Лиса Кросс-Смит

Я (почти) в порядке

Leesa Cross-Smith

THIS CLOSE TO OKAY

Copyright © 2021 by Leesa Cross-Smith

This edition published by arrangement with Grand Central Publishing, New York, New York, USA. All rights reserved

© Гохмарк Э., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Лорану и нашим детям, огонькам, мерцающим в темноте

Часть первая

Четверг

Талли

Талли видела, как он бросил рюкзак и перелез через металлическую ограду моста. Внизу бежала серая лента подернутой зыбью реки Огайо. Из-за дождя и тусклого света Талли ехала медленно. Времени подумать не было. Только остановить машину, открыть окно с пассажирской стороны и окликнуть его.

– Эй! Эй!

Возгласы Талли учащались и становились громче. Слева от нее несся поток машин. Она вдарила по кнопке аварийки, перелезла через подлокотник и выбралась из машины, на всякий случай оставив пассажирскую дверь открытой.

– Эй! Я тебя вижу! Мы незнакомы, но ты мне не безразличен! Не надо прыгать! – Она говорила громко, чтобы он услышал, но при этом не испугался. Грохотали легковушки и грузовики, грохотал дождь, грохотало небо, грохотал мост, эхом отзывавшийся на остальные звуки, прокатывавшиеся по нему туда-сюда. Грохотал мир вокруг.

Он полуобернулся, его лицо было мокрым от дождя.

– Привет. Меня зовут Талли, – сказала она. – Не надо этого делать. Давай отвезу тебя куда-нибудь? Могу взять и рюкзак. Тебя как зовут? – Рюкзак трогать не хотелось. Он был темно-зеленый и в грязи. Она протянула руку.

– Не трогай, – мягко сказал он. Слишком мягко для человека, решившегося на прыжок в вечность. К чему этот мягкий тон, когда ты уже в шаге от смерти?

Талли вытянула руки перед собой, будто сдаваясь. Она не станет прикасаться к рюкзаку. Ну и ладно. Считай, повезло.

– Извини. Давай поедем куда-нибудь и, может, поговорим? Или я позвоню кому скажешь? Пошли со мной. Найдем какой-то выход. – Ее голос будто взбирался по шатким ступенькам.

Лишь сказав это, она вспомнила, что сама – дипломированный психоаналитик. «Найдем какой-то выход». А как часто дипломированным психоаналитикам выпадает проводить внеплановые уличные сеансы? На самом деле не так уж и редко. Но сейчас сеанс шел «на мосту». Ей пока не приходилось лишаться клиентов из-за их самоубийства, и сейчас она начинать не собиралась. Этот хоть клиентом не был, но вполне мог им оказаться. Она заговорила с ним, будто так и было.

Вместо улицы и холодного дождя она представила, что вокруг них стены ее уютного кабинета умиротворяющего цвета ляпис-лазури, генератор шумов, а рядом – ее базиликово-зеленое кресло. Она представила медового цвета блестящий и гладкий деревянный пол, убаюкивающий своей замшей миндально-коричневый диван. На столе у окна работает масляный аромараспылитель: лаванда с нотками лимона – она сама смешивала запахи. Под солнечными лучами в горшках нежатся паучник и драцена, пальмы, монстера, суккуленты – натуральные очистители воздуха. На полках тесно, но аккуратно стоят книги, а на той, что у самой двери, высится соляная лампа с янтарным светом. Она представила кабинет в мельчайших деталях, мысленно перенеслась туда, усилием воли заставила себя говорить спокойным голосом. В приемной по клавишам компьютера негромко стучит секретарша, булькает стилизованный под скалистый водопад фонтан.

Старший брат Талли, Лионел, крутой финансовый босс, выделил ей денег, чтобы всю эту красоту спроектировать с нуля. Это вызывало у нее чувство вины – ведь ей ни за что не отплатить брату чем-то столь же важным и красивым. Она хотела, чтобы человек на мосту пока не знал, что она психоаналитик с богатым и крутым братом и снимающим тревогу кабинетом – это бы их разобщило. Пусть он считает ее похожей на себя, думает, что они из одного теста. У нее самой, как и у всех, случались дни, когда хотелось прыгнуть с моста, просто она еще ни разу не перелезала через ограду.

– Нет, спасибо. Отставь меня, – вежливо сказал он. Слишком вежливо перед лицом смерти. Он еще не принял твердого решения.

– У меня тоже бывают паршивые дни. Хуже некуда. Только пережила развод и – еще не высохли чернила на документах – узнала, что пассия бывшего мужа беременна. Я детей иметь не могу, так что это буквально худшее, что могло со мной случиться. Он и сейчас с ней, у них маленькая дочка. Переехали в Монтану, поближе к ее родственникам. Ну какая Монтана? Иногда я вообще с трудом вспоминаю, где это, – говорила она, ругая себя за слово «пассия». Обычно она старалась его избегать, зная о магии, в которой она слову отказывала. «Пассия» с ее змеиными изгибами и придыханиями а-ля Мэрилин Монро заключала в себе столько драматизма и романтики, что казалась желанной.

– Сожалею о том, что тебе пришлось пережить. – Он помолчал. – Но в Монтане живет много народу. Обычный штат. У меня там друзья. – Он резко замолчал. От вежливости ничего не осталось.

Он смотрел вниз, на реку. Было холодно, и становилось все холоднее. Конец октября, ночи все длиннее. От одного этого Талли задавалась вопросом, стоит ли жить на свете – ведь Бог выключает свет. Осень еще ничего, а вот зима! Зима была слишком сурова, чтобы справиться в одиночку, а эта зима будет уже второй после развода. Джоэл проведет ее в Монтане с новой женой и ребенком.

– Ладно. Конечно, с Монтаной все нормально. Так… говоришь, у тебя там друзья. Почему бы тебе не перелезть на эту сторону и не рассказать мне о них? – предложила Талли, приблизившись к нему на пару шагов.

Он посмотрел на нее и отвернулся обратно к реке. Она впервые полностью увидела его лицо. На нем были веснушки – будто кто-то случайно по носу и щекам рассыпал корицу, сам парень был в куртке того же цвета, что и рюкзак. Джинсы и ботинки – темно-коричневые. Он буквально излучал энергию надлома, она била из него, как из гидроакустического прибора. Плотные волны одиночества. Талли легко понимала эту эхолокацию. Ей и самой одиночество с его волнами не было чуждо.

– Давай им позвоним. Уверена, они будут тебе рады, – сказала она, приблизившись еще немного, и полезла в карман за мобильником. – Как их зовут?

– Я сейчас не хочу с ними говорить.

– И мне не скажешь, как тебя зовут и как тебе помочь?

– Нет, спасибо.

– Ну ладно. Хорошо, – сказала она, тыкая в телефон в надежде найти что-то, что могло бы помочь. Она оглянулась на свою машину, увидела открытую дверь, льющийся на сиденье дождь. От уличного фонаря шел мутно-белый свет. Она насухо вытерла пальцы и продолжала тыкать в телефон.

– Ты эту песню слышал? Я ее обожаю, – сказала она и, прибавив громкость, сделала шаг к нему.

Она стояла с безопасной стороны ограды, он – с суицидальной. Она сомневалась, что он услышит музыку. Мир вокруг грохотал. Она лишь немного удивлялась, что больше никто не остановился, не притормозил и не окликнул его. Люди всегда считали, что обо всем позаботятся другие.

Из телефона доносилась композиция Эндрю Берда[1] A Nervous Tic Motion of the Head to the Left. Она не обеспокоилась тем, что в названии было слово «нервный», но в начале песни звучало слово «умер», так что она дождалась этого места и сделала громче, только когда Эндрю Берд начал насвистывать. Это была причудливая композиция, там было много свиста. Она стала просматривать музыкантов в алфавитном порядке и, пролистнув ABBA, решила, что на песне I Have a Dream с ее полным оптимизма текстом о вере в ангелов остановиться было бы можно. После ABBA шел Эндрю. Она вытянула руку с мобильником в ту сторону, где стоял парень, поближе к его уху.

– Послушай этого музыканта. Это Эндрю Берд, и свою песню он насвистывает, как птица[2]. Песня красивая, но я не знаю, о чем она, – сказала она. Дождь поливал ее худи, холодную руку, мобильник. Этот человек, как видно, сильно замерз, даже если он был на мосту не так долго. Она спросила, сколько он уже здесь.

– Не знаю, – по-прежнему глядя вниз, сказал он.

Она не выключала песню до того места, когда Эндрю Берд опять произносил слово «умер». Потом опустила телефон в карман.

– Уверена, что ты жутко замерз. Здесь недалеко кофейня. Можно я тебя угощу кофе? – предложила она.

А вдруг он убийца. Или насильник. Может, даже педофил в бегах.

– Так и не скажешь, как тебя зовут? Я представилась. Меня зовут Талли. Талли Кларк.

– Нет, – сказал он. Мягко сказал. Мир вокруг жестоко грохотал, но человек говорил мягко.

– Тебе не хочется чего-нибудь теплого? Подержать в руках или выпить? Не могу же я оставить тебя здесь. Ни за что, – заключила Талли. Протяни она руку – и можно было бы до него дотронуться, но она боялась. Ведь он может прыгнуть. Упасть. Схватить ее и не отпускать, потянуть за собой. Туда она не хотела.

– Поставь еще что-нибудь, – попросил он.

Талли нашла Jesus, Etc. в исполнении группы «Уилко» – эта песня ее всегда успокаивала – и протянула телефон мужчине. Так они и стояли вдвоем, слушая вкрадчивый и томный голос Джефа Твиди[3]. Она сначала обхватила себя руками, пытаясь согреться, а потом просто засунула руки в карман-муфту своего худи.

– Спасибо, – когда кончилась песня, сказал он, возвращая ей телефон.

Она взглянула на шоссе – вспышки и мерцание мини-фургонов, джипов, грузовиков, легковушек – ни полицейских машин, ни пожарных, ни одной «Скорой». Что делать, она не знала – и честно призналась ему в этом. Вдруг ему станет лучше от мысли, что всех ответов не знает никто. И если он собрался прыгнуть, то уже должен был бы это сделать. Так? Так.

– Тебе ничего делать не придется. Все уже сделано, – сказал он.

– Что сделано? В чем вообще дело?

– Не знаю, – сказал он.

Ей даже стало смешно от того, как это было человечно и искренне сказано: я не знаю. Про себя Талли молилась: «Господи, Ты нас видишь. Ты нас знаешь. Пусть к этому мужчине придет знание. Пусть он найдет причину остаться. Услышь нас обоих. Пусть у меня это получится. Не покидай нас».

Она протянула ему руку. Дрожащую, мокрую, холодную. Он посмотрел на нее, на реку. На реку, на нее. Рюкзак лежал у ее ног. Он все смотрел и смотрел на реку. Продолжая смотреть на реку, он взял ее за руку.

* * *

От него пахло дождем. Его куртка была с капюшоном, который он так и не надел. Какой смысл, если планируешь скоро умереть. Что мокрая голова для мертвого? Он поднял рюкзак и пошел за ней к машине. Сел и закрыл пассажирскую дверь.

– Сиденье намокло. Извини, – сказала Талли, забыв, что он уже и так весь вымок. Она тоже. Она закрыла дверь, пошарила рукой на заднем сиденье. Достала из спортивной сумки полотенце и вытерла лицо. Хотела дать ему, но он отказался.

– Так вот, если ты ждал знака, чтобы не умирать, то знак – это я. То, что я остановила машину. Что теперь везу тебя пить кофе.

– Знака я не ждал.

– Почему нет?

Талли выключила аварийку и подождала момента, чтобы тронуться. Влилась в поток машин. Возможно, это ужасная идея, но она уже воплощалась в жизнь. Это было страшно и захватывающе, сердце Талли замирало, и она сама не понимала – из-за паники или от волнения.

– Не хотел я знака, – сказал он.

– Но он явился, – улыбаясь ему, сказала она. Наверное, искренне улыбаясь впервые за день. Утром, принимая клиентов, она улыбалась, как и было положено, потом прямо в кабинете в одиночестве съела салат с тунцом. После обеда она опять принимала клиентов и перед тем, как уйти с работы, зашла в профиль Джоэла в соцсети – ведь он так и не сменил пароль – и, как обычно, пощелкала по страничке его новой жены. Посмотрела старые фотки ее беременного живота и фотки с вечеринки для будущей матери, которых раньше не видела. На одной из них на заднем плане узнала Джоэла – он жарил мясо. У Талли на веранде до сих пор стоял новенький газовый гриль – Джоэл купил его, но так ни разу и не воспользовался.

Дочке Джоэла было почти два месяца, и на одной из новых фотографий с ней его волосы были собраны в хвостик. Долбаный хвостик! Талли захлопнула крышку ноутбука, закрыла лицо руками, поплакала и ушла с работы. В спортзале на другом берегу реки она пробежала шесть с половиной километров, разочаровав саму себя тем, что не дотянула до обычных девяти или десяти. А по дороге домой она увидела Мост – так она начала про себя называть парня с моста, так и не назвавшего свое имя.

Он пожал плечами. Оказалось, в знаки он не верил, хотя она, безусловно, только что спасла ему жизнь. Раньше ей не приходилось спасать жизнь в буквальном смысле слова, и эта мысль ее грела. Она посмотрела на него, оценила его профиль. Наверное, его можно назвать симпатичным и дать где-то от двадцати до тридцати пяти лет.

– Ты любишь кофе? – спросила она.

Во время терапевтических сеансов она использовали множество разных методов: комплексный, модификации поведения, гештальт-терапию, когнитивный. Но еще она верила в силу простоты: слушатель, теплый напиток. Ее клиенты охотнее открывали душу с дымящейся кружкой в руках. Иногда, выписывая квитанции на оплату, она испытывала чувство вины, считая, что не сделала ничего – только вскипятила воды. Она везла его в свою любимую кофейню, возле которой она останавливалась почти каждый день. Там было безопасно. Там он ее не убьет, ведь она знакома с бариста.

– Не важно. – В его голосе было столько невероятной грусти, что могло остановиться время.

– Важно. Ты важен. Твоя жизнь важна. Да-да, – не сдавалась она в ожидании ответа. Не получив его, она продолжила: – Ну… почти приехали. Кофейня чуть дальше. Может, ты ее даже знаешь. Ты местный? Я не очень знаю, что говорить, так что сочиняю на ходу и сейчас вполне полагаюсь на Бога.

– Что, если Бога нет? – Он смотрел в окно, по стеклу, словно нитки бус, ползли дождевые капли.

«Тогда я не знаю. Поэтому приходится верить, что есть», – подумала Талли.

– Тебя зовут Талли? – помолчав, спросил он.

– Талли. Талли Кларк. Сокращенно от Таллула. Что означает «текущая вода… бьющая вода». Но все зовут меня Талли – все, кроме брата с семьей. Те называют меня Лула. – Впереди на углу возникла кофейня, на ней светилась зеленоватая неоновая вывеска, их ждали.

– Ха! – Он повернулся к ней, преобразившись. Улыбка самоубийцы. То ли пугающая, то ли приятная. У Теда Банди[4] тоже была пугающая приятная улыбка. И у серийного убийцы Зодиака[5], видимо, и у большинства убийц, в конце концов попавших в передачу «Дейтлайн»[6]. – Красивое имя. Но меня зовут не Таллула, – заключил он. Улыбки как не бывало.

Заехав на парковку кофейни, она обрадовалась, что оказалась в людном месте. Сейчас она угостит его теплым напитком, надеясь по ходу дела больше узнать о нем, разобраться, какая именно ему нужна помощь. А потом она окажется дома и в пижаме будет со своими кошками смотреть по телевизору какую-нибудь дрянь, на лице ее будет нежная маска из авокадо, в бокале – вино, на душе приятно от осознания, что она спасла кому-то жизнь.

* * *

Припарковав машину, они вошли в кофейню. Он шел медленно и немного по-ковбойски, она старалась идти с ним в ногу. Пока он придерживал дверь, ей удалось рассмотреть его лицо. Ну да. Вполне симпатичный. Рост Моста был примерно метр восемьдесят, почти как у Джоэла. Или ей так казалось. Неужто она помешалась и каждый встречный теперь будет похож на Джоэла? Волосы у Моста были растрепанные, она тут же представила, как дурацкий новый хвостик Джоэла хлещет ее по лицу.

Талли заметила, что под байковой рубашкой у него надета белая майка, из-за ворота торчит золотая цепочка. Позже она еще раз спросит, как его зовут, а может, и сам скажет, если его разговорить. С клиентами она применяла один и тот же метод – с теми, которые являлись на час раньше, а потом зажимались, оказавшись в кабинете. Которые говорили о матерях, но не отцах. Которые говорили обо всех, кроме себя самих. Иногда она гасила свет и, если клиенты хотели, включала тихую классическую музыку. Сюиты для виолончели Баха действовали обезоруживающе. Еще Шопен, Моцарт, Лист, Гайдн.

Миндаль в черном шоколаде и леденцы лежали в вазе из палисандрового дерева, сделанной руками индийских женщин. Она приобрела для клиники несколько таких, а вырученные деньги пошли на борьбу с секс-торговлей. Она дала себе слово пожертвовать на это денег снова, как только окажется перед компьютером. Бедные девочки. А вдруг Мост был одним из тех жутких типов, которые девочек покупали? Те парни могут быть где угодно. От этой мысли ее мутило.

Она считала, что прилично разбиралась в людях, когда полагалась на свою интуицию. Она пристально посмотрела на него, чтобы почувствовать исходящую энергию, попыталась решить, действительно ли у него лицо человека, хотевшего умереть. У него были добрые карие глаза с красноватым древесным оттенком. Она представила кедр – это был ее любимый аромат. На их последнюю годовщину свадьбы она купила Джоэлу дорогой одеколон с нотками кедра. Использовав его один раз, он решил, что не сможет им душиться, так как весь им пропитался. «Он потом был везде», – пожаловался муж, а она подумала: «В этом весь смысл». Ей нравилось, как от него пахло в тот день, когда он весь им пропитался. Дома до сих пор стояла бутылочка: стеклянный прямоугольник цвета освещенного солнцем бурбона. Она хотела бы подарить его Мосту и сказать, что аромат кедра подходит к его глазам. Может, он бы понял, что это значит. Может, его чувства тоже питают друг друга, просачиваются наружу, оставляют следы. Подобно тому, как от дождя она становилась серо-голубой, и как этот цвет отдавался у нее во рту приторным вкусом голубики.

В кофейне было тепло и многолюдно, кто-то уткнулся в мобильник, ноутбук или книгу, кто-то занимался своими детьми, парнем или девушкой, кто-то проводил время с друзьями или просто ел пирожное и пил капучино. Она с удовольствием купила бы ему кофе и перекусить, если он был голоден. Были ли у Моста деньги? А мобильник?

– Ну как, выпьешь кофе – я угощаю? Может, хочешь колу или молоко? – спросила Талли, когда они вместе шли к прилавку. Его ботинки скрипели, с рукавов куртки стекала вода.

– Я выпью кофе, – кивнув, сказал он.

– Черный?

Он снова кивнул. Она убеждала себя, что его пугающую улыбку она просто выдумала. Здесь, в кофейне, он ее не пугал. Глаза его были внимательные, с морщинками возле уголков. Ему определенно не двадцать. Точно за тридцать. Похож на курильщика, хотя запаха не было. «Энергия курильщика» – она ее хорошо знала. У ее мамы был тяжелый случай.

Она не могла даже послать сообщение лучшей подруге Айше, у которой в этот раз с четверга по воскресенье был за городом выездной семинар-«отключка» по йоге. Талли раздумывала, не написать ли брату, Лионелу, – сказать «привет» и невзначай сообщить хоть кому-нибудь, где она, на всякий случай. Но она не могла рассказывать ему о Мосте. Он бы сильно рассердился. Говорил бы о ее очевидной по прошедшей неделе беспечности – она приехала к нему, припарковала машину на крутой подъездной дорожке и забыла поставить на ручной тормоз. Выйдя от брата, она увидела, что машина скатилась по дорожке вниз, в траву, едва не задев посаженных перед их домом деревьев. «Ты иногда так беспечна», – сказал тогда старший брат. Но Талли беспечной не была. Лионел, сам перфекционист до мозга костей, не давал никому права на малейшую ошибку. Нередко мать и брат говорили то, о чем можно было промолчать. Обидные вещи. В том числе из-за этого Талли и стала психоаналитиком – чтобы помогать людям быть добрее к себе и к другим. Чтобы сделать мир безопаснее, ласковее для всех.

Однажды, когда десятилетняя Талли мирно играла в своей комнате и мурлыкала песенку, мама назвала ее одинокой девочкой. Она этого не забыла. Зачем было говорить ребенку эта ужасную вещь? Вдруг кто-то когда-то назвал одиноким мальчиком Моста?

– Съешь чего-нибудь? Это пойдет тебе на пользу, – предложила она. У прилавка, поприветствовав бариста, она заказала два кофе. Мост изучал выпечку за стеклом. Не дождавшись ответа, она заказала два традиционных тыквенных пончика – они были последними. Она заплатила и пошла к специальной стойке с добавками, где налила себе в кофе соевого молока и положила темного сахара. Мост шел следом, они нашли столик. Сидели они в углу, рядом с колонной, обмотанной быстро мерцающими огнями, сияние которых смягчало очертания предметов и людей. Он снял куртку. Поблагодарил за кофе, за пончик.

Рубашка, кажется, не намокла. У него были красивые руки, широкие квадратные плечи. Светлая рыже-коричневая бородка сочеталась с веснушками. Он пригладил мокрые волосы, убрав их со лба, закатал рукава рубашки. Она ждала, когда он примется за кофе. Как только он отопьет первый глоток, можно начинать. Это был сеанс терапии, знал он об этом или нет. И пусть рассчитывает на то, что она будет задавать много вопросов. Они познакомились при необычайных обстоятельствах, и это их связывало. Он отпил кофе, отломил и съел кусочек пончика. Ел он аккуратно, стараясь, чтобы крошки оставались в тарелке.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она.

– Мне нужно принять лекарство, – прожевав и проглотив, сказал он.

Антидепрессанты? Так вот в чем дело. Химический баланс в мозгу нарушен, а лекарство его наладит. У нее были клиенты, переставшие пить лекарства, которые осознавали, насколько им необходимы выписанные препараты, лишь получив серьезный сигнал тревоги. Стал ли мост сигналом для Моста? Она может поехать с ним за препаратом, купить его.

– Где твои лекарства?

– В рюкзаке, – опустив взгляд к ногам, сказал он и продолжал есть. Она последовала его примеру и откусила пончик, полакомиться которым она позволяла себе лишь изредка, а сегодня, очевидно, был особый случай. Крошки прилипали к пальцам, она смахивала их на тарелку.

– Можно купить бутылку воды. И… э-э… тебе есть где остановиться? Как ты думаешь, тебе не нужно в больницу? Могу отвезти, – предложила она. Она могла кое-кому позвонить. У нее были связи. Врачи, пожарный, живший раньше по соседству. Она могла бы собрать небольшой отряд спасателей. Ведь его нужно спасать!

– Антигистаминные таблетки. От аллергии, – отпив еще кофе, пояснил он. Типа, «ну полно, тетя, зачем мне в больницу за лекарством от аллергии? Вы сходите с ума, но я в порядке. Пожалуйста, не сходите с ума, дайте спокойно допить темный напиток».

– Ну, я имею в виду, из-за моста. – «В больницу, потому что ты собирался сигануть в бездну. Вот почему».

– Это было тогда. Сейчас все иначе.

– И все же, думаю, важно это обсудить, тебе не кажется?

– Я не из этих мест. Моя семья из Клементины, – сказал он. Талли слышала о таком, знала, что это был городок в юго-восточном Кентукки, примерно в трех часах езды.

– Ты наполовину темнокожий? Не думаю, что в Клементине много таких, как мы, – подавшись вперед, сказала Талли. Она никогда раньше не видела таких лиц, как у Моста. В нем было намешено много всего: густые, как у Кеннеди, русые с рыжиной волосы.

– Бабушка была темнокожей. И да, ты права. Нас там немного, – согласился он.

Ее порадовало, что он сообщил ей что-то о семье, и нравилось, как он дул на кофе и на его поверхности появлялась рябь. Нравилось смотреть, как он доедает пончик. В голове роились мысли. Меньше часа назад этот человек хотел умереть, а теперь сидит напротив и проявляет осторожность, чтобы рот не обжечь. Казалось, он с еще более нарочитой мягкостью поблагодарил ее еще раз. Его кулон выбился на поверхность майки – блестящий золотой крест.

– Может, позвоним твоим? – спросила она, достав из кармана мобильник и положив его на стол между ними, хотя и не рассчитывала на согласие. Чтобы он продолжал говорить, ей придется рассказать о себе.

– Моя семья из этих мест и из Теннесси. Некоторые из Алабамы. Как у тебя отношения с родными?

– Не люблю такое, – сказал он.

– А что любишь?

– Светские беседы не люблю.

– Я тоже. Поэтому и спрашиваю о важном. Чтобы мы не теряли времени, – сказала она.

Уголок рта поднялся и дрогнул.

– Люблю эту песню, – сказал он. В кофейне негромко играли композицию Knives Out группы Radiohead.

– Я тоже. Она меланхоличная, странная, – сказала Талли. «Участие. Эмпатия». Обычно это срабатывало, люди раскрывались, как цветы. – Это твоя… мм… первая суицидальная попытка?

– Не знаю, что это было. Но сейчас мне вроде лучше. Трудно сказать.

Лучше? Так быстро? Она не верила.

– Я в туалет. – Он встал, взял с пола рюкзак.

– О’кей, – кивнула она.

Когда он оказался за закрытой дверью туалета, она пересела на его стул и принялась рыться в карманах. Чек от покупки куртки. Купил ее в то же утро. Что это за человек, который утром идет покупать куртку, в которой хочет умереть? Талли подняла глаза, чтобы удостовериться, что дверь туалета по-прежнему закрыта. Пока тихо. Она нервничала и была возбуждена, под действием адреналина сердце билось, как у зайца, руки дрожали. Во внутреннем кармане она обнаружила сложенный листок – записка? Времени посмотреть не было. Она переложила его себе в карман и, снова взглянув на дверь туалета, засунула руку обратно. Опять листок. Еще одна записка? Она взяла и ее. Он не мог не заметить пропажи обоих листков, но с этим она разберется позже, когда сможет в одиночку их прочитать. Может, в них ничего такого и нет. Она пересела на свое место, отпила еще кофе. Не прошло и пары минут, как он вернулся со своим рюкзаком и сел напротив.

– Да, мне определенно лучше, – сказал он. – Я умыл лицо холодной водой.

– В принципе, у тебя на лице уже была холодная вода – дождевая.

– Наверное, ты права.

Среди быстро мерцающих желто-оранжевых лампочек Мост морочил ей голову. Чуть было не решился на самоубийство, а теперь ведет себя так, будто все это пустяки? Она злилась на него, чувствовала, что их что-то связывает. От этой мысли было неловко. У нее вошло в привычку быстро устанавливать глубокие связи с людьми, с которыми она была едва знакома. До появления навигаторов, указав кому-нибудь дорогу, она переживала, добрались ли они до своего пункта назначения, или в общественном транспорте большого города не могла удержаться, чтобы не спросить плачущего человека, все ли у него в порядке, даже когда все остальные твердо решили не заговаривать с этим человеком и не смотреть на него. Время от времени к ней сильно привязывались клиенты: посылали мейлы и звонили поздно вечером, хотели познакомить ее с родными. Она напоминала им, что четкие границы важны для всех, хотя и не признавалась, как тяжело ей было прислушиваться к собственным советам.

Сразу после развода Талли немного зациклилась на новой жене Джоэла, и дошло даже до того, что она жутко переживала за нее, увидев в соцсетях, что та попала в небольшую автомобильную аварию. Талли без конца проверяла, все ли с ней в порядке, читала и перечитывала ее страничку, хотя та никогда не размещала ничего слишком уж тяжелого или личного. Рыская по ее страничке, Талли в общих чертах узнала о ее жизни. Зациклившись на всем этом, Талли чувствовала себя сумасшедшей. И даже более того. Когда все это началось, она была будто в замкнутом круге, из которой нельзя было вырваться, будто без остановки вращала обруч.

– Хорошая у тебя куртка. Похоже, новая, – убрав с лица волосы, заметила Талли. Она понимала, что выглядит ужасно, но еще не решила, волнует ее это или нет. С одной стороны, ей хотелось пойти в туалет, привести волосы в порядок, нанести на губы персиково-розовый блеск, пощипать щеки, но на прихорашивание времени сейчас не было, уж точно пока она пытается докопаться до сути происходящего. Разобраться, помочь и возлюбить ближнего, как самого себя.

– Сегодня утром купил, – сказал он. Чек был из огромного магазина туристических товаров Brantley’s. Стоила эта дождевая куртка цвета авокадо ровно восемьдесят долларов. Он заплатил за нее наличными в 9:37 утра.

– Ты купил новую куртку, зная, что хочешь спрыгнуть с моста? – неожиданно для себя спросила она. Она могла и, наверное, должна была сформулировать вопрос иначе или вообще оставить эту тему. Она не хотела его обидеть, но его, оказалось, обидеть не так легко. Если бы он встретился ей в любой другой день, она бы прокомментировала его способность сохранять спокойствие – казалось, он никогда ни о чем не волновался. Просто сидел в забегаловке за чашечкой кофе. В обычной байковой рубашке в крупную красно-черную клетку, вполне подходящей для сбора яблок, новая куртка висела на спинке стула, ботинки намокли, но высохнут. Все в конце концов высыхает. Все хорошо. Расслабиться. Расправить плечи.

– Куртку я купил утром. На мосту – что было, то и было. А это – здесь и сейчас, – сказал он так, будто другого ответа и быть не могло. Его миролюбивый вид успокаивал ее, ей хотелось сохранить это чувство, накрыть его стаканчиком.

– Итак, твоя семья из Клементины, а сам ты – нет?

– Я там родился.

– А с семьей совсем не общаешься? Нет желания с ними поговорить?

– Сейчас – нет.

– О’кей. Можно, спрошу, сколько тебе лет?

– Можно, я спрошу, сколько лет тебе? – Он поднял бровь.

– О’кей. Не хочешь говорить. Тогда скажи: хочешь еще кофе? Могу заказать тебе добавку, я тоже выпью, – предложила она, взяв его стаканчик, где оставалась еще половина кофе.

– Конечно. Спасибо.

Оказавшись у прилавка, спиной к нему, она пощупала свой карман, удостоверившись, что листки из его куртки были на месте. Она наполнила стаканчики, совершила ритуальные действия у стойки с добавками, отдала ему кофе. Без молока. Ее прежнее беспокойство улетучилось, ей хотелось сложить ладони рупором и сказать «вернись» на беспокойный кораблик, потому что так было правильно. Ей «следовало» беспокоиться. Неужели она «настолько» одинока? У нее приличная работа, хороший дом, кошки, родители, брат с невесткой и куча родных и друзей в списке контактов. У нее Айша и шкаф с продуктами – от этого ей было лучше и спокойнее за мир. Когда ушло беспокойство, она ощутила себя безрассудной, и от этого чувства безрассудство только росло, приводя ее к самому страшному, самому захватывающему – к ощущению свободы.

– Мне сорок, – сев напротив, сказала она.

– Мне тридцать один, – сказал он. Долой еще одну одежку.

Талли под столом теребила в кармане сложенные листки, ею завладело чувство вины за то, что стащила их. Нужно вернуть их, это не ее дело.

– Ух, какой молодой! – сказала она. Жизнерадостно сказала. Пусть ему передастся. Она исходила желанием познакомиться с ним ближе, распутать то, чем там так туго стянуто его сердце. Мост был ей небезразличен. Как бы там ни было, ему есть ради чего жить. Пусть разобщенная, но у него в Клементине семья. Сам он показался ей умным и интересным. Она из кожи вон лезла, чтобы каждому обеспечить кредит доверия.

– Чувствую себя старым, – сказал он.

– Я тоже иногда.

– Зачем ты меня остановила? – спросил он. В глазах неизбывная печаль. Как будто на них упала тень. Молящие глаза. Как у Христа в терновом венце на картине, написанной маслом.

– Ты мне не безразличен. Я не хочу, чтобы ты умер. Я… так рада, что ты не прыгнул.

Он снял со стаканчика крышку, подул на кофе. Отпил, поставил стаканчик, взглянул на нее.

– Ну от тебя было столько шума, я, черт возьми, думать не мог.

Это было так неожиданно, что Талли залилась румянцем и рассмеялась, закрыв лицо руками. Вуаля! Она знала, что препятствия на пути к самоубийству иногда и есть то, что отделяет жизнь от смерти. Она читала о том, как резко упал уровень самоубийств в Великобритании в результате простой замены в домашних плитах коксового газа на природный, так как нередко самоубийство сводится к вопросу доступности. Она порадовалась, что «шумела», черт возьми, не зря – сработало. Она припомнила свой благонамеренный, но задуманный наспех сеанс терапии, затрапезные методы спасения и чуть не поперхнулась.

– Осторожнее, а то все расплескаешь, – сказал он. Почувствовав, что успокоилась, она сквозь растопыренные пальцы посмотрела на него – он как ни в чем не бывало пил кофе, будто ничего не говорил.

– Не собираюсь извиняться за то, что тебя остановила, – отсмеявшись, сказала Талли.

– Я извинений не прошу.

– Вот и хорошо.

– Что ты теперь будешь делать? – чуть помолчав, спросил он и, тяжело вздохнув, всем весом привалился к находившейся сбоку стене. «Случайный самоубийца». Незнакомец, чужой человек. Все в нем почему-то казалось одновременно и новым, и знакомым, если сопоставлять с мужчинами в ее жизни. У Моста были небольшие уши, как у отца и ее университетского парня, Нико. Все трое – Мост, Джоэл и Нико – имели красивые руки. Мост больше других походил на сказочного дровосека из дремучих лесов, который заблудился и оказался в большом городе. А низким бархатистым тембром голоса он напоминал ей брата.

– Что мы будем делать? – переспросила она. Кораблик беспокойства уплывал все дальше и дальше. Счастливого пути. Его не увидишь, сколько ни прищуривайся.

* * *

Они ехали к ней домой. В машине он больше молчал, лишь отвечал на ее вопросы.

– Итак, у тебя есть дом, квартира?

– Был. Больше нет, если честно, – сказал он.

– И тебе негде жить?

– Я этого не говорил. Только сказал, что у меня нет ни дома, ни квартиры.

– А машина есть?

– Не здесь. Не в этом городе, – сказал он.

– Как же ты передвигаешься?

– Нормально передвигаюсь. – Он сидел и смотрел на нее, держа на коленях рюкзак. Придерживал его сверху. Страх живо вернулся к Талли, когда она взглянула на тот рюкзак. Вот где у него могут лежать орудия пыток: веревки, пистолет, ножи. Knives Out. Для кофейни слишком уж леденящая кровь песенка. Припев все еще крутился у Талли в голове.

На улице совсем стемнело и все еще шел дождь, хотя и не такой сильный, как раньше. В субботу Хеллоуин. Что она себе думает? В закрытой машине, на пассажирском сиденье незнакомец, она везет его к себе? Идеальная завязка для фильма ужасов ей удалась, а когда они доберутся до дома, он вытащит из рюкзака то, что бы там у него ни лежало, прибьет ее и спрячет где-нибудь так, чтобы никто никогда не нашел. Родители и брат будут по телевизору умолять ее вернуться. Пройдут годы, и брат напишет об этом книгу. Она станет бестселлером, кто-то приобретет права на экранизацию. Какой-нибудь парнишка из этих тинейджерских фильмов о вампирах сыграет Моста. И получит «Оскар». Брат станет очень востребованным сценаристом и уйдет из семьи, начав встречаться с молоденькой актрисой из того же фильма о вампирах.

Все это должно было помешать ей привезти Моста к себе домой, но не помешало. Она никогда не совершала таких поступков и теперь погрузилась в эту энергию хаоса, с нетерпением ожидая, что ждет по ту сторону. Мир разевал свою широкую пасть! Происходило что-то совершенно ей неподконтрольное. Талли выдали ключ от клетки со львом, она была внутри и трепала хищника по загривку. Глядя прямо в его светлые янтарные глаза.

Мост

(Едем сквозь дождь. В салоне у нее чисто, радио выключено. Машин немного, но Талли, даже когда зеленый, смотрит налево и направо.)

– Так… а хобби у тебя есть? – спросила она.

– Это уже смахивает на светскую беседу.

– И то правда. Хорошо, давай о важном… после развода мне было очень грустно и я не знала, что делать. Мой мир рухнул, было такое ощущение, что и меня из него просто вымарали. Не могла ни на чем сосредоточиться.

– А теперь тебе лучше?

– В целом да.

(Красная пожарная машина пронзительно воет, нарушая спокойствие. Талли останавливается у обочины. Ее рука замерла на переключателе скоростей. Она еще раз бросает взгляд в зеркало заднего вида, наклоняясь ближе к бушующему урагану на пассажирском сиденье.)

Талли

Когда строился дом Талли, район Фокс-Коммонс[7] был совсем новым. Это был населенный пункт многоцелевого использования, непохожий на другие районы Луисвилла. Большинство жителей, вернувшись с работы, пересаживались со своих дорогих автомобилей на машинки для гольфа, на которых возили детей на пришкольные игровые площадки, на закатные прогулки, к фонтану на площади, к арене, с которой открывался вид на озеро для рыбалки. Здесь был общественный бассейн, несколько теннисных кортов, две художественные галереи и здание, где были только врачебные кабинеты: там принимали дерматологи, неврологи, аллергологи, педиатры, терапевты, пластические хирурги. Жители могли выбирать между ресторанами высокой кухни с обилием уличных сидячих мест – среди них любимая траттория Талли – тайская лапша, суши, пицца – и американское бистро с лучшими в городе гамбургерами. Была здесь кондитерская в пастельных тонах, где из местного молока делали джелато, и ирландский паб, освещенный таким количеством лаймово-зеленых лампочек, что каждый входящий превращался в зеленокожую Эльфабу из мюзикла «Злая»[8]. Были разработаны планы двух гостиниц: гигантского отеля и бутик-отеля. Недавно парой комично больших ножниц перерезали ленту на торжественной церемонии открытия многоквартирных домов, стоявших шестью аккуратными бежевыми рядами. Лионел был одним из инвесторов и вместе с женой Зорой присутствовал на церемонии, а потом они заехали к Талли выпить мелкосерийного бурбона и отведать домашнего пирога с вареньем по рецепту из Кентукки.

На ступенях, ведущих к крыльцу из белого кирпича, были расставлены тыквы – оранжевые и несколько подсиненных, как обезжиренное молоко. На широкой входной двери желтого цвета висел пышный венок из оранжевых, красных, желтых и коричневых листьев. На одном из плетеных стульев лежала подушка, обтянутая полотном в горошек со словом «ФОКУС». На другом – подушка со словом «ПОКУС». На дверном коврике черным по жесткой щетине соломенного цвета красовалось размашистое «ПРИВЕТ».

– Э-э, могу ужин приготовить. Ты голоден? – когда они оказались внутри, спросила она.

Порядок в доме был идеальный, потому что накануне она вытерла везде пыль, подмела полы, выбила на улице ковры. Может, это гормоны? Перименопауза? Ей хотелось свить гнездо, и она решила привезти домой Моста, будто кота-спасеныша.

Обычно ее две кошки с новыми людьми были пугливы, но Мост вызвал у них любопытство, и они с поднятыми закрученными хвостами лениво прогуливались по гостиной.

– Мармеладного котика зовут Джим, а черную кошечку – Пэм, – объяснила она.

– Как в «Офисе»?[9]

– Именно.

За то короткое время, что они провели вместе, у них уже вошло в привычку перебрасываться вопросами и ответами, как в пинг-понге. Она что-то спросит, он никак не отреагирует, но ответит три вопроса спустя, причем оба будут прекрасно помнить, на чем они остановились. Он легко вызывал симпатию. Рюкзак он положил себе в ноги, куртку снял. Талли взяла ее и повесила на крючок в прачечной, чтобы стекала.

– Могу помочь с ужином. Я бы поел, – садясь на диван, сказал он.

– Отлично! Так мы и сделаем. – Она прошла к себе в спальню и принесла оттуда сухую одежду. – Надень вот это, – предложила она, протягивая ему вещи. – А я пойду к себе и тоже переоденусь. Потом займемся ужином.

Талли заперла за собой дверь спальни и приложила ухо, прислушалась: что он там делает? Что она ждала услышать? Хоть что-нибудь. Она опустилась на пол и достала из кармана листки. Развернула первый. Написано было обычным мужским почерком: мелкие печатные буквы, почти курсив. Она поискала внизу подпись. Ее не было. Но было обращение, имя.

Кристина.

Моя дорогая светлая Кристина, моя любовь, моя жизнь. Вокруг стемнело, когда ты ушла. Люблю тебя всем сердцем. Без тебя я разбит и пуст. Что еще мне остается делать? Скучаю по тебе. Скучаю по тебе. Скучаю по тебе. Скучаю по тебе. Прости меня за все. Пожалуйста, не злись на меня. Я тебя люблю.

Я тебя люблю

так

сильно

Боже.

Проклятие.

Кристина.

Талли снова приложила ухо к двери, прислушалась. Ничего. Она сложила листок, развернула другой. Подписи нет. Сверху имя.

Бренна, солнышко. Теперь темнота.

Пожалуйста, не злись на меня.

Я люблю тебя

так

сильно

Я

Письмо было не дописано. Она достала мобильник и забила в Гугл «Кристина и Клементина, Кентукки», заранее зная, что ничего полезного без дополнительной информации не найдет. Она забила «Бренна и Клементина, Кентукки», и снова ничего. Попробовала два имени сразу. Бесполезно. Заглянула в список «Особо опасные преступники Клементины», нет ли там похожих на него. Их не было. Она расширила поиск до «Особо опасных преступников Луисвилла», «Особо опасных преступников Кентукки», «Особо опасных преступников Америки». Пролистала, щурясь и пытаясь кого-нибудь узнать. К счастью, не узнала.

У самой Талли не было ярко выраженного присутствия в интернете – лишь редко обновляемая, в основном частная страничка в Фейсбуке[10] и ничего такого, что могло бы привязать ее к ее практике психоаналитика. На веб-сайте практики она значилась как мисс Т. Л. Кларк, как и всегда, до и после развода. Она не взяла фамилии Джоэла, вполне довольствуясь своей собственной. Если Мост попытается навести о ней справки, то ничего не найдет.

Если бы он был ее реальным клиентом, от нее не требовалось бы куда-то заявлять о его попытке самоубийства. Если бы он был ее реальным клиентом, она бы вела записи. Если бы время, что они провели вместе, было частью официального приема:

Имя клиента: Фамилии нет, Мост

Возраст: 31

Мост легко устанавливает зрительный контакт. По природе спокойный? Улыбнулся один раз, возможно, два. Тревожность? Суицидальное мышление. Тип депрессивный. Суицидальная попытка, возможно, первая и, возможно, спонтанная. Мост остроумный и очаровательный. На вид здоров, уравновешен (несмотря на попытку) и вдумчив. Жестикуляция и мимика непринужденные, аппетит нормальный.

Лекарства: антигистаминные препараты.

Бонус: кошкам он нравится.

Препятствия к лечению: не открывает своего имени. Кажется, не считает свою суицидальную попытку чем-то серьезным. Кроме того… согласия на лечение не давал.

Родные/друзья (?): Кристина и/или Бренна?

Цели клиента:??

Талли положила оба листка в верхний ящик, под кружевное черное белье, которое ей не приходило в голову надеть с тех пор, как от нее ушел Джоэл. Она переоделась в рубашку с длинным рукавом с рычащим талисманом ее альма-матер на груди и черные легинсы. Она сходила в туалет, пригладила волосы, нанесла на губы бесцветный блеск и посмотрелась в зеркало. Когда она вошла в гостиную, Мост, переодетый в сухое, сидел на том же месте, будто вещи, которые она ему дала, оказались на нем сами, как по волшебству. Кошки, урча, лежали у него на руках.

– Ну что, поможешь мне на кухне? Ты все ешь? – спросила она. Она проголодалась, он тоже. Просто два человека, которым надо было поесть. Всем надо питаться. Ничего такого, если они поедят вместе. Джоэл почти никогда не готовил и был разборчив в еде, по настроению. Ей вспомнилась его фотография в соцсетях, где он управлялся с грилем и выглядел как дурак.

– Мне нравится готовить, и ем я все, – сказал Мост, осторожно беря каждую кошку и по очереди укладывая на диван. Талли нагнулась, чтобы поднять мокрую одежду, аккуратно сложенную у его ног. – Не трудись…

– Ни слова больше. Я все постираю, и точка, – сказала она, забирая вещи. Она пошла в прачечную и запустила стирку. – И даже несмотря на то, что нам сейчас предстоит делить хлеб, ты не скажешь мне, как тебя зовут? – спросила она, снова оказавшись перед ним. Далась ему эта загадочность. Интересно, как долго он протянет.

– Меня зовут Эмметт, – сказал он. Легко сказал, как будто ей только и нужно было, что попросить по-доброму еще один раз.

Имя клиента: Фамилии нет, Эмметт.

– Ладно, Эмметт. Пошли на кухню.

Эмметт

Эмметт мог пойти на мост и после ужина. Раньше он задумывался, прекратятся ли когда-нибудь его страдания, но они не прекращались – значит, мост его последняя надежда? Его единственная надежда? Смерть и надежда, крепко сцепившись, вели борьбу. Оставалось ли ему еще что-то, помимо моста?

Когда в кафе он пошел в туалет, он незаметно выглянул в зал и видел, как Талли осмотрела его куртку и взяла письма. Решила поиграть в следователя, так как, наверное, запоем смотрела «Закон и порядок: Специальный корпус»[11], а кошки устраивались у нее на руках. Наверное, боготворила Оливию Бенсон[12].

Талли выдала ему белую футболку, серые спортивные штаны и фуфайку. Что осталось от бывшего мужа. Он полез в рюкзак, достал таблетки и принял их, запрокинув голову назад и запив пригоршней воды. Смысла принимать лекарство не было, ну и что? Талли ему напомнила, она так хорошо к нему отнеслась.

Перед тем как перелезть через ограду, он, стоя на мосту, сосчитал машины.

(Семь мини-фургонов. Пять грузовых малолитражек. Четыре грузовика. Пятнадцать легковушек. Один мотоцикл, один велосипед. Вдали один человек в капюшоне, уходит прочь. Мост освещен фонарями, один из них мерцает. Одна из машин сигналит. Кто-то в стиле граффити нарисовал на стальной стене неоново-желтый член и приклеил рядом лозунг для бампера «Аборт прерывает стук сердца».)

И вот настало время готовить ужин. Ужин с Талли. С Таллулой Кларк. С незнакомкой. Раньше он не встречал никого с именем Таллула и ждал, что она будет вести себя не так, как люди, с которыми он был знаком, – так оно и было. Она задавала много вопросов и улыбалась ему, как будто он не стоял только что на мосту, желая прыгнуть, желая унять шум, желая как-то со всем этим покончить.

Мост будет его ждать на прежнем месте, с распростертыми объятиями. Резервировать время не надо. Он выбрал этот день по определенной причине, но можно и отложить, даже на завтра. Значения не имеет. Ничего значения не имеет. Он хотел, чтобы имело. Хотел, чтобы все имело значение, но напрасно. Горе распахнуло в его сердце дверь, о которой он не знал, а теперь она захлопнулась у него за спиной. Уже три года, как он на той стороне. Слишком долго. Заперт без пути к бегству, связан по рукам и ногам и пригвожден к месту темнотой, которая не отпускает. Прыжок с моста давал возможность взмыть вверх перед свободным падением. Когда он перелезал через ограду, ему было холодно, мокро и одиноко. Талли явилась с теплом. И теперь именно Талли достала из холодильника баклажан, а из коробки на стойке – горсть помидоров «кампари».

(Зеленый графинчик с оливковым маслом, высокая коричневая перцемолка, белая керамическая солонка с выпуклой надписью SEL заглавными буквами. Темные и светлые деревянные ложки в пузатой банке Мейсона. Вьющееся растение, висящее на потолочном крюке. Небольшая вмятина в полу перед раковиной – маленькое углубление, куда можно засунуть большой палец ноги.)

– Пасту же все любят, правда? Такая еда утешает, – сказала она.

– Я пасту люблю.

– Резать возьмешься?

– У тебя на кухне незнакомый мужчина, и ты хочешь дать ему нож? – спросил он. Не мог не спросить. Что здесь происходило?

– Я считываю твою энергетику с той минуты, как остановила машину, и пока до конца не могу убедить себя, что в тебе энергия насилия. Пытаюсь ее почувствовать, но не могу. Пыталась силой себя заставить ощутить ее, но не могу. Ты представляешься мне котенком, вот честно, – призналась она.

Кристина говорила то же самое. Не про котенка – он пока не знал, как относиться к этой части, – а про то, что у него был кроткий нрав. И он полагал, что она из-за этого в нем разочаровалась. Из-за мрачных позывных альфа-самца, которых он не передавал, хотя должен был. Как будто он представлял собой какой-то феномен, который не фиксировался погодным радаром и сбивал ее с толку. Замечания такого рода, исходящие от женщин, казались ему критическими, зато хиппи-замечание Талли про энергетику его заинтриговало.

– Считываешь мою энергетику? – переспросил он.

Она указала на нож, он взял его и принялся резать лук, а она тем временем налила в большую кастрюлю воды, посолила ее и полезла в шкаф за коробкой макарон ригатони.

– Это у меня дар такой. Люди с энергией насилия выделяют некую темно-зеленую дымку. Горькую на вкус. Я это чувствую. А у тебя куртка и рюкзак… темно-зеленые, но они не совпадают с твоей энергией. Энергия у тебя как… лиловая пуховка для пудры, – стоя в позе фламинго и опираясь на кухонную стойку, заключила она.

– И этот энергетический радар такой мощный… что ты спокойно даешь нож человеку с суицидальными мыслями.

– Очевидно, да.

Они молча смотрели друг на друга. От лука у нее защипало глаза. Она достала из ящика чайную свечку, зажгла ее, поставила для него на стойку.

(Широкий ящик, в котором лежат чайные свечи и ручки, карандаши, катушка золотых ниток с торчащей из нее иглой, рулон липкой ленты, колода карт, аккуратная стопка ярких клейких закладок. Цвет кухонной стойки зеленовато-бежевый. В углу, у стены за раковиной цвета тумана: хрустальная чаша с мелочью, желтые серьги и две закрытые английские булавки.)

– Свечка без аромата. Глазам будет легче. Вообще-то надо было ее зажечь до того, как ты начал резать, но какая, к черту, разница? – сказала она и рассмеялась.

– А что, создает настроение, – сказал Эмметт. Взглянув на пламя, он продолжал резать.

– Зачту себе как маленькое достижение!

– Итак… лиловая пуховка, – сказал он и кивнул.

– Точно говорю, – подтвердила она.

– Какого цвета энергия бывшего мужа?

– Малинового.

– Малинового, – повторил он.

Он бы сказал, что хочет после ужина прогуляться, проветриться. Он мог бы пойти на мост и спрыгнуть ночью. Так у человека, умеющего считывать цвета энергии, было бы меньше шансов увидеть его и остановить. Последняя трапеза: ригатони алла норма[13]. Он сдвинул лук на одну сторону разделочной доски и вымыл баклажан под струей воды. Порезал его.

– Ты хорошо управляешься с ножом, – сказала она. – Мне ни разу в жизни не удалось порезать лук так быстро и так красиво.

– Не возражаешь, если я выпью бокал вина? – попросил он.

– Ну… тебе, наверное, не стоит – ведь ты до этого не очень хорошо себя чувствовал.

– Спасибо за заботу. Я ее очень ценю. Но думаю, это поможет мне расслабиться, честно.

– А у тебя никогда не было проблем с алкоголем? Прости, но считаю своим долгом спросить.

– Понимаю. Нет, не было. Даю слово.

– Ну, наверное, можно понемножку, – сказала она, доставая бутылку красного.

– Как долго вы были женаты? – спросил он.

– Почти десять с половиной лет.

– А сколько в разводе?

– Почти год.

Эмметт поблагодарил ее, когда она разлила вино в два бокала и поставила один перед ним. Из шкафа у плиты она достала большую сковороду и включила конфорку, соседнюю с кастрюлей воды для пасты. Он продолжал резать, она налила в сковороду оливкового масла. Он прервался, глотнул вина. Вина он давно не пил, и оно будто лентой скользило в рот, в горло и дальше.

– Вы с мужем жили в этом доме? – спросил он.

– Да. Но он мой. До мужа я жила здесь одна. Он переехал сюда, когда мы поженились… и потом переехал отсюда.

– Вполне обычное дело, – заметил он.

– Наверное, надо посолить баклажан, чтобы снять горечь, – предложила она.

– Не надо. Баклажан очень редко так уж сильно горчит, чтобы нужно было солью обрабатывать.

– Договорились. Поверю тебе на слово.

– Тебе нравится жить одной? Страшно не бывает? – закончив резать, спросил он.

(У плиты набор ножей с подставкой. Одно широкое окно с белыми занавесками в кухне, другое – на двери, ведущей на веранду. Сквозь него пробивается горящий там свет. Большое арочное окно в гостиной, сквозь него светит уличный фонарь.)

Сковорода с оливковым маслом нагрелась в ожидании. Он ножом сбросил в нее нарезанный кубиками баклажан и лук. Они забурлили, зашипели.

– О’кей, теперь помидоры, – сказала она, протягивая руку за ножом. Он развернул его ручкой в ее сторону и неторопливо передал ей. – У меня есть пистолет. И система безопасности, – добавила она.

– И эти две свирепые воинственные кошки, – сказал он, глядя, как те трутся о его ноги. Он старался много не двигаться, чтобы не испугать их. Пил вино, опершись о стойку.

Встретившись с Талли взглядом, он думал, что может к утру умереть, если захочет. Интересно, ей это заметно?

Это будет нетрудно.

Один.

Два.

Три.

– Вот именно, – согласилась она и, пока он следил за плитой, начала резать помидоры. Он увеличил огонь под кастрюлей с водой, добавил много морской соли, накрыл крышкой.

– Женщине неплохо иметь пистолет, – заметил он. – И теперь я должен спросить тебя: ты несешь энергию насилия? Можешь свою энергию считывать? Я в этом не разбираюсь.

– Про это придется спросить бывшего мужа, – сказала она.

– А-а.

– Некоторых мужчин я боюсь, но не тебя.

– Потому что я лиловый пуховый котенок, – заключил он.

Она указала на него ножом.

– Эмметт как там тебя. Как твоя фамилия?

– Просто Эмметт. Как Боно[14].

– О’кей.

– Ты отнеслась ко мне очень по-доброму. Немногие поступили бы так же, как ты. Я это понимаю, – сказал он.

Овощи продолжали шипеть, тем временем закипела вода для пасты. Он открыл коробку с ригатони и со стуком засыпал их в воду. Талли уже порезала помидоры и пила свое красное вино, глядя на него так, будто и вправду могла считывать его цвета. Его мысли.

* * *

Они съели свой ужин с пармезаном и моцареллой, запивая вином, и, покончив с едой, уселись на диван. Он с одного края, она – с другого. Она подобрала под себя ноги и включила телевизор, найдя канал, транслировавший Мировую серию по бейсболу. Его успокаивало то, что вопросы не переводились. И их беседа уже не напоминала светскую.

Какой у тебя любимый фильм? Есть ли у тебя любимое место из тех, где ты бывал? А любимая книга? Какая еще музыка тебе нравится? Если ты не говоришь мне свою фамилию, то хотя бы скажи второе имя?

Ее второе имя было Ли. Таллула Ли Кларк. ТЛК[15]. Он сказал, что его второе имя Аарон, а любимые фильмы «Назад в будущее» и «Пустоши», но не сказал, как сильно Сисси Спейсек напоминала ему маму. Его любимым местом, помимо Кентукки, был Париж. Слишком много любимых книг, чтобы выбрать самую любимую. Помимо Radiohead, ему нравилась и другая музыка. Фрэнк Оушен, Стерджилл Симпсон, Соланж, Джон Прайн, OutKast, Alabama Shakes, A Tribe Called Quest, The Roots, Free.

Музыку Эмметт теперь слушал редко. Уже год как не читал книг. Не помнил, когда в последний раз смотрел кино.

– Твоя очередь, – сказал Эмметт. Она убавила громкость телевизора, но он все равно слышал приглушенную речь. В крови играло вино – вымарывая память, оно давало облегчение, как будто можно улететь, как воздушный шарик. Можно было чуть ли не принять это за ощущение счастья.

– Мне нравятся многие фильмы и мюзиклы. Весь Джеймс Бонд. «Поющие под дождем» и «Смешная девчонка»… вся эта классика… Я их миллион раз видела. Когда я была маленькая, смотрела вместе с мамой. Поэтому Калифорния – одно из моих любимых мест… ведь я так люблю старый Голливуд, – сказала она. Она продолжала рассказывать, упомянув, что была официальным членом Северо-американского общества Джейн Остин и что книги Остин были у нее среди любимых. Говорила про сериал «Чужестранка» и про то, что часто слушала простую, спокойную музыку и всякое «старье».

– А еще Sade, Пэтти Гриффин, Арету Франклин, Эллу Фицджеральд, Этти Джеймс, Бена Харпера, Florence and the Machine, One Direction…

– One Direction? Эти… мальчики английские?

– Да, и не вздумай надо мной подтрунивать, потому что у меня есть кружка с Гарри Стайлсом[16], которой я на законных основаниях могу воспользоваться как оружием. Однозначно One Direction, был такой англо-ирландский бой-бэнд, – закатив глаза, сказала она. – И я не собираюсь оправдываться, что люблю солнечную, светлую музыку! В мире предостаточно темноты. Но я уже поняла, что, наверное, мне не стоит признаваться, как я люблю ABBA, по крайней мере, пока.

Эмметт вскинул руки, как бы сдаваясь, и рассмеялся. Нечаянно. Это из-за вина. Фальшивое счастье, подхватив его, поднимало все выше и выше. Он не мог сдержать улыбки, предавая темноту, царившую в душе. Он кивнул, продолжая пить вино. Он поставил себе целью опьянеть как можно сильнее, но чтобы не затошнило и чтобы не вырубиться. Еще пару бокалов, и цель будет достигнута. Ас команды «Янкис»[17] неудачно подал мяч, и «Джайентс»[18] заработали очко. Эмметт пошел в кухню и вернулся с согревшейся бутылкой, перед этим спросив у Талли разрешения. Она, поколебавшись, уступила.

Они продолжали пить вино. Шел дождь. Они все пили. Дождь усилился.

– Какого цвета эта моя энергия сейчас? – поинтересовался он. На слове «энергия» он запнулся, так как его кровь была вином. Комната была вином. Он, Талли и кошки, да и весь дом могли испариться, стать лужицей вина и утечь, ускользнуть в дождевой поток.

– Ой, а он не меняется. Ну обычно так. Ты по-прежнему лиловая пуховка, – сказала она. Он налил еще вина, сначала ей, потом себе.

– Ты ведь скажешь мне, если изменится? Обещаешь сказать? – попросил он.

Он не заигрывал с ней. Умышленно не заигрывал. Ему хотелось думать, что он преодолел сексуальное желание, ведь этот день мог быть его последним. Ему нравилось слушать, как дождь бьет по окнам – вот бы он никогда не кончался. Вода бы все поднималась и поднималась, подхватила бы их и, покачивая, унесла бы прочь. Поверхность Земли покрылась бы водой, и никто бы не возмущался. «Таковы условия нашей новой реальности», – сказали бы мировые лидеры. Или они могли утонуть, и все могли утонуть. И тогда ему не пришлось бы самому принимать решение – дождь бы все решил за него.

– Обещаю, – сказала она.

– Ведь у саморазрушительного суицидального человека вроде меня, – он ткнул себя в грудь, – энергия должна считываться как-то непредсказуемо и неровно. Ведь я – это что-то вроде радиостанции, которая плохо ловится? Не следует ли тебе сейчас сказать, что со мной не так?

«Джайентс» начислили еще очко. Если они вырвутся вперед и выиграют матч, он подождет с возвращением на мост. А если он подождет… и «Джайентс» выиграют Мировую серию… тогда что? Его душа рвалась куда-то, голова гудела, как неоновая вывеска, пока он размышлял над своим прошлым, настоящим и будущем, которого не существовало. Все, что могло бы произойти. Как мог мир измениться в одно мгновение. Он пожил и чертовски устал. Разве он не может устать? После всего пережитого? Как бы то ни было, будущее ждало его, подобно аллигатору, раскрыв пасть и клацая зубами. Ничего не случится, если подождет еще пару дней.

– Не нужно тебе, чтобы я сказала, что с тобой не так. Лучше скажи мне, что не так со мной, – попросила она.

Кошка прыгнула ей на колени и заурчала, когда Талли погладила ее по спине.

– С тобой все в порядке. А, погоди-ка… ты слишком доверчива, – сказал он.

– Это точно, – разводя руками, согласилась она. – Но в целом я не так уж сильно доверяю людям, как может показаться. Что касается тебя, я просто полагаюсь на интуицию, которая после развода стала работать намного лучше. Ей я доверяю больше всего. И если честно… У меня теперь такое правило: не бояться жить свою жизнь.

«Джайентс» снова выиграли очко, выровняв счет. Как и дождь, вот бы эта игра в пользу «Джайентс» никогда не кончалась.

– А бывшего мужа ты когда-нибудь боялась?

– А, старина Джоэл.

– Ты боялась Джоэла?

– Да нет. Насилия он никогда не проявлял, но временами впадал в мрачное настроение. Мне иногда кажется, что это сон, когда говорю об этом, потому что случилось все очень быстро. Я узнала… он переехал к ней… мы развелись. Они поженились, и у них родился ребенок, – сказала она и жестом изобразила, как у нее взрывается голова. – Мы об этом почти не говорили. Так много осталось несказанным, а теперь вроде уже поздно. И зачем? Обескураживает вот что: ты думаешь, что кого-то знаешь, а на самом деле – не знаешь совсем. Может, вообще нисколечко не знаешь… но ты не об этом спросил. Правда, я до сих пор шпионю за ним в соцсетях, – закончила она, и ее последние слова прогремели, будто кто-то гулко протопал влажными ботинками. Она тоже куда-то рвалась, как и он. Они были как соприкоснувшиеся усиками пчелки. Стоял гул.

– Меня нет в соцсетях, – сказал он.

– И правильно. Мне и не нравится особо, но я там, чтобы подглядывать. Джоэл так и не поменял пароль, и я иногда захожу в его аккаунт.

– Что ты видишь?

– Все.

– И какие чувства у тебя это вызывает, когда на все это смотришь?

– Ты спрашиваешь, прямо как я у тебя.

– Это любопытно, когда ты рассказываешь, что шпионишь за бывшим мужем в соцсетях, – поглаживая подбородок, сказал он.

Она улыбнулась и рассказала, что пыталась перестать шпионить за Джоэлом, но он настолько изменился за совсем короткое время, что ей вообще было трудно поверить, что они когда-то были вместе. «Джоэл из Монтаны» – так она его называла и произносила это таким тоном, будто Джоэл был новой особью, которую следовало систематизировать, пометить ярлыком и отслеживать.

– Как он может быть совершенно другим человеком? Отрастил длинные волосы, и теперь у него этот дурацкий хвостик, который я терпеть не могу. Стал отцом, и у них есть лошадь. Раньше он брюзжал по поводу моих кошек, а теперь у него лошадь? – сказала она, повысив голос. Гул.

– Он много потерял, – сказал он. Клише иногда были необходимы – временами больше сказать было просто нечего.

Куда Талли убрала письма? Он бросил взгляд на рюкзак, стоявший на полу у его ног, тронул его пальцем ноги. На нем были чистые сухие носки, которые она ему дала, – белые с тонкой золотой полосой у мыска. Замена питчера. Рекламная пауза.

– Я не единственная, с кем такое случилось… эти вещи происходят каждый день, я знаю. Но мне, наверное, нужно понять, как жить дальше. И я уже почти поняла, – сказала Талли. Она смотрела куда-то вдаль, как будто не вела разговор, а была одна и впала в глубокую задумчивость.

– Что тебе нужно, чтобы жить дальше, не оглядываясь назад?

– Еще немного времени, – сказала она и ненадолго замолчала, – и было бы неплохо, если бы Джоэл признал, что моей вины во всем этом нет и что я не могла бы ничего предпринять, чтобы не дать этому случиться. Мне бы особенно хотелось услышать, что он в конечном итоге ушел не из-за пережитого стресса в связи с процедурами искусственного оплодотворения, – после паузы сказала она и осеклась. Эмметт ничего не говорил, только слушал. – В душе я это знаю и понимаю, что не могу контролировать действия других, но мне было бы приятно от него это услышать. Однако ему я об этом никогда не скажу, так что…

– Вдруг когда-нибудь ты ему все-таки скажешь? Завтра настанет новый день, – расправив плечи, сказал Эмметт. Всей душой желая верить своей выдумке.

– Для тебя тоже, – сказала она.

– Наверное.

– Тебе лучше?

– Наверное, – повторил он, вылил остатки вина «теперь это моя кровь» себе в стакан и, забыв о времени, смотрел на него.

– Эмметт, ты не возражаешь остаться здесь на ночь? – Голос говорил сам, помимо ее воли, нарушая глубокое забытье его души.

– Только… если ты совершенно уверена, что это нормально. Вообще-то мне здесь нравится.

– Ты предпочитаешь спать на диване или в гостевой комнате? Прости, что, как положено, не показала тебе дом. – Она встала и показала рукой, где находятся комнаты, отмечая одну за другой. – Прачечная, моя спальня, гостевая спальня, кабинет. И санузел в коридоре – для тебя. У меня в спальне свой.

– Лучше на диване. И спасибо, – сказал он.

Талли исчезла в коридоре. Эмметт слышал, как открылась дверь, шелест ткани по дереву. Она вернулась с тремя одеялами толстой вязки: фиолетовым, коричневым и серым. Положила их на диван и пошла опять к шкафу, откуда вернулась с подушкой.

– Я их вяжу сама, – коснувшись одеял, пояснила она. – Вязание успокаивает. У меня всегда в работе проект. – Из корзины под диваном она достала большой моток ниток, к которому прилагались вязание аккуратными рядами и круглые спицы. – Я теперь почти все одеяла отдаю в приют для бездомных. На Рождество и День святого Валентина вяжу крошечные красные шапочки в палату для новорожденных.

– Ух, надо же, ты и в самом деле, типа, хороший человек, – сказал он. – Ты не боишься, что, пока ты спишь, я по меньшей мере обдеру тебя как липку?

– Нет вообще-то. Я на этот счет не заморачиваюсь. Послушай, тут у меня не склад сокровищ. Самое ценное для меня – я сама и вот эти двое, но мы будем за запертой дверью, – кивнув на кошек, сказала она.

(Грузовик меняет передачу и грохочет дальше по улице. На частотах океанических глубин автомобиль медленно движется сквозь дождь, глухим шумом отзываются окна.)

– Я… э-э… я написал прощальное письмо и отправил его родителям. Они получат его завтра. Самое позднее – в субботу, – признался он, когда все затихло.

– О нет.

– Так что да… неудобно получается.

– Что ты чувствовал, когда писал письмо? – Ее близость была как прохладный мятный бальзам, который впитывала его кожа, пропускали через себя его мускулы.

– Мне было жутко не по себе, но я не видел другого выхода. Не написать его было бы нечестно. Если написать… если я должен был его написать, и точка – это тоже было бы ужасно. Так что я сделал наименее ужасный выбор.

– А сейчас ты как себя чувствуешь? Они его получат, а ты еще здесь. Я так рада, что ты еще здесь, – наклонив голову набок, добавила она.

– Довольно паршиво, – признался он.

– Ну а ты разве не хочешь позвонить им и все прояснить? Попробовать как-то перехватить письмо? Мы могли бы что-то придумать, – сказала она.

– Пока не знаю. – Все это так мрачно, что Талли уж точно не поняла бы, даже если бы он ей все выложил. Он и не стал. И не станет. – Так вот, я буду спать на диване. Спасибо тебе. Я не стану… слушай, обещаю не… покончить с собой у тебя в гостиной, – сказал он, отмечая, что ногти у нее на ногах нежно-розовые – любимый цвет Бренны. У него защипало глаза, подступили слезы, он обхватил голову руками. Не мог поверить, что именно сломило его и что в конце концов он расплакался от цвета ногтей Талли. Шепот нежно-розового, вопль памяти. Эмметт смутился оттого, что слишком открылся ей, заплакав у нее на глазах. «Джайентс» забили, вырвавшись вперед и войдя в восьмерку.

– Послушай меня. Думаю, ты это и раньше слышал много раз: это о’кей, когда у тебя не все о’кей. И твои слезы меня не смущают. Поэтому не переживай, пожалуйста. Я совсем не возражаю против проявлений чувствительности. – Голос Талли был мягким и нежным, как и розовый лак.

– Тебе завтра на работу? Я полагаю, ты работаешь, – шмыгнув носом, сказал Эмметт.

– Да, работаю. Но завтра у меня выходной.

– Кем ты работаешь?

– Кем работаешь ты?

Эмметт снова шмыгнул носом. В горле стоял ком, голос подрагивал. Его бросило в жар. Он вытер нос.

– Где только я не работал, – сказал он.

– А сейчас не работаешь?

– Больше не работаю.

– Я преподаю в средней школе. Английский. Взяла завтра день, чтобы от подростков отдохнуть, – сказал она. Отпила вина, поставила бокал. Снова взяла, допила вино и вытерла нижнюю губу большим пальцем.

– Эй, полегче! – сказал он.

– Ха! Почему это мужчины считают женщин неспособными пить, не пьянея? Как будто вы, мужики, полагаете, что мы слабы и уязвимы, даже когда это не так. Тебе сегодня пить можно, а мне нельзя?

– Прости. Я просто пошутил. Честно. Я не то имел в виду. Ты не похожа на уязвимую. Может, тебе следует вести себя, будто это так, но ты этого не делаешь, – сказал он.

– Погоди… мне следует?

– Еще бы! Вот ты приглашаешь незнакомца… мужчину в дом. Причем незнакомца со склонностью к самоубийству. Я понимаю: ты не можешь об этом не думать. Посмотри на меня. У меня здесь не все дома, понимаешь, – указав на голову, сказал он. – Я могу быть кем угодно.

– Я тоже.

– Да, но это другое дело, ты же понимаешь.

– О’кей, итак… как насчет армрестлинга? – прищурившись, спросила она.

(Унылый настрой преломляется и вспыхивает, быстро, как в призме.)

Они опустились на пол, сели, скрестив ноги, по разные стороны журнального столика. Она поставила локоть на деревянную поверхность.

– Армрестлинг для пьяных, – заключил он.

– Ты совсем другого ожидал, когда проснулся сегодня утром.

Его глаза еще щипало от слез, виски пульсировали.

– Да, – согласился он. – И я левша, так что у тебя преимущество.

– Да. Я заметила, – сказала она и ухватила его за руку. – Должна тебя предупредить: я могу за себя постоять.

– Даже не сомневаюсь.

Он обхватил ее руку своей, их запястья соприкоснулись. Талли досчитала до трех. Оказав достойное сопротивление, он отдал ей первенство, и она это знала. Она промолчала, но он знал, что она знает. Она осталась сидеть на полу, он тоже. Они молча смотрели, как питчер «Джайентс» отправил на покой одного за другим еще двух отбивающих, а потом и выиграл матч.

Итак, дело решенное.

Он подождет.

* * *

Когда Талли стало клонить в сон, она показала ему, как открывается входная дверь на случай, если он захочет подышать воздухом. Сказала, чтобы не стеснялся и брал в кухне что захочет.

– У меня много еды для перекуса, – указав на кухонный шкаф, сказала она. – А я переложу твою одежду в сушилку.

– Спасибо. Можно я воспользуюсь твоим компьютером, если пообещаю не совать свой нос куда не надо? – попросил он. Ее тонкий ноутбук лежал на журнальном столике, как серебристый остров посреди океана древесины вишневого дерева.

– Конечно. Пожалуйста, – сказала она. – Спокойной ночи, Эмметт.

– Спокойной ночи, Талли.

Эмметт видел, что она прошла по коридору, зашла в прачечную, потом к себе в спальню, закрыла дверь. Он прислушался в ожидании, что щелкнет замок. Услышав щелчок, он открыл ноутбук и нарушил свое обещание.

* * *

Как и сказала Талли, она не выходила из Фейсбука бывшего мужа с тем, чтобы шпионить. Джоэл не мог не знать, что Талли из любопытства сидела в его аккаунте. Наверное, даже хотел этого. Для начала Эмметт прошелся по переписке Джоэла. Нашел и сообщения от Талли. На своем профильном фото она была с котом Джимом, которого прижимала к себе. Волосы собраны на макушке, губы клюквенно-красные. Хорошенькая. Ее широкая улыбка не была полной неожиданностью, как у некоторых. Она была естественной, как будто лицо больше любило улыбаться, чем хмуриться. Он порадовался, что она не относится к тем, кто на профильном фото совершенно не похож на себя, кто пользуется различными фильтрами и ракурсами, чтобы солгать всему миру. Талли была на себя похожа.

Эмметт допил свой бокал вина и опьянел настолько, чтобы прекратить пить. Он теперь впал в веселое хмельное состояние, в котором бы с удовольствием жил, если бы это было возможно. И поудобнее устроился на диване. Талли дала ему еще и новую упаковку трусов-боксеров и мягкую темно-синюю кофту толстой вязки, которую Джоэл не носил. Еще с ценником. Она принесла из кухонного ящика золотистые ножницы «аист» и срезала его. Ему нравилось в этой кофте, плотной и теплой. Он закутался в нее и положил ноги на журнальный столик, механический свет ноубука бил ему в лицо, пока он читал сообщения Джоэла. Последнее сообщение от Талли было написано летом:

последнее предупреждение. если в доме осталось еще то, что тебе нужно, дай знать. тут коробка с книгами и кое-какие старые альбомы. все это я отдаю в секонд-хенд, если от тебя ничего не будет. больше, наверное, сказать нечего.

Джоэл ответил:

Можешь передать в секонд-хенд. Все что нужно я забрал. И я понимаю, как это странно и жутко. Я говорил тебе, что не собирался тебя обидеть, и поверь, я знаю, что несу кучу несусветной чепухи. Я попросил тебя простить меня, понимая, насколько огромна эта просьба, насколько я не заслуживаю прощения и насколько это невозможно. Пиши мне в любое время, как только захочешь. Одетта не против, и даже если бы возражала она, я не буду. Это я не в смысле угрозы. Она в порядке. Мы в порядке. Ты мне по-прежнему небезразлична. Неважно, что я в Монтане и мы больше не муж и жена.

Он щелкнул назад в профиль Джоэла, увеличил его фото. На картинке был Джоэл, женщина с тегом «Одетта» и их новорожденная дочка. Одетта положила голову ему на плечо. Младенец спал. Джоэл смотрел прямо в камеру, и Эмметту было нечего сказать о его лице. Джоэл мог быть кем угодно. Он просмотрел профиль Одетты, где были фото ее цветущего лица в одиночку, с друзьями, с Джоэлом. Фото ее, беременной и улыбающейся, фото с ребенком на руках. Одетта на вид сильно отличалась от Талли. Он подумал, что Джоэлу пришлось бы раздвоиться, чтобы любить их обеих.

Эмметт решил не вводить в поисковик запрос «Таллула Кларк» – пусть ее тайна раскроется сама собой. Возможно, он поищет ее по дороге на мост и узнает, что провел ночь с безумной, которая выдает себя за нормальную, но регулярно размещает под своим настоящим именем посты на мрачных форумах о теориях заговора. Уж его-то она в Сети не найдет. Так как он не состоял в соцсетях, ей ничего не обнаружить, если вздумает его искать, да он и не сомневался, что она это уже сделала. Это было бы разумным и уместным шагом для любой женщины.

Эмметт открыл вкладку в браузере в режиме «инкогнито» и создал новый электронный адрес. Он старался решить, какой ник выбрала бы Талли. Осмотрел гостиную, свернул окно браузера и посмотрел, что у нее на «рабочем столе». Там было фото Джима и Пэм – они спали на том же диване, где сидел он. Развернув окно браузера, он выбрал ник нового адреса.

Талликэт. Оно прозвенело у него в голове, будто рефрен из песни China Cat Sunflower рок-группы Grateful Dead. Ему придется добавить еще и цифры на случай, если ник уже занят. Он посмотрел на стоящие на полках DVD: ровно по порядку там стояли все фильмы о Джеймсе Бонде. Талликэт007. Пароль: Чет$вергОктябрь2девять.

Он снова открыл Фейсбук, нашел профильное фото Талли и сохранил его на «рабочем столе». Загрузил его так, чтобы оно возникало в качестве фото к ее новому электронному адресу. В профиле Джоэла он нашел его электронный адрес, скопировал его и вставил в строку «получатель».

От: talliecat007@gmail.com

Кому: joelfoster1979@gmail.com

Тема: ты мне тоже небезразличен

привет джоэл, это мой новый адрес. начинаю заново. я все думаю о твоем последнем письме и очевидно ты мне тоже все еще небезразличен. и спасибо, что дал мне добро писать… если или когда мне нужно. странное чувство, что мы больше не муж и жена. ты в монтане джоэл. папа. у тебя маленькая дочка и хвостик!

В этой части Эмметт рассмеялся. Не мог удержаться от смеха. Он приложил палец к губам и сам себе, пьяненькому, сделал «тсс!», от чего рассмеялся еще сильнее. Он обернулся на запертую дверь комнаты Талли – интересно, она спит? Тихо прошел по коридору и прислушался. Ничего не услышал, кроме шума сушилки, где в горячем режиме крутилась его одежда. Вернувшись к письму, он напечатал: «итак, я открыта к разговору».

однако было бы неплохо если бы ты признал что все это не из-за меня и что моей вины во всем этом нет и что я не могла бы ничего предпринять, чтобы не дать этому случиться. в душе я это знаю, и понимаю что не могу контролировать действия других… но мне было бы приятно услышать это от тебя. вот ты пошел и сделал другую беременной потому что считаешь меня негодной? больно. в душе я все еще пытаюсь с этим справиться. обескураживает вот что: ты думаешь, что кого-то знаешь… а на самом деле – не знаешь совсем. может, вообще нисколечко не знаешь…

не собираешься в ближайшее время к нам в город?

скучаешь по мне иногда?

Ее имени он не подписал. Последний вопрос повис в конце письма, как отколовшийся кусок. Отправлено.

Талли и Джоэл не были друзьями на Фейсбуке, на ее страничке информации было немного, но в разделе «работа и образование» стояло ТЛК, что Эмметту показалось довольно милым. В разделе «семья и отношения» значился ее брат: Лионел Кларк. Эмметт щелкнул на его профиль и прочитал объявление о большой вечеринке, которую тот устраивал в субботу.

Пришло время ежегодной вечеринки у Кларков в честь Хеллоуина! Приз за лучший костюм $2500, и еще $2500 будут переданы в благотворительную организацию на выбор победителя!

Эмметт пролистывал страничку Лионела, пока не нашел фотографии Талли. На одной из них ее обнимал парень с тегом «Нико Тэйт», и улыбалась она другой улыбкой. Безмятежной. Эмметт почувствовал укол ревности. Он щелкнул на профиль Нико. Половина его страницы была на голландском языке, что-то на французском, немного на английском. Эмметт пролистал его фото гонок на каяках и занятий скалолазанием. Он был тренером по теннису, здесь были ссылки на его сайт. Фото его на корте со студентами, на мероприятиях по сбору средств с Роджером Федерером и Сереной Уильямс. Еще фотографии с Талли: Нико и Талли на теннисном корте, Нико и Талли на чьей-то свадьбе. Талли, моложе, чем сейчас, в шарфике среди фруктовых деревьев смеется, закинув назад голову, в руке краснеет расплывчатое яблоко. Это фото было похоже на киноафишу – осенний роман со счастливым концом. Эмметт прильнул к экрану.

Он не забыл выйти из нового фальшивого электронного аккаунта и удалить фото Талли, которое до этого сохранил на «рабочем столе». Он удалил из истории браузера все, что выявляло его шпионскую деятельность, пощелкал по спортивным новостям, проверил официальные результаты матча по бейсболу, который смотрел вместе с Талли. Закрыл ноутбук, положил его на журнальный столик.

Потом он достал из рюкзака свой мобильник и внес туда данные нового электронного адреса, чтобы получить уведомление, когда Джоэл ответит. А если не ответит, какая разница? Все было не важно. Он подошел к окну, но луны, к сожалению, не было. Суждено ли ему когда-нибудь увидеть ее? Прогноз на все выходные предсказывал дожди. Если для него и вправду все кончено, луны больше не будет. Ему казалось, он долгие годы не вглядывался в лунный свет. Днем ли, ночью ли, он обожал выйти на улицу и смотреть вверх, на небо. Сколько же всего он недооценивал!

Он лежал на ее диване, укрывшись принесенными ею одеялами, и чувствовал, что проваливается. Ему по-прежнему время от времени снились кошмары, он кричал, и голос был скрипучий, не свой. Бесовский. Все темные безумства и ужасы того, что он видел и что его силой заставляли делать. Насилие и одиночество вонзались в него, оставляя невидимые разрезы, сквозь которые вытекала душа.

Но сейчас, когда он засыпал в предчувствии скорого конца, мысли о будущем успокаивали его. Ведь сон так похож на смерть. В ту ночь кошмаров не было. Он спал в кофте, под тяжестью связанных руками Талли одеял, и сон его был подобен ровной, наглухо застегнутой темноте, и в нем не было сновидений, как будто он никогда и не просыпался.

Часть вторая

Пятница

Талли

Утром Талли увидела сообщение от Лионела – ответ на вопрос, о котором она забыла, так как задала его до того, как ее заволокло дымкой переживаний об Эмметте. Мысль «я приютила на ночь незнакомого, неуравновешенного мужчину», тронув за плечо, разбудила ее задолго до нужного времени, не оставляя будильнику никаких шансов.

«Каждый год одно и то же, хватит валять дурака. Я не скажу тебе, какой у меня костюм. Это тайна», – ни свет ни заря написал брат, так как всегда поднимался очень рано.

«я знаю, ты никогда не говоришь, но мне нравится спрашивать… и доставать тебя!» – ответила Талли.

Достала. Твое желание исполнилось.

и-и-и ты меня любишь.

Что правда, то правда.

Кошки, как два моторчика, мерно урчали у нее в ногах. Талли задержала дыхание, прислушиваясь, не двигается ли Эмметт там, на диване. Не дал ли среди ночи стрекача? Она на цыпочках подошла к двери спальни, отперла ее и медленно открыла. Оттуда ей были видны волосы Эмметта – рыже-золотистая копна контрастировала с подушкой и диванной обивкой цвета лаванды. Она закрыла и заперла дверь, пошла в ванную. Для того чтобы успокоиться, каждый вечер после работы Талли принимала ванну – настолько горячую, насколько могла вытерпеть. Обычно она настаивала себя, как чай, и, раскрасневшись и расслабившись, ощущала, как конечности становились безвольными, веки тяжелели. Так как накануне она пропустила свой ритуал, надо было идти в душ. Она разделась и ступила в прохладу белой плитки.

* * *

Потом она неторопливо почистила зубы и умылась. Наложила яблочный тоник, гиалуроновую кислоту, средство для кожи вокруг глаз с кофеином, увлажняющий крем и крем от солнца. Выдавила из тонкого тюбика на палец кокосовый блеск для губ и нанесла его. Кокосы она любила по утрам, мяту – вечером. Она не изменила и не сократила ничего из своей утренней программы по уходу за кожей. Стеклянные пузырьки серума и ароматы успокаивали. Джоэл спрашивал «какой от этого эффект?», изучая этикетки с крошечным текстом. Он любил утверждать, что уход за кожей – это сплошное надувательство, однако не понимал, что она использовала его, чтобы упорядочить утро и вечер. Ей даже было не важно, работала ее программа или нет. Но она работала! Кожа была чистой, гладкой и нежной практически все два года с тех пор, как она стала уделять ей больше внимания и чаще заниматься собой. Прописанные ей лекарства от бесплодия ранее полностью трансформировали ее организм, при этом испортив кожу. И нужны были средства для отшелушивания, бустеры, ампулы, кислоты и экстракты. Кремы для глаз, от солнца и ночные кремы. Ретинол и тканевые маски. По утрам и вечерам это были ритуальные три, пять или десять шагов, которые она полностью контролировала, когда все остальное из-под ее контроля вырывалось.

* * *

Осторожно, чтобы не шуметь, Талли пробралась мимо Эмметта, который расположился на диване, запихнув рюкзак под согнутые колени. Оказавшись в кухне, она ответила на сообщения от двух подруг. Написала Айше «люблю, скучаю», зная, что до воскресенья подруга сообщения не увидит. Талли взяла в кухню ноутбук и, поставив его на стол, просмотрела историю браузера, состоявшую из спортивных сайтов и статей. Определенно, Эмметт не запускал в поисковик фразу «как убить женщину, накануне угостившую тебя кофе».

Она вернулась в гостиную и села на пол напротив него. Хоть бы он поскорее проснулся, чтобы она могла оценить его настроение, понять, стало ли ему лучше. Его голова была повернута в ее сторону, и ей приходилось сдерживаться, чтобы не придвинуться ближе. Наклониться и получше изучить его, почувствовать, чем он пахнет, когда спит. Прошептать «кто ты?» ему в ухо, чтобы из сонно приоткрытого рта высыпались в утренний свет все его секреты.

Эмметт

Он проснулся, хотя Талли старалась не шуметь в кухне, пахло кофе и яичницей с беконом. После выпитого красного вина его голова пульсировала от боли.

– А, Эмметт, доброе утро. Надеюсь, ты чувствуешь себя хорошо. Я положила тебе в ванной новую зубную щетку. Ты, наверное, сам увидишь, – сказала она из-за двери ванной, предварительно постучав в нее.

Писая, он заметил на стойке красную зубную щетку, еще в упаковке.

– Доброе утро. Да, чувствую себя хорошо. Спасибо. Щетку вижу.

– Кофе и завтрак ждут тебя, как выйдешь.

– Спасибо, – снова сказал он.

Эмметт почистил зубы коричной пастой, и его отражение моргало ему. Он не собирался дожить до утра и увидеть себя в зеркале. Он представил мост в тумане дня, проносящиеся мимо машины. Есть ли шанс, что, ударившись о речную поверхность, он не потеряет сознание? Он читал редкие истории выживания, но знал и о том, что при прыжке с моста сила удара была примерно такая, как если попадешь под машину, что его тело могло бы падать со скоростью сто двадцать километров в час. Падая, он будет набирать скорость, потом его кости поломаются, органы разорвутся. Простая физика. И если все это его не убьет на месте, то напоследок его легкие вместо воздуха наполнятся водой.

Он не боялся.

Эмметт плеснул на лицо из крана, вытер его насухо висящим на крючке полотенцем. Огляделся, увидел ее стеклянные пузырьки и пластмассовые тюбики. Все пахло цветами – девчачий уголок.

(Ванная комната в коридоре. Две свечки: в одной половина воска, другая с еще не подожженным фитильком. Рядом с выключателем в белой рамке фото: она рядом с какой-то женщиной. На крючке рядом с рамкой две нитки деревянных бус, одна – бисерная. В дозаторе жемчужно-белое жидкое мыло. Бледно-голубой коврик. Над зеркалом четыре пузатые лампочки дневного света. Рядом вставлена открытка с «Давидом» Микеланджело. Дверные ручки серебристые и изогнутые, с завитком на конце. Кран тоже серебристый, в форме лебединой шеи. Белая вентиляционная решетка, белая плитка. На внутренней стороне двери зеркало во весь рост. На стене две розетки, в одну включен ночник. В углу у туалета небольшой мусорный контейнер. Занавеска в душе такого же цвета, что и коврик. Круглое окно из молочного стекла, как на корабле.)

В коридоре у двери ванной его уже ждали две кошки, сидя бок о бок. Он потрепал их по головам, почесал за ушами. Когда он вошел в кухню, Талли протянула ему кофе в кружке с Гарри Стайлсом. Эмметт указал на лицо Гарри, опять поблагодарил ее и отпил глоток, тем временем она села за стол.

(На тарелке яичница с беконом и тост. В центре стола масло и джем из местной экологически чистой ежевики, миндальная паста. Графин с водой, два стакана и пузырек ибупрофена.)

– От красного вина обычно болит голова, – положив палец на крышечку лекарства, сказала она и пригласила его сесть. – Как ты относишься к завтраку?

– Лишь психопат отнесся бы к завтраку плохо, – сказал он и принял две таблетки ибупрофена. Накануне вечером он размышлял, не станет ли ужин его последней трапезой, и что теперь? Он проголодался и мечтал о завтраке.

Эмметт и Талли ели и обсуждали дождь, который прогнозировали на выходные. Она опять спросила, как он себя чувствует.

– Лучше… мне лучше, – сказал он.

– Рада слышать.

Он вспомнил о «липовом» письме Джоэлу и почувствовал себя последней дрянью, размышляя, как бы сделать так, чтобы ничего этого не было. Его чувства перетасовывались, будто колода карт: бубны с душевным дискомфортом, слишком остро реагирующие трефы, упрямые пики, туз со своим чувством вины. И его сердце, символ червовой масти, их сердца, которые пока бились. В той или иной степени. Но вот надежда – она и была нужным джокером. Не спутал ли он измождение с безысходностью? Может, они себя чувствовали одинаково среди холодного дождя, надвигающейся темноты.

– А вот интересно… ты хоть иногда общаешься с Джоэлом? – мгновение спустя спросил он, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно непринужденнее – как продолжение вчерашнего разговора. Если она общалась с Джоэлом каким-то еще образом, ей не составит труда понять, что он проделал.

– Ой… нет. Я проявила мелочность и вообще заблокировала его номер в телефоне. Возможно, редкое сообщение в Сети, но вообще-то нет. Его последнее письмо я посчитала не требующим ответа. Больше нечего сказать, – заключила она. – Давай о более приятном, ты хорошо спал?

Нежность ее тона вызвала сильнейшей отзыв у него внутри.

– Я хорошо, а ты? – спросил он.

– Тоже.

– Ну ты одержала надо мной победу в армрестлинге… так что сегодня, наверное, мне следует запереться от тебя, – сказал он.

– Хм, – сказала она. С ее лица сошло всякое выражение.

– Не думай, я не пытаюсь остаться ночевать и сегодня. Я пошутил. Скоро пойду своей дорогой, не волнуйся, – сказал он, не в состоянии разобраться, какой ответ хотел бы от нее услышать. Чтобы пригласила остаться? Попросила уйти? Оставила выбор за ним? Он продолжал есть и пить кофе.

– Нет, не в этом дело. Я была бы рада, оставайся. Я за тебя переживаю. Может, тебе нужно пару дней, чтобы снова стать самим собой?

Эмметт проглотил и некоторое время молчал.

– Я больше не хочу становиться самим собой.

– Конечно, нет. Ты прав, – кивнула она. – Ну, о’кей… так вот, каждый год мой брат Лионел устраивает с большим размахом вечеринку в честь Хеллоуина. В субботу. Завтра, – пояснила она, как будто перед ней был инопланетянин, который не знал последовательности дней недели. – Будет весело, куча людей в причудливых костюмах… – Она замолчала, поставила локоть на стол, опустила подбородок на ладонь, потом откинулась на спинку стула и заговорила опять: – Мое предложение: как ты смотришь на то, чтобы остаться здесь хотя бы до субботы и пойти со мной на вечеринку? Это интересно, и будет чем заняться. Всегда надо, чтобы было чем заняться… чего ждать с нетерпением. Это радует наше сознание.

Они обменялись улыбками через стол, будто старые друзья.

– Кем ты нарядилась в прошлом году? – поинтересовался он.

– Дороти из «Волшебника страны Оз», и моя подруга Айша была тоже Дороти, – сказала она. – Брат всегда заходит слишком далеко – ведь это его любимый праздник. В прошлом году он оделся как Гудини[19] и взял напрокат резервуар с водой. А один из его друзей каждый год специально отпускает бороду, чтобы прийти в образе Гэндальфа[20], а на следующий день ее сбривает. Он даже приходит со своими маленькими хоббитами. Это уже ни в какие ворота!

– О’кей, вот это да. Развлекаются по полной. Так какой у тебя костюм?

– Ни малейшего представления. Обычно я уже все знаю, типа, за несколько месяцев, но в этом году я не успеваю… из-за работы и… всего остального, что занимает мои мысли, и еще ничего не решила. А время-то идет. Но все получится, потому что теперь ты и я можем выбирать костюмы вместе.

– Я не против, – сказал он. Как это – радовать свое сознание? Он точно не помнил, хотя где-то внутри у него екнуло. Но совсем тихо и очень-очень далеко.

– Хорошо. Этим мы сегодня и займемся.

* * *

(Магазин костюмов на торговой улице не такой уж и унылый, как могло показаться. Он зажат между обувным и кондитерской. Напротив – спорттовары, рядом продаются кухонная утварь и посуда. Утро сырое, и кажется, что мир еще не проснулся. Парнишка из колледжа за кассой положил ноги на стойку. Он носит очки, читает комиксы про Супермена.)

Они ходили по рядам, Талли время от времени останавливалась, чтобы повнимательнее взглянуть на костюмы.

– Видишь что-нибудь подходящее? – спросила Талли с другого конца целого ряда костюмов гориллы.

– Вроде нет, – сказал он и засунул руки в карманы.

– В последний раз, когда ты одевался на Хеллоуин… кем ты был?

– Несколько лет назад я оделся как Битлджус[21].

– Я обожаю Битлджуса. Здо́рово! О’кей, как насчет «Звездных войн»? Мальчишкам обычно нравится. Ты ведь любишь «Звездные войны»?

– Люблю, – признался Эмметт.

– Сейчас мы уже перебираем остатки. Я слишком долго тянула, – сказала Талли, переходя в другой ряд. Он видел, как покачивается ее голова. И когда она с ним поравнялась, эта голова возникла над полкой со зловещими вывесками. – Здесь ничего хорошего. О’кей… Знаю, знаю, но… А что, если нам одеться парой? Не парой в смысле отношений, а парой героев в костюмах – ну ты понимаешь… связанные между собой костюмы для двоих, идущих вместе на Хеллоуин. Тебе это кажется странным? Ты бы согласился? – спросила она.

– Я не против.

– Правда?

Он кивнул.

– Хорошо, иди сюда, на эту сторону, – сказала она и поманила его рукой.

– Как насчет Кларка Кента и Лоис Лейн?[22] Они простые, и нам потребуется совсем немного, – когда они обошли магазин с этой новой мыслью, предложила Талли. – Или они, или Сэнди и Дэнни из «Бриолина»[23]. Вообще-то мне не выиграть приза за лучший костюм, потому что это вечеринка брата и так было бы нечестно… так что предупреждаю, нам необязательно одеваться в лучшие костюмы, но давай все же приложим героическое усилие, чтобы было чем гордиться.

– Так точно, – сказал он. Она держала очки в черной оправе, на руке висели блестящие черные легинсы, на плече – сумочка. – Я надену очки.

– Примерь.

Эмметт надел очки. В ту минуту он сделал бы все, чего бы она ни попросила. Он смотрел на нее, на своего нового внезапного друга Талли.

– Замечательно. О’кей, нам нужны подтяжки. Или не нужны, а вот что обязательно, так это топ Супермена, который надевают под выходную белую сорочку, а галстук перебросывают через плечо. Открытый всем ветрам. Будто Кларк Кент превращается в Супермена. – Он понял, насколько серьезно она к этому относится. Входила она сюда непринужденно, но теперь приступила к делу. – Юбка-карандаш и все остальное у меня есть, а вот что мне нужно, так это журналистский бейджик или что-то в этом роде. Пойду спрошу у парнишки, есть ли у них такие, – сняв с Эмметта очки и положив легинсы на полку, сказала она и направилась к кассе. Юбка-карандаш на время зависла в голове у Эмметта, так как он понятия не имел, что означают эти слова, когда стоят рядом. Он был озадачен и поражен количеством жизненных секретов, известных одним только женщинам.

Парень-кассир прошел за ней и показал на одну из полок.

– Есть у нас вот эти бейджики. Из сериала «ФБР. Секретные Материалы»[24].

– Ой! А давай мы лучше будем Малдер и Скалли! – схватив с полки два бейджика ФБР, предложила она. По пути к кассе парень-кассир поправил на полке несуразные черепа в шутовских колпаках.

– Мы попросту наденем то же самое, за исключением очков и топа Супермена. Малдер все время одевается в черные и серые костюмы, но у меня есть темно-синий, который будет тебе в самый раз.

– Костюм Джоэла?

– Он его ни разу не надел.

– Почему у тебя так много его неношеной одежды?

– Потому что я от нее еще не избавилась и еще потому что хотела видеть в Джоэле кого-то, кем он не был, а он носит только черные и серые костюмы, – резко сказала она, будто иглой бумагу пропорола.

– Мне нравится Малдер. Я буду Малдером.

– Из тебя получится идеальный Малдер, – с непоколебимой уверенностью заявила она.

Эмметт последовал за ней к кассе.

– У меня есть деньги. Там, дома. В рюкзаке. Тебе необязательно за меня все время платить, – сказал он. Он вспомнил, что поставил рюкзак у Талли дома в безопасное место между диваном и журнальным столиком. Оставляя его там, он не волновался. Жила она одна, и дома не было никого, не считая кошек, – кто стал бы совать туда нос?

– Ерунда. Я тащу тебя на Хеллоуин. И плачу за это.

– Ты меня не тащишь. Я иду по собственному желанию, – сказал он и сам удивился, что это правда. Он уже не помнил, когда в последний раз ему хотелось пойти на вечеринку или чего-то подобного.

Она коснулась тыльной стороны его ладони и понесла бейджики к кассе. Он настоял, что скользкий оранжевый пакет из магазина понесет сам.

* * *

– А знаешь, можешь говорить со мной откровенно. О чем угодно, – сказала Талли.

Они зашли в заведение «Юбка-пудель» в стиле пятидесятых, находившееся в конце улицы и торговавшее гамбургерами. Здесь было много света, и это был настоящий оазис для покупателей, добредших в такую даль и не поубивавших друг друга. Браво.

– Надо же. Я собирался то же самое сказать тебе, – ухмыльнулся он.

– Вообще-то я серьезно, о’кей? – сказала она тонким голоском, который очень располагал его к себе. Хорошенько обмакнув ломтик жареного картофеля в кетчуп, она съела его.

– И я серьезно. Ты скажешь мне что-нибудь честно, и я сделаю то же самое. Прямо сейчас, – соврал он.

– Не хочешь ли начать?

– Хорошо. Я начну. Мы могли пройти мимо друг друга на улице или в магазине или еще где-либо много раз… и вот… мы здесь, – сказал Эмметт. Он огляделся и заметил семью в кабинке наискосок от них.

(Пожилая пара со взрослым сыном и его маленькими детьми. Еда уже перед ними. Пожилая женщина заказывает у официанта молочный коктейль. Шоколадный. Дети пьют из пластиковых стаканчиков с ярко-красными крышечками и сюжетами из мультфильмов. Часы «Элвис» на стене качают своими блестящими бедрами. Тик-так. Тик-так. Тик-так.)

– Ты часто приезжаешь в Луисвилл? – спросила Талли.

– Достаточно часто.

– Ну я бы тебя запомнила.

– Что запомнила?

– Лицо, волосы, глаза. Всего тебя, – продолжая есть, сказала она и указала на него дряблым ломтиком картофеля. – У тебя яркая внешность.

Ему нравилось на нее смотреть, но он боялся в этом признаться, чтобы не вызвать у нее чувства неудобства. Слушала она с милым и неизменно ободряющим лицом, как у хорошо знакомого персонажа из хорошего непримечательного сна.

У их стола остановился официант и наполнил их стаканчики.

(Официанта зовут Грег. У Грега короткие каштановые волосы. У Грега голубые с желтым кроссовки, джинсы, белая футболка, красный фартук-передник с пуговицами. На одной из них написано «Рок круглые сутки»[25]. На другой пушистый розовый пудель пьет молочный коктейль на фоне из черно-белой клетки. На следующей пуговице: «Спроси меня о премиальных баллах «Юбки-пуделя».)

– Принесите нам два пива и две порции бурбона, – обратился Эмметт к официанту, сразу пообещав Талли, как только они придут домой, вернуть ей деньги.

– Ммм… О’кей, послушай. Поклянись, что ты не алкоголик? – когда официант ушел, попросила она.

– Я не алкоголик, Талли. А ты не алкоголик?

– Нет. Но привычка пить посреди дня ни к чему хорошему обычно не приводит.

– К черту все правила, – сказал он.

– Хммм… а ты имел вчера смелость говорить мне «полегче». Ой, кстати! Ты ведь здесь раньше не был? – спросила Талли.

Эмметт подтвердил, что не был.

– Тогда тебе просто необходимо попробовать их соус. Иногда их приходится специально просить… Я закажу. Он изумительный. Чуть не забыла! Ты должен его попробовать, – вежливым жестом подзывая официанта, сказала она.

В этом маленьком жесте Талли сквозила забота о нем. Костюмы, еда – кто-то другой принимает все решения, даже самые незначительные. Очень долгое время с Кристиной ему приходилось все решать самому, проверять все замки, оплачивать все счета, готовить все завтраки, обеды и ужины. Это выжало из него все соки, но теперь ему больше не нужно об этом беспокоиться.

Кристина – до краев полное ведро, которое его попросили пронести через зону боевых действий, по раскаленным углям, на воздушном шаре, на тряских американских горках. Их отношения с самого начала были обречены. Она перелилась через край и выплеснулась, и он ничего не смог с этим поделать. Неизбежность обрушилась на него и раздавила. Но теперь Кристины больше нет, и все это не имеет значения. Он по ней скучал. И от любой толики чьего-нибудь великодушия или милосердия его душа наполнялась каким-то бледным светом.

Талли

Эмметт заплакал и вытер нос салфеткой. Он сидел, прижав ладони к глазам, подбородок его дрожал.

– Я чем-то тебя расстроила? – спросила она.

Клиент легко плачет, он мягкосердечный. Манера поведения изменчива.

Задавала слишком много вопросов? Или он вспомнил о письмах, о тех женщинах? Или о родителях, о письме, которое им написал? Чувство вины? Раскаяние? Могло быть что угодно. По пути в магазин она опять спросила, не хочет ли он перехватить письмо, а он, пожав плечами, сказал, что, наверное, нет. Переубедить его ей не удалось. Бедные родители. Получив письмо, они решат, что ничего сделать больше нельзя. Она с ужасом представляла себе бесконечное ощущение обреченности. А он здесь, перед ней, вполне себе живой и в безопасности.

Талли была эмпат. Прикрыв глаза и вытянув руки, она, как по Брайлю, читала в душах клиентов. У нее был к этому дар, и на нем она построила всю свою карьеру! И сейчас между ней и Эмметтом уже существовала душевная связь, и возникла она моментально. Он легко плакал, но, к ее удивлению, не нуждался в эмоциональной поддержке, как многие ее клиенты. Как те, кто настойчиво требовал постоянных увещеваний и с кем надо было нянчиться. Частично Эмметт казался решительно погруженным в депрессию, уступившим ей, но вместе с тем иногда он демонстрировал явную бодрость духа и ребячливость – это вселяло в нее веру: здесь было с чем работать.

Официант принес напитки и соус. Эмметт сразу опрокинул свою порцию бурбона, запив его двумя огромными глотками светлого пива. И, сама не зная почему, Талли, решив не отставать, последовала его примеру. Едва официант успел подойти к соседнему столику, как Эмметт жестом попросил его принести еще два бурбона.

– В твоих словах ничего такого не было. Я в порядке, – сказал Эмметт. Он макнул свой гамбургер в специальный соус и откусил. Заверив Талли, что соус очень вкусный, он вернулся к пиву.

– Э-э. Тебе… нам не следует слишком много пить. От этого всегда неприятности, – предупредила Талли. Она бы ни за что не пошла обедать с клиентом и не позволила бы клиенту провести ночь в своем доме. И, разумеется, пить с клиентом она бы тоже не стала. Даже думать об этом было абсурдно. Такое поведение было бы непрофессиональным и граничило бы с неэтичным! Она всегда держала свою жизнь в строжайших рамках, но на самом деле… что ей это принесло в отношениях? В итоге не чувствует ли она себя одинокой? Другие, как казалось, правила не соблюдали, так почему она должна? Что плохого в малюсеньком акте неповиновения? Какое она имела право указывать взрослому мужчине, как поступать? – Ну то есть… на этом все. Достаточно, ты не находишь? – добавила она в конце.

– Безусловно. Понято. Я выйду покурить. По-моему, это пойдет мне на пользу. – Он будто спрашивал у нее разрешения и потому показался в то мгновение очень маленьким, хотя это было не так.

Механизм преодоления: ага! Сигареты, как и предполагалось.

Он поднялся и похлопал себя по карману, потом полез туда и нашел драгоценность в виде полупустой мягкой пачки.

– О’кей. Если нужно. Не знала, что ты куришь. Думала, что, возможно, да, но куревом от тебя не пахло, да и не курил ты с самой нашей встречи. Так ведь? Или курил, пока я спала? – спросила она и подняла на него глаза, одолеваемая абсурдностью ситуации – как могло задеть ее незнание одной детали о нем. Она не знала о нем вообще ничего, не считая крупиц информации, которыми он поделился. Да и те могли оказаться враньем. Однако похищенные письма – исчезновения которых он пока не заметил или, по крайней мере, о них не упоминал, – враньем не были.

Накануне, перед тем как уснуть, она снова залезла в Гугл. Забивала в поиск его имя в сочетании с Клементиной, Кентукки, но ничего не обнаружила. Она пробовала имена Эмметт, и Кристина, и Бренна. Сначала всех вместе, потом парами – ничего не помогало. Без фамилий поиск не приносил ни результатов, ни новостей, ни веб-сайтов, ни соцсетей.

Эмметт выбил из пачки сигарету.

– Нет, пока ты спала, я не курил, – шмыгнув носом, сказал он. Глаза его были еще мокрыми от слез, во рту покачивалась сигарета.

– А можно я с тобой?

– А ты куришь?

Она покачала головой – она не курила с самого окончания колледжа.

Он поманил ее за собой, как раз когда официант принес бурбон. Шагнув обратно к столу и засунув сигарету за ухо, Эмметт залпом, будто это вода, выпил золотистую жидкость. Талли тоже осушила свою порцию, чувствуя себя при этом страшно виноватой и безответственной, но в полной мере наслаждаясь жжением внутри.

* * *

Выйдя на улицу, Эмметт прикурил сигарету, затянулся и предложил ей. Прислонившись к кирпичной стене ресторана, он выпустил дым через нос. Вдыхать через рот, а выдыхать через нос было роскошью, а вот день роскошным назвать никак не получалось.

С седоватого неба моросил дождь.

В воздухе пахло яблоками и жареным мясом с луком.

От соседней с рестораном кафешки пахло сидром – этот запах стоял там с середины сентября до дня после Благодарения, когда его сменял аромат рождественского кофе с мятой.

Талли могла бы рассказать Эмметту, что она дипломированный психоаналитик, что о «Службе психологического консультирования ТЛК» она мечтала всю жизнь, как ею гордилась и как вскоре служба должна была расшириться, приняв еще двух психоаналитиков. Но вся эта информация изменила бы то, как Эмметт с ней взаимодействует. Она зарабатывала на жизнь хранением чужих секретов, и это изнуряло. Изолировало. Как и у других, у нее были свои секреты, у Джоэла – свои. Эмметт тоже не распространялся, так почему бы ей не подержать язык за зубами? Настала наконец ее очередь.

Кипучая чувственность таила в себе опасность.

Втайне Талли содрогнулась от волны страсти. Еще в ресторане Эмметт выбил сигарету из пачки и засунул ее между губами умелым и немного развязным движением, напомнив неотразимого Стива Маккуина[26], которого она обожала. Эти утрированно мужественные типажи старого Голливуда в ее любимых классических фильмах постоянно курили – пыхтели и дымили, как драконы. Ей хотелось снова увидеть, как Эмметт выбивает сигарету из пачки. А еще лучше заснять это на мобильник, чтобы смотреть в режиме повтора перед сном.

Она затянулась еще раз и, дав волю воображению, представила себя в постели с ним. Эта фантазия была для нее словно мерцающий тоник. Чем от него пахло под фланелевым ворохом одежды? Вышедшей из берегов рекой, полной осенней листвы, аромат которой разбавлен камфорой? Белым мылом, по́том с каплей бензина? Сигаретами, пропитанными древесным дымом? Она представляла его разгоряченную ритмичную тяжесть на себе. Его лицо между ее ног, ее – между его. Его сзади, волосатого и стонущего, когда он, пульсируя, достигает апогея. Их обоих, возбужденных. Одичавших.

* * *

Уже больше года прошло с тех пор, как она и Джоэл были вместе, и месяц – с тех пор, как она была с кем-либо: у нее случился секс в стиле «я недавно развелась и понятия не имею, чего я сейчас хочу» с Никодимасом Тейтом. Нико. Учась в колледже, они встречались в течение нескольких лет, то сходились, то расходились. В те времена их расставание было постепенным, они отдалялись в разные стороны вместо того, чтобы резко разорвать отношения, и в прошлом у них с Нико всегда был отличный эффективный секс. Отличный и эффективный, как целевой поход на распродажу: все, что ей нужно, в нужном месте, а иногда еще и дополнительные скидки, из-за чего весь поход окупает себя с лихвой. А секс с Нико после развода? Полный улет. После тех оргазмов у нее на две полных минуты закладывало уши и кружилась голова.

Роман Нико и Талли проходил в девяностые годы. Концерты рок-группы Дэйва Мэтьюса, Lilith Faur[27], микстейпы. Они вместе устроили вечеринку встречи двухтысячного года. В колледже Нико играл с теннис, занял седьмое место среди студентов университетов и был сороковым среди игроков Ассоциации теннисистов-профессионалов. Уже когда он не был ее бойфрендом, Талли и Айша еще долго после окончания колледжа ходили на его матчи, где пили ледяной джин с тоником и – соблюдайте тишину! – смотрели, как Нико потел и стонал на зеленом грунте. Однажды после выигранных им матчей они пошли праздновать, и Талли снова оказалась с ним в постели, хотя они и сами не знали, как назвать их отношения.

Три месяца спустя Нико позвонил ей, чтобы сообщить – сюрприз! – что он и его юношеская любовь Саския помолвлены. Саския-адвокат. Имя «Саския» лязгало, будто ножницы. Имя «Саския» – будто залпом выпил очень газированную шипучку. К своему удивлению, ревности Талли отведала лишь глоточек, хотя и ожидала, что будет ревновать больше. Сильнее всего она чувствовала, что была за него искренне рада, а когда Нико и Саския развелись, Талли и Нико воссоединились. Но тогда уже был Джоэл. Когда у Талли и Джоэла стало все серьезно, у нее по отношению к Джоэлу стали появляться ревность и рефлекс защиты, которых она не чувствовала по отношению к Нико. Джоэл вселял ощущение безотлагательности. Она быстро хмелела от этих новых для нее чувств.

Предыдущим летом она наткнулась на одинокого бородатого Нико в спортзале, куда недавно записалась, и он, взглянув на левый палец без кольца, спросил, по-прежнему ли она замужем. Он теплом и грустью ответил на известие о ее разводе. Рассмешил ее, напомнив, что она говорила, что, если выйдет за него замуж, никогда не возьмет его фамилию и не сменит имя на Талли Тейт, потому что это напоминало персонажа детской книжки о непослушном ребенке. Она рассказала Нико все об измене Джоэла, так как не могла держать это в себе. В свою очередь, он рассказал ей, что у Саскии случился ранний выкидыш и каким виноватым он себя чувствует из-за испытанного тогда чувства облегчения. Рассердившись, Талли впервые выплеснула на него рассказ о своих мучениях в борьбе с бесплодием. Он сильно извинялся, и она поняла, что не в состоянии продолжать на него обижаться. Нико был такой свой и безопасный, настоящий друг, он был в ее жизни какой-то неожиданной константой, даже когда они не общались. Она не понимала, как это работало, но точно знала, что без магии здесь не обошлось. И Нико она могла доверять – он, как прохладная вода, тушил пожар у нее в душе.

Иногда по вечерам она была в подавленном состоянии, и Нико умел распознавать явления в атмосфере. Знал, когда принести цветы, шоколад или вино. Еду. Он мог, не спрашивая, заехать в ее любимую лапшичную и заказать острую «пьяную лапшу»[28] с тофу, обжаренным рисом с базиликом и креветками. Кальмары и дамплинги. В те тупиковые месяцы после развода, прожитые будто под нависшим ядерным грибом, он был верным и очень необходимым компаньоном. Она лишилась Джоэла – своего мужа, любовника, партнера, друга, своей компании, – человека, с которым делила всю свою жизнь. Человека, с которым спала с одной постели и ходила в кино. Человека, которому все рассказывала, человека, ставшего частью ее семьи. Человека, с которым каждый вечер ужинала и который каждую субботу после обеда ходил с ней за продуктами. Все крупное и мелкое, что связано с ним. Даже глупое, раздражающее. Важное. Теперь ей приходилось делать все это одной.

А Нико был с ней, когда ей было это нужно – как припрятанная аптечка первой помощи.

Нико знал, что Талли не была готова к настоящим отношениям или к чему-то подобному. Она с самого начала говорила с ним открыто, давая понять, что в последние тринадцать лет не была ни с одним мужчиной, кроме Джоэла. Она призналась Нико в своем страхе, что, наверное, даже не помнит, как это – быть с каким-то другим мужчиной, кроме Джоэла. Нико пообещал, что поможет вспомнить. Он сказал: «Это хорошо, что я не Джоэл» – и поцеловал ее в губы, как делал это раньше, когда они были студентами, когда его дыхание пахло пряным раменом, а взгляд был воспаленным после бессонной ночи перед экзаменом. Сюжет, достойный хорошего рассказа: Нико был ассистентом преподавателя Талли по французскому и сам стал ее репетитором французского с бонусами. Oui[29], теперь они были взрослыми, вели взрослую жизнь, с ее свободами и проблемами, но… В душе он навсегда остался студентом Нико.

Студент Нико в библиотеке, в изумрудно-зеленом свете, с его belle bouche[30] и медленными, до дрожи внутри, поцелуями. Расширенные глаза студента Нико, когда Талли научилась переводить и повторять его сальности. J’ai envie de te baiser[31]. Студент Нико в малиновом свитере реглан с карандашом за ухом, и студентка Талли тает, как свечка, когда его видит. Студент Нико в том ярком, как электрический разряд, джемпере рыбацкого стиля, связанном косичкой из разноцветных ниток – она хотела изваляться в нем, как собака, впитать в себя его запах. Эспрессо, мята, бумага. Nico, je suis à toi[32].

Нико и Саския были женаты всего два года, и хотя их развод был не ахти каким скандальным и полным драматизма, как у Талли и Джоэла, Талли и Нико оба неизменно находили утешение в своих одинаково неустойчивых состояниях «после». Он часто звонил и посылал Талли сообщения, чтобы проведать ее, и это поддерживало и бодрило, но не подавляло. Они были вместе трижды со времени ее развода, все три раза в его просторном, с большими окнами лофте в деловой части города. Голый и запыхавшийся, лежа на спине, он еще раз сказал ей перед ее уходом во второй раз, что он готов встречаться, как только ей нужно будет напомнить себе, что Джоэл не был единственным обладателем члена на всем белом свете.

С их последней встречи прошел месяц. Несколько дней назад Нико прислал сообщение, что, возможно, заедет на вечеринку к Лионелу. Не познакомься она с Эмметтом, то обязательно ушла бы с вечеринки с Нико, но теперь у нее уже был спутник на вечер. Нико не свойственно излишнее любопытство – он не станет задавать слишком много вопросов. Их отношения всегда были как бы случайно глубокими. Глубоко случайными. И если бы Нико понадобилось, он легко нашел бы веселую даму в костюме тако или умную – в просторной белой рубахе со словом «фрейдистка» на груди, и в конце вечеринки удалился бы с ней в глубь длинной подъездной дорожки у дома Лионела. Мысль о Нико, уходящем с маскарада не с ней, а с другой женщиной, не то чтобы запускала у Талли счетчик ревности, но внутри у нее покалывало – где именно, она точно сказать не могла.

Нико бывал чрезвычайно упрямым и одержимым, зацикливался на споре, пока не доносил свою точку зрения до оппонента сто раз, но при этом он знал не только свои сильные стороны, но и недостатки, и сразу просил прощения. Он был красив и подходил ей, как герои романов ее любимой Джейн Остин. В ее представлении мисс Остин, забегая вперед, описала бы его, как высокого молодого человека с большими синими, как у Синатры, глазами, длинными ресницами и добродушной физиономией. Энергия Нико представлялась ей такой же синей, как его глаза. Талли иногда сама удивлялась, что не вышла за него, когда он предложил, а они еще учились в колледже. Время выбрал неправильное. А теперь серьезные отношения с кем бы то ни было, пусть даже и с Нико, были бы после развода с Джоэлом расценены как слишком поспешные.

После развода в ее поведении не появилось так уж много необычного, за исключением того, что она давала волю своему естественному стремлению открыто предаваться грезам, плакала и поедала мороженое в больших количествах, когда не работала, позволяла себе среди дня выпить бокал или два вина, слишком много тратила на пряжу, пижамы, а также французские и корейские продукты ухода за кожей. Она втайне завидовала разведенным подругам, которые делали пластические операции, потчевали себя поездками на тропические курорты и покупками элитных автомобилей, имели бездумный секс с мужчинами, с которыми знакомились в приложениях для случайных связей. Одна подруга исчезла больше чем на месяц, умотав с лихим французом в Париж. Айша после каждого разрыва отношений делала стрижку и перекрашивала в спальне стены, раскуривала шалфей и дымила, изгоняя самые последние крупицы воспоминаний о любовнике. Талли хоть и мучилась бессонницей, не просила выписать ей снотворное и даже не сменила прическу по случаю развода. Она пока не разгулялась, но понимала, что рычаг пейнтбольной машины оттянут далеко – и она вот-вот отпустит его, после того как многие годы она не обращала внимания на свои чувства, а лишь прислушивалась к чувствам других. Она еще разгуляется! Она такое устроит! Все еще будет!

* * *

Эмметт опять вдохнул через рот, выдохнул через нос, и это было так чувственно! Зачем он это делает? Так сексуально. Ах, этот неразрешимый парадокс: с одной стороны, она не хочет, чтобы он себе вредил, а с другой – ей так нравится смотреть на него с сигаретой. Покраснев, Талли отвернулась. А вдруг он специально? Или вправду настолько привлекателен, но даже не подозревает об этом? Знает, но все до лампочки? Ему сейчас много о чем приходится думать. Он мог просто облокотиться о стену, сексуально курить, и ни одной живой душе не будет до этого дела. Он был в депрессии, а депрессия не делает человека сексуально привлекательным. Она ее видела каждый день в таких количествах, что никак ее не романтизировала. Люди умирали, люди страдали, люди сдавались. Забывали, как они важны и любимы. Депрессия, как вакуум, высасывала из человека все, не оставляя ничего, кроме тяжкого бремени пустоты.

Они стояли у окна ресторана и молча курили. Она боялась, что Эмметт, глядя на нее, прочитает ее мысли, и постаралась придать лицу непринужденное выражение. Эту технику она часто использовала в работе с клиентами: проецировала безмятежность. И когда он ей улыбнулся, улыбка не была пугающей. А была приятной и немного хитрой. Как будто он хотел сказать «я ведь тебе говорил». Талли улыбнулась в ответ. «Точно. Ты ведь мне говорил».

* * *

– Еще раз спасибо за все. Еда, напитки, выбор костюмов, – сказал он, когда уже после обеда они шли по торговой улице и воздух был как прохладная вода.

– Не стоит благодарности, – сказала она и на мгновение замолчала. – Вчера я сказала, что мне лучше, но временами после развода мне по-прежнему тяжело, – выпалила она.

– Слушай, он, судя по всему, придурок. И тебя не сто́ит. – Эмметт будто только и ждал разрешения это сказать.

– А ты в этом уверен? – фыркнув, переспросила Талли.

Они остановились у магазина свечей. Талли знала, что, попадая туда, теряла способность надлежащим образом распоряжаться деньгами и без малейших колебаний отдавала полтинник за свечи, от которых дома пахло костром, тыквой, яблоневым цветом. Оглядев витрину, она заметила свечку этой осени, выпущенную ограниченным тиражом, которой не было в наличии в ее прошлый визит. Она прижалась носом к стеклу.

– Черт побери, я все бы отдал за такую жену, как ты. Честное слово, – сказал он, глядя на ту же самую свечку с тем же вожделением.

– Да ладно, ты просто пьян, – хихикнув, возразила она. – Зайдем, купим ее. Но цены здесь заоблачные. Пошли. – Она взяла его за руку, он не сопротивлялся.

* * *

Для похода на торговую улицу Талли выбрала удобную одежду, в которой чувствовала себя привлекательной, будто сорокалетняя Гермиона Грейнджер, отправившаяся на экскурсию в Хогсмид за сливочным пивом. На ней была просторная теплая кофта, вязать которую она закончила еще в летнюю жару, насыщенного цвета красного золота. Она надела ее поверх серого боди с длинным рукавом и темных джинсов в обтяжку. На ноги она сначала хотела надеть оксфорды цвета ириски, но передумала и надела проверенные водонепроницаемые ботинки коричневого цвета, гордая собой из-за сделанного впервые за эти сутки разумного и практичного выбора. Она не хотела, чтобы было заметно, будто она прилагает слишком большие усилия, но ведь это был особый случай: Эмметт жив! И она жива! Она добавила серьги-кольца, маскирующий карандаш и пудру, подводку для глаз и румяна. И помаду, как же без нее. Она из дома не выходила, не наложив хотя бы телесный оттенок и блеск для губ.

После того как Талли купила свечи, они еще походили по магазинам, разглядывая товары, со смехом критикуя, иногда соглашаясь, если находили что-то необычное и интересное.

– Так ты был женат? – Она задала ему этот вопрос, когда они уже шли к парковке. Она купила мохнатую голубую шапку-ушанку и напялила ему на голову, и он так и не снял ее, как будто носил всю жизнь. Такую же красную она купила для себя.

– Да, был, – сказал он.

Кристина? Бренна? Обе?

– И что произошло? – спросила она.

– Произошло то, что… я больше не женат.

Она улыбнулась ему, игриво шлепнула по локтю.

– И это все? – спросила она.

– Теперь твоя очередь быть со мной честной.

– Я подумываю об усыновлении, – призналась она. Этого никто, кроме Айши, не знал.

– Вот это да. Серьезный разговор. Очень серьезный.

– Ну да. Раз в несколько дней я захожу на нужный веб-сайт и думаю: «А что, если?»

Ей нравилось щелкать по страничкам и читать о беременных женщинах – некоторым до родов оставались многие месяцы. И если бы они подошли друг другу, то спустя от суток до трех после рождения младенец мог бы оказаться у нее. Ей нравилось думать о том, как она будет переделывать гостевую спальню в детскую и вязать носочки и шапочки из бамбукового волокна. Ее не приводила в ужас, как было еще совсем недавно, мысль о том, насколько изменится ее жизнь, когда она станет матерью-одиночкой. Эмоциональная травма после предательства Джоэла и развода вызывала у нее чувство, что она начинает жить с чистого листа. Раньше она с этим чувством боролась, но теперь… Теперь она наконец была готова именно это и сделать.

* * *

Машину вел Эмметт. Талли была под воздействием выпитого и, вопреки своим недавним поступкам, от природы не была любителем рисковать. В начальной школе она следила за безопасностью в составе патрульного отряда и в детские годы в каждом доме, где им приходилось жить, насильно устраивала всей семье учебную пожарную тревогу. Услышав о супругах, погибших на отдыхе от смертоносного газа, она убедила Джоэла, что если им в отпуске предстояло жить в отелях, то следовало брать с собой портативный прибор для обнаружения угарного газа. Теперь, удобно устроившись на пассажирском сиденье, Талли включила радио и стала искать песню, чтобы угодить Эмметту.

– Скажешь мне, когда остановиться, – попросила она. Она перебирала станции одну за другой, и он помалкивал, пока она не дошла до Сэма Кука с песней Bring It on Home to Me.

– Давай эту. Она мне нравится, – сказал он.

– И мне. – Она помолчала. – А почему ты сказал, что все бы отдал за такую жену, как я? – спросила она, не дав себе времени передумать. Они остановились у знака «стоп». Дворники сонно скользили по стеклу. В боковом зеркале сквозь дождь неслись красные и синие огни. Завыла сирена.

– Не переживай. Все нормально, – не выпуская руль из рук, спокойно ответил Эмметт.

– Черт, ты пьян? Посмотри на меня. – Он повиновался. Его глаза не были ни воспаленными, ни остекленевшими.

– Я в порядке.

Обернувшись, Талли увидела, что к машине подходит полицейский. Она понимала, что сейчас он попросит права, регистрацию и документ о страховке. Так и бывает, так всегда и бывает. Эмметт снял новую мохнатую ушанку, убавил громкость песни Сэма Кука, заглушил двигатель, опустил стекло. Когда он все это успел? Какие-то провалы в памяти. Надо заняться кроссвордами и загрузить на телефон приложение, что-то вроде стимулятора работы мозга. Может, попить витаминов? Нужно пополнить запасы витаминов. Органических, сделанных на основе пищевых продуктов. Она обязательно их закажет. Она пожертвует денег на защиту девочек от секс-торговли и секс-рабства, а еще она закажет витамины. Все это она сделает, как только доберется до дома, и все будет доставлено и решено к вечеру воскресенья, чтобы правильно начать новую неделю.

– Я притормозил вас, потому что вы не полностью остановились вон у того знака. Пожалуйста, ваши права, регистрацию и документы о страховке, – сказал полицейский у водительского окна.

– Извините, инспектор. Вот регистрация и страховка, – порывшись в бардачке и достав документы, сказал Эмметт. Талли не говорила ему, где они были, – он сам открыл нужное отделение и нашел их.

Талли сидела неподвижно, сложив руки на коленях и глядя на них, будто они ей не принадлежали. Будто ее новые руки были пристегнуты к запястьям и ей нужно было их рассмотреть, чтобы удостовериться, что хотела именно эти. Она смотрела на палец левой руки без кольца, на свои короткие ногти с недавно нанесенным ярко-оранжевым лаком.

– Ваши права? – попросил полицейский.

– У меня их нет при себе. Мне так жаль.

– У вас при себе нет прав по какой-то особой причине?

– Нет, инспектор. Я их просто забыл.

– Когда вы управляете транспортным средством, следует всегда иметь при себе права. – Полицейский обратился к Эмметту таким тоном, каким, по мнению Тали, говорят лишь с непослушными детьми.

– Да, так точно, инспектор.

– Как вас зовут? – вздохнув и вытащив из кармана блокнот, спросил полицейский.

– О’кей… мне бы с вами переговорить, – попросил Эмметт. – Можно я выйду из машины?

– Конечно. Почему бы нет, а? Давайте, выходите сюда, – открывая дверь снаружи, сказал полицейский.

Инспектор был явно не в духе, и сейчас на Эмметта наденут наручники и задержат, потому что она за обедом напилась и дала ему вести машину. Все из-за нее. Как не стыдно после вчерашнего позволить Эмметту пить в ее присутствии! Может, он действительно алкоголик? Может, у него наркомания. Нельзя было с ним пить, и точка. Однако! Эмметт не был ее клиентом, и ей давно пора расслабиться! Правда. А то сама окажется на мосту, как вот он. И все же – вина, стыд, глупое поведение – от накала эмоций лицо ее горело.

Она могла бы помочь ему выпутаться, если у полиции нет действующих ордеров на его арест. Но… а вдруг он совершил чудовищные преступления с сообщницей, очень похожей на нее? Тогда полицейский наденет наручники и на нее, задержит и ее. Жители Фокс-Коммонс срочно устроят собрание и сообщат прессе, что всегда ее подозревали. Она носила очень много желтого, к тому же недавно пережила развод. Как жаль. Она явно сорвалась. Ей придется закрыть «Службу психологического консультирования ТЛК». Опять брат будет читать ей нотации про ее беспечность. Она даже слез не утирала. Плакала она из-за того, что брат никогда не выбирал выражений, из-за того, что у Джоэла маленькая дочь, что Эмметту вчера все показалось таким безнадежным и было так одиноко, что он оказался на мосту.

– Все нормально, Талли. Порядок, – тихо сказал Эмметт, заметив, что она плачет. Она кивнула ему, он вышел из машины, проявляя вежливость по отношению к полицейскому. Талли отвернулась от них и смотрела, как дождевые капли скользят вниз по стеклу с пассажирской стороны. Она заглянула в зеркало и увидела, что Эмметт поднял руки за голову, а полицейский обыскивает его.

– Оружие при себе есть? Я могу на что-то напороться? – услышала она его вопрос.

– К карману нож пристегнут, – сказал Эмметт.

Ну конечно, у него был нож, а Талли и не видела. Практически все мужчины, которых она знала, носили с собой нож, как будто им от рождения было так положено.

– Это все, что у вас есть? – спросил полицейский.

– Да, сэр.

– Ни оружия, ни наркотиков?

– Нет, сэр.

Повернув голову, Талли видела, как полицейский вытащил нож у Эмметта из кармана, и услышала, что он клацнул по крыше автомобиля, после чего она старалась оставаться совершенно неподвижной. Эмметт и полицейский пошли к патрульной машине. На лице у Эмметта – безмятежность. Она это четко увидела перед тем, как он сел в машину. Она продолжала плакать и смотреть на утихающий дождь. А что ей еще оставалось? Красные и синие огни продолжали проноситься мимо. На противоположном тротуаре старик выгуливал собаку, на обоих были одинаковые плащи – такое зрелище обычно приводило Талли в восторг, она радостно взвизгивала и снимала их на телефон, чтобы послать Айше или Зоре. Но сейчас Талли сидела неподвижно, словно статуя.

Теперь полицейский вернется к ее машине и скажет, что делать? Проверит, не пьяная ли она? В состоянии ли вести машину? Увезет машину на буксире, если она не соответствует? Пятнадцать лет у нее не было штрафов даже за превышение скорости. Как все это работает, она понятия не имела.

Спустя какое-то время, показавшееся ей вечностью, Талли, посмотрев в зеркало, увидела, что Эмметт, пожав полицейскому руку, выходит из патрульной машины. Полицейский убрал мигалку и уехал, помахав им рукой; он даже улыбнулся ей, проезжая мимо. Она услышала, как Эмметт забрал с крыши свой нож, сел за руль и откинулся на спинку, чтобы пристегнуть его к карману. Она все еще плакала.

– Эй. Все в порядке. Я же говорил, все хорошо, – положив руку ей на плечо, сказал он. Дождь теперь усилился. До такой степени, что казалось, будто он поднимался с земли и где-то в середине сталкивался с водой, льющейся с неба.

– Что ты ему сказал? Как было дело? Сначала он придирается, потом машет ручкой на прощание?

– Я сказал ему правду. Все нормально. Эй, все в порядке, – повторил он.

Талли показала Эмметту, как доехать до дома. Он опять включил радио – The Four Tops[33] компании «Мотаун»[34] – как будто у них не было кучи тем для обсуждения. Он был спокоен до противного, как будто ничего необычного не произошло. Талли вытерла слезы, выключила радио.

– Эмметт, что там, черт возьми, было? Рассказывай! Я тут сидела и сходила с ума, боялась лишний раз вздохнуть! – повысив голос, попросила она.

Он положил руку ей на колено и продолжал аккуратно вести машину. Она и вообразить не могла, как бы нервничала, если бы не пропущенные через ее кровяной поток в виде лекарства остатки бурбона.

– Сожалею, что ты так расстроилась, – сказал он. Он нежно сжал ей колено – так нежно, что она подумала, что ей показалось – и снова взялся за руль.

– Здесь налево, – показала она. – А теперь направо.

– Я не хотел тебя расстраивать. Инспектор был любезен. Спросил, не пил ли я… не пили ли мы. Я не сказал ему правды, это привело бы к неприятностям. Тут я соврал, но это все. Я уже не пьян. Иногда у меня алкоголь выветривается из организма быстро. Я же на четверть шотландец. – Эмметт пожал плечами. – Он спросил, в каких мы отношениях. Я сказал, что друзья. Кстати, он слышал про Хеллоуин у твоего брата.

Талли указала рукой, Эмметт завернул к ее дому, заглушил двигатель.

– И как он отпустил тебя – с предупреждением? – шмыгнув носом, спросила она.

– Да. Ну, давай же, Таллула, иди ко мне, – обнимая ее и прижимая к себе, сказал он. Он был такой теплый, излучал такой покой и совершал нужные действия в нужное время. Они и раньше касались друг друга, но не обнимались. И она правильно угадала его аромат: лес, река. Этот всегдашний дождь с налетом прохлады, промытый до блеска и мерцающий то нежно-голубым, то лучисто-белым. Она крепко зажмурилась.

Клиент терпелив и расслаблен, даже в сложных ситуациях. Его непросто вывести из равновесия и распалить. Утешает других.

– Но это мне нужно тебя утешать, – промямлила она ему в рукав.

– Из-за вчерашнего?

– Нам необязательно обсуждать это сейчас, – сказала она.

– Я все бы отдал за такую жену, как ты, из-за твоей открытости… и твоего доброго сердца. – Его голос растаял возле ее уха.

Эмметт

От: joelfoster1979@gmail.com

Кому: talliecat007@gmail.com

Тема: Re: ты мне тоже небезразличен

Талли, рад что ты написала. Знаешь, ведь я хочу надеяться что мы как-то сможем остаться друзьями хотя как уже было сказано… я осознаю что прошу слишком многого. Обещаю не слишком распространяться о ребенке потому что понимаю – тебя это огорчает. Прости меня.

Конечно твоей вины здесь нет. Твоей вины во всем этом нет и ты не могла бы ничего предпринять, чтобы не дать этому случиться. Ты понимаешь, что я говорю? Действительно понимаешь? Я принял решения которые с тобой не связаны. Это и есть моя самая большая проблема… что не подумал о тебе должным образом. Поступил жестоко. Не думаю что ты сломлена. я не считаю тебя негодной. и не планировал беременность Одетты. это вышло случайно.

Ты меня знаешь. Возможно тебе кажется что ты меня знаешь не до конца, да, но ты наверняка знаешь мою душу. Я развелся… чтобы обмануть тебя. Даже вспомнил про те чертовы крестражи из Гарри Поттера. Все было именно так. Я себя расколол. Надо было первым делом Одетте отказать. Но я этого не сделал. Даже представить себе не мог как тяжело отказывать. Слаб я. Но ты, Талли, меня знаешь. Это точно. Вспомни через что мы прошли вместе. Такое не уходит так просто. И даже если бы ушло, то куда? У одного из нас оно все же останется.

Считаю тебя потрясающей женщиной, я тебя недостоин, но признаюсь где-то в душе с неоправданными амбициями всегда надеялся что смогу каким-то образом оставаться в твоей жизни. И твое письмо согрело эту часть моей души. Спасибо тебе. Я стараюсь исправить свои ошибки… ошибки которые совершил в нашей Вселенной… Стараюсь исправить их совершая (хотя бы какие-то) правильные поступки.

До скорого,

Джоэл

PS: Буду в нашем городе на Рождество и разумеется до чертиков скучаю по тебе, Талли. Конечно, а как же. Ты довольно долго была моей женой. И я буду любить тебя всегда.

PPS: Желаю тебе завтра хорошо провести время у Ли на вечеринке.

* * *

Когда Талли скрылась у себя в спальне, Эмметт выпил у кухонноой раковины стакан воды.

(У инспектора были каре-зеленые глаза. Опрятная короткая стрижка, чисто выбритое лицо. Оружие на правом бедре. Вышитая белым фамилия на форме: Бауман. Немного кривой передний зуб. Кончик носа Талли, когда она плачет, становится ярко-розовым. Ногти на руках короткие, покрыты ярко-оранжевым лаком. Она носит серьги, а колец не носит. Легкое конфетти из рыжей и черной кошачьей шерсти на джинсах, ниже колена. И искрит электричеством… как женщина.)

Талли

Уличный фонарь заливал просторную гостиную Талли оранжевым светом струящегося дождя. Сумерки ложились на комнатные растения и книжные полки, разливались по полу. Она любила это священное окно. Сидела на подоконнике и смотрела на спящего Эмметта. Он дышал медленно, глубоко и упирался ступней в подлокотник, как будто отталкивался от него, как от бортика бассейна, и диван вот-вот плюхнется в воду. Она сказала ему, что ему не повредил бы дополнительный отдых. Талли часто обсуждала с клиентами расписание их сна, как он важен как для психического, так и для физического здоровья.

Как в горячечном сне, Эмметт лежал у нее на диване, прижав к себе рюкзак, а Джоэл был в Монтане с собранными в хвостик волосами и младенцем на руках. Она заблокировала номер Джоэла в телефоне, но он продолжал жить у нее в памяти вместе с другими ненужными подробностями. Джоэл носил брюки размера тридцать два – тридцать два, но мог надеть и тридцать два – тридцать, в зависимости от покроя. Размер обуви у Джоэла был десять с половиной. Когда они с Талли поженились, на его банковском счету было тридцать тысяч семнадцать долларов. Адрес его родителей соответствовал междугородному коду семь ноль четыре. Брат Джоэла был старше его на два года. День рождения Джоэла девятого сентября. Талли и Джоэл поженились шестого июня. Талли и Джоэл пережили пять неудачных попыток ЭКО – неисчислимые инъекции, многие часы на телефоне со страховой компанией, бесконечные дни постельного режима, слезы, надежды, молитвы – до того, как полностью поверили в диагноз «бесплодие неясного генеза». Талли и Джоэл были женаты десять лет и пять месяцев. Джоэл в конце концов признался в измене первого октября, но только после того, как Талли сообщила ему о своих подозрениях; она увидела, как он пишет Одетте сообщение в два часа ночи. Талли и Джоэл разошлись и не жили вместе положенные по законам штата Кентукки шестьдесят дней плюс еще четыре. Они получили развод по обоюдному согласию четвертого декабря.

Талли и Джоэл поженились в июне в цветущем поле у реки, пообещав «век любить друг друга» перед практически всеми своими друзьями и знакомыми. Джоэл и Одетта поженились в декабре, спустя всего несколько недель после развода. Джоэл позвонил Талли, сказал, что они сходили зарегистрировать брак в центре города и что Одетта беременна.

– Талли, это получилось случайно, – сказал он так, будто лишь пролил бокал красного на белую скатерть.

– Беременность или брак?

Джоэл молчал с трубку.

– Джоэл, брак для тебя ничего не значит.

То, что он сделал, было жестоко и гибельно. Талли отключилась, чтобы он не услышал, как она плачет.

С Джоэлом она не общалась с их последнего разговора на Фейсбуке еще летом. Там они больше не были друзьями. Она не могла себе вообразить, что Джоэл, Одетта или их ребенок появятся в ее хронике, когда она будет мимоходом пролистывать фотки, годовщины, рецепты и политические дискуссии. Чтобы просматривать посты Джоэла, ей нужно было морально собраться и быть готовой к борьбе со своими чувствами. Она старалась относиться к этому как к ритуалу очищения, в котором в конце концов перестанет нуждаться, но без которого пока обойтись не может.

Она на телефоне зашла на страницу Джоэла. Накануне он разместил пост о походе на последний супергеройский фильм. Они с Айшей тоже его смотрели, а Талли потом одна пошла на этот фильм еще раз. Такой идеальный способ бегства в приукрашенный мир. Но Джоэл, разумеется, раскритиковал кино, как критиковал все и всегда, употребив даже слово «дорифор»[35]. Неудивительно – ведь Джоэл был человеком, который считал, что Большой Каньон переоценили. («Просто я думал, что он больше, вот и все».) Талли прочитала пост до конца, то и дело закатывая глаза и боясь от досады лишиться чувств. Потом прочитала второй раз и только тогда перешла на страницу Одетты.

Почти все, что Талли знала об Одетте, она добыла из соцсетей. Ей было удивительно мало известно о деталях романа Джоэла – она считала, что не иметь всех ответов будет лучше для ее психического здоровья. К тому же ее уже и так преследовали картины их близости: хриплый, грудной звук, который Джоэл издавал при оргазме, его ушная раковина, как присоска, прижатая к Одетте, когда он сверху. Она узнала от Джоэла все, что могла выдержать, о том, когда и где он встречался с Одеттой: в их доме – никогда, всегда у Одетты. Один месяц – с сентября по октябрь – плотного тайного секса – вот как описал это Джоэл.

Талли злилась на себя за то, что не была из тех, кто желал бы им с Одеттой смерти и исчезновения на веки вечные. Или хотя бы из тех, кто мог надеяться еще позлорадствовать, когда Джоэл в конце концов изменит Одетте или брак их расстроится. Но ничто из этого не изменило бы прошлого, и она понимала, что ненависть к Одетте отравит лишь ее саму – и больше никого.

Одетта росла, проводя лето с бабушкой и дедушкой в Л’Иль-сюр-ла-Сорг[36]. Одетта любила романтические комедии и низкосортные рождественские фильмы. Лошадей и кофе. Диетические рецепты жаркого, уроки макияжа. У нее были любимые инструкторы пилатеса и занятия зумбой. Иногда она размещала то, во что Талли пламенно верила и с чем тоже соглашалась, например, петиции о борьбе с изменением климата или видео Тейлор Свифт. От понимания, что их с Одеттой не объединяло ничего, кроме Джоэла, ее обуревал головокружительный круговорот сильных чувств.

На странице Одетты тут и там мелькали фото Джоэла и ребенка.

Талли щелкнула по той, на которую смотрела чаще, чем на другие: Одетта на больничной койке, держащая их девочку, Перл. У Перл был отцовский носик в миниатюре, его черные, как смоль, волосики. Снимал их Джоэл – в темно-синем джемпере с треугольным вырезом, который ему купила Талли – он перегнулся, чтобы целиком попасть в кадр. Она обожала этот темно-синий джемпер с треугольным вырезом и, когда Джоэл его надевал, покусывала его рукава – ей буквально хотелось съесть этот джемпер.

Когда Талли только узнала, что девочку назвали Перл, это слово совершенно не выходило у нее из головы. Оно вырывалось на поверхность и крутилось в мозгу, переливаясь бликами, как настоящая объемная жемчужина[37]. Раньше Талли представляла, что у них с Джоэлом будет ребенок с такими же локонами – на своей ладони она ощущала вес его нежной головки. «У Джоэла есть дочь, и это насовсем», – теперь думала Талли. Джоэл совершил со своей жизнью что-то жутко необратимое, взял и все изменил. Иногда у Талли возникало чувство, что эта мысль была слишком велика для ее головы, но избавиться от нее она была не в состоянии, пока не начинала болеть голова. «У Джоэла с Одеттой могут быть еще дети. У Джоэла и с другими женщинами могут быть еще дети». Мысли носились и носились по кругу до тех пор, пока у Талли уже не оставалось больше сил.

Глядя на фото, она опять расстроилась. Почувствовала себя неприкаянной и одинокой. Она зашла в рабочую почту, хотя и пообещала себе, что не станет этого делать, и даже сообщила клиентам, что до понедельника будет недоступна. От нечего делать ей захотелось удостовериться, что она не пропустила ничего важного. У нее было несколько клиентов, которые полагались на нее, чтобы дополнительно подстраховаться при принятии важных решений, а также клиентов, которые выходили на связь, когда им нужно было, чтобы их убедили не паниковать, или когда член семьи, друг, проблема или страх, которые они считали ранее побежденными, возникали опять, преследуя их, как злые призраки. Иногда клиент присылал мейл просто в поисках ее поддержки или разрешения слишком не заморачиваться.

Будучи психоаналитиком, Талли могла найти здравый смысл, который так легко затуманивался психическими заболеваниями, депрессией, одержимостью и тревожностью.

Она призывала клиентов с навязчиво-маниакальным расстройством делать фото – с датой и временем – своих выключенных духовок и запертых дверей, на которые им можно было взглянуть в течение дня. Одной такой клиентке, которая каждое утро переживала, что не выключила кофемашину, – отключать от Сети этот или любой другой прибор, о котором та волновалась, и брать его с собой на работу. Таким образом она достоверно знала, что он не остался дома, готовый устроить пожар. В психоаналитике было так много практичного, она так часто давала людям столь необходимый им «зеленый свет»: когда нужно – расслабиться, а когда нужно – проявить странность. Освободить их мозг от действий, которые, как они считали, им следовало совершать, если это всегда шло вразрез с тем, что они делать хотели. Задавать вопросы, например, «почему», хотя клиент об этом никогда даже не задумывался.

Талли проверила почту, с облегчением не обнаружив ничего срочного, и во второй раз пообещала себе до понедельника больше туда не заглядывать. Тогда она зашла в личную почту, пролистала несколько рассылок и открыла старые письма Джоэла. Насколько назойливы были его посты в соцсетях, настолько же коротки были письма, даже любовные. И писать сообщения он тоже не очень любил. А по телефону с ним разговаривать было вообще невозможно. Пока они были женаты, их наиболее важные разговоры происходили за ужином или мытьем посуды. На прогулке, в машине, в постели. За чашкой кофе.

Напечатав «Джоэл» в поисковом окошке, она щелкнула на первое попавшееся письмо. Оно было двухлетней давности, он тогда навещал брата в Чикаго, а Талли и Айша уехали на девичник в Ашвилл[38].

Кому: TallulahLeeClark@gmail.com

От: JoelFoster1979@gmail.com

Тема: ☹

Звонить слишком поздно, и телефон все равно где-то в гостиной, но я думал о тебе, о твоем теле, как хорошо от тебя пахнет. А я тут в гостевой спальне со своим ноутбуком и совершенно один ☺ В следующий раз поезжай со мной.

Твой бедный, одинокий муж,

Д

И еще одно, вскоре после этого. Он переправил ей статью об архитектуре ар-деко с фотографиями Американ-радиатор-билдинг[39]

Кому: TallulahLeeClark@gmail.com

От: JoelFoster1979@gmail.com

Тема: Погляди

Это здание мы увидели из Брайант-парка. Когда в следующий раз поедем сюда, надо пойти на пешую экскурсию на тему ар-деко. Думаю, если предложим Лионелу с Зорой поехать с нами, они обязательно согласятся. Организуем вокруг этого целую поездку. С тобой чертовски здо2рово путешествовать.

Больше они в Нью-Йорк вместе не ездили. Возможно, Джоэл строил планы в будущем отправиться на пешую экскурсию по ар-деко с Одеттой. И с ней тоже чертовски здо2рово путешествовать. Он бы шел рядом, а она везла бы Перл в дорогой коляске. Или он нес бы Перл на груди в сумке-кенгуру, и они с Одеттой, глядя вверх, на небоскребы, тыкали бы пальцами в голубизну.

Именно образ Джоэла с Перл на груди переполнил чашу ее терпения.

Талли что-то быстро и едва слышно пробубнила сама себе, прерывая ход плохих мыслей. Эмметт перевернулся, открыл глаза и посмотрел на нее. Сел, потер лицо.

– Я никогда не сплю днем. Дневной сон не для меня, – сказал он еще хриплым ото сна голосом.

– Сегодня он для тебя, – радуясь, что отвлеклась, сказала она. – Хочешь чего-нибудь? Поесть? Воды?

Эмметт пригладил волосы и оглядел гостиную, потом устремил взгляд на дверь в кухню.

– Знаешь, я хотел бы приготовить ужин. Хотел бы сходить за продуктами, вернуться и приготовить тебе поесть.

– Ой, это совершенно необязательно. У меня полно еды. И в такую погоду выходить не стоит, – сказала она, показав на мутное, мокрое стекло. Он наклонился и открыл рюкзак, порылся в нем и, вытащив деньги, показал ей. Протянув ей пять двадцаток, он пояснил, что это за обед и все прочее, что было раньше, а остальные деньги положил в карман.

– Это меньшее, что я могу. Можно я возьму твою машину? Я оставлю… – Он замолчал и снова стал рыться в рюкзаке. Он вытащил оттуда коробочку, открыл ее. Внутри лежало кольцо с бриллиантом не меньше карандашной резинки. – Оставлю у тебя кольцо. Чтобы ты не думала, что я убежал.

– А хочешь, я поеду с тобой? Поведу машину, если ты настаиваешь на приготовлении ужина, – предложила она. Он придвинул к ней коробочку.

– Я обо всем позабочусь. Как ты относишься к стейку? – встав, спросил он.

– Нормально. Стейк – отлично. Ой, ключи. Мои ключи, – сказала она, вспомнив, что оставила сумочку на кухонном столе. Вернувшись в комнату, она отцепила ключи и, дав себе возможность провести кончиками пальцев по его руке, отдала ему. В его сжатой ладони звон ключей смолк.

– Вернусь через полчаса. Честное слово.

– Ты не хочешь, чтобы я показала тебе, где магазин продуктов?

– Сам найду.

Забросив рюкзак на плечо, он направился к двери.

Было непонятно, почему она ему поверила. Кольцо могло быть фальшивкой. Он мог поехать на мост и прыгнуть. Мог сбежать навсегда на ее машине, и ей пришлось бы объяснять полицейским, что она не только не знала его, но и не была уверена, что Эмметт его настоящее имя.

Она доверяла ему, полностью доверяла.

Ей показалось, будто внутри ее расправилась складка.

Эмметт

Здоровенные бутафорские пауки обхватили черными лапами горящие буквы вывески со словом «ПРОДУКТЫ». Снаружи казалось, что продавали там только тыквы и хризантемы. Эмметт, сидя на парковке в машине Талли, бездумно пролистывал новости на телефоне, хотя терпеть этого не мог. Но если бы вчерашний вечер закончился так, как он хотел, и его нашли бы в воде, его лицо и история были бы главной новостью дня. Новости жутко удручают, и отчасти именно они подтолкнули его к решению прыгнуть. Как вообще люди выживали? От растущей тревожности зачесалась шея, тело заныло от тоски – он привык к этим ощущениям за годы. «Грусть причиняет боль… физическую боль», – предупреждал его отец.

До того как перед ним замелькали фантасмагорические образы, он увидел Кристину и Бренну, сначала по отдельности, потом вместе, невредимых, с закрытыми глазами, бледных, спящих. Пережить это вновь – как будто увидеть холодную вспышку света перед наступлением кромешной тьмы, и лишь дверца клетки, в которой было заперто его сердце, продолжала мерно хлопать. Эмметт прижался лбом к рулю и в прохладном из-за неработающего двигателя салоне сосредоточился на осознанном медленном дыхании, подняв голову только при звуке остановившейся рядом машины.

(Белая машина. Рыжеволосая женщина в плаще в черно-белый горошек. Автокресло. Верхний свет выхватывает детали. На ручке автокресла одеяльце, защищает младенца от дождя. Одеяльце белое с желтыми уточками. Уточки улыбаются.)

* * *

Начав с отдела овощей, Эмметт выбрал небольшой пакет красного картофеля и положил в корзину. Там к нему подошла женщина с тележкой, которая настаивала, что он ей знаком и она его уже где-то видела. Он вежливо объяснил, что живет в другом городе, и отвернулся. Выходы в большой мир лишь усиливали его желание снова попасть в комфорт теплого, чистого и приятно пахнущего дома Талли. Он взял два стейка, ирландское масло, бутылку красного. Бульон и коньяк для соуса. Он пробежался по широкому и хорошо организованному ряду сезонных товаров с его масками и скелетами с сенсорами движения, которые дребезжали и тряслись по обе стороны от него. Миновал пикающую кассу самообслуживания и вышел, ни словом не перемолвившись больше ни с кем.

* * *

Дома он прежде всего выгнал Талли из кухни.

– Ты, наверное, постоянно заботишься о других. Я говорю «наверное», потому что не хочу показаться всезнайкой, поучающим тебя, как надо жить, но я уверен, что это так. Смотри, что ты сделала для меня. Это было необязательно. Так позволь же мне сделать что-то для тебя, – попросил он.

Как только он вошел, она отдала ему кольцо Кристины, которое он положил в рюкзак и сразу поставил кипятить большую кастрюлю воды. Порезал картошку, забросил в кастрюлю.

– Трудно признаваться, но как же я рада, что ты готовишь ужин и мне об этом беспокоиться не надо. Я готовлю нечасто. Или вообще живу на перекусах. Иногда беру еду навынос. Мне все еще странно готовить для себя одной. И у меня плохо получается позволять другим обо мне заботиться, – сказала она. Она не заступала мысками на территорию кухни, а стояла так, чтобы быть идеально вровень с чертой, разделяющей плитку и деревянный пол.

Эмметт промыл стейки под слабой струей воды, высушил их с помощью бумажного полотенца и натер оливковым маслом. Талли подалась вперед и наблюдала за ним. Едва слышное «мяу» одной из кошек желтым облачком повисло в кухне. Эмметт включил плиту, бросил бледный куб холодного масла на сковородку и, пока оно грелось и шипело, налил себе стакан воды.

– Вчера, на мосту – это как-то связано с твоим браком? – спросила Талли, когда он положил на сковороду оба стейка. Кровяные, они жарились и подрумянивались.

– В каком-то смысле да. В каком-то – нет, – ответил он.

– Понятно объяснил.

Он повернулся к ней. Улыбнулся. Талли сидела на полу за пределами кухни и укоризненно качала головой.

Когда пришло время, он переместил стейки в духовку, снял пустую сковороду с плиты и плеснул в нее бульона и коньяка. С помощью деревянной ложки он соскреб со дна и стенок вкусные поджарки, поставил сковороду обратно на огонь и поддал жару, давая соусу выкипеть и загустеть. Пока Эмметт колдовал у плиты, Талли продолжала говорить. Потом Эмметт, рассчитав время так, чтобы внутри мясо было еще розовым и прохладным, вытащил стейки из духовки.

– Дадим им отлежаться, – сказал он.

– Как ты познакомился со своей бывшей женой? – спросила Талли.

– А ты расскажешь, как познакомилась с Джоэлом?

– Ты хочешь знать, как я познакомилась в Джоэлом?

Эмметт кивнул.

– Хочешь, чтобы я первая рассказывала?

– Да, – подтвердил он.

Когда Талли познакомилась с Джоэлом, он работал менеджером по маркетингу в медицинской страховой компании, где Лионел был финансовым директором. Они вместе играли в футбольной команде организации. Талли видела Джоэла, когда ходила на матчи, и считала его симпатичным.

– У Джоэла были черные локоны, которые развевались при беге, и по полю он носился так же резво, как щенок. После того как я побывала на нескольких матчах, Джоэл попросил у Лионела разрешения пригласить меня на свидание. Лионел сказал мне: «Он хороший парень. Немного нудный, но обалденный футболист. Способный, сильный и выносливый. А какой красавец!» – рассказывала Талли.

Она помнила наизусть слова Лионела. Пока она говорила, Эмметт смотрел, как двигается ее рот. Она рассказала, как избирателен был Лионел по отношению к ее ухажерам, долго с ними сближался, да и она призналась, что сама ужасно относилась к некоторым девушкам брата. При этом сказала, как сильно любит свою невестку Зору. Она добавила, что Зора ей больше чем невестка, она хороший друг. Талли привела пример, как Зора, когда Джоэл съехал, ночевала у Талли. Как она убралась у Талли в кухне и приготовила ей ужин, дала ей возможность выплакаться, положив голову Зоре на колени, и гладила ее по волосам.

– Через сколько свиданий ты поняла, что Джоэл – твой избранник? – выслушав, спросил Эмметт.

– Не знаю… может, месяца два? Я время от времени встречалась с другим, но Джоэл был красив, остроумен, любил пофлиртовать. Очень сексуален и напористо самоуверен, кроме того, он носил костюмы… часто, – сказала Талли. – И потом, он смышленый и не робкого десятка.

– Надо же… не робкого десятка, – передразнил Эмметт басом.

– Ну да. Но это правда! Поверь мне, я бы ни за что не воспользовалась этим выражением, чтобы описать кого-то еще, кроме Джоэла.

– Выражение емкое.

– Согласна. – Талли помолчала. – Ну и вот… у меня были серьезные отношения, но с Джоэлом у меня появлялось чувство, что я что-то такое выиграла, но не могла объяснить как. Будто бы при выборе между ним и кем-то другим я видела… что Джоэл давал мне ощущение, что это просто должен быть он. Не может не быть. Это же был Джоэл! Он как-то смог убедить меня, что он единственный и неповторимый.

– А теперь?

– Теперь я разобралась, – сказала она. – Так, твоя очередь.

– Ну… наша история такая. Я работал вместе с одной из ее близких подруг, которая начала встречаться с моим близким другом… это они переехали в Монтану. Я говорил тебе о них на мосту. Так я познакомился с Кристиной, – сказал Эмметт, впервые при Талли произнеся вслух ее имя, заполняя пробел в графе «отношения», оставленный его письмом.

– С Кристиной, – повторила Талли, будто пробуя имя на вкус и наслаждаясь им. – А ты не передумал по поводу того, чтобы позвонить этому близкому другу? Как его зовут?

– Его зовут Хантер. И я его люблю, но сейчас необходимости с ним говорить у меня нет.

Хантер захочет надрать ему задницу, мертвому или живому, как только услышит о письме Эмметта родителям. Грубоватый смешок шевельнулся где-то у него в животе, и он положил на него ладонь.

– Через сколько свиданий ты понял, что Кристина – та самая?

– После первого, – сказал он.

– Правда? Ух ты… можно только мечтать.

Эмметт, отвернувшись к плите, наблюдал, как крутилась в воде картошка. Когда она стала достаточно мягкой, он размял ее толкушкой, добавил еще масла, сметаны, соли и перца. Потом разложил стейки и картошку по тарелкам, которые достал из шкафа, и полил мясо коньячным соусом со сковороды.

* * *

– С моей женой, Кристиной… вот что случилось… к сожалению, она умерла, – сев за стол и положив в рот кусочек мяса, сказал он. Проглотил.

Разговор о смерти Кристины был верным путем к мыслям о своей собственной смерти. Горе настолько изматывало, что смерть была единственным способом спастись от него. Он приоткрыл завесу тайны перед Талли, выпустив ее наружу – пусть и малую толику – чтобы избежать взрыва. У него оставался единственный способ все это остановить: привести в исполнение изначальный план.

Ему показалось, будто облако проплыло по лицу Талли, она опустила вилку на тарелку. Он ожидал, что лицо Талли часто омрачают такие облака, в то время как многие отвечали печальным вздохом. Другие, казалось, пытались быстро что-то подсчитать в голове, отворачивались и опускали глаза, размышляя над его возрастом и насколько молода могла быть Кристина. Но Талли не отвернулась. Смотрела на него в упор, и в ее глазах было столько тепла. Ее светлая душа, нежная и открытая, отражалась на ее лице. Эмметт сидел и тоже смотрел на нее, замерев от мелких удобств обычной домашней жизни. Раскрываться в таком безопасном пространстве было страшно, но при этом отпускало, как будто несешься на велике с горки, отпускаешь руль и держишь прямые руки перед собой.

Талли

– Мне так жаль. Очень жаль. Как тяжело, – прижав руку к груди, сказала Талли. – Кольцо, которое ты мне оставлял? Ее?

Эмметт кивнул и отпил воды, потом взял еще кусочек стейка.

– Боже мой. Боже мой! Как давно это случилось, можно спросить?

– Три года назад.

– Как долго вы были женаты?

– Четыре с половиной года.

– У вас… не было детей?

Не глядя на нее, он отрицательно покачал головой.

– Сколько лет было Кристине?

– Двадцать шесть, – снова глядя ей в глаза, ответил он.

– Господи, какая молодая. Хочешь… рассказать, как она умерла?

– Нет.

– О’кей. Если захочешь, я тебя выслушаю.

– Спасибо.

– Горе переживать сложно… неестественно… оно может толкать нас на какие угодно поступки, – сказала она.

Острое переживание горя после смерти молодой жены три года назад. Несчастный случай? Рак? Не могу спросить, кто такая Бренна, но как же хочется узнать.

Он неотрывно смотрел в тарелку.

– Невероятно вкусно, видит бог, лучший стейк из тех, что мне приходилось есть, кстати говоря, – из уважения выждав время, сказала она.

– Рад слышать. Это мое любимое занятие – готовить и есть. Уже давно так не колдовал у плиты, и это приятно.

– Нет, правда. Буквально лучший в мире стейк. Просто ух!

– Ешь на здоровье, – сказал он, скромный, словно ландыш. – Я и посуду помою.

– Нет уж. Это тебе делать совершенно необязательно. Ты мой гость.

– Гость, – повторил он.

– Да. Как поет канделябр в «Красавице и чудовище», «вы наш гость».

– Люмьер?

– Именно, – рассмеялась она. – Как же я не догадалась, что ты поклонник Диснея. Недаром ты мне понравился.

– Не хочу сильно хвастаться, но у меня уйма бесполезных знаний.

– Как ты себя сегодня чувствуешь? По сравнению с вчерашним днем? – положив в рот еще кусочек, спросила она.

– Мне об этом сказать нечего.

– Может, ты переживаешь или волнуешься? Нет душевного равновесия? Типа, хочешь причинить себе боль? – спросила она и тут же поняла, что соскальзывает в опасную сферу. Те же вопросы она задавала в кабинете своим клиентам – задавала обстоятельно. Эмметт положил локти на стол, сцепил пальцы. Не в его энергетике, а глубоко в душе, скрытый от глаз, был Vantablack[40], и он его оберегал. Самой Талли было туда не проникнуть – он должен был бы вести ее за руку.

– Таллула, ты считаешь, я сейчас похож на человека, потерявшего душевное равновесие? – поев еще мяса и отпив воды, спросил он. Каждый сверкающий золотом слог в имени Тал-лу-ла, вырываясь из его рта, сопровождался у нее трепетом в бедрах, покалыванием в макушке.

– Вообще-то, нет. У тебя часто такое бывает – эти сильнейшие колебания настроения? – спросила она, надеясь, что задала вопрос как озабоченный друг, а не как профессиональный работник сферы психического здоровья.

– Вчера у меня был тяжелый день.

– Но ты же понимаешь, почему я спрашиваю.

– Да. И имеешь полное право. Не хотелось бы доставлять тебе ощущение неловкости, – сказал он.

– Все нормально. Можно это больше не обсуждать.

Талли так хотелось пойти с Эмметтом на Хеллоуин. Она представляла, как они проведут там время, отвлекшись от треволнений большого мира, не беспокоясь ни о чем. Вечеринка была отличным способом отвлечься, она это знала. И старалась не думать, что будет потом, когда пройдет вечер субботы или, самое позднее, утро воскресенья. Этот уик-энд мог быть герметичной капсулой в космическом пространстве.

– Что еще ты спросила бы у Джоэла, если бы он с тобой разоткровенничался? – поинтересовался Эмметт, возвращая ее на твердую землю.

– Ух. Ну… – начала она. Ей хотелось, чтобы в центре внимания был Эмметт, его чувства, но она не возражала против того, чтобы в кои-то веки выслушали и ее. «Хлоп!» Бегущей строкой пробежали у нее в мозгу ругательства и возгласы раздражения. Она сделала глубокий вдох. – Я бы хотела знать, отличается ли его любовь к ней от той, что он чувствовал ко мне. Понять, та же это любовь, просто перешедшая с меня на нее. Еще я бы хотела знать, как он ощущает себя в роли отца. Я знаю, как он этого хотел. И теперь получил. Что испытываешь, когда получаешь то, чего действительно хочешь?

– Но и ты ведь раньше получала то, чего действительно хотела?

– Да. Но именно это… завести ребенка. Этого мы хотели так сильно… вместе. Теперь у него это есть без меня. Как ему? Нет ли у него чувства, что это как бы… ну не знаю… неправильно?

– Тяжко.

– Слишком тяжко. – У нее вырвался унылый нервный смешок.

– Давай-ка встряхнемся. Я действительно собираюсь мыть посуду, – глядя в направлении раковины, сказал он.

– А я заварю чая со вкусом тыквенного пирога. Что мне еще делать?

– Можешь составить мне компанию. Продолжай со мной говорить. Тебе хочется еще поговорить? Можем пока не о тяжком. Я не буду, если ты не будешь.

– Я не буду, честное слово. Конечно. То есть наверное. Хотя… не знаю. Могу почитать. Давай я тебе почитаю. Диковато звучит?

– Не-а. Люблю такое. А тебе придется приложить побольше усилий, чтобы удивить меня, – вставая, сказал он.

– О’кей, задачка не из легких! Я сейчас.

* * *

Каждый год в октябре она перечитывала хотя бы одну книгу о Гарри Поттере. Это были осенние книги, прочитанные столько раз, что каждое новое прочтение успокаивало – сюрпризов не было. Она как раз была на середине иллюстрированного издания «Гарри Поттер и узник Азкабана», так что именно эту книгу она сейчас и принесла из спальни. Заварив чай, она села возле кухни – рядом кружка с чаем, на коленях книга.

– Сначала говорили о Диснее, теперь ты мне Гарри Поттера читаешь. Тоже мне, взрослые люди, – сказал Эмметт, рассмеявшись одним быстрым «ха», и оглянулся на нее через плечо. Пока он мыл посуду, в раковине шумела вода. Он снял с себя рубашку и остался в своей белой футболке. Она была чистой и точно по размеру, сзади просматривались лопатки, которые сияли ангельской белизной и были похожи на две невысокие заснеженные вершины.

Талли сидела на полу, скрестив ноги, пила чай. Открыв книгу, она начала читать. Ей приходилось повышать голос, чтобы ему было слышно сквозь шум дождя, льющейся из крана воды, дробленый звон сияющей посуды.

* * *

Покончив с загрузкой посудомойки и вручную вымыв сковороду и кастрюлю, он перекинул полотенце через плечо.

– Ну теперь я этим проникся, – сказал он, указав на книгу в твердой обложке у нее на коленях.

– Наверное, я слишком стара, чтобы их любить? Детей у меня нет. Так что никаких оправданий, – сникнув, сказала она. Ее по-прежнему смущала мысль о том, как подвел ее организм. Прошло довольно много времени, прежде чем она перестала винить в этом себя. Она концентрировала внимание на положительном, на возможностях. Она не заходила на сайты по усыновлению со среды, но обязательно заглянет в понедельник, пощелкает по страничкам и помечтает.

– Ну у меня тоже детей нет, и мне понравилось слушать твое чтение. Так что спасибо, – мягко сказал Эмметт.

Талли еще полистала книгу, потом закрыла ее и отложила.

– Так ты сказал родным, что уезжаешь? – спросила она.

– Нет. И если они получили письмо сегодня, то подумают, что я умер. Если сегодня не получили, то пока волноваться не начали, – сказал он и вытер и без того уже сухие руки.

– Они не пытались тебе звонить или писать?

– Телефон новый. Я не хотел, чтобы у кого-то был номер. Полный разрыв.

Талли хотела спросить его о детстве, еще спросить о семье. Но когда он закончил отвечать, ей было больше от него ничего не добиться. Она ушла к себе, забила в Гугл слова «Кристина, Клементина и некролог» и получила несколько результатов за прошлые годы, ни один из которых не упоминал Эмметта, да и возрасты не соответствовали. Слишком старые или слишком молодые, чтобы быть его женой. Она попробовала слова «Клементина и мужчина и пропал» и нашла лишь старые оповещения о пропавших без вести. Она понимала, что только потеряет время, ища Хантера. Интернет не помогал. Она сходила в туалет, помыла руки и вернулась к кухне.

– Эмметт, если бы ты дал мне информацию, я могла бы выйти на связь с твоими родными. Это могло бы помочь? Если ты сам не хочешь… я могу это сделать за тебя, – сказала она.

– Ни в коем случае, – сказал он, и снова его взгляд помрачнел. Дождь теперь пошел косой – он с силой бил по окнам, как в фильмах ужасов.

Эмметт

Довольно большой кусок души Эмметта был обмотан колючей проволокой. Расчлененность – вот что помогало ему жить «после». Вспоминать «Красавицу и чудовище», слушать, как Талли читает из «Гарри Поттера» – все это, как нож для вскрытия писем, аккуратно взрезало его нутро, отгибало края, расшивало. Его слезы в присутствии Талли были лишь проблеском стоящей за ними истории, они, будто крошечное светло-голубое острие, сверкнули из черной как смоль пропасти.

Он взглянул на Талли, чуть улыбнулся, и, оставив ее там же, возле кухни, смотреть на бьющий по окну дождь и извинившись, с рюкзаком и телефоном отправился в ванную. Он не ответил на письмо Джоэла, когда сидел на парковке продуктового магазина, так как не хотел, чтобы тот подумал, что отчаявшаяся Талли только и делала, что ждала его ответа. Она была занятой женщиной.

Он закрылся в ванной и встал, прислонившись спиной к двери.

От: talliecat007@gmail.com

Кому: joelfoster1979@gmail.com

Тема: Re: ты мне тоже небезразличен

привет Джоэл. хочу для начала сказать что согласна! Я ПОТРЯСАЮЩАЯ.

конечно ты все профукал. да ты и так уже все понял.

мне невдомек как ты можешь говорить, что я тебя знаю, когда очевидно, что огромную часть тебя я не знаю. ту часть которая решила нарушить наши брачные обеты. я этого не делала. я бы никогда так не поступила. но как я уже сказала, мы и это обсудили.

есть у меня к тебе еще вопросы раз уж ты разоткровенничался. любовь что ты чувствуешь к ней… отличается ли она от той, что ты чувствовал ко мне? она другая? или та же, просто перешедшая с меня на нее? и еще, как ты ощущаешь себя в роли отца? я знаю, как ты этого хотел. или думал что хотел. ну, теперь у тебя это есть! без меня. нет ли у тебя чувства что это как бы… ну, не знаю… неправильно? как бывает, когда получаешь то, чего действительно хочешь? расскажи-ка.

я ценю настрой твоего письма. кажется ты наконец… прикладываешь усилия. мужчинам нужно научиться лучше заботиться о женщинах которых как они утверждают они так любят.

Талли

Он был уязвлен этими словами, своим собственным выбором слов. Талли вторглась в его личную жизнь, а теперь он по-настоящему вторгся в ее. Начал спьяну, но продолжает и на трезвую голову. Мог бы смягчить свой поступок и представить Джоэла в лучшем свете, переслав письма на ее настоящий адрес как подарок, когда они расстанутся. Выдать секреты, которые Джоэлу, очевидно, не хватило мужества рассказать ей раньше, и помочь ее ранам затянуться.

Эмметт сходил в туалет и пригладил волосы – они лоснились, будто масло. Он высунул голову из ванной.

– Мисс Талли, можно я приму душ? Со среды не мылся. А утром совсем забыл из-за всех этих событий, – сказал он достаточно громко, чтобы она услышала. Слово «мисс» вырвалось у него случайно, по деревенской привычке. Кошки вышли в коридор, надо было разобраться, что там за суета. Он распахнул дверь и опустился на корточки, чтобы их погладить, они замурчали, и коридор зарокотал от их мелких «мяу».

– «Мисс» Талли? Это делает меня старой, – теперь стоя перед ним, сказала она.

– Прости меня. Честное слово, не хотел. Просто я из деревни.

– Да, можешь принять душ, – сказала она, шагнув к нему, чтобы открыть шкаф с бельем, к которому он привалился. В темноте ванной комнаты ее рука скользнула по подолу его рубашки, он ощутил ее тепло.

– Извини, – отодвигаясь, сказал он.

– Ничего. – Она достала сложенное пушистое полотенце и протянула ему. – Мыло для тела, шампунь, кондиционер – все там. И очень приятно пахнет. – Она указала на занавес с оборкой за его спиной. Он поблагодарил ее, закрыл дверь и оказался на совершенно новой неведомой планете, которой был чужой душ. Не сразу, но он добился нужного напора и нужной температуры воды.

(Пять бутылочек мыла для тела: дикая черешня, абрикос, лаванда, мята, «Шанель». Толстый кусок мыла с засушенным цветком. Вся в оборках розовая мочалка-пуф, похожая на перестоялый пион. Прозрачный коврик для душа, с виду как воздушно-пузырьковая пленка. Чисто. Везде очень чисто.)

Он представил, что живет здесь, строит жизнь с Талли. Представил, что снимает себя мокрого в мыльной пене у Талли в душе, посылает Джоэлу. Намыливая голову шампунем Талли, Эмметт улыбнулся при мысли о том, до какой степени она не выносила хвостик Джоэла. Держа бутылочку мыльными пальцами, он прочитал, четко произнося каждое слово: «апельсиновый цвет и нероли, лимонное дерево на берегу океана». Вода бурлила, как в джунглях, омывала его до чистоты.

* * *

Когда Эмметт вылез из душа, то понял, что не попросил у Талли чистой одежды. Можно было надеть то, в чем он спал вчера, но все это лежало в комнате на диване. Он насухо вытерся и обернул полотенце вокруг талии. Белая майка намокла, он обернул ее вокруг головы и вышел в коридор. Тихо работал телевизор: британский акцент и фонограмма пронзительного смеха. Ряды темных локонов Талли свободно свисали с края дивана.

– Можно я опять надену те же вещи? Ничего? – спросил он.

Одна из кошек, растянувшаяся на подлокотнике дивана, понюхала воздух, не упустив сопровождавшего Эмметта цитрусового облачка. Дождь утих, но водостоки не справлялись, и вода неслась по ним, выливаясь на окна. На него напала сонливость и немного кружилась голова – от горячего душа, домашнего уюта, их ужина. От переживаний вчерашних и уже сегодняшних. Он одновременно ощущал легкость, как будто мог уплыть по воздуху, и тяжесть, как будто утопал в этих полах из светлого дерева, в этих мягких коврах. Все три года он мучился затяжными головными болями, мрачным безрадостным настроением. Он чувствовал себя в два раза тяжелее, как будто гравитация давила на него с двойной силой. Он проглотил ком в горле, одной рукой погладил кошку, почесал за ушами. Другой рукой он крепко держал полотенце на поясе.

(По телевизору взрыв смеха. Персонаж передачи ест попкорн и слушает спор сослуживцев. В офис входит другой персонаж, на лице ужас. Запись взрывается смехом. Талли чуть усмехается, качает головой.)

– Все хорошо? – поставив кружку с добавкой чая и протянув руку за одеждой, спросила Талли. Увидев, что он в одном полотенце, она отвернулась и прочистила горло.

– У тебя в ванной так мило. Весь дом ужасно милый. Зря я вчера об этом промолчал.

– Спасибо. Честное слово, все нормально. У тебя много всего на уме. Мой брат заработал в молодости много денег. Финансы, акции, всякие инвестиции, которые я до конца не понимаю. Он математический гений. Без его помощи я бы этот дом не осилила. Завтра на вечеринке познакомишься и с ним, и с остальными родственниками.

Эмметт вытащил из рюкзака зарядку и, подключив телефон, оставил его на полу в гостиной. Он взял у нее одежду и пошел в ванную одеваться. Значит, вот как это – ждать чего-то с нетерпением? Жизнь его в последнее время была так похожа на умирание, что он уже и не помнил. Вот так чувствуешь себя, когда колючая проволока разматывается? И его сердце похоже на треснувшую, опрокинутую чашку, наполненную до самых краев?

Талли

Талли пообещала себе не смотреть, как Эмметт удаляется по коридору. Она не ожидала увидеть его в полотенце. В любимом красном полотенце Джоэла – до того, как он стал бывшим, до ребенка, до хвостика. Неужели она сама дала ему это полотенце? Случайно или осмысленно? Пусть Эмметт и вышел мокрый, словно герой со страниц любовного романа, все же у него психическое расстройство, и тревожных «красных тряпок» так много, что он с тем же успехом мог, как матадор, выйти в traje de luces[41]. И все же внутри у нее екнуло, когда она увидела полотенце и то, как вились за ушами его потемневшие от воды волосы. Мост, мистер Наверное Симпатичный, мистер Вполне Симпатичный, Эммет Без Фамилии, разгоряченный и румяный, как персик.

Пока он переодевался в ванной, Талли подобрала с пола его мобильник, щелкнула проверить, заблокирован ли экран. Да. Фоном служило стандартное фото Земли. Она оглянулась на дверь ванной, проверяя, заперта ли она по-прежнему. Попробовала ввести 1234. Не вышло. И никаких уведомлений. Ничего. Услышав шорохи в ванной, она отложила телефон. Пошла в свою спальню, достала из верхнего ящика его письмо. Зеленая куртка висела на крючке у входной двери. Она не помнила, куда следовало класть какое письмо, и просто разложила их по разным карманам: одно во внутренний, другое в наружный. Она молилась, чтобы Эмметт не вышел из ванной прямо сейчас, и выдохнула с облегчением и благодарностью, когда этого не случилось. Вернулась на диван.

* * *

– Можно задать тебе вопрос? Про вчерашнее? – мягко спросила она, когда он вышел из ванной и сел рядом, но не слишком близко.

– Конечно.

– Как тебе кажется, очутиться на мосту было соизмеримой реакцией на то, что тебя туда отправило? – Она понимала, что ее вопрос, видимо, был слишком похож на то, что мог бы спросить психоаналитик, так что уменьшила громкость телевизора и продолжила: – Кстати, правильного ответа здесь нет. Мне просто любопытно.

– Мне кажется, что да, – просто ответил он.

– Какие еще у тебя есть способы справляться со стрессом? Как ты справился со смертью жены, когда это случилось?

– На самом деле я еще не совсем с ней справился. Не могу. Пытаюсь, наверное… но осмыслить не могу. Вот она была, и вот ее нет? Все становится так переменчиво. Мой мозг не может… этого удержать. Ощущение конечности и бесконечности одновременно. Я не могу это осмыслить, вот и оставляю… внутри… в темноте.

– Понимаю, – сказала Талли и замолчала. – Эмметт, ты считаешь необходимым вернуться на мост?

– Вот сейчас? Нет.

– Есть ли у тебя кто-то, с кем ты делишься своими чувствами? Кому ты доверяешь?

– Был раньше… Хантер… мы жили вместе до женитьбы, но больше я почти ни с кем не общаюсь, – сказал он.

– А почему?

– Коротко ответить не могу.

– А длинно?

– Наверное, могу.

– О’кей. Ты бы хотел иметь возможность поговорить с кем-то, кому ты доверяешь?

– По натуре я человек скрытный, – сказал он.

– Тебе нравится быть по натуре скрытным? – спросила она, пытаясь докопаться до истины так, будто они у нее в кабинете и ей платят, чтобы она изучила о нем все.

– Меня никто раньше об этом не спрашивал. Думаю, да?

– Ясно. Я понимаю. Ты определенно пользуешься методом самоуспокоения, но каждому нужен кто-то рядом. Мы нужны друг другу. Плохо ощущать себя покинутым и одиноким.

– Сейчас я себя покинутым и одиноким не ощущаю. Честно, – сказал он.

– Ты когда-нибудь рассматривал возможность лечения?

– Я посещал группы, где люди садятся в кружочек и обсуждают свои чувства. Мне не понравилось. Ты когда-нибудь бывала на таком?

– Я бывала раньше на сеансах психотерапии… да, бывала в прошлом, – сказала Талли, в висках у нее стучало.

– Помогло?

– Да, очень. Кардинальный сдвиг. Но то было лечение один на один. Ты не пробовал? Не думаешь, что поможет?

Эмметт пожал плечами.

– Ты все время один – с тех пор, как потерял жену? – спросила она. Ей не терпелось узнать про Бренну, и она пыталась вывести его на разговор о ней.

Эмметт поднял руку без обручального кольца.

– Мне известно, что ты не женат, но как насчет девушки?

– Я что, похож на парня, из которого может выйти стоящий бойфренд?

– Ну ты потрясающе готовишь, успешно выкрутился из штрафа плюс моешь посуду, так что да, возможно, – сказала она, представляя его в полотенце, только сейчас волосы были почти сухие. Представляя его бедра под мягкой серой тканью этих предназначавшихся Джоэлу брюк. Теперь вещи для Джоэла покупала Одетта, она знала его размеры, знала, что не надо покупать одеколон, так как он «потом будет везде».

– Талли, а что, если я все это делаю, чтобы произвести на тебя впечатление?

– Нет, это не так, – сказала она, поддаваясь романтичному туману дружеского флирта.

– Мама меня правильно воспитала.

– Это уж точно, – сказала она. Туман быстро рассеялся при мысли о его бедной матери. – Именно поэтому мне совершенно нестерпимо думать, как она получит по почте твое предсмертное письмо, а ты вот здесь, вполне в порядке.

– Спасибо, но тебе об этом волноваться не стоит, так что не переживай. Давай поговорим о чем-нибудь другом? Ну пожалуйста…

– Хорошо, – на секунду увеличив громкость телевизора и тут же убрав ее совсем, сказала она. – Есть ли у тебя в рюкзаке что-то, чего мне следует опасаться?

– Совсем ничего, – сказал он.

– Но ты мне не скажешь, что там?

– Ничего примечательного, честно. Ничего, что имело бы значение для кого-либо, кроме меня.

– О’кей, – сказала она, кивая и продолжая на него смотреть. Он, казалось, не испытывал от этого никаких неудобств. Ей это понравилось, она почувствовала себя в безопасности.

– Вот это мне нравится. Всегда нравилось, – некоторое время помолчав, прежде чем сменить тему, сказал Эмметт. Он указывал на открытку в рамке, на которую падал кремовый свет лампы.

– Густав Климт.

– «Поцелуй», – отвернувшись к телевизору, сказал он.

– Я обожаю историю искусства, хотя и знаю, что именно эту картину Климта теперь где только не увидишь. Любовь к ней не прибавляет мне оригинальности. Мне еще нравится «Даная», – сказала Талли, указывая на другое мерцающее произведение Климта в рамке на полке. – Одно из любимых моих занятий – ходить в художественную галерею в одиночку и находиться в одном пространстве с работами. В тишине. Иногда я там плачу, – сказала она. Она знала, что, когда говорит о своих чувствах, это помогает другим заговорить о своих, а взахлеб делиться своей подлинной любовью к художественной галерее ей было легко. – Не знаю, зачем я это делаю – просто меня… с головой накрывают чувства – мои собственные и всех остальных – и вся история мира.

Много лет назад она завела важное для себя знакомство с одним из ярких друзей Лионела. Этот человек помог Джоэлу – тому не нравилась его работа в маркетинге – устроиться в галерею куратором современного искусства. Джоэл и Одетта оба там работали и познакомились именно тогда, но галерея была ее, Талли, не Джоэла. Она для нее слишком много значила. Именно туда она ходила в детстве и юности, именно там влюблялась в скульптуры, в световые инсталляции и в нидерландские картины периода золотого века, особенно в цветы. Она влюблялась во все! И теперь, когда Джоэла и Одетты там больше не было, Талли забрала все это пространство обратно: она продлила абонемент в галерею и наведывалась туда каждое воскресенье после церкви.

– Она популярна не просто так. Она прекрасна. А оригинальности в тебе предостаточно, поверь мне, – сказал он.

От комплимента кровь прилила к ее лицу.

– И в тебе тоже.

– Мне нравятся Фрида, Баския, еще Энди Уорхол, – сказал Эмметт, указывая на стопку книг у стола, где были журналы с Фридой, книга в твердом переплете о Баския, толстый том полароидов Уорхола, а также биография Аугусты Сэвидж. – Классно. Аугуста Сэвидж. Мне очень нравятся скульптуры. В голове не укладывается, как кто-то может взять мраморную глыбу и превратить ее в нечто мягкое, будто колыхаемое ветром. Точное повторение человеческих форм, – откидываясь на диване с раскованностью бойфренда, сказал он.

– Точно, как Давид Микеланджело или Ника Самофракийская. Это две самые популярные на Земле скульптуры, но как тебя ошеломляет, когда видишь их в первый раз. Не хотела бы к ним привыкнуть! Не хотела бы устать или испытывать скуку от красоты и нравственного величия. Это меня бы обеспокоило, – сказала она. – Мне не нравится по делу и не очень пользоваться словом «одержимый», потому что одержимость является для некоторых реальной проблемой, но я жутко влюблена в правую руку Давида – ту, которая опущена на бедро. Обожаю на нее смотреть! Ты, конечно, посчитаешь меня чудачкой, но я целый раздел своей тайной доски по истории искусства на Pinterest посвятила снятым в увеличенном масштабе деталям его правой руки.

Фото правой руки Давида успокаивали Талли – касающийся бедра кончик среднего пальца, змеящиеся вены, – и ей нравилось представлять ощущение от холодного на ощупь мрамора. Ей нравилось представлять, будто она держит Давида за руку. Еще она любила его нос, все лицо, эти преследующие тебя глаза, пленявшие сердца людей. Этот упругий торс, идеальные ягодицы и восхитительный контрапост. Иногда ночами, когда ей не спалось, она слушала музыку и листала Pinterest. Это был один из способов заботиться о себе.

– Мы уже установили, что ты лучшая из всех возможных чудачек, – сказал Эмметт.

– Ах, вот как?

– Определенно, – сказал он. – Да, я один раз был за рубежом. Недолго жил в Париже, когда учился в старшей школе, и там ходил в Лувр, где видел «Нику», «Мону Лизу» и «Венеру Милосскую».

– Как это прекрасно. Мне бы хотелось когда-нибудь сходить в Лувр и в галерею Академии во Флоренции, посмотреть «Давида», хотя и побаиваюсь, что при виде его живьем заработаю синдром Стендаля или… как там?.. гиперкультуремию? У некоторых при личной встрече с шедевром случается паническая атака на почве искусства. Культурная атака… Учащенное сердцебиение от искусства. Я обязательно потеряю сознание. Статуя высотой более пяти метров. Меня утомляет сама мысль о том, как увидеть ее живьем. – Талли приложила тыльную сторону ладони ко лбу, изобразив обморок.

Взолнованная разговором, она опустила руку на грудь резким движением – такое часто случалось, когда она говорила об искусстве. Лицо ее горело, ей было тесно в собственной коже. Синдром Рубенса[42]. На стене возле ее кровати висели эротические открытки – они висели там годами, прикрепленные канцелярскими кнопками над лампой, и отсвечивали каждый раз, когда попадали в идущий снизу широкий треугольник света. В прошлом они напоминали ей не только о романах и мечтах, но и вызывали фантазии о полном страсти путешествии на их с Джоэлом годовщину. Будто они вдвоем за границей, где все утро проводят в постели, а днем посещают художественные галереи, ужинают на открытом воздухе, полностью погруженные в другую культуру и язык. Что-то вроде второго медового месяца. Талли смирилась с тем, что фантазия потерпела крах, но не так давно с удивлением стала подумывать, а не поехать ли одной.

– Каждый раз, когда я прихожу в художественную галерею, мне кажется, что я участвую в сцене из фильма «Выходной день Ферриса Бьюллера», там, где Кэмерон неотрывно смотрит на картину Жоржа Сёра «Воскресный день на острове Гранд-Жатт», и план все крупнее и крупнее, и весь смысл пропадает. Мне нравится, что, когда смотришь на картину, все прочее не имеет значения… и можно совершенно забыть остальной мир. – Согнув пальцы, он сделал из ладоней воображаемую подзорную трубу, закрыв один глаз, приложил ее ко второму и посмотрел сквозь отверстие на Талли.

– Точно. Я обожаю эту сцену… посмотрим?

Она вытащила коробку с нужным фильмом, отыскала сцену в художественной галерее под инструментальную кавер-версию группы The Smiths – Please, Please, Please, Let Me Get What I Want. Замелькали Хоппер, Кэссетт, Пикассо, Гоген, Поллок, Матисс. Кэмерон, с головой погруженный в полотно Сёра, Феррис и Слоэн, целующиеся напротив темно-синего витража Марка Шагала «Американские окна».

Сцена закончилась, у Эмметта на глазах были слезы. Талли сказала «ну надо же, извинилась за то, что невольно расстроила его, и выключила телевизор.

– Нет. Не говори так. Я сам хотел посмотреть. Все в порядке. И, может, когда я приеду в следующий раз, мы вместе пойдем в твою галерею и постараемся избежать культурных атак, – шмыгая носом, сказал он. Он все моргал и моргал, но снова заверил ее, что с ним все в порядке.

– Если ты в воскресенье после обеда еще будешь в городе, я возьму тебя с собой. Наш собственный «Воскресный день в Луисвилле, в музее искусств Спиида», – сказала она.

– Можно зажарить воскресную курицу и сделать вид, что это настоящая жизнь.

– Вот именно. А потом – раз! Мое возвращение в реальность, потому что в понедельник мне на работу.

– Снова в школу?

Талли понимала, что он представляет ее учительницей старшей школы в классе, полном шумных ребят в разноцветных рубашках – гремучая смесь гормонов и длинных конечностей, прыщей и брекетов. Она же думала о назначенных на утро понедельника сеансах лечения. Один был с ее любимой клиенткой, которая целых два года под ее наблюдением мужественно боролась с агорафобией и победила ее, другой – с клиентом, который самодиагностировал нездоровое стремление привлекать к себе внимание и селфитис – пристрастие делать и размещать в соцсетях селфи. Была еще новая потенциальная клиентка – темнокожая женщина, пытавшаяся преодолеть стресс жизни в Америке и долгосрочный вред расизма, – которая была записана на первую консультацию, чтобы узнать, подходят ли они друг другу. Талли ждала этого с нетерпением, и чутье уже подсказывало ей, что, судя по мейлам, которыми они обменялись, подходили они друг другу идеально. У Талли были темнокожие клиенты, которые специально хотели работать с темнокожим психоаналитиком, ища понимания и душевной связи. Вся сущность ее практики заключалась в том, чтобы помочь людям чувствовать себя менее одинокими.

В понедельник она и ее секретарь в приемной, как обычно, придут на работу в восемь. И вскоре Талли уже примется слушать клиентов и вести свои бесконечные записи. Давать клиентам возможность рассказывать свои тайны и задавать свои вопросы, которые приведут к новым вопросам. К новым ответам. И, она надеялась, в конце концов – к выздоровлению.

Где будет в понедельник Эмметт?

– Да, так и есть. Снова в школу, – кивнув и прочистив горло, сказала она. – Я не бывала в Клементине. Хотя и слышала о ней. Как ты оказался в Луисвилле? Наверное, можно было и вчера спросить, но я уже и так перегрузила тебя вопросами.

– Луисвилл мне нравится.

– Когда ты приехал?

– В среду вечером.

– Где ты остановился?

– Нигде. Просто ходил по городу.

– Под дождем?

– Ну да.

– Ты так и хотел?

– В общем, да.

– Ты был доволен, когда это делал?

– А ты сейчас довольна?

– В общем, да.

Усмехнувшись, она снова включила телевизор, прошлась по каналам, пока не нашла трансляцию Мировой серии.

– Ну вот. Надеюсь, «Джайентс» выиграют, – сказала она. Дождь резко прекратился. Эмметт как будто собирался что-то сказать, но дождь вдруг снова пошел, еще сильнее.

И тут внезапно со щелчком погасло электричество.

Эмметт

Над входом в ресторан красовалась девичья фамилия его мамы – изящные, начищенные до блеска буквы. Ранее принадлежавший его прародителям, он работал на этом месте с тысяча девятьсот пятидесятого года как часть курорта на берегу озера. Великолепное место прямо у кромки воды. Эмметт беззаботно рос в этих стенах, учился готовить у бабушки с дедушкой, у мамы и ее братьев. Превосходная южная кухня, каждое лето нет отбоя от туристов.

Много лет мэром города на озере был дядя Кристины, а до него – ее дед. Еще раньше – прадед. Мама была девушкой из высшего общества, а оба ее брата – футбольными звездами старшей школы. Кристина – лицо сердечком, большие карие глаза, медово-каштановые волосы – считалась городской красавицей. И красота ее была исключительно нормальной, неподвластной времени. Практичной и чистой, как у девочки на обертке куска мыла.

Мама Эмметта, Лиса, и папа Кристины, Майк, вместе выросли, но ни он, ни его друзья Лисе никогда не нравились.

– Орава избалованных забияк, – говорила она.

Кристину и ее семью знали все, но училась она в частной школе в противоположной части города, и Эмметту редко приходилось проводить с ней время, хотя в детстве и юности он постоянно слышал рассказы о разборках между их отцами того времени, когда те вместе учились в старшей школе. Выражение «заклятый враг» Эмметт впервые услышал от отца, который говорил о Майке. Все детство и юность Эмметт в деталях узнавал о том, как его родители не любят семью Кристины, но ни мама, ни папа о самой Кристине ничего плохого не говорили. Иногда Эмметт мог увидеть ее на летней вечеринке или случайно наткнуться на нее и ее братьев в кафе-мороженом, в кино или на футболе.

* * *

Хантер, лучший друг Эмметта, работал вместе с ним в ресторане. Эмметт и Хантер жили в маленькой квартирке у озера. Эмметту было двадцать два, ресторан был его опорой. Кристине было двадцать один, она блуждала бесцельно. Иногда приходила в ресторан пообщаться с подругой Саванной, работавшей официанткой и тоже дружившей с Эмметтом. Когда Саванна начала встречаться с Хантером, под солнцем на берегу озера из них всех получилась счастливая четверка.

Были долгие, даже бесконечные летние дни, когда Кристина и Саванна, овеянные ароматами кокоса и пива после целого утра или дня, проведенных на понтоне, являлись в ресторан. Под летними сарафанами влажно расцветали купальники, на ногах хлопали пластиковые шлепанцы. Сырые летние вечера обволакивали их такой же странной магией: ночью они купались в темно-синей прохладе, курили марихуану, делили сигареты. Уже ближе к рассвету ребята снова открывали ресторан и готовили девушкам еду, и потом вчетвером в угловой кабинке ели жареную картошку с солью и пили пиво.

Бывали ночи, когда Эмметт, еще в сабо и белой поварской одежде, при свете фонарей на берегу озера выхлестывал крепкий IPA[43], слушая, как Кристина рассказывает о своей жизни. О Богатом полусонном экс-бойфренде, с которым, к ее счастью, рассталась. О своей невежественной расистской семье. Той, что никогда не уезжала из города, не хотела уезжать из города и никогда не уедет из города.

Кристина флиртовала с ним и хвалила еду, просила добавки. Эмметт с удовольствием подавал. Пицца на открытом огне с базиликом и креветками. Жареная курица с кокосовой приправой. Рыба с жареной картошкой. Радужная форель на сковороде. Паста с белым соусом и перцем. Стейк с перцем. Перец Кристина очень любила. Эмметт не мог смотреть на перец и даже думать о нем без того, чтобы Кристина не возникла в его воображении с родинкой-перчинкой на левом веке и сморщенным носиком, если еда была слишком острой. Их взаимная влюбленность родилась в ресторане на берегу озера.

* * *

Мама уверяла его, что ничего против Кристины и ее братьев не имеет, что те не виноваты в том, из какой они семьи. И сколько Эмметт себя помнил, Роберт, его отец, всегда внушал сыну в их регулярных мужских разговорах: если не хочешь, чтобы плохое в жизни каждый раз одерживало над тобой верх, ты должен смотреть в оба и не пропустить самое яркое.

– Похоже, Кристина – твое яркое в жизни, – сказал ему папа после того, как Эмметт излил ему душу. – Ты и мама всегда были и остаетесь самым ярким в моей жизни, – часто напоминал он.

* * *

– Где ты научился так готовить? – на их первом свидании со смехом спросила Кристина. Лето еще не успело размыться в золотую осень, когда Эмметт спросил у Кристины, не хочет ли она провести время вдвоем. Как обычно, покурив марихуаны, они оказались на кухне.

– Что? Барышня, вам, должно быть, известно: этот ресторан принадлежит моей семье, – сказал он. Он приготовил ей большую тарелку макарон с брынзой и посыпал свежемолотым перцем. Она сидела перед ним, загорелая и хорошенькая, волосы были убраны назад желтой бархатной заколкой.

– Еще бы. Конечно, известное дело. Но как ты научился так готовить? – отпив большой глоток воды и направив на него вилку, сказала она. Ресторан был пуст, зал полутемный. Было где-то час ночи, и они собирались потом прогуляться за кофе в круглосуточную забегаловку и поболтать.

– Потому что ты нравишься мне. Очень нравишься. Поэтому и получается вкусно, – сказал он нарочито низким сексуальным голосом. Как только слова слетели с его губ, отключилось электричество. Кристина бесконтрольно завизжала и захихикала, ее голос отдавался звонким эхом в развешанной по всей кухне медной и стальной посуде.

– А без света – еще вкуснее, – сказала она. Он слышал, как вилка стучит по тарелке. У него произошел выброс адреналина: они одни, вместе, вот так. Сила чувств, которые он к ней испытывал, испугала его. Сквозь темноту она подошла к нему и в первый раз поцеловала в губы. Он услышал, с какой силой заревели сирены у него в душе, как ослепила его эта яркость, даже в полной темноте.

* * *

Талли вздрогнула.

– Ты в порядке? – приняв сидячее положение, спросил Эмметт.

– О да, все нормально. Просто испугалась. Свечи! Достану-ка я свои новые свечи, – сказала она. Ее тень проскользнула в кухню мимо сидящего на диване Эмметта.

Ему понравилось готовить на ее кухне. Он скучал по этому занятию. Он вспоминал, как был на кухне с Кристиной, с Бренной. Кухня, кухня, кухня, кухня. Навязчивая головокружительная карусель памяти. Нужно на воздух. Он встал, открыл входную дверь и вышел. Он перегнулся через перила крыльца, дождь окутал его, он быстро намок. Неужели дождь идет уже столько дней? Какой сегодня день?

Паранойя. Он знал, что происходит, но ничего не мог сделать, чтобы помешать. От глубокой осознанности было только хуже. Как всегда, он был одновременно в оцепенении и как будто имел сверхчувствительные антенны, которые все осязали. Каждая отрицательная эмоция подпитывала его до тех пор, пока они не наполнили его целиком. Печаль и злость боролись за место в его сознании, и упорно повторяемые строчки Эмили Дикинсон «для похорон в моем мозгу людей собралась тьма» бились и бились в голове. Он был весь мокрый – это дождь? Пот? Слезы? Его воображение? Было жарко и холодно одновременно, его тело было не способно нормально регулировать температуру. Это началось, когда не стало Кристины и Бренны. Он читал, что это нормально, но он все равно впадал в панику, когда это случалось. Удушающее чувство рокового конца, видения его тела, сначала окровавленного и горячего, потом – каменного, холодного, как надгробие.

Эмметт оставил рюкзак внутри, у Талли, рядом с диваном, но никак не мог заставить себя зайти в дом. Его словно парализовало там, на краю дождя, как будто это был край моста. Он прыгнет. Время пришло. Он боролся, боролся, но все напрасно. И пары знаков было недостаточно, чтобы урегулировать все его проблемы. А может, это были простые совпадения. Помни, все остальное не имеет значения. Черт возьми…

– Джоэл!

Талли назвала его другим именем. Он не мог двинуться с места. Теперь ему было просто холодно. Его била дрожь. На улице было светлее, чем он ожидал.

(Нечеткий оранжевый свет уличного фонаря еще льется, отражаясь от листьев, которые, словно этикетки, приклеились к тротуару, улица заставлена машинами с мокрыми окнами. Машин четыре: две четырехдверные, две спортивные. Желтый огнетушитель с голубыми крышками. Дождевая вода, выливающаяся из водостоков. Обрушивающаяся в канализацию. Резкий лай собаки.)

– Уличные фонари горят, – сам себе сказал он, размышляя, не было ли погасшее электричество галлюцинацией. Не услышал ли он буквы ПТСР[44] с вопросительным знаком на конце? Или это тоже галлюцинация? Хоть что-то из этого было на самом деле? Или он делал вид, что принимает лекарства, перестал посещать группы поддержки?

– Эмметт! – позвала Талли. Он слышал, как она двигается по дому.

– Уличные фонари горят, – чуть громче сказал он. Ему никак не удавалось согреться.

Талли распахнула дверь, еще раз позвала его.

– Уличные фонари горят, – сказал он ей, все еще стоя, перегнувшись через перила крыльца. – И… ты назвала меня Джоэлом.

– Извини. Я хотела сказать – Эмметт. Ты весь промок. Уйдем из-под дождя?

Талли

– А раньше случалось, чтобы уличные фонари оставались гореть, когда в доме гасло электричество? – все еще перегнувшись через перила в дождь, спросил он. – Мне нужно было на воздух.

Талли представляла, как он бросается под машины, как ему больно, как его поглощает ночь. И уже его нельзя найти, и никак не рассказать никому, кто он. Она себе никогда не простит, если потеряет его.

Механизм преодоления: сигареты, свежий воздух.

Она нередко интересовалась у клиентов, как часто они дышат свежим воздухом, особенно когда у них приступ тревожности или боязнь замкнутого пространства. Стоит открыть окно или выйти на несколько минут на улицу, и можно изменить настроение клиента, как и свое собственное, унять оголенные нервы.

Она считала, что вышла из темных глубин связанной с разводом депрессии, но еще оставались трещины, сквозь которые просчивалось уныние. Скажем, когда она слишком долго смотрела на фотографии новой жизни Джоэла, его новой жены, дочки. Или если слышала песни, напоминавшие о Джоэле, о каком-то их свидании, их свадьбе или о свадьбах, на которых они вместе присутствовали. Песни Селин Дион. Песни Лютера Вандросса. Песни Фейт Хилл. Сентиментальные дуэты. Они были вместе целых тринадцать лет. Память о тринадцати годах жизни была так легко воспроизводима, что оказалась чем-то вроде заряженного ружья. Ей была хорошо знакома тревожность психологического минного поля, и понимание тревожности помогало ей находить подход к клиентам.

Талли выработала привычку выходить под открытое небо как можно чаще, как только у нее возникало чувство тревожности или горечи, и это всегда помогало. После развода она дала себе передышку в несколько недель, когда не выходила на свои обычные пробежки, но быстро сделала важный вывод: именно в те дни, когда ей меньше всего хотелось вставать с постели, она больше всего пользы получала оттого, что выходила и двигалась. Пусть эта привычка не исцеляла от всех болезней – ничто не исцеляет, – но она помогала. И Талли никогда не заводила разговора о свежем воздухе со своими обуреваемыми агорафобией клиентами, пока те не были к этому готовы. Ее порадовало, что Эмметт, почувствовав, что стены сдвигаются и давят, сам вышел на улицу.

– Я оставлю тебя ненадолго. Но когда решишь, что готов, заходи. – Она оставила дверь чуть приоткрытой. Ее мобильник засветился уведомлениями, предупреждающими о ливневых паводках на другом конце города. Она запустила пасьянс на телефоне и играла в темноте до тех пор, пока Эмметт ровно через восемь минут не вошел в дом. До этого Талли то и дело поглядывала на часы. – Я думала, ты ушел, – положив телефон, сказал Талли и встала. Это ее расстроило больше, чем она ожидала. – И да, иногда. Иногда уличные фонари остаются гореть.

– Мне приходило в голову уйти. Я правда не хочу причинять тебе неудобства. Но я бы не ушел, не попрощавшись, – сказал он.

– О каких неудобствах ты говоришь? Я сама пригласила тебя остаться. Обещаешь, что не станешь вдруг вскакивать и исчезать?

– Да. Обещаю, – сказал он в темноту, где дрожали огоньки двух свечей. Она зажгла те, что они купили на торговой улице. Одна была тыквенная, другая – корица с сахаром.

– Я боялась, – призналась она с облегчением. Ей нравилось в его компании, и ее смущало то, как сильно задел бы ее неожиданный уход Эмметта. Казалось, ее душа превратится в серый пепел, и ветер разметает его, словно листву.

– Я тоже боялся, внутри. А воздух помогает. Я сейчас опять выйду и покурю. – Сквозь темноту он подошел к розетке, взял телефон. Полез в рюкзак за сигаретами.

– Покурить на свежем воздухе?

– Именно, – подтвердил он. – Скоро вернусь.

– О’кей. – Она опустилась на диван, едва не сев прямо на Джима. – Хочешь пароль от вайфая? На потом? Когда электричество восстановят? Хочешь кому-то позвонить?

– Нет, но все равно спасибо. И никому я не звоню.

– Я излишне любопытна.

– Это твой дом. Имеешь право спрашивать, – сказал он. – Я думал, послушаю там трансляцию Мировой серии. Давай со мной? Я собираюсь стоять под открытым небом.

Он накинул куртку, застегнул молнию, засунул руку в наружный карман. Послышался хруст бумаги. Одно из писем. Сохраняя безразличное выражение лица, он вытащил руку из кармана. У Талли в шкафу возле входной двери нашелся желтый дождевик и пара высоких резиновых сапожек. Когда она все это надела, то почувствовала себя медвежонком Паддингтоном.

Не успела она выйти на крыльцо, как Джим рыжей молнией выскочил за дверь и скрылся в кустах.

– Черт. Он раньше постоянно убегал, но потом перестал, – сказал она.

– К соседям рванул. Где фонарик? Я за ним схожу.

Отыскав фонарик, Талли протянула его Эмметту.

– Из Джима совершенно не выйдет уличного кота. Он ужасно ленив. Не знаю, зачем он убегает, – сказал она, хлюпая по мокрому двору. Она поцокала языком. Выпятила губы и почмокала ими, и все звала кота по имени высоким, протяжным голосом.

– Я нарушил их распорядок. К тому же дождь. А тут еще электричество вырубилось. Из-за этого все мы на время немножко чокнулись, – сказал Эмметт.

Они зашли на соседний участок и увидели, как что-то рыжее промелькнуло за терновым кустом перед соседскими окнами.

– Вон он, – сказала Талли, указывая куда-то и нагибаясь. Эмметт прошел вперед и, зайдя с другой стороны куста, посветил в темноту фонариком. – Иди сюда, малыш, – позвала Талли кота, который сидел за живой изгородью и стряхивал с головы дождевую воду. Джим попятился и принялся лизать лапы. – Он очень упрямый. – Она протянула к коту руку.

Эмметт отдал ей фонарик, а сам опустился на четвереньки. Его руки оказались длиннее, он потянулся и нежно взял Джима за загривок. Поднял, прижал к себе. Талли услышала, как у соседей открылась входная дверь.

– Талли, это ты? – позвала соседка с крыльца.

– Да. Извините. Джим… мой кот… к вам убежал, но мы его уже поймали, – объяснила Талли. Она взглянула на соседку, коснулась головы кота. Взглянула на Эмметта, заботясь о том, как он себя чувствует, лучше ли ему. Конкретное и отвлекающее дело, на котором можно сосредоточить внимание – например, охота на кота под дождем – могло бы приглушить приступ тревожности и дать разволновавшемуся человеку ухватиться за якорь. Было темно, но Талли все же заметила, что отстраненность, появившаяся у него в глазах, как только отключилось электричество, теперь ушла; сейчас в этих глазах появился цвет, тепло. Эмметт стоял, гладил кота и что-то ему нашептывал.

– Ой, ничего, ничего, – сказала соседка. Она не отличалась излишним любопытством, но Талли понимала: ей интересно, кто такой Эмметт, ведь к Талли особо никто не приходил. – Электричество обещают починить довольно скоро, но ты их знаешь. Я уже сообщила куда надо.

– Я тоже сообщу, – сказала Талли.

– Здравствуйте, – обратилась соседка к Эмметту.

– Привет.

– Это мой друг Эмметт. И кот уже у нас. Извините, что залезли к вам в кусты, – сказала Талли. Улыбнувшись, она поправила промокшие ветки.

В свете уличных фонарей ей было видно, как соседка, не отрываясь, слишком долго смотрела на Эмметта и только потом повернулась к Талли и помахала ей.

– Рада за тебя, Талли… во всех отношениях, – сказала она.

* * *

Когда они оказались на ее крыльце, Эмметт передал Талли промокшего насквозь кота. Она бережно взяла его, обеспокоенно прижала к себе и занесла в дом. Кот неторопливо прошел в кухню и сел вылизываться. Пэм, даже не шевельнувшись, спала на диване рядом с мобильником Талли. Она взяла его, открыла приложение электрической компании, нашла на мультяшной карте свой и соседский дома и заявила об отключении электроэнергии.

Они с Эмметтом вышли на улицу и сели на ступеньки. Он закурил. Настроив мобильник на радиотрансляцию игры, он сообщил ей, что «Джайентс» выигрывают три – ноль. Он произнес это так, будто счет предвещал успех. Она опять заглянула в приложение электрической компании и доложила Эмметту, что электроэнергию восстановят примерно через час, но погасший свет его, похоже, больше не тревожил. У людей с тревожностью и расстройствами настроения, людей, мучившихся и тяжело боровшихся с суицидальным мышлением и депрессией, часто бывали значительные колебания настроения. У Талли был огромный опыт с клиентами, которым было достаточно нескольких секунд, чтобы хорошее самочувствие сменилось плохим.

Механизм преодоления: сигареты, свежий воздух, находить котов под дождем, слушать трансляцию бейсбольного матча.

От слов бейсбольного комментатора ей и самой мир показался дружественнее: все эти цифры и то, как комментатор аккуратно произносил их залпом в конце матча, в сжатой форме укладывая большой бизнес иннингов в хорошо организованные ячейки. Спустившись с крыльца и привалившись к стене дома, Эмметт увеличил громкость репортажа о матче и посмотрел вверх.

– У тебя есть лестница? Я бы тебе почистил водостоки. Они забиты листьями, – сказал Эмметт.

– Лестница у меня есть. Только не знаю, стоит ли тебе так высоко забираться. – Она вспомнила, как сидела с недавно начавшим ходить племянником и сколько усилий требовалось проследить, чтобы мальчик не залез слишком высоко, не подавился, не выбежал на проезжую часть и не выколол себе глаза. Она не хотела обращаться с Эмметтом как с ребенком, но все же считала нужным отводить внимание от потенциальной опасности.

– Боишься, прыгну?

– Нет, я…

– Ну… не так уж это и высоко. Мне вряд ли поможет, – повернувшись к ней, сказал он.

– Перестань. Дело не в этом. Просто тебе необязательно все это делать. Ты и готовишь, и посуду моешь… кота вот спас. Это уже ух как много.

– Их раньше Джоэл чистил? – снова переключив внимание на водостоки, спросил он.

– Наверное. Я, собственно, никогда на такие вещи внимания не обращала. Видишь, даже не заметила, что их пора вычищать. – Она отошла на шаг от дома и вместе с ним посмотрела наверх.

– Дождевая вода не должна выливаться сбоку. А должна плавно бежать по водостоку и стекать вниз. Прямо здесь. – Рукой с зажженной сигаретой Эмметт указал вверх. – Вот почему изнутри нам кажется, что мы в автомойке. Все потому, что пора вычистить водостоки.

– Надо же. Я и не знала. Мне даже нравится, как они шумят, – сказала она. Еще ей нравился шум воды, падающей на капюшон дождевика. Она смотрела, как дождевая вода выливается из водостоков, слушала мелодичный стук капель. – К утру дождь должен стихнуть… и тогда, конечно… сделай, если можешь? Я заплачу завтраком и кофе?

Механизм преодоления: сигареты, свежий воздух, находить котов под дождем, слушать трансляцию бейсбольного матча, чистить водостоки.

– Сделаю, – сказал Эмметт. Он молча продолжал курить, в бейсбольном матче начинался седьмой иннинг[45].

* * *

К тому времени, как починили электричество, «Джайентс» выиграли Мировую серию. Талли и Эмметт вернулись в дом, повесили сушить мокрые вещи. Талли подложила под вешалку полотенце, чтобы на него стекала вода. Она открыла ноутбук: заказала витамины и пожертвовала деньги некоммерческой организации борьбы с секс-торговлей, о которой вспомнила днем. Эмметт с рюкзаком ушел в ванную, Талли поставила чайник.

Выходя на крыльцо, он оставил рюкзак внутри. Крупная удача! Талли в темноте бесшумно расстегнула молнию, засунула руку, пошарила, чтобы удостовериться, что внутри не затаилось какое-нибудь орудие насилия. Она нащупала коробочку с кольцом, которую он ей показывал. Что-то еще, завернутое в бумагу, – может, книга? Книги? Еще коробочка или книга, кое-какая одежда – хлопок, джинсовка, шерсть. Пластиковые бутылки. Она ничего не видела, лишь шарила. Подняла рюкзак одной рукой – не такой уж тяжелый, но и не легкий. Она быстро поставила его на место, ведь он мог в любую минуту вернуться.

Насчет его энергии Талли оказалась права. Лиловая пуховка. Она стояла посреди гостиной, задумавшись, и смотрела в коридор, представляя себе за закрытой дверью ванной Эмметта с рюкзаком. Ни пистолета, ни отрезанной головы там не было. А было в основном все мягкое – она это знала. И все же она вздрогнула и прижала руку к груди, когда в кухне неожиданно засвистел чайник.

Эмметт

От: JoelFoster1979@gmail.com

Кому: Talliecat007@gmail.com

Тема: Re: ты мне тоже небезразличен

Да, Талли, я прикладываю усилия. Наконец. И ценю твои слова, ведь так и есть. И ты права. Мне следовало больше о тебе заботиться – родители мне часто об этом напоминают. Они мне спуску не дают, так и знай. Ты задаешь непростые вопросы, но я постараюсь ответить.

Моя любовь к Одетте другая, но я не знаю, сумею ли объяснить. Это был сюрприз. Ведь я хочу быть хорошим человеком. Пытаюсь стать лучше. Если ты спрашиваешь, люблю ли я ее больше, чем тебя, то НЕТ. Это другое. А с тобой я все профукал. Теперь стараюсь не профукать с ней.

Это очень странно – быть отцом и я думаю что до конца еще этого не прочувствовал. Пройдет время и я наверное смогу лучше ответить на этот вопрос. Говорю тебе что отчаянно люблю дочку хотя пока она лишь спит да кричит. И согласен, странное это чувство завести ребенка с другой женщиной и не с тобой. Я всегда считал что это будет с тобой. Хотел чтобы было с тобой. Мы столько сделали. Ты все знаешь.

Расчувствовался пока писал, так что закругляюсь. Однако если ты не против, у меня вопрос к тебе. У тебя кто-то есть? (Считаешь такое спрашивать неуместно?) Спрашиваю потому что если ДА, то я надеюсь этот кто-то относится к тебе правильно. Надеюсь он полная противоположность мне.

До скорого,

Д

* * *

– «Смешная девчонка»? Ты говорила, твой любимый? – снимая с полки коробку с фильмом, спросил Эмметт.

– Определенно.

– Посмотрим?

– Он длинный.

– Я не возражаю, если тебе нормально. Кажется, под него можно расслабиться, – перевернув футляр, сказал он. – Давай угадаю: фильм смешной? – Он посмотрел на нее и улыбнулся.

– Смотри-ка, сообразительный, – сказала она. – До этого ты разволновался, когда свет погас. Сейчас тебе лучше?

– Мне хочется спокойно посидеть, посмотреть кино, если ты не против. Мне здесь очень комфортно.

– Это называется хюгге. Слышал? Датское слово. Значит делать так, чтобы было уютно, комфортно. Сейчас в Америке это чуть ли не повальное увлечение, и некоторые буквально стали так жить. Делать так, чтобы было как можно комфортнее… этим я и занимаюсь… – Талли замолчала и изменила выражение лица, будто затормозила, убрав ногу с педали газа, а потом снова газанула. – Я использую эту идею на уроках.

– Никогда не слышал, но чувствую это здесь. Поразительное ощущение. Имей в виду, это комплимент, – добавил Эмметт.

– Принято.

(Колеблющийся свет свечи пробивается сквозь поднимающийся от кружки чая пар. Пар похож на дым из мультиков. Шесть чайных свечей полукругом на столе. Стены гостиной у Талли цвета кофе со сливками.)

* * *

Они включили «Смешную девчонку», Талли взялась за вязание, спицы и пряжа потекли сквозь ее пальцы. Очень быстро. Она вязала почти не глядя, делала ряд за рядом и, когда довязывала до неоновых пластиковых меток, передвигала их вдоль соединяющего спицы тросика. Эмметт наблюдал за ее движениями – они производили на него успокаивающий, даже гипнотический эффект. Она одними губами проговаривала диалоги и даже слова песен. Какое-то время он смотрел с удовольствием, но вскоре обнаружил, что не может сосредоточиться на фильме. Он сердился на себя за то, что вышел на связь с Джоэлом, за всю эту махинацию. Если бы Талли, когда он ее оставил, получила из этих писем информацию, которую не могла бы получить по-другому, Эмметт не чувствовал бы себя настолько виноватым. Даже когда он решался на какую-нибудь хрень, чуткая совесть служила ему опорой. Это преследовало его всю жизнь. Он брал на себя чувства других и, сам того не желая, впитывал их, как брошенная губка.

– Вот раньше, когда ты размышляла, как себя чувствует Джоэл, получив то, чего так сильно хотел… завести ребенка… Уверен, что где-то в душе он чувствует, что это неправильно, и чувствует себя странно. Что это без тебя, ведь он всегда считал, что будет с тобой, – сказал Эмметт.

Если его слова и удивили Талли, она этого не показала. Просто пожала плечами, с ее лица сошло всякое выражение.

– Ты скучаешь по какой-нибудь мелочи, связанной с ним? Кристина, например, пила из моей бутылки с водой. Стоило мне где-нибудь оставить бутылку, когда возвращался, то находил на ней следы розовой помады со вкусом клубники или черешни. Я скучаю по этому.

Талли отложила вязание, поставила фильм на паузу.

– Чудесное воспоминание. Спасибо, что поделился, – сказала она и положила ногу на ногу.

– Обычно я ни с кем об этом не говорю, – сказал он.

– Поэтому я всерьез говорю тебе – спасибо, что поделился этим со мной.

– С тобой легко говорить. Думаю, тебе многие это говорят.

– Да, приходилось раньше слышать, – сказала Талли.

Барбра Стрейзанд замерла на телеэкране – немой свидетель их разговора.

– Можно сначала я расскажу, по чему я не скучаю? – попросила она.

– Ну ты и бунтовщица.

– Да, есть немного. – Она улыбнулась. – Джоэл был одержим новостями и постоянно получал на телефоне уведомления. Хотел, чтобы целый день работал канал CNN. Это сводило меня с ума! Когда он съехал, я вообще перестала следить за новостями. Терпеть их не могу.

– Понятно, – сказал Эмметт. Еще одна причина хорошо относиться к Талли – она, как и он сам, ненавидела новости.

– Но я скучаю по одной мелочи: он оставлял недоеденный пакет с чипсами на подлокотнике дивана вместо того, чтобы убрать его обратно в шкаф. Тогда меня это раздражало, но, когда он уехал, я поняла, что скучаю по этому. И я стала класть туда пакет сама, как будто Джоэл еще здесь. И еще – даже неловко – но его… лунулы… ну, э-э, луночки ногтей. Такие красивые. У него очень красивые руки. Когда говорю сейчас это вслух, звучит просто нелепо, – заключила она.

– Пожалуйста, не надо смущаться. Мне это не кажется нелепым, – заверил он.

Эмметта мало что удивляло, и мало что казалось ему нелепым. У него тоже случались ночи, когда вместо сна он страдал и плакал. Самые нескончаемые ночи его жизни. Когда он спал, положив футболку Кристины на ее половину кровати, надеясь проснуться рядом с ней. Когда он сидел в кресле в своей гостиной, одинокий, и качался взад-вперед, вспоминая Бренну, глаза Бренны, голос Бренны. Бренна была на самом деле, он это знал. Но куда она делась? Широкие трещины образовались в его здравомыслии, в котором он был так уверен до.

После поглотило до, разрушило его самого.

– Из серьезных вещей, по которым я скучаю… какой он остроумный и, вот честно, его тело… ах, как меня к нему физически тянуло, чуть ли не до тошноты. И… еще я скучаю по моментам разделенной с ним грусти. Теперь – вот повезло – вся она достается мне одной, – сказала Талли. – Мы проводили много времени вдвоем. Целые уик-энды в этом доме, одни. Наверное, поэтому мне приходит в голову… может, я все это придумала? Куда, черт возьми, все оно делось?

– Ты ничего не придумала.

Талли скривилась, потом справилась, лицо разгладилось.

– А каких серьезных вещей тебе не хватает без Кристины? – убирая волосы за плечи, спросила она.

– Ее беспорядочной активности. Она за все хваталась, понимаешь? Была полна жизни, и ей ничего не надоедало, даже за то, чего она терпеть не могла. Она буквально сгорела изнутри, как ракета, а не просто угасла, – сказал он, ведь ответ лежал на поверхности и нашелся быстро, не потребовав от него никакого умственного напряжения.

– Как это прекрасно. Трагично и прекрасно.

– Ну да… идеальное ее описание.

Он дал волю воспоминаниям, и Талли, казалось, тоже – оба были потрясены тишиной, весомостью разговора и лицом Барбры на экране. Талли снова заговорила, попросив Эмметта рассказать, что ему нравится в самом себе.

– Я умею хозяйничать на кухне, – сказал он.

– Это точно. Что еще?

– Ответ неверный?

– Да нет! Просто интересно, что еще ты скажешь.

– Э-э… я трудолюбивый. Я не делаю что-то абы как. Если не считать прыжка с моста… да-а, это, конечно, было абы как, но виноват в этом не только я. Часть вины на тебе, посуди сама, – улыбаясь, сказал он. Ей явно было не по себе, но он продолжал улыбаться. Он все улыбался и улыбался, пока она не ответила ему улыбкой. – Давно бы так, – сказал он.

– Мне шутка не понравилась.

– Извини. Но вот да. Обычно я эмоционально вынослив. С легкой душой. Обычно могу справиться с… гораздо бо́льшим. Раньше справлялся.

– С легкой душой. Я вижу это в тебе, но у всех нас бывают моменты слабости, это уж точно.

– Что тебе нравится в самой себе? – спросил он.

Она не спешила с ответом, обдумывая его.

– Ну… я терпелива и редко бываю с кем-либо груба. И стараюсь находить в людях хорошее, даже когда мне больно.

– И поэтому ты не прибила своего бывшего мужа, пока он спал?

– Именно поэтому. А когда мне становится одиноко, я провожу много времени с Лионелом и его семьей, – сказала Талли.

– Сколько у брата детей?

– Один. Мальчик. Шесть лет. Этот симпатичный свитерок я вяжу для него. – Талли приподняла пряжу и спицы, потом схватила телефон. Полистав немного, она показала Эмметту фото маленького темнокожего мальчика с широкой улыбкой на лице и без некоторых зубов. – Его зовут Ривер[46]… и надеюсь, что имя не станет ассоциироваться ни с чем таким из-за вчерашнего моста. Можно мне продолжить?

– Да. И, кстати говоря, других таких, как ты, больше нет. – Эмметт взял у нее телефон и внимательно посмотрел на фото Ривера – мальчика, чьи изображения были на холодильнике в нескольких экземплярах. – Очень милый. – Он чувствовал себя так, будто его душу разорвали одним рывком и вычерпали до дна.

– Ты ничего не говорил о братьях и сестрах. У тебя их нет?

Вокруг плясали блики свечей. Дом волнообразно колебался и мерцал, как будто их пожирало пламя. Второзаконие 4:24[47]; Послание к Евреям 12:29[48]. Бог как всепоглощающий огонь. И дьявол тоже всегда на месте. Сбивает с толку, призывает сдаться, отпустить, убеждает, что выход только один. Непрестанная тактическая борьба. Снова временная потеря контроля над сознанием: вихревое, противоречивое ощущение уплывающей гравитации. Не важно, как быстро и как далеко он от нее убегал, она его догоняла. Он встал, прикрыл глаза.

– Ты себя нормально чувствуешь? – спросила Талли.

– Бывает, кружится голова. – Он поднял тяжелые веки, сосредоточил взгляд на ней.

– Я принесу воды, – сказала она, направляясь в кухню.

– От меня слишком много хлопот. – Он пошел следом за ней.

– Да нет. Я хочу помочь, но ты должен мне позволить. Ты на антидепрессантах? От них бывает головокружение. Сядь. Я сделаю еще чаю, – сказала она. Протянув ему стакан воды, она подошла к столу, подвинула ему стул. Поставила чайник.

(Сдвигаемый стул скользит по полу не так громко, как ожидаешь. Ореховая древесина стула точно соответствует ореховой древесине стола. Стульев четыре. Плитка в кухне: серые всплески на белом. Всплески соединяются тонкими серыми линиями. Дыхание Талли пахнет чаем.)

– Я не на антидепрессантах, – садясь, сказал он. Сердце билось так, как будто он бежал. Края, обрамляющие окружающий мир, свернулись внутрь, вокруг потускнело. Талли тоже села.

– А когда-нибудь принимал?

– Да нет.

– Нет ничего хуже приступов головокружения.

– Нет, у меня нет ни братьев, ни сестер. Я единственный ребенок.

– Уверен, что не хочешь, чтобы я отвезла тебя в больницу? Можем поехать, если тебе нехорошо, – предложила Талли.

– В больницу мне не нужно, мисс Талли, спасибо. Передайте мне, пожалуйста, рюкзак.

– Ты не против, чтобы я его принесла?

– Нет. Принесите его мне, пожалуйста, – сжав голову руками, попросил он.

Талли

Рюкзак оказался возле дивана. На нем расположилась Пэм. Талли извинилась, что пришлось потревожить кошачий сон, и погладила кошку по голове. На кухне она осторожно положила рюкзак у его ног.

– Я покажу тебе, что в нем. Это нестрашно. Просто вещи. – Он расстегнул передний карман и вытащил гремящий таблетками оранжевый пластиковый пузырек без этикетки. – Лекарство от аллергии и бета-блокаторы. Последние регулируют сердце и адреналин. Доза маленькая, но от них бывает головокружение. – Он проглотил круглую оранжевую таблетку, запив ее водой.

Лекарства: антигистаминные препараты, бета-блокаторы. Антидепрессанты, возможно?

– Да, конечно. – Она понимала, что бета-блокаторы блокируют норэпинефрин, а также адреналин, и что их выписывают от тревожности и страха публичных выступлений, так как они ослабляют автоматический механизм «бей или беги». Среди ее клиентов не было тех, кто для борьбы с тревожностью полагался исключительно на бета-блокаторы, но у Эмметта было хотя бы это.

Талли приготовила две кружки свежего чая, а Эмметт тем временем выложил на кухонный стол вещи, которые она трогала, но не видела. Мохнатую голубую шапку-ушанку, которую она купила на торговой улице. Черную зажигалку, мягкую пачку сигарет. Пару шерстяных носков цвета овсянки, свернутую в плотный аккуратный шарик. Пару белых трусов-боксеров. Темно-синюю футболку с карманом, сложенную вместе с парой темных джинсов. Обручальное кольцо с бриллиантом в коробочке. Пакет с компактной зубной щеткой и пастой, пластиковый баллончик с дезодорантом. Запечатанный кусок мыла без запаха. Чистая белая мочалка, чистое черное полотенце. Извилистый шнур и массивный переходник его телефонной зарядки. Старый пурпурный экземпляр «Нового Завета» – размером с карточную колоду – с торчащим между страниц обрывком детской раскраски. Небольшой конверт из оберточной бумаги. Пара матерчатых крыльев бабочки лимонного цвета с резиновыми бретельками.

– Можно? – сев и протянув руку, спросила Талли.

– Да, – ответил Эмметт. – Ничего примечательного, как я и говорил. И еще тот пристегнутый к карману джинсов нож Kershaw – бери, если хочешь. Чтобы не бояться.

– Я не боюсь, – сказала Талли. Могла она воспарить от искренности? Она брала в руки предметы, рассматривала их, как археолог, пытаясь почерпнуть все, что могла, из его культуры и времени жизни. Увидев и повертев его вещи в руках, она сразу почувствовала, что он стал ей ближе, как будто его тайны приняли физическую форму. Добравшись до конверта и заглянув в него, она ахнула. Это была не книга, как ей сначала показалось.

– Эмметт, сколько здесь денег?

– Тысячи долларов, около десяти.

– О’кей, ну и ну. И ты еще спрашивал меня, не боюсь ли я, что ты обдерешь меня, как липку? Ты сам-то не боишься с такими суммами ходить по улице?

– Деньги меня не волнуют. Все равно собирался оставить их на мосту, чтобы кто-то нашел и, надеюсь, пустил на благо, – признался он. – И еще хотел бы тебе отдать за все, что ты для меня сделала. – Он начал откладывать стодолларовые купюры, пару двадцаток.

– Не надо, денег я не хочу. Правда. Перестань, – положив свою руку на его, сказала она. Он сложил купюры в аккуратную стопку и подвинул к краю стола. Не было ничего странного в том, что планирующий самоубийство человек забрал все сбережения с банковского счета или что он там еще сделал – накопление денег на фоне вопросов жизни и смерти быстро потеряло важность. – Расскажешь, откуда они у тебя? – все же спросила она, кончиком пальца коснувшись конверта.

– Все легально. Честное слово, – ответил он.

– Почему ты с ними разгуливаешь по городу?

– Не знаю.

– Не знаешь? – Талли выгнула брови. Удрученно откинулась на спинку стула. Удрученно подалась вперед. Удрученно отпила чаю.

– Слушай, я понимаю, как это выглядит, но это не грязные деньги, и они мои. Я их накопил, вот и все, – сказал он.

– А одежда, туалетные принадлежности? У тебя все это было? Почему ты сделал вид, что нет? – Она коснулась того, что лежало в пакете, – она обожала покупать перед отпуском эти компактные товары.

– У меня нет ни пижамы, ни чего-то настолько удобного, как те вещи, что ты мне одолжила. Я даже не думал вводить тебя в заблуждение.

– А удостоверение личности у тебя есть? – оглядев стол и заглянув в рюкзак, спросила Талли.

– С собой нет, – сказал он.

– Но водительские права у тебя есть?

– Да.

– Но не с собой?

– Нет, не с собой, – ответил Эмметт.

– И тогда что именно ты наплел полицейскому?

– Именно то, что я сказал. Рассказал правду. Назвал имя, номер социального обеспечения. Они могут навести все справки.

– И какое же у тебя имя?

– Эмметт.

– Эмметт и как дальше? – не унималась раздраженная Талли.

– Эмметт Аарон Бейкер, – как-то медленно сказал он, наблюдая за ее лицом.

Имя клиента: Бейкер, Эмметт Аарон.

– Эмметт Аарон Бейкер, – просияв, повторила она. Вот оно. У нее дух захватило, как на качелях, когда она услышала его полное имя, впервые прозвучавшее целиком. Она представила, как вводит его в Гугл. – Я искала «Эмметт и Клементина, Кентукки», но ничего не нашла. Что будет, если я захочу навести справки об Эмметте Аароне Бейкере? – спросила она.

– Ничего не будет, – сказал он, продолжая неотрывно смотреть ей в глаза.

– Значит, ты тот единственный на Земле неподвластный Гуглу человек?

– Я этого не говорил. Просто не выставляю себя напоказ, – сказал Эмметт. Он поднял правую руку и зачесал волосы влево, убрав их со лба. Талли обожала это движение у мужчин.

– Я просмотрела список «Особо опасные преступники США», «Особо опасные преступники Кентукки» и еще несколько других, – призналась она.

– Правильно. Конечно, просмотрела. Но меня не увидела, – уверенно сказал он.

– Правда. Не увидела.

Они молча пили чай. Дождь хлестал по окнам, как в той автомойке из придуманного Эмметтом сравнения. Она представила, как он приставляет к дому стремянку, чистит водостоки. Представила, как рассказывает об этом Лионелу. Он заметил бы, что они были забиты, приехав к ней во время дождя. Лионел посмотрел бы вверх и сказал бы ей своим зычным голосом альфа-самца, «короля горы», «большого брата»: «Я могу сам, или тебе придется кого-то вызвать – надо почистить водостоки». Она гордилась собой, что позаботилась обо всем до того, как Лионел обратил на это внимание.

– А это? – спросила она, коснувшись крыльев бабочки.

– О них говорить я не готов. И об этом тоже, – сказал он, указывая на обрывок раскраски – детское сокровище.

– А что с этим? – Она подняла маленькую Библию.

– Это моего деда, подарена ему родителями в день, когда он родился. – Он открыл книгу, чтобы показать ей дарственную надпись внутри.

Самюэлу. Добро пожаловать на Землю. 29 марта 1933 года.

– Ты рос в религиозной семье?

– В баптистской.

– Я тоже.

Для человека, который накануне пережил сильные чувства и хотел покончить с жизнью, Эмметт был на удивление как-то напористо спокоен. То, что заставило его оказаться на мосту, должно было быть действительно по-настоящему невыносимо. Думать о том, что это могло быть, – как смотреть, не моргая, на слишком яркий свет. Глаза Талли увлажнились.

– Тебя огорчают разговоры о Боге? О религии?

– Да нет, – сказал он.

– Вот вчера ты сказал: «Что, если Бога нет»… Ты так считаешь?

– Я считаю, что Бог есть, но мы ему безразличны.

– Для меня это как-то слишком жестоко. Он там есть, но Ему все равно. В такого Бога я не могу верить, – сказала она.

– Но когда все темно и безнадежно… именно так и чувствуешь.

Талли оценила его ответ. Она понимала, что исцеление – если и когда оно наступало – проходило пошагово, так же исподтишка, как дни, становившиеся длиннее или короче. Временами едва заметно, медленно. Она и сама пробуксовывала в устье этой реки, где грусть переливалась через край, приводя к исцелению и радости. Ей было легко верить в Бога, даже в самые тяжелые моменты. Даже когда она сидела и слушала, как клиенты рассказывали ей свои тайны: словно кто-то так долго держал сокровенных ужасающих демонов под замком, что они превращались в облако черной смерти, грозящее целиком поглотить человека в тот момент, когда он наконец решался заговорить о них. Она видела, что людям удавалось выбраться из той темноты. Она знала: Бог есть.

Когда у людей было по-настоящему неблагополучно, большинство хотело добиться улучшения, только не знало как. Вот и приходили к ней в кабинет просто из желания узнать больше о себе и научиться жить в этом мире. Ее не то чтобы причисляли к христианским психоаналитикам, но, если возражений не было, она не упускала возможности обмолвиться клиентам-христианам, что в Библии говорилось о самых разных, в том числе часто о никудышных, сбитых с толку и несчастных людях. Убийцы, воры, да кто угодно – Иисус один был без изъяна, но Он окружил Себя людьми с изъянами. Библия была полна неожиданностей и сомнительных героев, людей, совершавших ошибки. И даже когда ей этого не хотелось, она часто вспоминала дрожащий голос Одетты, эхом отдававшийся в лестничном проеме у их квартиры, когда Талли приехала туда и с решительным видом поговорила с ней вскоре после того, как съехал Джоэл. Талли смотрела прямо на коварное лицо Одетты, на застывший розовым завитком рот. «Сожалею. Все совершают ошибки», – сказала Одетта.

Это то, что Талли всегда говорила клиентам, уверяя их, что и сама совершила множество ошибок. Быть человеком оказалось нелегко, как доказала жизнь, и искать легкий путь тут бесполезно. «Вы человек и должны как-то с этим примириться. Простить себя. Разрешить себе глубоко чувствовать, расти и учиться», – говорила она.

– Эмметт, а во что ты по-настоящему веришь? Глубоко в душе, не раздумывая.

– Я верю в Бога… только думаю, что Он забыл обо мне.

По спине Талли пробежал холодок, будто камень нарушил водную гладь, но в доме было очень тепло. Она встала и открыла кухонное окно, экран забрызгало дождем. Намок плинтус, их обволокло влагой и запахом сырых листьев.

– Ну вчера на мосту Он о тебе не забыл. Держал тебя в Своих руках, не отпускал. И не отпустит… ведь даже когда кажется, что Его нет… Он есть.

Эмметт молчал.

– А вот он для тебя важен? – спросила Талли, взяв его рюкзак двумя пальцами, будто это мокрый скунс.

– Нет. Лучше бы он вообще исчез.

Эмметт

Дождь утихал. Талли открыла заднюю дверь и указала на газовый гриль, по ее словам, принадлежавший Джоэлу.

– Им ни разу не пользовались. А давай поставим его и зажжем как жаровню? – предложила она.

(За молочным стеклом, у самого лица Талли – будто пламя, пойманное в банку из-под варенья, – желто-оранжевый световой шар. Красота, свечение. Она держит длинную зажигалку в руке, щелкает ею.)

Талли сходила в спальню и вернулась с пачкой свадебных фотографий. Она показала ему ту, что была сверху: она в саду в длинном кружевном платье стоит рядом с одетым в смокинг и улыбающимся в камеру Джоэлом и смотрит на него. Она запихнула фото в пустой рюкзак Эмметта.

– Хочешь, поговорим вот о чем: почему ты хочешь, чтобы он исчез? – спросила она.

– Да нет, не хочу. Он мне больше не нужен, вот и все. Ты…

– Нет. И у меня есть другой рюкзак, который я могу тебе отдать, – сказала она, как всегда, подумав наперед. Талли, наверное, каждое утро составляла список дел, у нее никогда ничего не заканчивалось, она никогда не забывала оплачивать счета. Наверное, ни разу в жизни не просрочила библиотечную книгу.

– И пообещай мне, что перестанешь таскать с собой пачки денег, – попросила она, поднимая крышку гриля. Его разинутая пасть зияла чернотой.

– Да, мэм, – сказал он и поставил рюкзак на железную решетку.

– Полегче со словом «мэм».

– Виноват.

– Наверное, стоит сказать несколько слов. Я начну. До свидания, туда им и дорога, – сказала Талли.

– Прощай, рюкзак. Было время, я любил тебя, но теперь нет. Ты грязный, а мне нужен новый. Но знай: я тебя никогда не забуду, – опустив голову и сложив руки перед собой, произнес Эмметт. Глаза у него были закрыты, но он приоткрыл один и взглянул на Талли, давая понять, что вполне можно вместе с ним тихо посмеяться – и она не заставила себя ждать.

– Да будет так, – сказала Талли. Она открыла газ, щелкнула зажигалкой, поднесла пламя к зеленой ткани, прямо у них на глазах она подожглась. И стала гореть.

* * *

Эмметту и Кристине нужно было кое-что купить к первой совместной поездке. Была весна, у них были серьезные отношения с самого первого свидания в конце лета. От его дома они на машине направились в Ред-Ривер-Гордж, часа два езды на север. В старшей школе Эмметт с молодежной группой прошел пешком часть Аппалачской тропы, и у него имелось туристическое снаряжение. Ему также нужен был новый рюкзак меньшего размера. Он и Кристина съездили в большой туристический магазин в получасе от города. Он взял с полки черный рюкзак, но Кристина заявила, что черные рюкзаки навевают на нее грусть. Он взял оранжевый, но она сказала, что цвет слишком назойливый, аварийный. Когда Эмметт взял темно-зеленый, которому впоследствии суждено было гореть на гриле у Талли, Кристина сказала, что он в самый раз.

Кристина, его Златовласка с каштановыми волосами.

* * *

Был апрель, до розового полнолуния оставалось две недели. На стоянке лагеря Эмметт приготовил семгу с хрустящей корочкой и белую фасоль в томатном соусе с душистым тмином. После еды у костра под бездонным черным небом они покурили. И только когда забрались в палатку, сытые и смеющиеся, Эмметт обнаружил, что забыл важнейший для туризма предмет, который собирался привезти: презервативы. Они пользовались ими всегда, исключения не предусматривались. «От противозачаточных таблеток я становлюсь совершенно сумасшедшей. Просто не могу их принимать», – давно предупредила его Кристина.

– Извини меня, пожалуйста. Это должна была быть наша первая романтическая поездка на уик-энд, а я все испортил, – сказал он. Она голышом лежала в его спальнике, весенний ветерок нес аромат, рождавшийся между ее ног. Однажды на работе он прошел мимо таза со спелыми нектаринами, и от них шел такой же резкий и сильный мускусный запах, как от нее.

– Ты слишком драматизируешь. Все нормально, – сказала она.

– Я так хотел, чтобы все прошло идеально, чтобы можно было сбежать из города… на одну ночь. Твоя семья…

– Слушай, моя семья – это полный отстой. В ней есть даже реальные члены ККК[49]. А мой отец всегда ненавидел твоего. Мы оба это знаем! К черту их всех, ладно? Они нам не нужны, – сказала она.

– И все же они твоя семья, с этим ничего не поделаешь.

– Отец пригрозил, что перестанет давать мне деньги, если я с тобой не порву, но знает, что я этого не сделаю. Я же здесь, с тобой! Там, где хочу быть. Не нужны они нам. Никто не нужен.

– Мне жаль, что я забыл презервативы.

– А мне нет, – сказала она, привлекая его к себе, на себя, направляя его внутрь.

И когда она сообщила ему, что беременна, он без колебаний на пирсе за рестораном встал на одно колено и пообещал, как только сможет, купит кольцо. Два дня спустя Эмметт надел выглаженную белую рубашку и коричневые джинсы, они, взяв с собой Хантера и Саванну, пошли в администрацию округа, поженились и вышли в весеннее солнце, став одним целым. Волосы Кристины с вплетенными цветками душистого горошка свободной косой были перекинуты через плечо. На ней было похожее на лепесток платье персикового цвета – такого нежного и непритязательного, что Эмметту хотелось плакать.

* * *

– Черт, как угрожающе прекрасно себя чувствуешь, когда уничтожаешь что-нибудь! – удовлетворенно заключила Талли уже на веранде.

– Ты уверена, что не против? Я могу отдать деньги за гриль.

– Да ты, пожалуй, можешь отдать деньги за что угодно.

Эмметт чуть улыбнулся, но почти сразу окунулся в глубокую печаль.

– В воскресенье рано утром я уйду. Просто имей в виду, – сказал он.

Дождь снова застучал равномерными каплями, Эмметт и Талли вернулись на кухню. Она сходила в спальню и пришла с черным рюкзаком, который обещала ему отдать. Он поблагодарил ее и начал заполнять его, думая о том, что черные рюкзаки навевали грусть на Кристину. Тебе грустно, Кристина? Пожалуйста, скажи, что нет.

– Куда ты отправляешься? Обратно в Клементину? – спросила она.

– Понимаю, ты бы почувствовала себя лучше, если бы я сказал, что поеду обратно в Клементину, но я пока не знаю, что буду делать.

– Родители пришли бы в восторг, увидев тебя и узнав, что с тобой все в порядке.

– Откуда ты знаешь?

– А у твоих родителей нет проблем с психикой… Ничего, что я спрашиваю?

– Нет. То есть, насколько мне известно, нет, – сказал он.

– Ни тревожности, ни депрессии?

Эмметт помотал головой.

– Ну… они твои родители, ты единственный ребенок. Поэтому я знаю, что они пришли бы в восторг, увидев тебя.

– Но ведь не во всех семьях царят тепло и любовь. Есть семьи необычайно хлипкие. Не у всех такие прекрасные родители. Есть родители очень плохие, – сказал он.

– Эмметт, это у тебя очень плохие?

– Нет, но их много, – сказал он, застегнув сложенный рюкзак и поставив его в угол.

– Расскажи мне о них. Какие они?

Он рассказал, что отец работал в страховой компании по сельскому хозяйству и фермерской деятельности и с нетерпением ждал скорого выхода на пенсию и что мама умела исключительно хорошо готовить. Он рассказал, что родители были неидеальными, но мама была к идеалу близка. Его отец едва не попал во вьетнамский призыв и был человеком нового поколения. Ни разу не поднял на Эмметта руку, что в провинциальном городке, где он рос, было редкостью и где почти всех детей воспитывали так, что они должны были уметь сами набирать с деревьев во дворе прутья для побоев. Он рассказал Талли, что родители жили тихо и уединенно и что они хотели иметь одного ребенка. Что они доброжелательно приняли Кристину в свою жизнь в качестве невестки и скорбели вместе с ним, когда она умерла.

Талли спросила, была ли хлипкой семья Кристины, и Эмметт утвердительно кивнул.

– Ну у тебя семья, похоже, добрая и любящая. Поверь мне, они не хотят тебя потерять. Даже думать не хотят, что потеряли. Я бы пришла в восторг, увидев, что живы мои кошки, если бы думала, что они мертвы, – сказала Талли.

Эмметт стоял, засунув руки в карманы серых брюк, которые ему не принадлежали. Талли предложила бросить их в сушилку, так как во время охоты на кота он намочил колени, но он отказался. Они уже и так почти высохли. Он оперся о стойку, а Пэм тем временем бесшумно вошла в кухню и, подняв голову, замяукала.

– Есть хочет. – Пройдя к шкафу, Талли вытащила оттуда измятый пакет кошачьей еды и подозвала рыжее животное.

– Я рад, что кошки живы, – сказал он, цепляясь за конец разговора.

– Ты умеешь играть в джин рамми?[50] – покормив кошек и открыв кухонный ящик, спросила она. В руке у нее была колода карт.

– Конечно, умею.

Талли спросила Эмметта, не хочет ли он немного поиграть в карты и досмотреть «Смешную девчонку», а потом спросила, как он относится к печенью с шоколадной крошкой. И что, если добавить туда тыквы?

– Вопрос риторический, не правда ли? – заметил он.

– Было бы совершенно неправильно и даже невежливо по отношению к октябрю готовить печенье без тыквы, – заключила Талли.

* * *

Они вместе замесили тесто, но в конце концов, когда пришло время мешать и выкладывать, Эмметт полностью захватил инициативу. Когда печенье уже было в духовке, они с Талли сели играть в джин рамми. Она спросила его, учился ли он в университете – он ответил, что нет. Она спросила, не мама ли научила его так хорошо готовить, и он сказал, что да: он рос, готовя на кухне вместе с мамой, бабушкой, дедушкой и дядями, и что он обожал есть, так что было вполне логично, что он тоже умеет готовить.

Тыквенные печенья с шоколадной крошкой получились идеальными – оба съели по два, не оставив на тарелках рядом с кружками свежезаваренного чая ничего, кроме мелких крошек. Талли сходила за мохнатой красной шапкой, которую купила на торговой улице, а ему велела достать из рюкзака свою, синюю. Надев шапки, они пару раз сыграли в покер, меняясь шапками при новой сдаче и используя вместо фишек сигареты из его мятой пачки. Стрит-флеш Талли победил его фулл-хаус на последнем круге торгов.

Играя в карты за столом у Талли, он вспоминал о тех ночах, когда он, Хантер и приятели по ресторану, напившись пива, в одном из подвалов играли в покер, курили, ели и смеялись, иногда до рассвета. Эмметт был плохим картежником, боялся слишком много потерять или отдать то, что нужно было придержать. Летними ночами, наполненными пением сверчков, когда они с Кристиной уже поженились, ребята приходили играть к ним. Садились в гараже, чтобы не курить в доме, давая Кристине и еще не родившемуся ребенку время и место для отдыха. Эмметт плюс Кристина плюс бесконечное лето, а также хорошее и плохое, что оно несло, – они часто и сильно ссорились, но тут же прощали друг друга. Когда он думал об их «на веки вечные», все крепче становился оптимизм Эмметта, попавшего в сети блаженного «до», осчастливленного неожиданной радостью, которой их одарила жизнь, и глубоко погруженного в благоговение перед чудом.

Талли

Барбра Стрейзанд в роли Фанни Брайс на сцене наяривала My Man. Вся в черном, она поднимала руки, и бриллиантовые серьги качались, как люстры при землетрясении. От напора и мощи ее уязвимости у Талли всегда все внутри переворачивалось, особенно после развода, когда она поняла, какой на самом деле обладает силой. Даже когда она считала, что не может чего-то преодолеть, она оглядывалась на свое прошлое и видела, что каким-то образом все же преодолела. Она думала, что всегда будет с Джоэлом, и это было астрономической ошибкой. Сначала ее чертовски мучила ревность к новой жизни Джоэла, и ей казалось, что это убьет ее. В буквальном смысле слова.

Было невыносимо, и все же она выдержала.

Она взяла салфетку и вытерла глаза.

– Извини. На этом месте я всегда плачу, – сказала она.

– Слезы меня не смущают. Я совершенно не возражаю против проявлений чувствительности. – Он улыбнулся, как попугай, повторив некоторые ее слова, произнесенные накануне.

– Ха-ха.

– Для «смешной девчонки» все грустно закончилось, не так ли? Мне понравилось. Фильм хороший.

Она боялась, что к концу он заснет, но этого не произошло – он смотрел внимательно, как будто после фильма его ждала проверочная работа.

– Хорошо. – Она улыбнулась, шмыгнула носом, высморкалась, помолчала. – Ладно. Я действительно устала, да и поздно уже. Я иду спать. Как ты думаешь, тебе удастся заснуть?

– Да. Я тоже пойду в кровать… на диван. Я пойду на диван, – похлопав по сиденью, сказал он.

– Тебе что-нибудь нужно?

– Нет, спасибо.

Она подхватила на руки Джима, Пэм пошла следом за ними на кухню.

– А как твое головокружение? – спросила она, повысив голос, чтобы ему было слышно с дивана.

– Уже лучше.

– А предыдущие ощущения, что вокруг потускнело, что ты куда-то проваливаешься? Это тоже прошло?

– Разве я вслух описывал эти ощущения? Честное слово, не помню.

– Нет, но по тебе было видно, – сказала она и посадила кота на стойку, чтобы налить воды в бутылку, а налив, снова взяла его. – Я могу по виду определить, когда приступы тревожности начинаются… у моих учеников.

Семейная история психических заболеваний: нет.

Симптомы: паническая атака, деперсонализация, раздвоение личности, головокружение.

– Мне лучше, – сказал он.

– Хорошо. Спокойной ночи, Эмметт.

– Спокойной ночи. Спокойной ночи, котята.

Талли выключила лампу, как и предыдущей ночью, оставив свет в коридоре, но в этот раз не заперла дверь спальни. Просто закрыла ее и приложила ухо к дереву, прислушалась. Стояла и одними губами повторяла его имя. Это действительно происходит. Запомни. Это мой самый безрассудный поступок, думала она, задержав дыхание, как в молитве.

Она вышла из ванной, свежая и умытая. Забила в поиск «Эмметт Аарон Бейкер», но ничего не нашла.

Нико прислал сообщение «увидимся завтра, милая», она подумала, не ответить ли «у меня на диване незнакомый мужчина, ты увидишь его завтра, но я не знаю, что это значит. приходится познавать даже свою собственную душу», но ответила просто «да, пожалуйста, милый» и убрала телефон в ящик тумбочки.

Она лежала под прохладной простыней и тяжелым одеялом, чувствуя себя виноватой и ужасной, думая, «неужели я действительно это делаю, но». Просунула руку между ног – это было тише, чем звук вибратора. Талли дала себе волю, думая о незапертой двери, отделяющей ее от Эмметта где-то там, на диване. Думала, как он застанет ее за этим, с рукой, трудившейся под одеялом, как пчелка. Представила его сильное тигриное тело, когда он стоит у кровати и наблюдает, как она прикрывает глаза и, повернув голову, кусает подушку. Представила Джоэла, с ревностью наблюдающего за ней. И Нико. Вспомнила, как месяц назад получила сообщение сексуального содержания от Нико: «после обеда у меня урок, но вечером… хочу довести тебя до высшей точки». Именно это он и сделал, неоднократно. Она думала о том, как хорошо ей было с Нико и как хорошо могло быть с Эмметтом, если попросить, если позволить.

Талли была как туго завязанный узел, который надо было развязать. Она представила себе то, чего он ей не рассказывал, – опасность, темноту, тайны и всякие «что, если» – как все это хлещет, как ветер, ударяет, как гром. Неукротимая буря. Ее желание и его сила, объятые тайной, они набирают скорость и кружатся в водовороте, тук-тук-тук, сильнее и сильнее, по двери спальни, и зияющая пасть мира наконец рывком раззевается, распахивается во всю ширь. И глотает ее.

Часть третья

Суббота

Эмметт

Эмметт, свернувшись запятой, спал на диване. Засыпая, он думал о Талли за запертой дверью спальни и надеялся, что она явится ему в пелене грез, навеянных съеденным сахаром, где он был другим человеком в другой жизни. Без до и после. Однако ему приснилось, что снова выключилось электричество. Он не спускал глаз с Кристины и Бренны, лица которых были сначала скрыты тенью, потом осветились всполохами солнечного и лунного света, за который он принял лампу в гостиной Талли. Сон защелкнулся в нескончаемый конус темноты. Кристины и Бренны больше не было, они рассеялись в черноте. Эмметт сначала кричал им, потом забыл имена. Больше кричать не мог. Он говорил «прости, прости, прости». Повторял монотонно, раскачиваясь в холодном бетонном углу. Один. Один во всем мире, покинутый, рвущий на себе волосы. «Прости, прости, прости».

– Прос… – Он проснулся от звука собственного голоса в тишине дома Талли. Черные, белые и красные молнии лихорадочно вспыхивали под закрытыми веками. Открыв глаза, он понял, что плачет, и увидел Талли – она стояла над ним с простертыми вперед руками, будто готовясь поймать его, если он рванется к ней. Увидев, что он проснулся, она включила лампу. Села возле его головы и коснулась ее, коснулась прядей волос у висков. Положила свою руку на его, спросила, все ли с ним в порядке.

– Прости, – сказал он и прижал ладони к глазам.

– Именно это ты повторял все время… «Прости», и довольно громко, но не кричал… однако я все же проснулась. Повторяющийся сон? Ты его помнишь? Принести воды? – спросила Талли.

Эмметт взглянул на часы: четыре тринадцать. Кошки забрались к ним на диван, они урчали и терлись головами об Эмметта, напрашиваясь на ласку. Он сел на постели, чтобы погладить их. Талли не дождалась его ответа насчет воды и сходила в кухню и принесла ему стакан. Он взял его, все еще стараясь вынырнуть из глубокого сна, но еще утопая в нем.

– Прости, – попив воды, опять сказал он и поставил стакан на стол.

– Не надо извиняться. Я хочу тебе помочь. Тебе что-нибудь нужно? – Она села рядом и протянула ему руку. Она положила ее на его бедро ладонью вверх.

(Талли выглядит озабоченной. Она продела большие пальцы в специальные дырки на рубашке с длинным рукавом. Ее большие карие глаза сейчас глядят из-за бледно-лиловых очков в форме «кошачий глаз».)

– Снилась жена.

– Эмметт, мне очень жаль.

После предыдущей ночи он почувствовал облегчение, так как спал хорошо. Без кошмаров, без крика. Мозг был слишком утомлен. Теперь он был смущен тем, что кошмар ему приснился в доме Талли, как-то посрамив их уютный уголок и разрушив хюгге, о котором она говорила. Он был уверен, что кошмары в хюгге не разрешались, но остановить их не мог. Не важно, что он делал и куда он ходил, его кровь и плоть этого не забывали. И все, что он мог предложить взамен, – это жалкое «прости», будь то шепот или вскрик, будь то в своей постели или на диване у Талли. Самоубийство тоже не было частью хюгге, и если бы Талли не было рядом, оно, и только оно, было бы у него на уме – в этом нет никаких сомнений.

Но она была здесь. И держала руку на его бедре, и Эмметт положил на ее руку свою.

(В комнате слабо пахнет тыквой и сахаром. Диван мягкий, даже очень, мягкий, почти до боли, как мох. Рука Талли теплая, дыхание медленное, неспешное. Деревья отбивают по крыше такт дождевой водой.)

* * *

Эмметт встал рано, до Талли. Сходил в ванную, переоделся в джинсы и байковую рубашку, стараясь не шуметь, почистил зубы. Взял из шкафа бутылку, набрал в нее воды из крана и направился в гараж. Некоторое время он стоял спиной к стене и с прикрытыми глазами, прислушиваясь к своему дыханию, потом взялся за стремянку. Нашел, как открывалась дверь гаража, нажал на кнопку.

Облака неохотно поделились толикой серо-белого света солнца, опять наступил перерыв в дожде. Эмметт прислонил стремянку к дому и принялся выгребать из водостока мокрые листья. Он сгребал их и шлепал вниз, на траву, в кусты. Сгребал и шлепал, сгребал и шлепал. И так увлекся, что по-настоящему испугался, услышав снизу женский голос: с ним здоровались.

– Я мама Талли, Джудит, – улыбаясь, сказала женщина.

Эмметт сверху посмотрел на нее, на тыкву и ведро темно-красных хризантем у нее в руках.

– Привет, – сказал он и вежливо спросил, как она поживает. Стоя у самой стремянки, она ответила, что все хорошо.

– Какая Талли молодец, что снарядила вас сюда чистить водостоки. Кажется, дождь никогда не прекратится, хотя, по правде говоря, сейчас его нет, но это ненадолго. Я слышала, что после обеда он снова пойдет. Знаете, раньше водостоки чистил ее муж, но теперь они развелись. Ее бывший муж, – выдала Джудит: она мгновенно озвучивала пришедшую на ум мысль – канал сообщения между ее мозгом и ртом в прочистке явно не нуждался.

Эмметт спустился.

– Возможно, она еще спит, мисс Джудит, – ступив на землю, сказал он. – Давайте я помогу. – Он взял ведро с цветами, поднялся с ним на крыльцо и поставил там. Джудит шла за ним с тыквой, которую он тоже взял у нее и положил на ступеньки, где лежали остальные тыквы.

– Большое спасибо. Как вас зовут?

– Эмметт. – Он обтер руку о джинсы и протянул ей. Джудит пожала ее.

– Приятно познакомиться, Эмметт.

Он сказал ей, что входная дверь не заперта, а сам пошел к стремянке, подвинул ее, поднялся и продолжил свое мокрое дело. Краем глаза он заметил, что Джудит, прежде чем зайти в дом, смерила его долгим взглядом.

* * *

Покончив с водостоками и убрав листья в мешки, он вымыл руки над раковиной в прачечной Талли. Когда он вошел в коридор, Талли стояла возле дивана и складывала вязаные одеяла. Из кухни доносился голос Джудит. Эмметт не знал, как решит повести себя Талли. Он не возражал, чтобы Джудит думала, будто он случайный рабочий, заехавший утром перед Хеллоуином почистить водостоки. Он мог войти, пусть Талли сделает вид, что платит ему, потом уйти, отъехать от дома, заняться чем-то, пока Джудит не уедет. Потом он вспомнил, что, уходя, оставил на диване неубранную постель: с краю подушка, разбросанные и скрученные одеяла, как будто росчерк. А на подъездной дорожке не стояло никакого грузовичка, который мог быть его, но пусть Талли позаботится об этом, пусть говорит маме все, что хочет.

– Эмметт, спасибо, что почистил водостоки, – с совершенно нормальной долей серьезности сказала Талли, ничем не выдав, что на самом деле было у нее на уме.

– Рад был помочь. Никаких проблем.

– Ты уже знаком с мамой? – сказала Талли, когда с кружкой кофе в комнату вошла Джудит, кошки за ней.

– Эмметт, мне очень знакомо ваше лицо. Вы из Луисвилла? – спросила Джудит.

– Нет, мэм. Из Клементины.

– Клементина. Из Клементины? Это… – Джудит села на диван, поджав под себя ноги.

– На северо-востоке Кентукки, – кивая, договорил Эмметт.

– Эмметт, хочешь кофе? – спросила Талли.

– А-а… да. Пожалуйста, – сказал он, и Талли направилась в кухню. Он пошел за ней, минуя Джудит, которая листала журнал и в окружении кошек пила кофе. Она посмотрела на него снизу и улыбнулась.

Когда они оказались вдвоем в кухне, Талли одними губами сказала «доброе утро». Тронув ее за плечо, он наклонился и зашептал ей на ухо. От ее волос шел тот же аромат, что и от его: «апельсиновый цвет и нероли, лимонное дерево на берегу океана».

– Хочешь, я сделаю вид, что просто пришел вычистить водостоки?

Талли сделала удивленное лицо, отрицательно покачала головой.

– Она предположит, что ты какой-нибудь новый тайный бойфренд, о котором я ей не говорила. Это же интересно, – прошептала она, улыбаясь, и по-детски невинно пожала плечами. Налила кофе, отдала ему кружку.

– Тайный бойфренд, который спит на диване?

– Да, странновато, но поверь мне… на нее это подействует.

– Тогда мне и завтрак можно приготовить? Бойфренды готовят завтрак, – все еще шепотом сказал он.

– Да, готовят, – сказала Талли.

– Еще раз извини… за прошлую ночь.

– Не стоит. Сегодня ты себя нормально чувствуешь?

– Нормально.

– Точно?

– Нормально, – повторил он.

Эмметт выглянул из кухни и спросил у Джудит, как приготовить яйца.

* * *

Талли и Джудит сидели на диване, Эмметт в кухне заканчивал приготовление завтрака. К яйцам он пожарил бекона, сложил дольки апельсина в чашу, замесил тесто и испек восемь лепешек.

– Ух ты, ну и шуточки! Ты посмотри, – садясь к столу, сказала Джудит. Эмметт распределил еду по тарелкам, поставил перевернутую глазунью Джудит и все остальное напротив ее стула. Рядом поставил тарелку с яичницей-болтуньей Талли и остальными компонентами ее завтрака, а сам сел напротив, готовый подхватить то, что скажет Талли о нем и том, что он здесь делает.

– Эмметт потрясающе готовит. Правда. Вчера он приготовил стейки, и вкуснее ужина я в жизни не ела. Я до сих пор под впечатлением, – сказала Талли.

– Прекрасно! А что вас привело в Луисвилл? – спросила Джудит.

– Талли Кларк, – скривив губы в полуулыбке, сказал Эмметт. Он знал, что Талли это оценит.

– Ах, как это мило, – заметила Джудит.

Талли вся светилась, управляясь с завтраком.

– Она добрейший человек из всех, с кем мне довелось встретиться в жизни. Я говорю искренне, – сказал он.

– Она хорошая девочка. Я ею очень горжусь, – сказала Джудит.

– Представляю себе, – согласился Эмметт.

– Как давно вы встречаетесь?

– Мама… Я тебе потом все расскажу. Давай наслаждаться завтраком, – сказала Талли.

– Ну вы молодой и красивый… как раз то, что нужно Талли. Да и какой женщине не пригодился бы такой, как вы! – смеясь и грозя ему пальцем, сказала Джудит.

Эмметт улыбнулся и поблагодарил ее.

– Мама, перестань.

– Тссс, – сказала Джудит.

(На Джудит полосатая водолазка и небольшие серьги-кольца. На среднем пальце правой руки кольцо с жемчугом. У Джудит и Талли одинаковые носы, одинаковые рты. Джудит часто касается Талли, гладит ее, будто нежное молодое животное – по волосам, по руке, по щеке.)

Джудит все говорила и говорила. Рассказала Эммету, как бросила курить и решила, что лишилась части самой себя. Она была так зависима от никотиновой жвачки, что размышляла, не начать ли опять курить. Она рассказывала истории из детства Талли, какой от природы способной, доброй и любознательной она была, как она глотала книги. Запретить ей читать было единственным способом наказать ее. Она думала, что Талли станет писателем или библиотекарем. Джудит рассказала, что когда Талли в детстве собиралась на улицу по вечерам, она говорила: «Прощайте! Я лечу на Луну!»

Она хвасталась братом Талли, Лионелом, рассказала, как он заработал кучу денег, став финансистом, что она так и не разобралась, как это все работало, но он крутил деньги, принадлежавшие другим, и в конце концов тоже зарабатывал. Лионел постоянно езди из Луисвилла в Нью-Йорк-Сити, и, хотя у Лионела с женой работала няня, иногда Джудит приходилось сидеть с внуком, Ривером. А Ривер по-прежнему был таким подарком судьбы для их семьи, особенно после стольких лет безуспешных попыток Талли забеременеть.

Эмметт следил за лицом Талли, оно таяло, будто мороженое.

– Бесспорно, она одна из самых сильных женщин среди тех, кого я знаю, – глядя Талли в глаза, сказал Эмметт.

– Да, так и есть. – Джудит согласно кивнула и доела лепешку. – Еще она умеет сделать так, чтобы каждый почувствовал себя особенным человеком. Ей всегда это удавалось.

– Ничего более правдивого я сегодня еще не слышал. И… да, мы с нетерпением ждем сегодняшней мегавечеринки, – сказал Эмметт и заметил, как Талли с облегчением опустила глаза, радуясь смене темы.

– А Талли сказала вам, что я туда хожу каждые два года? – спросила Джудит.

– Нет, этого я не знал, – сказал он.

Джудит продолжала говорить. Она объяснила, что она и отец Талли, Гас, чередовали свои появления на вечеринках у Лионела, чтобы тому не пришлось волноваться о том, что они рассорятся. Она не ладила ни с Гасом, ни с мачехой Талли. Недавно она рассталась с мужчиной, с которым встречалась три года. Талли вставила, что она его хорошо узнала и полюбила и сейчас уже соскучилась по нему. Джудит рассказала пару историй о том, как Талли в прошлом не нравились ее бойфренды, особенно когда они оказывались негодяями. Она сказала, что Талли Бог наделил талантом чувствовать людей и их энергетику.

Пока она говорила, они успели покончить с завтраком, и Талли удавалось лишь иногда вмешиваться, чтобы Джудит не слишком вдавалась в детали семейных и разводных переживаниях. Когда она заговорила о том, как Джоэл их всех обвел вокруг пальца, Талли вообще пришлось ее остановить.

– Мама, давай поговорим о чем-нибудь еще, – предложила она.

– Хорошо. Ну, короче, меня не будет сегодня у сына на вечеринке в честь Хеллоуина. Вместо этого буду резаться в карты с приятельницами по вязанию, – закончила Джудит.

– Талли сказала, что сама связала все эти одеяла, которые лежат на диване. Уверен, что у нее были лучшие учителя, – сказал Эмметт.

Джудит улыбнулась и поблагодарила его за доброту.

* * *

После завтрака мама Талли пробыла у них еще час, а потом сказала, что ей надо идти.

– Ваше лицо и вправду кажется мне знакомым. Никак не могу отделаться от этого чувства. Может, напомнили старинную кинозвезду. Может, мы встречались в другой жизни? – спросила она, с шумом выдавливая из фольги прямоугольную подушечку никотиновой жвачки.

– Может, так оно и было, – ответил Эмметт.

Талли поблагодарила ее за цветы и за тыкву. Джудит пожелала им хорошо провести время на Хеллоуин. Талли сказала, что позвонит ей на следующий день и расскажет, как все прошло. Перед уходом Джудит обняла сначала Талли, потом и Эмметта. Крепко обняла, как своего. Он ответил ей тем же.

– Вот такая у меня мама, – присев перед ним в книксене, сказала Талли.

– Мне было приятно с ней познакомиться. Я не знал, захочешь ли ты, чтобы она со мной близко знакомилась.

– Ты вел себя идеально. И к обеду вся семья и все ее соседи будут знать, как тебя зовут, как ты выглядишь, откуда ты и что ты провел здесь прошлую ночь.

– И это тебя нисколечко не… пугает? – спросил он.

– Что я на этот раз окажусь частью ее доброй, во всех отношениях положительной сплетни? Нет, не пугает, – сказала Талли.

Эмметт улыбнулся и понял, что пока в доме была Джудит, он ни разу не вспомнил о смерти. Мост подарил ему сверхъестественную способность распознавать самые мимолетные и светлые моменты, сияющие облегчением. Пока он выдавал себя за мужчину, которым хотела его видеть Талли, его мысли успокоились до сияющей пустоты. Он мог выдавать себя еще за кого-то, кто выдавал себя еще за кого-то. Треснувшая скорлупа его души внутри другой, которая внутри еще одной, ad infinitum[51]. Свидетельство того, как он закрылся внутри себя по необходимости. Скорбь. Вина. И страх.

С определенных пор ему приходилось каждый день карабкаться, и это изнуряло его больше всего на свете. Выживание было причиной того, что она не найдет его в Сети, причиной того, что он не сразу узнал в ее устах свое имя. Он вполне мог быть из Клементины, но это было не так. Его имя вполне могло быть Эмметт Аарон Бейкер, но оно было другим. Талли легко поверила в эту ложь, и он хотел, чтобы она, как по волшебству, стала правдой, едва он произнес ее.

Талли

Пока они были одни, Талли попросила маму не упоминать о том, что она психоаналитик. Никаких разговоров о ТЛК. И как бы мама ни любила поболтать, секретничаить с Талли она любила еще больше. Талли даже забеспокоилась, когда мама сделала сюрприз для нее и Эмметта, заехав к ней без предупреждения. Пусть это было несколько по-детски, но Талли нравилось, что в этой истории она казалась таинственной женщиной, а не простой, широко раскрытой книгой, какой ее считали все вокруг. Конечно, с маминым визитом все могло пойти намного хуже. Как только она начинала говорить, ее уже было не остановить ничем. Еще в детстве и Талли, и Лионел научились, затаив дыхание, как-то выкручиваться.

Талли привыкла извиняться за маму. («Она не это имела в виду. Она иногда производит впечатление невежливой, но у нее золотое сердце».) Всю свою жизнь Талли сносила от мамы то, о чем той следовало бы умолчать. От замечаний по поводу образовавшихся у расцветшей в подростка Талли растяжек до попыток убедить дочь взять на себя часть вины, когда речь заходила об измене Джоэла. («Как у вас обстояли дела в постели? Ты не вела себя отстраненно? Посылала ли ты ему сигналы, что согласна на определенные вещи?») Талли сама стала психоаналитиком вместо того, чтобы пойти к специалисту на прием, и хорошо знала, насколько глубоко мог проанализировать это решение серьезный профессионал в деле психического здоровья. Воспитанная своей матерью, которая прежде всего была занята самой собой, Талли непроизвольно ставила чувства и ситуации других превыше своих собственных. Джудит умела вызывать у дочери чувство, что жизнь или проблемы Талли никогда не будут так важны, как жизнь и проблемы Джудит. Талли пообещала себе, что если она усыновит ребенка, то никогда не сделает такой ошибки. Она легко прощала, но рано поняла, что с мамой у нее всегда будут сложные отношения. Она не знала ни одной женщины, у которой не было бы сложных отношений с матерью, и это была одна из причин того, что ее практика продолжала работать. Более того, она не встречала еще клиентов, которые бы не проявляли изрядной словоохотливости, когда говорили о своих мамах.

* * *

Когда мать ушла, Талли, сев к кухонному столу, стала наблюдать, как Эмметт разгружает посудомойку, потом загружает в нее посуду, оставшуюся после завтрака. Она пыталась его остановить, но он заверил ее, что это занятие имело целительное действие и что его самочувствие на самом деле улучшалось.

– Вчерашнее сожжение рюкзака на гриле действительно помогло, – сказала она. – Для меня… это сожжение свадебных фото.

– Точно.

Рыжий кот заявил о себе, запрыгнув на стойку. Талли встала, взяла его на руки, будто младенца – ему это нравилось. Она погладила его по голове.

– Хочешь, скажу, что еще мне трудно переварить? – помолчав некоторое время, спросила Талли. И, не дожидаясь ответа, продолжила: – Мне интересно, кто раньше меня узнал о романе Джоэла. Все, кто работал в галерее? Все его друзья? Все ее друзья? И только я одна ничего не знала? Это так стыдно.

– Стыдно должно быть не тебе. А ему, – сказал Эмметт.

– Вот что бы я с радостью сожгла. Весь этот неотвязный стыд! Но… о’кей! Понимаю, ты не очень доверяешь лечению и группам поддержки, но есть такая концепция, я слышала, которая могла бы тебе помочь. Нам обоим! – сказала она. Ей хотелось, чтобы он знал: она не только его слушала, но она его слышала.

– Неужели? – сказал он каким-то светлым голосом, и она почувствовала облегчение. Как будто где-то в горле он включил лампу.

– Для начала позволь мне спросить. Ради чего, как ты думаешь, стоит жить? Что делает тебя счастливым?

– Позавчера пытался покончить с собой, сегодня составляю список, ради чего стоит жить… гмм.

– Ах, joie de vivre[52], – спустив кота с рук, сказала Талли.

– Э-э… дни как сегодня… когда дождь и никуда не надо идти. Люблю такие. И не знаю… но да, момент, когда понимаешь, что влюбляешься в того, кто тоже влюблен в тебя. Прекрасный момент. Еще первые поцелуи, первое что угодно, если честно, – сказал Эмметт. – А еще, конечно, красивый хоум-ран в день открытия сезона, – добавил он и поцокал языком, имитируя полый звук. Он повернулся к ней, облокотился о стойку. – И если серьезно… Однажды я на озере попробовал персик… идеальный персик… когда я впился в него зубами, он впился в меня. Во вторую неделю июня, несколько лет назад. Тот персик… ради него одного, наверное, стоит жить.

– Вот это да. Отличные ответы. Я правда под впечатлением.

– Говорю же, я стараюсь произвести на тебя впечатление. Рад, что получается.

– Перестань. О’кей, я спросила, потому что слышала про «убрать все со стола». Будто представляешь себе, что убираешь все барахло, которое тянет тебя на дно, и начинаешь с малого. Что бы ты положил обратно на стол после того, как все убрал? Какие вещи ты захочешь оставить? Скажем, я бы убрала со стола свое бесплодие. Раньше я в нашем районе знала наперечет всех беременных. Какой у нее срок, на сколько сантиметров вырос живот. Куда бы я ни шла, мне казалось, что там было как минимум десять беременных или молодых мам с новорожденными. Я бы убрала все это и те чувства со стола, а также убрала бы измену Джоэла, его новую жизнь. Но оставила бы дом. Я люблю этот дом. Не знаю, как бы я без него пережила развод. Это мое убежище… он оберегает меня всеми возможными способами, – сказала Талли.

Она рассказала, что Айша называла Фокс-Коммонс Талливиллом, часто заезжала сюда, прихватив вина, и они делали косметические маски и смотрели «Театр шедевров»[53] или устраивали марафонские просмотры дрянного реалити-шоу. Она рассказала, что к ней на ужин часто заходили Лионел, Зора и Ривер и что отец с мачехой тоже бывали, но обычно Талли ездила повидаться к ним на ферму в тридцати минутах езды. Только мама любила являться без предупреждения.

– А весной и летом у меня в саду цветут пионы и рудбекии, подсолнухи и хосты, сальвии и гиацинты. За домом парочка кустов бледно-голубой гортензии размером с небольшие хетчбэки… вокруг купальни для птиц обалденные розы ярко-розового цвета… Да! И я обожаю смотреть в окно, наблюдая, как едят белочки. Иногда я при этом тоже ем и тогда с радостью думаю: только посмотрите на нас! Невеликие создания, делящие трапезу! – сказала Талли, припомнив, когда это было в последний раз. Какой милый лучик чистой радости.

Эмметт был к ней спиной, так как загружал столовые приборы в предназначенные для них узкие ячейки в корзинке посудомойки.

– Это чертовски мило. Я тоже полюбил этот дом, – сказал он, и ему вторило эхо, вылетая из широко распахнутого предмета бытовой техники.

– Так… что бы ты положил обратно на стол?

– Мир.

– Когда, в какой период жизни у тебя был мир?

Он повернулся к ней и скрестил руки на груди, заложив обе ладони под мышки, а большие пальцы выставив наружу. Талли бросились в глаза бицепсы, которых она раньше то ли не видела, то ли нарочно не замечала.

– Наверное, до того, как женился, – не сводя глаз с Талли, сказал он.

– Надо же! Тяжело это слышать.

– Жена была очень красивая, и я ее очень сильно любил… каждую ее частицу. У нее к тому же было доброе сердце, но миролюбивым человеком она не была, и миролюбивого союза у нас не было. Иногда с ней было опасно… трудно… беспокойно. В детстве она много пережила. Наши отношения были трудными, чтобы не сказать больше, но я по ней с ума сходил. Это было чистое безумие. И ее я никогда не забуду. Она лучшее, что было в моей жизни… в ней была вся моя жизнь. Была и есть до сих пор, – сказал он с неспокойной энергией, которая прокатилась в воздухе с такой силой, что показалось, будто шевельнулись кухонные занавески. Талли, прежде чем заговорить, подождала, пока все успокоится.

– Ты весь лучишься, когда о ней говоришь. Сквозь твою боль и переживания… я вижу, как ты светишься.

Уголок рта Эмметта приподнялся. Он провел рукой по волосам. Его лицо походило на ливень среди яркого солнца.

– Но вы часто ссорились? – спросила она.

– Да.

– Понятно. Ведь вы были так молоды. Сильно ссорились?

– Иногда мне приходилось держать ее, пока не успокоится, и оно срабатывало, но она этого терпеть не могла.

– Как держать? Покажи, – попросила она.

Талли встала к нему лицом, ее руки были опущены. Эмметт поднял ей руки и положил каждую на противоположное плечо. Потом крепко обхватил ее. Она попыталась шевельнуться, но не смогла. Она рванулась сильнее, но все зря. Испугавшись по-настоящему, она сказала себе: «Это происходит. Я позволяю ему это делать. Я позволяю ему это делать».

– Какой ты сильный, – подергавшись еще и сдавшись, сказала она ему в рубашку. Он ее отпустил. К ее лицу прилила кровь – какое облегчение.

– Не хотел сделать тебе больно, – сказал он.

– Ты не сделал мне больно, – заверила его Талли. Тяжело дыша, она смахнула с лица волосы и сделала шаг назад. – Мм, ты поддерживаешь хоть какие-нибудь отношения с семьей Кристины?

– Никак не поддерживаю.

– А отношения с семьями твоих предыдущих девушек? Какими они были? Тяжелые разрывы вполне могут все разрушить, я знаю, – сказала она, оставляя ему широкую возможность упомянуть Бренну или поговорить о ком-нибудь еще.

– Отношения, думаю, были нормальные. Пока не заканчивались.

– Я то и дело заставляю тебя обо всем этом говорить, потому что хочу помочь, если получится. Понимаю, последние дни тебе тяжело дались, к тому же ты до сих пор горюешь. У некоторых это так и не проходит. Люди любят утверждать, что со временем становится легче, но так бывает лишь у некоторых. Я это вот к чему: Эмметт, я ценю, что ты позволяешь мне приглядывать за тобой в эти выходные, – заключила она.

– Ты всегда сосредоточена на том, как обстоят дела у окружающих, так что, возможно, я тоже за тобой приглядываю.

От его слов – так точно подобранных – у нее закружилась голова. После развода она стала относиться к себе как к экспонату художественной галереи: с ней нужно было обращаться определенным образом и в правильной среде, иначе погубишь. До сих пор она была не в состоянии никому об этом сказать, но сейчас Эмметт будто бы прислушался ко всему тому, что она не могла произнести вслух, и как-то понял. Она обняла его, успокаиваясь теплом, исходящим от него и его белой рубашки, этими мускулами, которыми только что любовалась, его сильными руками, теперь крепко обнимавшими ее за шею. Я позволяю ему это делать. И, представляя, как он держит ее, обнимает, и сжимает, и не перестает этого делать, она расслабилась и прижалась к нему еще крепче.

– Теперь ты мой друг, понимаешь? Ты мне нравишься. Мы разделили энергию сердца, так что теперь мы никогда не будем совсем чужими, – сказала она возле его уха.

– Хорошо. Рад слышать. И ты мне тоже нравишься, – возле ее уха сказал он.

* * *

Талли приняла душ и надела джинсы и свободный и удобный черный свитер с высоким воротником. Она провела свою трехминутную процедуру макияжа, заколола часть волос в как бы небрежный пучок, а остальные распустила, так чтобы кудрявились и скручивались на влажном осеннем воздухе. Выйдя из ванной, она увидела, что Эмметт, погрузившись в мобильник, сидит на диване, кошки урчат рядом.

– Когда ты завтра уйдешь, они будут по тебе скучать, – сказала она.

Он убрал телефон в карман и встал.

– Они мои товарищи, – наклонившись и еще раз погладив их, сказал он.

Талли принялась излагать свои знания о лечебных домашних питомцах. Она подошла и встала возле кошек, потом опустилась на колени, гладила их по головам, почесывала основания хвостов.

– Может, стоит задуматься. Существует очень много научных исследований по теме лечебных животных, если захочешь вдруг почитать об этом. Теперь собак стали использовать в залах судебных заседаний, чтобы успокоить тревожное чувство у выступающих перед судом людей. У тебя в детстве были домашние питомцы? – спросила она.

– Рыжая кошка по имени Джинни – в честь бабушки. И огромная добрая дворняга по имени Мо.

Она предложила прогуляться по Фокс-Коммонс до одного из ресторанов, там пообедать, а потом собираться на празднование Хеллоуина. Талли надела дождевик и резиновые сапожки. Эмметт взял с дивана свою байковую рубашку, и пока он продевал руки в рукава, она размышляла, не слишком ли долго тянулось их кухонное объятие.

* * *

Талли указала рукой на едущую по улице машинку для гольфа.

– У меня тоже есть. А, да, ты же ее видел в гараже. Когда я сюда переехала, Лионел мне ее купил, хотя я по большей части предпочитаю почти везде ходить пешком, – сказала она.

Она тогда старалась отговорить Лионела, обещая приобрести такую машинку потом, но он настоял, заверив ее, что по элитному району нужно передвигаться именно так. Ее машинка была темно-зеленая с кремовой обивкой на сиденьях и навесом. Ей нравилось ее водить, и иногда она отправлялась в ней на фермерский базар или в кондитерскую. Или в кофейню, чтобы почитать и покопаться в Сети на ноутбуке, полистать бьюти-блоги и сделать на досках в Pinterest пины рецептов, идей по моде и отделке дома. Летом они с Айшей ездили за джелато и на арену наблюдать закат над озером или бесплатно послушать по средам живую музыку. На боковой части по заказу Лионела белым курсивом было написано ТЛК. Ей нравилось ехать на машинке и ощущать ветер на лице и развевающиеся за спиной волосы. Но иногда Талли в ней становилось одиноко – ведь у нее не было теперь ни мужа, ни бойфренда, ни ребенка, и пассажирское сиденье пустовало. Ей было досадно, что позитивные статьи на тему «сестры делают это для себя»[54] и гимны «девичья сила», которые ей приходилось часто читать и слушать, не проникали вглубь и не касались каждого из потаенных и тернистых уголков ее тревожности и незащищенности.

– Знаешь что… в четверг я не представлял себя прохаживающимся по этому модному району в компании женщины. У меня чувство, что я проживаю чужую жизнь, – сказал Эмметт.

– У тебя деперсонализация. Жизнь не чья-то, а твоя. И я рада, что ты здесь, – коснувшись его руки, сказала Талли.

– Не знаю, как переживу зиму, – когда они прошли еще немного, сказал он.

– Я тоже не знаю, как переживу зиму. И никто не знает. Ни один из нас не знает, что нас ждет в жизни изо дня в день. Мы просто… продолжаем жить, – подивившись, насколько неприукрашенными были ее слова, сказала она. Она могла сделать вид, что пережить зиму ей трудным не представляется, что к будущему она относится с ослепительным оптимизмом. Она привыкла делать вид перед людьми, которые знали ее не очень хорошо, а также перед родными, когда ей не хотелось обсуждать с ними свои проблемы. Вести себя так, будто с ней обязательно все будет в порядке, было легче, но она знала, как обстоит дело на самом деле. Даже людям без психических заболеваний в анамнезе приходилось идти на все, чтобы беречь свое психическое здоровье.

Одним из способов поставить галочку в графе заботы о себе у Талли было правило не назначать клиентов на пятницу. В последние месяцы у нее наблюдался подъем активности в ее стараниях беречь себя умственно и духовно. Она даже иногда писала на руке чернилами буквы «п» и «з», чтобы не забыть о необходимости заботиться о своем психическом здоровье. Она относилась к хорошим и плохим дням как к языку Морзе, который отдавался в ее душе, и честно уделяла время и тратила энергию на их перевод и расшифровку.

– Каждому нужен человек, которому доверяешь, с которым можешь говорить. Мне кажется, ты нес всю эту эмоциональную нагрузку один, а это так тяжело, что иногда кажется невыполнимым. Я могла бы помочь тебе найти психоаналитика, если бы ты согласился попробовать. Можешь смотреть на это как на добавление инструментов в свой воображаемый инструментарий. У всех нас есть такой комплект, – сказала она.

– А, комплект инструментов. Здесь поблизости строительный магазин? – оглядываясь вокруг, спросил он.

– Так ты…

– Да, что? Что я?

– Ух ты, – улыбнувшись и покачав головой, сказала она.

Их миновала еще одна машинка для гольфа, прошуршав по влажной улице, как игла по пластинке. Талли помахала рукой, мужчина в машинке помахал ей в ответ – это был сосед, которого она узнала, но с которым никогда не разговаривала.

Они продолжали идти, Талли взяла Эмметта за руку. Не сплетая пальцев, она просто держала его руку, как брались за руки школьники, когда хотели быть ближе друг к другу: будто отгораживаясь от остального мира цепью, пусть даже на какое-то мгновение. Она представила себе, как соседи шушукаются друг с дружкой, что видели ее на Хеллоуин, одетую как медвежонок Паддингтон, за руку с молодым человеком. Они посплетничают о том, как Талли и ее новый ухажер останавливались и перед тратторией, и перед тайской лапшой, но в конце концов решили пойти в расположенный через дорогу ирландский паб. Как обрамляющие вывеску зеленые лампочки освещали влажный тротуар и угрожающе дрожали на глянце непромокаемой одежды этих вспыхивающих слоняющихся пришельцев.

Эмметт

С вечера четверга он был Эмметтом и будет им для Талли, всех, с кем познакомится на вечеринке по поводу Хеллоуина, и для тех, с кем ему еще суждено встретиться. Его настоящее имя слишком узнаваемо. И хотя до Талли никто не употреблял по отношению к нему слов «яркая внешность», он прекрасно знал, какое у него своеобразное, запоминающееся лицо. Он представил, как постерами с его портретом оклеен родной город. Ведь его семья развесит постеры «пропал человек», даже если они думают, что он умер? Ведь они все-таки будут искать тело, чтобы похоронить его как полагается? Какую они выберут фотографию? Ту, где он улыбается рядом с Кристиной, которую вырежут? Ту, где он держит за руку Бренну, которую вырежут? Ту, где он в ресторане, уставший после работы, курит в белой поварской одежде? Ту, где он с рюкзаком во время молодежного туристического похода обернулся и посмотрел в камеру за секунду до того, как понял, что его снимают? Он всегда выделялся в их небольшом городе: его прическа, веснушки, сочетание темной кожи со стороны отца и белизны матери, которое ни с чем не спутаешь. Отец Кристины, Майк, однажды произнес при нем слово «квартерон»[55] так, будто использовал или слышал его каждый день, хотя на самом деле это было мерзкое слово, которое писали блеклым карандашом в книге учета аукциона рабов рядом с цифрой в долларах и словом «продан».

Люди часто говорили, что им знакомо его лицо, а на жалостливых лицах тех, кто понял, почему они его узнали, читались удивление и ужас. Как будто он обернулся героем «Сатурна, пожирающего своего сына» Франсиско Гойи или «Страшного суда» Иеронима Босха – сколько ни разглядывай эти пугающие полотна, на них замечаешь всё новые ужасы. «Три этюда для распятия» Фрэнсиса Бэкона – извивающаяся окровавленная плоть, пожирающая самое себя. Эмметт проводил целые часы, недели, месяцы в библиотеке за книгой по истории искусства. Листая, впитывая, запоминая, желая изгнать из себя все это и наполниться чем-то другим. Чем угодно. Все равно чем.

* * *

Пока Талли у себя в спальне собиралась на прогулку и обед, Эмметт на диване сочинял письмо Джоэлу, которое – он твердо решил – будет последним.

От: talliecat007@gmail.com

Кому: joelfoster1979@gmail.com

Тема: ты мне тоже небезразличен

джоэл,

я скажу лионелу, что ты о нем помнишь. ты же его знаешь. к нему на вечеринку я иду с кавалером, так что ответ на твой вопрос, есть ли у меня кто-то – да. есть. это свежая новость. мы встретились совсем недавно. он повар. мама познакомилась с ним лишь сегодня утром заехав ко мне. конечно все уши ему прожужжала, но он отлично справился с задачей и выслушал ее. сам он неразговорчивый, и это сработало. рано еще говорить к чему приведут наши отношения, но мне он действительно нравится. даже очень. он смотрит со мной смешную девчонку и моет посуду.

ты ведь помнишь что конец смешной девчонки всегда доводит меня до слез, а теперь я еще и задумалась как бы все повернулось если бы я яростнее поборолась за право продержаться с тобой. как поется в кантри-балладе «будь опорой своего мужчины». можно было еще самой роман завести чтобы поквитаться. хотя ребенок перевешивает все, не так ли? ты явно выиграл. ведь так это работает?

кстати… я не переставая думаю об усыновлении. может скоро. деньги у меня есть, жизнь стабильная, так что кажется настало время. наконец-то. намек на этту джеймс[56].

я не могла знать смогу ли снова быть счастливой оставшись одна! а идея быть счастливой относится к тем что кажутся тем более надуманными чем больше о них говорят, но… мне кажется стоит мне зажмуриться, я это вижу. а надежда мне ох как нужна. мне хватит надежды одной.

однако я задумываюсь о том кто знал о твоем романе. все кто работал в галерее? все твои друзья? все ее друзья? наверное все это больше не имеет значения. не знаю. по крайней мере мне больше не приходится убирать за тобой в шкаф чипсы, так ведь? пусть это делает твоя новая жена.

не нужно спешить с ответом. по-моему это кратковременное воссоединение нам обоим пошло на пользу и я искренне желаю тебе всего хорошего. главное, милостью Божьей, я прощаю тебя. и остаюсь здесь, зажмурившись.

искренне,

Талли

* * *

– Расскажи мне о бабушке Джинни, – когда в ирландском пабе им принесли воду с лимоном, попросила Талли.

Он рассказал, что по-настоящему бабушку звали Вирджиния. Однако умолчал о том, что значительную часть жизни она прожила на Эмметт-лейн. Он рассказал, что это бабушка подарила ему цепочку с золотым крестом и что Джинни умерла семь лет назад. Он рассказывал о ее доме: кухне, поросятах и цыплятах, которых она держала во дворе, пчелиных ульях и свежем меде.

– Мамины родители, кстати, тоже были замечательные. Их обоих уже нет. Они были женаты шестьдесят пять лет, – сказал он.

– Мне не довелось знать своих дедушек – они умерли до моего рождения, но бабушки у меня тоже были замечательные.

– Расскажи о них.

– Я первая попросила.

– А я – второй.

Талли посмотрела на него и сморщила нос.

– Папина мама была стегальщицей и приходящей медсестрой. Она готовила лучший в мире фунтовый кекс[57]. Мамина мама работала на собачьих бегах. Она пахла фиалками и пила бурбон в чистом виде, – сказала она.

– Наши люди, – сказал Эмметт. – А жили они здесь? Ты с ними проводила много времени?

Талли кивнула.

– В детстве каждое лето Лионел, я и наши двоюродные братья и сестры, пока родители работали, проводили у бабушки с маминой стороны. Она жила в Уэст-Энде. Ладно, хватит, у меня все! Теперь ты.

– Итак, бабушка Джинни и ее сестры были пчеловодами, что, с одной стороны, было весело, с другой – страшно, – сказал он. Официантка тем временем поставила на стол одну коричневую плетеную корзинку с ирландским содовым хлебом, другую – с хлебом на кислом тесте. Она придвинула им прямоугольники размягченного масла в фольге с трилистником[58] и спросила, нужно ли им еще время подумать.

– Мне, пожалуйста, рыбу с картофелем фри. И ему, если он любит рыбу с картофелем фри, – сказала официантке Талли. – Ты любишь рыбу с картофелем фри? Здесь это очень вкусно готовят. Мое любимое блюдо, – обращаясь к Эмметту, сказала Талли. Ей не пришлось читать то и дело отражавшее зеленый свет ламинированное меню, которое она отдала официантке.

– Да, мне, пожалуйста, рыбу с картофелем фри, – сказал Эмметт, довольный тем, что Талли облегчила ему жизнь.

(Официантку зовут Келли. На ее бейджике трилистник. На ней кроссовки без шнурков. Зеленые. Рядом с ней Талли – хорошенькая, с подкрашенными губами. Часть волос распущена по плечам. Она подкрасилась, немного принарядилась. В пабе играет Tunnel of Love Брюса Спрингстина. Американский бар… пусть даже ирландский паб… не будет американским баром, если в нем не крутят хотя бы по одной песне Брюса Спрингстина в день.)

– Пчеловоды! Потрясающе, – сказала Талли. Она широко раскрыла глаза, положила на колени салфетку и взяла нож. Они намазывали масло на хлеб, Эмметт говорил.

– Именно бабушка Вирджиния научила меня играть в джин рамми. Мы даже называли игру Джинни рамми. Она была папиной мамой, – сказал он. – У них с дедушкой Сэмюэлом была скандальная межрасовая связь. Это его Библия лежит в моем рюкзаке. Он подарил ее бабушке, она оставила ее мне.

Талли слушала его и ела.

Он рассказал, что семья деда владела в городе небольшим продуктовым магазином. И как бабушка продала ему мед. Как они полюбили друг друга, как им угрожали смертью. Как однажды кто-то попытался сжечь магазин.

– Да. Все так и было. Конечно, это происходило в юго-восточном Кентукки в конце сороковых – начале пятидесятых годов. Они хотели пожениться, но, разумеется, не могли. И тогда дедушку отправили в Корею. – Он рассказал, что в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году в сражении на высоте Порк Чоп Хилл дедушку убили, и примерно в это же время бабушка поняла, что беременна его отцом.

– Бабушка написала деду письмо и сообщила об этом, но не знала, получил он его или нет. Она не знала, дошла ли до него вообще весть о том, что она беременна, – горячо заключил Эмметт.

После того, что он столько врал, говорить наконец правду было так спокойно, будто разжимаешь крепко сжатый кулак. Бабушка Эмметта хранила некролог Сэмюэла под пленкой в фотоальбоме. Вместе с папой Эмметт ходил в большую публичную библиотеку, где они прочитали микрофишу[59] со статьей о пожаре в продуктовом магазине деда. Эмметт склонился над лицом деда, в его глазах была нежность. Он смотрел на это лицо так долго, что в глазах зарябило и изображение стало неразличимо серым.

– Как удивительно и как грустно. Вся эта история. Я хочу услышать абсолютно все. История твоей семьи, Эмметт, словно фильм, который я хочу посмотреть, и книга, которую хочу прочитать, – увлеченно сказала Талли. Его фальшивое имя сорвалось с ее губ будто сверчок.

Он представил, как его настоящее имя извергается из ее рта, взмывает вверх и исчезает. В другое время и в другом месте он бы всерьез увлекся Талли. Она была чертовски милой и по-настоящему заботилась о людях. Как часто окутывавшее его темное облако грозило совершенно стереть его с лица Земли, и ему было тяжело смотреть вперед дальше чем на несколько дней. Но Талли! Это был такой человек, с которым хотелось верить в утро понедельника.

Эмметту было комфортно в этой кабинке, пока она пытливо, будто в карту острова сокровищ, вглядывалась в его лицо. Почему слова его рассказа лились без остановки? Он все говорил и говорил. Рассказал ей, какими миролюбивыми хиппи среди жгучего, бьющего ключом невежества родного города были его бабушка и дедушка с материнской стороны. Рассказал еще о семье Кристины и о том, насколько хорошо известна в городке была легенда о том, что отец Кристины раньше, когда они были моложе, страдал по матери Эмметта и твердил всем, что однажды на ней женится.

– Он был чуть ли не помешан на маме до ее свадьбы с папой. Даже лодку назвал ее именем. Неоднократно пытался припереть ее к стенке и поцеловать, но дядям почти всегда удавалось его прогонять. Самая сильная драка между моим папой и отцом Кристины случилась, когда они учились в старшей школе и папа застал его возле своей новой машины с баллончиком аэрозольной краски. Ее отец уже успел нанести ярко-оранжевые буквы н-е-г до того, как папа засек его, – сказал Эмметт.

– Надо же! – сказала Талли.

– Да. И этим дурацким выходкам не было конца. Отец Кристины всегда считал, что мама должна быть с ним. Все было наперекосяк уже из-за того, что он чувствовал себя брошенным, и стало еще хуже, когда мама вышла за папу… наполовину чернокожего парня. И сразу – раз! – родился я. И вдруг Кристина – со мной? Реализовался еще больший кошмар ее отца, – понимая, как драматично это звучит, сказал он. Все было как в трагедии Шекспира: его семья и семья Кристины ненавидели друг друга, и в мгновение ока его молодая жена оказалась мертва.

Кристина, его Джульетта.

– Брр. Как вы с Кристиной со всем этим разбирались? Представляю, как вам было тяжело. Неудивительно, что вы так часто ссорились, – сдвинув хлебную тарелку и нож на край стола, чтобы облегчить жизнь официантке, сказала Талли.

Эмметт отпил воды с лимоном, давая возможность какой-то правде просочиться сквозь щели в его мозгу.

– У нас с Кристиной было много проблем, но семьи не выбирают, иначе она, безусловно, выбрала бы себе другую.

– Эмметт, по твоим рассказам выходит, что у тебя любящая семья. Я знаю, как они тебя любят и как их любишь ты. У тебя на лице написано. Позволь мне связаться с кем-нибудь, сообщить, что с тобой все в порядке.

Официантка принесла им еду и предупредила, что тарелки горячие. Эмметт откинулся на спинку стула, пообещав свою пока не трогать.

– Все не так просто, – сказал он, когда официантка отошла и оставила их вдвоем.

– Скажи почему.

– Потому что в том городе для меня ничего не осталось, и так будет лучше, поверь мне. К тому же когда я писал родителям, я действительно считал, что к этому времени меня не будет в живых, так что я абсолютно искренне говорю тебе, что не загадывал так далеко вперед, – сказал он.

Он хотел избавить родителей от ужаса, если бы они обнаружили его тело, поэтому собирался обойтись без пистолета, без таблеток, без веревки. Отдаленная возможность того, что тело, которое сейчас населяет его дух, поплывет по реке Огайо, была абсолютно зловещей и идеально подходила к нынешнему празднику. Он сдержался и не дал пробежать по лицу мрачной улыбке облегчения.

– Но ведь это так важно…

– Я не могу всего объяснить, правда не могу. Жизнь любого человека очень сильно перепутывается с жизнью всех остальных. У каждого мрачные тайны, и никто не хочет, чтобы на эти тайны проливали свет. – Эмметт замолчал, раздумывая о том, как бы представить свои слова в положительном свете, потому что так поступила бы Талли. – Но также… есть ведь прощение, да? Оно парит где-то там, в пространстве, вдруг нам удастся перевести дух и поймать его?

– Люди сильно недооценивают настоящее прощение – как прощающие, так и прощаемые. Я понимала, что должна найти способ простить Джоэла, чтобы жить дальше.

– Ясно. Так ты не против опять с ним увидеться? Или чтобы он вышел с тобой на связь? Что, если бы он сейчас явился прямо сюда? – спросил Эмметт.

– Я… не знаю. Но, кажется, не хочу его видеть? Фотографий в соцсетях, наверное, вполне достаточно. Даже перебор, – сказала она.

– Ты говорила, что он и Лионел дружили. Как брат отреагировал на поступок Джоэла?

– Сейчас Лионел повел бы себя с ним цивильно, просто он такой человек. Но прошлой зимой был момент, перед тем как Джоэл уехал, когда Лионел буквально хотел надрать ему задницу, – принимаясь за еду, ответила Талли. – Нет уж. Хватит обо мне, хитрец. Не думай, я так не оставлю этот разговор о твоей семье. Спрошу тебя еще раз.

– Понимаю. Я бы делал то же самое, что и ты… если поменять нас местами, – сказал он и съел пару ломтиков картошки, окунув их в каплю едкого уксуса. Потом он съел несколько кусочков рыбы. За свою жизнь он в семейном ресторане на озере приготовил и разложил по тарелкам сто миллионов заказов рыбы с жареной картошкой, но этот обед был нереально вкусным. То ли с вечера четверга вся еда стала вкуснее, то ли ему это казалось? Решение пожить еще несколько дней сотворило чудеса с его аппетитом и вкусовыми рецепторами.

– Так что бы ты сделал сейчас, окажись на моем месте?

– Это очень вкусно.

– Кстати, на этот раз тебе не удастся сменить тему.

– Да, мэм, – сказал он. Она посмотрела на него с вызовом. – Да, Талли, – поправился он. – На твоем месте я бы насладился вкуснейшим обедом, пошел бы домой, нарядился бы к улетной костюмированной вечеринке твоего брата и получил бы удовольствие от вечера. Вот что бы я сделал.

– Эмметт…

– Значит, с Хеллоуином? – сказал он, шершавый, как наждачная бумага.

– Ты злоупотребляешь своей лиловой пуховкой. Все было бы совершенно по-другому, если бы не она.

Он подмигнул ей и продолжал.

– Так, хорошо. Скажи, пожалуйста, кто там будет, на вечеринке. Хочу побольше узнать о родных и близких Талли Кларк, – произнес он своими солено-уксусными губами и потер под столом руки друг об друга.

– Ну, как ты знаешь, мамы не будет. Она все четко объяснила, – сказала Талли.

Официантка подлила им воды. Сидевший в баре мужчина повернулся и посмотрел в окно, находившееся возле их столика, слишком надолго задержав взгляд на Эмметте перед тем, как отвернуться. Вдруг узнал? Вдруг он кому-нибудь расскажет? И ладно. Помни, все не имеет значения, крутилось в голове у Эмметта, заставляя его прислушиваться.

(На мужчине в баре белая футболка с кармашком, она немного тесна ему на животе. Женщина рядом с ним надела остроконечный ведьмин колпак из черного фетра. Перед ними сосиски, жареная картошка и пиво – оба заказали одно и то же. Женщина пьет пиво. На ней тоже белая футболка. Она солит картошку. Кто-то в конце бара громко разговаривает по телефону. «Передай ему, что я позвоню позже», – говорит человек и смеется. Кто-то еще в задней части ресторана тоже смеется. Звякает касса.)

Мужчина в баре отвернулся и посмотрел в другое окно, не обращая никакого внимания на него. Эмметт подумал, что его вполне могут узнать на вечеринке празднования Хеллоуина, но понадеялся, что на него не будут обращать много внимания. А будут пить, танцевать и так далее, под стать костюмам.

– А папа с женой там будут… они женаты еще с тех пор, как я училась в старшей школе. Я нисколько не нуждалась в мачехе, но ее я люблю, и мы хорошо ладим. Папу зовут Августус, но все называют его Гас, а мачеху зовут Глори…

– Без Гаса нет и Глории[60], – сказал Эмметт.

– От этого многие кайфуют, – сказала она. – Так вот… друзья Лионела и наши двоюродные браться и сестры. Со мной обычно идет лучшая подруга еще с начальной школы, Айша, но в эти выходные она на выездном семинаре-«отключке» по йоге в Лейк-Тахо. Часто являются и другие мои подруги, – загибая пальцы, сказала Талли.

– Ты ходила туда с Джоэлом? Как он относится к Хеллоуину?

Талли раскрыла ладонь и в воздухе покачала ею, жестом давая понять: «ни то ни се».

– Каждый год ходила, кроме прошлого, ведь мы тогда уже разошлись, – сказала она.

– И сейчас впервые идешь с другим чуваком?

– С чуваком! – Талли рассмеялась. – Извини, ты для меня не чувак. Еще скажи «с каким-то чуваком».

– С каким-то парнем, с каким-то мужчиной, с каким-то кавалером, – определенно заигрывая с ней, правда самую малость, сказал он.

– Еще когда Лионел устроил свою первую костюмированную вечеринку, я уже встречалась с Джоэлом, потом вышла за него. Хотя есть еще парень, с которым я встречалась в колледже и после то сходилась, то расходилась… Нико Тейт… мы с ним общались, когда я познакомилась с Джоэлом… и сейчас опять иногда вместе проводим время… он мне сказал, что тоже сегодня придет, – продолжая есть и пить, сказала она.

– Значит, он разозлится, что ты привела меня? – спросил Эмметт, вспомнив фотографии ее с Нико, которые видел в Фейсбуке. От стыда у него горели уши.

– Удивлюсь, если он разозлится. Ну в какой-то момент… Нико хотел, чтобы мы поженились, а я нет. Не хотела или не могла. Или не стала этого делать. Он был весь в своем теннисе, даже немного играл профессионально. Я даже не знаю, что между нами произошло. Были вместе, потом – нет. Он взял в жены свою юношескую любовь, но они развелись… и знаешь что? Иногда мне кажется, что я сделала неверный выбор, не выйдя за него тогда, когда это можно было сделать. Вместо этого дождалась и встретила Джоэла, вышла за него. Потом ругаю себя за эти мысли, хотя это и странно – ведь очевидно, что в настоящий момент я совсем не обязана быть преданной Джоэлу. Так что да, здесь проходит непрерывный цикл, – коснувшись головы, закончила она.

– Хорошо, но послушай… ты могла бы стать Талли Тейт.

– Ха! Нет. Фамилию я бы не меняла. Умру под именем Талли Кларк.

– Надеюсь, что не скоро.

– Здесь ты прав, – сказала она. – И потом, больше я в брак не вступаю.

– Я тоже.

Они смотрели друг на друга, замолчав и замерев в шумном, забитом людьми пабе.

– Ну тогда дай мне знать, если хочешь, чтобы я сегодня отошел в сторону, раз уж там будет твой парень Нико Тейт. У мужиков, бывает, крышу сносит, – сказал Эмметт.

– Что правда, то правда! Ну и ловкач ты, но я не собираюсь дать тебе уйти от разговора о контакте с семьей. Ладно, сегодня больше приставать не буду. До завтра. Договорились?

– Договорились, – обтерев руку о салфетку и протянув ей для пожатия, сказал он.

* * *

Покончив с обедом в пабе, они пошли есть джелато. Талли заказала страчателлу с базиликом. Эмметт – пекановое масло с черешней. Он оплатил и обед, и мороженое. Они шли по Фокс-Коммонс со своими стаканчиками и бледными ложечками.

(Фасады магазинов и дома украшены тыквами, пугалами, гирляндами из листьев и фиолетовыми лампочками, висящими на кованых перилах и садовых качелях. Все вокруг оранжевое, желтое и темно-бордовое, под ногами желуди и грецкие орехи, как на иллюстрациях к сказкам.)

В его родном городе были добрые соседи, но ничего похожего на Фокс-Коммонс не было. Это был не просто жилой район, а полноценный город в городе. Чистый и безопасный. Место, где люди жили и работали, и, если бы здесь случилось что-то ужасное, жители бы с искренним видом сказали бы перед новостной камерой: «Мы даже представить себе не могли, чтобы здесь могло такое произойти».

Дети были разодеты в лучшие хеллоуинские костюмы. Талли и Эмметт миновали шумную группу маленьких роботов, стайку принцесс, бессчетное число супергероев, трио мумий, несколько шабашей маленьких ведьм. У озера стояло довольно много передвижных закусочных: сладкий попкорн, смор[61] и даже карамельные яблоки. Здесь же был устроен небольшой лабиринт из сена, и непокорные люди ныряли туда – их не останавливало даже тяжелое свинцовое небо, готовое в любую секунду взорваться. Мимо пробежала девочка с крыльями бабочки, напомнив ему об увядших крыльях в новом рюкзаке у Талли дома. Другая девочка взвизгнула, увидев что-то за их спинами, напугав Талли, которая сначала всплеснула руками, потом обернулась и рассмеялась.

– Ох и напугала она меня! Разминка перед вечеринкой, – сказала она. – И вот что! Там будет куча еды. Вдоволь. И, кстати, надо заехать в кондитерскую за тортом. Лионел его обожает.

Так как Талли не взяла его за руку, он, не желая показаться нахальным, тоже не стал этого делать. Тепло прикосновения успокаивало, он не до конца осознавал, насколько ему этого не хватало. Она шла близко, иногда касаясь его плеча, чтобы привлечь его внимание к чему-то: к маленькой собачке в костюме цветка, к большому коричневому псу в костюме пирата, к мальчикам-близнецам, одетым в скунсов. И он знал, что она старалась увести его от дома, где двор был заставлен фальшивыми могильными камнями. Дурацкие каламбуры, торчащие среди листьев руки скелетов. Если люди в данное время по кому-нибудь не горевали, то врядли им пришло бы в голову, как трудно бывает в Хеллоуин тем, кто горевал. Так много смерти вокруг. Постоянные напоминания, какой конец ждет каждого, и все это непрерывно, не умолкая ни на секунду.

– Пойдем отсюда. Эти могилы… Терпеть не могу. – Талли потянула его за рукав.

Она взяла его за руку, и они направились в кондитерскую за тыквенным тортом, глазированным белым сливочным кремом. Пока она была внутри, Эмметт зашел на рынок через дорогу, взял из ведра букет подсолнухов, с которых капала вода, и понес к кассе. Когда она с тортом вышла на улицу, он взял его у нее из рук, заменив цветами.

– Ой, а это зачем? – улыбаясь, спросила она.

– Это тебе. И Ван Гогу.

– Ах да, милый Ван Гог. Спасибо, Эмметт, – сказала она и прижала цветы к груди.

Под свежими потоками дождя врассыпную разбежались одетые в костюмы дети и их родители, заскользили по гладкому асфальту машинки для гольфа. Эмметт и Талли, держась за руки и накрывшись капюшонами, неторопливо шли домой. Мимо освещенных крылечек и тыкв, мимо оранжевых ковриков у дверей и хеллоуинских венков. Талли здоровалась с соседями и махала им рукой. Соседи смотрели дружелюбно, на Эмметта тоже, все улыбались и счастливо занимались своими делами – ведь настал Хеллоуин.

* * *

От: JoelFoster1979@gmail.com

Кому: Talliecat007@gmail.com

Тема: Re: ты мне тоже небезразличен

Талли,

У меня нет ощущения что я выиграл. Нет, это так не работает. И спасибо что ответила мне есть ли у тебя кто-то. Спасибо что не выставила меня дураком за то что спросил. (Кстати он похоже был создан в пробирке специально для тебя.)

Так вот… Должен сказать тебе кое-что, а потом уж да, сделаем в письмах паузу. Если ты так желаешь. Еще раз хочу сказать – ценю что ты вышла на связь. И хотя понимаю что речь не только обо мне, я тем не менее почувствовал себя лучше.

Хочу тебе кое в чем признаться. Полагаю, Лионел тебе этого не рассказывал.

Лионел первым узнал про меня и Одетту. Он страшно разозлился и я думал, что он действительно надерет мне задницу. Лионел умеет навести страх. Я умолял его позволить мне самому все рассказать тебе, но струсил и не рассказал… Ты узнала сама по себе ведь ты не дура. Лионел сам тебе не рассказал лишь потому что у нас с тобой была в разгаре пятая попытка ЭКО. Он решил что эта новость на тебя слишком плохо подействует. Сам он узнал из рассказа нашего общего друга по художественной галерее. И честное слово я не знал что этот человек был в курсе. Одетта и я… мы не то чтобы открыто флиртовали на работе. Как я уже говорил, я ничего не планировал.

Я знаю как ты относишься к Лионелу и считаешь что он ведет идеальную жизнь, но мне кое-что известно…

Он меня навсегда возненавидит за то что пишу тебе это но он признался что вскоре после их женитьбы он изменил Зоре. Один раз, когда он еще временами жил в Нью-Йорк-Сити… с женщиной оттуда. С Зорой они были всего год как женаты. Он признался ей и сказал что их отношения с тех пор стали лишь крепче. Он получил урок и не потерял Зору. Я поклялся никому не говорить но сейчас нарушаю клятву. Но когда он мне об этом рассказывал я почувствовал что может он говорит мне… чтобы вселить в меня мысль что если он и Зора смогли оставаться вместе и после всего наладить отношения то возможно мы с тобой сможем тоже. Когда я выехал из нашего дома и переехал к Одетте… я еще надеялся что нам с тобой удастся… что-то наладить. Я этого хотел. Мне кажется мы оба пытались отыскать способ оставаться вместе… но все произошло так быстро… а потом… Одетта сказала мне что беременна.

Я подумал что сейчас можно тебе об этом рассказать потому что… ну, потому что как мне показалось твои раны затянулись и ты счастлива и вроде живешь дальше. И я не хочу чтобы у меня были от тебя тайны. Мы с Одеттой ходим к психологу и я учусь как быть более открытым и искренним. Для тебя и в твоей жизни лечение очень важно… и я помню как настойчиво ты старалась уговорить меня на это… Прости меня что я пошел на это лишь после всего случившегося.

Еще хочу тебе сказать что нарочно не сменил пароль на Фейсбуке. Знаю что ты заходишь туда и просматриваешь. Я вижу когда это происходит. Не странно ли что мне нравится наша тайная связь? Больше нигде мы не связаны… и я не знал поговорим ли мы еще когда-нибудь… и вдруг твое письмо.

Надеюсь ты возьмешь ребенка если именно этого хочешь. И как бы банально это ни прозвучало… желаю тебе всего самого хорошего в жизни и чтобы сбылось все чего ты хотела. Никто не заслуживает этого больше чем ты. Ты будешь ПОТРЯСАЮЩЕЙ матерью. Ты заслуживаешь всей любви и самого лучшего что есть на свете. Мой почтовый ящик открыт для тебя. Не проблема если это последнее из наших писем, но знай что я глубоко (горько) сожалею что принес тебе/нам столько боли. Знаю что этих слов никогда не будет достаточно. Ты полная противоположность «ни на что не годной». И твое прощение имеет для меня огромное значение.

Д

* * *

Он принимал душ, и письмо Джоэла все не шло у него из головы. Хватит писать Джоэлу. Дурацкая была затея, и она уже в прошлом. Теперь Эмметт знал то, чего не знала Талли, и не скажет ни одной живой душе. Его коробило, что он знал тайну ее брата и ничего ей не рассказывал. У нее загорались глаза, когда она говорила о Лионеле, даже когда он доставлял ей беспокойство.

Эмметт сделал воду в душе максимально горячей в попытке смыть с себя грехи и опять вышел, благоухая как Талли. Он взял с собой в ванную пакет с туалетными принадлежностями и, положив на язык таблетку бета-блокатора, запил водой из крана. Эмметт воспользовался зубной нитью и почистил зубы своей компактной зубной щеткой и пастой, использовал свой собственный дезодорант с лесным ароматом, напомнив себе, что скоро отсюда уедет. Он надел темно-синий костюм, который Талли повесила на двери. Она сказала, что собиралась вернуть покупку, но забыла. Потом хотела пожертвовать его на благотворительные цели, но руки не дошли. Вот он и висел, в застегнутом на молнию чехле, в дальней части шкафа, рядом с пальто и платьями, похожий на злого духа. Предвестника чего именно, она не знала. «Может, узнаю сегодня», – сказала она и как бы устрашающе пошевелила пальцами, что вызвало у него улыбку.

Костюм, дорогой и узкий, был немного тесен Эмметту в талии, да и штанины оказались коротковаты. Рукава пиджака доходили как раз до запястий, но слишком уж вздергивались, когда он вытягивал руки вперед или вверх. Он посмотрел на свое отражение в полный рост в зеркале на внутренней стороне двери ванной, держа руки прямо над головой, будто ныряльщик вниз головой, которому суждено выиграть олимпийское «золото», вызвав минимальные брызги. Талли выдала ему и белую рубашку с газово-голубым галстуком и пару тонких темно-синих в мелкий светло-голубой горошек носков. Эмметт пригладил волосы и бороду, подался вперед и замер, глядя на отражение – он смотрел так долго, что почувствовал, что начинается деперсонализация. Чтобы остановить ее, он надолго закрыл глаза.

Талли постучала в дверь. Сердце у него бухнуло, и он порадовался, что бета-блокатор достаточно скоро подействует и смягчит его состояние. Он всегда сверхчувствительно относился к своему сердцебиению, распознавая малейшие нюансы типичной электрической регулировки в течение дня.

– Как все это смотрится? – спросила она.

– Ты сама скажи, – открывая дверь, ответил Эмметт, и сердце его теперь маршировало как целое войско.

– Ух ты, получилось! При полном параде! Смотрится на тебе великолепно! – живо отозвалась Талли из коридора и щелкнула выключателем у себя за спиной. Лампочки с потолка отбрасывали широкоугольный свет на стены и узкую полоску пола у них под ногами. От их фигур в углах вырисовывались неожиданные тени, как тьма и свет на картине Караваджо. Она смерила его взглядм, остановилась на лице, встретилась с ним глазами, улыбнулась.

Эмметт внимательно оглядел ее. Стальной серый пиджак и такого же цвета узкая до колена юбка. Колготки и черные туфли на каблуке, в которых она была с ним нос к носу. Скалли была невероятно привлекательна. А Талли в костюме перед ним? Столь же неотразима.

(Довольная и милая в своей юбке-карандаше. Глаза с густо-черной подводкой, чуть загибающейся кверху в уголках. Губы блестят красновато-коричневым оттенком. Свист восхищения.)

– Ты выглядишь прямо-таки потрясающе. Э-э, это и есть юбка-карандаш? Она одного цвета с карандашом. Поэтому так и называется? – спросил он.

Талли рассмеялась, но сначала поблагодарила за комплимент.

– Что? Я ошибся? – хмыкнув, продолжал он. Он действительно не знал, что такое юбка-карандаш, и, похоже, объяснять она не собиралась.

– Мужчины – забавные, – похлопав его по плечу, сказала она и протянула ему бейджик ФБР Малдера, который они купили в костюмном магазине. Он прицепил его на тот же манер, что и Талли. – Малдер и Скалли все время ходят в плащах, и сегодня вечер для плаща подходящий, но у меня, увы, только один.

– Бейджики произведут желаемый эффект, – повернув свой в горизонтальное положение, сказал Эмметт. На него смотрело перевернутое лицо Малдера.

– Готов?

– Погоди, – сказал он и снял с себя цепочку. – Скалли носит крест.

– Ой, нет. Ты уверен? Тебе дорог этот кулон, не хотелось бы, чтобы с ним что-нибудь случилось.

– Не переживай, – сказал он и зашел ей за спину. Она приподняла волосы с шеи, он застегнул замочек. Золотой крест замерцал, как пламя свечи, повиснув чуть ниже ямочки на шее, над незастегнутой верхней пуговицей ее смертельной белизны блузки.

Талли

Сделав остановку в кафе, Талли купила тыквенный латте для себя и черный кофе для Эмметта, своего пассажира, и покатила к Лионелу. Торт лежал на полу сзади, в машине пахло октябрьской мечтой. Пока они ехали по влажным, освещенным фонарями улицам, через равные промежутки времени вспыхивал свет, освещая лица обоих. Блеснув золотом, зашло солнце, и Талли нарочно ехала медленно, остерегаясь в осенней темноте ряженых, вышедших на поиски сладостей.

– Дом у брата экстравагантный, – сказала Талли. Она убавила громкость радио, группа Counting Crows сменились Фионой Эппл. – Он построил его возле водопада, который теперь часть дизайна и что-то там… питает электроэнергией. Все это перебор и выглядит странно. А смоделировано по мотивам архитектуры Фрэнка Ллойда Райта, его «Дома над водопадом»[62] в Пенсильвании, – заметив во вспышке света изумленное лицо Эмметта, заключила она. – Не хотелось бы показаться хвастливой.

– Ты не кажешься хвастливой.

– Если в какой-то момент сегодня тебе надо будет поговорить или ты почувствуешь тревогу, пожалуйста, обратись ко мне. Что важнее всего, так это твое психическое здоровье, – сказала она.

– И твое. На мне свет клином не сошелся.

– Знаю, но давай все-таки сосредоточимся на тебе.

– Я это ценю, но я в порядке. Сейчас в порядке.

– Уверен? Ведь скопления людей и непривычное окружение могут…

– Талли, я в порядке, – повторил он.

Она въехала в открытые ворота, попав на улицу Лионела, которая была забита машинами, припаркованными по обеим сторонам и на траве. По краю тротуара шли гости в костюмах: два скелета в пышных белых париках, все до одного члены диско-группы Village People, ярко-розовый медвежонок с поздравительной открытки и Марио с Луиджи.

– Я обычно оставляю машину где-то здесь, и можем войти с заднего хода. Там ворота, а я знаю код. И мост… деревянный мостик, – осторожно сказала Талли и взглянула на него. Она старалась проявить максимальную чувствительность на случай, если слово «мост» вызовет триггерное возбуждение.

– В доме твоего брата есть ворота и мост? – переспросил Эмметт.

– Говорю тебе, здесь будет как на вечеринке у Гэтсби[63]. – Из-за идущих по улице людей и припаркованных автомобилей их машина теперь ползла как черепаха. Дождь прекратился, но по траве и тротуару еще бежали струйки воды, которые, попав в свет фар, мгновенно исчезали в канализации.

– Вы с братом всегда были близки?

– Он старше меня на пять лет и, когда мы были детьми, никогда не брал меня с собой. Только если друзья были чем-то заняты, тогда брал. Но мне пришлось пообещать никому не говорить, что он играл с моими Барби. Говорил, что убьет, если скажу, и в то время я на все сто процентов верила, что так и сделает. Он очень сильная личность. Если судить только по моим рассказам, то он часто кажется придурком, но это не так! Просто он… ну сам увидишь, – сказала она. – Брат с отличием окончил колледж и уехал в Нью-Йорк, откуда вернулся, как Скрудж Макдак, плавая в огромной куче золотых монет. Он один из тех, кто всех знает и все умеет. Все его обожают. Мои подруги в разное время влюблялись в него одна за другой, даже Айшу, самую близкую, эта участь не миновала! – Талли рассмеялась. – Наверное, все это могло вызвать у меня чувство ревности. Возможно, так бы оно и было, будь я мужчиной. С ним бывает трудно, но и со мной тоже. Я рада быть его сестрой. Его энергетика состоит из чистого золота. И так было всегда.

– Твоя тоже.

– Ты так считаешь?

– Да. Мне нравится, как ты рассказываешь о брате. Он симпатичный. И яркая личность, – из темноты салона машины сказал Эмметт.

* * *

Дом Лионела был окружен лесом, росшим на его территории, и Талли знала потайное место, где можно было оставить машину. Они с Эмметтом смогут перейти через мост, который вел к обширному патио, по бокам которого были две громадные чаши для костра, а посередине – панорамный бассейн с подогревом, создававший иллюзию, будто он выливается в траву. В сезон мост окружали заросли плодовых яблонь и груш, а также целая полоса ярких полевых цветов, привлекавших несметное число колибри и пчел. Это был настоящий аттестованный заповедник природы и диких животных. У них был и садовник, но Талли обожала вместе с Зорой и Ривером повозиться в земле. Весной они сажали рядами подсолнухи, хотя, бывало, до них очень быстро добирались олени: большие солнечные цветы днем появлялись, а к утру исчезали.

Она повернула на гравийную дорогу с «ирокезом» из листьев посередине. Она оказалась ухабистой, а поездка – более шумной, чем по гладкой улице: из-под колес выстреливали камни, шины чмокали по влажной земле. Когда они доехали до края моста, она остановилась. Здесь, под куполом неба, был расчищен широкий круглый участок. Ландшафтные фонари, ведущие к мосту, светились, как космические кораблики, среди лиственной черноты. Выйдя из машины, Талли одернула юбку и полезла на заднее сиденье за тортом, но Эмметт настоял на своем и понес его сам. Он также настоял на том, чтобы положить ключи от машины себе в карман, но она перещеголяла его и отдала ему еще и блеск для губ, чтобы сумочку можно было вообще оставить в багажнике. Он положил блеск во внутренний карман пиджака, а Талли жалела, что не может записать это движение на видео в режиме повтора – то же относилось и к тому, как он выбивает сигарету из мягкой пачки.

– Ли обычно устанавливает на улице большой экран с фильмом. В прошлом году показывали «Психо», – набрав на воротах код, сказала Талли. Ее каблуки захрустели по деревянным ступеням мостика. Эмметт шел за ней по пятам, она взяла его за руку.

Струившаяся сквозь темноту тишина медленно, по мере приближения к дому, рассеивалась. Внизу журчала разлившаяся по камням речка. От дома, как марево в жару, поднимался шум: веселая болтовня вперемежку с музыкой; пока они совершенно одни шли по мосту, шум становился громче. Эмметт выглядел в костюме привлекательно. Талли представила, как они останавливаются, Эмметт заключает ее в объятия, целует ее шею, губы, нежно покусывает мочку уха. Она представила себе его промокшим на железном мосту через реку и сравнила с мужчиной в костюме рядом с ней на деревянном мосту. Два совершенно разных моста, два совершенно разных мужчины. Две изломанные, таинственные половинки целого. И снова у нее внутри замирало – сердце, тело, кровь, – и в ней, как в создании безумного ученого, звенела жизнь и вспыхивал зеленый свет.

– Вуаля! – Свободной рукой она указала на дом Лионела. Серый камень, стекло, опять серый камень и опять стекло – все это вырастало перед ними ввысь и вширь. Слева, рядом с кирпичной чашей для костра, расположилась кучка смеющихся людей в костюмах. Неподалеку был устроен пункт резьбы по тыкве, а подальше еще одна, более многочисленная группа гостей перетекала во двор, спускаясь по каменистой тропинке, ведущей дальше в сад. Слякоть, казалось, ни для кого не была помехой. По поверхности панорамного бассейна плавали оранжевые и фиолетовые фонари. У самого края воды стояла женщина, на которой, как казалось, не было ничего, кроме блесток и огромных ангельских крыльев за плечами, отражавшихся двойной тенью в светящейся воде. На большом проекционном экране шел фильм, который Талли любила. Она указана на экран и оглянулась на Эмметта.

– «Донни Дарко».

– Ага. И ого, черт возьми, – оглядев открывшийся перед ними вид, сказал он и посмотрел на нее.

– Это в качестве бонуса.

– По-моему, я одет неподобающе.

– Нет. Все идеально.

Они пересекали патио, Талли здоровалась и махала рукой тем, кого узнавала. Она увидела Зору – в костюме Богини мудрости Афины со всеми регалиями она стояла у одной из высоких стеклянных дверей и пила шампанское из высокого бокала. У Зоры, как и подобает бывшей Мисс Кентукки, обе руки были покрыты звенящими золотыми браслетами, а на голове красовался тонкий золотой ободок из листьев. Черные локоны были распущены по обнаженным смуглым плечам и буйными завитками обрамляли лицо. Увидев Талли, она улыбнулась и воздела обе руки вверх.

– Лу-лааа! – взвизгнула Зора.

– Зо-рааа! – взвизгнув в ответ, Талли подошла к ней и обняла. – Тебе не холодно?

– Приходится, подружка, красота требует жертв. А кто, кто это? Эмметт? – спросила Зора.

– Видно, ты уже пообщалась с мамой. Да, Зора, это мой друг Эмметт. Эмметт, это моя прекрасная и замечательная невестка Зора.

– Приятно познакомиться. – Как только Талли и Зора закончили обниматься, Эмметт протянул Зоре руку.

– Ну ты, подруга, сама все понимаешь: Джудит прислала мне сообщение и все рассказала. Очень рада познакомиться с тобой, Эмметт. Друзей Таллулы здесь встречают с распростертыми объятиями. – Не удостоив внимания его руки, Зора обняла его. Ее игривый, милый голос был слегка смазан игристым тоном от выпитого шампанского.

– А где Ли? Он так и не сказал мне, какой у него костюм. Я принесла его любимый торт, – сказала Талли, обводя глазами гостей сзади и тех, кого можно было рассмотреть внутри.

– Ой, вы его найдете там! А сами вы… – Она сощурилась, присматриваясь к бейджикам Талли и Эмметта. – Малдер и Скалли! Как мило! – сказала она и помахала рукой кому-то сзади: Элвису, двум гостям в костюмах панд и служителю зоопарка, за которым шел человек в костюме павлина из синих, фиолетовых и черных перьев.

– А где племянник? Ривер с твоими родителями? – поинтересовалась Талли.

– Да! Он сегодня динозавр. Они брали его с собой, когда все двоюродные ходили за сладостями. Он такой милашка, умереть можно. Потом покажу тебе сотни фоток. Идите, идите! Поставьте торт и возьмите себе поесть! Вина выпить не забудьте! Хорошего вам вечера! С Хеллоуином! Потом увидимся! – После каждой фразы у Зоры был восклицательный знак.

* * *

Когда они добрались до кухни, Талли поставила торт рядом с остальным угощением. Эмметт, который был рядом с ней и от которого шел приятный лесной аромат, оглядывался по сторонам, пытаясь со своего места рассмотреть доступные части дома.

– Давай сначала сходим на экскурсию? Наверное, мы и Лионела так быстрее найдем.

– О’кей, – согласился Эмметт, глядя на бутылочки с шампанским.

– Как ты себя чувствуешь? Достаточно хорошо, чтобы выпить? – спросила Талли, предлагая ему зеленую бутылочку и забавную крученую соломинку.

– Спасибо.

– Я тоже, – сказала она и взяла себе такую же. – Мы, если захотим, можем здесь заночевать. Многие остаются на ночь… если много выпили, я имею в виду… – Она замолчала, смутившись. Эмметт не был ее клиентом, и она не несла за него ответственности. Взрослый мужчина, может выпить. Он ведь умеет, она сама видела. Но она также знала, насколько хрупким было его сознание в четверг вечером. О’кей. На сегодня она поставит на паузу свои мысленные записи о нем, и они выпьют по одной – ну, максимум по две.

– Я понял, – сказал он.

Она заметила поодаль свою клиентку в костюме Уэнсдэй Аддамс[64]. У нее с клиентами было правило: случайно встретившись на людях, не замечать друг друга. Когда такое происходило, Талли ощущала себя шпионом. Они с клиенткой посмотрели друг на друга и отвели глаза. Кларк, Талли Кларк. Когда клиентка смотрела в другую сторону, Талли поглядывала на нее, пытаясь определить, был ли с ней тот мужчина, фото которого она показывала Талли и о котором говорила на каждом сеансе лечения, причем лицо у нее в такие моменты становилось красным, осунувшимся. Так и есть. Конечно, он.

Талли развернулась и наткнулась на приятельницу по колледжу – они недавно вновь встретились в балетном классе.

– Эй, привет. Хорошо выглядишь. У тебя еще болят ноги после вторника? У меня – еще как! Так и должно быть? Кто ты сегодня? – Приятельница, радостная и возбужденная, так и сыпала вопросами и замечаниями.

– Скалли. Из «Секретных материалов». А ты Белла Свон?[65] – заметив парик брюнетки, коричневый жакет, рюкзак и длинные серые варежки с косами, уточнила Талли. – А это твой Эдвард? – добавила она, заглянув приятельнице за спину и увидев вампира с кровавыми клыками, в сером пальто с поднятым воротником. Он беседовал с парнем в костюме эмодзи какашки.

– Да, это Эдвард. И представляешь, я где-то здесь видела Никодимаса Тейта! Такое имя потрясающее… как у принца или что-то в этом роде. Нет, как у короля! Никодимас Тейт, – повторила приятельница, смакуя звучное имя на кончике языка, и бездумно, будто птенец, огляделась. – Он спросил, не видела ли я тебя. Вы что, опять встречаетесь? Ой. Черт. Извините, – сказала она Эмметту.

– Все нормально. – Талли положила руку ей на плечо. – Нет, мы с Нико не встречаемся. А это Эмметт, мой Малдер, – добавила Талли. Когда она услышала имя Нико и узнала, что он здесь, внутри что-то екнуло, как будто у гитары тронули струну.

– Ясно. Вот так так. Слушай, а Эмметт симпатичный. – Приятельница прикрыла ладонью рот и прошептала последние слова, хотя не услышать их Эмметт ну никак не мог. – Приятно познакомиться, Эмметт. Рада была видеть вас обоих. Наверное, напишу тебе завтра, болят у меня еще ноги или нет. Вдруг она добила нас этим уроком? Всыпала по первое число. Зад, кстати, тоже болит! – Она помахала им рукой и пошла к своему любимому вампиру.

– О’кей, ты уже офигел? – когда они остались одни, спросила Талли.

– Я прекрасно провожу время.

– Отлично, – открыв свою бутылку шампанского и вложив в нее соломинку, сказала она. Эмметт с соломинкой заморачиваться не стал, а просто выпил из горла. Она опять взяла его за руку, довольная этой новой привычкой, которая пользовалась у них обоих таким успехом.

* * *

Талли и Эмметт не торопясь прошли по коридору и поднялись по лестнице, посторонившись, чтобы пропустить жокея в неоновом костюме, несущего вырезанную из картона лошадь чуть ли не в натуральную величину, мужчину в костюме-тройке тыквы и Малышку Бо-Пип с пастушьим посохом и двумя овечками в костюмах. Талли указала на фотографии, висевшие у Лионела на широкой стене кремового цвета и, попивая шампанское, пояснила Эмметту, кто был на них запечатлен.

Лионел, Зора и Ривер на фоне Тихого океана, Атлантического океана и озера Мичиган. Ривер, закутанный в костюм плюшевого мишки. Лионел, поднимающий Ривера все выше и выше в панорамном бассейне. Зора, беременная, готовая вот-вот разродиться Ривером.

Талли замолчала у фото Зоры, вспомнив, как мило она передвигалась по этому громадному дому. Как Зора брала руку Талли и прикладывала к животу, чтобы та почувствовала, как племянник полощется и бьется там, словно рыбка.

Отец с Лионелом в Йеллоустонском национальном парке. Лионел, Зора и Ривер в Атланте. Лионел и Зора в Ванкувере на зимних Олимпийских играх 2010 года. Лионел и его лучший друг на чемпионате мира по футболу 2014 года. Лионел, Зора и Ривер сидят рядом с кучей листвы. Лионел, Зора, Ривер и снеговик машут в камеру. Лионел, Талли и их родители на свадьбе Лионела и Зоры.

Прошли годы с тех пор, как Нико и Талли были вместе на этой свадьбе, и Нико был в восторге, когда Талли поймала букет. Это было время, когда первые свидания с Джоэлом и восстановление отношений с Нико наложились друг на друга. Джоэл тоже был на этой свадьбе, и они с Талли под хмельком медленно танцевали под дуэт Луи Армстронга и Эллы Фицджеральд. Ушла она с Нико и поехала к нему, где у них был секс на кухне. Он подобрал подол ее платья к талии и расстегнул свою молнию – брюки медленно скользнули вниз и расплылись большой кляксой у его ног.

Она знала историю каждой фотографии на стене у Лионела. И даже заметила, что год назад Лионел заменил свое фото с Джоэлом, где они стояли потные после одного из футбольных матчей, на фото Талли и Зоры на кухне в позах фотомоделей.

* * *

– Здесь так много спален. Сам подумай, ну кому здесь спать? – продолжая отпивать шампанское, сказала Талли. Они с Эмметтом добрались до четвертого этажа дома Лионела, остановившись поболтать еще с несколькими знакомыми Талли. На верхнем этаже было четыре спальни, две ванные, офис размером с публичную библиотеку и библиотека размером с небольшой город. Как минимум одна влюбленная парочка захватила самую большую спальню в конце коридора. На дверной ручке, как фаллический символ, повис носок без пятки.

– Я видел, как туда зашли Динь-Динь и оборотень. Хотя и не знал, что взрослым надо тоже носок вешать. Мы же понимаем. Это же ни в какие ворота, ну правда. К тому же это попросту хвастливо, – тихо заметил Эмметт, указывая на дверь.

– Ух, а ведь ты прав. Хвастливо, не то слово, – смеясь, согласилась Талли.

Они медленно двигались по дому, внимательно оглядываясь по сторонам. Лионела по-прежнему нигде не было видно, но вообще было на что посмотреть. Талли заглянула в приоткрытую дверь одной из спален. У стены целовалась парочка, одетая как вилка и ложка. На кровати сидела, погрузившись в мобильник, Невеста Франкенштейна. Она подняла глаза и улыбнулась Талли, которая тоже одарила ее улыбкой. В другой спальне оказались двоюродные брат и сестра Талли в костюмах солонки и перечницы, которые помахали им рукой. Талли спросила, не знакомы ли они с вилкой и ложкой, и кузены разразились громким смехом – от нее они услышали этот вопрос в четвертый раз.

– Уже четверо гостей проявили повышенный интерес к столовым приборам, – заключила сестра и снова расхохоталась.

Талли тоже усмехнулась и потрепала обоих по волосам.

– А моего брата вы не видели? – спросила она.

– Нет пока. А в каком он костюме? – спросила кузина.

– Это он всегда держит от меня в секрете, – объяснила Талли. Эмметт молча слушал.

– Лионел воздерживается. Это у него с детства, – сказал кузен.

– Уж мне ли не знать! Кстати, это Эмметт, – коснувшись его плеча, сказала Талли.

– Тетя Джуди нам про него все рассказала. Ну тетя Джуди сказала маме, а уж мама – нам, – пояснил брат, кивая стоящей рядом сестре.

– Рад с вами познакомиться, – сказал Эмметт.

Кузен подмигнул им, кузина помахала рукой, Талли и Эмметт пошли любопытствовать дальше, в следующую спальню по другую сторону коридора. Здесь потолок был весь в оранжевых и серебряных шариках с гладкими кучерявыми лентами. Они обнаружили небольшую группу гостей в костюмах, радужный стробоскоп, а на кровати – мобильник, который играл странную электронную музыку. Ближайший друг Лионела, Бен, в костюме Леброна Джеймса, смеясь, танцевал с женщиной в костюме совы. Он помахал Талли, она помахала в ответ.

* * *

Площадка этажа кишмя кишела женщинами в расшитых бисером платьях-флэпперах. Изумленно посмотрев на них, Талли бросила взгляд вниз, на балкон, а когда обернулась, то буквально налетела на Нико, не сразу узнав его в костюме.

– Привет! – Голос узнать было легко. А если не голос, то глаза – их было ни с чем не спутать, они были как вспышки лазури на его бледном желто-зеленом лице. На нем были изорванные в клочья штаны и спортивный пиджак, под которым была футболка с надписью: МОНСТРА ЗОВУТ НЕ ФРАНКЕНШТЕЙН. Была ли Невеста Франкенштейна сегодня его парой? Что-то похожее на ревность кольнуло у Талли под мышкой – она сама себе лгала, когда говорила, что ничего такого не чувствует. Теперь она была подобна электрогитаре, которую включили в сеть и начали пилить по грифу.

– Привет! Нико! Вот ты где! – глядя на имитацию торчащих из шеи окровавленных болтов, сказала она.

– Что слышно, Скалли? Выглядишь потрясающе, – улыбаясь во весь рот, сказал он. Талли очень нравилась в Нико его мощная улыбка во весь зубастый рот.

– Ах! Спасибо, – ответила она. – Э-э, ну да, Нико, это Эмметт. Он сегодня Малдер. – Никодимас. Нико, Нико, Нико. Как приятно было увидеть его после месяца разлуки.

– Приятно познакомиться, дружище, – пожимая Эмметту руку, сказал Нико. Эмметт вежливо улыбался и пил шампанское.

– Ты не видел Лионела?

– Пока нет. Кажется, мои друзья прошли вон туда, – сказал он.

– Ты, случайно, не ищешь Невесту Франкенштейна? – поинтересовалась Талли.

– Не-а. А что, надо?

– Есть тут одна такая. Думала, может, твоя, – поставив «галочку» и успокоившись, сказала она.

– Нет, точно не моя, – сказал Нико и опять улыбнулся так, будто готов был чуть ли не проглотить ее одним махом.

– О’кей, ну, там еще в спальне Динь-Динь и оборотень, близнецы из «Сияния», в библиотеке супергерои и, может, даже кусочек тоста, – вспоминала Талли.

– Супергерои! Это они. Увидимся позже, ладно, lieve schat? – спросил он, взглянув на нее и, как обычно, назвав милым сокровищем. Мама Нико была родом из Нидерландов. Нико был полиглотом, и Талли особенно любила слушать, как нидерландские слова, взобравшись по ступеням его гортани, с грохотом срывались с языка.

– Да. Пересечемся позже! – сказала она, и ей почему-то стало жарко. Она помахала ему рукой, он направился вверх по лестнице.

– Вот, значит, какой он у тебя, – сказал Эмметт и глотнул шампанского.

– Что? Ой, нет. Ну, в колледже – да, но теперь… э-э… нет.

– Ты покраснела. Как будто тебя завалили.

– Что? Даже не знаю, что это значит. Хватит.

Они шли по коридору третьего этажа, когда среди толпы она узнала брата – узнала по росту и по движениям. Он стоял в углу, высокий и мохнатый, одетый в костюм Бигфута и в полностью скрывающей лицо маске, которые будто привезли на вечеринку прямиком из Голливудской студии. Такие дорогие реалистичные костюмы Бигфута покупали любители розыгрышей, которые облачались в них, чтобы друзья сняли на видео, как они идут по лесу, чтобы продать записи любителям сенсаций.

БИГФУТ ЗАМЕЧЕН ОПЯТЬ – НА ЭТОТ РАЗ В КЕНТУККИ!

Оранжевые лампочки, мерцая под потолком, брезжили сквозь открытые двери комнат. Когда они добрались до Лионела, он полез в стоящий на полу кулер, поплескался среди льда и вытащил Бигфутову руку. Весь залитый тыквенным светом, он сунул Эмметту бутылочку пива. К тому времени шампанское у Эмметта закончилось, и Лионел, забрав у него пустую бутылку, со звоном кинул ее в небольшую коробку для тары. Это был типичный, своевременный, яркий Лионел, предполагавший, что Эмметт будет с пустой бутылкой, хотя еще не был с ним знаком, и достаточно ответственный, чтобы удостовериться, что стекло пойдет в утиль. Брат был невероятен в космических масштабах.

– Ли, это Эмметт, – обняв брата за мохнатую талию, сказала Талли. Лионел обнял ее в ответ, так сильно сжав, что она пискнула. Подняв руку, он сорвал с себя маску и держал ее, будто ветхозаветный царь, только что отрубивший голову предателю. Его красивое, слегка вспотевшее лицо улыбалось.

– Эмметт, я Лионел Кларк, старший брат Луллы. Добро пожаловать к нам. Мы тебе рады. – Он заключил Эмметта в объятия и похлопал по спине.

– Приятно познакомиться, Лионел. Много слышал о тебе, и все в превосходной степени, – сказал Эмметт.

– Это, кстати, взаимно – сегодня позвонила мама и рассказала, что завтракала с вами. И что ты чистил Луле водостоки. Спасибо, Эмметт. Я собирался сказать тебе об этом, – взглянув на Талли, сказал Лионел.

– Конечно, нет проблем, – сказал Эмметт.

Талли обошла вокруг Лионела, потрогала его костюм.

– Смутно напоминает Чубакку, правда? – сказал Лионел. – А вы из «Секретных материалов»! Я оценил. Выглядите отлично. А я тут просто отрываюсь возле кулера, наблюдая исподтишка за людьми, которые ходят и ищут меня.

– Тут у тебя наверху в одной из спален Динь-Динь уединилась с оборотнем. И Нико здесь, – сказала Талли.

– Нико Тейт? А ты… знаешь… хорошо тогда, – сказал Лионел. Талли покачала головой и улыбнулась. – С Хеллоуином тебя!

– С Хеллоуином! – ухмыльнувшись, сказала Талли.

– Значит, Эмметт, ты из Клементины?

– Да, – ответил Эмметт.

– Ну я рад, что ты здесь. И еще рад, что ты хорошо заботишься о сестре, – сказал он и, легонько захватив Талли за шею, нежно щелкнул ее по лбу.

– Перестань, Ли. Испортишь мою Скалли! – Лионел разжал захват, она шлепнула его по руке. – Папа и Глори здесь? – Талли взбила волосы.

– Да-а, папа прислал сообщение. Она где-то там, – сказал он. – Слушайте, дайте знать, если вам что-то понадобится. Располагайтесь.

Талли допила шампанское, и Лионел, забрав у нее тару, полез в кулер и протянул ей мокрую бутылочку пива цвета меди.

– Ах ты мой любимый, – сказала она.

– А ты – моя, сестричка.

Талли и Эмметт пошли по коридору, который мерцал и пульсировал, словно кровь в вене, уносящая их все дальше от сердца – брата Талли. Обернувшись, она увидела, как он, надев маску Бигфута, спрятался от посторонних глаз.

Эмметт

(На втором этаже у Лионела небольшая художественная галерея. Многие, наверное, назвали бы это коридором, но он широченный и весь завешан картинами в рамах. Дверной проход, как два центуриона, обрамляют большие вазы фирмы «Голдшейдер». Золотая скульптура, похожая на Бранкузи[66], отбрасывает тень на блестящую деревянную поверхность стола. Бранкузи не так давно ушел на аукционе больше чем за пятьдесят семь миллионов. Все здесь, в доме, очень богато, он изобилует деньгами, которые льются, как водопад за большим окном в гостиной.)

Так как Эмметт оставил мобильник у Талли дома, он не имел доступа к почте, но все еще думал о ней. Не мог не думать ни о чем другом с тех пор, как наверху впервые познакомился с Лионелом. И когда их приветствовала Зора. На вид Лионел не показался Эмметту ни тупым братком-финансистом, ни придурком. Он был щедрым и добродушным, не переживал за свой дом и за то, что пьяные гости в замысловатых костюмах испортят дорогую коллекцию произведений искусства. Эмметту он сразу понравился, и отношения Лионела и Талли на самом деле казались отличными, брат и сестра светились любовью друг к другу.

Угощения на вечеринке было достаточно, но гости также принесли с собой множество тортов, печенья, пирогов, фруктов. Не то чтобы это была настоящая вакханалия (во всяком случае, пока до нее дело не дошло), но обстановка могла измениться в любой момент. Все было в изобилии: вина, еды, пространства дома, которое всё расширялось на глазах у Эмметта по мере того, как он гулял по его просторам.

(Люди в костюмах заполняют кухню, входя и выходя через три высокие двойные двери из стекла, ведущие на открытый воздух. Пьют. Танцуют. Общаются. Едят. Публика потягивает шипучий джин[67] с тропически зелеными дольками лайма. Звякают бурбоном. Залпом глотают пиво. Наполняют бокалы красным или белым из сфер для разлива вина, вылавливают из раковины яблоки. Сменяющиеся составы людей, протягивающих руки, будто щупальца осьминога, за квадратиками маршмеллоу в шоколаде, солеными орешками, вонючим сыром и инжиром. Вялые руки, которые раз за разом оживают и жаждут, как в «Сотворении Адама».)

Эмметт и Талли положили себе на тарелки острых куриных крылышек и кебабов из стейка, зеленого перца, помидоров и грибов. Жареной картошки, фаршированных халапеньо, маринованного острого перца. Оливки начинены козьим сыром с зеленью. Мимо них пронесся человек в желтой шляпе с медным ведром, наполненным бутылками шампанского, на плече у него сидела обезьяна-капуцин. Животное взвизгнуло, посмотрело Эмметту в глаза, широко раскрыло рот. Эмметт уставился на него в ответ и тоже открыл рот.

– Эй, чувак, – улыбаясь, успел поприветствовать он обезьяну, пока она не скрылась из вида.

– Черт побери. Я совсем забыла рассказать тебе про Человека в Желтой Шляпе и про его Любопытного Джорджа! Они бывают здесь каждый год, – сказала Талли. Она рассмеялась и прикрыла рот рукой, дожевывая, и тут же указала рукой в другой конец комнаты. – Познакомься с моими папой и мачехой. – Она подняла руку, приветствуя направляющуюся к ним пару в костюмах Шафта и Фокси Браун[68]. – Привет, папа, – обняв отца, сказала она. – Глори, как ты мило выглядишь.

– Благодарю, Талли, – сказала Глори и отступила на шаг, дав возможность рассмотреть ее костюм.

– А это мой друг Эмметт. Эмметт, это мой папа, Гас, и мачеха, Глори, – слегка подтолкнув его вперед, сказала Талли.

Эмметт поздоровался с ними, пожал обоим руки.

– Вы оба прекрасно выглядите. Когда вы появились, нужно было, чтобы заиграла музыка из «Шафта», – сказал он.

Гас закивал и рассмеялся.

– Она определенно крутилась у меня в голове, для дополнения образа.

– А вы кто? – подавшись вперед, чтобы рассмотреть бейджик у Талли, спросила Глори. – Ах, тот страшный фильм про инопланетян, – узнавая, сказала она. – Меня даже музыка из него пугает.

– Я – Скалли, он – Малдер.

Эмметт допивал пиво из почти пустой бутылки и вовсе даже не возражал против светской беседы с родными Талли. Она так радовалась общению со всеми. Он рассказал Гасу и Глори, откуда он и что Талли была причиной его приезда в Луисвилл – то же самое он говорил утром Джудит. И хотя это была ложь, она больше таковой не казалась. Теперь он не мог, да и не хотел представить себе Луисвилл без Талли. Гас и Глори рассказали, что родились и выросли в Луисвилле и что любят путешествовать. Что недавно вернулись из Греции и следующей весной планировали поехать снова.

– А где мой сын? – оглядевшись по сторонам, спросил Гас.

– Был наверху в костюме Бигфута, но не говорите ему, что я вам рассказала, – попросила Талли.

– Договорились. Мы его разыщем и быстренько уйдем. Ты же знаешь, я ранняя птичка, – сказала Глори и коснулась лица Талли. – Ты так мило выглядишь сегодня. И приятно с вами познакомиться, Эмметт.

– Мне тоже приятно, – сказал Эмметт.

Они отошли.

* * *

Он и Талли покончили со своими пузатыми бутылочками пива. Неподалеку в патио Зора и еще несколько женщин танцевали под песню Tears for Fears[69], орущую из уличных динамиков, и Талли вышла потанцевать вместе с ними. Фильм «Донни Дарко» на проекционном экране возле бассейна закончился и беззвучно пошел по новой. Эмметт видел фильм много раз, и его почему-то успокаивало то, что он был и смешным, и тревожащим и так похож на книгу комиксов. Он приблизился к дверям и высунулся, чтобы видеть экран. Прямо перед ним Талли беседовала в тремя женщинами в платьях, расшитых пайетками, – The Supremes[70]. Платья отражали блики света, которые ложились на другие костюмы и сверкали на стеклах окон.

В отдалении он заметил Бигфута, который, отбрасывая тень на листву, прошел ровным неторопливым шагом и скрылся среди деревьев. Потеряв Лионела из вида, Эмметт сосредоточился на беседующей с друзьями Талли. Его Скалли, сияя, ела с тарелки блестящие оливки. Он поправил галстук, бейджик ФБР, немного поел. Посмотрел на проекционный экран: Джейк Джилленхол и Джена Мэлоун в темном зале кинотеатра рядом с кроликом с металлическим оскалом. Он заглянул в дом: на диване в гостиной сидела женщина: ярко-красное платье, закрытые глаза, ее поза напоминала увядшую розу. Он вгляделся, чтобы убедиться, что она дышит. Дыхания не было. Эмметт почувствовал горячий прилив адреналина и пошел к ней. Как только он подошел, она открыла глаза. Вскочила, громко рассмеялась и кивнула кому-то в другой части комнаты, даже не обратив на Эмметта внимания. Звук лопнувшего в кухне шара был похож на выстрел, Эмметт опять вздрогнул от неожиданности.

– Черт, – сказал он про себя. Съев остатки еды, он отнес тарелку на кухню, вышел на улицу и встал у двери.

– Привет, приятель, – подойдя к Эмметту, сказал Лионел и положил маску Бигфута на землю. Зора пронеслась через патио и теперь танцевала с группой женщин, которые все до одной были в костюмах греческих Богинь. В траве Эмметт увидел Гэндальфа и хоббитов, о которых ему рассказывала Талли. Топая сквозь листву, Гэндальф направлял посох в небо, будто накладывал заклятие. Несколько хоббитов сделали колесо.

– Дом у тебя действительно невероятный, – сказал Эмметт. Талли посмотрела на него издали, он улыбнулся ей, как бы давая понять, что он в порядке.

– Спасибо. Здесь всего сверх меры, знаю. Но ничего не могу с собой поделать. – Лионел весело рассмеялся. Эмметта, к собственному удивлению, тоже разобрал смех, он и не возражал. – Значит, ты с Лулой… и как у вас? Мама сказала, ты готовишь вкуснейшую яичницу… и даже лепешки. – Наклонившись к Эмметту, Лионел в шутку толкнул его плечом.

– Я еще не встречал таких людей, как твоя сестра. Она затмевает всех и вся, – глядя прямо на Лионела, сказал Эмметт.

Лионел доедал кусок тыквенного торта, который принесла Талли. Он был всего сантиметров на пять выше Эмметта, но, казалось, нависал над ним в своем костюме Бигфута.

– А где вы познакомились?

– В кофейне на Роуз, – сказал Эмметт. Талли он введет в курс дела позже. Несмотря на свою разговорчивость, Джудит за завтраком этот вопрос не задала.

– Понятно. Это ее любимое заведение.

Талли промелькнула мимо, как бабочка, держа за руку женщину в костюме единорога. Они остановились недалеко от Эмметта с Лионелом. Талли и Единорог, покачивая бедрами, танцевали под саундтрек «Новой волны», игравший в патио и возносящийся в вечернее октябрьское небо с его растущей луной. Той самой, которую, как думал Эмметт, он никогда больше не увидит – скроют ли ее от него бетонная стена, облако, дождь или конец его собственной жизни.

По другую сторону патио гости, собравшись в тесный кружок, раскурили косяк, ветер донес до него запах. Славный аромат травы напомнил ему о походах. О старшей школе и о деревьях. О приятной ломоте в ногах и воспаленных глазах, о посиделках допоздна в ресторане у озера, о лунном свете на черном зеркале воды. Ах, сколько лун было в его жизни. Постоянно видеть изменчивую луну было даром. И он смотрел вверх на нее, будто видел в первый раз, а Лионел завел речь о бизнесе, в который вложил средства, в центре города, недалеко от кофейни.

Когда Эмметт заметил, что Талли опять смотрит на него, он ей подмигнул. Он понимал, что они притворяются, этого он не забыл. Когда они были на втором этаже, он услышал, как кто-то произнес его настоящее имя, и его щеки запылали. На кухне на него уставился парень в костюме Хана Соло, и Эмметту почудилось, что тот указывает на него и спрашивает, как он здесь оказался. Но Талли буквально заставляла его поверить, что то, что они изображают, происходит в действительности. Флирт с ее стороны набирал обороты, она не могла находиться возле него дольше, чем полминуты, не коснувшись его или не взяв за руку. Он смотрел, как она танцевала, и его крест мерцал у нее на шее.

Зазвучала песня Dancing Queen группы ABBA.

– Для тебя, Лула! – крикнул Лионел и повернулся к Эмметту. – Знаешь, она обожает эту песню, – добавил он. Талли – танцующая королева – послала Лионелу воздушный поцелуй. – Может, там я тебя и видел… в кофейне на Роуз. Где-то точно видел, – сказал Лионел.

– Твое лицо мне тоже кажется знакомым, – соврал Эмметт. Помолчав немного, он спросил Лионела о доме. В каком году построен, как долго строили. И с облегчением вздохнул, когда Лионел углубился в детали. Эмметт вытащил из внутреннего кармана сигареты и предложил Лионелу, который не отказался. Они закурили. Эмметт чуть подался вперед, наблюдая, как Талли танцует под Pet Shop Boys, Донну Саммер, Oingo Boingo. Зора появилась опять вместе с остальными Богинями, и Талли затерялась где-то среди них. Люди подходили поболтать с Лионелом, похвалить его костюм. Люди спрашивали Эмметта, какой у него костюм, потом замечали бейджик из «Секретных материалов». Один парень не сказал ничего, но, проходя мимо, просвистел шесть первых нот зловещей музыкальной темы сериала. Лионел познакомил его с еще парой своих с Талли кузенов, постоянно называя его бойфрендом Талли, чему Эмметт просто улыбался.

(Лионел симпатичный, обаятельный и веселый. Наверное, самый уверенный в себе человек на Земле, как будто никогда не слышал слова «нет». Ни разу в жизни не слышал.)

– Джоэл был моим другом. Я их и познакомил. До сих пор чувствую себя виноватым в том, что все так кончилось, – сказал Лионел, когда они остались вдвоем. Эмметт мог бы ошеломить его, повторив признание Джоэла из письма, но лишь моргал и кивал.

– Ну сестра о тебе говорит исключительно в хвалебном тоне. Она тобой гордится. И ты не виноват, что Джоэл козел.

Лионел рассмеялся.

– Рад, что она снова в игре. Рад, что тебя с собой привела. Ваша взаимная симпатия более чем очевидна.

– Я по ней с ума схожу, – заметив Талли, сказал Эмметт.

Медленно и упоительно из динамиков неслась песня Don’t Dream It’s Over группы Crowded House, Талли направлялась к нему. Подойдя, она откинула голову назад, взяла его за руку и притянула к себе. Они подошли к бассейну, туда, где танцевали остальные. Когда Эмметт оглянулся на Лионела, тот в знак одобрения поднял тарелку с тортом.

– Обожаю эту песню, – сказала Талли и обняла его за шею.

– Я сказал твоему брату, что мы познакомились в кофейне, – прошептал Эмметт ей на ухо.

– Молодец, – прошептала она в ему в ответ. – Чувствуешь себя нормально?

– Да, – положив руки ей на талию, сказал он.

– Кстати, единорог сказала, что тоже где-то тебя видела. Я объяснила ей, что тебе многие это говорят. Надо будет потом прочесать интернет, чтобы найти этого твоего знаменитого двойника.

Талли полезла во внутренний карман его пиджака, вытащила блеск для губ, нанесла его и вернула тюбик на место. Они смотрели друг на друга, их лица были очень близко, а темно-синяя музыка возносилась в небо и разливалась среди звезд. Вот бы небо разверзлось, и они взмыли бы вверх.

– Ты сегодня такой красивый, – сказала она.

– Ты великолепна. Как вспышка молнии.

– Милый Эмметт, – сказала она. Эмметт. Нужно было сказать ей правду.

– Талли…

В воздухе у них над головами что-то хлопнуло, по небу пронеслась ракета. Талли ахнула и подняла голову. Эмметт, вздрогнув от хлопка, увидел на фоне черноты сверкающие гроздья и расслабился. Фейерверк. Все, возможно, произошло одновременно. Он, возможно, к ней наклонился. Или она поднялась на мыски? Поначалу поцелуй был невинным, детсадовским. Или они продолжали притворяться? Однако когда Эмметт привлек ее к себе, музыка заиграла громче. Поцелуй становился все горячее. Их поцелуй – неожиданный и темный, словно проблеск драгоценного камня в бархате. Их поцелуй – самая настоящая и при этом иная, лучшая версия одноименной картины Климта. Эмметт чуть приоткрыл рот, чтобы дать ей ход, продолжая держать руку у нее на пояснице и прижимая ее тело к своему. Он отстранился, повернул голову, прижал свой рот к ее, пока она не остановилась и не посмотрела на него, прикусила нижнюю губу.

Они снова целовались: ее рот напоминал ликер, лучистый и сладкий. Когда в последний раз он целовал женщину? Накрыв ее рот своим, он сходил с ума от страсти. Его душа полнилась чувствами под стать Хеллоуину: «Ночной кошмар» Фюссли. «Неверие апостола Фомы» Караваджо. Что, если эти чувства никогда не пройдут? Нельзя ли заморозить время, чтобы поцелуй не кончался? Что, если они прекратят, лишь когда кто-то тронет их за плечо, когда солнце уже взойдет? Как он мог только подумать, что Бог забыл о нем, когда он целовал и держал в объятиях Талли как доказательство живой надежды?

Талли положила ладонь ему на затылок, легко коснулась волос у шеи. Он весь горел, как фейерверк над головой. Как звезда – стоит ей замедлить бег и – паф! – она взорвется, не оставив после себя ничего, кроме дыма.

Пожалуйста, не останавливайся. Прощай! Я улетаю на Луну!

Когда фейерверк закончился, патио взорвалось аплодисментами. Эмметт услышал, как Зора громко позвала всех в дом, где должен был начаться конкурс костюмов, и толпа гостей зашевелилась. Талли все продолжала жадно целовать, ее губы хранили вкус шампанского. Эмметт, не уступая ей в азарте, возвращал поцелуи – будто этот день был последним для него – и остановился лишь тогда, когда сквозь темноту его прикрытых век вдруг ярко вспыхнул странный вихрь света.

В патио не осталось никого, кроме выстроившихся в ряд – как небесные тела при затмении – фигур Эмметта, Талли и Лионела. Лионел – один, в костюме Бигфута и маске – находился от них не менее чем метрах в шести. Лионел стоял совсем не рядом с бассейном, а слишком близко к пылающей чаше костра. Лионел, чей правый бок яростно горел, как факел. Лионел, объятый ослепительным оранжевым пламенем. Лионел, Лионел, светло горящий[71].

Часть четвертая

Воскресенье

Талли

Эмметт сжал плечо Талли и отодвинул ее в сторону. Увидев его озабоченное лицо, она обернулась, как раз когда он пересек патио, на бегу срывая с себя пиджак. Как в замедленном движении. Яркое пламя, сметающее все на своем пути. Ускоренная перемотка вперед. Эмметт бросился к Лионелу, ударом сбил его с ног, чтобы увеличить расстояние между ним и чашей костра, а затем бросился на него сверху и обернул свой пиджак вокруг фигуры в костюме. Лионел. Лионел горел.

Эмметт не слезал с него и продолжал сильными хлопками гасить огонь. Они вместе катались по земле. Ха! Они задумали все это, пока она танцевала с подругами. Это был розыгрыш, как часть костюма Лионела. В прошлом году был Гудини и резервуар с водой. В этом – горящий Бигфут. Браво, мальчики.

В патио начинали подтягиваться люди. Гости в костюмах собирались группами вокруг чаши костра, где стояла Талли, сама не зная, как туда попала. Мужчина в костюме хиппи, показал знак мира и сказал, что вечеринка классная. Он засмеялся, и женщина-хиппи рядом с ним радостно завопила и тоже залилась смехом.

– Это у него такой костюм? – невнятно поинтересовался кто-то.

Бокал, выпавший у Зоры из рук, ударился о камень, она промелькнула расплывчатой белой стрелой и упала на колени рядом с Эмметтом и Лионелом. Эмметт снял с Лионела уцелевшую маску и ножом осторожно срезал с тела Лионела куски мохнатой ткани. Вопли изо рта Лионела вырывались звериные. Пронзительные. Ужасные.

Не розыгрыш.

Талли, открыв рот в беззвучном крике, смотрела, как Эмметт осторожно поднял ноги Лионела и положил их поверх и вдоль опрокинутого бетонного вазона. Придвинув свое лицо к лицу Лионела, он с ним говорил.

– Я позвонил девять-один-один! – крикнул кто-то.

– Эй, Лионел. Лионел, смотри на меня. Ты в порядке. Все будет хорошо. «Скорая» уже едет, – говорил Эмметт.

Зора плакала и хрипло кричала:

– Боже мой! Лионел! Может, надо с него все снять?

– Нет. Это может только навредить там, где ожоги. Я отрезаю уцелевшие куски, чтобы дать ему остыть. Остальное сделают они. Сейчас важно его успокоить. Они приедут. Уже едут. Уже все хорошо. Самое страшное позади, – твердо сказал Эмметт.

– Что мне сделать? Как помочь? – Над ними наклонился человек в костюме пчелы.

– О’кей, так. Идите на улицу и покажите «Скорой», куда ехать, – сказала ему Талли, впервые заговорив после случившегося. Пчела побежала, нацелив покачивающиеся антенны на листву. В прохладном воздухе витал жар. Кто-то вылил ведро воды из бассейна в чашу костра, потом еще одно, пока она наконец не погасла. Волосы Талли легли на шею мокрыми холодными прядями.

– Ли, ты как? – не вставая с колен, спросила Зора.

Эмметт коснулся ее плеча.

– С ним все будет в порядке.

– А ты как? – спросила Зора Эмметта. Он закивал, как только она открыла рот.

Лионел шипел и стонал, что-то бессвязно бормотал. Эмметт касался его лица, продолжая говорить с ним ровным успокаивающим голосом, как с ребенком. Талли боялась взглянуть на его тело; пахло горелым мясом. Она села рядом с ними и эхом повторяла слова и движения Эмметта. Смотрела только на лицо Лионела, успокаивала его, говорила, что помощь на подходе. Она говорила, как любит его и что с ним все будет хорошо. Близкий друг Лионела, Бен, тоже был рядом и делал то же самое, пока сирена не пронзила воздух, вращающиеся красные огни легли косыми полосами и привели в смятение деревья вокруг дома.

– Эй, Ли. Ли, смотри на меня, приятель. Помощь уже здесь, Бог смотрит на нас. Он не позволит, чтобы с тобой что-то случилось. Уже все. Мы будем здесь, с тобой, – сказал Эмметт.

– Ли, с тобой все будет в порядке. Не двигайся. Просто не шевелись, ладно? – говорила Талли, повторяя это как заклинание. И Зора тоже. Эмметт приложил ладонь к груди Лионела и держал лицо возле его уха. Талли видела, как двигается рот Эмметта, когда он что-то шепчет ее брату. Лионел кряхтел, с усилием втягивал в себя воздух, всхлипывал. Талли с детства не помнила, чтобы брат плакал. При виде его слез она пугалась сильнее всего. Она стояла на коленях, обтянутых чулками, рядом с Эмметтом, ее била дрожь. Ведь земля только что вздрогнула под их под ногами, правда?

– Помощь прибыла, Ли. Они здесь, – говорила она. Неужели он кивает? – Не шевелись.

– Лежи и не двигайся, – говорил Эмметт.

– Ли, – сквозь слезы говорила Зора.

Гости в костюмах молчали, некоторые плакали, некоторые почтительно перешептывались. Кто-то выключил музыку. Сияющая вода омывала бассейн, отбивая время, как замедленные часы. Проекционный экран мерцал синим цветом.

– Боже, пожалуйста, ну пожалуйста, пусть с ним все будет хорошо, – вслух молилась Талли, поднявшись, когда врачи «Скорой», звякая и лязгая, пробрались сквозь листву и ночную траву на каменную поверхность.

* * *

Когда Эмметт и Талли сели в машину, она достала из багажника сумочку и позвонила родителям рассказать, что случилось и в какую больницу они поехали вслед за «Скорой». Вел машину Эмметт. Талли перед поездкой взяла его лицо в ладони и заглянула ему в глаза, чтобы удостовериться, не слишком ли он пьян. «Я в порядке, Талли. Все хорошо». Он ослабил узел на галстуке, снял его и закинул на заднее сиденье. Затем завел машину и дал задний ход. Брат и сестра Зоры на всякий случай остались в доме. Гости, что могли сесть за руль, набились в машины и исчезли в ночи. Тем, кто слишком много выпил или выкурил, но еще не вырубился, оставалось лишь в трансе бродить по дому. Стало опять шумно – гудели моторы, хлопали двери, по мокрому тротуару скользили шины – и воздух еще дрожал от резкой перемены настроения. Сначала они ехали по улице, где жил Лионел, за «Скорой», потом повернули на основную дорогу и на скорости выехали на шоссе.

– Ты правда думаешь, что с ним все будет хорошо? – спросила Талли. Ее трясло. Еще с того момента, когда Лионел загорелся.

– Да, – невозмутимо ответил он и кивнул.

– Ты… ты сразу сорвался с места и стал действовать. Откуда ты знал, что делать?

– Важно, чтобы человек оказался на земле. Естественная реакция человека в такой ситуации – стараться удержаться на ногах или бежать, а от этого будет только хуже.

– Черт. Спасибо, – сказала Талли. – Как твои руки? – Она взяла его за правую ладонь, повернула внутренней стороной. Эмметт поморщился и вернул руку на руль. В его одежду впиталась вонь гари, она ощущала этот вкус.

– Почти доехали. Он поправится. Все будет хорошо.

* * *

Они приехали в больницу. Зора была с Лионелом, а все остальные сидели в приемном покое. Почти одновременно вошли родители и мачеха Талли.

– Зора там, с ним, – подойдя к ним, сказала Талли.

– Он в сознании? Говорил с тобой? – спросил папа. Он и Глори пришли в спортивных костюмах, скрипучих кроссовках и плащах.

– Сразу после того, как это случилось, он говорил с Эмметтом. Эмметт обернул вокруг него свой пиджак, уложил на землю и затушил огонь, – объяснила Талли, указав на сидящего на стуле у стены Эмметта. Он поставил локти на колени и подался вперед, вытянув раненые руки перед собой скругленными ладонями вверх. Талли умоляла его, чтобы он показал их врачу, но он отказался. Ладони были красные, ободранные. Она сходила в круглосуточную аптеку через дорогу и купила алоэ, антибактериальную мазь и бинт. Уговорила его позволить ей самой обработать раны и перевязать руки бинтом.

– Значит, Лионел в порядке? А Эмметт? Больше никто не пострадал? – сыпала вопросами ее мама, яростно жуя свою никотиновую жвачку.

– Мы ожидаем дальнейших сведений. Все остальные в порядке, – сказала Талли. Родители и Глори пошли следом за ней к стулу, на котором сидел Эмметт.

– Как долго он там уже? – спросила ее мама, перебив открывшую рот, чтобы что-то сказать, Глори.

– Мы приехали минут двадцать назад, – ответила Талли.

– С ним все будет хорошо, – твердо сказала Глори. Папа Талли положил руку ей на спину, и Джудит, повернувшись к Талли, закатила глаза.

Находиться в больнице было тяжело и без того, чтобы играть роль третейского судьи между мамой и Глори, притом что Глори вообще-то даже не принимала участия в борьбе. Талли села между ними, оставив Эмметта на последнем сиденье, возле ее мамы, которая теперь беседовала с ним, говорила ему, что он герой.

– Нет, мэм. – Эммет помотал головой, выражение его глаз было пустым, как тогда на мосту.

– Мама! – сказала Талли, надеясь, что та замолчит. Эмметт закатал рукава, и оказалось, что от кисти до локтя его руки покрылись ярко-розовыми пятнами. Она спросила, нужно ли и их чем-нибудь обработать: бинт, алоэ? Он отрицательно покачал головой.

– Сегодня пришлось снова закурить. Я скоро вернусь, – поднявшись и взяв сумочку, сказала ее мама и пошла через автоматические двери. Талли смотрела ей вслед. В приемном покое были ожидающие в костюмах. Были здесь мальчик, одетый Человеком-пауком, который, похоже, сломал руку, и девочка в костюме банана, спящая на плече у матери. Мужчина в костюме белого медведя сидел и листал журнал, медвежья голова занимала стул рядом.

Папа Талли подался вперед и коснулся ее колена.

– Уверен, с ним все будет хорошо. Он крепкий, – сказал он. – И спасибо тебе, Эмметт. Что помог ему.

– Не стоит благодарности, мистер Кларк.

На телеэкранах в приемном покое мелькали кадры эпизода «Закон и порядок: Специальный корпус», который Талли видела раз сто. Глори достала из сумки вязание, и Талли принялась ее расспрашивать. Это приятно отвлекало. Она слушала Глори, которая рассказывала, что использует узор вязания с рельефными полосами, и как набрела на распродажу хлопчатобумажной пряжи, которую обычно заказывала в другом месте. Эти подробности легко притупляли мысли. Бен в своем костюме Леброна Джеймса сидел напротив, приобняв ту же женщину в костюме совы. Моряк Попай и Олив Ойл[72] сидели рядом – они тоже были друзьями Лионела и Зоры.

* * *

– Lieve schat, с тобой все в порядке? – спросил Нико, появившись через некоторое время после родителей Талли. Он избавился от пиджака и окровавленных болтов, но лицо его все еще было желто-зеленым; он стоял в своей футболке с надписью «МОНСТРА ЗОВУТ НЕ ФРАНКЕНШТЕЙН» и чесал в затылке. – Как Ли?

Талли обняла его, потом рассказала, что знала.

– Счет, – нахмурившись, тихо сказал Нико. В его устах это звучало как «чет», и частенько он говорил это слово вместо слова «черт» – когда он рос, его нидерландская мама говорила именно так. Нико опустил плечи, выдохнул. И посмотрел на Эмметта. – А он как?

– Небольшой ожог рук, – сказала она. Эмметт сидел, откинув голову назад и закрыв глаза.

– Твой парень? – наклонившись к ее уху, спросил Нико.

– Он мой друг… новый, – сказала Талли и вспомнила о поцелуе. С ума сойти. Как быстро все это случилось!

– Если хочешь, я останусь здесь, с тобой. Может, что-то надо сделать? Ты ела? Могу принести. Где Айша? – спросил он и оглянулся по сторонам, будто она появится при одном упоминании ее имени.

– В Лейк-Тахо. Завтра возвращается. То есть сегодня, – сказала Талли, осознав, что наступило воскресенье. – Я в порядке. Потом поем. Спасибо. Напишу тебе позднее.

– Точно?

– Точно. Иди домой и поспи, – сказала она и обняла его. Он попрощался, взяв ее лицо в ладони, поцеловал в лоб и ушел.

* * *

Талли тихо сидела рядом с Эмметтом, боясь разбудить его, если он спит. Она закрыла глаза и сбросила каблуки, прислонилась головой к стене. Жив ли Лионел? В панике она открыла глаза, посмотрела на все еще сидящего рядом Эмметта. Бросила взгляд на мерцающий телеэкран, долго смотрела на обои, пока узор сначала не расплылся, а потом прояснился снова. Неужели так и происходит? Родные настороженно не теряют надежды, но переживают на этих самых стульях в ожидании того момента, когда врач, может быть хирург, с трагическим выражением лица выйдет к ним с плохой новостью? Талли снова закрыла глаза, попробовала сосредоточиться на дыхании, дабы усмирить тошнотворное чувство внутри. Лионел не может умереть. Лионел не умрет. А что, если умрет? Бедная Зора. Бедный Ривер. Их родители, его друзья. Все-все. Люди на самом деле от такого умирали. От нелепых несчастных случаев погибло больше людей, чем Талли хотелось верить. Вмиг прерванные жизни, внезапные остановки дыхания происходили с пугающей частотой, каждую минуту.

Одиннадцатого сентября Лионел находился в Нью-Йорк-Сити, и Талли, которая три часа не могла до него дозвониться, в то утро мысленно его похоронила. А несколько лет назад Лионел во время командировки в Грин-Бей попал в аварию на снегоходе. Джудит тогда позвонила Талли и сказала: «Лионел разбился», и тут же у Талли заработал встревоженный мозг, похоронивший Лионела еще до того, как мама успела сказать, что он получил только небольшой перелом запястья. Мысль потерять старшего брата была невыносима. Как они все будут жить без него? Она снова плакала, стараясь делать это украдкой, впрочем, безуспешно – папа с Глори засуетились было вокруг нее, но она лишь отмахнулась от них. Она закрыла лицо руками. И затряслась в рыданиях. На ее спину легла теплая рука Эмметта, и она поняла – помимо знания, что с Лионелом все хорошо, это было то единственное, что ей в тот момент было необходимо.

Она дала волю слезам, потом отдышалась и опять прислонилась головой к стене. Удастся ли заснуть? Спала ли она? Она не знала, сколько прошло времени, когда открыла глаза и увидела, как разъехались те жуткие двери.

Эмметт встал. Талли поднялась на ноги и, чтобы унять головокружение от резкого выхода из сна и подъема, коснулась рукой прохладной стены. Стулья, на которых сидели папа и Глори, заскрипели. Они молча смотрели, как в приемный покой вышла обессилевшая Зора в костюме Афины, будто бы парящая над полом, несомая в потоке воздушной белой ткани, как привидение, и это могло означать, что Лионел не выжил.

Почему стены вдруг заходили ходуном?

Талли посмотрела на папу и Глори. Где мама? Как она могла пропустить этот момент? Где ее черти носят? Она должна быть здесь! Талли встретилась взглядом с Зорой.

– Лионел… в порядке. Или будет в порядке. Но в палату его переведут еще через несколько часов. Честно говоря, вам всем стоит пойти переодеться, отдохнуть и подъехать попозже, – объявила она. – И спасибо, Эмметт, что спас его. Я сама не видела, но мне рассказали, что ты сделал, – добавила Зора, подошла к нему и крепко обняла.

– Он в сознании? Разговаривает? Как он? – взволнованно заговорила Талли. Она уже не помнила, когда в последний раз так счастливо плакала. Эмметт положил руку ей на плечо. Папа и Глори подошли к собравшимся вокруг Зоры и выдохнули с облегчением, услышав ее слова.

– Сейчас он в отключке из-за лекарств. У него были ужасные боли! Было запредельно страшно, – тоже заливаясь слезами, добавила Зора.

С улицы вернулась мама, окутанная свежим дымом. Раздражение, которое раньше Талли чувствовала к ней, опасаясь, что она пропустит ужасное сообщение о Лионеле, растаяло. Лионел был в порядке.

Мама подошла к Зоре, которая пересказала ей свои новости.

Лионел был в порядке.

– Я останусь. Кто-нибудь хочет есть? Пить? Я спущусь и куплю, – сказала мама.

– Не могли бы вы принести мне крекеров? И чаю? – попросила Зора. Еще она сказала, что позвонила родителям и что Ривер в целости и сохранности спит у них дома. – Сколько времени?

– Почти два, – взглянув на часы, сказал Эмметт. Талли и так знала – она всегда безошибочно определяла время ночью кожей, чувствовала нутром.

– Мы сегодня переводим часы на час назад, – вспомнив, пробормотала она. Все растянулось, став пластичным, как тянучка. Даже время больше не подчинялось четким правилам.

– Пожалуйста, поезжайте и отдохните, – повторила Зора.

Папа и Глори сказали, что идут в кафе через дорогу выпить кофе.

– Он смотрит на тебя влюбленными глазами, – шепнула мама Талли, обнимая ее.

– Кто, Нико? – шепотом переспросила Талли. Маме Нико всегда нравился, но, когда он заезжал, она выходила курить и его не видела.

– Нет, – сказала мама и, отстранившись, кивнула в сторону Эмметта.

– Ладно, хватит. До скорого, мама, – сказала Талли. Джудит направилась по коридору к выходу.

– Мы вернемся. Скоро вернемся. Передай это Лионелу. И что мы его любим, – сказала Талли и обняла Зору.

– Скажу, – пообещала Зора. – Он любит тебя. Очень любит. Трудно даже представить, что мужик так сильно любит младшую сестренку, – добавила она, обращаясь к Эмметту.

– Я его очень люблю. Не знаю, что бы я без него делала, – вытирая глаза, сказала Талли и прерывисто вздохнула. – И, пожалуйста, позвони, если мама отобьется от рук, – шепотом добавила она.

– Позвоню, обещаю, – сказала Зора. – До скорого.

* * *

Уже дома Талли и Эмметт стояли в коридоре возле ванной комнаты.

– Вот – а то потеряю. Спасибо, что одолжил его мне. – Талли завела руки за шею, расстегнула цепочку. Эмметт расстегивал рубашку. – Погоди. Давай я. Тебе надо поосторожнее со своими ожогами. И, наверное, ибупрофен еще прими. Он же помогает от ожогов? От любой боли, так ведь? – сказала она. Зайдя ему за спину, она надела цепочку ему на шею и застегнула. Потом встала перед ним и принялась расстегивать рубашку, его руки были опущены. От него так сильно пахло дымом, что могла сработать противопожарная сигнализация.

– Мои руки в порядке. Болят, но не очень.

– Эмметт, можно я сама? – В ее тоне отчетливо слышалась досада. Ведь она планировала на этих выходных позаботиться о себе, а в итоге заботилась обо всех остальных. Опять! Она устала. Очень устала.

– Можно, конечно.

Талли чуть не плакала, расстегивая одну пуговицу за другой, а он стоял тихо и неподвижно, спиной к стене. Кошки были здесь же, щурились на свет и хлопали глазами.

– Черт, ну и упрямец же ты, – сказала она. Голодная, усталая и обеспокоенная. Как было хорошо ругаться на него, выплеснуть всё, что накопилось.

– Да, я знаю, – кивая, сказал он.

– Как же, черт возьми, мне это надоело.

– Понимаю, но мне нравится, когда ты мной помыкаешь.

Очень аккуратно она стянула рукав с его левой руки, осторожно повернула его и стянула рубашку с правой. А когда он оказался к ней лицом в одной белой футболке, она взялась за подол и сняла ее через голову. Медленно сняла. Его кожа зарозовела, как при небольшом солнечном ожоге. Когда он остался без рубашки – с одним золотым крестом на шее, – она с нежностью прижалась к его голой груди и поцеловала его, глубоко вдыхая. Он дышал с ней в унисон. Он взял ее лицо в перевязанные ладони, и бинты были похожи на перья.

– Нам не удалось поговорить о поцелуе, – целуя и отстраняясь, сказала она. Эмметт молча целовал ей шею. – Все очень запутанно, я понимаю, ведь сегодня воскресенье. Оно уже наступило, и сегодня ты уезжаешь. А с тобой точно что-то неладно. Ты так многое мне не рассказываешь… ты запираешься, я ничего не могу от тебя добиться, и мы друг друга почти не знаем. Ты даже не дрогнул, когда на брате загорелся костюм! – Ее глаза была закрыты, лицо обращено к потолку, Эмметт продолжал целовать ее шею, мочку уха.

– Так нормально? – спросил он и более решительно поцеловал ее в губы.

Она кивнула.

– Так нормально? – спросил он, расстегивая молнию на юбке.

Она ответила утвердительно.

– А так нормально? – спросил он, опускаясь перед ней на колени, стягивая с нее юбку.

Она ответила утвердительно, когда нога в черном чулке ступила за пределы образованного юбкой круга.

– А так? – спросил он, подняв на нее глаза. – Скажи мне, что это нормально.

– Мне тоже нравится, когда ты мной помыкаешь.

– Молодец.

Он потянул за полоску кружев между ее ногами, отодвигая ее в сторону. Это черное кружевное белье она не надевала с тех пор, как ушел Джоэл; кружева сочетались с отделкой на чулках, пристегнутых к поясу. Когда Талли сказала Эмметту «да», у нее в голове раздавалось lieve schat и Нико, Нико, Нико, давая понять, что Джоэл не был единственным в мире обладателем члена. Был он и у Эмметта, конечно, был. Этот Эмметт Аарон Бейкер – преклонивший колена перед ней, как перед Богиней, поддел ее ногу и забросил себе на плечо.

Эмметт

(На кровати у Талли две пышные декоративные подушки, длинная подушка большого размера, вязаное одеяло поверх стеганого одеяла кремового цвета. Тумбочка: очки, светильник с вращающимся абажуром, две заколки-невидимки, черная резинка для волос, расплюснутый тюбик крема для рук, пустой стакан. «Мифология: бессмертные истории о Богах и героях» Эдит Гамильтон. Верхний ящик туалетного столика: две свечки, небольшая упаковка бальзама для губ, торчащие из узкой бутылки засохшие розы, бледно-зеленое блюдце из матового стекла, усыпанное серьгами, изящные ожерелья, висящие на высоком светильнике, полоска черно-белых фотографий ее с Нико Тейтом из фотоавтомата, стеклянные пузырьки духов: круглые, прямоугольные, квадратные.)

Талли сидела на кровати в черных кружевах и расстегивала пуговицу и молнию его брюк. У него в венах бурлила кровь от ее близости и оттого, что он был в ее спальне. Это был неукротимый и всепобеждающий храм женственности, как будто розовой пуховкой с пудрой можно шлепнуть его сверху по голове и оглушить. Над лампой на тумбочке: «Происхождение мира» Курбе, «Мастурбация» Климта.

– Это ты? – бросив взгляд сначала на эротические открытки, потом на нее и выгнув бровь, спросил Эмметт.

– Была я… вчера… я думала о тебе, – откинувшись назад и закрыв лицо руками, сказала она. Конец фразы был едва слышен.

– Пока я… был на диване? – освободившись от брюк, спросил он. Эмметт не давал волю мыслям, ни разу не позволил себе представить, что Талли предается мечтам о нем, решительно отказывался от собственных фантазий о ней, не давая им выплеснуться наружу. Ее признание, что она мастурбировала, думая о нем, было полным и ослепительным прорывом во времени и пространстве. Глубоко внутри его в ледяной и черной пустоте завывал ветер. Сверкала молния, высвечивая тени. Он лежал рядом с ней в одном белье, пульсируя каждой клеткой.

– Уф, не могу поверить, что призналась в этом, – не убирая рук от лица, сказала она. – Меня будто подменили. Будто это другой человек. Сегодняшний вечер… все выходные… чувствую, что схожу от всего этого с ума.

– Теперь уже деперсонализация у тебя. Ты не сходишь с ума. – Руки заболели, когда он положил их на свой голый живот.

– Что ты еще обо мне думаешь? – спросила она. Они смотрели в полоток: белки, взбитые с сахаром.

– Я запрещал себе думать о многих вещах. Но теперь, после того, что ты мне сказала, и после коридора, я думаю о… разном, – осторожно перекладывая руки с обожженными запястьями, еще горячими и болезненными, сказал он. Во рту был вкус Талли, вкус сладко-соленого плода. И меда. Вкус женщины. И даже в минуты сомнения в существовании Бога, он вспомнит вкус, которым Бог наделил женщин. Как доказательство.

Если бы художник наспех нанес рисунок в темноте – изобразив их подобно Климту, – он бы нарисовал спальню Талли, освещенную одним светильником. Ожили бы «Рисующие руки» М. К. Эшера, наносящие на бумагу, как Эмметт смотрит на Талли, решительно сбрасывающую кружева, и одновременно живописующие, как Талли мастурбирует одной рукой, влажной от них обоих. Как Талли кладет палец ему на губы, в рот. Как Талли просовывает руку ему между ног. Как Эмметт в то же время жадно целует ее губы и грудь. Прижимается к ней лицом. Ее вкус у него на языке снова и снова, до наивысшей точки. Как Талли сгребает одеяло под собой, извивается и неразборчиво хрипит. Как Талли, тяжело дыша, садится в суете и осторожно поднимает его руки над головой, а потом слизывает влажный теплый след с его груди. Как Талли, взявшись за резинку его трусов, снимает их и с жадностью добивает его. Как тело, волосы и аромат Талли заливают его, как вода, и он одновременно и внутри ее, и над ней, и под ней. А художник, уже закончив, сдувает с бумаги ненужные грифельные крошки, очищает ее. Откидывается назад и смотрит, совершенно удовлетворенный. Довольный собой.

* * *

Они проснулись от настойчиво звонившего на тумбочке будильника, который поставила Талли. Спали они вместе, в ее постели, обнаженные и прижавшись друг к другу. Не теряя ни минуты, они сбегали в душ, каждый в свой, и позавтракали на кухне приготовленной Эмметтом яичницей с сыром и тостами. Зора сообщила, что Лионела перевели в палату. Его можно было навестить, но без спешки: он еще долго будет спать. Эмметт оделся в свое, новый черный рюкзак ждал у двери. Бело-желтая полоса рассвета рассекала синеву окна.

Талли после душа перевязала ему руки, и в это время о самоубийстве он не думал. Не думал он о самоубийстве, и когда они, завернувшись в одеяло, курили после секса одну на двоих сигарету в дождливой темноте веранды Талли. Он загрузил простыни в стиральную машину и запустил цикл стирки; смыл с себя следы пожара и теперь пах ее мылом и своим дезодорантом. Если бы пришлось, он мог вернуться домой, удивив родителей своим появлением. Сообщить им, что он в порядке, а потом снова уехать, найти кого-то, что-то, где-то, чтобы начать с нуля. Он не позволял себе думать, что этим кем-то могла быть Талли. Они встретились такими искалеченными. Перед уходом он ей все расскажет. Он поедет в больницу навестить Лионела, может, пообедает с ней, но потом уедет. Если она не попытается его остановить, он уедет.

Он представлял себя идущим к мосту и продолжающим идти. Перейти мост, развернуться и снова перейти. Не испытав никакого желания прыгнуть, ни разу не взглянув вниз на Огайо и не пожелав себе восхитительного свободного падения, когда ветер свистит в ушах. Или он мог бы направиться в другую сторону и поймать машину – так же, как добирался до Луисвилла. Шел себе и останавливал грузовики, не волнуясь о том, что могло с ним случиться, ведь это не имело значения. Люди не властны над тем, что с ними случается. Это предначертано судьбой.

* * *

(Радостные подсолнухи в вазе на кухонной стойке. Керамический петух – кремовый с зеленым и красным. Серебряные кольца-серьги рядом с ярко-синей кружкой, короткая широкая ложка. Сахарница из рифленого стекла.)

С мокрыми волосами, в очках, раскрасневшаяся, Талли стояла перед ним и пила кофе, которое он ей приготовил. Стекла очков запотели, она извинялась.

– За что? – спросил он.

– За то, что перешла границы… даже если ты так не считаешь… Я думаю, что с тобой я перешла границы, сама того не желая. У тебя большие неприятности, ты переживаешь… большие неприятности, о которых ты не рассказываешь, и я тоже… и потом еще Лионел вчера…

– Талли, я взрослый человек. А ты со мной как с ребенком, – сказал он. Ведь она учитель и привыкла общаться с детьми, у нее само собой получается, но ему это порядком надоело.

– Прости, я не хотела. Просто это удивительный уик-энд, и я пытаюсь отнестись к этому с почтением. Вот и все, – сказала она. Она смотрела на кофе, как будто в кружке плавал ответ на вопрос, который она вслух еще не задала.

– Не думаю, что какие-то границы вообще существовали, и тогда что мы перешли? Кто эти правила установил? Как нам понять, следуем мы им или нет?

– Не знаю. Эмметт, я ничего не знаю. Просто не хотела, чтобы ты подумал, будто я… пытаюсь воспользоваться… чем-то.

– Ерунда. То же самое мог сказать и я, так? Ведь я и вправду не хочу, чтобы ты подумала, что и я пытался воспользоваться чем-то.

– Я совершенно так не считаю.

– И я не считаю. Ты на меня обиделась?

– Нет! Я не обиделась! А ты на меня обиделся? – спросила она.

– Я что, выгляжу обидевшимся? Или выглядел там, в спальне?

– А я, я в спальне выглядела обидевшейся?

– О’кей, мы могли бы все утро продолжать в том же духе, – улыбаясь абсурдности их идущего по кругу разговора, сказал он.

– Ты уверен, что хочешь поехать со мной в больницу? Я бы этого хотела, – спросила она.

– Конечно, хочу. Надо узнать, в порядке ли Лионел. А позже я уеду.

– Куда?

– К родителям. Свой дом я продал.

– Ты изменил свое решение не ехать туда?

– Наверное. Я заеду к ним, но это не значит, что я там останусь.

– Ясно. Ну спасибо, что приготовил завтрак своими обожженными руками, – поставив тарелку в раковину, сказала она. Ели они вяло, даже не сели за стол.

– Не могла бы ты сфотографироваться для меня? Ты такая красивая, – попросил Эмметт.

– Ух ты. – Засмущавшись, Талли закрыла лицо руками. – Спасибо. И довольно с меня.

– Значит, да? – спросил он и протянул ей мобильник. Она подняла кружку, чуть наклонила голову, улыбнулась и сделала снимок. Потом сделала снимок их вдвоем, где они, как юные подростки, держатся за руки. – Пришлешь?

– Придется дать мне номер.

– Конечно, – ухмыльнувшись, согласился он и продиктовал телефон. Он представил, как выключенный мобильник получает сообщение и бережет его на потом.

Талли перелила кофе в походные кружки, и у Эмметта екнуло сердце – ведь он собирался покинуть этот дом навсегда. Он опустился на корточки и погладил кошек, стараясь не тревожить ожоги, поблагодарил их за то, что пустили его к себе на весь уик-энд.

* * *

На крыльце Талли резко остановилась.

– И да, никакого пистолета у меня нет. В четверг я соврала, чтобы ты не приставал ко мне.

– Ну я и поверил. Кстати, надо бы приобрести. Люди разные бывают, – сказал Эмметт. Выходя за ней на крыльцо, он приложил все силы, чтобы не пустить слезу, когда смотрел на водостоки, которые чистил, и на лежавшие на ступеньках яркие, как солнце, тыквы.

* * *

В праздники было тяжело, но Кристина любила к Хеллоуину украшать дом, опутывать кусты бутафорской паутиной и класть на крыльцо тыквы. И дом свой она полюбила с первого взгляда. Его цвет – медово-желтый.

Она назвала его «Медоносный домик», чтобы имя было в честь того, чем занималась его бабушка-пчеловод, точно как герои ее любимых книг о старине давали имена своим огромным поместьям. «Давай вернемся в Медоносный домик», – говорила она, когда они где-то были и ей это надоедало. Образ Медоносного домика Эмметт хранил в памяти, и теперь рядом с ним расположился и дом Талли.

* * *

Зора, сменившая костюм на обычную одежду, сидела и что-то строчила в телефоне. Поздоровавшись с Талли и Эмметтом, она принялась подробно рассказывать, где у Лионела были ожоги второй, а где третьей степени. На руке, на туловище, на ноге. В будущем ему предстояло перенести не одну операцию по пересадке кожи. Его перевели в ожоговое отделение, в палату, куда допускалось не более двух посетителей. В тот момент с ним были Гас и Глори.

– У него обожжено менее пятнадцати процентов тела, и, очевидно, именно пятнадцать процентов – это страшная цифра, так что нам повезло. Он еще не пришел в себя, – глубоко вздохнув, сказала Зора.

– Ну и ну. Слава тебе господи, – сказала Талли.

– Попозже родители привезут сюда Ривера.

– Если нужно, я с ним побуду, – предложила Талли.

– Ривер обрадуется. Он ведь обожает тетю Луллу, – сказала Зора. – Лионел спрашивал, все ли в порядке с тобой, – обращаясь к Эмметту, добавила она.

– Со мной? – переспросил Эмметт.

Зора кивнула.

– Он волновался, что ты получил ожоги, спасая его.

Талли слегка подтолкнула его, коснувшись локтя, и подняла вверх одну руку.

– Да, ладони… немного. Он не хочет, чтобы врач посмотрел, – сказала Талли.

– Со мной все в порядке, – сказал он.

– Он благодарен тебе за то, что ты сделал. Мы все благодарны, – сказала Зора, на глаза у нее навернулись слезы. Она встала и обняла Эмметта, размякнув в его объятиях и тая словно шоколад на солнце.

(Зора меньше ростом, чем Талли, но ненамного. Они обе выше Кристины. В больнице все постоянно пикает. Часто делают объявления. Щелкают переговорные устройства. Кто-то вызывает доктора Дормана. Чей-то телефон звонит, чей-то вжикает.)

– Он хороший человек, – уверенно сказал Эмметт в копну волос Зоры. Эмметт знал людей, как хороших, так и плохих, тех, кто наделал ужасных ошибок в жизни, в браке. Он твердо верил, что Лионел из хороших. Он буквально лучился нежностью ко всем на свете женщинам, которым приходилось иметь со всем этим дело, нежностью к Зоре, которая кивала, касаясь его плеча. – У вас чудесная семья.

Зора шмыгнула носом и высморкалась.

– Надеюсь, ты успеешь познакомиться с Ривером.

– Я тоже надеюсь, – сказал Эмметт.

– Гас и Глори пока побудут там. Я сообщу вам, когда он проснется, – пообещала Зора.

* * *

Родные Талли приходили и уходили. На улицу подышать воздухом, в кафе выпить кофе, чай и перекусить, в помещение рядом со столовой, полное жужжащих и светящихся автоматов с едой и напитками. Родители Талли старались друг с дружкой не встречаться. Джудит ушла и вернулась с подругой Конни, и они вместе вышли в уставленный скамейками оазис для курильщиков, расположенный посреди парковки, подальше от входа в больницу. Мачеха Талли, Глори, уехала домой – ей надо было отдохнуть. Гас сидел в переполненном приемном покое и негромко беседовал с дядей Талли. По телевизору мелькала реклама автомобилей, юристов и лекарств, громкость была минимальной. Атмосфера была уважительная, как и положено в больнице и ее окрестностях, но от членов семьи Кларк веяло надеждой, все они вздохнули с облегчением, узнав, что ожоги Лионела не представляют угрозы его жизни. Эмметт хотел дождаться, когда Лионел проснется, чтобы перед уходом попрощаться с ним и своими глазами увидеть, что сознание его ясно и он в порядке.

* * *

Эмметта знакомили со все новыми и новыми родственниками Талли, и он чувствовал, что ему рады. Он поговорил и посмеялся с ее папой и дядей, выслушал ее маму, которая выложила ему все, что было у нее на уме. Чем больше времени он находился в больнице, тем меньше ему хотелось уходить. И тем хуже он чувствовал себя из-за того, что вышел на связь с Джоэлом и продолжал вести эту хитрую игру. Груз предательства становился все тяжелее и тяжелее. С самой вечеринки Эмметт и Талли были неразлучны. Эмметт даже покурить в одиночку не выходил.

* * *

Эмметт и Талли вышли из больницы за хот-догами с чили и замороженным яблочным сидром, которые можно было купить на осенней ярмарке в близлежащей церкви. Они поели на багажнике машины, под открытым и беззаботно чистым небом, озаренным оранжево-золотым светом, какой бывает лишь осенью. Его мозг все еще осознавал, что произошло в спальне, что из этого следовало, а что – нет. Но, зная, что скоро нужно будет прощаться, он ее поцеловал – нежно и медленно, – и их холодные от сидра рты сладко согрелись.

* * *

– Вчера у нас было что-то вроде собственной серии «Секретных материалов». В голове не укладывается, – когда они шли через парковку к больнице, сказала Талли. Она потянула его за рукав рубашки, останавливая, и послеполуденное солнце мерцало на всем вокруг, как будто это были бриллианты.

– Да весь уик-энд вообще-то. Даже до всего этого. Женщина встречает на мосту незнакомого мужчину, который может оказаться инопланетянином. Или она сама инопланетянка?

– Глюки в электросети.

– Однозначно. Не говоря уже о криптозоологии, – сказал Эмметт.

Талли выглядела озадаченной.

– Ну начнем с Бигфута, и я точно еще видел чупакабру[73]. А также фею и ведьмака. Что будет, если они начнут размножаться? – спросил он.

Талли рассмеялась.

– Феемак? Ведьмафея?

– Ведьмея, – подняв кверху подбородок и улыбнувшись, сказал он.

– Отлично. И мы, инопланетяне. Продолжение следует… так, Малдер? – сказала она.

– Определенно, продолжение следует, Скалли.

– Кстати… на ту же тему… обещай, что позвонишь мне? Или сообщение пришлешь, чтобы я знала, что ты сегодня в порядке? Я понимаю, что тебе надо уехать, но буду волноваться. Ты же знаешь, как часто я волнуюсь… и я бы хотела с тобой еще увидеться, – добавила она с серьезностью, которая передалась ему, пока он высчитывал момент, когда он скажет ей правду.

– Я бы тоже хотел с тобой еще увидеться. И, пожалуйста, не волнуйся.

– Слушай, ну серьезно, почему ты не хочешь, чтобы я тебя подвезла?

– Ты и так сделала достаточно, и я тебе благодарен, но я взрослый мальчик. Сам справлюсь, – сказал он. Он положил руку ей на плечо и привлек к себе, обнимая. – Я напишу или позвоню, обещаю. Ты вообще единственный человек в мире, у кого есть мой номер.

* * *

Лионел не спал и был весь в бинтах. Талли и Эмметт стояли возле его койки, обработанные санитайзером и в обязательных в ожоговом отделении желтых халатах и перчатках.

– Как я рад, что ты в порядке, дружище, – увидев Эмметта, сказал Лионел.

– Да что ты! Это я рад, что ты в порядке. Слава богу, что смог до тебя добраться, – сказал Эмметт. Лионел протянул ему левую руку, и тот аккуратно взял ее. Его собственные руки еще горели и болели, будто термостат, поставленный на максимальную температуру.

– Спасибо. Я твой должник. Если ты все еще хочешь дружить – ведь я теперь полумонстр. Мумия, – сказал Лионел и рассмеялся прерывистым и вялым от лекарств смехом.

– Ты прекрасно выглядишь. Правда-правда. Тебя не убьешь, – наклонившись к нему и коснувшись его лица, сказала Талли.

Лионел попросил Эмметта рассказать, что он видел, как все произошло.

– Я не понял, что происходит, но заметил пламя, – сказал Эмметт. – Пламя по-особенному как-то светится, когда в движении… ярко вспыхивает. Так я понял – что-то не так.

– Я был в маске и почти ничего не видел. И слишком близко подошел к чаше для костра. Я даже не был пьян. Сосал одно пиво целый час или даже больше. Теплое уже, – сказал Лионел.

– Мне, э-э, пришлось повалить тебя на землю, чтобы ты не побежал. Так что я вдарил тебе по ноге и накрыл тебя пиджаком, чтобы сбить пламя, – сказал Эмметт. Мысль о том, что едва не случилось с Лионелом, поднялась, как разрушительная волна. Навязчивое воспоминание заняло свое место в потоке остальных нелепостей, которые приходилось переживать Эмметту. – Все произошло стремительно, – добавил он.

Лионел сказал что-то, Эмметт не разобрал и попросил повторить.

– Бей по ноге. Как в фильме «Каратэ-пацан». Ты так и сделал, – сказал Лионел.

Эмметт улыбнулся и процитировал строчку «бей по ноге» из фильма «Каратэ-пацан».

– Точно. Именно это я и сделал, – добавил он.

– Эмметт, теперь официально ты мой новый лучший друг. Лула, пришли мне его данные, чтобы мы могли поговорить, когда я выберусь из этого заведения, – попросил Лионел, сонно улыбаясь. Он прикрыл глаза и застонал – ему явно было очень больно. Талли пошла за медсестрой, чтобы попросить для него еще обезболивающего.

(Глаза Лионела открываются и снова закрываются. Губы плотно сжаты. Он морщится. Половина рта изгибается в улыбке, отчего у глаз образуются морщинки. Белая простыня. Белое одеяло. Белые повязки. Белые стены. Входит медсестра, она в голубом. Морфий в капельнице прозрачный. Скоро Талли узнает всю правду, и с этим будет покончено. Кап. Кап. Кап.)

– Конечно. А сейчас поспи. Мы пока здесь. Ну то есть я здесь. Эмметт, наверное, уедет, – как только медсестра закончила свои дела, сказала Талли и посмотрела сначала на Лионела, потом на Эмметта. – Люблю тебя, – нежно коснувшись незабинтованной руки, сказала Талли.

– Люблю тебя, Лула.

– Скоро увидимся, Ли, – сказал Эмметт, желая, чтобы это было правдой.

– Жду с нетерпением. Скоро увидимся, братишка, – пробормотал Лионел, потом отвернулся и закрыл глаза.

* * *

В коридоре Талли прислонилась к стене и писала сообщение. Она улыбнулась чему-то, покачала головой, еще что-то написала. Наверное, Нико. Эмметт видел своими глазами, как Нико смотрел на Талли – так Эмметт смотрел на луну. Засунув руки в карманы, он ждал, когда она закончит.

– О’кей. Слушай, Эмметт, может, тебе остаться? Уезжать же необязательно. Мог бы побыть еще. Может, тебе нужно время. Как ты думаешь, нужно? – спросила Талли.

Эмметт, как оказалось, надеялся, что она попросит его остаться, хотя он знал, что не останется. Нельзя было оставаться. Он чувствовал себя виноватым, что оказался обузой, и в том, что он сделал. Он готовился все ей рассказать перед уходом и на всякий случай даже положил в карман дополнительный бета-блокатор. Он отошел и запил его глотком воды из фонтанчика. Теперь наконец настало время сказать ей, и он не хотел, чтобы его сердце при этом бешено колотилось, отбивая чечетку.

Но когда он взглянул на Талли, она стояла с широко раскрытыми глазами. Как громом пораженная. Как будто заранее знала, что он собирается сказать. Ее смуглые щеки порозовели, она подняла очки на лоб, ее губы задрожали, как у ощерившейся собаки.

– Что… что, черт возьми, ему здесь надо? – спросила она, глядя куда-то поверх плеча Эмметта.

Эмметт обернулся и увидел идущего к ним по коридору мужчину – он его почти узнал как человека, возможно, сидевшего с ним рядом в автобусе лет десять назад.

– Это Джоэл. Джоэл здесь. Что за черт, почему он здесь? – говорила Талли, дыша в обтянутое фланелевой рубашкой плечо Эмметта. У него кровь застыла в жилах.

Талли

Перед ней стоял Джоэл в одежде, которую она раньше никогда не видела: дорогой с виду темно-серый свитер и узкие брюки, идеально подходящие по цвету, как будто ему выдали униформу. Бордовые кроссовки. Это произведение минимализма являлось человеком, который когда-то был для нее всем. Его черные как смоль волосы были собраны на затылке, но несколько непокорных завитков окаймляли лицо. Она страстно ненавидела его хвостик на фото, но в жизни его волосы были великолепны, и ах, как ее это бесконечно раздражало. Он стоял перед ней: его фигура, которую она так хорошо знала, и унылое, озабоченное выражение лица. В какую-то секунду ей показалось, что он сейчас бросится ее обнимать, но он этого не сделал. А просто стоял рядом, слишком тесно, как будто ничто не нарушило их прежней непринужденной близости.

Невзначай взглянув на Эмметта, Джоэл снова настроился на Талли и тихо поприветствовал ее.

– Джоэл, что ты здесь делаешь? – спросила Талли. Она чувствовала его запах – это было и сладко, и горько одновременно – привычка к прохладному душу по утрам и дорогому шампуню, от которого у нее на языке оставался вкус кислых зеленых яблок.

– Я прилетел, так как услышал о Лионеле. Бен сообщил, – сказал Джоэл. – Как он? Сильные ожоги? Бен утром, когда ушел из больницы, написал еще, сказал, что Лионелу лучше?

– Он… э-э… в порядке.

– Черт, какое облегчение. Он полностью поправится? – спросил Джоэл.

– Да. Ожоги второй степени на руке и туловище и огромный ожог третьей степени на ноге… Послушай… ты только утром прилетел из Биллингса? Один? – спросила Талли.

– Да. Добрался часов за пять. Рейс немного задержали… навалило много снега… – сказал Джоэл. – Ого, ты в очках.

Талли взглянула на него и кивнула, потом посмотрела на большие электронные часы, висевшие на стене в коридоре. Скоро вечер. Даже с дополнительным часом день улизнул от нее, как бурундук.

– Зачем?

– Что – зачем? – спросил Джоэл. Буднично спросил.

– Зачем ты прилетел? – повысив голос, спросила Талли.

– Бен сказал, что Лионел может умереть! – Джоэл насмешливо хмыкнул, и она почувствовала, что с ее стороны было глупо и нелепо задавать этот вопрос. – Я пробовал звонить тебе. Писал сообщения. Послал мейл…

– Джоэл, я уверена, что Бен был пьян и погорячился. А твой номер я заблокировала. Мейл не проверяла…

– Уф… э-э, погоди. Прости, пожалуйста, но мне очень нужно в туалет. Подожди, – сказал Джоэл и скрылся за углом коридора.

– Не понимаю, о чем он. Бен вместе со своей девушкой, видимо, напился в стельку и сам не ведал, что говорит! В голове не укладывается, что Джоэл здесь, – сказала Талли, потрясенно глядя на Эмметта. – Ты мог себе представить, что он сюда явится?

Эмметт замотал головой, выражение лица у него было натянутое.

– После всего… он летит сюда и является в больницу, будто мы одна большая дружная семья? Ух, даже не знаю, что сказать. Это, черт возьми, уже слишком.

– Ты сама-то как? – спросил Эмметт.

– Нормально, наверное. Но ничего пока не понимаю, – сказала она.

Эмметт кивнул, наблюдая за ее лицом. Она смотрела на него и молчала, мысли проносились в голове бешеным вихрем. Джоэлздесь Джоэлздесь Джоэлздесь Джоэлздесь – по кругу, как сигнал воздушной тревоги.

Она обернулась на звук шагов.

– О’кей, – снова подойдя к ним, сказал Джоэл резким от переживаний голосом. – Привет, приятель, – обратился он к Эмметту, протягивая руку.

Талли наблюдала, как по щекам Эмметта разлился румянец, и его лицо загорелось, как будто его включили в розетку.

– Привет, – сказал он, выставив ладони вперед и давая понять Джоэлу, что не может пожать ему руку.

– Джоэл, это Эмметт, Эмметт, это Джоэл. Эмметт помог потушить пламя. И обжег руки, – объяснила Талли.

– Ого. Ничего себе, – взглянув на руки Эмметта, сказал Джоэл и слегка наклонил голову.

– Джоэл, ты никогда не посылаешь мне мейлов.

– О чем вы говорили перед тем, как ты пошел в туалет?

– Э-э, да, я знаю, переписываемся мы не часто, но все же… – расширив глаза, начал Джоэл.

– Талли, можем мы поговорить наедине? – наклонившись к ней, сказал Эмметт ей в ухо.

– Конечно. Мы сейчас, – сказала Талли Джоэлу, предвкушая, как приятно будет уходить от него прочь с другим. Джоэл уселся в одно из свободных кресел в той же части коридора и вытащил мобильник. Талли и Эмметт отошли за угол, где могли побыть одни.

– Прости меня, пожалуйста. Ты мне сделала столько добра. Это я виноват в том, что Джоэл здесь, но я собирался все тебе рассказать, я клянусь. Я как раз хотел сказать тебе, когда ты увидела его, – проговорил Эмметт. Он отвел взгляд от нее, потом снова посмотрел на нее, на потолок, на пол. Как будто стоял за кулисами и боялся ступить на сцену. Кажется, он даже плакал? Мозг Талли был охвачен паникой.

– Эмметт, ничего не понимаю. Давай по порядку. Я не поняла, что ты сказал. Как ты вообще можешь быть виноват в том, что Джоэл здесь? Поверь мне, твоей вины здесь нет. Что ты вообще говоришь? Ты нормально себя чувствуешь? – спросила она. Может, у него опять приступ? Ему и правда необходимо разобраться с лекарствами, и она обязательно скажет ему об этом, как только они со всем этим разберутся. Так много всего происходило, что его несло на повышенных оборотах. Ее, кстати, тоже несло. Внутри все дрожало, как желе.

– Ты забрала мои письма, а я поговорил с Джоэлом. Это был гадкий поступок, и мне так жаль, – сказал он.

– Твои письма? – переспросила Талли, копаясь в памяти, как копалась в его карманах в четверг вечером. – О’кей… да. Я… правда… посмотрела твои письма. Мне следовало сказать тебе… Мм, в каком смысле поговорил с Джоэлом? Как поговорил? О чем?

Эмметт говорил с Джоэлом? Эмметт говорил с Джоэлом. Эти слова были как шифр, который невозможно разобрать.

Из-за угла появился Джоэл, который поманил их пальцем.

– Я так и думал, что узнал тебя, приятель. Ты Рай Киплинг. Из Блума. Я следил за всем тем дерьмом, которое с тобой несколько лет назад случилось. В «Новостях Юго-восточного Кентукки» написали, что ты пропал. Почему она сказала, что тебя зовут Эмметт? Кто такой Эмметт? – подняв подбородок, спросил Джоэл.

Его слова будто превратились в пар, в котором она задохнулась. И теперь уже Талли чувствовала, что объята пламенем.

Рай

Райланд Миллер Киплинг родился в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году в Блуме, штат Кентукки, находящемся в одном часе езды к югу от Клементины. В двадцать три года Рай по весне женился на Элеанор Кристине Блум. В тот же год, в Рождество, у них родилась дочь, Брайар Анна Киплинг. Волосы у Брайар Анны были такими же рыже-золотисто-русыми, как у Рая, а глаза карими и губки бантиком, как у Элеанор Кристины. Рай работал долгие дневные смены, часто допоздна, в ресторане на озере Блум, оплачивая их жилье, Медоносный домик.

Когда они познакомились, Элеанор попросила его называть ее Кристиной – ведь она была актрисой, а имя «Кристина Блум» напоминало о старом Голливуде. «В честь кого-то с таким именем можно назвать духи», – говорила она. А когда Брайар Анна начала говорить и называть свое имя, то старалась изо всех сил, но какие бы усилия она ни прикладывала, у нее получалось «Бренна». Так они ее и называли.

Кристина была немного сумасбродна и непредсказуема, но Рая это привлекало, и в первый год их брака не составляло проблемы. У него и у самого случались перепады настроения и были свои странности, как, впрочем, и у всех. Но после рождения Бренны психические проблемы Кристины вышли из-под контроля. Она могла не выходить из спальни целые дни, а иногда и недели. Депрессивные фазы переливались в маниакальные эпизоды, которые перетекали обратно в депрессивные фазы, выплескивавшиеся в их спальню, текшие по полу в коридоре в гостиную и кухню, выливавшиеся на лужайку перед домом. Нефтяными пятнами была украшена вся их жизнь. После рождения Бренны Кристине поставили диагноз: пограничное расстройство личности и маниакально-депрессивный психоз. Жена призналась ему, что ей всегда казалось – у нее проблемы с психикой, но родители не обращали на них внимания, говорили, что она все их перерастет. Блумы не желали запятнать свою идеальную семью психической болезнью. Они даже намекнули, что, возможно, именно Рай доводит ее до плохого самочувствия.

Рай сопровождал Кристину на приемы к психиатрам, оставляя Бренну на это время со своими родителями. Он приходил и, если она так хотела, садился рядом с Кристиной на кушетку, или, когда она просила, оставался в комнате ожидания и сидел, уставившись в мобильник или листая новые и старые номера журналов Field & Stream, Time, People. С сеансов диалектической поведенческой терапии Кристина выходила утонченной и светилась надеждой. И они отправлялись дальше, домой, начинать сначала. Она принимала лекарства, они помогали; потом ей надоедало наступавшее оцепенение, и пить таблетки она переставала. Так повторялось раз за разом, как дверь-вертушка между успехом и неудачей.

Были вереницы дней, когда им казалось, что они со всем справятся. Вместе. Если было нужно, Рай готовил сам или приносил еду из ресторана, убирал дома, когда Кристина была не в состоянии, заботился о Бренне. И бывало, что Кристина, уверенная и довольная, осмысленно проявляла внимание к Бренне и, когда было нужно, просила о помощи. И если его можно было назвать человеком простосердечным, она была натурой необузданной – с огромной неистовой душой и огромными неистовыми мечтами стать знаменитой актрисой и драматургом. Кристина вернулась на работу в местный театр.

До рождения Бренны она получила первое место на конкурсе драматургов за пьесу о группе учеников старшей школы, обладавших скрытыми сверхспособностями, и первой из женщин получила в местном театре роль Гамлета. За два года до беременности она успела завершить показы прошедших с огромным успехом спектаклей, сыграв Эми в «Маленьких женщинах», Вайолет в пьесе «Эта замечательная жизнь», Эмили Уэбб в «Нашем городе» и заглавную роль в «Расцвете мисс Джин Броди». Сходив вместе с Хантером и Саманной на спектакль «Расцвет мисс Джин Броди», Рай подарил ей два букета ромашек и сказал, что она лучшая из лучших.

Когда они начали встречаться, чтобы помочь ей подработать, Рай уговорил ее попробовать устроиться официанткой в их семейном ресторане. Официантка из нее получилась ужасная. Дело обстояло настолько плохо, что ему пришлось умолять ее уйти, чтобы его мама ее просто не уволила. Но актриса она была выдающаяся. Блистательная, трогательная и смешная, на сцене она оживала так, как нигде больше.

После Бренны Рай предложил ей снова начать ходить на прослушивания. Когда ей в местном театре дали роль Мэгги в «Кошке на раскаленной крыше», он помогал ей учить и репетировать текст и, всецело проникаясь этим вместе с ней – в гостиной, на кухне, в спальне – читал реплики как Брика, так и Мэй, произнося их тягучим, писклявым голосом с южным выговором. Они вдвоем валились на пол, оживленные от вина, хохочущие без всякой причины. Это было лучшее время после Бренны. Когда то, что когда-то было безобидным, вроде бокала вина, и сейчас не казалось таким уж опасным. Ей не следовало пить, пока она принимала антидепрессанты, но они шли на этот желанный маленький бунт, потому что тогда жизнь казалась более-менее нормальной. И они решили: Бренна идеальна и будет их единственным ребенком. Когда ей исполнилось два года, Рай сделал вазэктомию и целый уик-энд пролежал на диване с узловатым мешком мороженого горошка между ног.

* * *

Однажды вечером, год спустя, когда утро было плохое, а после обеда стало еще хуже, после крупной ссоры по поводу того, что Кристина не поела и не приняла лекарства, Рай намекнул, что ей, возможно, нужно было бы ненадолго лечь в психиатрическую клинику. Он был готов попробовать что угодно, чтобы успокоить ее тревожность, что угодно, чтобы вырвать ее из вязкого тумана депрессии. Эмоциональные качели настроений Кристины окончательно сбивали его с толку.

– Это никогда не кончится. Не прекратится. И я так устал, – сказал он ей.

– Ты устал? Ты? А я? Ты хочешь меня бросить! – сказала она. Ее неизменный страх быть покинутой обвился вокруг них обоих, как удав, и стискивал все сильнее и сильнее.

– Кристина, обещаю, что не оставлю тебя. Я вернусь. Просто похожу, – сказал он, крепко держа ее, чтобы она не могла ничего больше бросить. – Не кричи, пожалуйста. Бренна спит.

Как обычно, она яростно извивалась в его объятиях. Билась, требовала, чтобы он ее отпустил.

– Ты хочешь, чтобы я умерла. Я, черт возьми, вызову полицию! – успела крикнуть она до того, как Рай закрыл на кухне окно.

* * *

– Нет. Я не пропал. Это ошибка, – возразил Рай Джоэлу в коридоре больницы. – Талли, я все объясню. Мы можем еще немного поговорить наедине? – Он умолял ее, на глазах у него выступили слезы. Плакать здесь перед Джоэлом и перед всеми он не хотел. Земля уходила у него из-под ног, и он, чтобы сохранить равновесие, оперся о стену.

Рай сам себе навредил. Это из-за него Джоэл оказался здесь, и именно Джоэл стал тем, кто его разоблачил? Это так глупо, что просто не может быть правдой. Талли прижимала руки к груди. И у нее было выражение лица, какого Рай за последние дни еще не видел среди всех ее выражений. Такое грустное, будто она может расплакаться, такое злое, будто она может убить его голыми руками.

– Да-а… пожалуйста, прошу прощения, но было бы… здорово нам еще раз отойти, – обращаясь к Джоэлу и шмыгая носом, сказал Рай.

– Талли, ты в порядке? Все нормально? – осторожно спросил Джоэл.

– Джоэл, пожалуйста, оставь нас на минутку, – попросила она.

Джоэл сначала некоторое время переводил взгляд с одного на другого, потом сказал, что пойдет за кофе.

Рай проследил взглядом за удаляющимся Джоэлом и предложил Талли выйти с ним на улицу. Оказавшись за той дверью в конце коридора и преодолев пролет за пролетом ступенек, ведущих вниз, под темнеющим воскресным небом они смогут дышать. Они не задохнутся от антисептика и ламп дневного света. Там, на воздухе, у них появится шанс.

Но в коридоре Талли не сказала ни слова и чуть ли не бегом направилась к двери. Раю пришлось сильно постараться, чтобы не отстать.

– Я больше так не могу. – Хрупкое эхо скакало по лестничным пролетам.

– Можно, я объясню? – идя за ней следом, сказал он.

– Я больше не могу, – повторила она, продолжая спускаться все ниже и ниже, и, когда толкнула дверь на первом этаже, искусственное освещение лестницы сменилось светом заката.

– Пожалуйста. Пожалуйста, выслушай меня, – попросил он. – Мне так много нужно тебе сказать. Я создал фальшивый электронный адрес и писал от твоего имени.

– Я… я не понимаю. Что? Когда? Зачем?!

– Не знаю зачем. Это было в четверг вечером. Я был пьян, когда все затеял, и это было так глупо, так глупо, и теперь мне так жаль, что я даже не могу этого должным образом выразить. Просто не могу подобрать слова, хоть я и пытаюсь. Я буквально умоляю тебя: прости меня.

– Меня все это пугает. Я не знаю, кто ты. – Она остановилась, обернулась. Она уже дошла до места для курения. К счастью, здесь они были одни.

– Вообще-то, знаешь. Я открыл тебе душу так, как не открывал никому очень давно. Там, на мосту, ты спасла мне жизнь. Я врал тебе, когда сказал, что не ждал знака. Я ждал! Я ждал знака, и этим знаком оказалась ты.

Конечно, он ждал знака, когда был на мосту:

Дорогой Бог, если Ты там, если Ты есть, если мне не следует сейчас этого делать, пусть меня остановит кто-нибудь. Уход от первоначального плана. Приход Бога и Талли.

– Потом «Джайентс» выиграли Мировую серию… и это тоже был знак, – сказал он.

– Понятия не имею, о чем ты. Дай сигарету, – потребовала она и протянула руку.

Рай повиновался, выбил сигарету из лежавшей в кармане пачки и дал ей еще и зажигалку.

(Талли закуривает и начинает ходить взад-вперед. Туда-сюда, туда-сюда. Она в том же свитере, в котором ходила в пятницу на торговую улицу; сама связала. Он пахнет ее домом.)

– Пожалуйста, посмотри на меня, мне надо с тобой поговорить.

– Зачем вообще мне выполнять твои просьбы? – сказала она и обвела глазами парковку. Может, искала охранников? Чтобы обратиться за помощью? Его давила мысль, что она его боится.

– Талли, прошу тебя. Не надо бояться. Я скажу тебе правду, – мягко попросил он. – Раньше не сказал лишь потому, что не хотел, чтобы ты меня жалела… нашла меня в Гугле и потом… вела бы себя со мной по-другому. Как только люди узнают, все меняется. Абсолютно все.

Талли попятилась от него.

– Я правда не понимаю, что ты говоришь! Как шифровка какая-то… Я… как только люди узнают что?

– Прежде всего хочу, чтобы ты знала: я сделал это не для того, чтобы обидеть тебя. Просто чтобы вмешаться в твою жизнь так же, как и ты – в мою. Я сразу пожалел о своем поступке, но Джоэл ответил, и я подумал…

Он расскажет ей все, опустив лишь тот момент, когда Лионел узнал об измене Джоэла во время их последней попытки ЭКО, и еще тот, когда Лионел изменил Зоре. Много чего произошло за этот уик-энд, однако Рай знал, когда надо держать язык за зубами. Это дерьмо от унесет с собой в могилу, так будет правильно с точки зрения элементарной вежливости. Он раздумывал, не удалить ли те части из мейла, показав Талли остальное. Талли продолжала курить и большим пальцем утирала слезы, текшие из уголков глаз.

(Нос Талли опять ярко-розовый. Солнце садится, и ярко-розовым становится и небо.)

– Что? Какое вмешательство?

– Мои письма.

– Ух ты. Я… ничего себе!

– Это были личные письма, мои, и ты взяла их, – сказал он, изо всех сил стараясь, чтобы голос не задрожал.

– О’кей! Мне не следовало этого делать! Но какого черта? Ты решился на такое только из-за того, что я взяла письма?

– Просто это… подтолкнуло меня, вот и все.

– И что ты подумал? Что я доведена до такого отчаяния, что мне нужно, чтобы с бывшим мужем за меня поговорил незнакомец? Ты велел Джоэлу прилететь? – спросила Талли. Он ощутил энергию ее ярости: она росла и давила на него.

– Нет…

– Говори свое настоящее имя. Кто ты?

– Райланд Миллер Киплинг.

– А кто такой Эмметт Аарон Бейкер?

– Никто. Я его выдумал. Я из Блума, не из Клементины. Они расположены недалеко друг от друга…

– Что за дерьмо случилось с тобой? Про что говорил Джоэл?

– Именно это я и хочу тебе рассказать…

– Кто такая Бренна?

– Не стоит ли сначала извиниться за то, что вытащила письма у меня из карманов и прочла их?

– Угу, ну да. Извини меня, но твоя реакция была несоразмерной, и ты это знаешь. Гиперреакция, которая, возможно, тебе свойственна. Не знаю. Одно из писем было даже не дописано. Которое адресовано Бренне. Кто она?

– Кстати, я тебя прощаю. И не сержусь. Понимаю, почему тебе такое пришло в голову, – сказал Рай.

– Мм… Райланд, Рай… как там тебя. Отвечай или уходи.

У Рая задрожала нижняя губа, когда он услышал, с какой легкостью она от него избавлялась, как легко он избавлялся сам от себя. Он моргнул и вскарабкался подальше от края.

– Бренна – моя дочь, – медленно сказал он.

– Прекрасно. Замечательно. Значит, про это ты тоже наврал! Сказал, что у тебя нет детей! – злобно выпалила Талли.

– Я не врал. Нет у меня ребенка. Те крылья бабочки в рюкзаке предназначались на Хеллоуин три года назад, но я не мог их ей отдать, потому что… – Он замолк. От того, что он собирался сказать, язык становился будто чужим, до сих пор. – Потому что… Бренна умерла.

* * *

Вся эта борьба с Кристиной – слово «устал» не передавало всего смысла. Он был вымотан.

Измучен.

Измучен настолько, что там, на кухне, когда держал Кристину, ослабил хватку и отпустил ее после ее угрозы вызвать полицию. Он выключил мобильник, положил его на тумбочку. Он ушел в разгаре ссоры и бродил по улицам, будто Иисус Христос, которого Бог оставил одного и без указаний. Тем октябрьским вечером он долго гулял, сначала направившись за дом по грязной тропинке, ведущей в лес. Он шел, продираясь сквозь живую изгородь кустарника, и вышел на пешеходную дорожку, идущую вдоль проезжей части, по которой работники фургонного завода ездили на склад и обратно. Он все шел и шел, размышляя о том, почему он полюбил Кристину, о воспоминаниях и надеждах на будущее, из-за которых они держались вместе. Думая о Бренне, которая была между ними, как сияющий шар, как доказательство жизни и света. Но Кристине надо было принимать лекарства. Принимать обязательно. Одному ему было не справиться, время от времени ему тоже нужны были перерывы. Следовало прекратить чувствовать себя виноватым. Он скажет ей об этом в мягкой форме, когда вернется, а когда-нибудь, когда все уляжется, ему придется сказать об этом строго.

Рай шел и назад повернул, лишь когда стемнело. Когда он подошел к дому, в нем было совершенно темно и дверь гаража была закрыта. Ее закрыла Кристина? Или он сам? Когда? И что это за звук? Машина заведена? Почему заведена машина? Он оставил машину с заведенным мотором? Как надолго он исчез, предоставленный лишь небу и листьям?

Элеанор Кристина, его Офелия.

Он ухватился за гаражную дверь, задохнулся и понял. Подняв воротник куртки на лицо и открыв дверь машины, он перегнулся через осевшую Кристину и выключил двигатель. Он звал ее по имени, звал без остановки. Кричал Бренне. Кричал о помощи. Снова и снова. Подняв глаза, увидел на подъездной дорожке соседа, протягивавшего ему телефон и спрашивавшего, чем еще он мог помочь. Рай вбежал в дом и все звал Бренну. Но стояла тишина.

И тогда…

Он нашел ее в кроватке – нежная, как котенок, она лежала там неподвижно, бледная и бездыханная. Он прикрыл свой кричащий рот и с девочкой на руках выбежал на улицу. Их Брайар Анна была безжизненна и остывала в своей ночной рубашке, когда он осторожно уложил ее вместе с одеяльцем, в которое она была завернута, на листья и траву перед домом. Он вынес и легкое тело Кристины, уложив ее рядом с Бренной. Он отчаянно задыхался и кашлял, но предпринял попытки реанимации обеих. Среди черного, как вечность, мрака, заплясали фары: на помощь подоспели экстренные службы. Но Кристина и Бренна ушли безвозвратно. Мертвы, мертвы. Кристина должна была прожить намного больше, чем двадцать шесть лет; Бренна должна были пережить его, но ей никогда не будет больше трех.

Парамедики оттащили его от них. Он стоял на четвереньках и рыдал, а соседи выглядывали из-за занавесок или выходили на залитую лунным светом улицу.

Элеанор Кристина, его Берта Мейсон, его сумасбродная жена, но в гараже, а не на чердаке. Элеанор Кристина, его Сильвия Плат[74], забывшая предусмотрительно загерметизировать дверь детской. Элеанор Кристина, его случайная Медея.

* * *

Рай говорил. Талли слушала; докурив сигарету, она продолжала плакать и шмыгать носом.

– Как мне убедиться, что все это правда? – спросила она.

– Наведи справки, – сказал Рай. И Талли, сев на скамейку, вытащила телефон и дрожащими пальцами набрала «Р-а-й-л-а-н-д. К-и-п-л-и-н-г».

Талли набирала и листала, Рай курил. Он сидел на дальнем конце скамейки и смотрел в пол.

– Тебя арестовали? Ты был в тюрьме? Потому что они подумали, будто ты убил жену и дочь? – молча почитав, спросила Талли. Она подняла на него взгляд, ее темные карие глаза были широко раскрыты и полны слез. Наступили сумерки.

* * *

В полицейском участке он рассказывал одно и тоже – ведь это была правда. Рай сказал, что уложил Бренну спать в ее комнате, где бледно-лиловый абажур отбрасывал свет на пушистый оранжевый коврик на полу, где еще отдавался в воздухе тихий перезвон музыкальной шкатулки. Он прошел мимо ее комнаты по пути в свою, когда шел за носками. Он взглянул на нее, идя к входной двери, где в ожидании стояли его ботинки. Кристина, гневно топая, ходила за ним по пятам, и он попросил ее успокоиться, напомнив, что Бренна спит. Он сказал Кристине, что уходит. Он был уставший, злой и хотел на воздух. Он просто взял и ушел, не оглянувшись на Медоносный домик.

И хотя он не говорил этого вслух в полицейском участке, он знал, что именно этого себе никогда не простит. Что ушел. А надо было остаться. Нельзя было оставлять Кристину одну. Он не должен был оставлять Бренну в доме, когда Кристина была так расстроена.

– Она убила Бренну не специально. Кристина знала естественные науки из рук вон плохо. Они ее раздражали. Она понятия не имела, что угарный газ может убить спящую в доме Бренну. – Рай плакал, когда повторял это в той комнатке полицейским инспекторам, один из которых был двоюродным братом Кристины.

Блум, вечно распухший от Блумов.

Рай защищал Кристину, объясняя, что она была больна, но отлично это скрывала. Она не собиралась убивать Бренну, он точно знал. И никогда не верил, что она нарочно убила Бренну.

* * *

Он перебрался к родителям, организовал похороны, выбрал одежду, чтобы похоронить жену и дочь. Для Кристины: нежно-персиковое платье, в котором она выходила за него замуж. Для Бренны: белое пасхальное платьице, которое весной было ей слишком велико. Рай надел новый костюм, который купила ему мать, так как он не мог заставить себя это сделать. В церкви он сидел в первом ряду и смотрел прямо перед собой на большой гроб Кристины; очертания маленького – для Бренны, – находясь на краю поля зрения, милосердно расплывались.

Результаты вскрытия показали, что обе, Кристина и Бренна, умерли от удушья при отравлении угарным газом. В организме Кристины также нашли препараты ксанакс, клоназепам, флуоксетин, а также алкоголь, однако потенциально смертельная смесь психоактивных веществ, в конце концов, была необязательной.

Рай точно знал, что произошло, когда он вышел из дома. Раздраженная его бесконечными напоминаниями принять лекарства, Кристина приняла их все сразу и залила их теплой рекой красного вина, а потом пошла в гараж.

Мания.

Самоуничтожение.

Когда стали известны результаты вскрытия, потрясенного и оцепеневшего Рая арестовали. Он по-прежнему отчаянно горевал и едва держался. Полицейские обвинили его в том, что он накачал Кристину таблетками и инсценировал ее самоубийство, убив дочь.

Был конфискован их с Кристиной совместный ноутбук, на котором обнаружили компрометирующий запрос в Гугл: более чем за месяц до событий кто-то осуществил поиск на темы смеси лекарств и вина, и отравления угарным газом. Были там и следы других запросов: «угарный газ», «машина», «гараж» и «угарный газ», «смерть», «самоубийство», «тихое самоубийство», а также видео из «Девственниц-самоубийц», в котором один из персонажей убивает себя тем же способом, что и Кристина.

Город Блум ходил ходуном, расколовшись на два лагеря: тех, кто считал Рая виновным, и тех, кто был против.

* * *

Рай рассказал Талли о «Миллерс», ресторане на берегу озера. Как он принадлежал раньше его семье, но больше не принадлежит. Рассказал, как там влюбился в Кристину и как готовил в тюремной столовой, потому что – да – его приговорили к пожизненному заключению без права на досрочное освобождение, обвинив в смерти жены и дочери. Но потом родителям позвонила Иоланда Монро, уполномоченный «Освобождения» – организации, ставившей своей целью доказать невиновность незаконно обвиненных. Иоланда была дочерью давнишнего завсегдатая «Миллерс» и позвонила, услышав историю Рая от отца. Она уже участвовала в одном из дел, где самоубийство приняли за убийство, и сказала родителям Рая, что никак не может отделаться от мыслей о нем. Ее одержимость стала для Рая лучом света.

* * *

Город Блум назвали в честь семьи Кристины, и эта семья приложила все усилия, чтобы упрятать Рая за решетку пожизненно. Еще раньше, когда он говорил им, что Кристине нужна помощь, они отказывались его слушать. Все было плохо еще до Бренны, а после ее рождения стало хуже. Но Кристина была скрытна почти со всеми в жизни, кроме Рая и Саванны. Кристина была актрисой, на сцене и вне ее, и, когда общалась с родными, она играла роль счастливой матери и отшучивалась на любые проявления озабоченности тем, что ее состояние ухудшалось или что она была на пределе душевных сил. Рай перестал брать дополнительные смены, чтобы быть дома с Кристиной, присматривать за ней, да и за Бренной нужен был глаз да глаз. Родители Рая помогали, приходили на выручку, когда нужно было посидеть с ребенком и по возможности одалживали им денег, даже когда Рай отказывался. Придя домой, он мог за сетчатой дверью обнаружить пачку сигарет (визитную карточку папы) вместе с чеком или наличными.

Семья Кристины шла напролом, будто действительно верила в жестокость Рая, в его бессердечность, считала его порочным до такой степени, что он мог убить свою семью, потом попытаться инсценировать самоубийство Кристины и несчастный случай с Бренной. Как они могли? Они же видели, как сильно он любил Кристину и Бренну, как о них заботился. Родные Кристины мало его знали, так как не стремились узнать ближе, но как они могли считать, что он мог совершить что-то подобное?

Ее семья была совершенно убита горем, а винить было некого, кроме Рая. Они немного смягчились после рождения Бренны, потому что поняли, что не полюбить этого чудесного младенца из Блумов невозможно. Но они продолжали ненавидеть союз Кристины и Рая. Они ненавидели обе линии семьи Рая. Нанятый ими психолог заявил, что диагноз Кристины был результатом временных проблем юности и что в скором времени она их перерастет. Они сказали присяжным, что ей становилось лучше, опираясь на две старые записи в ее редко обновляемом дневнике, чтобы доказать, что в ее жизни забрезжила надежда.

Светит солнце, и я ощущаю глубоко внутри у себя какой-то подъем. Я люблю, и я любима. Нужно это помнить.

Сегодня был хороший день! Темных мыслей совсем мало! Я стараюсь. С нетерпением жду прослушиваний и радуюсь в этом мире ценным мелочам. Видела на заднем дворе бабочку и двух желтых птичек. По цвету они сочетались с Медоносным домиком. Желтый цвет приносит мне радость, СОЛНЕЧНАЯ девочка Брайар и Рай тоже. Вот было бы хорошо, если бы все было желтым.

На суде ее мать, ее отец, ее братья – покрасневшие и в слезах, – с негодованием глядя на Рая, дали показания против него. Ему на них посмотреть не удавалось: каждый раз, когда он решал поднять взгляд и держать голову высоко, комната плыла перед глазами. Соседи засвидетельствовали, что хотя он жил тихо и знали они его не очень хорошо, он им казался достойным парнем. Они утверждали, что видели его сразу после того, как он обнаружил тела Кристины и Бренны. Сосед вспомнил, что незадолго до того слышал, как шуршали листья, будто кто-то возвращался по двору домой. Другая соседка сказала, что в день смерти Кристины и Бренны гуляла с собаками и слышала крик женщины, но не придала ему значения, пока не узнала, что произошло. Тогда она припомнила, что несколькими годами ранее каждый вечер из соседнего дома доносились спорящие голоса. Рай знал, почему: он и Кристина играли роли. Репетировали текст из «Кошки на раскаленной крыше».

* * *

Рай изо всех сил стремился предстать перед судом для дачи показаний и сделал это, вопреки желанию своего адвоката. А адвокат уверял его, что, хотя семья Блум пользовалась влиянием в названном в свою честь городе, было все же крайне маловероятно, что при такой недостаточности доказательств Рая осудят.

Он глядел на своих родных. Были там и Хантер с Саванной, к тому времени ставшей его женой; оба они хорошо знали Кристину и верили в Рая. Отвечая на вопросы правдиво, как перед Богом, он смотрел на их неподвижные, грустные лица.

Ссорились ли они с Кристиной в тот день? Да.

Часто ли они с Кристиной ссорились? Да.

Расстраивали ли его проблемы их брака? Да.

Рассматривал ли он когда-нибудь возможность расстаться? Нет.

Ссорились ли они с Кристиной в тот конкретный вечер? Да.

Отключил ли он телефон в тот вечер и оставил его дома? Да.

Пользовался ли он их совместным компьютером для поиска информации об отравлении угарным газом? Нет.

Искал ли он информацию о несовместимых с жизнью взаимодействиях лекарственных препаратов? Нет.

Накачал ли он лекарствами Кристину, усадил ее в машину и завел двигатель перед тем, как покинуть дом? Нет.

Намеревался ли он убить и дочь, а потом инсценировать несчастный случай? Нет.

Убил ли он жену и дочь от отчаяния и из-за финансовых трудностей? Нет.

Убил ли он жену и дочь, так как жена случайно забеременела, он почувствовал себя в ловушке и необдуманно женился? Нет.

Были ли застрахованы жизни жены и дочери? Да.

Когда он их застраховал? Несколькими годами раньше, когда они только поженились.

Убил ли он жену и дочь из-за страховых денег? Нет.

Убил ли он жену? Нет.

Убил ли он дочь? Нет.

Мама Кристины в зале суда громко причитала. Папа Кристины гладил ее по спине. Его собственный отец сидел, положив руку на плечо матери, которая плакала и утирала глаза. Рай старался, чтобы его не трясло, когда сам рыдал перед судом.

Нет. Я не убивал свою семью. Я любил свою семью. До сих пор люблю. Я не делал этого. И никогда бы не сделал, – сказал он, усилием воли заставив себя глубоко дышать и открыть глаза.

Вопросов больше нет, Ваша честь.

Масштабы его криминального прошлого до суда:

– В шестнадцать лет был арестован за то, что употреблял алкоголь, будучи несовершеннолетним, слонялся без дела и обматывал дома туалетной бумагой.

– В двадцать один год был арестован во время драки в баре, но позднее обвинения были сняты.

В городишке вроде Блума, если ты был на четверть темнокожим, это означало, что ты был не белым, а это означало, что ты был стопроцентно темнокожим, что, в свою очередь, означало, что ты был «другим». Ты был угрозой белому превосходству. Был вредителем, самозванцем. Именно этого они все боялись. А Кристина была не просто белой женщиной, а женщиной из рода Блум. Тем присяжным других доказательств и не требовалось.

Рая признали виновным в двух тяжких убийствах. В день оглашения приговора он стоял в зале суда того городишка перед семью белыми женщинами и пятью белыми мужчинами, признавшими его виновным, и продолжал утверждать, что невиновен.

Я глубоко любил свою семью. Это чувство глубже, чем любое другое когда-либо испытанное мною чувство. Глубже, чем пустота скорби, которую я испытываю сейчас. И я бы никогда не сделал им больно. Я убиваюсь из-за семьи Кристины, из-за своей семьи. И горько сожалею, что меня не было с ними в их последний час. И буду мучиться этим всегда. Всем этим я буду мучиться всегда.

Его отправили за сотни километров в тюрьму особо строгого режима.

* * *

Оттуда он писал родителям письма, они к нему приезжали. Навещали его и Хантер с Саванной – до того, как перебрались в Монтану. После этого он и Хантер тоже друг другу писали. В тюремной библиотеке Рай страстно читал книги по истории искусства, всецело погружаясь в них, запоминая их наизусть, и в нем вызревала настоящая любовь. Он посещал некоторые терапевтические группы – те, где поменьше людей, молитвенные собрания, у него сложились близкие отношения с одним из проповедников, с которым он беседовал об Иисусе.

Его жизнь стала каким-то кошмарным недоразумением. Только посмев надеяться, там можно было выжить. Находясь за решеткой, он старался не попадать в переделки. По большей части держался особняком, к кому мог, относился с добрым расположением. Проявлял недоброжелательность к другим – тем, которые бы иначе не стали его уважать.

* * *

(Охранник сегодня в других ботинках. Не в изношенных. Сегодня сказал «чертов кусок дерьма» вместо «кусок дерьма». Уточнил. Сокамерник болеет. Желудочный грипп. Сегодня сказал мне, что верит, что я не совершал преступления. Сказал мне, что сам виновен: убил человека. Светило солнце, воздух был холодный. Час пролетел быстро. В буфете потасовка. Опять. Сигнал тревоги. Опять. Мясной рулет, картошка, хлеб. Я приготовил картошку. Вкусно.)

Одержимость Рая мысленно регистрировать происходящее помогало ему упорядочивать мир, который перестал иметь смысл. Он говорил сам с собой о том, что видел, слышал, какой запах ощущал и о чем думал, будто был драматургом, вроде Кристины, вечно расставлявшим декорации в той или иной сцене. Именно так он не давал себе сойти с ума.

(Отсюда мне не выйти. Надо приспособиться здесь жить. Стены бледно-зеленые. Туалет из нержавейки, как и вилка. Как ложка. Как нож. Прозрачной воды в нем немного. Люди здесь испражняются при чужих людях. Надо приспособиться здесь жить. Жизни здесь слишком много. В неволе. Жизни здесь нет. На холодный пол в большой комнате попадает солнечный свет. Перерезанный пополам. Я записываю свои наблюдения, чтобы не свихнуться. Я записываю свои наблюдения, чтобы сберечь психическое здоровье. Замечаю все, что можно, чтобы занять мысли, помочь себе справиться. Я записываю свои наблюдения, чтобы сберечь психическое здоровье. Замечаю все, что можно, чтобы занять мысли, помочь себе справиться.)

* * *

Адвокат, как и положено адвокату, предлагал подать апелляцию сразу после суда. Родители Рая были совершенно убиты горем и справедливо негодовали, считая, во-первых, что юрисконсульт провалил дело, а во-вторых, что и полиция тоже подпортила. При такой недостаточности доказательств его вообще не должны были арестовать. Родители, чтобы оплатить баснословные гонорары адвокатов и юрисконсультов, продали ресторан и часто общались с прессой. Они неустанно сотрудничали с программой «Освобождение». Они не сдавались.

Иоланда Монро, вместе с еще одним новым адвокатом, утверждала, что рассмотрение дела Рая было пристрастным, так как присяжные из-за их влияния и власти Блумов необъективно относились к этой семье. Твердых доказательств, что Рай совершил преступление, не было, к тому же было обнаружено видео, свидетельствовавшее о его алиби, – шероховатая запись с двух разных камер наблюдения, как он идет по улице, одетый так, как сам описал. Это доказывало, что он гулял по улице не менее двух часов до того, как Кристина и Бренна умерли, и что он еще гулял в момент установленного времени смерти, в нескольких километрах от их дома. До начала рассмотрения дела в суде Рай умолял своего адвоката раздобыть эти видео, но ему было сказано, что в нем не было необходимости.

С помощью программы «Освобождение» его оправдали, когда установили, что преступления совершено не было. Спустя шестьсот девяносто четыре дня после заключения его освободили из тюрьмы.

* * *

Рай вернулся в родной город, где рядом были похоронены его жена и дочь, где у ресторана на берегу озера были новые владельцы, где половина населения подозревала его в убийстве. Еще находясь в тюрьме, он поручил родителям продать Медоносный домик и, когда вышел, поселился у них. Он терпел злобные взгляды и окрики людей, которые – невзирая на доказательства – так и не поверили в его невиновность. Он попробовал прижиться там, устроился на тяжелые строительные работы и трудился вместе с братом Хантера. Занимались они сносом зданий. Он работал дополнительные смены, до боли и полного изнурения, потому что, когда тебе больно и ты вымотался, жизнь кажется наказанием, а он как раз заслуживал вечного наказания за то, что ушел от Кристины и Бренны.

* * *

Как только он принял решение покончить с жизнью и перед тем как попрощаться, будто принялся настойчиво созерцать, как горит внутри стеклянной банки ее содержимое. И хотя мысль о самоубийстве часто приходила ему в голову и в тюрьме, только выйдя оттуда, он понял, что свобода не была ответом. Ответа он все еще не знал. Черт возьми, он даже не знал уже и вопроса.

За день до встречи с Талли на мосту он позвонил Хантеру, который теперь был шеф-поваром в ресторане с фермерскими продуктами в Биг Скай[75]. У них с Саванной незадолго до этого родилась девочка, и Хантер сказал Раю, что хотел бы держаться на почтительном расстоянии, так как понимал, как разрушительно было бы для Рая увидеть Хантера, Саванну и девочку, когда у самого Рая больше не было ни жены, ни дочери. Рай сказал, что хотел бы быть в курсе того, как подрастает их дочь, и от чистого сердца сказал, что рад за них и что из них получатся чудесные родители.

Говоря с Хантером, он думал, что это в последний раз. И изо всех сих старался говорить ровным голосом, даже когда попросил Хантера передать Саванне привет и что он надеялся их скоро увидеть, в их следующий приезд из Монтаны в Кентукки – на Рождество. Между тем Рай представил, как они вместе с ребенком летят его хоронить – после того как обнаружат тело, если его вообще обнаружат. Ему претило, что придется так поступить с ними – убить себя и омрачить их жизнь, когда она с недавних пор была согрета таким ярким светом.

Он позвонил родителям и тоже поговорил с ними как обычно, и ни тот ни другой не спросили, где он и что делает – ведь он взрослый человек. Он сказал родителям, что любит их. Отключился, сменил телефон на новый и тихо заплакал, а потом поймал попутку до Шуга-Мейпл, городка в ста двадцати километрах от Блума. Неделей раньше он продал свой грузовичок, соврав родителям, что ищет себе новый.

Рая подвозили еще два водителя грузовиков, прежде чем он добрался до Луисвилла и принялся бесцельно бродить по городу. Луисвилл он выбрал потому, что Кристина с Бренной обожали луисвиллский зоопарк, особенно маленького слоненка. Хотя бы раз в год они приезжали сюда всей семьей. А деньги он бросил в рюкзак потому, что, когда его освободили из тюрьмы, ему передали деньги от людей, которые собирали их, пока он сидел. Это были не все деньги – часть он оставил у родителей, – получив прощальное письмо, они прочитали бы, где именно.

Он молил о том, чтобы жизнь дала ему передышку. Он молил Бога дать ему знак. Он думал так: «Все это будет преследовать меня всю жизнь», а потом, в четверг, не прекращая молиться, забрался на мост. Он не хотел умирать, но других вариантов не было. Это был его единственный путь. Как еще ему было сделать так, чтобы все это прекратилось?

Талли

Впервые увидев фотографии Кристины и Бренны и Рая вместе с ними, Талли не смогла сдержать слез. Его Элеанор Кристина и Брайар Анна. Кристина была ясноглазая и красивая, как девушка из группы поддержки, и казалось, что с ней не может случиться ничего плохого. У Бренны были волосы Рая и те же россыпи коричных веснушек. На фото она была такой маленькой и такой живой: на одном подняла обе ручки вверх, рот широко раскрыт, она пронзительно визжала. Талли долго смотрела на фотографию, почти ожидая услышать этот визг. На одном из сайтов была ссылка на аудиозапись разговора соседа Рая со службой спасения 911, и у Талли перехватило дыхание. Как можно быстрее, чтобы не успеть ничего услышать, она закрыла вкладку на телефоне.

Рай сначала сидел, а потом встал, пока Талли смотрела на его фотопортрет арестованного: футболка горохового цвета, глаза утомленные, губы сжаты. Было там и фото, сделанное на Рождество перед смертью Кристины и Бренны: они втроем смеются, надели на головы оленьи рога и ужасные рождественские джемперы, Бренна на руках у Рая, Кристина положила руку ему на живот, смотрит снизу вверх на него. Семейный портрет: Рай в шутку сжат между матерью, пшеничной блондинкой, и темноволосым отцом, за ними широкий дуб, обильно поросший зеленой листвой. Талли отошла и закурила, пролистывая статью за статьей, проглядывая фотографию за фотографией его жизни до встречи с ней.

У нее в душе, как в калейдоскопе, крутились противоречивые чувства, и с каждым поворотом цветные стеклышки складывались в какую-то новую эмоцию. Рай был печальный мальчик, еще подавленный горем и хрупкий; Рай предал ее доверие и из-за мелочности связался с Джоэлом. История его была правдой, перед ней были целые страницы новостных статей и видео с Youtube в качестве доказательств; Рай остановился у нее в доме и наврал ей о себе. Рай был все это время мягок и мил с ней, особенно когда они оказались в постели; когда они оказались в постели, это было двойное одиночество, она переживала за брата, была в смятении и отчаянно нуждалась в сексуальных отношениях и разрядке, притупивших бы ее боль.

Рай спас Лионела.

Она жалела Рая – как можно было не жалеть?

Хоть он и наврал о себе и она ничего не распознала, по сути, ее интуиция ее не обманула. Она не считала, что он убил жену и дочь, и многим это показалось бы глупым, но она не начала сомневаться в своей способности считывать энергии людей лишь из-за того, что она не распознала в Джоэле энергию изменившего мужа так скоро, как могла бы. Она ошибалась в отношении Джоэла, но никогда не ошибалась в отношении сущего зла.

В Рае было много всего, много того, чего она еще не знала, но ни человеком, склонным к антиобщественным поступкам, ни убийцей он не был. Она читала о вскрытии Кристины, о препаратах в ее организме, об истории психических заболеваний. Она смотрела десятиминутное видео эпизода из передачи об уголовных преступлениях, которое нашла на Youtube, где команда адвокатов объясняла, почему Рай не мог этого совершить. Видео получило полмиллиона просмотров.

Диагноз: Острое переживание горя после смерти жены и маленькой дочери три года назад. Вина выжившего. ПТСР из-за обвинения и признания виновным в смертях и последующего незаслуженного заключения в тюрьму.

* * *

– Все это настолько мучительно больно, и я сожалею… Я так сожалею, что тебе пришлось все это пережить, – сказала Талли. – Тому полицейскому, что нас остановил, ты рассказал, кто ты на самом деле?

– Да. И он тут же узнал имя. Нашел в Гугле, пока я сидел у него в патрульной машине, и у него появилось такое же полное сострадания скорбное выражение в глазах, какое появляется у всех, когда они слышат мою историю.

Талли изменила выражение лица, стараясь спрятать полные сострадания скорбные глаза.

– А ты разве не боялся, что кто-нибудь узнает тебя на вечеринке? – спросила она. – Единорог… моя приятельница, которая сказала, что где-то тебя видела? Никто ничего не сказал?

Рай отрицательно покачал головой.

– Никто ничего не сказал, но была пара случаев за этот уик-энд, когда на мне слишком долго задерживали взгляд. В пабе… и в продуктовом магазине, где меня остановила пожилая женщина. Обычно это те, кто постарше. Пожилые обожают новости. Ли, правда, сказал про меня, что вроде лицо знакомое. И я подумал, что твоя мама, когда пришла, меня точно узнала. И твоя соседка тоже. Так странно на меня смотрела.

– Ну… вообще-то имей в виду, что соседка на всех странно смотрит, – заметила Талли.

– Понял, – сказал Рай.

Минуту спустя он заговорил о том, почему для него так важны были письма. Он рассказал ей, что избавился от всего остального, что принадлежало Кристине и Бренне, кроме обручального кольца и тех крыльев бабочки. И что письма, простые и, в случае с Бренной, недописанные, были его первой попыткой поделиться той онемевшей частью души. Он ругал себя, что даже не мог заставить себя закончить письмо к Бренне, и что от письма к Кристине ему было неловко, потому что написано в нем было недостаточно. А как можно было написать достаточно? Сколько бы он ни старался, у него не получалось. Будто он подвел ее еще раз.

– Я понимаю, что они не казались тебе важными, но раньше я даже и не пытался написать письмо Бренне. А Кристине писать раньше начинал, но это первое письмо, которое мне удалось закончить… если оно вообще закончено… я не знаю. – Он помолчал и поднял глаза. – Письма, конечно, не то же самое, но просто в целом… мне надоело, что люди действуют втайне от меня, читают про меня всякую всячину и все знают или думают, что знают. Мне даже не пришлось говорить тебе, как их зовут. Ты сама прочитала их имена, – сказал он.

– Прости меня, что я их прочитала, – сказала она, стараясь в полной мере осознать его отчаяние так же хорошо, как знала свое.

– Ну… я отреагировал слишком болезненно.

– Скажи правду: ты действительно послал родителям то прощальное письмо?

– Да, – сказал он. – Теперь я честен с тобой, о чем бы ни шла речь.

Он продолжал рассказывать. Откуда у него деньги. И что несколько лет назад целый месяц принимал антидепрессанты, и они ему не понравились. Что больше даже не курил травку. Что после случившегося ему выписали бета-блокаторы, потому что ему казалось, что адреналин никогда не прекратит свое турбоускорение.

Пока слушала его, Талли выкурила еще одну сигарету, потом еще одну вместе с Раем. Ей пришлось приложить усилия, чтобы считать его Раем, и ее обуревали то ярость, то печаль, то раздражение, пока все эти чувства сплетались в густой беспорядочный клубок; прекратилось это, лишь когда она впала в то, к чему привыкла. За что ей платили сотни долларов в час: быть психоаналитиком. Слушать. Задавать нужные вопросы. Опять слушать и опять задавать нужные вопросы.

* * *

Талли, живи она в том городе, была бы среди тех, кто митинговал и выступал за освобождение Рая. Она представляла, как со скрипом допоздна водила бы черным фломастером по белому плакату. #СвободуРаюКиплингу. Рая арестовали и судили из-за расизма. Она с трудом представляла себе, как тяжко ему было расти в маленьком городе, вроде Блума, с абсолютным преобладанием белых, взять и жениться на городской красавице и иметь с ней ребенка.

– Что касается честности… я бы ничему этому не поверила, если бы сама не прочитала, – подняв светящийся в сумерках мобильник, сказала ему Талли. Небо хмурилось. Она сосредоточилась на двух симпатичных медсестрах – одна пухленькая, другая кожа да кости – они сидели в своих халатах с мультяшными рисунками на скамейке на другой стороне, курили и тихо переговаривались. Их окружало кольцо белых ламп, похожих на маленькие луны. – То есть я, конечно, понимаю, как все это толкнуло тебя на мост, – сказала она, теперь полностью осознавая, почему он так спокойно отреагировал, когда загорелся Лионел. Когда видел все, что видел он, чем его вообще можно шокировать?

– В четверг был мой день рождения, – подняв глаза, сказал он. Слова, раскрывавшие еще одну большую правду.

– Ты собирался прыгнуть в день рождения.

– Кристина и Бренна… был октябрь. Даже шелест опавших листьев напоминает мне о них. Деться некуда.

– Даже не могу себе представить, как тебе невыносимо… как тяжко тебе в октябре, – сказала она, опять попадая в ритм повтора, когда подаешь клиентам знак, что их услышали. Белки у Рая покраснели, вокруг глаз ярко-розовые круги.

– Я говорил себе, что если смогу почувствовать себя лучше год спустя после тюрьмы… в большом мире… то продержусь. Но наступила эта неделя… мой день рождения… и лучше я себя не почувствовал. Каждый день мне приходилось искать новый повод, чтобы жить, и находить его становилось все труднее и труднее. – Он замолчал и болезненно вдохнул. Он рассказал ей, что родители очень старались ему помогать, но он от них совершенно отстранился. Они не знали, что еще делать, не знал и он. – Я думал, горе меня убьет, и хотел, чтобы убило, но время с тобой… возможность выручить Лионела… все, что случилось за уик-энд.

– Да, я слушаю и слышу тебя, – сказала Талли.

– Я понятия не имел, что мне нужно, и ты мне помогла …

– Но я все же не понимаю, какое отношение ко всему этому имеет твое общение с моим бывшим мужем, – решительно шипя чуть ли не в каждом втором слове, чтобы у него не оставалось сомнений в том, что она чувствовала, сказала она.

– Никакого. У меня нет оправдания. Это была дурацкая затея, и она слишком далеко зашла …

– Что ты сказал Джоэлу? – спросила она.

Рай рассказал ей о своих письмах и ответах Джоэла. Как он написал Джоэлу, что она подумывает взять ребенка и еще что у нее есть бойфренд. Она скребла шею, которая вдруг невероятно зачесалась, и не успела ничего сказать, когда он снова извинился:

– Я предал тебя, посчитал, будто знаю, что тебе нужно, будучи знаком с тобой всего-то пару часов, так что я полный придурок.

– Точно, – согласилась она, продолжая чесаться и желая, чтобы он это тоже почувствовал. – И кто же был этим предполагаемым бойфрендом?

Рай смотрел на нее.

– Ты?

Он молчал.

– Рай…

– Прости меня.

– Значит, ты все ему рассказал. Все, что я тебе наговорила, когда думала, что так мы узнаем друг друга поближе, то, чего я не хотела, чтобы он узнал. То, что я сама могла ему сказать, но не хотела, – сердито кивая, сказала она.

– То, что у него с ней… он всегда думал, что это будет с тобой. Хотел, чтобы было с тобой, – сказал Рай.

– Он так сказал, даже теперь, после всего? – Талли втянула воздух и вытерла нос старой салфеткой, которую нашла на дне сумочки. Ее чуть не затошнило от несвежего запаха табака на пальцах. Что она вообще себе думает? Как могла настолько забыться на весь уик-энд? Она больше не будет курить. Никогда не будет.

Недолго думая, Рай принялся читать ей прямо с экрана мобильника. Мейлы Джоэла, изливавшего душу. Она прислушивалась к словам Джоэла – подобревшего, более мягкого. Джоэла с повинной головой.

– Он считал, что говорит с тобой и может наконец сказать тебе эти вещи. Я собирался, уехав, переслать тебе его письма. Считал, что от них тебе станет легче, – закончив, сказал Рай. – Я написал ему, что мужчинам нужно научиться лучше заботиться о женщинах, которых, как они утверждают, они так любят, и еще сказал это и самому себе – про Кристину. Но с моей стороны было наглостью полагать, что ты хотела получить то, чего не получил я. То есть что-то вроде… итога, развязки.

– Понимаешь, в каком-то смысле я поставила точку в отношениях с Джоэлом. И сейчас я нереально злюсь на тебя, но исходя из того, что я только что прочитала и из того, что вижу в тебе… вывод такой: не твоя вина, если тот, кого ты любишь, психически болен. Иногда никому из нас ничего не сделать. И в этом-то и есть ужас ситуации. – Талли помолчала. – Какой электронный адрес ты взял?

– Талликэт007.

У Талли вырвался смех, похожий на птичий клекот, удививший ее саму. Она вытерла глаза.

– Я придумал его в первый вечер. Я был пьян от вина, ты – у себя в спальне. Джоэл продолжал отвечать из благодарности, что ты вышла на связь, – сказал Рай.

– Из благодарности, что ты вышел на связь, – резко поправила Талли. – И ты это сделал, понимая, что я тебя возненавижу, как только узнаю…

– Сейчас ты меня ненавидишь? – спросил он. – Я это приму, если да.

– Не знаю, Рай. Я представила тебя всем своим родственникам как Эмметта. Ты познакомился с соседкой! Я оказалась в очень неловком положении. Как полная идиотка.

– Нет. Ты совсем не похожа на идиотку. Не бери на себя вину за то, в чем не виновата. Разве не это ты сказала бы мне?

– Ох, я так и делаю. Скажу Джоэлу, что обо всем знала. Извинюсь, все закончится, и он улетит домой, – сказала Талли. Еще не хватало, чтобы Джоэл узнал, что это происходило за ее спиной.

– Тебе необязательно это делать. Я наберусь мужества и извинюсь.

– Нет, не извинишься. Я обо всем позабочусь, – сказала она, представляя, как где-то там за стеклом и бетоном больничного корпуса ходит Джоэл. – И, значит… ты все время притворялся, весь уик-энд?

– Нет, Талли. Я не притворялся весь уик-энд.

* * *

Рай шел следом за Талли по лестнице, по направлению к ожоговому отделению. Она не просила и даже не оглянулась, пока не остановилась возле огнетушителя в стеклянной коробке на стене.

– Послушай. Это было не просто так для меня… что произошло между нами. Что я пустила тебя к себе в спальню. Я так не делаю. Никогда не делала с тем, с кем только что познакомилась… с кем не состою в отношениях, – призналась Талли. В ее сознании вспыхивали картины его рта на ней там, в спальне. Вина, и стыд, и возбуждение в равных долях. Его обнаженное тело – не так уж отличавшееся от ее любимого Давида – его запах, его вкус.

– Талли, и для меня это было не просто так. Правда, – приложив одну перевязанную руку к груди, сказал Рай.

– Я даже не знала твоего настоящего имени. Даже не знала, кто ты. Ты мог бы мне сказать правду, и я бы приняла ее. Жаль, что ты мне не рассказал, – произнесла она. Лицемерные слова застревали у нее в горле, Рай протянул к ней руки. – Не надо… – сказала она, отвернулась и открыла дверь в коридор. Надо было как-то справиться с растерянностью, и она пошла в туалет, чтобы приложить к шее влажное холодное полотенце.

– Джоэл, могу я с тобой поговорить? – отыскав его, спросила Талли. Он сидел в коридоре, листал телефон, она стояла над ним.

– Я только что пообщался с твоим папой… было забавно. Ну то есть убить он меня не убил, но заявил, что ожидал увидеть здесь кого угодно, только не меня. Я ответил, что никогда не перестану беспокоиться о вашей семье и о тебе, – объяснил Джоэл.

– А Лионела видел?

– Да-а. Разговаривал с ним и с Зорой. Твой папа ушел, но потом вернется вместе с Глори. А твоя мама с Конни тоже вышли. Мама, кстати, сказала, что я все же козел. Она сказала, что если я прилетел, чтобы еще сильнее разбить тебе сердце, то чтобы катился к чертям. Приятно сознавать, что она не изменилась. И Ривер подрос, я… – сказал Джоэл и замолчал. От того, что Джоэл так много знал о ее семье, знал, как зовут мамину подругу и что заметил, как за год подрос Ривер, у нее бурлила кровь. Она почувствовала дурноту, но ведь она никогда не теряет сознание. Головокружение пройдет, как проходило всегда, и оставит ее в покое. Джоэл смотрел на Рая, оба молчали.

– Мне нужно с тобой поговорить, – собравшись с мыслями, сказала Талли.

Джоэл поднялся, Рай сел на его место. Где-то в глубине души Талли волновалась, что Рай сбежит, хотя и обещал не уходить, не предупредив ее. Можно ли еще на это рассчитывать? Она оглянулась на него и вместе с Джоэлом исчезла за углом.

* * *

– Здесь нормально, – сказала Талли, когда Джоэл уселся на стул в коридоре. Она села через одно сиденье от него, оставив между ними пространство, которое вполне могло быть длиной в миллион километров. – Джоэл, те мейлы – розыгрыш. Детский сад. И я прошу прощения. Рай, пьяный, пошутил что-то насчет мейла тебе как бы от меня. А я, обнаружив, что он это сделал, не остановила его. Это была дурацкая затея, и зашла она слишком далеко. – Она смотрела на бывшего мужа и качала головой. – Не могу даже поверить, что ты здесь. Но пойми меня правильно. Это вполне на тебя похоже. Думаю, что ты прилетел по доброте душевной, ведь я знаю, как ты любишь Лионела…

– Розыгрыш? Но ты терпеть не можешь розыгрыши, – загоготав, сказал Джоэл. – Правда, что ли? – Казалось, прошла целая минута, пока он изучал ее лицо.

– Это правда, и я прошу прощения. Это было очень глупо, – сказала она.

– Погоди-ка. Что ты получила в итоге?

– У меня были вопросы… и ты на них ответил.

– А почему сама не спросила? Почему поручила этому парню? Что-то я совсем запутался, – сказал Джоэл.

– Он разозлился, когда я рассказала, что между нами произошло, и я позволила ему говорить от моего имени потому, что он мог при этом не сдерживаться. Писать самой было бы слишком тяжело и сложно…

– Парень несколько лет назад постоянно мелькал в новостях. Это была жуть какая-то, что с ним случилось. После всего пережитого он мог вообще оказаться невменяемым. Терапия это или нет, ты, Таллула, нарочно окружаешь себя ненормальными, которые высасывают из тебя все соки, – сказал он.

– Невменяемым его не назовешь. Ты считаешь, я окружаю себя ненормальными – что, кстати, звучит ужасно – а я думаю, ты всегда в поисках чего-то новенького. Новой работы, нового штата, новой жены… все у тебя хорошо, пока не наскучит, так ведь? Тебе всегда чего-то не хватает!

– Это неправда, – мягко сказал Джоэл и покачал головой. Талли его обидела, но сожалела лишь самую малость.

– Джоэл, не собираюсь с тобой здесь ругаться. Мне нужно жить дальше. – Она вытянула руки к нему и оттолкнула от себя чуждую энергию. Пусть держит при себе. Она ему больше не жена, о нем ей больше волноваться не нужно.

– Да-а… тебе нужно жить дальше, но ты по-прежнему заходишь в мой аккаунт на Фейсбуке. Так-так-так. Понятно, – сказал он. Его тон, их ссоры, как он был готов броситься на нее в полную силу – все это навалилось на нее и сбило бы с ног, если бы она уже не сидела.

– Ты, Джоэл, вполне охотно тратил время на ответы мне, когда мог проводить время с женой и ребенком, – сказала Талли.

– Ах, вот оно что. Обвиняешь меня в пренебрежительном отношении?

– Подумай хорошенько. Ты действительно хочешь задать мне этот вопрос?

– Обвиняешь меня в некорректности? В тех мейлах не было абсолютно ничего некорректного, – сказал Джоэл.

– Я больше ни в чем тебя не обвиняю, Джоэл. Для нас все это осталось в прошлом.

– Хорошо, потому что ты со своим бойфрендом…

– Слушай, хватит. Я не знаю, насколько это серьезно. И пока иногда встречаюсь и с Нико. Погоди-ка. Тебя ведь это больше не касается! Зачем я тебе все это рассказываю? – сказала она, почувствовав сильнейшее желание оградить Нико от всего этого. Она не хотела говорить с Джоэлом о Нико, это уж точно. Нико был ее, и она не желала, чтобы Джоэл попытался омрачить, пусть даже частично, его место в ее сердце.

– Подумать только. Никодимас Тейт. Ну вот где ты и хотела оказаться с самого начала, не так ли? И молодец, что вернулась в исходную точку, – хмуря брови и кивая, сказал Джоэл.

– Иди ты к черту, Джоэл. Ты пережил кризис среднего возраста, и теперь у тебя ребенок, так что угомонись! Ты не имеешь права…

– Просто я не думал, что ты обвинишь меня в некорректности, когда сама спишь с одним из своих пациентов, а уж это верх некорректности, не говоря уже о том, как ты этим портишь себе карьеру, – бросил Джоэл. Талли смотрела в пол.

А когда подняла взгляд, рядом стоял Рай, который, от повисшего в воздухе слова «пациенты», буквально прирос к месту. У нее закружилась голова и перехватило дыхание от приступа рвавшейся наружу честности.

Рай

Пациенты?

– Так. Значит, я один из ее пациентов, – бросив злой взгляд на нее, сказал Рай и повернулся к Джоэлу, который посмотрел в сторону. – И как один из твоих пациентов, Талли, прошу тебя пойти со мной, чтобы я взял из машины вещи. Потому что я уезжаю. Мне пора.

Прощай. Улетаю к черту на Луну!

– Рай, – сказала она, когда он направился к двери, ведущей на лестницу. Он остановился в конце коридора, смотрел в окно и слушал. Он был весь как оголенный нерв, как будто к нему пришла сверхспособность.

(Термостат в больнице установлен ровно на двадцать три градуса. Слышна сирена, она постепенно приближается. Скрипучие кроссовки, высокие каблуки. Тележка на колесиках. Мужчина в конце коридора откашливается. Ручка скрипит по бумаге. Плачет ребенок. Кто-то со скрежетом двигает стул по полу. Талли и Джоэл разговаривают. Все и всегда. Черт возьми. Разговаривают.)

– Мне нужно этим заняться. Ты остаешься здесь? – спросила она Джоэла.

– Ты хочешь, чтобы я остался здесь? – спросил Джоэл.

– Джоэл, я больше в игры не играю. Спала сегодня, наверное, не больше двух часов. Мне некогда спорить с тобой. Остаешься – не остаешься, я скоро вернусь, – сказала она.

– Ладно. О’кей. Я буду здесь, – тихо сказал Джоэл.

Рай распахнул дверь. Он шел по лестнице все ниже и ниже, Талли сзади звала его по имени.

– Рай, стой, – сказала она, когда они вышли на улицу.

– Ты врач? Не учитель? Значит, ты тоже наврала! Я тебе во всем признался, а ты промолчала, – сказал он.

– Ты не то чтобы признался… тебя засекли. А я не врач. Я психоаналитик.

– Ты психо… Да ты шутишь, – сказал он. Она точно шутит.

– Нет. Я не шучу. Я дипломированный психоаналитик, и, как и ты, не хотела, чтобы ты узнал, потому что понимала – ты стал бы относиться ко мне по-другому.

– И это у тебя было что-то вроде работы на общественных началах? И только из-за этого ты была ко мне столь добра? Ты знала, кто я на самом деле?! – сказал Рай. Он не мог припомнить, когда в последний раз чувствовал себя так глупо. Психоаналитик. Все, что она говорила, все, что делала, – фальшь. Она тайно упражнялась на нем. В его голове начали формироваться невероятные конспирологические измышления. Может, ее за ним послали? Может, кто-то идет за ним? Следит за ним?

– Нет! Отнюдь нет. Наше родство было настоящим… оно и есть настоящее. Я не притворялась, – сказала она. Рай сел на землю, прислонился спиной к каменной стене.

– Я уже сказал тебе, что тоже не притворялся. Но теперь все. Не могла бы ты подвезти меня до моста? Я мог бы и пешком или попутку бы поймал, но это было бы отсрочкой неизбежного и, честно говоря, на данном этапе я бы хотел поскорее со всем этим покончить, – сказал он. Все было подобно пороховой бочке и все могло сгореть дотла, не только Лионел. Он, Талли, больница, целый мир. Теперь все. Время пришло.

– Покончить с чем? – поспешно спросила она. – Ты действительно считаешь, что я собираюсь тебе помочь?

– Талли, мне надоела терапия. Она не помогла Кристине и не помогает мне.

– Эмметт… Рай, ты хочешь, чтобы я отвезла тебя на мост, – поехали. Поехали на мост, – сказала она, яростно роясь в сумочке в поисках ключей. Наконец ключи звякнули у нее в руке. – Поехали, черт возьми. – Она направилась к машине, он встал.

– Хорошо, – сказал Рай, идя за ней следом.

Когда они дошли до машины, она открыла багажник и двери.

– Подожди здесь. Я пойду попрощаюсь с Джоэлом. Просто будь здесь, в машине, когда я вернусь, и я отвезу тебя, куда захочешь, – сказала она.

– Сейчас это говорит Психоаналитик Талли? – спросил он. – Очередная фальшивая близость? – Все проявления ее искренности прошли сквозь профессиональный фильтр. Весь уик-энд был ненастоящим. Невероятно, какое чувство вины за то, что он врал ей, охватило его, притом что она тоже врала ему все это время.

Весь мир – дерьмо, и все вокруг врут.

– Сейчас это говорит Эмметт из Клементины?

– Я буду ждать здесь. Хватит разговаривать, – сказал Рай, рывком вытащив вещи из багажника и хлопнув крышкой. Ладони все еще болели. Ну и что?

– Обещай, что подождешь здесь, – потребовала она, глядя ему прямо в глаза.

– Да-да. – Он сел на пассажирское место и закрыл дверь. Посмотрев в боковое зеркало, он увидел, что Талли идет к входу в больницу.

(Талли дергает дверь, ведущую на лестницу, но она заперта. Она идет вокруг, к центральному входу. Хлопает дверь машины. Заводится мотор грузовика.)

* * *

– Я тебя не сразу увидела, – вернувшись к машине, сказала Талли.

Рай пристегнул ремень безопасности, закрыл глаза.

– Я же сказал, что подожду, – только и ответил он. Больше ей ничего не выудить. Игра окончена. Она завела мотор.

Талли

Талли вошла в больницу. В коридоре сидел Джоэл с Ривером на коленях, неожиданно похожий на Мадонну с младенцем. Подойдя к ним, она положила ладонь на макушку мальчика. Колено Джоэла подпрыгивало, Ривер радостно хохотал. Веселье эхом разносилось по больничному коридору.

– Зора вышла подышать, – сказал Джоэл.

Талли присела на соседний стул.

– Послушай. Спасибо тебе, что прилетел так далеко и навестил нас, – сказала она, устав спорить.

– Ну что тут скажешь? Это не было бы так естественно для меня, если бы я не лелеял надежду, что ты протягиваешь мне руку, но… розыгрыш так розыгрыш, да? – сказал он и принялся громко изображать летящий самолет для Ривера, которому это жутко нравилось.

– Тетя Лула, можно мне поиграть на телефоне? – спросил Ривер у Талли. Протянув ему мобильник, она предупредила, что скоро уходит.

Ривер сел на отдельный стул рядом с Джоэлом – тот непринужденно смотрел на Талли своими карими глазами, в которых она раньше столько раз тонула. Карие глаза, за которые она выходила замуж; карие глаза, которые все сломали.

– Хотя письма были какие-то не твои. Будто писала не ты. Казалось, ты бы так не поступила. Наверное, мне просто хотелось верить… что ты напишешь и захочешь простить меня после… всего, – сказал Джоэл.

– Ну, может, ты уже и не знаешь, как я бы написала. Может, ты, Джоэл, меня больше не знаешь. У тебя новая жизнь, и мне тоже можно начать новую жизнь.

Джоэл согласно вздохнул и положил руку на спинку ее стула.

– Я рад, что прилетел повидать Лионела.

– Ее не волнует, что ты уехал? – спросила Талли.

– Нет. Она знает, что Лионел мне как брат.

– А про мейлы ты ей рассказал?

– Нет.

– Ух ты – вашему браку нет еще и года, а у тебя уже от нее секреты? Ай-ай-ай, – сказала Талли. Джоэл промолчал и только провел рукой по бороде. – Рай не из числа моих клиентов. Я называю их клиентами, а не пациентами. Сколько раз я тебе говорила, а ты не помнишь. И он не пропал. Тебя это не касается, просто у него личные проблемы с родственниками, ими он и занимается.

Она представила себе Рая в машине. Представила, что его уже нет, что он не сдержал обещания, добрался до моста один или заблудился в темноте. Она взглянула на настенные часы.

– Я прошу прощения – правда. Просто запутался. Все сейчас очень запутанно.

– Потому что тебя, Джоэл, здесь не должно быть, – сказала она. Он не возражал, только прочистил горло.

– А твои кошки? Как они?

– С ними все хорошо.

– А по мне они не скучают?

Талли коротко рассмеялась и помотала головой.

– Как твоя лошадь? – спросила она.

– Лошадь… не моя. Ее.

– Ах да. Понятно.

– Так, значит… ты думаешь об усыновлении? – помолчав с минуту, спросил Джоэл.

– Да.

– С Нико… или с этим парнем… или?

– В одиночку!

– Понял.

Святая простота, подумала она. Джоэл облегченно вздохнул: она заводит ребенка не с кем-нибудь другим, и ему не придется испытывать чувства, которые пришлось испытать ей.

– Ах да… я видела последнюю фотку Перл. Очень миленькая. У нее твои волосы. – Талли коснулась хвостика, снова взглянула на часы. Глаза щипало от переутомления и пережитых потрясений. Кто она? Где она? Что произошло. Она шмыгнула носом и отвернулась. – Мне пора, нужно отвезти Рая… обратно. Не знаю, что еще сказать.

– Так чей сейчас год? Гасса или Джудит? – спросил Джоэл, прекрасно осведомленный о правиле очереди посещений ее родителями вечеринки в честь Хеллоуина.

– Это был год Гаса и Глори.

– А, старина Гас и Глори, – сказал он. – Какой у тебя был костюм?

– Мы с Раем были Малдером и Скалли.

– А-а. И, кстати, мои родители спрашивали, как Лионел. Я сказал им, что собираюсь сюда.

– Твоя мама считает, что ты ненормальный, – сказала она.

Джоэл кивнул.

– Ну они тебя любят.

– Как они, в порядке? – поинтересовалась она.

Талли по-прежнему боролась с острым желанием разрыдаться. Она любила родителей Джоэла и скучала по ним. Когда они разводились, его мама плакала. А когда Джоэл переехал к Одетте, пришла к Талли с бутылкой вина. Проговорила с ней несколько часов, рассказывая о мужчинах, которых знала в прошлом и которые пытались, но так и не смогли стать хорошими мужьями. Она не старалась уговорить Талли дать Джоэлу шанс, но подчеркнула, как она и отец Джоэла все эти годы любили свою невестку. То, что она пришла, очень много значило для Талли. И позднее, даже сейчас, мама Джоэла иногда писала и звонила Талли, справлялась, как она.

– Да, у них все в порядке, спасибо, – сказал Джоэл.

– Знаешь, какой поразительной и сюрреалистичной мне показалась фотография твоей мамы с твоей дочкой? – спросила Талли.

– Прости, что тебе пришлось ее увидеть.

– Она у тебя на страничке в Фейсбуке.

– Талли…

– Они действительно чудесные бабушка и дедушка, – перебивая его, сказала она.

Талли и Джоэл смотрели друг на друга, между ними будто бы крутилась пленка с их историей, и их разделял мерцающий экран. Она вспомнила письма, которые ей показал Рай, – письма от мягкого, извиняющегося Джоэла. Она смотрела на него, понимая, что тот Джоэл таился где-то в глубине этих глаз.

– Я извлек урок, но слишком поздно, – сказал он.

– Не знаю, Джоэл, что на это ответить.

– Ну, может, хоть разблокируешь меня?

– Зачем?

– Не знаю, Талли. Просто так?

– Разблокирую, как только заберу у Ривера мобильник. – Кивнув, она наклонилась к освещенному экраном телефона лицу Ривера.

– Кстати, очки мне нравятся. Они тебе идут, – глядя на нее долгим взглядом, сказал Джоэл. – А по поводу того, что я написал в тех мейлах…

Талли подняла руку.

– Я действительно сейчас не могу это обсуждать. Мне пора. Все это было глупо. Но дело сделано. Нам приходится принимать сознательное решение двигаться вперед… но я тебя разблокирую, – пообещала она. – Ривер, мне нужен мобильник. И скоро вернется мама. – Она протянула руку. Когда Ривер отдал ей телефон, она при Джоэле разблокировала его номер. – А ты сменишь пароль в Фейсбуке? Я свой удаляю.

– Уже приступаю, – сажая Ривера себе на колено и доставая из кармана мобильник, сказал Джоэл. Он сообщил, что собирается еще побыть в больнице и что Бен и еще несколько друзей Лионела придут на следующий день.

– Пиши или звони, если захочешь, – сказала Талли, – сообщи, когда опять прилетишь… до отъезда.

– Да-а. Конечно. – Коснувшись макушки Ривера, Джоэл поднял руку и держал ее так, замерев в прощальном взмахе.

* * *

Экран мобильника требовательно загорелся, на нем возникло лицо Айши. Талли ответила на звонок, продолжая идти по парковке.

– Девочка моя. Сейчас долго не могу говорить, но мне надо столько всего тебе рассказать. Ты не поверишь. Жуть сколько, – сказала Талли.

– О'ке-е-ей. Как Ли? Не успела я, вернувшись домой, включить мобильник, он буквально взорвался сообщениями о том, что у него во время вечеринки загорелся костюм. Сейчас он в больнице? – сказала Айша. Ее голос успешно возвращал Талли в действительность. Она шла к машине, быстро рассказывая подруге о несчастном случае с Лионелом и о приезде Джоэла. Она сказала, что должна подвезти нового знакомого и что скоро перезвонит и все объяснит позже. Она отключилась, но машина казалась пустой, и она приближалась к ней с мутным, нехорошим чувством, волнуясь, что Рай ушел.

Но когда она заглянула в окно, он сидел на откинутом сиденье, прикрыв рукой лицо, и был похож на милое дитя, ради которого она была готова на все. А ему лишь надо было, чтобы она отвезла его на мост. Она подыграет ему. Неприлично низкий – ниже некуда – трюк из терапии – реверсивная психология. Мост, мост, мост. Если уж ему так нужен мост, значит, туда они и поедут.

* * *

– И что, после всего ты молчишь? – сказала Талли, нарушив стоявшую в салоне тишину. Рай ничего не сказал. – Мы весь уик-энд разговаривали, и…

– Мы весь уик-энд врали, – после полосы безмолвия наконец сказал Рай.

– Не все, что я говорила, было ложью. Да, я соврала, сказав, что работаю учителем. Возможно, с моей стороны было неэтично умолчать, что я психоаналитик, но я не идеальна и никогда не претендовала на безупречность. Я профессиональная хранительница секретов. – Она сопровождала свои слова, яростно жестикулируя свободной рукой, которую потом положила на рычаг переключения передач. – Наверное, и ты теперь тоже.

Она остановилась на красный свет, Рай повернулся к ней. У него был тот же затравленный, тяжелый взгляд, как тогда, в четверг вечером. Куда-то делся Эмметт из ее кухни, Эмметт, который еще вчера готовил печенье и очаровывал ее мать, щегольской Эмметт в костюме накануне у Лионела на вечеринке, все целующий и целующий ее. Мост проступил, когда они подъехали к реке Огайо. Но было одно «но». Она не могла руководить его действиями. Он, сам того не зная, участвовал в терапевтических беседах. Скоро им расставаться. Если помощи он не хотел, заставить его она не могла. Ей нужно было отдохнуть, чтобы рано утром быть готовой к приему клиентов. У нее была своя жизнь, не менее важная, чем жизнь всех остальных. А Раю нужно было заботиться о себе так же, как заботится о себе она.

– Слушай. Я извинилась. Ты извинился. Вот и все, – когда до моста оставались считаные минуты, сказала Талли.

– Значит, вот и все, – тихо сказал он, передразнивая ее перед отражением в стекле с пассажирской стороны.

Эти последние минуты были мучительны в библейском смысле, будто были тщательно распланированы каким-нибудь жестоким божеством. Напряжение было густое и тяжелое, как будто машину наполнили цементом.

Когда они подъезжали к мосту, Талли боялась, что ее вырвет. Вот бы остановиться, высунуться в окно и очиститься. А что чувствовал он? Раздражение вперемешку с облегчением? Грусть вперемешку со злобой? Люди могут испытывать миллион разных чувств одновременно. Не то чтобы одно чувство вежливо уступало дорогу другому. Чаще они смазывались в кляксы, как мазки краской, смешиваясь и создавая совершенно новые цвета и ощущения.

Машин было мало – тянулось несколько красных хвостовых огней, время от времени вспыхивали и исчезали фары. Ночь опустилась, как крышка на кастрюлю. Мост был освещен, на нем – узкий проход и диагональная металлическая решетка, в основном для эстетики. В четверг Рай легко перелез через эту ограду. Если кто-то твердо вознамерился прыгнуть с моста, ограда окажется проблемой несущественной. Талли, съехав в сторону, остановила машину, заглушила мотор и, как в четверг, вдарила по кнопке аварийки. Все дороги в этом все расширяющемся круговращении вели назад, на мост.

– Вот он, твой мост, – чувствуя тошноту, сказала она. Надеялась, что он отступит и в конце концов, увидев мост, выкинет его из головы. Молилась об этом. Попить бы. В чашкодержателе с водительской стороны была старая бутылка с водой. Она потрескивала в руке, когда Талли глотнула и с трудом проглотила пластиковой на вкус жидкости. Ей нужны были свежая вода, еда и часов десять непрерывного сна.

Рай смотрел прямо перед собой.

– Ладно.

– Да, ладно.

– Спасибо, – посмотрев на нее, сказал он и положил руку на ручку двери, но на себя не потянул.

– Ты хочешь именно этого? Правда, Рай? Этого? Чего ты хочешь, Рай? Чего ты хочешь? – говорила Талли со все нарастающим волнением, и было похоже, что оркестр настраивается, прежде чем взять чертов разноголосый аккорд. Нет уж. Она ни за что не позволит ему выйти из машины.

– Я действительно тебя благодарю. И вот, возьми – это тоже тебе, – сказал он, расстегнув рюкзак и вытащив конверт с деньгами. Он протянул их ей, а когда она не взяла, положил на приборную доску.

– Я же сказала: не возьму я твоих денег, – возразила она.

– Сколько стоит твой сеанс терапии в час? Двести долларов? Семьдесят два часа все вместе по двести долларов в час получится четырнадцать тысяч четыреста долларов. Здесь около десяти тысяч. Остальное пришлю по почте, – сказал он.

Мягкий, тусклый оранжевый свет уличного фонаря – полупрозрачный и непостижимый – лился через его окно, как обещание.

– Рай, ты для меня не клиент, – стараясь по возможности оставаться спокойной, сказала Талли. Она знала, как это важно, когда разговариваешь с человеком, выведенным из душевного равновесия. Она сама была расстроена, но ей было не на кого положиться. Она была одна, совсем одна, и пыталась затворить окна от бушующего ветра собственных сильных чувств во имя общего блага. Опять пыталась.

– Денег я назад не возьму. – Он смотрел на нее мягким взглядом, а не тяжелым, затравленным, который она наблюдала до этого.

– Давай отвезу тебя еще куда-нибудь? Не будем этого делать. Куда тебя отвезти? Ты ведь измотан не меньше моего. У нас нехватка сна и переизбыток всевозможных чувств.

– Я тебя прощаю. И не сержусь. Правда. Спасибо, мисс Талли, – сказал он и потянул ручку на себя.

– Рай, и я на тебя не сержусь. И тоже прощаю. И не собираюсь опускать руки! Нет! – сказала Талли, наконец разрыдавшись, и несколько раз всхлипнула. Звуки у нее вырывались животные, отчаянные.

– Большое спасибо, мисс Талли, – сказал он и вышел из машины, прихватив куртку и рюкзак.

Талли одним махом выбралась из машины и в благоговейном страхе пошла за ним. Мимо проехал грузовик, продребезжав на низких нотах своим фибергласовым кузовом, вокруг стало тихо. Дождь завершил цикл полоскания земли, от реки поднимался металлический запах. Ей казалось: протяни руку – и коснешься черной бархатной темноты. Хотелось откинуть ее, будто занавес, и обнаружить другой мир, где всего этого не происходило.

– Рай. Пожалуйста, не надо. Я не дам тебе этого сделать, – сказала она, повышая голос и продолжая идти к ограде.

Только спокойно.

Она произнесла первый пришедший в голову стих из Библии вслух. «Но они удерживали Его, говоря: останься с нами, потому что день уже склонился к вечеру»[76]. Рай не двигался, слушал. Он обернулся и закрыл глаза на темноту. Может, он улыбался?

Рай

Аркадия. Невинный, идиллический край. С закрытыми глазами Рай увидел ресторан на берегу озера и Медоносный домик. За ним зеленые холмы. Счастливая Кристина и улыбающаяся дочка, Бренна – Солнышко. Он плыл среди мирных мгновений, которые он переживал раньше. Увидел он и дом Талли, почувствовал аромат осенних свечей и дождя. То отстраненное пространство покоя вдали от шума остального мира, от шума у него в голове. Как он устал.

Невесомость.

Притяжение.

Вечность коснулась его плеча, убедив развернуться.

Больше никаких наблюдений.

Никаких особых происшествий.

– Рай, – услышал он голос Талли. – Рай, – сказала она громче.

Он отвернулся от нее, почувствовал, как она схватила его сзади.

– Рай, сядь, пожалуйста, в машину.

Талли и рай

По дороге в Блум они остановились выпить кофе. Талли разрешила Раю приоткрыть окно и курить в машине. Она подняла руку, отказываясь от предложенной им сигареты. Они почти все время молчали. И плакали тайно, вместе, и старались себя не выдать, оба выжатые, как лимон. До Блума было три часа езды, они ехали на юг, и машина Талли плавно катилась по автостраде со скоростью сто двадцать километров в час, пока не пришло время свернуть на наклонный съезд. Рай слышал, как она сделала три звонка. Первый был матери. Второй отцу. Третий Зоре. И все три раза она объяснила, что заедет в больницу рано утром, перед началом приема клиентов.

Когда они стояли на светофоре, она послала сообщение Нико, попросив увидеться в понедельник после работы; он сказал «конечно» и назвал ее lieve schat. Написал, чтобы была на связи, она пообещала. Она спросила у Зоры, как Лионел, и, завершив разговор, передала информацию Раю непринужденным тоном, отчего внутри у него заныло и захотелось вернуть те неторопливые мгновения перед тем, как запылал Лионел. Так же тело и душа его ныли от желания повернуть время вспять и войти в Медоносный домик, обнять жену и дочь. Защитить их как-нибудь. Так же тело и душа его ныли по утрам, когда он всю ночь трудился на тяжелых строительных работах. Так же тело и душа его ныли, когда в тюрьме он заболел желудочным гриппом и валялся весь в поту. Так же тело и душа Талли ныли, отчаянно пытаясь забеременеть. Так же душа Талли ныла, когда Джоэл переехал к Одетте и когда сообщил, что та беременна.

Машина Талли болезненно ныла, когда они ехали в Блум.

* * *

Папа Рая, широко распахнув входную дверь, сначала прижал руки к груди, а потом бросился обнимать сына. Сколько времени плакала Талли? А мама Рая в цветастом халате, войдя в кухню, повернула голову, поднесла руку ко рту и расплакалась, увидев их. Талли стояла усталая и разбитая, и свет лампы падал на «Голову Христа» Саллмана на стене.

Рай

Вернувшись домой, Рай пообещал Талли быть с ней на связи. Он пообещал найти психоаналитика, и, если ему никто не понравится, он свяжется с ней и попросит помочь. Перед тем как она уехала из дома его родителей, он проводил ее до машины и спросил, можно ли ее обнять.

– Ты серьезно? – не поверила она и протянула к нему руки. Их обман, их ошибки, их злоба рассеялись, став переливающейся звездной пылью, и вознеслись над ними, пока они держали друг друга в объятиях.

– Как ты поедешь? Ты ведь очень устала.

– Сейчас я держусь на адреналине. Опущу стекла, включу громкую музыку, – сказала она. – Знаешь, после всего случившегося я совершенно откровенно признаюсь, что рада встрече с тобой. То есть жизнь коротка – это ясно, но я хочу ее прожить. Я открылась тебе, ты сделал мне больно, но я ни о чем не жалею.

– Прости, что сделал тебе больно. Сколько бы раз ни говорил «прости», этого недостаточно.

– А ты прости, что я была с тобой не до конца честна.

– Я обманул твое доверие, а ты была так добра ко мне, – сказал он.

– Да. И я тебя прощаю. Прощение так и работает. Ты прощаешь меня?

– Нет ничего легче.

– Вот видишь! – сказала она, устраиваясь в машине. – До свидания, Рай.

– До свидания, Талли.

Он смотрел ей вслед, пока хвостовые огни не расплылись и машина не свернула за угол, скрывшись из вида.

* * *

Перед тем как повалиться спать в своей старой спальне дома у родителей, он посмотрел на фото, которые прислала Талли, – на первом она была одна, на втором – они вдвоем, чтобы убедиться, что все это ему не почудилось. Он разобрал рюкзак, вытащив все и сложив рядом с кроватью. Здесь же был и конверт с деньгами – он не знал, как и когда Талли засунула его обратно. Родители стояли в дверях, не желая выпускать его из вида.

(И есть что-то новое: открытка с «Поцелуем» Климта, вложенная в Библию, прямо за раскраской Бренны с сиреневым сердечком.)

Часть пятая

Талли

В ноябре и декабре Талли часто выходила на связь с Раем. Зимой было тяжело справляться, и ей хотелось удостовериться, что он в порядке. Он всегда отвечал, приветствовал и спрашивал, как она поживает. Они обменивались примерно похожими цепочками сообщений, и Рай всегда напоминал ей, что ему важно, как она поживает.

с днем благодарения!

С Днем благодарения!

как ты? как твои руки?

не светская беседа. я правда хочу знать.

я всегда думаю о тебе, молюсь за тебя.

напиши, как ты, пож.

Я в порядке. Руки зажили.

Я ценю, что ты думаешь обо мне. Я тоже о тебе думаю. Надеюсь, у тебя все хорошо.

у меня все оч хорошо.

пиши, звони в любое время, о’кей?

О’кей. Так и сделаю. Спасибо, Талли.

* * *

с рождеством, рай. знаю, это

день рождения бренны. как ты?

разговор о важном!

С Рождеством. Спасибо,

что помнишь. Я в порядке.

Люблю разговоры

о важном

* * *

ты о себе заботишься?

Прилагаю все усилия. Слушал

вчера One Direction и

улыбался. Что ты

наделала.

ух ты-ы-ы! горжусь тобой.

молодец!

Рад стараться

угодить тебе, молодчина.

* * *

твои чувства так же важны,

как и чувства других.

Твои тоже ☺

* * *

Он посылал ей рецепты: любимый суп рамен, самая вкусная пряно-острая курица и коньячный соус для стейка. Иногда среди ночи ее будило сообщение с «приветом» от него, и она отвечала ему своим «приветом».

у меня вместо глаз сердечки когда ты пишешь первым! извини за то что говорю как

психоаналитик но честное слово, это очень обнадеживает. кажется это важно, что я подпускаю к себе!

Подпускай, подпускай. Рад слышать.

И ладно тогда… считай, я это старательно у себя пометил ☺ Кстати сказал новому

психоаналитику что он напоминает мне

тебя. Хороший знак. Очень хороший.

Еще раз спасибо, что помогла найти его.

надо же я в восторге от этой новости!

он настоящее сокровище, и ты тоже.

идеальная пара!

Ты сокровище.

К вашему сведению, я скучаю.

К ВАШЕМУ сведению, я тоже скучаю.

Ты мне нравишься, Рай.

И ты мне, Талли.

* * *

А иногда так.

Ты в порядке?

Почти.

* * *

Талли рассказала родным некоторые детали о Рае, чтобы они сами навели справки о его деле. Она рассказала им, что он пытался начать жить с нуля, поэтому назвался Эмметтом и соврал о том, откуда он. Лионелу было все равно, как его звали; он ему приятель на всю жизнь, так как спас Лионела. А мама клятвенно заверяла, будто так и думала, что это он, но решила ничего не говорить. Как будто она вообще могла не проговориться о чем-то настолько важном, как то, что Талли встречалась с парнем, которого раньше обвинили в убийстве своей семьи. Но Талли мамины заверения волновали мало. Она твердо решила слишком много от нее не требовать.

После любви прочнейший связующий элемент в любой семье – это прощение.

* * *

В наступившем году в «Службе психологического консультирования ТЛК» появилось еще два психоаналитика, и у Талли было много работы; домой она приходила поздно, усталая и довольная. Иногда по вечерам она заставала у себя Никодимаса Тейта – закутанный во что-то, он сидел и мерз у нее на крыльце или ждал ее в своем белом «Джипе». Они заходили в дом и готовили ужин. Занимались любовью в ее постели, засыпали, а утром просыпались, пили вместе кофе и шли на работу.

Она и Нико теперь были вместе, и Талли наконец призналась себе и ему, что он ее бойфренд. Она рассказала ему о Рае все, даже неловкие моменты. Сказала, что они с Раем целовались, когда на Лионеле загорелся костюм.

Талли дала Нико ясно понять, что не хочет снова выходить замуж и что ей всегда нужно чувствовать себя свободной. И она проследила, чтобы он знал, что она и Рай останутся на связи, потому что он ее друг. «Я понимаю. Я знаю тебя. Знаю, кто ты», – сказал тогда Нико. И как только он это сказал, она поняла, что когда-нибудь выйдет за него. Может быть. Вероятно. Его энергия была крепкой и привлекательной. Романтичной. В известной степени. Она любила Нико до безумия и легко согласилась больше ни с кем не спать. Они наконец верно рассчитали время и могли теперь поставить по нему часы.

– Ik hou van jou[77], – сказал он, отдав ей ключ от своего дома.

– Ik hou van jou, – сказала она, отдав ему ключ от своего. Она сказала это по-нидерландски, по-английски и даже по-французски: – Я люблю тебя, Нико. Je t’aime, Nico. Je t’aime follement de tour mon cœur[78].

* * *

Когда снова потеплело, Талли и Нико поехали во Флоренцию: поесть, попить и нанести визит «Давиду» в галерее Академии Флоренции. «Нужно что-то делать, когда есть возможность, – сказал ей папа, когда она сказала, что хочет поехать. Совет был так прост, что откликнулся своей актуальностью. Она сосредоточилась на том, чтобы предстать с открытым сердцем и ко всему готовой. Вскоре после очередной операции Лионела по пересадке кожи Зора забеременела, и, хотя Талли была за них страшно рада, это напоминало ей о том, чего она хотела, но не имела, о том, чего еще она не сделала.

А Флоренция! Это было чудесное место, с дворцами, садами и средневековыми соборами. Флорентийский бифштекс и кьянти при свечах, крепкий эспрессо из белых чашечек и тирамису под зонтами-навесами в широкую полоску. Мощеные улочки, отполированные итальянским дождем. Поцелуи Нико при луне – мечтательные, сияющие в темноте. Он купил ей голубой с коралловым шарф «Пуччи» из итальянского шелка, и она носила его на шее, повязывала на голову и на запястье, чтобы под теплым ветерком ощущать его прохладу. Она подарила ему аскетичные часы с указателем фаз Луны цвета ночного неба.

– Orologio, – сказал он, надевая их после grazie и lo adoro[79].

– Prego[80]. Теннисисты обожают orologios.

– I tennisti adorano gli orology, – точно перевел он своим низким голосом с певучим акцентом.

Они остановились в отеле «Вилла Кора», где плавали среди цветущего розового сада, и Талли нравилось, как мускулистое тело Нико рассекало воду в бассейне, как он привлекал ее к себе – они оба, обласканные солнцем и невесомые, – брал под колени и, как осьминог, обвивал ее скользкое тело вокруг своего. А потом, в номере, он стягивал с нее и с себя купальник и плавки и вешал их сушиться на солнце. Солнечные поцелуи Нико – божественные, яркие, как лимоны. Секс и легкий дневной сон с ароматом кокосового крема от загара, открытые окна, колышущиеся белые занавески, прогулка пешком, красное вино и ужин.

Он стал носить мужской, квадратной формы перстень из оникса на среднем пальце, и Талли находила какую-то брутальную романтику в резком контрасте между внешним видом перстня и его нежным позвякиванием о бокал. Нико изо всех сил старался обучить ее некоторым полезным итальянским фразам, но она слишком легко отвлекалась на проворство его языка и красоту сжатого рта, когда он их произносил.

Ti amo tanto, Nico. Ciao bello. Ti amo pazzamente con tutto il cuore[81].

* * *

В самолете, когда летели домой, она положила голову на плечо Нико и плакала, пока не осознала, что Флоренция действительно существует и туда можно снова поехать. Город не исчезал лишь потому, что она оттуда уезжала. К тому же было и много других мест, где она не бывала! Ей хотелось вернуться в Италию, увидеть Шотландию, Париж и даже Австралию. Она уже полюбила солнечную австралийскую мыльную оперу, которая шла на Netflix, и прикрепила к стене в ванной открытку с пляжем Куджи.

Она размышляла о будущем с Нико и об усыновлении ребенка, и вдруг эти две мысли в конце концов стали сходиться в одной точке. Она уже прошла ту честь процесса усыновления, которая была посвящена обследованию жилищно-бытовых условий, а биологическая мать, на которую пал ее выбор, где-то в конце лета должна была родить. Нико все это время активно поддерживал Талли и пожелал быть в курсе всего, но пока они детально не обсудили, какой будет их последующая жизнь. Вместе.

«Ты истинная любовь всей моей жизни», – говорил он.

«нико, я оч хочу быть твоей единственной… навсегда», – написала она в сообщении среди темноты первой после возвращения домой ночи, что они провели врозь.

«ты уже, lieve schat».

* * *

Талли удалила свой аккаунт в соцсетях и наконец передала в дар магазину Goodwill оставшиеся вещи Джоэла, все до единой. Она с ним не общалась с того дня, когда он прилетел в город увидеться с Лионелом. Она и Джоэл перед его отъездом из Луисвилла встретились ненадолго выпить кофе. Все было хорошо, и рана постепенно затягивалась, воодушевляя ее осуществить мечту и написать книгу о комфортных состояниях, создании безопасных пространств и психическом здоровье.

Она сделала водонепроницаемые карточки со словами: «Ты не один. Ты важен. Ты так любим». Ниже стоял телефон «горячей линии» по предотвращению самоубийств, и эти карточки, привязав лиловой ленточкой, она оставила на мосту, где встретила Рая. Она писала и звонила мэру города, ходатайствуя об установлении на мосту более высокой ограды.

* * *

Последнее сообщение от Рая пришло еще в начале весны, перед самой поездкой во Флоренцию. Талли временами даже просматривала «Новости Юго-восточного Кентукки» онлайн и некрологи, надеясь не обнаружить его имя. Каждый вечер она молилась, чтобы у него было все хорошо. На ее звонки, голосовые сообщения и «приветы» он не отвечал.

Она пересмотрела фрагменты из передачи об уголовных преступлениях с документальными видеозаписями по его делу. Рай с рюкзаком в коридоре старшей школы, Рай в костюме в зале суда, Рай перед рестораном на берегу озера, Рай в слезах во время объявления приговора. Рай с Бренной на плечах, держащий ее за крошечные ножки, рядом с Кристиной, широко улыбающейся перед их желтым домом. Разорванное фото их семьи: Рай, один, с одной стороны, Кристина и Бренна с другой – медленно уплывает вниз с помощью эффекта Кен Бернса. Фрагменты с заголовками вроде «Загадка в Блуме», «Длинная прогулка в октябре» и «Двойная смерть».

Из последнего обмена сообщениями она знала, что Рай переехал в Нашвилл и что ему нравилась работа в ресторане, где он был поваром. Еще он встретил женщину. У Талли кольнуло где-то внутри от удивления и ревности, но она написала, что рада за него, и это было искренне. С тех пор от Рая не было ни слуху ни духу. Она писала ему о Флоренции, о тамошней еде и о культурной атаке, которая у нее случилась при виде долгожданного «Давида» – как ее сердце застучало быстрее и она почувствовала, будто парит, как они стояли там часами, и Нико напоминал ей, что необходимо прерываться, когда нужно, закрывать глаза, пить воду; как он доставал из пачки и клал в чашку, которую она держала, по одному устричному крекеру, напоминая, чтобы ела их – но Рай не ответил. Еще она послала ему фотографию, которую ей прислала Зора. Кто-то снял их с Раем на вечеринке у Лионела: Малдер и Скалли, в обнимку на патио. Они улыбались, не зная, что их снимают, и тонули в глазах друг друга.

Она откопала, как она думала, номер телефона его родителей, но он был отключен. Она напрасно искала информацию в Гугле, не находя ничего нового. Она перечитывала статью за статьей о том судебном разбирательстве, так как это давало ей возможность быть ближе к Раю. Она скучала по своему другу и продолжала писать сообщения, даже когда он не отвечал.

эй рай помни что можно позволить людям заботиться о тебе. именно это ты бы сказал и мне

ты важен.

надеюсь все нормально. скучаю

и часто о тебе думаю. и кошки тоже.

привет наш-вегасу.

лионел на днях назвал тебя «мой друг – таинственный супергерой». он прав!

спрашивает о тебе. как бы он хотел чтобы

ты ему позвонил!

ты ведь так и не дочитал пленника азкабана?

дай адрес и я пришлю тебе экземпляр.

сегодня слушала сэма кука и

думала о тебе. к тому же шел дождь.

как бы ты гордился моими водостоками!

с днем рождения рай! обнимаю! <3

* * *

с кануном хеллоуина, рай! завтра воскресный день в луисвилле, в музее искусств спиида? с опозданием

на пару дней но можно было бы отпраздновать твой день рождения! в час дня? у бранкузи, не заблудишься. могли бы приготовить жареную

курицу в кефире.

и только если тебе по силам, могли бы заскочить на вечеринку к лионелу? он

все еще их устраивает, а как же. его не остановить. но я

не буду заставлять тебя надевать костюм. обещаю!

просто все хотят тебя увидеть.

и еще! у меня для тебя сюрприз.

приезжай, а?

проще простого.

не мечтай что все кончено.

внимание и забота. тепло и ласка.

пож скажи что-нибудь.

а еще хочу сказать так как ты мне друг:

я люблю тебя. правда. я люблю тебя, рай, и ты мне не безразличен.

рай, пож?

Вдобавок ко всему она оставила ему голосовое сообщение и весь остаток дня одержимо проверяла мобильник, моля об ответе.

Рай

Дорогие мама и папа!

Настало время, и я с вами прощаюсь. Вы не представляете, как я жалею, что приходится это писать. Я не хочу этого писать. Не хочу этого делать. Я так устал, ничего не получается. Мне очень не хватает Кристины. Мне очень не хватает Бренны. И что бы я ни делал, этого не поправить. Кроме одного. Если я сделаю это, то, возможно, смогу начать жить снова, где-то на том свете. Повторить попытку. Я не хочу этого делать. Я вас обоих очень люблю. Словами не выразить. Вы всегда были готовы меня поддержать, и я знаю, что будете и впредь. С этим рушатся последние надежды, и мое сердце разбито уже безвозвратно. Хочу, чтобы вы знали, как я люблю вас, как буду по вам скучать, когда уйду, и остальные деньги лежат в стенном шкафу. В верхнем правом углу, под выпускными альбомами.

От: JoelFoster1979@gmail.com

Кому: Talliecat007@gmail.com

Тема: Re: ты мне тоже небезразличен

Талли, Бен рассказал мне о несчастном случае с Лионелом. Я пытался звонить. Насколько все плохо?? Пожалуйста, сообщи, как он. Думаю прилететь.

От: Talliecat007@gmail.com

Кому: JoelFoster1979@gmail.com

Тема: ты мне тоже небезразличен

Привет Джоэл. Это Рай Киплинг. Я удалю этот электронный аккаунт, но сначала хотел попросить прощения за доставленные неприятности. И заверяю тебя, что твоих секретов я не выдам. То, что ты написал про Лионела и женщину в НЙ, и что он знал про вас с Одеттой. Талли всего этого не читала, и рассказывать ей я не буду. Зачем? Опять же прости. Не знаю, как еще закончить, кроме как вот этим.

От: JoelFoster1979@gmail.com

Кому: Talliecat007@gmail.com

Тема: Re: ты мне тоже небезразличен

Я это ценю.

По его возвращении в Блум Рая ненадолго положили в психиатрическую больницу. Психиатр, которого нашли родители, считал, что ему лучше всего будет пройти специализированное лечение, и Рай охотно согласился. После выписки он поселился там же, в Нашвилле, и работал в ультрамодном новом ресторане, где еду подавали на разделочных досках и имели в ассортименте более двадцать видов пива местного производства. Завсегдатаями там были хипстеры, туристы, профильные специалисты и любители музыки кантри, которые с радостью платили пятнадцать долларов за крошечную порцию томленой листовой капусты с беконом.

Его часто навещали родители. Приезжали в город и Хантер с Саванной. Рай держал на руках их дочку и тихим голосом, чтобы не напугать ее, рассказал им все про Талли и вечеринку в честь Хеллоуина. Как тот уик-энд изменил его намерения и чувства.

Дочку Хантера и Саванны звали Дейзи Кристина.

* * *

У него в мобильнике до сих пор были фото их двоих, которое сделала Талли, и ее самой. Была там и их фотография, снятая кем-то на вечеринке у Лионела. Он подумывал оставить их в мобильнике навсегда. Ему нравилось забывать про них, потом вспоминать. Временами он искал в Гугл Талли, но почти ничего не находил. Искал он и Лионела. Нашел газетную заметку, когда Лионела выписали из больницы, хотя сам тогда был на связи с Талли, и она ему об этом написала. После Нового года была еще статья о том, как Лионел посетил торжественное открытие чего-то и еще одна летом в «Архитектурном дайджесте» о его огромном экстравагантном доме. Лионел, беременная Зора и Ривер сидели на длинном замшевом диване и улыбались в камеру. Рай тут же пошел и купил себе этот номер журнала и там внимательно прочитал про дом, в котором был, – теперь он казался приснившимся на Хеллоуин. Упоминался в статье и несчастный случай, вместе со словами Лионела, что друг сестры практически спас ему жизнь. После Хеллоуина Рай и Лионел иногда переписывались и говорили по телефону, и в самом первом разговоре Лионел сказал, что знает, кто он на самом деле, но ему это до лампочки – Рая он считал другом на всю жизнь.

* * *

После праздников Лионел позвонил Раю и спросил, не подумывает ли тот открыть собственный ресторан. Они долго проговорили о том, как Лионел с удовольствием поможет ему – когда он будет готов и если будет готов вообще – и станет одним из инвесторов. Лионел выдвинул идею для Рая открыть еще один ресторан на берегу озера или создать сеть передвижных закусочных. Благодарный Рай буквально оцепенел и пообещал Лионелу, что тот будет первым, кому он позвонит, когда настолько приведет мысли в порядок, чтобы можно было затевать что-то крупное. А когда они говорили в последний раз, Лионел напомнил Раю, что у того имелось постоянно действующее приглашение приехать в Луисвилл и остановиться у Лионела, но Рай в ответ промолчал. «Архитектурный дайджест» он держал возле кровати в своей новой уютной квартирке, и еще купил свечу с ароматом, как у Талли. Он ее не зажигал – просто любил открывать и нюхать.

* * *

В отношении Талли он тоже залег на дно, считая, что так будет лучше и поможет ей жить дальше. У нее была хорошая жизнь, и он переживал, что темнота его жизни проглотит ее. Ему нечего было ей предложить, а у нее было всего так много. К тому же кто они друг другу? Друзья? Случайные знакомые? Две человека, которые встретились и провели вместе безумный, странный уик-энд? Что-то большее? Вообще никто? Была весна, они не виделись с того воскресенья после Хеллоуина. И каждый раз, когда он брал мобильник, чтобы ответить ей, внутренний голос говорил ему, что время для этого неподходящее.

Думал он о ней каждый день. Старался не терзаться тем, встречается она с Нико или с кем-то еще. Он не понимал, была ли это ревность, но было очень на то похоже. Как долго он считал, что все не важно? Как он мог? Однако он знал, что Талли важна. Ее доброта, терпение и готовность прощать изменили его жизнь, заставив его дорожить ею.

Опираясь на поддержку родителей и воспользовавшись новым лекарством, которое ему помогало, Рай пережил праздники и обнаружил, что предвкушает скорое потепление. Весной он познакомился с женщиной, с которой ему нравилось проводить время после работы. Она была хорошенькая, умная и веселая, они вместе смотрели легкие фильмы и подолгу ходили по сложным маршрутам, однако ей по работе – она трудилась в отделе продаж фармацевтической продукции – пришлось уехать в Индианаполис. Она намекала, чтобы он поехал с ней, но пока он решил не уезжать из Нашвилла. В ресторане, где он работал, у него появился близкий друг, и Раю нравилось проводить время с ним, его женой и их родственниками. Квартира Рая находилась в десяти минутах ходьбы от ресторана, и ему нравился знакомый ласкающий душу хаос его поварского расписания вместе с традицией покупать в субботу днем перед работой кофе в кафешке на углу и поздними воскресными вечерами возвращаться пешком домой. Он был занят в течение недели – выходные были в понедельник и вторник – и это занимало его мысли ровно настолько, насколько ему было нужно. Когда у него появлялось желание побыть среди людей, он мог его осуществить. А если хотелось побыть одному, это тоже было возможно.

Рай начал посещать небольшую церковь недалеко от дома, и кое-кто из членов конгрегации знал его историю. Он изо всех сил старался проникнуться «Первым посланием к Фессалоникийцам» (глава 4, стихи 11–12.) «…и усердно стараться о том, чтобы жить тихо, делать свое дело и работать своими собственными руками, как мы заповедовали вам; чтобы вы поступали благоприлично перед внешними и ни в чем не нуждались».

В больнице он начал рисовать. Это было лечение искусством. Он не слишком задумывался, а просто водил кистью по холсту, и ему это нравилось. Мог просто закрасить весь холст одним цветом, потом покрыть другим. В его квартире вдоль стен стояли холсты. Некоторые висели на стенах. Запах краски успокаивал его, напоминая о мечтах и о будущем, которое раньше было для него пустым листом.

Рай размякал, но тут же резко остывал до твердого льда, когда видел ребенка возраста Бренны, и понимал, что так будет с ним всегда. Бренне было бы семь; Бренне было бы семь с половиной. И то же самое происходило, если ему встречалась женщина, напоминавшая Кристину. Глаза Кристины, волосы Кристины, лицо Кристины. Кристине было бы тридцать. Злая арифметика скорби никогда не сходилась с ответом. И всегда будет чувство, что Кристина и Бренна уехали в долгое путешествие, не взяв его с собой, и никогда не вернутся.

Но наступит день. День, когда и у него будет туда билет.

* * *

Он получил голосовое и другие сообщения Талли про музей искусств и даже решил ответить «я тоже тебя люблю и приеду если ты уверена что это о’кей». Четырежды набирал и удалял текст, пока не отложил мобильник, так его и не отправив. Услышав это, Хантер стал уговаривать Рая поехать в Луисвилл. «Похоже, что ты ей действительно небезразличен… тебе придется это признать. Тут ничего не поделаешь. А тебе она тоже небезразлична? Если да, тебе стоит поехать, вот и все дела. Она тебя попросила. Чувак, поезжай!»

Воскресный день в луисвилле, в музее искусства дж. Б. Спиида

Дождливая погода. Хеллоуин. До пятнадцати минут второго Талли зависла возле Бранкузи, а раньше наведалась к Шагалу, Поллоку и Пикассо. В слинге у нее была дочка Андромеда Ли, или просто Андромеда, которой теперь было три месяца. Талли удочерила девочку, родившуюся в Луисвилле у матери-подростка, с которой Талли планировала оставаться на связи. Талли взяла младенца домой на следующий день после ее рождения. Родные и подруги устроили для Талли и Андромеды вечеринку по случаю появления ребенка дома и осыпали их подарками: одеждой, мягкими игрушками с перезвоном и мягкими бамбуковыми одеяльцами. Нико тоже был рядом, наполняя дом такой любовью, что у Талли сжималось сердце.

Нико больше присутствовал, чем отсутствовал, и втроем они вили гнездышко, создавали в ее доме семью. А Андромеда вполне походила на обитательницу небес – пучки черных кудряшек, сияющая золотисто-коричневая кожа – младенец, сотканный из солнечных лучей. Нико был совершенно покорен, называл ее popje[82] каким-то особенным томным и тихим голосом, который приберегал только для нее.

* * *

В машине у Рая лежал подарок – золотой холст. Он рисовал для Талли – цвет ее энергии. И сразу заметил ее среди толпы. Она остригла волосы. Золотом сверкало его чувство, когда он смотрел на нее, когда предвкушал, как расскажет ей, что собирался воспользоваться предложением Лионела вложить деньги в ресторан. Она была великолепна среди огней галерейного освещения. Сфумато, тончайшее произведение искусства. Когда она повернулась, он увидел младенца в слинге из материи цвета лаванды. Она покачивалась возле Бранкузи, как при легком бризе. Он прошептал ее имя.

* * *

Рай.

С букетом подсолнухов здесь стоял Рай, и был он настоящим. Взгляд его не был затравленным, на вид он был здоров и крепок. Ей хотелось подбежать к нему и сказать об этом. Но она просто стояла на другом конце зала и смотрела за его двигающимися губами. Кажется, он звал ее по имени.

* * *

Он подошел к ней, поздоровался и улыбнулся.

– Ты представить себе не можешь, как я рад тебя видеть.

– Ты представить себе не можешь, как я рада видеть тебя. Ты перестал со мной говорить.

– Прости, что не отвечаю, но… я думаю о тебе. Часто.

– С днем рождения, Рай. И выглядишь ты очень…

– Ты тоже. Я…

– Это Андромеда, мой сюрприз.

* * *

Положив ладонь на лавандовый изгиб спины Андромеды в форме полумесяца, Рай поместил палец в ее кулачок.

Спавший младенец крепко сжал его.

(Видишь. Мягкий свет. Маленькие радости.)

От автора

Дорогой читатель!

Я твердо верю, что в этом мире нужно по возможности крепко держаться за доброе, приятное, красивое, даже в тяжелые времена. Я хочу утешать своих персонажей, когда они грустят, у них депрессия или они горюют. Я люблю наполнять книги уютом, горячим питьем и добрыми разговорами, когда описываю, как мир моих персонажей рушится у них на глазах. В жизни я изо всех сил стараюсь находить свет и маленькие радости, даже когда мне темно и страшно. Для меня важно завершить эту книгу на такой ноте – ноте надежды. Если вы ждете знака надежды, знака света, знака крепко держаться – пожалуйста, вот он. Каждое новое утро несет новые радости! А если для вас наступит темнота, пожалуйста, не молчите и просите о помощи. Вы не одни. Вы важны. Вы любимы.

С любовью,

Лиса

Благодарности

Большая любовь и благодарность моему агенту, Керри Д’Агостино, за излучаемый ею свет и за каждую частичку тяжелого труда, терпения, заботы и вдумчивости, которые ты изливаешь на этот мир. Большая любовь и благодарность моему редактору, Элизабет Куланек, за то, что она невероятно милая, потрясающая и с ней так радостно работать. Лучшего и не прошу, правда. Да здравствуют страницы под подушкой и потомство котят!

Спасибо всем в Curtis Brown, Ltd.

Спасибо моему прекрасному агенту по рекламе, Линди Даггинс, за то, что она лучшая. Люблю! Спасибо Элли Розенталь и Алане Спендли за то, что с ними так удивительно работать. И большое спасибо Барбаре Кларк, Тарет Митч, отделу искусств и юридическому отделу в Hachette Book Group и Grand Central Publishing.

Особая благодарность моей дорогой подруге и lieve schat Стефани Граф за ответы на мои вопросы по нидерландскому языку.

Особая благодарность моей самой близкой подруге, Элисабет Клем, за то, что всегда и навсегда вдохновила меня «Секретными материалами» (среди прочих тем, на которые мы могли бы проговорить целую ночь.)

Особая благодарность и любовь Уэнди К. Ортиз.

Пока я писала роман, я прослушала, как Джейл Джилленхол поет Finishing the Hat из «Воскресенья в парке с Джорджем», наверное, миллион раз, и хочу поблагодарить за это Джейка Джилленхола и Стивена Сондхайма. «Смотри, я закончил шляпу!»

Ах, Сэм Кук, моя любовь. Спасибо, Сэм Кук.

И спасибо Винсенту ван Гогу за его искусство и письма. И они, и он занимают особое место в тайнике моего сердца, где их никто не тронет.

Спасибо тебе, дорогой читатель. Надеюсь, тебе уютно.

Спасибо моей семье. Люблю вас.

Р и А, люблю вас безумно и всегда буду вписывать вас навсегда в свои книги.

И Лоран, без тебя я бы это не осилила. Кто бы наливал мне чай? Кто бы готовил ужин? Спасибо тебе за все это и за все, что ты делаешь для меня. И самое главное, спасибо, что любишь меня, как Иисус, за то, что ты есть ты и что ты мой. Люблю навсегда.

Сноски

1

Эндрю Берд (Andrew Bird) – американский инди-рок-музыкант-инструменталист, певец и автор песен. (Здесь и далее прим. перев.)

2

От англ. bird – птица.

3

Американский музыкант, прославившийся как вокалист и гитарист группы Wilco.

4

Американский серийный убийца, насильник, похититель людей, каннибал и некрофил, действовавший в 1970-е годы.

5

Псевдоним неустановленного американского серийного убийцы, действовавшего в Северной Калифорнии с конца 1960-х до конца 1970-х годов.

6

Dateline – еженедельная передача американского телевидения (новости, реалити-шоу, право).

7

От Fox Commons – «Лисья пустошь» (англ.).

8

Мюзикл «Злая» (Wicked) основан на книге Грегори Магвайера «Злая: Жизнь и приключения Злой Западной Ведьмы», которая также появляется в фильме «Волшебник страны Оз» 1939 года.

9

The Office – американский ситком, созданный на основе одноименного популярного сериала канала BBC.

10

Деятельность социальной сети Facebook запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности. (Здесь и далее.)

11

Law and Order: SVU – американский криминальный телесериал, спин-офф сериала «Закон и порядок» (Law and Order).

12

Персонаж названного выше американского телесериала, которая из-за сострадания к жертвам преступлений часто не умеет объективно оценивать ситуацию и сохранять беспристрастность во время расследования.

13

Паста алла норма – традиционное блюдо сицилийской кухни из макаронных изделий с баклажанами, томатами, базиликом и сыром.

14

Пол Дэвид Хьюсон – основной вокалист рок-группы U2, известный под псевдонимом Боно.

15

TLC (tender loving care) – внимание и забота, тепло и ласка.

16

Член группы One Direction.

17

«Нью-Йорк Янкис» – профессиональный бейсбольный клуб, базирующийся в Бронксе, штат Нью-Йорк.

18

«Сан-Франциско Джайентс» – профессиональный бейсбольный клуб, базирующийся в Сан-Франциско, Калифорния.

19

Гарри Гудини – американский иллюзионист, филантроп и актер.

20

Один из центральных персонажей романа Джона Р. Р. Толкина «Властелин колец».

21

Герой одноименной фэнтези-комедии режиссера Тима Бертона.

22

Персонажи комиксов о Супермене.

23

Музыкальный фильм режиссера Рэндала Клайзера, созданный в 1978 году по мотивам одноименного сценического мюзикла.

24

FBI X-Files – американский научно-фантастический телевизионный сериал.

25

Rock Around the Clock Tonight – песня, написанная в 1952 году американскими музыкантами Максом Фридманом и Джеймсом Майерсом.

26

Американский киноактер.

27

Тур и музыкальный фестиваль, проходивший летом с 1997 по 1999 год, а затем в 2010 году.

28

Пьяная лапша, или пад ки мао (pad kee mao) – популярное тайское блюдо, которое не содержит алкоголя, а свое название, вероятно, получило благодаря тому, что легко и быстро готовится и подается чаще всего со спиртными напитками.

29

Да (фр.).

30

Красивый рот (фр.).

31

Я хочу тебя (фр.).

32

Нико, я твоя (фр.).

33

Американский вокальный квартет, основанный в Детройте, штат Мичиган.

34

Motown – американская звукозаписывающая компания.

35

Педантичный и назойливый критик мелких ошибок (дословно: колорадский жук.)

36

Коммуна во французском департаменте Воклюз региона Прованс – Альпы – Лазурный Берег.

37

От англ. pearl – жемчуг.

38

Ашвилл – город в штате Северная Каролина.

39

American Radiator Building – известный 23-этажный небоскреб с многоярусной золоченой башней в Мидтауне, Манхэттен, штат Нью-Йорк.

40

Vantablack – материал, созданный британской компанией Surrey NanoSystem. Считается одним из самых темных известных веществ.

41

Традиционный костюм испанских матадоров для корриды.

42

Сильное сексуальное желание при посещении музея изящных искусств.

43

India Pale Ale – сильно охмеленная разновидность бледного эля.

44

Посттравматическое стрессовое расстройство.

45

Период игры в бейсболе, поделенный на две части, во время которых одна команда играет в обороне, а другая в нападении.

46

От англ. река.

47

«Ибо Господь, Бог твой, есть огонь поядающий, Бог ревнитель».

48

«Потому что Бог наш есть огонь поядающий».

49

Ку-клукс-клан – ультраправая расистская террористическая организация в США, отстаивавшая такие идеи, как превосходство белых и белый национализм.

50

Карточная игра, одна из самых распространенных игр для двух игроков, приобрела популярность как игра для удовольствия, так и на деньги, особенно в середине ХХ века.

51

До бесконечности (лат.).

52

Радость жизни (фр.).

53

Видимо, имеется в виду Masterpiece – телесериал-антология, премьера состоялась в 1971 году.

54

Песня Sisters Are Doin' It for Themselves 1985 г., современный феминистский гимн, записанный британским поп-дуэтом Eurythmics и Аретой Франклин.

55

В колониальной Америке так называли человека, у которого один предок во втором поколении принадлежал к негроидной расе.

56

At Last (от англ. «наконец») – сингл американской певицы Этта Джеймс 1961 года.

57

Фунтовый кекс традиционно изготавливается из муки, масла, яиц и сахара, каждый ингредиент берется в количестве одного фунта. Кекс, в который основные ингредиенты входят в равных количествах, может называться фунтовым независимо от размера.

58

Символ Ирландии.

59

Копия документа, нанесенная на фотопленку.

60

Измененная поговорка no guts, no glory (без риска нет и славы), примерный аналог русской поговорки «кто не рискует, тот не пьет шампанского».

61

Традиционный американский десерт, который дети готовят на костре во дворе или в летнем лагере, состоящий из поджаренного маршмеллоу и плитки шоколада, зажатых между двумя крекерами.

62

Загородный дом, стоящий над водопадом. Построен в 1936–1939 годах в 80 километрах к юго-востоку от города Питтсбург (Пенсильвания, США).

63

Речь об экстравагантных и роскошных вечеринках миллионера и главного героя романа «Великий Гэтсби» Френсиса Скотта Фицджеральда.

64

Имя персонажу «Семейки Аддамс» подобрали при адаптации к телевизионному сериалу 1964 года. Имя Уэнсдей (от англ. «среда») отсылает к строке известной английской песенки для детей: «Тот, кто в среду был рожден, горьким горем будет полн».

65

Героиня вампирской саги «Сумерки».

66

Французский скульптор румынского происхождения, яркий представитель стиля абстрактной структуры.

67

Видимо, имеется в виду коктейли «Шипучий джин» или «Том Коллинз».

68

«Шафт» и «Фокси Браун» – американские криминальные фильмы. Герои: детектив Джон Шафт и девушка Фокси Браун.

69

«Слезы от страхов» – британская группа, созданная в начала 80-х годов.

70

«Сьюпримс» – американская девичья группа, трио.

71

Отсылка к первой строке стихотворения «Тигр» английского поэта второй половины XVIII – начала XIX в. Уильяма Блейка: «Тигр, о тигр, светло горящий / В глубине полночной чащи…» (пер. С. Маршака).

72

Моряк Попай – персонаж американских комиксов и мультфильмов, Олив Ойл – его возлюбленная.

73

Персонаж городской легенды, неизвестное науке существо, которое якобы убивает животных (преимущественно коз) и высасывает у них кровь.

74

Американская поэтесса, одна из основательниц жанра «исповедальной поэзии» в англоязычной литературе. В прессе много писали о ее самоубийстве, которое Плат совершила, отравившись угарным газом.

75

Статистически обособленная местность – административная единица США, создаваемая Бюро переписи населения США в целях проведения переписи населения.

76

Евангелие от Луки, 24:29.

77

Я тебя люблю (нид.).

78

Я безумно люблю тебя всем сердцем (фр.).

79

Часы, спасибо, мне нравится (ит.).

80

Пожалуйста.

81

Я люблю тебя. Привет, красавчик. Я безумно люблю тебя всем сердцем (ит.).

82

Куколка (нид.).

Content

Лиса Кросс-Смит
Я (почти) в порядке

Часть первая Четверг

Талли

Мост

Талли

Эмметт

Часть вторая Пятница

Талли

Эмметт

Талли

Эмметт

Талли

Эмметт

Талли

Эмметт

Талли

Эмметт

Талли

Эмметт

Талли

Эмметт

Талли

Часть третья Суббота

Эмметт

Талли

Эмметт

Талли

Эмметт

Часть четвертая Воскресенье

Талли

Эмметт

Талли

Рай

Талли

Рай

Талли

Рай

Талли и рай

Рай

Часть пятая

Талли

Рай

Воскресный день в луисвилле, в музее искусства дж. Б. Спиида

От автора

Благодарности

Сноски