и закрыл глаза. Сон во сне, надо же. Но если нет сил? Он только досчитает до пяти и откроет глаза. Лучше до двадцати пяти.

Но он сбился со счета на первом десятке. Попал в какой-то туман, густой, непроглядный, перед глазами белесое ничто — и больше ничего. Ноги не чувствовали земли, лицо — ветра. Издалека доносились возгласы — кто-то звал его, то тревожно, то строго, то ласково, то с каким-то затаенным страхом.

Из тумана уходить не хотелось, он убаюкивал, ласкал, звал остаться. Здесь хорошо, здесь безопасно… Безопасно? Он что, бежит с поля боя? Ни за что!

Еремей встряхнулся — и почувствовал: кто-то настойчиво тянет его за руку.

Граф Н’Гобба, а вовсе не «кто-то».

— Отец Еремей! Отец Еремей, не время! Нас зовут на выход!

— Иду, — и он встал. На удивление, ноги держали.

— Что, новая схватка?

— Нет. Будут зачитывать Приговор.

Он не стал спрашивать — кому приговор, чей приговор, за что приговор. Сейчас узнает сам.

Они вышли на построение, ведомые Блюменталем, распорядитель почтенный Рэндольф отсутствовал. Похоже, Блюменталь тоже окончил поединок. Вид у старика был бодрый, но за бодростью проглядывало утомление. Тяжело даётся битва с пауками.

— Рэндольф поставил жизнь во имя справедливости, — прошептал герцог.

— Простите, я не совсем понимаю.

— Если вердикт суда будет в пользу пауков, они смогут взять нашего распорядителя в свой Мир.

— Вердикт?

— Да. Обе стороны, мы и пауки, воззвали к Высшей Справедливости.

Пауки утверждают, что Тёмный Мастер очаровал паука. Мы же — что паук сам себя очаровал.

Отряды стояли друг напротив друга. Пауки и люди. Тут уже Еремей взгляда не отводил. Смотрите во все свои глаза. Их в у вас, пауков, много.

Он старался не поддаваться накатившему чувству омерзения. Как знать, может, и он для пауков не подарочек. Нет, они же в своём мире не только правят людьми, а ещё и едят их. А в нашем Люди Льда едят морских пауков.

А Высшая Справедливость, это кто? Неужели суд слизней? Интересно, если виновной стороной будут признаны пауки, нам что, их распорядителя тащить с собой в свой Мир? Спасибо, не надо. Хотя, Тёмный Мастер, верно, не откажется. Выведет новых спайдермутов.

Тёмный мастер и его соперник по-прежнему стояли на площадке Раа. Факелы горели странно — то вспыхнут ярим пурпурным цветом, то угаснут. Бьётся сердце схватки, бьётся — и боится остановиться.

Только сейчас Еремей понял, какова цена победы — или поражения. Раз уж почтенный Рэндольф рискует своей жизнью, она высока, чрезвычайно высока.

Возможно тот, кто убил — или довел до самоубийства — отца Колывана, сделал это именно из-за Битвы Миров? Там, где Еремей чудом, именно чудом достигал мира, отец Колыван, вполне вероятно, выигрывал бы схватку за схваткой. А ведь он, Еремей, обязан был потерпеть поражение. Может, ещё и потерпит.

Но… Но в Битве миров Тёмные Мастера и Еремей оказались по одну сторону, ergo, они неповинны в смерти отца Колывана!

Получается, в Яви у них есть иной, неизвестный противник, противник, который хочет, чтобы его Мир, Мир Еремея, опустился бы на самые нижние ступеньки Лестницы Миров.

Еремей понял, что вывод, сделанный им, исключительно важен, но как сохранить его в памяти?

А всё же попробовать стоит. Голова хороша, а две вдвойне. Попозже. Если повезёт.

От возвышения отделилось новое, прежде не виденное Еремеем существо. Тёмное облачко. Оно плыло над Ареною, плыло невысоко, и по мере его приближения на душе становилось все пакостнее. Вроде бы и невелика напасть, а отчего-то жутко.

— Дыхание дракона, — прошептал герцог.

Облако наползло на площадку, укутало её непроницаемой пеленой.

Все — и люди, и пауки, неотрывно смотрели на всепоглощающую тьму. Похоже, это и есть воплощение высшей справедливости — дыхание дракона.

Облако выпустило щупальце, толстое, неровное. Оно протянулось к почтенному Рэндольфу. Неужели?

Но нет, щупальце втянулось назад. Потом таким же манером поплыло к распорядителю пауков — огромному ткачу-крестовику.

И опять ушло назад.

Кошки-мышки. Игра на чувствах. Или же опять ритуал, традиция?

Еремея угнетало собственное бессилие. А что делать? Облако и правильным мечом не разрубишь, пустое, а уж тем оружием, что у него сейчас… Да и не даст облако себя рубить. Как-нибудь, да усмирит непокорного. Спалит. Съест. Унесёт в неведомые края.

Облако вдруг стало менять форму — из пухлой тучки превратилось в усатую рыбу с толстой головой, массивным туловищем и удлиненным хвостом.

Превратилось — и спиралью понеслось ввысь, где и исчезло бесследно.

Все вздохнули с облегчением, и люди, и пауки.

— Объявлен принудительный Мир, оба мыслителя признаны вурдалаками, — объяснил вернувшийся к соратникам Рэндольф. Он казался спокойным, но казался плохо, неубедительно. Пальцы на руках — и те дрожали.

— Значит, у нас был необыкновенно мирный поединок, — рабби Блюменталь решил отвлечь внимание от распорядителя, дать тому передышку.

— Как, и вы, рабби?

— И я, герцог. Спрятал мыслителя в норку. Выйти он не может, а других фигур нет. Вот и получился Мир…

— Очень, очень мирная встреча, — Рэндольф усмехнулся. Получилось не очень здорово, но все-таки получилось. Уверенность потихоньку возвращалась к распорядителю. — Дружба Миров и все такое…

— Время петь и веселиться под ракитовым кустом, — граф Н’Гобба прочистил горло, будто и в самом деле собирался петь.

— Тогда — под ракитовый куст, — распорядитель пошёл прочь с Арены.

Остальные потянулись за ним.

На остальных секторах арены ещё продолжались поединки. Действительно, время здесь, в Нави, штука сложная. Да и в Яви, пожалуй, тоже.

Вдруг издалека послышался вой. Волки, что ли? Еремей не видел волков на Арене, так он многого ещё не видел. Да почти ничего не видел. Клося ведут на свадьбу не пиво пить, а воду возить.

— Песнь победителей, — пробормотал Тёмный Мастер. Скажи это рабби, или кто-нибудь из братьев, Еремей непременно бы сунулся с расспросами — что за победители, да отчего это они поют на такой жуткий манер, но являть своё невежество перед Тёмным Мастером не хотелось.

Они прошли через ворота в покои, устремились в Зал С Окнами.

— Вы верите, что это помещение действительно не прослушивается? — спросил Тёмный Мастер у Рэндольфа, когда они все расселись на диване.

— Не прослушивается, не проглядывается, не простукивается. Только проветривается. Кто может понять логику Устроителей? — Рэндольф подошёл к стене и открыл потаенную дверцу. Заглянул в неё и мгновение спустя вернулся, катя перед собою столик на колёсах, уставленный яствами. — Навь-то она Навь, а подкрепиться не мешает.

Еремей почувствовал, что, действительно, голоден, но удержался от того, чтобы первым схватить что-нибудь аппетитное.

И ошибся — все налетели на еду быстрее, нежели рыбы-челюсти на свалившегося в пруд кролика. Только рабби Блюменталь, пробормотав что-то о происхождении еды, ограничился виноградною кистью, остальные же сметали окорока и балыки, сыр и маслины, жареных куропаток и живых устриц. Столик-то маленький, и Рэндольф дважды отвозил его за потаенную дверцу, тут же возвращаясь обогащённый новыми кушаньями — будто за дверью стояло несколько проворных слуг, мгновенно переменявших блюда.

— А вы, отец Еремей? Подкрепляйтесь, подкрепляйтесь! — Тёмный Мастер протянул ему вазочку чёрной зернистой массы. — Рекомендую, соратник. Восстанавливает силы самым наилучшим образом.

Пришлось взять. Отказ был бы слишком демонстративен, а Еремей не любил показных жестов, показных слов, показных чувств. Еда есть еда.

Вкус непривычный, но Еремею понравилось. Но от второй вазочки он воздержался. Будем ждать обещанного восстановления сил. Не для ублажения плоти а токмо во исполнение предначертанных свершений.

Во исполнении можно было и пресной лепешкой обойтись, признался он себе. И обойдётся — там, в Яви. Три дня на воде и пресных лепешках. Что толку от решений — в Яви забудется.

Но в Яви он и не чревоугодничает.

Опять стало клонить в сон — уж очень сытной оказалось кушанье. Но почтенный Рэндольф опять сходил на таинственную кухню и вернулся с кувшином, доверху наполненным горячим отваром листьев Ти.

То, что нужно. Даже рабби Блюменталь выпил полную чашу.

— Замечательно, — сказал он. — Не пожалели заварки.

Теперь Еремей чувствовал, что готов к новым сражениям.

— Будем держать совет, — непонятно, спросил почтенный Рэндольф, или заявил.

— За хвост и покрепче, — пробормотал Тёмный Мастер, но Рэндольф продолжил, словно и не слышал:

— Кто наш последний супротивник, ещё точно не ясно. Ясно другое — будет он посильнее предыдущих. Но, похоже, на своей ступени мы останемся в любом случае. Вопрос в том, насколько нам выгодно идти вверх?

— Все выше, и выше, и выше, — продолжал тихонько бормотать Тёмный Мастер.

— Мы, королевство Ган, как и весь Чёрный континент, не стремимся проникать в чужие миры. Нам своего достаточно на ближайшие десять веков. С высокого дерева падать больнее. Предлагаю биться для души, для опыта, для веселья, наконец. Исход последней битвы значения не имеет.

— Отчего ж это не имеет? Самый сладкий банан всегда растет на верхушке пальмы!

— Бананы, мастер C’Видлер, на пальмах не растут. На пальмах кокосы растут, — улыбаясь, ответил граф.

— Бананы, кокосы, донские папиросы — не суть важно. Нужно стремиться ввысь! Сверху видно дальше!

— Сверху и плевать легче, верно? — граф не отступал. — Если мы поднимемся на две ступеньки по лестнице, то в витке под нами может оказаться Мир Улашек. Лакомый кусочек, не правда ли?

— Вы предпочитаете отдать его паукам? Не нами придуманы законы Миров, любезный граф Н’Гобба! А упускать то, что само плывет в руки, негоже.

Всё. Кончилось единство. Теперь, когда худшее, то, чего опасались все, Миру не угрожает, всяк примется дуть в свою соломинку, стараясь изготовить мыльный пузырь поболее. Вот для чего предусмотрены шпаги — не с другими биться, а между собой. Еремей задумался. Перебьют они сейчас друг друга, нет — Мир уцелеет. До следующих битв. Встречалось ли в прошлом подобное?

И как дела в Иных Мирах — едины ли те до конца, или тоже раздираемы внутренней распрей? По крайней мере, теперь ясно, что королевство Ган не друг нечистому. Нет, оборвал он себя, не ясно. Никто так не грызется между собой, как слуги одного хозяина. О другом нужно подумать — в чём интерес Рутении? Ответ должен знать почтенный Рэндольф, брат по вере.

Поднялся шум, граф и Тёмный Мастер заговорили одновременно.

Еремей посмотрел на распорядителя. Тот едва заметно покачал головой. Нет решения.

Рабби Блюменталь хлопнул в ладоши. Один раз и негромко, но спорщики умолкли.

— Никто не знает будущего. Даже Устроители, а их история насчитывает не миллионы — миллиарды лет. Смешно рассчитывать, если мы не знаем, как сложатся бои у иных миров. Очень может быть, что не Улашки, а кархародонты окажутся на нижнем витке. Если Мастер C’Видлер задумает покорять Мир Океана — что ж, его дело. И точно также неизвестно, кто будет витком выше. Но в одном Мастер C’Видлер прав — стремиться нужно ввысь. Вниз сами упадем, без старания. Я как-то не привык стремиться к поражению, поздно и начинать.

— Нас уже двое, — Тёмный Мастер встал. — Не смею больше настаивать. Всяк знает свои пределы. Кажется, поединки закончились?

Почтенный Рэндольф глянул в одно из окошек.

— Да, мне пора.

Он ушёл, не глядя на остальных. Так и не подал сигнала, к чему ему, Еремею, стремиться.

Тут он хлопнул себя по лбу — правда, мысленно, что это с ним? Он, похоже, воображает, будто и в самом деле стал мастером Раа! От него результат зависит ровно настолько, насколько восход солнца от крика петуха. Помалкивать нужно, помалкивать, не ставить себя в дурацкое положение.

Братья словно не видели тёмного Мастера, да и на Блюменталя не очень-то обращали внимание. Посторонний предмет. Похоже, им отчего-то совершенно не хотелось побеждать. Еремей не понимал причины. А не понимаешь — думай и примечай.

— Иногда мне кажется, — начал Тёмный Мастер — будто у наших сражений есть и иное предназначение, нежели определение ступеньки в Лестнице Миров.

Никто не ответил. Братья рассеяно поглядывали по сторонам, Блюменталь, прикрыв глаза, о чем-то думал. Готовился к новой схватке?

— Какое же, позвольте вас спросить? — Еремей стало невмоготу молчать. Молчать и дома можно, и в обыкновенном сне.

— Мнится мне, что каждое сражение есть подлинная битва Мира, но иного Мира, нам неведомого. Пока мы переставляем чурочки, изображающие героев и заклинателей, огромные страны приходят в движение, народ восстает на народ, гибнут царства и высыхают моря. Как знать, может, и Смерть, что пришла в наш Мир — всего лишь результат встречи двух мастеров Раа?

— Интересная мысль, — ответил Еремей.

— Я рад, что вам понравилось.

Свет за окном снова стал розовым.

— Пойду, погляжу, что нового в Межмирье, — сказал Тёмный Мастер в воздух и вышел.

Братья последовали его примеру. Еремея на сей раз с собой не позвали. Обиделись, что не поддержал их в споре со C’Видлером, или просто хотели встретиться с кем-нибудь без чужих глаз?

Рабби Блюменталь продолжал сосредоточенно думать. Готовится к поединку?

Ему, Еремею, и готовиться нечего. Старайся, не старайся — одно.

Отчего ж тогда не ознакомиться с Межмирьем поближе? Без провожатых? Тем интереснее.

Ноги сами понесли его направо, но Еремей показал им, кто в теле хозяин. Направо — это к бельфлаям. Не удержится, зайд1 т. И там останется до окончания перерыва. Или на веки веков.

Он пошёл налево. Арена круглая, бельфлаи все равно по пути, только немножечко дальше.

Он миновал мурленов. Те помахали ему лапками, приветственно, но не приглашающе. Еремей махнул рукою в ответ. Вряд ли эти забавные существа могут представлять опасность для мира Еремея сами. Но как знать, вдруг у них есть прислужники тоже, как у кархародонтов, только свирепее и страшней?

А вот у союза Монастырей нет прислужников. Упущение. Нужно бы поискать вокруг, вдруг кого подходящего и сыщем. Народ Плотины? Соглашение о взаимной терпимости делало обе стороны равноправными, а нарушать договор недостойно Союза Монастырей. И потом, какие же из них прислужники? Разве перегородить плотинами все реки Рутении, вот и всё. А оно нужно Рутении? Какая польза для хозяйства? То есть, кое-где польза будет, но на бой со слугами нечистых их не пошлешь. Кабы снапшеров приспособить! Снапшеры-прислужники — это кого угодно испугает. Даже пауков.

Зато у Тёмных Мастеров прислужников много. Рэт-лемуты, волосатые ревуны, гиты. Ещё верберы — хотя относительно верберов у заклинателей Монастыря были большие сомнения, лемуты ли они. А ещё большие сомнения, слуги ли они Тёмных Мастеров, или союзники, и кто в этом союзе главней. Поговаривали, будто есть и другие лемуты далеко на востоке…

Что Тёмные Мастера опережают Союз Монастырей в развитии ремёсел, было очевидно и объяснялось тем, что Тёмные Мастера являются наследниками Смерти, а механические приспособления и есть орудия Смерти. Но ведь лемуты — живые? Выходит, и в познании жизни Тёмные мастера опережают Союз Монастырей. Это может привести к последствиям самым неприятным. Необходимо перехватить инициативу и развивать как науки жизни, так и науки механического строения.

На носу себе зарубить эту мысль, чтобы не забыть!

И в который уже раз он стал размышлять о способах сохранения знаний. С обычным результатом — никаким. Слишком он неопытен в странствиях между Явью и Навью.

— Эй, подождите, подождите!

Еремей остановился. В раздумьях он отшагал не один сектор, примечая существ разных, диковинных и не очень. Но окликали его впервые.

Он обернулся.

За ним шла каменная статуя — так ему поначалу показалось. Большая статуя, на две головы выше Еремея. И топот шагов разносился не только по воздуху, но и по мраморному полу.

— Здесь я ходок неважный, — продолжала статуя. — Холодно, очень холодно, приходится обволакиваться шубкою, — черты лица были грубыми, но нос, рот и подобие ушей узнавались сразу. А глаза… Два красных угля, вот чем были глаза живой статуи. — В шубе тяжело ходить. Другое дело, когда кругом огонь, энергия, сила… Впрочем, вам это неинтересно, — голос статуи, высокий, пронзительный, пробирал до костей.

— Что вы, что вы, — Еремей недоумевал, что надо этому существу. Даже на расстоянии трех шагов от того веяло жаром.

— Наш Мир отстоит от вашего на два с половиной витка лестницы Миров, — перешла к делу Горячая Статуя. — По определенным причинам мы не стремимся переходить в чужие Миры, а в наш вам попасть трудно.

— Не так уж и трудно, — вступился за свой Мир Еремей.

— Я имею в виду лишь физиологическую сторону. Всё-таки существам, состоящим из воды, трудно переносить свинцовый зной. Свинцовый в буквальном смысле — свинец едва не кипит. Ох, что-то меня заносит, извините. Мы тут на радостях отметили, после битвы с мурленами.

— Победили? — с любопытством спросил Еремей.

— Дважды удалось заключить Мир. В том числе и вашему покорному слуге.

— А… поздравляю.

— Благодарю. Но… — статуя переступила с ноги на ногу, и Еремей ощутил лёгкое сотрясение. — Очень холодно. В вашем мире Огненных Существ много? — внезапно спросила статуя.

— Огненных? — Еремей на мгновение задумался. Стоит ли давать информацию о своём Мире, даже если она отрицательная? Похоже, вреда особенного не будет. — Я их не видел. О саламандрах слышал, но правда эта, вымысел, не знаю.

— Правда, правда, — заверила статуя. — А медузки? Огненные медузки плавают?

— Простые плавают. В воде.

— В воде! — статую передёрнуло. — Тогда у вас достаточно времени.

— Достаточно для чего?

— Чтобы перестроиться. Видите ли, мы — в невообразимо далеком прошлом — тоже были водными существами. Но когда наш Мир стал накаляться, все водные существа оказались обречены. К счастью, наши мудрецы изобрели процесс перестройки организма, и нам удалось преобразоваться.

— Э-э… — Еремей хотел было посочувствовать, но статуя, похоже, была горда своим теперешним состоянием. — И теперь мы предлагаем всем разумным родственным водным существам перестроиться заранее.

— Перестроиться?

— О, это очень просто! Особенно сейчас! Наш Мир передаст вам Великое Знание! Каких-нибудь три поколения, и вы станете такими, как мы!

Да уж… Как бы повежливее оказаться, чтобы не обидеть это, по-видимому искренне желающее ему добра существо.

— Но — у нас-то Мир другой. Холодный. Зимою вода в лёд превращается. Замерзнем.

— В лёд? — статуя сделала шаг назад. — Это ужасно! Но мы вам поможем! Разогреем ваш Мир, и не то, что льда — воды не будет, один пар!

— Спасибо, не сейчас, — благими намерениями, как известно, вымощена не одна дорога.

— Но почему, ведь это так замечательно — перестроиться, преобразиться!

— Наш Мир ещё не готов, — твёрдо ответил Еремей, давая понять, что разговор окончен.

И статуя поняла, сникла.

— Но мы благодарны вам за предложение, и, если наш Мир потребует того, непременно перестроимся.

— Превосходно, — вновь оживилась статуя. — Просто превосходно! Следите за магматическими существами! Если небо заполнят огненные медузы, немедленно свяжитесь с Нашим Миром!

— Сразу и свяжусь, — пообещал Еремей.

— Через Навь-портал! Каждое полнолуние вас будет ждать консул Мира Магмы!

— Примите нашу искреннюю благодарность, — Еремей поклонился не хуже герцога Н’Гоббы — изящно и учтиво. Так ему показалось. Поклонился и заторопился прочь, пока плита под живою статуей не начала плавиться.

Насколько всерьёз можно воспринимать подобные предложения? Он представил себе Магматический мир. Инферно. Потоки лавы, вспышки огня. На северо-востоке, там, где тайга переходит в горы, есть огнедышащие вершины. Сплошные массивы, непроходимые из-за озёр магмы. Сам он их никогда не видел, но скауты Монастыря проникали далеко и возвращались с рассказами, картами и диковинными находками — если возвращались.

А если весь твой Мир сплошь состоит из огнедышащих гор? Поневоле перестроишься. Они стали каменными, осознал Еремей. Но столь горячи, что камень текуч, оттого-то они и могут двигаться.

Наверное, миров, подобных Магматическому миру, немного, и они, живые статуи, страдают от одиночества. Потому и агитируют перейти в свою… не веру, нет, в своё состояние! Изменить и себя, и Мир!

Хм… Как знать, вдруг и Смерть — это неудачная попытка перестройки?

Он шёл дальше шагом быстрым и лёгким, стараясь только обойти в отведённое время Арену, только увидеть представителей Иных Миров, чувствуя, что только на это ему и отпущено время Нави. Миры сливались в непрерывною полосу — Змеи, Свиньи, шестирукие люди, клубки червей, Жуки, Скорпионы, тысяченожки… Насекомых на Лестнице Миров было куда больше, чем человекообразных. Смири гордыню, но защищай свой Мир, как говорил величайший Лек-Сий. Последний отрезок пути он преодолел бегом, едва успев взглянуть в сторону мира бельфлаев — и успел едва-едва.

Почтенный Рэндольф вывел их на ристалище. Спокойно, почти безразлично встретили они весть, что супротивниками им выбраны мурлены — не зря, получается, их сектора оказались рядом.

Еремей делал всё, что мог, то есть почти ничего, и очень быстро, потеряв всего двух бойцов, оказался в безвыходном положении. Мурлен, симпатичный мохнатый зверек, не тянул и нанес разящий удар, покончив с тоской и неопределенностью. Затем улыбнулся, словно извиняясь, и побежал в свои покои, забавно перебирая задними лапками.

Еремей даже и расстроиться не успел. Да и остальные потерпевшие поражение — герцог, граф и даже Тёмный Мастер — не выглядели расстроенными.

Один лишь рабби Блюменталь сражался до конца и сумел-таки вынудить мурлена заключить Мир.

Но это ничего не меняло — они остались на прежней ступени Лестницы Миров.

— Вчера я только мечтал о подобном исходе, — сказал почтенный Рэндольф, когда они собрались в последний раз в покоях. — Мы достигли желаемого, и я думаю — не пожелать ли нам в следующий раз большего?

Он пытался сплотить их, но как сплотишь сгнившее дерево или разорванный туман?

— Пора уходить, — нецеремонно сказал герцог Н’Гобба. — Нас заждались в Яви. Прощальную?

Налили и прощальную. Уйти можно было и просто, Навь истончалась, Арена начинала таять, но с прощальной чашей было эффектнее. Герцог и граф исчезли в ослепительной вспышке, а павшие на пол бокалы превратились в золотистый дымок.

— Пора и мне, — Тёмный Мастер поднял бокал. — До встречи в Яви, отец Еремей!

Обрадовал — и исчез, но без вспышки. Хлопок — и нет Тёмного Мастера.

— Не знаю, в Яви или в Нави, но чувствую, что мы ещё встретимся, отец Еремей, — рабби Блюменталь рассыпался, оставив после себя горку песка. Песок взметнулся вверх в маленьком смерчике, взметнулся и пропал, оставив воздух прохладным и свежим.

— Пора и нам, отец Еремей, — правой рукой почтенный Рэндольф взял один бокал, левой протянул Еремею другой.

— Погодите, почтенный Рэндольф, погодите.

— Да, отец Еремей? — тело распорядителя начало просвечиваться.

— Неужели нельзя вспомнить виденное здесь в Яви?

— Я и сам, отец Еремей, стараюсь это понять. Мне кажется что можно — но кажется сейчас и здесь, в Нави. Давайте обсудим это там… — и он начал пить, с каждым глотком становясь прозрачнее и прозрачнее, пока не исчез совсем.

Что ж, уходить, так уходить.

Еремей понюхал жидкость. Кажется, обыкновенная вода. Тем лучше. Легче будет проснуться.

Стены вдруг сорвались с места и начали стремительно кружиться вокруг Еремея.

Явь засасывала…

8

Он не чувствовал тела. Совсем не чувствовал. Умирает?

Опять голоса из-за непроглядной тьмы:

— Пригласить этого дикаря?

— Пусть дикарь, а все ж — целитель!

— У нас нет другого выбора!

— Ладно, зовите!

Сквозь дрёму Еремей услышал треск — негромкий, привычный треск горящей лучины. Вот только лучины-то он не оставлял. Ни лучины, ни свечи, зачем? Огнь-цветок мерцал во тьме, давая достаточно света если не читать, то видеть сны наверное. Он как раз и расположился посмотреть один. Как знать, вдруг приснится монастырь, или родной дом, или что-нибудь ещё, такое, чтобы запомнилось. А то до сих пор все сны оставляли после себя ощущение мучительное — хотел вспомнить, и, казалось, вспомнить очень важное, а — не мог. Свойство статис-поля, похоже. Он расспрашивал прихожан, те тоже не помнили снов. Или не видели их вовсе.

Все эти мысли пролетели в голове между двумя ударами сердца.

Кто-то чужой? Но он не слышал дыхания другого человека, а он гордился способностью услышать его, даже самое лёгкое, за десять шагов. На всякое умение есть другое — можно ведь и задержать дыхание. А биение сердца поди, расслышь! Разве что на расстоянии ножа, а это бывает и поздно.

Он приоткрыл глаза — незаметно, хотелось бы верить. Незваный гость пусть думает, что он продолжает спать.

Но незваного гостя Еремей не увидел. Тогда он сел на ложе и стал ждать, не повторится ли треск.

Хотелось спать. Из-за рассыхающей половицы страдает. Или ещё какого пустяка.

Треск повторился совсем рядом, в двух шагах от него. Пол, и больше ничего.

Он пригляделся. Да, голый пол, некрашеные доски. Но пол вёл себя странно — он прогибался внутрь, образуя воронку. Структура половиц потерялась, казалось, дерево кружится, составляя водоворот. Воронка ширилась и ширилась, сначала с тарелочку, затем с котел, и вот она уже совсем близко к ложу.

По крайней мере, можно не бояться бессонной ночи. Он спит. Или… Или он готовится к переходу в Навь!

Еремей вспомнил! Погружение в Навь — мир Красного Песка, состязание Миров! Но раз он помнит, значит он уже в Нави!

Он ещё раз огляделся.

Комната, как ментальное отражение. Но чьё — только его, Еремея? Нет, и отец Колыван был навигатором, и почтенный Рэндольф, по меньшей мере. Первый жил здесь и жил много дольше, чем Еремей, потому и комната получилась столь достоверной, что он поначалу обманулся.

Он встал, сделал шаг, остановился у воронки. Это что ещё за явление? Никто не объяснит, никто не подскажет. Плохо быть священником-недоучкой, нужно попросить, чтобы со следующим караваном прислали книгу с краткой теорией Нави. Вдруг воронка — проход? Сейчас-то он, насколько можно судить, находится в субнави. Он вспомнил рукопись Шерлока. Можно попробовать провести разведку окрестностей Но-Ома. Но только смысла в том мало, разве что лишь для удовлетворения сиюминутного любопытства. Сиюминутного в буквальном смысле — здесь, в Но-Оме, он не способен запоминать. Проснётся в Яви, а в голове пустенько, только эхо и остается. Эхо мысли. Даже и не эхо, а этакая гулкость.

А все-таки нужно пытаться. Снова и снова. И, во всяком случае, стоит попробовать полетать — как летал Шерлок над миром Красного Песка.

Он пошёл к двери, старательно обходя воронку. Она притягивала его взгляд, и, что хуже, притягивала его самого. Того и гляди, засосёт.

Из воронки вылетели бабочки. Много, целый сонм. Небольшие, разноцветные, светящиеся собственным светом, они составляли одни фигуры, а затем другие — круги, эллипсы, спирали, поднимаясь все выше и выше.

Красиво. Непонятно, но красиво. Вряд ли это были настоящие бабочки — слишком уж они малы для того, чтобы иметь разум. Вот если бы сюда прилетели бельфлаи…

Бабочки внезапно засияли нестерпимо ярко, затем вспыхнули и сгорели — без дыма, без запаха, без пепла.

Эффекты Нави. Вдруг это, действительно, сигнал бельфлаев? Но что он может означать, этот сигнал? Приглашение? Предупреждение? Просто привет?

Вдруг бабочки всего лишь аналог искр из глаз, обыкновенный физиологический признак утомления? Или он ментально ушибся головою о ментальный же столб?

Еремей с усилием повернул голову в сторону. Чего не видишь, о том не страдаёшь. В слюдяном окошке он увидел своё отражение, четкое, как в зеркале. Конечно, эффекты Нави.

Отражение пугало — выглядел он изможденным, с огромными, лихорадочно горящими глазами, жадно смотрящими вокруг. Хорош, братец, нечего сказать. Ночью увидишь — за осиновым колом побежишь.

Но больше собственного отражения его напугало то, что виделось за спиной. Воронка вывернулась из пола и тянулась к нему, как колокольчик гигантского цветка.

Он обернулся и понял, что отражение не лгало — воронка бросилась на него, поглотила и он почувствовал, что всё вокруг — комната, ложе, огнь-цветок — завертелись вокруг, постепенно сливаясь в серую пелену…

Силою воли он удержался от потери сознания — или от пробуждения? Крутит, и пусть крутит, ничего страшного. Огни небесов веками кружат над землею, и не один пока не угас, не свалился вниз.

Вращение стало замедляться — или он притерпелся. Нет, определенно, замедляется. Опять стали различаться предметы. Стол, светец, окошко, луна за ним. Все замечательно.

Только это не его комната.

— Вы уж простите за бесцеремонность, дорогой наш отец Еремей. Известно, незваный гость что в горле кость, а уж незваный хозяин — бедствие размеров просто невероятных. Но приходится идти на риск окончательно подмочить репутацию, лишь бы иметь удовольствие лицезреть вас. Вы ж, хе-хе, в гости не зовёте, — слова сыпались из старичка, как бобы из дырявого мешочка. Старичок-то старичок, а встречаться с ним на темной дороге не стоит. Слова гладенькие, а глаза гаденькие. Холодные и голодные. Смотрят из-под редких бровей, измеряют, взвешивают, исчисляют.

— Где я?

— У друзей! Во всяком случае, надеюсь, мы подружимся, — старичок колобком катался по комнате. Невысокий, круглолицый, а туловище под хламидою явно упитанное. Спокойнее, не торопись. Это ведь ментальная проекция. Значит, ментально и упитанный.

Еремей осторожно шагнул вперёд. В голове немного кружилось, и он ухватился за спинку кресла — высокую, резную, красного дерева.

— Да что же это я, старый дурень. Вы присаживайтесь, присаживайтесь, чай, утомила дорога.

Еремей не заставил себя упрашивать, сел. Торопиться не нужно. Проснуться всегда успеется. Старичок, похоже, себе на уме. Что-то ему нужно, старичку.

Сидение удобное. Только пол нет-нет, а и вздрогнет. И снаружи гул, странная гроза грохочет неподалеку.

— Удивляетесь. А виду не показываете. Замечательно, замечательно. Правильно, я в гости затащил, мне и потчевать. Мы с вами, дорогой наш отец Еремей, находимся на Камляске — вернее, в субнави Камляски. Две тысячи километров единым махом. Неплохо, а? Это вам не полёты во сне и наяву.

— Две тысячи километров?

— Ах, простите, старого дуралея новым мерам не выучишь. Две тысячи вёрст, и все горами да тайгой. В высокой Нави, конечно, вообще нет расстояний, мигнул, и ты хоть на Луне, хоть за Луной, но что оттуда, из высокой Нави, видно? Меня, букашечку? Нет, лицом к лицу лица не разглядеть, но сверху тоже видно очень мало. Отдельный человек теряется, всё обретает масштабы вселенские. А мы давай — ты уж прости старика за тыканье — займёмся народной дипломатией, сядем рядком да и поговорим за чайком. Ты как насчёт чаю, душа моя?

— Благодарю.

Вот и замечательно. Надюша, организуй нам чайку!

Надюша выскользнула из соседней комнаты — полувоздушное существо по возрасту — внучка старичка-колобка. Или правнучка.

Чай, горячий и ароматный, был уже налит в фарфоровые чашечки, а чашечки поставлены на поднос, расписанный чудными цветами. Надюша поставила поднос на стол и, уходя, стрельнула в Еремея глазками. Не глазками — глазищами, бездонными, как само небо.

— Пустое, — успокоил его старичок. — Надюша не человек, не суккуб даже а так… функция.

Однако, поёжился Еремей. Угораздит же.

— О тебе, друг мой, мне рассказал твой товарищ. Помнишь товарища-то?

— У меня много товарищей, — ответил Еремей.

— Как я тебе завидую, — вздохнул старичок, но печалился недолго. — Я о мастере С’Видлере, с которым вы наш Мир отстояли там, в Верхней Нави.

— А… — протянул Еремей.

— Горло болит? — участливо поинтересовался старичок.

— Нет, я так…

— Товарищами не растакивайся, советую наперед. С’Видлер уж хвалил тебя, хвалил. Открытая, мол, душа, и голова на плечах своя, а не чужая. Вот я и подумал: что, если тебя в гости пригласить, покалякать. Тем более, что мы с тобою два сапога на одну ногу.

— Простите?

— Оба, говорю, сидим по горло в… в рашиновой зоне. А между зонами, душа моя, есть особое родство, что и позволило устроить тоннель в субнави. Гора с горою не сходятся, а зона с зоной встретятся. Главное, никто ничего и не узнает, — он хихикнул и потёр ручки. — Итак, душа моя, отдохнул ли ты?

— Вполне.

— Тогда не угодно ль выйти на улицу, глянуть на село? — он встал и приглашающе показал рукою.

— Отчего ж не глянуть, — Еремей поставил чашку на блюдечко и пошёл вслед за старичком.

Снаружи было светло! Не как днём, нет, но свет, бивший от фонарей на высоких столбах, был виден, наверное, и за десять вёрст, до того яркий.

— Электрификация всей Камляски. Энергия термальная, все одно зря пропадает. Пусть посветит опществу-то, оно и полезно, лишний раз не споткнешься.

Фонари стояли вдоль улицы, ряда аккуратненьких домиков. Они и сами вышли из такого же, стены деревянные, крыши блестящие, оцинкованного железа. Тьфу, это ведь Навь, напомнил он себе. Думай о своём доме, как о дворце — дворец в Нави и выйдет.

Над поселением нависали горы — огромные, до неба, а вдали высилась совсем уж гигантская гора, огненная, полыхающая, по склонам которой текла огненная же река. Гора рокотала, да так, что земля содрогалась.

— Недурно, правда? Космическое зрелище. Здесь зарождаётся новый эпос — Люди из пламени или что-нибудь в этом роде. Ты стихов не пишешь?

— Нет, — соврать не соврал, а и правды не сказал. С тех пор, как он отправился с малым караваном в Но-Ом, стало не до писаний. А если придёт на ум строфа-другая, так и запомнить можно.

— А я, грешен, балуюсь. Душою молод, оттого и тянется рука к перу. Ладно, в другой раз как-нибудь. Это — поселение Камляска-восемь. Здесь мы занимаемся тем же, чем и вы в Но-Оме — добываем рашшин.

Еремей остолбенел. Получается, Великая Тайна и не тайна вовсе?

— Конечно, тебе это известно, — продолжал старик, деликатно не обращая внимание на изумление Еремея. — Ментальное зондирование — палка о двух концах, посредине гвоздик. Ты не обращай внимания, я тут недавно препотешную поэму сочинял, и никак из образа не выйду.

— Да я ничего…

— И славненько. Значит, и вы, и мы добываем столько рашшину, сколько можем. И там, где можем. У вас, похоже, месторождение древнее, поди и самородки встречаются?

Еремей промолчал.

— А у нас — молодое, и потому глубокое. Под землю не сунешься, магма да газы, мы и приспособились, извернулись. Вся жизнь такая, изворачиваешься да изворачиваешься… Здесь прежде гейзеры были. Целая долина гейзеров. Вот я и придумал — зачем лезть в глубину, если глубина сама навстречу идёт? Каждый гейзер теперь отдаёт воду в специальное устройство. Там из неё и выделяют рашшин, а заодно и десяток других элементов Менделя — Ева. У вас, небось, таблицу иначе зовут? Знаю, знаю, все по своему переделать хотите. Ладно. Вот что меня тревожит, душа моя: уж больно мало последнее время рашшина из-под земли прёт. Буквально крупицы. Оно бы и ничего, крупица к крупице — нищему рукавицы, да у вас счёт на золотники. Сегодня на золотники, завтра на фунты, нехорошо выйдет. Равновесие нарушится, соблазн появится.

— Вы предлагаете мне заняться саботажем?

— В самую точку попал, душа моя. Именно саботажем. Плюнь ты на этот рашшин, займись лучше золотом, а то и серебром. По секрету, я серебро больше золота уважаю. Думаешь, только мы в Навь ходим? Не-ет, душа моя, такие чудища попадаются, что даже мое перо — оцени, а — даже мое перо! звучит! — оно бессильно выразить их мерзость и отвратность. На серебро одна и надежда, ну, ещё кол осиновый разве. Хотя, думаю, предрассудок этот — насчёт осины. Вылезет в наш мир из Нави преужасная монструозия, а тут ты, душа моя, серебром богатый, её и остановишь! Почёт и уважение со всех концов Рутении! Даже мы с Камляски поклон пришлем. Восчувствуй! — старик оглядел Еремей с головы до ног и вздохнул. — Ладно, это я так. В порядке инициативной вербовки. Не спросишь — не узнаешь. Идём, увидишь наши тайны…

Под ногами была не грязь, а спекшаяся смола, твердая. Непривычно, но чисто. Зато земли, её дыхания не слышно. Короста, истинно, короста на лике земном.

Старик подвёл его к домику.

— Добытные избы, душа моя. Маленькие заводики по извлечению рашшина из гейзерных вод.

Дверь не открылась, а отъехала в сторону. Внутри, в полумраке, он увидел нагромождение баков, змеевиков, трубок, пахло серой и грозой одновременно. Раздалось шипение, в баке заклекотало. А большой бак, в нём парза можно сварить.

— Это двадцатка, наш самый богатый гейзер. Не самый могучий а именно богатый. Рашшином, как можно догадаться. Здесь и происходит ку-диффузия, или, выражаясь тёмными словами, разделение козлищ и агнцев. Потом ещё и ещё, пока не получим рашшинов цвет. Когда б вы знали, из какого сора берём рашшин, не ведая стыда…

— Сора?

— Чего тут, в этой соли, нет! Я даже куплет сочинил: в алхимии точно известно одно: что злато сегодня, то завтра… Впрочем, это не интересно.

— Ну почему — неискренне запротестовал Еремей.

— Потому что предсказуемо. А предсказуемый стих что пресная соль. Вот тут водичка бежит, теряя свои примеси: здесь отдаёт серу, здесь магнезию, здесь тяжелые соли, и лишь в самом конце рашшин. За год как раз золотник и набирали — прежде. А ныне скудеет вода наша.

Еремей недоумевал, зачем старик показывает ему установку и жалуется на неудачи.

— А кому же поплакаться, как не собрату, — ответил на невысказанный вопрос старичок. — Сверху-то все больше «давай-даваи» шлют, этакие сухие, костлявые «давай-даваи», из которых ни каши сварить, ни избы починить. Великая Рутения угрожает-де Камляске. Вот и любопытно стало, такая ли уж великая угроза у великой Рутении.

— Мы — угроза?

— Именно, душа моя, именно! Страшные и коварные мракобесы, гонители живой мысли.

— Это… Это вы о нас?

— А вы, небось, о нас. Тёмные мастера, утверждающие на земле человеконенавистнические идеи бесноватого Нечистого, разве не так?

— Так, — признал Еремей. Старичок, действительно, словно Катехизис читал.

— Любопытное совпадение — мы-де тёмные, вы — мракобесы.

— Клевета! Клевета и напраслина! — заступился за Союз Монастырей Еремей.

— Ну, а разве вы не одного корня с Римской Церквью?

— И что с того?

— А кто великого провидца, теоретика Иномирья Жордано Бруно на костре сжег?

— Но ведь церковь признала ошибку.

— Только признала, и всё! А мы, между прочим, не только признали имевшиеся ошибки, но и осудили культ Ин-Ста со всей принципиальностью и прямотой.

— Ин-Ста, — чуть не задохнулся Еремей. — Сравнили! Ин-Ста пришёл в миролюбивую богобоязненную страну, населенную счастливыми земледельцами, отнял у них орало и подменил его страшным орудием Смерти!

— Было дело, — смиренно склонил голову старичок. — Признаю. Только…

— Какие здесь могут быть «только»? — поспешил развить успех Еремей.

— Только Ин-Ста фигура некоторым образом собирательная, и… — старичок сделал нарочитую паузу, но Еремей не поддался на уловку, недаром в семинарии преподаватель риторики учил искусству спора. Старичок подождал-подождал, да и продолжил:

— И он, Величайший и ужасный Ин-Ста ни кто иной, как вариация Лек-Сия, вашего величайшего пророка!

— Учителя, — механически поправил Еремей.

— Пусть учителя, — легко согласился старичок.

— Не может быть…

— Как не может? Ты, душа моя, труд арабского безумца Аль-Хазреда «Семья Уль-Яна» читал?

— Я… — Еремей смутился. «Семья Уль-Яна» была книгою, для прочтения обязательной, о чем говорилось даже в катехизисе. И одновременно списка этой книги не было в библиотеке Монастыря, и спрашивать о ней было не принято. Даже на экзаменах требовались лишь общие фразы, что-де труд отражает величие жизненного пути Учителя, его беспримерную скромность и прочее, и прочее и прочее.

— То-то и оно, — наставительно проговорил старичок. — Единство и борьба противоположностей.

— Диалектика, — кивнул Еремей. Диалектику Универсальная Церковь ценила, и даже порой не ясно было, что важнее — схоластика или диалектика.

— Она самая, — старичок блеснул глазами, с виду весело, а присмотришься — грозно. Или нет? Было в этом старичке что-то фальшивое. Что-то? Да всё фальшивое, всё.

Успокойся, успокойся. Вечное свойство семинариста — малыми знаниями перекраивать карту звездного неба. Что он знает о камляскинцах? Что он, собственно, знает о субнави? Третий раз вышел козлик погулять, и давай волков стращать. Тьфу, начал подражать ментальному визави! С кем поведёшься, на того и обопрёшься.

— Простите, но мы в неравном положении. Вы знаете, кто я, а мне ваше имя неизвестно, — проговорил Еремей учтиво. Учтивый живёт, строптивый гниёт.

— Верно подмечено. А ещё я стар, ты молодой, ты брюнет, а я седой, — седым старика назвать было сложно, как рыжим или брюнетом, плешь — хоть ножом режь. — Зови меня дядюшкой C`Мирном.

Опять заклекотало в баке.

— Хоть часы проверяй. Пятнадцать бочонков кипяточка. Хорош самоварчик, верно? На весь людской мир наготовит чаю.

— И… И всем эти богатством управляете вы один, — спросил Еремей, чтобы хоть что-то спросить.

Старичок вздрогнул, зыркнул из-под редких бровей, но ответил по-прежнему сладенько:

— Скорее, душа моя, я один не сплю. Всё хожу, всё прошу — отдай, мужик, мою отрубленную ногу.

Еремей посмотрел на ноги. Обе на месте.

— Это у нас на Камляске сказочка такая есть, про медведя. Ему шельма-мужик ногу отрезал, пока тот спал. Отрезал, домой унёс и съел. Проснулся медведь, приладил деревяшку вместо потерянной ноги и давай обидчика искать. Столько путёвых мужиков заломал, пока на нужного наткнулся…

— У нас в Рутении похожую сказывают. Только не про мужика, а про молодого индейца, Георга — Синюю Птицу.

— Вот видишь, мой юный отец, у нас много общего. Даже сказки. А мы враждуем невесть из-за чего. Добро бы в тесноте жили, так нет: и у вас и у нас людей-то что жиру в постном борще, можно луну идти и никогошеньки не встретить. Зато уж как встретишь, непременно за мечи хвататься нужно.

Еремей пожал плечами.

— Что поделаешь! Мы не хотим повторения Смерти, оттого и сражаемся.

— Удивительно, душа моя. Не хотим Смерти — и убиваем.

— Есть смерть и Смерть.

— А по мне всё одно. Ежели ты умираешь, а перед тобою кишки из вспоротого мечом живота, и варвары режут твоих сыновей и имут твоих дочерей, велика ли радость сознавать, что смерть твоя с маленькой буквы?

— Но меч в руке сильного защитит от врага, а что может защитить от Смерти?

— Ничего, ты прав. И потому никто, сколь бы силён он не был, не посмеет напасть на народ, обладающий Смертью.

— А сам этот народ? Он-то может нападать на других?

— А если Смерть будет у каждого народа? Или, лучше, у каждого союза народов?

Еремей не мог найти ответа. Хотел, а не мог. Смерть было понятием настолько отвратительным, что её отрицание принималось как аксиома. Нечто, не требующее доказательств.

— Видишь, как все непросто, — сочувственно спросил старичок.

— Я уверен, что Смерть — наихудшее, что может быть на земле.

— Смерть имеет много личин, душа моя. Смотри. Примечай. Обдумывай.

Еремей поразился — старичок советовал то же, что и настоятель Дормидонт.

— Ну, ладно. Чужие слова — они и есть чужие. Пойдём, я провожу тебя домой.

— Домой?

— Да. Здесь, в этом цехе напряжение статис-поля слишком велико для пробоя субнави. Зато — обращаю твоё внимание — никто не мог нас подслушать.

— Я не боюсь, — Еремею было непонятно стремление старичка к таинственности. Они в субнави, куда уж таинственнее.

— Я боюсь, душа моя. Знаю, с кем имею дело, потому и боюсь.

Они вернулись под тёмное небо. Тёмное, а над огненною горой — багровое. Пламя горы распространялось на треть неба, переходя в совершенную мглу, но где кончается свет и где начинается мгла?

— Жутко здесь у вас, — вдруг неожиданно вырвалось у него.

— Почувствовал? Но это проходит. Поживешь тут год-другой, и немного привыкнешь. Ещё пяток лет — и привыкнешь вполне. А если пройти подальше — не здесь, конечно, а в Яви — то откроются места совершенно чудесные, преизобильные, населённые разным зверем и птицею. От горы-то тепло знатное. Все воды, подземные и надземные, греются, и в паре верст впадают в озеро, по берегам которого вечное лето. Порой я думаю, что это и есть Эдем. Но стоит пройти сюда, и ты очутишься в Чистилище.

— А дальше — ад? — показал на огненную гору Еремей.

— Если считать, что ад — это другие, то да, — туманно ответил старичок. Было видно, что он встревожен. — Не хочу показаться невежливым, но нам пора поспешить.

Едва старичок вымолвил то, как отовсюду послышался топот. Топот легкий и частый, словно бежали дети, но лицо старичка побледнело донельзя. Только сейчас Еремей понял, что бравада и балагурство скрывали не злые намерения, а страх.

И тогда стало страшно и ему.

9

Старик поднял обе руки вверх. Мгновение — и меч возник из пустоты. С ножнами, перевязью.

Мне бы так, подумал Еремей.

— Научишься, потом, — старик передал ему оружие и повторил жест дважды. Себе мечи старик извлёк особенные — небольшие, кривые. Двурукий — умеет сражаться двумя мечами одновременно.

Еремей закинул ножны за спину, проверил — удобно.

Теперь у них обоих было оружие — и не было врага.

Или…

Или им предстояло рубиться друг с другом?

— Попробуем всё-таки пробиться, — старик внимательно прислушивался. Топот то приближался, то отдалялся. — Кобеасы сами по себе ничто, морок. Но кто-то их провёл сюда, в Навь.

Они пошли по улице. Старик шёл ловко, пружинным, молодым шагом. Еремей подумал, что на его глазах произошло превращение. Прежде был старичок, потешная, даже комическая фигура. Сейчас же рядом шёл воин — старый, и оттого грозный. Плохой воин до старости не доживает.

Заветный домик был недалеко, здесь все было недалеко. Мало ли где топают ножки. Пусть их. А мы, не обращая внимания, пойдём себе по дорожке. Ты никого не видишь, и тебя никто не видит.

Если бы.

Из темного прохода между двумя добытными домами качнулась тень. Странно, она никак не могла падать на дорогу навстречу свету, это противоречило всем законам.

Законам Яви. А здесь — Навь.

Тень напоминала человеческую, но дать руку на отсечение, что в угольном провале прохода стоит именно человек, Еремей бы не согласился. Что руку, он бы не решился поставить даже волос.

Не волоса жалко — жизни. Он чувствовал опасность. Опасность смертельную, ледяную, мускулы стали каменеть под дыханием мороза. Сейчас он просто окоченеет. Ну уж нет! Сознание собственного страха разозлило и разогрело, кровь стремительно растеклась по всем жилам.

— А ты боец, — тихо сказал старик.

Еремей не ответил, да и что ответишь?

Тень тем временем стала гуще и глубже, но Еремей знал — она не страшна. То есть она, конечно, может поразить его, поразить смертельно, но он сделает всё, чтобы победить. Человеку жизнь дана с тем условием, чтобы он защищал её изо всех сил, не надеясь на дядю и даже на Союз Монастырей.

Словно горох из прорехи, высыпали наружу кобеасы. Низенькие, кругленькие, они не производили впечатление опасных. На одну ладонь посажу, другой прихлопну. Но кобеасы берут не силой — числом, как железная саранча.

Раз кобеасы в Нави, значит, в них достаточно разума? В голову лезли мысли «не ко времени», здесь не диспут семинаристов, на котором можно растекаться словесами.

Кобеасов набралось с полсотни. Много, слишком много. Хватило бы и дюжины на каждого.

Но его больше беспокоила не зубастая мелочь. Перебить её трудно, но прорваться можно. Прорваться — вот вопрос. Ему-то это необходимо. А старику?

— Может быть — к нам? — спросил он. — В Но-Ом?

— Кто ж меня в Но-Ом пустит, — усмехнулся старик. — Кобеасы, они ведь не только здесь. В Яви — тоже.

— Ты, чужак, — низкий, вязкий голос раздался из темноты. — Положи оружие и можешь уходить. Ты мне не нужен.

— Может быть, мне нужен ты, — ответил Еремей. Ответил хладнокровно, без нарочитого вызова. Своим предложением Тень раскрыла собственные намерения. Если бы Еремей действительно был не нужен, ему бы позволили уйти с оружием. Почему нет? Потому, что с мечом он мог быть опасным. А опасным он мог быть, лишь защищая собственное существование. Ergo, его будут атаковать. Тогда, раз уж все равно ему грозит гибель, лучше встретить её в бою.

На дерзость Тень не ответила. Не ответила словами. Но кобеасы, ощерясь, кинулись на него. Не на старика, успел подумать Еремей. Значит, он угадал, целью был именно он.

Меч оказался точно по руке и разил кобеасов играючи. Только много их, кобеасов. Двое повисли на левой руке, один вцепился в бедро, а самый резвый впрыгнул на грудь и тянулся к шее. Он бы ещё и справился, по крайней мере, руку очистил, так ведь на одного убитого двое свежих придут.

Не пришли!

Оторвав уже нацелившегося на артерию кобеаса, отшвырнув его прочь, он оглянулся. Вокруг лежали десятки искромсанных тварей.

Старик. Ему помог старик. И как помог!

— Напрасная трата, — все так же безжизненно и вязко сказала Тень. — Неужели вы думаете, будто кобеасы — это всё, что у меня есть?

Старик Тени не ответил. Не ответил и Еремей.

— Просто кобеасы причинили бы вам минимум вреда, — Тени отчего-то непременно хотелось объясниться.

Или она тянет время!

Похоже, эта мысль пришла в голову и старику. Он кивнул, предлагая идти вперёд.

Они и пошли. Сделали целый шаг.

Огненная гора выплюнула длинный язык пламени, и в его свете они увидели блестящую сеть, висевшую прямо перед ними. Ловушка! Кобеасы были отвлекающим маневром, чтобы они, стремглав, бросились в прорыв к домику. Бросились — и угодили в сеть.

Но где сидит паук?

— Видите, вам не уйти, — продолжила Тень. — Если вы не хотите бессмысленных страданий, лучше покоритесь.

— Кому? — Еремей и в самом деле хотел знать, с кем имеет дело.

— Тому, кто сильнее.

— Послушай, Тот, Кто Сидит Во Тьме, тебе сказали, что ты сильный? Но тебя обманули!

Еремей рассек мечом тенета.

— Это тоже мягкий вариант, — Тень не выказала ни малейшей досады. — Но если он вам не нравится, что ж. Вы сами этого добивались.

«Этим» оказался отряд волосатых ревунов. Небольшой, дюжина. Ровно на десять больше, чем необходимо. Волосатые ревуны — это не кобеасы. Такой сам на ладонь положит, другой прихлопнет. Только не ладошками будет хлопать, а моргенштернами — шипастыми стальными шарами на прочных цепях. Почему-то волосатые ревуны питали слабость к этому оружию. Быть может потому, что им было удобно крошить черепа. Волосатые ревуны — лакомки, и всему предпочитали человеческий мозг. Особенно мозг ещё живого человека — для этого в другой руке каждый держал короткий, но очень острый нож. Нож, который резал кость, как масло.

— Я должен отдать вас им, — продолжала Тень. — Иначе они не поймут, за что их обидели, и в следующий раз будут сражаться хуже.

Двое волосатых лемутов вышли чуть вперёд. Ни ножей, ни моргенштернов. Сети. Не лёгкие тенета, а крепкие, ловчие сети из ладиаторской стали.

— Бросьте оружие, и я избавлю вас от ненужных страданий.

Страдания… Еремей решил о них не думать. Есть ещё надежда умереть в бою.

— Старик, ты можешь уйти. С оружием, — добавила после недолгой паузы, Тень.

Старик покачал головой.

— Я не по зубам ни тебе, ни твоим волосатым братцам, — ответил он.

— Может быть, нет, — согласилась Тень. — Но твою долю получит твой спутник. Подумай о нём.

Старик посмотрел на Еремея.

— Зазвал, называется, в гости, — сказал он вслух, а затем добавил лишь губами, беззвучно: «Ловушка. Беги к Горе. Там выход».

Умение читать по губам входит в обязанности священника, ему учат в Семинарии. Видно, старик хорошо знает порядки Монастыря.

— Время уходит, — Тень не проявляла нетерпения, только констатировала очевидное.

— Ты меня не убедил, — ответил старик. — И разбудил любопытство. Думаю, стоит познакомиться с тобою поближе, — он поднял свои кривые мечи. — Начнем, пожалуй, — и, губами, Еремею: «Беги»

Волосатые ревуны сорвались с места. Они пытались окружить Еремея и старика. Делать нечего, придётся бежать.

И Еремей припустил прочь. Бежал быстро, не оглядываясь, слыша за спиной хриплый, торжествующий смех старика.

Он не испытывал неловкости или раскаяния оттого, что бросил старика одного. Маневр есть маневр. Да и кто сказал, что старик — друг? Скорее, он и Тень перессорились из-за добычи, так сорятся над курицей лиса и орёл, кому достанется лакомый кусочек.

Вот он бежит, бежит, а куда бежит?

Дорога под ногами кончилась, кончились и дома, и свет фонарей. Огонь, что извергала гора, помогал плохо. Под ногами теперь была не гладь — рытвины, камни.

Можно и ноги сломать. Запросто.

Он обернулся.

Видно было, что ревунам пока не удалось справиться со стариком. Скорее, просто старик не интересовал их — поскольку вслед Еремеем бежали слуги Тени, если не вся дюжина, то больше половины. Бежали не очень быстро, но ведь догонят, если он будет стоять столбом. И даже если в три погибели согнется, всё равно догонят.

Еремей устремился в темноту. Легко сказать — устремился. Кубарем покатился, налетев на большой камень. Осторожненько надо. Сломает ногу, что тогда?

Тогда придёт время летать! А почему не попробовать сейчас? Не умеет? Так пусть нужда учит. Вон, ревуны совсем рядом! Если мог летать Шерлок, сможет и Еремей!

Он попытался сосредоточиться.

Что есть полёт?

Состояние души.

Это так легко удавалось во сне. Сейчас он в Нави. Велика ль разница?

Еремей оттолкнулся от камня. Благорасположение светил ли мешало, отсутствие навыка, но получился не полёт. Не полёт, но прыжок — длинный, шагов на десять. И то дело. Раз прыжок, два, восемь. С каждым разом летел он дальше, но, что главнее, научился опускаться в удобном месте.

А ревуны?

Ревуны спешили за ним, но способом обыкновенным, по камням, да ямкам. Пожалуй, он и уйдёт, с каждым прыжком расстояние между ним и преследователями увеличивалось.

В прыжке он взмывал над землею на два своих роста. Почти полёт. Попытаться подняться выше? Возможно, ему бы это и удалось, но рисковать Еремей не собирался. Уйдёт, останется жив, тогда и попробует.

Зато в длину прыжок продолжался уже шагов тридцать. Десять раз по тридцать — триста!

Тьма скрыла преследователей. Близко они, далеко? Скорее, далеко. Но успокаиваться некогда. И он продолжил движение к Огненной Горе.

Гора притягивала, словно магнит. Эй, эй, так недолго и в пламень залететь, словно мотылек.

Он попробовал изменить направление прыжка сначала на десять градусов, потом на тридцать, потом и на девяносто. Получалось. Значит, гора горою, а он сам собою. «Там выход», сказал старик. Где «там»? На горе? Рядом?

Гора стала ближе, но не намного. Далеко до неё. А значит, нужно меньше думать, а больше двигаться.

Еремей отключился от всего. Прыжок, прыжок, прыжок! Становилось светлее из-за того, что огненная река горы приблизилась.

Красное и чёрное, вот какова эта земля. Ад. «Ад — это другие», сказал старик. Что значит — другие?

Насколько вообще можно доверять словам старика? Кто он такой? Слуга Тёмных Мастеров? Быть может, сам Тёмный Мастер? А те, кто напал на них? Волосатые Ревуны — слуги Тёмных Мастеров. Выходит, они, Мастера, не едины?

Нет, он ошибся в первом допущении — что старик непременно Тёмный Мастер. Почему? Разве не может быть другой силы?

Все-таки вероятность того, что старик принадлежит к слугам нечистого велика. Знакомство со С’Видлером, его взгляды на Смерть…

Значит, Тёмные Мастера не едины.

Еремей задумался. Семинаристов не посвящали в высшие тайны, к которым относилось и знание о Тёмных Мастерах. То есть он, конечно, знал, что они — смертельные враги союза Монастырей, Универсальной церкви и вообще всего живого на земле, что в союзники и слуги они выбрали наимерзейших созданий — лемутов, что сами лемуты были либо порождением Смерти, либо искусственно выведенными видами, а скорее — и первое, и второе. Но вот о структуре общества Тёмных Мастеров Еремей не знал практически ничего. Краям уха он слышал о Кругах — что-то вроде полунезависимых друг от друга областей, подчинявшихся непосредственно Нечистому. Но, поскольку никто не знал, существует ли материальное воплощение Нечистого, или это идеальный образ Зла, трудно было с уверенностью заявлять, есть ли у Тёмных Мастеров реальный сюзерен во плоти и крови.

Или… Теперь-то он знает больше, потому можно предположить, что располагается Нечистый именно в Нави.

Пустые рассуждения. Сколько бесов может расположиться на острие иглы иньектора, наполненного лукинагой?

Тень — Нечистый? Нет, уж слишком невместно для Нечистого — посылать кобеасов и ревунов за одним или двумя человечками. Но вот была ли Тень Человеком? Если да, то странным человеком. Голос… Странный голос, без эмоций. Однажды ему доводилось слушать механическую музыку. Хитроумное устройство — на восковой валик иглою записывались звуки лютни и голоса, иглою же и воспроизводились через подсоединенный раструб. Голос Тени напоминал тот, восковой. Хотя нужно учитывать, что тот голос он слышал в Яви.

Голос Тени в Яви мог звучать иначе. Как? Он попытался представить. Быть может, удайся Еремею отрешиться от окружающего, ему бы это и удалось, но вряд ли он бы успел тому обрадоваться. Еремей и сейчас остался цел только благодаря тому, что волосатые ревуны хотели взять его живым, то ли по приказу таинственного командира, то ли из гастрономических побуждений.

Шуршание сети Еремей услышал за мгновение до того, как она взлетела над ним. Хорошо, что он сумел подавить естественное желание вскочить — тогда бы сеть накрыла и опутала его. Вместо этого он упал на бок и откатился в сторону — именно так учили в семинарии двигаться при внезапном нападении. Сеть все-таки достала его, но лишь со свободного бока. Десятки маленьких крючков впились ему в куртку. Но рука с мечом была свободна.

Сеть, она для всех сеть. Волосатому ревуну предстояло решить — отпустить ли её и выхватить из-за спины моргенштерн или продолжать попытку опутать Еремея. Не будь у него выбора, лемут, пожалуй и одолел бы Еремея. Но он заколебался, выбирая, какое действие для него выгоднее. Этим Еремей и воспользовался — ринулся на ревуна и пронзил его мечом прежде, чем тот решил свою задачу.

Где-то рядом и другие ревуны. Еремей не стал и пытаться освобождать рукав куртки от сети — просто скинул куртку.

Скинул — и приготовился бежать.

Только куда? Где враги? В багровой полумгле валуны выглядели ревунами. Быть может, и ревуны выглядят валунами?

Не знаешь куда, беги направо — вспомнил он другое правило застигнутого врасплох. При отсутствии знаний гадать — только время терять, а время дорого, ох, дорого.

Он и прыгнул. Прыгнул изо всех сил, одновременно пробуждая в себе чувство полета.

Наверное, краем глаза он заметил пару ревунов, заметил, но не уделил внимание. Сейчас главное было — полёт, и отвлекать мозг на иное означало гибель.

А все-таки летать ревуны не умели! Они устремились за ним, но низом, низом! А он летел! Невысоко, небыстро, но все-таки быстрее, чем двигались волосатые ревуны.

Только летел он прочь от огненной горы. Не всегда направо — значит верно.

Пытаться развернуться Еремей не стал. И без того неизвестно, насколько хватит его ментальной энергии. На полверсты? На целую версту? Где уж фигуры выписывать. Но потом он понял, что направление полета выбрал единственно верно. Ну, чтобы он делал там, у горы? Искал выход? В окружении лемутов? Они бы нашли его скорее, нежели он выход. И что это за выход? Как его распознать?

Полёт его лежал мимо залитого светом добытного городка. Тень — всё там или пустилась вслед за своими слугами?

Проверять он не решился. Если Тень не глупа — а думать о ней, как о глупом объекте, у него не было никаких оснований — то два-три ревуна непременно ждут его у домика старика.

И потому он полетел дальше.

Впереди заблестела озёрная гладь. Ах, да, Эдем Камляски!

Он летел над самой водой, ещё немного — и коснется её. Что тогда?

А ничего. Замочил ноги, вот и все. Воды ему было по колено — силы покинули Еремея у самого берега.

Дно каменистое. Он шёл, раздумывая, что за звери водятся в местном Эдеме Может, такие, перед которыми ревуны — милые шалунишки?

В Яви — очень может быть. Но не каждая монструозия может попасть в Навь. Только обладающая достаточной ментальной мощью.

Опять в голову пришла несвоевременная мысль: монструозии мира Красного Песка, выходит, не безмозглые.

На берегу он присел на валун. Вода теплая, да мокрая. Не простудиться бы. Интересно, что есть простуда в Нави, и как она отражается в Яви?

Видно, мозг требовал передышки, потому вместо мыслей важных подсовывал всяческую ерунду. Полёт, он не даром обходится.

Край неба никак не серел. А пора бы утру и наступить. Сколько ж можно в потёмках блуждать.

Наивная надежда — что вместе со тьмою исчезнет и Тень. Даже если исчезнет, волосатые ревуны останутся.

Он прислушался. Кажется, оторвался. Здесь-то они искать его будут в последнюю очередь.

На фоне отдалившейся горы Еремей видел ветви деревьев. Вот ещё одна загадка — почему в Нави есть деревья? Они что, разумные?

А почему бы и нет?

Интересно, если мы будем знать, что клён, сосна или бук разумны, перестанем ли мы рубить деревья на дрова, строить из них дома, изготавливать мебель? А если перестанем, то что, придётся сидеть на полу в холодных каменных жилищах? Топить, положим, можно торфом. Или углём. Опять же валежник. Разумный валежник — до такого додуматься трудно Каменный же дом в чем-то и не уступает деревянному. Дело привычки. А вот мебель… Астик из Мира Красного Песка, вот что спасёт нас.

Жаль, что у него нет Метателя, подумалось вдруг. Еремей опять прислушался, понимая, что «вдруг» зачастую есть сигнал подсознания.

Долгое время он не слышал ничего — шум ветра, рокот огненной горы, плеск воды в озере в счёт не шли. Затем пробилось: шаги. Но не тяжелые шаги волосатых ревунов. А лёгкие, летящие.

Рэт-лемуты?

Сколько же их, слуг Нечистого? И куда ему бежать теперь?

Меч был по-прежнему остёр и тверд. Значило это, что старик жив, раз живо его создание? Или просто настолько крепко задумал старик, что вымысел пережил создателя?

Надежней бы и ему научиться. Было бы время.

А вот времени, похоже, оставалось немного. Шаги приближались.

Но шёл один человек. Вернее, одна пара ног.

Не руби сплеча, учил величайший Лек-Сий. Хорошо, что вспомнилось ко времени. Захватить и допросить, а зарубить можно и потом.

Еремей начал беспокоиться — не пройдёт ли рэт-лемут мимо. Лучше смерть в бою, чем смерть от страха.

Он прислушался — на этот раз к себе. Страха не было. Нехорошо. Недооценивать врага перед боем — первый шаг к поражению. Второй — переоценивать.

Шаги ближе и ближе. Ну, сейчас!

Это был не рэт-лемут. И не волосатый ревун.

— Надюша?

Перед ним стояла внучка старика, Надюша.

— Меня послал дядюшка, — сказала она.

— Что с ним? Жив?

— Нет, — она удивилась, — как можно? Волосатые ревуны его убили.

— Но… — Еремей смутило отсутствие признаков горя на лице внучки. Бессердечная? Бездушная?

— На восстановление понадобится время.

— На восстановление чего?

— Дядюшки. А вы ждать не можете. Поэтому он и послал меня.

— Мёртвый?

— Дядюшка не мёртвый и не живой.

— Как это?

Девушка не ответила, лишь заморгала. Глазищи — то, глазищи! Пламя огненной горы плясало в них, и казалось — они светятся изнутри.

А и страшно — горящие красные глаза.

— Зачем он послал тебя? — Еремей перевел взгляд за спину девушки.

— Чтобы я провёла тебя к выходу.

— Понятно… — все-таки старик его не бросил. Через внучку, а отпустит. Лучше бы не звал. Спал бы он на своём ложе. Или летал над Но-Омом. Один. — Мы… Мы полетим?

— Полетим, — согласно кивнула Надюша. — Ты уже научился, я знаю.

— Откуда? Видела?

— Сейчас вижу.

Интересно, в чем эта видимость проявляется? И всякому ли видна, или только ей, неведомой внучке неведомого старика?

— Тогда… Тогда сейчас?

— Нет. Синь-звезда ещё не взошла. Она поможет полёту. Без неё тяжело, особенно тебе.

Еремей обрадовался, хотя радоваться было совершенно нечему. Пребывание здесь таило опасность. Нет, не таило, выказывало совершенно откровенно. Убираться надо, и поскорее! Неужели он подвергает себя риску только потому, что ему нравится Надюша? Вот она, ловушка молодости, о которой столько предупреждали в семинарии. Свойство естественное, но сколько от него помех общественному служению!

— А волосатые ревуны? Ты не знаешь, где они?

— Охраняют пути к выходу. Ищут тебя. В посёлке. В каменоломне. У огненных Гор, — отвечала Надюша коротко, скупо, и потому он не решился расспросить, что за каменоломня такая. Да и не надо ему это знать. Зато другое надо.

— Кто их послал, волосатых ревунов?

— С’Финкесс. Его тоже создал дядюшка. Только С’Финкесс был создан в плохое время, оттого и сам вышел плохим. Он восстал, а дядюшке уничтожать его жалко. Так и живем…

— Ты говоришь — тоже. А кого он ещё создал? — Еремей обеспокоился, уж не мания ли величия у дядюшки. Что, если и свет, и тьму, и гадов и рыб — всех он, дядюшка.

— Меня.

Возразить нечего.

— Но С’финкнесс — что, сын твоего дядюшки? Или внук?

— Он — его копия. Точно, как дядюшка. Только бралась копия в дурную минуту. А С’финкнесс наделал копий с себя, и теперь они все на одно лицо. Лоны.

О лонах Еремей знал понаслышке — Церковь считала творение копий актом запретным, богохульным, и семинаристы не учили ни заклинаний, ни деталей процесса. Нечего учить. Не знают в Союзе Монастырей, как делать копии.

Выходит — тёмные Мастера — это лоны дядюшки? Потому-то все они на одно лицо!

Но мастер С’Видлер не очень-то напоминал своего создателя. Хотя — он ошибся, употребив слово «все». Возможно, лишь некоторые из Тёмных Мастеров были Лонами дядюшки С’Мирна. Причём — разного возраста!

Он посмотрел на небо, ища Синь-Звезду. Но небо было плотным, непросветным. поди, и солнцу-то не пробиться, где уж Синь-Звезде.

Быть может, на неё сердцем смотрят, не глазами.

Молчать было неловко, но неловко только ему. Девушка же безмятежно стояла рядом, смотря вдаль, на озеро. Вроде бодрствует, а вроде и спит. Спящая красавица.

Он услышал шум. Теперь он был иной — к нему крались.

Еремей встрепенулся, готовясь к схватке.

— Это всего лишь волосатые ревуны, — сказала девушка, успокаивая.

— Скоро… Скоро взойдет Синь-Звезда?

— Да.

Что значит «да»? Через склянку? Четверти склянки — и то хватит, чтобы ревуны приступили к пиршеству.

Ну, нет, он им запросто не дастся. Меч хорош, и сам он неплох. С одним справится.

Их было трое. Волосатые ревуны среди лемутов отличались наибольшей свирепостью. И свирепость подкреплялась жестоким, беспощадным умом и могучей, почти несокрушимой силою.

Все надежды Еремея были в слове «почти».

Меч против моргенштерна? Штука спорная. В чьих руках меч, вот что важно.

Но меч против трех моргенштернов…

Девушка спокойно посмотрела на приближающихся врагов.

Но были ли они врагами и для неё? Мысль обожгла Еремея. Вдруг они заодно — Надюша и лемуты?

Когда ревуны приблизились на расстояние трех прыжков, девушка подняла руку.

Сигнал?

— Уходите, — сказала она.

Самый крупный лемут — в темноте они все казались просто огромными — рассмеялся, по-человечески рассмеялся. Нехорошо. Глумливо.

Еремей почувствовал, как закипает кровь. Меч, он дорогого стоит в умелой руке.

А сейчас — он чувствовал — в нём проснулся опыт воинов, тысячелетиями бившихся с врагами. И побеждавшими их, иначе бы Еремей и не жил.

Путь только приблизится ближе.

Лемуты не испугались, приблизились. А зря.

Словно огненная сеть пала на них, тяжелая, крупноячеистая. Они вспыхнули так, словно были созданы не из мяса и костей, а из легчайшего тополиного пуха. Вспыхнули и сгорели, оставив после себя пепел, который ещё несколько мгновений светился голубоватым светом, а затем погас.

— Дядюшка жалеет их. Я — нет, — ровным голосом сказала Надюша.

Еремей удержался от вопроса. Ясно, она их испепелила. Какой же мощью нужно обладать, чтобы обратить здоровенных лемутов в золу. Пусть не лемутов, а их ментальную сущность. Похоже, не он её может оберечь, напротив. Берегиня, всплыло в памяти. Валькирия.

— Хотел бы я так уметь, — пробормотал он еле слышно. Но Надюша услышала.

— А я бы хотела перемещаться между мирами. Но моя судьба — всегда оставаться здесь.

— В Нави?

— В крошечном участке Нави.

— А если…

— Если бы я попыталась переместиться, то вспыхнула бы так же, как эти лемуты. Навь даёт мне силы, Навь же и владеет мной.

Еремею стало грустно. В глубине души он надеялся, что девушка пойдёт с ним — туда, в Но-Ом. Почему, с какой стати надеялся — и сам не знал. Нет, знал, в семинарии учили — симптом петуха. Все молодые особи противоположного пола для юноши обладают несравненной привлекательностью и вызывают желание обладания. Глупые, порой вредные желания. Лекарство — пост, молитва и телесные упражнения.

Слишком простое объяснение. Обидное. Сводить все к брожению жизненных соков значит обеднять человеческую природу. А человек есть создание Господа.

Только… Надюша ведь не человек. Функция, как сказал дедушка. Правду ли сказал?

Еремей гадать не стал. К другому нужно относиться так, как хочешь, чтобы относились к тебе. Велико ль счастье быть функцией? Будем считать, что Надюша — человек, пока не получим бесспорных свидетельство противного.

И всё-таки, всё-таки… Как хорошо было бы, если бы Надюша пришла с ним в Но-Ом.

Откуда пришла, отсюда, из субнави? Но если она живёт только здесь, а в Яви её нет, то…

Додумать Еремей не успел — огненная гора извергла особенно яркий язык пламени, и словно горячий ветер пронесся над Эдемом, пронесся поверху, не задевая дерев и трав но чувствовалось: дыхание жаркое, опалит.

— Взошла Синь-Звезда, — сказала девушка.

Нужно думать о ней, как о призраке, понял Еремей. Призрак существо бестелесное, потому и соблазнов пустых меньше.

— Ты готов? — спросила Надюша.

Готов ли он? К чему? К полету?

Чувство неуверенности шевельнулось в душе. Ерунда. Сумел же он прилететь сюда безо всякой Синь-Звезды, сумеет и улететь.

— Попробую, — все-таки ответил он надвое. Сможет лететь — замечательно, а нет — что ж, не виноват.

Но тут же понял, что опасался он зря — внутри вспыхнуло волшебное чувство полёта, вспыхнуло ярким, ровным огнём. Огнём души.

Девушка полетела — невысоко над озером, и он устремился за ней. Легкость наполняла его, легкость и сила, казалось, он может долететь до самого Но-Ома.

10

Они летели над самою водой — видно, так было нужно. Время от времени она оборачивалась, проверяя, не отстал ли он. Какое отстал, Еремей чувствовал, что может прибавить вдвое, но, когда он попытался ускорить полёт, девушка отрицательно покачала головой.

Ничего, когда-нибудь они полетят вольно. Когда не будет Тени, таинственного лона таинственного дядюшки. Во время полёта думать о чём-то ещё, кроме самого полёта, не очень-то и получалось — Еремей опасался сбиться с настроя.

Впереди показался зеленоватый свет. Ближе и ближе. Островок. Небольшой, совсем небольшой.

Девушка сделала жест — похоже, здесь нужно было опуститься. Так и есть.

Светилась трава. Изумрудная, мягкая, шелковистая. Она покрывала ровную поверхность, островок возвышался над водою едва ли на пять локтей. Если буря грянет, волнами накроет.

Он вопросительно посмотрел на девушку — зачем, мол, сели, по какой причине.

— Впереди засада, — девушка не казалась обеспокоенной. — Гарпиды.

— Кто?

— Крылатые лемуты. Издалека попали. С Ада-Гаскара. Видно, ты очень, очень нужен лонам.

— Я?

— Не я же, — похоже, Надюша не шутила, а была совершенно уверена в своей ненужности. Действительно, зачем С’Финкессу и прочим лонам призрак, привязанный к… К чему, кстати? К поселению? А чьё это поселение? Вряд ли дядюшкино. Похоже, дядюшка — могучий маг, и игра здесь идёт нешуточная. Он, Еремей, простой воин, но даже в Раа воин порою стоит целого царства. И вот он нужен и лонам, и дядюшке. Зачем? что в нём такого, особенного?

— Мы пойдём другим путём, — продолжила Надюша. — Он начинается отсюда, с острова Цмока.

— По воде? — не удержался Еремей. Бодрость духа везде нужна, а в тяжелой ситуации особенно.

— Под водой, — ответила девушка.

— Но… — Еремей хотел сказать, что они утонут, захлебнутся, но сообразил, что нечего мерить Навь мерками Яви. Если они могут летать, отчего ж и под водою не погулять? Ведь и вода, и воздух и сами они суть ментальное отражение — кажется, так? Нельзя задохнуться в отражении моря.

Озера — и подавно.

— Мы пойдём подземною рекой, — продолжила девушка. — Но ты должен подготовиться. С непривычки бывает трудно.

— Как же мне готовиться?

— Успокойся. И доверься мне.

Довериться ей Еремей согласился безоговорочно. Враг моего врага — мой друг. Хотя это утверждение в семинарии приводили как пример ограниченности области применения формальной логики. Враг моего врага мог оказаться вражиной преогромной. Но к девушке он питал чувство доверия. На чем оно основывалось?

Три сгоревший волосатых ревуна — разве мало?

— Полагаю, сейчас я спокоен, — Еремей если и кривил душой, то чуть. Луч света и то искривляется вблизи звезды, как говорил величайший Лек-Сий.

— И доверяешь мне? полностью?

— Настолько, насколько может доверять один человек другому человеку.

— Другому человеку… — похоже, в глазах у девушке промелькнула печаль. — Тогда идём, — теперь она взяла Еремея за руку. Последние сомнения покинули Еремея. Рука об руку он готов идти куда угодно.

Они подошли к воде. Еремей старался не смотреть под ноги. Чего смотреть, воды разве не видел? Хотелось удержать ощущение бесшабашности, легкости, удальства.

Он её, воду, и не почувствовал, лишь идти стало труднее из-за сопротивления. Теплая вода. Аккурат такая, что кажется — нет её. Подобную воду применяют целители при некоторых болезнях — готовят ванну и погружают в неё увечного. Ещё солей добавляют, и порой поправляются самые безнадежные. Через день, иногда — через дюжину дней. Хорошая метода, но требуется поддерживать нужную температуру, не обжечь и не охладить тело, чтобы человек чувствовал себя, как плод в материнской утробе. Восстановление Урда, вот как называется метод.

Еремей отметил, что вспоминаются события, казалось бы, давно забытые. Похоже, это свойство Нави — активация всех ментальных способностей. В Яви он бы вёл себя иначе. Но здесь — не Явь.

Вода подступила к груди. Ничего необычного. К подбородку. И это бывало. Еремей не был отменным пловцом, но пятьсот локтей — минимум семинариста — проплыть мог.

Девушка сжала ладонь Еремея, и он отвлёкся, подумал о смысле пожатия. А смысл, видно, и был в том, чтобы он отвлёкся, потому что вода накрыла Еремея с головой.

Надюша продолжила путь вплавь, изгибаясь всем телом на особый лад, и он повторил её движения. Знай он их раньше — быть бы ему лучшим пловцом Союза Монастырей.

Вокруг была полутьма — не совершенная тьма, как можно было бы ожидать, нет, он видел на двадцать, на тридцать локтей вперёд. И было на что посмотреть! Водные растения усеяны цветами, которые пылали каждый своим светом, вместе соединяясь в фигуры фантастические, мерцающие всякая по своему. Рыбы проплывали мимо них — навстречу, в сторону, некоторые держались рядом, и тоже светились! Одних Еремей мог пожелать на обед, но иные, пожалуй, могли бы претендовать на самого Еремея. Вдали виднелись причудливые развалины замков и крепостей. Быть может, и не развалины? Что, если их заселяет подземный народец? Но они проплыли мимо.

Как много на свете неизвестного, непознанного…

«Цмок» — голос прозвучал прямо в голове. Вот, значит, как разговаривают под водою — посредством передачи мыслей. А как же статис-поле? Или вода его нейтрализует?

— «Что такое цмок?» — спросил он.

— «Он плывет над нами. Не бойся».

Еремей хотел ответить, что нисколько и не боится, но решил сначала посмотреть вверх.

Над ними плыло чудовище! Огромный змей, с огромной же головой на длинной шее, а рядом из туловища на шеях коротеньких ещё две головы! Зубастые, и все зубы почти одинаковые. Ни тебе клыков, ни резцов. Вернее, все — клыки!

Бесшабашное настроение стало растворяться. Тому способствовали и лапы дракона, когти. Сущие кинжалы. Но Надюша ведь просила не бояться. Он и не боится. Драконы священниками не питаются. Невинными священниками и подавно.

Странно, но он, судя по всему, был прав. Дракон, несомненно, видел и Еремея, и девушку, несколько раз он поворачивал свою главную голову в их сторону, смотрел мгновение-другое, а потом посылал её вперёд. Очень удобно — три головы. Одной можно и рискнуть. Она, поди, и заново отрастет, как хвост у геккона. Водяной дракон. Крылышки его, крепкие, но маленькие, для полета не приспособлены, а вот для плавания весьма. И перепонки на лапах меж фалангами, что, несомненно, указывает на водный образ жизни.

Они продолжали плавание. Дракон их охраняет, догадался он. Что ж, от такой охраны не отказался бы и святой Франциск. Цмок — это имя дракона?

Еремей почувствовал, как Надюша крепко сжала его руку. Сигнал. Сигнал тревоги? Опять лемуты?

Не лемуты. Один лемут. Не меньше цмока. Только не дракон — кракен. Щупальца его раскинулись от дна до поверхности, а дно здесь не мелкое. Кракен светился тускло и был весь в пятнах. Болел, или таким уродился. Пятна эти скрадывали монструозию, она казалась сплетением больших водорослей, подводных лиан, а туловище в центре — валуном, вечно лежащим у дна. Два глаза, круглых, словно тарелки, тускло горели угасающим костром.

Невольно он посмотрел на девушку, но её глаз сейчас не было видно.

Все равно, Еремей знал, они горят таким же алым огнем.

Одного поля ягодки. Да разные, одна ягода-смерть, другая ягода-жизнь. Не прогадай, выбирая.

Девушка не пыталась обогнуть чудовище. Они зависли меж дном и поверхностью.

— «Он заслоняет Ход» — прозвучало у Еремея в голове.

Да, с таким ему не справиться ни при каком условии. Быть может девушка?

Нет. Мимо проплыл Цмок. Невидимый поток всколыхнул Еремея и девушку, но они не расцепили рук. Потеряешься, как найдешься? Мало ли у кого глаза красные…

Видно, я очень нужен лонам, раз этакую монструозию послали. И не менее ценен для дядюшки С’Мирна, раз на подмогу пришла и Надюша и этот трехглавый дракон.

Дракон медленно парил перед кракеном.

Кракен же из пятнистого стал малиновым, затем зеленоватым, потом и совсем голубым. Словно раскаляет его невидимый жар, кипятит кровушку.

Но и Цмок, подобно бойцовому петуху, расправлял крылья-плавники, и они тоже светились ярче и ярче, из темно-зеленого дракон превращался в золотого.

Кто начнет первым?

Цмок. Голова на длинной шее ухватила одно из щупалец и попыталась перекусить. Струя крови повисла в воде мерцающим голубым облачком.

Кракен несколько мгновений пытался освободить щупальце, а потом подтянул себя к Цмоку — и оплел его целиком, впиваясь клювом в спину.

Кровь Цмока и кракена смешались, золотая струя и бирюсовая.

— «Быстрее!» — девушка устремилась к темному провалу, явившемуся после того, как кракен сцепился с цмоком.

Еремей не знал, чем кончится схватка. Не на потеху ему бьются чудовища. Нужно, чтобы кровь не зря лилась. И потому он приложил все силы, чтобы плыть вровень, не отставать. Отстать, положим, он не мог — рука его по-прежнему была в руке Надюши, но дорого было каждое мгновение. Негоже играть роль тыквы, которую добрый крестьянин тащит с соседского поля.

Провал оказался гротом, но странным гротом, хрустальным. Изделие великана-искусника. Стены и свод, все искрилось и переливалось лиловыми огоньками, но настолько слабыми, что сразу и не заметишь. Неудивительно, что снаружи он казался темной пастью — на фоне светящихся чудищ.

Еремей оглянулся. Решительно ничего нельзя было разобрать. И нечего оглядываться — вперёд нужно плыть, вперёд.

Надюша выпустила руку Еремея. Понятно, из грота ход шёл узкий, двоим рядом, пожалуй, будет несвободно.

Девушка скользнула в ход первой. Еремей чуть замешкался — и его едва не ухватило за ногу щупальце кракена, возникшее, казалось, из ниоткуда.

Тут же оно и убралось — бой продолжался, и цмок не позволял монструозии отвлечься более, чем на мгновение. Да разные бывают они, мгновения. Иное может и последним оказаться.

Он юркнул в проход, ощущая себя крохотным пескариком, спасающимся от напасти, которых в пескариной жизни несчётно.

Стенки, хрустальные стенки теперь были совсем рядом. Интересно, действительно ли они есть природное явление, или же их кто-то сделал. По ту сторону в толще хрусталя ему виделись сотни и сотни лиц, неясных, быть может, даже не человеческих. А скорее, это было искаженное собственное лицо, или вовсе игра воображения.

— «Скорей» — услышал он призыв берегини.

Сюда-то кракен уже не дотянется, если даже и освободится от цмока. Цмок же и порвать может монструозию, очень даже просто. Отчего же они спешат?

Как знать, вдруг, помимо кракена, есть и другие напасти?

И он плыл и плыл, уже не оглядываясь по сторонам, не замечая красот, а они были, красоты — ход расширился, и дивные растения стелились вдоль него, распуская самоцветные лилии — серебряные, золотые, изумрудные и рубиновые. Стоило руке или ноге оказаться рядом с цветком, как в неё словно впивались тысячи иголочек, крохотных и острых. Было не больно, скорее, щекотно. Смотри, не помри от щекотки-то. Пузырь смеялся, да и лопнул.

Какой пузырь, откуда взялся пузырь? Берегиня подумала, или просто странной прихотью всплыла в памяти старая сказка? Там ещё мокасин был и соломинка.

Воспоминания плыть не мешали, они подчинялись ритму движения, быть может, даже и задавали его.

Впереди посветлело. Конец хода? Да! И конец воды. Он выплыл на поверхность и вдохнул воздуха. Не отучился ли дышать, а?

Нет. Что бы ни значило дыхание здесь, в Нави, а воздух был слаще лесного — свежий, пьянящий, буйный. Даже голова закружилась.

Ход привел в бассейн, овальный, с ровными гладкими краями. Из воды вели ступени, и берегиня резво поднялась по ним.

Еремей последовал за ней.

Они были в пещере — большой пещере, эхо от плеска воды под его ногами возвращалось через удар сердца. Примерно сто шагов, прикинул Еремей.

Своды и стены пещеры были красного гранита. Свет лился из воды, слабый, недостаточный, чтобы осветить всё пространство.

Ступени, что вывели их из бассейна, образовали лестницу, поднимавшуюся выше и выше, и исчезавшую во тьме.

Странно, он из воды выбрался, а эхо всё возвращало плеск.

Берегиня тронула его за плечо.

— Что?

Он обернулся, следуя взгляду девушки. За ними из воды выползало щупальце кракена. Только щупальце, больше ничего.

Еремей ждал, что берегиня испепелит щупальце, как испепелила она волосатых ревунов, но девушка покачала головой.

— Сейчас я бессильна.

Он даже обрадовался. А то совсем неловко получается, на чужом горбу домой едет.

Меч при нём, что ещё нужно?

Щупальце толщиною было с бедро взрослого человека, а длиною с дюжину шагов. Присоски и крючья на нём выглядели зловеще. Настигни оно Еремея, пока он плыл в узком ходе, тяжко бы пришлось. Но здесь простор.

Щупальце свернулось в кольцо, затем распрямилось, бросаясь на него.

Хороший меч. Острый. Но, без лишней скромности, и в руки он попал хорошие.

По счастью, щупальце — не гидра. Рассеченное надвое, оно стало вдвое слабее — дистальная часть едва шевелилась. Вторая атака — и Еремей опять ушёл в сторону, разрубая слепого противника пополам.

Ещё дважды пришлось ему окорачивать монструозию. Затем он склонился к бассейну, смывая с оружия кровь. Сейчас она еле светилась, кровь кракена.

— Хорошо, что одно, — сказал он берегине. — Если бы с кракеном в придачу…

Та спокойно смотрела на обрубки щупальца, валявшиеся у края бассейна.

— В воде оно очень опасно. Но ты бы мог с ним справиться и в воде — если бы тебе повезло. Кракен испустил его в погоню. Хотел испустить больше, да цмок не дал.

Еремей не стал спрашивать, откуда она знает ход событий.

Теперь-то они в безопасности?

И этого спрашивать он не решился.

Берегиня пошла по лестнице, он — вслед, держа меч в руке. Вкладывать его в ножны не хотелось, и. судя по взгляду девушки, он поступал правильно.

Поначалу пологая, лестница уходила вверх, закручиваясь спиралью. Все темнее и темнее.

Пожалуй, скоро вообще на ощупь идти придётся. Очередной поворот скрыл бассейн, оставшийся внизу. Пятнышко во мраке.

Лестница затряслась, послышался низкий, протяжный гул. Запахло серой, едко, до слез.

Постепенно глаза привыкли к темноте, которая не была полной — свечение, темно-вишневое, на грани видимости, наполнило пространство вокруг. Он различал силуэт берегини, не видя черт лица. Ночной глаз. В семинарии учили приёмам, позволявшим видеть в полной тьме, видеть тепло, но у него не очень получалось. Способностей не хватало.

Или тепла. Потому что вокруг было не просто тепло — пекло. Вода испарялась из одежды, волос, и вскоре он был сухим, как неопавший дубовый лист в морозное земнее утро. Не загореться бы.

Лестница сделала ещё полвитка, с этой стороны жара поменьше. Не сгорит, так испечётся.

И вдруг — точно в прорубь зимним днём! Ледяной холод пронзил насквозь, сжал сердце, остудил душу. Нехорошо. Он поискал в себе искорку пламени, нашёл и стал осторожно раздувать.

Ничего другого скованная морозом душа не желала. Ни о чем другом не думалось.

Тепла. Душевного тепла — потому что краем сознания он понимал, что холод был особый, не внешний.

Язычок пламени, другой, третий — и вот он в силах повернуть голову, шевельнуть рукой.

Еремей посмотрел на берегиню. Та стояла напряженная, готовая к схватке. Пума у своего логова.

— Что это было?

— Дыхание, — ответила она, и за бесстрастностью голоса Еремей послышалось отчаяние. — Он рядом.

Он? Кто — он? Чьё дыхание леденит душу? И внезапно Еремей понял. Но понял и другое — даже сам нечистый не может подчинить себе душу, если душа того не хочет. В нём горит огонь, зажженный дыханием иным, несравненно боле могущественным. Пока этот огонь храним, никому не одолеть его. Конечно, он можем умереть — но не погибнуть.

— Я ближе, — успокоил он берегиню. Успокоил с полной уверенностью в собственных силах.

И она это поняла.

— Тогда — вперёд.

Лестница привела их в пещеру, а уж из пещеры ходов шло множество, и огромных, верхом на клосе можно въехать, и обыкновенных, для пешего, и небольших, где пройти получится на четвереньках. Сам — то он выбрал бы набольший, хоть и без клося. Но берегиня рассудила иначе, и они пошли ходом обыкновенным. Глаза притерпелись ко тьме, и сейчас он видел и прожилки неведомой руды, и скелетики странных существ, маленьких, с локоть, и ступеньки, высеченные в породе и ведущие в боковые ответвления. Воистину лабиринт. А что в центре его?

Серой пахло сильнее и сильнее. Будто натуральная Явь, а не Навь.

Иди, шагай, головою не задень свода. Он хоть и высок, да спускаются с него странные грибы, то ли мягкие, то ли жёсткие. Он не удержался, коснулся, проходя, пальцем. Сера!

Стало поярче. То есть — жарче, сейчас жар и есть свет.

Ход открылся в новую пещерку, малиновую от жары. На высеченном в камне троне сидел — дядюшка? не разобрать. Но похож.

— Куда идете? — и голос похож на дядюшкин, но опять — с сомнением.

Берегиня замерла. Остановился и Еремей.

— Своею дорогой, — ответил он.

— Ой ли? — усомнился вопрошающий. — Своей дорогой — и сюда? Не рановато ль?

— Да пусть идёт, — вторил ему неотличный голос с боку. Ещё одна фигура на каменном уступчике. — Если кто-то непременно хочет умереть, как помешаешь?

— Нужно попытаться, — возразил первый. — Вдруг он не хочет умирать.

— Да? Тогда что же привело его сюда?

— Неведение и коварство. Он ведь не просто шёл. Его вели.

— Разве так… Ты хоть знаешь, куда пришёл? — Второй говорил, как первый, с той же интонацией, с той же легкой хрипотцой в голосе. И было в них многое и от дядюшки.

Лоны. Конечно, лоны.

— Сюда, — ответил он. Насколько они сильны, порождения тайной магии? Пусть лучше лоны думают, насколько силён он, Еремей.

— Ты за меч-то не хватайся. Неужто мы будем сражаться с тем, кто и так в полуста шагах от смерти? Хочешь умереть — иди за ней, — рукою первый клон указал на берегиню. — Никто не держит.

— Но если хочешь жить, — подхватил второй лон, да так ловко, словно говорил один человек, — то иди с нами.

— Не просто жить, хорошо жить, — закончил первый.

— Что значит — хорошо?

— С открытыми глазами. Знать, что ты делаешь и зачем. Никто не будет тобой помыкать, использовать втёмную, обманывать. Ты узнаешь, чего стоишь, и будешь уверен, что получаешь своё полной мерою.

— Ты постигнешь не только те жалкие крохи знания, что скрывают от тебя ваши заклинатели. Мудрость веков откроется перед тобой.

— Ты увидишь мир — Голубые пустыни и Лантический море-окиян, Зеленую Землю и ледяные Горы.

— Ты войдешь в древние хранилища, полные чудных сокровищ.

— Ты сможешь летать не только в Нави, но и в Яви!

— Ты получишь средства исцелять самых тяжелых недужных и спасать сотни, тысячи людей от моровых поветрий.

— Ты станешь повёлевать лемутами, и каждый из них с радостью отдаст жизнь ради тебя.

— Ты обучишься языку мёртвых.

— Ты откроешь секрет оборотней.

— Ты будешь неуязвимым.

— Ты обретешь тысячи верных и преданных друзей.

— Ты осознаешь свободу.

Казалось, они будут перечислять ещё и ещё, но Еремей решил оборвать поток предложения.

— Чем я буду должен за все это заплатить? Душой?

— Мы не требуем платы. Ни сейчас, ни потом. С нас будет достаточно того, что ты станешь зрячим. А зрячий сам увидит, кто ему друг, кто враг. Иди с нами.

— Куда?

— Куда захочешь. Мы даже можем вернуть тебя в Но-Ом.

— А если я не соглашусь?

— Твоё право. Нам не нужны рабы, их у нас предостаточно. Нам нужны свободные, вольные люди. Если хочешь — иди с ней.

Еремей обратился к берегине.

— Ты слышала, что они говорят.

— Да, — немного помедлив, ответила берегиня.

— Они лгут?

— Что есть ложь? Сами они искренни. Ты действительно сможешь получить все, что тебе обещали. Взамен ты рано или поздно станешь одним из них.

— Разве это не выгодная мена? — вскричали оба одновременно.

— Погодите, погодите, — остановил Еремей. — А что обещаешь ты?

— Ничего. Ты останешься самим собой — только и всего.

— Самим собой, как же! Ты утратишь свою ментальную мощь! — первый поднялся со своего сидения и одновременно с ним поднялся и второй.

— Не утратит, — возразила берегиня. — Она вернётся. Позже. Когда придёт время.

— Позже, душенька, одного корня со словом поздно. Он останется человеком.

— Именно, С’Финкесс. Именно. Разве это так плохо — жить человеком?

— И умереть! Ты забываешь, что когда-нибудь ему придётся умереть! Все люди умирают!

Еремей слушал перепалку спокойно. Он не решал, что ему выбирать. Он знал.

— Пойдём, — наконец, сказал он берегине.

— Хорошо, иди, — ответил С’Финкесс. — Иди. История на этом не кончается. Быть может, ты станешь умнее. Иногда это случается.

— Я предпочту служить жизни и оставаться тем, кто я есть, чем служить Смерти и стать одним из вас.

— Иди, — в голосе С’Финкесса была не досада — печаль — Ты ведь ещё ничего не знаешь ни о жизни, ни о смерти. Ты даже не знаешь, зачем союзу Монастырей нужен рашшин.

— Статис-поле, — начал было Еремей и осёкся. Невольно он выдал тайну.

С’финкесс рассмеялся, но не торжествующе, не злорадно, а устало.

— Даже статис-поле нужно вашим правителям, чтобы скрывать свои мысли не от нас, а от вас, от своего народа. Но ведь рашшин годится и на другое.

— На что?

— Скажи ему, — обратился лон к берегине.

— Рашшин — если его много — и есть Смерть. Полфунта рашшина, организованного надлежащим образом, могут испепелить тайгу на десять дней пути, — невозмутимо ответила берегиня.

Странно, но Еремей словно ждал подобного. Статис-поле — штука хорошая, но ведь есть и ментальный щит, да и прочие приспособления.

— Меня это не пугает, — ответил он, вспоминая аргументы дядюшки. — Важно, в чьих руках находится Смерть.

— Ты поймёшь, — медленно проговорил С’финкесс. — Пусть через десять лет, или через пятьдесят, но поймёшь…

Он, уже не обращая никакого внимания ни на Еремея, ни на берегиню, прошёл мимо них. Следом скользнул и второй лон.

Вот и хорошо. Еремей совершенно не был уверен, что победит, дойди дело до рукопашной.

Но не побежден ли он сейчас?

— Пора, — сказала берегиня.

Они прошли совсем немного, в третью пещеру.

Понятно, откуда этот жар, сера, дрожь породы! Внизу, в пропасти было огненное озеро! Раскаленная лава медленно плескалась, местами покрываясь корочкой, но свежие потоки жидкого огня не давали корочке задержаться надолго. Пыхнуло, и брызги магмы поднялись до половины пропасти, а волна едких газов устремилась вверх, опалив на ходу и Еремея, и берегиню.

— Это выход, — сказала она.

— Где?

— Вот.

Сомнения не было — выходом она называла огненное озеро.

— Я…

— Ты должен прыгнуть туда. Помни — ты в Нави. Ты не сгоришь — лишь очистишься.

— От чего?

— Сейчас ты слаб, и Сайрин может овладеть тобою полностью. После ментального ожога ты подчинишь его, а потом, позже, быть может, сумеешь подчинить себе его силу.

— Я… я должен прыгнуть?

— Да, сейчас. Мы оба.

— Тебе-то зачем?

— Я не человек. Мой срок истёк — я привела тебя сюда, — ответила она просто.

Еремей посмотрел вниз.

Страшно.

Очень страшно. Но не страшнее, чем стать слугою Нечистого.

Он протянул руку берегине. Та вложила свою ладонь в его.

Новый всплеск лавы, огненной, чистой.

И они — прыгнули…

Глава 13

Шаги тяжелые, половицы прогибаются, и ложе трясется. Большой человек пришёл.

Нужно поприветствовать.

— Он все ещё без сознания? — густой бас достопочтенного Хармсдоннера отдавался в голове ударами колокола святого Рика. Есть такой колокол в Монастыре, далеко слышен. А близко если — кровь из носу. Молодые семинаристы из зажора забираются на звонницу, под самые колокола, кто сколько выдержит. Суета и глупость, говорил декан после того, как двое потеряли слух.

— Он вас слышит, но пока не может отвечать, — этот голос тоже знаком. Мудрый Шугадан-Оглы, шаман людей Льда, что он делает здесь? А где здесь, вдруг он в хижине шамана? То не косточки ли стучат на ветру?

— Поправляйтесь, отец Еремей!

— Он поправится, папа, мудрый Шугадан-Оглы уверен в этом!

— Мы все молимся о здравии отца Еремея, весь скит Но-Ом.

— Спасибо, достопочтенный Хармсдоннер!

— Он заговорил, папа, он заговорил!

Эка невидаль, он ведь не младенец шестимесячный, чтобы удивляться сказанному слову. Он взрослый человек, умеет и говорить, и сидеть, и даже ходить.

Еремей сел и открыл глаза одновременно. Похоже, подобной прыти от него не ждали.

— Лежите, лежите, отец Еремей, — торопливо проговорил достопочтенный Хармсдоннер.

Мудрый Шугадан-Оглы одобрительно кивнул.

— Воин пробудился.

А Лора… Лора ничего не сказала, только посмотрела, но взгляд её стоил Актовой речи декана Семинарии.

— Я, похоже, приболел?

— Мой светлый друг продолжил битву — и победил в ней, — ответил шаман.

— Да, отец Еремей, вы не на шутку нас напугали, — достопочтенный Хармсдоннер, впрочем, испуганным не выглядел. Ну да чего уж теперь-то пугаться.

Еремей перевел взгляд на свою руку. Побледнела, стала тоньше.

— И долго я болел?

— Половину луны, отец Еремей, четырнадцать ночей.

Да уж… Понятно теперь, откуда слабость, головокружение, искры перед глазами. Четырнадцать ночей.

— Я чувствую себя вполне… — он ещё раз прислушался к телу, — да, вполне здоровым.

— Да и вид у вас бравый, отец Еремей. Ещё несколько ночей покоя, и вы сможете укрощать диких клосей.

Выходит, вид у него далеко не бравый, если речь идёт о ещё нескольких ночах. Но он чувствовал — нужды в них нет.

— Какой из меня укротитель, достопочтенный Хармсдоннер. Священник я, — Еремей хотел подняться, но присутствие Лоры удержало его в постели. Всей одежды на нём — медальон статис-поля. Как снимал с себя медальон, Еремей помнил — перед погружением в нору Сайрина. Но кто и когда его надел?

— Идём, дочь, идём, — старшина, видно, заметил намерение Еремея. — Я к вам зайду попозже вместе с Брасье, нужно посоветоваться.

— Я буду ждать.

Он остался наедине с шаманом.

— Люди Льда благодарны тебе, мой светлый брат. Наши женщины ушли на материнский остров, мир и покой снизошли к нам.

— Я рад, мудрый Шугадан-Оглы.

— А уж мы-то как рады, — ответил шаман куртуазной фразой седой древности. Не зря ответил, мудрый Шугадан-Оглы слова зря не молвит.

Еремей не нашёл, чем продолжить беседу, и промолчал. И то, молчание, оно не золото, чем больше даёшь, тем богаче становишься.

Молчал и мудрый Шугадан-Оглы. Вот так, в молчании, и зарождаётся понимание.

Наконец, шаман поднялся.

— Светлым людям зачем-то нужны зерна тишины. Не знаю, зачем. Люди Льда оставляют тишину мёртвым. Но светлые люди вольны думать иначе. Я обещал показать тебе место, где много зерен тишины. Я покажу тебе это место. Если мой светлый брать хочет, я покажу его прямо сейчас.

— Хорошо, мудрый Шугадан-Оглы. Дающий быстро даёт дважды, — удачно пришло в голову изречение величайшего Лек-Сия.

— Тогда собирайся, мой светлый брат.

Собрался Еремей быстро. Одежда его, вычищенная, лежала рядом. Интересно, кто её чистил. И кто ухаживал за ним все эти дни? Мудрый Шугадан-Оглы? Ой, вряд ли…

— Люди Льда хотят поднести тебе дар. Тебе, не светлым людям, — шаман достал из-под ложа длинный сверток, обмотанный шкурою, начал медленно разворачивать. — Много лет назад мой прадед нашёл это в краю огненных гор. Ни один из воинов Людей Льда не привык к такому оружию. Тебе же оно будет впору.

Мудрый Шугадан-Оглы извлёк, наконец, подношение. Длинный кривой меч в ножнах.

Шаман передал его Еремею. — Ножны изготовила дочь вождя Людей Льда, узнав, что ты убил Ненасытный Зов и его исчадие.

— Я… Я тронут, — Еремей с поклоном принял меч. Обнажил. Сталь будто живая, подернутая дымкой. У рукояти — клеймо. Пентаграмма, внутри неправильная четырехлучевая звезда и буквы, три «Си» и одна «Пи». Знак Нечистого? Кажется, он что-то слышал про древнюю Империю Зла, что лежала на другом конце земли. Но меч неодушевлённая вещь, и потому неважно, ковали клинок в подземных мастерских Мастеров Тьмы или в Кузнице Мира по ту сторону Лантического моря-окияна. Святою водой окропит, молитву прочитает — и будет клинок орудием Христова воина отца Еремея.

Нужно бы попробовать, каков меч в деле, да неудобно — при шамане. Да ещё в комнате. Поэтому он просто приспособил ножны под себя, подогнав ремни, и повесил его за спину.

Ноги шли нехотя, но шаман не торопился, шёл степенно, как и подобает мудрецу. Он что, пешим пришёл? Как мало ему известно о Людях Льда…

Нет, не пешим — у края поселка их поджидал паренёк, державший на поводу клося. Какой-то низкорослый клось, и пропорции тела иные. А копыта, напротив, широкие. Верно, северный вид.

Паренёк пропустил Еремея с шаманом вперёд, а сам пошёл сзади. Ну да, он его видел у Людей Льда, когда приходил туда с Роном.

Еремей подумал о Роне, и бодрость, появившаяся было то ли от воздуха, то ли от ходьбы, исчезла.

И сразу стало тяжело. Дойдет ли он до цели? Обидно будет опозориться.

Шаман остановился. Никакой медальон, никакое статис-поле не скроют бледность лица, одышку и пот. Рано он вскочил.

— Здесь, — сказал шаман.

— Здесь — что, мудрый Шугадан-Оглы? — стараясь унять дрожь в голосе, спросил Еремей.

— Очаг молчания.

— Благодарю, мудрый Шугадан-Оглы… — как и хватило сил сказать.

— Мой человек проводит тебя домой. А я пойду, — шаман повернулся и зашагал прочь. У Людей Льда свои представления о приличии. Уходя — уходи.

Паренёк подвёл к Еремею клося. Клось встал на колени — то ещё зрелище. А иначе Еремей сам бы и не забрался бы в седло.

Паренёк молча повёл животное в поселок. К концу пути Еремей чувствовал себя получше — и соскочил на землю довольно-таки ловко. Не упал.

И в дом вошел самостоятельно, и опять не упал. И до ложа дошел, а что лёг сразу, то ложе для того и предназначено — лежать на нём.

Он слышал, как удаляются прочь клось и круглолицый паренёк. Нет, понял он, дело тут не в особой чуткости ушей. Дом выстроен так, что служит большим ухом, вот и слышно шаги всякого приходящего. И уходящего.

Умно построил дом отец Колыван. Если статис-поле заглушает ментальные звуки, следовательно, нужно усилить звуки физические. Пионерский скит не позволяет благодушествовать — вдруг подкрадется враг?

Но все-таки враг сумел прокрасться к отцу Колывану и к Рону. Как? Стоп-стоп-стоп, как сказал бы наставник. Не торопись, Еремей, не делай поспешных заключений. Почему это он решил, что враг подкрался незаметно? Потому, что не было следов борьбы? Всё равно, врагу трудно застигнуть врасплох и опытного священника, и уж тем более Рона, знавшего о смерти в этом доме. А вот другу застигнуть врасплох легко. Врагу под маскою друга. Обыкновенному поселенцу, которого ни отец Колыван, ни Рон врагом не считает. Человеку, к которому спокойно поворачиваешься спиной. Человеку, к которому спиной может повернуться и он, Еремей.

Он представил, как поворачивается лицом к безликой фигуре. Повернулся — и на шею накинули верёвку!

Нет, не сходится. Он бы не стал спокойно стоять. Попытался бы наступить каблуком на ногу противнику. Ударить локтем в живот. Нагнуться и ухватить за ногу — в семинарии их учили защищаться. Конечно, никакой уверенности в том, что он — или отец Колыван — отбились бы от противника, не было. Но были бы, обязательно были бы следы борьбы. Та же верёвка истерла бы шею во многих местах. А у Рона полоса аккуратная, он сам видел. А если нет следов борьбы — не было и самой борьбы. Точнее, — поклон в сторону Настоятеля Дормидонта, не было следов физической борьбы.

Еремей лежал и размышлял. Слабость ушла, пот высох, и только сердце колотилось в груди тяжелым кузнечным молотом, отзываясь в висках молотками подмастерьев.

Он проделал дыхательные упражнения, унимая и сердце, и разыгравшуюся фантазию. «Не пугай себя криком», говорил величайший Лек-Сий. Сердце должно быть горячим, руки чистыми, а голове полагалось оставаться холодной — как гласило другое изречение великого мудреца. Стала ли холоднее голове Еремея, он не знал — «нельзя измерить собою себя», но молоты в висках перестук прекратили.

Он полежал, опрашивая каждый орган, способ, которым он пренебрёг сразу после того, как очнулся. Сухожилия и мышцы требовали разминки, сердце — умеренности в ближайший день или два, но в остальном проверка показала, что он, Еремей, парень хоть куда. И прошла проверка куда лучше, чем на занятиях в семинарии. Все ведь всерьёз, а это заставляет быть куда собраннее, ответственнее.

Лежать больше не хотелось. Належался. И он начал разминать мышцы и сухожилия, применяя древнее искусство целительных рук. Лучше всего исцелять руками другого, но и себя можно, пусть и не полностью. Пальцами он сначала гладил кожу, затем принимался за мышцы — сначала легонечко разминал, а потом брался основательно. Здесь была своя система, несоблюдение правил могло больше навредить, но Еремей выполнял всё неукоснительно, без спешки и небрежения. Если музыкант настраивает лютню, чтобы сыграть мелодию простую, то священник должен ещё тщательнее настроить своё тело, потому что играть на нём будет иной музыкант…

Но как ни был поглощен занятием Еремей, он опять услышал шаги. Хотя не услышать их было бы мудрено, шли люди степенные, уверенные с том, что их ждут и ждут с радостью. Искусство различать человека по походке не было обязательной дисциплиной, но Еремей провёл не одну склянку со старым богатырём, набираясь от него уму-разуму. Приходилось, ежели ментальным слухом обижен.

Еремей встал с ложа, пригладил волосы, надел скинутые было одежды.

— Я слышал, вы, отец Еремей, провожали шамана? Не слишком ли много чести колдуну круглолицых? Нет, нет, я совершенно не хочу вмешиваться в ваши дела, но вы уж позаботьтесь о собственном здоровье, пожалуйста, полежите денек-другой — достопочтенный Хармсдоннер говорил озабоченно, с укоризною. Богатырь же Брасье смотрел на Еремей, скорее, с одобрением.

— Благодарю за заботу, достопочтенный Хармсдоннер. Я бы и полежал, да мудрый Шугадан-Оглы захотел поднести нашему поселению дар по случаю избавления озера от Сайрина. Не отказываться же. Я пока ещё недостаточно хорошо знаю склад ума людей Льда и их обычаи. Вдруг мудрый Шугадан-Оглы обиделся бы, да и передумал открывать тайную залежь рашшина? Я не мог пойти на такой риск, вот и пришлось посчитать себя здоровым. К счастью, состояние мое не так уж и скверно, хотя, признаюсь, денек-другой я действительно буду вынужден ограничить свою деятельность.

— Ничего, отец Еремей, одно сознание того, что вы выздоравливаете, вселяет в поселенцев бодрость и уверенность. Они гордятся вами, — услышав о залежи рашшина, достопочтенный Хармсдоннер преобразился. Смесь довольства и нетерпения проступили на его лице. — Это место… Оно недалеко, отец Еремей?

— Совсем недалеко, достопочтенный Хармсдоннер. По направлению к стоянке Людей Льда, чуть в стороне. Там два валуна, и если от них сделать пятьдесят шагов…. Нет, там много валунов, путаница получится. Лучше я его покажу, если хотите.

— Нет. Не сегодня, отец Еремей, — вступил в разговор Брасье. — Новая залежь рашшина — штука заманчивая, но никуда она за ночь не убежит. Да и завтра не убежит тоже.

— Ждать не стоит, — Еремей выглянул в окошко. Солнце спускалось к горизонту. Сам горизонт не был виден — в том месте растительность была высокой и густой. — Мало ли что… Если привести клося…

— Нет, нет, — возразил достопочтенный Хармсдоннер. — Действительно, поздно. Кстати, сегодня солнце впервые за это лето уйдёт с небосклона. Ненадолго, а всё ж… И мы хотим поговорить насчёт этого.

— Насчёт захода солнца? — удивился Еремей.

— Насчёт того, что с ним связано, — мрачно ответил старшина поселения Но-Ом. — Но пусть капитан Брасье расскажет, у него это лучше выходит.

— Да… Я расскажу, если это вас не утомит, отец Еремей.

— Меня это нисколько не утомит, капитан Брасье. Слушать — не говорить.

— Год назад у нас стали исчезать люди. Выходили пройтись из барака в барак, или ещё куда-нибудь в пределах поселения — и больше не возвращались. Первым исчез рудокоп Альгор, молодой, крепкий парень. Он вышел прогуляться с девушкой. Свой барак покинул, но к женскому бараку так и не пришёл. Я со своими людьми осмотрел каждый кустик, перевернул каждый камешек. Поверьте моему опыту, отец Еремей, скрыть тело непросто, особенно здесь, где земля холодна. Мы увеличили количество патрулей, запретили покидать границы поселения, о каждом подозрительном происшествии велено было докладывать по команде. Через четверть луны пропал другой рудокоп. В бараке он сказал, что хочет поговорить с кем-нибудь из стражей Границы. Пошёл к казарме — и не дошел. Исчез.

Ещё четверть луны спустя исчезла девушка. Никто не знает, почему она покинула барак. Возможно, любовное свидание. И опять — никаких следов. Весь скит, оставив работы, прочесывал окрестности. Ничего.

Мы обратили внимание на промежутки между исчезновениями — каждый раз по четверть луны. Когда пришёл очередной срок, людям просто запретили покидать бараки. Все стражи границы патрулировали поселок. И на сей раз пропали патрульные. Богатыри. Опытные, сильные, настороженные. Просто исчезли. Мы все были на грани паники. Страшна не гибель людей — в поселениях никто не обещает полной безопасности. Дикие звери, лемуты, монструозии. Пугало иное — непонятность, загадочность исчезновений.

Загадочными они остаются и по сей день.

К счастью, больше исчезновений не было. К счастью — потому что мы вряд ли бы смогли их предотвратить… — богатырь замолчал. Еремей подумал, что Брасье просто сделал паузу, переводит дыхание, но Страж Границы продолжал безмолвствовать.

— Но что я могу посоветовать? — наконец выдавил из себя Еремей. — И почему вы говорите об этом — сейчас?

— Потому что исчезновения начались после того, как солнце впервые ушло за горизонт. Прошёл ровно год. И мы боимся, вернее, я боюсь, что всё начнется сначала.

— Не один вы, Брасье. Все боятся. И я в том числе, — достопочтенный Хармсдоннер признался без ложного стыда.

— А что по этому поводу думал отец Колыван? — спросил Еремей, чтобы хоть что-то спросить.

— Я знаю лишь, чего он не думал, — Брасье смотрел на Еремея бесстрастными, немигающими глазами. — Он не думал, что эти исчезновения — дело рук круглолицых.

— Людей Льда?

— Да, Людей Льда. На вид они смирные, но как знать, что таится внутри? На юге есть племена людоедов, по крайней мере, об этом рассказывали скауты, но это далеко на юге. Но вдруг и люди Льда поклоняются какому-нибудь отвратительному божеству? Многие склонялись к тому, чтобы обвинить в несчастьях круглолицых. Но отец Колыван утверждал, что это невозможно. Он встречался с шаманом, с другими людьми без защиты статис-медальона и проводил ментальное зондирование. Результат — отрицательный. Круглолицые боялись этих исчезновений не меньше нас, и в ночное время — пусть даже ночи эти коротки — не смели идти в сторону Но-Ома. Да я и сам после исчезновения дозорных перестал подозревать круглолицых. Второй патруль был буквально в ста шагах. Ночь, как я уже говорил, короткая, солнце уходит за горизонт недалеко. Нет, круглолицые не могли бы незамеченными пробраться в скит, выкрасть дозорных и незаметно уйти, нет. Отец Колыван всё время думал над загадкою исчезновения. Он пытался привлечь к патрулированию и круглолицых, впрочем, без успеха. Те не любят находиться в зоне действия статис-поля, они теряются, становятся неуклюжими, неловкими, глуховатыми, и это ещё один довод против того, что в исчезновении людей повинны Люди Льда.

— Я, конечно, могу поговорить с мудрым Шугадан-Оглы, и провести ментальное зондирование Людей Льда…

— Нет, нет, по крайней мере, не сейчас, — рассудительно сказал старшина. — Сначала вам нужно выздороветь, восстановить силы. У нас к вам другое предложение.

У Еремея на сердце полегчало. Он совершенно не был уверен, что сможет прозондировать Мудрого Шугадан-Оглы. Скорее уж Шугадан-Оглы заглянет в каждый закоулок его сознания. До недавних пор в сознании Еремея не было ничего особо ценного, но теперь секрет рашшина заставлял беречься. Крепить ментальный щит. Или носить статис-медальон.

— Мы выработали правила для жителей поселения. Новые. Постарались учесть предыдущий опыт. Они, эти правила, несколько сузят свободу поселенцев. Для одобрения этих правил нужно согласие членов совета, в том числе и ваше, отец Еремей. Но это полдела.

— А вторая половина?

— Мы надеемся, что вы, как священник, внушите людям, что все предпринимается для их же блага.

Еремей подумал, что ослышался.

— Простите, достопочтенный Хармсдоннер?

— Правила довольно строгие, отец Еремей, — богатырь, казалось, чувствовал себя неловко. — Но обстоятельства не оставляют нам иного выбора.

— Позвольте взглянуть, — протянул руку Еремей.

Старшина поселка подал ему цисту. Не открывая, Еремей положил её на столик.

— Я самым внимательным образом изучу документ и тогда…

— Это очень срочно, — перебил его достопочтенный Хармсдоннер.

— Понимаю. Я займусь этим немедленно, — он посмотрел на старшину взглядом, исполненным усердия. — Чтобы донести значение новых правил до каждого, нужно осознать их значение, не так ли?

— О, разумеется. Прошу прощения, если позволил себе излишнюю настойчивость. Очень не хочется терять людей, — достопочтенный Хармсдоннер вновь был само радушие.

— В любом случае, раньше, чем завтра, огласить новые правила мы не сможем, — рассудительно сказал Брасье.

— К утренней службе, полагаю, мне будет что сказать, — пообещал Еремей.

Обещание, похоже, удовлетворило старшину и богатыря. Они уже собрались уходить, как послышались торопливые шаги.

В дом вбежал лысый Джон.

— Прошу прощения у членов совета, но в районе четырнадцатого шурфа замечены рэт-лемуты!

Глава 14

На лице богатыря и старшины Еремей не заметил ни тени растерянности.

— Сколько их было?

— Не более десятка, капитан Брасье. Рудокопы отбились, уничтожив одного, и ранив, по меньшей мере, ещё одного. Но и у нас есть потери, — Джон на секунду замолчал.

— Кто? — не стал ждать и секунды капитан Брасье.

— Советник Им-Зик.

— Советник?!

— Он вместе с двумя рудокопами пытались проследить жилу. Отошли на двести шагов от шурфа, и тут на них напали рэт-лемуты. Пока ещё четверо рудокопов подоспели, советник Им-Зик получил удар копьём — прямо в сердце.

— Тревогу! Сейчас же объявить тревогу!

— Да, капитан, — Джон выбежал.

— Видите, отец Еремей, — достопочтенный Хармсдоннер посмотрел на священника так, будто подпиши он не глядя новые правила, и не было бы ни нападения рэт-лемутов, ни гибели советника Им-Зика.

— Да, отец Еремей, события заставляют действовать быстро, — поддержал старшину капитан Брасье.

— Действуйте, капитан, действуйте. Мне же следует торопиться медленно, — и, отметая возражения, добавил. — Так учит наша Церковь, советники.

Послышался звон колокола. Сигнал. Три частых удара — пауза, три частых удара — пауза.

Поселение переходило на осадное положение.

— Вот и с правилами нет никакой необходимости спешить, — добавил Еремей.

Действительно, это было так: какими бы строгими не планировались правила, строже осадного положения быть они не могли.

— И правда, — озадаченно, словно только сейчас понял, протянул достопочтенный Хармсдоннер.

— Быть может, продолжим обсуждение в Доме Совета? — предложил капитан Брасье.

— Боюсь, от меня вам будет мало толку, — покачал головой Еремей. — Но я приду сразу вслед за вами.

Старшина с капитаном поспешили в Дом Совета — именно туда будут стекаться донесения, а оттуда исходить приказы. Таков порядок, и менять его из-за того, что священнику неможется, никто не будет.

Неможется? Странно, но Еремей почувствовал себя совершенно здоровым, полным сил и энергии.

Он облачился в панцирь, оставшийся в доме после похода на сайрина, на пояс прицепил тесак (не забыть вернуть капитану, он, верно, очень ценный), приспособил заспинные ножны с мечом. Где арбалет? Ага, вот.

Стрел Люха-пророка не было. Разумеется, оставшиеся стрелы взял Брасье — хранить их здесь, в доме, было бы крайне неразумно: иногда они вспыхивали безо всякой видимой причины.

Еремей остановился. Сам же только что говорил — поспешай медленно. Он же не рядовой страж границы, бегущий туда, где должен находиться по боевому расчету. Он — священник. Один из трех оставшихся после гибели Им-Зика, советников. Люди ждут от него не только и не столько участия в сече, а — руководства.

Полноте, какое руководство? Он здесь провёл совсем немного времени, и большую часть немногого пролежал в беспамятстве. Он плохо знаком с системой безопасности поселения. Он совсем с нею не знаком. Он плохо знает поселенцев — нет, он совсем их не знает. Он… Да что бесплодно сокрушаться, он и не мог узнать больше за проведенное в сознании время. Смотри, узнавай, думай.

Взгляд Еремея упал на цисту.

Посмотрим, что за строгие правила сочинили достопочтенный Хармсдоннер и капитан Брасье.

Он раскрыл цисту, вытащил свиток.

Прочитал.

Прочитал повторно.

Эти правила не ограничивали права поселенцев. Они их попросту перечёркивали.

Советники становились полновластными диктаторами. Без их позволения люди не могли провести свободно ни склянки. Да его и не было, свободного времени. Работа, служба в страже, сон, приём пищи — вот и все, что дозволялось поселенцам.

Конечно, скит пионеров — не место для бездельников. В нём работы и службы много больше, чем в Монастыре или любом другом устоявшемся селении Рутении. Но права поселенцев от этого не ущемлялись, напротив, каждый или почти каждый должен был постоянно принимать решения, брать на себя ответственность. Это и привлекало людей предприимчивых, активных. По новым же правилам решения принимали только советники, всем же остальным оставалось лишь беспрекословное исполнение этих решений. Он был неправ — даже осадное положение казалось вольницей по сравнению с новыми правилами.

Лично для Еремея никакого ущемления не было, напротив, роль его (как и остальных советников) становилась исключительно важной. Но он решил, что правила эти не одобрит.

Он чувствовал и другое.

Рутения была теократической федерацией. Ведущая роль в ней принадлежала духовному сословию. Но постоянно существовала опасность перерождения федерации теократической в федерацию бюрократическую. Здесь не было злой воли — просто бюрократия по своей природе стремится главенствовать, проглотить то, чему ей доверено служить. Противостоять этому должны законы и обычаи. А пуще всего — активность священников. Нельзя пренебрегать каждодневною работой. Один из старших слуг Нечистого, темный мастер Ин-Ста был поначалу обыкновенным письмоводителем в обыкновенном Монастыре. Священники целиком отдались научным поискам, и мало-помалу дела отошли к Ин-Ста, сначала мелкие, потом покрупнее, а потом и весь монастырь оказалось во власти скромного письмоводителя. Только он уже не был скромным письмоводителем, а был вурдалаком.

Вот и сейчас перед Еремеем стояла задача — как строить взаимоотношения с другими советниками. Достопочтенный Хармсдоннер, на своих плечах держащий все скит, считает, что дело Еремея — молиться, совершать службы, проповедовать, а уж остальным займется он, старшина поселения. Капитан Брасье, пожалуй, считает, что в одном его мизинце больше военных знаний и опыта, чем в дюжине Еремеев. Как ему вмешиваться в распоряжения богатыря?

Самое печальное, что и Хармсдоннер, и Брасье правы. Он стал священником в результате гибели отца Колывана, он стал священником в результате Предложения Трех — достопочтенного Хармсдоннера, капитана Брасье и мастера Им-Зика, убитого совсем недавно. Трудно идти против решения остальных. Но право вето было только у него, у священника.

Сейчас решение откладывалось — но про себя Еремей решил, что Новые Правила не пройдут. Нужно искать другой выход. Но отчего вдруг столько напастей обрушилось на скит? Таинственный Похититель, смерть отца Колывана, смерть Рона? А теперь ещё и рэт-лемуты. Да и путь малого каравана не был устлан мхом. Снапшер, никогда не виденный столь далеко к полуночи. Гидра на дороге. Озёрный Сайрин, пленивший несчастного Лар-Ри. И как быстро выросла монструозия, ведь когда караван шёл из скита в Монастырь, её не было. Впрочем, не обязательно. Возможно, с караваном в Монастырь переправляли рашшин, и тогда они шли под защитою статис-поля. Но всё равно… Нужно переговорить с мудрым Шугадан-Оглы, он должен знать наверное, когда Сайрин появился на озере.

Итак — таинственный похититель, смерть священника, смерть Рона, Сайрин, гидра, снапшер и рэт-лемуты. Слишком много для случайного совпадения. Кто-то упорно противодействует поселению Но-Ом. Кто? Ответ подразумевался один — Тёмные мастера. Люди Льда могли быть таинственными похитителями, но Сайрин, снапшер, гидра, смерть Рона и отца Колывана вне их возможностей. Снапшер и гидра, положим, могли быть и сами по себе, но в компании с остальным картина выходила мрачной.

И, наконец, главное — рэт-лемуты. Каждый знает — где рэт-лемуты, там и Нечистый, там Смерть.

Следовательно, допустимо предположить, что происходящее не есть цепь злополучных случайностей, порождение стечения обстоятельств. Идёт целенаправленное, планомерное наступление на скит Но-Ом. И движущей силою наступления являются Тёмные Мастера.

Никогда слуги Нечистого не пробирались так далеко на Северо-запад Рутении? Так и Монастырь прежде не торил сюда пути. Монастырю нужен рашшин. Как знать, быть может, и Тёмные Мастера узнали о нём. Или знают давным-давно. Никогда не следует недооценивать противную сторону.

Потемнело. Солнце, наконец, покинуло небосвод. Ненадолго, но сумерки сгустились быстро, очень быстро. В старых книгах писали, что прежде, до Смерти, в этих широтах царили белые ночи. Но ушли, исчезли. Заклинатели утверждают, что в этом виновата Смерть, но каким образом виновата, придти к единому мнению не могли. Одни утверждали, что часть воздуха сгорела в огне, истончив окружающую Землю оболочку, другие… Суемудрие — в такие минуты размышлять над устройством мира. Не о том нужно думать. Важнее знать, что за таинственный похититель приходит в Но-Ом с первыми сумерками. Даже если исчезновения — дело рук Тёмных Мастеров, то как им удавалось похищать людей бесшумно и бесследно?

Загадка. Ещё одна загадка. А разгадывать некогда, нужно идти в Дом Совета. По крайней мере, он знает, что делать с ранеными. Есть ли они, раненые. А ещё — мысль он загонял вглубь, но, верно, зря, — ещё нужно отпевать несчастного советника, мастера Им-Зика.

Теперь советников снова трое. Сначала не стало отца Колывана, теперь мастера Им-Зика. Опять случайность? Молния порой любит бить в одно место и дважды, и трижды. Нужно поостеречься советникам. И ему, поскольку он тоже советник. Надеть панцирь предусмотрительности. Кто предупрежден, тот вооружен. И очень, очень опасен.

Опасен ли для слуг Нечистого Еремей? Отчего ж нет?

Да от того, любезный Еремей, что мечом и арбалетом ты, быть может, владеешь не хуже рудокопа, как-никак, многие часы в семинарии отводились на обучение бою, но сила должна быть не только в руках.

Еремей вытащил из ножен кривой меч. У рукояти — крепкая кожаная петля. Он пропустил в неё кисть. И-эх! Рассеченный воздух шипел от боли. Хорош меч, по руке, хоть и необычный. Ничего, стерпится.

Еремей оглядел себя. Вид священника должен являть пример опрятности, аккуратности и скромности. А он — мечом в пустой комнате размахивает. Несолидно. Нужно быть спокойнее, выдержаннее. Как настоятель Дормидонт.

Он вернул меч в ножны. Пора идти, отец Спокойствие.

Уже привычно он услышал шаги — быстрые, бегущие. И, мгновение спустя — хлопающие звуки, словно кто-то половик вытряхивал. Казалось бы, ничего особого, отчего ж и не вытряхнуть, но Еремей почувствовал ледяной ветерок, пробежавший по спине. Не рассуждая, не думая, он выскочил на порог.

Навстречу бежала Лора, а над нею летела крылатая монструозия. Не просто летела, а старалась схватить преследуемую девушку.

Та остановилась и попыталась своим коротеньким мечом отбиться от мерзкой твари.

Еремей увидел громадные перепончатые крылья, когтистые лапы и почти человеческую морду. Нетопырь, снежный нетопырь. Только не белый, а угольно-черный.

Он зарядил арбалет — не спеша, как в семинарском тире, тщательно прицелился, отстраненно подумав, что недавно обещался поспешать медленно, и выпустил стрелу.

Нетопырь вскрикнул. Так кричит ребенок, впервые в жизни прикоснувшийся к огню. Но рука Еремея не дрогнула, и вторая стрела тоже нашла цель.

Нетопырь рухнул на землю.

Лора вбежала на крыльцо.

— У вас кровь на лице, дочь моя, — сказал он, сохраняя напускное спокойствие. Хотя, быть может, и не вполне напускное — победа над нетопырем дала уверенность.

— Оно… Оно зацепило меня… — едва переводя дыхание, ответила Лора.

— Я видел, — Еремей взял девушку за руку. — Идёмте внутрь, вдруг нетопырь был не один.

В полутьме (нужно будет заготовить свечей, не забыть) он усадил девушку к окну. Рана на голове была неглубокой, скорее, царапиной, но вот правое плечо было повреждено серьёзнее. Ножом он разрезал рукав платья. Да, когти нетопыря стоят гепардовых.

— Немного потерпите, — он налил из кувшина в чашу воду, бросил в неё соль святого Ганса. Вода окрасилась в светло-вишневый цвет. Замечательно.

Промыв рану, он прокалил над лучинкой иголку. Нужно зашить рану.

— Не смотрите, — предупредил он девушку.

— Ничего, я крепкая — она подбодряла то ли себя, то ли Еремея.

Раствор соли святого Ганца не только очистил рану, он сделала её и бесчувственной. Но ненадолго, следовало спешить.

Стежки он старался делать аккуратные, ровные. Плечо, оно и есть плечо, а все-таки шрамы не украшение для дамы. Лора не дама, но будет когда-нибудь.

Она все-таки отвернулась, не стала смотреть. И правильно. Не самое приятное зрелище. Он и сам отворачивался, когда три года назад — нет, четыре, — падая с дерева, бедром налетел на сучок. Очень удачно налетел, говорил наставник, штопая Еремея.

— Вот и все. Сейчас обернём рану листом дорожного дерева и подвесим руку на повязку. Заживёт быстро.

— Я уверена, отец Еремей, — действие раствора соли святого Ганса заканчивалось, и капельки пота выступили на висках Лоры. Больно, конечно больно, но она только прикусила губу.

— Что привело вас, Лора, сюда?

— Но вы ведь сами позвали меня!

— Я?

— Ну да! Я шла мимо, и услышала, что вы меня зовёте. Зашла за церковь, и тут откуда-то сверху напала эта… А что это было?

— Похоже, нетопырь. Сейчас рассмотрю получше, — Еремей хотел встать, но Лора здоровой рукой придержала его за рукав.

— Мне страшно, отец Еремей.

— Я его убил… надеюсь.

— Но вдруг и в самом деле есть другие?

— Убью и других. Солнце уже взошло, не нужно бояться.

И в самом деле, стало совсем светло.

Лора нехотя отпустила священника.

Еремей приоткрыл дверь, выглянул. Какие уж днём нетопыри. Днём больше рэт-лемуты.

Но снаружи не было ни тех, ни других. Держа наготове заряженный арбалет, он обошёл домик. Никого.

Как хотите, а заросли эти придётся убрать. Что хорошо для поселения мирного, совершенно не годится для поселения передового, приграничного.

Хотя отец Колыван их не вырубил.

И погиб. Приверженность традициям — дело хорошее, но не до смерти же.

Он осторожными, короткими шагами пошёл к тому месту, куда рухнул нетопырь. Диковинный нетопырь. Угольный. Никем прежде не виданный. Нужно будет сохранить. Чучело, что ли сделать, для музея семинарии. «Добыт отцом Еремеем в скиту Но-Ом».

Сначала не поверил. Подумал — ошибся. Посмотрел вокруг.

Нет нетопыря. Исчез. Две стрелы лежали на земле, покрытой тончайшим слоем пыли, чёрной, как сажа.

И пыль эта на глазах таяла под косыми лучами солнца.

Еремей смотрел, как исчезали последние пылинки. Вот тебе и музей, вот тебе и подарок Заклинателям.

Он вернулся в дом.

— Всё в порядке, дочь моя, — в который раз он подосадовал на необходимость называть девушку «дочь». Нужно бы подобрать что-нибудь поуместнее, во всяком случае, для общения вне церковных стен. Лора Хармсдоннер? Тоже не лучший выход. Просто Лора?

— Как ты себя чувствуешь, Лора?

— Благодарю вас, отец Еремей, уже гораздо лучше, — показалось ему, или она действительно запнулась перед словом «отец»?

— Тогда нам нужно идти в Дом Совета. Сможешь?

— Да, конечно, — и правда, лист дорожника и соль святого Ганса оказали действие магическое, уняв кровотечение совершенно.

Но едва они вышли из домика, Еремей подумал, что сил у Лоры может и не хватить. Дом совета недалеко, а всё же. Пришлось поддерживать девушку за руку.

Ничего, дошли.

Глава 15

— Нужно, необходимо послать отряд по следу рэт-лемутов. Иначе страх перед новым нападением парализует Но-Ом.

— Но у нас мало людей, капитан Брасье. Пошлём, а рэт-лемуты зайдут с другой стороны, кто будет оборонять скит? — достопочтенный Хармсдоннер ходил по залу и пол прогибался его тяжелыми шагами.

— Их не более десятка, достопочтенный Хармсдоннер. Они не посмеют напасть на Но-ом, а если и нападут, останется достаточно здоровых мужчин, чтобы их уничтожить.

— Мне кажется, капитан Брасье, вы сами себе противоречите. Если силы рэт-лемутов столь ничтожны, зачем гоняться за ними по тайге?

— Так ведь и комар ничтожен, а пока не прихлопнешь, изведёт! Если вокруг Но-Ома будут бродить лемуты, то любое передвижение потребует вооружённого сопровождения, а у нас, как вы верно заметили, достопочтенный Хармсдоннер, мало стражей для подобных операций.

— Но отчего вы решили, капитан Брасье, что вам удастся их прихлопнуть? тайга велика, и рэт-лемуты могут укрываться в ней бесконечно долго.

— Это наша земля, а не их. Они здесь впервые. В любом случае, через луну отыскать их будет сложнее.

— Через луну они могут подохнуть и сами, раз уж тайга для них чужая! А люди нам отчаянно нужны здесь, особенно в первую луну, не забудьте.

Еремей не вмешивался в спор советников, да и что он мог сказать? А ведь придётся решать, на чью сторону становиться. Преследовать рэт-лемутов? Хорошее дело. Но дробить, ослаблять и без того немногочисленные силы стражей границы — не чересчур ли рискованно? Да тут ещё Ночной похититель (так Еремей обозначил для себя виновника в пропаже людей. «Назвать — понять наполовину», учил величайший Лек-Сий.

Новость о нетопыре, конечно, произвела впечатление, особенно на достопочтенного Хармсдоннера. Убедившись, что раны дочери не опасны, старшина наказал ей больше никуда одной не ходить. Для своей семьи он устанавливал правила сам, в одобрении Совета не нуждался. Но, обсудив рассказ Еремея, советники пришли к заключению, что нетопырь не мог быть виновником прошлогодних исчезновений. Напасть на человека, ранить, да, убить — возможно девушку или подростка, но никак не пару стражей, а уж унести тела — нет, никак. Просто, решили они, следует в будущем патрулям почаще поглядывать в небо.

— Север… Мы ещё очень мало знаем о его природе, — заключил достопочтенный Хармсдоннер, и они стали решать вопрос поважнее. Нападение рэт-лемутов представляло собой прямую и явную угрозу существованию поселения, но ещё печальнее был сам факт наличия здесь слуг Тёмных Мастеров.

— А вы что думаете, отец Еремей? — сказал старшина фразу, которую Еремей ждал с тревогой.

Но ответ возник будто неоткуда.

— Рэт-лемуты здесь чужие, не так ли?

Богатырь и старшина согласились.

— Второе: рэт-лемуты опасны для всех, кто не служит Мастерам тьмы.

Советники согласились чуть нетерпеливее.

— Следовательно, они не только наши враги, но враги и Людей Льда.

Теперь советники смотрели на Еремея с интересом.

— Я предлагаю, — продолжал Еремей, — заключить союз с Людьми Льда. Вместе мы сможем одолеть рэт-лемутов куда эффективнее, чем порознь.

— Хорошая идея, — помолчав, ответил богатырь. — Надеюсь, круглолицые тоже так считают.

— Поддерживаю, — взвешенно подвёл черту старшина Но-Ома.

— Время очень дорого, — продолжал окрыленный Еремей. — Я должен срочно отправиться к Людям Льда.

— Сколько человек вам нужно?

— Зачем? — не понял Еремей.

— Ну как же. Не хватало только, чтобы на вас напали рэт-лемуты.

— Полагаю, хватит двоих, — после короткого раздумья ответил Еремей. — Я бы предпочёл старых знакомых, Борриса и Шалси.

— Хороший выбор, — одобрил Брасье. — Я распоряжусь, чтобы они были готовы через полсклянки.

— Через… Ну да, — понял Еремей.

Эти полсклянки предназначались для молитвы за упокой советника Им-Зика.

Вот она, служба священника. Еремей надеялся, что поспешность, допущенная им, простительна. Не чувство мести к рэт-лемутам подгоняли его, и уж никак не жажда приключений, а желание уберечь людей от новых жертв. Но кто сбережёт берегущих?

Когда он вскочил на клося, прежнего знакомца, на котором был проделан путь от монастыря до Но-Ома, всё показалось простым и ясным. Найти и обезвредить — в Монастыре не любили слово «убить», предпочитали пользоваться эвфемизмами. Боррис и Шалси сопровождали его, как в старые добрые времена. Сколько дней прошло, всего ничего, а кажется, будто половина вечности. На вечность всё-таки не тянуло.

По пути к стоянке Людей Льда Еремей показал своим спутникам место, подаренное шаманом. Пусть запомнят, мало ли что.

А на середине пути их ждал сам мудрый Шугадан-Оглы. Не один ждал, с десятком воинов.

— Вижу, мой светлый брат, нас обоих посетила идея, — шаман не стал тратить времени на расспросы о здоровье и самочувствии, не до того.

— Похоже, да, мудрый Шугадан-Оглы.

— Отродья Смерти рыскают по свободным землям. Их нужно уничтожить, иначе они приведут за собою других, и прольётся большая кровь.

— Согласен, — Еремей подивился краткости и четкости слов шамана.

— Тогда не будем тратить биений сердца. Отправляйся в погоню, мой светлый брат. С тобой пойдут войны Людей Льда.

— А ты, мудрый Шугадан-Оглы?

— Духи предков говорят, что это твой день, светлый брат. Я же вернусь к очагу и постараюсь увидеть в огне, нет ли иных Отродий Смерти в Границах Круга. Вместо меня останется юный Акаро, пусть поучится твоей мудрости и отваге.

Юный Акаро почтительно поклонился. А, выходит, молодого служителя зовут Акаро. Или юный Акаро? Юный — это возраст, звание, степень посвящения, градус?

Но гораздо больше Еремей интересовали Границы Круга, о которых упомянул шаман, Что за Круг такой?

Но спрашивать у человека иной веры о потаенном знании было неуместно. Нельзя было показывать собственную неосведомлённость. Захочет — сам скажет. То, что Шаман упомянул Границы Круга было уже признаком доверия. Кстати, возможно, мудрый Шугадан-Оглы считает, что сказанного и довольно, мудрый поймет, а глупому понимать не нужно.

Шаман повернул назад, к стоянке. А не опасно ему идти одному? Нет, шаман-то вне статис-поля, видит, что нет врага поблизости.

Еремей оглядел отряд Людей Льда. Воины, все молодые, стройные, вооружены были луками и маленькими топориками. Небогато. По сравнению с ними Еремей чувствовал себя ходячим арсеналом. И панцирей круглолицые не носили. Сапожки мягкой кожи, кожаные штаны, кожаные куртки, но выделана кожа была странно: вся в лишайных пятнах. Как умеют….

— Если Сокрушитель Ненасытного Зова поспешит, мы найдем отродий Смерти до того, как солнце отправиться в страну мёртвых, — несколько витиевато сказал юный Акаро.

— Веди, — по контрасту коротко ответил Еремей. Получается, он был прав, когда предполагал, будто Людям Льда известно о рэт-лемутах больше, чем поселенцам.

Они вошли в лес, и тут Еремей оценил пятнистость одежды круглолицых. Странным образом они сливались с деревьями, терялись меж них. Если знаешь, что в десяти шагах от тебя воин, то разглядишь. А не знаешь, то, пожалуй, и не разглядишь. Просто куртки-невидимки. Нужно будет попробовать, раскрасить два-три плаща для стражей границы подобным же образом.

Шли люди Льда ещё тише, чем богатыри, и быстро, так, что клоси, на которых ехали поселенцы, шли в ними вровень.

Еремей старательно запоминал все примечательности пути — мёртвое дерево, красное дерево, полянку грибов с большими пятнистыми шляпками… Пригодится.

Вскоре он, однако, преисполнился впечатлений и дальше старался лишь запомнить направление. А круглолицые шли, совершенно не выказывая признаков утомления. Хорошо шли.

Лес был редкий, клоси могли свободно идти меж невысоких деревьев, да и всадником не так доставалось от ветвей.

Снять, что ли, статис-медальон, да оглядеть округу мысленным взором? Оно бы и нужно, но каждый раз останавливало опасение самому оказаться голеньким. Знают ли Мастера Тьмы о рашшине или нет, достоверно неизвестно. Стоит ли рисковать? Тем более, что юный Акаро, похоже, недаром предназначается для шаманской стези: и путь выбирает удобный для всадников, и идёт уверенно, зная, куда.

И все-таки, все-таки… Мысль не успела оформиться — юный Акаро замедлил шаг, поднял руку.

Все остановились.

— Они теперь близко. Могут услышать нас, — сказал Акаро вполголоса.

— Что ж делать. Услышат. А потом, глядишь, и увидят. И даже почувствуют на своей шкуре, — эти слова Еремей хотел сказать, но не сказал, удержался. Удержался, потому что понял замысел Акаро.

— Я пойду на разведку.

— И мы с вами, — Боррис и Шалси не хотели оставлять своего священника.

— Нет. Вас они тоже могут услышать. А меня нет, — все-таки могучая сила статис-медальоны. Если пользоваться ими с умом.

Акаро указал направление. Еремей спешился, отдал поводья клося Боррису, разминаясь, сделал несколько шагов. Ничего. Не человек Льда, но для вчерашнего семинариста идёт он прилично. Не гроконом по сухостою.

Ветерок дул Еремею в лицо, и благодаря этому он все-таки услышал рэт-лемутов, вернее, учуял. Их запах ни с чем не спутаешь. Он удвоил осторожность, пригнулся к самой земле. Его влекло не только желание разведать местоположение врага, выявить его слабые места и подготовить план нападения. Ещё хотелось просто знать. Знать, что представляют собой рэт-лемуты вне боя.

Впереди просветлело. Полянка.

Он пополз вперёд, раздвинул кусты.

На дальнем конце поляны разбили бивуак слуги Тёмных Мастеров.

Еремей не испытывал отвращение к крысам. Живое есть живое. Но рэт-лемуты — не крысы, хоть и походят на них разительно. И узкая морда, и торчащие резцы, и серая коротенькая шерстка, и голый хвост — правда, относительно туловища короче, чем у настоящих крыс. Но главное отличие — не хвост. Главное отличие — глаза. В глазах рэт-лемутов даже отсюда, издали, видны были сосредоточенность и ненависть.

Трое рэт-лемутов суетились вокруг раненого соплеменника — обкладывали того мхом, обмахивали большими листами горетравки, давали пить из странной, восьмиугольной фляги. Раненый попискивал и отталкивал флягу передними лапами.

Два других рэт-лемута колдовали над ящичком, что стоял в тени дерева. От ящичка к верхушке дерева тянулся шнур, заканчивающийся метёлочкой, поблескивающей на солнце. Никак, золотая? Из ящичка доносилось бормотание на фоне хрипов и тресков. Молятся Нечистому. А ящичек — их ковчег.

Остальные рэт-лемуты, Еремей насчитал пятерых, лежали на траве. Отдыхают. Сил набираются. Для новых набегов. Секиры, оружие рэт-лемутов, лежали рядом. И ещё какие-то непонятные предметы — изогнутые палки, что ими делают рэт-лемуты?

Он наблюдал долго, впитывая в себя мельчайшие детали: как двигаются рэт-лемуты, как переговариваются, вернее, перепискиваются между собой, как едят, как спят.

Всё, хватит. Пора узнать, как рэт-лемуты сражаются.

Он пополз назад. Его не заметили — уже хорошо. Не посрамил семинарию.

Боррис и Шалси обрадовались его возвращению. Люди Льда — неизвестно. Лица непроницаемы, что твоё статис-поле.

Еремей рассказал о виденном. Доложил обстановку — так учили в семинарии.

— Мы должны подойти к ним незаметно с двух сторон. Подойти, расстрелять из луков, а потом сойтись в рукопашной, — изложил он свой незамысловатый план.

Приняли без обсуждений. Трое круглолицых присоединились к поселенцам, остальных повёл юный Акаро.

Теперь они торопились — рэт-лемуты могли ментальным слухом узнать об их приближении, потому терять время на подкрадывание не имело смысла. Насколько рэт-лемуты владеют ментальной силой? Еремей казалось, что, во всяком случае, они не уступают людям, раз уж им не уступают крысы обыкновенные.

Круглолицые перекликались между собой, подражая браухлям, оберегающим свои гнездовья. Ловко. Не знай он, что это кричат люди Льда, непременно бы обманулся.

Но у рэт-лемутов слух был, видно, получше. Когда Еремей вновь подошёл к поляне, они сбились в кружок вокруг своего раненого и настороженно водили длинными вытянутыми мордами, сжимая каждый в одной лапке секиру а в другой странную деревяшку.

Еремей зарядил арбалет. Остальные натянули тетивы луков.

Это была не битва, но бойня. Еремей не зря считал себя неплохим стрелком — обе его стрелы нашли цель. Но за это время каждый воин Людей Льда выпустил их по дюжине, и тоже с отменной точностью. Утыканные стрелами, рэт-лемуты пытались сопротивляться, бросали свои диковинные деревяшки, оказавшиеся метательными снарядами с удивительным свойством — в случае промаха они возвращались к бросавшему. Но спустя самое небольшое время все рэт-лемуты лежали на земле, подёргивая лапами.

Он вышел на поляну, держа свой меч обнаженным. Круглолицые подбежали к поверженному противнику, спеша прикончить шевелящихся.

Это война, напомнил себе Еремей. Звали мы сюда рэт-лемутов, скучали по ним? Первую кровь пролили рэт-лемуты. Думай о бедном Им-Зике.

Но как ловко Люди Льда справились с чужаками. И стрелы-то у них небольшие, а как сильно бьют!

Или… Догадка пришла внезапно.

— Это…

— Да, Сокрушитель Ненасытного Зова, у нас отравленные стрелы. Люди Льда беспощадны к своим врагам, — ответил юный Акаро.

Вот оно что. Отравленные стрелы. И — демонстрация силы. Не вздумайте воевать с Людьми Льда.

Он и не думал. А вот приобщить Людей Льда к Истинной Вере — другое дело.

Убиты были не все. Раненый избежал стрел, верно, не случайно.

— Люди Льда возьмут это Отродье Смерти с собой. Молодых воинов нужно учить не бояться врага, — продолжил юный Акаро.

Да уж, учить… Он представил муки, через которые предстояло пройти раненому, и на мгновение пожалел его.

— Сначала я с ним поговорю, — сказал он твёрдо. Твёрдо-то твёрдо, но вот говорят ли рэт-лемуты на языке Рутении?

— Кто ты такой? — спросил он раненого.

Тот молча лежал, сжимая в лапках давешний ковчег. Нужно будет взять, разобраться, что за диво. Точнее, отдать знающим людям в Монастыре.

Еремей повторил вопрос на языке Древнего Рима.

Похоже, теперь дошло — рэт-лемут посмотрел на него с ненавистью и презрением.

Пожалел козел капусту, вспомнилось присловье величайшего Лек-Сия.

Не скажет такой ничего. Добром не скажет. А Люди Льда, пожалуй, его и разговорят.

— Хорошо, он ваш, — сказал Еремей Акаро. — А я возьму его ящичек.

Подобный делёж, видно, устраивал круглолицего.

Он протянул руку к рэт-лемуту. Тот ещё крепче прижал ящичек к груди.

— Отдай, — сказал Акаро. Он, оказывается, и римский язык знает, мелькнуло в голове.

В глазах у рэт-лемута он заметил отчаянную решимость сражаться до конца. Но что он мог сделать, этот раненый одинокий лемут? Акаро решил, что забирать ящичек у рэт-лемута собственноручно ему не гоже. Он кивнул своим воинам. Двое подскочили к раненому и стали бить его ногами.

Что, всё-таки, это за ящик? Он посмотрел вверх, на шнур, теперь отцепленный. Где-то он слышал о…

Рэт-лемут решился. Скорчившись, прикрыв своё сокровище телом, он сделал с им что-то такое, отчего послышалось жужжание.

— Назад! Все назад, — громко крикнул Еремей и первым бросился бежать.

Все без раздумий последовали его примеру — и вовремя. Столб дыма и огня взметнулся ввысь, и невидимая сила повалила отряд Еремея наземь.

Оглушённый, он не сразу поднялся. В ушах звенело, глаза слезились, нос ощущал странный горький и кислый запах.

— С нами крестная сила, — воскликнул Боррис.

На том месте, где находился раненый рэт-лемут, зияла воронка. Раненый рэт-лемут предпочёл смерть мгновенную смерти мучительной. Если бы Еремей не вспомнил о механизме Тёмных Мастеров под названием Адио, адской машинке, он бы с собою прихватил и добрую половину отряда. Или весь отряд. Мудрый Шугадан-Оглы остался бы без преемника, а скит Но-Ом без священника.

— Колдовство Отродий Смерти сильное, — констатировал Акаро, смущённый и раздосадованный.

— Сильное, — подтвердил Еремей. — Но никто из наших людей не пострадал, значит, наша вера сильнее.

Пусть думает, что это за «наша вера».

Воины Людей Льда смотрели на Еремея с почтением. Как же, упредил колдовство.

Они разбрелись по поляне, собирая разметанные трофеи.

Секиры легонькие, к бою малопригодные — к человеческому бою. Метательные снаряды же вблизи казались грознее, чем издали. Их изогнутый край, острый и прочный, мог нанести глубокую, даже смертельную рану. Нужно будет попробовать побросать, вдруг и он сумеет заставить их возвращаться. Молот Тора, кажется так написано в древних свитках. Это не молот, скорее, серп.

Ладно, пора отправляться назад.

Глава 16

— Блестяще! Просто блестяще, отец Еремей! Лучшего и желать нельзя! — достопочтенный Хармсдоннер последние полсклянки наговорил Еремею столько добрых слов, сколько тот не слышал за всю жизнь.

— Превосходно, — согласился и капитан Брасье, но тоном иным, менее восторженным.

Конечно, капитану обидно. Еремей выполнил его работу, и выполнил отменно. Ведь это Брасье настаивал на преследовании рэт-лемутов. Получается, Еремей увёл у него победу.

— Если смотреть правде в глаза, рэт-лемутов разбили не мы, а Люди Льда.

— Но в том и вся прелесть, отец Еремей! Пусть рэт-лемуты воюют с круглоголовыми, а круглоголовые с лемутами. Чем больше они истребят друг друга, тем лучше.

— Я отнюдь не желаю истребления Людей Льда, достопочтенный Хармсдоннер, — твёрдо сказал Еремей. — Было бы гораздо лучше обратить их в истинную веру.

— Безусловно, безусловно, это было бы величайшее благо, о котором только можно мечтать, — поспешил согласиться старшина. Да и как не согласиться, если доктрина обращения язычников была одной из главнейших для поселений. Доктрина доктриной, а жизнь показала, что обратить в истинную веру даже одного человека удавалось редко. Но — вода камень точит, а не точит, так мочит, как говорил величайший Лек-Сий.

После обсуждения разгрома лемутов советники перешли к делам обыкновенным.

Еремей устал от разговоров больше, чем от похода. Иссушали его советы, изнуряли. Административный процесс требовал особых навыков, это не на мечах рубиться, не проповедовать, не исцелять даже. Встречаются люди, наделенные административными навыками от рождения, другие приобретали их каждодневным усердным служением, третьи не приобретали вовсе, сколь ни старались. Каждому овощу своё блюдо, учил величайший Лек-Сий.

Но священник поселения обязан быть администратором. Есть такое слово «надо», отец Еремей. Очень важное слово.

И он упорно вникал в скучные, но очень нужные и важные для поселения вопросы. О рационе рудокопов, о строительстве нового склада, о графике патрулей, о ссоре между Колом Эндером и Майклом Свингом, в результате которой у первого сломано ребро, а второй посажен в холодную… Положим, ссора — это по его части. Вразумлять гневливцев кому, как не духовному отцу. Но распоряжаться, сколько сена отпускать на клося? когда печь лепешки, к утру или к вечеру? устраивать банный день в шестицу или седмицу? нужно ли посыпать дорожки между бараками песком или сразу замостить камнем?

Помилуйте, нельзя же объять необъятного! И Еремей, и Брасье без обсуждения принимали решение, предлагаемое достопочтенный Хармсдоннером. Он старшина, кому и знать потребность поселенцев в купаниях в источнике, когда и как часто. Но достопочтенный Хармсдоннер всё продолжал и продолжал перечислять дела, вынесенные им на совет. Его дела, как наименее важные, шли последними.

Ничего. Он, Еремей, не даром хлебал из семинарского котелка, знал, всему наступит конец.

И наступил. Старшина в последний раз заглянул в бумажку (так, для порядка, память у достопочтенного Хармсдоннера была отменная), и, обведя остальных советников утомлённым взглядом, сказал:

— Теперь, кажется, всё.

Капитан Брасье откинулся на стуле с видом счастливым и радостным: избавился от докуки. Еремей в душе и сам чувствовал себя так же, но счел неподобающем сану легкомыслием столь откровенное проявление эмоций. Он, напротив, остался сидеть, словно пытаясь вспомнить, не упущено ли чего важного.

На самом деле важное уже прозвучало — решено было продлить осадное положение на четверть луны. Во-первых, не исключалось совершенно, что где-нибудь поблизости находится и другой отряд рэт-лемутов, хотя оснований для подобного предположения вроде бы и не было. Во-вторых, следовало воспользоваться случившимся для того, чтобы проверить, насколько эффективно поселенцы способны проводить необходимые для осадного положения действия. Пусть осадное положение послужит хорошей тренировкой. И, в-третьих, оставалась опасность повторения прошлогодних исчезновений.

— У вас есть что-то ещё? — доброжелательно спросил старшина.

— Нет, пожалуй нет, — чуть помедлив ответил Еремей с видом, что вообще-то есть, но терпит до следующего совета.

— Вот и хорошо, вот и ладно. Да, отец Еремей, остался маленький вопрос о вашем местопребывании.

— Да он уже решен. Разумеется, отец Еремей будет жить в казарме, — поспешно ответил богатырь. — Раз осадное положение, то всё ясно.

— Да? — старшина вопросительно посмотрел на священника.

Вообще-то ясно ничего не было, осадное положение предписывало лишь всем трем советникам находиться в защищенных местах и иметь возможность срочно связаться друг с другом. Он с таким же успехом мог остаться здесь, в доме совета. Или принять предложение Хармсдоннера и пожить под его кровом. Или затребовать для себя отряд стражей границы, пусть охраняют его дом и церковь.

Но в каждой из возможностей были свои «но». Не так много было в скиту стражей границ, чтобы обеспечивать охрану дома священника. А у Хармсдоннера — молодая дочь. Он, отец Еремей, конечно, выше подозрений, но всё же, всё же… А Дом Совета, чем он лучше казармы? Ничем. Получалось, в казарме ему самое место.

— Так будет лучше, — подтвердил он слова Брасье.

Казарма встретила его, как старого знакомого. Людей в ней было много больше, чем в прошлый раз, чувствовалось нервное возбуждение, которое пытались скрыть деланным спокойствием и уверенностью.

Брасье сразу же пошёл инструктировать стражников, Еремей же почувствовал, что сил у него больше нет. Совершенно. Ещё бы, только-только отошёл от болезни. Да и отошёл ли?

Он пошёл в отведенную каморку, лёг на койку и закрыл глаза, приказав себе проснуться за склянку до захода солнца. Небольшой, а отдых. И когда в точно отмеренное время Еремей проснулся, то чувствовал себя бодрее, нежели утром. Все-таки ушёл ещё на шаг дальше от недуга.

Он не без труда отыскал Брасье. Богатырю тоже не помешал бы сон. Сколько сил прибавилось Еремею, столько же, если не вдвое, убавилось у Брасье.

— Что-нибудь случилось, капитан?

— Нет, ничего. Совершенно ничего, — капитан попытался улыбнуться, но вышло неважно.

— Тогда, прошу вас, назначьте меня в патруль.

— Вас, отец Еремей? Но зачем?

Набраться опыта. Посмотреть своими глазами, каков Но-Ом ночью. Почувствовать, какие ветры дуют, — всё это Еремей сказал, но только про себя. А вслух ограничился неопределенным мычанием.

— У нас чёткий график, отец Еремей. Свободных патрульных, патрульных без напарника нет. Быть может, завтра?

— Да я, капитан, совершенно не претендую быть полноценным напарником. Но если вы меня поставите третьим, постараюсь патруля не испортить.

Видно было, что Брасье больше всего хотел бы, чтобы он, Еремей, пошёл бы досыпать. Это читалось на лице капитана безо всякого ментального зондирования. Но богатырь пересилил недостойный порыв.

— Разумеется, отец Еремей. Я просто думал, что сегодня у вас был достаточно напряженный день.

— Да. Как и для всех нас. Может быть, Боррис и Шалси?

— Боррис, отец Еремей, сейчас отдыхает. Он сменит меня к утру. А Шалси… Шалси вместе с молодым О’Коннором. Пожалуй, вы можете быть с ними. Только… — капитан замялся.

— Говорите, говорите!

— У патрулей четкая иерархия. Шалси старший, О’Коннор младший…

— А я могу нарушить сложившееся взаимопонимание, да? Чтобы никого не обидеть, пусть я буду самым младшим.

После такого заявления Брасье возразить было нечего, и спустя самое непродолжительное время усилённый (или ослабленный?) патруль вышел на свой маршрут.

Вышли вовремя. Прошли мимо бараков, подошли к площади перед домом совета — и солнце скрылось.

Наступила темнота —

Не ходи за ворота.

Кто на улицу попал —

заблудился и пропал…

Древний стишок удивительно точно передавал чувства, охватившие Еремея. Действительно, только что кругом было светло и спокойно. А сейчас… Тёмное небо, тёмный скит. В окошках бараков горят огоньки, но огоньки эти делают уличную тьму ещё гуще.

Ничего. В семинарии учили, как справиться с тьмой. Он выполнил упражнение «кошачий глаз». Кот, одолжи свои глаза, не навсегда, а до утра. Присказка глупая, но чем глупее, тем легче запоминается.

И зрение изменилось — из мглы проступили строения, затем дорожки, а затем и всякая мелочь. Например, патрульные Шалси и О’Коннор.

За всё придётся платить — полдня потом окружающее будет серым, цвета поблекнут, да и далёкие предметы станут туманными, размытыми. Но выбирать не приходится. Радуйся, что наделён даром смены зрения. Не каждому дано.

Они двинулись по дорожке. Район патрулирования невелик, как невелик и сам Но-Ом. Маршрут представлял собою петлю — дойти до домика Еремея, затем до церкви, обойти её кругом, вернуться к домику Еремея, выйти на окраину поселения, обращенную в сторону стоянки Людей Льда, пройти немного по окраине, вернуться на дорожку бараков, прийти к дому старшины и затем вновь повернуть к церкви. На словах — очень запутанный маршрут, но Еремей держал скит в сознании, и получалось просто. Не даром ходил он по Но-Ому. Не доходит через голову, дойдет через ноги, учил величайший Лек-Сий.

Шли они тихо. Добрый люди спят, ни к чему мешать их сну. А злодеи должны быть застигнуты врасплох и уничтожены.

Только вот кто — злодеи? Злодеи-то кто? Ему, Еремею, головой нужно работать, а не только ногами. Это, вероятно, и хочет от него Брасье.

Или нет?

В темноте и тишине думалось хорошо. Шалси и О’Коннор чуть отстали, не желая отвлекать священника от дум. Получается, он и в самом деле своим присутствием мешает нормальному патрулированию? Вдруг, да и упустят… Что? Что упустят?

Тут другое. Совсем другое. Никто не любит героев, кроме детей и увечных. Потому что герой делает то, что обязан был сделать ты сам, и потому служит тебе укором. Вот и он, Еремей, явно метит на роль героя. Жили без него, жили, а тут пришёл мальчишка и всех посрамихом.

То есть он-то знает, что не он, и не всех, но со стороны именно он, и именно всех. Ему даже Люди Льда меч дали в награду. И место указали заветное, самородное. Кстати, не забыть проверить, правда ли самородное. А зависть есть грех смертный, и как всякий грех, ищет свой путь к сердцу ближнего.

Вдруг капитан Брасье боится, что патруль натолкнется на таинственного похитителя? Тогда Еремей в очередной раз станет героем!

Ах, нехорошо! Это не к сердцу Брасье. а к его собственному пробивается грех! Просто сам он чувствует, что слава его дутая, да и нет никакой славы, лишь в его воображении разве. Гордыня, вот название греху. Банальная гордыня. Славы взалкал. Первым парнем на селении мечтаешь стать. В семинарии-то был сорок первым. А сюда попал — и давай хвост распускать! Сайрина-то Брасье придумал стрелами Люха-пророка жечь. А рэт-лемутов перебили Люди Льда. Сам же он единственное, что сумел — подстрелил нетопыря, да и то… Был ли нетопырь, или один лишь морок?

Мучает тебя бес честолюбия, потому и навязался к патрульным. Год никто не мог раскрыть загадку исчезновений, ждали — вот придёт Еремей!

А он, Еремей, самый обыкновенный.

Они вышли к околице. Строить периметр? От кого?

Еремей вспомнил, как совсем недавно восхищался действиями людей Льда. Да, эти ребята не промах, мастера подкрадываться. И все-таки похищать поселенцев?

Ну, а, собственно, почему нет? Что он знает о духах, которым поклоняются круглолицые? Хотел же юный Акаро взять раненого рэт-лемута для каких-то не самых благочестивых дел. Отчего, собственно, он уверен в круглолицых? Из-за того, что мудрый Шугадан-Оглы сидел во время болезни у его изголовья? Но кто сказал, что Люди Льда просты? Благодарность — само собой, а тренировка воинов — само собой.

Есть способ проверить. Не очень надёжный, не очень умный, но времени-то терять зачем?

Еремей подозвал патрульных.

— Я думаю, нужно выманить похитителя.

— Что? — Шалси, похоже, ждал иного.

— Выманить. Похитителя — медленно и разборчиво повторил Еремей.

— Как? — Оба они смотрели на Еремея с полной готовностью выполнить любой его приказ. Вот чего не хочет Брасье. Раскола. У стражей границ один командир — капитан.

Нет, Еремей, как священник и советник, имеет право отдавать любое приказание любому стражу границы. Но правом этим обыкновенно не пользуются, разве уж в случаях чрезвычайных.

Был ли сегодняшний случай чрезвычайным? Нет. И случая-то никакого нет. Обычное патрулирование. Следовало свою идею приберечь до завтра, обсудить с Брасье. Но богатырь никогда не согласится на то, чтобы роль приманки выполнил он, Еремей. Найдёт кого-нибудь. А Еремей чувствовал, что именно он наживка самая приманчивая.

— Я пойду один. Впереди. Будто по неотложным делам. А вы следуйте в отдалении. Если кто нападёт, тогда и появитесь, — и, не дав времени на раздумья и протесты, он пошёл вперёд. Вот так.

Налетай на одинокого священника!

Но желающих не было. Не было, и всё тут. Никто не выпрыгивал из темноты, не падал с тёмного неба, не хватал за ноги из открывшегося вдруг подземелья.

А тут и солнце показалось.

В свете солнца затея Еремея предстала тем, чем и была. Продолжением поисков славы. Герой, герой, портки долой. Розгу для героя, порку перед строем!

Пристыженный, он оглянулся. Ещё и стражей подвёл. Брасье вправе выговорить им за нарушение порядка патрулирования.

Хорошо маскируются патрульные. Даже днём он не видит их. Правда, давало знать кошачье зрение — глаза слезились от избытка света, и дальние предметы расплывались.

Он махнул рукою, подзывая стражей.

Ладно. Впредь умнее будет. Помогать страждущим, утешать скорбящих. Молиться. Не брезговать повседневной работой.

Что-то уж очень хорошо притаились патрульные. День же.

Послышались шаги. Наконец-то.

— Отец Еремей? А где остальные?

Еремей вытер слезы.

— Капитан? Это вы?

— Это я, отец Еремей. Провожу обход патрулей. Хотите присоединиться?

— Нет, капитан, пожалуй, с меня хватит.

Капитан хмыкнул. Тихо, но явственно.

— Но куда делись Шалси и О’Коннор, отец Еремей?

— Должны… Должны быть здесь, — но Еремей понял, что не случайно патрульные отстали.

Отстали или пропали?

К полудню поднятые по тревоге стражники, а с ними и свободные от смены рудокопы обшарили каждую пядь окрестности Но-Ома.

Никаких следов патрульных Шалси и О’Коннора найти не удалось.

Глава 17

В Зале Советов, не так давно почти уютном, Еремей сейчас чувствовал себя хуже, чем в цирюльне. Хорошо, если только волосы остригут, а как и кожу прихватят?

Достопочтенный Хармсдоннер и капитан Брасье сидели напротив с видом серьёзным и озабоченным. Если на то пошло, он, Еремей, не менее серьёзен да что проку в серьёзности? Сама по себе никакая серьёзность не изловит ночную монструозию. Сколько склянок говорят они об одном и том же, об одном и том же!

— Нет, я ничего не слышал. Никакого шума, возни, возгласов, криков — ничего, — Еремей раздраженно смотрел на советников. — Я и не ждал нападения на патрульных. Я ждал нападения на себя, и потому не оглядывался.

— Они тоже, — пробормотал Брасье.

— Простите, капитан? — переспросил старшина.

— Я хочу сказать, что патрульные Шалси и О’Коннор, очевидно, всё внимание уделяли отцу Еремею. Они не могли допустить, чтобы с ним что-нибудь случилось, и, вследствие этого, перестали следить за собственной безопасностью. Этим и воспользовался враг.

— Вы полагаете, капитан Брасье, что это был один человек?

— Нет, достопочтенный Хармсдоннер. Это мог быть и не один, и не человек. Но в любом случае — враг. Враг умный и сильный. Он не попался в ловушку, измышленную отцом Еремеем, он сам воспользовался ею. Очень, очень умный враг. А то, что он бесшумно справился с двумя хорошо обученными и вооружёнными стражами границы, говорит о его силе и ловкости. Мы трижды прочесали маршрут и не нашли ничего. Н ни следов, ни крови. Ничего.

— Но, — решился, наконец, вставить слово Еремей, — возможно, они отклонились от маршрута?

Богатырь недружелюбно посмотрел на священника.

— Шалси и О’Коннор были хорошими солдатами. Они не могли нарушить приказ. Быть может, вы, отец Еремей, изменили его? Вас, как советника, они не могли ослушаться.

— Нет. Такого приказа я не давал, напротив, мне нужно было, чтобы патрульные строго придерживались маршрута. Иначе бы мой план не сработал.

Уж лучше бы он не сработал, говорило лицо капитана, но голос оставался бесстрастным.

— А вы сами, отец Еремей, не уклонялись от маршрута патруля? Все-таки место для вас новое, тем более, ночь, темнота.

— Я не уклонялся от маршрута, — так же бесстрастно ответил Еремей и перечислил по памяти все пункты-ориентиры.

Впечатления на Брасье его память не произвели никакого.

— Что ж, это лишь подтверждает мысль о том, что враг необычайно ловок и силён. Нам понадобятся все наши силы и всё наше умение, чтобы остановить его.

— И первое, что мы должны сделать, это принять новый устав поселения, — добавил достопочтенный Хармсдоннер. — Предлагаю решить этот вопрос неотлагательно.

Вот так. Умный старшина, выбрал время. Сейчас, когда на Еремея легла, пусть и недоказанная, вина за гибель патрульных, он не чувствовал за собою права наложить вето на решение. Как, отец, вам мало гибели Шалси и О’Коннора?

Но он все-таки проголосовал против. Просто против, без вето.

— Итак, двумя голосами против одного решение принято, — в голосе старшины не было никакого злорадства. Ничего личного. Принято нужное решение, вот и всё.

— Теперь об идее отца Еремей, — Брасье по-прежнему говорил голосом деревянным, пустым. Как утром встретил Еремей одного, без патрульных, так и сел у Брасье голос. — Идея, как и все идеи, приходящие в голову отца Еремея, замечательная. Отличная, нужно сказать, идея. Но требует прежде подготовительной работы большого масштаба. Четыре патруля вышли в ту ночь — а нападению подвергся именно тот, который сопровождал отец Еремей. Значит, можно предположить, что отец Еремей будет привлекать особое внимание врага и впредь. Но теперь мы начеку. Благодаря новому уставу возрастет число патрульных, и мы сможем уделить отцу Еремею столько людей, сколько необходимо. Отныне и днём, и ночью вас, отец Еремей, будут сопровождать стражи границы поселения Но-Ом в количестве достаточном, чтобы отразить врага и уничтожить. Я выделю для этого лучших людей, да и сам не упущу возможность половить рыбку на такого живца.

— Вы, дорогой Брасье, надеюсь, не хотите подвергать жизнь отца Еремея ненужному риску?

— Нет, достопочтенный Хармсдоннер, разумеется, нет. Напротив, никто в скиту не будет в большей безопасности, чем отец Еремей.

— Тогда я спокоен, — удовлетворенно проговорил старшина. — Мы не при каких условиях не можем допустить малейшей угрозы жизни нашему дорогому отцу Еремею.

— Но…

— Нет, нет, отец Еремей, не возражайте! Давайте доверимся капитану Брасье, уж он-то в своём деле высший мастер. Знаете, величайший Лек-Сий говаривал: если сапоги всмятку, то пёк их пирожник.

С авторитетом величайшего Лек-Сия не поспоришь. Еремею оставалось только согласно кивнуть.

Никто не обвинял Еремея в гибели патрульных. Так, косые взгляды, кривая усмешка в ус, холодность, не более того. Но Еремей понимал — всех стражей границы чрезвычайно настораживало то, что двое из патруля исчезли, а на третьем — ни царапинки. Будь Еремей изранен, истекай он кровью — его бы окружили сочувствием, дружбой. Но сейчас от него словно дурно пахло. Трусостью, предательством, ложью?

Или он сам приписывает другим собственные страхи и подозрения?

Какое приписывает, достаточно послушать Брасье.

На выходе из дома совета по обе стороны от Еремей выросли два стража границы.

— Это ваша охрана, отец Еремей, — бесстрастно сообщил капитан Брасье. — Дневная охрана. Ночью, разумеется, мы её усилим.

— Благодарю вас, капитан, — нашёл в себе силы любезно ответить Еремей.

— Я лишь исполняю свой долг.

Еремей пошёл в свой дом. Теперь, когда его охраняли, нужды пребывания в казарме не было — сказал Брасье. А звучало это, будто ему, Еремею, не место среди бравых и честных воинов. Или опять в уши летело эхо самообвинения?

Капитан не представил ему стражей. Тоже симптомчик.

Ничего. Есть язык, познакомимся. Потом. Сейчас это выглядело бы несколько нарочито. Чуть ли не заискивающе.

Доведя Еремея до дома, у порога стражи остановились. И его остановили.

— Согласно указаниям капитана Брасье, мы должны осмотреть ваш дом.

— Осматривайте.

Пока стражи границы заглядывали в тёмные углы его жилища (так говорится — тёмные, на деле же было вполне светло), Еремей раздумывал: отдай он приказ прекратить охрану и вернуться в казарму, выполнили бы его стражи границы?

Мудрый муж повёлевает солнцу скрыться лишь в урочный час, учил величайший Лек-Сий. Урочный час для Еремея явно не наступил. Не стоит и пробовать.

Наконец, удовлетворенные осмотром, стражи покинули жилище.

— Мы будем рядом, у крыльца — то ли ободрили, то ли предупредили они Еремей.

— Я очень рад, — ответил он.

Радоваться, если откровенно, ему не хотелось совершенно. Если отбросить мишуру условностей и оставить голую суть, он, Еремей, священник поселения Но-Ом, был под домашним арестом. Хорошо, не совсем арестом, он все-таки может передвигаться по поселению. Хотя и может ли? Ну, как стражники скажут, что караул-де устал, и не соблаговолит ли отец остаться дома?

Проверим. Но потом. Неизвестно, как караул, а он, отец Еремей, устал чрезвычайно. Руки дрожат, поджилки трясутся. И не от страха или смущения, а просто знобит. Рецидив болезни? Очень может быть. С чего это он решил, будто сайрин-лихорадка покинула его навсегда?

Вот и название придумалось — сайрин-лихорадка. Ничего название. Нужно описать её. Это даже его долг, как первого больного. Он, конечно, так и назовет болезнь — сайрин-лихорадка, хотя, возможно, позже заклинатели дадут болезни название «Лихорадка Еремея». Пусть хоть что-то после Еремея останется.

Действительно, мысли позволяли себе некоторую вольность. Не расслабляться, не расслабляться.

И хорошо, что не расклеился, не раскис. Потому что к нему в дом зачастили прихожане — по двое, по трое, а то и сразу впятером. Просили совета, изъявляли желание поработать для церкви, хотели получить разъяснение по богословским вопросам, приносили разные диковинки, могущие, по их мнению, заинтересовать священника, хотели прибрать в доме, поковыряться в маленьком садике, посадить необыкновенно душистые цветы или дерево, что через пять, самое большое, шесть зим даст плоды.

А когда в назначенный час после вечерней службы прихожане расходились по баракам (новый устав вступал в действие с завтрашнего дня), каждый из них почёл своим долгом выразить отцу Еремею признательность за душевные слова, которыми он одарил всех добрых поселенцев Но-Ома.

Не оставалось сомнения — поселенцы выражали священнику сочувствие и поддержку.

Это ободрило Еремея. Знать, что ты нужен людям, дорогого стоит. И дом ему уже не казался узилищем, а стражи — тюремщиками.

Стражи и сами чувствовали неловкость положения, старались держаться неприметно и скромно. Дело служивое, поставили охранять, вот и охраняем.

Усердная приборка дома дала результаты поразительные — кругом блистало чистотой. Кто-то не пожалел даже андалового масла, невесть каким образом очутившегося у поселенца, и теперь от скромной мебели веяло духом богатства и солидности.

Ничего, пусть. Он, Еремей, постарается не возгордиться.

Но напряжение дня давало о себе знать. Нужно бы полечиться. Да, кстати, а где отец Колыван хранил свою аптечку? Кажется — Еремей не помнил точно, — он уже искал её? Еремей ещё раз, теперь внимательно, осмотрел домик. Ну не может такого быть, чтобы отец Колыван был вовсе без лечебных средств и снадобий.

Но их не было.

Подпол, тут должен быть подпол. Еремей не гадал, в семинарии учили и строительству. Дом без подпола — всё равно, что корова без вымени. Нефункционален.

Приглядываясь к полу, он подошёл к ложу, откинул его вверх и закрепил специальным крюком. Нужно будет впредь всегда днём держать его убранным, и места больше, и пристойнее.

Он правильно подумал, вот он, люк.

Еремей потянул за кольцо. Крышка откинулась тихо. А сделана отлично, двойная, меж досок ящичек с мхом-ледовиком для сохранения хладости и сухости.

Деревянная лесенка вела вниз, в подпол.

Ему показалось, будто он уже видел и люк, и лестницу. Вот только что внизу?

Еремей зажег свечечку, и стал спускаться. Хорошее подполье, глубокое.

Правильно он подумал, аптека отца Колывана находилась именно здесь. В маленькой подземной комнатёнке было стыло, но сухо. Простые, грубые, но прочные полки стояли у стен, и на них были банки с плотно притёртыми крышками, бутыли, бутылки и бутылочки с самыми разными жидкостями, берестяные короба с травами, и ещё много, много чего. Аптека настоящего заклинателя.

У одной стены стоял алхимический стол, над ним нависал колпак, от которого отходила труба, отходила и терялась вверху. Верно, выходит куда-нибудь меж кустов садика, что рос у дома.

Вдруг под ногою Еремея что-то хрустнуло. Ах, это чёртов палец. И свежий, не успел обсыпаться (чёртовы пальцы служили недолго — через четверть луны раствор, которым пропитывали деревяшку, терял способность к воспламенению, вместе с этим меняя свой цвет с красного на серый, и ссыпался с палочки прочь).

Кто-то здесь побывал, и уже после смерти отца Колывана. Возможно даже — после того, как Еремей поселился здесь.

Он подносил свечечку поближе к банкам и бутылям, читая надписи на римском языке. Богатство, огромное богатство. Понятно, почему оно хранилось здесь. Нет, не покражи опасался отец Колыван, кто же осмелится украсть что-нибудь у Заклинателя? Но — тепла. Тепло старит, а лёд хранит. Здесь, внизу, вода и лёд были в равновесии — вода оставалась водою, лёд — льдом.

Некоторые названия он знал лишь понаслышке — тинктура рога белого риноцеруса, пульверис субтилиссимус усов сурийского тигра, ягоды человек-корня. Тут даже был Красный Корень, добытый в загадочной Ра-Амони, месте, которое картографы помещают далеко на юге, в краях, отдаленных от Рутении обширными Голубыми Пустынями, пропитанными Смертью и отчаянием. Некоторые и вовсе считают, что Ра-Амонь находится по другую сторону Лантического моря-окияна, и ходят туда лишь слуги Нечистого одними им ведомыми путями. А капли Адского мыслителя? Несмотря на страшное название, капли были вполне безобидным, но эффективным средством при недугах, вызванных тоскою и одиночеством. Или средство Акропулоса: попьёт его старик, и через год полон рот новых зубов!

Некоторых же снадобий Еремей не знал вовсе. Помеченные словом «Венена», снадобья эти держались в самых дальних углах, и Еремей благоразумно решил там их и оставить.

Взял он самую малость — на повседневные нужды. Поднимаясь по лестнице, он ещё раз осмотрел поземный кабинет.

Странно, но он, кажется, ожидал увидеть другое. Только вот что другое — никак не мог припомнить. Смутный и неуловимый образ словно дразнил его.

Кобеасы путают.

Наверху он помолился от души — какая помощь ниспослана поселению! Теперь он сможет утолять болести куда лучше, чем прежде.

А начать следует с себя, вон, как треплет озноб.

Никаких диковинных средств применять Еремей не собирался. Достаточно употребить лукинагу, обработанную по способу Алена, и вытяжку ивовой коры, средство, дарованное в незапамятные времена Заклинателем Байером, человеком, сведущим в корнях и травах лучше, чем кто-либо до него, да, похоже, и после.

Он отмерил положенную дозу каждого из снадобий, принял, запил полустаканом воды. Должно стать лучше.

Глава 18

До захода солнца оставалась едва склянка, когда послышался мерный топот, в который вплетались шаги другие, лёгкие, воздушные.

Он выглянул в окошко.

Четверо стражей границы шли к нему. Не слишком ли много для одного священника? или они эскортируют семейство достопочтенного Хармсдоннера — Абигайль, Лору и Сару.

Вошли только женщины, а стражи сменили дневную пару. Ха, эскортируют. Это — женщины-пионерки, они сами способны позаботиться о себе. У каждой по короткому, но очень острому мечу Сур-Альской работы, и по дамскому арбалету — облегченному, за двести пятьдесят шагов, пожалуй, стрела и не убьёт. А за пятьдесят — наповал, женское оружие все-таки больше предназначалось для защиты.

— Мы надеемся, что наше пребывание здесь будет вам не в тягость? — спросила Абигайль.

— Что вы, разумеется, нет.

— Муж всю ночь проведёт в мастерской. Теперь, когда не стало бедного Им-Зика, на него легла обязанность горного мастера, и он будет проводить анализ первых проб, взятых из колодца Еремея.

— Колодца Еремея?

— Так рудокопы назвали место, которые вы, отец Еремей, указали им давеча.

Еремей смутился.

— Правильнее уж было назвать место колодцем Людей Льда.

— Назвалось иначе, отец Еремей. Муж и решил, что безопаснее будет нам провести ночь под Вашим кровом. Чем дробить силы на охрану двух домов, лучше удвоить охрану одного

— Звучит убедительно.

Говорила только Абигайль. Сара смотрела на Еремея дружелюбно, а Лора… Как знать, что было в её взгляде. Лучше думать, что ничего особенного.

— Пожалуйста, располагайтесь, — он провёл их в гостевой покой и, пожелав спокойной ночи, удалился.

Ничего необыкновенного в просьбе семейства Хармсдоннера не было — дом священника, помимо всего, был открыт и для гостей. Другое дело, что в теперешней ситуации приход жены, дочери и сестры старшины поселения являл собою знак доверия и уважения со стороны достопочтенного Хармсдоннера.

Удовольствуемся и этим.

Еремей присел у самого ложа. Смесь лукинаги и ивовой коры начинала действовать. Голова не болела, приятная истома охватила тело. Лечь, уснуть. И видеть сны.

Но он противился снам. Рано, не время. Скоро сядет солнце, и мрак опять охватит Но-Ом. А во мраке, во мраке сейчас кроются чудовища. Пусть вокруг дома расставлены посты стражи, это не избавляет отца Еремея от обязанности хозяина дома — защищать вверившихся ему людей.

Еремей положил рядом с собою меч и арбалет. Нет, отсиживаться в доме он не намерен. Ночь, другую, не больше. Отдохнуть, и, главное, понять.

Опять гордыня, одёрнул он себя. Понять то, что не могли понять за год все советники и все поселенцы Но-Ома. Не понял отец Колыван, мир его праху.

Праху… А вдруг… вдруг отец Колыван понял? И потому он сейчас мёртв?

Не части, не части, — услышал он голос Настоятеля. Знание — сила, а не слабость. Если бы отец Колыван знал причину исчезновений людей, он бы поделился ею с другими советниками. И потом, он умер тогда, когда исчезновений не было.

— Следовательно, — продолжил Еремей уже от себя, — смерть отца Колывана не связана с исчезновениями? Или исчезновения людей — не единственное проявление Силы Зла?

Конечно, не единственное, конечно… — но тут сон сморил-таки Еремея.

Сморил — на три склянки. Чтобы очиститься от грязи, нет надобности день сидеть в ванне. Чтобы избавиться от усталости, нет надобности всю ночь проводить на ложе. Хотя и хочется. Еремей спал бы и дальше, до самого рассвета, но разбудили шаги, которые он услышал во сне, и во сне же понял, что лучше проснуться.

— Отец Еремей! — позвал стражник из горницы.

— Да? — Он сел, просыпаясь окончательно. Смесь лукинаги и экстракта ивовой коры произвела своё действие, голова Еремея стала ясной, рука твёрдой, дыхание ровным.

— К вам почтенный Рэндольф.

Он успел встать, накинуть подобающую одежду — ясно же, что почтенный Рэндольф пришёл не со скуки, а по делу. Рэндольф не торопился входить, давая отцу привести себя в надлежащий вид. Учтивый человек и заполночь учтивый.

Еремей вышел в крохотный коридорчик, прошёл в горницу и сам пригласил позднего посетителя присесть. Не хотелось беспокоить Хармсдоннеров, хотя стражник, верно, их и разбудил своим зовом. Ничего, в тревожное время голос охраны снимает тревогу, спите, жители Но-Ома, в Но-Оме всё спокойно.

Не всё, иначе почтенный Рэндольф тоже бы спал.

— Отец Еремей, Ларс Стаханов умирает. Хочет вас видеть, — церковный староста, видно, не ложился, под глазами наметились мешочки, да и сами глаза красные, почти как у рэт-лемута.

— Конечно, — Еремей помнил старого больного рудокопа. Зря не позовёт. Если чувствует, что смерть близко, значит, она и в самом деле близко.

Он вернулся в спаленку, взял необходимые для соборования принадлежности, поколебался мгновение и прихватил подарок Шугадан-Оглы. Правда, отпускать грехи с оружием в руках не след, но оно не в руках, а в ножнах за спиною. Да и в сторонку положить недолго — там. Колебался он не из-за кривого меча — подумал о стражниках. Если они пойдут с ним (а они пойдут с ним) — кто будет охранять спящих под его кровом домочадцев Хармсдоннера?

Еремей вышел на крыльцо. Один из стражей стоял рядом, второй — в четырех шагах дальше. Остальные в засаде?

— Сколько вас? — спросил Еремей.

— Четверо, отец Еремей, — ответил стражник.

И в самом деле, из тени вышли остальные.

— Двое пойдут со мной, а двое останутся здесь.

— Никак нельзя. У нас строгий приказ капитана.

— Я отменяю этот приказ.

— Что? Не слышу!

— Я отменяю этот приказ, — повторил Еремей громче.

— Ничего не слышу, отец Еремей, простите. Простыл давеча, и уши заложило, — стражник смотрел на Еремея без улыбки, твёрдо, но ясно было — притворяется. По уставу пограничной службы он не может не выполнить приказ священника поселения, вот и временно оглох. Бунт без бунта.

Что делать? Оставить без помощи умирающего он не может. Но оставить женщин Хармсдоннера тоже нехорошо.

— Вы идите, отец Еремей — на пороге показалась Абигайль. — Ничего с нами не случится.

— Но… — он колебался. Конечно, дом крепкий, запросто не разобьёшь, а женщины поселения немногим уступали мужчинам, если вообще в чем-то уступали.

— Я могу остаться здесь, пока вы не вернетесь — нашёл выход их положения почтенный Рэндольф.

— Да? — Еремей посмотрел на церковного старосту. Меч у него хороший. Боевой меч. Да и сам почтенный Рэндольф производил впечатление человека осторожного, но не трусливого. Зазря на рожон не полезет, но биться будет насмерть.

— К тому же у меня есть зовутка, — добавил почтенный Рэндольф, — и при первых признаках опасности я разбужу её.

Зовутка решила дело. Была зовутка грибом-паразитом, но грибом особым. Сама маленькая, с детский кулачок, но если её разбить, дикий пронзительный вой поднимет мёртвого на версту окрест. Привозили её с юга, где она росла на деревьях у границы Голубой Пустыни. Стоила недёшево, но того стоила.

— Заприте дверь на засов и ждите нашего возвращения.

Еремей пошёл, стражники держались рядом, все четверо. Двое слева, двое справа. Устерегут, никаких сомнений.

Ночь тихая, покойная. Именно в такие ночи чаще всего и уходят измученные недугом люди. Есть ночи, когда вдруг двое, трое, а то и пятеро вместе страдают от почечной колики. Есть ночи, когда астма начинает душить поддавшихся ей людей. Есть ночи щемящего сердца, и есть ночи горлового кашля. В семинарии учили целительству, но старому Ларсу Стаханову нужен не целитель — священник. Он уже пересёк черту жизни — этой жизни, и только привычка удерживала душу в теле. Но всему приходит конец.

Еремей нарочно настраивал себя на отвлечённый лад — чтобы не досадовать на стражей границы и их начальника, капитана Брасье. Ему человека готовить к встрече с Создателем, а он о земном печётся. О пустяках. Ну, притворяются стражники глухими, так им на то команда дана капитаном. А капитан, понятно, беспокоится и о ските, и о поселенцах. И о священнике, отце Еремее. Назойливо беспокоится, не без того, но от рвения, от чистого сердца.

Чем хорошо скит — всё рядом. Дюжина дюжин шагов, ещё дюжина дюжин — и пришли.

У входа в барак попался капитан.

— Отец Еремей? Скорее, Ларс Стаханов умирает.

Еремей поспешил к страждущему. Стражники отстали, Брасье о чём-то стал говорить со старшим, говорить тихо — чтобы не будить спящих, да и чтобы Еремей не слышал. Видно, глухота у стражника прошла, служебный долг — отменный целитель.

Клетушку, в которой лежал Ларс Стаханов, освещала лучина, освещала скудно, но Еремей после темноты и лучине был рад. Не успел настроиться на ночной лад, больно коротка дорога.

Ларс Стаханов потянулся к священнику.

— Лежите, лежите, добрый Ларс Стаханов, — предупредил усилия рудокопа Еремей, но тот не слышал его слов.

— Оборотень, — прохрипел Ларс Стаханов, — проклятый обо… — усилие оказалось для него непомерным, он откинулся на спину и замолк.

Мало времени, очень мало времени. Еремей едва успел отпустить грехи и прочитать полагающиеся молитвы, как рудокоп скончался. Ушёл.

Бедный Ларс Стаханов. Видно, бредил перед смертью, раз принял Еремея за оборотня. Или хотел что-то рассказать? Теперь он расскажет об этом слушателям иным.

Еремей вздохнул и помолился за упокой души раба божьего Ларса Стаханова. Потом начал читать Книгу Тита Иова, что ещё он мог сделать для бедняги?

Читал долго, верные две склянки.

Затем собрался в обратный путь. Но прежде нужно высказать Брасье протест по поводу столь бесцеремонного обращения. Придётся. Не должен Еремей позволять такого с собой обращения. Не себя высоко ставит — сан. Теперь-то можно не сдерживаться, а высказать капитану прямо и без обиняков. Что он о себе возомнил, капитан Брасье, если позволяет приставлять к священнику стражей?

Но Брасье у входа в барак не было, не было и стражей. Решили, что он будет у Ларса Стаханова долго, до самого рассвета? Или просто избегали ненужных ссор.

Еремей огляделся. Только что негодовал на приставленную стражу, а без неё идти не хотелось. Одиноко, беззащитно, голо. А он-то серчал на капитана. Не судите опрометчиво, учит величайший Лек-Сий.

Быть может, и в самом деле остаться? Лишних молитв не бывает, помолится за упокой раба божьего, почитает Книгу, просто посидит у ложа усопшего.

Нет, нехорошо выйдет. У него в доме люди, негоже бросать живых ради мёртвых.

Да и идти-то ничего. Два раза по дюжине дюжин шагов. Неужто не осилит?

Еремей знал, что пойдёт один, но знал, что ему этого очень не хочется.

Тем человек и отличается от зверя, что делает не то, что хочется. Человек знает слово «надо».

И он пошёл. Правда, шаги теперь он делал коротенькие, осторожные, и вышло три раза по дюжине дюжин, да к чему считаться?

Миновал церковь, вышел к садику, что перед домом.

Всё спокойно в столь поздний час. Затянутое тучами небо. Дремотный воздух. Кажется, ветер тоже спит.

Он пошёл по садику — больше наугад, потому что — темно. Факелы хладного огня нужно завести. Не забыть сказать на совете. В заброшенном руднике устроить грибницу, через год, глядишь, и созреют факелы, срезай, да устраивай освещение. Плохонькое, а всё же приятно.

Нужная будка, как и положено, стояла в уголке самом укромном. Чего кричать-то о себе, и так всяк сыщет. Даже в темноте — у будки обыкновенно сажали звень-траву, и сама полезная для чистоты, и запах от неё здоровый. Не заплутаешь.

Он вышел из нужной будки. Теперь до утра поспит вволю, в тепле и сладости.

Еремей пошёл к дому, последние две дюжины шажков.

И едва не споткнулся — на траве лежал меч.

Мечами не разбрасываются, тем более в садах священников. Воин, пока жив, с мечом не расстается. Значит…

Еремей поднял его. Говорят, во всем мире нет двух одинаковых мечей. Хоть какой-нибудь чёрточкой, да разнятся. Насчёт всего мира — здесь он не знаток. Но этот меч он, похоже, видел у почтенного Рэндольфа. Рукоять из рога клося. Они, клоси, их сами бросают, старые рога. Не пропадать же добру.

Еремей лёг на землю, прислушался. Лежа слышно то, чего не слышно стоя. Земной звук. Он из земли прямо в ухо идёт, без воздуха.

То, что он услышал, ему очень не понравилось. Где-то вдалеке, на границе восприятия кто-то шёл.

И этот кто-то был не человек.

Глава 19

Человек — существо прежде всего вертикальное, отсюда и особенности шага. Если изобразить звук волною, то получатся волны высокие, но острые, крутые. Зверь же шагает на четырёх лапах, центр тяжести у зверя ниже, потому волны низкие и пологие.

Зверь зверю, конечно, рознь. Высокие и травоядные цокают погромче человека, ежели вместо пальцев копыта. Но зверь хищный…

Сейчас он слышал именно шаги хищника. И в то же время… Зверь двигается инстинктивно, и потому шаги звучат гладко, непрерывным потоком. Человек же — думает, и оттого возникают паузы, коротенькие, но при навыке их можно распознать.

И он слышал эти паузы. Получалось, что где-то в шагах сорока-пятидесяти от него двигался разумный зверь!

Лемут? Кто именно? Шаги тяжелые. Волосатый ревун? Они, ревуны, часто опирались на передние лапы, хоть с виду и двуногие. Но ритм не совсем тот. В семинарии им показывали звуковые портреты лемутов — и рэт-лемутов, и ревунов, и глитов. Одно дело — изучать портрет в классной комнате Семинарии, и совсем другое — слышать шаги, припав ухом к земле в садике при доме священника поселения Но-Ом.

Наконец, шаги заглохли — или, вернее, их заглушил звук собственной крови и сердца, что гнало кровь по сосудам.

Еремей приподнялся на одно колено. Вскочишь сразу — вот он, я, хватай, кто хочет. Осторожно нужно. Вдруг и сам врага врасплох застанешь

Не застал. Не было врага. Либо хорошо затаился, либо ушёл далеко, что не только не слышно, но и не видно. Ночью ухо острее, чем глаз, да ещё и деревья, кусты.

Он встал во весь рост. В одной руке свой меч, в другой — оружие почтенного Рэндольфа. В два-то меча биться несподручно. Есть мастера двурукого боя, но он не из таких. Но бросить меч почтенного Рэндольфа он не мог. А в ножны, что за спиною, не вложишь — меч для них слишком широк.

До домика он добрался без помех, да и откуда, пуст садик.

Дверь полуоткрыта. Нехорошо. Сначала меч, теперь дверь. Совсем нехорошо.

Он прошёл коридорчиком, уже выученным до каждого уголка. Здесь он хозяин, здесь его запросто не возьмёшь.

Дверь в его комнатку открыта настежь, и отблески огнь-цветка падали на стену коридорчика не разгоняя, а ещё более сгущая тьму.

Тут за притолокой чёртов палец лежит, в особой жестяной коробочке. И свечка. Еремей нашарил коробочку. Угадал сразу.

Раскрыл коробочку одною рукой — меч почтенного Рэндольфа положил на пол по стеночке, а свой продолжал держать наготове.

Чёртовым пальцем чиркнул о голенище сапога. Сапоги-то хорошие, крепкие, кожи матёрого грокона.

Палец загорелся ярким ровным огнем. Он зажег и свечку, загасил палец, взял свечку. Сколько движений, а всё потому, что в другой руке меч.

Свеча простая, из сала того грокона, из которого пошиты сапоги. Или его братца.

Конечно, он теперь на виду, но зато и сам видит хорошо. Если противник настроился на тёмное зрение, то несколько мгновений будет приноравливаться, а ему, Еремею, только несколько мгновений и нужно.

Дверь в гостевой покой тоже настежь. Похоже, хуже и некуда.

Он прошёл внутрь. Пусто, пусто, как и ожидал.

Свечу он пристроил на столик, в специальный глиняный светец. Рядом в нём стоял и другая свеча, та, которую разожгло семейство Хармсдоннера, устраиваясь на ночлег. Сгорела она едва на полпальца — следовательно, спали, зря салом не чадили.

В комнате беспорядок, но беспорядок пустоты. Два табурета отброшены на пол, да на широком гостевом ложе лежит смятая, скомканная шкура парза.

Крови нет, и не пахнет.

Итак, что-то или кто-то проникло в дом? Но почему нет следов взлома? Почему открыли дверь? Почему меч почтенного Рэндольфа оказался в саду?

Он услышал шорох — едва слышный, но сейчас прозвучавший громче грома.

Звук раздавался из-под гостевого ложа.

Он замер, раздумывая. Первое, что хотелось — склониться и заглянуть. Наихудшая позиция для обороны — голова беззащитна, спина тоже, равновесия никакого и маневра нет.

Пошарить мечом? А вдруг кто уцелел, спрятался?

И он выбрал решение компромиссное:

— Эй, кто там, вылезай!

Шорох смолк. После нескольких мгновений тишины дрожащий голос спросил:

— Отец Еремей, это… Это вы?

— Это я, — с облегчением ответил Еремей. Теперь всё прояснится. Или хоть что-нибудь.

Из-под ложа вылезла Лора Хармсдоннер — испуганная, в слезах — но живая. И, кажется, невредимая.

Она медленно поднялась, но даже это усилие оказалось непомерным — ноги её подкосились, и Лора упала на ложе.

Еремей поспешил к ней на помощь, но девушка быстро пришла в себя.

— Где… Где они? — спросила она.

— Я не знаю. Здесь нет никого, кроме нас.

— А… А матушка? Тетушка Сара? Почтенный Рэндольф?

— Я их не видел. Что произошло?

— Я спала… Уснула после вашего ухода и спала… Сквозь сон слышала, как кто-то стучал во входную дверь… Почтенный Рэндольф открыл её — и крикнул — коротко, я даже подумала, что мне почудилось. И тут матушка затолкала меня под ложе… — она заплакала тихо, почти беззвучно.

Еремей ждал, не перебивая. Всё проходит, пройдут и слезы. Наконец, Лора остановилась.

— Простите, отец Еремей. Я спряталась. Думала, и матушка, и тетушка Сара последуют за мной. Но они с оружием вышли наружу, в коридор, и… и…

— В коридоре нет никаких следов крови, — попытался успокоить её Еремей. — И во дворе.

— Я не знаю… я зажала уши, чтобы не слышать, но… Они кричали — и матушка, и тетушка Сара…

Еремей обнял Лору. Девушку била крупная дрожь, и дрожь стала передаваться ему.

Спокойно. Не дрожать нужно — думать. Думать и действовать.

— Ты не расслышала, кто это был? Кто стучал, с кем говорил почтенный Рэндольф?

— Я… Я не уверена…

— Вспомни, это очень важно!

— Мне показалось… Наверное, я ошиблась, но…

— Говори же, — он отстранился от Лоры, посмотрел ей в лицо.

— Мне показалось, что это был капитан Брасье.

Брасье!

Странно, но Еремей не почувствовал изумления.

Кому же ещё мог без колебаний открыть дверь почтенный Рэндольф?

Но почему, почему Брасье пришёл сюда?

Ответ ему подсказывал рудокоп Ларс Стаханов. Подсказывал, да он, Еремей, не понял. Оборотень! Брасье — оборотень!

Кто, как не начальник стражи, мог справиться с Шалси и О’Коннором, с другими стражами границы? Справиться легко, поскольку никто не ждал от командира нападения.

Не ждал нападения и отец Колыван, и бедняга Рон. Брасье удушил обоих без труда. Он силён и проворен, капитан Брасье, оборотнем же он сильнее втрое.

Брасье опасался его, Еремея, потому и приставил стражников. Обвинить Еремея, устранить его, а затем и Хармсдоннера — и тогда скит Но-Ом целиком окажется во власти оборотня. Мало ли за тысячелетнюю историю союза Монастырей исчезло поселений пионеров? К тому же статис-поле мешало выследить оборотня, ментальное зондирование в скиту невозможно, а за его пределами и сам Брасье, и он, Еремей, носили медальоны, блокирующие ментоскопию.

Еремей немногое знал об оборотнях, лишь самые общие сведения. Оборотни — полиморфные существа, способные перестраивать собственный организм в зависимости от обстоятельств. Если у обыкновенного взрослого мужчины мускулы составляют едва пятую часть от веса, то оборотень в состоянии изменить пропорцию: поровну, на три четверти, превосходя в силе не только человека, но и волка, и даже медведя. Оборотень может сломать человека голыми руками. Оборотень может перепрыгнуть через стену в шесть локтей, и не просто перепрыгнуть, а держа на спине добычу, например, обыкновенного человека. Оборотень легко обгоняет самых быстроногих волков. У оборотня даже тяжелые раны заживают за сутки-другие, а раны лёгкие затягиваются буквально на глазах.

Но это даётся не даром — оборотни должны много есть, втрое, впятеро больше обыкновенного человека. И пища должна максимально соответствовать структуре оборотня, чтобы усваиваться и трансформироваться без потерь. Поэтому лучшим питанием для оборотня является человечина. Живая человечина.

Если же оборотень будет воздерживаться от обильной еды, он потеряет возможность перевоплощения. Не навсегда, лишь до той поры, пока вновь не вкусит желанной плоти.

Поэтому Абигайль и Сара Хармсдоннеры, а с ними и почтенный Рэндольф, скорее всего, стали его добычей. Нет, он не пожрёт всех троих сразу. Кусок сегодня, кусок завра. Лежалой человечиной оборотень тоже не брезгает, но предпочитает свежатину, потому остальных спрячет в своё логово, сохранит на дни.

Если, конечно, оборотень один. Но вдруг их несколько? Иногда они не пожирают своих жертв, а обращают их в таких же оборотней. Редко, очень редко, но бывает.

Что делать? Созвать стражей границы. Созвать и устроить облаву на Брасье.

Стоп, оборотень ведь сколько зверь, столько и человек. Если Брасье примет человеческий образ, то кто ему, Еремею, поверит? Брасье хитёр и коварен, понял Еремей. Все его действия таковы, что Брасье сам легко сможет обвинить Еремея в оборотничестве!

Он, Еремей, погубил Шалси и О’Коннора, он, Еремей, погубил и доверившихся ему гостей!

Но ведь Лора уцелела, а Брасье этого не знает!

Внезапно Еремей вспомнил слышанные шаги. Да, это уходил оборотень. И уходил с добычей!

Если бы он погнался за оборотнем, тогда…

Никаких «тогда». Он бы стал четвертой жертвой, только и всего. Если то, что он слышал об оборотнях, соответствует истине, в темноте у него нет ни одного шанса. Честно говоря, и на свету тоже.

Зачем ставить себя в заведомо гибельное положение? Гибельное не для него одного — для Лоры Хармсдоннер, для всего поселения Но-Ом?

— Я проверю, заперта ли дверь, — сказал он Лоре, но та ухватила Еремея за рукав.

— Не уходи!

— Я сейчас, — высвободился он.

Действительно, оборотень может вернуться. Как он не силён, оборотень, а дверь запросто не сломает. Во всяком случае, Еремей подготовится к схватке.

Заложив засов, он вернулся в гостевой покой.

— Подождём до утра, уже недолго.

Лора безучастно кивнула. Казалось, душа её утомилась, уснула, обессилённая.

— Ложись. Постарайся отдохнуть.

Девушка покачала головой:

— Нет, не могу, — но прилегла, закрыла глаза, задышала ровнее.

Спит? Нет, из-под закрытых век текли слезы.

Еремей сел на табурет у стены, лицом к окошку. Пусть все оборотни Рутении попробуют сунуться!

Нет, пусть лучше не пробуют.

Рассвет никак не наступал.

Как выявить оборотня? Ментальное зондирование исключалось, да и вне статис-поля оно не всегда помогало — оборотни сами обладали могучей ментальной силой. Настолько могучей, что могли перекраивать себя, а уж отразить попытки вторжения недоучившегося священника — и подавно.

Внезапно он вспомнил отрывок из дневника отца Колывана. Невероятное чудовище — он, наверное, заподозрил Брасье. Подозрение стоило ему жизни. Но как ни страшна смерть от руки — лапы? — оборотня, это не самоубийство!

Однако мысль эта не принесла особого облегчения. Хорошо, отец Колыван спас душу, но ему-то нужно спасти Но-Ом. Как?

Есть какое-то средство… Средство Арджента, кажется, Но где его взять, здесь, в оторванном от Монастыря поселении? Оно редкое, очень редкое. Быть может, в подземной кладовочке отца Колывана? Очень было бы кстати.

Кладовочку он и проверил первым делом — после того, как солнце поднялось над Но-Омом. Но средства Арджента не нашёл. Быть может, оно и было среди дюжин склянок, но невежество не позволяло отыскать необходимую. Жаль. Хотя было бы слишком легко, слишком чудесно — отыскать нужное средство в нужное время в нужном месте. Кто он, Еремей, чтобы ради него совершались чудеса?

Господь наделил его головой, вот и используй сей дар по назначению.

Еремей старался. Но получалось не гладко. То один зазор неровный, то другой. Не сходятся концы с концами сами, приходится тянуть, истончать. А где тонко, там, известно, рвётся.

Лора проснулась — или просто открыла глаза. Если судить по ним, по глазам, она вряд ли спала. Думала. О чем?

О своём.

Опять шаги. Человеческие, человеческие.

— Вот и люди, — ободрил он Лору. Получилось — не очень.

Еремей не спеша убрал засов, вышел навстречу идущим. Достопочтенный Хармсдоннер и два стража границы — в лицо Еремей их знал, но по имени не помнил.

Лора выскочила из-за спины Еремей, кинулась к отцу. То обнял её.

— Ну, ну, что ты… Ночь не виделись, всего-то. А где матушка и Сара, неужели до сих пор спят?

Лора зарыдала — громко, в голос.

Достопочтенный Хармсдоннер вопросительно посмотрел на Еремея.

Глава 20

Последующая склянка была самой тяжелой из пережитых в Но-Оме. Достопочтенный Хармсдоннер не дрогнул лицом — застыл. Все чувства он спрятал, не желая делиться ими с чужим. С Еремеем. Вместо этого он монотонным голосом вновь и вновь расспрашивал о прошедшей ночи, о каждом её мгновении, словно надеясь найти зацепку, позволяющую обратить время вспять.

Когда Еремей в третий раз повторил слово в слово то, чему был свидетель, достопочтенный Хармсдоннер выглядел столь же бесстрастным, как и прежде, но Еремею показалось, что старшина поселения принял какое-то решение.

— Брасье… Что ж, это многое объясняет. Но вы правы, отец Еремей, он может быть не один, — говорил достопочтенный Хармсдоннер глухо, но твёрдо. — Слишком много жертв для одного оборотня.

— И почтенный Рэндольф не смог ему противиться… — начал было Еремей, но Хармсдоннер прервал его:

— Мы не знаем роли Рэндольфа. Не исключено, что он и Брасье были заодно.

— Заодно? — Еремей не думал, что ещё способен удивляться.

— Быть может, рудокоп Ларс Стаханов не случайно умер именно прошлой ночью. Его могли поторопить. Дать яд.

— Но зачем?

— Чтобы выманить вас из дома. И не позволить Ларсу Стаханову рассказать кому-нибудь о своих подозрениях. Если бы моя дочь случайно не осталась живой, Брасье обвинил бы в случившемся именно вас, отец Еремей.

— Да, возможно, — Еремей и сам думал об этом.

— Вы в Но-Оме человек новый, вашего прошлого никто не знает, а капитан Брасье имеет репутацию отважного и преданного богатыря. Он пользуется неограниченным доверием стражей границы. Его обвинению поверили бы многие. Он бы расправился с вами. Потом — со мной. Просто бы подстерег и убил.

— И…

— И стал бы выедать Но-Ом. Оставаясь единственным Советником, он получал полную, неограниченную власть. Запугав людей, он бы заставил их поверить во что угодно. Что вы оставили после себя с полдюжины куколок…

— Куколок?

— Так называют новообратившихся оборотней до той поры, пока они не заматереют… Не начнут питаться человечиной. Страшная беда грозит поселению.

— Грозит? Но мы же теперь знаем оборотня.

— Этого мало. Нужно, чтобы все остальные знали, что капитан Брасье перестал быть человеком.

— Но ваша дочь слышала…

— Слышала. Но не видела. Ей могло показаться — так будет говорить Брасье. Его слово против её слова, что тогда? Сторонники Брасье не дадут капитана в обиду лишь на основании слов Лоры. Вспыхнет подозрительность, и малейшая искра сможет послужить поводом для взаимной резни. Нет, требуются доказательства неопровержимые. Или… — достопочтенный Хармсдоннер задумался.

Еремей — тоже. Есть о чем. Как быстро старшина поселения увидел опасности, о которых Еремей и не подозревал. Опыт. Опыт и ум. Опыта он наберётся, если удастся подольше пожить. А вот ум — данность, его не займешь, не купишь, в наследство не получишь.

— Если бы у нас было средство Арджента… — начал он и остановился.

— Вы что-то сказали? — переспросил старшина.

— Существует средство, позволяющее распознать оборотней, вампиров и прочих полиморфов. Средство Арджента. Если бы оно у нас было…

— Но, быть может, оно было у отца Колывана? Отец Колыван слыл знатоком алхимии.

— Я смотрел. Нет. Может быть, действительно, было, но, убив отца Колывана, оборотень позаботился, чтобы средство исчезло. Или его не было с самого начала, всё-таки это большая редкость.

— Будем надеяться — невпопад сказал старшина. Заговаривается. Ещё бы — гибель жены и сестры…

— Что проку в надеждах?

— Тот прок, что оборотень не знает, что у нас нет этого средства. А мы скажем, что оно — есть!

Перед Еремеем забрезжил выход.

— И тогда…

— И тогда мы посмотрим на реакцию капитана Брасье. А, главное, её увидят другие.

— Но вдруг капитан знает наверное, что у нас нет этого средства?

— Попробовать стоит. Мы ведь ничего не теряем. Намешайте что-либо с виду похожее, какое оно, средство, на вид — красное, синее? И на Совете предложим всем, а для начала советникам, пройти испытание пробой. Согласны?

— Согласен.

Что-то достопочтенный Хармсдоннер не договаривал. Наверное, это и не требовалось — говорить все до последнего, особенно в присутствии Лоры. Та сидела в уголке и смотрела вниз, на пол, изредка на несколько мгновений поднимая голову и тут же опуская её вновь.

— Тогда поспешим. Я объявлю поселенцам, что собираю чрезвычайный совет. Остальное они поймут сами, — достопочтенный Хармсдоннер вставал трудно, тяжело, словно на плечах его лежал скит Но-Ом.

Так оно, в некотором смысле, и было.

— Вы же приходите. Через склянку. Успеете?

— Успею, — Еремей проводил советника до порога, что он ещё мог для него сделать?

Стражи границы шли за семьёй Хармсдоннеров — за тем, что от неё осталось.

И похоронить-то некого.

Плотью живою попали в могилу живую.

Он ещё раз спустился в подполье. За неимением пергамента пишут и на песке. Вместо средства Арджента он решил использовать экстракт синапизанты. Можно было обойтись и простою водой — достопочтенный Хармсдоннер ошибался, когда говорил, что средство окрашено в красный цвет. Он-то не знает, что средство бесцветно, а оборотень может знать, даже должен знать, коль скоро это капитан Брасье, а не дикий лесной житель.

Разбавленный водою экстракт он перелил в склянку темного стекла, на ярлычок нанес буквы «RA» («Remedium Argenti») — для введения в заблуждение обывателей и оборотней. Утопающий хватается и за булыжник.

Время ещё оставалось — и Еремей, как мог, приготовился. Поддел под панцирь кольчужку, проверил остроту меча, поточил и нож, больше для успокоения нервов. Что этот нож оборотню?

Наконец, солнце поднялось до нужного градуса. Пора.

Он вышел, оглянулся на дом — как знать, вернется ли.

Хармсдоннер не договорил, не расставил точки над «ё», но было ясно — они должны убить оборотня во время заседания совета. Убить, а потом объявить поселенцам о том, что Брасье не прошёл Испытания Арджента.

Но столь же велика вероятность, что оборотень справится с ним. И с достопочтенным Хармсдоннером.

Единственный их шанс — внезапность. Удар в спину. Цель оправдывает средства.

Нет, конечно, куда красивее бросить Брасье вызов, как рассказывают долгими вечерами рапсоды в тавернах. Бросить вызов и биться на мечах лицом к лицу.

Но нет у него права на красивую битву. Ему побеждать нужно, побеждать во что бы то ни стало.

Еремей шёл медленно, вновь и вновь перебирая события, стараясь найти иное толкование происшедшему. Не получалось. Всё замыкалось на Брасье. И главное — Лора слышала его голос, а голос Брасье спутать с кем-либо в Но-Оме невозможно.

Людей навстречу не попадалось. Новые правила — по одному не ходить, без дела не выходить вообще.

Лишь у Дома Совета стояли шесть стражей границы. Охраняли совет. Отсалютовали Еремею, но показалось — небрежно, насмешливо. Скажи им сейчас, что Брасье — оборотень, не поверят. А то и на мечи возьмут, углядев в обвинении командира попытку переворота. Жил же когда-то Цын-Цын, отдавший город Кым Тёмным Мастерам. В курсе истории, читаемом в Семинарии, об этом упоминалось вскользь, скороговоркой, но не выкинешь правды, не скроешь, иначе вдругорядь наступишь на то же место.

Еремей прошёл в Зал Совета. Сегодня он станет Залом Действий.

Брасье уже был здесь. Сидел, посматривая на старшину, улыбался неведомым мыслям. Меч в ножнах — и славно. А тесак на боку. Пусть.

Еремей замялся, не зная, с чего начинать, но выручил достопочтенный Хармсдоннер:

— Отец Еремей пришёл к выводу, что виновником исчезновения людей является оборотень, — сказал он сухим, невыразительным голосом.

— Да? — насмешливо ответил Брасье. — И кто, отец Еремей, по-вашему, этот оборотень?

Еремей выставил вперёд склянку.

— Я не гадалка. Проведем пробу Арджента — и узнаем.

— Пробу, вот как! Но кто проверит проверяющего?

— То есть?

— Откуда мне знать, что вы там приготовили? Сунешь руку, а это соль-кислота или серное маслице!

— Не одного вас испытывать будут. Всех. И не с вас начнем, если опасаетесь.

— Разве что не с меня. А с кого? — он по хозяйски взял склянку. — Маловато зелья-то будет на весь Но-Ом, Еремей — капитан даже не трудился называть его «отцом».

Еремей почувствовал досаду. Видно, Брасье совершенно уверен в себе. Ещё бы, с шестью стражниками снаружи. Ничего, ничего.

— А на весь Но-Ом и не нужно. Нам бы меж собой разобраться, Брасье, — ответил он. Нечего ходить вокруг да около.

— Меж собой? Ладно, согласен, — капитан поставил склянку на стол. — Надеюсь, не пить отраву-то? Мазать будете? Капли капать?

— Как положено, так и будем, — ответил Еремей. — Достопочтенный Хармсдоннер, пожалуйста, дайте мне чашу для ополаскивания рук.

— Лора! Принеси чашу — громко сказал, почти крикнул Хармсдоннер.

— Лора здесь? — удивился Брасье.

— Да, в соседнем покое. Ей не хочется оставлять меня. Не волнуйтесь, за закрытой дверью обычный голос не слышен, потому мы можем говорить свободно.

Вошла Лора, поставила чашу на круглый стол и удалилась, плотно прикрыв дверь за собою.

Еремей вылил содержимое склянки в чашу, засучил рукав на правой руке и опустил кисть в жидкость.

Защипало, сильно, крепко, но он и виду не подал. Пусть щиплет, на то и синапизанта. Экстракт применяли для целительства пострелов, простуд и прочих недугов — синапизанта при нанесении на кожу вызывала приток крови. На склянку-другую. Позудит и перестанет. Но с непривычки в первые мгновения — словно в кипяток руку опустить.

Еремей надеялся, что оборотень примет зуд за действия средства Арджента и выдаст себя.

Нужно же на что-нибудь надеяться?

— Ваш черед — сказал он капитану.

Капитан внимательно посмотрел на Еремея, потом — на чашу.

— Все-таки сыскали средство? Отлично, — если оборотень знает, что среди снадобий покойного отца Колывана нет средства Арджента, то так он и должен себя вести.

Под рукавом кафтана у капитана оказалась кольчуга, тонкой ульской работы, до середины предплечья. Такая кольчуга стоит табуна клосей и передаётся из поколения в поколение. Подготовился капитан к Совету, по всему видно. Но нет такой кольчуги, которую не пробьёт верный клинок.

Ладонь капитана — широкая, грубая, — опустилась в чашу. Еремей не сводил взгляд не с руки — с лица капитана.

И он увидел — изумление, замешательство, гнев.

— Щенок! — чаша полетела в лицо Еремея, он едва успел прикрыть глаза. Капитан надвигался на него, скаля рот — или уже пасть?

Еремей потянулся за мечом. Не поздно ль?

Но тут достопочтенный Хармсдоннер выхватил из ножен кинжал и ударил Брасье прямо под левую лопатку. Ударил деловито, без эмоций. Но кинжал не пробил брони.

Брони — потому что помимо кольчуги под кафтаном у Брасье был и панцирь вязкой брони!

В бешенстве капитан повернулся к советнику.

Всё! Сейчас или никогда!

Еремей шагнул в сторону, освобождая себе место, выхватил меч. Рукоять легла в руку так, словно Еремей родился с этим мечом. Он размахнулся и ударил изо всех сил, вкладывая в удар свой страх, своё отчаяние и свою надежду.

Голова покатилась по столу, теряя человеческие черты.

Он оказался прав — это был оборотень.

Тело ещё билось в агонии, руки превращались в лапы, с длинными, острыми когтями, и когти эти вспарывали циновки, которыми устлан был пол в Зале Советов. Кровь толчками выходила из сосудов шеи, и Еремей попятился, опасаясь запачкаться.

Нашёл чего опасаться…

Когти впились в доски пола. Метаморфоз не успел свершиться полностью. И перед ними на полу лежал полузверь-получеловек.

— Да уж… — протянул Брасье. — А я гадал…

— И я, — ответил Еремей. — Только в последний момент сообразил, что…

Он не докончил фразы. Дверь позади него распахнулась, и что-то тяжелое ударило в спину, когти стали рвать воротник, кольчужный воротник, но железо долго не выстоит… Жаркое дыхание коснулось его лица. Клык достал щёку.

Еремей упал ничком, вжимаясь в пол. Это его и спасло.

Брасье ударом меча снес голову Лоре, дочери достопочтенного Хармсдоннера.

Сейчас трудно было признать в ней красивую девушку. В отличие от отца, она завершила превращение полностью.

— Да уж… — проговорил капитан, помогая Еремею подняться. — Вот, значит, каковы у нас дела. Оборотни.

— Оборотни, — машинально повторил Еремей.

— Но как вы догадались, отец Еремей? Ментоскопия — здесь, в статис-поле?

— Нет. Просто будь оборотнем вы, то не стали бы надевать панцирь, он мешает метаморфозу. И потом, оборотень непременно сыскал бы Лору — при его слухе и чутье — в моём доме. Да и меч почтенного Рэндольфа оказался в саду потому, что Рэндольф бежал из дома, спасая свою жизнь, а кто был с ним в доме? — он мог бы говорить ещё и ещё, приводя новые соображения, но не было сил. Да и не хотелось.

— Значит, Хармсдоннер рассчитывал, что вы, отец Еремей, зарубите меня?

— Да. С его помощью. А потом бы настал мой черед, сразу, сейчас же. Он бы меня убил, и обставил так, будто сначала вы, Брасье, перегрызли мне горло, и только потом Хармсдоннер зарубил вас — то есть оборотня.

— Он бы остался единственным советником Но-Ома…

— Да.

— Как вы думаете, отец Еремей, он хотел отдать Но-Ом Тёмным Мастерам?

— Не знаю. Не уверен. Они — Еремей краем глаза взглянул на тела Лоры и её отца, — они не просто оборотни. Верберы. А верберы себе на уме.

— Что нам теперь делать? — Брасье обращался к Еремею, признавая его старшинство. Чувствуется и по интонации, и по манере обращения.

— Жить. Строиться. Добывать по мере сил рашшин. Укреплять союз с Людьми Льда. Они, надеюсь, помогут нам отыскать других верберов.

— Других?

— Абигайль. Сара Хармсдоннер, если она жива, тоже оборотень. Проверим и остальных.

— Как? Разве это — действительно средство Арджента?

— Нет. Просто — выйдем за пределы статис-поля и проведем метальное зондирование, — Еремей нашарил на шее цепочку с медальоном, подарком Хармсдоннеров, сорвал его и бросил на бывшего старшину.

— Понимаю, — протянул капитан. — Признайтесь, отец Еремей, вы нарочно стали к двери спиной.

— По… почему?

— Сентиментальность молодости. Сам был таким. Не поднималась у вас рука на это отродье. Да ещё чувство вины. Вот и оставили работу на мою долю, — капитан говорил и дальше, но Еремей его не слышал.

Он смотрел, как расплывались, таяли черты вербера, и из-под морды чудовища проступал лик Лоры.

КОНЕЦ

Content

Василий Щепетнев
Первое дело Еремея

Предуведомление автора

Глоссарий

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20