Василий Щепетнев

Дело о светящихся попрыгунчиках

1

Товарищ Оболикшто заглянул в кабинет Арехина. Александра Александровича не было — все-таки семь утра. А Орехин был: от общежития мимо МУСа ехал расстрельный отряд, вот и подвезли по-соседски.

Товарищ Оболикшто расспросил Орехина, не жалуется ли Александр Александрович на условия, не испытывает ли в чем нужду, тепло ли ему, светло ли. Насчет тепла, заверил Орехин, будьте покойны, не зря ж он на заготовках первый, неужто без дров оставит и родной МУС, и Арехина? А что до света, то Александр Александрович привык, когда в кабинете полутьма, потому и принес откуда-то тяжелой плотной материи, устроил шторы, которые приоткрывает едва-едва, и то, кажется, только для Орехина, сам Александр Александрович сумрак, любит, темноту. Отчего ж сумрак, поинтересовался товарищ Оболикшто. Орехин ответил, что наверное не знает, а думать думает на контузию. У него дружок тоже контуженный, так того иногда от света припадки бьют, с пеной изо рта. А иногда ничего. Он теперь банями заведует, Егорьевскими, дружок. Только бани пока не работают — и дров мало, и с водой перебои…

Товарища Оболикшто трудности орехинского дружка нисколько не интересовали, и он перешел к делу: в Москве появилась банда светящихся попрыгунчиков, и МУСу велено самым решительным образом эту банду изловить и обезвредить. Этой ночью попрыгунчики остановили автомобиль, везший саму Матильду Палиньскую, ограбили пассажиров и скрылись. Час назад нарочный принес пакет, в котором один из вождей просит принять меры к срочнейшему розыску преступников и возвращения награбленного, и опять же просит выделить для этого самых лучших работников МУСа. А кто у нас лучший работник?

Кто, переспросил Орехин, боясь надеяться. Конь в пальто, разрушая мечты, ответил товарищ Оболикшто. В Кремле после недавнего дела о Замоскворецком Упыре первым сыщиком заслуженно считают нашего Александра Александровича Арехина. Именно ему он, товарищ Оболикшто, и решил поручить это трудное, но очень ответственное дело.

— Я, конечно, польщен подобной оценкой моих способностей, — сказал Арехин, и оба — Орехин и товарищ Оболикшто — невольно вздрогнули: так незаметно, так тихо вошел в кабинет Александр Александрович. — И я, конечно, уважу просьбу товарища из Кремля, тем более что просьба — не приказ.

— То есть? — поинтересовался товарищ Оболикшто. — Просьба выше приказа, что ли?

— Просьба — штука неофициальная. И последствия как ее выполнения, так и невыполнения тоже — неофициальные.

— Да, понимаю, — протянул товарищ Оболикшто. Орехин же промолчал, потому что не понял, что, собственно, понял товарищ Оболикшто.

— Я могу получить этот пакет? — сказал Арехин.

— Пакет? Ах, пакет… Он адресован мне, но, пожалуй, вам он нужнее. Я сейчас…

Пакетом оказался листок писчей бумаги, вложенный в обыкновенный конверт без марки.

На конверте было написано размашистым, нарочито небрежным почерком:

«МУС. Тов. Оболикшто, лично, срочно, сов. секретно».

— Вот. Теперь это ваше дело. Понадобится помощь — любая — обращайтесь не задумываясь. Сашка… То есть Александр Орехин целиком и круглосуточно в полном вашем распоряжении. Никаких заготовок, плакатов, уборки снега, ничего… — и товарищ Оболикшто ушел к себе.

Алехин посмотрел ему вслед, дождался, пока закроется дверь чужого кабинета, потом тихонько прикрыл дверь своего.

Арехин начал привыкать к месту. Как кот. По нынешним временам хороший кабинет. Не очень просторный, семь шагов в длину, восемь в ширину, но для следователя по особым делам в самый раз. Зато в высоту шесть шагов, ничто не давит, можно ходить, сидеть, лежать с прямою спиной. А что еще нужно человеку? Прямая спина есть наглядное свидетельство прямоты души. Человек с прямой спиной не способен на предательство, подлость, низкий обман, на все то, что несовместимо с понятием «честь». Поэтому в детстве гувернер, мистер Харрис, учил маленького тогда Сашеньку «держать спину».

Вот и держит по сю пору.

Или нет?

Два стола, четыре стула, и печка-буржуйка, во всяком случае, в кабинете разместились свободно. За вторым столом изредка посиживал Орехин. Изредка, потому что большей частью тезка Он проводил на воздухе, выполняя разные поручения — иногда Арехина, иногда — товарища Оболикшто, а иногда — и самих наивысших вождей. Поручения последних обыкновенно сводились к заготовке дров, расчистке улиц, борьбе с тифом и тому подобному. Орехину, конечно, не лес валить предлагалось, а быть старшим: надзирать за нетрудовым элементом, бывшими буржуями, которых обязали снабжать новые революционные учреждения дровами. Надзирать, управлять, а нерадивых наказывать. К чести Орехина, он тут же отбирал у самого немощного бывшего буржуя (сокращенно бебе) топор и начинал валить лес так, что только щепки летели. Они ж, бебе, и старые уже, и непривычные, говорил он, оправдываясь перед другими старшими. Да и околеть на морозе недолго, если ничего не делать… Зато с тифом бороться Орехов не терпел: требовалось рисовать плакаты со вшами и писать: «Либо вошь победит революцию, либо революция победит вошь». Правда, бебе прекрасно обходились без помощи старшего, рисовали вшей на загляденье, однако сама постановка вопроса казалась Орехину кощунственной. Нашли, понимаешь, супротивника! Он и тут не мог сдержаться, встревал, и вместо вшей у него получались насекомоподобные бандиты, царские министры, белогвардейские генералы и прочая сволочь. Один бебе, старичок-профессор, по преклонности лет освобожденный от повинности, но сопровождавший внучку (отменную рисовальщицу) даже сказал, что у Орехина большой талант примитивиста. А вот буквы Орехину не давались: выходили то слишком маленькими, то слишком большими, так, что умещалась лишь половина фразы. Он бы мог, конечно, поручить подпись любому из бебе, но стеснялся — подумают еще, что малограмотный. В общем, не уважал он ни тиф, ни плакаты, и потому с особым рвением набрасывался на настоящие поручения, поручения, достойные оперуполномоченного МУСа.

Арехин снял и повесил во встроенный шкаф пальто (шапку, бобровую, «думскую» он снял еще раньше), затем прошел к своему столу.

— Александр, вам света хватает? Да что я спрашиваю, конечно, нет. Зажгите лампу.

Электричества в здании отсутствовало вторую неделю, и потому лампа была керосиновой. Одиннадцатилинейная, с зеленым абажуром, она светила светом таинственным, почти волшебным. Беда только, что и с керосином случались перебои. Впрочем, Орехина за ударную борьбу с тифом премировали штофом керосина, и он впервые утаил добычу от товарища Оболикшто, оставил себе и Арехину. Арехин, правда, лампу на своем столе зажигал редко, а если и зажигал, то прикручивал фитилек почти по самое нехочу, чтобы светило едва-едва. Не из экономии, просто не любил яркого света. Выходя на улицу, он надевал очки с зелеными стеклами. Глаза бережет, пояснил он как-то Сашке. Понятно, контузия и все такое.

Пока Сашка возился с лампой (дело деликатное, поспешишь — стекло лопнет, где другое взять?) Арехин прошел на свое место, сел поудобнее за стол (стол он взял не глядя, а вот стульев перепробовал с полдюжины, пока отыскал подходящее полукресло, еще и пошутил: настоящий сыщик наполовину работает головой, а наполовину задом, поэтому беречь следует и первое, и второе), и открыл конверт.

Орехину никто не писал вообще. Родители, что остались в Шаршках, маленьком сельце Черноземной губернии, хоть и грамотны, а что писать? Они за царя, за прежнюю власть, он — солдат революции. Да и почты никакой нет, а с оказией передавать — нет уж, учены. Один недотепа в их отряде передал, а потом все узнали, что отец у него — лавочник. Паразит, значит. Хорошо, недотепа не дожил до позора, в бою погиб.

А вот товарищу Оболикшто пишут. Прямо из Кремля. Вожди. Таким доверием гордиться можно. Не можно — нужно. Если бы ему, Сашке Орехину кто-нибудь из Кремля написал, он бы письмо это у самого сердца носил. Выменял бы на пайку хлеба портсигар серебряный, только вместо папирос положил бы письмо внутрь. А то ведь замарается быстро, если просто носить. Ну, а уж если бы какой вождь к нему с просьбой обратился, он бы ту просьбу непременно выполнил. Жизнь бы положил, а выполнил.

Он посмотрел на горящую лампу. Ну, светлее стало в комнате, а толку-то? Письма Орехину все равно ведь не пишут…

2

«Любезный Отто! Этой ночью, буквально три часа назад налетчики остановили автомобиль — мой автомобиль! и ограбили находившихся в нем. Особенно не повезло гордости нашего революционного театра Матильде Палиньской — она лишилась всех украшений, необходимых ей для убедительной игры на сцене. Матильда взволнована донельзя, боюсь, как бы не заболела. Направь на розыск этих мерзавцев лучшие силы. Найди человека смышленого, обязательного, дай ему все полномочия — в общем, не мне тебя учить.

С революционным приветом —

Л……»

Подпись была неразборчива, возможно, специально неразборчива, ясно читалась лишь первая буква — «Л».

Так, так…

Арехин передал письмо тезке Он.

— Прочтите, Александр, это теперь наше задание.

Орехин с таким благоговением взял лист, что Александру Александровичу даже стало немножко завидно. Так почитать вождей, так в них верить дано не каждому. А вера при случае горы сдвинуть может.

Дождался, пока тезка Он прочел письмо дважды, взял листок обратно, положил перед собой и спросил:

— Ну, Александр, что вы об этом думаете?

— Поймать бандитов нужно, вот что я думаю. Потолкаться среди барыг, не сбросил ли кто хабар, то есть украденное, а там — за жабры: говори, кто принес!

— И они скажут?

— Непременно. Сейчас не царские времена, чтобы запираться.

— Бить будешь?

— Зачем бить, про Мотю напомню, сами и расскажут.

— Про какого Мотю?

— Был у нас такой… то есть и есть, но уже не такой… Мотя, его еще звали Мотя-Кремень. Хабар брал, и никогда никого полиции не сдавал, поэтому его и прозвали — Кремень. Мне об этом Лютый рассказывал, сам-то я в годы Моти-Кремня пацаном в деревне гусей пас, потом в люди отдали, в германскую воевал, ну, а потом в гражданскую… Так вот, пришла наша власть, а тут из монастыря какого-то золото пропало пуда на три. А золото, оно советской власти нужнее, чем монахам. Потому стали искать. И вот нашептали, что у Моти-Кремня кое-что из того золота объявилось. Сделали обыск, нашли много чего, только не золото. Мотя клянется-божится, что знать ничего не знает, не ведает. Думал, что с ним, как в полиции — ну, в зубы дадут, а то и сговорятся, взяточку возьмут. С ним и правду, пробовали сговориться, но Мотя-Кремень ни в какую. Видно, золото люди серьезные брали, и сдавать их Мотя никак не мог. Боялся. И твердит — ничего не видел, не слышал, потому и сказать нечего. А раз так — подержали Мотю в больничке недельку, чтобы в себя пришел, и выпустили. Довезли до Хитровки и прямо у дома Мотиного и оставили.

— Довезли? — удивился Орехин.

— А как же! Сам бы он нипочем домой не попал. Ему, раз он ничего не видел, глаза и выкололи — за ненадобностью. И уши проткнули и отрезали, раз ничего не слышал. Ну, и язык отрезали тоже. Как же он домой-то попадет, Мотя-кремень? Пришлось отвезти.

— И… Это здесь, в МУСе?

— Нет, золото пудами — этим Чека занималась. Тогда-то и МУСа никакого не было. Но они знают — если что, в МУСе люди с характером водятся. Потому — как на духу расскажут.

— Кто ж им украденное понесет, если — расскажут?

— То-то и оно… Плохо носят. Мелочь всякую, ерунду. Мелочь и носит, шелупонь. Считает так: будут эту ерунду искать, нет — бабка надвое сказала. Опять найдут, нет — опять бабка. Ну, а в крайнем случае найдут, что ему сделают за какую-нибудь буржуйскую шапку или даже шубу? Это ж не золото пудами…

— Не пудами, это верно. Но и не золото, вернее, не только золото… Да, а что это за попрыгунчики светящиеся? О них любезный Отто упомянул, а в письме-то ничего нет.

— Наверное, нарочный рассказал. А попрыгунчики, что попрыгунчики. Налетчики это. В белые простыни укутаны, на ногах пружинки, а во рту лампочки электрические горят. Подпрыгнут, разденут или там шапку сорвут, током электрическим ударят, и прыг-прыг — ускачут.

— Хорошо прыгают?

— Говорят, через дома. Пружинки особенные. Но я думаю — у страха глаза велики. Они, попрыгунчики, ночью нападают, а ночью много ль увидишь, через дом он прыгнул, или на сажень? Темно ведь, фонари не горят… И потом, висельника легко спутать с попрыгунчиками, их, висельников, еще много осталось… Правда, их уже снимать с фонарей начали. Хватит, нависелись… Опять же налетчик кнутом ожжет, а покажется — электричеством.

Арехин помолчал немного, потом скомандовал:

— Александр, пять минут на сборы. Поедем к пострадавшей.

— Пострадавшей?

— К Матильде Палиньской. Нужно же знать, что, собственно, произошло. И что, собственно, украли. Пять минут на сборы.

— Мне, Александр Александрович, того… Лошадь попросить, экипаж, то есть, у товарища Оболикшто?

— Нет, Александр, не нужно. Транспорт и здесь пригодится. Мало ли что. К тому же мы ведь расследуем это дело не по приказу, а по блату.

— По блату?

— Вот этот листок, Александр, на котором запечатлена записка нашего уважаемого наркома, называется по-немецки «блат». Сделать что-нибудь по личной просьбе наркома и значит — сделать по блату. Ну там брюки выдать ходатаю, голову сыра, жилплощадь. Нам выпало вернуть Матильде Палиньской украденные драгоценности. Постараемся оправдать оказанное нам высокое доверие…

Орехина слова про доверие ободрили и обрадовали. Вера!

Пять минут спустя они вышли из особняка МУСа. Зима пришла с метелями, снегу намело вдоволь, но не зря Орехин работал с бебе — и пройти, и проехать к МУСу было свободно, удобно. Ненадолго — новый снег падал с неба, но ведь никуда бебе не денутся. Очистят снова. А потом опять. Жаль только, «паккарда» не было. Ладно, пустое. Слишком приметное авто — «паккард».

Арехин махнул рукой, подзывая, кучер тронул вожжи, и пара вороных живо подкатили санный экипаж.

— Это… Это опять вам дали… обкатать? — спросил Орехин, невольно касаясь кобуры с неразлучным «маузером».

— Не совсем, — вдаваться в подробности Арехин не стал. — К Матильде Палиньской, пожалуйста.

Ехать в санях было приятно и тепло: под полостью в ногах стоял железный ящик с углями. Печурка для ног. Немецкое изобретение. Пару брикетов угля положить, древесного, и тот тлеет весь день. Ноги в тепле — и весь не зябнешь.

— А кто это — Матильда Палиньская? И кто написал письмо, которое блат по-немецки, товарищу Оболикшто?

— Быстро схватываешь. Письмо написал наш дорогой нарком, фамилия которого начинается на «Л».

— «Л» и я заметил. Неужели это сам товарищ…

— Луначарский, — докончил фразу Арехин. — Нарком просвещения. А Матильда Палиньская — звезда драматической сцены. Прежде, до революции, было две Матильды, две звезды — одна в Санкт-Петербурге, Кшесинская, балерина, другая в Москве, в Малом театре, Палиньская. Соперничали они косвенно, все-таки разные таланты — балерина и драматическая актриса. Однако каждый город горой стоял за свою Матильду. В февральскую Кшесинская уехала, а Палиньская осталась. Теперь играет в революционных, красных спектаклях, и никаких споров, кто ярче, нет.

— Ага, — Орехину сказанного было довольно. Театралом он явно не был. Арехин, впрочем, тоже. До войны он несколько раз ходил в театры — Художественный, Малый, Корша, — но происходящее на сцене казалось слишком искусственным, даже фальшивым. Читать — другое дело. На бумаге пиэссы Ибсена, Чехова, даже Горького не вызывали никакого отторжения. Видно, труппа собственного воображения играет лучше, нежели в самом знаменитом театре. Потом был театр военных действий, где лилась настоящая кровь. Сейчас — служба, настолько сложная, что сценические сюжеты казались таблицей умножения. Главное же: и тогда, и теперь у него была Своя Игра.

3

Если около МУСа снег был расчищен отлично, то на остальных улицах в лучшем случае посредственно, а то и просто плохо. Или вообще никак. Авто, пожалуй, и завязнуть может в сугробе. Нет, сани снежной зимой, без сомнения, лучше, особенно если лошади здоровы, крепки и сыты — вот как эта пара.

Сани подъехали к Дому Актера. Актеры съехались сюда со всей Москвы и жили коммуной. Свои преимущества: уходит меньше дров, всегда полуголоден, но не голоден смертельно, опять же с обысками ходили к ним редко, а в последнее время вовсе не ходили.

Матильда Палиньская, понятно, жила немножечко иначе: и квартира была в другом подъезде, и хозяйство отдельное, и еще много тонкостей, необходимых для хорошей революционной игры нашей «красной звезды», как написал о Матильде критик в газете «Правда».

Дорожка к подъезду оказалась расчищенной почти как у МУСа. Искусство — великая сила, нельзя не признать…

И даже парадный ход не был заколочен. Хотя по виду стремительно приближался к ходу черному. Времена такие. Сложные времена. Суровые.

Жила Матильда Палиньская в бельэтаже. Дверь тяжелая, крепкая, и — кнопочка звонка. Арехин в сомнении нажал на кнопочку. Напрасно сомневался — за дверью негромко, но отчетливо зазвенело. Он подождал пять секунд, десять. На пятнадцатой женский голос спросил прямо и безыскусно, кого черти принесли.

— Нам нужно повидать гражданку Палиньскую, — ровно, без эмоций ответил Арехин. Матильда Даниловна спят и прежде, чем в пятом часу, не проснутся, ответили с обратной стороны двери.

— Доложите Матильде Даниловне, что я по поводу бриллиантов. Из уголовного сыска, — столь же бесстрастно продолжил Арехин. Бриллианты, они умирающего на ноги поставить могут. А живую актрису… К тому же Арехин был уверен, что Палиньская спать еще и не ложилась. Время позднее, почти восемь утра, однако учитывая события этой ночи…

Через две минуты зазвенели цепочки, стукнул засов, щелкнул отпираемый замок. Дверь открыла не женщина, как можно было бы предположить из предшествующих переговоров, а дюжий детина. Нет, не детина, человеку было хорошо за сорок, ближе к пятидесяти, но сложения и вида он был такого, что мог, пожалуй, и медведя обороть. На всякий случай у детины был и кинжал, хорошо, в ножнах.

— О ком прикажите доложить — женщина все-таки была, но за спиной человека-горы.

— Особый уполномоченный МУСа Александр Александрович Арехин вместе с помощником.

Женщина — по виду типичная дуэнья, — провела их в гостиную.

— Матильда Данииловна сейчас будут, — сказала она. И ушла. А человек-Гора остался. Вдруг они вовсе не из МУСа, а самая обыкновенная шантрапа? Вернешься, а ни портьеры, ни коврика, ни севрской вазы…

Ждать пришлось недолго, Матильда Данииловна понимала: за бриллиантами следует гнаться во всю прыть. Вышла она к МУСовцам в полудомашнем наряде — так определил для себя Арехин. К дворникам и истопникам выходят совсем уж по-домашнему, к наркомам и прочим знатным гостям — во всём блеске. А к нему с тезкой Он — серединка наполовину. Видно, все-таки ждала визитеров. Нет, не визитеров — сыщиков. И не все-таки, а непременно ждала. Нарком протелефонировал, пообещал принять самые неотложные меры, вот он и тезка Он этими мерами и являются.

— Граждане, прошу садиться, — сказала она. Арехин с благодарностью сел, тезке Он же сначала пришлось подняться со стула, и лишь потом сесть. Ничего, у нас свои игры — воспитанный МУСовец и невоспитанный. МУСовец? В народе, скорее, приживется «МУСор». Жизнь покажет.

— Мы пришли по поводу ночного нападения, — начал Арехин.

— Да? — словно бы удивилась Матильда Данииловна.

— Нам поручено отыскать грабителей и вернуть пропавшее.

— Чем я могу вам помочь?

— Для начала рассказать подробно, где и как это случилось.

Матильда Палиньская не стала жаловаться на усталость, на головную боль, на бессонную ночь. Она была женщиной деловой и ценила это качество в других.

— После премьеры — а у нас вчера была премьера «Нового Фигаро», — узкий круг артистов и работников наркомпроса отметил это событие, совсем скромно, по-революционному. Это происходило, разумеется, в театре, в одной из пустующих гримерных (Арехин оценил, что она в присутствии Орехина не сказала более точного слова «уборных»). Чуть-чуть шампанского, легкая закуска — время теперь суровое, не до банкетов. В половине третьего начали расходиться. Анатолий Васильевич любезно предложил автомобиль, чтобы довести ее, а также Валентину Куксину и Ангелику Вайс сюда, до Дома Актера. Они и поехали. Напротив магазина «Дамское счастье» на Большой Незнамовке, в пяти шагах от старого ясеня автомобилю пришлось остановиться — посреди улицы намело большие сугробы. Не успел шофер (она, разумеется, произнесла «шоффэр») развернуться, как откуда ни возьмись и показались эти… попрыгунчики. Шоффэр хотел было достать револьвер — это личный шофер наркома, но тут произошло странное: один из попрыгунчиков словно кнутом щелкнул, знаете, пастушеским кнутом, только бело-голубым. Кнут прошел через стекло и ударил шофера в грудь. Запахло электричеством, и тут она догадалась, что это был не кнут, а ручная молния. Жестом тот же попрыгунчик приказал всем выйти из авто. Они подчинились силе — все, кроме шофера, который потерял сознание. Тогда другой попрыгунчик подошел к ней, Матильде Палиньской, снял у нее с шеи ожерелье, из ушей — серьги, потом отобрал дамскую сумочку. Все это он проделал очень, очень ловко — она не почувствовала ничего, даже когда вынимали из ушей серьги. Потом вспыхнул на мгновение яркий белый свет, будто магний зажгли, она на несколько секунд, скорее — на минуту-полторы потеряла способность видеть, а когда способность эта к ней возвратилась, то рядом никаких попрыгунчиков не было. Как сквозь землю провалились. Исчезли. Возможно, действительно упрыгали. Да, они могли и просто уйти, но она, Матильда Палиньская, временно ослепла, но не оглохла. Слух у нее превосходный, тренированный суфлерами, и она не слышала звука шагов. Слышала же вибрации… Будто пружина распрямилась… Или струна, натянутая, как нерв. А, главное, потом на снегу они не видели никаких следов, которые бы вели к автомобилю, либо от него. Вокруг следы были, а вот далее пяти шагов — свежий снег, что падал в эту ночь, и только. Она тронула шею шофера. Тот был жив, только без сознания. Очнулся он спустя десять минут. Молния, похоже, не причинила ему особого вреда. Он усадил дам в авто и, развернувшись, другой дорогой доехал до Дома Актера. Это было в три сорок. Отсюда, из своей квартиры она протелефонировала Анатолию Васильевичу, который пообещал принять экстренные меры.

Из себя попрыгунчики таковы: росту около ста семидесяти пяти и ста шестидесяти сантиметров, плюс-минус три сантиметра, одеты в белые светящиеся хламиды, на головах — опять же белые светящиеся маски с узенькими прорезями для рта и глаз. Никаких лампочек во рту она не видела, как и пружинок на ногах — но ноги она не видела тоже, поскольку они были укрыты хламидами. Или, скорее, саванами, — Матильда Палиньская зябко повела плечами.

— Они молчали?

— Не произнесли ни единого звука.

— А у других актрис — Валентины Куксиной и Ангелики Вайс — они что-нибудь взяли?

— Не знаю. Возможно, когда я была ослеплена вспышкой… Мы об этом не говорили. Очень волновались…

— Хорошо, — Арехин и в самом деле был доволен тем, как изложила факты Матильда Даниловна. Словно диктовала. А он, разумеется, под диктовку писал. — Теперь, пожалуйста, опишите похищенные вещи.

— Ожерелье состоит из бриллиантов, довольно крупных, исполнено в манере голландских мастеров восемнадцатого века. Собственно, это копия знаменитого «ожерелья королевы». Бриллианты, разумеется, настоящие.

Серьги тоже бриллиантовые, и тоже голландской работы, но уже девятнадцатого века. В каждой серьге один крупный бриллиант, в пятнадцать карат, три поменьше, по пять карат, и еще дюжина совсем мелких, один-два карата.

— А что было в вашей сумочке?

— Обыкновенная дамская сумочка. Ничего особо ценного, тем более в сравнении с бриллиантами. Правда… — на секунду Матильда задумалась, — правда, там была пара рубинов. Не граненых, шлифованных, восточных. Я хотела посмотреть, подойдут ли они для нового спектакля, который мы собираемся ставить. Инсценировка Стендаля — «Красное и белое». Вы понимаете, символический гарнитур: рубиновые серьги и бриллиантовое ожерелье. Но, прежде чем отдать их ювелиру, я должна побыть с камнями, почувствовать, какая от них исходит энергия.

Иные камни опаснее змей.

— Благодарю вас, — убрал блокнот Арехин.

— Надеюсь, у меня будет повод сказать вам то же, — ответила актриса.

— Мы постараемся. Бриллианты — не дрова. Дрова, признаюсь, вернуть куда труднее. Раз — и сгорели в печке. А бриллианты вечны… — и Арехин откланялся.

4

Выйдя из подъезда особо одаренных артистов, он вместе с тезкой Он пошел к артистам обыкновенным — именно к ним относились Валентина Куксина и Ангелика Вайс.

Обыкновенные артисты жили шумно и тесно. Как и допрашивать?

А никак. Слушать, и больше ничего. Комната, где жили Валентина и Ангелика (а вместе с ними еще две артистки, а, может, и не артистки) в эти часы стала местом паломничества. Всякому обыкновенному артисту интересно было услышать высокохудожественное повествование о чрезвычайном происшествии. Сам по себе грабеж — случай заурядный, но вот электрические попрыгунчики, бриллианты, автомобиль делали его Событием, и Валентина с Ангеликой раз за разом пересказывали его желающим слушать. А желающих было немало.

— Антракт, — громко и четко сказал Арехин. — Уважаемые граждане, прошу очистить помещение. Сейчас с потерпевшими будет работать Московский уголовный сыск.

Зрители расходились неохотно. Как так — сыщики пришли, интересно, а — не увидишь ничего. Потом, конечно, Валечка и Алечка расскажут, так то потом…

Зато Валентина и Ангелика были в восторге: для них Событие продолжалось, и они оставались главными действующими лицами.

О случившемся они рассказывали с упоением. В рассказе было и Мрачное Предчувствие, и Жуткий Ветер, и Бездонное Черное Небо и еще много, много чего.

Арехин не перебивал, напротив, прилежно стенографировал.

Вопросы он начал задавать после того, как актрисы закончили свое повествование на том, как потрясенные случившимся они, наконец, добрались до Родного Очага.

— Нападавших, вы говорите, было двое?

— Двое. Или трое. Из автомобиля не разберешь, кто-то мог и прятаться. А когда вышли наружу — ветер, снег в лицо, а еще — страшно очень, не до счета.

— И они действительно были в саванах, светились, и вместо головы у каждого — голый череп?

— В саванах, не сомневайтесь. Шелковых саванах. Черепа самые натуральные, безносые, одни глазницы и рот. И светились, но несильно, как будто под саваном свеча горела.

— А у вас… У вас что-нибудь пропало? Драгоценности? Одежда?

— Мы девушки честные, откуда у нас драгоценности? И с мехами тоже как-то не густо. Вот, у Вали муфточка меховая, белочка, но ее попрыгунчики не взяли. Нет у нас ничего, потому и не взяли.

— И они — прыгали?

— А куда же они делись, если не упрыгали на пружинках? Вспышка была сильная, просто ослепительная, но потом-то они следы видели. Вернее, отсутствие следов.

— Вы сами обратили внимание на следы?

— Ну, вообще-то Матильда Даниловна указала. Мы были настолько потрясены, что сами бы никогда на такие пустяки не отвлеклись бы.

Арехин задал еще несколько приличествующих случаю вопросов, потом сложил блокнот и предложил девушкам проехать на место преступления.

— На авто? На извозчике?

— На лошадях, но не верхами, а в санях.

Четверть часа спустя они уже были на Большой Незнамовке. Снег падал скупо, путь был свободен вплоть до сугробов — тех самых, заставивших остановиться наркомовский автомобиль.

— Здесь, здесь, — подтвердили артистки. — Вот, рядом с деревом все и случилось.

Рядом с деревом…

Следы, разумеется, замело — снег, хоть и небольшой, все падал, а ветер гонял его по улицам.

Арехин посмотрел вверх, потом по сторонам. Магазин «Дамское счастье», закрытый после октябрьского переворота, высотой в четыре этажа. Напротив — доходный дом в пять этажей, но этажи эти были пожиже, так что крыши оказались на одном уровне.

— Благодарю вас за неоценимую помощь в проведении следственного эксперимента, — церемонно сказал он артисткам. — Сейчас вас отвезут домой.

— Мы… мы больше не нужны? — непритворно огорчились артистки.

— Вы можете понадобиться в самое ближайшее время, — ободрил их Арехин.

Извозчик гаркнул: «Гей, залетные», и только снежная пыль из-под копыт полетела. Все-таки молодые артистки — порыв, вдохновение, стремительность. Или просто весят мало по молодости, худосочные, а лошади, напротив, упитанные, им пробежаться одна польза.

Арехин посмотрел вслед экипажу, потом перевел взгляд на дома. «Дамское счастье», пустое, холодное, не манило. Магазин, как водится, пограбили в революционные дни, владелец куда-то скрылся — не то в Париж, не то в могилевскую губернию, новые учреждения сюда пока не добрались — еще дворцы не все уплотнены. К лету, разве что…

Подумав, Арехин пошел к доходному дому. Дворник медленно, с достоинством расчищал дорожку — узенькую, запросто не разойтись. Тезка Он по-простому толкнул дворника в снег.

— Ты чо? — обиделся дворник, но не очень: маузер обиды не жалует.

— Работай лучше, вот чо. Самый последний буржуй лучше снег чистит, чем ты.

— А мы для этого и революцию делали, чтобы буржуи черную работу исполняли. Хватит, попили кровушки.

— Ты революцию делал? Правда? На каком фронте воевал? — бледнея, расстегнул кобуру тезка Он.

— Я… Я по возрасту негодный.

— А раз негодный — молчи лучше. Это сегодня я спокойный, а то бы…

Дворник заработал усерднее.

— Ты вот что… Вчера чего видел? Вечером, ночью?

— Ничего не видел, — угрюмо ответил дворник. — Глазная болезнь у меня, куриная слепота. Как вечер, ночь — будто в угольной яме и без свечи.

— А слышал?

— Да и не слышал ничего… такого. Обыкновенный шум. В каждой комнате по семье, все с утра до ночи промеж себя собачатся, да и с ночи до утра тоже… Ребятенки грудные, поносные, один заорет, все подхватывают, матеря кто баюкает, кто бьет, кто тоже орет… Что ж тут услышишь? Засрали дом, а я один разгребай, да? Уйду из дворников, как кончатся дрова, так и уйду… — пригрозил неведомо кому дворник. — Курьером в Уползаг.

— А с крыш вы снег счищаете, любезный?

— Прежде обязательно. А сейчас — дураков нет. Сверзишься еще, и вообще — ну, как кровлю попортишь, кто теперь починит? Нет, не старое время — крыши чистить.

— Ладно, тогда проводи туда.

— Куда?

— На крышу.

Дворник воткнул лопату в сугроб. Потом, подумав, вытащил — неровен час, утащат. Так с лопатой и шли по лестнице — разумеется, черной. Замок на чердак был вырван с мясом.

— Это они умеют, — заметил дворник. — Это не воду за собой сливать.

На чердаке было пусто — старый хлам разбили на дрова, нового накопить еще не успели. В углу на веревках сохло белье, совсем плохонькое.

— Все равно стащат, — усмехнулся дворник. — Ничем не брезгает народ. Третьего дня одна жиличка обосранные пеленки повесила, пусть, мол, просушатся — и те пропали.

Он подвел к другой дверце, выходящей на крышу, открыл. Открывалась дверь вовнутрь, и видно было — открывали ее недавно. Возможно, ночью. Потому что у входа был снег, а на крыше виднелись ямки следов.

— Ходят же, — неодобрительно сказал дворник, — а что ходят? Упадут, людям беспокойство — жилплощадь делить.

— А барьеры? — выглянул Арехин наружу. — Есть заградительные барьеры.

— Есть, — подтвердил дворник. — Только если кто захочет полетать, никакой барьер не удержит.

— Ну, я летать покамест не хочу, — сказал Арехин и осторожно зашагал по крыше. Снегу было чуть ниже колен, держал он прочно, солидно, но все равно Арехин шел с оглядкой, тихонько-тихонько. У кирпичной трубы остановился, поманил тезку Он.

Сашка шел поувереннее, кавалеристу крыши не страшны. Но у трубы остановился, как конь перед кикиморой.

— Это… Это что, Александр Александрович?

Труба была небрежно обвязана куском бельевой веревки, но то пустое. Главным было другое: к веревке были столь же небрежно привязана дамская сумочка.

— Судя по всему, похищенное. Арехин разрезал веревку вдруг появившимся швейцарским ножом Закрыта сумочка. Ну, ну.

Теперь — втрое осторожней против прежнего — он подошел к барьерчику. Да, тут только стреляться. До барьера на соседней крыше аккурат двадцать пять шагов. Французский стандарт.

— Хорошо, Александр, давайте спускаться, покуда не полетели. Всякое везение имеет обыкновение кончаться…

Дворник, предусмотрительно не отходивший от двери, спросил жадно:

— Нашли что?

— Чистить крыши нужно вовремя, голубчик, тогда удача к вам придет, — туманно ответил Арехин.

Как раз и экипаж подоспел. Они сели и прямиком — в МУС. Сашке не терпелось разглядеть находку, но он терпел. Арехин раскрыл сумочку. Ура! И ожерелье в нем, и серьги!

Тезка Аз положил сумочку на колени и, казалось, нисколько не радовался исходу дела. А почему? Всё-таки сумочка нашлась, уже хорошо. И как быстро! Вот товарищу наркому удача! И всему МУСу! Поддержали марку!

Арехин тем временем вздохнул тяжело, вздохнул и закрыл глаза. Задремал.

5

Недолго пришлось дремать, лошади резвые, дороги пустые, МУС, чай, не в Херсоне. Задумчивый, даже мрачный, прошел Арехин в кабинет.

— Товарищу Оболикшто доложить? — предложил тезка Он.

— О чем?

— О сумочке.

— Злоумышленники на свободе. Мотивы не выяснены. Подумаем немножко сначала, а доложить всегда успеется.

— Мне кажется, — Санька тщательно заучивал обороты, используемые тезкой Аз и добавлял вычитанное из тонких пинкертоновских выпусков. Получалось пока слабовато, но он был уверен — терпение породит умение. — Мне кажется, — повторил он, — что это дьявольски запутанное дело. Столько хлопот, таинственности, попрыгунчики какие-то, а в результате всё награбленное оставили на крыше ближайшего дома.

— Тонко подмечено. Насчет попрыгунчиков, это, конечно, цирк, балаган. Между домами натянули канат, с него спустили веревочную лестницу, по ней и поднялись. Ну, вспышка магния для ослепления, любой фокусник такое умеет. Или восточные шпионы — японские, китайские.

— А светятся отчего?

— Специальный красящий состав. Интересно другое — зачем им это нужно.

— Страху нагнать.

— Страху и наганом нагнать можно. Или ножом. Никакой лишней мороки.

— Наган теперь не редкость. Ты наган показал — тебе два в ответ, — не соглашался тезка Он. — А если кто светится, да с неба прыгает — жуть берет, шевельнуться трудно.

— Я понял вашу мысль, Александр. Вселить ужас.

— Ужас, страх, какая разница?

— Страх заставляет действовать — бежать или сопротивляться. От ужаса, как вы сами сказали, шевельнуться трудно. Но это тонкости, а за тонкостями порой леса не видишь. Вот вас, Александр, жуть бы взяла?

— Не знаю, я ведь их не видел.

— Но не заметно, чтобы наши потерпевшие пребывали в смятении, напротив — они взволнованы, но отнюдь не угнетены. Ужас, похоже, не коснулся их.

— И сережки у главной артистки тоже вынули, как бы не касаясь, — припомнил тезка Он.

— Престидижитация. Ловкость рук, проворство пальцев. Опять цирком пахнет. Но пускаться на ухищрения лишь для того, чтобы оставить похищенное на месте преступления, точнее — над местом преступления? — Арехин покачал головой, потом осторожно открыл дамскую сумочку. Аккуратно выложил на стол ожерелье, бриллиантовые серьги, флакончик духов, платочки, салфеточки, прочую дамскую дребедень, десяток николаевских империалов, завернутых колбаской в папиросную бумагу, маленький серебряный портсигарчик на шесть папирос (осталось их, папирос, только три), золотая кондомница с двумя французскими презервативами, блокнотик, карандаш…

Никаких рубинов не обнаружилось.

— Вот так, — сказал он, складывая вещи обратно в сумочку. — Нашлось похищенное. В смысле — определилось. Еще точнее — теперь мы знаем, что именно похитители хотели получить — и получили.

— Так ведь… Бриллианты!

— Бриллианты они взяли, как говорят в определенных кругах, «до кучи». Ценности же для них ни ожерелье, ни серьги не представляли никакой.

— Как же? Они, поди, дорогие.

— Очень дорогие. Если продавать не спеша, на ценителя, лучше всего в Америке, можно выручить хорошее состояние.

— А на хлеб — сколько ж это будет?

— Специалист не один корабль приведет из тех же Северо-Американских Соединенных Штатов. А на толкучке — каравай выручить за камешек, если не прибьют. Странные нынче времена…

— И такое богатство — бросили?

— Не просто бросили, а аккуратно привязали на заметном месте веревочкой, чтобы не потерялись. Догадывались, что будут искать.

— На крыше — да искать?

— Мы же искали.

— Но зачем? Зачем они это сделали?

— Похитителям не нужны были бриллианты. А вот рубины — нужны. Они, оставив бриллианты, четко на это указали.

— Значит похитители — страшно богатые люди, если бросаются бриллиантами?

— Возможно. Или просто некорыстны. Или считают себя вправе владеть рубинами, но не бриллиантами. Или они просто не люди.

— Не люди? Черти, что ли?

— Это всего лишь возможность.

— Но если им были нужны те… рубины, да? То почему они просто не взяли их, да и все? А то бери бриллианты, привязывай на крыше, вообще — суета лишняя?

— Очевидно, похитители хотели, чтобы их считали обыкновенными грабителями — несколько часов.

— Обыкновенные не светятся и с неба не падают, — резонно заметил Сашка.

— Согласен. Они хотели, чтобы их считали пусть необыкновенными, но грабителями.

— А кто ж они еще?

— Не знаю. Только думаю, что поймать их можно было по горячему следу, в считанные часы. И часы те — ушли…

— Убежали они, что ли, грабители?

— Очень возможно.

— Догоним!

— Да уж… — Арехин достал из внутреннего кармана бумажник, раскрыл его, достал небольшой листок.

— Вчера был у приятеля, тот сотрудничает в газете «Известия». К ним в редакцию пришло письмо с просьбой опубликовать объявление. Бесплатных объявлений от частных лиц газета не принимает, но текст показался странным. Приятель сохранил его, а я выпросил у приятеля.

Тезка Он взялся за листок деликатно, двумя пальцами.

Текст был отпечатан на «ремингтоне», четко, сочно:

«Всем, кого это касается: Инженер Оленев утром в эту пятницу перемещается на Марс. Может взять письма, попутный груз — до двух пудов. Обращаться до 19 часов четверга по адресу улица Новых Революционеров (бывшая Жбановская), дом 11, квартира 28, спросить Гроцкого Давида Иосифовича».

— Сегодня как раз пятница, — заметил тезка Он.

— Но уже не утро. Я, признаться, счел это объявление шуткой, да и сейчас считаю, однако… — Арехин минуту колебался. Тезка Он деликатно молчал. — Однако наличие пары рубинов смущает меня. Дело в том, что еще в тринадцатом году два рубина были похищены у Ольги Александровны Романовой, сестры императора Николая Второго и жены принца Петра Ольденбургского. История огласки не получила, но поговаривали: камни эти якобы играли большую роль в каких-то таинственных делах двух принцев — Ольденбургского-старшего, Александра Петровича, и Ольденбургского-младшего, Петра Александровича, царского шурина. Оба они увлекались чернокнижием, и рубины помогали вызывать демонов, а уж демоны исполняли желания принцев.

— Но… Но ведь демоны — те же черти, поповская выдумка.

— Так-то оно так, выдумка, только бывало, принц Петр в среду утром хлопочет в своем рамонском имении — принцы и принцессы свеклу сахарную разводили, на своем же сахарном заводе вырабатывали сахар, да еще конфетной фабрикой занимались, большие сладкоежки, — а вечером его видят в Париже или Берлине, за тысячи верст от дома.

— Что ж, его в этот Берлин черти носили? Вы в это верите, Александр Александрович?

— Черти, демоны, машина перемещений. Или врали те, кто видел. Или видели, но не принца, а похожего на него человека. Но рубины украли. Принцы из Англии сыщиков выписали, чтобы вернуть драгоценности, но вернули, нет — неведомо. Английские сыщики умеют хранить тайны.[1]

— Какие-то камушки… Буржуазные предрассудки. А Марс — это где? В какой губернии?

— Полагаю, имеется в виду планета Марс. Небесное тело.

Тезка Он посмотрел на Арехина с укоризной — не стыдно чепуху городить? Посмотрел без укоризны. Посмотрел внимательно — похоже, всерьез говорит тезка Аз.

— И далеко он, Марс?

— Много дальше Луны.

— Как же туда попасть? Два камушка помогут? Вы в это верите?

— Это не вопрос веры, Александр, это вопрос знания. Признаюсь, мне совершенно непонятно, как рубины помогают осуществить подобное перемещение. Но я не специалист в этом вопросе. Здравый смысл подсказывает, что Марс — это код, условность, пишут Марс, подразумевают Киев, Берлин, любое место, известное посвященным и тайное для остальных. А еще у нас в России есть деревеньки с таким названием. Что деревеньки, в Воронежской губернии хутор Марс есть.

— Так ведь это… — осенило Сашку, — так ведь это контра заговор плетет! Белогвардейщина! На глазах у всех нагличает.

— Сомневаюсь. Во-первых, объявления давать в газету — перебор, у заговорщиков имеются другие способы оповещения. А во-вторых, не станут враги большевистского режима бриллиантами разбрасываться. На ожерелье полк вооружить, обмундировать и год содержать можно.

Полк Сашку убедил. Действительно, какой беляк упустит такое?

— Тогда я совсем ничего не понимаю, — признался Сашка.

— Я тоже. Но все-таки навестить упомянутого Гроцкого Давида Иосифовича стоит, пусть срок истек и инженер Оленев переместился. А вдруг и не переместился?

— Эх, кабы вчера…

— Вчера, Александр, я ничего не знал о похищении рубинов.

— Да я не в упрек. Просто интересно ведь! Человек на Марс собирается!

— Тут вы правы. Интересно. К сожалению, неотложные дела не отпускали меня до глубокой ночи.

6

Неотложные дела… Сашка знал от товарища Оболикшто: тезку Аз вчера пригласили в газету «Известия», где собрались большие люди, поговаривают, даже вожди. А товарища Оболикшто не пригласили. Он, похоже, расстроился, и потому нервничал, курил, ополовинил бутылку с орлами (внутри было все то же стекломой «Зазеркалье», но казенный полуштоф «давал шик»). Когда давеча Сашка уходил на ночевку к себе, в общежитие имени Чернышевского, товарищ Оболикшто только кивнул хмуро, мол, катись, все равно сейчас толку от тебя никакого.

Но любопытствовать, что за дела такие неотложные, Сашка не стал. Тезка Аз насквозь видит, подумает — наушник. Ещё осерчает. Прогонит. А ему с тезкой работать интересно. Вот и сейчас — принцы, рубины, Марс. Бриллианты нашли, а тезке мало, он до сути докопаться хочет.

Поэтому и поехали они навещать того, о ком в объявлении написано: Гроцкого Давида Иосифовича.

Ехать пришлось не сколько долго, сколько запутанно: улицу Новых Революционеров и даже Жбановскую знали мало. Это не Охотный ряд, не Тверская, не Арбат. Тихонькая улочка, неприметная. И селились на ней люди неприметные — чиновники не выше надворного советника, майорские вдовы, старые девы со скромным, но независимым капиталом, казенные юристы и врачи без хорошей практики. Дома в два, редко — три этажа, много деревьев, так что летом тут, поди, благодать.

Номер дому присвоили, а табличку повесить пока не успели. Или содрал кто из озорства. Но нашли и дом — не по номеру, а по жильцу.

— Гроцкий? Свинцовый жид? Кто ж его не знает! — сказал дворник ближайшего дома и подробно описал, как того найти.

— Почему свинцовый? — не удержался Орехин.

— Больно свинец любит. Особенно старый, водопроводный или церковный.

— Церковный?

— Ну, золотые купола, они только с виду золотые. На самом деле свинцовые, а золота там на один плевок. И вот если — еще при царе, значит, — церковь ремонтирует, он старую кровлю скупал, и давал хорошие деньги.

— Ради позолоты?

— Он платил дороже. Много дороже. Безвыгодное дело.

Получив эти ценные сведения, они поехали уже наверное, и вскоре стучались в дверь квартиры двадцать восемь. Сначала хотели позвонить (химическим карандашом было выведено: «Бухоновым — один зв., Петровым — два зв., Шереметьевым — три зв., Бурмашевым — четыре зв., Ончуткиным — пять зв, Гроцкому — шесть зв.»), но электрический звонок не работал. Может и сломал кто, осатанев считать звонки. Или истощился гальванический элемент. Или его променяли на полстакана крупы, этот самый элемент.

Арехин постучал. Не шесть раз, а дважды. Спустя полминуты дверь отворилась.

— Давид Иосифович?

— Чему обязан?

— Я по объявлению. Насчет инженера Оленева.

— Опоздали, молодой человек, опоздали. Теперь он далеко, инженер Оленев.

— Очень далеко?

— Да уж порядочно. Желаете пройти в мои апартаменты?

— Если зовете…

Апартаменты Гроцкого состояли из крохотной, но отдельной комнаты. Ведя к ней, Давид Иосифович указывал на закрытые двери: здесь была моя столовая, сейчас живут Петровы, там — библиотека, пристанище Ончуткиных, в спальню вселились Шереметьевы, знаете, совсем странные Шереметьевы, из тульских крестьян…

Арехин слушал желчные разъяснения Гроцкого, и чувствовал, что Давид Иосифович веселится. Играется. Изображает брюзгу, недовольного бывшего. А на самом деле… Кто его знает, что на самом деле в голове у другого человека.

В каморке бывшего владельца многокомнатной квартиры стояла походная кровать, стул, маленький столик, этажерка с десятком книг и платяной шкап.

— Присаживайтесь, — Гроцкий указал Арехину на стул. — Вы гость, а гостю самое лучшее.

Стул был хороший, крепкий, без подвоха.

— Прежде их, стульев, была у меня дюжина, то есть было-то больше, но именно таких — дюжина, — продолжал пояснять Гроцкий. — Но решили, что нынче для одного еврея двенадцать стульев — излишество.

— А разве нет? — простодушно спросил Орехин.

— Как сказать. Вот гостей у меня двое, да я третий… А бывало…

— Мы не надолго, — успокоил Арехин.

— Разве что не надолго, — вздохнул Гроцкий.

— Инженер Оленев… Вы его хорошо знаете?

— Шапочно. Как-то мы с ним схлестнулись из-за десяти пудов свинца. Преотличнейший был свинец, кремлевского водопровода. Еще Иоанн Васильевич пил водицу из тех труб. Да… Тогда и познакомились.

— Где он живет, инженер Оленев?

— У него маленькое именьице под Тулой. Было. В нем и жил. В Москве Оленев случался наездами, останавливался исключительно в «Лувре», но еще снимал где-то помещение под мастерскую. Где — не знаю. Сам он шутил, что место сие священно для каждого ученого человека. Шутки я не понял.

— А в последний свой приезд? Сейчас? В «Лувре» становиться ему было бы мудрено…

— Он говорил, что встретил знакомого на краю земли, там и приютили. Тоже шутил. Или просто не хотел говорить.

— А ваш адрес он дал — зачем?

— На край земли адресовать как-то неудобно.

— И много ль людей пришло по объявлению?

— Я обязан отвечать?

— Полагаю, обязаны.

— Чека?

— Московский уголовный сыск.

— Уголовный? Простите, не могу понять, что уголовного в том, чтобы переместить из Москвы на Марс письмо или посылочку. Впрочем, это отвлеченные суждения. Отвечаю: поскольку объявление опубликовано не было, не было и обратившихся по объявлению людей. Вы — первые.

— Хорошо. Тогда второй вопрос: а не по объявлению люди приходили? По поводу Оленева?

Гроцкий, не задумываясь, ответил:

— Приходили. Передали два пакета. По фунту каждый. Что было внутри — понятия не имею. Передал Оленеву вчера вечером.

— Значит, вы его видели — вчера вечером, — заключил Арехин.

— Разумеется, — согласился Гроцкий. — Он зашел, забрал пакеты, сказал, что у него остались кое-какие дела и ушел — за час до полуночи. Больше я его не видел.

— Отчего же вы уверены, что он далеко?

Гроцкий покачал головой.

— Я не уверен. Я только предполагаю.

— Вы считаете, что Оленев действительно мог переместиться на Марс?

— Не знаю. Аэропланы, газы, радио… Почему бы и не Марс? Удивительно, но мало ли удивительных событий происходит вокруг?

— Спорить не буду. Но скажите, каков он из себя Оленев?

— Обыкновенный… На полвершка выше вас, пожалуй. Худой. Блондин. Глаза голубые. В последний раз я видел его в офицерской форме, без погон.

— А особые приметы? То, что выделило бы его из толпы?

— Из сегодняшней толпы? — уточнил Гроцкий.

— Толпа всегда толпа.

— Здесь можно поспорить, но… Внешне — ничем, пожалуй. Разве что взгляд у него прежний. Взгляд уверенного, спокойного человека.

Арехин, записывающий в блокнот опрос Гроцкого, записал и эти слова. Потом блокнот закрыл, карандаш уложил в футляр, и все богатство спрятал во внутренний карман пальто, посмотрел внимательно на Гроцкого.

— Позвольте поблагодарить вас за содействие.

— Рад, если сумел помочь вам, хотя, право, но знаю, чем.

Гроцкий хотел проводить гостей до порога, но Арехин остановил хозяина:

— Мы еще не уходим.

— Хотите опросить других жильцов?

— Именно. Вдруг чего и скажут.

Но другие жильцы надежд не оправдали. Одних не было дома, другие были, но ничего не знали, и знать не хотели, третьи хотели, но все-таки не знали. Одна Екатерина Шереметьева, пяти лет от роду, сказала, что от ночного дяди пахло ветром, но каким ветром, уточнить затруднилась. Ищи ветра в поле!

А искать нужно.

Арехин, однако, в поле не спешил. Зачем в поле, когда есть куда более точный адрес: на краю земли.

Так он и сказал тезке Он.

— Но это ж далеко, — ответил Орехин.

— Как считать. Край земли — он же начало, не так ли?

— Не знаю.

— Давайте допустим, что так. Значит, нам нужно туда, где земля начинается.

— Начинается, кончается — все рано, это слишком далеко.

— Нет, отнюдь, Александр. Мой гувернер мистер Харрис учил меня в детстве патриотическому стишку:

Каждый знает, что земля

Начинается с Кремля

Ну, а если и не знает,

Так узнает от меня.

— Я без этих… гувернеров рос, — ответил Орехин. — Драть драли, а стихам не учили. Потому про Кремль сказать ничего не могу.

— А говорить и не нужно. Просто поедем, да посмотрим.

— В Кремль?

— Именно. Только не сразу. Анатолия Васильевича сначала нужно подготовить.

— Анатолия Васильевича?

— Наркома Луначарского.

Путь к Луначарскому лежал через МУС.

Арехин доложил товарищу Оболикшто о предпринятых шагах.

Весть о находке бриллиантов обрадовала начальника. «Согнала грусть с высокого чела жужжащая над розою пчела» — пришел на ум очередной стишок гувернера.

Оболикшто начал звонить в Кремль, и спустя четверть часа уже разговаривал с наркомом просвещения.

— Да, Анатолий Васильевич. Отыскали, Анатолий Васильевич — ожерелье и сережки. Конечно, орлы, Анатолий Васильевич. Да-да, наилучших, Анатолий Васильевич. Именно он, Анатолий Васильевич. Прямо сейчас и привезу, Анатолий Васильевич. Ему поручить? Так точно, Анатолий Васильевич. Передать трубку? Слушаюсь, Анатолий Васильевич, — он протянул трубку Арехину.

Тот не говорил, только слушал, потом молча повесил трубку.

Разговор закончился, но товарищ Оболикшто еще минут пять смотрел на телефонный аппарат, словно ждал — сейчас с ним опять будет говорить Кремль.

Не дождался.

— Вам велено, — сказал он, стараясь удержать досаду, — лично доставить товарищу наркому найденный вещи. Под вашу полную ответственность.

— Лично, так лично. На квартиру?

— Вы сами разберетесь, на квартиру ли, в наркомат или еще куда. Главное — передать только товарищу Луначарскому и никому более. Понятно?

— Понятно, что ж непонятного…

А вот Орехину было непонятно. Видно же — от радости перешел вдруг товарищ Оболикшто к печали. Почему? Неужели только потому, что в Кремль пригласили их, а не его? Не может быть. Товарищ Оболикшто большевик настоящий, с двенадцатого года, он сам об этом не раз говорил. Такому наркомовская ласка не нужна.

Или нужна?

Но в Кремль попасть хотелось очень. Он уже однажды чуть было не попал, да беляки напали посреди улицы. Ничего, положили белую сволочь на ту же улицу.

7

Белых вокруг было — видимо-невидимо. Из-за снега. Снег, тяжелый, мокрый, падал на одежды и прилипал, оттого все превратились в снежных баб, снежных мужиков, снежных детей и снежных стариков и старух.

Сани скользили быстро, снег к полозам не цеплялся. Правильные сани. Не каждый сумеет хорошие сани сделать. Тут и навык, и знания нужны — какое дерево куда лучше приспособить. А то не сани выйдут, а горе. По снегу, что по земле будут волочиться, только перевод лошадей.

Но эти сани делал мастер, и до Кремля они добрались мигом, Орехин не успел даже прочувствовать событие. Будто не в Кремль, а на какие-нибудь Патриаршьи пруды с обыском ехали.

Ничего, караульный у ворот привел в сознание: затребовал пропуск и смотрел сурово, нерадостно. Как на чужих.

Тезка Аз козырнул постоянным пропуском, а про Орехина сказал, что это с ним. Солдат неохотно махнул рукой, и двое других из караульной службы отодвинули рогатку, чтобы проехать можно было.

Они и проехали, но недалеко. Лошадей пришлось оставить на площадке, где уже стояло с полдюжины возков. Ничего, кучер присмотрит.

Дальше шли пешком, впрочем недалеко. Орехин озирался по сторонам — ну, как увидит товарища Троцкого или товарища Дзержинского.

Но вожди Орехину что-то не попадались, а попадались невзрачные граждане, бабы, даже дети. И улочка была под стать обыкновенным московским улочкам, и снег валил точно так же, как и за пределами Кремля, только чистили его не бебе, а красноармейцы. Оно понятно, кого другого, а бебе в Кремле вывели начисто. А пригонять из города опасно. Еще бомбу пронесут за пазухой, да и подорвут какого-нибудь вождя.

— Вы здесь часто бываете? — спросил Сашка Арехина.

— Не часто, но бываю, — ответил тезка Аз и тут же раскланялся с пожилой теткой в шубе и с пуховым платком на голове.

— Вы к Володе? — спросила та Арехина.

— Нет, с Владимиром Ильичом у нас назначено на завтра, Надежда Константиновна.

— Ах, да. Время летит — не ухватишь. Спасибо вам, голубчик, Владимир Ильич так радовался в прошлый раз, так радовался! Остался, говорит, порох в пороховницах, если самого Арехина запутал!

— Пороха у Владимира Ильича на трех Арехиных хватит, — без улыбки ответил тезка.

— Хватит-то хватит, но слишком много дел навалилось. Остальные ведь, сами знаете, больше с речами выступают, — и она поспешила дальше.

— Владимир Ильич — это… — Орехин перешел на шепот, хотя на дюжину шагов вокруг не было ни души.

— Он самый, — кивнул Арехин.

— И вы… вы с ним встречаетесь?

— Иногда, — коротко ответил тезка, и Сашка понял — дальше расспрашивать не стоит.

Они подошли к дому, выкрашенному голубой краской, а местами и золотой, отчего дом казался необыкновенно нарядным. Да, это настоящий Кремль!

— К юбилею династии постарались, — видя восхищение тезки Он, сказал Арехин.

— Юбилею?

— Трехсотлетию дома Романовых. До сих пор как новенький.

Они поднялись по ступеням, Арехин показал пропуск очередному красноармейцу, тот франтовато сделал артикул винтовкой со штыком, то ли приветствуя, то ли милостиво пропуская, и они вошли внутрь.

Здесь было чисто. И ковер на лестнице не хуже, чем в Арехинском доме, и целых три веничка было, валенки от снега обметать, и плакат на стене: «Вытирайте ноги!»

Валенок у Орехина не было, ходил в обмотках, но он и обмотки обмел. Арехин же носил высокие кожаные ботинки на меху, и тоже обмел, да еще потопал ногами, чтобы от подошв отлетело. Калош тезка Аз уже не носил — то ли украли последние, то ли по зимнему времени чисто было, то ли просто к таким ботинкам калоши не шли, а может, стал опролетариваться.

Гардероб не работал, вешалки с номерками стояли пустынными рядами, отделенные барьером из дуба. Чтобы не выскочили да не набросились на входящих, шутейно подумал Орехин. Памятник буржуазии.

Они поднялись во второй этаж, опять показали пропуск караульному, уже без винтовки, зато с маузером.

— Кровь? — спросил караульный у Арехина, показав на Сашку.

Арехин только головой качнул, и солдат, невиданное дело, поперхнулся.

— Извиняюсь, товарищи. Просто велено срочно, не теряя не минуты… Извиняюсь.

Они пошли дальше. Сашке здание немного напоминало родной МУС, только труба повыше, да дым погуще. Оно и понятно — Кремль!

В углу, в месте скромном, но уютном, их остановил еще один, вида совершенно штатского, с длинными волосами, в сиреневом френче, и опять же при маузере.

— Вы — товарищ Арехин? — спросил он тезку Аз.

— Да.

— Александр Васильевич ждет вас. А спутнику вашему придется подождать здесь.

Подождать, так подождать. Сашка и здесь чувствовал себя на седьмом небе, особенно, когда увидел идущего по коридору усатого человека. Никак, Буденный? Он вытянулся, отдал честь. Усатый усмехнулся, кивнул.

Осчастливленный, Сашка решил пройтись по коридору — энергия, бурлившая в жилах, требовала движения. Вдруг еще кого увидишь?

Далеко Орехин, правда, не ушел. Заглянул за угол, и тут к нему подскочила девушка.

— Вас прислали, правда?

— Меня? Да, прислали!

— Отлично, проходите, все готово, одного вас и ждут, — и она повлекла его за руку в кабинет. Другая девушка и парень в кожанке помогли Орехину снять шинель и провели в смежную комнату. Тот, ошеломленный, не знал, что сказать. Вдруг в Кремле так и положено обращаться с народом? Теперь не царские сатрапы вокруг, а лучшие из людей.

Здесь его осмотрел доктор в накрахмаленном белом халате, обстукал, обслушал, кивнул благосклонно:

— Хороший парень.

Хорошего парня Сашку провели в третью комнатку, совсем небольшую, да еще перегороженную ширмочкой, уложили на кушетку.

— Сейчас у вас возьмут немного крови. Это не больно и неопасно, — сказал доктор.

Да он до капли бы всю кровь отдал, конечно. Только непонятно всё как-то…

В растерянности Орехин лег, как велели, на кушетку. Руку перетянули резиновым жгутом, воткнули в жилу толстую иглу.

— Вы отвернитесь, — сказал доктор, — что тут смотреть.

Сашка и отвернулся.

От иглы шла трубочка к какой-то штуковине из стекла и блестящей стали, а от той штуковины другая трубочка уходила за ширму. Не такая уж и белоснежная эта ширма, Сашка заметил на ней буроватые капли. Никак, засохшая кровь?

— Скоро? — прозвучал голос из-за ширмы.

— Начинаем, Александр Александрович, — поспешно сказал доктор, — уже.

Александр Александрович? Тезка Аз? Нет, никак может быть. Да и голос другой. Высокий, почти бабий.

Трубочки были красной резины, непрозрачные, но стеклянно-блестящая штуковина у врача наполнилась кровью. Его, Орехина, кровью. Врач нажал на поршень, и кровь потихоньку стала покидать хитрое приспособление. Ага! У него, значит, кровь берут и тому, за ширмой, вливают. Хитро! Наверное, это новый способ лечения израненных в боях героев.

Орехину ради героев крови не жалко, герой с героем всегда кровью поделится, будут они кровными братьями — он и, например, Буденный. Только там и не Буденный. А вдруг… А вдруг Троцкий? Или Ленин? Нет, Ленин — Владимир Ильич, а Троцкий тоже не Александр Александрович.

Было совсем не больно, совершенно, как и обещал доктор. Сашка даже задремал, сначала вполглаза, а потом всерьез. Сквозь дрему он слышал голоса. Доктор говорил, что довольно, хватит, а визгливый голос за ширмой требовал еще и еще.

Очнулся Орехин оттого, что кто-то немилосердно хлестал его по щекам. Глаза открывались неохотно, сладкий сон не отпускал, но о чем был тот сон, забылось быстрее, чем вода выливается из опрокинутой кружки.

— Вы себя хорошо чувствуете? Вы себя хорошо чувствуете? — спрашивал доктор, но спрашивал как-то испуганно, несолидно.

И было чего пугаться: над доктором стоял тезка Аз и своим пистолетом упирался в белый халат, аккурат под печень.

Увидев, что Орехин открыл глаза, доктор вздохнул облегченно:

— Я же вам говорил — согласно данным революционной медицинской науки, отдача крови никак не вредит донору, напротив, от этого организм крепнет и закаляется.

Арехин пистолет от докторского бока отодвинул, но прятать не спешил.

— Сколько же крови вы забрали у сотрудника, выполнявшего особо важное задание совета народных комиссаров?

— Тут ошибочка вышла, ошибочка, — доктор держал руки перед собой, будто надеялся удержать пулю. — Должен был прийти солдат-доброволец особой роты, а вашего сотрудника приняли за него. Вы же ничего не сказали, не протестовали, добровольно решили отдать кровь, ведь так, так?

— Добровольно, — подтвердил Орехин. Язык заплетался, губы не слушались.

— Мы его сейчас крепким чаем напоим, покормим, и к вечеру как новенький будет, — доктор порозовел, обрел уверенность, особенно после того, как тезка Аз спрятал пистолет.

— Вы не ответили, — продолжил Арехин, и доктор замер. — Повторю еще раз. Сколько крови вы забрали у сотрудника московского уголовного сыска?

— Восемьсот граммов, возможно, чуть больше.

— Литр?

— Это максимум.

— Вы клятву Гиппократа давали?

— Ох, да мало ли я клятв давал. Вы тоже, наверное, царю присягали, — вдруг взорвался доктор — И не нужно мне грозить. Я что, своей волей это делаю? Тоже выполняю особое задание, и тоже совета народных комиссаров.

— И вам разрешено ставить опыты над сотрудниками МУСа? Или Чека?

— Я же объяснил, вышло недоразумение, — запала хватило не надолго, доктор опять стал испуганным бледным человечком.

— Ну, ладно, — сказал Арехин. — Давайте поскорее чай. С ромом. И чтобы икры полфунта, не меньше.

— Где ж я икру возьму, — начал было протестовать доктор, но осекся. — Сейчас, сейчас, минуточку, — он было хотел уйти, но Арехин остановил его.

— Вы сестру милосердия отправьте. А нам тем временем расскажите о пользе переливания крови.

Но сестрица обернулась быстро, видно, ходила недалеко, и доктор рассказать почти ничего не успел рассказать.

Чай был крепкий и горячий, хлеб белый и мягкий, икра — черной и соленой. Сашке было неловко есть одному, особенно икру, но тезка Аз настоял:

— Это приказ. Кровь быстрее всего восстанавливает именно икра.

Икра… Соленая, уже третья ложка стала поперек горла, но Арехин подлил в чай рому, и дело пошло веселее. Ложка за ложкой, стакан за стаканом, и под конец Орехин почувствовал себя фаршированным поросенком. Фаршированных поросят он едать не едал, но видать видал, когда работал мальчиком на побегушках у купца Савишкина. И рому прежде он никогда не пил, ни с чаем, никак. Когда в возраст вошел, водку запретили, а шампанское пусть буржуи пьют. Перед смертью.

Его опять потянуло в сон, но в сон сытый, тяжелый. Поддерживаемый тезкой Аз, он покинул гостеприимное здание. Лошадей подогнали к самому порогу, он сел в возок и дальше ехал барин-барином, сыт, пьян, и нос не разбит. Потом его кто-то куда-то вел, раздевал, укладывал…

На мягкое. А это казалось Орехину очень важным.

8

Тезка Он смотрел на миг глазами новорожденного — чисто, ясно и доверчиво. Затем взгляд его остановился на Александре Александровиче и стал осмысленным. Почти осмысленным.

— Где я? — задал он классический вопрос.

— У меня. Я решил, что здесь вам будет лучше, — ответил Арехин.

Действительно, в общежитии имени писателя Чернышевского или в МУСовском кабинете ему бы не дали ни чаю со сливками (жаль, не с ромом) ни мягкую булку, ни икры (теперь не полфунта, а всего лишь четверть).

Но перед завтраком Орехина повели брать ванну. Белье же взяли, да и выбросили. Обмундировали заново. Никакого буржуйского барахла, конечно. Обычное солдатское. Но — новое, чистое, от кальсон до шапки-богатырки. Только ботинки и оставили — обувь, ее на глаз не подберешь, лучше старая, но разношенная, чем неизвестная новая.

И Орехин чувствовал себя, действительно, заново родившимся. В голове ясность, на душе легкость, в желудке — сытость без тяжести.

Он было начал благодарить Арехина за ласку и заботу, но тот ответил, что икру и обмундирование он получил в Кремле специально для напарника, геройски отдавшего кровь во имя развития науки.

Тут Орехин вспомнил, что они, вообще-то, ездили в Кремль за другим. Он и спросил, как прошла встреча Арехина с наркомом просвещения.

— Душевно прошла. Сердечно. Очень обрадовался нарком возвращению ожерелья. Сказал, что если б мы серьги не нашли, он бы и не обиделся вовсе, ну, а раз нашли, значит мы сознательные рыцари революции.

— Рыцари?

— Да. Мы и чекисты — рыцари. Наверное, по аналогии. На Чудском озере русские побили псов-рыцарей. Рыцари — псы-рыцари — просто псы. Это, впрочем, лишь предположение.

— Вы отдали ожерелье?

— И ожерелье, и серьги. Под расписку. А потом спросил про рубины. Те красные камни, что похитители оставили себе.

— А…

— Выяснилось, что Анатолий Васильевич к этим камешкам никакого отношения не имеет. Эти рубины дал Матильде Палиньской некто Богданов-Малиновский, бывший на вечеринке, устроенной по случаю премьеры. Матильда Палиньская особенно рубинами и не интересовалась, это Богданов навязал ей свое добро. Напирал, что они ведут происхождение с древнейших времен, что царица Клеопатра не расставалась с ними до самой смерти, что Наполеон предпринял свой поход в Египет ради этих камней, и что Александр Победитель после разгрома французов приказал доверенным людям во что бы то ни стало отыскать камни, взамен чего предложил Наполеону почетную ссылку на остров Эльба. Николай — наш Николай, которого свергла революция, — подарил рубины сестричке Ольге на свадьбу, когда та вышла за принца Ольденбургского, Петра Александровича. По другим сведениям, рубины у Клеопатры похитил Цезарь, потом они оказались в Византии и были приданым царевны Софьи, дочери последнего императора Палеолога. Одним словом, очень исторические рубины. Вот Матильда и взяла их, для вдохновения. Артистам очень помогает контакт с подлинной исторической вещью. А так цена рубинам пятьсот рублей, много — тысяча золотом, если без истории. Не царский подарок. Он, Луначарский, в драгоценностях разбирается не хуже иного ювелира.

Мы с ним тепло расстались, и я решил поискать Богданова — расспросить, с чего он вдруг надумал дарить Матильде драгоценности. Не по чину ему Матильда-то. Луначарский — нарком, а Богданов даже не вождь, а так… видный деятель. Но — любопытный деятель. Ему и кабинет в том здании не по чину, а вот имеет… пока имеет. В кабинет я и пошел. И нашел в нем вас, Александр. Богданов успел уехать, у него дело… в Абрамцеве.

— Он что, сильно раненый — Богданов?

— Нет, о его ранениях никому ничего не известно. Зато известно другое. Богданов считает, что переливания крови могут продлять жизнь на десятки, на сотни лет. Заманчиво, однако. Многие сомневаются, но отчего б и не попробовать? Мировая революция, похоже, затягивается, и одной жизни вождя, особенно вождя в возрасте может и не хватить. Вывод: жизнь вождей следует продлить, и никакая цена не окажется чрезмерной. А кровь, что кровь… На фронте я видел людей, терявших и литр крови, и больше, но они ее теряли от ран — руку оторвет, ногу, или осколок в животе. А если под медицинским наблюдением, на кушеточке, иглой в вену, никаких ран, все чисто, асептично, что ж… Особенно если дело уже сделано… Усиленное питание, легкая работа, и через неделю-другую все пройдет.

— Неделю? Да я здоров! — Орехин вскочил со стула. В глазах потемнело, в ушах зазвенело, ноги дрогнули, и он упал назад на стул.

— Здоровы, здоровы, — слышал он сквозь звон и туман голос Арехина. — Только немного ослабли. Резко не вставайте, не бегайте, все делайте неспешно, медленно — хотя бы сегодня.

Туман рассеялся быстро. Теперь Орехин вставал не спеша — и ничего! Не спеша же прошел по комнате — и опять ничего! Не спеша сел в кресло, что стояло у окна, не спеша подумал и сказал:

— Странное совпадение. Сначала вдруг артистке непрошено дарят красные камни, а по пути домой кто-то эти камни крадет.

— Именно. Складывается впечатление, что Матильда Палиньская нечувствительно сыграла роль курьера. Камни ей дали именно для того, чтобы их украли.

— Но зачем?

— Вот и я думаю — зачем. Если камни попали к инженеру Оленеву, и если инженер Оленев бывал в Кремле, отчего бы Богданову просто не отдать камни из рук в руки, безо всякой театральщины?

— Я забыл… Вы, Александр Александрович, нашли инженера? В Кремле то есть?

— Нет. Кремль — он большой. Не каждого и спросить можно, а кого можно — не каждый ответит. Особенно, если Оленева там знают, как какого-нибудь Штыкина или Лося?

— Почему Штыкина?

— Многие сегодняшние обитатели Кремля и не упомнят всех своих партийно-конспиративных фамилий. А некоторые забыли фамилию родовую, настоящую… Вдруг и Оленева знают под партийным псевдо? Нет, Оленева нам так просто не найти. Да и повода нет. Просьбу наркома Луначарского мы выполнили, а для удовлетворения нашего личного любопытства никто беспокоить кремлевских обитателей нам не позволит. Довольно и того, что мы узнали: рубины получены от Богданова.

— Довольно ли?

— Таинственных совпадений у нас уже так много, что проглядывается система. Сам Богданов — фигура весьма загадочная.

— Ну да, кровь…

— Кровь — еще не все. Он, Богданов, как бы в шутку утверждает, что прибыл на Землю с Марса — для осуществления мировой революции. Даже книгу о революционном Марсе написал, «Красная Звезда».

— Когда написал?

— Давно, еще до революции. Далее, бывший зять Николая Второго, принц Петр Александрович Ольденбургский утверждал, с помощью рубинов перемещался на Марс, где живут и люди, и осьминогоподобные твари.

— Ну, это он загнул…

— Да, поэтому принца посчитали не вполне здоровым душевно. На этом основании Ольга Александровна Романова получила от святейшего синода разрешение на развод. Но связь рубины — Марс остается, никуда не деться.

Не деться, не деться…

Арехин посмотрел на часы. Тяжелые, напольные, они едва шевелили золоченым маятником. А все ж время шло.

— Александр! Я сейчас должен уйти. Вам же необходимо написать отчет о вчерашнем. Стол, перо и бумага — в библиотеке.

— Написать? Отчет? — тезка Он испугался всерьез. — Но я не умею!

— Как сумеете. Учтите, Александр, для следователя работать пером порой не менее важно, чем работать головой. Или стрелять из маузера, — усмехнулся тезка Аз. — Пишите спокойно, по порядку, ну, как если бы Вы рассказывали товарищу Оболикшто, причем не в службу, а в дружбу. Мудреных слов не держитесь, пользуйтесь теми, которые сами просятся на язык. Придерживайтесь фактов. Чему сами были свидетелем — то факт. Что слышали от других — сведения. О догадках лучше не писать вовсе. Мало ли до чего можно додогадываться. Устанете — отдохните, можете даже поспать. Обед вам подадут, если я вдруг задержусь.

И Арехин ушел, оставив тезку исходить холодным потом…

9

— Итак, коллега, вы утверждаете, что в деле о баскервильской собаке Шерлок Холмс допустил грубейшие промахи?

— Мне это представляется несомненным. Истинный преступник, виновный в смерти сэра Чарльза Баскервиля, каторжника Сэлдома и учителя Стэплтона, а также в злоумышлении на жизнь сэра Генри Баскервиля — это доктор Мортимер. Возможно, я бы не смог убедить в этом суд присяжных…

— Суд присяжных, — перебил Арехина Ленин, — это совершеннейший бред, архичушь, выкидыш бесплодного ума. Взять дюжину неподготовленных обывателей и поставить перед ними сложнейшую юридическую задачу — это нужно ж было додуматься! Они б еще больных так лечили: пригласили бы на консилиум добропорядочных мастеровых, купчишек, дворянчиков, крестьян от сохи, пусть решают — резать больному брюхо, али пусть ишшо поживет, — и он засмеялся — громко, заразительно, щеки его порозовели, резкие морщины у рта смягчились.

— А независимость судебной системы от государства? — спросил Арехин.

— Ну, батенька… Ну… Ну, вы просто уморить меня решили сегодня… — захлебываясь от смеха, едва выговорил Владимир Ильич. — Судебная система — это составная, неотъемлемая часть любого государства — ну вот как ваша голова есть неотъемлемая часть вас самого. Хотели бы вы иметь независимую голову? В лучшем случае это шизофрения, в худшем — гильотина… — Владимир Ильич начал успокаиваться — отхлебнул чая из стакана в оловянном железнодорожном подстаканнике, потер ладонь о ладонь, потом пригладил бороденку. — Нет уж, сказочки о независимости оставим наивным простачкам.

Арехин тоже допил чай. Пора было уходить: еженедельная беседа с Лениным подходила к концу. Арехин понимал, что влияния на Владимира Ильича он не оказывает ни малейшего, просто доктора посоветовали тому время от времени отвлекаться от революционных трудов, например, беседуя с хорошим человеком. Надежда Константиновна и вспомнила о знакомце по Швейцарии. Вот и ходит Арехин — беседовать. И даже иногда играть в шахматы.

Ролью своей Александр Александрович не оскорблялся, шутом при короле себя не чувствовал, напротив — рассмешить собеседника чаще пытался Ленин, впрочем, юмор у Владимира Ильича был своеобразным.

Всё ж лучше, чем вовсе никакого.

Вошла секретарша:

— Владимир Ильич, к вам писатель, помните?

— Разумеется, помню. Приглашайте, товарищ Надя, приглашайте. И… Еще чайку, пожалуйста. Если можно — с лимоном. Вы будете? — Ленин повернулся к Алехину. — Нет-нет, не уходите, пожалуйста, если у вас есть, конечно, время. Любопытный человечище этот писатель. Герберт Уэллс. Читали, быть может?

— Читал.

— И я читал. Ох, боится господин писатель революции, ужас, как боится.

— В самом деле?

— А как же. Он и Маркса вывел в одной книжечке, выставил этаким сумасшедшим ученым, доктором Моро. А уж как он пролетариат изобразил…

— Про доктора Моро я читал. Но сдается мне. Владимир Ильич, что и вы тоже от пролетариата не в восторге.

— Да, — вздохнул Ленин. — Скажу по секрету, я не люблю пролетариат. Но пролетариат — топливо революции. Другого топлива у нас нет, а паровозу ехать необходимо, — и он подмигнул Арехину.

— Получается, революционеры — кочегары революционного паровоза, — закончил мысль Арехин.

— Именно так. Только — никому, — и он опять подмигнул. — Умные и так знают, а глупых лучше не расстраивать безо всякой пользы для нашего дела.

Писатель пришел не один, а с девушкой.

— Господин Уэллс, товарищ Ульянов, — познакомила девушка высокие встречающиеся стороны.

— Мы с господином Уэллсом знакомы еще по Лондону, — и они обменялись рукопожатиями. Затем состоялось представление сопровождающих лиц.

— Александр Арехин, наш специалист в области юриспруденции и вообще, разносторонне способный товарищ, — сказал Ленин.

Спутницей Уэллса оказалась Анна-Луиза Рюэгг, переводчица, девица лет двадцати. Ох уж эти писатели…

Уэллс оказался совершенно таким, каким Арехин его и представлял. Чуть старше Ленина, много старше Арехина, взгляд цепкий, движения мягкие, точные. Ему б не писателем, а следователем работать. В определенном смысле работы эти родственны. Но если все пойдут в следователи, кто же будет писать романы?

Переводила Анна-Луиза не очень хорошо. И английский знала нетвердо, и в русском путалась. Впрочем, это не имело значения, потому что беседовали Ленин и Г.Дж. бойко и в посредниках не нуждались.

Беседовали великие люди точно так же, как обыкновенные, встретившиеся после долгой разлуки: спрашивали о здоровье, о близких, интересовались общими знакомыми. И тут Уэллс упомянул Богданова:

— Говорят, этот господин хвастался какими-то феноменальными драгоценностями, изъятыми из царской сокровищницы.

— Мы национализировали много так называемых сокровищ. Всё — на нужды мировой революции.

— Я имею в виду те самые камни. Красные камни, о которых мы говорили тогда, в Цюрихе. Богданов якобы грозился в ответ на иностранное вмешательство при помощи этих камней призвать подмогу с Марса…

— Товарищ Богданов большой шутник, — рассмеялся Ленин. — Бывает подмога хуже врага. Нет, мы сами прекрасно справляемся с интервентами всех мастей. Но не отпустить ли нам молодежь?

Это было не предложением, но приказанием, и Арехин, попрощавшись, покинул кабинет Ленина.

С ним вместе вышла и переводчица.

— Вы не голодны? — вопрос Арехина по меркам старого времени был не самым изысканным, но теперь время новое, особое.

— Я… — девушка замялась.

— Тогда пойдемте, пообедаем. У нас хоть и не Берлин, но…

«Но…» заключалось в наваристом украинском борще, котлетах деволяй и булочках с вологодским маслом.

Девушка, судя по всему, проголодалась, но кушала чинно, неспешно. Арехин развлекал ее беседой и, как опытный собеседник, не сколько говорил, сколько давал говорить. Узнал он, что Анна-Луиза всей душой стоит за мировую революцию, что папа у нее держит книжную лавочку в Берне, а мама умерла два года назад, что она мечтает работать в Коминтерне, и что ехала в Россию по документам своей тетки — так, на всякий случай, для конспирации. Тетка тоже звалась Анной-Луизой Рюэгг, одна беда, было тетке сорок лет, и поэтому девушке пришлось изображать старуху.

— Сорок — это старуха?

— У вашего писателя Чехова есть такая строка: «В комнату вошел старик сорока лет…» — нашлась Анна-Луиза.

— Возможно, Чехов имел в виду состояние души? — предположил Арехин. Беседовали они по-немецки, что в Коминтерновском зале кремлевской столовой было не в редкость. — Вот у господина Уэллса душа молодая?

— Очень молодая, — и Анна-Луиза рассказала, что Г.Дж. пишет роман про Революцию. Фантастический, страшный роман. В ответ на английскую интервенцию русские революционеры запросили помощь с Марса, и вот на Англию, на старую добрую Англию посыпались огромные снаряды, выпущенные с Красной планеты. В этих снарядах находились революционные марсианские отряды, вооруженные газовыми пушками и лучами смерти. Передвигались марсиане на огромных треножниках, сметая все на своем пути, и буржуазная Англия из богатой и сытой страны превратилась сначала в поле битвы, а потом — в поле после битвы.

— Да, невеселая картина, — сказал Арехин.

— Прочитав роман, даже ненавистники коммунизма не захотят рисковать и перестанут ставить палки в колеса российского революционного паровоза, вы как считаете? — Анна-Луиза доела булочку.

Дался им этот паровоз. Сначала Ленин, теперь Анна-Луиза. «Наш паровоз, вперед лети, буржую с рельсов не сойти, его раздавим мы на фарш под революционный марш» — вспомнил он стихи из читательской почты «Известий», что давеча показывал приятель.

— Не знаю. Владимир Ильич уверен, что с врагами мы сами управимся. Зачем связывать страшных и ужасных марсиан со светлым ликом Революции? Может быть, лучше марсиане в Англии сами по себе, а революция в России — сама по себе?

— Вы считаете?

— Только предполагаю. Ведь книги я не видел, как я могу считать, не читая? Как, кстати, она будет называться?

— Г. Дж. остановился на «Борьбе миров». Понимаете, идет битва между миром старым, отживающим свой век, миром капитализма, и миром новым, коммунистическим.

— С нетерпением буду ждать нового романа мэтра.

Вскоре они расстались — Анна-Луиза вернулась дожидаться Уэллса, а Арехин, послав кучера шагом, пошел рядом с возком пешком. Необходимо размяться и подумать, прогулка для этого и существует.

Итак, опять Марс и марсиане. Теперь уже конкретный план — призвать марсиан на подмогу. Лучи смерти, гигантские треножники… Они, поди, и кровь человеческую пьют, марсиане? Начнут, конечно, с капиталистов и помещиков, повкуснее будут, откормленные, а как переведется буржуазия, то и за нелюбимый Лениным пролетариат возьмутся.

Нет, чушь, ерунда.

Но если — не ерунда? Если эти пропавшие камушки — ключи к двери, ведущей на Марс? Оставим в сторону физические законы, просто — ведут, и все. И принцы Ольденбургские не сочиняли, а действительно перемещались в пространстве.

Призовешь на помощь марсиан, те, освободители, прийти-то придут, а уйти — не уйдут, ещё чего.

Ладно, отойдем от фантастики. Допустим простое: камушки эти обладают, по мнению определенных лиц, великой ценностью. А определенное лицо это не кто-нибудь, а Ульянов-Ленин. Вот поговорит Владимир Ильич с Уэллсом, потом прикажет: «А подать сюда Богданова-Малиновского».

Приведут мигом. «Ну, Богданов-Малиновский, давай поскорей марсианские камни».

С Ильичом шутки плохи. Отговорок не принимает. Что не так — обольют бензином, да и спалят на заднем дворе, как бедную Фанни.

А Богданов-Малиновский скажет: были камни, были, не отрицаю. Не знал я, что они понадобятся вам, дорогой Владимир Ильич, и одолжил на время нашей театральной звезде Матильде Палиньской. Очень уж Луначарский об этом просил. Ведь не навсегда отдавал, а только для спектакля. Но их у нее украли. Похитили подлые люди, вот и свидетели есть — Палиньская, Луначарский, люди помельче. Ищут их, нет, не знаю. Говорят, Луначарский распорядился поиск прекратить, Владимир Ильич. А подать сюда Луначарского! И пошло-поехало, концов не сыскать. А позвать-ка сыщика! Что ж вы, голубчик, камушки-то проворонили? Нет, не проворонили?

Так будет, или иначе, а все равно неприятно. Революция революцией, но марсиане — нехорошо. Разве у Маркса где-нибудь про марсиан написано?

Что-то он того… сбивается на язык тезки. С кем поведешься, от того и блох наберешься…

Усилием воли Арехин отстранился от событий сегодняшнего дня. Представил, что это было вчера или даже позднее. Утро вечера мудренее, вот он и создал утро внутри собственной головы.

И сразу стало ясно — Оленева следует искать!

10

Искать каждый может. Другое дело — найти.

Вернуться в Кремль? Положим, ему дадут мандат на допросы и обыски вождей — что, впрочем, маловероятно. Но где обыскивать и кого допрашивать?

Кажется, ответ ясен — Богданова. Но… Товарищ Богданов себе на уме. Товарища Богданова и прежде допрашивали, при царском режиме. Товарища Богданова голыми руками не возьмешь. А возьмешь — так без рук останешься.

Богданов будет отрицать связь с Оленевым. Не знаю, мол, и все. Кто такой Оленев? Кто его видел? Выдумки это. Интриги. Провокация.

А, действительно, кто его видел? Только Гроцкий. Но ведь Гроцкий не утверждает, что Оленев был в Кремле. Он только повторил намек Оленева, а правильно сыщики этот намек поняли, нет, Гроцкий не отвечает. Может быть, земля в представлении Оленева начинается вовсе не с Кремля, а с почтамта или кладбища. Только кладбищ в Москве множество, а Кремль один.

Логика, конечно, хромает на все сорок ножек. Искать-де удобнее под фонарем…

Как там говорил Гроцкий о лаборатории Оленева, вернее, о мастерской? Место, священное для каждого ученого человека? Опять намек, загадка. Сидит девица в темнице, а коса на улице — морковь. Он все матушку спрашивал, отчего именно морковь, а не лук, петрушка, свекла.

Какое место в Москве священно для каждого ученого? Университет. Но опять — поди, найди в университете… Он большой.

Арехин почувствовал, что нагулялся и надумался вволю. Сел в возок, сказал:

— К Сухаревской башне.

В конце концов, почему бы и нет? Башня, как объект поклонения ученых, ничуть не хуже университета. Яков Вилимович Брюс — фигура эпическая, вровень с Добрыней стоит. А искать в башне не в пример легче.

Легче-то легче, а все-таки она тоже не маленькая.

Они ехали по Сретенке, и шатер Сухаревки рос, как странный гриб посреди зимы.

Перед башней стояла подвода, рядом — красноармеец. Он присматривал за четверкой бывших, носивших трупы из подводы в башенные ворота.

Вот, значит, как. Сухаревская башня теперь стала кадаверной.

Арехин вышел из повозки, подошел к красноармейцу.

— Стреляные?

— Не, — красноармеец смотрел на Арехина. По виду буржуй, но не боится, а спрашивает, будто право имеет. Лучше ответить. — Не, тут которые от флуенцы померли.

— И давно — сюда носите?

— Велено, как стемнеет, так и вести.

— Это вы поторопились. Еще не стемнело.

— Много их, мертвяков… — оправдывался красноармеец, — много, а подвода одна. Нам иначе не управиться…

Действительно, бывшие и сами еле двигались. Каждое тело они укладывали на носилки, и, вчетвером, несли их, сгибаясь под тяжестью.

— В башню складываете?

— Ага. Земля теперь мерзлая, а мрут — штабелями. Весной пообтает землица, тогда, может, и закопают. Или в реку побросают, ракам на радость…

Арехин прошел в ворота.

Короткий проход, и он оказался в большом зале. В полутьме видны были тела, уложенные вдоль одной из стен, но не рядком, а штабелем. Правильно, их много будет, тел. Тысячи.

Знал бы Брюс…

Арехин начал подниматься. Лестница шла вдоль башенной стены, мимо окон, частью и разбитых, сквозь которые внутрь залетал снег. Да, мороз теперь не помеха, напротив. Но мог ли Оленев что-нибудь делать на морозе?

Он добрался до самого верха, толкнул дверь.

— Здравствуйте, Александр Александрович, Еще немного, и вы бы меня не застали.

Голос, бодрый, энергичный, принадлежал господину лет шестидесяти. Господин в потертой шубе сидел в старинном кресле, протянув ноги к маленькой переносной печурке-жаровне.

Угли в жаровне еле тлели.

— Вы меня знаете, — медленно проговорил Арехин.

— Разумеется, маэстро.

— А я вас видел в мае 1914 года, — продолжил Арехин. — Вы, господин Нонейм, играли против меня французскую защиту в партии-блиц, и на двадцать шестом ходу я проиграл по времени.

— Да, часы были неисправны, минутная стрелка разом прыгнула на три деления, — подтвердил господин в потертой шубе, вставая с кресла. — Мне просто повезло.

— И вы ждали меня здесь, чтобы дать мне возможность отыграться?

— Нет, нет, маэстро. Просто я хотел вернуть вам то, в чем надобность отпала.

— А именно?

— Слезы Амона.

— Извините?

— Слезы Амона — это рубины.

— Ах, рубины…

— Да.

— Хорошо, давайте их.

— Для этого нам придется спуститься в подвал.

— Они в подвале?

— Именно.

— В подвале и установка инженера Оленева?

— Я не ошибся, предполагая, что вам удастся дойти до сути. Да, она в подвале.

Спускаться вниз было легче, чем подниматься, но Арехин не торопился. Не хотелось, чтобы минутная стрелка опять дернулась, и флажок коварно упал.

Из окна было видно вечернее небо. Развиднелось. Солнце, наконец, скрылось, и над Москвою начала густеть тьма. На востоке зрел багровый нарыв. Луна встает. Полная луна да еще в снежную ночь стоит тысячи фонарей.

Господин тоже на минуту задержался у окна. Вид луны, казалось, вполне удовлетворил его.

Они прошли мимо трупов, дошли до неприметной железной двери.

Господин ударил тростью в дверь.

— Кто стучит? — раздался голос изнутри.

— Открывай, если не замерз.

— Я не замерз, я тепрый, — дверца приоткрылась. Это она с виду неказистая, а на деле в дюйм толщиной.

Они зашли внутрь. На крохотной площадке их ждал человек с фонарем. Азиат.

— Веди, — сказал ему Нонейм.

Тридцать ступенек. Сорок. Пятьдесят. Сто. И еще, и еще. Однако. Похоже, башня одинаково простирается и вверх, и вниз.

Они остановились перед другой дверью, опять железной. Железной снаружи, изнутри же был прикреплен свинцовый лист. Ага, вот он куда шел, старый свинец инженера Оленева. Верно, и Гроцкий тоже руку приложил.

Подземелье все было обшито свинцовыми листами — и стены, и потолок, и даже пол.

Посреди подземелье возвышался небольшой помост. Пятиугольный.

И всё.

— Это и есть… машина перемещения инженера Оленева?

— Нет. Это пристань, откуда машина ушла в плавание.

— На Марс? — не удержался Арехин.

— Инженер Оленев полагает, что на Марс.

— А вы?

— Я? Я просто немного помог Оленеву, только и всего. Как инженер инженеру, — Нонейм едва заметно заикался. Волнуется?

— Ограбление этой ночью — ваша работа?

— Не совсем ограбление, но — моя. Тряхнули стариной, — немного смущенно улыбнулся Нонейм.

— Вот как, значит, инженеры друг другу помогают.

Нонейм только покачал головой.

— Во всяком случае, я все возвращаю, — и он протянул Арехину раскрытую ладонь, на которой лежали два рубина.

— Признаюсь, я думал, что они, рубины — неотъемлемая часть Машины Пространства, — сказал Арехин.

— Машины Пространства? Хорошо сказано. Да, без них Оленин вернуться не сможет, если не найдет что-либо подобное на Марсе. Впрочем, он и с ними вернуться не смог бы. Камни действуют раз в несколько лет. Как лейденская банка: сначала накопит энергию, потом — паф, а затем снова копи.

— Но как же Оленев…

— Попадет обратно сюда, вы хотели спросить? Но он и не строит таких планов. Его желание — увидеть Марс и умереть.

— Да… — только и сказал Арехин.

— Так уж сложилось. Гибель семьи, тайны, открывшиеся перед ним…

— Тайны?

— Инженер Оленев отчего-то считал, что революция произошла не без влияния извне.

— Ленин — немецкий шпион? Это глупо.

— Положим, немецкие денежки подмазали колеса паровоза революции.

Арехин промолчал. Всё паровоз, да паровоз…

— Но инженер Оленев пошел куда дальше. Он считает — или считал, тут не скажешь наверное, — что причина всему — марсиане. Из-за них война началась, а все остальное — следствие. И Распутин был марсианином, и другие.

— Ленин?

— Нет, вряд ли. Кто-нибудь из его окружения. Вот он и решил отправиться на Марс — отомстить.

— Вы тоже считаете — марсиане?

Нонейм покачал седой головой.

— Этого я не знаю. Но что Оленев изобрел нечто необыкновенное — совершенно точно. Он исчез на моих глазах.

— Исчезра, исчезра, — подтвердил азиат. — Торько что есть — и торько что нет.

— Возьмите, — Нонейм снова протянул раскрытую ладонь.

Арехин взял камни. Никаких магических сигналов, никакого покалывания кожи. Обыкновенные драгоценные камни.

— Возьмите уж и ключи, — Нонейм посмотрел на азиата, и тот передал Арехину связку ключей, больших, с причудливыми бородками.

— Теперь это все ваше.

— Мое?

— Большевистское. И башня, и всё, что в башне есть.

Это он о мертвых, решил Арехин.

— Мы, с вашего позволения, откланяемся. Нам пора. Неуютно здесь становится.

— В башне?

— В России.

Арехин удерживать никого не стал. Зачем? Не говоря о том, что это было бы сложно физически. Они и с крыш прыгают, и проворство рук выказывают.

Он просто проводил их до ворот башни, по пути запирая двери в подземелье.

— До свидания, — сказал он на прощанье Нонейму. — может, и свидимся.

— Как знать, — ответил Нонейм, и азиат вторил:

— Как знать.

Так они и расстались: Арехин сел в возок, Нонейм с азиатом пошли к Садовому кольцу. Остались только бывшие буржуи, «бебе» — В повозке трупов было изрядно…

Арехин нащупал в кармане рубины.

Зачем господин Нонейм вернул их? Только ли из врожденной совестливости? Или же в этом был очередной намек?

Тихие ходы порой самые опасные…

11

Лошади шли степенно: Арехин не спешил. Длинная дорога на ум выведет, говорила кормилица. Ему бы не в МУС ехать, не домой, а на Сахалин отправиться…

Они выскочили из-за углового дома, за квартал до Арехинского жилья. Четыре белые фигуры, закутанные в простыни, дыры для глаз обведены углем, что б страшнее.

— Приехали, дядя, слезай, — сказал один из них кучеру.

Тот оглянулся на Арехина. Арехин кивнул.

— И ты, дядя, тож. Скидавай пальто.

— Я ж замерзну, — возразил Арехин.

— Не боись, не успеешь. Ну, живо, — говоривший выставил из-под простыни руку с ножом.

— Не спеши, Серый, опять кровью изваракаешь все, — сказал другой, державший под уздцы лошадей.

— А че он, сука, не телится…

Зарежут ведь, подумал Арехин. Больно ловко двигаются. Предчувствуют кровь.

— Скидавать, так скидавать, только портмоне вытащу.

— Тащи, тащи, — одобрительно сказал Серый и не удержался, загоготал.

Арехин не спеша запустил руку под пальто, на ощупь снял пистолет с предохранителя.

— Не боись, показывай портмонет.

— Да я и не боюсь, — Арехин шагнул в сторону, чтобы видеть всех четверых. — Чего мне бояться, не в лесу.

— Во, во, — одобрительно сказал Серый.

Простыни — не помеха. И так ясно, где голова, где остальное.

Арехин выстрелил четыре раза. По пуле на голову. Лошади дернулись, но белопростынник, сползая под копыта, остановил их, а там уж кучер вмешался.

— Что с этими делать? — спросил он деловито.

На белом снегу простыни казались особенно грязными.

Арехин откинул одну. Понятно. К ботинкам привязаны диванные пружины. Не целиком пружины, а пара витков. Проку никакого, но следы на снегу получаются странные.

— Пусть полежат.

Он вернулся в возок. Кучер принял в сторону, объезжая бандитские тела.

Нужды торопиться никакой. Полежат денек, всем видом убеждая москвичей: доблестный МУС извел попрыгунчиков под корень.

Жаль, не спросил господина Нонейма, отчего тому вздумалось рядиться под попрыгунчиков. Склонность к театральным эффектам?

Или Нонейм действовал в духе таинственных японских татей? Вот и азиат «л» не выговаривает.

Ветер нагнал тучи, заслонившие луну, и Москва погрузилась во тьму.

Как, однако, получилось складно: и рубины вернулись, и банда попрыгунчиков на него нарвалась. Ну просто нарочно не придумаешь. Велика Москва, а убивать некого. Одного разве только Арехина.

Или как раз кто-то все и придумал нарочно. Сначала одни попрыгунчики грабят артисток и забирают камни, а потом другие грабят Арехина — и тоже забирают камни.

Таких совпадений не бывает.

Значит, кто-то подослал к нему четверку белопростынников.

Кто-то? Кто мог знать, что он будет ехать именно этой дорогой?

А кто сказал, что эта четверка — единственная? Быть может, в распоряжении пока неведомого кто-то было две таких четверки, с каждой стороны квартала? Или четыре, восемь? Нет, восемь — слишком. А вот две…

Проверять не хотелось. Первый раз заговорил бандитов, но теперь, после выстрелов, те, другие, настороже. Начнут палить, и как все обернется? Вдруг и настоящим саваном.

Они подъехали к дому; предупредительный дворник распахнул ворота. Почти как в прежнее время, только в прежнее время у дворника не висел бы за плечами кавалеристский карабин. Не для вида висит, если что — дворник станет стрелять, и стрелять метко. В германскую прошел науку убивать. Все мы её прошли, кто жив остался.

Арехин поднялся к себе в квартиру, не спеша разделся. Это первый раз убить трудно, ну, второй, а потом что ж… потом приходит понимание, что враг — не выдуманное слово, не философская категория, а существо во плоти, которое хочет тебя уничтожить.

В детстве, еще до болезни, он зачитывался книгами о благородных индейцах и Верной Руке. Коварные бледнолицые подло и коварно пакостили, а Верная Рука вместе с вождем апачей Виннету их побеждали, связывали, чтобы потом развязать и, прочитав нотацию, отпустить на свободу. И всё начиналось сначала…

Это понятно. Во-первых, благородство, во-вторых, не нужно было сочинять новых негодяев, когда есть под рукой старые, в-третьих, книги были детские, а в четвертых, и время было довоенное.

Переменилось всё. И потому вязать врагов дозволялось лишь в крайних случаях.

Он прошел в столовую. Обедал Арехин по-английски, и потому никуда не опоздал.

— Где наш гость? — спросил он у Петра Ильича.

— В библиотеке, читают, — ответил слуга.

— Так зови его, голоден, наверное. Или нет, лучше я, а ты пока накрывай.

Голодным тезка О. если и был, то самую малость: икра — штука сытная, а обжорой у тезки случая стать не было.

Тезка с тревогой и затаенной гордостью показал Алехину исписанные листы.

Что ж, написано искренне. Арехин не стал править — пусть останется, как есть. Документ эпохи. Дух времени в каждой строчке.

— Завтра и отдадите товарищу Оболикшто, — сказал он.

— А… А как — годится? Написанное, то есть?

— Для начала лучшего и желать нечего. А когда придут опыт, навык и знания, станет нормально, — нечего баловать, а то зазнается.

Но тезка совершенно не расстроился, напротив, просиял, как свеженачищеный сапог.

Перед тем, как отправиться обедать, Арехин позвонил в МУС. Доложил товарищу Оболикшто о нападении, сказал, что все бандиты в перестрелке убиты, и что тела их можно будет забрать в любое подходящее время, послав труповозку на угол Пречистенки и Комаровки.

— Сколько их было? — спросил только товарищ Оболикшто.

— Четверо.

— Денька три-четыре они полежать могут, как вы считаете?

— Им, собственно, всё равно.

— Тогда пусть полежат.

Очевидно, товарищ Оболикшто тоже верил в пользу наглядной агитации.

За едой тезка порывался расспросить, что и как вышло у Арехина с бандитами. Александр Александрович ел неторопливо, неторопливо же и отвечал.

— А вдруг они только попугать хотели? — спросил тезка Он.

— Значит, своего они достигли, я испугался, — ответил Арехин.

— И всех уложили?

— Наповал, — коротко подтвердил Александр Александрович.

— Здорово. Жаль меня с вами не было. А кучер что?

— А что кучер? Его дело — на линии огня не стоять.

— Вот в прошлый раз шофер был, с бомбами…

— Арсений Иванович? Таких людей, Александр, один на миллион. Да ещё выучку прошел…

— А этих, из башни, вы почему не задержали?

— Без вас, Александр, мне это было не под силу.

Тезка еще раз пожалел что день провел в четырех стенах, а не рядом с Арехиным.

Александр Александрович показал тезке рубины.

— Из-за этого весь сыр-бор? Хотя… Вот на той неделе за четыре фунта селёдочных голов убили, и кого — Мишку, моего соседа по общежитию. Он их как раз получил и нёс домой, в общежитие, то есть. И ведь парень не промах, третий месяц в расстрельной команде, без маузера до ветру не выйдет, а вот шмальнули в бок… Раздели, селёдку унесли…

— У них там паек такой — по четыре фунта?

— Какое, он за четверых получал. Что всем-то ходить? Решили по очереди.

— Ну, а остальные из этой четверки в это время что делали?

— Иван в общежитии был, это я знаю точно. Петра на задание вызвали, Прохор к зазнобе ходил. А что?

— Ничего. Проверить нужно. Если Петра, действительно, вызвали на задание, нужно обыск у, как вы, Александр, выразились, зазнобы Прохора сделать. Вдруг да и найдут что из вещей Мишки. Селёдку, пожалуй, они уже съели…

— Вы считаете, это Прохор — Мишку-то?

— Проверить не помешает. Впрочем, расстрельная команда по линии Чека проходит.

— Так что ж мне делать?

— Посоветуйтесь с товарищем Оболикшто, он подскажет.

После обеда они вновь вернулись в библиотеку — посидеть, подумать.

— Я, пока вас не было, в журнале интересную историю прочитал, — бокал массандры оживил тезку, вернул румянец на щеки, румянец искусственный, нестойкий, но все же лучше такой, чем давешняя мертвенная бледность. — Интересную историю. Про пиратов. Захватили они, пираты, корабль. Товары, золото пограбили, женщин себе забрали, мужчин порубили да бросили в море. Но одного не до конца дорубили. Доктора. Тот выжил, а спустя три дня его подобрало военное судно. Доктор решил пиратам отомстить — у него как раз на том корабле жена и две дочки были. Пиратам достались, понятно. Но что он мог? Деньжата у него водились, но не такие, чтоб флотилию охотников за пиратами нанять. Так доктор по-другому поступил. Издалека привел небольшую шхуну, нагруженную спиртом. Команда небольшая, плыли не спеша, и в каждом порту трезвонили — спирт у них отборнейший. Понятно, у пиратов везде свои глаза и уши, про спирт они узнали и на корабль напали. Корысти в спирте мало, но и опасности никакой. К тому же капитан сразу в дрейф лег и белый флаг поднял. Пираты шхуну себе забрали, а людей на радостях даже убивать не стали, посадили в шлюпку, да отпустили. Шлюпку, правда, дали дырявую… Но дело не в том. Спирт в бочках был разный. В паре бочек, что поближе — винный, а в остальных — древесный. Припыли пираты в свою пиратскую столицу и в три дня весь спирт и вылакали. Упились, понятно, до потери естественного образа. Мертвецки, значит. А потом кто не проснулся вовсе, кто слепым остался. И не один, не десять — сотнями слепли и мерли. Один человек сумел навредить пиратам больше, чем все королевские силы. Такая вот месть получилась.

— Александр! — Арехин вскочил. — Похоже, вы читаете самые нужные книги в мире!

— Журналы, — поправил скромно тезка Он.

— Тем лучше. Собирайтесь, едем в Кремль!

12

Собирался Сашка недолго: за день силы к нему вернулись если не полностью, то большей частью. Ладно, меньшей, но ведь и не снег чистить звали, не дрова колоть. Кружка крепкого чаю с медом и полурюмкой коньяка прибавила бодрости.

Печка в ногах грела отменно, видно, кучер насыпал свежих углей, сани катили бодро, маузер под рукой, Александр Александрович рядом — хорошо!

Ехали, ехали — и приехали.

В Кремль!

Ночью часовые были придирчивы втрое против дневного. Требовали ночной пропуск, светили лампой в лицо — а зачем? Будь на пропуске портрет изображен — другое дела. Фо-то-кар-точка (длинные иностранные слова Сашка произносил медленно, не стеснялся и по складам, пусть знают — учится он. А раз учится — непременно толк будет). А если одна фамилия написана, пусть и с печатью, зачем в лицо светить? На лице ни фамилии, ни печати.

Но пропуск у тезки Аз оказался в полном порядке и позволял не только самому ходить в ночной Кремль, но и с кучером, и с лошадьми, и вот с ним, Сашкой Орехиным.

На сей раз они поехали в другую сторону, где улочки были узкими, а фонари редкими. Зато все горели. Жили здесь, как сказал тезка, не главные вожди, даже не второстепенные, а третьего разряда. Значит, не к Троцкому и не к Ворошилову. Жаль. Очень хотелось доложить о выполненном задании самым лучшим вождям.

Остановились сани у обыкновенного домика. Даже часового на пороге не было.

Арехин подошел на порог, жестом позвал Сашку.

— Нас не ждут, — прошептал он, стоя у дверей.

Хорошо это, плохо? Сашка не знал.

Арехин постучал.

Ответили быстро:

— Кто?

— Александр Арехин, — ответил тезка Аз.

Дверь распахнулась. Их встречал бледный невысокий человек в очках. Молодой, моложе Сашки. Наверное, порученец.

— У нас сейчас писатель из Англии — сказал он величественно.

— Очень удачно, писатель не помешает, — Арехин рукой отстранил порученца.

В коридоре полумрак, экономия. Но в гостиной люстра светила на все двадцать свечей. В креслах расположились хозяин дома и почетный гость, писатель, сразу видно, не наш человек. Даже не в костюме дело, не в сигаре, а просто и сидит, и голову держит иначе. Не боится. Рядом с ним на стуле устроилась девица, тоже не из простых.

Богданов с любопытством посмотрел на вошедших. Если и узнал кого, то виду не подал. Любезно указал на диванчик:

— Присаживайтесь, товарищи.

Но, прежде чем сесть, тезка Аз подошел к девице и писателю и перемолвился дюжиной слов. Не наших, иностранных. Нужно языки учить обязательно, ради мировой революции.

Но потом, к Сашкиной радости, разговор пошел по-русски.

— Вы, стало быть, знакомы с мистером Уэллсом? — поинтересовался Малиновский.

— Да, только сегодня встречались у Владимира Ильича.

Малиновский, до того смотревший соколом, словно кол проглотил.

Арехин продолжил:

— Конечно, в присутствии мэтра Уэллса и товарища Малиновского неловко говорить о собственном романе, но ведь подобный случай выпадает раз в жизни, так что вы уж простите.

— Вы, товарищ, ближе к сути, а то писатель устал, — попросил Малиновский. — Ежели рассчитываете читать романище вслух, то позвольте вам не позволить.

Писатель же только крякнул.

— Нет, нет, и в мыслях не держу. Только сюжет, пять минут, не более.

— Пять минут… — Малиновский смирился и даже посмотрел на иностранца не без гордости: вот, мол, каков революционный народ, романы сочиняет.

— Роман этот был бы совершенно фантастическим, — начал Арехин. — О марсианах, которые хотят полонить Землю. Цивилизация марсиан много могущественнее земной. Они победили болезни, они механизировали труд, у них сплошная электрификация и химизация. Но Марс отделяет от Земли огромное расстояние, и поэтому ни дивизии, ни даже полка марсиане на Землю послать не могут. А могут чудесным образом, при помощи икс-радиолучей захватить сознание человека, поработить его, превратить землянина в преданного слугу. Только что за польза в самом верном слуге за миллионы километров? Слуги эти оставили в истории нашей планетЫ зловещий след: они были жрецами в Египте и Новом Свете, они порой становились полновластными владыками стран и империй. И вот сейчас, в двадцатом веке марсиане развились настолько, что возникла возможность физического вторжения на Землю, вторжения во плоти и крови. Потому что марсианам очень нужна именно плоть и кровь — человеческая. Хищники они.

Земля на месте тоже не стояла, появились дредноуты, пушки «колоссаль», пулемёты и аэропланы. Поэтому марсиане раздули мировую войну в надежде, что люди ослабят друг друга донельзя, в чем и преуспели, но частично. К войне мировой добавили революцию, гражданскую, голод, разруху… Плацдарм, казалось бы, готов. Перемещаться с Марса в Москву планировалось через Сухаревскую башню. Даже приготовили припасы на первые дни — марсиане и от мертвечины не отказываются, видно, скверно на Марсе с продуктами. Но один человек взял да и разрушил этот план — или, по крайней мере, отсрочил его надолго.

— Уж не вы ли? — спросил, улыбаясь, Малиновский.

— Не я. Инженер, которому мы дадим фамилию… пусть будет инженер Лось. По плану марсианских слуг, он должен было доставить на Марс нечто, облегчающее перемещение с Марса штурмовых батальонов. Но у инженера были свои счеты с марсианами. Он провел контратаку. Доставил к ним кое-что другое.

— И что же?

— Инженер Лось заразился инфлюэнцей и больным переместился на Марс. На этой планете отвыкли от инфекционных болезней — если верить вашей книге, уважаемый Александр Александрович. Я ей верю — по крайней мере, в этом аспекте. И вот к ним попадает человек, нашпигованный микробами инфлюэнции. Не знаю, выпили марсиане кровь инженера, съели его целиком или просто общались с ним, но, полагаю, эпидемия на Марсе будет бушевать куда сильнее, чем на Земле.

— Но ведь со мной… То есть… — ошеломленный Малиновский замолчал. — Ваша фантазия меня, действительно, впечатлила.

Английский писатель, которому девушка что-то быстро-быстро говорила вполголоса, согласно кивнул головой.

— Идея неплоха, — перевела его слова девушка, — но для успеха у публики нужны будут подлинные марсиане на нашей бедной Земле. Человеку нужно почувствовать опасность здесь и сейчас, а не сто миллионов миль. Они слишком далеко от меня, думает обыкновенный человек, и не боится.

— Да. А вот если они — или их слуги — в трех шагах… Впрочем, это я так… Мечтаю. А увижу лист бумаги, и малодушие одержит верх, рука станет деревянной, перо — свинцовым, а чернила замерзнут, как вода на морозе.

— Вот, вот… предоставьте это дело другим. А сами займитесь… Чем вы сейчас занимаетесь? — спросил Малиновский с требовательностью вождя третьего ранга.

— Ловлю светящихся попрыгунчиков.

— Кого?

— Банду, рядящуюся под оживших мертвецов.

— Вот и ловите. Очень важное для революционного порядка дело.

— Я тоже так считаю, — серьезно сказал тезка Аз и подмигнул девушке.

Та смутилась на секунду, потом улыбнулась.

Орехин решил, что это не спроста, и потом, на пути в МУС, все поглядывал на тезку, который то хмурился, то улыбался, а то просто смотрел на пару красных камешков на ладони…

Конец второй истории.

Примечания

1

Подробнее об этом — в повести «Лето сухих гроз».

Content

Василий Щепетнев
Дело о светящихся попрыгунчиках

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Примечания