Меган Миранда

Тихое место

Megan Miranda

SUCH A QUIET PLACE

Copyright © 2021 by Megan Miranda

Simon & Schuster, Inc., is the original publisher

© Загот М., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Суббота, 29 июня

СТРАНИЧКА ОБЩИНЫ ХОЛЛОУЗ ЭДЖ

Тема: ОНА ВЕРНУЛАСЬ!

Отправлено: 11:47

Кора Тейт: У дома стоит такси. Кто-то знал, что она возвращается?

Престон Сивер: Что? Это точно она?

Кора Тейт: Я смотрю в окно. Это она. Сто процентов.

Шарлотта Брок: УДАЛИТЕ ЭТО.

Глава 1

Приема в честь возвращения Руби Флетчер никто не устраивал.

Она явилась без предупреждения, застав нас врасплох.

Я не услышала, как хлопнула дверца машины, как повернулся ключ в замке, как распахнулась дверь. Слух уловил только шаги, знакомое шлепанье по дощатому полу. Я замерла у кухонного стола и крепче стиснула нож.

В голове промелькнула мысль: это явно не кошка.

Затаила дыхание, замерла, прислушалась. Какой-то шелест в коридоре, будто что-то тащат вдоль стены. Я отошла от стола, нож не выпустила, да еще и лезвием наружу его повернула…

И вот она, собственной персоной, у входа в мою кухню: Руби Флетчер.

Она воскликнула: «Сюрприз!» – и засмеялась, когда между нами сверкнул нож, который я от неожиданности выронила. Девушка пришла в восторг оттого, что я потеряла дар речи. Как будто непонятно, почему мы все начеку. Ведь каждый из нас боится, что кто-то проберется к нам в дом.

Кому знать, как не ей.

Мне хватило трех секунд, чтобы прийти в себя. Я прижала дрожащую руку к груди.

– Господи, – пробормотала я и наклонилась, чтобы поднять нож, пытаясь выиграть время. – Руби.

Она расплылась в улыбке.

– Харпер! – воскликнула она, подавшись вперед всем телом. Первое, что бросилось мне в глаза – туфли без каблуков в ее руках, будто она и правда хотела тайком пробраться в дом.

Второе, что я заметила: на ней та же одежда, в которой она была вчера на пресс-конференции. Черные брюки, белая блузка без рукавов с расстегнутой верхней пуговицей. Правда, сегодня на ней нет кофты. Русые волосы уложены так же, как вчера в телевизоре, только без начеса. С нашей последней встречи она подстригла их до плеч. Под глазами чуть расплылась косметика, на щеках румянец, уши порозовели от жары.

То есть за сутки она даже не переоделась.

В прихожей стояли ее вещи – вот что терлось о мою бежевую стену, – коричневый кожаный саквояж и почтовая сумка под пару. Глядя на официальный вид Руби, можно было подумать, что она собирается на работу.

– Где ты была? – спросила я, пока она клала туфли на пол. Ничего умнее не придумала. Видимо, привычка следить за тем, как Руби распоряжается временем, укоренилась очень глубоко.

Она откинула голову и засмеялась.

– Я тоже по тебе скучала, Харпер, – уйти от ответа вполне в ее стиле. Время близилось к полудню, а выглядела она так, будто еще не ложилась спать. Может быть, была у адвоката? Или ездила к отцу? Еще куда-то наведалась, прежде чем ехать сюда? Или в первые сутки на свободе оторвалась на полную катушку.

Наконец она подошла, чтобы обнять меня, как же без этого. Все происходило с какой-то задержкой, будто в балете. Ее походка тоже изменилась, движется спокойно, взвешенно. И выражение лица другое – внимательное, настороженное. Будто освоила или постигла что-то новое.

Она явно отличалась от Руби, которую я знала, все пропорции чуть сместились: похудела, стала более собранной, голубые глаза увеличились, во взгляде больше нет тумана. Кажется, по сравнению с прошлым разом, когда мы были рядом, даже подросла. А может, что-то случилось с моей памятью, она смягчила острые углы, сделала Руби более компактной и хрупкой, не согласилась принять выдвинутые против нее обвинения?

Или со мной сыграли шутку экран телевизора и фотографии в газетах, сделали ее двухмерной, заставили забыть, какая Руби Флетчер на самом деле.

Она обвила меня руками и вмиг стала собой прежней.

Уткнулась острым подбородком куда-то мне в плечо, ближе к шее.

– Я же тебя не напугала?

Шеей я чувствовала ее дыхание, по коже пробежали мурашки. Отстранившись, я засмеялась, хотя в глазах собирались слезы – то ли от радости, то ли от страха. Руби Флетчер! Здесь! Будто ничего не случилось. И не прошло столько времени.

Она склонила голову набок, а я вытерла влагу под глазами.

– Руби, если бы ты позвонила, я бы…

А что бы я сделала? Приготовила обед? Убралась в ее комнате? Сказала бы ей, чтобы не приезжала?

– В другой раз, – сказала она, усмехнувшись. – Но это… – она показала на мое лицо, – значит, сюрприз удался.

Будто это была игра, она все так и задумала, и по моей реакции поняла – ее фокус прошел успешно.

Она села за стол, и мысли мои заметались: что дальше? с чего начать разговор? Одну ногу она положила под другую, рукой обвила спинку стула, повернулась ко мне и, не скрывая, окинула меня медленным изучающим взглядом: босые ноги, педикюр цвета сливы, потертые джинсовые шорты, безразмерная майка поверх купальника. Задержалась на моих волосах – я их чуть осветлила, беспечной косой они свисали с плеча.

– Ты ни капельки не изменилась, – заметила она, широко улыбаясь.

Она явно льстила мне. Я перестала бегать по утрам, мышцы на ногах слегка обмякли, волосы отросли почти до пояса. Я изменилась, как и она, только наоборот. Весь прошлый год я пыталась разобраться во всем, что вроде бы и так знала – в людях, в себе. Разложила на отрезки всю траекторию своей жизни вплоть до сегодняшнего дня, поняла, что принимала решения, почти не обдумывая их. Отсюда и неуверенность в себе, которая заметно сказалась на моем внешнем облике.

Я поежилась под ее взглядом: что она хочет увидеть? о чем думает? Стало как-то неуютно от мысли, что тут никого нет, кроме нас.

– Есть хочешь? – Я указала на еду на столе: сыр, крекеры, клубника в вазочке, арбуз, который я как раз резала. Надеюсь, рука не дрожит.

Она потянулась, закинула тонкие руки за голову, сплела пальцы, которые издали неприятный хруст.

– Нет. Я не нарушила твои планы? – спросила она, глядя на закуску.

Я переступила с ноги на ногу.

– Я тебя вчера видела, – сказала я, потому что научилась у Руби: отвечать на прямой вопрос не обязательно. – Смотрела пресс-конференцию.

Мы все ее смотрели. Знали, что так и будет, что ее освободят, и кипели от негодования. Как же так, был суд, показания, улики – и теперь все сначала?

Да, мы ожидали, что так может произойти. Ловили новости, посылали друг другу ссылки, делились тем, что услышали, на нашей доске объявлений. Хавьер Кора все подробно расписал, но свое мнение оставил при себе, и тут же посыпались комментарии.

Третий канал. Включайте.

Смотрим…

О господи.

Это у нас закон такой?

Мы уже поняли, что много разглагольствовать на доске объявлений не стоит, но пресс-конференцию видели все. На Руби Флетчер та же одежда, в какой ее забрали, она стоит перед кучей микрофонов, а внизу вдоль экрана крупная надпись: НЕВИНОВНА. Просто, но ярко – только верно ли? Выходит, что слушание дела – к чертям, расследование – туда же, решение присяжных – на ветер. Так виновата Руби или нет? Попробуй разберись.

– Вчера, – пробормотала она с радостным придыханием, глядя в потолок, – было круто.

На экране она выглядела сдержанной, несгибаемой. Усеченная версия Руби, которую я знала. Но когда она заговорила, я, сидя на диване, подалась вперед. Она притягивала к себе внимание даже издалека.

Журналистка спросила ее: «Что вы сейчас чувствуете, Руби?» Руби очень симпатично прищурилась, скрывая улыбку, что всегда здорово у нее получалось. Она посмотрела прямо в камеру, прямо на меня, и, сделав паузу, ответила: «Надеюсь наладить жизнь. Чтобы все это осталось позади».

Однако через сутки она уже была здесь, на месте преступления, из-за которого попала за решетку, чтобы взглянуть фактам в лицо.

Первым делом Руби попросила пива. Еще не было двенадцати, но такие мелочи, как социальные нормы или мнение общества, Руби не интересовали никогда. Она и не пыталась оправдаться, в отличие от любого из наших соседей, – все-таки сейчас лето, по одной баночке пропустить можно, – им важно получить одобрение общества или привлечь к мелкому разгулу кого-то еще.

Она стояла перед холодильником, вдыхая холодный воздух изнутри.

– Ох, как же здорово!

Она явно соскучилась по пиву. Закрыв глаза, Руби присосалась к бутылке, а я наблюдала, как подрагивает ее горло при каждом глотке. Потом ее взгляд наткнулся на кухонный нож, на арбузные кубики. Она подхватила кубик и забросила в рот, жевала нарочито медленно, с явным наслаждением. По комнате расплылся сладкий аромат, она облизнула губы, и мне тоже захотелось, чтобы во рту было сладко.

Наверное, такие моменты могут длиться бесконечно: каждая вещь, каждое воспоминание, когда-то привычное, воспринимается как что-то новое. Круто.

Около раковины звякнул мой телефон. Никто из нас не отреагировал.

– Как думаешь, скоро все узнают? – Она облокотилась на стойку, уголок рта нервно дернулся. Догадалась, что это кто-то прислал сообщение.

Скоро. Здесь долго не бывает. Как только ее кто-то увидит, об этом узнают все, если уже не узнали. Если покупаешь дом в Холлоуз Эдж, автоматически становишься членом местной Ассоциации жильцов. Это официальная и самостоятельная группа, которая выбирает правление, решает вопросы бюджета, собирает взносы, разрабатывает правила и следит за тем, чтобы они исполнялись.

Ты сразу получаешь доступ к местной доске объявлений, неофициальной, в свое время ее создали из лучших побуждений. Но после смерти Брэндона и Феоны Труэтт эта доска стала совсем другим зверем.

– Ты хочешь, чтобы они узнали? – спросила я. – Что ты вообще здесь делаешь? И сколько намерена здесь пробыть?

– Рано или поздно они все равно меня заметят. – Она закинула ногу на ногу. – Никто никуда не делся?

Я кашлянула.

– Более или менее все на месте.

Арендаторы при первой возможности смылись, а все остальные сейчас свой дом продать не могут – разве что с большими потерями. Дом Труэттов, рядом с моим, так и стоит пустой. Руби Флетчер, жившую когда-то в Холлоуз Эдж, обвинили в их убийстве. Да, обоих сразу. Если бы жертвой пал кто-то один из них, возможно, мы бы это как-то пережили, но двое…

Тейт и Хавьер Кора, мои соседи слева, собрались было переезжать, но их дом стоял через один от места преступления, и риелтор посоветовал им не торопиться. Но кое-кто потихоньку испарился. Исчез чей-то жених. Перестал появляться муж, которого здесь и так редко видели.

Дело раскрыли, но раскрылись и некоторые не относящиеся к делу подробности.

Не вдаваясь в детали, я сказала:

– У Уэллменов пополнение. Малыш.

Руби улыбнулась.

– Наверное, уже не такой и малыш.

Я поджала губы, изображая улыбку. Что еще сказать, каким тоном?

– Тейт беременна.

Руби застыла, не донеся бутылку с пивом до рта, подняла бровь.

– Подозреваю, она сейчас вся на взводе.

Так и есть, но говорить об этом Руби я не буду. Я всегда пыталась сгладить острые углы, как-то снять напряжение. В своей семье я давно играю роль миротворца. Так что эту тему лучше оставить, есть другие, нейтральнее, к ним и обратимся.

– Старшая дочка Шарлотты окончила школу, так что к осени еще одним жителем тут будет меньше.

Я просто заполняла паузы, слова вылетали из меня, почти спотыкаясь друг о друга.

– Может, вместо нее выгоним кого-то другого? – спросила она, и я засмеялась. Наверное, у нее готов целый список. Кто там на первом месте? Полагаю, Чейз Колби.

Словно и не прошло столько времени. Руби всегда была такой: обаятельной, непредсказуемой. Завораживающей, как сказал прокурор. Все мы – жертвы, нас нельзя винить в том, что мы выступили единым фронтом.

Я часто это повторяла, пытаясь оправдать себя.

Вскоре я поняла, зачем она выспрашивает, кто не уехал и уезжать не собирается. Руби решила остаться здесь.

По правде говоря, я не задумывалась над тем, куда она отправится после освобождения. Мне и в голову не приходило, что она захочет вернуться сюда – после всего, что здесь произошло. Последний раз мы разговаривали в суде, я давала показания, да и это разговором не назовешь – когда я проходила мимо, она одними губами сказала мне «спасибо».

Я сделала вид, что не заметила.

Я могла бы предположить, что она поедет к отцу во Флориду. Или забьется в какой-нибудь гостиничный номер, который оплатят юристы, что ее вызволили, будет выяснять подробности дела со своим адвокатом. Или просто исчезнет с концами – вот он, шанс начать жизнь с чистого листа, объявиться где-нибудь у черта на рогах совершенно новым человеком. Человеком без прошлого.

Я взглянула на часы над холодильником – стрелки переползли за полдень – и нервно постучала пальцами по крышке стола.

– Ждешь кого-то? – спросила она, снова оглядев стол с угощением.

Я покачала головой.

– Хотела отнести это к бассейну.

– Отличная мысль. Бассейна мне точно не хватало.

Внутри у меня все оборвалось. Конечно, ей многого не хватало: холодного воздуха из холодильника, бассейна, меня. Так и будет все перечислять, поигрывая ножом?

– Я сейчас, – сказала она и пошла в туалет у основания лестницы.

Едва она вышла из комнаты, я вымыла нож – это уж слишком, лежит себе молча на столе, словно издевается над нами. Я подхватила телефон, проглядела набежавшие сообщения.

От Тейт: Почему не сказала, что она возвращается?

От Шарлотты: Позвони.

Они уже знают.

Но отвечать им я не стала, а быстро настрочила Маку дрожащими от адреналина пальцами: Не приходи.

Интересно, она надолго? Вещи Руби стояли возле входа в кухню. Может, напрямую не спрашивать, сама догадаюсь? Из туалета доносились звуки бегущей воды, но в доме было до жути тихо. Где-то наверху с дивана спрыгнула кошка, Кода, в деревьях за домом глухо стрекотали цикады.

Я медленно расстегнула ее сумку, что побольше, заглянула внутрь. Пусто.

– Харпер?

Я быстро отдернула руку, зацепив пальцем молнию. Голос Руби долетел с верхней площадки лестницы, но с места, где я стояла, была видна только ее тень. Вряд ли под таким углом она что-то видела?

Я отошла от ее сумок, и она тут же появилась, медленно спускаясь по лестнице, скользя рукой по перилам.

– Хочешь мне что-то сказать?

Про ее голос говорили в ходе расследования: кто-то назвал его завораживающим, кто-то – коварным или даже злобным. Но сейчас все эти интонации слились вместе, голос словно вибрацией отражался от лезвия бритвы. Он так или иначе заставлял тебя насторожиться и настроиться на волну Руби.

– О чем? – спросила я, слыша биение своего сердца. Мне было что ей сказать:

Все до сих пор считают тебя виновной.

Не знаю, зачем тебя сюда принесло.

Я спала с твоим бывшим.

– Мои вещи, Харпер. Где мои вещи?

– А-а… – Я еще не успела ей рассказать. Да и не думала, что этот вопрос возникнет. Что она будет ждать чего-то другого. – Я говорила с твоим отцом. После всего.

Она замерла у нижней ступеньки, вопросительно подняла бровь:

– И?

Я кашлянула.

– Он велел мне отдать твои вещи на благотворительность.

Не то что я ей не сочувствовала, но двадцать лет – это очень долго. Она ведет себя так, будто ее не было неделю, а на самом деле – четырнадцать месяцев!

Руби на миг закрыла глаза, медленно вздохнула. Это она в тюрьме так научилась? Раньше Руби Флетчер встречала разочарование по-другому.

– Мак за чем-нибудь заглядывал?

Не поймешь, что у нее на уме! То одно, то другое, какая тут вообще связь?

– Давай отвезу тебя в магазин. Купим все, что тебе нужно, – предложила я. Конечно, куплю ей новую одежду, туалетные принадлежности. Могу поселить в гостиницу, дать денег, пожелать всего наилучшего. И больше никогда ее не видеть.

Но она только щелкнула пальцами.

– Это потом.

Она наклонилась, подхватила свою пустую сумку и снова пошла наверх.

В сознании пронеслась странная мысль: она совершает преступление против моей собственности прямо у меня на глазах. Собирается меня ограбить, и я же соучастница. Если связался с Руби Флетчер, стать соучастницей нетрудно.

Под одной крышей мы жили не всегда. Прямо ничего не обсуждали, но подразумевалось, как я считала, что это временно и ненадолго. После того как Айдан съехал, а отец Руби вышел на пенсию и продал дом, вдруг возникла такая потребность – нам обеим надо было передохнуть, оглядеться, понять, на каком мы свете. И прикинуть планы на будущее.

Но она так никуда и не уехала, и я не стала ее об этом просить. Казалось, мы обе хотим, чтобы она осталась. Мы заключили удобный союз. По крайней мере, всегда было кому покормить кошку.

Когда ее забрали, к одиночеству я привыкла быстро. Впервые после университета могла насладиться независимостью, полным уединением. Пониманием того, что я здесь полноправная хозяйка.

Она спустилась в моей одежде, из-под черного платья на бретельках торчал хвостик бордового купальника. Как тут возразишь, ведь все ее вещи я отдала. Она была выше, а теперь и тоньше меня, но размер одежды более или менее совпадал.

За Руби, путаясь у нее под ногами, спускалась Кода – быстро она меня предала! Поначалу она была кошкой Айдана, жила своей жизнью и к людям относилась наплевательски – за исключением Руби.

Руби собрала волосы в хвостик, на ее руке была одна из моих резинок.

– Лишних очков от солнца нет? – спросила она.

Я вытаращила глаза. Будто следишь за аварией на дороге в замедленной съемке.

– Что ты надумала? – спросила я.

Вместо ответа она открыла ящичек стола у входной двери – там всегда лежат ключи, там же Руби держала и ключ Труэттов, когда выгуливала их собаку. На секунду я решила, что она ищет именно его, но она подхватила электронную бляшку от черной калитки – вход к бассейну.

– Идем к бассейну?

– Руби… – надо ее предостеречь.

Она сжала губы и ждала, что я скажу дальше.

– Не уверена, что сейчас это уместно, – сказала я. Пусть знает. Хотя она и так знает.

Она чуть отвернулась, но я все-таки увидела, как на ее губах промелькнула улыбка.

– Срываю пластырь, – пояснила она, открывая входную дверь. Ну, это не совсем точно. Не тот образ, смягчилась она, что ли, в тюрьме? Я бы сказала иначе: она заигрывает с преисподней. Или льет на открытую рану уксус.

Руби вышла босиком, оставив дверь приоткрытой. Предложение составить ей компанию. Но я не пойду. Не средь бела дня. Не на нашей улице. Не в нашем заповеднике.

Она здесь, в моем доме, это уже плохо.

Однако я все-таки вышла на крылечко, чтобы посмотреть ей вслед. Она прошла мимо дома Труэттов, даже не глянув на крыльцо и темные окна. Без всяких колебаний, уверенной походкой она прошла мимо дома, в который якобы проникла однажды ночью, выпустила собаку, завела в гараже двигатель старенькой «Хонды», дверь из гаража в дом оставила полуоткрытой – Брэндон и Фиона Труэтт беззвучно умерли ночью от отравления угарным газом.

Мой дом стоит прямо в центре нашего поселка. Шесть домов расположены полумесяцем. Каждый из них выходит на широкую подъездную дорожку из бетона, за ней, посредине, – зеленый холмик, засаженный деревьями, которые летом загораживают вид на озеро.

Бассейн прилегает к главной улице поселка, за ним уже лес, озеро, и, если найти выгодную точку для обзора и пофантазировать, может показаться, что бассейн и озеро – одно целое.

Очевидно, что пока Руби проходит мимо домов, ее засекают все камеры безопасности. Они наблюдают за девушкой. Регистрируют ее в каждый отрезок времени, чтобы потом все свести воедино и отследить каждый ее шаг. Вот дом Броков, именно их камера уловила шум той ночью. Камера над звонком углового дома, где живут братья Сиверы, поймала идущую мимо фигуру в капюшоне – кстати, с Руби Флетчер эта камера была хорошо знакома.

Руби исчезла из моего поля зрения, значит, идет мимо дома Уэллменов – их камера записала, как Флетчер бежит к лесу, в сторону озера.

Я стояла, вслушиваясь в тишину, как вдруг сбоку что-то мелькнуло.

У входа в соседский гараж, поддерживая руками живот, стоит Тейт. Между нашими домами всего несколько ярдов, еще чуть-чуть и это был бы двойной блок с общими стенами. Можно сказать, что мы живем под боком друг у друга. И сейчас она смотрела на меня в профиль.

– Я не знала, что она приедет, – сказала я.

– Сколько она здесь пробудет? – спросила Тейт.

Я вспомнила о пустой сумке у меня в доме.

– Пока неясно.

По официальной версии, Тейт и Хавьер Кора той ночью ничего не видели и не слышали, они вернулись от друзей за полночь, их камера ничего не показала. Неофициально… они не особо удивились. Поэтому сейчас Тейт сжимает зубы, то ли от ярости, то ли от страха.

Тейт ростом примерно пять футов, можно сказать, мелкая. О том, что на самом деле никакая она не Тейт, я узнала только во время следствия. Так ее стали называть в колледже, в честь известного игрока в лакросс. В то время она играла в местной команде, где и познакомилась с Хавьером. Он тоже стал называть ее Тейт. Густые светлые волосы она и теперь завязывала в высокий хвост, на лбу – спортивная повязка, хоть сейчас выходи на поле. Я никогда не видела ее в игре, но вполне могу себе представить. Маленькая, да удаленькая – это как раз про нее.

В нашем поселке Тейт и Хавьер – самая общительная пара. На выходных устраивают барбекю, всегда в первых рядах, когда у нас совместные сборища.

– Сделай что-нибудь, – заявила она, округлив глаза. Во время беременности Тейт стала менее общительной и более требовательной. Впрочем, за последние полтора года мы все почерствели. Стали более скептичными, осмотрительными, закрытыми.

Я неопределенно кивнула. Мы обе посмотрели в сторону дороги, куда ушла Руби.

– Чейз в штаны наделает, когда ее увидит, – небрежно бросила Тейт и ушла в дом.

Тейт любит перегнуть палку, но сейчас – не тот случай. Если Чейз ее увидит… Если его заранее не предупредят…

Я схватила купальник и поспешила вслед за Руби.

Глава 2

Если честно, никто из местных Брэндона и Фиону Труэтт не любил.

Внешне все было пристойно. Мы улыбались друг другу, здоровались при встрече. Но желанием общаться с ними никто не горел.

Брэндон был главой приемной комиссии в колледже Лейк Холлоу, где многие из нас работали. Он свято верил, что работу и жизнь за ее пределами смешивать нельзя. Был холоден и осуждал всех, кто не соблюдал его личный кодекс поведения. В общем, козел был еще тот. Фиона была ему под стать: холодная, осуждающая и, само собой, та еще коза.

Потом мы стали относиться к ним лучше. Из сострадания.

С тех пор как их нашли мертвыми, дом стоял пустым. Сейчас он принадлежит банку, но желающих его купить нет. Так он и стоит немым укором – пустой и пугающий.

Через несколько месяцев двор чрезмерно зарос травой. Нам пришлось составить график, чтобы сохранять приличный вид, – именно так мы поступили, когда Шарлотта Брок попала в аварию и ей сделали операцию на колено. Это не был альтруизм, мы, конечно, люди хорошие, но не настолько. Нас беспокоил собственный статус: если эта недвижимость полетит в тартарары, она и нас за собой потащит. Как ни крути, мы все здесь повязаны.

Поселок Холлоуз Эдж занимал узкое пространство возле озера Холлоу, пятьдесят тесно стоявших домов окружали озеро, полумесяцем примыкая к двум главным дорогам. Строительство закончили пять лет назад, и во многих домах жили первые владельцы. Все дома были построены однотипно и стоили весьма умеренно. Промышленности вокруг нет, значит, каждый день ездить на работу особо некуда. Почти все в окрестностях озера Холлоу работают в колледже, в частной школе или в системе государственного образования.

Все мы – люди с высшим образованием, хотя оплату нашего труда высокой не назовешь. Но плюсов много: прекрасный вид, удобство жизни в пригороде, обаяние собственного кусочка природы: ночью можно услышать, как она оживает, особенно у воды. И в твоем распоряжении лето. На административных должностях ты занят круглый год, но остальные наслаждаются свободой с середины июня по середину августа. Два с лишним месяца никакого обязательного посещения, никакого жесткого графика. Технически я работаю в колледже круглый год, но летом предоставлена сама себе, на работу надо ходить скорее по желанию.

На другой стороне озера, ближе к колледжу, есть зоны покруче нашей: там и дома побольше, и общины лучше развиты, есть доступ к озеру и причалам для яхт. Формально прямого доступа к озеру у нас нет, но через лес от дома Уэллменов ведет дорожка, немного под уклон, по ней можно тащить каяки или каноэ. Вдоль этой неровной тропинки лежат доски, чтобы не повредить лодку о торчащие из-под земли корни.

Детей младшего возраста почти нет, община формировалась, исходя из предлагаемых возможностей. Игровой площадки нет. Охранника у бассейна тоже. Поблизости озеро. Опасности хоть и неявные, но родителям понятные. В основном мы – молодые специалисты, энергичные карьеристы.

Айдан и я вписывались в эту картину наилучшим образом. Едва мы распаковали вещи прямиком из Бостонского университета, где мы и познакомились, местный круг нас безоговорочно принял. Нас привлекла перспектива построить здесь новую жизнь. Мы оба выросли у воды. Я провела детство в миле от мыса, выучилась там и рыбачить, и ходить под парусом, и часами глядеть на волны. Он – на берегу Флоридского пролива, неудивительно, что полюбил и биологию, и водный туризм. В этом месте мы видели для себя нечто общее, хорошо нам знакомое, казалось, оно тоже приняло нас за своих.

Прошло пять лет. Я шла к бассейну вслед за Руби и думала: на нашей улице я знаю всех.

Я решила было зайти в угловой дом к Маку, проверить, получил ли он мое сообщение, но занавески в нем были плотно задернуты. На дороге, со всех сторон стояла полная, даже неестественная тишина, только цикады начинали перекликаться в деревьях. Обычно моих соседей я хорошо слышу.

Наши участки за домом впечатаны один в другой, высокие белые заборы дают иллюзию уединения. Мы не видим друг друга, но слышим все, хотя не подаем виду. Каждый из нас – карикатура по ту сторону забора, низведенная до своих самых характерных черт. Иногда сквозь тонкие доски мелькают цвета, за забором кто-то движется, хотя тебе казалось, что рядом никого нет.

В обычный выходной в это время все уже на ногах, либо занимаются чем-то по дому, либо сидят на участке и читают. Кто-то садится на велосипед и вдоль озера едет в город, либо просто прогуливается, пока не началось пекло.

Но в эту субботу на улице непривычно тихо. Полудрема, как про нас однажды написали в газете, эдакое сообщество ленивцев, забывших об опасности.

По правде говоря, летом здесь всегда опасно. Природа буйствует. Все вокруг спит. Привычного распорядка нет, у тебя неожиданно куча свободного времени. Можно заняться тем, на что этого самого времени нет в течение года. На чем-то сосредоточиться. Попробовать что-то изменить.

А крайности всегда опасны. Летом некуда спрятаться – ни от соседей, ни от себя.

С виду Холлоуз Эдж и сейчас кажется тихим и уютным местечком, но это неправда. Может, когда-то так и было, но сейчас все иначе. Одно могу сказать наверняка: полудремы больше нет.

Слава богу, у бассейна почти никого. Руби устроилась в удобном синем лежаке, подтащив его прямо к ступенькам бассейна. Но она забрала мой ключ, и придется ее окликнуть, иначе мне внутрь не попасть.

Чейза нет, и на том спасибо. И Мака тоже.

Есть мужчина в дальнем углу, темная шляпа надвинута на солнечные очки, лежак развернул прямо к солнцу, руки загорелые, а торс бледный. Это Престон Сивер. Младший брат Мака. То, что он здесь, неудивительно: в выходные он часто выходит к бассейну, возможно, подровнять свой загар. Престон работает в службе безопасности колледжа, всегда все про всех знает – на работе и за ее пределами – и всегда готов этими знаниями поделиться.

Именно Престон Сивер сказал полиции, что однажды, когда Руби и Мак выясняли отношения, кто-то залез к ним в дом и разбил там посуду. Задал тон. Теперь этот Престон меня сторонится, думает, мне нельзя доверять.

Только недоверие у нас взаимное, еще неизвестно, у кого оно сильнее. Ведь он тогда сразу ополчился на Руби! Я брата предупреждал, сказал он полиции. Мол, он всегда подозревал, что в Руби сидит опасность, которая обязательно вырвется наружу.

Иногда, когда он смотрит на меня, я думаю, что тоже кажусь ему подозрительной. И брата насчет меня тоже стоит предупредить.

Сейчас Престон лежит неподвижно, но кто знает, заметил он Руби или просто спит. Они и прежде никогда не ладили. Престон считал Руби зазнайкой и выскочкой, а она считала его пустым местом, неудачным ответвлением Мака. Они и раньше обходили друг друга стороной, не соприкасались. Это особый навык, но он работает только по обоюдному соглашению. Они заключили своего рода пакт.

А вот Марго Уэллмен Руби заметила. В бассейне был ее малыш, и она то и дело бросала на Руби мимолетные взгляды, но свои планы менять не собиралась. Неторопливыми кругами она возила ребенка – уже подросшего – на желтом надувном матрасике.

Я стояла у закрытой калитки, звать Руби не хотелось – объявлять, что мы вместе, нарушать равновесие, – но она подошла к краю бассейна и наклонилась.

– Твой малыш? – спросила она Марго.

Марго не придвинулась, но и отстраняться не стала. Сохранила безопасное расстояние, однако матрасик подтянула поближе.

– Да, это Николас.

У Николаса были такие же рыжие кудряшки, как у мамы, редкие и тоненькие, но точно мамины. Марго завязала волосы пучком на макушке, чтобы их не мочить, но завитки выбились и от влаги прилипли к шее.

– Привет, Николас, – Руби помахала малышу рукой. Она улыбнулась, когда с детским восторгом он замахал пухлыми ручонками в ответ. – Поздравляю, Марго. Не ребенок, а прелесть.

– Спасибо, – ответила Марго.

По поводу отсутствия Руби – ни слова. Никаких извинений, сожалений или поздравлений. Вот и пообщались – изысканно, до боли вежливо. Ни слова о том, что именно широкоугольная камера Марго, глядящая на озеро и ведущую в лес тропинку, поймала Руби, бегущую ночью сквозь деревья. Все решили, что она хотела избавиться от какой-то улики и выбросить ее в водоем или спрятать где-то в лесу, но потом ничего похожего не нашли.

Руби поднялась, заметила меня у калитки, улыбнулась и впустила на территорию бассейна.

– Вот кто к нам все-таки пришел.

– Привет! – Я протянула ей свою сумку для бассейна. – Я захватила полотенце и крем от загара. Ну и перекусить.

Будто я потому и пришла, что она по рассеянности не подумала о погоде. Или просто забыла, как нещадно летом палит виргинское солнце.

– Я знаю, что ты всегда выручишь, – сказала она.

Марго глянула на меня, когда я проходила мимо. Неплохо бы ей объяснить. Просто сказать: я здесь, если что-то вдруг пойдет не так, чтобы присмотреть за Руби. Снять напряжение, если оно возникнет.

Свободной рукой Марго подцепила синюю лямочку своего купальника и подтянула на плечо, потом другую, а сама поглядывала на нас. Казалось, после рождения ребенка тело ее с каждым месяцем меняется, и она все время то поддергивает лямочку, то подтягивает ремень, то приводит в порядок вырез платья.

Когда я села на лежак рядом с Руби, Марго переключилась на ребенка и что-то замурлыкала. Я передала Руби крем, фрукты и посмотрела на калитку. Так легко вернуться к старым привычкам: фиолетовая кружка-термос – это ее, голубая – моя. Лежак ближе к зонтику для меня, там больше тени, у меня больше шансов сгореть, чем у нее, хотя я всегда вспоминаю об этом, когда уже поздно.

Так просто сделать вид, что все как обычно. Мы все здесь – великие притворщики.

Я перевела взгляд на Престона: он приспособил сотовый на животе и поглядывал вниз, будто что-то читал на экране. Но под каким-то странным углом стоит мобильник. Уж не фотографирует ли он нас? Или записывает? За ним такое водится – фотографировать людей у бассейна.

Он чуть повернул телефон, свел губы вместе, словно сдерживая улыбку. По моей шее пробежали мурашки, я выпрямилась и посмотрела прямо на него. Но он и бровью не повел… Может, я рехнулась? И он просто смотрит видео – из ушей торчат наушники – или что-то читает. Или шлет сообщение брату: угадай, кто сейчас сидит у бассейна…

Он ухмыльнулся, положил телефон рядом с собой экраном вниз, откинулся на лежаке чуть глубже.

И полная тишина. Марго возит ребенка по бассейну. Престон застыл, разве что пальцы выстукивают ритм по боковине лежака.

Ну, скажите хоть что-нибудь. Что там у вас на уме. Все-таки не чужие люди. Знаем Руби с тех времен, когда она только вступала во взрослую жизнь. А прошлой осенью все мы давали показания на слушании по ее делу.

Мы познакомились с Руби, когда мне было двадцать пять. Тогда я работала в приемной комиссии, а она, двадцатиоднолетняя студентка, приехала на лето погостить к отцу. Мы с Айданом как раз обустраивались на новом месте, а она, еще девчонка, сидела с подружками у бассейна.

Люди жаловались, не напрямую, но были явно недовольны. Писали на доске объявлений: Как себя должны вести гости у бассейна? Есть у нас правила или нет? Сколько эти зеленые студенты должны выпить, чтобы кто-то решился их одернуть?

Она уже тогда флиртовала с Маком, который был старше меня и не обращал на нее внимания, разве что кивал в знак приветствия, когда проходил мимо с банкой пива в руке.

Я всегда питала к Руби слабость. Она напоминала мне лучшее, что было в моем брате. Умеет пошутить, порадоваться жизни, выкинуть какой-нибудь бесшабашный номер – все это и сейчас есть у моего брата, если откинуть все плохое.

Получив диплом бакалавра, Руби пошла учиться на магистра, стала подрабатывать в нашем отделе, водила абитуриентов по колледжу, открылась мне с другой стороны. Мы часто вместе обедали. Она рассказывала о планах на будущее.

Едва получив диплом магистра, она начала преподавать английский на подготовительных курсах, чтобы сэкономить на жилье, осталась жить у отца. Айдан в тот год как раз защитил диссертацию.

Тогда же он меня бросил, нанес внезапный удар исподтишка. Такой быстрый и неожиданный, что поначалу ярость заглушила сердечную боль… Я и сейчас точно не знаю, что именно принесло мне больше страданий: сам разрыв или то, как это произошло.

Он собрался «искать новые возможности, и хватит делать вид, что все у нас хорошо». А я считала, что все возможности есть здесь. Я пыталась понять, что на него нашло, спорила с ним, а он развел руки в стороны и сказал: «Господи, Харпер, мне здесь все надоело».

Будто щелкнул какой-то выключатель, и он увидел свою жизнь другими глазами: четыре стены, дороги вокруг нашего поселка, я – и никуда от этого не деться.

Получалось так, что от меня надо спасаться бегством.

Тайну из нашего разрыва делать не стали – летом без жертв не обходится. Что оставалось делать? Просто следить за ходом событий. Приехал грузовик, половину мебели Айдан увез с собой. Я в приступе безумия потребовала оставить кота. Для местных мужчин – Хавьер Кора, Мак и Престон Сиверы, Чейз Колби – Айдан устроил прощальную вечеринку. Все они сделали вид, что все нормально. Никто не сказал, как я платила за его обучение, а он, едва выпустившись, тут же меня и бросил.

Мой отец и тот не проявил сочувствия, когда я ему рассказала. Айдана он всегда недолюбливал. Узнав, что мы собираемся жить вместе, стал перечислять мне его недостатки, да так, что едва хватало пальцев двух рук. Дескать, мне свойственно видеть в людях только их потенциал. А что, собственно, в этом плохого?

Теоретически, дом мы купили вместе. Но ипотеку открыли только на меня, ведь у Айдана была жуткая кредитная история и безрадостное соотношение между долгами и доходами (об этом, в частности, предупреждал отец).

А потом отец Руби продал дом и уехал. Она спросила, не возьму ли я компаньонку. Я еще не отошла от предательства Айдана, по вечерам не могла справиться с давящей тишиной. В доме поселилась пустота, на душе было тошно.

Я отдала ей кабинет Айдана на втором этаже, напротив хозяйской спальни. Она побросала вещи в машину, проехала два квартала до моего дома, я со смехом сгребла с заднего сиденья ее одежду. Мне было двадцать восемь, ей двадцать три – точно и не скажешь, кто кому сделал одолжение.

Сейчас мне тридцать, ей двадцать пять, разница между нами не так заметна.

Наконец Марго разыграла сценку: уход из бассейна. Обращаясь в пространство, она объявила, что пора и прикорнуть, будто ей требовался повод, чтобы уйти вежливо. Сложила в коляску все свое хозяйство – с краев свешивался желтый матрасик – и посадила малыша к себе на бедро.

Потом поднялся Престон, чуть прикрыв полотенцем линию загара на предплечье, неопределенно кивнул в нашу сторону и пошел к калитке. Я чуть подняла подбородок в ответ – привычка. Руби, занятая своими делами, даже не повернула головы.

Я проверила мобильник – все тихо. Мак не ответил. Если честно, я бы на его месте поступила так же – вдруг она заметит? Держалась бы от нее подальше. Вообще не связывалась бы, надеясь, что это временно и завтра жизнь вернется в норму.

Больше желающих полежать у бассейна не было, хотя жара набирала силу, становилась удушающей.

– Везет нам, – заметила Руби, протягивая руку к фруктам, – весь бассейн в нашем распоряжении.

Мы лежали молча. Солнце, напитки. Но я не отводила глаз от входа.

Руби нырнула в воду и стала плавать на спине, а меня затянуло прошлое. Какие-то воспоминания о том, что нас связывало, будто паузу в наших отношениях можно вычеркнуть. Запахло кремом и хлоркой, следы босых ног Руби отпечатались на бетоне, она аккуратно выжимала волосы.

Стопой она подцепила ножку кресла, отодвинула от наползавшей тени, и на меня вдруг накатила ностальгия. На губах возник вкус сладкой сангрии, которую любила готовить Руби. Она закидывала в варево все фрукты, какие были в моем холодильнике, приторный напиток согревал горло. Кожа в те бесконечные дни напитывалась летним солнцем, потом дома под душем я потихоньку смывала с себя его жалящие укусы.

Наконец появились соседи, посмотреть на Руби самолично: кто-то выводил собаку, кто-то просто гулял, кто-то болтал по телефону. Друг за другом, будто сговорились. Все замедляли шаг, бросали короткий взгляд и шли дальше.

После ее ареста все они сказали: насчет Руби Флетчер «мы всегда что-то чувствовали». Мол, за ней и раньше водились темные делишки. Говорили: «на пикнике у меня из кошелька пропали деньги», «а у меня из гостиной, когда встречали Новый год», «из сумки у бассейна – это Руби. Я точно знаю». Психоз набирал силу, люди пытались понять, как же они прозевали опасность, что так давно свила гнездо в нашей общине.

Наконец я увидела Чейза. Без формы, но шел так, словно был при исполнении. Уверенный, властный, дородный, плечи развернуты. Остановился и смотрит через улицу, будто не может поверить своим глазам. Темный ежик, ноги широко расставлены, руки крепко уперлись в бока. Чейз стоял так довольно долго. Если Руби его и заметила, виду не подала.

Мы считали, что Чейз – это «свой» полицейский. Знали, что он всегда расскажет, почему воют сирены, как идет расследование об угоне авто. Его постоянно приглашали на собрания общины, выуживали у него разные новости за баночкой пива у бассейна. С ним мы чувствовали себя в безопасности. Но после истории с Брэндоном и Фионой Труэтт он заметно изменился.

Вот и местная доска объявлений поначалу была просто источником информации: У кого есть номер хорошего сантехника? Что за шум был ночью? Слышали, что по соседству объявился какой-то бродяга?

В последние пять лет Холлоуз Эдж как группа здорово окреп. Мы поймали воров, которые крали посылки. Засекли мужа Шарлотты с другой женщиной, когда Шарлотты не было. Если видели койота, предупреждали соседей, чтобы они запирали своих маленьких любимцев. Совместно мы раскрывали тайны и решали проблемы. Сводили информацию воедино, выкладывали на доску видео с наших камер безопасности. Делали выводы о результатах.

Но и община претерпела заметные изменения. Когда стало ясно, что смерть Брэндона и Фионы Труэтт выглядит подозрительно, мы – под началом Чейза – уверовали в то, что раскрыли дело и нашли убийцу. Разложили по полочкам, куда и когда ходила Руби, передали полиции наши улики и комментарии на доске объявлений, превратили их в официальные показания.

Теперь мы стали осторожнее. И сами по себе, и в том, что писали на доске объявлений. Сообщения удалялись, едва был получен ответ, а то и раньше.

Руби посмотрела на калитку, где стоял Чейз, и шутливо помахала ему фиолетовой кружкой-термосом. Конечно, она сразу его увидела.

Наконец он повернулся к дороге и скрылся из виду. Я перевела дух.

– Ладно. Ты отметилась. На мой вкус, уже припекает. Идем.

– Хорошо, – согласилась Руби, потягиваясь. – Пора наполнить желудок чем-то сытным.

Мы шли назад, а я озиралась по сторонам: нет ли Чейза? Может, прячется за деревьями или караулит возле моего дома. Смотрела, появится ли вообще кто-нибудь. Но никого не было.

Тем не менее они на нас смотрели. Мелькали тени за окнами. Все предпочитали оставаться в надежном укрытии.

Когда мы перебирались в Холлоуз Эдж, нас привлекло именно это: обособленность, уединенность. Тесный круг. Соседи, которые, если что, присмотрят друг за другом.

А теперь мы стали заложниками такого образа жизни.

Скажу прямо: после смерти Брэндона и Фионы Труэтт мы попали в западню. В ловушку, где каждый знал про другого абсолютно все.

Глава 3

Я уговорила Руби разрешить мне заказать пиццу, и вот мы сидим в гостиной, перед ней мой открытый ноутбук, а рядом, по другую от нее руку, на диване, свернувшись калачиком, лежит Кода.

– Ты точно готова заплатить? – спрашивает она, быстро добавляя в интернет-корзинку разную одежду.

– Абсолютно.

Ведь это я отдала ее вещи, и вот она сидит рядом со мной, излучая легкий запах хлорки, влажные волосы спутались, в моей летней одежде. Кредитки у нее нет, работы тоже, счета в банке – тем более.

Она выбрала экспресс-доставку и передала ноутбук мне – ввести информацию для оплаты.

– Меня это вполне устраивает, – сказала она и подмигнула. Не помню, чтобы она раньше подмигивала. Больше всего меня нервировали эти ее новые причуды.

Она подвинулась ближе, подушки между нами чуть вжались, и ее плечо на миг коснулось моего. Руби наблюдала за тем, как я размещаю заказ.

– Слушай, давай поглядим, что про меня говорят.

Я вздрогнула, сердце подскочило к горлу.

– Хочешь, чтобы я тебя погуглила?

Что там может выскочить? Ссылки, по которым я уже переходила, прочитанные статьи, все, что я и так проглотила, без свидетелей.

– Нет, – возразила она. – Я имею в виду здесь. На страничке. Что говорят на местной страничке.

У меня закололо в пальцах. Руби никогда не имела доступа к страничке сообщества Холлоуз Эдж, ведь она не собственница. Президент нашего правления Шарлотта на свое усмотрение разработала правила: доступ к местной страничке имеют только собственники жилища. Тогда она решила, что Руби – нечто среднее между не зарегистрированным съемщиком и заехавшим на долгий срок гостем.

Но как ей сейчас отказать? Она сидит рядом, на ней моя одежда, потому что ничего своего у нее нет. Когда-то я сама уговорила ее остаться – эта мрачная тайна пока остается при мне.

Она смотрит, как мои пальцы бегают по клавишам, вводят логин, пароль. Страничка загрузилась быстро, записи выстроились по датам. Сегодня новых постов не было. Ни одного.

– Сейчас все по-другому, – объяснила я. – Народ сюда без особой надобности не заходит.

Я быстро захлопнула ноутбук, прежде чем она успела посмотреть записи, сделанные раньше, проверить, не обманываю ли я ее.

Со вздохом она отодвинулась на свою сторону дивана.

– Сама не знаю, чего я ждала, – сказала она и взяла еще один кусок пиццы с сыром. – Может, мои фотки с каждой камеры на улице? – Она наигранно улыбнулась и прикрыла глаза, вдыхая аромат жирной пиццы. И по пицце, наверное, соскучилась. – А ты свою починила, Харпер?

Когда-то у меня тоже стояла камера безопасности. Торчала под углом над крылечком, скорее для устрашения. Но в ту ночь она ничего не записала. Даже если Айдан и заказал какую-то услугу, срок давно истек.

– Нет, руки так и не дошли, – призналась я. Хотя само устройство до сих пор бессмысленно смотрит в пустоту. Камеры, с одной стороны, тебя защищают, но также могут тебе навредить. Любое мелкое нарушение они зафиксируют. А сколько людей могут рассориться! Как меня спасет камера, если ключ от моего дома у человека, который попал в тюрьму?

Мы поели, я отнесла тарелки на кухню, выбросила коробку из-под пиццы в мусорный бак в гараже. Наверное, Руби захочет поспать. Уверена, она устала не меньше, чем я. Палящее солнце, прохладительные напитки – все это располагает к отдыху… я даже не знаю, когда она последний раз спала.

– Тебе что-то нужно, пока я не пошла спать? – спросила я, выключая телевизор. Должна же она понять намек?

Она поменяла позу на диване и посадила Коду на колени.

– Нет, все хорошо. Просто привыкла к шуму. Забыла, что может быть так тихо.

Но тихо было только в доме. Снаружи ночь жила своей жизнью, природа вокруг будто шевелилась. Стрекотание сверчков со стороны леса, кваканье, доносящееся с озера. Этот звук однажды напряг меня, но оказалось, что к окну прилипла лягушка, она верещала так пронзительно, будто просила помощи.

Когда шло расследование, мы официально стали патрулировать поселок и ввели комендантский час. Нас еще долго мучили страхи. Мы запирали двери и калитки, плотно задергивали занавески, перед сном клали на тумбочку газовый баллончик или еще что похлеще. Вслушивались в тишину. Говорили шепотом. Пытались объяснить звуки, которые доносились из соседних домов. В три ночи вдруг заиграет музыка. Какая-то ссора недалеко. Стук. Мы глазели в потолок, мучились бессонницей, изучали прежние записи на своих камерах.

Руби ничего этого не знала, за время ее отсутствия здесь многое изменилось.

– Спокойной ночи, Харпер, – сказала она, потому что я никак не уходила.

– Спокойной ночи, – ответила я. Не хотелось оставлять ее одну, но я все-таки ушла в спальню. Еще подумает, что я ей не доверяю, чего-то боюсь.

Окно моей комнаты было над входом в дом, а ее комната, поменьше, выходила на участок, вторая дверь туалетной комнаты открывалась в коридор, который вел на лестницу и к входу. Перед тем как лечь, я еще раз глянула в телефон. Никто меня не домогался. Ни звонков, ни сообщений, ни вопросов. Но эта тишина была вполне красноречивой. Моя дружба с соседями слишком хрупкая, такое испытание, как приезд Руби, ей не выдержать.

В прошлом году мы узнали, хотя, возможно, знали это всегда, что у Холлоуз Эдж есть два обличья. Одно на поверхности: мы приветливо машем соседям, что-то советуем, приоткрываем друг другу калитку у бассейна, улыбаемся.

Но есть и другое, кипящее внутри.

Удивляться тут нечему. Я с этим столкнулась в своей семье, когда росла. Моего брата Келлена с шестнадцати лет таскали по исправительным учреждениям, и отношения между родителями стали напряженными, дали трещину. Мама с папой спорили, обвиняли друг друга. Но миру представал совершенно другой фасад, мы лакировали действительность, делали хорошую мину и выдавали черное за белое.

Наконец я услышала, как Руби поднимается по ступеням. Принимает душ. Я расслабилась, перевернулась, постоянно поглядывая на дверь. Из-под нее виднелась тень. Я досчитала до десяти – тень не исчезла. Посмотрела на дверную ручку – надо было запереться? Что хуже: допустим, Руби войдет. Или не войдет, но поймет, что мне страшно?

Наконец, тень отступила. Но тут я услышала, что Руби спускается по лестнице, скрипнула задняя дверь. Я села в постели: куда она собралась? Что у нее на уме? Часы на моем столике, как надежный свидетель, отмеряли время.

Может, я зря беспокоюсь? Что-то хочу прочесть между строк? А она всего-навсего вышла подышать свежим воздухом, это ведь так понятно.

Но из головы не шли мысли о той ночи, к которой мы были вынуждены возвращаться и с полицией, и сами. Тогда я и услышала, что так же скрипнула задняя дверь, а потом включилась вода в душе – около двух ночи.

В тот момент у меня не возникло никаких подозрений. Даже когда нашли тела.

Поначалу никто не испугался. Все были потрясены, это да. Огорчены, конечно. Но страха не было. Если чего-то и боялись, то себя. Боялись, что упустили нечто важное. Когда Брэндона и Фиону нашли мертвыми, мы еще не знали, что это преступление – разве что убийство-самоубийство на бытовой почве (и мы могли направить следствие по любому из этих путей). Если это и преступление, то локальное.

Но постепенно, через несколько дней, картинка изменилась.

Детектора угарного газа – такой стоял в каждом доме – на своем месте не оказалось, его в доме вообще не было.

Полиция обошла всех в округе: где мы были той ночью, что слышали, на что обратили внимание. Наконец стало ясно: в доме, кроме Брэндона и Фионы Труэтт, был кто-то еще.

И этот кто-то их убил.

Воскресенье, 30 июня

СТРАНИЧКА ОБЩИНЫ ХОЛЛОУЗ ЭДЖ

Тема: НАПОМИНАНИЕ! Вечеринка у бассейна в честь 4 июля

Отправлено: 8:47

Хавьер Кора: В четверг приходите с соседями смотреть фейерверк в честь 4 июля! С территории нашего бассейна открывается отличный вид на шоу у озера. Приглашаем всех!

Марго Уэллмен: А это сейчас уместно?

Хавьер Кора: Почему нет?

Тема: Дежурство

Отправлено: 9:02

Марго Уэллмен: Может, снова будем выходить на дежурство?

Престон Сивер: Давайте, а то зимой как-то расслабились. Лично я готов.

Марго Уэллмен: Чейз! В прошлый раз дежурства организовал ты?

Шарлотта Брок: Чейз в нашей группе больше не состоит.

Глава 4

Когда утром я спустилась на кухню, Руби уже готовила завтрак: тосты, яичница, кубики вчерашнего арбуза в миске. Я выжидала у себя в комнате, приняла душ, проверила, что на доске объявлений написали соседи, выглянула в окно посмотреть, нет ли чего подозрительного. Мне предстоял еще один день с Руби в моем доме – как с этим справиться?

– Доброе утро! – встретила она меня.

На столе уже стоят две кружки кофе, у ног Руби Кода из своей мисочки ест свежий корм. Бодрый голос, легкая улыбка – наверное, одну чашку кофе она уже выпила. На ней моя старая футболка, спортивные шорты, косметики нет, волосы собраны в тугой хвост. Кожа чуть бронзовая от солнца, но порозовела на щеках и у переносицы.

– Ого! – Она вытянула руку и прижала к моей шее два холодных пальца. – Ты обгорела.

Я и сама это поняла, стоя под горячей струей в душе.

– Давно проснулась? – спросила я, взяв протянутую мне кружку. Все как раньше. Роли расписаны.

– Более или менее. Наверное, тело привыкло к ранним подъемам и не знает, куда себя девать.

Она склонила голову набок, будто ждала, что я задам следующий вопрос.

В соседнем доме, спасая меня, затрещала газонокосилка, и я выглянула в окно над раковиной. На этой неделе косить траву возле пустого дома была очередь Шарлотты, поэтому там была одна из ее дочерей-подростков. Издалека я всегда различала их с трудом. Одной семнадцать, другой восемнадцать, у обеих длинные каштановые волосы, длинные белые ноги и нервная привычка во время разговора теребить кончики прядей.

– Ты завтра работаешь? – спросила Руби, и я оторвалась от окна. Она хочет, чтобы я слиняла? Или это просто так, поддержать разговор?

– На этой неделе я свободна, наш отдел не работает.

Это было не совсем так, но звучит достоверно. Впереди четвертое июля, и трое моих коллег со своими парнями на всю неделю арендовали пляжный домик. Меня тоже приглашали, но я сказала, что я пас, хотя при мысли о пляже плечи сами распрямлялись, а дыхание становилось ровнее. Я отшутилась, мол, кто-то должен остаться на хозяйстве, хотя летом график у нас гибкий, и старшая как раз я.

Но завтра я на работу не пойду, исключено. Оставить Руби в доме одну – ни в коем случае.

– Эй! – воскликнула она, навалившись на стойку и всем видом выражая беспечность. – Ты кусты пересадила? – Руби смотрела не на меня, а куда-то в пространство за окном гостиной, в сторону моего дворика.

Я постаралась ответить ей в тон, беззаботно, обхватив теплую кружку руками, чтобы сделать глоток кофе:

– Да, еще весной. Ходили тут какие-то, спрашивали, не нужно ли что на участке сделать, вот я и клюнула.

Руби повернула лицо ко мне, поставила кружку на стол.

– Что значит «какие-то»?

Газонокосилка оглушительно заскрежетала прямо под кухонным окном, я подождала, когда она утихомирится.

– Точно не знаю, какие-то мальчишки из колледжа, просто хотели подзаработать.

Она повернулась к столу и поставила кружку в раковину.

– На участке клево. Только вроде бы кролики появились. Что-то там есть.

В голове мелькнуло: может, там есть ты, Руби? Ты же вчера вечером выходила? Искала там что-то свое?

Под окном снова возникла газонокосилка, и на сей раз дочка Шарлотты – старшая, Уитни, вблизи я их различаю – бросила взгляд в кухонное окно. Руби махнула ей рукой, та выдала неестественно широкую улыбку. До меня дошло: она специально ходит под окном, надеясь увидеть Руби, с бесстрашным и нездоровым любопытством, какое подросткам стоило бы унять.

Руби проводила Уитни взглядом.

– Посмотришь на девчонку, которую давно не видела, и понимаешь, как летит время.

– Ей скоро в колледж, – сказала я.

В прошлом месяце у бассейна была вечеринка, пришли все, можно было подумать, что мы отправляем ее в самостоятельное плавание на край света, а не просто в колледж на другом краю озера. Но Шарлотта такая, придерживается устоев, соблюдает традиции. Она даже привела обеих девчонок на экскурсию по колледжу, ждала в моем кабинете с Молли, младшей дочерью, пока Уитни проходила в другой комнате собеседование. Будто и так не было ясно, что ее примут.

Руби наблюдала за тем, как Уитни косит траву.

– Бывало, раньше смотрю на нее и думаю: это же я, когда была в этом возрасте! – Руби вдруг поморщилась: – Надо ее предупредить, – приложив руку ко рту она крикнула: – Осторожно! – Но услышать ее могла только я.

Руби преподавала английский в частной школе Лейк Холлоу, где и учились в старших классах дочери Шарлотты. Арест Руби для школы не прошел бесследно – родители были в ярости, как же, рядом с их детьми была убийца!

Интересно, а как к этому отнеслись дочки Шарлотты? Ведь раньше они Руби доверяли. И теперь пять раз подумают, прежде чем кому-то открыться? Испугались они тогда или были просто сбиты с толку? Случалось, я прихожу домой с работы, а за нашим кухонным столом сидит Уитни и делает уроки, а Руби где-то рядом, проверяет тетради. Полная гармония.

Руби была достаточно взрослой, чтобы быть их учительницей, но достаточно молодой, чтобы быть с ними «своей», разрешать им при надобности приходить сюда, и располагать их доверием. Достаточно молодой, чтобы обращаться к соседям «господин и госпожа Труэтт», чтобы ее нанимали ухаживать за домашними животными, забирать почту, когда хозяева куда-то уезжали. Еще будучи студенткой, она сидела с собакой Труэттов, а если они совсем ее доставали, могла поделиться с нами пикантной подробностью: «Между прочим, они спят в разных комнатах».

Руби кашлянула.

– Боюсь спросить, но мой каяк ты тоже отдала благотворителям? – внезапно сменив тему, спросила она.

– Нет, он в гараже. Но одной мне его не вытащить.

В гараже у меня лежит всякий хлам. С тех пор как умерли соседи, машину я держу на подъездной дорожке. Потому что опасность стала более осязаемой. Это же так просто: включить машину и забыть ее выключить. И здравствуй, медленная ползучая смерть.

Подозреваю, что-то после этого преступления надломилось не только во мне, но и во всех, кто жил на нашей улице. Возникло ощущение, что смерть бродит где-то рядом. И от этого было некуда спрятаться, жизнь словно висела на волоске.

Но когда Руби посадили под замок, стало легче. Чувство неминуемой опасности исчезло. Будто я с чем-то расправилась и окрепла. Победила смерть, перехитрила опасность. Она была совсем рядом, но прошла мимо.

И вот это ощущение снова вползает в меня. Опасность вышла наружу. А может, она никуда и не исчезала.

– Значит, отдала благотворителям не все, – заметила она.

– Твой каяк в машину не поместился, – сказала я, усмехнувшись.

В ответ Руби в голос рассмеялась, чем застала меня врасплох.

– Врать ты никогда не умела.

На самом деле я оставила кое-что еще. Пару круглых сережек, которые всегда мне нравились. Лак для ногтей идеально розоватого оттенка. Сумочку, которой она пользовалась по особым случаям. Когда приехал ее отец и, едва глянув на коробки, велел от всего этого добра избавиться, я поняла, что могу действовать на свое усмотрение. Поэтому я не сильно из-за этого переживала. Могу только повторить: двадцать лет – это очень долго.

Но я же не могу сказать Руби, что прочесала все ее вещички по одной и сама решила, что стоит оставить. В общем, каяк остался.

После обеда я помогла ей оттащить лодку к озеру. Мы убрали из гаража мусор, сменные контейнеры, коробки, которые пришлось разломать, и велосипед – у меня были на него серьезные виды, но сейчас он в основном стоял без дела. Сняв брезент и разобрав мое старое снаряжение для кемпинга, мы добрались до каяка, который, весь в пыли, был прижат к стенке. Моя тележка давно сломалась – одно колесо смотрело внутрь, металл погнулся, – поэтому мы развернули ярко-розовый каяк боком, чтобы было удобнее нести его, и пошли гуськом вдоль дороги.

От бассейна шла незаметная, но хорошо протоптанная дорожка. Она проходила от дома Марго и Пола Уэллменов. Наверняка сейчас Марго смотрит, как я иду следом за Руби. Я прислушалась, голосов не слышно – только жужжат москиты да скачут по веткам белки, вроде никто за нами не наблюдает. Хотя можно не сомневаться – двух женщин с розовым каяком засекли все.

Наконец Руби зашлепала по доскам, и я услышала, как на коренья и камни с плеском накатывается вода.

Мы привыкли, что на краю озера Холлоу всегда дует легкий ветерок и от воды веет холодом. По крайней мере, при движении воздуха впечатление именно такое. Иногда я прихожу сюда по утрам, стою и смотрю на водную ширь, будто жду какого-то чуда. Чуда, с которым можно посоперничать, побороться, как лодка борется с течением. Вспомнить кайф от плавания в океане, когда надо кричать, чтобы тебя услышали, когда ловишь лицом холодные брызги, когда тебя жалят порывы ветра – и надо двигаться, действовать.

Но летом озеро мелеет, на береговой линии из-за жары обнажаются корни деревьев. По глади озера изредка пробегает беспокойная рябь. И воцаряется тишина.

Пока мы опускаем каяк на землю, Руби оценивает территорию, будто с трудом оживляет в памяти какие-то воспоминания.

– Озеро высыхает, – говорю я. – Дождя не было целый месяц.

Она сбросила шлепки – те ей заметно малы, ведь они мои – и развернула каяк носом в воду.

– Спасибо, что помогла. Обратно как-нибудь сама дотащу.

– Ага, конечно. – Знаю, она и сама справится, Руби способна на многое. Но оставлять ее без надзора не хочу. Ведь ей же тут что-то понадобилось? – Мне все равно деваться некуда. – Я сбросила туфли и вступила в тепловатую воду, нога сразу ушла в ил. – Здорово здесь.

– Ладно, – согласилась она. – Я быстро. Просто давно об этом мечтала.

Она отплыла, направляясь прямо по центру узкого залива, впадавшего в само озеро Холлоу. Береговая линия изрезана, поэтому причал колледжа, а за ним – крыши невысоких кирпичных зданий, уходящие в лесной массив, отсюда не видны.

Мне открыта только другая сторона залива – рощица и заросли кустарника, прекрасное место для ондатр и змей. Этот участок уже не наш. Там частная собственность, землю на том берегу от зарослей очистили, но так ничего и не построили, туда ведет горбатая и труднодоступная дорога. На ближайшем дереве знак – дальше нельзя.

Сыщики неделю шарили здесь в поисках улик. От Чейза мы узнали, что они нашли разве что пустые бутылки из-под пива, небрежно закопанные в почву, да следы давнего костра на просеке.

Солнце отражалось от поверхности воды и ослепляло, а Руби прокладывала путь, нарушая спокойствие озера. Я следила за ней, поднеся к глазам козырек руки, ноги глубже уходили в ил. Как вдруг сзади раздался свист.

Я резко обернулась – никого. Только птицы щебечут в деревьях, общаясь друг с другом.

Снова свист, в этот раз более пронзительный, откуда-то сверху, со склона. Я шагнула в сторону, чтобы лучше видеть сквозь деревья. Это же Мак! Стоит у бетонного края бассейна, высокий, худой, фирменная синяя шляпа, просунул руку сквозь железные перекладины и машет мне – иди сюда.

Под шляпой русые кудри, на глазах темные очки, из-за которых не понятно, куда он смотрит. Все что я видела, когда аккуратно пробиралась по заброшенной тропке, – свое отражение в линзах.

Он глянул через плечо, потом вцепился руками в перекладину, подался вперед.

– Привет, – сказал он, протянув руку и крепко ухватившись за мое запястье, чтобы помочь мне забраться по склону. – Это она?

Ни слова о моем вчерашнем сообщении, которое осталось без ответа.

– Да. Захотела покататься на каяке.

Свободной рукой я ухватилась за железную перекладину рядом с ним. Но мое запястье он не отпустил, прижал большой палец к жилке пульса.

– Захотела… – Он покачал головой, потом продолжил: – Извини, Престон сказал мне, что вчера видел вас обеих у бассейна и что она остановилась у тебя. От этого меня совсем переклинило.

– Меня тоже, – сказала я.

Кому, как не ему, знать: если Руби что-то надо, отказывать ей бессмысленно.

– Даже не знаю, что сказать, Харпер.

Попросить прощения за то, что вчера не ответил. Не перезвонил. Что все это свалилось на меня одну. Не знает, что сказать. Обо мне или о Руби? Это для него нормально, то ли в чем-то признается, то ли о чем-то спрашивает – не поймешь.

– Вот ничего и не говори, – сказала я. – Особенно ей. – Пауза, он приблизил ко мне лицо, отпустил мою кисть. – Так будет лучше.

– Я и не собирался. – Он снял темные очки и пристроил их на шляпе. На переносице остались легкие вмятины. Он наклонился ко мне и почти прошептал: – Какого хрена ей надо?

– Не знаю.

И правда, нужно ли ей что-то конкретно?

Мак застонал, провел рукой по лицу.

– Это же надо – приехать сюда! – Он замер, услышав какой-то звук из леса. Наверное, пробежал зверек. Мак неосознанно отпрянул. – Наверное, вечером узнаем.

– Почему вечером? – спросила я.

– Шарлотта устраивает собрание.

Я покачала головой – это он про что?

– Мне никто ничего не сказал про собрание.

Может, было на доске объявлений, а я пропустила?

Мак пожал плечами, быстро оглянулся – у бассейна никого не было. Вещи оставались только на лежаке, который занял сам Мак: полотенце в полоску, а рядом красный контейнер с водой.

– Шарлотта сообщение прислала, народ соберется. В половине восьмого.

– Пойдешь? – спросила я.

Обычно Мак таких встреч сторонится. Он не из тех, кто строит планы. Мак скорее случайно становится участником событий, радостно удивляясь открывающимся возможностям.

– Ну да, она попросила у нас встретиться.

– Шарлотта попросила?

Дом Сиверов мы в шутку называли «общагой», хотя по чистоте они любому из нас могли дать фору. На самом деле их все любят, наших братьев Сивер, есть в них что-то привлекательное: просты в общении, умеют по-дружески пошутить. Будто застряли в молодости и возраст их не берет. Но чтобы Шарлотта Мака или Престона о чем-то попросила?

– Да, она не хочет собираться поблизости от места, где все случилось, понимаешь?

Или поблизости от меня.

Он говорил так, будто я не должна обижаться, что меня вывели за скобки. Ведь получается, что с приездом Руби они прочертили линию, а я жестко оказалась по другую ее сторону.

– И кто? – спросила я. – Кто будет?

Неужели позвали всех, кроме меня?

– Без понятия, Харпер. Я просто площадку предоставляю.

Иногда я просто не понимаю: как такая яркая личность может быть такой пассивной? Хотя стоит ли удивляться? Маку хорошо за тридцать, но честолюбивые планы он похоронил давно. Или его честолюбие обрело другие черты, он понял, как с минимальными затратами энергии вести вполне уютный образ жизни. И его довольство жизнью передавалось другим. Улыбка обезоруживает. Из уголков карих глаз расходятся лучики морщинок – появились за последние пару лет – и добавляют ему еще больше шарма.

На слушании Мак показаний не давал – ни для обвинения, ни для защиты. Никакой позиции не занял – как карта ляжет, так и будет. Тяжелую работу – подтверждение записи с видеокамеры, на которую попала Руби, – он оставил брату.

Послышался щелчок, заскрипели петли – калитку открыл Престон. Увидев меня, он чуть замедлил шаг.

– Привет, – подал Мак голос через плечо, Престон приветственно махнул рукой и пошел к лежаку рядом с лежаком брата.

Когда они рядом, Престон выглядит усеченной и более изящно обработанной версией Мака, на несколько дюймов ниже, на несколько дюймов шире, те же русые волосы, но стрижка короче и аккуратнее, не обошлось без специального геля. В профиль у обоих горбинка на носу, одинаковая форма глаз, только у Мака карие, а у Престона изумрудно-зеленые.

Престон на пять лет моложе Мака, но из братьев Сивер именно он более успешен, целеустремлен и надежен. Мак утверждает, что взял к себе брата после колледжа – помочь встать на ноги, но на самом деле Престон помог Маку получить работу на факультете почвоведения в колледже Лейк Холлоу. До этого Мак работал на частной пристани по ту сторону озера, вытягивал на сушу лодки, готовил их для владельцев.

Эту работу Мак делал с определенным шиком, сознательно или нет, не знаю. Пляжные шорты с ярким рисунком, поношенные серые футболки на загорелом теле, шлепки и соответствующая походка. Он неторопливо волочил ноги, и в этом тоже была своя прелесть.

– Слушай, – сказала я вполголоса, – держись от нее подальше. Ладно?

– Ладно, как скажешь. Я так и хотел. – Мак посмотрел мне за плечо, в сторону воды. – Почему бы ей просто не исчезнуть? Я бы исчез. А ты?

– Я узнаю, что ей здесь надо. Так и скажи Шарлотте и всем остальным – я узнаю.

– Будь осторожна, девочка, – сказал он, еще раз постучал по перекладинам и отошел к брату.

– О чем болтали?

Это Престон, открывает банку пива, сидит прямо, свесив ноги на одну сторону лежака… но что ему ответил Мак, осталось для меня тайной.

Я осторожно пошла по крутому склону, чуть скользя по камешкам и опавшим листьям, до слуха доносился плеск весла, тем громче, чем ближе я подходила.

Идти на их собрание просто глупо. Эти их дежурства, встречи – важные темы там не обсуждали никогда.

Никто и пальцем не шевельнул, чтобы ее защитить. Ни во время следствия, ни теперь. Все считали, что Руби Флетчер виновна.

Тогда мы сошлись на том, что это ее рук дело, потому что у нас не было выбора. Ведь если в дом по соседству прокралась не она, не она повернула ключ зажигания и завела машину – значит, это сделал кто-то другой.

Кто-то из нас.

Глава 5

Когда мы вернулись, на крылечке громоздилось несколько коробок, все на мое имя, но предназначались для Руби. Мы положили каяк перед домом, и Руби метнулась к ступенькам. Сгребла коробки, как ребенок на Рождество, и по одной потащила к себе в комнату.

– Я потом заплачу, – пообещала она, уперев в бедро последнюю коробку. – Честно.

– Да ладно, – отмахнулась я.

– У меня какие-то наличные есть, только мало осталось.

– У тебя есть деньги?

Эта подробность застала меня врасплох.

– Да, адвокат мне немного подбросила, чтобы сюда добраться. Ну и на первое время.

Конечно. Ведь она приехала на такси. Может, она здесь именно поэтому – забрать то, что оставила? Но я все отдала и нарушила ее планы. Тут мне пришла в голову еще одна возможность решить проблему.

– Тебе нужно еще? – спросила я.

Обвинитель навешал ей ярлыков: аферистка, воровка, антиобщественный элемент. Выбирай, что больше нравится. Может, он был прав? И я – жертва? С полным осознанием, но все-таки жертва? Я затаила дыхание: вдруг она согласится взять деньги и тронется в путь, уберется отсюда? Уедет из Холлоуз Эдж, не оглядываясь?

Руби задумалась, положила руку на перила лестницы.

– Ты и так сильно потратилась, – сказала она. – Вот если поможешь мне с работой, будет здорово – Подняв голову, я увидела, что она смотрит прямо мне в глаза, но по выражению лица ничего не поймешь. Наконец она добавила: – Ты же директор приемной комиссии, верно?

Между нами будто возникло электрическое поле.

– Верно, – я помолчала. – Но у нас сейчас нет вакансий…

Она расплылась в улыбке.

– Шучу, Харпер. Господи, можешь такое представить? Я работаю в вашем отделе после всего? Это же уму непостижимо!

Она сказала это легко, но меня словно холодом обдало, я застыла на месте. Что ей вообще известно, что у нее за источник информации? Зачем ей вообще узнавать, чем я занималась эти четырнадцать месяцев? Какие изменения произошли в моей жизни? Ведь я продолжала жить, пока она сидела за решеткой…

Надо выйти из дома. Проветрить голову. Но оставлять ее здесь одну?

Когда она поднялась в свою комнату, я вышла на крылечко, но уходить от дома не стала.

Взяла шланг, вымыла каяк и нашу обувь, по дорожке потекла мутная вода. Сейчас выйдет кто-то из соседей: Тейт спросит, что здесь делает Руби, Шарлотта расскажет про собрание… Но никто не появлялся, над улицей висела тишина.

Где-то дальше залаяла собака, мои плечи напряглись, живот скрутило. Это знак. Предупреждение. Суровое напоминание – здесь произошло нечто ужасное.

В то морозное мартовское утро я была на улице, на пробежке. Когда выходила из дома, слышала, как в соседнем доме, у Труэттов, лает собака. Еще подумала: надо же, именно они не следят за своими питомцами! Главные ревнители нашего местного постановления о шуме.

Через полчаса я вернулась, а собака все лает, еще громче, даже завывает. Тут я подумала: может, Руби должна была собаку выгулять и забыла? Это был первый день весенних каникул, может, Труэтты куда-то уехали? И оставили собаку во дворе, думая, что Руби скоро заглянет.

Но потом я вспомнила: Руби сама пришла в два часа ночи, я же слышала шум воды в душе. Решила ее не будить – вдруг я ошибаюсь?

Было около семи утра, но Труэтты ранние пташки. И я все-таки к ним постучала, тихонько, чтобы никого не будить в день отдыха. Тем более моего босса, он не любил со мной сталкиваться за пределами рабочего пространства.

И тогда, стоя на их крыльце, я услышала легкий гул из их гаража. Машина заведена, наверное, собрались куда-то ехать. Я подождала, когда откроется дверь гаража, но она не открывалась. Чутье подсказало мне: очень долго, тут что-то не то.

Я позвонила в дверь два раза подряд, но никто не откликнулся. Трясущейся рукой я коснулась дверной ручки. Дверь была не заперта. Я толкнула дверь и все поняла. Сразу же.

Входить не стала. Отшатнулась, огляделась по сторонам – на углу еще один любитель утреннего бега. Походка до боли знакомая. Я крикнула: Чейз! Чейз! Наверное, что-то в моем тоне испугало его. Во всяком случае, он какими-то странными рывками кинулся на мой зов. Услышала меня и Шарлотта, она вышла прямо в пижаме, я встретила ее у их крыльца. Машина заведена, – сказала я, и она прикрыла руками лицо.

Именно Чейз, прикрыв рукой рот и нос, вбежал в гараж, выключил двигатель и велел нам открыть двери и окна.

Но было поздно.

С тех пор от лая собаки я всегда вздрагиваю, вспоминаю ту минуту, когда я все поняла и когда все изменилось.

После этого несчастья наш поселок стал другим – чувство безопасности дало трещину. Наше неторопливое лето, соседи, они же коллеги и друзья, свой полицейский на улице – мы были уверены, что нам ничто не угрожает.

Поселок в одночасье стал другим, другими стали и мы.

Войдя в дом, я услышала, что наверху включен душ, и решила позвонить Шарлотте. Но она не откликнулась, и я написала сообщение: «Слышала про собрание. Могу чем-то помочь?»

Я давно поняла: если тебе что-то нужно от Шарлотты – предложи ей помощь. Она глава ассоциации собственников, и ее все время кто-то останавливает на улице, приходит к ней домой, когда вздумается, донимает вопросами или жалобами. А у нее и на работе много хлопот, она юрисконсульт нашего колледжа, только и делает, что решает чужие проблемы.

Дверь наверху хлопнула, и Руби сбежала вниз. Она неслась по ступенькам с такой скоростью, что мне стало не по себе. На одежде болтаются этикетки, волосы влажные и взъерошенные – неужели за ней кто-то гонится? Но внизу она остановилась и стала лихорадочно шарить между диванными подушками.

– Идет, идет!

– Что? Что случилось?

Я подошла к ней, чтобы помочь, но что она ищет?

Тут я увидела, что в руке у нее телефон. Я его раньше не видела и понятия не имела, что он у нее есть. Руби показала его мне.

– Моя адвокат звонила. Сейчас идет программа. По новостям.

– У тебя есть телефон?

Глупый комментарий. Глупый вопрос.

– Да, адвокат дала. Но ничьих номеров у меня нет.

Она слушала меня вполуха, шарила глазами по комнате, пока не нашла пульт от телевизора.

Первый раз после ее приезда мне удалось заглянуть за фасад, который она так тщательно выстроила. Руби нажимала кнопку на пульте дрожащими пальцами, глаза широко распахнуты, рот приоткрыт. Дышит прерывисто, нетерпеливо переминается с ноги на ногу около дивана.

– Вот она, – Руби пультом показала на загоревшийся экран телевизора. – Моя адвокат.

Гладкие темные волосы до ключиц, заостренные скулы, деловой костюм. Внизу слева на экране жирным шрифтом ее имя: Блер Баумен. Сейчас она говорит:

– Правосудие совершило серьезную ошибку. Улики, способные обелить Руби Флетчер на раннем этапе следствия, были намеренно уничтожены. Она стала жертвой преступления, которое выходит за рамки этого процесса. Ее арестовали незаконно.

Руби присела на диван, подалась вперед. По ту сторону экрана Блер Баумен сидела за столиком с мужчиной и еще одной женщиной, они обсуждали детали дела. Говорили о том, что один из соседей – полицейский, не имел права вмешиваться в ход расследования. Но он с самого начала повел следствие по ложному пути, научив остальных, что надо говорить, а что не надо. Что видеозапись доказала лишь одно – Руби была поблизости. Конечно, была, потому что жила по соседству, а находиться на улице – это еще не преступление. Что свидетели дали ложные показания.

– Отношения между соседями вызывали сомнения с самого начала, – заключила адвокат и, подкрепляя свою точку зрения, ударила рукой по столу.

Из горла Руби вырвался какой-то хрип, а пружина в моих плечах натянулась еще сильнее. Это не про меня. Я не лгала. Меня вызвали свидетелем защиты – единственную из всех соседей, – заступиться за Руби, я и хотела заступиться. Решила, что так и надо, что это будет правильно.

Но когда выступаешь свидетелем в суде, что бы ты до этой минуты ни думал, меняется. Ты говоришь то, что велит тебе твой бог, или вера в систему. Так или иначе, тобой движет то, во что ты веришь. И ты веришь, что система, которую мы построили, не может обвинить человека по ошибке. Или по ошибке оправдать. Чтобы суд вынес верное решение, все должны соблюдать правила. И ты следуешь этим правилам, потому что веришь в нечто большее, чем ты сама.

И я сказала суду: да, иногда Руби выгуливала их собаку. Да, вероятно, у нее был ключ. Да, в ту ночь она выходила из дома, и я слышала, как в два часа ночи она вернулась через заднюю дверь, а потом слышала, как она принимает душ.

Но я также сказала, что у нее не было никакого мотива убивать Труэттов. Что все мы знаем Руби не один год. Что жить с ней под одной крышей было легко, что она человек надежный, что между ней и Труэттами не было конфликтов, обычные соседские отношения. Я сказала, что Труэтты ей доверяли.

Но я не знала, какие показания дали другие. Не знала, что на суде предъявили запись с видеокамер. И эта запись по времени подтверждала общую версию. Я не слышала, какие показания дал Чейз.

А он сказал, что утром, когда мы нашли Труэттов, сбежались все соседи. Все суетились, волновались. Не было только Руби. Будто она уже знала, что произошло.

Оказалось, что на суде предъявили карту нашего поселка, на ней было написано, кто в каком доме живет. Жильцы каждого дома дали показания, и четко обозначился путь – замкнутая петля – от места преступления до возвращения Руби домой: дом Шарлотты Брок, дом Престона Сивера. Дом Марго Уэллмен. И мой.

Когда я вошла в зал суда, я никак не думала, что решение фактически уже принято. Как, видимо, и Руби – у нее не было денег, чтобы оплатить залог, она считала, что суд пройдет быстро и ее отпустят.

И, выступая свидетелем, я и понятия не имела, что вношу недостающее звено, которое позволит признать ее виновной.

Руби выгнулась вперед, уперла ладони в подбородок, максимально сосредоточилась.

Адвокат подводила итоги.

– Мы рассматриваем варианты, но одно ясно: свое слово мы еще скажем.

Руби повернулась ко мне, можно сказать, опьяненная нахлынувшими чувствами – то ли возбудилась, то ли ощутила свою силу.

– Мы подадим в суд, – заключила она.

Неожиданно она улыбнулась, впервые по-настоящему, и я узнала эту улыбку. Вот она, подлинная Руби Флетчер. Та, которую я помню. Я вдруг поняла, зачем она здесь. Поняла, что она здесь делает, что ей нужно. И тут она произнесла это вслух:

– Кто-то за это заплатит.

Понедельник, 1 июля

СТРАНИЧКА ОБЩИНЫ ХОЛЛОУЗ ЭДЖ

Тема: Запись на вечеринку 4 июля!

Отправлено: 9:22

Тейт Кора: Выпивку с собой. Престон, пожаришь мясо, как в прошлом году? Все дайте знать, кто что привезет, чтобы не дублировать. Я сделаю лимонад.

Престон Сивер: Конечно, пожарю! И еще хот-доги принесу.

Мак Сивер: Чипсы и овощи.

Марго Уэллмен: Приготовлю лимонад!

Тейт Кора: Я лимонад уже заявила.

Шарлотта Брок: Не страшно. Лимонада много не бывает. Принесу бургеры и булочки.

Тема: Запись на дежурство по поселку

Отправлено: 10:47

Шарлотта Брок: Всем привет, мы уже об этом говорили, давайте снова установим дежурство, чем быстрее, тем лучше. Обсудим это в домике у бассейна сегодня в 7 вечера. Есть добровольцы дежурить уже сегодня?

Мак Сивер: Я готов.

Глава 6

Когда я проснулась, Руби не было слышно. Я вышла из спальни, в голове легкий туман, еще не пришла в себя после сна, в доме гнетущая тишина. Ни запаха кофе, ни жужжания кофемолки. Я снова привыкла к Руби и встревожилась больше, чем при ее появлении. Дверь в туалет из коридора открыта, мне видна ее спальня, там темно.

– Руби? – позвала я и шагнула в туалетную комнату. В дальнем углу двуспальная кровать, бирюзовое одеяло небрежно откинуто. Жалюзи закрыты, по полу сквозь щели тянутся полоски света.

Вечером после программы новостей с ее адвокатом Руби ответила на звонок, отчалила наверх и больше не появлялась. Я слышала ее через запертую дверь, она негромко с кем-то разговаривала, слов не разобрать. Только общая мелодия – обрывистые реплики, перепады звука, потом в комнате надолго воцарилась неестественная тишина.

Сейчас в комнате пусто. Давно ли? Не ушла ли она еще вечером, после того как я уснула?

Я быстро вышла из туалета – еще подумает, что я за ней шпионю. Наверное, спустилась вниз, орудует в кухне или устроилась на диване.

Но Руби нигде не было, и мое сердце забилось чаще. Машины у нее нет, деваться ей особенно некуда. Места, куда она могла пойти, можно по пальцам сосчитать, да и там ее не сильно ждут.

Внизу все вроде бы нормально, передняя дверь заперта, а вот задняя… Я подошла ближе – точно. Засов отодвинут, Руби сидит на выцветшем садовом стуле, перетащила его в противоположный угол двора, в единственный квадрат, освещенный солнцем, ноги на деревянной подставке, идущей в комплекте со стулом.

– Так вот ты…

Она поднесла палец к губам, прервав меня на полуслове. Сначала я услышала только щебетание птичек да шуршание зверьков в ветках деревьев за домом. Но Руби кивнула в сторону высокого белого забора, отделявшего мой участок от соседнего. Оттуда доносились голоса, чуть приглушенные, я с трудом разбирала слова. Не со двора, скорее через открытое в доме окно.

Мы вслушивались, и голоса постепенно становились громче и яснее, градус разговора повышался.

Сколько лет живу рядом с Тейт и Хавьером Кора, никогда не слышала, чтобы они ругались. Спорить – другое дело, чуть подтрунивая друг над другом, наверное, этому они научились в местной средней школе, где оба работали. «Ты не удосужился вынести мусор» или «На сей раз постарайся не опоздать на встречу». Но чтобы повысить голос, бросаться обвинениями – такого не было. Даже во время следствия, когда нервы были напряжены до предела, отношения давали трещину, во взглядах возникали разногласия. Тейт и Хавьер всегда выступали единым фронтом.

Но не сегодня.

– Ты не думаешь, Хави.

Казалось, Тейт говорит сквозь стиснутые зубы.

– Я не думаю, я не уделяю внимания, тебя послушать, я всегда чего-то не делаю. Может, измениться стоит тебе? И заткнуться на хрен для разнообразия?

Руби наигранно раскрыла рот, вытаращила глаза. Наверное, и я выглядела точно так же – обе в шоке от восторга. Чтобы кто-то велел Тейт заткнуться, тем более Хавьер!

Повисла пауза, она затянулась, я уже подумала, что они перешли в другую комнату, но тут утреннюю тишину прорезал звенящий голос Тейт.

– А не пойти ли на хрен тебе?

Я услышала, как задняя дверь их дома распахнулась, потом топот ног Хавьера, его прерывистое дыхание, совсем рядом, по ту сторону забора. Сквозь щели замелькала его синяя рубашка – он ходит туда-сюда.

Мы застыли. Я – у кирпичных ступенек, стараясь не шелохнуться. Руби сидела на своем стуле, подняв руку в комическом жесте. Но губы стиснула. Я затаила дыхание.

Послышались щелчки, сомнений не было – по ту сторону забора он с кем-то переписывается. Он беспрерывно ходил, синее пятно на той стороне так и мельтешило. Интересно, как он сейчас выглядит? Кулаки сжаты, сам весь красный? Но заглянуть в соседский двор можно только со второго этажа, да и то увидишь разве что задние углы лужайки, возле калитки, где вдоль забора подрастают деревья.

Когда мы с Айданом сюда переехали, Тейт и Хавьер Кора стали нашими ближайшими друзьями. Вечерами мы сидели во дворике либо у них, либо у нас, пили пиво, жарили мясо, смеялись. Иногда мужчины куда-то отправлялись по своим делам, тогда мы с Тейт встречались у бассейна и, развернув лежаки в сторону озера, потягивали вино и ловили лицами ветер.

Когда Айдан съехал, я поняла: они какое-то время знали, что он хочет меня оставить. По крайней мере, они не удивились. Первой, к кому я пришла поделиться праведным гневом, с бутылкой вина, была Тейт – ясно, что я появилась у нее на крылечке не от хорошей жизни. И вот оказалось: в какую-то минуту Тейт решила не говорить мне, что у моего жениха долгосрочных планов на меня нет.

А ведь сколько раз могла сказать! Я с ней обсуждала, когда лучше устроить свадьбу. Да, говорила она мне, май – идеальное время, позже мы все уже начнем таять от жары. Или еще причина: надо подождать, когда Айдан закончит учебную программу. Потом, глядя на нее, я не раз задавалась вопросом: давно ли она знала? Сколько раз они с Хавьером это обсуждали, наверное, жалели меня. Неловкая ситуация, что тут скажешь?

Как тут восстановишь прежнюю дружбу? Стоило увидеть их вместе, как я представляла: они меня обсуждают, шепчутся на кухне, а через кухонное окно прямиком видна наша гостиная. Хави, нечего туда смотреть. Бедняжка Харпер. Ведь она ни о чем не догадывается.

Снова щелчок с той стороны забора, и Руби подняла бровь. В ее глазах читался очевидный вопрос: с кем это Хавьер переписывается, поругавшись с женой?

Внезапно окно захлопнулось. Задняя дверь распахнулась так, что заскрипели петли. Потом наступила немая сцена, никаких слов, никакого движения. Видимо, Тейт встрепенулась – открытое окно! Соседи все слышали.

Босой ногой Руби толкнула деревянную скамеечку, раздался громкий скрежет ножки о кирпичную кладку. Это произошло не случайно. На лице мелькнула улыбочка. За забором Хавьер шумно выдохнул, поднялся по ступенькам, закрыл дверь и яростно запер ее на замок.

Ох, Руби, это чересчур наигранно. Могла бы просто подвинуться в кресле. Просто намекнуть, что по другую сторону забора кто-то есть. Легкая ухмылка, тронувшая лицо Руби, превратилась в полноценную улыбку, и я покачала головой, хотя и сама улыбалась. Барьер длиной в четырнадцать месяцев начал исчезать, и есть опасность, что мы снова будем на одной волне? Той, что позволяла нам легко уживаться друг с другом.

Когда Айдан исчез и я охладела к Тейт, Руби меня в этом сразу поддержала. Поняла, что у меня внутри. Предательский укол меня опустошил, и Руби эту пустоту заполнила.

– Интересно, что они не поделили, – сказала Руби, поднимаясь с кресла. Неторопливо прошла по выложенному кирпичом дворику, бросила взгляд на ровные рядки почвы на клумбе. Кролики постарались, предположила она. Вряд ли, уж очень аккуратные рядки, будто выложили специально.

– Идем, – позвала я, указывая на дом. – Долго там сидела? – спросила я, когда мы оказались внутри. Привычка, я всегда будто ходила за ней с хронометром. Думала, что, считая, сколько времени она потратила на то или другое, я могу контролировать ее действия. И получить подтверждение ее вины. Сколько времени нужно, чтобы открутить детектор угарного газа на потолке. Чтобы взять ключи от машины Фионы, лежавшие у двери в гараж. Чтобы завести машину и убежать – к озеру, через лес. Чтобы избавиться от улик и пробраться домой…

– Не очень, – ответила она. – Слушай, дашь мне машину на сегодня?

Этот вопрос застал меня врасплох.

– Я могу тебя отвезти, – сказала я.

Она обошла меня, миновала кухню и оказалась в прихожей.

– У меня встреча с адвокатом, – сказала она, подходя к лестнице, ее голос эхом отразился от стен. – Она проезжает мимо Холлоуз Эдж и спрашивает, могу ли я лично встретиться с ней и ее командой в каком-то бизнес-парке. Не знаю, сколько это продлится, – Руби остановилась у нижней ступеньки, положила руку на перила. – Хорошо?

Ничего хорошего. Одно дело отдать лишний купальник или шлепки, и совсем другое – машину.

– Я собиралась за продуктами, – сказала я.

– Можно съездить завтра, – возразила она, и я вспомнила: с Руби надо говорить четко и конкретно, ясно выражая свою мысль. Тонкости и недомолвки она не воспринимает, от своего отступает, только если некуда деваться.

– Я вызову тебе такси, – сказала я, и ее пальцы обхватили перила, ногти обкусаны до самой кожи.

– Харпер, о моем деле трубят все газеты. Чтобы какой-то непонятный водила меня подобрал, возил куда-то, а потом трепал об этом языком ради своих пятнадцати минут славы? Так не годится.

Скрытая угроза: он привезет ее сюда. Все это увидят. Под домом будут торчать автобусы с журналистами, как это было после ее ареста…

Когда что-то решаешь, взвешиваешь все за и против, но верного варианта, верного ответа я не видела. Получается, что решение принято без меня.

Она даже не стала ждать, когда я скажу «да».

Скоро она снова спустилась. Через плечо перекинута кожаная почтовая сумка. Руби подошла прямиком к комоду перед входной дверью, где я держу ключи. Это ее особое умение – заставить тебя что-то сделать, застать врасплох, не успеешь опомниться. Спросила тогда полушутя: компаньонку не возьмешь? И тут же побросала свои вещички на заднее сиденье машины и перебралась ко мне. А когда к нам постучалась полиция, спросила: ты скажешь им, Харпер? Скажешь, что я этого не делала? Что у меня больше нет ключей от их дома? Что я просто не могла это сделать? Что тут ответишь? Вот она стоит перед тобой и буравит тебя глазами. Хорошо, скажу, конечно.

– Спасибо, Харпер, с меня причитается, – сказала Руби и пошла к выходу. Ни с того ни с сего моя жизнь – в ее руках.

Я проводила ее, посмотрела, как она садится на водительское сиденье моей машины, заводит двигатель, опускает стекла всех четырех окон, будто в моей машине ей душно. Руки на руль, смотрит вперед…

– Как на велосипеде, да, не забывается?

Она скорчила гримаску, а я чуть не спросила: а права у тебя есть? Они действительны? Но, главное, пусть скорее уедет, пока никто не заметил, как она выезжает. Не заметил, что она – в моем доме. В моей машине. Снова медленно проникает в мою жизнь.

– Есть такое дело, – только и сказала я.

Услышала Руби эти слова или нет, неизвестно – машина начала неспешный спуск по подъездной дорожке.

Я видела от крылечка, как она остановилась перед знаком «стоп» и повернула возле дома Сиверов. Постепенно звук двигателя затих. Чего я ждала? Аварии? Что она передумает, и моя машина вдруг вернется ко мне? Что из нее с извинениями вылезет Руби, отдаст мне ключи, мол, сама не знаю, что на меня нашло.

Что-то мелькнуло в окошке Шарлотты Брок: дернулась занавеска и тут же опустилась.

Конечно, все смотрят. Что они вчера обсуждали на встрече, мне никто не доложил. Молодцы, конечно, мои соседи.

Я подошла к дому Труэттов и поежилась, учуяв запах выхлопа от моей машины. Что-то всколыхнулось в памяти, до мурашек по коже. Чейз выключает двигатель машины и кричит мне: открой дверь гаража! Потом отработанный газ, от которого выворачивает наизнанку, медленным вихрем выползает наружу, я боюсь дышать…

Запах висел в воздухе долго. Иногда мне казалось, что именно он привел меня в то утро к их дому. Я нутром учуяла: что-то не так, а лай собаки это только подтвердил.

Я прохожу мимо дома Труэттов и поднимаюсь по ступенькам к двери Шарлотты, до сих пор чувствуя мурашки, будто меня не отпускает мрачное воспоминание.

Я звоню в звонок, за дверью шаги, потом тишина. Будто кто-то смотрит. И решает – открывать или нет?

– Шарлотта, открывай! – говорю я и стучу.

Дверь резко распахивается. Молли смотрит мне за спину.

– Привет, мама дома?

Она заморгала длинными ресницами, на щеках веснушки, как у мамы. Наконец одарила меня взглядом.

– Нет, повезла Уитни к зубному.

Я глянула на ее собственные зубы – сверкают белизной. Мне казалось, у нее брекеты – недавно сняла? Она провела пальцем по верхнему ряду, наверное, еще привыкает.

Молли собралась закрыть дверь, но в прихожей я увидела большую спортивную сумку цвета индиго на фоне светло-серых стен, в тон висящим в коридоре пейзажным фотографиям. Даже здесь стремление к гармонии. Дом спроектирован почти так же, как мой, но хозяйская спальня внизу, еще две наверху, и украшено все более изысканно.

– Уезжаешь? – спросила я.

Молли подвинулась, загораживая от меня коридор, и недоверчиво сузила глаза, будто тот факт, что я приютила Руби, как-то меня очерняет. А ведь она знает меня много лет!

– Мама хочет, чтобы мы пожили у папы. Но пока с ним не договорилась, а дома его нет.

Она погладила края свалившейся на плечи копны темных волос.

Боб Брок – так же типичен, как его имя, высокий, худощавый середняк. Вроде бы и красив, но не приметен. Лицо такое, будто ты его где-то видела. Я, когда переехала, даже спросила его: мы встречались раньше? Ничего общего с Шарлоттой, ее-то сразу заметишь и запомнишь. У нее темные волосы, веснушки, выглядит гораздо моложе своих лет. Когда идет с дочками, издалека вполне сойдет за третью сестру. Вот уж кто бросается в глаза, особенно если они втроем.

У него даже работа бесхитростная – бухгалтер. Поэтому в то, что случилось, было очень трудно поверить. Боб работал из дома, от одного проекта к другому, и свою подружку, видимо, просил парковаться за углом, чтобы машину не было видно, а потом она шла по улице и заходила в дом через гараж, не попадая таким образом под глаз их камеры безопасности.

Но Марго Уэллмен приметила у тротуара незнакомую машину, обратила внимание на то, что она подъезжает в одно и то же время. И поместила на местной доске объявлений фото, на котором низкорослая блондинка выходит из синего седана. Дело в том, что у нас было строгое правило: никаких агентов. И вот Марго написала: Кто-нибудь знает эту женщину? Она приезжает сюда каждый день около полудня. Я ее раньше не видела. Потом Престон Сивер прочесал свои видеозаписи и повесил клип: она идет мимо его дома, в темных очках, голова опущена. Похоже, она направляется вверх по нашей улице. Но на камере соседнего дома Шарлотты ее нет. Шарлотта так и написала: А на моей камере ее нет. Мимо твоего дома проходит, а до моего не доходит?

На это никто не ответил, ни единого слова, но вскоре все открылось, и с электронной доски объявлений драма перешла в реальную жизнь.

Шарлотта – человек крайне дотошный и организованный. Она аккуратно сложила вещи Боба в коробки и выставила их на крыльцо. К концу дня перед их домом появился фургончик слесаря – поменять замок.

Девочки, как и ожидалось, приняли сторону матери и, по большей части, находились здесь, хотя их отец жил неподалеку. Опекунские обязанности родители делили на двоих. Рвать со своей подружкой Боб не стал. Наоборот, когда его выгнала Шарлотта, он якобы сразу переехал к ней, на другую сторону озера.

– Ты не должна сюда заходить, – сказала Молли, собираясь закрыть дверь. Но она уже не ребенок, чтобы сторониться чужих. И разве я чужая? Сестры, хоть и похожи внешне, но характерами очень даже отличаются. У них разница всего год, но Молли больше осторожничает, больше сомневается, держится тихой мышкой. Если рядом нет сестры, ее вообще не заметишь.

А вот ее старшая сестра, Уитни, гораздо смелее. Это она громыхала газонокосилкой под нашими окнами, чтобы глянуть на Руби.

– Скажешь маме, что я заходила, хорошо? – попросила я.

– Сама скажешь вечером, – возразила Молли. – У вас же в клубе тусовка?

Не такая уж и мышка. Взрослеет, понятное дело.

– Зря ты нервничаешь. Она здесь ненадолго, – сказала я, шагнув назад. Молли пару раз моргнула, на лице – ноль эмоций. – Руби, – пояснила я. – И нечего тебе от нее прятаться.

Молли уставилась на меня.

– Она же виновна, – заявила она мне, брезгливо поморщившись. Кого это она презирает – меня или Руби? – Ей нельзя здесь оставаться.

– Как сказать. – В подростковом возрасте я терпеть не могла, когда взрослые мне врали. Так и хотелось им крикнуть – будьте честными! – Ее вина не доказана.

Ничего честнее я придумать не смогла. По идее, Шарлотта должна им объяснить, как работает система права.

– Доказана, – возразила она, закатив глаза, точь-в-точь как ее мама. – Еще как доказана.

И захлопнула дверь, поставив в нашем разговоре эффектную точку.

Спустившись с их крыльца, я увидела Чейза – у него пробежка. Знакомая плотная фигура, движения отработаны, темп выше среднего. Я быстро направилась к своему дому – с ним лучше не встречаться. Руби сейчас нет, общается на большой земле с адвокатом. Интересно, кого она имела в виду, когда сказала, что кто-то за это заплатит? Полицейского Чейза Колби или отдел полиции озера Холлоу? Чейза отправили в отпуск, пока не закончится внутреннее расследование. Времени вагон, только оно работает против него. И вот источник всех его бед и его потерь здесь, в моем доме.

Опустив голову, я поднялась по ступенькам своего дома. Захлопнула дверь, и он тут же тяжело протопал мимо. Через окно я посмотрела ему вслед. Зачем соседям выходить на дежурство, когда Чейз дежурит всегда?

Но я его совсем не виню. И остальных тоже, тех, кто проходит мимо бассейна, чтобы взглянуть на нее вблизи, гремит газонокосилкой, чтобы заглянуть в наше окно, бегает трусцой, чтобы за ней подсмотреть. В конце концов, знать, что она здесь делает, хотят не только они.

Мы подадим в суд, вот что она сказала. В новостях ее адвокат дала понять, что у Руби были недопонимания с соседями, с нами, что ей подложила свинью не только система. Теперь Руби вряд ли расскажет мне правду. А раньше… разве она не скрывала от меня правду раньше? Скажи им, Харпер. Скажи, что я этого не делала…

Поначалу я инстинктивно ей верила. Но потом оказалось, что ее засекли наши камеры. Еще до суда, до показаний. И в ее мольбе я слышала голос моего брата, эта мольба взывала к чему-то внутри меня.

Может, поэтому я и доверилась Келлену, неосторожно призналась в Рождественскую ночь, захмелев от выпитого, недосып сделал свое дело. Решила, что Келлен меня поймет, скажет: ты поступила правильно.

По традиции, мы встречали Рождество с родней по материнской линии, в доме, где мы выросли, на мысе, мама и сейчас там живет, иногда к ней подселяется Келлен – когда по доброй воле, когда под ее давлением.

После ужина мы сбежали от назойливых расспросов родни. У тебя кто-то появился, Харпер? Что с работой, Келлен? Мы сидели вдвоем в беседке, хотя здорово отвлекал холод.

Мы всегда походили друг на друга – больше, чем нам того хотелось. Большие карие глаза, уголки рта чуть опущены. Высокие скулы, знакомая, будто зеркальная, улыбка. Иногда из-за этого мне казалось: мы друг другу ближе, чем есть на самом деле.

И я сказала ему, в тусклом свете желтого фонаря рядом с задней дверью, по ту сторону которой слышались приглушенные голоса, сказала, прервав тишину. Девушку, которая живет в моем доме, признали виновной в смерти наших соседей. Я дала показания в суде.

Келлен посмотрел на меня с таким выражением, какого я на его лице никогда не видела. Будто сомневался, что я – это я. Вон, оказывается, какие у меня тайны. Ты знала, спросил он, что это ее рук дело?

Нет, ответила я, точно не знала.

Выражение его лица снова изменилось, он помрачнел, погрузился в себя. Изо рта вырвалось облачко холодного воздуха. Как можно давать показания, если ты не уверена на все сто, спросил он.

Но мне казалось, что смысл суда в том и состоит. Все дают показания, и складывается общая картина, не вызывающая сомнений. Я всего лишь сказала правду. Я ни в чем ее не обвиняла. То есть каждый из нас в отдельности мог себя оправдать.

Разговор закончился как-то неловко, рано утром я улетела, мы даже не попрощались.

Но через неделю, в канун Нового года, ближе к полуночи, он мне позвонил – праздники, самое удобное время с кем-то связаться. Он извинился, будто всю неделю думал о моих словах. Мол, пытался все это себе представить, потом даже укоризненно отозвался о себе: я же должен был тебе что-то сказать? Добавил, что никогда не знаешь, чего от человека ждать. Мы пожелали друг другу счастья в Новом году, повесили трубки и, в соответствии с еще одной традицией нашего семейства, с тех пор не созванивались.

И сейчас я снова услышала его вопрос: как можно давать показания, если ты не уверена? Я даже не уверена, зачем она явилась в мой дом. Но сейчас Руби нет, а что, если…

И я поднялась в ее комнату.

Дверь в ее спальню закрыта, и я вошла через сквозной туалет, как утром, чтобы не привлекать внимания. Внимательно огляделась. На полочке лежит бытовая мелочь, купленная вчера в интернете: зубная паста, туалетные принадлежности, половина из них кучкой в углу, нетронутые. Воздух влажный, зеркало запотело, будто она только что вышла из душа. Я включила вытяжку, что-то вспорхнуло над головой.

Вверху, между лопастями вентилятора торчала плотная пачка бумаги. Я опустила крышку унитаза, осторожно, держась за стену, встала на нее. Мои пальцы ухватили край бумаги – двадцать долларов! Одна купюра, когда я включила вентилятор, развернулась и теперь колыхалась под напором воздуха. Я чуть подвинулась, чтобы лучше разглядеть пачку купюр. Если все это двадцатки, тут гораздо больше, чем адвокат могла бы ей дать на первое время.

Нет, там были разные купюры, поменьше – пятерки, десятки и двадцатки. Будто кто-то сунул руку в ведро с наличными и вытащил, что попадется. Странно, чтобы ее адвокат открыла бумажник и, пожав плечами, отсчитала ей купюры разного номинала… Но откуда еще Руби могла взять деньги?

Я быстро выключила вентилятор.

С бьющимся сердцем открыла шкафчик под раковиной – что еще она могла спрятать? Между труб был спрятан желтый мешочек. Я опустилась на колени на кафельный пол и вытащила его. Небольшая герметическая сумочка, когда мы плавали на каяке, клали в такую мобильники и ключи.

Она была пуста.

Наверное, Руби нашла сумочку в каяке, где та четырнадцать месяцев пролежала под моим хламом. И вдруг до меня дошло. Деньги, спрятанные в туалетной комнате. Пустая сумочка под раковиной. Как она испугалась, что я отдала каяк, как настаивала на своем желании на нем прокатиться. Она спрятала туда деньги перед арестом. Вдруг удастся за ними вернуться?

И вот она вернулась.

Я похолодела. Что, если слухи, которые распускали соседи после ее ареста, – никакие не бредни? Что, мол, у них пропали деньги из кошелька, из бумажника, из дома, когда там были гости. Неужели я только думала, что хорошо знаю Руби?

Но мой пульс успокоился – в ее действиях мне открылась логика. В первый день она пробралась в дом, держа в руках туфли, оставив в коридоре пустые сумки. Она пришла сюда, в мой дом, забрать то, что здесь оставила. Ее поступки сложились в цепочку событий, мотивация прояснилась, и неизбежное завершение ее плана: она отсюда уедет.

С ее кровати соскочила Кода, я вздрогнула.

В дальнем углу спальни стоят ее сумки. Я проверила – пустые, как и раньше. Открыла ящик маленького комода, при переезде Руби притащила его из дома отца. Тщательно перебрала ее одежду, которую мы заказали вместе, она даже не оторвала бирки. Кое-что, например носки, так и осталось в пластиковых пакетах.

Я проверила другие ящики – ничего особенного. Подошла к единственному окну в этой комнате, чуть отодвинула створку жалюзи – окно выходило в тыл нашего квадратного дворика, виднелся задний двор супругов Кора. По ту сторону наших заборов покачивались ветки деревьев, хотя, когда я выходила, ветра не было.

Я прижалась лицом к жалюзи, уперлась лбом в белые планки. Если среди деревьев за нашими заборами кто-то и бродит, я его не увижу – забор очень высокий. Ряды плотно посаженных вечнозеленых елей создают иллюзию уединенности, и ты забываешь о дороге, вдоль которой полукругом расположились другие дома.

Может, это белка? Мы часто их слышим – скачут с ветки на ветку, прыгают по крышам. Топ-топ-топ маленькими лапками, и сердце каждый раз бьется быстрее.

В последнюю очередь заглядываю в шкаф. На металлической перекладине висят несколько пустых вешалок. В темном углу горка грязной одежды, наверное, не решила, что с ней делать. Я пошевелила ткань ногой, так, на всякий случай. Ничего.

Больше в комнате искать нечего. С края кровати, где спала кошка, свисает бежевое полотенце, надо бы его отнести в ванную, пока не заплесневело, но нет, нельзя.

Перед арестом Руби я сама пустила сюда полицию, разрешила им обыскать комнату – они искали детектор угарного газа. Я была уверена, что здесь они его не найдут, так и оказалось. В итоге полиция решила, что именно поэтому Руби попала на камеру Марго и Пола Уэллменов – она бежала к озеру, чтобы избавиться от улики. Но улику так и не нашли.

Я смотрела, как они обыскивают ее комнату – методично, тщательно. Помню все места, куда они заглядывали. И сейчас я перевернула подушку. Провела рукой по одеялу, пошарила вдоль швов, где кровать стыкуется со стеной.

Наконец я добралась до пружин под матрасом, проверила их по всей длине кровати. У самого изголовья мизинец наткнулся на что-то острое, я отпрянула. Появилась капля крови, будет небольшая ранка. Я поднесла мизинец ко рту, чтобы унять боль от укола. Другую руку снова сунула под матрас, и в кулаке оказался маленький кусок металла.

Я сразу поняла, что это. Фруктовый ножичек! Знакомая черная рукоятка, чуть искривленная. Из моего кухонного набора. Руби взяла его и спрятала под кроватью, чтобы, если что, был под рукой.

Она чего-то боится?

Я долго стояла, застыв на месте, прислушиваясь к звукам моего пустого дома. Неужели мне тоже стоит чего-то опасаться?

Глава 7

Мне стало не по себе, я принялась ходить по дому. Смотреть на часы. Потом поужинала на кухне стоя – вдруг произойдет что-то срочное.

В мыслях я все время возвращалась к этому ножу. Зачем он ей понадобился? Чего или кого она боялась? Ведь половина соседей не знает, как быть, потому что они боятся ее.

Нож я аккуратно положила под матрас, туда, где он и лежал, иначе она догадается, что я рылась в ее вещах. Интересно, что она сейчас говорит своему адвокату: представляете, Харпер избавилась от всех моих вещей!

Было уже семь вечера, а Руби не возвращалась.

Что она мне сказала? Насчет того, когда вернется и куда собирается? Какой-то бизнес-парк, вот и все. Вроде бы где-то неподалеку, ее адвокат едет через наш город. Но ничего конкретного, уцепиться не за что.

В полной тишине громко тикали каминные часы. Я сжимала зубы, так, что сводило челюсти.

Перед домом послышались голоса, и я подошла к окну столовой, надеясь, вопреки здравому смыслу, что это Руби вылезает из моей машины и, как ни в чем не бывало, болтает с кем-то из соседей.

Но на дорожке стояла Тейт, она звала Хавьера:

– Поторопись, а то опоздаем.

Он уже запирал дверь. Увидев, что от соседнего дома идет Тина Монахан, Тейт тут же смягчилась и улыбнулась. Вид у Тины, как обычно, был деловой, каштановые волосы затянуты на затылке в низкий хвост, короткая челка, которую она, видимо, стрижет сама. На ней один из ее цветных халатиков, какие она регулярно меняет.

– Привет, – воскликнула Тейт, уперев руку в бедро. – Ты можешь себе представить?

Тина отрицательно качнула головой. Выражения лица я не видела, но говорить о ком-то плохо она не любит. Тина – святой человек, вечный оптимист. На вопрос полицейского во время расследования она ответила: а зачем мне камера безопасности? Наверное, единственная в нашем квартале, к кому Труэтты относились с симпатией, пожалуй, из всех нас самая серьезная.

Тина – медсестра в нашем колледже. Через год после того, как сюда переехали мы с Айданом, она перевезла к себе родителей и сказала: какое счастье, что они теперь со мной. Вот такой она человек. Ее отец – колясочник. Маме одной ухаживать за ним трудно. Дом у Тины образцовый, внизу большая спальня, так что решение она приняла быстро.

Она никогда не жалуется, никого и ничего не осуждает. Убийство Труэттов ее никак не изменило. Ее не интересовало, как живут соседи, на что они способны. Когда и чем занимаются – это ее не касалось. Когда началось следствие, она сказала, что камера наблюдения ей ни к чему – в доме всегда кто-то есть.

Я подождала, пока они выйдут из поля зрения, заперла за собой дверь и следом за соседями пошла в клуб.

Провести собрание в клубе не получалось. Клуб – приземистый домик с тремя дверями, сразу у бассейна, чтобы в него попасть, надо сначала войти в калитку к бассейну. Там две раздевалки и комната для встреч, в ней же хранятся забытые вещички. Собрать правление нашего квартала там можно, но максимальная вместимость – пятнадцать человек. Поэтому собрания всегда выплескиваются наружу, к бассейну, там мы располагаемся на лежаках и шезлонгах из искусственной кожи. Когда садимся, металлические ножки скребут бетон.

Организаторы всегда выходят из комнаты для встреч гуськом, будто только что провели короткое совещание и решили, чем можно делиться с массами. Когда дверь открывалась, мы могли на миг заглянуть в комнату: край стола, большая серая корзина со сдутыми кругами и другими плавучими средствами, очки всех мастей, какие-то бесхозные вещи, накопившиеся за много лет, – берите, если кому нужно.

Президент у нас Шарлотта Брок, секретарь Тина Монахан, казначей Пол, муж Марго Уэллмен. Все уже не первый год. Вешать на себя дополнительные обязанности желающих нет.

Это собрание не было инициативой правления, но, когда я пришла, у выхода из комнаты рядом с Шарлоттой стояла Тина. Я поискала глазами Пола Уэллмена. Он обычно одет по-деловому, не важно, внутри мы собираемся или, как сейчас, снаружи, у бассейна, все в комбинезонах или спортивной одежде. Пол рано поседел и поэтому выглядел солидно, но сейчас его видно не было. Марго на месте, сидит за одним из круглых столиков у бассейна, покачивая ногой коляску, так как Николас нервничал. Я подтянула стул и села рядом, но она, похоже, меня не заметила.

– Привет, – сказала я и подвинулась чуть ближе.

Она посмотрела на меня с легким изумлением, потом глянула мне за плечо нет ли там Руби? Как Молли, когда я к ней постучалась.

– Я одна, – успокоила я Марго, и она кивнула. Вблизи оказалось, что ее нос обгорел и шелушится, губы потрескались. Ей за тридцать, лицо круглое, мягкие черты, большие голубые глаза. Всегда распахнуты, волосы всегда чуть не прибраны, будто ее застали врасплох. Полная противоположность Полу, но каким-то образом они друг друга дополняют.

– Насчет вчерашнего, – сказала я. – Я понятия не имела, что Руби возвращается. Просто проводила ее до бассейна, чтобы чего не случилось… – Я обернулась, чтобы убедиться, что рядом никого нет, и полушепотом добавила: – Между ней и Чейзом.

Плечи ее расслабились, она подвинулась ближе.

– Я не знала, что она вернулась. Когда она заговорила со мной, я чуть в обморок не упала.

– Когда она заявилась у меня на пороге, я тоже чуть в обморок не упала.

Тут она, по крайней мере, хихикнула. Мне же надо оставаться своей. Чтобы знали – я на их стороне.

Когда меня вызвали свидетелем защиты по делу Руби, получилось, что я заняла особую позицию. Весь квартал перед слушанием дела напрягся, все знали, кто дает показания, а кто нет. Но когда Руби осудили, это быстро забылось. Просто каждый рассказал, что знал, и винить меня было не за что.

После этого с виду все было прекрасно, все вежливо улыбались, махали друг другу из машины. Но если приглядеться, становилось ясно – кое-что изменилось… Какие-то сообщения до меня не доходили. Иногда меня не было в списке приглашенных. То есть из первого круга меня вывели.

– Она уехала? – спросила Марго.

Я моргнула.

– Она на встрече с адвокатом. Но пока не уехала.

Николас в коляске заплакал, Марго посадила его к себе на колени и погладила рыжеватые кудряшки.

– Ну, что ж, – с отсутствующим видом произнесла она, и непонятно, ко мне это относилось или к ребенку.

– А где Пол? – спросила я. Он мне не попадался уже не первую неделю. Может, у них размолвка? Мне никто про это не говорил. Может, он смылся втихую?

– Застрял на работе. – Она погладила ребенка по спине, что-то ему проворковала, не позволив мне задать следующий вопрос. – Я сказала Шарлотте, что семь часов удобно не всем, но ты же ее знаешь.

Как по заказу, раздался громкий голос Шарлотты.

– Все меня хорошо слышат? – спросила она, разведя руки возле бедер, словно вызывая какую-то силу.

Разговоры слегка утихли. Я оглядела пространство у бассейна – соседи подтягивались ближе друг к другу, и мне стало как-то не по себе. Жители улицы позади нашей тоже садились поудобнее. Если я с кем-то встречалась взглядом, они тотчас отводили глаза.

В калитку вошел Мак вместе с Престоном. Через ряды стульев братья направились к открытому пространству сзади, по пути кивая знакомым. По крайней мере, половина соседей была здесь. Новость о собрании разлетелась быстро.

– Всем спасибо, что пришли. – Голос Шарлотты всегда возвышался над толпой, хотя она не говорила громко. Скорее остальные затихали. – Знаю, эту тему уже поднимали, но на всякий случай повторю. Напоминаю, у нас все делается по доброй воле, так что не будем требовать от людей больше, чем они готовы предложить. Согласны?

Зашуршала ткань. Кто-то сзади кашлянул. Шарлотта кивнула себе и продолжила.

– Мы хотим, чтобы как можно больше желающих записалось на одно полноценное дежурство, на один вечер, тогда нагрузка на каждого будет невелика. Знаю, закрепить за собой определенное время из недели в неделю – дело сложное. Поэтому предлагаю другой вариант. Вы берете на себя дежурство на всю ночь, но только раз в месяц. Задача: периодически прогуливаться по поселку от заката до рассвета. Конечно, если вы хотите это время с кем-то поделить, милости просим. Вы заносите свое имя в список, а кто и когда, это мы решим вместе. Нам просто нужно знать, с кем связаться, кто именно в какой вечер будет дежурить. Помню, как в прошлом году мои девочки нервничали, потому что не знали, что у Хавьера новая машина.

Она подмигнула, повернувшись в его сторону, и по толпе пролетел смешок.

– Хочу всем напомнить, или кому-то сказать впервые… – Она оглядела собравшихся. Новеньких среди нас не было. – Если коротко, вот то, что вы должны и чего не должны делать.

Все это мы слышали в прошлый раз от Чейза, тогда на этом самом месте стоял он в своей униформе и подробно объяснял нам, что можно, а что нельзя в соответствии с законом. Как будто в ту минуту он сам его не нарушал.

– Вы имеете право напомнить каждому, что это частная территория, – продолжала Шарлотта. – Имеете право спросить, к кому человек приехал. Но кого-то задерживать у вас права нет. Присутствие представителя власти – это уже способ предотвратить преступление. Так или иначе, если что-то показалось вам подозрительным, надо быстро связаться с полицией. Мы рекомендуем записывать все, что вы видите, и всех, кто не живет в нашем поселке. После того, как вы с ними поговорили.

– Что значит «кто не живет в нашем поселке»? – Голос прогремел у меня за спиной, я обернулась. Престон Сивер поднял руку, но не стал дожидаться, когда ему дадут слово. – А если есть сомнения насчет кого-то, кто уже у нас остановился?

Рядом с ним, глядя перед собой, неподвижно сидел Мак. Словно его это никак не касалось.

Шарлотта улыбнулась Престону, чуть поджав губы.

– Если есть сомнения, правила те же. Звоните в полицию.

– Но погулять ночью не запрещается? – спросил другой мужчина, сидевший за столиком справа от меня. Живет неподалеку, позади нашего квартала, холостяк. Вроде бы обручен, но невеста в прошлом году от него съехала. Он подвинулся на стуле, и я мельком увидела Чейза, тот стоял, прислонившись к калитке.

– Нет, разумеется, – ответила Шарлотта. – Мы все друг друга знаем. А дальше на ваше усмотрение, Пит.

Все знали, что стоит за этими вопросами, равно как и за ответами Шарлотты. Мы для того и собрались, чтобы контролировать Руби Флетчер. Следить за тем, что она делает. Следить за ней.

На прошлой такой встрече, когда правилами распорядка делился Чейз, Руби присутствовала. Но это было прежде, чем на камеру безопасности Сиверов попала женщина, очень похожая на Руби. Тогда-то следователи и Чейз обратили на нее пристальное внимание.

В то время Руби была одной из нас, вместе со всеми внесла себя в список. Давай напополам, Харпер? Будем дежурить вместе.

– Если других вопросов нет, – сказала Шарлотта и положила лист бумаги на белый прямоугольный складной столик, – тогда записывайтесь, и все свободны.

Мы встали в очередь, как и в прошлый раз, все культурно и цивилизованно. Я вклинилась поближе к Шарлотте, за братьями Сивер.

Мак чуть отступил назад.

– Как тебе удалось вырваться? – спросил он, едва шевеля губами, будто все это была игра.

– Ее нет, – ответила я.

Престон, глядя перед собой, фыркнул, то ли с отвращением, то ли мои слова его развеселили. Мак поднял бровь, но подошла его очередь, и он отвлекся.

– На первую неделю мы все должны записаться, как считаете? – обратилась Шарлотта к братьям.

Мы, то есть наша улица. Наша группа. Наш клан. Мы – люди, которые пересекаются на работе и дома, перебрасываются шутками, обмениваются ни к чему не обязывающими репликами. Границы жестко не очерчены, но мы – это цепочка домов, полукруг у бассейна. Это наши камеры запечатлели Руби. Мы – это люди, которые давали показания в суде.

И, возможно, кто-то из нас за это заплатит.

– Вполне, – согласился Престон, а дальше я их разговор не слышала, он утонул в попытках Марго Уэллмен успокоить Николаса, который весь извертелся.

Следующей была я. Шарлотта и бровью не повела.

– Харпер, спасибо, что пришла. В какой вечер тебе удобно?

Она подняла ручку – поставить рядом с моей подписью день недели.

– Шарлотта, любой, какой еще не занят. Еще я хотела с тобой поговорить. Заходила к тебе.

Ее палец заскользил по списку, все внимание на лист бумаги.

– Молли мне сказала. Извини, закрутилась, у меня на этой неделе одна встреча за другой. Что-то срочное?

Я наклонилась ближе, чтобы привлечь ее внимание. Сжала пальцами пластиковую поверхность стола, и наши взгляды встретились.

– Похоже, я знаю, зачем она приехала.

Шарлотта дважды моргнула, закинула длинные волосы на плечо, точно как Молли в тот день, когда она открыла мне дверь. Метнула взгляд на калитку, плотно сжала губы. Я посмотрела в ту же сторону – может быть, там Руби, которая вычислила, что я здесь? Но возле черной решетки стоял Чейз.

– Давно кофе не пили, – сказала она. – Приходи завтра утром? Часов в девять?

Я кивнула. Она вписала мою фамилию в пустую строчку, потом улыбнулась стоявшей за моей спиной Марго.

– Марго, ну, тебе-то не обязательно.

– У него зубки режутся, я все равно не сплю.

– Да, помню это время, – сказала Шарлотта с сочувствием, остальное я уже не слышала.

Уходя, я поискала Чейза, но он куда-то исчез. Ни в очереди, ни у бассейна его не было. Может, он мне привиделся? Просто выплыл из памяти, из прошлого раза, цикл повторяется. Мы цепляемся за какой-то порядок, за какие-то нормы, создаем иллюзию безопасности.

Дом Чейза, если идти от бассейна, находится слева, на противоположном углу от дома Марго и Пола Уэллменов. До смерти Труэттов у Чейза была достойная карьера, все местные его уважали. Авторитет, репутация, власть. А сейчас… вполне возможно, в том, что Руби выпустили, многие винят именно его.

Вечернее небо нахмурилось, опускались сумерки, может, и дождь пойдет. Фонарь на углу автоматически включился, свет упал на меня.

Я ускорила шаг. Вдруг дома ждет Руби, он целиком в ее распоряжении. Вдруг она ждет меня.

Но беспокоилась я напрасно. Моей машины нет. В теории она могла поставить ее в гараж, но в доме темно, я, когда уходила, свет выключила. И на крыльце свет не горит. В полутьме я воткнула ключ в замок. Открыв дверь, я заметила лист бумаги на полу.

Я зажгла свет в прихожей и нагнулась за листком. Обычная бумага для принтера, лист сложен вдвое, с другой стороны просвечивают чернила. Я развернула страницу – что-то выскользнуло на пол – и увидела жирный текст:

ТЫ СОВЕРШИЛА ОШИБКУ

Одна строчка, больше ничего. Подписи нет. Кому это адресовано? Мне или Руби?

Но с дощатого пола на меня смотрела фотография. Я нагнулась, пришлось опуститься на колени. Что это? Увеличенное и поэтому слегка размытое изображение, часть снимка, на глянцевой фотобумаге стандартного размера. Рука сжимает какой-то предмет. Снимали обычным фотоаппаратом.

Под углом четко видно одно: из кулака торчит что-то маленькое и блестящее. Брелок для ключей в форме собачьей кости. Металлический, я его помню. На солнце нагревается, зимой холодный.

Подарок Труэттов, когда Руби была еще девчонкой и взялась выгуливать их собаку. Когда-то этот брелок с ключами лежал у нас в ящике при входе в дом, но давно исчез.

А полиция его искала. Ведь дверь дома Труэттов в тот день была не заперта. То есть кто-то пробрался внутрь, отомкнув дверь ключом. Который так и не нашли.

Но кто-то этот брелок видел. Заснял его и хранил снимок у себя, как доказательство.

Хранил, а теперь решил предъявить.

Глава 8

Со ступенек перед входом раздалось шарканье шагов, для Руби слишком тяжелых – и фотография с брелоком затряслась у меня в руке. Я поднялась, торопливо зажгла свет над входной дверью и живо ее распахнула. Это был Мак, он картинно разинул рот и поднял перед собой руки.

– Зачем ты пришел? – спросила я, засовывая фото и записку в задний карман шортов.

– Ты же сказала, она уехала, – ответил он с легкой улыбкой. – А поговорить у нас не вышло.

Он обошел меня и проскользнул в дом, оглядел прихожую.

Я закрыла за ним дверь, он явно хочет остаться.

– Да, сейчас ее нет. Но она вернется. А ты разве не на дежурстве?

Чуть прищурившись, он взглянул на меня.

– Ее же нет, Харпер. И какого черта мне тогда дежурить? Сейчас ничего не случится, сама знаешь.

Но сейчас меня беспокоила совсем не Руби, а нож. Зачем она спрятала его под матрас? Чего-то боится? И кто сунул мне под дверь записку и фотографию улики, пока я вместе со всеми была на собрании у бассейна?

Первая мысль – Чейз. Надо вспомнить: кто ушел раньше меня? Кто пришел позже? Кто мог это сделать так, что я не заметила?

Мак взял меня за талию, увлекая в сторону кухни.

– Идем, похоже, тебе не помешает выпить, – сказал он.

Все мы в Холлоуз Эдж, попадая в дом соседа, двигались легко и непринужденно: планировка одинаковая, поэтому даже в гостях чувствуешь себя как дома.

Мне полегчало. Едва появилась Руби, я каждую секунду была начеку, будто все время на два шага отставала, перестала быть хозяйкой положения. Надо расслабиться. Принять верные решения. Все как следует обдумать.

Было в Маке что-то такое, чему хотелось подражать. Он умел наслаждаться настоящим, особо не заглядывая вперед и не оглядываясь далеко назад. А я так не умею.

В кухне Мак отошел к холодильнику, уступая инициативу мне – тоже, кстати, привлекательная черта. Я открыла холодильник, достала две бутылки пива, одну на миг прижала к шее, а ему протянула другую.

– Все нормально, малыш? – спросил он, открывая бутылку.

– Да, порядок, – сказала я, – просто ты меня напугал.

– Все такие нервные. Она всего лишь человек. Один человек. Я спросил Шарлотту: вот ее выпустили, ты и правда думаешь, что она что-нибудь натворит?

Он покачал головой, прислонился к стойке рядом со мной, ждал, когда я созрею для пива. Поднял свою бутылку, и мы чокнулись.

Что будет дальше известно, все просто, все расписано, ожидаемо и предсказуемо, и от этого легко на душе. Как оно было в первый раз.

Он пришел после суда над Руби, совершенно потерянный, будто не мог поверить, что дело повернулось именно так, будто и сам не знал, как оказался у моей двери. Разве что думал: если кто его и поймет, так это я. Ведь именно я знала другую сторону Руби, это я выступила в ее защиту. В тот день, как и сейчас, Мак все смотрел вглубь дома, будто все это дурацкая выдумка, и сейчас Руби выйдет из-за угла гостиной. Я тогда предложила ему пива. Она звонила мне, сказал он надтреснутым голосом, переживал. Оставила сообщение на автоответчике, звонила из… Он не договорил.

Ты поднял трубку? Cпросила я, представив, как Руби стоит у стены из шлакобетона, прикрыв рукой другое ухо.

Он покачал головой и взглянул на меня. Правильно ли я поступил: – спросил он тогда. Вдруг меня осенило. Он такой, какой есть. Именно это Руби в нем и любила, не один год. Больше или меньше. Он тогда поднял глаза от стола, а они блестят, как у щенка. Говорил он искренне, от сердца, будто признавался в чем-то сокровенном. И эта мягкая протяжная густота затягивала. Он уступал моему суждению, моему мнению – и в этом была его фирменная сила.

В горле возник ком. Ты все сделал правильно, сказала я тогда.

А я, пробормотал он, чувствую себя дерьмом. Одну руку он приложил ко лбу, другой катал по столу крышечку от пивной бутылки.

Двадцать лет – это очень долго, сказала я ему, словно оправдывая то, что должно было случиться.

Тем более что убийство двойное, добавил он, приподняв уголок рта в своей фирменной улыбке, с тех пор так мне знакомой. Первый раз после суда кто-то позволил себе пошутить. Я тогда не сдержалась, залилась громким смехом, чересчур громким. Все чувства под замком – и вот они вырвались наружу. С тех пор как мы нашли тела Труэттов, я ни разу не смеялась. Будто все сразу попало под тяжелый пресс. И вот эта тяжесть ослабла, и словно камень упал с души.

Тогда чувства были обострены до предела. Страх, преданность, стыд. Все болезненно, на поверхности. Сам по себе возник вопрос: И что? Надо ли себя так сдерживать?

И вот он сказал: Вообще-то у нас все было несерьезно. Сама, наверное, знаешь. Несерьезно. И я ответила: знаю.

Я примерно представляла, что будет дальше, видела, как у него развивались отношения с Руби. Как он называл ее ребенком, как обхаживал, оставался в ее орбите, следил за тем, чтобы она была настроена на его волну.

Он тогда поднялся, поставил пустую бутылку на раковину у меня за спиной, придвинулся ближе. Мне это было нужно, сказал он тогда. Что именно, я не поняла, но это уже не имело значения.

До Мака, до суда, до бесконечного стрекота двигателя из соседнего гаража, мне часто казалось, что я стою на краю неизвестности, смотрю вниз и думаю, как бы не оступиться. Я росла с братом, и меня всегда тянуло к противоположному. Будто пыталась сохранить хрупкое равновесие. Будто поскользнешься – и всю семью утянет в воронку. Я всегда считала, что важно держаться в рамках – для себя и для других. Всю жизнь я старалась не пересекать границы, которые сама себе очертила, либо другие очертили для меня.

А что случится, как-то спросила я себя, если эти границы нарушить? Не пятиться, а, наоборот, шагнуть вперед, поддаться безрассудному сиюминутному импульсу?

Ответ, как выяснилось, принес и облегчение, и ужас: не случится ровным счетом ничего. Никаких последствий, никакого падения в пропасть, и в этом даже была своя прелесть.

Но сейчас, когда Мак стоял рядом, я чуяла и опасность, и недобрый умысел. Тогда, четырнадцать месяцев назад, чего было опасаться? Что нас застукают? Ерунда, самое страшное – косой взгляд от Тейт и понимающие глаза Престона. То есть сближение даже было оправданно. Два человека хорошо понимают друг друга. Оба были в тесном контакте с Руби Флетчер, и оба от этого пострадали.

С Маком все было легко и просто. О серьезных отношениях тоже речи не было. Обоим удобно. Не представляю, к чему Мак вообще может относиться серьезно. Все, что между нами было, рассеялось в зимние каникулы. Но в начале прошлого месяца рефлекс на смену времени года снова сработал – как у собаки Павлова.

Мак поставил бутылку на барную стойку, придвинулся ближе. В кухне возникло электрическое поле, он словно меня испытывал, как в игре – и хочется, и колется. Он спешит. Будто боится, что нас застанет Руби.

– Подожди, – сказала я.

Буфера из двадцати лет и шлакоблочных стен сейчас нет – решиться уже не так просто. С другой стороны, узнает она про нас – и что? Что она сделает? Уедет? И это самое страшное?

И я не стала сильно возражать, когда Мак склонился ко мне и поцеловал в шею. Но, видимо, сопротивление почувствовал.

– Не подпускай ее к себе, Харпер, – сказал он, дыша мне в ухо и прижимая к стойке. – Ты ее боишься?

– Нет, – ответила я, а сама прислушивалась, не подъезжает ли машина, поглядывала на дверь. Но страх ведь обостряет все чувства, даже эти. Начинаешь доверять сильнее тому, кому привык доверять, подозрительнее относишься к тем, кто никогда не внушал доверия. Страх заставляет тебя лучше понять и других, и себя.

Вдруг я встрепенулась – со стороны двора донесся какой-то звук. Мак тоже отпрянул, попутно сшиб пивную бутылку, и она покатилась по стойке, разорвав оглушительную тишину.

– Что это? – спросил Мак, глядя в темноту через окно гостиной. Казалось, там что-то шлепнулось на землю.

Он остался на месте, а я решительно прошла через гостиную к выходу во дворик. Распахнула дверь, но ничего странного не услышала, только стрекот сверчков и скрип дверных петель. Дворик пуст, но высокая калитка забора покачивается взад-вперед – а как же задвижка? Калитка запирается на задвижку изнутри. И снаружи до нее не добраться. После Труэттов я всегда задвижкой пользуюсь. Никаких исключений. Иначе калитка может открыться от порыва ветра либо случайного толчка идущего вдоль забора соседа.

Я спустилась во дворик и глянула за забор, в гущу деревьев. Громко стрекочут сверчки, ветки зеленых елей плотно сплелись, между ними ничего не разглядишь. Не виден даже фонарь по ту сторону дороги, где на небольшом возвышении стоят дома второй половины нашего полукруга.

Я закрыла калитку и заперла ее на задвижку. Может, про нее забыла Руби, она же утром выходила? Когда Хавьеру и Тейт вздумалось поорать? Потом вышла проветриться, а про задвижку забыла. Но она была босиком – кто же босиком выходит на улицу?

– Похоже, за нами кто-то следит, – сказала я, вернувшись в дом через заднюю дверь и запершись на ключ, так надежнее. Повернувшись к Маку, я вспомнила про фотографию брелока в заднем кармане. Может, тот, кто ее подбросил, хотел посмотреть вблизи на мою реакцию?

Мак так и стоял у окна, не было ясно, принял ли он мои слова всерьез.

– Лучше уходи, – сказала я с неоправданной злобой. Будто это он виноват.

– Харпер, наверняка это просто ветер. Не подпускай ее к себе.

Но я еще больше разозлилась. Получалось, что с приездом Руби что-то в моем мире переклинило. Неужели я вижу опасность там, где ее нет?

Но Мак пришел не просто так – он тоже учуял опасность.

Мак ушел, а я включила наружный свет, проверила, задернуты ли занавески, опущены ли жалюзи. Потом целый час провозилась с камерой, что висит у меня над крыльцом, именно про нее тогда говорила Руби. Камера старая, ее повесил над дверью еще Айдан, когда пошли слухи, что перед праздником пропали какие-то пакеты. Я что-то наладила, и теперь через ноутбук можно было наблюдать за улицей в режиме реального времени, но записывать не получается, придется звать мастера.

Руби так и не появилась. А если она смылась с моей машиной, чтобы наказать меня? Нет, ведь она в туалете припрятала деньги. Значит, вернется.

Наверху я сунула фотографию и записку в ящик, под белье. Вроде и под рукой, но не на виду.

Дело шло к полуночи. Я открыла ноутбук и развернула его к себе – увижу, если кто-то появится. Тот, кто подбросил фото, кто наблюдает за домом. По ту сторону моих четырех стен и запертых дверей слышны звуки ночи. Ровный гул со стороны озера, что-то жужжит вдалеке, а вблизи все звуки словно утонули. Никаких осторожных шагов, никаких шорохов.

Я смотрела на экран, пока не провалилась в беспокойный и обрывистый сон. Меня постоянно что-то будило, и я снова включала экран ноутбука, смотрела на зернистые размытые тени. Может, неподалеку бродит Мак? Или вернулась Руби?

Или не спится кому-то еще?

Вторник, 2 июля

СТРАНИЧКА ОБЩИНЫ ХОЛЛОУЗ ЭДЖ

Тема: График дежурств по поселку

Отправлено: 8:24

Шарлотта Брок: Вот окончательный график на следующую неделю после вчерашнего собрания. Если у кого-то не получается, просьба найти замену и отметить здесь, чтобы мы знали, кто будет дежурить.

P. S. Спасибо Маку Сиверу, что согласился на первое дежурство вчера вечером.

2 ИЮЛЯ: Тейт и Хавьер Кора

3 ИЮЛЯ: Харпер Нэш

4 ИЮЛЯ: Марго и Пол Уэллмен

5 ИЮЛЯ: Тина Монахан

6 ИЮЛЯ: Шарлотта Брок

7 ИЮЛЯ: Престон Сивер

Глава 9

Я проснулась, лежа на боку калачиком, передо мной стоял ноутбук. Чувствовала себя будто с легкого перепоя, хотя выпила только бутылку пива. Со мной такое бывает, когда в крови гуляет адреналин, голову сжимают тиски, слегка подташнивает, даже алкоголь не нужен. Утро только занималось, через щели в жалюзи сочился мягкий свет.

Я тут же вспомнила, что делала, почему сбита с толку: ждала Руби. Высматривала кого-то в темноте.

Встав с постели, я подошла к двери.

– Руби? – позвала я и пошла к ее комнате. Там темно, затхло и пусто. Прямо в пижаме я спустилась и открыла входную дверь, хотя уже знала, что увижу: пустая улица, свободная подъездная дорожка. Моей машины нет, равно как и Руби.

Но на улице, несмотря на ранний час, уже были признаки жизни. Я увидела спину Престона Сивера, опустив голову, засунув руки в карманы спортивных шортов, он шел к своему дому на углу. Меня на крыльце он не заметил, шаг не ускорил, просто шел домой. Может быть, заканчивал дежурство за Мака.

Наш летний график поменялся, но Мак работал с раннего утра, приходил в кампус раньше всех. Насколько я знаю, в центре кампуса идет небольшая стройка, что-то там обновляют, он за этой работой присматривает.

Я прикрыла дверь. Какие у меня варианты? Заявить в полицию о пропаже машины. Найти адвоката Руби и узнать, куда девалась ее клиентка. Ждать.

Может, Руби просто дорвалась до свободы и ни о ком не думает, как я думаю о ней? Все-таки четырнадцать месяцев по жесткому расписанию, когда лишнего шага не сделаешь. Или в ее исчезновении есть какой-то тайный смысл?

Я отдала ее вещи, а она забрала мою машину. Око за око.

Она же сказала: кто-то за это заплатит.

Я посмотрела на часы: через пятнадцать минут меня на кофе ждет Шарлотта. Когда я сюда перебралась, от ее кофейных приемов я просто балдела. Отличная возможность поближе узнать друг друга, поделиться чем-то личным. Что-то в Шарлотте располагало к откровенности – возможно, поэтому она так здорово справлялась со своей работой в колледже: юрисконсульт. Может, ее специально натаскали на каких-то курсах. Так или иначе, это было здорово: приходишь домой к Шарлотте, пьешь кофе и уходишь с облегчением: половина твоих проблем решена.

Но сейчас все мы изменились. Сокровенное держали при себе.

Я вышла с мокрой головой: стоит ли притворяться? Хотя Шарлотта наверняка встретит меня в боевой готовности. На своем крылечке в заношенной серой футболке и пижамных штанах сидел Хавьер. Рядом чашка кофе, в руке сигарета. Он вроде бы завязал с куревом несколько лет назад, а Тейт курить в доме не разрешает. Иногда по вечерам через доски в заборе на заднем дворике тянется запах дыма, когда она, наверное, давно спит без задних ног.

– Доброе утро, – сказала я, спускаясь по ступенькам. Он молча повернул в мою сторону руку с сигаретой, как бы отвечая на приветствие. Интересно, Тейт дома? Еще спит?

Хавьер Кора считал, что лето – время расслабиться. В эту пору он выглядит совсем не так, как в школе, там он щеголяет в бабочке, кожаных мокасинах, темные волосы подвернуты за уши, тянет на Учителя года. А сейчас ученики могут вообще его не узнать: волосы отросли, растрепаны, бреется в лучшем случае раз в неделю, а уж сигарета, это вообще находка для родителей – с кого детям брать пример?

Здесь, перед соседями, мы не стеснялись открыть в себе стороны, которые скрывали от коллег и знакомых. Вот так мы выглядим в пять утра, когда приезжает машина за мусором. Во столько-то ложимся спать. Ведем такую-то жизнь. Нас вполне можно назвать семьей, мы знаем распорядок друг друга, знаем, кто к кому приезжает, у кого какие слабости.

Знаем, кто опоздал на работу (а потом еще и соврал о причине). Замечаем, чьей машины вечером нет в обычное время. Видим, чей мусорный бачок заполнен до краев у дорожки возле дома (хотя здесь особых сюрпризов не бывает). Слышим споры из открытых окон и задних двориков, при этом мы вовсе не подглядываем или подслушиваем, скорее мы – доверенные лица.

Я позвонила в дверь Шарлотты ровно в девять. Она вышла открыть босиком, в легинсах и свободном топике поверх спортивного лифчика, будто только что вернулась с пробежки. Хотя на это намекала только одежда. Волосы блестят, аккуратно уложены, в доме пахнет кофе и только что срезанными цветами. Вчерашних чемоданов в прихожей нет, не видно и дочерей.

– Привет, – сказала она нарочито спокойным голосом. Потом показала на лестницу у себя за спиной. – Девочки спят. – Она чуть закатила глаза. – Подростки летом, сама знаешь. Проходи. В кухне они нас не услышат.

Я прошла за ней мимо лестницы, по коридору, в кухню. Барная стойка и три высоких табурета под ней отделяют кухонную зону от гостиной, стола нет, отчего комната выглядит просторной.

Шарлотта все еще прихрамывала, для тех, кто в курсе, это было заметно. В разгар развода она попала в аварию, упала в канаву, и что-то в ноге сместилось. Пришлось оперировать колено. Хромота особенно заметна, когда Шарлотта босиком, ступает с осторожностью. Остаточный страх после несчастного случая. В шортах я вижу ее редко, и ее хромота иногда застает меня врасплох. Но приятно сознавать, что есть вещи, которые нам не подвластны. Даже она не могла предположить, что из леса выскочит олень. Что инстинкт может подвести ее – крутанула руль не туда, в сторону озера, а там канава.

– Девочки едут к Бобу? – спросила я.

Секундное колебание, она посмотрела на меня через плечо.

– Нет, все каникулы здесь.

– А Молли вчера сказала…

– Да, – сказала она, отмахиваясь от моих слов, – он всех сбил с толку, предложил забрать девочек на выходные.

Шарлотта налила две кружки кофе, устроилась на одном из высоких барных табуретов, оперлась подбородком на руку и приготовилась меня слушать.

Наедине с Шарлоттой мне всегда как-то не по себе. Будто мы до того друг от друга отличаемся, что не заметить это невозможно. После отъезда Боба она поставила себя в железные шоры. Спокойная, невозмутимая – такой она была и раньше. И вот ее брак распался прямо на глазах у всех, и она прекрасно знала, что все мы в курсе – наверное, для нее это было смерти подобно. Я тоже знаю, каково это. Выстраиваешь жизнь, и вдруг она рушится, а весь поселок – немые свидетели. Казалось бы, развод мог сделать ее человечнее. Но нет – вышло ровно наоборот. Она окружила себя кирпичной кладкой – попробуй найди в ней брешь.

– Вообще-то… – Я вытянула руки вперед, универсальный жест, когда человек заявляет о своей невиновности. – Я понятия не имела, что она приедет ко мне. Если честно, перепугалась до смерти.

– Хмм… – Этот звук мог значить многое. Лицо непроницаемое. Чистый фарфор. – Могу себе представить. – Она положила немного сахара себе в кружку, ложечка чуть звякнула.

– Она просто… – я наклонилась вперед, как заговорщик, – просто вошла в дом как ни в чем не бывало.

– И? – спросила Шарлотта, поднося к губам дымившуюся кружку.

– Похоже, она приехала за своими вещами. – Я не стала говорить про деньги, спрятанные в ее старом каяке. – Ты вчера смотрела телевизор, когда выступала ее адвокат?

Шарлотта покачала головой, кружка застыла в руке. Это ее и выдало, она затаила дыхание. Заинтригована, хотя не подает виду. Вот бы как-то встряхнуть ее, пробиться под поверхность, поделиться тайной. Куда там! Она считает, что проявить чувства – значит дать слабину. Железная леди – тебе от нее что-то надо, а ей от тебя – ничего.

– Руби сказала, что они подадут в суд, – добавила я наконец.

Шарлотта поставила кружку на стойку.

– На кого именно?

Я повела плечом, добавила в кружку сливки и сахар. Мне и правда нужно прочистить голову, после тяжелой ночи там сплошной туман. Кофе – самое то.

– Этого она не сказала. Но вчера поехала на встречу с адвокатом.

Шарлотта снова подняла брови.

– И?

– И до сих пор не вернулась.

Шарлотта тяжело выдохнула.

– Может, она и не вернется. Может, это не имеет отношения, – она взмахнула рукой с ярким маникюром, – ни к кому из нас.

Я и сама на это надеюсь.

– Вообще-то, – я сделала глоток прекрасно сваренного кофе, – она взяла мою машину. Поэтому я все-таки надеюсь, что она вернется.

Шарлотта прикрыла глаза и, сняв маску безразличия, негромко засмеялась.

– Ну ты даешь, Харпер.

Стало ясно – я прощена. Я вернулась в образ, в каком она меня всегда видела. Доверчивая, наивная. Готовая быть добренькой для всех подряд, а сама не видит то, что творится у нее под носом. О том, что Айдан хочет смыться, узнала последней. Последней смирилась с виной Руби, но простить ее можно – такой уж она человек.

– Знаю, она застала меня врасплох. Нет, я не сказала ей, мол, бери машину, – объяснила я. – Но, если честно, брать машину тоже не запретила.

Шарлотта чуть качнула головой и посмотрела на меня взглядом старшего товарища. Будто сейчас поделится мудрым советом. Она заглянула мне в душу, обнаружила там некий дефект, и теперь его надо вытащить наружу, а дырку залатать.

– Думаю, тебе придется сказать ей: уезжай. После того, как вернет машину, – посоветовала она.

– Как я ей это скажу? – спросила я. Не без сарказма, но все-таки пусть ответит – как? У нее две дочки на грани созревания, она знает подноготную всех и каждого в школе. Кому, как не ей, решать вопросы такого рода? Что бы Шарлотта сделала, заявись Руби без приглашения не ко мне, а к ней?

– Это не ее дом, Харпер. И никогда им не был.

– Но за аренду она мне платила, – возразила я.

Да, платила, причем вперед, за три месяца – не жилец, а мечта. Говорила, мол, из-за денег можно испортить отношения, она не хочет, чтобы я ей напоминала про оплату. Руби всегда следила за тем, чтобы не быть в долгу.

Шарлотта накрыла мою руку своей.

– Ты хороший человек, Харпер, но ты ей ничего не должна. Она преступница. – Я резко отдернула руку, и она насупила брови, морщина между ними стала глубже. Единственное, что как-то выдавало ее возраст. – Ты же не думаешь, что она невиновна? – спросила Шарлотта и наконец подалась вперед, готовая разделить общую тайну. Лицо на миг брезгливо передернулось. – Вопрос технический, Харпер. Ее отпустили по ошибке.

Не такой уж и технический. Все следствие и суд с самого начала дурно пахли. Чейз не был отчетом, который случайно положили не в ту папку. Он был живым человеком, активным участником активного расследования, его следы в этом деле повсюду. Свидетельство тому – наша доска объявлений. Адвокат Руби утверждает, что о многом нам вообще не известно. Какие-то улики скрыли. А должны были предъявить.

– Мы этого не знаем, – возразила я. – Следствие провели так быстро, никто и глазом моргнуть не успел, помнишь?

Едва подозрение пало на Руби, костяшки домино посыпались одна за другой, потянули ее на дно с невероятной скоростью. Ее мимолетная улыбка украшала все новости. И фотоснимки с наших камер, якобы доказательство ее вины.

Шарлотта сложила руки на стойке – прямо-таки мамочка, которая наставляет своих детей.

– Слушай, давай-ка прикинем. Вспомним, как все было. Руби в ту ночь куда-то уходила? Да. Несколько камер ее засекли? Да. Как минимум она что-то знала, но не сказала ничего. Видели, как она бежит к озеру. Она солгала. Ты слышала, как в два часа ночи она прокралась в дом через заднюю дверь. Разве невинный человек так себя ведет?

Не ведет. Но пока Руби не арестовали, у меня не было ощущения, что это ее рук дело.

– У нее не было мотива, – сказала я, глядя через окно кухни прямо на дом Труэттов: занавесок нет, внутри ничего, абсолютная пустота. Именно это меня тогда донимало – где мотив? Получалось, что упечь человека за решетку можно, даже если у него нет злого умысла. Но я не могла с этим смириться, даже не спала по ночам. И была на ее стороне дольше, чем все остальные. Руби незачем было их убивать, и я продолжала верить в ее невиновность.

– Ты же знаешь, она у них воровала. У Брэндона и Фионы.

Я метнула на Шарлотту быстрый взгляд.

– Что? Ты это сказала полиции?

Когда Руби арестовали, поползли всякие слухи. Но этот до меня точно не дошел.

Она откинулась на табурете, в руке кружка.

– Конечно. Но на суде об этом не говорили. Потому что подтвердить это было некому. Но Чейз знал. Все они знали. Фиона говорила, что у нее пропали деньги.

– И она думала на Руби?

Фиона до последнего дня позволяла Руби выгуливать их собаку, доверяла ей ключи. Что-то тут не сходилось.

Шарлотта пожала плечами.

– Прямо никогда не обвиняла. Ты же знаешь Фиону, она была… – Она не стала продолжать, потому что слабые стороны покойников не обсуждают. Но я знала, что она имеет в виду. Отстраненная. Высокомерная. Мы ей не интересны. Шарлотта продолжала: – Я помню, как она однажды открыла сумочку, хотела мне заплатить, мы тогда скидывались, чтобы насытить кислородом наши участки, помнишь? Она глянула в сумочку, нахмурилась, я сразу поняла, что-то не так. Она явно сконфузилась, спросила у Брэндона, не брал ли он деньги из ее сумочки. Он сказал, что нет, и я видела, что ее это прямо подкосило. И она посмотрела на Руби – та как раз мыла ее машину, – Шарлотта поджала губы, и я сразу поняла, что именно она вспомнила. На Руби верх от бикини, обрезанные шорты, сложно не засмотреться.

– Это мог быть кто угодно, – не согласилась я. – Или Фиона что-то напутала. Руби в деньгах не нуждалась.

Ее называли аферисткой, но это неправда. Когда Айдан уехал, а ипотека осталась на мне, Руби исправно платила мне за аренду. Помогала в трудную минуту. Еще ее звали колдуньей, плутовкой. Мол, умеет получить то, что ей нужно. Но, между прочим, ее упекли на четырнадцать месяцев, и никто ей не поверил – что же она так плохо колдовала?

Тут мне вспомнилась пачка денег, припрятанная в ванной, немного влажная, в моей руке…

Шарлотта снова пожала плечами.

– Никто не говорит, что она нуждалась. Избалованный ребенок от скуки и не такое делает. Я про Руби всякое слышала, хоть и надеялась, что она повзрослела. Куда там! Она всегда знала, что ей все может сойти с рук, – послушать Шарлотту, на скуку можно списать что угодно. – Думаю, Труэтты знали, что это она. Возможно, прямо ей об этом сказали. Попросили вернуть ключи, и она поняла: надо что-то делать.

– Из-за этого их убивать? Перестань.

– А из-за чего, Харпер? – Она глубоко вздохнула и продолжила: – Пойми, когда такое выходит наружу… мы все здесь в одной лодке. Колледж. Школа. Работа. Любая мелочь ведет к серьезным последствиям.

На самом деле бывали случаи, когда мне казалось, что я что-то не туда положила. Когда в кошельке вдруг не хватало денег. Когда какое-то мое украшение лежало не там, где я его оставила. Я это списывала на суету, суматоху, свою забывчивость. А сейчас вдруг открылась другая картина: Руби шарит в моей коробочке с драгоценностями, перебирает деньги в моем кошельке, прикидывает, что ей может сойти с рук. Следит за моей реакцией просто так, ради забавы.

– Руби Фиону никогда не любила, – заметила Шарлотта негромко.

А Шарлотта, значит, ее любила? На самом деле, Фиону не любил никто. В безоблачный день мы закатывали на них глаза, осмелев оттого, что все мы заодно, что чувствуем одинаково. Нам казалось: мы живем как надо, живем правильно. А в пасмурный день Брэндон и Фиона олицетворяли нечто большее, таившее для нас угрозу: в том, как мы живем, есть что-то недостойное.

Потолок прямо над нами скрипнул, прорезав тишину. Кто-то ходил по мансарде, если, конечно, планировка наверху была такая же, как у меня. Мы обе подняли глаза.

Шарлотта глянула на часы.

– Самое время, – сказала она. И добавила, уже обращаясь ко мне: – Думаю, тебе пора идти, пока девочки не спустились. Не хочу, чтобы они нас слышали. Зачем их расстраивать?

Но из моей вчерашней беседы с Молли было ясно: Шарлотте удалось их расстроить без меня.

Я кивнула и пошла к выходу.

– Спасибо за кофе, Шарлотта.

– Будет тебе. – Она махнула рукой. – И вот что, Харпер, – я обернулась, уже взявшись за дверную ручку, – скажи ей, пусть уезжает.

– Скажу, – пообещала я.

Утро перетекало в день, ярко светило солнце, но улица была пуста. Ощущение такое, будто киносъемка закончилась и все уехали.

Дом Труэттов ничем не отличается от остальных. Разве что занавесок на окнах нет. Ничто не кричит о том, что здесь произошло убийство. После суда люди не один месяц, проезжая мимо, притормаживали, смотрели на дом. Теперь, когда опасность миновала, хотели увидеть что-то внутри.

Я в эти неприкрытые окна не заглядывала, мне хватило того, что я там увидела тогда. Как что-то словно обожгло ресницы. Спальня наверху. Лицо Чейза. Мой сдавленный крик.

Я шла мимо их дома, и вдруг глаз уловил какое-то движение. Что-то мелькнуло в глубине темных окон. Игра света? Память вкупе с воображением.

Против воли я поднялась по ступенькам, прислушалась.

Прижала ухо к двери – стрекот двигателя в гараже, лай собаки на участке? Полная тишина. Проверила дверную ручку – не поворачивается. Заперта. Значит, разыгралось воображение.

Я отпустила медную ручку, оставив яркий отпечаток большого пальца, и шагнула назад. Следствие нашло на этой ручке отпечатки пальцев Руби, а также мои, Брэндона, Фионы, еще нескольких человек. Сколько следов мы оставляем при любой встрече! Куда бы мы ни пришли, что бы ни сказали – вот вам материал для полноценного рассказа.

Но отпечатки пальцев Руби нашли и на задней двери, через которую выводили собаку. И на ручке двери в спальню Труэттов наверху, будто она заглянула туда, проверить, крепко ли они спят, а уж потом… Холодный взгляд, холодное сердце. Так еще и на дверце стоявшей в гараже машины – это уже слишком!

Защищалась Руби просто: конечно, она бывала в их доме. Выгуливала собаку по мере надобности. Мало ли к чему она могла прикасаться и когда? Может, и машину трогала, когда та стояла на дорожке.

В ту ночь она выходила. Погулять. Почему нет? Разве это преступление? Телефон с собой не взяла – кому ей звонить среди ночи? И чего ей бояться? Здесь спокойно. Школа на весенних каникулах. Ей двадцать три года. На озере она была не одна, услышала, что там люди, вот и пошла проверить.

На этом, кстати, она настаивала: там были другие люди. Той ночью она была не одна. Но камеры это не подтвердили.

И никто не подтвердил.

Соседи вместо показаний предъявили видеозаписи, которые до этого вывесили на доске объявлений. Подтвердили и время съемки, и место, где висела камера. Соседи описали, что они видели: от дома Труэттов отходит женщина. Женщина бежит к лесу. Как она вернулась домой, камеры не запечатлели – значит, она пробралась через лес с другой стороны залива, наплевав на знак ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ. Прокралась, невидимая, по узкой дорожке, через густой лес, оказалась в тылу нашей улицы, надеясь остаться незамеченной. Может, решил суд, она для того и оставила телефон дома, чтобы скрыть, где она была.

Почти все камеры включаются на запись, когда есть какое-то движение. А больше в ту ночь на нашей улице движения не было.

Присяжные решили: значит, в ту ночь больше ничего не происходило.

И тем не менее. Кто-то подбросил мне фото с брелоком.

Кто-то что-то знал. Кто-то что-то видел.

И снова возник вопрос: что еще этот кто-то мог видеть? Какой еще козырь решил припрятать?

Глава 10

Я стояла в коридоре, возле кухни, с телефоном в руке, как вдруг со стороны гаража раздался какой-то механический звук. После отъезда Руби на встречу с адвокатом прошло почти тридцать часов. Я как раз тем и занималась, что изучала список бизнес-парков поблизости – либо обзванивать их, либо звонить в полицию, заявить о пропаже моего авто.

Я открыла входную дверь и замерла в проходе: перед домом стоит моя машина, Руби что-то достает из багажника. Она даже не глянула на меня, пока не столкнулась со мной нос к носу, поднявшись по ступенькам. На ней все другое. На руке висят две продуктовые сумки, битком набитые едой.

– Привет! – воскликнула она, махнув в мою сторону сумками. – Держи, это не все.

Ни слова о том, где была и что делала. Новая одежда, никаких подробностей.

Она сбежала вниз, подхватила еще три сумки, энергично захлопнула багажник. Наверное, этот грохот услышала через свои окна половина улицы.

С сумками Руби прошагала мимо меня. Что-то мурлыча и пританцовывая, прошелестела на кухню и стала выгружать продукты. Сумки, между прочим, мои, они всегда лежат в багажнике.

– Руби, – позвала я, так и стоя в дверях.

Она остановилась, обернулась и, увидев мое выражение лица, поджала губы.

– Ты сердишься, – сказала она, чуть обмякнув, будто из нее выкачали воздух.

– А ты как думала! – воскликнула я, не заботясь о громкости голоса, пусть слушают, кому интересно. – Ты уехала на моей машине, и два дня тебя нет! Я уже, – хотела сказать «извелась», «на нервах», – собралась звонить в полицию.

Вдруг вспомнилась моя мама, сколько раз она отчитывала Келлена, когда он исчезал на ночь, на выходные, а то и дольше. Родители ночью спорили, как быть: обзванивать друзей или вызывать полицию. Не впускать его в дом или, наоборот, запереть внутри, чтобы было неповадно. И в кого он такой вырос. И явное облегчение на лице, когда он вернулся, хотя голос дрожит от гнева…

Руби заморгала.

– Господи, прости меня. Знаю, не подумала. Я просто… – она вскинула руки, закрыла глаза, изображая раскаяние, – увлеклась, хотела позвонить, но я даже не знаю твой номер. Наизусть не помню. Он же был у меня в телефоне. – Она полезла в сумочку, достала оттуда мобильник. – Давай, – сказала она, – диктуй свой номер.

Я назвала по памяти цифры, и в заднем кармане зазвонил телефон. Руби тут же отключилась.

– Теперь мы на связи, – заявила она. – Больше такого не повторится.

Будто она ни в чем не виновата, раньше сообщить о себе просто не могла.

– Где ты была? – спросила я.

В конце концов, это моя машина, мой дом. Шарлотта права. Я не обязана давать Руби неограниченный доступ к моей жизни.

Она тяжело вздохнула.

– Когда мы закончили, было уже поздно, а за ужином выпили, и я решила… что лучше остаться. Мне сейчас только полиции не хватает, правда же? – Она распахнула глаза, будто делилась со мной сокровенным. – Я бы позвонила, будь у меня твой номер, клянусь! А потом мне захотелось в знак благодарности накупить еды, ты же говорила, что надо съездить за продуктами. В багажнике нашла сумки. Очень кстати. Все продумано, – Руби ухмыльнулась. – А теперь я приготовлю тебе ужин, – она виновато улыбнулась, – в знак благодарности. И вообще спасибо за все. – Руби чуть прищурилась. – Ты меня прощаешь?

Я кивнула и начала доставать коробки из первой сумки. А что тут скажешь, когда она у тебя в доме, с твоими ключами, и последние четырнадцать месяцев провела за решеткой?

– Прости меня, Харпер, – почти прошептала она, более искренне.

– Ты меня напугала, – сказала я. Стоя по обе стороны стойки, мы переглянулись.

Она выдержала мой взгляд, глаз не отвела, и я сама повернула голову к сумкам. Их содержимое привело меня в легкий трепет. Она прекрасно знала мои кулинарные пристрастия. Картонная коробка с яйцами, любимый мною апельсиновый сок, все, что у меня в холодильнике заканчивалось, – она натащила кучу продуктов. Я вспомнила про деньги в туалете. Это только часть ее запасов? Накупила новую одежду, вагон еды. Наверное, перед своей встречей остановилась в гостинице? Хотя, возможно, и нет.

– Иди, – сказала она, и это слово меня поразило, потому что именно его хотела произнести я сама. – Иди отдохни. Я все сделаю. Позволь, я все сделаю сама.

Я не шевельнулась – вообще-то это мой дом, моя кухня, мои шкафчики, которые она сейчас открывает. Из последней сумки она вытащила бутылку вина.

– Вот, – сказала она, – это ведь твое любимое?

Да. Любимое. Что-то во мне встрепенулось. Прошло четырнадцать месяцев, целая жизнь, а она это помнит. Да и я помню, какой она была до следствия: всегда очень чуткая. Когда у меня на работе был тяжелый день, когда съехал Айдан, у нее каким-то образом находились нужные слова, она точно знала, как мне помочь.

Она приносила мне цветы, мои любимые лилии, разных оттенков, и комната сразу оживала. В первый день, объявившись на моем крыльце с вазой в руках, она сказала: Он козел, ты не переживай. Я пригласила ее войти, она оглядела мой опустевший дом, и как раз тогда, увидев эту пустоту, которую надо было заполнить, предложила: не нужна ли мне квартирантка? В тот самый момент, когда все прежние друзья куда-то попрятались, будто мое разбитое сердце может оказаться заразным.

Не сказать, что мне требовалась квартирантка, но Руби заполнила пространство своими вещами, смехом, чуткостью.

Сейчас она с первого раза открыла нужный ящик и достала штопор. Откупорила бутылку и налила мне щедрую порцию. Я забрала у нее бокал, наши пальцы соприкоснулись.

– А теперь, – сказала она с хитрой улыбкой, – посмотрим, не забыла ли я, как обращаться с плитой.

Я улыбнулась в ответ. Невозможно ей не подыграть, ведь она так умело пытается растопить лед, ведет себя так естественно, не делает вид, что никакой неловкости нет. Полная противоположность Шарлотте.

Я вынесла бокал с вином на участок, села на садовое кресло с облупившейся белой краской. По кирпичной кладке дворика ползли тени. Как все-таки с ней обошлось следствие! Превратило ее в хитроумную злодейку, а ведь она сформировавшаяся личность. Щедрая, беззаботная, что-то ее пугало, а кого-то пугала она.

У соседей, Тейт и Хавьера, шла дежурная подготовка к ужину – вот хлопнула дверца шкафчика, вот сковородку со шлепком поставили на плиту, вот Хавьер что-то пробормотал. Какая бы кошка вчера между ними ни пробежала, сегодня все, кажется, пришло в норму.

Я удобно положила стопы на деревянную табуретку. Пчелы в садике летали от цветка к цветку. Дальний угол клумбы разрыхлился, Руби была права, издалека это было хорошо видно. Почва между цветами и краем кладки какая-то другая, темная и вывернутая.

Чуть позже Руби с сияющим лицом распахнула дверь, а до меня донесся запах чеснока и орегано.

– Ужин подан. – Она манерно взмахнула рукой, приглашая меня войти. Вся взвинченная, следит за выражением моего лица, когда мы входим в кухню.

Она накрыла обеденный стол, стоявший в прихожей, которым мы никогда не пользовались по назначению. Обычно клали на него почту, какие-то пакеты. Ели всегда за кухонным столом, или даже стоя у стойки, а то и просто на диване, с тарелками на коленях, поставив бокалы с вином на кофейный столик.

Люстра походила на канделябр, создавая приглушенную атмосферу. Половина лампочек перегорела, а заменить их не было времени, в итоге возник особый уют, в тенях пряталась тишина.

– Тебе сюда, – распорядилась она, указывая на стул у дальней стены, перед ним стояла тарелка, бокала не было. Сама она села лицом к окну, у входа. Себе налила новую порцию, бокал стоял рядом с тарелкой. Руби приготовила креветки и пасту, салат, чесночный хлеб. Соблюдая формальности, она пригласила меня сесть первой. И все время внимательно смотрела на меня, следила за каждым движением – ждала моей реакции.

– Шикарно, Руби, – похвалила я совершенно искренне. Для меня давно никто не готовил.

– Надеюсь, ты голодна?

Это был именно вопрос. Она меня испытывает? Хочет понять, считаю ли я ее убийцей? Думаю ли, что она способна убить? И самый главный вопрос: доверяю я ей или нет? Буду ли я осторожничать, приглядываться к пище? Буду ли пробовать ее на зуб, думая при каждом укусе, на что способна Руби? Буду ли я вообще это есть?

Конечно, буду. Не дожидаясь, пока она откусит первой, я обернула пасту вокруг вилки, прикрыла глаза и начала жевать. Ведь с Руби ты либо полностью поступаешь в ее распоряжение, либо вообще никак.

– Господи, – сказала я, ощутив вкус пасты. – Пальчики оближешь, Руби. Вкуснятина.

Она улыбнулась, полностью расслабилась, наколола на вилку лист салата.

– Знаешь, чего мне больше всего не хватало внутри? Возможности выбраться из рутины. Не Свободы с большой буквы – это не самое страшное. А вот мелочи ужасно докучали. С ними, если честно, было справляться труднее, – в ее горле возник ком, она посмотрела куда-то надо мной. – Думаешь: вот бы ужин для кого-то приготовить…

Я не сразу поняла, что она имела в виду под внутри. Не внутренний мир. Место. В котором прожила четырнадцать месяцев. А здесь, пусть вместе со мной, пусть под неусыпными взглядами соседей – она снаружи. И может делать все, что захочет. Остаться где-то ночевать, не предупредив, просто так, по прихоти. Взять и купить новые шмотки. Разве я могу ее за это винить? День за днем одно и то же. Одна монотонная неделя наслаивается на другую. Время утекает сквозь пальцы.

А ведь можно растить ребенка. У него режутся зубки, он учится говорить, из младенца превращается в трехлетку. А потом заканчивает школу, взрослеет. А мы должны принимать решения. Принять истину, позволить ей проникнуть в самое нутро, набрать силу и стать частью тебя: Руби виновна. Так решили присяжные. Мы были правы. А если нет? Пленку времени назад не отмотаешь, что сделано, то сделано.

Я кашлянула.

– Как прошла встреча с адвокатом?

Пауза.

– Хорошо, – сказала она. – А у тебя? Как ваше собрание?

Я застыла, потянулась за бокалом вина, стараясь не показать изумления. Откуда она знает про собрание? Разве я о нем говорила? Прочитала на доске объявлений, войдя через мой компьютер, когда меня не было поблизости? Или успела с кем-то поговорить?

Но сейчас я все равно на ее стороне. Вино, еда, откровенность. Слова на экране телевизора, в день, когда ее отпустили: НЕВИНОВНА.

– Как обычно, – сказала я. – Вводят дежурство по нашей территории.

– Поэтому там ходит Хавьер Кора?

Я его и не заметила. Но Руби сидит лицом к окну – это она специально? Привыкла быть начеку, следить за обстановкой? Или высматривает что-то конкретное?

Она что-то проводила взглядом, и я впервые увидела на ее лице признаки усталости: тонкая кожа под глазами потускнела и выцвела, щеки впали, будто ее мучит жажда.

– Возможно, – ответила я. Все-таки, за окном уже сумерки.

– Или невозможно.

Она ухмыльнулась. Может, она рассматривает меня? Перехватила мой пристальный взгляд?

Я промолчала. Откуда мне знать, что означают ее мимолетные реплики? Может быть, ничего, а я ищу тайный смысл в каждом слове, в каждом жесте.

– Ладно. А ты чем занималась? Какие подвиги совершала? – спросила она.

Вчера вечером встречалась с Маком, сегодня утром с Шарлоттой.

– М-м-м?

– Четырнадцать месяцев, – сказала она. – Что я пропустила?

– Да ничего особенного.

Что ей сказать? Будни, все как всегда – при наличии свободы, которой ее лишили. Похоже, она уже знает, что у меня новая работа. Если вдуматься, наверное, я тоже жила в жестких рамках эти четырнадцать месяцев. Каким-то образом поняла – или верила, или боялась, – что однажды Руби вернется, и как-то потеряла траекторию своей собственной жизни. И просто ждала возвращения Руби.

Четырнадцать месяцев – чем же я могу похвастаться?

– Одно я знаю точно, – вилка замерла в ее руке. Она внимательно посмотрела на меня, я затаила дыхание. И тут она улыбнулась, сначала губами, а потом улыбка добралась и до глаз. – Тебе стукнуло тридцать, а я это пропустила. Надеюсь, отпраздновала как положено?

Рот у меня был набит, и сначала я все как следует прожевала, чтобы стать полноправной хозяйкой своего тела.

– Что-то устроили на работе.

Был февраль, разгар зимы, с Маком у нас был этап охлаждения. Мы с коллегами пошли в ресторан. Все было мило и весело, но я недавно стала их боссом, и динамика отношений поменялась.

После суда моя дружба с соседями как-то увяла. Может быть, даже раньше. Ведь я многое потеряла с отъездом Айдана – лишилась встреч семейными парами, совместных вылазок. Потеряла и то, к чему привыкла с Руби. Она могла между делом бросить: твой бывший придурок или а ты хорошенькая. Так девочки подбадривают друг друга в колледже – простой комплимент, какими делятся только близкие люди.

– Давай отпразднуем прямо сейчас, – предложила она. – Ни один закон этого не запрещает.

Она вышла в кухню и вернулась со второй бутылкой. Я и не заметила, когда мы допили первую, Руби незаметно подливала вино в бокалы. Как легко что-то из глубин души прорвалось на поверхность.

– Как хочешь отпраздновать? – спросила она. – Все в наших руках.

Она так это сказала, будто я не смотрю в будущее, не обдумываю новые варианты – просто считаю, что все мое при мне, и не ищу новых возможностей – мне и со старыми хорошо.

А чего я на самом деле хочу? Я вдруг задумалась об этом, может быть, впервые за долгое время. Я приехала в альма-матер моего отца, перебралась на новое место с Айданом, потом стала временно исполнять обязанности Брэндона, по старшинству эта должность полагалась мне, а потом впахивала так, что лишать меня этой работы не было причин. Я научилась крепко держаться за то, что я заработала. Но сейчас, рядом с Руби, мне показалось, что все мои тропинки – узкие, все пути предначертаны.

Может, свою роль сыграло вино, может, причиной стала она, но я вдруг задумалась, что мне предлагает жизнь за пределами этих четырех стен, за пределами нашего городка.

Я вдруг подумала о Хавьере – отрабатывает свою смену, дежурит, докладывает общине, мол, все в порядке, опасности нет. А записка, которую мне вчера подсунули? А фотография? Вот она, опасность.

– Вот так и отпразднуем, – заключила я.

Она поднесла свой полупустой бокал к моему. Настояла на том, что помоет посуду, хотя она готовила ужин, а я тем временем нашла старый фильм, который мы обе любили.

И я погрузилась в этот фильм, в эту атмосферу, в Руби. Пьяная от вина и от свободы, какую она только что мне открыла. Ее лицо рядом с моим, она со смехом согнулась на кушетке, ноги свесила за край… все соседи уплыли куда-то на второй план. Там другая жизнь. Другой мир.

Утром я Шарлотте, конечно же, соврала. Естественно я не буду просить Руби уехать.

Среда, 3 июля

СТРАНИЧКА ОБЩИНЫ ХОЛЛОУЗ ЭДЖ

Тема: Дежурство вчера ночью

Отправлено: 5:35

Хавьер Кора: Только что закончил смену, да, у озера тусовалась какая-то молодежь. Слышал их в лесу, но видеть не видел. Полицию вызывать не стал, они скоро исчезли. Наверное, приплыли на лодке с другой стороны.

Марго Уэллмен: Кажется, пару лет назад один местный паренек ночью утонул?

Тема: Правила празднования 4 июля

Отправлено: 10:52

Шарлотта Брок: Поскольку эта вечеринка частично финансируется на наши взносы, мы не можем пригласить тех, кто здесь не живет.

Престон Сивер: Что за хрень. Мы же сами еду приносим.

Хавьер Кора: Что же, мы гостей не можем пригласить к бассейну? В наших правилах сказано: до двух гостей приводить можно.

Тина Монахан: Я думаю, к вам это пожелание не относится.

Престон Сивер: Пусть в следующий раз выражается точнее.

Шарлотта Брок: Извините за неточность, я поговорила с правлением, насчет двух гостей так и есть. Просто еды на всех может не хватить. На всякий случай напоминаю – за ваших гостей отвечаете вы.

Престон Сивер: Не беспокойся. Я скажу своим гостям, пусть сосут лапу.

Глава 11

Я всегда просыпаюсь рано, если прошлым вечером выпивала. Подскакиваю в панике: вдруг я чего-то наговорила или натворила?

Я в своей постели, дверь в спальню распахнута, сквозь занавески светит солнце. Что было перед тем, как я сюда добралась, – не помню. Руби закатила ужин, потом кино, разговоры… что мы там обсуждали, о чем беседовали? Много смеялись. Просто ржали, до колик, вцепившись в подлокотники дивана, друг в друга.

А дальше: еще вино, но уже во дворике, как там оказались, не помню. Руби выплывает из тьмы, за ней следует волна теплого воздуха, когда она спотыкается в дверях. Мы снова ржем. Тут она говорит, будто только что придумала: Давай позовем Мака. Для вечеринок он – самое то. У меня все-таки хватило ума сказать: Нет уж, спасибо, это моя вечеринка.

В целом я соображала, что к чему, хотя напилась прилично. Некоторые вещи сидят так глубоко в подсознании, что никаким алкоголем не возьмешь.

А дальше Руби пристраивается на моем комоде, мимо нот поет Happy Birthday, а я падаю в постель.

Я в панике подскочила, подлетела к комоду и открыла верхний ящик, сунула руку под белье. С облегчением вздохнула: под пижамой лежит сложенный лист бумаги, внутри фотография. Тайна осталась надежно укрытой.

От такого резкого подъема в голове полная сумятица. Может, залечь обратно в постель и вообще оттуда не вылезать? Но надо посмотреть, как там Руби, узнать, где она все-таки пропадала. Как быстро я вчера поддалась ее чарам! А цена всего-навсего: домашний ужин и бутылка любимого вина.

Я на цыпочках вышла в коридор и двинулась к ее комнате. Дверь в туалет закрыта, зато дверь в ее спальню распахнута настежь. Заглядываю – она спит на бирюзовой кушетке, во вчерашней одежде, одна рука свесилась вниз. Лежит лицом к стене, так что вижу только ее русые волосы, спина чуть подрагивает. С края кровати на меня злобно смотрит кошка.

Я быстро собралась встретить новый день: приняла душ, заплела влажные волосы, без завтрака, чтобы ее не будить. Выскочила на улицу, брелок с ключами от машины снова у меня. Возможно, когда вернусь, она еще будет дрыхнуть.

В автомобиле я поправила зеркальце – она его двигала, даже отпечаток пальца оставила. Я сдала машину задом, поглядывая на дверь, будто ждала: сейчас она выйдет и заберет меня в дом. Будто я – ее пленница и забыла, что мне можно, а что нельзя.

Но она не появилась, я поехала вдоль улицы и притормозила у бассейна.

Все-таки интересно, где Руби провела тридцать часов? Где она встречалась со своим адвокатом – женщиной с короткими волосами, острыми скулами и запоминающейся фамилией? Где она ночевала, где отоваривалась – выбирала же где-то новую одежку, покупала еду для ужина? По спине вдруг пробежал холодок, вспомнились ее слова: кто-то за это заплатит.

Я глянула на спидометр – много ли миль она проехала? Но я не помню, какие цифры там были раньше. Открыла бардачок – может, что-то найдется в нем? Ничего, кроме старых квитанций в руководстве по пользованию машиной. Пошарила пальцами в отверстиях для стаканов, в кармане боковой дверцы – какая-то мелочь да резинка для волос. Остался разве что запах, как от освежителя воздуха. Будто хотели что-то скрыть.

Может, Руби тут курила. Открыла окно, в волосах гуляет ветер, рука с сигаретой между пальцами высунута наружу. Может, давно мечтала прокатиться с ветерком, и ее захватили дух и аромат свободы.

Может, ничего такого и не было. Пару часов в бизнес-парке, как она и сказала. За ужином выпила. Адвокат показала ей гостиницу на другой стороне улицы, а на трассе большой супермаркет, там она по пути домой купила и одежду, и провизию. А в воздухе – запах гостиничного мыла.

Ох уж эти маленькие тайны! Много ли они значат в нашей жизни? Неужели они меня опутали, как и весь наш поселок, заставили копаться в них, что-то выискивать в поисках истины?

И до чего мы докатились?

Мы росли на том, что кругом преступность, что надо во что бы то ни стало прославиться. Мы питались неразгаданными тайнами, изобретали собственные теории. Считали, что постичь человеческую природу, добраться до истины можно и без знания законов. Надо только быстро соображать и считывать общую картинку.

Кроме Чейза, какие-то знания о законе были только у меня. Моего брата Келлена впервые арестовали, когда ему было всего шестнадцать. К этому приложил руку наш отец. Решил, что Келлена это как-то встряхнет, вышибет дурь из головы. И только потом мы поняли – если попал в систему, дороги назад практически нет. Надо быть очень осторожным, выверять каждый шаг. Ни Келлен, ни моя мать отца так и не простили.

Я снова тронулась в путь, включила радио и чуть не подскочила – по ушам ударила какая-то жесткая рок-музыка, чужая, среди моих станций такой точно не было. Я резко нажала на клавишу, и воцарилась тишина.

Получалось, что это я вторгаюсь в чужую жизнь.

Моя дорога на работу и обратно – это отнюдь не езда в густом потоке. Здесь полотно петляет вокруг озера, во все стороны тянутся ветви деревьев, где-то едешь ближе к воде, где-то ближе к лесу. Другие машины мне встретились только на въезде в «Выпечку у озера». Это небольшой, но оживленный магазинчик, который пристроился прямо на опушке, на полдороге между домом и колледжем.

Я остановилась, взяла рогалик с кофе. Перекусила прямо в машине, на парковке, откинулась назад, опустила окна, дала возможность потоку мыслей в голове рассеяться. Забавно, наконец-то во мне проснулось чувство свободы, при этом я заточена в собственной машине. Подкрепившись, я двинулась дальше по петляющей, обсаженной деревьями дороге, в сторону колледжа Лейк Холлоу.

Сколько Руби здесь пробудет, неизвестно, когда я смогу спокойно оставить ее одну на весь день, непонятно, лучше взять работу домой на предстоящую неделю, если это будет необходимо.

Колледж Лейк Холлоу находится на противоположной от нас стороне озера. Я иногда брала у Руби каяк и выгребала в центральную часть водоема – оттуда видна пристань колледжа на другом берегу, студенты-гребцы готовятся к соревнованиям, их суденышки гладко движутся по поверхности воды. А дальше – пышная зелень деревьев, кирпичные здания, от окон отражается солнце, если смотреть под правильным углом. Некоторые молодые преподаватели живут поблизости, и, если у них есть причалы и доступ к озеру, в хорошую погоду едут на работу, оседлав водный мотоцикл, положив учебные материалы в водонепроницаемый рюкзак.

Естественно, у этой идиллической картины есть обратная сторона – не обходится без трагедий. За долгое время мы привыкли к несчастным случаям, знаем, что они возможны, раз уж ты выбрал жизнь на воде. Несколько лет назад водный мотоцикл столкнулся с каяком и убил гребца, мужчину шестидесяти с лишним лет, без спасательного жилета. Летом к нам съезжаются легкомысленные гости, они и плавать толком не умеют, но видят умиротворяющую гладь озера, и им в голову не приходит, что тут есть и подводные течения, и большая глубина. Прыгнешь в воду с арендованной яхты и, не успев разобраться, что к чему, попадешь в ловушку. Старшеклассники устраивают ночью пирушку на воде, бросят якорь где-то у края озера, сцепят вместе несколько лодок, а потом, когда уже поздно, оказывается, что кого-то нет.

По кампусу ходят всякие байки – то ли было, то ли не было? Мальчишки ночью решили переплыть озеро, думали, до другого берега не так далеко. В заплыв отправились четверо, двое вернулись назад. А двое других вцепились в буйки, где их и нашел озерный патруль, вызванный теми, что вернулись. Каждый год для только что принятых первокурсников в августе проводят ритуальное ныряние, вечером, все полуголые и наполовину трезвые. Отдаешь озеру дань, чтобы оно было благосклонно к тебе потом.

Традиции обросли легендами. Но из-за них рискнуть хочется еще больше.

Если честно, в кампусе безопасно, в колледже безопасно, да и жизнь поблизости опасной не назовешь. До убийства Труэттов главную опасность на озере Холлоу представляли олени. Дорога извилистая, вьется вдоль берега змейкой, чуть ослабил внимание – и за поворотом тебя ждет пара испуганных глаз. Если не повезет, выскочит такой из леса прямо перед машиной – что и произошло с Шарлоттой.

Обычное время для несчастных случаев на озере – лето, когда студентов нет, трагедия проходит мимо них. Но самая крупная трагедия точно не была вымыслом: убийство Брэндона Труэтта, главы приемной комиссии, и Фионы Труэтт, она отвечала за наставнические центры. И в тюрьму за это преступление села бывшая студентка колледжа, соседка убитых.

Руби Флетчер, вот она, легенда во плоти, – и теперь она вернулась.

Если Руби останется здесь до осени, студенты устроят у нашего дома паломничество – поглазеть на новую героиню. Вполне возможно, местные детишки уже сгорают от любопытства.

В кампусе в канун Дня независимости почти никого нет, тем более с утра. Даже если кто работает, до десяти часов не появится, может, за исключением факультета почвоведения.

Я подъехала на парковку за корпусом приемной комиссии – низкое кирпичное здание, в треугольной крыше стеклянная вставка, можно подумать, что тут два этажа. Все административные постройки в этом отсеке маленькие, затейливые, стоят особняком.

На маленькой парковке, чуть подальше, стоит еще одна машина. Посетители оставляют авто на основной парковке, а дальше идут пешком через живописную зеленую лужайку в центре кампуса, по змейкам кирпичных тропинок к кирпичным же зданиям. А наша парковка сзади, опознавательных знаков нет, сотрудники подъезжают сюда по узким дорожкам, на лобовом стекле специальный пропуск.

В тени дуба пристроился белый внедорожник – чей, не знаю. Вообще-то весь наш народ в отпуске. Я припарковалась ближе к заднему входу в наше здание.

В предпраздничную неделю никаких визитов и встреч с абитуриентами мы не планировали. Но иногда люди приезжают сами – семья путешествует и заезжает в колледжи по дороге, устраивая самостоятельные экскурсии. Кто-то паркуется здесь в выходные. Обычно такие люди достают из машины велосипеды и катаются по кампусу или устраивают полуденный пикник на траве.

Я открыла дверь своим ключом. Вошла, и свет автоматически зажегся.

– Есть кто-нибудь? – спросила я. Может, тут кто-то из технарей обновляет нашу электронику? Но свет включается, если есть движение, а раз до меня тут было темно, значит, никого и нет. Три кабинета за вестибюлем утопали в темноте, хотя все были со стеклянными стенами – следы недавнего ремонта в классической застройке.

Я заперла за собой дверь – всегда запираю, когда я здесь одна. Это правило ввел еще Брэндон Труэтт. Он рассказал нам историю о том, что как-то сюда пришел молодой человек, которого отказались зачислить в колледж, чтобы узнать причину. Вроде бы пришел с оружием. Секретарша, когда поняла, в чем дело, вызвала службу безопасности. Брэндон тогда распорядился: в нерабочее время, когда служба безопасности не прибежит по первому вызову, двери держим запертыми. А если ты в здании один – тем более.

Тогда я подумала, что он слишком остро реагирует. Я всегда недооценивала опасность. Отмахнулась от его рассказа, заподозрив, что он решил пополнить список легенд, родившихся в стенах этих старых кирпичных зданий. Но после его смерти этот рассказ уже не казался чистым вымыслом. Всякий раз, когда мне хотелось верить в невиновность Руби, я вспоминала именно это: кто-то был на Труэтта очень зол и хотел отомстить. Я и полиции сказала: мотив мог быть у очень многих. Работа у него такая – отказывать людям. Тебе отказали – чем не мотив для убийства? Ты потрясен до основания, весь взвинчен, хочется как-то выпустить пар.

– Кто-нибудь есть? – позвала я, чтобы никого не напугать. Но пугать было некого.

У меня свой ключ от кабинета, заняв место Брэндона, я поменяла замок, тогда в кампусе царила атмосфера страха. Первые несколько месяцев я ничего не трогала, кабинет оставался таким, каким был при Брэндоне: большой стол в центре комнаты, потертое кресло, одинокая рамка для фотографии. Стены украшены всевозможной символикой колледжа Лейк Холлоу и фотографией озера и прилегающего кампуса, снятой откуда-то с высокой точки.

В этом кабинете я никогда не чувствовала себя хозяйкой. Возможно, не могла выбросить из головы грузовик, который увозил вещи из моего дома, оставляя лишь пустоту. Боялась, что это временно, что у меня могут все забрать.

Сначала я заменила кресло, оно хранило отпечаток его тела, и, когда я первый раз в него села, по коже побежали мурашки. Потом я украсила кабинет собственными безделушками, в том числе и диковинной синей книжной полкой, которую собрала сама. Притащила и поставила в угол большой цветочный горшок – кстати, растение надо полить. Но символику колледжа и фотографию кампуса трогать не стала. Остальные мелочи убрала в тумбу.

Я взяла с полки мою черную кружку – белые буквы складывались в слово «ПРИВЕТ!», которое мог прочитать любой, сидящий напротив меня, – и трижды сходила за водой в туалет в конце коридора, чтобы не дать растению погибнуть.

Потом взяла со стола ждавшие меня синие папки. У Брэндона к работе был свой подход: он ничего не держал на виду, все хранилось в ящиках или коробках для файлов в специальной тумбе в углу комнаты. А мне надо все видеть, иначе забуду – вот и лежит на столе наглядный список дел.

В эту тумбу я и убрала все, что осталось после Брэндона, – то, что не забрали следователи из полиции. Странно, конечно, столько времени прошло, а его вещи так и пылятся в тумбе. Но брать на себя решение о том, что с ними делать, я не хочу. Вот они и ждут, когда ими распорядится кто-то другой.

Ноутбук Брэндон держал дома, наверное, полиция его забрала. Список дел вел в электронном календаре, доступ к которому был у секретарши, Анны. Ни там, ни там ничего особенного не нашлось.

Что же осталось в кабинете? Личное фото в рамочке: он и Фиона, оба одетые в белый цвет и цвет хаки, загорелые и беззаботные, стоят на пляже – я их всегда воспринимала совершенно иначе. Служебные записки на его имя пришли, когда его уже не было в живых. Открытка на последний день рождения от сотрудников. А еще в нижнем ящике стола лежала подарочная карточка, мы решили, пусть подарок себе выберет сам. Выписанный по ошибке на рабочий адрес журнал про рыбалку, так и продолжавший приходить, пока не кончилась подписка. И небольшая посылка – тоже прислали не домой, а на работу. Помню, смотрела на его имя, и мне стало как-то нехорошо… все это я убрала в угловую тумбу.

Выбросить все это у меня не хватало духа. Единственным родственником был брат Брэндона, но он забрал себе только собаку. На работе даже не появился, так что я при всем желании не могла у него спросить: Не заберете их отпускное фото, оно стоит на его столе? Неиспользованную подарочную карточку? К содержимому этой тумбы я привыкла, да и, проходя мимо дома Труэттов, уже не дергаюсь. Но сейчас при виде закрытой дверцы меня бросило в дрожь. Руби вернулась и всколыхнула все, воспоминания ожили и всплыли на поверхность. Все без исключения.

Я стояла с папками под мышкой, и вдруг с той стороны кабинета донесся звук. То ли изнутри здания, то ли с улицы. То ли после моего визита в туалет заурчала вода, стены там переделали, а трубы остались старые. Или кто-то дергает ручку у входа в здание.

По спине пробежал холодок, я повернулась к стеклянным стенам. Вокруг пусто. На этих старых кирпичных зданиях камеры не установлены. Мы верили в кодекс чести, и для себя, и для студентов. Считали, что мы здесь сами по себе и сами себе хозяева, а наш городок – просто филиал колледжа, либо колледж – филиал нашего городка. Так или иначе, в нашей общей безопасности мы не сомневались.

Я прислушалась к тишине. Посчитала до десяти, потом до двадцати. Ничего. Наверное, это шалит старое здание, скрытые трубы или система кондиционирования – их во время ремонта оставили нетронутыми.

Я заперла кабинет и пошла к выходу, двигаясь быстрее обычного. Белая машина на другой стороне парковки никуда не делась.

Тут я четко услышала тяжелые шаги по гравию вдоль здания. Резко обернулась – на парковку выходил Престон Сивер.

– Привет, Харпер.

Непонятно, он чего-то ждал или только что появился? Или все это время был здесь?

Одет в форму службы безопасности, но пешком, без машины или электрической тележки для гольфа, какими служба безопасности пользуется при езде по кампусу.

Я машинально отпрянула.

– Так и инфаркт схватить недолго, – сказала я, оглядывая парковку. – Ты эту неделю на работе?

Ведь я его видела вчера утром, он сменил Мака и дежурил по поселку, решила, что он в отпуске.

– Утренняя смена, надо проверить, все ли здания заперты перед праздником. С тобой кто-то есть?

Он мимолетно взглянул мне за спину.

– Никого, – ответила я, поддерживая папки, торчавшие между моей сумочкой и боком. – Взяла кое-какую работу домой. В здании пусто.

Он кивнул, потом дернул головой в сторону белого внедорожника.

– Чья тачка, знаешь?

– Нет, впервые вижу. Наверное, кто-то решил прогуляться по кампусу.

– Она и вчера здесь стояла. Без номеров.

Я присмотрелась. Стильные тонированные окна, а колеса заляпаны грязью.

– На этом же месте стояла?

Он цокнул языком.

– Не помню.

Я вдруг вспомнила, что произошло, когда Брэндона не стало. Газетчики приехали к нему домой, прочесали весь поселок, а потом приехали к нему на работу и вели репортаж прямо с парковки, а мы, запершись в здании, следили за ними через окна. Анна потом вызвала службу безопасности – пусть едут отсюда. Убийство – не самая лучшая реклама для колледжа.

– Можешь ее отсюда отбуксировать, – предложила я. – Если стоит тут без разрешения.

– Буксировать чужую машину без особой нужды нельзя.

Он подошел поближе, заглянул через окна внутрь, сделал неспешный круг.

Я открыла свою машину, положила на пассажирское сиденье сумку и папки – надо уезжать, а то начнет приставать с расспросами.

– Завтра увидимся? – спросил он.

– Да, на вечеринке, – сказала я, усаживаясь за руль.

Отъехала, посмотрела в зеркальце заднего вида. Престон стоит возле белого внедорожника, руки в карманах, смотрит мне вслед.

Глава 12

Я повернула к Холлоуз Эдж, проехала мимо каменного знака, свежих цветов и скульптурки фонарей у въезда в поселок, перед изгибом дороги мелькнуло озеро, и я, как всегда, затаила дыхание. В этом месте иногда кажется, что тебя несет прямо в воду, особенно в темное время суток, когда дорогу освещает только свет фонарей, установленных на крыльце каждого дома. Дорожки под уклон, насыпные участки – всем хотелось, чтобы из их дома открывался вид на озеро, но иногда казалось, что весь поселок соскальзывает вниз, будто все мы ведем борьбу с земным притяжением.

Конечно, все мы разные, но именно озеро – то, ради чего мы здесь, то, что нас сюда заманило. Все мы ценили определенную эстетику, определенный образ жизни. И вот мы привязаны к этому месту, друг к другу, именно озеро нас объединяет. Через его призму мы воспринимаем друг друга. Считаем, что между нами есть что-то общее.

У каждого из нас есть каяк, доска для серфинга, рыболовная сеть. Летом выходные мы проводим в купальниках под легкими топиками, берем с собой кулеры, кружки с теплоизоляцией, чтобы напитки были холодными. Вечером допоздна жарим мясо, расслабленно общаемся в течение дня, не обращая внимания на спутавшиеся от ветра и влажности волосы.

Возможно, Брэндон и Фиона плохо себе представляли, с чем столкнутся, решив поселиться в этих краях. Если честно, это относится и ко мне. Мы с Айданом прокатились по окрестностям, прежде чем сюда переехать, мне показалось, что все здесь спокойно, мирно и тихо, такое местечко вполне в меня впишется, а я впишусь в него. Здесь мое стремление к цели останется при мне, но я смогу жить более беззаботно, как Айдан. А потом, к собственному удивлению, мы стали другими. Обосновавшись здесь, мы впервые увидели друг друга вне связи с работой. Айдан с головой ушел в учебу, возможно, так ему было легче не думать о том, к чему логически должны прийти наши отношения. И он от этой логики всячески уклонялся.

Может, вся эта авантюра на свежем воздухе пришлась мне по душе, потому что меня всегда куда-то выпихивали, посылали в лагеря, записывали в какие-то кружки – только бы я не пошла по стопам моего брата. Может быть, все сложилось именно так, потому что родители боялись: если я остановлюсь, со мной случится что-то ужасное. Есть некая извилистая червоточина, которая обязательно начнет меня пожирать, если я застыну на месте. И тогда я точно паду жертвой обстоятельств, от меня не зависящих.

Кстати, Труэтты сюда перебрались одними из первых. Может, это сказалось на их видении общей картины – кто-то все время приезжает, меняются правила, меняется их роль в жизни общины.

Многие из нас пересекались на работе в Холлоуз Эдж. Не только Брэндон и я, в приемной комиссии, и Руби, тогда еще студентка. В медицинском центре работала Тина, братья Сиверы на факультете почвоведения и в службе безопасности. Пол Уэллмен занимался связями с выпускниками. Шарлотта – юрисконсульт. Тейт подрабатывала тренером по лакроссу.

Наверное, поэтому наш квартал иногда напоминал общежитие. Он словно был продолжением колледжа – по месту и по возрасту. Нас устраивала эта уникальная структура частного специального образования.

Всех, кроме Труэттов.

Они регулярно на что-то жаловались (ночные посиделки на участках, фейерверки в канун Нового года, оставленный дольше положенного мусор), поэтому враждебность к ним только росла. Зачем они вообще здесь живут? К бассейну на выходных никогда не выходят. Никогда не появляются на общих тусовках. Никогда не ходят босиком от края дороги, через рощицу и прямиком в воду.

В принципе, берег для купания не предназначен, но мы все ходим сюда плавать. У нас есть свой заливчик, никаких подводных течений здесь нет. Этот укромный уголок принадлежит только нам – еще одна наша маленькая общая тайна.

Правда, последние месяцы стояла засуха, и шарм немного сдал позиции. Вода отступила, обнажив корни, ил, просто грязь и мусор. Покатавшись на лодках, люди привозили объедки и оставляли на берегу, а вода их смывала, они прилипали к подгнившим бревнам. Из-под них виднелись человеческие тайны. Иногда по вечерам тут шуршали крысы.

Временами мне казалось, что виной всему этому – Брэндон и Фиона Труэтты. Это из-за них здешняя красота увядает. Картинка, нарисованная нашим воображением, подгнила, и теперь это гниение не остановишь.

Руби вышла на улицу.

Она стояла на углу, перед домом Сиверов. В эту секунду ее отделяло шесть футов от Мака, который шел по дорожке от своего дома, покачиваясь на пятках и уперев руки в бедра.

Пять футов, он уже совсем рядом.

Я нажала на тормоз и съехала на обочину. Руби стояла ко мне спиной, она что-то сказала Маку, и он улыбнулся в ответ. Когда он увидел меня, выражение его лица не изменилось.

Я опустила окно.

– Что задумали? – поинтересовалась я.

Руби быстро обернулась, хлестнув хвостиком.

– А что задумала ты? Я проснулась, а тебя нет.

– Надо было кое-что прихватить с работы, – объяснила я, и Руби едва заметно нахмурилась. Я повернулась к Маку: – В кампусе встретила Престона. Подумала, может, и ты утром работаешь.

Не вынимая рук из карманов, он покачал головой.

– Эээ, нет. Мне на этой неделе там делать нечего. Половина сотрудников все равно в отпуске.

Я перевела взгляд на Руби, которая наигранно потянулась, наклонилась в сторону, уперев руки в бедра.

– Ну, я на пробежке, – сказала она. – Готовлюсь к ней. Только об этом и думаю.

Она засмеялась, и Мак засмеялся в ответ.

– Если минутку подождешь, я с тобой.

Вообще-то жарко, да и голова тяжеловата после вчерашнего. А Руби, похоже, с похмельем полностью справилась.

– Нет, – возразила она. – Лучше я буду позориться в одиночку. А ты насладись тишиной и покоем, Харпер!

И она тронулась в путь, медленно, но вполне уверенно. Я следила за ней в зеркальце заднего вида, пока она не исчезла. Мак тоже смотрел ей вслед.

– Что она хотела? – спросила я.

– Наверное, просто поздороваться. – Он почесал щеку, заросшую щетиной. – Что же мне теперь, прятаться от нее? Сама знаешь, какая она. Умеет настоять на своем.

Да, это нам обоим известно.

– Поздороваться? – переспросила я, высунувшись из окна, нагретая солнцем ручка дверцы меня едва не обожгла. – Это все?

– Харпер, не начинай, – сказал он, быстро огляделся и подошел к моему окошку. Наклонился, положил на раму загорелую руку рядом с моей, другой рукой поправил мне волосы за ухом. – Между прочим, это ты меня вечером выгнала.

Я оттолкнула его руку.

– Мак, без шуток, что она тебе сказала?

С Маком обходные маневры не требуются, прямой вопрос – прямой ответ.

– Так и сказала: Привет, Мак, давно не виделись. Как дела? – Он улыбнулся, в уголках глаз возникли легкие морщинки. Я закатила глаза, он сжал мою руку. – Будет тебе, Харпер. Можешь после всего хотя бы сделать вид, что ты мне доверяешь.

Вот поэтому я и терплю это подвешенное состояние, хотя ни ему, ни мне продолжение не требуется. Я ему доверяю, просто и прямолинейно, и за одно это ему спасибо. Он не скрывает, кто он, какие у него по жизни интересы. Проснуться и узнать, что он смылся, да еще и прихватил половину моей мебели – с Маком такое невозможно. С ним легко. И просто. Соответственно, никаких обязательств и никаких обещаний.

Он выпрямился, стукнул пальцами по дверке машины.

– Еще, – добавил он, – она хотела узнать, где ты. Не видел ли я тебя. Может, она догадалась. Ну и ладно.

Он неторопливо повел плечом, беззаботно ухмыльнулся.

Глаза мои расширились. У Руби есть номер моего телефона. Хотела бы, вполне могла мне позвонить. Я пристально посмотрела на него. Пусть знает, что я серьезно. Шутки в сторону.

– Мак, между нами ничего не было, – сказала я.

На лице его что-то промелькнуло, смутился, что ли? Потом принял к сведению и смирился. Кивнул.

– Как скажешь, – произнес он и сделал шаг назад, стирая все, что было прежде. Будто можно переписать прошлое, отменить свои оплошности, вернуться в точку А и пойти другой дорогой. Кажется, мы оба поняли – между нами все кончено.

Кончилось так же легко, как и началось.

Он посмотрел в сторону леса.

– Тогда уезжай, – предложил он. – А то вернется и будет думать, зачем ты здесь застряла.

Квартал потихоньку просыпался. Уитни, закинув ногу на ногу, сидела на верхней ступеньке своего крылечка, улыбаясь телефону, что лежал у нее на коленях. Тина катила инвалидную коляску своего отца, рядом шла ее мама. Жизнь возвращалась в норму.

Люди привыкают к любым переменам. Время – вот все, что для этого требуется.

В доме зазвонил телефон. Обычный бойкий рингтон приглушенно звучал откуда-то сверху.

Телефон Руби.

Я со своими папками поднялась наверх, но сначала зашла в комнату Руби. Телефон лежал на кровати, лицевой стороной вниз. Я не стала себя отговаривать и перевернула его: интересно, кто ей звонит?

На экране мелькнуло имя звонящего – ББ, Руби добавила его в свои контакты. На расшифровку ушло две секунды: Блер Баумен. Кто же еще? Адвокат, это имя я прочитала на экране телевизора. Сигнал смолк, появилась надпись: 5 пропущенных звонков.

Телефон в моей руке снова пискнул, я посмотрела на экран. На сей раз сообщение, с того же адреса: Нужно поговорить. срочно перезвони, пжл.

Конечно, адвокат экономит миллисекунды, где ему напечатать слово пожалуйста.

Внизу открылась дверь, в прихожей послышались шаги. Я аккуратно положила телефон на кровать, как лежал, и выскочила из ее комнаты. Прошла мимо лестницы со своими папками, Руби как раз начала подниматься – в новых кроссовках.

– Быстро управилась, – заметила я.

Подходя, она замедлила шаг, на руках и под шеей поблескивает пот.

– Что это у тебя? – спросила она, глядя на папки.

– Работа, – объяснила я. – Сейчас сяду за ноутбук, – неужели я должна отчитываться за каждое движение в собственном доме? В свое оправдание, и чтобы ее опередить, говорю правду: – У тебя телефон звонил. Только что.

Она обошла меня и зашагала по коридору. Мышцы икр, предплечий напряжены. На шее обозначились сухожилия.

– Наверное, спам, – предположила она. – Возможно, мне дали номер, который недавно принадлежал кому-то другому.

Сказать ей: Нет, это твой адвокат? Интересно, что она ответит? Но как скажешь? Будет ясно, что я заходила в ее комнату.

Она отвела ногу назад, сделала растяжку.

– С трудом поселок обежала. Жарко, – Руби засмеялась. – Но Мак, господи. Вел себя будто…

Я молчала, вслушиваясь в каждое слово. Что она видела? Что ей известно?

Она вытерла лицо верхом своей зеленой майки.

– Знаешь, – сказала она, – он один раз приехал меня навестить.

Я медленно покачала головой, не сразу справившись с голосом:

– Нет, я про это не знала.

Интересно, это было до или после того, как он объявился в моей кухне, чтобы рассказать о звонке Руби?

Вообще, мне не нравилось то, куда вел этот разговор. Где-то в глубине души сидело чувство вины, и вот его вытягивают на поверхность. Я ведь Руби не навестила. Ни разу. Отсекла ее сразу после суда – за ненадобностью. Была и нет. Так поступили все мы – с легкостью.

– Наверное, хотел сказать, что между нами все кончено. На всякий случай, будто и так неясно, – пояснила она.

Я попробовала представить эту картину. Мак сидит по ту сторону какого-то пластикового щита или просто за столом – как там у них устроено, не знаю. Руби плачет. Или не плачет. Сузила глаза и смотрит на него. Смеется над его трусостью.

Нет, струсил не он, а я. У Мака хватило смелости поехать к ней, а у меня – нет. Выходит, я плохо его знаю? Прицепила на него ярлык безответственного ребенка, а на самом деле только он и поступил так, как требовала жизнь.

– Смотрю сейчас на него и вспомнить не могу: что я в нем нашла? – продолжила Руби. Чему-то про себя улыбнулась. – Нет, помню, – легонько хмыкнула. – Помню, когда была для него еще слишком молода. Господи, как я обожала эту игру в кошки-мышки. Просто обожала – я же знала, что он всегда на меня заглядывался. Даже против своей воли.

Меня передернуло. Когда они познакомились, она уже не была ребенком. Девятнадцать или двадцать. Молода для него, это факт, но не настолько. Как мне тогда казалось, он ее терпеть не мог. Интересно, кого из нас подводят воспоминания?

– Что-то в этих Сиверах есть такое, да? – спросила она. То ли усмехнулась, то ли поморщилась. К чему она клонит? – Ведь их здесь все любят, этих мальчишек, которые никак не вырастут. А девчонок – нет. Таких, как я, – не любят.

Она права. Именно так ее воспринимали соседи. Может, потому что она была студенткой, когда мы познакомились? Она выгуливала наших собак, приносила нам почту, домой приходила поздно, а то и не приходила вовсе, каталась на роликах и смеялась в голос, говорила скорее по наитию, не думая, стоит ли произносить что-то вслух или нет. Возможно, дело в том, что отец никогда не мог ее обуздать, сам всегда спрашивал, не видели ли мы ее.

– Как отец? – спросила я. Вряд ли ей надо напоминать, что у нее есть другой пункт назначения. Она же получила то, за чем приехала? Может уезжать. Один из пропущенных звонков, возможно, как раз и был от ее отца.

Ее лицо помрачнело, в глазах мелькнула чуть ли не злоба, но она тут же отвела взгляд.

– Он умер, – сказала она. – Я думала, ты знаешь.

– О нет. Боже.

Я покачала головой. Как это печально. С господином Флетчером я почти не общалась, последний раз – когда он отказался забирать вещи Руби. У него не хватало стержня, чтобы уследить за дочерью, он словно махнул на нее рукой и давно отказался от попыток удержать ее в узде. Точно так же вышло и у моего отца с братом, а вот мама впала в другую крайность.

Выйдя на пенсию, господин Флетчер перебрался во Флориду. Наверное, решил, что Руби уже взрослая, сама со своей жизнью разберется, как и все мы. И она выбрала короткий маршрут, перелетела через два дома – ко мне.

– Я не знала, – сказала я. Неловко положила руку ей на запястье, в знак сочувствия. – Мне очень жаль.

– Что поделаешь, – сказала она, отстраняясь от меня. – Я вся потная, извини. Пойду душ приму.

Разговор был окончен.

Может, адвокат звонила ей по поводу наследства? Может, я для нее сейчас – перевалочный пункт, она унаследует дом отца и начнет жизнь с чистого листа?

Руби ушла к себе в комнату, а я уселась на диванчик в коридоре, прислушалась – сейчас она ответит на пропущенные звонки. По поводу ее дела, дома отца или по другому поводу – как она собирается обойтись с нами. Теми, кто должен заплатить.

Но в ее комнате было тихо. С той стороны стены не доносилось ни звука, потом по трубам побежала вода. А еще чуть позже она что-то фальшиво замурлыкала в душе.

Глава 13

Руби занялась стиркой.

На ланч она приготовила французский тост, и запах сиропа заполнил весь нижний этаж. После пошла прогуляться к озеру, подышать свежим воздухом, очистить голову, а потом очистить грязь и с подошв новых белых кроссовок.

Ближе к вечеру Руби пробежалась пальцами по корешкам книг на встроенных полках по обе стороны от телевизора, вытащила те, что никогда не читала. Полистала до задней сторонки, открыла на случайной странице, что-то мельком прочитала.

Я следила за ней с моего наблюдательного пункта за кухонным столом. Перед собой открыла ноутбук, рядком сложила папки, делала вид, что работаю, но на самом деле отвлекалась на каждое ее движение.

Про свой телефон или звонки она не сказала ни слова. Вообще ничего не говорила, разве что отвечала на прямые вопросы. Тишина превратилась во что-то осязаемое, обрела особый смысл, особое значение. В ней слышалось все, что я от нее скрывала. Все, что она могла знать. Напряжение достигло высшей точки, стало невыносимым – пришлось нарушить молчание.

– Я сегодня на дежурстве, – сказала я, кашлянув.

Она отвлеклась от полок, прошла через комнату длинными и бесшумными шагами.

– Кто это придумал?

– Я сказала Шарлотте, чтобы меня поставила, когда я им понадоблюсь. Вот, значит, сегодня и понадобилась.

Она коротко усмехнулась.

– Конечно, Шарлотта придумала, кто же еще? – Она села напротив меня, пальцы пробежали по стопке лежавших между нами синих папок. – А зачем надо дежурить, Харпер?

Я покачала головой.

– Вдруг увидишь что-то подозрительное, ясное дело.

Я улыбнулась ей, стараясь сымитировать ее улыбку, будто прозвучала шутка и мы обе ее поняли.

– Предлагаю тебе пари, – сказала она, откидываясь на спинку деревянного стула. – Чтобы заодно и развлечься. Я напишу, что именно ты вечером увидишь, а ты потом скажешь, угадала я или нет.

Я боялась, что она предложит составить мне компанию. Пари – это не так страшно.

– Что получишь, если выиграешь? – спросила я.

Есть пари – должна быть ставка. Если это игра, должен быть победитель.

– Подтверждение своей правоты, – сказала она, вперившись в меня взглядом. – Что и сейчас могу до мелочи угадать, как здесь течет жизнь. – Она чеканила каждое слово. – Записывай, Харпер. А потом проверим.

По спине пробежал холодок, но мне удалось выдавить из себя улыбку.

– Докладывать будет нечего, – сказала я, стараясь держаться непринужденно, как и она. – Сегодня все будут сидеть дома.

В этом и есть смысл дежурства. Все знают, что кто-то там ходит, вот и не высовываются, по своей воле сидят в четырех стенах.

Она чуть откинула голову назад, почти улыбнувшись.

– Готова спорить на что угодно – сегодня ты будешь гулять не одна.

Я вздрогнула, вспомнила звук во дворике, когда у меня был Мак. А фото, что подсунули под дверь, пока я была на собрании? А нож под матрасом Руби?

Наверное, она права. Ведь это не в первый раз. В Холлоуз Эдж есть кто-то еще, кто все время бдит.

Близились сумерки – мне пора выходить на первый круг.

Руби лежит на диване, сунув согнутую руку под голову, смотрит вечерние новости. Будто ждет чего-то. Может, появления Блер Баумен с новым заявлением? Мол, в деле возникли какие-то новые сведения и оно принимает другой оборот? Но из телевизора вещали про засуху, уровень воды в озере. Если придется ограничить потребление воды, наши лужайки пожухнут и выцветут.

Не попрощавшись, я легонько прикрыла за собой входную дверь. В сгущающейся темноте увидела незнакомую машину, кто-то вышел из нее и поднялся по ступенькам дома Броков.

– Привет, Шарлотта, – окликнула я и пошла в ту сторону, но фигура не остановилась. Машина отъехала в противоположном направлении, тут только я поняла, что на крыльце не Шарлотта, а Уитни, вернулась с гулянья. Она открыла входную дверь, длинные волосы закрывали часть лица, тут же я услышала недовольный голос Шарлотты:

– Ты опоздала на ужин.

В остальном жизнь в поселке вроде бы сворачивалась. В домах вдоль по улице зажигались огни, освещая мне дорогу.

Кто-то неторопливо вышел из-за угла. Это Тина, подталкивает коляску с отцом, он сидит, сложив руки на коленях.

– Как дела, Харпер? – спросила она, когда они оказались рядом. Отбросила со лба темные кудряшки.

– Все нормально, – ответила я. Дружелюбный и искренний человек, на душе сразу полегчало. – Я сегодня дежурная, вот только вышла.

– Эта девица вернулась? – внезапно насторожившись, спросил ее отец. Мистер Монахан – мужчина крупного телосложения – он сидел, вжав голову в широкие плечи. Видно, что когда-то он обладал недюжинной силой. И Тина в него, коренастая, широкоплечая, с крепкими мускулами, спрятанными под свободной одеждой. Я однажды видела, как она, словно пушинку, погрузила в багажник своей машины инвалидную коляску. А ее мама, наоборот, крошечная, хрупкая, ей, наверное, и в молодые годы было бы трудно ухаживать за больным мужем.

– Папа, – остановила его Тина.

– Вернулась, – подтвердила я. Зачем врать, если правда и так всем известна?

Господин Монахан провел рукой по своим давно поседевшим волосам дрожащими пальцами, убирая со лба несколько беглых прядей.

Тина вздохнула.

– Лучше отвезу его домой, а то мама будет беспокоиться.

– Не надо говорить обо мне в третьем лице, будто меня тут нет.

Господин Монахан по-детски закатил глаза. Тина сжала его плечо, мельком улыбнулась мне, и они двинулись к дому.

– Спокойной ночи! – крикнула я им вслед.

– Будь осторожна, – отозвался господин Монахан.

Я шла по нашему периметру и примечала ставшие нормой нюансы местной жизни: Пол Уэллмен подрулил на своем серебристом седане и прямиком въехал в гараж, механическая дверь стала опускаться, не успел он вылезти из машины. Какая-то пара вышла через калитку из бассейна – на ночь он закрывается. Босиком, завернутые в полотенца, слышен удаляющийся смех.

На крылечках зажигается свет, через тонкие занавески видны обрывки чужой жизни. У кого-то мелькает экран телевизора, кто-то готовит на гриле ароматные бургеры, а я иду по дороге вдоль высоких белых заборов, позади наших двориков.

Вот и мой дом. Сколько заходов еще надо сделать?

– На местном фронте все спокойно? – спросила Руби. Так и лежит на диване, кажется, даже позу не сменила.

– Противник не обнаружен.

Включен тот же новостной канал, но громкость она убавила, так что это скорее фон, а не активное слушание. В руке у нее книга в мягком переплете, обложка подвернута, и названия мне не видно.

Я вернулась к своему рабочему месту за кухонным столом, снова открыла ноутбук – перед сном сделаю еще один обход. Чуть позже, но в разумное время. Жаловаться никто не будет, ведь человек, за которым они хотят присматривать, спокойно сидит у меня дома. Чем больше времени буду дома я, тем больше Руби будет у меня под присмотром.

В одиннадцать Руби встала, потянулась, выключила телевизор – основной новостной канал уже закончил вещание.

– Что ж, – сказала она, держа книгу, – спокойной ночи и удачи. Если тебе понадобится компания – буди.

Так было в прошлый раз, мы вышли на смену вместе для пущей надежности.

Но за время ее отсидки я тоже стала другим человеком.

– Справлюсь сама, – сказала я.

Она остановилась перед кухонным столом и так и стояла, пока я не оторвала взгляд от экрана ноутбука.

– Потом расскажешь, кто тебе встретится.

И тут же увела глаза в сторону, будто не хотела, чтобы я прочитала ее мысли насчет пари. Будто от того, что я на улице увижу, многое зависит. И наше пари – не просто игра.

Я вышла позже, чем собиралась. В половине двенадцатого, на сей раз взяла с собой фонарик из кухонного ящика. Включила сразу, как закрыла за собой дверь. В темное время суток тишина, казалось, живет своей жизнью. От влаги душно, стрекочут сверчки и квакают лягушки, где-то в лесу пробежал какой-то зверек, в одном из домов хлопнула дверь.

Вот дом Сиверсов, и в голове эхом откликнулись слова Руби: я там буду не одна. Правое окно над крыльцом – это комната Мака, сквозь задернутые занавески сочится теплый свет лампы.

Я стояла и смотрела на это окно, как вдруг до моих ушей долетел звук: скрежет металла о металл. Закрылась или открылась калитка. Явно со стороны бассейна.

Я посветила перед собой фонариком – может, это пара, которую я видела в прошлый раз? Забыли запереть за собой калитку?

Нет, калитка закрыта. Я потянула за решетку, проверить, но калитка заперта на задвижку, металл снова скрипнул о металл. Не убирая руку с железной перекладины, я вслушалась в тишину. Луч фонарика пробежал по поверхности бассейна. Тишь и гладь. Я подняла фонарик чуть выше.

Влажные следы. Ведут из бассейна по белому бетону к калитке, где я стою, на черном асфальте дороги их уже не видно.

От бассейна до озера не так далеко, и ночные звуки тебя просто оглушают: плеск воды по корням и камням, шелест ветра в листьях, лягушки уже не где-то, а прямо здесь, вокруг меня, в деревьях, что сгрудились около бассейна. Я шлепнула себя по ноге, но комар уже успел меня укусить.

Наверное, у бассейна был кто-то из своих. У кого есть ключ, хотя, по идее, находиться у бассейна уже нельзя – поздно. Кто-то решил перед сном окунуться. Нарушение наших правил, но сообщать об этом не обязательно.

Я поежилась. Сколько всякого может произойти ночью, когда все мы спим без задних ног, за запертыми дверьми своих крепостей. Я прибавила шаг, прикинула свой маршрут, продолжая держаться дороги и освещая путь фонариком. Скорее бы домой, отделаться от этой обязанности. Конечно, тут есть кто-то еще. Но разве это преступление? Именно этот довод выдвигала защита Руби.

– Эй, – мягкий голос откуда-то спереди и сверху. Я замерла, вроде бы никого нет. Может, это мне показалось, нагнали страх ночные звуки? Я посветила фонариком в сторону шума. На верхней ступеньке крыльца сидел человек. Чейз! Он поднялся. – Надеялся перехватить тебя.

А зачем свет над крыльцом выключил? На Чейзе кроссовки и спортивные шорты, торс туго обтянут темной футболкой. Он что, следит за мной? Преследует меня? В дневное время бассейн отсюда почти не виден. Он тут вообще давно?

– Сидишь тут в темноте, – сказала я по возможности укоризненно и пошла было дальше, мимо его дома.

– При свете ты бы ко мне не подошла, – сказал он, протянув в мою сторону руку, ладонью вверх, как бы подчеркивая свою мысль.

Я остановилась, но подходить к нему не стала.

– Будь осторожна, Харпер, – сказал он, спускаясь с крыльца.

Я не двинулась с места – еще подумает, что я испугалась. Он уже не полицейский, я не обязана выполнять его команды.

– А иначе что? – спросила я. – Люди начнут болтать?

Он нахмурился, вдруг шагнул ко мне вплотную.

– Вчера утром она хотела забраться ко мне в дом. Когда я был на пробежке. Я точно знаю.

Я покачала головой – понятно. У него начался психоз, он совсем очумел.

– Ее вчера весь день не было, – сказала я. – До самого ужина.

– Это кто сказал? Она? – Я не ответила, и он продолжил: – Слушай, дверь гаража я оставил открытой, и кто-то хотел взломать внутренний замок. Кто еще это мог быть? Она опасна, Харпер, а ты ничего не видишь. Ты всегда вставала на ее защиту, и я каждый раз спрашиваю себя – почему?

Мы стояли совсем рядом, он здоровенный, так и кипит.

– Это ты держись от нее подальше, – сказала я негромко. – Она может оформить запрет на приближение.

Пусть помнит, кто на самом деле виноват. Кого на самом деле надо опасаться.

Он отступил.

– Не оформит. Я никогда ей не угрожал. Никогда ее пальцем не тронул. У суда ко мне претензий быть не может. Все это знают. Я действовал по уставу. Разве я врал, Харпер?

Не врал. Просто дело повернули против нее. И все мы об этом знали. Во имя праведности и добродетели.

– Я все слышала, – пусть знает. – Мой дом рядом с домом Тейт и Хавьера Кора. Так что все слышно.

Через заборы, открытые окна. Вечером голоса слышны очень хорошо. И я слышала, как он убеждал Хавьера во время следствия.

Чейз пристально посмотрел на меня, было слышно, как он дышит.

– О чем ты?

Он склонил голову набок.

– Вы обсуждали, какие показания давать в суде. Чтобы все было как можно проще. Не надо ничего усложнять.

Именно так он и сказал, у меня эта фраза застряла в памяти. То есть он их инструктировал, какие показания помогут, а какие нет.

– Так что, Чейз? У суда к тебе претензий не будет?

– Да это же… – Он почесал затылок. – Не знаю, что ты там слышала, но ты ошибаешься. Она была подозреваемой, мы вели это дело. Присяжные признали ее виновной, – он отвел взгляд в сторону. – Когда их нашли, она даже не вышла. Сама знаешь.

Он проговорил это почти шепотом, будто мы оба видели одну и ту же кошмарную картину. Я зажмурилась, отгоняя видение.

– Руби спала, она всегда спит мертвым сном, – ведь ее и правда до двух часов не было. – Она сказала, что была на улице не одна.

– Ты видишь то, что хочешь видеть, – заметил он.

– А может, ты, – возразила я. – Мы же знаем, что вдоль всей улицы – камеры.

Именно это не давало мне покоя. Наверное, ему тоже. Я должна была это сказать, когда давала в суде показания, будь у меня такая возможность. Должна была объяснить это полиции первым делом. Камеры засекли мужа Шарлотты, когда он ей изменял. Помогли поймать воров. И если Руби совершила преступление, разве она стала бы маячить прямо перед камерами? Прекрасно зная, что они все запишут? Если бы Труэттов убила она?

Чейз махнул рукой, будто отгонял насекомое.

– Не вали с больной головы на здоровую. Это же ты сказала в суде, что она заявилась домой в два часа ночи, вошла через заднюю дверь, а потом принимала душ. Действовала быстро, хотела замести следы, уничтожить улики. Она знала, что напортачила. У убийц, Харпер, иногда в голове такое творится. Иногда логикой там и не пахнет. И вообще преступление – штука непредсказуемая. Бывает, у человека крышу сносит. Но убить-то он убил. Пусть он не отпетый злодей, но в убийстве виновен.

– Ее адвокат сказала… – начала было я, но осеклась. Он наверняка смотрел ту же программу? И слышал в ее словах угрозу? – Она сказала, что была улика, которая сняла бы с Руби вину. – Там был кто-то еще, уверяла Руби, наверное, нашлось доказательство…

Он вытянул руки перед собой, как фокусник, только что огорошивший публику.

– И где же эта загадочная улика? Думаешь, если бы она была, они до сих пор бы ее скрывали? – Чейз покачал головой. – Они играют в свою игру, деньги хотят выколотить. Хотят подать в суд на полицию, чтобы все засомневались. Чтобы пересмотрели дело. Еще недели не прошло, как ее выпустили, а тебя они уже убедили.

– Меня убеждать не надо. Она невиновна, пока не докажут обратное.

Он резко повернул голову, будто ему показалось, что нас кто-то слышит. Потом снова посмотрел на меня.

– А тебе не кажется странным, что она вернулась сюда? К тебе?

Странно. Я думала, она заберет деньги и уедет. Но она не уехала. Значит, ей нужно что-то еще.

– Она мне доверяет, – сказала я. – Я была единственной, кто что-то сказал в ее защиту.

От этих слов его передернуло.

– Ты правда думаешь, что она тебе доверяет?

– Она сказала мне «спасибо». Когда я выступила в суде.

Я пожала плечами, вспомнила наш последний контакт, когда я закончила давать свидетельские показания. Потом я ее уже не видела.

– Она… – Пауза на секунду повисла в воздухе, он покачал головой. – Она сказала совсем не это.

– Тебя там не было, – вспомнила я. Чейз дал показания раньше и других свидетелей не слышал.

– Меня не было, но многие из нашего отделения были. От начала до конца. И потом только об этом и говорили. О том, что она сказала, когда выступила ее домовладелица. – Он широко раскрыл глаза, они заблестели в свете луны. – Они просто испугались за тебя, Харпер. Если бы ее не признали виновной.

Я моргнула.

– Что…

– Она повернулась к тебе и на глазах у всех губами внятно произнесла: Пошла ты. Даже присяжных не постеснялась.

Мысли лихорадочно заметались, сцена возникла перед глазами. Я покачала головой, сделала шаг назад.

– Неправда.

Я же там была, а его не было. Но память вернула меня в тот день: вот я закончила давать показания, в голове сумятица – на тебя смотрит весь зал, тебе задают вопросы, а на скамье подсудимых сидит Руби. Я едва чувствую почву под ногами, будто куда-то улетела, все искажено, будто смотрю через фильтр. И вот я прохожу мимо Руби, вижу, как разжимаются ее губы, она произносит слово…

– Я не шучу, Харпер, – еще раз сказал Чейз, а я никак не приду в себя. Память превращает одно слово в другое: Спасибо. Пошла ты. – Эй, Харпер, – он положил руку мне на плечо, – у тебя мой номер есть, в случае чего?

Но я отмахнулась от него. Руби знала, что так и будет, что на улице будет кто-то еще. Кто-то внимательно за всем следит. Чейз разрушил свою карьеру, похоронил свое будущее, а теперь мечтает все это вернуть.

– Хватит за нами следить, – сказала я. Он просто зациклился, что тогда, что теперь. Бегает мимо моего дома, стоит по ту сторону бассейна, караулит меня, даже сейчас.

Он поднял руки, заявляя о полной невиновности, и ушел к себе в дом.

Но с толку он меня сбил основательно, и за угол, на параллельную дорогу, я повернула с одурманенной головой. Перед глазами так и стояла сцена в зале суда: лицо Руби, она поворачивается ко мне, наши взгляды встречаются. И на звук я среагировала не сразу.

Отъехала машина. Габаритные огни скрылись за поворотом.

Мало ли кто это мог быть? Кто-то заблудился. Кто-то сгорает от любопытства. Знает, что Руби здесь, и жаждет на нее посмотреть.

Я смотрела на место, откуда только что отъехала машина, и вдруг услышала какой-то шорох на нашем заднем дворе.

Там что-то двигалось. Не там, где калитка, а ближе – в деревьях.

Я навела фонарик на сосны – неужели тут кто-то есть? Может, тот человек, которого Чейз по ошибке принял за Руби, он и хотел забраться к нему в дом? Он же прятался и у меня за забором, когда в доме был Мак.

Я стояла, затаив дыхание, потом услышала знакомый звук – скрип калитки.

Я прошла вдоль нескольких заборов и наткнулась на незапертую калитку – в доме, соседнем с моим.

Дом Труэттов.

Я толкнула калитку, посветила по углам. Дворик был пуст. Ржавчина на кирпичах, где когда-то стояла решетка для жарки мяса. Темные глазницы окон без занавесок, а за ними – пустой дом.

Я прикрыла калитку, снаружи ее не запрешь. Но почему она вообще не заперта? Может, кто-то ухитрился туда залезть и что-то там ищет?

Тут я остановилась.

То ли вспомнились слова Чейза, то ли подумала о своих показаниях в суде, но я застыла на месте. Что именно я в ту ночь услышала? Как выглядела официальная версия?

Руби выходит из дома через переднюю дверь, у нее ключи от дома Труэттов. Выводит их собаку. Заглядывает в спальню Труэттов, видит, что они спят. Берет ключи Фионы от машины, заводит двигатель, оставляет дверь полуоткрытой…

Все четко спланировано. Тщательно и безжалостно. С той минуты, когда они доверили ей свои ключи. Да, но какого черта она тогда маячила перед камерами потом? Если она планировала вернуться тайком через заднюю калитку, она бы не засветилась перед половиной камер на нашей улице. Либо она все четко спланировала, но забыла про свой план, либо все пошло кувырком. То и другое сомнительно.

Чейз ошибается. И насчет нее, и насчет того, что она сказала губами.

Я прошла вдоль линии заборов до конца нашего квартала, проверила, все ли калитки заперты, и наконец вышла на нашу улицу у дома Тины Монахан. Свет на крылечке не горел, на углу была кромешная тьма. Но когда я шла мимо фасада их дома, у подъездной дорожки вдруг вспыхнул яркий свет. Наверное, автоматика, срабатывает на движение.

С хорошим освещением я дошла до своего дома, а там уже было светло – фонарь на крыльце я оставила включенным. Стала отпирать входную дверь – ключ не поворачивается, она уже отперта. Я, уходя, забыла запереть дверь? Время позднее, да еще столько всего произошло – может, и забыла.

Пройдя через порог, я поскользнулась, с трудом устояла на ногах. Прямо по центру, в прихожей, на деревянном полу, лежал сложенный лист бумаги, и я на него наступила.

Комната словно зависла, я замерла, вслушиваясь в тишину дома. Сюда кто-то заходил.

Может быть, этот кто-то и сейчас здесь.

Я напряглась, затаила дыхание в попытке услышать незваного гостя. Но не услышала ничего, разве что биение собственного сердца и нарастающий шум, пульсирующий в висках. Всплеск адреналина: дать бой или бежать? Не спасовать или спасаться?

Я зажгла свет – если тут кто и есть, пусть убирается. Но ничего не случилось. В морозилке хрустнул новый кубик льда, и я от страха схватилась за сердце.

Я бесшумно обошла лист бумаги на полу и углубилась в дом, по пути везде включая свет. Наверху какой-то шорох – я остановилась у основания лестницы. Пальцы затряслись, я вцепилась в перила, прислушалась. Наверное, Руби поворачивается во сне.

Я осмотрела все углы дома, убедилась, что посторонних нет. Проверила все замки, задернула занавески.

Руби спит себе наверху, а под матрасом – нож. А я легкомысленно пошла на вечернюю вахту, не подумала, что оставляю дом без защиты, без охраны – ведь все знают, что я буду дежурить.

С какой уверенностью я сказала Руби, что никого вечером не встречу.

Как же я ошиблась. Покой нашей улице только снится.

С колотящимся сердцем я подняла лист бумаги в прихожей, и оттуда вылетела еще одна фотография.

Это была распечатка того же снимка – брелок в виде собачьей кости. Но теперь появилась перспектива, и фото обрело новый смысл: по извилистой наклонной тропке бежит человек, бежит к озеру – вода черным пятном уходит за границы снимка.

Слева вид загораживает черная полоса… что это?

Конечно. Это железный стержень ограды вокруг бассейна.

То есть снимали издалека. Но это не камера одного из домов. Кто-то стоял на углу бассейна, внутри ограждения. Как раз там, где был Мак, когда позвал меня подойти ближе.

Изображение черно-белое, снимали в темноте, но на сей раз детали видны четче. Джинсовые шорты, бледные ноги, кроссовки, в лунном свете сияет логотип фирмы «Найки».

Эти детали – уже улика.

Кто-то стоял у края бассейна и в тишине наблюдал за происходящим.

Я развернула лист, в который была обернута фотография. Два слова, набранные черным шрифтом. Простое и разящее наповал сообщение: МЫ ЗНАЕМ.

Четверг, 4 июля

СТРАНИЧКА ОБЩИНЫ ХОЛЛОУЗ ЭДЖ

Тема: Мы все-таки это устраиваем?

Отправлено: 9:20

Марго Уэллмен: Извините, но эта вечеринка сейчас кажется совсем неуместной.

Хавьер Кора: Мы же все там будем. В чем проблема?

Марго Уэллмен: Ага, все будем выпивать.

Престон Сивер: Жить в страхе не собираюсь.

Шарлотта Брок: Слушайте, кто не хочет, тот не приходит. Никто никого не заставляет. Но нельзя мешать людям выйти к бассейну, за который они платят, только потому, что кому-то это кажется неуместным.

Тема: Я что-то слышала…

Отправлено: 10:13

Тейт Кора: …вчера ночью. Проснулась примерно без четверти три. Посмотрела, что там на камере, – ничего подозрительного. Харпер, ты что-нибудь видела?

Харпер Нэш: Вчера вечером все было тихо.

Глава 14

От третьего захода я отказалась. Потому что, вернувшись домой, поняла: тут кто-то был. Я осталась в доме, заперла дверь на второй замок, хотя было ясно, что от опасности меня это не спасет.

Я еще раз прочитала сообщение Тейт на доске объявлений, потом захлопнула ноутбук – по лестнице спускалась Руби. Она замедлила шаг, увидев, что я сижу за кухонным столом.

– Все нормально? Выглядишь так, будто увидела привидение.

– Просто устала, – сказала я, и тут же передо мной возникло изображение на фото, которое вчера кто-то оставил в прихожей. Кто-то пробрался в дом, пока меня не было, в итоге я почти не спала, а теперь еще это: конфликт между вечеринкой, отменять которую не будут, и неожиданным возвращением Руби Флетчер, страх вперемежку с бредом на критическом уровне.

– Ну? – спросила она, наливая кофе из кофейника возле раковины. – Я была права?

Я покачала головой, плохо понимая вопрос.

– Насчет вчерашнего вечера, – пояснила она, садясь напротив меня. – На кого-нибудь наткнулась? Можем твои записи сравнить с моими догадками.

Она совсем рядом. Я смотрю на ее губы возле края кофейной кружки, они втягивают кофе, первый глоток. Я вспоминаю тот день в суде. Спасибо. Пошла ты.

– Не можем, – сказала я. – Писать было нечего. Все тихо.

Она подняла бровь, протянула руку, взяла меня за кисть и перевернула ее, обнажив прозрачную кожу. Меня бросило в дрожь.

– Что с тобой? – спросила она, подвигаясь ближе.

Я совсем обмякла, моя рука лежала на ее ладони как плеть. Чему доверять? Своим воспоминаниям? Своему восприятию? Что она все-таки вымолвила в зале суда? Зачем под матрас положила нож? Кто подсунул устрашающие фотки? Руби чего-то боится или бояться нужно ее?

В первый день она прокралась сюда на цыпочках, босиком, без предупреждения. И Чейз считает, что она хотела залезть к нему в дом. А пропущенные звонки от ее адвоката? Что, если она взяла мою машину, но никуда не поехала? И все это время была здесь, наблюдала за нами? Четырнадцать месяцев ее рана гноилась, и вот она вернулась сюда: значит, есть за чем.

– Руби, – сказала я негромко, – тебе не стоит ходить на сегодняшнюю вечеринку.

Тебе вообще здесь нечего делать.

Глаза ее сузились, но ни один мускул не дрогнул, разве что напряглись скулы. Лицо непроницаемое.

– Знаешь, чего здесь не хватает? Никто не говорит друг с другом. Ни о чем не спрашивает, ни на что не отвечает. Прямо эпидемия среди людей, которые ведут себя так, чтобы соблюсти приличия, – уголки ее рта дернулись. – Вроде улыбаются, а сами что-то шепчут полиции. Вырезают кого-то из своей жизни и делают вид, что так и было.

Я затаила дыхание, но постаралась не дергаться, глаза не отвела. Она обобщает или говорит конкретно?

– Меня давно вычеркнули, Харпер.

Что скажет Шарлотта? А Чейз? И что он сделает? Даже думать не хочется.

– Не ходи, – повторила я. Прямо и в точку. – Не надо.

Мои слова прозвучали как мольба.

Она чуть отодвинула свой стул – деревянные ножки скрипнули по кафельной плитке.

– Это ты говоришь или они?

В горле вдруг пересохло, я глотнула.

– Это говорю я.

Брови Руби приподнялись, будто я ее удивила. Она резко поднялась, отвернулась.

– Не беспокойся, – сказала она, открыла холодильник, вытащила контейнеры с фруктами и поставила их возле бутылок красного вина, рядком стоявших на стойке. – С пустыми руками не приду. Иначе что же это за гость?

К горлу подкатил ком. Похожий приступ бесконечной тошноты, ощущения неодолимой силы, что взяла меня в плен, случился со мной в дни перед судебным процессом. Когда я знала, что предстоит увидеть ее и всех остальных. Я не могла есть целую неделю.

Марго права – эта вечеринка неуместна. Зачем они на ней настояли? Из упрямства, враждебности, наивности? Но с течением дня пружина сжималась все сильнее.

Руби Флетчер была мне неподвластна. И не только сейчас – всегда. А я-то думала… надо же быть такой наивной!

Через окно спальни, где-то после полудня, я увидела, как Хавьер и Чейз выносят из гаража Хавьера белые складные столы. На улице кто-то кидался взрывными хлопушками, раздался радостный визг.

Надо это остановить.

Внизу Руби кайфовала под музыку, дом от мощных импульсов разве что не вибрировал. Она готовила второй кувшин сангрии, и я выскользнула за дверь, кажется, незамеченной.

На улице меня ждал смех, с подъездной дорожки дома Шарлотты долетел запах дымка – это резвились ее дочери, они стояли босиком у края высохшей травы и швыряли шарики-хлопушки на асфальт.

Молли метнулась через раскаленный асфальт, а Уитни кинула хлопушку сестре под ноги, та отскочила, спасаясь от взрыва. Обе захохотали.

Из-за угла тоже слышалась музыка, наверное, включили у бассейна.

– Привет, – поздоровалась я, проходя через лужайку у дома Труэттов. – Где мама?

Я обратилась к Уитни, она стояла ближе ко мне.

– Собирается, – ответила Уитни и большим пальцем показала себе за спину. Под ее белым топиком виднелось бикини с изображением американского флага. Молли щеголяет в красно-белой полосатой футболке и джинсовых шортах, эта вообще не обернулась. Интересно, что будет, если она увидит Руби? Не глядя на меня, Молли швырнула хлопушку под ноги Уитни, та с легким воплем подскочила.

– Вот тебе, – заключила Молли с каменным лицом, но Уитни тут же ответила огнем на огонь.

Я пошла дальше, мимо дома братьев Сивер. Вот и бассейн. Калитка распахнута, взад-вперед снуют соседи, готовятся к празднику. Движутся энергично, почти неистово, будто понимают, что дразнят судьбу. Дразнят Руби.

Будто если все движутся как один, возникает сила, способная их защитить.

Чейз катит решетку для жарки мяса к углу забора, там в развевающемся бледно-голубом балахоне стоит Шарлотта.

– Шарлотта, – позвала я, и она быстро обернулась в мою сторону.

– Сюда, Чейз, – она показала на место рядом с собой. – Я сейчас. Что случилось? – спросила она, подходя к калитке.

– Она собирается прийти, – сообщила я, прерывисто дыша. – Меня слушать не желает.

У меня за спиной возникли Молли и Уитни, будто шли за мной следом, и Шарлотта жестом остановила их у калитки.

– Про бенгальские огни не забыли?

– Сходим за ними, когда стемнеет, – отозвалась Уитни.

Шарлотта категорично покачала головой.

– Сейчас, пожалуйста.

Молли закатила глаза, но обе пошли назад, к дому, выполняя приказ матери. Когда они отошли достаточно далеко, Шарлотта повернулась ко мне.

– Наверное, лучше ее просто не замечать, как считаешь? Ей нужна наша реакция.

Говорит спокойно, взвешенно. Будто Руби – настырный ребенок, и нечего ей потакать.

– Смотри, – продолжала Шарлотта, показывая мне за спину, – даже Марго решила прийти.

Марго шла через улицу, она везла за собой большой кулер. Я чуть отодвинулась, Марго протащила кулер через калитку и поставила под белыми столами. Подняла на стойку два больших контейнера с лимонадом, маркером написала на куске изоленты ЛЕД и приклеила на кулер.

Шарлотта вернулась к своим делам и теперь раскручивала шнур вентилятора. Тина высыпала в фиолетовую миску пакет чипсов, потом помогла Шарлотте поставить вентилятор на край стола, чтобы отогнать всякую мелкую живность.

Я словно застряла между двух миров. Как в дни перед судом – хожу снаружи, заглядываю внутрь.

Следующими явились Тейт и Хавьер, Тейт достала свой кувшин с лимонадом, чуть сморщила носик, глядя на кувшин такого же напитка на другом крае стола, принесенный Марго.

Я, завороженная, смотрела, как Тина с родителями устраивается за угловым столиком, раскрывает зонтик от солнца. Уитни и Молли вернулись с бенгальскими огнями, выволокли лежаки на солнце и оголились до купальников. Шарлотта крикнула: Не забудьте про крем! Интересно, неужели людям все до лампочки, или они так выражают свою полную независимость, живут себе, будто все в полном порядке, будто их ничего не касается?

Престон притащил свой кулер и направился прямо к месту для жарки мяса. Начал разбирать замороженные бургеры, которые на столик рядом с ним поставила Шарлотта. Потом оглядел собравшихся.

– Мака никто не видел? Он должен мне горелку принести. Без нее огонь не разведешь, – никто не ответил, и он обратился ко мне лично: – Когда Мак придет, не знаешь?

Он спросил так громко, что остальные прекратили разговор.

Я метнула взгляд в сторону калитки – что, если там Руби? Слава богу, ее не было.

– Нет, – ответила я, подходя ближе к Престону, чтобы не было слышно всем. – Откуда мне знать?

И правда, откуда мне знать?

Престон склонил голову набок. Мы стояли совсем рядом, и он сказал негромко:

– Она не знает? – покачал головой и ухмыльнулся, видя, как я выпучила глаза. – Она не имеет права на тебя злиться. Все по-честному.

Я уставилась на него – ухмыляется, доволен собой. Мол, давай, спрашивай. Вынуждает меня спросить. А у меня в желудке будто все оборвалось… что он, черт возьми, имеет в виду?

– Что по-честному?

– Как «что»? – удивился он. – Сама знаешь. – Он повел рукой, явно выигрывая время, заставляя меня ждать. Я – его аудитория. Глянул по сторонам – услышит ли кто-то еще? Услышат. – После Айдана.

Я резко повернула голову к тому, кто стоял ближе – это был Хавьер, но он тут же отвел глаза. Значит, это правда. По крайней мере, все мужики знали. Тейт внимательно смотрела на мужа – так она выражала удивление.

Я закрыла глаза и все увидела снова: Айдан говорит мне, что решил уехать. Он стоит в центре гостиной, смотрит в окно, умоляющим голосом просит его понять. Господи, Харпер. Мне надо отсюда уехать. И раскидывает руки, будто указывая на этот дом, на нашу совместную жизнь. Может, он имел в виду нечто большее. Порвать с ошибкой, которая не дает ему покоя. Которая его здесь держит. Что ж, ради того, чтобы он начал все сначала, меня можно принести в жертву.

Престон смотрел на меня, состроив вычурную гримасу:

– Ты правда не знала?

Во мне забурлила ярость. На Айдана, на нее. На всех, кто знал. На сволочного Престона Сивера, любителя помесить дерьмо, поворошить твое грязное белье, просто чтобы все поглазели на твою реакцию.

– Ну так или иначе. Ей не на кого жаловаться. – Тут Престон повернулся ко входу. – Привет!

Из припаркованной на улице машины вышла девушка. Его подружка, судя по ее сияющей улыбке. Наверное, спортсменка, высокая, мускулистая, длинные гладкие волосы, светлые у корней, дальше темные. Кажется, студентка с нашего кампуса.

Престон провел ее внутрь, довольный, будто это не он полминуты назад перевернул всю мою жизнь. Потом задрал голову и крикнул, повернувшись ко входу:

– Явился наконец!

В калитку вошел Мак, в руках пропановая горелка для жарки мяса.

– Привет, – сказал Мак и нахмурился, глядя на наши застывшие лица. – Разве тут не вечеринка?

Но все уже смотрели ему за спину. Бойкая походка, высоко поднятая голова, улыбка во весь рот.

Сердце мое подпрыгнуло и замерло.

Пришла Руби.

Глава 15

Если бы не музыка, тишина была бы оглушительной. Все как один уставились на Руби Флетчер, неторопливо входившую в калитку.

Кое-кто в знак протеста решил уйти. Пит с параллельной улицы, еще одна пара, что пришла вместе с ним.

Но не мы. Не те, кто ее хорошо знали.

Руби, попав в центр внимания, и бровью не повела. На свободное место на столе поставила кувшин с сангрией, достала из моей пляжной сумки две наши кружки с термоизоляцией.

– Ты свою забыла, Харпер, – сказала она, протягивая руку в мою сторону. Будто не видит, что я стою как каменная, ведь я же просила ее открытым текстом – не приходи.

– Привет, Шарлотта! – Шарлотта как раз поворачивала вентилятор, выбирая угол получше. Руби пальцами махнула Уитни и Молли, сидевшим на лежаках. Помахала в ответ только Уитни. – Девочки все больше на тебя похожи.

Шарлотта поджала губы, кивнула и передала дочерям крем от загара. Не замечать ее. Это был план Шарлотты, но как можно не заметить Руби, когда она стоит в центре площадки у бассейна и здоровается с каждым в отдельности?

– Тейт. Только посмотрите на нее, – пауза, легкая улыбка. – Хавьер, – она произнесла его имя так, будто знает какую-то тайну. – А это Чейз? Чейз! – воскликнула она, вскидывая вверх руку. – В тот раз не успела поздороваться!

Это надо прекратить. Встряхнуть ее. Пусть идет домой. Подальше отсюда.

Люди стали перешептываться. Престон с Маком. Хавьер с Чейзом. Уж не обо мне ли? О том, чего я не знала. Какой наивной дурочкой была. И как всю дорогу ошибалась насчет Руби Флетчер.

Я повернулась к Марго, она раскладывала еду на белом столе, что-то рассеянно двигала с места на место. Зачем она вообще пришла, если считала, что эта вечеринка неуместна?

– А где малыш? – спросила я, чтобы как-то смягчить обстановку. Снять напряжение, да и себя успокоить.

– Уснул. Наконец-то. Пол за ним присматривает, отпустил меня ненадолго. Редкая возможность, надо пользоваться…

– Привет, Престон. – Голос Руби заглушил другие голоса, во всяком случае, я услышала именно ее. Она присоединилась к соседям, толпившимся у стола с едой, и я оказалась от нее отсеченной. Но все равно не отрывала от нее глаз. Уверенная улыбка. Никакого страха нет и в помине.

Мак стоял чуть в сторонке, видно, что ему неуютно, может, впервые в жизни, в одной руке пакет чипсов, в другой бутылка пива.

Подружка Престона улыбнулась и шагнула вперед, будто в восторге оттого, что стоит рядом со знаменитостью. Пожала Руби руку, даже слегка нарочито, чтобы Престон это заметил.

– Привет, я Мэдлин. Рада познакомиться, очень.

Ее тоже стоило бы встряхнуть. Сказать, что Престон не заслуживает того, чтобы производить на него впечатление. Ведь это он поведал полиции, что Руби сумасшедшая, что терпеть не может, когда ей отказывают. Он и впредь будет вести себя так же. А еще надо этой девушке сказать, что и Руби ее внимания не стоит. Что она от этого кайфует, она этим питается, за этой подпиткой сюда и пришла. Кажется, я наконец ее раскусила. Чейз прав. И обвинитель был прав. Аферистка, воровка, антиобщественный элемент. Выбирай, что больше нравится…

Мэдлин повернулась ко мне, и Престон нас познакомил.

– Точно, – вспомнила она. – Вы же работаете в приемной комиссии?

Смутившись, я посмотрела на Престона.

– Мы видели твою машину, – пояснил он.

– Вчера? А я вас не видела, – обратилась я к Мэдлин. Престон был, ошивался возле парковки.

– Нет, позавчера, – уточнила она. – Мы вместе собрались обедать. Престон посмотрел на машины на парковке и сказал, что знает вас. Что вы – соседи.

Я покачала головой.

– Меня там не было.

Позавчера моя машина была у Руби.

Я хотела его расспросить, выяснить у Руби, куда она ездила – на моей машине, со всей связкой моих ключей! – но тут Руби подняла к небу фиолетовую кружку.

– Вся шайка в сборе! – воскликнула она и сделала пируэт.

Кто-то включил музыку громче, словно давая лобовую команду: празднуйте! Престон отвел Мэдлин в сторону.

Руби подошла к Молли перекинуться парой слов, потом к Уитни, Шарлотта наблюдала за ними издалека. Я думала, она вмешается физически, притянет дочерей ближе к себе, встанет между ними и Руби. Но у Шарлотты был свой план. Не обращать внимания, будто Руби здесь нет.

А Руби нашим смущением явно наслаждалась. Интересно, она давно ждала этой минуты? Мечтала о ней все прошедшие дни, недели, месяцы? Прикидывала, как будет себя вести, когда эта минута наступит?

Как мы не поняли, когда увидели ее на пресс-конференции, что она никуда не уедет? Начинать жизнь с чистого листа – не ее стиль. Жить как раньше или, наоборот, от прежней жизни отказаться – эти мысли ее вообще не занимали. Они противоречили ее природе. Этим мы друг от друга и отличались: она умела радоваться жизни, жила прочно, при этом всегда была готова взорвать фундамент. Уничтожить дарованную ей относительную стабильность. Вот такая особая мания.

Руби всегда вела себя так, будто терять ей нечего – и вдруг оказалось, что есть. Она потеряла свободу. Четырнадцать месяцев коту под хвост. Рухнула налаженная жизнь.

Но вот она вынырнула. Хочет все вернуть и выглядит вполне неуязвимой.

Она толкнула Мака в бассейн, полностью одетого. Тот вылез из воды со своей добродушной ухмылкой, тряхнул шевелюрой, отбрасывая волосы от глаз, и она захохотала.

– Господи, – произнес Хавьер, внезапно оказавшийся рядом со мной. – Похоже, это будет тот еще цирк.

Фейерверк начнется, когда стемнеет, потом все разбредутся, разобьются на группки поменьше, пойдут по своим дворикам, сядут у себя на крылечках или в гостиных. Общаться дальше в тесном кругу.

А мне предстоит один на один общаться с Руби.

Я вышла из туалета в домике у бассейна – у длинного белого складного стола орудовала Шарлотта, собирала использованные тарелки и салфетки. Руби собиралась выпить, но сангрия кончилась, и она протянула руку к лимонаду. Шарлотта отпрянула, и Руби засмеялась.

– Ты серьезно, Шарлотта? – спросила она.

Шарлотта не ответила, не удостоила ее вниманием.

– Девочки, – скомандовала она через плечо, – пора домой.

Молли посмотрела в ее сторону, а Уитни лежала в наушниках и даже не сняла темные очки, хотя уже наступили сумерки. Ни та, ни другая не шелохнулись.

– Руби, – произнесла Шарлотта. Здесь ее точно услышат. – По-моему, тебе пора.

Произнесла громко и внятно, чтобы слышали все. Именно так она отшила бы Руби, появись та у нее на пороге. Хватило бы духу, в отличие от меня.

Тут у Руби что-то сработало. Будто повернули выключатель. Будто этой минуты она и ждала, чтобы перейти в наступление.

– Что вы все так перепугались? – спросила она и вытянула руки в нашу сторону. Потом засмеялась. – Я знаю, чего вы боитесь. Не меня. Вас пугают ваши жалкие жизни, жалкие проблемы, жалкие мирки. Вам страшно, что когда вас не станет, никто этого даже не заметит. Разве не так? Не будь собаки, никто и не заметил бы, что с Труэттами что-то случилось.

Что правда, то правда – мы всегда их избегали. Проще держаться от них подальше, не выслушивать их жалобы, не видеть их снисходительные взгляды. Лично я слышала только лай их собаки.

– Наложили в штаны, – заявила она, и даже девушку Престона передернуло. – Я же все знаю.

Ее взгляд сверлил нас всех сразу, но кого она имеет в виду?

– Хватит, – тишину нарушил Мак, он шагнул вперед. – Успокойся. Идем поговорим.

И положил руку ей на локоть.

Она резко высвободилась. И направила обвиняющий перст на Мака.

– Что ты можешь сказать, Мак? Ой, блин, я не знаю, – изобразила его она. – Может, моя подружка и убийца. Точно не скажу, – она заговорила нараспев, четко выговаривая каждое слово. – Моя жизнь по-любому какой была, такой и останется. – Она шагнула ближе, и я похолодела. – Всего-то три дома пройти. Потрахаться, не уходя со своей улицы.

– Руби, кончай. Пойдем проветримся, – предложил Мак.

– Что будем проветривать, Мак? Последние четырнадцать месяцев? Мою злость на всех вас? Ведь вы все, все до одного сговорились посадить меня за преступление, которого я не совершала!

Повисла гробовая тишина. Она наконец произнесла это вслух. Теперь от этого никуда не деться. Бросила обвинение: к убийству Труэттов она не причастна, значит, это дело рук кого-то из нас. Только я уже не на ее стороне. Я выпила, и алкоголь придал мне сил. Мне открылось то, что видели все остальные. На что способна Руби. Она лгунья. Опасная лгунья.

– Престон мне все сказал, – я выбрала единственный способ перевести рельсы разговора на другой путь и уберечь поезд от крушения. – Насчет тебя и Айдана, – Руби медленно повернулась ко мне и моргнула. – Руби, ты выставила меня на посмешище. Ты просто жуткая дрянь.

Губы ее дернулись.

– Он козел, – сказала она. – И, клянусь тебе, Харпер, ничего не было. Хотя он подкатывал. Я ему сказала, что расскажу тебе, и что он сделал? Сбежал, чтобы не позориться. Твой жених? Если тебя кто и выставлял на посмешище, так это он. А я оказала тебе услугу. В отличие от всех остальных.

Она подошла ближе, приподняла бровь. Будто давала мне последний шанс сменить курс, выбрать правильную сторону. Но потом покачала головой.

– А это вам как, нормально? – Она широко развела руками. – Вас одурачили эти большие карие глаза? – Руби широко распахнула собственные, изображая невинность. – Никому из вас это не показалось странным? Сначала она прибирает к рукам работу убитого соседа, а потом еще и моего парня?

Я покачала головой, будто могла отрицать очевидное. Люди потупились, отвели взгляды в сторону.

– Я тебя вижу, – сказала Руби зловещим шепотом. – Насквозь вижу, Харпер.

Она пронзила меня взглядом. Почему я позволяю ей собой помыкать? Сколько можно? Дело не в том, что именно между ними было. В конце концов, простить можно все, если, конечно, выбираешь путь прощения. А прошлое с Айданом давно поросло быльем. Но чтобы я узнала об этом от Престона! От унижения меня бросило в жар – я должна дать сдачи. Что-то сделать.

Я вдавила руку ей в плечо и отпихнула. Сильно, она даже споткнулась.

– Я пустила тебя в свой дом.

Руби устояла на ногах и смотрела на меня с изумлением.

– Ага, пустила. Ты просто побоялась послать меня подальше. А почему, Харпер? Вот почему?

– Что ты несешь? – Если она это скажет вслух, у меня есть что ответить. Если бросит мне обвинение, получит достойный ответ. Всякому действию есть противодействие. – Намекаешь, что их угробила я?

– Нет, ты на такое не способна, – это она со знаком минус, типа у меня кишка тонка, куда мне. – Ты просто хамелеон. Все время хочешь подстроиться. Поэтому тебе и не светит быть счастливой.

Я съежилась под ее сверлящим взглядом. Ее слова задели меня за живое. Неужели она права? Я и правда подстраиваюсь под обстоятельства. Не то что Келлен. Или Айдан. Или она.

– Вали отсюда, – едва слышно прошипела я. С этой вечеринки, из моего дома, из моей жизни.

– Идем, Руби, – повторил Мак и протянул ей руку, будто именно он способен ее утихомирить. Он прикоснулся к ней, но она отдернула руку.

– Не трогай, – отрезала она.

А ведь он, наверное, заставил ее сильно страдать? Я думала, что таким ее уже не проймешь. И такие мелочи на нее не действуют. Закалилась в боях за выживание.

– Будет тебе, – произнес он, и на сей раз она его послушалась. Вышла за ним через калитку, по тропке они спустились к озеру. Сквозь деревья их было плохо видно. Что там у них? Она прерывисто дышит, он ее успокаивает? Она что-то говорит в ответ. Вот наклонила голову, опустила плечи и затихла у Мака на груди, а он крепко прижал ее к себе.

В тишине Тейт достала из-под стола кулер и налила в кувшин лимонад.

– Совсем не изменилась, – пробормотала она, и кто-то засмеялся, напряжение пошло на убыль.

От такого заряда адреналина меня всю трясет, в голове туман, под ногами плывет почва. В ушах звенят слова Руби – неужели она права? Я всегда чем-то недовольна. Вижу только то, что мне не светит. Другим помогаю делать первые шаги в карьере, а как же своя? Двигаюсь по проторенной дорожке, плыву по течению, что жизнь предложит, то и будет.

– Харпер? – Хавьер, жарит на решетке бургеры. – Тебе с сыром?

Он отвел голову назад, темные глаза смотрят дружелюбно, будто ничего не случилось. Будто все мы возвращаемся к своим ролям. Какая-то помеха возникла, мы ее устранили, можно спокойно двигаться дальше.

В желудке у меня заурчало.

– Нет, спасибо.

Где моя голубая кружка? Вроде ставила на стол, но ее там нет. Зато есть фиолетовая, стоит за лежаком, прямо на бетоне. Наверное, Руби перепутала и взяла мою вместо своей. Я сполоснула ее под фонтанчиком, Шарлотта рядом наливала в пластиковые стаканчики воду для дочерей. Она сочувственно мне улыбнулась, а я зачерпнула в горсть воду и вылила себе сзади на шею. Потом налила в кружку лимонад Тейт – он явно лучше.

Рядом вырос Престон, протянул бутылку водки.

– Скажи когда, – и начал подливать мне в кружку.

– Когда, – прервала его я, но он продолжал лить, только понимающе ухмыльнулся. Потрепал меня по подбородку, как ребенка, которого нужно приободрить.

Я перехватила его взгляд – Мак и Руби возвращались по тропинке молча, рядышком.

Уитни с лежака окликнула Престона и протянула пластиковый стаканчик.

– Мне тоже, пожалуйста.

Престон хмыкнул, закатил глаза.

– А тебе не рано, крошка? Подумай.

Уитни подумала, одарила его игривой улыбкой и решительно протянула стаканчик. Но он издал хриплый смешок и на поводу у этой нимфы не пошел, отвернулся. Знакомая картина.

Через секунду Шарлотта, оказавшись у меня за спиной, сжала мое плечо.

– Все нормально? – спросила она, склонившись надо мной. Не помню, чтобы она позволяла себе такую близость. Наверное, так она шепчется с дочерями, когда обсуждает что-то личное, хочет их успокоить.

Похоже, я заслужила право вернуться в общий строй. Цена? Стыд и публичное унижение. Зато теперь меня будут похлопывать по плечу, трепать по подбородку, говорить слова поддержки. Теперь я своя.

Я кивнула, нашла руку Шарлотты и пожала ее.

Руби и Мак, отодвинувшись друг от друга, прошли в калитку, в мою сторону даже не взглянули. Я в несколько глотков выпила половину своей кружки и прижалась к решетке. Рядом оказался Чейз.

– Слушай, – сказал он, будто испытывал меня. – Насчет вчерашнего вечера – извини. Не туда разговор завел.

– Ты про нее и Айдана знал?

Он отвел взгляд, посмотрел прямо перед собой.

– Господи, дело совсем давнее. Что-то вроде слышал. Так я много чего слышу.

– Мак тоже знал?

Я посмотрела на Мака, он стоял по ту сторону бассейна, ближе к ограде, один. Неужели я его недооценила? Он знал о моих слабых местах и решил на них сыграть?

Короче, у сильной половины здесь – мужской клуб, теперь ясно. Еще при Айдане – он, Хавьер, Престон и Чейз. Они заранее знали, что он решил сделать ноги. Наверное, и Пол Уэллмен был в курсе. Да и Мак не мог не знать. Народ здесь сбивается в стаю не потому, что мы соседи. И так было всегда. Между соседями возникают конфликты, трещины, но где-то глубже есть некая сеть, которая и держит нас вместе. На привязи.

Следом за мной Чейз глянул на группу соседей – они в ожидании смотрели на небо.

– Что знает Мак – я без понятия. Никогда не знал. До сплетней он не охотник. – Он глубоко вздохнул. – Слушай, Харпер, насчет вчерашнего надо тебе объяснить. – Чейз откашлялся. – Когда я сказал «не надо ничего усложнять», я ведь что имел в виду? Многие хотели вытащить на поверхность все эти слухи, а что они доказывают? Только одно – особа она дерьмовая. Но все это лапша, дымовая завеса. Только отвлекает от правды. От серьезных улик. Может, я частично и пережал, потому что я здесь живу, и вы все меня знаете, но мне казалось, что я действовал правильно, – он повернулся ко мне. – Я и сейчас так считаю.

Как все это осознать? Всю эту историю я воспринимала иначе. Много не видела.

– Я ошиблась, – заключила я, наверное, впервые я была с Чейзом по-настоящему честна. Наверное, он и есть тот, кто может отпустить мне грехи.

– Харпер, – сказал он, – уведи ее отсюда к чертовой матери.

Я засмеялась прямо в кружку, допила все, что там оставалось.

– Постараюсь.

Только, боюсь, она мне уже не подвластна. Ведь зачем она здесь? Чтобы нас подразнить, что-то доказать, выбить почву у нас из-под ног. Еще проще – чтобы отомстить. И все мы это понимали.

Я подняла голову – Руби покачивается под музыку. В руке моя голубая кружка, наугощалась так, что едва стоит на ногах, держится за железный штырь, чтобы не потерять равновесие.

Ночную тьму пронзила первая ракета, над верхушками деревьев брызнули красные фонтанчики, Престон издал радостный вопль. Руби, пошатываясь, добрела до ближайшего лежака, бухнулась в него, откинула голову, на лице засияли разноцветные блики.

Я перевела взгляд на Мака, Хавьера. Отдельно стоит Тейт, обнимает руками живот. На краю лежака Уитни пристроилась Шарлотта, рядом с ними Молли. Тина с родителями возле стола, все глазеют на фейерверк. Малыш Марго заплакал, она зажала ему уши. Пол изучает свой мобильник, в другой руке бургер. Престон обнимает свою подружку.

Короткий миг радости, все думают о чем-то своем, забыв о Руби Флетчер и исходящей от нее угрозе. Небо опалено огнями. Взрывы эхом отдаются в груди.

Я ушла – наверняка, этого никто не заметил. Фейерверк продолжался. Подхватила свою пляжную сумку и пошла домой. А сама пыталась сообразить – как мне выселить Руби? Первым делом надо запереть за собой дверь.

А вторым – запаковать ее вещички и выставить на крыльцо.

Около полуночи в дверь забарабанили. Я была наверху, запихивала в чемодан одежду Руби. Вернулась к себе в комнату и открыла ноутбук – глянуть через камеру, в каком состоянии заявилась Руби.

Но на экране оказалась Марго Уэллмен, сжатой в кулак рукой она барабанила в дверь, а сама оглядывалась по сторонам. Я услышала ее прерывистое дыхание, она даже всхлипнула.

– Иду! – закричала я и побежала вниз, вид у нее был напуганный, а сегодня ее черед дежурить – уж не натворила ли чего Руби?

Едва открыв дверь, я поняла – случилось что-то страшное. Это выражение лица я уже видела. Чейз поворачивается от кровати, в широко распахнутых глазах ужас, рот приоткрыт, слова застряли в горле…

Я положила ей руки на плечи, кожа липкая, холодная, вся в пупырышках.

– Что она натворила? – спросила я, чтобы заставить Марго говорить. А у самой в голове замелькало: вода в бассейне, вода в озере, нож под кроватью…

– Руби у бассейна, – выговорила Марго. – Все еще там.

Я еще крепче сжала ее плечи – с кем случилась беда? Все эти люди вдруг стали мне близки и дороги. Марго громко сглотнула.

– Она не дышит, Харпер.

Ее рука метнулась ко рту, пальцы дрожат… кто не дышит? Шарлотта, ее девочки, Тейт, Тина…

Марго побежала к бассейну, а я, прямо босиком, с колотящимся сердцем за ней.

Когда Чейз кинулся открывать окна в спальне, я мельком увидела…

В доме братьев Сивер горел свет, дверь распахнута, будто они учуяли – что-то случилось…

Чейз хриплым голосом кричит мне: «Звони 911! Шевелись!»

Дверь дома Уэллменов тоже приоткрыта, но свет погашен. В доме плачет оставленный без присмотра ребенок.

У бассейна крики.

– Положите ее на землю!

Первой в свете фонаря у края бассейна я увидела Тину, в пижаме. Пол Уэллмен помогал ей опустить кого-то с лежака. Но в нем же сидела Руби…

И тут до меня дошло. Это Руби все еще у бассейна, это она не дышит. Я споткнулась о бортик и упала на траву у входа в бассейн.

Завыла сирена, замелькали красно-синие огни, в их свете я увидела, что к нам быстро идет Чейз. Дальше все происходило как в замедленной съемке, я обмякла, с трудом понимая, что происходит:

Врачи из «Скорой», Тина отходит от лежака и случайно пинает мою голубую кружку-термос, которую взяла Руби. Тина стоит у калитки, ведущей в бассейн, смотрит прямо на нас с Марго, на лице ноль эмоций. Только качнула головой.

На улице у меня за спиной стали появляться люди. Сирена, огни, толпа. На нескольких машинах приехали полицейские, попросили нас отойти в сторонку.

Но мы продолжали смотреть, стоя на цыпочках, прижавшись друг к другу. Кто-то, пытаясь разглядеть, что происходит, подошел к бассейну со стороны тропинки.

Люди смотрели на нее во все глаза, даже сейчас. Ей всегда удавалось оказаться в центре внимания. Она умела притягивать к себе взгляды – живая или мертвая.

Пятница, 5 июля

СТРАНИЧКА ОБЩИНЫ ХОЛЛОУЗ ЭДЖ

Новых записей нет.

Глава 16

Тишина.

И вдоль дороги, и за углом. Двери не открываются, соседи друг друга не зовут, не слышно голосов из внутренних двориков или через открытые окна. Тишина нависла опасной тяжестью, ты ощущал ее всем телом, она словно предупреждала: будь начеку.

После смерти Труэттов все было не так, мы навещали друг друга, тянулись друг к другу, пытаясь успокоить и утешить. Рядом с тобой живой человек, значит, жив и ты.

Тогда доска объявлений пестрела записями. Все мы на ней отмечались: Что случилось? Кто-нибудь что-нибудь заметил? Боже мой, больше никто не пострадал? Звонки, сообщения, поначалу эта трагедия нас сплотила.

А теперь на доске объявлений – ничего. Мало того, кто-то удалил все предыдущие записи.

В моем доме тоже зловещая тишина. Капает вода на кухне, слышен какой-то металлический звук в стенах гостиной. Со смертью Руби вчера вечером время будто застыло. Ее фиолетовая кружка-термос, которую я бросила в раковину, когда пришла домой в первый раз, мои шлепки у входной двери, рядом сумка для бассейна. Что-то трогать просто нет сил.

Рядом со мной на диване зазвонил телефон – Мак.

– Как ты? – спросил он, едва я взяла трубку.

– Ну как. Не знаю. Вроде ничего.

Было странно слышать в тишине собственный голос.

– Я хотел вчера зайти, проверить, как ты, но там была полиция. Решил, лучше у них на глазах к тебе не заходить, они как раз только что всех допросили, – пояснил он.

– Нормально. Не страшно, – я прочистила горло. – А как ты?

Он задышал в телефон.

– Да ужас. Просто в голове не укладывается. Ты видела, как оно вышло?

– Нет, я же дома была. Ушла раньше.

– Я тоже. Сразу после фейерверка. Полиции так и сказал. Ничего не видел. Престон с девушкой и фейерверк с трудом выдержали, сразу ушли. И Шарлотта ничего не видела, – он помолчал. – Никто ничего не видел.

– Ты с кем-то разговаривал?

Дав показания, я на автопилоте пошла домой. Поднялась наверх, принимала душ, пока моя кожа не сморщилась от горячей воды. Потом очутилась у нее в комнате, села на кровать, уставилась в потолок.

– Да, кое с кем, на улице. Когда нас опросили. Слушай, – почти прошептал он, прижав губы к трубке, – никто ничего не сказал.

Повисла тишина. Что он имеет в виду? Что я схлестнулась с Руби? Что мы друг другу сказали или хотя бы на что намекали? Как она на всех нас накинулась с обвинениями?

– Никто ничего не собирается рассказывать, – заверил меня он, будто давая обещание.

К горлу подкатил ком. Вспомнилось, как Шарлотта сжала мое плечо, как Престон потрепал по подбородку, как у калитки ко мне доверительно наклонился Чейз.

– Что с ней случилось? Полицейские что-то сказали?

– Никто не знает. Может, перепила. Она же едва на ногах держалась. Тина сказала, что ее вырвало. Она лежала на спине…

Он умолк, и я снова ее увидела: голова откинута назад, на лице блики от фейерверка…

– И никто из нас не удосужился проверить, – сказала я.

– Харпер, – произнес он мягко, будто был рядом, в постели, подпер щеку локтем. Я закрыла глаза – легко ли будет к этому вернуться? – Не терзайся. Ты хороший человек, так много для нее сделала.

Неправда. Я хотела, чтобы она уехала. Сказала, что она – жуткая дрянь. Хотела, чтобы она исчезла из моей жизни раз и навсегда.

– Что она тебе сказала у озера?

Наверное, чем-то с ним поделилась, ведь это были ее последние слова.

– Ничего особенного, – ответил он, а я представила, как он ее обнимает, как она прижимается к нему всем телом. – Она здорово выпила, была какая-то грустная, ничего толком не сказала.

– Черт.

Я услышала, как мой голос дрожит. Он вздохнул.

– Вечером зайду? Помогу с ее вещами разобраться? Ужин принесу.

Тишина мешала мне думать, в голове гудело, а пустота только разрасталась. Вещи Руби я уже собрала, отношения с Маком закончены. Пути назад нет.

– Я сейчас их разбираю, но за предложение спасибо.

В дверь позвонили, возвращая меня к настоящему.

– Мне надо идти, – сказала я и прервала разговор.

Сидя на кушетке, открыла ноутбук – посмотреть, кто там пожаловал. На крыльце стоял незнакомый мужчина и смотрел прямо в камеру, прямо на меня.

Было ясно, что они придут.

Вчера полиция всех нас допросила, прямо на улице. Их интересовали камеры на домах, на нашем клубе у бассейна, они спрашивали, все ли пишется.

Но Марго за всех покачала головой. Объяснила, что у бассейна, где мы полуодетые, запись не ведется, так в свое время решили. Также и с домов по соседству бассейн в поле зрения камер не попадает.

Полицейские из участка в Лейк Холлоу нас разглядывали, а мы таращились на них. И у каждого на уме одно: по сути, она умерла при всех, но никто ничего не заметил, камеры ничего не записали, свидетелей тоже нет.

Когда умерли Труэтты, полиции было куда проще. Все так или иначе были свидетелями, каждому было что сказать, чем-то поделиться, предложить какие-то доказательства.

Поэтому стоит ли удивляться, что ко мне пришел полицейский? Ясно, это следователь: серая застегнутая на все пуговицы рубашка, черный галстук – в такую-то жару, при такой высокой влажности. Как ко мне не прийти, ведь Руби остановилась здесь, о чем я им вчера и сказала.

Я открыла дверь, стараясь выделить его из моря вчерашних лиц. Нет, я видела его впервые. В прошлый раз в группу следователей входил Чейз Колби, чтобы мы не сильно волновались, так мы подумали. Но была, как выяснилось, и другая причина – у него был доступ ко всей местной информации. Он читал все сообщения на нашей доске объявлений, знал, к кому именно послать детективов. Имел возможность сохранить все записи с наших камер безопасности и передать их своему начальству.

– Госпожа Нэш? – спросил он, чуть покачиваясь на пятках. – Я Джей Лок, агент по особым делам из бюро уголовных расследований. Мы подразделение полиции штата. Уделите мне пару минут?

Примерно ровесник моего отца, на загорелое обветренное лицо падают пряди седых волос, взгляд проницательный.

– Да, я Харпер.

Я открыла дверь шире, но входить он не торопился. Его черные туфли были начищены до блеска, за спиной припаркована темная машина с тонированными стеклами.

Он улыбнулся. Потом чуть отклонился назад и ткнул пальцем в камеру, что под углом висела над моей дверью.

– Реагирует на любое движение? – спросил он.

– Нет. Я просто могу посмотреть, кто звонит в дверь, больше ничего.

Он кивнул, потом ступил через порог, звук шагов по жестким доскам разнесся по дому.

– Вижу, здесь предпочитают именно этот метод безопасности. Несколько ваших соседей сказали то же самое.

Непонятно, зачем ему моя камера, равно как и камеры соседей. Ведь Руби так и осталась у бассейна. Перед глазами снова возникла картина: Тина и Пол опускают ее на землю… я поежилась и обхватила себя за плечи.

Агент Лок, словно извиняясь, протянул руку в мою сторону.

– Извините. С этого надо было начать. Я искренне соболезную вашей потере.

Я неуверенно кивнула. Едва ли я имею право на соболезнования, разве я собираюсь ее оплакивать? Конечно, ее смерть меня больно ужалила, плюс чувство вины, ведь эту смерть я могла предотвратить. Но, с другой стороны, я испытывала постыдное и тайное облегчение – ее больше нет.

– Значит, Руби Флетчер делила с вами кров.

Он произнес эти слова утвердительно, хотя казалось, что ждет ответа.

– Она снимала у меня комнату, – уточнила я. «Делить кров» предполагает согласие, а когда кто-то просто к тебе переезжает с твоего согласия или без него – это что-то другое. – Вам известно, что с ней случилось? – спросила я. Мак что-то говорил про алкоголь, но тогда зачем сюда пришел агент из полиции штата, зачем ему моя камера?

– Результатов вскрытия пока нет, – ответил он. – А я надеялся, что вы что-то расскажете про вчерашний вечер, все-таки вы жили под одной крышей.

– Простите, но сказать мне нечего. Меня даже там не было, когда…

Оборвав фразу, я увела взгляд за окно.

– Хорошо, тогда проверим, правильно ли я все понимаю, – сказал он, выводя меня из минутного транса. – Знаю, коллеги вчера взяли у вас показания, но мы в отделе уголовных расследований предпочитаем побегать и сами. Значит, с вечеринки вы ушли довольно рано.

Я кивнула, с легкой задержкой – ведь он это не утверждает, а спрашивает меня, хочет, чтобы я восполнила пробелы. В памяти всплыли слова Мака – о нашем конфликте никто ничего не сказал.

– Да, я устала, – объяснила я, стараясь унять волнение в присутствии незнакомца, стоящего в моей прихожей в паре шагов от меня.

Он внимательно смотрел на меня.

– Где она была, когда вы видели ее в последний раз?

Я вздрогнула.

– На лежаке. На том самом лежаке. Во время фейерверка.

Он тоже посмотрел в окно, чуть прищурился, вокруг глаз образовались легкие морщинки.

– Как вы узнали, что с ней что-то случилось?

– У нас есть дежурство по кварталу. Ее увидела Марго Уэллмен, когда все уже разошлись. А она осталась лежать.

Именно Марго вчера все рассказала полиции. Голос дрожал, дыхание прерывистое, не может совладать с руками. Она делала первый обход и увидела Руби на лежаке у бассейна. Пошла за Полом – пусть скажет Руби, что пора домой. Сама подходить к ней не хотела. Это уже Пол сказал, что с Руби что-то не так. Это он позвонил 911 и велел Марго звать на помощь.

– Да, – продолжил агент Лок, – про ваше дежурство мне сказали. Марго побежала за помощью – к Тине Монахан?

– Да. Тина – медсестра. Живет через два дома.

Большим пальцем я показала налево.

– Логично, что потом Марго постучалась к вам. Все-таки вы с Руби жили в одном доме.

Я снова кивнула – каких еще объяснений он от меня ждет? Я ушла с вечеринки одной из первых, кажется, это единственное, в чем были уверены все. Насчет того, кто ушел последним, единого мнения не было. Когда фейерверк закончился, все разобрали свои вещи и разошлись.

И никто не заметил Руби? Этот вопрос вчера задали нам всем.

Мы только пожали плечами. Недоуменно переглянулись. Наконец Шарлотта кашлянула и сказала:

– Мы все старались не замечать ее присутствия…

Агент Лок подошел к окну и глянул наружу, хотя, кроме его машины и деревьев вдалеке смотреть было не на что.

– Вы знаете, что она пила?

Вот оно, то, на что намекал Мак. Она перебрала алкоголя. А вдруг нам предъявят обвинение, ведь она умерла на нашей общей собственности? Вдруг обвинение предъявят мне, ведь на вечеринке она была моей гостьей?

– Она приготовила сангрию, – пояснила я. – Но точно не знаю.

Агент Лок взял паузу, и она явно затянулась, просто повисла между нами – такое же напряжение возникло в этом доме между мной и Руби, – и одному из нас пришлось разрядить обстановку.

– О ее освобождении много писали, – заговорил он. – Мы хотим отследить все шаги Руби после выхода из тюрьмы, а поскольку остановилась она у вас, наверное, вы можете нам помочь.

Разве неясно, что Руби мне не сильно доверяла?

– Спросите ее адвоката, – предложила я. – Насколько я знаю, они общались.

– Верно, Блер Баумен. Дело в том, что она сама потеряла Руби из виду. Руби не отвечала на ее звонки. Последний раз они говорили после новостной программы с участием Блер.

Я провела рукой по шее, меня бросило в жар. Руби наврала, что моя машина ей нужна для встречи с адвокатом. Конечно, наврала. Престон видел мою машину в кампусе. И Чейз уверен, что она была здесь, хотела забраться в его дом. Что такое она пыталась провернуть?

– Ее адвокат даже не знает, где она остановилась, – агент Лок шагнул в дом. – Я могу осмотреть ее вещи?

– Можете их забрать, – сказала я. Они уже сложены в чемодан. Комнату я проверила сама, там ничего не осталось.

Агент Лок поднялся со мной наверх, через коридор мы вошли в комнату Руби. Я показала на ее чемодан у дальней стены, сама осталась у входа. Агент вошел в комнату, не торопясь, обошел ее, оставляя на ковре крупные следы от обуви.

Когда он наклонился над содержимым чемодана, с кровати опрометью кинулась Кода и, не обращая внимания на меня, выскочила из комнаты. Агент Лок встрепенулся.

– Господи! – Он схватился рукой за сердце. Потом оглядел вещи. – Тут все новое?

– Да, – подтвердила я. – Она приехала с пустым чемоданом.

Он вздохнул, положил руки на колени и выпрямился.

– Похоже, задерживаться здесь она не планировала.

Он подошел к двери в туалетную комнату, заглянул туда. Я затаила дыхание – только не смотри вверх! Там же припрятаны деньги!

– Про свои планы она ничего мне не говорила, – сообщила я, когда он вышел из ее комнаты. По крайней мере, тут я сказала правду.

Мы спустились по лестнице, он оставил мне свою карточку – вдруг я что-то вспомню. Я закрыла за ним дверь и отошла от окна как раз в ту секунду, когда он обернулся. С дивана через экран ноутбука я видела, как он открыл свою машину, окинул долгим взглядом улицу, в одну сторону, потом в другую. Будто что-то подсчитывал. Сел в машину и сидел там, не шевелясь. Пять минут. Потом десять. Я уже решила, что моя камера зависла. Подошла к окну – и тут услышала звук двигателя – машина отъехала.

Я схватила ключи и заперла входную дверь. По прошлому разу я знала, чем они занимаются. Пытаются восстановить очередность событий. И выяснить роль каждого из нас. Им надо знать, чем занималась Руби с той минуты, как освободилась, где была, куда ездила. Это же хочу знать и я. Им наверняка интересно – как и всем жителям Холлоуз Эдж, – зачем она вообще сюда приехала. Зачем приехала ко мне.

Ясно, почему никто ничего не скажет о нашем конфликте – дело не во мне. А в ее прозрачном намеке. Преступление, которого я не совершала, сказала тогда она.

Когда полиция появилась у моей двери в тот раз, казалось, Руби просто хочет защититься. Скажи им, Харпер, скажи, что я этого не делала…

Мне уже приходила в голову мысль о том, что Руби приехала сюда отомстить, наверное, так оно и есть. Но за этим мотивом крылось что-то еще, его что-то подпитывало.

Она приехала, чтобы доказать свою невиновность. Вот что она вчера имела в виду, окидывая нас недобрым взглядом. Она вернулась доказать, что виновен кто-то другой.

Глава 17

Руби была в кампусе. Приехала на моей машине. Со связкой моих ключей.

И Чейз уверял, что она пыталась пробраться в его дом, когда ее якобы здесь не было.

Значит, она что-то искала. И я знала, откуда начать, чтобы найти ее следы.

В кампусе стояла призрачная тишина, праздник День независимости плавно перетекал в длинные выходные. У входа на территорию администрации я проехала мимо здания службы безопасности, там без дела рядком стояли электромобили. По пустым парковкам ветер гонял хрупкие листья, взметал их над узкой подъездной дорожкой.

Подъехав на парковку за зданием, в котором работала, я подумала – а не стоит ли под дубом белая машина? Нет, моя машина оказалась единственной. Может, не только здесь, а вообще в кампусе, судя по отсутствию всякого движения.

Прежде чем войти в помещение через заднюю дверь, я глянула сквозь стекло, но свет, который реагирует на движение, не горел. Я вошла внутрь и остановилась, глянула на все как бы глазами Руби. Когда-то отсюда она водила первокурсников на экскурсию по университету, ходила со мной на ланч, советовалась со мной и улыбалась, когда заглядывал поздороваться Айдан.

И все, что с ней связано, – обман.

Я шла дальше, и параллельно зажигался свет. Я быстро шла вперед, отпирая двери своим рабочим ключом – несколько дней назад точно так же шла Руби. Наверное, считала, что из меня можно вить веревки. Легко навязывать свое мнение. Руби у меня дома. В моей машине. На работе…

Осталось ли в моей жизни место, куда она не вторглась?

Я отперла стеклянную дверь в мой кабинет – была здесь Руби или нет? Кажется, все выглядит так, как неделю назад. Только моя кружка на синей полке с уже еле заметной надписью ПРИВЕТ стояла не по центру, но это моих рук дело, я брала ее полить растение.

На моем столе – папки абитуриентов, бумаги с планами встреч, переписка между отделами. Ничего личного я здесь не держу. Ничего, что могло интересовать Руби. Что вообще могло ей здесь понадобиться? Что-то, связанное со мной. Но что она хотела здесь найти? Доказательства того, что я плохо справляюсь с работой? Что не выдерживаю сравнения с Брэндоном Труэттом?

В кабинете есть разве что растение, которое чахнет без воды, тумба со всяким барахлом, оставшимся еще со времен предыдущего владельца. Туда ей соваться вообще незачем, но на всякий случай я прошлась по комнате и распахнула дверцу тумбы, впервые за много месяцев.

Там было пусто.

Меня словно ударили под дых. Абсолютная пустота, вообще ничего, только затхлый запах – понятно, давно стоит без дела, притока воздуха нет. Ящик для папок, куда я в свое время убрала все, что осталось на столе Брэндона, фотография его и Фионы – все исчезло.

Я давно туда не заглядывала, точно и не скажешь, когда все испарилось. Может, и в прошлом году, когда секретарем работала Анна, или это дело рук уборщиков. Возможно, нашелся желающий оставить себе что-то на память о Брэндоне Труэтте. Или постаралась Руби.

Как найдешь то, чего нет? Как докажешь, когда улики отсутствуют? Вполне возможно, в течение года кто-то заглянул в тумбу и решил ее вычистить. И не скажешь наверняка, что это Руби.

Но она здесь точно была.

Вспомнилось выражение ее лица, когда я на улице застукала ее с Маком, еще сказала, что еду с работы. Она чуть нахмурилась. Мелькнула легкая тревога – вдруг я нашла следы ее присутствия в моем кабинете?

Если так, значит, Руби Флетчер считала, что в вещах Брэндона стоит порыться. Мало того, она знала: хоть ей и вынесли обвинительный приговор, но убийца Труэттов остается на свободе. И на вечеринке ее угрозы отнюдь не были пустой болтовней. Она считала, что именно здесь, в моем кабинете, найдет доказательства.

Ведь с каким видом она появилась на вечеринке? Смотрит на всех понимающим взглядом, бравирует, намекает на то, что мы все против нее сговорились. Знает, что совершил каждый из нас.

Похоже, она нашла доказательство. Надпись, оставленную Брэндоном на какой-нибудь бумажке. Фотографию, спрятанную за той, что уже находилась в рамке. Что-то, чему никто из нас не придал значения, ведь мы дружно решили, что убийство – ее рук дело. Но что же это за доказательство?

Если она что-то забрала из этой тумбы, значит, оно есть.

И это что-то я должна найти.

Она и раньше прятала вещи, это правда, не доверяя нам, ведь мы обошлись с ней несправедливо. Но много ли мест, где она могла что-то спрятать?

Все эти места здесь, в Холлоуз Эдж.

По дороге домой признаков жизни я почти не заметила. Никто не бегает трусцой, не поливает газон, не болтает на крылечке. Бассейн в полном забвении, на калитке висит какой-то черно-красный знак, текст прочесть не могу, но ясно, что вход запрещен. Наверное, по местным законам так полагается.

Когда я проезжала мимо дома Шарлотты, входная дверь открылась. По ступенькам сбежал Чейз, потом остановился, увидев, что к своему дому подрулила я.

Я как раз просчитывала на три шага вперед, прикидывала, куда Руби могла девать ящик с вещами Брэндона, я ведь и так все обыскала. Еще раз заглянула в шкафчик под раковиной, подняла старый брезент в гараже. И не сразу поняла, что перед домом Труэттов меня караулит Чейз.

– Ты что-то хотел? – спросила я и пошла ему навстречу по нестриженой траве, щекотавшей лодыжки.

– Я к тебе только что хотел зайти, – сказал он так, будто мы – добрые друзья. Как смерть все может изменить. Был врагом – стал союзником. Или наоборот. – К тебе какой-нибудь сыщик приходил?

Я еще не решила для себя, как в общую картину вписывается агент Лок. Но Мак дал мне понять: мы все заодно. У всех общие интересы.

– Да.

Чейз кивнул.

– Местной полиции это не доверят. Дело-то висит.

– Что не доверят? – спросила я.

Он посмотрел на дом Труэттов, на темные глазницы окон, прищурился.

– Подозревают, что тут не все чисто, – сообщил он, наклонившись ближе.

Я моргнула – что он имеет в виду? Фразу «не все чисто» используют, когда не хотят говорить напрямую. Когда скрывают простую истину: подозревают, что отправиться на тот свет Руби кто-то помог. Подозревают, что ее убили.

– Но как именно, они сказали?

Я услышала, что говорю не своим голосом. Вспомнила Руби, лежащую в свете углового фонаря. Крови нет. Признаков борьбы тоже.

– Официальной версии нет, – ответил Чейз, снова глянув на дом Труэттов. – Коллеги нашептали. Город маленький, сама знаешь. – Я кивнула, ожидая продолжения. – Подозревают, что ее отравили.

Рука метнулась ко рту, я отпрянула, в желудке все забурлило. К горлу подкатила вчерашняя водка, что-то кислое, с запахом хлорки.

– Вот так, – пробурчал Чейз, придвигаясь ко мне ближе. – Пока это неофициально. Ворона на хвосте принесла. Может, мне и не стоит про это говорить, но, с другой стороны, пусть наши знают, чтобы не разинуть рот, когда услышат от кого-то из посторонних.

Я покачала головой.

– Думаю, ты прав, спасибо, что сказал.

Я отступила еще на шаг, скорее в дом, закрыть дверь, отгородиться от опасности.

Чейз качнулся взад-вперед, не вынимая рук из карманов.

– О чем он тебя спрашивал?

– О чем? – переспросила я. – Кто?

– Сыщик из бюро уголовных расследований.

– Ни о чем, – ответила я. Потом качнула головой. – Где я в последний раз ее видела. Как узнала, что случилось. Хотел посмотреть на ее вещи, но смотреть было не на что, – я нервно сглотнула. – Спросил, записывает ли моя камера.

Чейз поднял голову – камера висела над входной дверью.

– Я сказала, что нет, – еще шаг назад, подальше от Чейза и этого разговора. – Спросил, что она пила. Сказала, что она сама приготовила сангрию, – я втянула воздух, засопела. – Я-то решила, что она просто перебрала, а умерла, потому что никто из нас к ней даже не подошел…

– Послушай, – перебил он и положил руку мне на плечо, такого близкого контакта у меня с Чейзом Колби не было никогда. От него пахло мятой и табаком. – Бояться нечего. Просто ты должна знать, что у них на уме. Но говорить с ними ты не обязана, Харпер. Запомни это.

Я чуть прикрыла глаза – когда уже он уберет руку? Может, думает, мне есть что скрывать?

– Пусть это останется между нами, – добавил он, но жестом охватил всю улицу. Значит, он обошел всех, рассказал каждому в отдельности. Предупредил нас всех.

Пошатываясь, я поднялась по ступенькам. Не сразу попала ключом в замочную скважину. Прижалась лбом к дверному косяку, постаралась наладить дыхание, посчитала до десяти.

Дома я собиралась обшарить все углы – может, она что-то забрала из моего кабинета и здесь припрятала? Но дальше кухни дело не пошло.

В раковине лежала ее фиолетовая кружка-термос. Я подобрала ее на бетонном полу у бассейна. Сполоснула, а потом пила из нее, потому что не могла найти свою.

И вспомнила: Тина отступает от тела Руби у бассейна и задевает стоявшую рядом голубую кружку.

Мою кружку!

У меня перехватило дыхание. Я открыла холодильник, вытащила все, из чего могла пить Руби, все, что она ела… все, где могла укрываться смерть. Все, чем ее могли отравить. В отчаянии выбросила все, что было открыто. Вино, апельсиновый сок, фрукты в миске.

Был еще один кувшин с сангрией, я его вылила, дно раковины пошло красными пятнами, кусочки фруктов забили сток.

Я все смыла, зачерпнула несколько пригоршней бегущей из крана воды и все выхлебала, пытаясь очиститься. Не тут-то было, на зубах остался шероховатый осадок, на спинке языка – терпкий вкус.

Я проверила гараж, все шкафы, шкафчики в ванной комнате. Пошарила под раковиной в кухне, на верхних полках гардеробной, залезла на чердачок, туда вела выдвижная лесенка из коридора на втором этаже.

Никаких тайников. Старые банки с краской, какой-то хлам, сколько здесь живу, столько и пылится. Я начала сомневаться: может, эту коробку из моего кабинета унесли давным-давно? И Руби тут ни при чем?

Я еще рыскала по дому в поисках укромного местечка, и тут, заставив меня всполошиться, над дверью задребезжал звонок.

Я выглянула в окно – на крыльце, с белым пластиковым пакетом из китайского ресторанчика, стоял Мак, вид какой-то затравленный. На голове шляпа, и, хотя уже наступили сумерки, под глазами были заметны темные круги, будто от недосыпа.

Я открыла дверь, и он смущенно протянул мне пакет с едой.

– Знаю, ты сказала, что с ее вещами уже разобралась, но поужинать-то не вредно.

Я отошла в сторону, и он вошел в дом.

– Спасибо. Но есть что-то не хочется, – сказала я.

– Тогда все, что останется, твое.

Он чуть улыбнулся и принялся орудовать на кухне. Вынул из пакета пластиковые коробки с едой, достал с полок две тарелки. Мне нравилось, как спокойно он движется, будто вечеринка и не закончилась, праздник продолжается и мы настойчиво делаем вид, что все нормально.

– Ее отравили, – произнесла я, вдруг он не знает?

Он замер над стойкой, утопив ложку в блюде из цыпленка в кисло-сладком соусе.

– Не факт, – возразил он. – Что точно случилось, они не знают.

Я посмотрела на еду, на него, и к горлу подкатила тошнота.

– Чейз сказал…

Он отпустил ложку, повернулся ко мне.

– Чейз в следственную группу не входит. А алкогольное отравление – это тоже отравление, верно?

– Он сказал, что тут не все чисто, – прошептала я.

Мак снял шляпу, пригладил русые волосы.

– Слушай, я здесь, с тобой, вечером Тину на дежурстве сменит Чейз. Нам нечего бояться, Харпер.

Он в этом уверен? Сколько смертей на нашей улице. Или они какие-то нереальные, если ты их не видишь, так и бояться нечего? Может, страха потому и нет, что все произошло внезапно? И никто не знал, где скрывается опасность?

Яд. Выхлопные газы. Будто кто-то хочет убить так, чтобы при этом не смотреть на жертву. Ты вроде и не причастен. Мол, это рука судьбы и твоей вины тут нет.

Машина с не выключенным двигателем. Умереть можно, только если крепко спишь. Что касается яда, тут умысел, конечно, есть. Но еще нужно, чтобы другой человек этот яд принял.

Мак подошел ближе, положил руки мне на плечи, но я отстранилась.

– Жуть, конечно, но что мы сейчас можем сделать? Поужинать, лечь спать, завтра встретить новый день.

Мы поставили тарелки на кухонный стол и стали молча есть. Вернее, я смотрела, как ест он, а сама возила еду по тарелке. Звуков нет, только вилки скребут дно посуды, да негромко тикают часы над камином.

– Спасибо за ужин.

Я поднялась, собрала тарелки, отнесла в раковину.

– Если хочешь, я останусь, – сказал он, поднимаясь со стула. – В смысле… просто останусь. Тебе надо выспаться.

– Ты тоже не в лучшей форме, – я попробовала отшутиться. – Спасибо, но я сейчас просто рухну.

Мне надо остаться одной. Наедине с моими страхами. Надо во всем разобраться. Связать в клубок все ниточки вчерашнего вечера – вдруг вспомнится что-то новое?

Пока он ел, я словно раздвоилась. Часть меня покинула кухню и улетела куда-то далеко, пытаясь осмыслить события последних дней.

Передо мной снова возникла Руби, вскинула в воздух руку с фиолетовой кружкой – вся шайка в сборе!

Мысли повернули в другом направлении. Шаг за шагом я пыталась вспомнить все, с момента появления Руби и вплоть до ее смерти. Она на лежаке, ее опускают на землю, по бетону катится моя голубая чашка…

Не все чисто.

Яд.

Вспомнить все, день за днем, вплоть до неизбежного конца.

Мне вдруг стало страшно: а если этот конец предназначался не для нее, а для меня?

Суббота, 6 июля

СТРАНИЧКА ОБЩИНЫ ХОЛЛОУЗ ЭДЖ

Тема: Сегодняшняя встреча

Отправлено: 8:02

Шарлотта Брок: Всем, кто был на вечеринке. В полдень, у Сиверов. Передайте соседям, которые не читают страничку. Я сейчас это удалю.

Престон Сивер: Выпивку приносим с собой, друзья.

Тейт Кора: Что за дурацкие шутки с утра?

Престон Сивер: Пардон, пытаюсь защититься юмором.

Шарлотта Брок: Юмор – это когда смешно.

Хавьер Кора: А мне показалось, это как раз смешно…

Глава 18

К утру обстановка яснее не стала. Мне что-то угрожает? Я в опасности?

Я одна, на кухне, от кафельной плитки стынут ноги, вокруг пусто и тихо – надо кому-то позвонить. С кем-то поделиться происходящими событиями, моими опасениями. Тогда, если я вдруг исчезну, этот кто-то придет меня искать. И люди без собачьего лая поймут – что-то случилось.

Коллеги с работы наверняка уже вернулись из своих поездок, распаковывают чемоданы. Но что я им скажу? Пока вас не было, объявилась Руби, но сейчас она умерла, и мне страшно? Они не совсем в теме, да и с Брэндоном их связывали особые отношения. А при моей нынешней должности такие исповеди просто невозможны.

Человеком, к которому я всегда могла обратиться за советом, был отец. Когда родители разошлись, я по большей части жила у него. Но когда появился Айдан, мы отдалились друг от друга. Невыносимо сознавать, что отец оказался прав. Он сразу раскусил Айдана, и все вышло именно так, как он предвидел. Когда после ареста Руби я позвонила отцу, его слова вонзились в меня, будто не было никакой трубки: Господи, Харпер, разве можно так безрассудно подпускать к себе людей? Нельзя сближаться с теми, кто готов вытирать об тебя ноги. Видишь, что получается? Мне вполне мог позвонить незнакомый человек и сказать: Ваша дочь мертва…

Слова застряли у него в горле, то ли от ярости, то ли от испуга, и на своем месте я представила брата. Согласиться с такой ролью отец просто не мог, он не любит неопределенность. Он говорил так, будто во мне есть что-то мне самой неподвластное. Будто есть силы, которые так и норовят ударить тебя в слабое место. Ты в опасности уже потому, что родился на свет, а мир только и ждет, как бы воспользоваться твоими промахами.

Маме про арест Руби я вообще не стала говорить. Может, что-то она и знала от отца или от Келлена. Я всегда переживала, что неприятностей ей хватает из-за Келлена, зачем я буду грузить ее своими?

В полубредовом состоянии я даже рассмеялась: самый ненадежный из известных мне людей вдруг оказался единственным, кому я могла довериться.

Наверное, по этой причине именно ему я в Рождество поведала о Руби и о судебном заседании. Едва ли тогда сыграли роль хмель или бессонница, просто хотелось с кем-то поделиться, как сейчас. Хотелось от кого-то услышать, что я поступила правильно. Но вместо этого – вопрос в глазах, да и в словах: Разве ты не должна быть уверена? После таких слов доверяться кому-то еще не хотелось.

Слушая гудки, я держала телефон двумя руками. Но включился автоответчик, и внутри меня все оборвалось. Я хотела что-то сказать, но тут раздался легкий щелчок – входящее сообщение. Я решила, что это брат – Харпи, какого черта звонишь в такую рань? И повесила трубку.

Но сообщение пришло от Шарлотты. Проверяю на всякий случай, ты прочитала о назначенной встрече?

Как все изменилось за последние несколько дней! Еще недавно меня держали в черном теле, на встречи не приглашали.

Я приду, ответила я и, расправив плечи, пошла готовить себе кофе.

С утра я решила как следует прибраться, вычистить все, что случилось на прошлой неделе. В воздухе веяло опасностью и застоем, не давал покоя какой-то гипсокартонный запах. Будто подгнивают кости моего дома.

Около полудня я заметила в окне Тину Монахан. Скрестив руки и наклонив голову, она быстро шагала мимо моего дома, будто попала под сильный дождь.

Я открыла входную дверь.

– Эй, – окликнула я. – Подожди.

Она вздрогнула, повернулась ко мне и приложила руку к груди. На щеках вспыхнул румянец, ярко выделившийся на ее пепельно-бледной коже.

– Я тебя не заметила, – сказала она. – Извини.

– Ты на встречу? – спросила я, чуть прибавив шаг, чтобы ее догнать.

Она кивнула слишком быстро, явно смущенная.

– Извини, все как-то…

Она развела руками в попытке подобрать слова.

– Да, понимаю, то же самое, – сказала я.

Вблизи я увидела, что глаза ее налиты кровью, глазницы запали, короткие волосы затянуты в тугой хвост, влажные пряди прилипли ко лбу. Когда она нахмурилась, я увидела ее сходство с отцом.

– Раньше в моей жизни такого не было, – объяснила она, поежившись. – Можно считать, повезло, что прожила столько лет без…

Я коснулась ее плеча, вспомнив, как мучилась ночами после того, как мы нашли Труэттов. Не могла прогнать из головы картину того, как они лежат в постели, лица повернуты друг к другу. И неземная тишина, но не та, от которой веет покоем, а от которой жутко. Преследует ли Тину это изображение?

– С родителями все нормально? – спросила я, шагая рядом с ней к угловому дому Сиверов.

Она медленно втянула в себя воздух, потом выдохнула.

– Не более нормально, чем с каждым из нас. Мама хочет отсюда уехать. Будто это так просто. Как минимум требует поставить систему безопасности. – Она умолкла, у крыльца Сиверов зажмурилась. – Просто не верится, что это снова с нами случилось.

Дверь открылась, и у входа радушной хозяйкой возникла Шарлотта.

– Тина, Харпер. Отлично, заходите.

Наверное, составила список всех, кого позвали. Из нас троих только она выглядела спокойно, будто с нашей последней встречи не произошло ничего ужасного.

В гостиной уже было несколько человек, одни сидели на диванах, другие смотрели телевизор. Всем неловко, как старшеклассникам на вечеринке. Чейз, пристроившись на диванном валике, поглядывал в боковое окно, будто боялся, что за нами кто-то следит.

Мак махнул мне из кухни, где открывал бутылку пива. Старался всем своим видом показать, что спокоен и уверен в себе, но никак не мог открутить крышку.

– Хорошо спала? – спросил он.

– Нет. А ты?

Он чуть склонил голову набок – сама понимаешь – и отхлебнул пива.

Следующими пришли Тейт и Хавьер Кора, на встречи Шарлотты все старались не опаздывать, чтобы не получить укоризненный взгляд в свою сторону. Зачем мы вообще здесь собрались? Кто-то перешептывался. Кто-то покашливал. В глаза друг другу старались не смотреть.

– Это была идея Шарлотты? – шепотом спросила я Мака.

– Нет.

Тут, привлекая общее внимание, в дверях появилась Марго. На бедре она держала Николаса, он капризничал, то ли рыдал, то ли просто завывал. Через плечо перекинута сумка с пеленками.

– Извини за опоздание, – обратилась она к Шарлотте, шея пошла красными пятнами.

– А где Пол? – спросила Шарлотта, выглянула за дверь и тут же ее захлопнула.

– Занят! Не всегда может все бросить по твоему первому требованию, Шарлотта.

Голос Марго прорезал густую тишину дома, свободной рукой она пригладила волосы, потом подхватила ребенка.

Такая реакция застала врасплох даже Шарлотту. Видимо, она затронула болевую точку, потому что в глазах Марго появились слезы.

– Не знаю, что сказать, – пробормотала Марго. – Просто он… весь на нервах. Наверное, отчасти из-за меня, слишком много от него жду, вот и стараюсь сейчас не грузить его своими просьбами, чтобы все совсем не рассыпалось, но…

– Ладно, заходи, успокойся, – Шарлотта, понизив голос, провела ее в дом. Забрала у Марго ребенка, пристроила на бедро. – Иди в туалет, – предложила она, показав на комнату у основания лестницы. Соберись, возьми себя в руки, так надо было ее понимать.

В общем, эта мысль относилась ко всем.

Привычным жестом Шарлотта достала телефон.

– Пожалуйста, возьми ребенка Марго, – распорядилась она. Пауза, она закатила глаза, голос стал жестче. – Нет, Уитни, тебе, черт возьми, за это не заплатят. – Она прервала разговор, вздохнула и, встретив мой взгляд, наигранно улыбнулась. – Клянусь, эти подростки доведут меня до могилы, – она застыла, плечи напряглись. – Извините. Неудачная шутка.

Сквозь жалюзи Шарлотта смотрела на улицу, наконец по ступенькам запрыгала Уитни. Шарлотта встретила ее у входной двери, Уитни вытянула руки и приняла Николаса, как раз в это время из туалета вернулась Марго.

– Ой.

Марго сделала неловкий жест руками, будто хотела до чего-то дотянуться.

Захлопнув входную дверь, Шарлотта приобняла Марго.

– Не беспокойся. Отдохни. Потом заберешь ребенка у меня. Девочки за ним присмотрят.

Через окно Марго проследила за уходившей Уитни, потом кивнула и прошла за Шарлоттой в гостиную Сиверов.

Два кожаных дивана и такие же пуфики развернуты к большому экрану над камином. План дома почти такой, как у меня, но зеркальный, а коридор наверху братья превратили в третью комнату, общий рабочий кабинет.

Мак занял мне место рядом с собой на диване. На соседнем уселись Тейт и Хавьер, вид у Тейт болезненный. Рядом с ней пристроилась Тина, Тейт пришлось подвинуться, и она поморщилась.

– Тебе еще сколько? – спросила Тина, будто мы собрались посудачить о местных новостях.

– Три месяца, – ответила Тейт.

Шарлотта, казалось, чего-то ждала.

– Здесь все, кто был на вечеринке? – спросила она наконец, осматривая собравшихся.

Мы молча оглядели друг друга, стараясь выявить отсутствующих.

– Нет Пита, – заметил Хавьер. – И Уилсонов.

Наверное, это люди, которые ушли, едва появилась Руби.

– Я имею в виду тех, кто был там… во время фейерверка, – уточнила Шарлотта.

– Престон еще не вернулся, – сказал Мак.

– Что ж, потом ему расскажешь, – заключила Шарлотта. – Начинай, Чейз.

Не было еще родителей Тины, но никто не стал о них вспоминать, даже Тина.

Чейз вышел на середину комнаты, и Шарлотта заняла его место на диванном валике. Видимо, Чейзу удалось восстановить утраченную репутацию. Ведь всем нам он так нужен. Куда мы без него.

– К кому-то из вас заходили агенты из полиции штата, – начал он.

В эту минуту входная дверь открылась, и вошел Престон. Увидев нас, он замер.

– Где ты был? – спросил Мак.

– С Мэдлин. Извини, задержался.

Вторая фраза предназначалась для Шарлотты.

Чейз жестом предложил Престону быть как дома – в собственной гостиной.

– Так вот, агенты из полиции штата ходят по домам и задают вопросы. Кстати, Престон, а как Мэдлин?

– Совсем очумела. Я сказал ей, пусть какое-то время побудет дома. Рассказать ей все равно нечего. Она ничего не видела.

– Она студентка? – спросила Тейт, глядя на него с легким прищуром.

Скулы его напряглись.

– Выпускница. Да, кажется, уезжает на время домой, в Огайо.

– Как и собиралась? – спросил Чейз. Я не могла уследить за ходом разговора. Будто только что вошла и не понимаю, о чем идет речь.

Престон кивнул и обратился ко всем нам.

– Мэдлин стало подташнивать, вот мы и ушли пораньше, – объяснил он, и до меня не сразу дошло, что он имеет в виду. Что она ничего не видела. Как и все мы. И не скажет полиции о нашей ссоре, о словах Руби, как та на всех нас набросилась.

Чейз кивнул. Чем меньше слов, тем лучше. Ничего лишнего. Для разнообразия в этот раз я со всеми заодно.

– Вчера агент к нам приходил, – вставила Тейт. – Но мы ему не открыли.

Тина понимающе кивнула.

– А моя мама открыла, так что пришлось с ним поговорить. Ну примерно рассказала, как и что.

Она взмахнула рукой – сами знаете. Что именно она видела, что именно сказала.

Марго подняла руку и заговорила:

– Извините, а как понимать «не все чисто»? Выходит, нас подозревают? Мы же все были там. Мы все – свидетели.

– А что тут говорить? – откликнулся Мак. – Лично я ничего не заметил.

– То-то и подозрительно, что все мы там были, а никто ничего не заметил, – вмешалась Тейт, окинув нас вызывающим взглядом.

С этого все и началось. Мы стали просеивать нашу группу через сито, выбирать, кто будет первым. Кто первым попадет под подозрение, появившись на экране одной из наших камер. Кого мы готовы сдать. Неужели они не понимают, что делают?

– Слушайте, – заговорил Мак, кажется, впервые взяв бразды правления в свои руки, – это была открытая вечеринка. Мы же не живем за колючей проволокой. Когда дежурим, мы всякое замечаем.

– Хавьер, ты говорил, что в свою смену слышал каких-то людей на озере, верно? – спросила Марго.

Хавьер кивнул.

– В мою смену вечером там точно были люди. А Тейт что-то слышала ночью, когда дежурила ты, Харпер. Верно, Тейт?

– Да, – подтвердила Тейт. – Примерно без четверти три что-то здорово зашумело. Меня все равно мучает бессонница.

Что же это такое? Эти люди живут рядом со мной? Прямо на глазах рождалась мысль о том, что источник опасности где-то там, а вовсе не здесь, в этой комнате. И Руби в свое время так же защищалась. Там был кто-то еще. Это сделал кто-то другой. Но не один из нас. И вопросительно смотреть друг на друга нам незачем.

– Мы же пытались ее не замечать, – сказала Шарлотта, и все согласно закивали головами. Только это неправда. Может, и не хотели замечать, но очень даже замечали. Как не заметишь, когда она на нас так накинулась?

Но в этом было что-то соблазнительное, что тут поделаешь? Я со всеми заодно. Мы к чему-то придем вместе, разрешим головоломку, каждый внесет свой посильный вклад. И получится картинка, которую мы и предъявим свету. Вполне реальная перспектива.

Как ни крути, мы друзья и коллеги. Знаем друг друга не один год. Косим друг другу лужайки, когда кто-то сам из-за травмы не может. Вместе празднуем рождение ребенка. Окончание школы. Выносим друг за друга мусорные баки, когда кто-то задерживается на работе. Мы знаем друг друга, знаем друг о друге гораздо больше, чем готовы в этом себе признаться.

– У бассейна были следы ног, – вступила я, – во время моего дежурства. – Калитка была открыта, на темном асфальте дороги следов видно не было. – За нашими домами отъехала машина, – снова вспомнилась белая машина на стоянке у меня на работе. Кому понадобилось туда приезжать? – А что насчет брата Брэндона? – предположила я в поисках вариантов. Может, кто-то следил за Руби? Недовольный тем, что ее освободили?

Тейт кивнула. Наконец-то я опять своя, вместе со всеми ищу для внешнего мира что-то подозрительное.

– Давайте так, – вступил Хавьер. – Заключим соглашение. Ничего им не говорить. Никаких слухов, никаких сплетен. Сами знаете. Все мы там были. Можем друг за друга поручиться. И не надо ничего усложнять.

Теперь ясно, что имел в виду Чейз, когда предлагал не разбавлять показания слухами, которые нельзя доказать. Отвечать коротко и просто. Не бог весть какой заговор. А простые ответы чаще всего самые верные.

Я оглядела комнату – похоже, мы все заодно. Хотя каждый в этой комнате понимает: это сделал кто-то из нас.

Возможно, в том-то и дело, что все мы это знаем. У нас общий мотив, и под подозрением может оказаться любой из нас. Все мы давали показания. Каждому из нас есть чего бояться. И, защищая друг друга, мы защищаем себя.

Мы не обращали на нее внимания, продолжали жить своей жизнью. Что случилось – не знаем. Ничего не видели.

И вообще, мы – люди порядочные.

Первой ушла Марго, забрать Николаса из дома Шарлотты. Я стала следить за такими вещами: кто ушел первым, кто остался. И кто пришел раньше, а кто потом.

Кое-кто задержался поговорить с Чейзом с глазу на глаз. Туалет у лестницы был занят, но есть еще два наверху, и я поднялась туда, а с Чейзом поговорю потом – что там он еще узнал от своих друзей? Был ли это яд? Есть ли чего бояться мне лично?

У Мака большая спальня со своим туалетом, копия моей, но зеркальная. Я хотела было туда войти, но дверь оказалась заперта. Наверное, это он на всякий случай, все-таки соберется много народу. Но как-то странно.

Зато дверь в их переделанный общий кабинет была приоткрыта, и через общий туалет можно попасть в комнату Престона. Я заглянула в кабинет, но дверь в туалет была заперта с другой стороны. Пользоваться туалетом Престона – это как-то чересчур. Тем более что мы – не самые близкие друзья.

Я услышала, как закрылась входная дверь, и уже собралась спуститься, но тут заметила скомканный листок бумаги. Он лежал под длинным столом, за которым они оба работали, рядом с металлической урной. Будто бросили в урну, но не попали.

На листке что-то написано. Напечатанный черным шрифтом текст. Что-то знакомое. На четвереньках я залезла под стол, аккуратно развернула бумажку, разгладила на бежевом ковре.

Руки у меня затряслись: на меня уставились три слова, в тишине обдав меня холодом – Я ТЕБЯ ВИЖУ.

Такой же листок, какой мне подсунули вместе с фотографией. Будто распечатали другой текст, как вариант, но потом от него отказались.

Я снова скомкала листок, бросила его в урну и заковыляла по лестнице. Не знаю, видел ли кто, как я выскочила за дверь. Записалось ли на чьей-то камере, как я ковыляю домой. Как шлепаю по тротуару.

Надо наладить дыхание, остановить биение сердца. Скорее добраться до дома и там спокойно все взвесить.

Все внутри у меня клокотало – это Мак! Он бывал у меня дома, я пустила его в свою жизнь…

Я распахнула входную дверь и лишь тогда заметила, что в нее воткнут листок бумаги. Он упал на пол, фотографией книзу.

Опять? Только не это. Я подумала на Мака, но ведь он все время был рядом.

Значит, Престон? На встречу он опоздал. Престон, у него была уйма времени, чтобы принести сюда этот листок.

Не Мак. А его брат.

Лист бумаги, такой же черный шрифт, как на скомканном листке около урны. ПРИВЕТ! Дружелюбно, и в то же время зловеще. Это слово написано на моей кружке на работе.

Борясь с тошнотой, трясущимися руками я подняла фотографию. Снимок четкий. Деревья, озеро, брелок с собачьей костью. На кроссовке логотип «Найки», хвост, лицо повернуто в сторону. Проверить, что рядом никого нет.

Первое сообщение: ТЫ СОВЕРШИЛА ОШИБКУ.

Второе: МЫ ЗНАЕМ.

Конечно, они правы. Я совершила ошибку.

Любой, кто увидит эту фотографию, сразу все поймет.

Сразу сообразит, что это – я.

Глава 19

Они не мои.

Сидя у себя в беседке и вертя ключи в руке, я продумывала линию защиты. Что я скажу полиции. Что скажу соседям.

Они не мои.

Но они лежали у меня дома, поэтому на них – отпечатки моих пальцев, и потом, там не только ключи Труэттов. Нет, конечно. Иначе я бы кого-то позвала и эти ключи отдала.

Но дело не только в этом, в ушах у меня звучал совет, который из-за забора мне нашептал Чейз: не надо ничего усложнять.

Ключи надо вынести из дома.

Подальше от себя.

Сейчас же.

Я нашла их три месяца назад, весной, когда сажала цветы на своем участке. Копнула лопатой поглубже, сквозь насыпной слой, где земля пожестче.

Дюймах в шести лопата стукнулась обо что-то жесткое, сначала я решила, что это собрались в кучу камешки. Я засунула руку в перчатке в землю, и пальцы зацепились за кольцо. Я потянула за него, и в лучах солнца заблестел металл.

Большая связка ключей, ее явно спрятали здесь, в углу сада.

Первое, что я опознала, – брелок с собачьей костью, колечком соединен с большим кольцом. Но на кольце – солидная связка ключей. И на каждом ключе маркером написана небольшая черная буква.

Я внимательно их осмотрела, с каждого ключа стерла грязь и песок, чтобы точно прочитать буквы.

Т, Б, С, К… Очистив половину ключей, я вдруг поняла: это ключи от домов на нашей улице! Т – Труэтты. Б – Брок. С – Сивер. К – Кора. И так далее.

Что это значит? Откуда у Руби все эти ключи? Видимо, она спрятала эту связку во время следствия, когда сказала, что ключей от дома Труэттов у нее нет. И просила меня поддержать ее, подтвердить полиции: их ключа у нее больше нет.

И вот оказалось, что это – наглое вранье, а истину она закопала.

Мало того что у нее был ключ от дома Труэттов, у нее были ключи почти от всех домов на нашей улице! А хозяева, скорее всего, понятия об этом не имели.

Наверное, эта связка попала к ней не сразу, она ее собирала не один год, пока жила здесь. Ведь она выгуливала собак, заносила в дом почту, сидела с чьим-то ребенком. А ключ ей оставляли под ковриком у двери, либо на время давали второй. Эти ключи она либо не возвращала, либо делала с них дубликат. Скорее всего, делала дубликат. И никому и в голову не приходило, что у нее есть ключ от их дома.

Но почему ключей так много? Ведь есть соседи, которые Руби вообще не доверяли и нипочем не дали бы ей свой ключ. Но мы же здесь – одна семья. И доступ в один дом обеспечивал ей доступ в другой – кто-то на всякий случай оставлял ключ у соседа, и такой ключ, с биркой, висел на крючке или лежал в кухонном ящике.

Много лет назад мы с Тейт обменялись ключами – вдруг кто-то из нас окажется без ключа на улице? Наша дружба давно остыла, но ключи так и остались. Не требовать же их назад? Это как-то слишком. Доводить дело до разрыва не нужно никому. И ключ от дома Тейт и Хавьера Кора так и лежит у меня в прихожей, у задней стенки ящика стола, мало ли что?

Естественно, Руби могла сто раз его найти, сделать дубликат и воспользоваться им. Получалось, что она окольцевала нас всех. И каждого. И вот эта связка оказалась в моих руках.

Тогда, сидя в своем дворике, я долго, почти до вечера, мучилась – что делать с этой связкой? И подумала об озере, о том, что отпечатки пальцев исчезнут, а рука судьбы то ли вытащит эту связку на поверхность, то ли нет, но я буду вне подозрений.

И с наступлением темноты я поспешила туда, мимо закрытых соседских дверей, мимо слабо освещенных крылечек. Ключи позвякивали в кармане, этот звон прорезал тихую ночь. Я крепко зажала их в ладонь, спустилась по тропке мимо бассейна и пошла к воде. Была уверена, что я одна.

Но меня кто-то заметил. Кто-то стоял в углу бетонной площадки у бассейна, видел, как я пробежала мимо, – и щелкнул меня своей камерой.

И вот я стою на коленях на холодном деревянном полу у себя в прихожей, держу в руке эту фотографию, понимаю, какие выводы можно сделать, глядя на нее, как все можно повернуть против меня. Но зачем меня кто-то этим снимком пугает, как хочет им распорядиться?

У Престона и Мака наверху общий кабинет, но на собрании Мак все время был рядом со мной. И когда я пришла, он был уже там. А Престон явился позже. И вполне мог сунуть эту угрозу мне под дверь.

Когда Труэттов нашли мертвыми, Престон указал на Руби одним из первых. А когда ее упекли за решетку, его недоверие перекинулось на меня, просто по правилу «скажи мне, кто твой друг…»

На работе Престон наблюдал за мной. У него есть ключи от всех кабинетов в нашем здании. И все предупреждения он напечатал у себя, в том числе и Я ТЕБЯ ВИЖУ на скомканном листе под его столом. Престон живет от меня в трех домах и вполне мог зайти ко мне, когда я дежурила.

Раньше я видела в этих предупреждениях свой смысл: заставить меня выдворить Руби. Мол, если я ее не выгоню, эту улику обнародуют, покажут всем, в том числе и самой Руби.

Но Руби больше нет, а мне опять подсунули это злосчастное фото. И кому теперь доверять?

Причастен ли к этому Мак? Насколько братья близки, насколько кровные узы превыше всего остального? Меня сковали страх и одиночество.

Вспомнилось, как в начале летних каникул ко мне заявился Мак с бутылкой пива в руке, на лице кривая улыбочка – это совпадение? До него долетели слухи о новом повороте в деле Руби, и он возник у моего порога? Если так, какие цели он преследует?

Сидя на холодном полу в прихожей, держа в руке фото, я еще раз позвонила брату.

На сей раз он ответил с первого сигнала.

– Харпер? Что-то с отцом?

– Извини, нет, все целы.

– А-а, ну хорошо, – он помолчал. – Просто в субботу ты два раза звонила. Да и недавно я пропустил звонок.

Мы перезваниваемся редко, обычно по праздникам и когда есть новости о родителях.

– Как думаешь, что я за человек? – спросила я внезапно. Передо мной фото – улика, которую я скрыла. Что он ответит? Вдруг вспомнилось, что сказала обо мне Руби: хамелеон, быть счастливой мне не светит.

– Напилась, что ли? – спросил он вместо ответа.

– Нет. Вот как ты меня опишешь своему приятелю? Типа, моя сестра…

– Хороший человек, – выпалил он.

– Ха.

Он вздохнул.

– Ну, скажу, что, когда мы росли, отношения были не блестящие, но я сам виноват, много попил крови у нашего семейства. Что она относилась ко мне лучше, чем я заслуживал, что она – лучше меня.

Я забыла об этой черте своего брата: говорить напрямую, как есть. Всегда пытается загладить свою вину, но остановить ход событий не может. Я ошиблась: на подлинную Руби он ни капельки не похож.

После паузы он спросил:

– Так все в порядке? Или у тебя что-то приключилось?

– Ну, – заговорила я, плохо представляя, с чего начать. Как все подать, чтобы не вызвать его осуждения. И вдруг поняла: зачем мне с ним подбирать слова? Он мой брат, я видела, что он вытворял в этой жизни, разве не справедливо, если он узнает, на что способна я? – Приговор по делу об убийстве моих соседей отменен.

– Вот это да.

– Руби вернулась. Ко мне в дом. Все пошло кувырком, и она умерла. – Келлен молча слушал. – Полиция считает, что ее отравили.

Снова молчание.

– Ты здесь? – спросила я.

– Тебе что-то угрожает? – спросил он негромко.

– Нет, – я помолчала. – Кажется, нет. Не знаю. Господи, Келлен, это такой кошмар.

Жуткая история, три покойника, и следствие только начинается.

– Приезжай ко мне.

Я засмеялась.

– Мне сейчас только маминого сочувствия не хватает.

– Нет, я теперь живу отдельно. Господи, Харпи, мы так давно не общались. – И правда, последний раз нормально поговорили под Новый год. Семь месяцев пролетело, и ни он, ни я друг о друге не вспомнили. – Я в Филадельфии, – сообщил он. – Под Филадельфией.

– Что?

Туда добираться шесть часов.

– Долго рассказывать. У меня тут работа. Если не считать маминых бесконечных звонков, живу тихо и спокойно.

Тихо и спокойно – это слова мамы, так она говорила, когда все у него было в порядке. Будто тихо – это хорошо, а не огромная пелена обмана, под которой вечно что-то бурлит.

Но я ухватилась за его первую фразу.

– Ты переехал на новое место, всего в шести часах от меня, и ничего мне не сказал?

– Не хочу тебе навязываться.

– Что за глупости!

– Ты же была не в восторге, когда я приезжал навестить отца…

Потому что отец ждал от Келлена слишком многого, прошлые надежды его так и не отпустили. И на второй или третий день свое недовольство он вытаскивал на свет, будто не мог существовать в настоящем – и я видела, как мой брат зеленеет.

– Это не из-за тебя, – сказала я.

– Так или иначе, машины у меня сейчас нет.

Я засмеялась, вспомнив его отговорки, всегда неуклюжие. Но, если что, день дороги – и мы увидимся.

– Потом позвоню, – сказала я. – Рада тебя слышать. Только маме и папе ничего не говори, ладно?

Он тоже засмеялся.

– Харпер, буду счастлив, если начну возвращать тебе долги.

Я оттолкнулась от пола, держа в руке фотографию. Интересно, каково было Руби, когда, вернувшись, она глубоко засунула руку в свой тайник – а там пусто?

В первый день, еще до того, как забрать деньги из каяка, Руби вечером вышла на участок и стала искать ключи в рыхлой почве.

Ее цель стала понятнее: получить доступ ко всем нам, к нашим тайнам, нашим жизням.

Когда весной я нашла ключи, Руби здесь давно не было. Она сидела в тюрьме.

Я тогда еще подумала: зачем ей все эти ключи? Чтобы забраться в темные уголки наших жизней? Между делом пустить слух? Поставить кого-то в неловкое положение и словить от этого кайф?

Чейз тогда сказал мне, что следователям кое-какие слухи известны, но подтверждающих улик нет. Кстати, почему так внезапно уехал Айдан, будто хотел от чего-то скрыться?

Чейз прав: Руби всегда была опасной, куда опаснее, чем я могла предположить.

Помню, Престон сказал полиции, что Руби как-то была у них в доме и швырялась тарелками – это они ссорились с Маком. Или Фиона, смущенно смотрит в свою сумочку. И все сразу заподозрили Руби, после ее ареста вспомнили то и это. Мол, у нее был доступ не только к нашим вещам, но и к нашим тайнам.

Между прочим, они спят в разных комнатах, сказала она про Труэттов. И никто не спросил, откуда это ей известно. Кстати, в ее словах никто не усомнился.

Потому что мы верили: Руби в курсе. Но почему? Этого мы чаще всего не знали.

Значит, когда я бежала к озеру, меня сфотографировал Престон. Но знает ли он, что я сделала с ключами? Видел ли он меня потом, когда я стояла у края озера, в окружении ночных шорохов, а на металле блестел лунный свет?

Видел ли, что швырять ключи в воду я не стала? Открытая местность, течения, возможно, меня засекут чьи-то камеры. Молодежь катается на лодках по заливу, банки из-под пива бросает в воду, а утром волны пригоняют их к берегу.

И я, под покровом темноты, под защитой ночных звуков, пошла вглубь леса. Подальше вдоль залива, где меня точно никто не увидит и не услышит. Туда, где кончается наш лес, где на дереве висит знак: ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ.

Корни у этого дерева были густые, чистые, у основания шишковатого ствола я руками вырыла ямку. Потом аккуратно вытерла отпечатки пальцев и положила ключи в землю. Засыпала почвой, сверху набросала листьев и прутиков.

Руби зарыла ключи, я тоже. Но в лесу, и теперь со мной их никто не свяжет.

Потом я пошла на другую сторону залива. Сквозь деревья, густые заросли кустарника – к участку, который очистили под застройку, но так ничего и не построили. В центре сероватый след от костра, остался только пепел в ямке.

Тропинка ныряла и извивалась, тянулась через булыжники и спутанные коренья, в темноте приходилось ступать осторожно. Но издалека, сквозь деревья, я видела огни нашего квартала. Шла через лес, выставив вперед руки, пока не выбралась на наш угол, к дому, где с родителями жила Тина Монахан.

Домой вернулась с другой стороны нашей улицы, на душе полегчало, будто я наконец окончательно избавилась от Руби Флетчер.

Я тогда впервые поняла, как она это сделала: ключи, дом Труэттов, потом озеро. Потом лес, просека, дорожка, уличные огни. Прокралась в дом сзади, чтобы замести следы.

Тогда, через год после ее ареста, когда она уже давно сидела в тюрьме, я наконец поверила: Труэттов убила она.

Лежат ли ключи там, где я их зарыла? Не знаю, ведь Престон видел, как я спускалась к озеру. Что, если все это время у кого-то был доступ ко всем нашим домам? Если кто-то нашел эту связку?

Пойду туда, когда наступят сумерки, хотя дежурство отменять не стали. Сегодня очередь Шарлотты.

Я легко отследила ее через мою камеру. По дороге домой она прошла мимо моих окон.

Через полчаса я вышла и заперла за собой дверь.

Прятаться я не стала, этот номер у нас не проходит. Прошла прямо перед домами, мимо камер – вышла погулять, как однажды сказала Руби.

В доме братьев Сивер через жалюзи мелькал экран телевизора. Я повернула к тропке напротив дома Марго и Пола Уэллмен – это их камера тогда засекла бегущую Руби. Неторопливо, стараясь не шуметь, я спустилась по тропинке. Проходя мимо бассейна, обернулась – вдруг там опять кто-то стоит и наблюдает за мной? Нет, похоже, у бассейна пусто.

Слева, из кустарника, ближе к воде, донеслись какие-то звуки. Насекомые и зверьки создавали шум, в котором утопали мои шаги. Стараясь оставаться незамеченной, я только один раз включила фонарик на моем телефоне.

Вот и табличка – держитесь подальше. Я провела пальцами по ее зазубренным краям, по торчавшему из ствола гвоздю, как вдруг по доскам на тропинке, ближе к бассейну, затопали чьи-то шаги.

Я пригнулась, глянула назад – между деревьев мелькнули длинные волосы и длинные ноги. Уитни или Молли? Я не шевелилась, возможно, она меня не заметила и не станет спрашивать, что я делаю здесь, в лесу, в темноте.

Она шла в мою сторону, явно не думая прятаться, я слышала, как вибрируют доски. Кажется, смотрит прямо на меня.

– Уитни! – позвала она. – Уитни!

Второй раз чуть громче. Достала телефон, включила фонарик и стала светить справа от меня, ближе к воде.

Я затаила дыхание, и она сделала еще шаг – сошла с досок на неровную поверхность земли. Это Шарлотта, ищет дочь, думает, что она бродит по лесу.

Откуда-то с воды донесся веселый визг, тут же его поглотили другие звуки. Сверчки, лягушки, глухое жужжание, слишком громкое для насекомого.

– Черт, – пробормотала Шарлотта. Сейчас я ясно ее видела благодаря свету от телефонного экрана. Телефон она прижала к уху, но, видимо, на другом конце трубку не брали. – Я знаю, что ты здесь, – сказала она и прервала связь.

Она стояла, уперев руки в бедра, и смотрела сквозь тьму над водой. Потом повернулась и пошла домой.

Мои глаза уже привыкли к темноте, и в лунном свете я увидела тень лодки. Значит, это Уитни с друзьями. В свою смену Хавьер, наверное, их и слышал. Скажи Шарлотта ему об этом сразу, мы бы не думали, что кто-то следит за Руби.

Калитка бассейна в полночь, следы ног, отъезжающая машина – скорее всего, группа подростков, которые летом изнывают от тоски.

То есть искать виноватых на стороне нет смысла. Только среди нас самих.

Я копалась в корнях дерева, стараясь подобраться к его основанию, как вдруг кто-то кашлянул. Гораздо ближе, чем молодежь на озере.

Я медленно поднялась и посмотрела на воду – вдруг что-то зашевелится? Может, еще один подросток, собирается встретить лодку.

Кажется, на другом конце залива виднеется мужской силуэт. Или нет? Человек никого не звал, но тень двигалась неторопливо и бесшумно, словно он хотел остаться незамеченным.

Мы здесь не одни.

Вот тебе и тихое местечко. Жизнь бурлит и ночью, в темноте. Все, что мы предпочитаем прятать в дневное время, выходит наружу ночью, тут мы себя и раскрываем.

Человек далеко, видит ли он меня тоже, сказать трудно. Может, он вообще не смотрит в мою сторону? В шею что-то кольнуло, я быстро пригнулась – вдруг показалось, что он все-таки смотрит на меня.

Затаив дыхание, я продолжила ковырять ногтями засохшую почву, отламывать от нее комья. Рука пробралась глубже в прохладу земли, еще глубже… может, я ошиблась, забыла? И здесь уже побывало время, зверьки или кто-то еще? Сделал свое дело дождь? Нет, указательный палец наткнулся на что-то холодное и искривленное.

Я зацепила пальцем кольцо.

Воскресенье, 7 июля

СТРАНИЧКА ОБЩИНЫ ХОЛЛОУЗ ЭДЖ

Тема: Это все видели?

Отправлено: 00:30

Марго Уэллмен: Только что прочитала: ТРЕТЬЯ ПОДОЗРИТЕЛЬНАЯ СМЕРТЬ В КВАРТАЛЕ ЛЕЙК ХОЛЛОУ. Кто-нибудь еще думает отсюда переезжать?

Хавьер Кора: Думаешь, наши дома теперь подорожают? Ищи дураков.

Шарлотта Брок: Что за глупые разговоры? Идите спать.

Глава 20

Час ночи. Связка ключей лежит передо мной на кухонном столе, сохнет на бумажных полотенцах – я промыла ключи в раковине, ил и грязь уплыли в сток. Изучила все буквы самым внимательным образом, составила список ключей:

Т – Труэтты (Тина?)

Б – Брок

С – Сивер

М – Монахан (Марго? Мак?)

К – Кора? Колби?

Я решила, что буква означает фамилию. Тогда все сходилось, хотя в некоторых случаях были и другие варианты. Есть простой способ проверить – если банк не поменял замки, приняв на себя владение домом по соседству.

Входить через наружную дверь дома Труэттов, вторгаться в чужую собственность – это исключено. Кругом камеры, кто-то гуляет, соседи вместо того, чтобы спать, выглядывают в окна. Только что всех допросила полиция, кто чем в тот вечер занимался. Возможно, Шарлотта еще на дежурстве, вдруг со второго раза она меня заметит?

Я знала, что калитка за домом Труэттов не заперта, когда дежурила, видела, что она приоткрыта. Будто во двор кто-то заходил.

Может, кто-то ее открыл, сунув снаружи клюшку для гольфа.

Я вышла через свой дворик, но в темноте наткнулась на белое соломенное кресло – его сюда притащила Руби с другого конца участка. Я беззвучно выругалась – надеюсь, Тейт и Хавьер меня не услышали. Не услышали царапанье дерева по кирпичу, скрип открываемой в полной тишине калитки. Тейт говорила, что в последние дни просыпается от каждого шороха, что из-за беременности не может нормально спать.

Я аккуратно закрыла за собой калитку, глянула в темные деревья и пошла вдоль забора к дому Труэттов.

Открыть задвижку не составило труда – замка не было. Но, нарушая ночную тишину, взвизгнули петли, заставив меня съежиться. Я оставила калитку приоткрытой, чтобы больше не шуметь. По ту сторону – дом Шарлотты, ее спальня внизу, ближе к забору.

Держа в руке связку, я поднялась по ступенькам. Сунула в замок ключ с буквой «Т», но этого не требовалось. Я сразу это поняла, даже не поворачивая ключ. Ручка двигалась свободно, на краях засова – острые зазубрины. И на деревянной перекладине, где дверь сходится с рамой.

Я все-таки повернула ключ взад-вперед, на всякий случай, но ничего не вышло. Либо это не тот ключ, либо банк действительно поменял замок.

Но внутри кто-то побывал. Состояние засова и деревянной перекладины ясно говорило – тут был взлом.

Я провела пальцами по глубоким бороздкам, по расщепленному дереву. Кто это мог быть? Может, и ко мне кто-то пытался вломиться?

Открытую калитку я заметила несколько дней назад. И моя калитка покачивалась на ветру, хотя я всегда запираю ее на задвижку. Похоже, обе калитки открыл один человек. Будто кто-то за нашими домами шпионил. Или ходил от одного дворика к другому.

Вернувшись, Руби во дворик выходила, я слышала, как скрипнула задняя дверь. А утром сидела в соломенном кресле, поставив ноги на скамеечку, и слушала, как за забором ругаются соседи, Тейт и Хавьер.

Она передвинула кресло в единственный квадрат, освещенный солнцем. Но она могла это сделать и вечером. Кресло прочное, боковины надежные, и сейчас оно стояло рядом с забором Труэттов.

Может быть, обнаружив, что ключей нет, она решила пробраться в дом Труэттов во что бы то ни стало?

Я покачала забор, разделявший дворики, чтобы проверить его надежность. Он не шелохнулся. Эти заборы выдержат удар любой стихии, им нипочем ураганный ветер, они соединяют все наши дворы и делают эту общую крепость еще прочнее.

По рукам и по спине пробежал холодок. Будто Руби и сейчас со мной. Конечно, это ее рук дело. Как и все прочее.

Я догадалась, как она действовала: отперла мою заднюю калитку, чтобы потом спокойно вернуться. Подтащила кресло с другой стороны участка, встала на него, забралась на подлокотник, закинула ногу на плоскую поверхность забора и спрыгнула на выложенную кирпичом площадку, где сейчас стояла я.

Зазубрины на засове остались от моего кухонного ножа, который она использовала, чтобы пробраться в дом Труэттов.

Да, Руби была здесь. Была в этом доме.

По выложенной кирпичом дорожке я вернулась к двери и повернула ручку, будто шла за ней следом, сгорая от желания узнать, что она там нашла.

Дверь открылась с первого толчка.

В доме меня окатила волна густой влаги и затхлого воздуха. Я повернула выключатель на стене, но ничего не произошло. Электричество давно отрубили. Соответственно, кондиционер не работал, воздух замер. Я задышала, прикрыв нос рукавом, как в тот день, когда мы нашли здесь тела.

Постепенно глаза привыкли к темноте, вокруг замелькали тени. Какая-то мебель, что осталась после того, как брат Брэндона продал или раздарил все что мог – у стены стул с жесткой спинкой, посреди комнаты кофейный столик, высокий табурет у кухонной стойки – скелет дома.

Хоть я и прикрывала нос рукой, отделаться от вездесущего запаха не могла. Весь этот дом пах не так.

Я включила фонарик на телефоне – есть ли следы вторжения? Но домом владели молчание и тишина.

Я подошла к кухонному окну, которое тогда в панике открыла. Луч света направила вниз, чтобы никто не видел, что я здесь.

Дальше двери в гараж, открываются автоматически, Чейз тогда закричал: жми на кнопку! Ответом было неспешное механическое жужжание – ну почему же так медленно! А Шарлотта побежала к окнам гостиной, распахнула заднюю дверь.

Я прошла по коридору, посветила на потолок, там остался выцветший кружок – след от детектора угарного газа. Справа лестница, я тогда поднялась по ней вслед за Чейзом.

Он стоял в ногах их кровати. Выражение его лица я не забуду никогда. Часто, глядя на Чейза, я вижу их тоже. Но зачем кому-то вламываться сюда сейчас? Тем более Руби?

В конце коридора запах вдруг изменился. Будто повеяло морской свежестью. И этот аромат забивал запах во всем доме. Чем дальше я шла по коридору, тем сильнее он ощущался.

Гостиную Труэтты превратили в кабинет Фионы, сделали стеклянные двери. Одна из них была приоткрыта, и я поняла, откуда исходит аромат. В центре комнаты на деревянном полу стояла голубая свеча, она была погашена, но прогорела целиком, весь воск расплавился. «Океанский бриз», как гласила этикетка.

Я медленно приблизилась к единственному источнику жизни в этом заброшенном доме. Кабинет был пуст, разве что стоял в дальнем углу рабочий стол. Включать фонарик я не стала, окно не занавешено, свет могут увидеть с улицы.

В окружении теней я не сразу заметила, что в дальнем углу, под столом, лежит какая-то ткань. В темноте я опустилась на колени, подползла поближе и прикоснулась к ней. Ткань зашуршала, это было что-то свернутое…

Спальный мешок! Прямо у стены.

Будто кто-то здесь обосновался. Я слышала о таком, в других заброшенных местах люди заселяются в дома без спроса. Но здесь? В нашем квартале? Мы все рядом друг с другом, не могли не заметить чужака, услышали бы что-то в ночи.

Я развернула спальный мешок, и от него отделилась черная записная книжка. Я взяла ее и вышла из комнаты, там можно посветить фонариком, не боясь, что кто-то заметит.

В середине книжки торчал карандашик, как закладкой, помечая страницу. Открыв ее, я мгновенно узнала почерк. И теперь нет сомнений в том, кто именно сюда залез и даже здесь переночевал.

Книжка принадлежала Руби.

Наверху странички стояла дата. День перед нашей вечеринкой. День перед ее смертью: 3 июля. Записи представляли собой какой-то шифр, и я не сразу поняла их смысл. Буквы, стрелочки, даты и время.

В надежде разобраться я открыла первую страницу. На внутренней стороне обложки стояли тусклые цифры, написанные ее рукой: 28619.

28–6–19.

Дата ее освобождения.

Я перевернула страницу, и из книжки выскользнул сложенный квадратиком лист бумаги.

Я развернула его – распечатка текста с компьютера. Похоже, с нашей доски объявлений.

Но текст не новый. Я сразу его узнала. Это была наша переписка в дни, когда следствие по делу об убийстве Труэттов только началось.

СТРАНИЧКА ОБЩИНЫ ХОЛЛОУЗ ЭДЖ

Тема: ПРОВЕРЬТЕ ВАШИ КАМЕРЫ

Отправлено: 16:48

Чейз Колби: Вы все видели запись с камеры Сиверов – похоже на Руби, но из-за капюшона точно сказать нельзя. Нам нужны записи от полуночи до двух часов утра. Надо отследить Руби, и доказательства нужны железные. Проверьте, что есть на ваших камерах у входа, может, запись звука… Потом дайте мне знать, что вы нашли.

Марго Уэллмен: А если найдем что-то другое?

Чейз Колби: Другого не надо.

Хавьер Кора: Воистину!

Престон Сивер: Он говорит как есть. Ничего другого быть не может. А то адвокат уцепится, начнутся сомнения, подумают, что это кто-то другой. А на улицу мог выйти любой из нас. И окажешься под подозрением. Это я так, на всякий случай.

Чейз Колби: Не скажу, что он неправ.

Тина Монахан: Ясно, что это она.

Шарлотта Брок: Удалите это.

Эта переписка висела на доске объявлений недолго – Чейз ее удалил. Но какое-то время висела. И она попала к Руби.

Эта запись стала отправной точкой. Все пытались отследить, где и когда она была. Дело кончилось тем, что ее признали виновной. Но в итоге освободили! Видимо, этот снимок экрана через несколько месяцев после приговора попал к адвокату, что привело к внутреннему расследованию в полиции. В результате приговор был пересмотрен.

И у Руби была копия, своего рода список подозреваемых, и за всеми она установила слежку.

Листок дрожал в руке, когда я вчитывалась в имена. Мои соседи, люди, которые когда-то были моими друзьями. Тогда все это казалось вполне невинным, но идея набирала силу: собрать доказательства против Руби.

Тогда я считала, что все действуют из лучших побуждений. Видимо, я ошибалась.

Обитатели Холлоуз Эдж подсознательно организовали заговор против Руби, решили ее утопить. Поставить на место. Показать: смотри, вот на что мы способны. Как группа, мы представляем собой силу. Начав движение, паровой каток набрал скорость, и остановить его было уже нельзя.

Она вышла из тюрьмы с четким планом. Обманом проникла в этот дом. Следила за нами, высматривала нас. И подначивала – ей кое-что известно.

Возможно, за время ее отсутствия мы изменились, но кто точно изменился, так это она.

Не знаю, смогла бы она пойти на такое раньше, или ее изменила тюрьма. Или случившееся с ней заставило ее разувериться в системе правосудия? Какой смысл играть по правилам, если все остальные их нарушают? Если тебя подвела сама система?

Не сказать, что раньше Руби играла по правилам. Иначе откуда у нее все эти ключи?

Но еще две недели назад я бы здесь не оказалась. Не стала бы выкапывать ключи, забираться в чужой дом.

Выходило, что пойти на преступление готов любой из нас. Нужен только серьезный мотив.

Книжечку я забрала с собой. Оставаться в этом доме дольше, чем надо, не собиралась. Не знаю, как хватило сил у Руби – духота, угнетающий запах, к тому же она знала, что в этом доме произошло. Запереть заднюю дверь я не могла – ключ не подходил к замку – и тихонько вышла через калитку, вернулась на свой участок, а потом села на диван и стала расшифровывать записи Руби.

Глава 21

К полудню, проведя ночь почти без сна, я, кажется, разобралась в системе Руби. Стало ясно, что она, забравшись в спальный мешок, делала ночью в доме соседей, в комнате над входом.

Она следила за нами. За каждым из нас.

Она была в этом доме, когда я считала, что она уехала.

Из ее записей ясно следовало: все это время она была здесь и следила за нами.

Под каждой датой был список инициалов, стрелочек и времени дня, разбитый на колонки. Она отмечала, кто прошел перед окном и в каком направлении. Она следила за нами днем, и ночью тоже.

Непонятно, когда она спала, кроме нескольких раз в моем доме, в спальне наверху.

На этих страничках я нашла даже себя. ХН, прошла перед домом Труэттов направо, это когда я шла к бассейну или к Шарлотте. По спине пробежал холодок – я поняла, что однажды я Руби видела. Этот холодок всякий раз был связан с ней. Что-то мелькнуло в окне, когда я проходила мимо, и мне показалось, что кто-то за мной наблюдает.

Она засекла все перемещения Мака. МС налево – он шел встретиться со мной. К горлу подкатила тошнота, хоть Руби уже не было. Конечно, она знала. Знала про мои отношения с Маком с самого начала.

Вечерами она записывала, как двигались те, кто был на дежурстве: Мак, Хавьер и я прошли туда-то, в каждую смену.

И прочее каждодневное хождение – она записала абсолютно все.

С 29 июня она знала, что в квартале неспокойно. Что своим возвращением она подняла волну и люди раскроют свое истинное лицо. Она не сомневалась, что мы напуганы.

И она была права.

Мы боялись не физического возмездия, нас пугало другое – она что-то знает. Год назад мы запустили каток, и теперь он ехал в обратном направлении. Она не дрогнула, вернулась – и знала, как мы с ней обошлись.

На этот раз сила была на ее стороне, и нам стало страшно.

Непонятно, как она распорядилась моей машиной, когда якобы уехала. Зачем вообще она была ей нужна? Хотела как-то загнать меня в ловушку?

Или ей просто требовалось время, чтобы ее никто не искал, не разглядывал, чтобы она могла следить за всеми, зная, что никто не следит за ней?

В Холлоуз Эдж нам камеры не нужны. Достаточно смотреть во все глаза.

И все, что происходило вокруг, она занесла в книжечку, страничка за страничкой. Руби словно погрузилась во все подробности, копая все глубже, не сомневаясь, что эти странички помогут ей найти логическое объяснение, открыть истину.

Но мне показались странными ее записи, которые касались Марго. Рядом с МУ в вечернее время всегда стоял знак вопроса, будто она точно не знала, чем Марго занимается. Будто что-то ей казалось странным. И в этом надо разобраться.

Мы знаем, что Марго спит мало. Беспокойный ребенок, она всегда об этом говорит. А с Полом у них явный разлад. Может быть, ночами она берет на улицу ребенка, когда он просыпается, чтобы его убаюкать? Или просто выходит сама, глотнуть свободы, когда есть такая возможность?

Но у Руби ее имя возникало часто, и всегда по вечерам. Стрелочка показывала налево.

Всегда в нашу сторону, налево, где живу я, Тейт и Хавьер Кора, и Тина Монахан.

Из записей на доске объявлений следовало: прошлой ночью Марго не спала допоздна. Но и другие тоже: Хавьер, Шарлотта. Я. Всем нам не спалось.

Имена на том снимке с экрана стали для Руби отправной точкой. Почти от всех их домов у нее были ключи. Она знала: соседям есть что скрывать.

Теперь эти ключи – у меня. Связка в кармане наделяла меня какой-то силой, когда я снова вышла на улицу. Как и Руби – вслушиваясь в чужие тайны.

Тайны, которые мы храним за своими высокими заборами, только заборы тебя не защитят. Все слышно через открытые окна, да и через закрытые тоже. Гудят кондиционеры, эдакий белый шум, но вдруг отключаются – и ты весь как на ладони.

Когда люди боятся, тайное становится явным.

Я прошла мимо дворика Тейт и Хавьера Кора, там тихо и пусто. А родители Тины Монахан сидят во дворике и спорят из-за обеда. Ждать ли Тину, что там она принесет из магазина. Значит, Тины нет. И в их доме сейчас никого. Во мне вспыхнула какая-то нервная энергия, я должна узнать правду!

Конечно, это чистое любопытство. Я же не полезу к ней в дом. Но интересно, буква «М» – это Монахан или Марго? Оба имени были в переписке на доске объявлений, которая оказалась у Руби.

И меня преследовало это постоянное МУ. Как-то чересчур внимательно она следила за Марго. Но почему? Какая-то деталь от меня ускользала.

Неплохо было бы узнать, в чью жизнь Руби тогда вторгалась. Кому было что скрывать тогда и, возможно, сейчас?

На углу я развернулась и пошла назад, к дому Тины. Никто меня не увидит. Камера мне ни к чему, сказала тогда Тина полицейским. И я поднялась на крыльцо, со связкой ключей в кармане.

Просто проверю – и все. Суну ключ в замок, поверну – и уйду. Если что, сделаю вид, что стучала, но никто не ответил. Тина в магазине, ее родители сидят во дворике.

Из ключей на связке я выбрала помеченный буквой «М» и сунула его в замок…

Дверь широко распахнулась, ключ, который я крепко сжимала, выскочил из скважины. Передо мной, дружелюбно улыбаясь, стояла госпожа Монахан.

– Дорогая, мне показалось, я увидела, что ты поднимаешься по ступенькам, – сказала она. – Мы так давно не разговаривали!

Я быстро опустила руку, чтобы спрятать зажатую в кулаке связку ключей.

– Да, очень давно, – пробормотала я, наклеивая на лицо дружескую улыбку. Сердце билось так, что эхо отдавалось в голове. Громыхало под ребрами. Накатил страх, меня всю трясло. Ведь еще чуть-чуть…

– Тина дома? – спросила я, опуская ключи в карман.

– Нет, за едой поехала. Но, раз пришла, ты нам поможешь. Заходи, – пригласила она, не ожидая моего согласия.

Я вошла за ней вглубь дома, мимо кухни, через гостиную, к приоткрытой задней двери.

– Джордж застрял, – сказала она, оглянувшись через плечо, и открыла дверь во дворик.

– Ничего я не застрял, – возразил он с края наклонной площадки, ведущей во дворик. Увидев меня, он нахмурился, будто ждал кого-то другого. Таким же взглядом он посмотрел на меня, когда я столкнулась с ним и Тиной во время моего дежурства. Тогда он задал мне всего один вопрос: правда ли, что вернулась Руби.

– Что за упрямец, – шепнула мне госпожа Монахан.

Коляска господина Монахана торчала у основания деревянного ската. Верхняя доска то ли надломилась, то ли из нее вылетели какие-то щепки, и направить передние колеса вверх не получалось.

– Чейз обещал на выходных зайти и починить эти сходни, но, наверное, другие дела отвлекли. Можно понять. Но стало хуже, мне одной не управиться, – сообщила госпожа Монахан.

– Пустяки. – Я спустилась во дворик. Взялась за спинку коляски, толкнула ее, и колеса попали на направляющие доски.

– Вот и хорошо, – обрадовалась госпожа Монахан, заходя в дом следом за нами.

– К вам собирался Чейз? – спросила я.

– Да, он всегда нам помогает, когда Тины нет. Чейз – хороший человек.

Знала бы она все, что произошло во время следствия! Что он попал под внутреннее расследование, что именно его стараниями на нас легло пятно позора.

– Выпьешь чего-нибудь, дорогая, пока ждешь Тину? – спросила она, а господин Монахан укатил по коридору в сторону гостиной, ближе к двери.

– Нет, спасибо, загляну потом…

– Эта девица вернулась, – сказал господин Монахан, с легким прищуром глядя в окно перед домом.

Меня словно током ударило. Именно эти слова он произнес, когда несколько дней назад я дежурила, когда он был с Тиной – и спросил: вернулась ли эта девица?

– Что?

Неужели там призрак Руби? Это как раз в ее духе: изобразить собственную смерть, убедить всех, что ее больше нет, и объявиться средь бела дня. В окне размытым пятном мелькнула копна темных волос и исчезла.

Он хмыкнул.

– Думает, она умнее всех. Таскается возле самых крылечек, чтобы не попасть под камеры, чтобы никто ее не видел. Но мы видим. Еще как.

Он подкатился ближе к окну, я встала рядом с ним и тоже выглянула на улицу.

– Джордж, будет тебе скандалить, – произнесла госпожа Монахан.

Но Джордж только отмахнулся от жены, хотя не был в поле ее зрения.

– Кто это был? – спросила я.

Он пожал плечами.

– Одна из девиц Шарлотты. Ведь что придумала. – Он прищурился, не отрывая взгляда от окна. – Если будешь совсем близко к дому, свет не зажжется, и камеры тебя не засекут.

Он покачал головой. Эта девица вернулась? Так он спросил однажды, когда одну из дочерей Шарлотты подвезли до дома. И Руби была ни при чем.

– И куда она идет? – спросила я.

– К озеру. Прямо через лес. Смотри.

Он ткнул пальцем в оконную раму, я посмотрела, куда он показывал. Деревья на той стороне улицы. Другая сторона залива, туда ведет тропинка, там следы от погасшего костра.

– Ха, – отозвалась госпожа Монахан из кухни. – Тебе откуда знать? Следишь за ней, что ли?

– Нет, но люди вокруг меня говорят о своем, будто меня и нет. Если я ниже уровня глаз, так я никого и не слышу. А я прекрасно все слышу, – его голос зазвучал громче: – Она и этот парень что-то замышляли на вечеринке у бассейна, стоя прямо надо мной. До того, как…

Он не закончил фразу. До того, как начался фейерверк. До того, как Руби нашли мертвой. До того, как ее отравили.

До того, как кто-то ее отравил.

Но я ухватилась за его другую реплику.

– Какой парень?

– Парень, – сказал он и махнул рукой, будто что-то искал. В гостиную вошла госпожа Монахан и посмотрела на меня понимающим взглядом. Мол, голова у него уже не та. И все, что он говорит, надо просеивать сквозь сито. – Она сказала ему, что есть план собраться. Следующей ночью, на яме. Надеется, что в этот раз он придет.

Яма. Наверное, так они окрестили небольшую просеку на другом конце залива. Где молодые, как сказал Хавьер, катаются на лодке. Где прошлой ночью за ними кто-то наблюдал.

– Да это же дети, Джордж, – вмешалась госпожа Монахан. – Ты даже точно не знаешь, какая из девчонок это была, – она повернулась ко мне. – Они же на одно лицо, верно? Для Джорджа обе они – Уитни.

– Вот и нет, – возразил он. – Для меня они обе – Молли.

Мне тут же вспомнилась книжечка Руби. Инициалы со знаком вопроса, в вечернее время.

Это не Марго Уэллмен.

Она не могла разобрать, Молли это или Уитни. Одна из них бродила по ночам, и ее видела не только Руби, но и господин Монахан.

– Знаю я, – сказал он, – это та, которая постарше. Которая школу закончила, еще и вечеринка по этому поводу была. Это она собиралась погулять ночью. Это она тут вечно шастает.

– Уитни, – подсказала я.

– Точно ничего не хочешь? – спросила госпожа Монахан, вежливо намекая, что пора и честь знать.

– Нет, спасибо.

Я открыла входную дверь, и госпожа Монахан вернулась в кухню.

– Я Шарлотте сказал, – господин Монахан подъехал к входу, коснулся рукой двери. Чуть понизил голос. – Не хотел бы я, чтобы моя дочь разгуливала по ночам. Когда такое творится. Мало ей, что она шастала в ту ночь.

Я моргнула, стараясь переварить его слова.

– В какую ночь?

– Да когда Труэтты…

Он умолк, снова пригладил волосы, будто стараясь что-то вспомнить.

– Вы в ту ночь видели Уитни?

Я тоже перешла на шепот. Руби ведь говорила, что там был кто-то еще – Уитни? И Руби с самого начала говорила правду?

– Да, я Чейзу сразу сказал, что видел, как дочка Шарлотты вечером шла к озеру. – Он снова покачал головой. – И ее видел, и Руби. Но камер у нас нет, а тут – восьмидесятипятилетний старик в коляске, мало ли что ему привидится в темноте? Ненадежный свидетель. А я тебе говорю – я не слепой. И мог бы помочь следствию. Но им это было не надо.

– Погодите… – Я прикрыла глаза. Я же все знаю наизусть. Как она спустилась по тропинке. В какую сторону шла. Каким путем вернулась. Во сколько именно. – Вы видели Руби?

Ведь она спускалась к озеру справа, мимо домов Броков, Сиверов, Уэллменов. А вернулась с другой стороны, позади наших домов. Прокралась через заднюю калитку.

– Видел, – подтвердил господин Монахан. – Как тебя сейчас. Сработало освещение перед нашей дорожкой. Видно, про фокус она не знала. Только глаза рукой прикрыла да рожу скорчила, глядя на наш дом, – он ухмыльнулся. – Сама знаешь, как она умеет рожи корчить.

Говорит уверенно, но ведь он ошибается?

– Вы видели, как Руби спускалась к озеру этой дорогой? – Я показала налево, на деревья через улицу, туда, где он видел Уитни.

– Нет, – возразил он. – Нет. Она шла домой.

И показал большим пальцем направо.

Я спустилась по ступенькам, он закрыл за мной дверь. Пару минут потопталась на месте, глядя вдоль улицы, пытаясь разобраться. Вот дом Тейт и Хавьера Кора. Дальше – мой.

Ясно, почему Чейз господину Монахану не поверил, решил, он что-то путает.

Если бы Руби шла домой, камера Тейт и Хавьера ее бы увидела. И записала. Но они в ту ночь ничего не слышали. Сами приехали поздно, на камере ничего не было.

У меня за спиной заурчал двигатель – это подъехала Тина. Черт. Я застряла у них перед домом, надо что-то придумать. Типа, решила всех обойти. Но Тина меня опередила, вывалилась из машины со словами:

– Ты им рассказала?

Я покачала головой – о чем она?

– Господи, это такой ужас! – Она глянула на крыльцо, потом на меня. – Чейз звонил. Даже не представляю, как им сказать, – вид у нее был еще более перепуганный, чем при нашей прошлой встрече. – Антифриз, – прошептала она, покачала головой и прикрыла глаза, словно в полудреме.

Меня словно обухом огрели, в желудке все перевернулось. Слово гудело в голове.

– Они в этом уверены? – спросила я, делая вид, что в курсе, что для того и пришла, чтобы ей об этом рассказать.

– Нашли следы в ее организме, – сказала она. – Вскрытие показало.

Чейз позвонил ей. У меня никаких сообщений, никаких пропущенных звонков. Похоже, все поняли, что главный подозреваемый – я, и решили держаться от меня подальше.

– Но ее должно было тошнить? – спросила я, и, казалось, меня саму вот-вот вырвет.

Видно, Тине было не лучше, она прижала руку к животу, побледнела, кожа словно высохла.

– Наверное, сначала решили, что она перепила. Ведь она и правда пила. – Тина скрестила руки на груди, обхватив локти ладонями, словно пытаясь согреться. – На вкус может показаться сладким, нам еще в школе про это говорили… люди из-за этого часто травятся, по случайности. – Она прикрыла глаза, но они продолжали двигаться под веками. – Когда я ее нашла, ее уже вырвало…

Но здесь, какая здесь может быть случайность? У бассейна, во время вечеринки, после перебранки – когда всем нам стало страшно. Антифриз есть в любом нашем гараже, зимние холода наступают внезапно, машины стоят на холоде.

И сделать это мог кто угодно.

Полиция обязательно вернется. Начнет копать. Лезть в наши жизни, искать мотив, вытряхивать на свет наши тайны.

Дверь в дом Кора распахнулась, и к нам заспешила Тейт.

– Слышали? – спросила она, скрестив руки на животе. Лицо в пятнах, глаза красные, она явно плакала.

– Господи, это могло случиться с каждым из нас, – всхлипнула она. – Мы все там были. Все пили…

Кувшины с лимонадом и сангрией, мы все пили одно и то же. Наши кружки стояли на столе. На полке внизу стоял лед, мы добавляли его себе в напитки.

Тейт смотрела на нас, широко раскрыв глаза, совсем на себя не похожая – обычно человек сосредоточенный, решительный. И вдруг – открыта всем ветрам. Опасность пришла откуда не ждали, мы не могли ее предвидеть. Стояли рядом, а она потихоньку делала свое дело, убивала живого человека.

– Кто-то у бассейна, – заключила Тина шепотом, и я увидела, как у Тейт дернулось горло. То, к чему мы привыкли, во что хотели верить, вдруг исчезло.

И от истины не скрыться.

Это сделал кто-то из нас.

– Но чтобы два человека пошли на убийство…

Тейт поднесла руку к горлу, словно не могла в такое поверить. В нас жило что-то темное, при всем нашем прекрасном виде на озеро, при всех ленивых летних денечках. Наших барбекю, пикниках, дружбе. Одна семья. Тихое и спокойное местечко.

Я встретилась глазами с Тиной – она думает то же самое. Двух убийц не было. Ни сейчас, ни раньше. Убийца был один.

Я решила, что ночью буду бодрствовать. Смотреть в окно спальни, как, наверное, смотрела Руби. Но бессонные ночи взяли свое, и страх, будто всплеск адреналина, быстро стих. Около десяти мимо моего дома прошел Престон Сивер, заступил на дежурство. Только за чем он теперь собирается следить?

Я проверила замки. Задернула занавески. Что меня ждет поутру? Но я плыла по течению, остановить которое было невозможно.

Я могла только запереть все двери и окна, положить рядом телефон, уснуть с кухонным ножом под матрасом – и ждать.

Понедельник, 8 июля

СТРАНИЧКА ОБЩИНЫ ХОЛЛОУЗ ЭДЖ

Тема: Они вернулись

Отправлено: 9:06

Тина Монахан: Ходят ко всем подряд, собирают показания. На всякий случай предупреждаю.

Тема: ХВАТИТ!

Отправлено: 9:23

Престон Сивер: Кто шлет эти кретинские записки с угрозами, хватит на хрен!

Марго Уэллмен: Поддерживаю.

Глава 22

Значит, сообщения получаю не я одна.

Кто-то шлет их и другим и заставляет всех нас дергаться. Марго Уэллмен. Престон Сивер? Судя по тому, что он написал, я вообще не разобралась, в чем дело. Что, если записка, которую я нашла на полу в их кабинете – Я ТЕБЯ ВИЖУ, – предназначалась совсем не мне, а Маку или Престону? Кто-то из них ее нашел, в ярости скомкал и швырнул в урну.

И кто теперь преступник, а кто жертва?

Я все истолковала не так, потому что держала свои тайны при себе. Не я одна – мы все.

Руби была права – никто из нас не говорит друг с другом в открытую. Все вокруг да около, даже когда на что-то жалуемся, на доске объявлений сплошь намеки и недомолвки. Хотим обставить друг друга, вяло друг друга провоцируем.

Давно ли получают записки остальные? Сколько нас, этих получателей? И ведь никто ни слова! Потому что и страшно, и стыдно – вдруг что-то вылезет наружу! Наконец именно у Престона хватило смелости сказать об этом вслух.

Надо с ними поговорить. Но Престон всегда меня сторонится. А номера мобильника Марго у меня нет. Сколько времени живем на одной улице, а общаемся через доску объявлений или если наши дорожки пересекаются.

Утро понедельника – скорее всего, Марго дома. Если поспешу, до работы успею к ней заскочить.

Или не стоит? Я распахнула дверь и отпрянула – на крылечке стоял мужчина.

Агент Лок, сосредоточенный взгляд голубых глаз, губы поджаты. Одет, как и в прошлый раз, по форме, костюм застегнут на все пуговицы, черный галстук, но не побрился и, с седеющей щетиной на подбородке, выглядел старше и слегка солиднее.

– Я не помешаю, госпожа Нэш? – спросил он.

– Вообще-то собиралась уходить… – на мгновение я замолчала. – Работа.

Его темной машины не видно, но он мог припарковаться где-то еще. Тина же предупредила – ходят ко всем подряд.

– Я хотел с каждым из вас поделиться некоторыми новостями, – продолжил он, а я вышла на крыльцо и заперла за собой дверь. – Но многих с утра уже нет, – добавил он, глядя на дом Тейт и Хавьера. Грузовика Хавьера на дорожке не было.

Я не ответила – зачем объяснять, почему в понедельник утром соседей нет дома? Повисла неловкая пауза, потом он сказал:

– Судебный эксперт утверждает, что смерть Руби – убийство.

Меня прошиб холодный пот, и я нервно сглотнула.

– Ой, – пискнула я испуганно, хотя знала, что этого визита не избежать.

Он поднял брови и кивнул на мою дверь.

– Может быть, лучше поговорим об этом дома?

Он окинул взглядом пустынную улицу, будто я боюсь услышать то, что он хочет сказать. Боюсь, что кто-то меня с ним увидит. Возможно, он не хуже нас понимает, что здесь творится.

Я покачала головой и жестом показала – продолжайте.

Он вздохнул, переступил с ноги на ногу.

– Рядом с ней нашли чашку-термос, – сообщил он. – Поскольку все пили из одних и тех же кувшинов, других пострадавших не было, мы решили, что источником может быть сама кружка.

Я кивнула, хотя отвела глаза в сторону и прикрыла их. Я так и думала. Моя голубая кружка, а в ней – яд.

– На кружке, кроме ее отпечатков пальцев, есть и другие, – продолжал он, и глаза мои широко распахнулись. – Похоже, к этой кружке прикасались многие.

– Эта кружка моя, – перебила я, опережая события. Естественно, мои отпечатки там есть. – Все, чем она пользовалась, – мое. Как и все в этом доме.

Я не стала говорить, что в тот вечер голубой кружкой пользовалась я, эта правда мне невыгодна. Так я сама себя загоню в ловушку, в угол. Кто виновник? Тот, у кого был доступ к этой чашке. Тот, кому она принадлежала. У кого был и мотив, и возможность.

– Да, понятно, – следователь медленно кивнул. – Я это так себе и представляю.

Не знаю, с кем он успел поговорить, что соседи ему сказали, но они запросто могут направить следствие в мою сторону. Им это покажется логичным, и полиции, и соседям. Что они подумают? Харпер и Руби сцепились. Чашка принадлежит Харпер. Чтобы отравить напиток в кружке, у нее был вагон времени.

– Не заметили, кто еще брал эту кружку?

Я покачала головой.

– Все ставили кружки на столы. Знаете, как бывает на вечеринке. Берут свою, потом чужую. Наливают друг другу. Обычное дело.

Вообще-то, если хочешь кого-то отравить, постараешься отпечатков не оставить. Но эту мысль я оставила при себе. Может, оно и к лучшему, что он не успел почти ни с кем поговорить.

– Мы бы хотели, чтобы вы поехали с нами в участок и дали официальные показания, чтобы разобраться с противоречиями.

Противоречия? На что он намекает? Похоже, он ждет моего вопроса. Но он забыл – это мы уже проходили. Видели, чем это кончилось для Руби. Знали, как они работают, понимали, что истину определяют с помощью улик, но даже эти улики можно представить по-разному.

Что он, собственно, ищет? Может быть, полиции штата известно про записки с угрозами и все, что за ними стоит? Пока я это не узнаю, говорить с ним дальше нельзя. Я не могу давать показания, которые свяжут меня по рукам и ногам. Я должна точно знать, что им известно.

– Это просто ужасно, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал естественно. – Но мне надо на работу. После недели каникул работы по горло. И вообще… от всего этого у меня голова кругом.

– Может быть, завтра? – спросил он и, когда я не согласилась, добавил: – Я вам позвоню, Харпер.

– Спасибо, что ввели в курс дела, – поблагодарила я.

После паузы он наконец спустился по ступенькам.

– Что ж, – сказал он, – езжайте по своим делам.

Я осталась на крыльце, а он прошел по моей дорожке, потом мимо дома Труэттов к следующему жилищу – дому Шарлотты Брок.

Ловить Марго и выспрашивать насчет записок надо было раньше, до того, как он позвонил в ее дверь. К тому же я сказала ему, что тороплюсь на работу.

Интересно, кто из нас стал проверять свой гараж, смотреть под раковину в кухне, лезть в шкафчики в кладовке – нет ли там контейнера с антифризом?

Кто из нас по-новому взглянет на соседей, которых давно знает?

Подхватив сумочку, я направилась к машине, и тут у бордюра за моей спиной остановился грузовичок Хавьера. С места пассажира вылезла Тейт, и машина тут же отъехала. Не поднимая глаз, Тейт перекинула сумку через плечо.

– Привет! – окликнула я соседку.

Тейт замерла на дорожке возле своего дома, метнула взгляд в мою сторону.

– Привет.

– Тут ходит этот тип из полиции. К тебе стучался.

Она кивнула, но не остановилась.

– У тебя все хорошо? – спросила я, показывая на место, где только что стоял грузовик Хавьера.

Она посмотрела на меня с подозрением.

– У врача была, – сказала, поглаживая рукой живот. – Все в порядке, только сладкого все время хочется. Хави поехал за пончиками.

Я подошла ближе, почти вошла на ее территорию, будто вторгалась в ее жизнь.

– Тейт, – спросила я негромко, – ты тоже получаешь записки?

Она скрестила руки на груди, окинула меня пристальным взглядом, от вчерашней слабости нет и следа.

– А ты? – ответила она вопросом на вопрос.

– Да. – Я оглянулась, но агент Лок не появился. – Это убийство, Тейт, – именно так он сказал, и мой желудок снова дал о себе знать. – Официальная версия.

Она глянула на свое крыльцо, на камеру, что нацелилась на нас. В ее горле стоял ком:

– Зайдешь?

Тейт и Хавьер затеяли ремонт. Выкрасили стены в мягкий серый цвет, свободное пространство на кухне заняли кофейным столиком. В углу гостиной появилась бледно-зеленая качалка с пуфиком в тон, раньше там стояла барная тележка. Все в доме как-то смягчилось, будто они решили искоренить все потенциально острые углы.

Мы стояли перед кухонным окном, Тейт прислонилась к стойке, стараясь поудобнее распределить вес тела. Отсюда я хорошо видела свою гостиную: диванный валик, угол экрана телевизора.

На прошлой неделе именно через это окно до меня донеслись их семейные разборки:

Не заткнуться ли тебе на хрен для разнообразия?

А не пойти ли на хрен тебе?

– Доску объявлений я с утра видела, – сказала она. – Но никаких записок не получала.

А я-то думала, она сейчас признается – она или Хавьер тоже получали записки.

– Понятно, – сказала я с легким разочарованием. – Думала, их посылали всем. Поначалу решила, что это Престон надумал меня попугать. Но потом у него дома мне попалась записка, точно такая, какую подбросили мне, и, судя по тому, что он сегодня написал, ее прислали либо Маку, либо ему.

Нашел записку, видимо, Престон, но кому из братьев она адресована, неясно.

– Это вполне в духе Руби, – заметила Тейт, отталкиваясь от стойки.

– Да, но Руби больше нет. – Я посмотрела в окно, через которое виден мой дом. Ее нет, но эти записки выполнили задачу, какую она ставила: мы все перессорились, стали подозревать друг друга, нервничать. – Почему их прислали нам? – спросила я. Кроме меня записки как минимум получили Марго и один из братьев Сивер. – Что за охота на нашу группу?

– А что в записке? – спросила она. Голову чуть склонила набок, будто ей и правда любопытно. Любопытно, что я отвечу. Готовы ли мы делить друг с другом свои тайны?

– Я нашла ключ, – выдавила я из себя, и глаза Тейт расширились. Я успокоительно подняла ладонь, заявляя о своей невиновности. – Уже после следствия. Весной, когда что-то сажала в саду. Но там был не только ключ Труэттов, – я перешла на шепот, будто кто-то невидимый стоит под окном и может нас подслушать. – Не один ключ. Целая связка, Тейт. Ключи почти от всех домов на нашей улице. Наверное, Руби их зарыла, когда шло следствие.

Может, она спрятала связку, потому что на ней был ключ от дома Труэттов? Или просто сообразила: все поймут, что не такая она невинная овечка. Может, она никого и не убивала, но закон так или иначе нарушала. Полиция вполне могла арестовать ее за одно, а по ходу завести на нее дело за что-то другое.

– Ты не сказала полиции? – спросила Тейт.

– А зачем? – спросила я. – Руби уже сидела в тюрьме. Получила свое. Я боялась, что эту связку используют как-то против меня. Не знала, что делать, пошла к озеру, чтобы от них избавиться, и кто-то меня увидел. И сфотографировал, – я медленно выдохнула. – Это мне и шлют. Фотографию, на которой я держу эту связку.

И записку с угрозой.

– Мои ключи там тоже были? – спросила Тейт.

– Кажется, да.

Возможно, Руби сделала дубликат с ключа Тейт, который лежит у меня с тех пор, когда мы еще дружили.

В глазах Тейт на секунду вспыхнул гнев и тут же погас.

– Вот тебе моя история. Про других не знаю. Чего боятся они, понятия не имею…

Тейт негромко побарабанила пальцами по стойке.

– Марго вся на нервах. Я думала, из-за того, что Руби вернулась, но кто знает.

– Раньше она была гораздо мягче, – заметила я.

– И спала больше, – добавила Тейт, поморщившись. Бросила взгляд в сторону, погладила живот, и впервые в ее глазах я прочитала страх. Возможно, она боялась не того, что сейчас происходит, а того, что ждет нас впереди.

– Из Пола помощник еще тот, если честно, – сказала я. Тейт, скорее всего, думает о своем будущем – в кого она, против своей воли, может превратиться? Ведь Хавьер – совсем не Пол.

– Это точно, – согласилась она. Покусала ноготь на большом пальце, с прищуром посмотрела в окно. – Я кое-что слышала, не про Марго, – она откашлялась. – Ходили слухи… девочки из команды, которую я готовила весной.

– Насчет кого? – спросила я, распрямляя спину.

Она провела пальцами по ключице, будто изнывала от жары.

– Престон. – Она выставила перед собой руки, словно защищаясь, словно уже сказала лишнее. – Они прямо ничего не сказали, но я сама вычислила. Кто-то из девушек говорил о сотруднике службы безопасности, любителе покачаться в спортзале, – она перешла на шепот: – И пощелкать фотоаппаратом, – от этих слов ее покоробило. – Он это или нет, точно не знаю, но я об этом сообщила. Пусть, по крайней мере, кто-нибудь за этим присмотрит.

– Думаешь, это он?

Она неуверенно повела плечом.

– Я и раньше кое-что слышала. Так, по мелочи. Как он появляется на вечеринках, потом отвозит студенток домой. Но как они об этом рассказывают, вот в чем суть. Так его нахваливают, только держись. – Она дернула подбородком, и я вспомнила девушку Престона на вечеринке в честь четвертого июля – Тейт еще спросила, студентка ли она, потом окинула его недобрым взглядом.

– Кто-нибудь еще из наших сотрудников знает о том, что они оставляют ему такие записки? – спросила я.

– Честно, не знаю. Говорю только то, что мне известно.

– Иногда мне кажется, что Престон фотографирует у бассейна, – сообщила я. – Может, я совсем спятила?

Вспомнились слова Руби: что-то в этих Сиверах есть такое, да? Она наверняка что-то знала. Если бы тогда на нее надавить… Но допытываться я не стала, заводить этот разговор было не в моих интересах, могли бы всплыть мои отношения с Маком.

Тейт поморщилась и покачала головой.

– Эту его подружку мне было просто жалко. Не знает, с кем связалась.

Я два раза моргнула, меня снова захлестнула волна стыда. Как много Тейт знала, но предпочитала молчать.

– А про Айдана ты знала? Что он собирается смыться? – В наш разговор вдруг вклинилось прошлое. – Ты вроде не сильно удивилась.

Она посмотрела в сторону, энергично покачала головой, и хвост задергался в такт.

– Не знала. Хави сказал мне как раз перед тем, как пришла ты. Мол, Айдан окончательно решил уехать, оставить тебя, и тут как раз зазвенел звонок. Давно ли знал он, не знаю, но сама я, клянусь, услышала об этом за минуту до того, как мне сказала ты.

– А я думала, про Айдана ты знала с самого начала. И пришла в ужас: знала, но мне ничего не сказала.

– Ты потом сразу замкнулась, – пояснила Тейт. – Я решила, тебе нужно время, чтобы это переварить. А позже мне показалось, что ты хотела дружить только парами. Что сама по себе я тебе ни к чему.

– Ничего такого у меня и в мыслях не было, – возразила я. – Я решила, что ты меня просто сторонишься.

Она тряхнула головой.

– Ничего я тебя не сторонилась. Просто хотела дать тебе время. Даже цветы послала.

– Что? – Тут до меня дошло. – Лилии мне прислала ты?

Она сделала большие глаза – эта ее мимика мне была хорошо знакома. Типа, ясное дело, лилии послала я.

– Да, положила на крыльцо. С письмом. Даже подпись поставила. Харпер, я не собиралась делать из этого никакой тайны.

Но я только покачала головой – вернулась в памяти к тому дню, чтобы понять простую истину.

– Я письмо не получила, – сказала я. – А про цветы Руби сказала, что это от нее.

Тейт словно окаменела, скулы заострились – будь Руби жива, ей бы сейчас не поздоровилось. Ведь наши с Тейт пути разошлись именно из-за Руби. Именно она запустила эту тему, мол, в моей дружбе с Тейт нет ничего хорошего. Убедила меня, что мой настоящий друг – это она. Единственный.

Мне хотелось спросить Тейт, что было в том письме. Что она хотела мне сказать. Хотелось сделать шаг навстречу, вернуться в прошлое, принять другие решения, которые многое в моей жизни изменили бы. Но разве сейчас это возможно? Слишком большая пропасть между нами. Один шажок, потом другой, и вот ты уже так далеко, что назад не вернешься. Да и с чего его начнешь, этот путь назад?

– Н-да, – сказала она. Н-да. Но вот мы все равно здесь, стоим друг напротив друга.

Повисла тишина, слышалось только жужжание холодильника, со щелчком включился кондиционер, по дому распространяется белый шум, хранящий наши тайны.

– Тейт, можно вопрос? – спросила я негромко.

– Валяй, – согласилась она, как всегда, решительно.

– Господин Монахан сказал, что в ту ночь видел Руби, – начала я, подбираясь к вопросу.

– В какую ночь? – спросила она и быстро отвернулась, хвост взвился у нее за спиной, будто она что-то забыла. Будто знала, о чем я хочу ее спросить.

– Когда убили Труэттов.

– Понятно. – Тейт открыла холодильник, достала лимонад, из шкафчика вытащила две чашки. – Будешь?

– Нет, спасибо. – Она стала наливать лимонад, поддерживая кувшин у дна. – Так вот, он сказал, что Руби возвращалась домой по нашей улице. Но тогда ее засекла бы твоя камера. Верно?

Она поставила кувшин, сделала глоток, потом еще больше наклонила чашку и опорожнила ее залпом.

– Господи, теперь этот номер уже не работает.

Она засмеялась, но тут же оборвала себя.

– Тейт! – Я вспомнила, что сказала адвокат Руби в новостной программе: была улика, которую уничтожили. А что им говорил Чейз? Не надо ничего усложнять. Я слышала, как ругались Тейт и Хавьер, их голоса летели из кухонного окна. За этими стенами собиралась гроза. – Ты ее в ту ночь видела?

Она с силой поставила чашку на стойку, так что жидкость выплеснулась через край.

– Она умерла. Теперь это не имеет значения.

– Имеет, очень даже имеет, – не согласилась я. Ведь ее кто-то убил. И я напросилась в дом к людям, которые могли уничтожить улику. Кстати, скоро явится и Хавьер.

– Нет, поверь мне, не имеет.

– Кого-то еще твоя камера засекла? Одну из дочек Шарлотты?

В ее глазах мелькнуло изумление.

– Дочек Шарлотты? Нет, с чего ты это взяла? Это была она, и только она. Руби.

Значит, это правда. Господин Монахан был прав. Камера Тейт и Хавьера засекла Руби.

– Но почему ты это скрыла?

– Потому! – Тейт всплеснула руками. – Потому что нельзя вырвать кусочек на тридцать секунд, когда мимо шла Руби. Нужно было показать всю запись. С полуночи до двух, полиция просила именно это, так же?

Я кивнула, не очень понимая ход ее мыслей.

– Я преподаю в школе, – сказала она. – В средней школе. И Хавьер тоже. И нельзя показать все, – голос ее надломился, она почти шептала, – все, что записала камера. Нельзя.

– Тейт, я не пойму, к чему ты клонишь.

Она допила лимонад, поставила чашку на стойку вверх дном, еще раз перевернула, потом посмотрела мне прямо в глаза, словно на что-то решилась.

– Мы вернулись после полуночи, – сообщила она.

Я кивнула, ожидая продолжения. Пока ничего нового она не сказала.

– Вы были в гостях у друзей.

– Были. И изрядно выпили.

И камера засекла, как они, пошатываясь, доплелись до своей двери? Но при чем тут полиция? Супруги Кора испугались, что из-за такой ерунды им станут шить дело?

– Мы сбили оленя, – едва она это сказала, широко распахнув глаза, слова полились потоком, будто давно рвались наружу. – Дело было плохо, Харпер. Серьезная авария. Как минимум надо было менять бампер. Нам повезло, что вернулись домой целыми и невредимыми, – Тейт зажмурилась. – Что вообще добрались до дома. Жутко рисковали. Но решили, что надо ехать, обязательно добраться до дома, а камера, она ведь все записывает, – она показала на входную дверь. – И показала нас в лучшем виде – мы буквально вывалились из машины, едва стояли на ногах. И что мы сделали? Вывели из гаража вторую машину, а разбитую упрятали внутрь. Чтобы отдать ее в ремонт, сначала надо протрезветь, так? И пришлось сделать вид, что оленя мы сбили в другой раз. Решили, что скажем – это было на следующий день. И тогда спокойно отдадим машину в ремонт.

Она поднесла руку ко рту, пальцы дрожали.

– Откуда мы могли знать, что все так обернется? Утром приехала полиция, я сначала решила – это за нами. Всю ночь кошмары снились, будто мы сбили не оленя, а человека. Ведь вся наша жизнь… запросто могла рухнуть.

Ее затрясло, и эта дрожь передалась мне. Вот они, мелочи, которые мы скрываем, чтобы прикрыть себя. Совершаем глупости, чтобы обелить себя, а другого при этом подставляем.

– Хавьеру пришлось взять машину в аренду, и соседи, естественно, заинтересовались, потому что не могли понять, что делает на их улице незнакомая машина. Девочки Шарлотты даже испугались. Мы тогда все испугались, помнишь? И сказали, что эту машину мы купили. В обмен на старую. Теперь будем ездить на этой. Это от отчаяния и по дурости, но к Руби это не имело никакого отношения. И никак бы ее не оправдало. А скажи мы правду, наша жизнь была бы разбита.

– Имело, – не согласилась я. Важно состыковать, где была Руби и когда. А запись на камере – это доказательство. – Никто не знал, что она шла по улице. Вот тебе и нестыковка.

– Если кто и виноват, так это ты, – сказала Тейт, повернувшись ко мне. Ага, с больной головы на здоровую.

– Что?

– Это ты настойчиво заявляла, что она вернулась в два часа ночи. Может, ты что-то не так услышала, через переднюю дверь она вошла или через заднюю – ты же была наверху, так? Но время у нас с тобой все равно не совпадало. Мы хотели сказать полиции, что видели ее, просто не говорить, что она есть на видео. Хотели, думали, надо сказать, так будет правильно. Но Чейз велел не усложнять. Мол, это ничего не изменит. И камеры – более важная улика, чем живой свидетель.

– Чейз так сказал?

Он их обманул. Когда велел Хавьеру не усложнять, он фактически подгонял улики против Руби. Чтобы прижать ее к стенке.

– Во сколько вы ее видели? – спросила я.

Тейт взглянула на часы над плитой, перевела взгляд на меня.

– В четыре утра.

– Ты уверена, что это была она? Что она возвращалась домой в четыре утра?

Она пожала плечами.

– Мы видели своими глазами.

Это уже совсем не понятно. Руби могла выйти снова, потом вернуться. Но она бы не шла по улице в открытую. Это было нелогично, а Руби в логике никак нельзя было отказать – как она пыталась раздружить нас с Тейт, как вообще сеяла раздор. Считала себя особенной, лучше нас всех. И совершить такую ошибку просто не могла.

Ответ напрашивался сам собой, и меня едва не вывернуло наизнанку. Я отступила к выходу, хотя Тейт просила меня остаться.

– Я пойду, – сказала я.

– Поэтому мы ничего и не сказали, – объяснила она. – Чтобы не усложнять простое дело.

Но она ошибается. Объяснение есть, и оно совсем несложное. Ужасающе простое.

Руби вернулась домой не в два, а в четыре.

Там был кто-то еще, как она и сказала.

И этот кто-то проник ко мне в дом через заднюю дверь.

Я слышала, как кто-то вошел, но это была не Руби.

Глава 23

Я вздрагивала всякий раз, когда вспоминала тот скрип задней двери.

Это был кто-то другой. В моем доме. У кого-то еще был доступ. И этот человек вошел в мой дом.

Ехать на работу я просто не смогу. Я быстро набрала номер Анны, секретарши, сказать, чтобы сегодня меня не ждали.

– Я немого приболела… – начала я.

Но она меня тут же перебила.

– Господи, все только про это и говорят… что случилось…

Я не поняла, она спрашивает или утверждает.

– Это ужасно, – сказала я, потому что мне оставалось только говорить правду. – Анна, а машина на парковке стоит? Белая?

Эту машину я на нашей парковке видела дважды, возможно, это журналист, который следит за делом Руби. Сейчас они явятся целой стаей.

– Нет. – Я услышала, как она подходит к окну, проверить. – Нет, только наши. Пресса, что ли? Может, запереть двери?

В прошлый раз мы так и поступили, не пустили эту гурьбу – они хотели нас расспросить, сделать снимки. Ясно, про смерть Руби раструбят на всех каналах, местных и не только.

Я тоже выглянула в окно – нет ли там агента Лока?

– Да, – подтвердила я. – Заприте.

Я должна выяснить, что случилось в ночь, когда убили Труэттов.

Руби отчаянно пыталась доказать свою невиновность, а теперь это предстоит мне. На кружке есть отпечатки моих пальцев. На снимке, что мне подбросили, – я. Если кто-то захочет направить следствие в мою сторону, возможностей более чем достаточно.

Может быть, ответы кроются в записках, которые получила Марго? Все мы что-то скрываем друг от друга – Тейт, я, да все.

Я видела, как вернулся Хавьер, как потом на своей темной машине отъехал агент Лок. Скорее всего, он увидел, что моя машина стоит на месте – еще один стежок, если шить дело мне.

Шарлотты, Мака и Престона Сиверов, судя по всему, дома нет. Обычно машины припаркованы перед домом, но сейчас их не было. Возможно, показывая, что жизнь возвращается в норму, все вернулись к работе. Все, кроме меня.

Есть ли кто в доме Марго и Пола Уэллменов, сказать трудно. Машин перед домом нет, но я все-таки нажала кнопку звонка, надеясь, что ребенок не проснется. Никто не ответил. Я уже начала спускаться по ступенькам, как вдруг со стороны бассейна донесся смех.

На той стороне улицы, среди буро-зеленой пелены деревьев сияло яркое желтое пятно – надувной матрас Николаса.

Запрещающий знак у калитки бассейна сняли. Видимо, местом, где Руби настигла смерть, уже можно пользоваться как обычно.

Марго стояла у бортика бассейна и заворачивала Николаса в полотенце. Наверное, шагах в пяти от места, где нашли Руби.

– Марго! – окликнула я.

Она медленно выпрямилась, подтянула верх купальника.

– Привет.

Но осталась стоять на месте.

– У меня нет ключа. Впустишь меня?

Она перевела взгляд на ребенка, посадила его в коляску.

– Сейчас.

Не спеша откатила коляску в сторонку, поправила верх, чтобы не светило солнце, налила воды в детскую поилку. Я уже подумала, что она обо мне забыла, но она, поглядывая на Николаса, все-таки подошла ко мне. Открыв калитку, тут же вернулась к коляске, подоткнув вокруг талии полотенце.

– Только что к тебе хотела заглянуть, – заговорила я, идя за ней следом.

– Правда?

Она занялась коляской, стала что-то туда укладывать.

Я окинула взглядом бассейн, поежилась, прекрасно понимая, где я стою. Где недавно стояли мы все.

– Я не знала, что бассейн уже открыли.

Она быстро кивнула, из пучка на голове выбилась прядь волос.

– Мы пойдем, – сказала она. – Надо его как-то занимать, да и других дел по горло. Надеюсь, потом заснет. Так и живем.

Она покачала головой.

– Марго, я тоже получала записки.

Тут она наконец остановилась.

– Зря я это сказала, – произнесла она негромко, не поднимая глаз от коляски.

– Хорошо, что сказала. Я думала, их получаю только я. – Она промолчала. – Марго, – я положила руку ей на плечо. – Марго, – повторила я, шагнув к ней ближе.

– Это ужасно? – спросила она, уставившись на меня, голубые глаза словно остекленели. – Эта фотография? Тебе может аукнуться?

Я чуть кивнула.

– Дело плохо. – Я закрыла глаза, и фотография снова всплыла в памяти. – Я что-то спрятала, уже после суда, – добавила я. Если хочу что-то от нее услышать, надо чем-то поделиться с ней. Тем более что терять мне нечего. – Все очень плохо.

Она перевела взгляд на Николаса, потом наклонилась ближе и затараторила:

– Несколько месяцев назад я порядком устала и оставила ребенка с Полом. А он решил куда-то смотаться по своим делам. Убить двух зайцев – это в духе Пола. – Она глубоко вздохнула. – Я спала, когда он вернулся, но я его услышала. А Николаса – нет. – Она шагнула к коляске. – Он остался в машине, Харпер. Пол про него забыл. – Рука метнулась ко рту, будто в такое невозможно поверить. – С ребенком ничего не случилось. Всего-то несколько минут. Я закатила Полу скандал, теперь он считает, что Николаса я ему больше не доверю, наверное, так и есть…

Ее колотила дрожь, я схватила ее за руку, чтобы успокоить.

– Все нормально, Марго. Ты права. С ребенком ничего не случилось. Все хорошо.

– Да, но кто-то… – Она смолкла, увела взгляд на пустую дорогу у меня за спиной. – Кто-то его увидел. И сделал снимок, Харпер. Мой ребенок один в машине. А ведь лето жаркое. – Из ее горла вырвался хрип. – Знаешь, что за это бывает? На таких людей заводят дело, это в лучшем случае. А в худшем?

– Боже мой, Марго, какой ужас. – Теперь все стало понятно – она живет в страхе. Все время с ребенком, боится упустить его из виду. Постоянно страшится, переживает, ведь кто-то видел, что ребенка оставили в машине одного. – Если что, мы все на твоей стороне. Таких мам еще поискать. И по снимку не скажешь, был он один минуту, пять или десять. Это не доказательство.

Ее всю передернуло.

– Знаешь, что убило меня больше всего? Этот кто-то не захотел помочь. Можно было постучать к нам и сказать. А человек просто сделал фото, Харпер. Это кем надо быть?

По спине пробежал холодок, хотя жара была изрядная. На лбу выступил пот, потому что я тоже не знала, кем надо быть, чтобы сделать такое.

– Может, он и хотел постучать? – предположила я. – Ты же говоришь, что заметила быстро.

– Не знаю. Я вообще ни про кого ничего здесь не знаю.

Кашлянув, она вдруг отступила от меня. Я перехватила ее взгляд – она смотрела на калитку бассейна. По тротуару шел Чейз Колби, увидев нас, он сменил направление и пошел в нашу сторону.

– Ничего не говори, – прошептала она и влажной рукой схватила меня за запястье. – Прошу тебя.

– Молчу, – согласилась я и пошла рядом с ней, она катила коляску к выходу из бассейна.

На цементном квадрате, где сквозь швы пробивалась трава, нас поджидал Чейз. Темные очки, что там в глазах, не поймешь.

– Я как раз шел вас навестить, подруги. Узнать, как поговорили с полицией.

Я уставилась на него – на чьей он стороне? И сейчас, и раньше. Он знал, что той ночью видел господин Монахан. Знал, что Тейт и Хавьер видели Руби.

– Все прекрасно, Чейз. Иду укладывать Николаса, – сказала Марго и повезла коляску в другую сторону.

Я видела, несмотря на очки, что Чейз пристально смотрит на меня, будто ждет, что я поделюсь новостями.

– Тебе нечего в это лезть, – сказала я, едва Марго оказалась вне зоны слышимости. – Ты не имеешь права. Это все из-за тебя.

Я махнула рукой, как бы охватывая весь наш квартал, прошлое и будущее, все вместе – и все из-за него. Вот я на него и наехала. От гнева, и от страха тоже.

Но он и бровью не повел, голос звучал ровно.

– Э, нет, Харпер, на меня валить не надо. Я сообщил только то, что узнал от тебя.

– Ты нас к этому подтолкнул, – сказала я, вспомнив текст на доске объявлений, который я нашла у Руби.

– Никто вас не подталкивал. Вы были рады стараться.

Я подошла ближе, понизила голос:

– Я знаю, что тогда видел господин Монахан. И что видели Тейт и Хавьер. А ты это скрыл.

Его щеки чуть провисли.

– Двоим показалось, что они кого-то видели в темноте? Такое свидетельство не принимают всерьез, особенно среди ночи. А у нас была улика. Все остальное – пустые разговоры. Я просто нарисовал вам всю картину как есть. Всем вам. Может, в этом и была моя ошибка.

– Ты не имел права решать за всех.

– Верно, – он заговорил быстрее и злее. – Каждый сам для себя решил, что ему говорить в суде, а что – нет. Хочешь кого-то обвинить? Посмотри в зеркало. Пусть каждый из вас посмотрит в зеркало. Я только хотел, чтобы у нас было тихо. Чтобы всем вам жилось спокойно. Вы были моими друзьями. Моей общиной. Я всех вас прекрасно знал. Знал, что никто из вас на такое не способен. Разве я ошибался?

– По чьему-то поводу ошибался, Чейз.

Он резко втянул носом воздух.

– Хорошо, Харпер, давай разберемся. Кто это мог быть, если не Руби?

Он поднял на лоб очки, будто ждал, когда я наконец пойму. И я поняла, хотя всей душой этому противилась. Эту истину поняли мы все: если преступление совершила не Руби, значит, это был кто-то из нас. Но верить в такое никто из нас не хотел.

– Не знаю, – честно призналась я.

– Правда? – Он наклонился ближе, чуть-чуть, и мне пришлось вскинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. – А я ведь знаю, что Руби сказала Маку возле озера.

Я дернулась и по его лицу увидела: он понял, что допустил ошибку. Мак мне сказал, что никакого разговора с Руби не было, что она здорово выпила и несла всякую чушь. Значит, Мак мне соврал.

– И что же? – спросила я.

Чейз отмахнулся от меня, сделал шаг назад.

– Что она сказала, Чейз? Нарисуй, как ты говоришь, всю картину, давай доказательства.

Он кивнул, принимая мой аргумент.

– Якобы она сказала: Из всех людей именно Харпер, ты представляешь? – он улыбнулся. – Как думаешь, что она имела в виду?

Я покачала головой. Она имела в виду, что я встречалась с Маком. Скорее всего. Или что я забрала ключи, которые она спрятала. Или что стала кричать на нее на вечеринке. Только не то, на что намекал Чейз. Но кто-то этот намек может принять всерьез.

И ничего этого Мак мне не сказал. Зато сказал Чейзу. Мужской клуб, прикрывают друг друга.

– Вы все заодно.

Я отодвинулась от Чейза. Он – не исключение. Хочет себя обелить. Доказать себе самому: он все сделал правильно. Под его взглядом я сделала еще шаг назад.

– Я тебе сразу сказал, Харпер: будь осторожна. Сказал, что она опасна.

Я вдруг подумала: мы стоим у бассейна, а это чуть ли не единственное место, где нет камер. И кто-то отравил Руби прямо здесь. Кто-то увидел в машине ребенка Марго и не попытался помочь.

Опасны мы все.

Все закрутилось, и я снова не могла повлиять на события. Они разворачиваются вокруг меня, наваливаются на меня против моей воли.

Но кто пробрался ко мне в дом той ночью, когда убили Труэттов? И как ему это удалось?

Калитка моего дворика, возможно, была открыта, задвижкой мы почти не пользовались, считая, что опасаться нечего, но задняя дверь в дом всегда заперта. А Руби вышла через переднюю.

Я спустилась во дворик. Конечно, у Руби был ключ. А если она сделала дубликат? Ведь она припрятала целую связку. Но отдельно закапывать запасной ключ?

Мест, где его можно спрятать, не так много. Цветочных горшков, половичков тут нет. Я провела пальцами по дверной раме, но только вывозила их в какой-то грязной саже и сыром мхе. Пошевелила кирпичи у края дворика – может, что-то сунули под них? Нет, кладка прочная.

Вся мебель здесь: соломенное кресло и скамеечка под пару, садись и читай, очень удобно. Я проверила подлокотники, пошарила между планками. Ничего, кроме того, что делают с вещью время и погода.

Напоследок я перевернула вверх дном скамеечку – и оторопела. Вдоль нижней планки шла серебристая полоска клейкой ленты, углы испачканы и отходят от дерева – значит, ее не раз отклеивали.

Я отрывала ленту, и казалось, шла сквозь время по следу призрака.

Кусочки краски сместились… к липкой стороне серебристой ленты был приклеен запасной ключ.

Я вздрогнула. Вот она, безопасность за запертыми дверями и закрытыми на задвижки окнами. Опасность, да еще какая! Кто-то всегда имел доступ к моему жилищу.

И Руби прекрасно знала, что замкам и дверям доверять нельзя. На всякий случай под матрасом держала нож.

Той жуткой весенней ночью кто-то про этот ключ знал. Кто-то, кому сказали: милости просим.

И этот кто-то заходил сюда в ночь, когда убили Труэттов. Прокрался по лестнице, включил душ, чтобы уничтожить какие-то улики.

Смыть все, что она сделала.

Надо поговорить с Шарлоттой. Только как спросишь соседку: это твоя дочь пишет мне угрожающие записки? Твоя дочь – преступница? Ты знаешь, где она была в ту ночь, когда убили Брэндона и Фиону Труэтт?

Почему вообще той ночью случилось то, что случилось? Кому понадобилось убивать Труэттов?

Наверное, Руби, ведя за нами слежку, что-то заподозрила, на что-то наткнулась. И в итоге поплатилась жизнью. И теперь я иду по ее следу.

Кому доверять? Только не Чейзу, он тогда солгал, подтасовал факты, навел следствие на Руби. Полиции? У них сейчас идет внутреннее расследование по делу Руби. Этому агенту рангом выше, которого я едва знаю? Мой брат тогда сказал: надо быть уверенной на все сто. Иначе система тебя перемелет.

Даже если за тобой нет вины, после встречи с системой ты – другой человек. С братом вышло именно так. Прошлое не отпускает его по сей день.

Только система тоже ошибается. Ведь что она такое? Система – это люди, законы, которые люди же и написали, стремясь к справедливости. Но всегда ли эти законы справедливы?

И если система нацеливает свое дуло на тебя, увернуться очень трудно. Она преследует тебя, въедается в тебя, и тебя от нее уже не оторвать.

Дома Шарлотта или нет – неизвестно. Я полдня следила за ее гнездом, но признаков жизни не обнаружила. Даже послала ей сообщение, вполне безобидное: можем поговорить? Но она не ответила.

Томясь от ожидания, я еще раз изучила страницы книжечки Руби, где она записывала, куда по вечерам ходила Уитни. Потому что для себя я решила – это она. И точка.

Именно ей Руби сказала: заходи, если что-то понадобится.

Именно она знала, где стоят камеры и как от них укрыться.

Весной она была у меня на работе, чтобы пройти собеседование и поступить в колледж, и наверняка обратила внимание на мою кружку ПРИВЕТ! И решила этим «приветом» меня попугать.

Но меня смущало время, когда записки оказывались у меня под дверью. Какая тут логика? Первую – ТЫ СОВЕРШИЛА ОШИБКУ – подбросили вечером, когда все мы были на собрании, в комнате у бассейна, обсуждали, кто и когда будет дежурить. Вторую – МЫ ЗНАЕМ – я нашла, когда сама вернулась с дежурства, вот наглость!

День близился к вечеру, Шарлотта молчала, я взяла ту фотографию и, крадучись, двинулась к ее дому, через один от моего.

Камера безопасности Броков смотрела на дорожку перед домом. Я подошла оттуда, чтобы меня видели. Нажала кнопку звонка – в окне что-то мелькнуло. Кто-то выглянул. Но открывать не спешил.

Я негромко постучала, и дверь внезапно распахнулась – Молли тряхнула гривой.

– Что такое? – спросила она, и это было нечто среднее между шепотом и воплем. Смотрит так же, как на прошлой неделе, когда я зашла к ее матери перед встречей у бассейна. Подозрительная и напуганная.

– Где мама?

В жилище стояла тишина, свет приглушен. Шарлотта делает вид, что ее нет дома?

– Не здесь, – ответила она с каменным лицом и начала закрывать дверь.

– Погоди.

Я поставила ногу в дверной проем, и дверь осталась открытой. Кажется, я наконец поняла, откуда взялись эти послания.

Причина – я сама.

В этом самом дверном проеме я в прошлый раз сказала Молли: виновность Руби не доказана.

А Молли уверяла, что доказана.

Помню выражение ее лица: и не верит мне, и сомневается. Она боялась не того, что Руби оказалась рядом с ее домом. Нет, она боялась другого – мне что-то известно. Иначе зачем я в тот день заявилась у их двери, зачем хотела говорить с Шарлоттой? И намекала на то, что Руби невиновна.

Но если Руби невиновна, значит, виновен кто-то другой!

Последняя записка гласила ПРИВЕТ! Ее написал кто-то, кто был в моем кабинете. Сначала я решила, что это Престон. Он работник службы безопасности на нашем кампусе, у него есть доступ ко всем зданиям, и к моему кабинету тоже.

Когда я пришла сюда, я думала об Уитни. Уитни подала заявление на учебу в нашем колледже, она вполне могла быть у меня в кабинете и обратить внимание на кружку с яркой надписью.

Но Уитни увели на собеседование дальше по коридору. А со мной сидели, ожидая результата, Шарлотта и Молли.

– Вообще-то я пришла поговорить с тобой, Молли. – Из заднего кармана я достала фото и протянула ей, глаза ее расширились, она громко сглотнула. – Готова поговорить прямо здесь, если хочешь.

Я шагнула назад, к краю крылечка, здесь наш разговор наверняка попадет на камеру.

Но Молли широко распахнула дверь и вернулась в дом.

Я вошла следом – идеальная чистота, как всегда. Все поверхности вытерты, никакой посуды. Но этот фасад явно дал трещину. Что-то было уже не таким, как прежде. Дверца шкафчика под раковиной болтается на одной петле. Семейные фотографии на стенах так и висят – рядом с Шарлоттой стоит Боб, девочки ростом едва доходят им до плеч. Будто они не выросли. Будто Шарлотта не хочет признавать очевидное.

Я бросила фото на стойку между нами.

– Привет! – воскликнула я. – Расскажи, зачем ты мне это суешь?

Молли глотнула, коснулась рукой горла.

– По-моему, ты сейчас нарушаешь закон.

Но голос звучал слабо, и она оглянулась назад, будто чего-то боялась. Ясно, что я застала ее врасплох. Такой лобовой атаки она никак не ожидала.

– Вовсе нет. А Марго… О чем ты думала, Молли? Почему решила нам угрожать? Что скажут соседи, когда узнают, что это ты?

– Вы все с виду такие хорошие, – она скрестила руки на груди. – Только я вижу вас насквозь. Знаю, кто на что способен.

– Это шантаж, – сказала я, хотя она ничего не просила взамен.

– Я вижу то, что вижу, – Молли пожала плечами. Посмотрела на меня с хитрой ухмылкой. – Ты знаешь, что господин Уэллмен однажды забыл ребенка в машине?

Комната поплыла у меня перед глазами, засосало под ложечкой.

– Да, Молли. Знаю. И знаю, что тебе и в голову не пришло помочь.

Она нахмурилась.

– Что это за отец? Когда он подъехал, у него зазвонил телефон, так он пошел в дом, а про ребенка забыл. А его жена озверела. Просто озверела. – Она покачала головой. – Это нормально?

Тейт права – из-за такой мелочи вся жизнь может пойти насмарку.

Но ведь Молли – не случайный прохожий?

– И ты просто оставила малыша в машине? А постучать в дверь не додумалась? Сказать им?

Она пару раз моргнула, будто такое не пришло ей в голову.

– Он был в полном порядке, – объяснила она. – Иначе я бы его не оставила. Ясное дело.

Но я явно задела ее за живое.

– Ты не все понимаешь из того, что видишь, – сказала я.

Ее глаза сузились.

– Прекрасно понимаю. И вижу то, чего не видите вы. Возьми Престона, он наш сосед, но флиртует с моей сестрой, а ей всего восемнадцать! И никто ни слова не говорит. Ты знаешь, что один раз он привел ее к себе? В прошлом году?

Я покачала головой.

– Я этого не знала.

Но я знаю другое: надо уметь молчать, а лучшая защита – это нападение. Вот Молли и пошла в атаку. Сейчас она расскажет все, выложит все наши тайны в свое оправдание.

– Она пошла на вечеринку в колледже, а он явился и всех разогнал. Ну, и ее там увидел. Отвез домой.

– По-моему, поступил очень достойно, – заметила я.

– Ты так считаешь? – Она скривилась. – А в колледже ходят слухи, что кто-то из охраны приходит на вечеринки и всех разгоняет. Всех, да не всех. Что хочет, то и делает.

Я ТЕБЯ ВИЖУ.

Значит, записка, которую я нашла в кабинете Сиверов, предназначалась Престону. Я, Марго… и Престон. Тут есть связующая нить. Мы все выступали в суде, когда слушалось дело Руби.

Угроза была очевидной. Скажи, что это Руби. Этих показаний и держись. Пусть это будет Руби.

У каждого из нас свои секреты, и никто не хочет, чтобы тайное стало явным. И Молли напоминает нам о том, что мы и сами хорошо знаем: подозреваемым может стать любой из нас. Если виновна не Руби, значит, виновен кто-то из нас.

– Вам до этого нет дела, – продолжала Молли. – Что там мутит Престон, вам все равно. Всем, кроме Руби.

– Руби за ним следила?

– Она была в курсе. Как-то пришла к нам в класс на замену. И спросила меня, а потом и Уитни – не хотим ли мы ей что-нибудь рассказать? Сказала, если что, можем прийти к ней, пообещала, что никому не скажет, что узнала это от нас. – Она закатила глаза. – Ты же знаешь Руби, она наверняка хотела вставить ему пистон.

Престон знал, что она за ним наблюдает, ясно, что он ей не верил. Может, считал, что и мне про его дела известно. Или Руби рассказала об этом Маку, когда он навестил ее в тюрьме. А потом пришел ко мне, выведать, много ли знаю я.

А не поехала ли у меня крыша? Везде, в каждом мерещится опасность. Любой мотив, любое взаимодействие – я уже в сомнениях. Будто весь фундамент нашего квартала – это полуправда и невинная ложь.

– Ты и его сфотографировала?

– Зачем он лез к моей сестре с разговорами? Его вообще надо отсюда выгнать! – Молли уперла руки в бедра, будто показывала свою силу. – Думаешь, все, когда узнают, обозлятся на меня?

– Да, – подтвердила я. Ведь дело не только в Престоне. – Думаю, обозлятся, и даже очень.

Молли протянула мне фотографию, словно намекая: мне пора, и не стоит забывать, на чьей стороне сила. Но я еще не закончила.

– Руби сказала вам, что всегда можете к ней обратиться. Это с твоих слов.

– Да, хорошо, что не понадобилось.

– Она оставила для вас запасной ключ, – продолжала я. – Сказала, где он лежит.

Молли только нервно сглотнула.

– Я знаю, что Уитни в ту ночь выходила из дома, – Молли наверняка это знала. И Шарлотта тоже. Все они знали. И перевели стрелку, чтобы под подозрение попал кто-то другой.

Когда Руби вернулась, Шарлотта решила отправить дочерей подальше, я же видела большую сумку. Пусть уезжают. После смерти Труэттов Шарлотта тоже отправила их к отцу. Не потому, что за них боялась. Она боялась того, что они, возможно, натворили.

Молли нарочито подняла плечо.

– Ну выходила потусоваться с друзьями на том краю озера. И что?

Но смотрит в сторону.

– Молли… Что ты сделала?

– Я? Ничего, – она скрестила руки на груди. – Только не делай вид, что Руби – невинная овечка. Даже не думай. Она отсидела в тюряге, – в голосе зазвенели нотки, свойственные ее матери. – Она всех вас выставила дураками. Знаешь, чем она тут занималась? Хотела всех вас перессорить.

Нет, Молли, она следила за тобой. Пыталась разобраться, что на самом деле произошло. Хотела докопаться до истины. И вот она мертва.

– Руби только и делает, что врет, – не останавливалась Молли. – Нам мама так и сказала. И раньше, и сейчас. Знаешь, что у нее есть машина?

– Что?

Меня окатила волна холода, и Молли улыбнулась. Будто поняла, что все-таки меня добила. Я забыла, что такое семнадцать лет. Когда ты уже почти взрослый и входишь во вкус – с тобой свобода, с тобой сила.

– У нее белая тачка, – сообщила Молли, – припаркована в стороне от дороги, ближе к яме. Уитни сама видела. Руби могла ехать куда ей надо, а сама взяла тачку у тебя. Значит, и тебе голову морочила. Знала, что это сойдет ей с рук.

Я закрыла глаза, покачала головой. Все-таки это Руби. Конечно же, она.

– Я не говорила, что она хороший человек, – сказала я. – Но это еще не значит, что она – убийца.

Ее лицо посуровело.

– Мама сказала, что будет пересмотр дела. Но виновна все равно она, Руби.

Голос ее надломился.

Мне стало ее жалко. Несмотря ни на что. Чего не сделаешь, чтобы защитить сестру или брата. Порой не знаешь, помогаешь ты или вредишь, но ведь что-то делать надо? А как иначе?

Как мы по мелочам обманываем родителей – нет, он никуда не уходил. И этот обман становится твоей второй натурой. Помню, как ночами я лежала без сна и вслушивалась – когда брат вернется домой?

А потом страх заставляет тебя лгать по-крупному, и страдает вся семья.

Я ушла, оставив Молли одну, в пустом доме. Когда-нибудь ей придется заглянуть себе в душу – и понять, что она наделала.

Глава 24

Белая машина.

Если верить Молли, белая машина припаркована в стороне от дороги, у ямы.

Но уже темно, следователи обходят местных жителей, вдалеке горит фонарь, хозяин которого, судя по направлению света, приближается. Миновав дом Тейт и Хавьера Кора, луч ненадолго застыл перед моим.

Я не шевельнулась, просто тенью у окна смотрела на улицу. Наверное, так чувствовала себя и Руби, когда из дома Труэттов наблюдала за каждым, кто проходит мимо, – люди идут и понятия не имеют, что в доме кто-то есть и он видит абсолютно все.

В свете лампы над моим крыльцом я увидела лицо – Престон. Но он неторопливо пошел дальше по тротуару. Может быть, снова вышел на дежурство. Или что-то высматривает. Какую-то угрозу – он знает, что она есть, но откуда она исходит?

Я ТЕБЯ ВИЖУ.

Неужели мы никогда не видели, кто мы есть на самом деле?

Едва Престон скрылся из виду, я вышла через заднюю калитку и осторожно ее заперла. Двигаясь вдоль заборов, я слышала привычные вечерние звуки, что доносились из каждого дома, все погружалось в тишину, разве что негромко гудели кондиционеры.

Я повернула за угол, прошла через улицу, и внешние звуки сразу набрали силу, в ушах зазвучала мелодия озера. Сверчки, перекличка лягушек – эти звуки звали меня к себе, вглубь деревьев, чем-то заманивали.

Поначалу, войдя в лесок, я растерялась. Тропинки нет, только деревья, ветки, под кустами что-то шевелится. Когда возвращаешься – легче, огни квартала помогают найти верную дорогу.

Я закрыла глаза, прислушалась, чтобы лучше понять, где я. Впереди плещется вода, значит, это берег – и я взяла левее, пошла через лесок. Заблудиться невозможно, лесная зона здесь неглубокая. И я упрусь либо в дорогу, либо в озеро. Справа веяло озерной прохладой.

Через каждые несколько шагов я включала фонарик своего мобильника, но привлекать к себе внимание нельзя – вдруг тут бродит кто-то еще? Постепенно глаза привыкли к лесу. Луна освещала землю россыпью ясного бледного света, тени стали четче – формы деревьев, веток. Царапались плотные кусты.

И вдруг лес кончился. Были деревья – и вот их нет. Я вышла на открытое пространство.

Посветила вокруг: плоский круг почвы, в центре – пепел. Тут явно кто-то бывал. Окурки сигарет, где когда-то горел костер, чуть подальше – бутылка из-под пива, углубления в поверхности, наверное, через лес волокли лодку.

Но машины нет. Справа от меня озеро, здесь молодежь и спускала на воду лодку. Я двинулась налево, там находилась проселочная дорога. Тропинка узкая, каменистая, то ныряет вниз, то вьется вверх, машинам тут делать нечего. Запросто проколешь шину, а то и чего хуже случится.

Еще один поворот – и я ее увидела. В лунном свете сверкнул металл. Ярко-белая машина, спрятана за обочиной проселочной дороги.

Я прибавила шагу и подошла вплотную. Да, именно эту машину я видела раньше. Тонированные стекла, шины заляпаны грязью. Номерных знаков нет.

Но откуда мне знать, что это машина Руби? Почему Уитни или Молли так решили? Может, Молли это просто наплела, чтобы привлечь внимание к Руби.

Я осторожно обошла автомобиль – как Престон, когда она стояла на нашей парковке. Тонированные окна, вокруг темно – внутри ничего не видно. Посветила фонариком в окно, но там только густые тени.

Собравшись с духом – вдруг среди ночи завоет сирена? – я взялась за ручку. Но пассажирская дверь заперта, сигнализация не сработала. Я попробовала другие ручки – все заперто. Под дверью водителя – кнопочная панель.

Замок – это не гарантия безопасности…

Я поискала в телефоне, что это за модель, можно ли перекодировать замок. Нашла производителя и узнала: машина открывается кодом из пяти цифр, но после трех неудачных попыток замок будет заблокирован, и придется вызывать специалистов.

Я уже собралась уходить. Ее эта машина или нет, я не знаю, внутрь не попасть. Но есть три попытки – и я решила попробовать.

Первая – день рождения Руби. Эта дата мне хорошо известна, перемножаешь день рождения на месяц – и получаешь год. Я нажала нужные кнопки – вдруг сработает?

Нет.

Какие еще цифры она могла взять для кода? Зная Руби, можно предположить, что она придумает что-то неожиданное. Даже не думая о том, чтобы кого-то перехитрить.

Я набрала 1–2–3–4–5, какие у меня еще варианты?

Не сработало.

Осталась последняя попытка, но никакая дата не шла в голову. Я ходила взад и вперед, пытаясь вспомнить день рождения ее отца, чего-то важного в ее жизни – и тут замерла.

Ведь эту дату она написала на передней странице обложки своей книжечки. 28–6–19.

Дата освобождения из тюрьмы! Она много значит в ее жизни. Не просто пометила книжечку датой, а записала код.

Я затаила дыхание и нажала на кнопки: 28619.

В ночи раздался щелчок – замок открылся! Значит, сомнений нет – это ее машина.

Она припарковала ее возле нашего здания, зная, что все мы в отпуске. А когда поняла, что я ездила на работу и машину видела, убрала ее в другое место.

Молли оказалась права. Руби взяла мою машину, но никуда на ней не ездила. Попросила ее, чтобы получить мои ключи. Так удобнее. Притворилась, что целый год не садилась за руль. Притворство, сплошное притворство.

Получалось, что все это она задумала давно. Все четырнадцать месяцев она вынашивала план. Она не приехала ко мне на своей машине, взяла такси. Притворилась, что ей нужна помощь, что ей нужна я.

Руби вернулась не только за деньгами, не только за ключами. Она решила докопаться до истины и устроила за нами слежку. Чтобы отомстить.

Боже, она ненавидела нас лютой ненавистью! Четырнадцать месяцев эта ненависть зрела, копилась в ее сердце.

Я открыла водительскую дверцу, и, выдавая меня, зажегся верхний свет.

Руби обманщица. Руби преступница. Руби жертва.

С какой из них я имела дело? Какая из них подлинная Руби?

В машине пусто, только в бардачке лежит чек на проданную машину. В подставке для чашек – обертки от конфет и банка из-под содовой воды, будто здесь прятался ребенок. Сзади между полом и сиденьем одеяло – видимо, она тут спала или собиралась.

Или просто готовилась сорваться в любую минуту. Если окружной прокурор решит, что они готовы пересмотреть ее дело. Но она уже не верила, что система примет решение в ее пользу.

Я подняла одеяло и увидела, что она под ним прятала: коробка для папок, крышка закрыта.

Коробка с личными вещами Брэндона Труэтта из моего кабинета.

Я открыла коробку – там было все, что я в нее положила. Стопка журналов, пришедших к нам по ошибке, на них фото, мне улыбаются он и Фиона. Подарочная карточка от Visa, мы вложили ее в поздравительную открытку, торчит в углу рамки.

Сбоку картонная коробочка, которую привезли на работу уже после его смерти. Видно, что Руби ее вскрыла. Края смяты, боковины вдавлены, но верхний клапан закрылся сам по себе.

Я раскрыла картонную упаковку, и меня затошнило, бросило в жар, шея покрылась гусиной кожей.

На белой коробочке простым шрифтом было написано: «детектор угарного газа».

На снимке под этикеткой была модель, что стояла у них в доме. Такая же, что и во всех наших домах.

Видимо, Брэндон Труэтт заказал это устройство, но по ошибке в графе «доставка» указал рабочий адрес. Воспользовался нашей подарочной картой, сидя за своим рабочим столом, и сделал заказ.

А когда заказ доставили, его уже не было в живых.

Я закрыла глаза, постаралась наладить дыхание – наконец мне стало ясно, что же нашла Руби.

Детектор угарного газа из их дома никто не забирал. Его никто не спрятал, не выбросил в озеро, готовя им темную и жестокую смерть.

Скорее всего, Труэтты сняли его сами – надоело бесконечное гудение, или детектор сломался, и его надо было заменить. А замену привезли, когда в ней уже не было необходимости.

Кто мог знать, что детектора на месте нет? Кто мог воспользоваться этим, когда готовил их убийство, ночью, в тишине, поняв, что детектор не нужно снимать самому?

Или…

Или…

Руби истолковала это как-то иначе?

Из леса донесся шорох, и я вскинула голову, под ребрами заколотилось сердце.

Через проселочную дорогу прямо перед машиной прошелестел енот и исчез в кустарнике на другой стороне.

Неужели такое возможно?

Надо все просчитать. Тщательно все проверить, как это наверняка сделала Руби, и прийти к простой и жуткой истине: Труэттов никто не убивал.

Я побежала, сунув под мышку коробочку с детектором угарного газа – единственное, что сейчас имеет значение. Доказательство. Доказательство, если эту улику удастся осмыслить.

Доказательство. Но мне нужно увидеть своими глазами. Чтобы быть уверенной на все сто.

Задыхаясь, я неслась сквозь деревья, прутики врезались в ноги. Впереди за деревьями мелькали огни – это меня зовет к себе Холлоуз Эдж.

Что мы наделали? Что мы наделали?

Несчастный случай привел к трагедии, а мы решили это скрыть? И свалить вину на Руби?

Потому что, если чего-то нет, как докопаться до истины? Ведь доказательства отсутствуют.

Я выбежала на дорогу – теперь не важно, увидят меня или нет. Престон, следователи, соседи, которые, возможно, смотрят в свои окна, слышат мое прерывистое дыхание за своими заборами.

Сейчас важно одно.

Попасть в дом Труэттов. И понять, что там произошло.

Я не остановилась у своей калитки, а пошла дальше, к дому Труэттов. Открыла калитку, бегом через дворик, где тогда оставили собаку. Наверное, на всю ночь…

Через заднюю дверь я вошла в гостиную, и меня снова обдало сыростью. В центре коридора посмотрела наверх. На выцветший кружок. Детектор снял не убийца, а сами Труэтты, за несколько дней до смерти. Это бесконечное жужжание, прибор надо заменить…

Дверь в гараж, прямо возле лестницы, тогда была приоткрыта. Ключи Фионы – в замке зажигания, обычно висели у входа в гараж.

Фиона решила уехать, Брэндон пытается ей помешать, закрывает гаражные ворота…

Они ссорятся. Фиона хлопает дверцей машины, этот хлопок есть на записи камеры у дома Броков, она идет за мужем в дом, на минутку…

Послушай, давай поговорим, предлагает Брэндон.

И они начали говорить, сначала в кухне, потом поднялись наверх, абсолютно забыв о включенном двигателе машины.

Я пошла за ними, за их привидениями, наверх, в хозяйскую спальню. Прямо над гаражом.

Выплеснув эмоции, супруги перегорели, выдохлись. Или их отвлекло что-то другое. Накатила усталость.

Я смотрела на пустую комнату с того же места, где стояла так давно, когда их нашли, не в разных комнатах, как сплетничала Руби, а вместе.

Я медленно справилась с дыханием, от воспоминания сковало горло – и тут я услышала звук.

Это, взрывая тишину, скрипели ступеньки лестницы.

Я вся напряглась, сосредоточилась.

Еще один шаг, и стало ясно – я здесь не одна.

Вторник, 9 июля

СТРАНИЧКА ОБЩИНЫ ХОЛЛОУЗ ЭДЖ

Тема: Кто-то еще слышал?

Отправлено: 0:13

Марго Уэллмен: Это был ВЫСТРЕЛ?

Глава 25

Под мышкой у меня торчала коробочка с детектором, другой рукой я полезла в задний карман за телефоном.

– Кто здесь? – раздался от основания лестницы женский голос. – Здесь кто-то есть?

– Шарлотта? – отозвалась я и пошла к лестнице.

Она стояла на второй ступеньке снизу, полностью укрытая тенью.

– Господи, – пробормотала она и, едва слышно хмыкнув, шагнула назад. – Напугала меня до смерти. Что ты здесь делаешь, Харпер?

Я спустилась вниз, хотя она продолжала крепко держаться за перила, чтобы увереннее чувствовать себя в темноте.

– Я кое-что нашла.

Я крепче прижала к себе коробочку. Доказательство. Доказательство того, что Руби невиновна.

– Здесь? – спросила она. – Ты взломала дверь? Я что-то услышала, и задняя дверь…

Я посмотрела вдоль коридора – задняя дверь полностью распахнута.

– Не я. Руби.

Шарлотта фыркнула.

– Понятное дело. – Даже в темноте я увидела, как взлетели над плечами ее волосы, когда она тряхнула головой. – А это что, Харпер? – Она показала на зажатую под мышкой коробку. Объясню, но не сразу. Мне нужно кое-что выяснить.

– Давай мы… выйдем отсюда? Вернемся ко мне?

В этом доме такая духота, что дышать просто нечем. И я не вижу выражения ее лица.

Я обошла ее, намереваясь отпереть входную дверь и выйти, но Шарлотта схватила меня за запястье. Не крепко, но с явным намерением меня остановить.

– Ты нарушаешь право собственности, Харпер, – голос звучал спокойно и непоколебимо. – Говори, что ты нашла.

Даже в этой духоте меня прошиб холод. Это моя соседка, которую я знаю целую вечность. Я бываю у нее дома, обращаюсь за советом, принимаю ее помощь…

И вдруг оказалось, что передо мной – незнакомый человек.

– Я нашла машину Руби, – сказала я. Эта безобидная правда позволит нам выйти из дома. Пусть нас увидят камеры. Не так опасно, когда знаешь, что за тобой наблюдают. – Могу тебе показать.

Но Шарлотта не шелохнулась, не отпустила мое запястье. Какие холодные пальцы! Хотя в доме невыносимая духота.

– У нее была машина? – спросила она. – Боже, она всех нас провела. Она была жуткой стервой, Харпер.

Именно это я сказала Руби на вечеринке. Шарлотта ослабила хватку, и я высвободила руку. Но она продолжала стоять между мной и дверью и выходить не собиралась.

– Она ни в чем не виновна, – сказала я, отступая. Ведь есть другая дверь, другой выход…

– Виновна. И сейчас она мертва. А мы должны прийти в себя и жить дальше.

Это моя соседка. Голос разума, всегда спокойна и деловита, все полностью под контролем. Это она сказала: лучше ее просто не замечать.

– Харпер, остановись.

Только сейчас я заметила, что медленно отступаю по коридору, а она шаг за шагом следует за мной.

– Послушай… – Я вытянула руку, чтобы удержать ее на расстоянии, хотя что она может мне сделать? Мы одного роста. В особом буйстве никто из нас не замечен. От конфликтов все уклоняются, дальше тонких намеков дело не идет. – Я знаю, что в ночь, когда умерли Труэтты, Уитни была на озере. И той же ночью она забралась ко мне в дом. Я думала, что это вернулась Руби, но я ошиблась. У меня в доме была Уитни.

В тишине она схватила ртом воздух.

– Ты можешь это доказать?

Интересно, зачем ей доказательство? И чего она хочет? Пока про доказательство знаю только я, бояться нечего. Но когда о нем узнает она…

– Ты все знала, – сказала я. – И тоже думала, что это Уитни.

О том, что Уитни ночью выходила, ей сказал господин Монахан…

Шарлотта подошла ко мне вплотную.

– Ты бы поступила точно так же, – прошептала она, будто нас могли услышать. – Однажды, когда у тебя появятся дети, ты меня поймешь.

– Ты ее спросила, Шарлотта? – мой голос зазвенел от ужаса. – Ты ее хотя бы спросила?

– В какой-то момент, когда они становятся подростками, ты их теряешь, – сказала она, словно возвращаясь к своей обычной роли советчика. – Они уходят тихо, а тебе надо просто быть внимательной, предвидеть, что им нужно.

Господи, здесь никто друг с другом не разговаривает. Никаких вопросов напрямую. И вот во что мы превратились. Вот во что это вылилось.

– Уитни ничего не сделала, – начала объяснять я. – Она просто гуляла с друзьями на озере, а Руби их услышала, – а ведь она говорила, что там был кто-то еще, но никто не захотел ее слушать. – А потом Уитни пришла к нам в дом, потому что Руби ей сказала: приходи, когда хочешь. Только самой Руби дома не было.

А мы-то считали, что точно вычислили, когда и куда Руби ходила. Решили, что она спустилась к озеру, чтобы избавиться от улики, и тут же вернулась.

Требовалась ли Уитни в ту ночь помощь – не знаю. Может, просто хотела с кем-то поговорить. Или смыть следы ночной гулянки, прежде чем идти домой. На следующее утро все про это забыли – случилось нечто более серьезное – и решили скрыть все, что делали той ночью.

– Можешь мне поверить, Шарлотта, – четко произнесла я, – Уитни не убивала Труэттов.

На секунду Шарлотта замерла, потом кивнула головой.

– Значит, я поступила правильно. Виновата была Руби.

Она снова строит из себя праведницу, которая вершит справедливый суд! Я поежилась. Кто эта женщина, рядом с которой я прожила столько лет?

– Поступила правильно? Ты ее отравила! Между прочим, я взяла ту кружку, а ты мне ничего не сказала!

Я с ужасом поняла, что антифриз был в кружке Руби с самого начала. Руби забыла, куда ее поставила, а потом взяла мою. Но уже успела выпить из отравленной, а все решили, что она просто пьяна, еле стоит на ногах. И на наших глазах яд медленно делал свое дело…

– Я видела, что ты ее сполоснула, Харпер. Не надо придумывать лишнего.

– Не надо изображать… – Я прикрыла глаза, меня охватила ярость. – Этого никто не делал, Шарлотта! – прокричала я. – Труэттов никто не убивал. Это был несчастный случай! Несчастный случай, понимаешь? Трагический! Но их никто не убивал.

И я показала на коробку у себя под мышкой.

– Что это? – спросила она, потому что мы стояли в полутьме, где ничего видно не было. И не поймешь, что произошло раньше, что происходило в эту секунду. Все утонуло в духоте и неразберихе.

– Идем, – сказала я и пошла к задней двери, она двинулась следом.

Но когда мы спускались по ступенькам во дворик, она взяла меня за предплечье. Со стороны могло показаться, что она хочет меня поддержать.

– Стой, – велела она, и мы остановились в центре дворика. Набрав в легкие воздуха, я повернула коробочку этикеткой к Шарлотте. В свете луны была четко видна надпись.

– Детектор угарного газа, – прочитала я. – Брэндон заказал его незадолго до смерти. Старый вышел из строя. Его никто не забирал и не прятал. Это был жуткий несчастный случай. В котором никто не виноват.

Наши взгляды встретились. Светила луна, и в белках глаз Шарлотты отразился охвативший меня ужас.

– Ты не можешь этого знать, – сказала она. – Полиция бы это нашла. Или отследила бы по его кредитке.

– Эту покупку он оплатил подарочной карточкой, – объяснила я. – Коробочку принесли в колледж, и я ее даже не открыла. А Руби ее нашла.

У Руби было четырнадцать месяцев, чтобы все просчитать, восстановить цепь событий – ведь она точно знала, что ни в чем не виновна. Но если не она, тогда кто?

И она искала, полная подозрений. И добралась до тошнотворной истины. Как докажешь свою невиновность, если перекладывать вину не на кого? Если обвинять – некого?

Потому что никого и не было.

– Покажи, – попросила Шарлотта и попыталась вырвать у меня коробку. Но я крепко ее держала и отвела руку подальше.

– Ты хоть понимаешь, что наделала?

Может, что-то в ней шевельнется? Раскаяние, сожаление? Что-то подлинное? Нет, ничего. Она зашла слишком далеко, уже не свернуть. А назад пути нет, выхода – тоже.

Я вдруг увидела ее всю, поняла, как она дошла до этой точки, на что была готова, чтобы сохранить свои ценности. Защитить семью – разве это не праведное дело? Только построено оно на лжи и недомолвках.

Она бросила на меня недобрый взгляд, осмотрела дворик, остановилась на открытой двери в дом. Я поняла – теперь она ни перед чем не остановится.

Я пробежала через дворик, толкнула калитку, она со скрипом распахнулась и ударила по другой стороне забора. Скорее домой, запереть дверь, позвать кого-то на помощь…

– Стой! – крикнула она и, догнав меня, стала выкручивать мне руку, уже около моего забора.

– Что тут творится? – раздался чей-то голос. Мы обе, как по команде, повернулись.

Перед нами, с пистолетом, бестолково направив его в землю, стояла Тейт.

– Зачем тебе пистолет, Тейт? – спросила я. Волосы завязаны в пучок, в пижамном костюме, выглядит совсем молодо – весь облик никак не вяжется с пистолетом в руке.

– А ты как думаешь? – Она махнула оружием. – Для самообороны. Чтобы защититься. Что вы делали в доме Труэттов?

Тейт яростно махнула пистолетом в сторону калитки у нас за спиной, и я съежилась – на миг попала под прицел.

– Тейт, – сказала Шарлотта, – ради бога, опусти пистолет. У нас просто разговор…

– Я все слышала, – сказала она, позади скрипнула калитка ее дома. – Слышала, как вы орали.

– Все нормально, – заверила ее Шарлотта. – Тейт, иди спать. Убери пистолет и…

– Шарлотта убила Руби, – выпалила я. Пусть об этом знает кто-то еще. Тогда доказательство – истина – не исчезнет. Его никто не зароет, чтобы под подозрение попал другой человек. Позови на помощь, Тейт, позвони в полицию, сделай что-то!

Но Тейт просто стояла с пистолетом и смотрела на нас.

– Харпер, остановись, – прошипела Шарлотта сквозь стиснутые зубы. – Мы все здесь заодно. Поезд ушел, все кончено. Ее больше нет.

– Потому что ты ее убила, – повторила я.

– Хватит! Я хотела всех защитить. Она была опасна. Тейт, ты это прекрасно знаешь. Знаешь про ее подвиги. Она была очень опасна.

Опасна, но не в том смысле, в котором Шарлотта пыталась ее выставить.

– Труэттов она не убивала, – сказала я.

– Этого не может быть, Харпер, – возразила Тейт. – Я же тебе говорила, на камере никого другого не было…

– Их вообще не убивали, Тейт, – сказала я.

– Что?

Ее было едва слышно.

– Это был несчастный случай. Жуткий, но все равно несчастный случай. И виновных тут нет. Думаю, я смогу это доказать.

– Тейт, – Шарлотта сделала успокаивающий жест. – Свою роль сыграл каждый. Ответственность за это несем мы все. – Она показала на коробочку, торчавшую у меня под мышкой. – Прошу тебя, забери это.

Тейт медленно переводила взгляд с одной из нас на другую, взвешивая, как поступить. На что решиться. Прикинуть, какой вариант в большей степени пойдет ей на пользу.

Руби была права, в этом деле замешаны мы все. Мы вступили в сговор против нее, возможно, сами о том не подозревая. Сделать такое поодиночке мы не могли. А вместе мы – сила. Можем устанавливать законы, навязывать правила, кого-то привечать или отталкивать.

Мы так много знаем друг о друге. У каждого на другого есть компромат. Поэтому все и боятся открыть рот, нарушить хрупкое равновесие и выдать себя.

– Тейт, – сказала я, когда она шагнула ближе. – Прошу тебя. Ты не понимаешь. Эту штуку нашла Руби. Она знала…

– Молчите, – вдруг скомандовала Тейт и навела на меня пистолет. – Обе. Просто. Замолчите.

Мы машинально подняли руки. Я вообще перестала понимать, с кем имею дело.

Все друг друга фотографируют, что-то друг за другом записывают, и у каждого – двойное дно. С одной стороны, мы знаем, что за нами наблюдают, а с другой – не хотим себе в этом признаться.

Есть фасад, а сквозь щели из него сочатся тайны.

– Тейт, ты же понимаешь, – спокойствие улетучилось из голоса Шарлотты, он звучал умоляюще. – На что ты готова ради своих детей. Чтобы их защитить.

– Понимаю.

Тейт прочно уперлась ногами в землю.

Я решила, что она хочет защититься. Для этого ей и нужен пистолет. Но защита бывает разная. Смотря что мы хотим защитить. Получается, я их обеих не знаю. Не знаю, на что они способны.

Тейт отвела задвижку на ребре пистолета. Я услышала щелчок – и перестук собственного сердца.

– Погоди, погоди, – взмолилась я.

Но ее рука поднималась все выше, пока не оказалась прямо над ее головой. Она зажмурилась и с оглушительным шумом выстрелила в воздух.

Я скрючилась, выронила коробочку, зажала уши руками. Звон утих. Когда открыла глаза, Тейт таращилась на свой пистолет. Ее оттолкнуло на несколько шагов, она забыла про отдачу, словно не знала, что будет, если нажать на курок.

Одно было ясно – сейчас сюда сбегутся люди.

Я услышала шаги, скрипнула задняя калитка, Хавьер выскочил в ночь прямо в домашних трусах.

– Тейт?

Он замер на месте.

– Хавьер, – она махнула пистолетом в нашу сторону, – подними эту коробку.

Хавьер послушно выполнил приказ, кинув на меня быстрый взгляд, когда опустился передо мной за упавшей на землю коробочкой. Внимательно ее оглядел, нахмурил брови, и посмотрел на жену так, будто видел ее впервые в жизни.

Следующим с другой стороны принесся Чейз, среагировав на звук выстрела почти мгновенно.

– Ого, – произнес он. – Всем успокоиться! – Он оглянулся, не идет ли кто-то еще. – Черт.

Медленно, со скрипом, открылась калитка Шарлотты, в темноте я разглядела пару глаз.

– Мама?

Уитни в футболке огромного размера, со спутанными волосами, терла полусонные глаза. Она выглядела незрелой девчонкой, которая не понимает, какие события привели к этой минуте. Не представляет, какую роль в этой истории сыграла она сама.

У нее за спиной с выпученными глазами возникла Молли, наши взгляды встретились. Наверное, она все поняла. Еще один тайный наблюдатель.

Мы стояли в окружении деревьев, что росли по ту сторону наших заборов, без камер и без прочих свидетелей.

– Какого черта здесь творится?

Рядом с Чейзом возник Престон, будто представители силы – это они, а не мы трое, знавшие все и вооруженные пистолетом.

– Звоните в полицию, – попросила я с мольбой в голосе. Бездействовать нельзя. В этом и кроется главная опасность.

– Подожди, Харпер, – заговорила Шарлотта. – Слушайте, мы здесь – одна семья. У любой семьи есть свои тайны. И выносить их на общий суд незачем. От них наша связь только крепнет.

Открылась еще одна калитка, и мы дружно обернулись.

– Девочки, – Шарлотта пыталась вернуть себе контроль над ситуацией, хотя ее руки все еще были подняты над головой, никаких внезапных движений. – Идите в дом. Никому ни слова.

Но они обе остались стоять, глядя на сцену, что разворачивалась на их глазах.

Престон глянул на Мака – тот подходил неторопливо, реагировать не спешил. Чейз смотрел на всех нас, стараясь разрешить загадку.

– Харпер говорит, что Труэттов никто не убивал, – вступила Тейт. Все переглянулись, оценивая друг друга, в глазах изумление, голоса смолкли.

– Руби невиновна, – заявила я. – Труэтты умерли из-за несчастного случая, и Шарлотта не хочет, чтобы кто-то об этом знал. Она отравила Руби, – заключила я, хотя доказать это не могла. Был только разговор в доме, без свидетелей.

И никакая мы не семья.

Нам по душе преступления и сплетни. Подглядеть в дом к соседу, прикоснуться к чему-то, что ярче и интереснее нас самих.

Да, мы сила, как нам и казалось – в поисках опасности, в желании от нее запереться. Мы ввели себя в заблуждение и в итоге стали кучкой лжецов. Даже хуже, мы придумали себе легенду, на которую сами же купились. Пришлось в нее поверить, согласиться с тем, что убийца был, он жил здесь, совсем рядом.

Им мог оказаться кто-то из нас. Даже ты сам. Любой в нашем узком кругу.

Нет, только за пределами нашего круга.

Из ничего мы породили чудовищ. Нами завладел страх.

Истина там, где толпа. А смерть там, где вымысел.

– Мы не будем звонить в полицию? – закричала я дрожащим голосом. – Вы это серьезно?

И Тейт, с пистолетом, широко развела руками, словно угрожая всем нам.

– Вы слышали ее? Вызывайте полицию, черт вас дери!

Хавьер демонстративно хлопнул себя по трусам и пошел к дому. А Престон достал из кармана телефон.

Мне вдруг стало страшно. Что они скажут? Кого будут защищать?

Какой вариант сочтут для себя более безопасным?

Из заднего кармана дрожащими пальцами я вытащила мобильник. Все смотрели, как я нажимаю клавиши. Никто меня не остановил, когда я поднесла телефон к уху и сказала то, что сказала.

– Это Харпер Нэш. Срочно приезжайте в Холлоуз Эдж.

Соседи смотрели на меня во все глаза, в воздухе запахло грозой. До них постепенно доходило, что все мы – соучастники. Что все мы либо ошибались, либо врали по мелочи – и эти мелочи выросли во что-то большое. Осудили невинного человека.

И все мы так или иначе причастны к событиям, приведшим к ее смерти.

– Моя соседка убила Руби Флетчер, – произнесла я внятным голосом, потому что на другом конце мои слова наверняка записывают.

Пауза.

– Это Шарлотта Брок.

Мы стояли и ждали, и вскоре услышали вой сирен.

Мы смотрели друг на друга, пытаясь отмотать ленту назад – как мы пришли к такому концу? Тейт с пистолетом, Шарлотта с поднятыми руками умоляет нас не звонить в полицию. Я со своим доказательством.

И три трупа. Мы стояли среди ночи и переглядывались, будто видели друг друга впервые.

Тогда мы изо всех сил искали зло, которое каким-то образом попало под нашу идеальную облицовку, его не могло не быть. Будто мы сами себе его подбросили.

Мы хорошие люди, но с плохими намерениями. Или намерения хорошие, а люди плохие.

Мы решили, что мы сами себе и судьи, и присяжные, встали на защиту нашего мирка.

И превратились в чудовищ, в убийц.

За что боролись, на то и напоролись.

Четверг, 1 августа

СТРАНИЧКА ОБЩИНЫ ХОЛЛОУЗ ЭДЖ

Страницы, которую вы ищете, не существует

Глава 26

Я пыталась установить перед домом знак «Продается», когда за моей спиной послышался шум подъезжающей машины. Я услышала, как опустилось окно, и посыпались вопросы:

– Харпер Нэш? У вас минутка найдется?

– Без комментариев, – отрезала я, не оборачиваясь. Толпа газетчиков схлынула, но самые настойчивые оставались.

– Вы уверены?

Голос показался знакомым, я медленно поднялась, вытерла о шорты руки.

За рулем черного внедорожника, сдержанно улыбаясь, сидела Блер Баумен. Она заглушила двигатель.

Я окинула быстрым взглядом улицу, а она подходила ко мне, прилизанные черные волосы аккуратно убраны за уши, но одета повседневно – джинсы, футболка, просто выехала прокатиться.

– Пойдемте в дом, – пригласила я.

Она широко улыбнулась.

– Я надеялась, что вы найдете для меня время.

В доме Блер Баумен внимательно огляделась, будто стараясь представить, что Руби где-то здесь.

Но я решила выставить дом на продажу, поэтому в нем многое изменилось. Внизу пахло свежей краской и отполированными полами. Половину своих вещей я уже собрала, чтобы освободить пространство. Комнату Руби наверху снова превратила в кабинет. Не осталось ничего личного – люди, которые решат сюда переехать и строить здесь свое будущее могут начинать жизнь с чистого листа.

Пройдет время, и, если повезет, ее призрак не будет меня преследовать.

– Значит, решили переехать. Куда?

– Пока точно не знаю, – но какой-то магнит тянул меня отсюда, подальше от всего этого. От Руби, от озера Холлоу, от жизни, которую я себе здесь выстроила. Я наверняка устроюсь где-то еще. – Мой брат живет неподалеку. Для начала побуду у него.

Она кивнула.

– Наверное, это правильно. Хотя, полагаю, вы вернетесь, если будет суд.

Конкретных доказательств того, что Руби отравила Шарлотта, не было, только то, что она в ту ночь сказала: мне, Тейт, соседям, которые все слышали. Да, в ее гараже есть антифриз (но он есть и в других гаражах). Так что до суда пока далеко. Непонятно, что она предпримет, что предпримут остальные. Может быть, она пойдет на соглашение со следствием. Может быть, улик для обвинения окажется достаточно.

Блер прошла по коридору, в сторону кухни.

– Наверное, вы догадываетесь, почему я хочу с вами поговорить, – сказала она, обернувшись.

Потому что Руби жила здесь. Потому что полицию в ту ночь вызвала я, обвинила Шарлотту я. И уликой, которую нашла Руби, поделилась тоже я.

Но я промолчала. Пусть расскажет сама.

Она усмехнулась.

– Чтобы отследить электронное письмо, много усилий не требуется, Харпер.

Я вздрогнула, хотя, наверное, ждала этого – вот почему она приехала. Я надеялась, что действовала осторожно.

– Анонимное письмо отправлено из вашего кампуса, фото с доски объявлений вашей общины… Ее короткий список, Харпер.

Я скрестила руки на груди.

– Из тех, кто здесь живет, в колледже работают многие.

Почему это обязательно должна быть я?

Она покачала головой и подняла руки в примирительном жесте, ни на чем не настаивая.

– Если потребуется, найти отправителя будет несложно. Вы же знаете, сколько информации хранится в цифре? – на миг она прикрыла глаза. – Поймите, я не собираюсь загонять вас в угол. Но это дело – освобождение Руби, ее смерть – привлекло к себе внимание, поэтому кто-то обязательно захочет добраться до истины.

Но пока, кроме нее, желающих не было.

– Не знаю, что вы хотите от меня услышать, – сказала я.

– Наверное, хочу удовлетворить собственное любопытство. Поставить последнюю точку, если угодно, – Блер переступила с ноги на ногу, окинула меня пристальным взглядом. – Харпер, вы с самого начала знали, что она невиновна?

– Нет, – ответила я. И это правда. – Скорее, я не была уверена в ее виновности.

Электронное письмо адвокату я послала еще в январе. Проведя Рождество с братом, когда я ему рассказала о суде и моей роли в том, что ей вынесли обвинительный приговор.

Он спросил: я уверена в том, что она виновна? У меня не нашлось ответа. И его вопросительный взгляд так и стоял у меня перед глазами.

Наверное, этот вопрос не давал покоя и ему, под Новый год он позвонил снова. Извинился, но легче мне не стало.

Была ли я уверена?

В чем вообще можно быть уверенным?

Я тогда полагала, что система все утрясет – какая наивность! Ведь система – это мы. Это мы решаем, что впустить, а что оставить за бортом.

И вот, проведя конец зимних каникул в этом пустом доме, я снова изучила все обстоятельства, чтобы убедить себя.

Я сохранила все сообщения с нашей доски объявлений – не сомневалась, как и все мы, что где-то между строк проявится истина. И я все себе докажу. Буду знать, что мы поступили правильно, так, как было нужно.

Когда я увидела это сообщение, я едва его вспомнила. Но стала разбираться – что стоит за комментариями? Какой смысл заложен в вопросах? Марго спрашивает: а если найдем что-то другое? И Чейз отвечает: другого не надо. Хавьер, Тина, Шарлотта и Чейз – все они «поставили» на Руби. Но почему?

– Я подумала: это улика, и дело пересмотрят. Сочтут возможным – пошлют на апелляцию, – объяснила я. – Тогда мы будем знать наверняка. Но я никак не ожидала, что все вернется в точку А. Что в итоге ее выпустят.

Иногда мне по-настоящему верилось в ее невиновность. А позже, скажем, когда я нашла зарытые во дворике ключи, я поверила в то, что виновата она.

И вот в моем доме Блер Баумен, хочет поставить последнюю точку. Но разве это возможно? Руби освободили благодаря мне, хотя тогда я точно не знала, виновна она или нет. Но я была за нее ответственна: за то, что она сделала, за то, что сделали с ней.

– Думаете, оно стоило того? – спросила я Блер. Руби вышла на свободу, но эта свобода стоила ей жизни. Если наша цель – правосудие, едва ли мы ее достигли.

Блер ответила не сразу, еще раз оглядела дом.

– Я ведь ей говорила: не надо сюда возвращаться, – Блер тоже извинялась за то, что случилось потом. Будто тоже считала себя виноватой. – Сказала, что встречаться с вами ей не надо. И она обещала, что не будет.

Я уставилась на нее.

– Она знала, что это я?

– Конечно. Как только увидела это письмо, сразу поняла, что его отправили вы.

Шея покрылась гусиной кожей – я вспомнила ее последние слова, какие она якобы сказала Маку у края озера. «Из всех людей именно Харпер, ты представляешь?»

– Мне она ничего об этом не сказала.

А если бы сказала, все могло быть иначе? Если бы спросила? Если бы мы с ней обо всей этой истории подробно поговорили?

– Наверное, ей не были ясны ваши мотивы.

Я посмотрела на часы. Надо заканчивать сборы, скоро в дорогу, иначе придется ехать по темноте.

– Буду собираться, – сказала я, провожая ее к двери.

– Хотите совет, Харпер? – спросила она, переступая через порог.

– Валяйте.

– Если не хотите, чтобы кто-то в этой истории копался, удалите вашу почту. Уберите из вашего компьютера абсолютно все. Будто ничего этого не было. Если кто-то к вам заявится, не открывайте.

Блер спустилась по ступенькам к своей машине.

– Не беспокойтесь! – крикнула я ей вслед. – Сидеть тихо – это я умею.

Она скользнула за руль и через плечо оглянулась, в ее мимолетном взгляде читалось сомнение.

Будто она уже забыла, какие мы все здесь великие притворщики.

И напоролись на то, за что боролись.

Content

Меган Миранда
Тихое место

Суббота, 29 июня

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Воскресенье, 30 июня

Глава 4

Глава 5

Понедельник, 1 июля

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Вторник, 2 июля

Глава 9

Глава 10

Среда, 3 июля

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Четверг, 4 июля

Глава 14

Глава 15

Пятница, 5 июля

Глава 16

Глава 17

Суббота, 6 июля

Глава 18

Глава 19

Воскресенье, 7 июля

Глава 20

Глава 21

Понедельник, 8 июля

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Вторник, 9 июля

Глава 25

Четверг, 1 августа

Глава 26