Валерий Сафонов, Олег Мозохин

Предатели

Анатомия спецслужб

© Мозохин О.Б., 2023

© Сафонов В.Н., 2023

© ООО «Издательство «Вече», 2023

Предисловие

Как свидетельствуют документы на советских граждан, изменивших Родине, приходишь к выводу, что сразу с зарождением Советского государства для новой власти наступила большая проблема – перебежчики. К врагу бежали с ценными оперативными материалами, как крупные военачальники, так и командиры рот, взводов и батарей. Переходили целые советские части (бригада Н.А. Григорьева, 3-й стрелковый полк 1-й Петроградской бригады, 1-й Ревельский эстонский полк и др.). Довольно часто с огромными суммами народных денег переходили военные казначеи и другие материально ответственные лица. Бежали артисты, писатели, философы, помощники вождей, певцы и балерины, летчики, матросы и просто рабочие. Бежали из Страны Советов даже бывшие члены Коллегии ВЧК (Ф.П. Дручов, В.В. Яковлев).

Позже, с установлением дипломатических отношений Советского государства с западными странами Европы, появлением в советских посольствах разведывательных резидентур, проблема перебежчиков достигла своего апогея – на сторону врага в поисках политического убежища устремилась советская элита: дипломаты и сотрудники спецслужб.

Одним из наиболее известных случаев измены высокопоставленных сотрудников органов государственной безопасности является бегство в Японию начальника УНКВД по Дальневосточному краю Г.С. Люшкова. Об этом побеге писалось много[1]. Вымыслы часто сочетаются с фактами, имевшими действительное место. Мы подробно остановимся на этом, явно нерядовом, событии в первой главе нашей книги.

Однако главная угроза для Советского государства исходила не от очевидных изменников, а от так называемых «кротов», секретных агентов – сотрудников советских спецслужб, ученых закрытых лабораторий, чиновников МИДа и иных ведомств, привлеченных к тайному сотрудничеству разведками западных стран.

Занимая важные должности в советских учреждениях и ведомствах, «кроты» поставляли врагам Советского государства сведения, имевшие государственное и военное значение, снабжали своих хозяев документами и информацией особой важности. Торгуя своей родиной, продавая противнику важные стратегические тайны, они потихоньку, тайком готовились к побегу на Запад. Можно сказать, что данный вид перебежчиков был самым опасным для Советского государства.

Одним из первых предателей, бежавших сразу после Великой Отечественной войны на Запад, был шифровальщик ГРУ Генштаба Вооруженных сил СССР И.С. Гузенко. В советском посольстве в Оттаве (Канада), в резидентуре ГРУ, которую возглавлял полковник Н.И. Заботин, он с женой появился в августе 1943 г. и сразу начал тайно собирать сведения о деятельности советской военной разведки. 6 сентября 1945 г. Гузенко с женой попросили политическое убежище у канадских властей, которое и было им предоставлено. Канадским спецслужбам он передал более 100 подлинных документов резидентуры ГРУ, выдал ее агентурную сеть в Канаде, США и Англии, работавшую в сфере атомной разведки. Из этих лиц 9 человек были осуждены к длительным срокам тюремного заключения, в том числе Мэй Алан Нун, английский физик, активно участвовавший в работах по созданию ядерного оружия. В результате этой измены советской военной разведке был нанесен ощутимый удар.

В начале 1950-х годов Главное разведывательное управление Генштаба решило восстановить остатки агентурной сети в США, находившейся в бездействии. На нелегальную работу в резидентуры ГРУ в Нью-Йорке, Чикаго и Вашингтоне были направлены советские офицеры-фронтовики, опытные и весьма подготовленные сотрудники. Это были большие мастера своего нелегкого ремесла.

Известно, что работа против представительств СССР в США в 1950—1970-х годах являлась основным направлением деятельности американских спецслужб. ФБР вело тотальную слежку за советскими гражданами, тщательно изучало их, используя весь свой арсенал оперативных средств. Не считаясь с официальными протестами с советской стороны, фэбээровцы шли на любые провокации, вплоть до грубых вербовочных подходов к советским представителям, склонения их к измене родине. Бывали случаи применения в отношении граждан СССР физической силы, грубого и унизительного обращения.

Одной из важнейших задач, решаемых спецслужбами США, являлось выявление советских разведчиков, занимавшихся агентурной работой. Здесь особую роль они отводили наружному наблюдению.

Практически у всех служебных и жилых помещений, принадлежавших представительствам СССР, имелись стационарные посты наблюдения, которые осуществляли круглосуточный контроль за этими зданиями и координировали работу бригад наружного наблюдения, ведущих слежку за конкретными объектами. Все посты были оборудованы оптическими приборами, фотоаппаратами, автомобилями, что давало возможность вести как скрытое, так и открытое визуальное наблюдение. По запросам бригад операторы постов давали подробные описания внешности вошедших в советское представительство посетителей из числа иностранцев, их характерные признаки, наличие у них в руках каких-либо предметов и т.п.

Анализируя обстоятельства, при которых осуществлялись вербовки многих разоблаченных американских агентов, напрашивается вывод, что разведывательные органы США придавали важное значение поиску и использованию отдельных советских граждан, действующих как из враждебных, стяжательских, так и иных низменных побуждений.

Особенно их интересовали те, кто сам инициативно предлагал шпионские услуги. Это подтверждается одним из документов ЦРУ, где давались рекомендации не упускать возможности вербовки «инициативников», которые могут стать ценными агентами, даже если в данный момент у них не было доступа к нужным сведениям.

В девяностых годах в Англии была издана книга «Беспощадный воитель», написанная корреспондентом Британской радиовещательной корпорации Томом Мэнгоулдом. Сама книга посвящена главному охотнику за шпионами, начальнику контрразведки ЦРУ Д. Энглтону, по вине которого, как считал автор, произошел провал агента спецслужб США советского генерал-майора Д.Ф. Полякова, самого высокопоставленного «крота», которого когда-либо имели американцы внутри ГРУ Генштаба ВС СССР. Он сам инициативно предложил свои услуги американцам. Вторая часть нашей книги посвящена именно этому персонажу.

В 1977 г. были арестованы американские агенты: Огородник – работник Министерства иностранных дел СССР, Вагин – работник внешнеторгового объединения, Нилов – инженер одного из высших учебных заведений и др. Были захвачены с поличным и выдворены из СССР американские разведчики-агентуристы Келли, Петерсон, супруги Крокет… Разоблачены и скомпрометированы разведчики Лефтин, Пресел, Левицки, Карельски и др.

Выдающийся советский контрразведчик Г.Ф. Григоренко, прослуживший в органах советской контрразведки на оперативной и руководящей работе почти 50 лет, постоянно подчеркивал, что вся разведывательно-подрывная деятельность ЦРУ США и др. спецслужб противника имеет определенные закономерности и проявляется в виде взаимосвязанных конкретных акций на всех направлениях и каналах разведывательного проникновения в советскую страну.

Таким образом, само собой напрашивалось, что для своевременного и успешного вскрытия и пресечения этой деятельности необходимы активные и взаимосвязанные действия советской контрразведки на всех направлениях, где проявляет или может проявлять себя противник. В этом состоял основной смысл системы контрразведывательных мер.

Правильное применение этих мер в практической деятельности позволяло свести к минимуму влияние случайностей, добиваться не отдельных успехов, а делать расчет на заранее спланированное достижение оперативных результатов. Третий публикуемый материал под названием «Оборотень из ГРУ» рассказывает о разоблачении чекистами шпиона ЦРУ А.Н. Филатова, попавшего в сети американской разведки в Алжире с помощью «медовой ловушки», широко практиковавшейся американцами в 1950—1980-х гг. Анализируя эти материалы, мы стремились показать элементы системы контрразведывательных мер, о которых говорил Г.Ф. Григоренко.

Восьмидесятые годы стали годами острой тайной войны между спецслужбами США и Советского Союза. В это сложное для Советской страны и ее контрразведки время были разоблачены агенты ГРУ США: Павлов, Васильев, Московцев, Полещук, Поташов, супруги Сметанины, Вареник, Пигузов и другие. Среди арестованных были люди разных профессий – дипломаты, научные работники, военные разведчики, сотрудники КГБ и пр., которые пользовались своим служебным положением, поставляя американским спецслужбам закрытую информацию о Советском Союзе.

Анализируя этот период деятельности, директор ЦРУ Уильям Вебстер подчеркивал, что, несмотря на значительный ущерб, нанесенный американскому разведывательному сообществу, основные усилия входящих в сообщество организаций будут направляться на более качественное и продуктивное использование существующей в настоящее время на территории СССР американской агентурной сети, на ее активное наращивание и обновление.

Выделяя СССР как главного противника, он указывал, что агентурная разведка является критически важной даже в эпоху разведывательных спутников и других технических средств, и был очень заинтересован в получении разведывательных сведений с помощью агентуры.

Как правило, меры по закреплению состоявшейся вербовки объекта в качестве агента американской разведки сводились в первую очередь к получению от них секретной информации, к которой агент имел прямое отношение по службе или работе.

Анализ оперативных и следственных материалов на разоблаченных в это время американских шпионов показывает, что спецслужбы США пытались активизировать работу по агентурному проникновению в советские учреждения, где были сосредоточены важные государственные секреты. При этом объектами их особой заинтересованности являлись КГБ СССР, ГРУ Генштаба ВС СССР, оборонные ведомства и учреждения.

Примером профессионально-грамотного ведения разработки, умелого использования оперативных сил и средств является дело по разоблачению агента ЦРУ А.Г. Толкачева, о котором мы ведем повествование в заключительной главе нашей книги. В российских средствах массовой информации, учитывая большой интерес общественных кругов к этому делу, был осуществлен уже ряд публикаций[2], однако они страдают неточностями, нередко описываемые события не соответствуют действительности.

Необходимо отметить, что если до конца 1970-х годов американцы с особой осторожностью выходили на контакты с «инициативниками», длительное время изучали их разведывательные возможности, то в последующий период до конца 80-х годов, когда произошли массовые провалы их агентуры, они стали проявлять больше оперативности и самостоятельности в установлении таких контактов. При этом поступали в полном соответствии с действовавшими рекомендациями ЦРУ о том, что отказываться от многообещающих случаев из-за боязни провокаций значит оказывать себе медвежью услугу.

И если Толкачев в январе – июне 1978 г., пытаясь связаться с американской разведкой, 4 раза подбрасывал записки в автомашины сотрудников посольства США и связь с ним установили только через три месяца после получения четвертого письма, а личная встреча произошла спустя год, то с 1984 г. американские дипломаты стали сразу выходить на контакты с «инициативниками» и принимать от них предлагаемые материалы.

Так, изменнику из УКГБ по Москве и Московской области Воронцову удалось моментально установить личный контакт со 2-м секретарем политического отдела посольства США Фини. Воронцов позвонил американцу поздно вечером по телефону, в ходе состоявшейся короткой беседы он представился Фини как друг, который хочет передать письмо, и предложил встретиться через несколько минут в районе, отдаленном от местожительства американца на расстоянии около 300 метров. Этого оказалось достаточным для того, чтобы американец дал согласие на встречу, предложенную ему неизвестным лицом в позднее время.

Нужно отметить, что в 1970—1980-х годах работа в органах КГБ по наиболее важным делам была организована и проводилась под контролем руководящего состава. Она сочеталась с умелым и рациональным использованием всего комплекса мер по вскрытию и документированию шпионской деятельности лиц, подвергнутых проверке и разработке. В результате разработка таких лиц стала вестись более прицельно, приобрела большую глубину и эффективность. Повысились качество и конкретность планирования мероприятий по делам в зависимости от личностей разрабатывавшихся, складывавшихся по делам ситуаций, действий противника и условий, в которых находились американские агенты. Улучшилось использование агентурно-оперативных и технических сил и средств, организованнее и четче стало осуществляться взаимодействие между оперативными, оперативно-техническими и следственными подразделениями органов КГБ.

Осуществляя эти меры, советские спецслужбы в 1980-е годы сорвали многие подрывные акции американских специальных органов, выявили и обезвредили их разведчиков и агентов, действовавших на территории СССР, часть из которых имела доступ к важным секретам, прошла соответствующую подготовку и была снабжена самым современным шпионским снаряжением. В настоящей книге мы описываем судьбу только четырех изменников, принесших огромный вред нашей Родине.

Необходимо отметить, что основная часть этих материалов ранее была опубликована авторами в книгах и статьях. В настоящее время все они собраны и публикуются отдельной книгой.

Глава 1

«Бегство во спасение»

Карьера в органах ВЧК – НКВД. Генрих Самойлович Люшков родился в 1900 г. в Одессе в семье еврея – портного кустаря-одиночки. Его отец умер в 1921 г. В 1908—1915 гг. Люшков учился в казенном еврейском шестиклассном начальном училище. Небольшое время в 1916—1917 гг. работал помощником в конторе автомобильных принадлежностей Суханова. В 1917—1918 гг. учился на вечерних общеобразовательных курсах при гимназии Гуревича в г. Одессе.

Под влиянием старшего брата принимает участие в революционной деятельности. В 1917 г. участвовал в рядах социалистической молодежи в революционных событиях (установлении советской власти в Одессе). Член РСДРП(б) с июля 1917 г.

В 1917 г. вступил рядовым в Красную гвардию в гор. Одессе. С марта 1918 г. в подполье, в феврале 1919 г. был арестован, но бежал из-под стражи. В марте того же года вновь вступил в Красную армию (красноармеец-политработник 1-го Николаевского советского полка, затем курсант Киевских военно-политических курсов Наркомвоена Украины). Участвовал в боях с петлюровцами, затем работал помощником военного организатора Киевского губернского комитета партии. После захвата Киева белыми войсками в сентябре 1919 г. служил политруком 1-й Отдельной бригады 14-й армии Южного фронта.

С 1921 г. – на работе в ВЧК. После советско-польской войны – учеба в Институте гуманитарных наук в Одессе, в ноябре этого же года отозван с учебы и направлен на работу в Одесскую Губчека. С 1921 по 1924 год служил в ряде пограничных и окружных отделах ГПУ. В 1924 г. работал начальником Проскуровского окружного отделения, а затем отдела ГПУ. В 1925 г. был переведен в центральный аппарат ГПУ Украины, где занимал должности начальника ИНФО УОУ ГПУ УССР, начальника СО СОУ ГПУ УССР, начальника СПО ГПУ УССР.

У многих историков встречается фраза, что Люшков в начале 30-х гг. занимался промышленным шпионажем в Германии, но таких фактов обнаружить не удалось, ссылки на документы в таких публикациях отсутствуют.

В 1931 г. он при поддержке заместителя председателя ОГПУ при СНК СССР В.А. Балицкого был переведен в центральный аппарат ОГПУ СССР на должность помощника начальника СПО ОГПУ СССР – начальника 2-го отделения СПО ОГПУ СССР. В 1933 г. назначен на должность заместителя начальника СПО ОГПУ СССР.

В ноябре 1935 г. ему присвоено звание комиссара госбезопасности 3-го ранга.

В 1936 г. возглавил УНКВД Азово-Черноморского края.

С 1937 г. начальник УНКВД Дальневосточного края. На январском (1938 г.) совещании работников НКВД СССР Люшков был отмечен в числе лучших чекистов страны за то, что репрессировал 70 тысяч «врагов народа».

За активную борьбу с контрреволюцией был награжден Президиумом Всеукраинского ЦИКа боевым оружием в 1927 г. и Коллегией ОГПУ двумя знаками почетного работника ВЧК – ОГПУ в 1929 и 1932 гг.

Документы свидетельствуют, что Люшков, работая в секретно-политическом отделе ОГПУ, занимался происходящими в это время в стране вопросами, связанными с коллективизацией сельского хозяйства. Позже японцам он рассказывал, как подавлялись стихийные бунты голодных крестьян, как ему приходилось принимать участие в карательных экспедициях.

В 1932 г. он был включен в состав комиссии во главе с Кагановичем, инспектировавшей сельскохозяйственные районы Северного Кавказа. В казачьих станицах было введено чрезвычайное положение, они оказались изолированными от остальной страны. Не успевали рыть могилы. Умерших от голода приходилось сбрасывать в старые колодцы и засыпать землей.

Люшков в то время расследовал «случаи провокации голода» в Одесской области. 21 апреля 1933 г. совместно с начальником СПО ОГПУ Г.А. Молчановым он направил спецсообщение, в котором указывал, что по поступившим жалобам у единоличника Цихановского опухли от недоедания дети, однако произведенным обыском у него было обнаружено 54 пуда спрятанного хлеба. Единоличник Белоед, явившись в сельсовет, стал кричать о том, что умирает с голоду, в ходе обыска у него было обнаружено 2 пуда картофеля, пуд фасоли и 2 пуда бурака. В том же сельсовете якобы опухла от голода семья колхозника Писенко, у которого было обнаружено в яме 4 пуда пшеницы. Все эти лица были арестованы. Высказывалось предложение в отношении этих лиц провести показательный судебный процесс[3].

Люшков выступил в роли одного из инициаторов и исполнителей фабрикации уголовного дела т.н. Российской национальной партии (РНП). Всего по этому делу было арестовано свыше 100 человек. 29 марта 1934 г. решением Коллегии ОГПУ СССР большинство обвиняемых получили от трех до десяти лет исправительных лагерей, несколько человек приговорили к ссылке.

Документально подтверждается участие Люшкова в расследовании и в подготовке процесса по делу об убийстве Кирова. После отъезда из Ленинграда И.В. Сталина, который на месте расследовал обстоятельства покушения на Кирова, руководители ГУГБ НКВД СССР, оставшиеся в Ленинграде – Я.С. Агранов, начальник ЭКО Л.Г. Миронов, зам. начальника СПО Г.С. Люшков, помощник начальника ЭКО Д.М. Дмитриев, стали активно разрабатывать политическую версию совершенного преступления.

Ими была выявлена связь Николаева, совершившего это убийство, с оппозиционерами-троцкистами Н.Н. Шатским, И.И. Котолыновым и другими. Шатский и Котолынов были арестованы и допрошены. Через них вышли на связь с «зиновьевской» оппозицией, которая в это время открыто блокировалась с «троцкистами». В своих показаниях арестованные Шатский, Котолынов, В.В. Румянцев, В.И. Звездов, Н.С. Антонов, Г.В. Соколов, И.Г. Юскин, Л.О. Ханник, и др. не скрывали общеизвестные факты о своих связях по Ленинградскому губкому и Северо-Западному бюро ЦК ВКП(б), которые возглавлял Г.Е. Зиновьев.

Сам Люшков 12 декабря 1934 г. допрашивал Котолынова, который признался ему в существовании зиновьевской организации, и то, что все декларации Зиновьева об отказе от своих антипартийных взглядов и от борьбы с партией рассматривались как маневренная тактика. С его слов, руководили организацией Зиновьев, Каменев и связанные с ними Евдокимов, Бакаев, Харитонов и Гертик. Связи с Москвой поддерживал Румянцев. Политическую и моральную ответственность за убийство Кирова Николаевым, по словам Котолынова должна была нести эта организация, под влиянием которой воспитывался Николаев, а воспитывался он якобы в атмосфере озлобленного отношения к руководителям ВКП(б)[4].

В ходе следствия появилось новое определение причины убийства Кирова, которое было обнародовано немного позже, после ареста 16 декабря Зиновьева и Каменева. В газете «Правда» это преподносилось так, что «подлые подонки бывшей зиновьевской антипартийной группы вырвали из наших рядов тов. Кирова».

Активное участие заместитель начальника секретно-политического отдела ГУГБ Люшков принимал и в расследовании т.н. «Кремлевского дела». 7 февраля 1935 г. он допрашивал И.П. Лукьянова, коменданта Большого кремлевского дворца, который на допросе признался, что ему было известно о распространении контрреволюционной клеветы, направленной против Сталина. Знал о завещании Ленина, а также то, что Аллилуева – жена Сталина умерла неестественной смертью. В конце допроса Лукьянов признал, что контрреволюционные клеветнические беседы с его участием разжигали озлобленные настроения к руководству партии и к Сталину[5].

По этому же делу 10 февраля 1935 г. Люшковым была допрошена Е.К. Муханова, работавшая в правительственной библиотеке, которая показала, что официальная версия о смерти Аллилуевой в результате болезни не соответствует действительности, что на самом деле она покончила жизнь самоубийством. Это было вызвано ее несогласием с политическим курсом, проводимым в стране, в результате которого деревня была доведена до обнищания. В городе населению не хватало продуктов питания и др.

Муханова показала, что ее знакомая Розенфельд говорила, что старые и ближайшие ученики Ленина – Зиновьев и Каменев отстранены от политической жизни, что в стране и в партии отсутствуют элементы демократии[6]. На следующий день, 11 марта, Люшковым по этому делу был допрошен Б.Н. Розенфельд[7], а 17 марта – Д.С. Азбель[8].

20 марта 1935 г. Люшков еще раз проявил себя. Он допросил Каменева Льва Борисовича, который показал, что он с Зиновьевым критиковал деятельность партии, Центрального комитета и допускал выпады по адресу Сталина. «В разное время, с большей или меньшей остротой, мы беседовали с Зиновьевым о нашем положении, при этом высказывалось убеждение, что к активной политической жизни нас не допустят. В отдельных случаях мы на безнадежность нашего положения реагировали злобными нападками на Сталина»[9].

В активе Люшкова было также расследование дела троцкистско-зиновьевского центра в августе 1936 года.

В 1937 г. Люшков назначается начальником УНКВД и председателем «тройки» Азово-Черноморского края, куда входил город Сочи. За короткий срок он сумел ликвидировать три контрреволюционных правотроцкистских центра, активно выявлял «врагов народа» и среди руководства Азовско-Черноморского НКВД.

По его приказу был арестован один из убийц царской семьи, начальник ростовской конторы «Заготскот» Александр Белобородов. 26 мая 1937 г. за № 57531 Н.И. Ежов направил И.В. Сталину заявление А.Г. Белобородова от 23 мая того же года, которое ему направил Люшков. В своем заявлении Белобородов дополнил свои показания о троцкистско-зиновьевском блоке. После прочтения этого заявления Сталин написал резолюцию: «Ежову. Можно подумать, что тюрьма для Белобородова – трибуна для произнесения речей – заявлений, касающихся всякого рода лиц, но ни его самого. Не пора ли нажать на этого господина и заставить его рассказать о своих грязных делах? Где он сидит – в тюрьме или гостинице? И. Ст.»[10]. Следствие было продолжено. Белобородов рассказал о своих «грязных делах» и впоследствии был расстрелян.

В это время, 26 мая 1937 г., начальнику отдела кадров НКВД СССР старшему майору государственной безопасности Литвину был направлен рапорт помощника начальника 3-го отдела УНКВД КССР старшего лейтенанта государственной безопасности Т.П. Глаткова. Он писал, что в свете последних событий, с учетом дела сотрудника НКВД центра Сосновского и других предателей, считает своим долгом сообщить о Люшкове.

В своем рапорте он писал, что в июне – июле 1920 г., во время наступления на польском фронте, у него в подчинении в должности полкового уполномоченного Особого отдела дивизии работал Люшков. Он вместе с другим сотрудником отдела скрылся из расположения полка с документами об агентурной сети с оружием и обмундированием, выданным им в отделении дивизии. Эти лица были объявлены в розыск. Однако части дивизии быстро двигались вперед, и заниматься розыском пропавших не было времени. В полку вначале прошел слух, что оба были убиты в бою, позже пошли разговоры, что якобы они сбежали к полякам. Через несколько дней был отдан приказ по Особому отделению дивизии считать Люшкова и другого сотрудника пропавшими без вести. О чем был проинформирован Особый отдел 16-й армии.

До 1927 г. Глаткову ничего не было известно о пропавших. В 1927 г. он узнал, что в ГПУ Украины работает тот самый Люшков на ответственной работе. Предварительно сверившись и убедившись, что это и есть его бывший сотрудник, сбежавший с фронта неизвестно куда, он написал об этом рапорт руководству. Там он довел до сведения факт бегства Люшкова. Глатков был вызван в г. Харьков, где более подробно рассказал о всех обстоятельствах дезертирства бывшего своего подчиненного. Этот разговор был застенографирован, после чего Глаткову было предложено вернуться к месту службы начальника Уманского окружного отдела ОГПУ в гор. Умань.

Люшков, несмотря на этот рапорт, по-прежнему оставался в занимаемой должности.

Учитывая, что Люшков находился на работе в органах НКВД и что его бегство с фронта было связано с переходом к полякам, Глатков посчитал необходимым еще раз напомнить о вышесказанном. Однако и в этот раз никакой реакции на рапорт Глаткова не последовало.

После назначения Люшкова начальником НКВД по Азово-Черноморскому краю он начинает собирать информацию о бывшем секретаре крайкома И.М. Варейкисе, который был уже переведен на работу в Дальневосточный край. По каким-то причинам Люшков его недолюбливал. Так, 27 июня 1937 г. он сообщил Н.И. Ежову о заявлении троцкиста М.М. Малинова. «Считаю необходимым информировать Вас о нижеследующем: секретарь Дальневосточного крайкома И.М. Варейкис в конце 1931 года или в начале 1932 года, идя со мной домой после заседания обкома, начал мне говорить об И.В. Сталине, насколько я помню, по поводу одной из его речей. В этом разговоре, наряду с оценкой блестящих качеств И.В. Сталина, Варейкис отозвался о нем как о человеке весьма тяжелом, с которым крайне трудно работать, что даже некоторые члены Политбюро в его присутствии чувствуют себя несвободно и как бы чем-то виноватыми.

После назначения Варейкиса в Сталинград, он по дороге в отпуск, ожидая перецепки вагона, был у меня на квартире несколько часов. Тогда он рассказал, как произошло его назначение в Сталинград.

По его словам, ему позвонил по телефону И.В. Сталин и спросил, не обидится ли он, если его пошлют в Сталинград, на что он ответил, что сочту за честь как особое доверие ЦК, что его посылают в отстающий край для ликвидации отставания последнего.

На самом деле настроения у него были совсем иные. Он мне говорил, что И.В. Сталин его недооценивает, что выдвигают менее способных и менее заслуженных людей, что он почти единственный из старых «могикан», то есть секретарей, которые остались в прежнем положении, что в Сталинграде ему уже нечего делать.

Подобные же настроения были после назначения его в Дальневосточный край.

Встретились мы с ним тогда в Москве в гостинице «Националь».

Близкое окружение Варейкиса, я имею в виду людей, которые с ним работают 10—15 лет и он повсюду возит с собой, с точки зрения партийного лица, негодные.

Малинов»[11].

Согласно постановлению Политбюро ЦК ВКП(б) от 10 июля 1937 г. были утверждены «тройки» по проверке антисоветских элементов. По Азово-Черноморскому краю она была сформирована в составе Люшкова, Евдокимова и Иванова (с заменой Кравцовым). При этом утверждалось количество намеченных к расстрелу кулаков 5721 чел., уголовников 923 чел. Высылке кулаков 5914 чел. и уголовников 1048 чел. Разрешалось рассмотрение во внесудебном порядке дел о диверсионно-шпионских вылазках на уборке хлеба с применением расстрела[12]. Люшков с успехом выполнил это задание партии.

В июле 1937 года он был награжден орденом Ленина. В ростовской газете «Молот» была напечатана личная благодарность Сталина.

В это время сложилась сложная обстановка на границе оккупированной Японией Маньчжурии. Чуть не ежедневно совершались провокации. Военное столкновение на ДВК воспринималось как неизбежное.

В это время Дальневосточный край с административным центром в Хабаровске объединял девять областей: Хабаровскую, Приморскую, Амурскую, Нижне-Амурскую, Уссурийскую, Камчатскую, Сахалинскую, Зейскую и Еврейскую автономию. В центре считали, что край засорен троцкистами.

После назначения начальником УНКВД по Дальневосточному краю Люшков начал свою деятельность довольно активно. Так, 11 августа 1937 г. Н.И. Ежов переправил И.В. Сталину его шифртелеграмму, в которой он сообщал об арестах сотрудников НКВД ДВК.

Так, С.А. Барминский, «сознавшись» в принадлежности к правотроцкистской организации в УНКВД, называл как одного из участников этой организации Т.Д. Дерибаса, С.И. Западного, нач. отдела кадров С.И. Полозова, бывшего начальника АХО Бубенного, нач. Приморского обл. УНКВД Я.С. Визеля, нач. Амурского обл. управления Д.М. Давыдова.

«О Полозове я Вам докладывал, как о троцкисте и с Вашей санкции его арестовал. Визель снят Вашим приказом как троцкист, но до сих пор Ваш приказ не был выполнен. На мой вопрос Дерибас не мог дать никакого ответа.

Давыдов – бывший белогвардеец, несмотря на выражение ему политического недоверия облпартконференции и его бездеятельности, Дерибас его не снял. Подозрительно все поведение Дерибаса. По моему приезду, несмотря на договоренность по телефону о личном свидании предварительно послал на вокзал на разведку Западного, долго не появлялся в управлении и, как установлено, высматривал на смежной лестничной клетке, что делается в кабинете Западного, где я производил операцию. В разговоре со мною проявлял растерянность и раздражение по поводу своего снятия, крайнее любопытство к характеру показаний на Западного, Барминского. Дерибас показывал харбинскую газету, где сказано о его аресте. Зная, что Западный допрашивается в своем кабинете, Дерибас появился там, объяснив мне, потому что искал меня. Подозреваем, что решил показать Западному, что он не арестован. Заслуживает внимания оттяжка Дерибасом отъезда на ДВК, несмотря на Ваши указания на поездку его во Владивосток за семьей.

Прошу телеграфировать санкцию на арест Визеля, Давыдова, Бубенного».

Ежов доложил Сталину, который санкционировал арест: «Молотову Ворошилову. Дерибаса придется арестовать. Ст.»; «За. В. Молотов, К. Ворошилов»[13].

Сталин считал проблемы, касающиеся Японии и региона Дальнего Востока, весьма важными и лично контролировал всю информацию. С учетом складывающейся обстановки им принимается решение об усилении обороноспособности Дальневосточного края. С этого времени начинается чехарда назначений и переназначений в партийных и силовых блоках ДВК.

Назначение Г.С. Люшкова не было случайным. Сталин не доверял Блюхеру. Ему нужен был человек, который бы «присматривал» за маршалом.

По-видимому, была еще одна причина этого перевода. Работая в Азово-Черноморском крае, Люшков собирал информацию на И.М. Варейкиса. При переводе его в ДВК он не мог не продолжать этого делать. Сталин это также понимал. Он нуждался в объективной информации. Таким образом, Люшков вынужден был «присматривать» не только за Блюхером, но и за первым секретарем Далькрайкома ВКП(б).

Интересно то, что Варейкис, не зная до конца причин назначения Люшкова на ДВК, в своем письме Сталину от 8 сентября 1937 г. особо отметил роль вновь прибывшего начальника УНКВД: «После приезда в край… Люшкова было вскрыто и установлено, что также активную роль в правотроцкистском Дальневосточном центре занимал бывший начальник НКВД Дерибас. Участником заговора являлся также его первый заместитель – скрытый троцкист Западный. Второй заместитель Барминский (он же начальник особого сектора ОКДВА) оказался японским шпионом. Арестованы как японские шпионы и участники заговора: Визель – начальник НКВД во Владивостоке, Давыдов – начальник НКВД Амурской области (г. Благовещенск). Входил в состав правотроцкистской организации Пряхин – начальник НКВД Уссурийской области, Богданов – начальник политического управления пограничных войск и значительная часть других чекистов»[14].

Только за август 1937 г. Люшков и его «коллеги» из Ростова-на-Дону арестовали более 20 руководящих сотрудников краевого Управления НКВД.

В это время на имя Варейкиса было направлено анонимное письмо неизвестной женщиной, в котором сообщалось, что на ДВК в НКВД помощником к Дерибасу из Ростова приехал польский агент Люшков. Он имел знакомство с Рожевским или Ржевским в городах Шахты и Новороссийске и через него передавали сведения в польский Генеральный штаб. Высказывалось предположение, что он продаст ДВК. Сообщалось также, что Люшков из «торговской семьи», его отец жил на процентах. В конце письма женщина писала, что боится подписываться в связи с боязнью быть посаженной. С ее слов по вышеизложенному факту уже сообщалось в Ростове. Люшков, узнав об этом письме, посадил мужа. Далее она пишет, что Люшкова точно видели. По ее словам, это черненький небольшой еврей. Реакции на анонимное письмо не последовало.

27 августа 1937 г. Н.И. Ежов сообщил И.В. Сталину о «врачах-заговорщиках», выявленных Г.С. Люшковым. Начальник санслужбы ОКДВА Короедов признался, что является участником военно-троцкистской организации и что был посвящен Л.Н. Аронштамом о необходимости убрать В.К. Блюхера из армии. По его словам, М.В. Сангурский, А.Я. Лапин и Аронштам неоднократно давали ему задание составить фиктивное медицинское заключение о признаках психического расстройства у Блюхера для посылки заключения в Москву.

Короедов показал также о большой вредительской работе по срыву санитарной подготовки ОКДВА в случае войны, проводившейся им по заданию начальника СУ РККА Баранова. Особое внимание заслуживали его показания о бактериально-диверсионной работе. В 1936 г. по указанию Баранова и Райнера в армию была послана вата, зараженная столбнячной палочкой, газовой гангреной, и нестерильный перевязочный материал. Впоследствии, испугавшись якобы провала, Баранов дал указание о производстве полной стерилизации этих материалов. Полищук принял эти материалы, в результате умерли 2 бойца Ольгинского укрепрайона. Испугавшись провала, Полищук объяснил смерть бойцов ложными причинами.

Шрайбером производилась диверсионная работа через Дальневосточный санитарно-эпидемический институт при помощи работающего там врача Антонова – участника организации. Институт весной 1937 г. выпустил для прививок армии вредительски изготовленную вакцину, давшую большую заболеваемость и даже смерть одного командира. Командование приостановило прививку и провело расследование вместе с райисполкомом. Было установлено явное вредительство.

Люшков просил санкции Ежова на арест врачей. Он полагал произвести тщательный обыск при Эпидемическом институте с целью обнаружения бактерий для диверсионных целей. Сталин согласился с его предложением[15].

11 сентября 1937 г. Ежов сообщил Сталину с приложением копии телеграммы Г.С. Люшкова о диверсионных группах на оборонных заводах в ДВК. Согласно его сообщению, арестованный директор завода № 202 Сергеев показал об участии в правотроцкистском заговоре на ДВК. В троцкистскую организацию он был якобы завербован в 1932 г. в Ленинграде зиновьевцем Ждановым (бывшим директором судостроительного завода в Комсомольске, арестован). Выезжая в 1933 г. вместе с ним на Дальний Восток, получил задание от Пятакова создать троцкистскую организацию на заводе и развернуть диверсионную работу.

По шпионско-диверсионной деятельности он был связан в Москве с Муклевичем и Стрельцовым, на ДВК – с краевым центром, из состава которого называет Лаврентьева, Дерибаса, Крутова, Косиора. Диверсионная организация на заводе руководилась японским консульством во Владивостоке, по прямому их заданию было сорвано строительство военных кораблей.

По состоянию на 4 сентября были дополнительно арестованы т.н. участники военно-фашистского заговора: Калнин, Гительман, Бойков, Малов, Солодухин, Юзефович, которые отвергли предъявленные обвинения[16].

В это время начинаются операции по массовым репрессиям. Согласно оперативному приказу НКВД СССР № 00447 от 30 июля 1937 г., было принято решение о репрессировании бывших кулаков, уголовников и антисоветского элемента. Операцию решили начать по всем областям Союза 5 августа 1937 г., в ДВК – с 15 августа 1937 г. Всю операцию предполагалось закончить в четырехмесячный срок, а в ДВК – не позднее 1 апреля 1938 г. Дальневосточному краю выделялся лимит по первой категории 2 000 чел., по второй – 4 000 чел. Утвержденные цифры являлись ориентировочными.

20 августа 1937 г. Сталин, видимо, устав ждать от секретаря Далькрайкома Варейкиса сообщений об обстановке в крае, сам направил ему в Хабаровск шифртелеграмму. Он недоумевал: «по сведениям ЦК в вашем крае идут аресты по линии парторганизаций. Нельзя ли узнать, кто именно арестован, кем думаете заменить арестованных и каково вообще ваше отношение к арестам. Не кажется ли вам странным ваше молчание»[17].

На следующий день, 21 августа, Варейкис поспешил дать объяснение. По его мнению, все, что происходило до последнего пленума ЦК по линии арестов, чистки края и парторганизации от врагов, он докладывал ЦК на пленуме и во время пленума. При этом признал, что за время после июньского пленума не информировал ЦК и обязался впредь все регулярно сообщать. Он писал, что в связи с арестом Дерибаса, Западного и начальника УНКВД Приморья Визеля, Амурской области Давыдова, начальника Особого отдела ОКДВА Барминского выяснилось, что органы НКВД покрывали участников контрреволюционного японо-троцкистского фашистского заговора, часть которых еще якобы осталась в составе руководящих работников[18].

19 сентября 1937 г. Люшков в свою очередь сообщил в Центр свое мнение о партийном руководстве края: «Вообще не чувствуется, чтобы крайком ВКП(б) активно включался сам и мобилизовал парторганизации на активное разоблачение врагов или подхватывал проводимые УНКВД аресты для выявления всех связей. Во всем этом имеет значение стиль работы самого Варейкиса, мало соответствующего обстановке ДВК, – слишком много заботы о себе и своем отдыхе…»[19]

Варейкис, видимо, чувствуя недоверие к себе, поставил перед ЦК и Сталиным вопрос о порядке согласования арестов партийных работников, считая неправильным, когда их арестовывали без согласования даже с первым секретарем крайкома. В доказательство привел один пример: «Ночью 24 сентября тов. Люшков (начальник УНКВД) передал мне по телефону, что он должен арестовать бывшего зав. ОРПО крайкома Федина, уехавшего на работу в Уссурийский обком. Я спросил Люшкова: «А почему его надо арестовать?» Ответ: «Получил приказ тов. Ежова». Я ответил: «Тогда арестуйте его немедленно…»[20]

28 сентября 1937 г. Сталин ответил: «Первое. На днях направим в Далькрай требуемых вами работников на секретарские должности. Второе. Приказы Ежова об арестах в Далькрае проходят обычно с санкции ЦК ВКП»[21].

В это время под руководством Люшкова была проведена операция по депортации корейцев. Переселению подлежали 11 800 семей колхозников и единоличников корейцев из ДВК. Сталин считал, что выселение корейцев дело вполне назревшее, полагая, что несколько опоздали с ним. В связи с этим предлагал быстрее провести выселение, особенно с южных районов Посьета. Данное мероприятие проводилось с целью пресечения японского шпионажа в ДВК. Операцию провели быстро, 25 октября 1937 г. Ежов доложил Сталину, что выселение корейцев закончено досрочно.

19 декабря 1937 г. согласно постановлению СНК СССР и ЦК ВКП(б) за выполнение ответственного задания была объявлена благодарность Люшкову и всему коллективу сотрудников УНКВД, а также всем работникам Дальневосточной железной дороги, участвовавшим в выполнении этого задания[22].

В октябре 1937 г. Варейкиса сняли с должности, а затем арестовали. На его место был назначен Г.М. Стацевич. С этого момента началась волна репрессий, связанная с изъятием партийно-советских и хозяйственных кадров, выдвинутых «врагом народа Варейкисом».

Компромат на Люшкова. Зашаталась почва и под Люшковым. Во время ареста сотрудника УНКВД по ДВК В.И. Осмоловского при обыске у него в несгораемом шкафу был обнаружен протокол допроса Быстрых Владимира Михайловича от 16 октября 1937 г. и письмо на имя Ежова от 17 октября 1937 г. М.И. Диментмана и В.И. Осмоловского. В этих документах против Люшкова высказывались обвинения в троцкизме.

Люшков испугался, он полагал, что эти документы попали Ежову. 21 апреля 1938 г. он поспешил ему написать, что никогда за все время пребывания в партии не только не имел никакого отношения к троцкизму, но и никаких колебаний не проявлял. В период работы на Украине, о котором писал Быстрых в своих показаниях, Люшков активно боролся против этого течения в партии.

Быстрых писал, что в 1928 г. на закрытых собраниях сотрудников ГПУ УССР Люшков выступал как активный троцкист по вопросу строительства социализма в одной стране.

Люшков оправдывался, что в 1928 г., после XV съезда партии, такие собрания вообще были невозможны, на Украине члены партии могут это подтвердить. Должны быть и архивные материалы партийной организации, при помощи которых можно установить истину. Люшков боялся того, что Быстрых объединил его с Визелем и Тенером, действительно активными троцкистами, в одну компанию, хотя в партийной организации он был одним из наиболее активно боровшихся с ними.

Далее Люшков писал, что в 1926—1927 гг. в период его работы в информационном отделе, один осведомитель сообщил о прямой связи троцкистов с меньшевиками. Вместо того, чтобы передать этот материал в Секретный отдел (Информотдел не имел оперативных функций), он сам довел это дело до конца. Этот факт впоследствии был широко использован в Харьковской парторганизации для разоблачения подлинных троцкистов, был использован на страницах партийной прессы.

Авторы письма на имя Ежова подкрепляли обвинения, выдвинутые против Люшкова. Быстрых утверждал, что во время совместной работы Визель был в очень близких и дружеских отношениях с Люшковым.

Люшков назвал это клеветой. По его словам, он с Визелем в близких отношениях не был. Во время работы на Украине вел с ним борьбу, а после его отъезда с Украины с ним не встречался.

Авторы письма пытались связать это с фактом самоубийства Визеля после ареста. Они пытались взять под сомнение очередность ареста Западного, Дерибаса и Визеля и обстоятельства самого ареста Визеля.

В оправдание этим выводам Люшков сообщал, что засоренность аппарата НКВД шпионами и заговорщиками сама за себя говорит. В этих условиях он решил, прежде чем поехать во Владивосток в незнакомую обстановку, вызвать Визеля в Хабаровск. Он инсценировал совещание начальников областных управлений НКВД и таким образом арестовал Визеля. Раньше он не мог этого сделать, так как приехал во Владивосток с маленькой группой в 7 человек и с первых же часов приезда развернул очень активное следствие. Так как тюрьмы не было, его сотрудники сами вынуждены были охранять Дерибаса, Западного, Полозова и Барановского. Не разобравшись в людях, они не могли оказывать слепого доверия кому бы то ни было.

Люшков признал безобразным факт самоубийства Визеля. Признал свою вину, что не уберег его. После того как Везель сознался и написал заявление (это было под утро), следователь Малкевич решил отпустить его в камеру, а самому отдохнуть, ибо они сидели, не выходя из кабинета, двое суток. Визель, как это было установлено, заранее готовился к самоубийству в случае ареста. В портфеле у него лежали конфеты, начиненные сулемой, и кусок туалетного мыла, в который также был заделан яд. Известно, что у ряда следователей, после того как они добивались признания у арестованного, ослабевает бдительность. Это случилось и с Малкевичем. Визелю удалось его обмануть. Сославшись на то, что он долго не мылся, он попросил дать ему в камеру мыло, которое находилось в лежавшем тут же его портфеле. Малкевич согласился. Люшков принял все меры, чтобы спасти Визеля, но сулема попала в почки, и врачи ничего сделать не смогли.

Осмоловский и Диментман в письме Ежову брали также под подозрение деятельность Люшкова по борьбе с врагами советской власти на Дальнем Востоке. По их словам, он якобы тормозил ликвидацию заговора по Тихоокеанскому флоту. В доказательство они писали, что 18 августа перед Люшковым ставился вопрос об аресте Лаврова и Бибикова, но ничего не было сделано.

В ответ на это обвинение Люшков пишет, что он приехал в Хабаровск 9 августа и, несмотря на то, что первое время все внимание в соответствии с указаниями Ежова сосредоточил на расчистке аппарата НКВД от предателей, сразу обратил внимание и на Тихоокеанский флот. 18 августа он вызвал из Владивостока для доклада Осмоловского и по своей инициативе поставил перед ним вопрос о вскрытии заговора. В тот же день отправил в Москву телеграмму, где ставил вопрос об особо важном значении развития этого дела, прося санкции на аресты.

Посылая Диментмана во Владивосток, Люшков поставил перед ним задачу по ликвидации заговора. Как только 16 октября он получил сообщение об Окуневе от Диментмана, в тот же день поставил вопрос об его аресте. При этом указав на то, чтобы он без его ведома не ставил вопрос об аресте Окунева. При этом Люшков исходил из директивы Ежова, указывавшей на необходимость прекратить самостоятельную постановку местными органами перед Москвой вопросов об арестах подозреваемых без ведома начальников УНКВД.

Люшков считал, что он должен нести ответственность за порученное дело и сам решать эти вопросы. Он писал, что не сомневался в наличии заговора в Тихоокеанском флоте и не брал под сомнение показания отдельных арестованных. После выезда во Владивосток он перед руководством еще раз поставил вопрос о существующем заговоре. 12 декабря 1937 г. были даны указания о ликвидации этого заговора.

В отношении ссылок на заявление Люшкова о чересчур близких отношениях с Военсоветом руководства УНКВД, то оно основывалось на том, что Диментман и Осмоловский пытались создать такое положение, когда Военсовет был полностью в курсе всех чекистских мероприятий, зная обо всех решениях раньше Люшкова. Он считал такое положение неправильным, полагая, что аппарат НКВД не может быть информатором у Киреева.

В заключение Люшков извинялся, что занял у Ежова дорогое время, но выдвинутые против него обвинения были настолько тяжелые, что он не мог не задержать внимание Ежова на своих объяснениях. Он заверил наркома, что никогда никаких колебаний в борьбе с врагами народа он не проявлял и не проявляет.

Существует версия, что Люшков испугался показаний арестованного начальника УНКВД по Приморской области Я.С. Визеля, с которым работал в конце 1920-х гг. в ИНФО ГПУ Украины. При обыске у Визеля был изъят портфель, в котором помимо бумаг лежали полотенце, кусок туалетного мыла и две шоколадные конфеты. Осмотрев мыло, в нем нашли тщательно замаскированное отверстие, наполненное неизвестным порошком, предположительно, ядом. В одной из шоколадных конфет также оказался яд (сулема). О находке якобы сообщили Люшкову, но тот приказал ядовитый порошок не извлекать, а отверстие аккуратно заделать. После того как Визель начал давать показания о своей антисоветской деятельности на Украине и Дальнем Востоке, ему передали в камеру отобранные кусок мыла и конфеты. Спустя час Визель отравился. Его в тяжелейшем состоянии доставили в тюремную больницу, где спустя несколько дней он скончался.

Очевидно Люшков решил не испытывать судьбу и дал возможность отравиться своему бывшему коллеге. Ведь неизвестно, что бы он мог наговорить[23].

26 мая 1938 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение произвести перестановки в органах НКВД. Согласно этому постановлению большая группа лиц перемещалась на другие должности в этой структуре. Так, Г.С. Люшков освобождался от работы начальника УНКВД Дальневосточного края. Его отзывали для работы в центральном аппарате НКВД СССР. На его место был утвержден начальником УНКВД ДВК Г.Ф. Горбач, освобожденный от должности начальника УНКВД Новосибирской области[24].

Через два дня, 28 мая 1938 г., за № 1155 Люшков получает шифровку из Москвы от Ежова, в которой последний писал, что «в ближайшее время, в связи с реорганизацией ГУГБ НКВД предполагаю Вас использовать центре. Подбираю Вам замену. Сообщите Ваше отношение к этому». В ответ Люшков пишет: «Считаю за честь работать Вашим непосредственным большевистским руководством. Благодарю за оказанное доверие. Жду приказаний».

Несмотря на то, что решение о работе Люшкова в центральном аппарате было принято, Люшков по своим каналам получил информацию о якобы предполагавшемся своем аресте.

Данная информация вызывает сомнения. К чему такая подготовка? Люшкова можно было вызвать в Москву и под множеством других предлогов, а не готовить специальный приказ о его откомандировании, или арестовать на месте. Ни раньше, ни позже таких «липовых» приказов для ареста сотрудников органов безопасности никогда не готовилось. Тем не менее Люшков испугался репрессий и совершил побег к японцам.

Вне всякого сомнения, принятию этого решения способствовал арест И.М. Леплевского и М.А. Кагана, близких ему людей. Бывший нарком внутренних дел УССР И.М. Леплевский 26 апреля 1938 г. был арестован по обвинению в «активном участии в правотроцкистской антисоветской организации и проведении контрреволюционной предательской деятельности». По его показаниям проходил друг Люшкова Каган, которого срочно откомандировали из ДВК в распоряжение Центра. Заподозривший что-то недоброе Люшков попросил Кагана позвонить из Москвы в Хабаровск и сообщить о причинах вызова, но обещанного звонка не дождался. Каган по прибытии в столицу был арестован.

Побег за границу. После побега Люшкова к японцам проведенным расследованием было установлено, что он использовал свое служебное положение под предлогом якобы предстоящей встречи с крупным агентом в сопредельной территории.

В ночь с 12 на 13 июня 1938 г. он своим приказом открыл государственную границу на участке заставы им. Косарева 59-го Посьетского пограничного отряда и совершил нелегальный переход.

План ухода за границу им был заранее тщательно разработан. С этой целью он три раза в течение месяца приезжал на эту заставу, где детально знакомился с прохождением линии границы и с путями, ведущими к японской заставе Пензау и маньчжурскому городу Хуньчун.

В первый раз Люшков приехал на заставу в сопровождении начальника пограничного отряда полковника Грибенника в ночь с 12 на 13 мая 1938 г. Вместе с ним и начальником заставы лейтенантом Дамаевым Люшков вышел на линию государственной границы, где ознакомился с местностью сопредельной стороны, прилегающей к границе.

В тот же день он в сопровождении начальника оперативного отдела штаба пограничных и внутренних войск ДВО полковника Иванова, заместителя начальника 7-го отдела УНКВД лейтенанта государственной безопасности Стрелкова, начальника Гродековского погранотряда майора Порховникова, заместителя начальника Особого отдела Приморской группы войск Сквозникова и коменданта участка Гродековского погранотряда Соловьева посетил заставу Ушагоу Гродековского погранотряда. На этой заставе Люшков интересовался расположением японских гарнизонов, их наблюдательно-разведывательными пунктами и путями движения нарушителей границы на участке этой заставы.

Вторично Люшков выехал на границу в сопровождении лейтенанта госбезопасности Стрелкова 28 мая 1938 г. Перед выездом Люшков вызвал к себе начальника пограничных и внутренних войск НКВД ДВО комдива Соколова. Им был зачитан якобы полученный телеграфный приказ наркома внутренних дел СССР Ежова о том, что Люшкову предлагается принять крупного агента, который должен был прийти с сопредельной территории на участке заставы 59-го Посьетского пограничного отряда. Об этом он заявил и лейтенанту госбезопасности Стрелкову. Выезжая с Люшковым на границу Стрелков по его поручению взял с собой 15 000 разной иностранной валюты для передачи агенту с сопредельной стороны, с которым Люшков якобы должен был иметь встречу.

29 мая 1938 г. Люшков в сопровождении начальника погранотряда полковника Грибенника и лейтенанта госбезопасности Стрелкова приехал на заставу. Его приезд на заставу конспирировался от личного состава заставы, в том числе и от его начальника лейтенанта Дамаева. Перед самым выходом на линию государственной границы Люшков через полковника Грибенника отдал лейтенанту Дамаеву приказание пограничных нарядов в район пограничного знака № 8 не высылать. Что и было выполнено.

На линию государственной границы Люшков вышел в сопровождении полковника Грибенника, лейтенанта Дамаева и лейтенанта государственной безопасности Стрелкова. После ознакомления с участком границы Люшков выбрал место для своего расположения против распадка на сопредельной территории, на удалении от линии государственной границы примерно в 200 метрах. Приказал полковнику Грибеннику занять позицию влево от него на расстоянии 300 метров, а лейтенанту госбезопасности Стрелкову – вправо на 100—150 метров. Лейтенанту Дамаеву Люшков приказал вернуться на заставу и прибыть к нему в 3 часа 30 мая. Таким образом Люшков остался один на приготовленной им позиции, имея при себе портфель, в котором находилось 15 000 разной иностранной валюты, взятой им у Стрелкова перед уходом с заставы на границу.

В 3 часа 30 мая, согласно полученным указаниям, лейтенант Дамаев подошел к месту расположения Люшкова. На месте его не было. После двухчасовых поисков он был обнаружен у пограничного знака № 8. Свое пребывание там Люшков объяснил тем, что он якобы ночью поднялся с места, отошел в сторону и где-то упал. Заметив сопку и опасаясь заблудиться, забрался на нее и стал ждать рассвета. Люшков, мотивируя оперативными соображениями, отдал приказ полковнику Грибеннику, лейтенанту Дамаеву и лейтенанту госбезопасности Стрелкову хранить в секрете его посещение заставы и блуждания на линии границы.

Позже, 9 июня, Люшков вместе с начальником штаба ОКДВА комкором Штерном выехал в г. Ворошилов и далее в г. Гродеково. Эта поездка мотивировалась серьезными происшествиями на участке 58-го Гродековского погранотряда, выражавшимися в убийстве одного и уводе за границу другого красноармейца частей ОКДВА. По приезде в отряд Люшков выходил на линии границы застав: Рассыпная падь, Банная, им. Котельникова и Кордонка, где он интересовался путями движения за кордон, месторасположением гор. Пограничного (Маньчжурия) и т.п.

12 июня 1938 г., возвратившись в гор. Ворошилов, Люшков выехал оттуда в сопровождении полковника Иванова и лейтенанта госбезопасности Стрелкова на участок 59-го Посьетского погранотряда. Начальник штаба отряда майор Алексеев, замещавший начальника отряда полковника Грибенника, находившегося в это время в Хабаровске, о предстоящем приезде Люшкова был поставлен в известность заранее по телефону. Люшков предлагал лейтенанту Дамаеву неотлучно находиться на заставе.

Майор Алексеев принял меры к обеспечению безопасности проезда Люшкова по шоссе на участке отряда. Дал указание об усилении охраны государственной границы. Назначил для сопровождения Люшкова лейтенантов Карташова и Агевича. Сам к 17 часам выехал для встречи Люшкова на разветвление дорог Барабаш – Посьет – Краскино, где он и встретил его в 18.00, ехавшего в сопровождении полковника Иванова и лейтенанта госбезопасности Стрелкова.

В селении Краскино Люшков пересел на машину Посьетского пограничного отряда, при этом майору Алексееву и лейтенантам Карташову и Агевичу, а также полковнику Иванову Люшков приказал выехать в Посьет и ждать там его приказаний. Сам он в сопровождении Стрелкова поехал на заставу им. Косарева. Выезд на заставу Люшков вновь мотивировал предстоящей встречей с тем агентом, который не пришел в первый раз. Стрелков, по приказанию Люшкова, взял всю наличную валюту ИНО уже в сумме 4500 гоби и иен, которую ему передал на заставе.

Охрана государственной границы в районе пограничных знаков № 7 и № 8 была построена следующим образом. Один секрет в составе 3 человек с 17 часов 12 июня до 3 часов 13 июня высылался к погранзнаку № 8. Такой же секрет в составе 3 человек с 21 часа 12 июня до 5 часов 13 июня высылался к погранзнаку № 7. Остальные наряды высылались на другие направления и участки государственной границы. Резерва на случай назначения новых дополнительных нарядов на заставе не было. План этот передан был по телефону в штаб Краскинской комендатуры, оттуда никаких изменений не последовало.

Около 19 часов Люшков приказал лейтенанту Дамаеву без сопровождающего наряда вести его и Стрелкова к линии государственной границы, где он располагался в прошлый раз в ночь с 29 на 30 мая. Нарядов в район его расположения приказал не высылать. Этим приказом Люшков заставил лейтенанта Дамаева заранее выработанный план охраны границы в ночь на 13 июня аннулировать и открыть границу в районе погранзнака № 8.

На границе Люшков подробно расспрашивал лейтенанта Дамаева о прохождении линии государственной границы, о месте расположения японской заставы Пензау и города Хуньчун. Получив исчерпывающие ответы, Люшков выбрал себе для расположения место в десяти метрах от линии государственной границы рядом с распадком.

Приблизительно в 23 часа Люшков, одев поверх формы штатское черное пальто и кепку, расположился на выбранном им месте. В связи с тем, что ожидаемый им агент якобы мог, несколько отклонившись, выйти вправо или влево от него, он приказал лейтенанту Дамаеву расположиться слева от себя в 600 метрах, а лейтенанту госбезопасности Стрелкову – справа на 250 метров для наблюдения за сопредельной территорией с правого фланга.

Позже было установлено, что фактически Дамаев расположился от места залегания Люшкова на 300 метров, а Стрелков – на 24 метра.

Местность в районе перехода Люшкова за границу была пересеченная. В 10 метрах от того места, где располагался Люшков, начинался распадок со средним падением. Человек скрывался в нем примерно через 20 шагов. Он просматривался только с точки залегания Люшкова.

В это время было пасмурно, облачно и темно. С 5 часов до 7 часов 30 мин стоял большой туман. Видимость была ограниченная. Силуэт человека можно было заметить не более как на 25—30 метров. Место расположения Люшкова с позиции Дамаева из-за складок местности не просматривалось, а с позиции Стрелкова просматривалось только в условиях хорошей видимости.

Около 2 ч. 30 м. 13 июня Дамаев, считая, что Люшков уже закончил операцию по связи с агентом, снялся со своей позиции и пошел к месту, где оставался Люшков. Однако последнего там не нашел. Дамаев сообщил об этом Стрелкову. Полагая, что Люшков, как и в прошлый раз, заблудился или же где-нибудь поблизости спит, они не приняли мер к немедленному сообщению о чрезвычайном происшествии, решив искать Люшкова самостоятельно.

Лишь после 7 часов утра, когда разошелся туман и стало светло, Стрелков и Дамаев отчетливо увидели идущий след от места залегания Люшкова по пади за границу. Полагая, что он заблудился и находится где-нибудь поблизости, Дамаев дал с промежутками 2 ракетных выстрела. Затем они обследовали весь участок границы и лишь в начале 9-го часа, по распоряжению Стрелкова, Дамаев отправился на заставу и по телефону сообщил в Посьет полковнику Иванову о происшествии. После чего возвратился к месту залегания Люшкова и пошел по обнаруженному следу через линию государственной границы на сопредельную территорию на расстояние в 1 километр от линии границы. При выходе на дорогу, идущую от погранзнака № 8 к японской заставе Пензау, след терялся. Осмотрев в этом районе местность, Дамаев около 10 часов вернулся обратно. Японских нарядов во время нахождения на сопредельной территории он не встретил.

При обследовании места, где располагался Люшков, никаких других следов или признаков насильственного увода Люшкова на сопредельную территорию обнаружено не было. Люшковым была оставлена зеленая пограничная фуражка, которой он маскировался, направляясь с заставы на линию границы, форменный плащ, коробка к пистолету «маузер» и бутылка от нарзана.

На сопредельной территории в течение дня 13 июня пограничными нарядами отмечалось необычное оживление, это выражалось в движении автомашин и в том, что с японской заставы Пензау в сторону государственной границы на машине были выброшены 2 наряда – один в составе 4 человек в направлении погранзнака № 8, второй – в составе 7 человек в направлении погранзнака № 7, что ранее не отмечалось.

Факт бегства начальника УНКВД Дальневосточного края к японцам был очевиден, хотя информации о нем в первое время никакой не было.

Расследование мотивов бегства Люшкова. Как и следовало ожидать, после этого события была арестована жена Люшкова – Письменная Нина Васильевна.

15 июня 1938 г. на допросе она сообщила заместителю наркома НКВД Фриновскому, что с Люшковым она познакомилась в 1931 г. в гор. Харькове и через месяц – полтора после знакомства вышла за него замуж и уехала с ним в Москву, по месту его новой службы.

Она рассказала, что у Люшкова живут в Харькове мать, брат Семен, две сестры – Лиза и Нюра. Семен Люшков работает инженером, за принадлежность к троцкистам его в 1935 г. или в 1936 г. исключили из партии. До этого муж был с ним в хороших отношениях, Семен гостил у них в Москве. Со своими сестрами Люшков был менее близок, чем с братом, но тем не менее всегда заботился о них, посылал им и матери деньги. Нюра была им устроена на службу в ПК (перлюстрация корреспонденций). Вторая сестра, Лиза – врач.

Наиболее близкими друзьями Люшкова были: И.М. Леплевский, М.А. Каган, Г.М. Осинин. С этими людьми у Люшкова была политическая дружба и между ними, особенно между Люшковым и Леплевским и Люшковым и Каганом, не было секретов.

До осени 1931 г. Люшков был в очень хороших отношениях с В.А. Балицким, но со времени переезда Балицкого в Москву в качестве зампреда эти отношения ухудшились. Люшков объяснял этот поворот во взаимоотношениях тем, что последний поддерживал, как он выражался, выскочку – Письменного и его преследования меня, как бывшей жены Письменного. В самом деле, как потом оказалось, Люшков изменил свои отношения к Балицкому потому, что он начал сближаться с Ягодой и его группой. Когда И.М. Островский сблизился с нашим домом, он неоднократно подчеркивал хорошие отношения и доверие Ягоды к Люшкову.

Люшков установил также хорошие отношения с Я.А. Дейчем, Б.Д. Берманом, они бывали друг у друга на дому; кроме того, бывали иногда у Л.Д. Вуля. Он был также в хороших отношениях с Дейчем Максом, Бельским Яшей и Западным Семеном.

Нина сообщила, что в 1935 г. они с мужем отдыхали в Сочи совместно с А.А. Андреевой, с которой близко сошлись. Позже они бывали друг у друга.

Она отметила, что до 1936 г. у Люшкова была троцкистская литература: собрание сочинений и несколько книг Троцкого, изданных за границей. Эту литературу он частично сжег дома в 1936 г., а часть книг, по его словам, отнес в НКВД. Вместе с троцкистской литературой хранилось несколько журналов «Социалистического вестника».

Как Люшков реагировал на снятие Ягоды, жена Люшкова не вспомнила, но арест Молчанова, по ее словам, очень взволновал и Люшкова и Кагана. О чем они узнали в Ростове. Этот период работы Люшкова она характеризует большой нервозностью с его стороны. Я.А. Дейч ежедневно, иногда по нескольку раз в день звонил Люшкову в Ростов по ВЧ и информировал его о московских новостях. Эти новости и служили причиной волнений Люшкова. Если эти разговоры по телефону происходили в ее присутствии, то они носили условный характер, так что ей трудно было догадаться, о чем и о ком идет речь. С назначением Люшкова на ДВК он успокоился, считая, что Н.И. Ежов относится к нему хорошо, но в январе 1938 г. в настроениях Люшков произошла перемена – он начал нервничать и беспокоиться. Появилось большое беспокойство и у Кагана.

Будучи с Люшковым в январе 1937 г. в Москве, Нина спрашивала его, не боится ли он ареста в связи с арестами ряда его близких знакомых и сослуживцев. На что он ответил: «Да, странно, все может быть». В это время у нее появились опасения за свою судьбу. Она неоднократно спрашивала, что же будет с ним, на что он обычно отвечал лаконически: «да, все может быть». В этот период времени Люшков сделал ей предложение разойтись с ним.

В середине мая 1938 г. Люшкову стало известно об аресте И.М. Леплевского. Внешне Люшков делал вид, что он не реагирует на этот факт, тем не менее было видно, что он очень волнуется. С тех пор он стал задумчив и замкнут. Его сильно беспокоил отзыв Кагана из ДВК и отсутствие от него писем и телеграмм.

К тому же времени относится вызов Осинина в Москву и его возвращение в ДВК. Возвращению Осинина Люшков был очень рад, ждал его с нетерпением.

Перед отъездом Кагана в Москву Люшков сказал в Хабаровске на вокзале, что не исключена возможность его ареста, что вместо нового назначения попадет в Лефортовскую тюрьму.

В мае месяце 1938 г. Люшков начал уговаривать Нину поехать в Москву с дочерью и, несмотря на ее возражения, настоял на этой поездке. Люшков советовал взять все свои вещи, мотивируя это тем, что за время ее отсутствия его, возможно, переведут в Москву. Перед отъездом дал ей восемь тысяч рублей и облигаций на шесть тысяч рублей.

Далее она сообщила, что в последних числах мая Люшков уехал на границу и взял с собой штатский плащ и кепи. При нем был его портфель, наполненный документами, который он привез обратно. Из вещей он брал одну смену белья, носовые платки, носки. Все это он привез обратно в неиспользованном виде, хотя он был в дороге около 8 дней. Плащ был запачкан якобы в машине, где он валялся. С ее слов это был первый случай в ДВК, когда он брал с собой штатскую одежду.

Уезжая на границу, Люшков сказал, что приедет не позже 3 июня, так как на это число был назначен день отъезда Нины. Однако Осинин сообщил, что Люшков задерживается и просит перенести отъезд на 5 июня, что и было сделано. Люшков вернулся в Хабаровск 4 июня в подавленном состоянии духа. Прощался с женой сверх ожидания очень тепло, как бы зная, что расстается с ней навсегда. Поведение Люшкова в течение 4 и 5 июня было очень странным, чувствовалось, что в нем происходит какая-то борьба. На вокзале он просил жену телеграфировать ему с пути и сам обещал сделать тo жe. В Иркутске 8 июня она получила в поезде телеграмму от Люшкова и ответила ему. Люшков сообщал жене, что собирается на месяц поехать на границу и в ближайшее время поехать на Сахалин. Никаких поручений к своим родным Люшков жене не давал и не говорил о них.

О своем выезде Нина с дороги телеграфировала в Москву воспитаннику Люшкова Ройфе Александру Владимировичу на его служебный адрес – АХУ НКВД. Ройфе опоздал на вокзал к приходу поезда и приехал 13 вечером к ней домой. Люшков рассказывал ей, что ранее Ройфе был беспризорным, он его воспитал.

Жена Люшкова рассказала, что муж дважды был за границей на лечении, в 1927 и 1928 годах и то, что он был в большой дружбе с секретарем Леплевского – Инсаровым.

На следующий день, 16 июня 1938 г., она показала, что за семь лет своей совместной жизни с Г.С. Люшковым она не наблюдала случая, чтобы он чем-нибудь выражал свою радость по поводу достижений советской власти. По ее словам, он был страшным карьеристом и по своим человеческим качествам был весьма отрицательным типом: лицемером, злопамятным и завистливым чиновником. За годы их совместной жизни Люшков никогда не читал и не интересовался политической литературой, хотя очень увлекался художественной. До 1933 г. Люшков, выполняя некоторые общественные и партийные обязанности, ими не тяготился. Но с 1933 г. в нем произошла большая перемена – он стал относиться равнодушно к политической жизни. К факту его избрания в Верховный Совет СССР отнесся безразлично, не переживал радости по поводу принятия Сталинской Конституции. Также равнодушно он относился к работам 1-й Сессии Верховного Совета. Больше того, в отношениях Люшкова к большим и важным достижениям советской власти сквозила ирония. Ей особенно запечатлелось его ироническое отношение к стихотворениям Джамбула, посвященным Сталину. По поводу процессов правотроцкистских шаек Люшков не выражал никакого негодования и не реагировал на них ни единым словом, хотя дома поднимался этот разговор.

Оценивая семь лет их совместной жизни, Нина рассказала, что Люшков носил маску, при помощи которой старался скрыть от людей, от партии и советской власти свою пошлость, свое двурушничество и предательство. По ее мнению, Люшкова и Кагана связывала какая-то тайна. Люшков в душе не любил Кагана, так же как Каган не был искренен к Люшкову, но тем не менее они стремились работать вместе. В январе 1938 г. Люшков говорил, что он ставит вопрос об отзыве Кагана, но причины этого жене не объяснял.

Аресты Молчанова и других лиц, с которыми Люшков был в близких отношениях, огорчали его. Однако по поводу арестов Балицкого и его группы он злорадствовал. О ходе следствия по делу украинских чекистов его ориентировал по телефону из Киева И.М. Леплевский. С 1936 г. Люшков старался конспирировать от жены свои встречи с ним. Нине казалось, что это объяснялось его отрицательным отношением к Леплевскому на почве его вмешательства в их семейную жизнь.

Когда позже Люшков сообщил ей в мае 1938 г. об аресте Леплевского, Нина задала ему вопрос, а как с Инсаровым? На что Люшков ответил, что, наверное, арестован и Инсаров.

В заключение она рассказала, что Люшков условился писать ей в Москву не на адрес квартиры, а до востребования, на имя ее матери, которую она предполагала пригласить к себе в гости из Кисловодска. На вопрос жены, зачем он это делает, Люшков не ответил.

По ее словам, в Хабаровске у них дома бывали только Каган и Осинин.

С Блюхером Люшков был в плохих отношениях. Она однажды невольно слышала разговор Люшкова с Осининым о Блюхере, после чего ей стало ясно, что Люшков не ладит с Блюхером и не любит его.

Жена Люшкова рассказала все. Было ясно, что о готовящемся побеге она ничего не знала. Тем не менее 19 января 1939 г. она как «член семьи изменника Родины» была осуждена на восемь лет лишения свободы. Через восемь лет была освобождена.

НКВД спешно проводило расследование бегства Люшкова. Ежов докладывал Сталину предварительные результаты расследования обстоятельств измены бывшего начальника НКВД по ДВК. Он писал, что НКВД располагало сведениями, что Люшков был близок к Молчанову и Ягоде и являлся для них своим человеком. В силу этого им было принято решение Люшкова с Дальнего Востока отозвать.

Ежов считал, что по ряду выявленных теперь признаков можно судить, что решение бежать за кордон созрело у Люшкова давно, а сам побег тщательно подготавливался в течение длительного времени. При этом он ссылается на показания арестованной жены Люшкова, изложенные выше.

Он сообщал, что 13 и 22—29 мая Люшков под различными служебными предлогами один, без секретаря, выезжал на границу, на участки Гродековского и Посьетского пограничных отрядов и обстоятельно занимался вопросами работы иностранного отдела и, в частности, вопросами переброски и приема закордонной агентуры. До этого Люшков на границе никогда не был и работой Иностранного отдела особенно не интересовался

По показаниям заместителя начальника Иностранного отдела УНКВД по ДВК Стрелкова, 28 или 29 мая Люшков вызвал его к себе с докладом. Не слушая доклада, Люшков взял со стола несколько телеграфных бланков, исписанных его рукой, и задал Стрелкову вопрос: «Вы знаете, как может ИНО перебрасывать свою агентуру без пограничной охраны?» На этот вопрос Стрелков ответил отрицательно. Тогда Люшков сказал, что от народного комиссара им получено задание, которое лично им было расшифровано, принять важного агента, ожидаемого из Хунчуна на участке заставы имени Косарева.

Люшков приказал Стрелкову для проведения операции достать 15 тысяч валюты и строго предупредил никому, даже его заместителю Осинину, ничего об операции не говорить. Если кто-либо будет интересоваться поездкой, то сказать, что Люшков едет обследовать Приморское управление НКВД и одновременно для того, чтобы подобрать кандидатуры для вербовок и для участия в областной партийной конференции.

Заехав в гор. Ворошилов на полтора часа, Люшков сразу же выехал на заставу имени Косарева. На заставе Люшков по карте участка границы выбрал дорогу, идущую с территории СССР на гор. Хунчун, и приказал начальнику заставы вести его на участок. Вместе с собой Люшков взял начальника Посьетского пограничного отряда Грибенника, Стрелкова и начальника заставы, которым приказал пограничные наряды на избранном участке не выставлять.

По истечении условленного времени Люшков на месте мнимой встречи с агентом обнаружен не был. Его нашли только через 2 часа, примерно в трехстах метрах от границы. Люшков причину своего отсутствия объяснил тем, что заблудился и категорически приказал никому об этом не говорить. Стрелков, Грибенник и начальник заставы это приказание выполнили.

Ежов делает вывод, что Люшков еще 28—29 мая подготовил свой побег за границу, а вернувшись в Хабаровск, ускорил свои домашние дела, отправив жену и дочь в Москву вместе с их имуществом.

Далее Ежов пишет, что 9 июня Люшков совместно с начальником штаба ОКДВА комкором Штерном, полковником Ивановым, заместителем начальника Иностранного отдела Стрелковым и сотрудником УГБ Простокулаковым выехал в Гродеково. Эту поездку Люшков мотивировал необходимостью личной проверки обстановки в Гродековском укрепленном районе в связи с захватом и уводом японцами красноармейцев. Одновременно Люшков приказал подготовить к переброске за кордон агента и 2 группы партизан для действий против белых в Пограничной.

Из Гродеково ночью 10 июня Люшков выехал на заставу Рассыпная Падь, где интересовался степенью защищенности границы. 11 июня он заявил, что ночью на участке Рассыпная Падь, или Падь Этапная, на территорию СССР должен выйти агент, прибывающий из Харбина. Приказал полковнику Иванову выехать на заставу Кордонка и обследовать территорию. Позже Люшков сам прибыл на заставу Кордонка и оттуда направился к границе к Пади Щель. При этом Люшков пытался приблизиться к линии границы, но предупреждался в нецелесообразности этого. Ночью 11 июня Люшков еще раз выезжал на границу к Рассыпной Пади.

В 7 часов утра 12 июня Люшков прибыл в г. Ворошилов и направился в областное Управление НКВД, откуда в 9 часов прибыл в свой вагон, где, запершись в салоне, вел продолжительную беседу с комкором Штерном. В 11 часов вместе с Ивановым и Стрелковым Люшков выехал в Посьет и в 19 часов прибыл на заставу имени Косарева, где приказал начальнику заставы Домаеву вести его к границе. Там он в бинокль тщательно изучал местность, спрашивал, где находится город Хунчун, где расположена японская застава.

Далее описывался побег Люшкова. Сообщалось, что никаких ценных документов при ceбe он не имел. Однако, обладая достаточной памятью, он хорошо и подробно помнит все основные данные, касающиеся вопросов обороны Дальнего Востока, работы органов НКВД и охраны границы.

Из беседы со Штерном Люшкову также могли стать известными и намечаемые по ОКДВА организационные мероприятия.

По данным закордонного агента Хунчунской жандармерии, было выяснено, что Люшков был обнаружен на территории Маньчжоу-Го при обходе японской пограничной стражи в 5 часов 13 июня. При нем было 2 пистолета и свыше 3 тысяч гоби. На месте не было переводчика, и Люшкова направили в Хунчунскую жандармерию, где он стал сообщать важные военные данные, о чем сразу было сообщено штабам Ковейской и Квантунской армий.

Из-за границы были получены сведения, что 19 июня в Хунчун прибыл командующий японской армией в Корее генерал Койса, якобы для инспектирования войск в Хунчуне. Однако можно предположить, что его приезд связан с нахождением в Хунчуне Люшкова.

Ежовым были даны указания усилить охрану границы, принять меры к сохранению агентуры в Корее, свернуть резидентуры, непосредственно подчиненные Хабаровску.

В Японии. Люшков после своего бегства был доставлен в Японию, тайно помещен в так называемую «контору Кудан», где систематически допрашивался.

При переходе границы у Люшкова действительно никаких документов не было. При себе имелось лишь служебное удостоверение, два пистолета (системы «маузер» и «дерринджер»), часы «лонжин», черные очки, папиросы, 4153 иены в японской, корейской и маньчжурской валюте, 160 рублей, орден Ленина и еще две награды (имеются в виду почетные знаки: V лет ВЧК и XV лет ВЧК – ОГПУ), фотография жены, телеграмма и несколько документов на русском языке. Все остальное он «хранил» у себя в голове.

«Как ни старались японцы сохранить в секрете побег Люшкова, об этом (до сих пор неизвестно, каким образом) пронюхали агенты польской разведки. Но их собственное руководство в это не поверило. Сведения были очень расплывчатыми. Впервые анонимная информация о переходе Люшкова к японцам была помещена в одной из газет Риги 24 июня. Через неделю аналогичная заметка появилась в немецкой прессе. Советские власти «железобетонно» молчали, хотя им уже стало ясно: Люшков сбежал. О том, что Люшков находился в Японии, не знали даже сотрудники японского посольства в Москве. Уже после разгрома Японии американские исследователи нашли в материалах японского МИДа несколько нот советского посла в Японии с требованием выдачи Люшкова»[25].

Вот что вспоминал о первых допросах Люшкова бывший начальник военной разведки в Сеуле Матасаки Онухи: «Допрос проходил в здании штаба, в комнате для высоких гостей… Люшков был человеком среднего телосложения, среднего роста, с усиками, как у Гитлера, волосы на голове курчавились и были взлохмачены. По лицу генерала было видно, что возбужден и напряжен. По документам Люшкову было 38 лет, но выглядел он старше. Первый допрос продолжался до ужина и носил формальный характер. Возраст, профессия, мотивировка побега и т.д. Что касается мотивировки побега, то было сказано, что побег продиктован опасениями в связи с чистками по приказу Сталина. После допроса сели за обеденный стол. На ужин была подана традиционная японская пища. Люшков, видимо, оказался голоден и без какого-либо неудовольствия съел все, хотя впервые пробовал японские блюда».

Во время второго допроса Люшков выдвинул условия, на которых он согласен был сотрудничать с японцами. Он требовал обещаний освобождения и возможности выезда в третью страну, возвращения изъятых у него денег, а также выплаты дополнительно 500 тысяч японских иен и обеспечения ему безопасности на весь период пребывания в Японии. Также бывший комиссар ГБ 3-го ранга просил получить подтверждения того, что его семья успела бежать в Финляндию. Если же хоть одно условие не будет выполнено, Люшков обещал держать свои секреты при себе.

Японцы пригрозили перебежчику, в случае молчания он будет либо предан суду за незаконный переход границы, либо депортирован в Советский Союз. На эти угрозы Люшков, как вспоминал Матасаки Онухи, «не меняясь в лице… сказал, что, если подобное произойдет, японской армии, видимо, впоследствии придется раскаиваться, и спокойно пояснил, что 500 тысяч иен – небольшие деньги по сравнению с затратами на войну в Китае. Я сказал, что сам не уполномочен принять такие условия. В ответ Люшков заявил, что в таком случае не скажет больше ничего до подтверждения его условий. И хотя я убеждал его, что японская армия ничего плохого не сделает, все это напрасно. Поэтому и на втором допросе он ничего не раскрыл». Тем временем в Сеул прибыл представитель 2-го отдела Квантунской армии подполковник Тацуро Утагава. Он ознакомился с протоколами первых допросов, дополнительно опросил Люшкова и забрал его с собой в штаб Квантунской армии.

В Харбине Люшков практически все время проводил на допросах. Его шантаж японцев оказался бессмыслен, и он был вынужден уступить требованиям своих новых хозяев. Он стал выдавать всю известную ему информацию о военном и политическом положении в Советском Союзе[26].

По свидетельству бывшего офицера 5-го отдела японского Генштаба Коидзуми Коитиро: «Сведения, которые сообщил Люшков, были для нас исключительно ценными. В наши руки попала информация о вооруженных силах Советского Союза на Дальнем Востоке, их дислокации, строительстве оборонительных сооружений, о важнейших крепостях… В полученной… информации нас поразило, что войска, которые Советский Союз мог сконцентрировать против Японии, обладали, как оказалось, подавляющим превосходством…» Офицеру японского Генштаба вторил и начальник разведывательного отдела Корейской армии Матасаки Онухи: «В его информации было такое, что являлось для нас серьезным ударом. Советская Дальневосточная армия неуклонно наращивала свою мощь, а… японская армия… совершенно не была готова к военным действиям с Советским Союзом»[27].

Вскоре Люшкова перевезли на самолете в Токио. В японской столице его вначале передали в распоряжение специального отдела безопасности Министерства внутренних дел, а затем вновь вернули военным разведчикам. Для уединенного и безопасного проживания ему был выделен небольшой особняк в токийском районе Кудан. Допросы Люшкова продолжились. Теперь их вели сотрудники специальной группы, состоявшей из представителей военной разведки и иностранного отдела МВД (главным образом специалистов по Советскому Союзу). В дальнейшем эту группу в донесениях японского разведывательного сообщества стали именовать «конторой Кудан», по месту ее постоянного нахождения[28].

Представленные Люшковым сведения позволили руководству Японии по-иному взглянуть на своего западного соседа. Сведения Люшкова о том, что Советский Союз намерен дождаться момента, когда Япония истощит свои силы в войне с Китаем, а затем осуществить на нее нападение, во многом изменили внешнеполитические и военные планы Японии.

После того как Люшков был переброшен в Токио, начальник восьмого отдела Кояма Ясуо решил использовать его для активизации антисоветской пропаганды. Его назначили старшим консультантом в совершенно секретном отделе, который занимался пропагандой, разведкой и психологической войной против СССР. «В ноябре 1937 г. было утверждено распределение обязанностей между управлениями центрального аппарата императорской армии в военное время. В соответствии с этим распределением «ведение пропаганды, организация подрывных действий и контрразведка возлагаются в основном на начальника второго отдела с привлечением в необходимых случаях к выполнению этих функций начальника восьмого отдела, начальника управления информации и других работников». Таким образом, ведение пропаганды возлагалось на Кояму.

Восьмой отдел составил проект пропагандистских мероприятий, а организация их проведения была возложена на управление информации военного министерства. В этом управлении имелся отдел планирования, который также составлял различные планы пропагандистских мероприятий. Однако в случае с Люшковым эти планы были разработаны восьмым отделом, а выполнялись они управлением информации, поскольку Кояма рассчитывал использовать бегство Люшкова в целях развертывания антисоветской пропаганды в международном масштабе.

Отдел планирования управления информации принял предложения Коямы и приступил к их реализации. 1 июля японским корреспондентам, аккредитованным в пресс-клубе военного министерства, была передана информация о бегстве Люшкова. Одновременно эта же информация была распространена иностранными телеграфными агентствами Ассошиэйтед пресс, Юнайтед пресс, агентством Байас, ДНБ, а также опубликована в выходящей в Японии на английском языке газете «Джапан адвертайзер». Сообщения вызвали громадный отклик. Задачей этой пропагандистской акции было показать тоталитарный характер сталинского режима, убедить всех в опасности коммунизма. Цель была достигнута. В американских и немецких газетах также появились статьи, осуждающие сталинский режим произвола и насилия»[29].

2 июля 1938 г. газета «Токио Асахи Синбун» опубликовала сообщение о том, что 13 июня в 5 часов 30 минут в районе Хунчунского полицейского отряда на маньчжурско-советской границе в провинции Узяндао два сотрудника маньчжурской полиции Хван Ду-син и Ким Ен-ден задержали неизвестного человека, одетого по-европейски.

Полицейские корейцы дополнили это сообщение, рассказав, что, закончив обход вверенного им участка, они возвращались в штаб полицейского отряда, откуда должна заступить новая смена. В метрах пятнадцати с передней стороны от штаба полицейского отряда они заметили блуждающего джентльмена в европейском костюме. Они поняли, что это необыкновенная личность. Полицейский Ким Чан-Чи немедленно направился в штаб полицейского отряда, чтобы доложить о нарушении границы, двое других, пользуясь утренним туманом подкрались к джентльмену, держа винтовку наготове. На расстоянии 5 метров они спросили, кто он такой. Неизвестный выговаривал непонятные русские слова. Вынул из-за пазухи 2 револьвера и бросил их. Затем он показал чувство покорности, высоко поднимая вверх обе руки. Немедленно его привели в наблюдательный пункт, где в результате строгого допроса неизвестный с полным самообладанием показал, что он есть начальник Управления НКВД по Дальневосточному краю, комиссар государственной безопасности Люшков. Это всех сильно поразило.

Сообщалось, что в момент ареста Люшков был одет в установленную форму, брюки для верховой езды с красным кантом и сапоги. Сверху он носил обыкновенное пальто и кепку чайного цвета. Выглядел как обыкновенный человек.

У Люшкова было найдено заявление, написанное на грубой бумаге кровью, и предсмертное письмо. Эти документы были написаны начальником военно-воздушных сил ДВК Л.Я. Лапиным, который стал жертвой репрессий, покончив жизнь самоубийством. Впоследствии японцы писали, что эти документы свидетельствовали о том недовольстве, которое охватило страну в связи с проводимой карательной работой. Лапин, обвиняемый в контрреволюционной деятельности, в хабаровской тюрьме подвергался жестоким пыткам. В своем заявлении он подробно изложил о своей невиновности и из тюрьмы отправил его своему другу, работающему в Москве в Центральном комитете партии. Но это заявление, написанное кровью, не попало в Центральный комитет. Потеряв всякую надежду, Лапин оставил предсмертное письмо и покончил жизнь самоубийством. Эти документы попали в руки Люшкова. Содержание заявления, написанного кровью, нижеследующее:

«ЦК ВКП

В Москве на допросе меня избивали. Чтобы избавиться от мучений стал давать ложные показания. Каждый раз давая их под угрозой новых избиений. Принимая т.о. на себя смерть и позор. Так было и с очной ставкой, но перед нею (очн. ст.) я заявлял о ложности показаний, внушен. страхом мучений. Перед отправкой из М. я решился обо всем написать Наркому, а не дали возм. В Хабар. не дают писать и не вызыв. лично. Только ЦК непосрд. может распутать все это дело. Я никогда к-р не был и к-р не связан.

17.9.1937 г. Лапин Л.Я.

При беседах н.к. Ежова и мрш. Блюхера в кабин. следов. я побоялся тогда жаловаться на присутствовавших лиц…

Лапин».

Содержание посмертного письма нижеследующее:

«В течении 17 лет честно служил советской власти. Разв. исчисляемые результаты этой службы нет силы больше терпеть»[30].

В своем интервью японскому агентству «Домей» 2 июля Люшков рассказал, что он изменил Сталину, но никогда не изменял делу своих соотечественников и родине. Он считал себя политическим изгнанником. Люшков решил убежать из СССР, так как предчувствовал личную опасность на основании различных признаков, когда был вызван в Москву вместе с секретарем Коммунистической партии на Дальнем Востоке.

Люшков рассказал, что он пытался перейти через границу из Градекова, но встретил там сильное затруднение, изменив план, решил бежать из Посьета. Он долго колебался, прежде чем решил искать убежища в Маньчжоу-Го. Хотел отказаться от плана, когда думал о страдании, а возможно и о смерти своих родных после его побега. Однако все же склонился к тому, чтобы бежать из СССР, для того чтобы разоблачать террористическую диктатуру Сталина и освободить советский народ от невыносимых страданий. Люшков раскаивался в своих преступлениях. По его словам, он был энергичным помощником в проведении террористической диктатуры Сталина, что привело к убийству десятков тысяч советских людей. В заключение поблагодарил Японию за оказанное покровительство.

В заявлении он говорил, что ему грозила непосредственная опасность в результате чистки, но основная причина заключалась в том факте, что ленинизм умер в Советском Союзе, несмотря на знаменитый лозунг «Ленин умер, но ленинизм жив».

Люшков рассказал, что участвовал в расследовании многих громких дел. Считал, что они были произвольно выдуманы Сталиным, который систематически уничтожал своих нежелательных соперников, используя убийство Кирова. Все ветераны советской революции, принимавшие активное участие в Октябрьской революции, были постепенно устранены Сталиным. Он хочет, чтобы у него не было соперников или противников, и терпит только тех лиц, которые соглашаются быть орудием в его руках.

Объясняя весьма послушные признания всех осужденных советским судом, он рассказал, что все обвиняемые были подвергнуты в Лубянской тюрьме ужасным мучениям до тех пор, пока они не давали таких показаний, которых требовали от них. Хотя главный «режиссер» был иногда недоволен тем или другим из обвиняемых вроде Крестинского, который на публичном суде отрицал свои прежние показания, но даже и эти обвиняемые постоянно выражали послушание после своего возвращения на Лубянку.

Люшков предостерегал Японию в отношении военных приготовлений, упорно проводимых Сталиным, который, оказывая широкую военную помощь Китаю, расширял китайский конфликт в намерении нанести сокрушающий удар Японии в случае нападения на нее Красной армией и Тихоокеанским флотом. Указывалось, что Красная армия сосредоточена на востоке от озера Байкал, численностью в 400 000 человек, и к этой численности нужно прибавить 25 дивизий снайперов, 2000 самолетов и свыше 90 подводных лодок, находящихся во Владивостоке, Каховке и Ольге. Утверждалось, что одним только выполнением международных обязательств или симпатиями к Китаю нельзя объяснить активность Сталина на Дальнем Востоке. Китай являлся лишь орудием, используемым Сталиным для его авантюристической политики, он намеревается большевизировать Китай, после того как использует его для своих целей и истощит его.

В своем заявлении он отметил, что личная диктатура Сталина полностью заменила пролетарскую диктатуру. В связи с этим возрастает и углубляется недовольство народа. Сталинская чистка нежелательных элементов распространялась не только на коммунистов и обыкновенных граждан, но и на командующих округами, командиров корпусов и дивизий и не могла не отразится на народе и Красной армии. Она служит двойной цели: уничтожению политически нежелательных элементов и подготовке войны, а также арестам и казням старых членов Коммунистической партии.

Япония произвела на Люшкова хорошее впечатление тем, что условия жизни там, как в мирное время. Несмотря на войну в Китае, в лавках было много всяких товаров.

3 июля 1938 г. газета «Йомиури» опубликовала интервью Люшкова, в котором он сообщил, что его побег произошел потому, что им было получено сообщение, что его собираются отозвать на работу в Москву. Вскоре после этого и секретарь дальневосточного крайкома партии Стацевич получил телеграмму о своем отзыве. Председатель дальневосточного исполкома Легконравов также был отозван в Москву и заключен в тюрьму. Отзыв советских руководителей с Дальнего Востока в Москву рассматривался как прелюдия к казни.

Он привел в пример Заковского, бывшего начальника управления НКВД в Ленинграде, который, так же как и Леплевский, бывший Наркомвнудел в Украинской республике, были отозваны в Москву и арестованы. То же произошло с Берманом – наркомвнуделом Белорусской Республики, и Дмитриевым, начальником управления НКВД гор. Свердловска. Все они до последнего времени представляли собой оставшуюся еще в живых руководящую группу старых чекистов. Принадлежа к той же самой группе, Люшков чувствовал, что с ним рано или поздно поступят точно так же.

В силу этих обстоятельств он решил бежать. Отправившись на границу под предлогом служебной необходимости, он благополучно осуществил свой побег.

Люшков сообщил, что, прежде чем принять это решение, долго размышлял. Перед ним стояла дилемма: или позволить себя застрелить как «врага народа» подобно многим десяткам тысяч других членов партии, или посвятить свою жизнь войне против сталинской политики, которая идет вразрез с интересами советского народа. Придя к заключению, что благополучие народа СССР стоит выше всего, он, для того чтобы разоблачить террористическую диктатуру Сталина, его политику обмана, совершил этот побег.

Он признался, что до последнего времени совершал большие преступления перед народом, так как активно сотрудничал со Сталиным в проведении его политики обмана и терроризма.

Выбор Японии был связан прежде всего с географическими причинами, так как Люшков служил на Дальнем Востоке. До самого последнего момента он не имел намерения бежать в Японию. Когда решил бежать, естественно, учел выгоду обстановки, веря в то, что Япония может быть страной, где он мог найти политическое убежище. В пример он приводил большевиков, скрывавшихся за границей и ведущих борьбу с царским режимом. Ленина, который находился за рубежом годами, переезжая из одной страны в другую в качестве политического беженца, который не считал зазорным получение помощи от капиталистических стран, когда он находил это в соответствии с интересами его сограждан.

Он сообщил, что имеются и более важные и фундаментальные причины, которые побудили его так действовать. Одна из них то, что ленинские принципы перестали быть основой политики партии. Впервые он почувствовал эти колебания со времени убийства Кирова в конце 1934 г. Этот случай был фатальным для страны и для партии.

Он был тогда в Ленинграде и не только непосредственно занимался расследованием этого дела, но и активно принимал участие в публичных процессах и казнях, проводившихся после этого дела под руководством Ежова.

Далее он перечислил дела, к расследованию которых имел отношение. Перед всем миром Люшков с полной ответственностью заявил, что все эти мнимые заговоры никогда не существовали, все они были преднамеренно сфабрикованы. По его словам, убийца Кирова – Николаев, безусловно, не принадлежал к группе Зиновьева. Он был ненормальный человек, страдавший манией величия. Он решил погибнуть, чтобы стать историческим героем, что явствует из его дневника. На процессе, происходившем в августе 1936 г., обвинения в том, что троцкисты через Ольберга были связаны с германским гестапо, обвинения против Зиновьева и Каменева в шпионаже, в том, что они были связаны с так называемым правым центром через Томского, Рыкова и Бухарина, полностью сфабрикованы. Зиновьев, Каменев, Томский, Рыков и Бухарин и многие другие были казнены как враги Сталина, противодействовавшие его разрушительной политике. Иx слабым местом было то, что они не приняли решительных мер активной борьбы, не организовывали массы, не мобилизовали недовольных в партии в целях решительной борьбы со сталинской властью.

По словам Люшкова, они лишь критиковали политику Сталина, и то только внутри своей узкой группы. Получение помощи и поддержки со стороны иностранных держав даже и не обсуждалось. Их нельзя было назвать способными политиками. Это привело к гибели их самих, тысяч членов партии и бесчисленного количества советских трудящихся. Павшие жертвой не были действительными единомышленниками оппозиционеров. К сожалению, часто их считали таковыми на основании слухов о том, что они когда-то были связаны с троцкистами или правыми, или о том, что они когда-то критиковали политику Сталина.

Сталин использовал благоприятную возможность, представившуюся в связи с делом Кирова, для того чтобы избавиться от этих людей посредством фабрикации заговоров, шпионских процессов и террористических организаций. Таким образом, он избавлялся от политических противников и от тех, кто мог стать ими в будущем. Эти методы Сталина приводили к падению даже весьма искушенных и сильных людей. Его мероприятия породили много трагедий. Это происходило не только благодаря истерической подозрительности Сталина, но и на основе его твердой решимости избавиться от всех троцкистов и правых, которые являются политическими оппонентами и могли представлять собой политическую опасность в будущем.

В ходе чистки даже члены Политбюро подвергались аресту – сперва Рудзутак, затем Косиор и Эйхе. Почти все они принимали участие в Октябрьской революции и Гражданской войне и имели заслуги перед партией. Но для проведения своей политики Сталин хотел иметь только беспринципных последователей, которые не имеют своих убеждений, слепо выполняют его волю. Он стремился отвлечь внимание народа от внутренних дел внешнеполитическими делами, открывая дорогу войне.

Для того чтобы создать огромную военную силу и обеспечить быстрое расширение военных приготовлений, расходуются огромные народные средства, развивается пропаганда для возбуждения патриотического духа.

Двухмиллионная постоянная армия, свыше сотни ударных дивизий, несколько тысяч военных самолетов, крупный промышленный район Урало-Кузбасс, высасывающий кровь народных масс, – разве все это не для наступательной войны, которой требует Сталин?

Люшков считал, что для того чтобы оправдать свою военную программу, Сталин постоянно заявлял, что Советская Россия противостоит опасностям вражеского вторжения. Чтобы устрашить народ и воздействовать на общественное мнение внутри и вне страны, он, используя Ежова, устраивал публичные процессы о самых фантастических заговорах против СССР со стороны Японии, Германии и других стран. Цель этих процессов – удостоверить существование заговоров. Эти процессы служили для того, чтобы показать необходимость усиления военной подготовки для защиты страны.

Люшков считал Сталина авантюрным политиком. Среди различных внешнеполитических авантюр особо привлекает внимание советско-японская проблема. В Советском Союзе прилагаются огромные усилия к тому, чтобы создать впечатление в народе о том, что Япония готовится напасть на Советы. Фактически Сталин проводит антияпонские маневры. Он активно оказывает помощь Китаю, снабжая оружием, посылая советских военных командиров. Ведет секретные переговоры с Сунн-Фо о том, чтобы расширить объем японо-китайского конфликта, ожидая от этого уменьшения военной силы Японии. Он думает, что, когда военные силы Японии полностью истощатся благодаря тому, что она глубоко увязнет в Китае, наступит время, когда советская Дальневосточная армия и тихоокеанский флот нанесут удар по Японии.

По его словам, эти факты лучше всего выражают истинные намерения Сталина. Это нельзя объяснить словами о дружеской помощи Китаю и лживыми декларациями о международных обязательствах. Наоборот, Китай является орудием сталинских авантюр. Массовые аресты китайцев советскими властями на территории русского Дальнего Востока говорят о том, что сочувствия к китайцам нет. Около 11 000 китайцев арестовано и 8000 получили предписание переселиться в другие районы. Намерения Сталина заключаются в том, чтобы использовать Китай, пока это возможно, и в дальнейшем его большевизировать, когда он ослабнет.

Безжалостная чистка распространилась на Красную армию. Большая часть командующих округами командиров корпусов и дивизий арестована. Это не может не оказать влияния на народ и на политические тенденции, дисциплину и степень обученности армии. Чистка эффективна не только в смысле удаления политически опасных для Сталина лиц, но она являлась, с одной стороны, и важным средством проведения военной подготовки. Массовые аресты командиров явились сильным стимулом для красных частей, особенно молодых офицеров, потому что им представилась возможность продвижения на вакантные должности. Но так как и этот слой нельзя полностью изолировать от общего положения в стране и в партии, то даже среди этих офицеров возрастает число недовольных.

В войсках НКВД такое же положение. Большинство старых руководителей расстреляно. Часты выдвижения молодежи. Работники партийного аппарата также выдвигаются из новых людей. Положение таково, что не только старые работники, но и средний слой руководителей захвачен чисткой. После ареста эти люди лишаются работы и посылаются в лагеря принудительного труда.

Люшков говорил, что Сталин часто употреблял слова «враги народа», говоря, что эти жалкие группы стремились вредить строительству СССР. Однако на самом деле эти жалкие группы объединяют тысячи членов партии, советских работников, командиров Красной армии, интеллигенции, крестьян и рабочих. Не видя никакого улучшения в общих экономических условиях страны и в жизненном уровне, трудящиеся массы выражают открытое недовольство против Сталина.

По мнению Люшкова, это объяснялось тем, что политика государства в области коллективизации и индустриализации была ошибочна. Недовольство, вызванное этой политикой, свои провалы Сталин стремится приписать врагам народа. Интересам Сталина придается большее значение, чем интересам государства. Диктатура пролетариата заменена его личной диктатурой. Чтобы сохранить власть, применяются различные средства насилия и обмана. Его администрация действует вразрез с интересами народа, что вредит нормальному развитию государства. В стране действует террор. Свободное волеизъявление и свобода слова подавлены. Лозунг «свобода критики и самокритики» служит орудием чистки против тех элементов, которые не нравятся.

Единственное право, которое дано народу, право восхвалять Сталина как гения. И это несмотря на то, что он убил несколько сот тысяч населения. Эти жестокие убийства осуществлялись после провозглашения демократической Конституции, распропагандированной во всем мире.

«После того как побег Люшкова перестал быть секретом, а также с целью поколебать престиж Советского Союза, японцы решили устроить пресс-конференцию и показать Люшкова, так сказать, живьем. Ровно через месяц после побега в центре Токио, в отеле «Санно», Люшков предстал перед японскими и зарубежными корреспондентами. Так как он слабо владел иностранными языками, то пресс-конференцию разделили на две части – один час он выступал перед иностранцами, а затем, несколько больше, – перед корреспондентами японских газет.

Все репортажи об этой пресс-конференции отмечали: Люшкова очень сильно охраняли – в зале было значительно больше переодетых агентов охраны, чем корреспондентов. Во вступительной части Люшков опроверг заявление советских властей, что на пресс-конференции покажут подставное лицо. А настоящий Люшков-де находится на территории СССР. Он предъявил корреспондентам свое служебное удостоверение, удостоверение депутата Верховного Совета, другие документы. На вопросы отвечал уклончиво. Поэтому многие сомневались. Даже такая солидная газета США, как «New York Times», в своей редакционной статье назвала пресс-конференцию «дневником японского школьника». Разумеется, в Советском Союзе никаких комментариев не последовало»[31].

Репрессии на ДВК. После этих интервью и пресс-конференций сомнений в умышленном бегстве к японцам начальника Управления НКВД по Дальневосточному краю отпали. Заместитель наркома М.П. Фриновский вынужден был сам ехать наводить порядок в ДВК. 6 июля 1938 г. в своей директиве он отметил, что, несмотря на относительно высокие цифры арестованных в Дальневосточном крае, анализ проведенной оперативной работы указывает на явное неблагополучие в деле разгрома врагов.

Отмечались следующие ошибки: так лица, которые прошли по показаниям арестованных, не были учтены и не были репрессированы, следственная работа велась поверхностно; арестованные троцкисты и правые якобы не допрашивались об их организационных преступных связях с эсерами, меньшевиками и др. Не все жены заговорщиков арестовывались.

Приказывалось усилить следствие и в семидневный срок провести массовую операцию, тщательно подготовив аресты всех врагов в промышленности, войсках, укрепрайонах.

9 июля 1938 г. приступили к составлению оперативных списков на весь антисоветский элемент, подлежащий репрессированию. В оперативные списки подлежал включению весь контингент, предусмотренный приказом НКВД № 00447, как-то: бывшие офицеры, бывшие белые офицеры, бывшие белые добровольцы, купцы, помещики, кулаки, в особенности бежавшие из ссылки и возвратившиеся из лагерей, бывшие чиновники, бывшие военнопленные, эсеры, меньшевики, анархисты, казачьи авторитеты, белые эмигранты, церковники, контрабандисты и другие.

На харбинцев, латышей, поляков, немцев, финнов, иранцев, болгар, румын, афганцев, греков, итальянцев и других составлялись отдельные оперативные списки, так как данная категория лиц должна была проходить по альбомам.

12 июля 1938 г. Н.И. Ежов предоставил М.П. Фриновскому под его председательством право рассмотреть на месте по согласованию с прокурором дела по альбомным операциям. То есть упрощенно. На каждой странице т.н. альбома значились имя, отчество, фамилия, год рождения и совершенное преступление арестованного. Этого было достаточно, чтобы утвердить приговор к высшей мере наказания или к длительному сроку лишения свободы.

На правах Особого совещания таким же образом было организовано рассмотрение дел по арестованным женам заговорщиков и антисоветским элементам[32].

Из-за бегства Люшкова руководство НКВД СССР действовало безжалостно, только бы самим уцелеть. Так, 27 июля М.П. Фриновский просит утвердить для ДВК дополнительный лимит на 15 тысяч человек по первой категории и 5 тысяч – по второй, о чем 29 июля было доложено генеральному секретарю ЦК ВКП(б) И.В. Сталину. Просьба нашла одобрение. Через неделю после утверждения лимита Н.И. Ежов направляет в Хабаровск шифртелеграмму с просьбой сообщить о ходе операции по представленным дополнительным лимитам в 20 тысяч человек. Особо подчеркивалась необходимость очистить оборонные объекты, такие как органы связи, склады, госсооружения, дороги и другие[33].

18 августа 1938 г. И.В. Сталин получил телеграмму из Хабаровска от Фриновского, в которой он докладывал о невозможности в установленный срок рассмотреть все дела, подлежащие передаче в Военную коллегию и на рассмотрение Особого совещания. Это объяснялось отдаленностью от центра, перегрузкой тюрем и необходимостью использовать пребывание на ДВК выездной сессии Военной коллегии для рассмотрения максимального количества дел. Фриновский просил санкционировать право на предварительное рассмотрение законченных следствием дел, подлежащих передаче в Военную коллегию, начальнику УНКВД по ДВК и прокурору выездной сессии Военной коллегии. Кроме того, он также просил предоставить начальнику Управления на три месяца права Особого совещания для рассмотрения дел на жен осужденных участников правотроцкистской и военно-заговорщической организаций[34]. Такие права были предоставлены.

В это же время Фриновский активно занимался расследованием обстоятельств бегства к японцам бывшего начальника Управления НКВД по ДВК. Так, им был выявлен антисоветский краевой общезаговорщический центр. В ходе следствия было установлено, что Люшков, оказывается, долгие годы являлся скрытым троцкистом и особо законспирированным членом этого центра. Было сделано предположение, что он, предвидя провал своей преступной деятельности, разработал план нелегального ухода за границу. С этой целью он и изучал возможности бегства.

Материалы расследования не давали никаких оснований к подозрению кого-либо из военнослужащих пограничной охраны в способствовании Люшкову совершить бегство. Он, как начальник Управления НКВД по ДВК, имел право отдавать приказание командному составу пограничной охраны по делам службы. Его распоряжения не носили явно преступный характер, и командный состав пограничного Посьетского отряда обязан был выполнять эти распоряжения. Однако начальник 52-го Посьетского пограничного отряда полковник Грибенник в то же время обязан был максимально обеспечить неприкосновенность начальника УНКВД от захвата его с сопредельной территории. Он не должен был оставлять Люшкова одного. Нарушением службы полковника Грибенника являлось также сокрытие им перед начальником войск пограничной и внутренней охраны ДВО – комдивом Соколовым этого чрезвычайного происшествия.

В сентябре 1938 года Фриновский направил Сталину свое заключение по делу измены родине бывшего начальника Управления НКВД по ДВК Люшкова. Согласно ему на основании материалов, собранных на ДВК, а также показаний арестованных в Москве бывшего начальника Экономического отдела НКВД СССР Миронова и бывшего заместителя Люшкова Кагана, было установлено, что Люшков являлся старым скрытым троцкистом и участником ранее существовавшего в НКВД антисоветского заговора, возглавлявшегося Ягодой.

Приехав в начале августа 1937 г. на Дальний Восток, Люшков связался на преступной основе с секретарем крайкома ВКП(б) ДВК Стацевичем, возглавлявшим после ареста Варейкиса правотроцкистскую организацию на Дальнем Востоке. Якобы по договоренности с ним Люшков, оставаясь на особо законспирированном положении, включился в антисоветскую работу, проводившуюся дальневосточным заговорщическим центром.

Арест ближайших друзей Люшкова – Леплевского в апреле и Кагана в мае 1938 г., – свидетельствовал о том, что окончательный план бегства у Люшкова созрел в мае 1938 г.

28 мая 1938 г. Люшков получил от наркома внутренних дел СССР Eжова телеграмму o том, что предполагается его отзыв в Москву для ответственной работы в центральном аппарате. Усмотрев в этом ускорение развязки, Люшков приступил к выполнению плана бегства за кордон. Он дал телеграмму Ежову о готовности работать в центральном аппарате в тот же день, 28 мая выехал на границу, где сделал свою первую неудавшуюся попытку перехода границы.

Связи Люшкова с японцами установлены не были. Тем не менее анализ поведения Люшкова давал основания считать, что он был уверен в том, что японцы окажут ему приют. Никаких признаков, которые указывали бы на наличие у него пособников среди личного состава войск пограничной охраны, не установлено. Начальствующий состав пограничной охраны старался как можно более четко и лучше выполнять все его приказания и обеспечить его безопасность.

Фриновский предложил необходимым в новом уставе пограничной охраны предусмотреть следующее принципиальное положение, что ни один человек, какое бы он положение ни занимал, кроме лиц, назначаемых в пограничный наряд или для проверки наряда, не могли быть допущены или оставлены на линии государственной границы без сопровождения пограничной охраны. До издания нового устава считал необходимым эти положения ввести в действие приказом народного комиссара внутренних дел СССР.

В связи с уходом за кордон Люшкова были арестованы заместитель начальника 7-го отдела УНКВД ДВК лейтенант госбезопасности Стрелков и начальник заставы имени Косарева лейтенант Дамаев.

К моменту его приезда в расположение Посьетского погранотряда начальник отряда полковник Грибенник был болен воспалением легких. Во время событий у озера Хасан он, не оправившись от болезни, принимал активное участие в боевых действиях, где он проявил геройство и отвагу в боях с японцами за дело защиты социалистической родины – представлен к награждению орденом Красного Знамени.

Лейтенант Дамаев, находившийся под арестом в помещении Посьетского погранотряда, во время событий у озера Хасан несколько раз обращался с просьбой направить его на передовые позиции, где бы он мог доказать свою преданность партии и советской власти и, если нужно, умереть.

Фриновский хорошо характеризовал полковника К.В. Грибенника и лейтенанта И.И. Дамаева, считая нецелесообразным привлекать их к ответственности.

Секреты Дальнего Востока в показаниях Люшкова. Люшков же в это время рассказывал японцам, что прибыл на Дальний Восток в августе 1937 г. Перед выездом из Москвы был вызван к Сталину, где застал Молотова, Ворошилова и Ежова. При встрече Сталин сказал, что война с Японией неизбежна и Дальний Восток рассматривается японцами как плацдарм для ведения этой войны. В связи с этим он предлагал принять самые решительные меры к очистке армии и тыла от враждебных шпионских и японофильских элементов. Заговор Тухачевского, арест Сангурского, Аронштама, Кащеева показал, что в армии не все благополучно. Руководители НКВД на Дальнем Востоке Дерибас, Западный и Барминский – японские шпионы. Япония располагает большой базой для шпионской и повстанческой деятельности в лице корейцев и китайцев.

Сталин заявил, что заговорщики в армии возлагали основные надежды на Дальний Восток. Гамарник все время ездил туда, создавая там основную базу заговорщиков. Поездки Рыкова на Дальний Восток были также организованы заговорщиками. План их сводился к тому, чтобы вызвать столкновение с Японией и по соглашению с японцами повернуть войска против Сталина. Особую роль в этом плане играли Дерибас и Западный, так как было выяснено, что Гамарник и Сангурский были связаны непосредственно с ними. В связи с этим Сталин считал, что удар необходимо начать с них, чтобы парализовать их планы.

Сталин считал, что на Дальнем Востоке хозяйничают японцы. Обратил внимание на чистку партийного и советского аппарата, при этом остановился на секретаре крайкома партии Варейкисе. Сказав, что он был в т.н. рабочей оппозиции и имелись сведения, что он не вполне надежен.

В отношении Блюхера Сталин выразил мнение, что при Сангурском и Аронштаме он фактически не командует. Однако после его вызова в Москву Блюхер обещал исправить свои ошибки. Сталин полагал, что Блюхер очень популярен на Дальнем Востоке и должен быть сохранен.

После совещания Ежов сказал Люшкову, чтобы он под видом усиленной охраны Блюхера, объясняя это его личной безопасностью, стал наблюдать за ним и сообщать о его контактах в Москву. Подводя итог беседе, Сталин предложил, очищая тыл, терроризировать край и границу, чтобы не дать японцам никакой возможности вести шпионскую работу на территории ДВК. Был предварительно решен вопрос об увеличении численности пограничных войск для усиления охраны границы.

После совещания Ежов еще раз подчеркнул необходимость быстрых и решительных мер к очищению Дальнего Востока в предстоящей войне с Японией, так как мы можем очутиться в таком положении, что тыл будет в огне. Ежов предположил, что если удастся быстро очистить тыл и армию, возможно, будет целесообразным при выгодно сложившейся обстановке не ждать, пока Япония нападет на СССР, а самим взять инициативу в свои руки.

Он заявил, что, по мнению Ворошилова и военных, Гитлер пока не готов к войне. Оказывая активную помощь Испании, преследовалась цель втянуть немцев в более широкие операции. В то же время Япония не начнет войну против СССР, прежде чем не обеспечит себе тыл со стороны Китая, а если она сцепится как нужно с Китаем, то надо использовать эту обстановку для активных действий.

Ежов сказал, что Сталин хочет прежде всего очистить страну от оппозиционных и враждебных элементов, тем самым создать более устойчивое положение. Он вынужден был проявлять большую осторожность в международных вопросах в связи с заговорами, поэтому и спешил очистить Дальний Восток.

Операция в Хабаровске по НКВД была разработана совместно с Ежовым. Предлагалось начать с ареста Западного и Барминского. Дерибасу предлагалось передать письмо Ежова, в котором ему сообщалось о его вызове в Москву. Пока тот будет готовиться к поездке, необходимо было установить за ним наблюдение, чтобы выяснить, с кем он встретится. Одновременно ускоренным следствием Западного и Барминского предлагалось установить связи и роль Дерибаса в заговоре, а также его связи с заговорщиками в армии. Затем, получив разрешение Москвы, арестовать Дерибаса.

Ежов предложил Люшкову выехать на Дальний Восток негласно, взяв с собой группу работников НКВД. По приезде начать немедленно аресты в НКВД. Предлагалось арестовать всех руководящих работников, чтобы пресечь все агентурные связи с японцами. При этом Ежов высказал опасение, как бы Дерибас и Западный, узнав о приезде Люшкова, не убежали бы к японцам.

Люшков с группой сотрудников прибыл в Хабаровск в отдельном вагоне в ночь на 9 августа. Со станции он связался с Дерибасом, объяснил ему свое прибытие поручением, которое имел для него, и предложил ему прибыть в Управление на личное свидание. В разговоре по телефону Дерибас волновался. После разговора он послал на станцию автомашину, в которой были Западный и секретарь Дерибаса Соловьев.

Дерибас хотел с помощью Западного узнать о цели прибытия Люшкова. Однако узнать тот ничего не успел, так как по прибытии со станции в Управление он был арестован в своем кабинете. Не дождавшись звонка Западного, Дерибас два раза позвонил по телефону ему в кабинет, но получил ответ, что тот вышел. Подозревая что-то плохое, Дерибас пришел в Управление, поднялся на леса (здание было в постройке), чтобы посмотреть через окно, что произошло в кабинете Западного. Однако проходившие сотрудники, заметив, что кто-то лазит по лесам, начали кричать. Он был вынужден сойти вниз и войти в здание.

В здании Люшков встретился с Дерибасом, дал ему письмо Ежова. Сказал, что арестовал Западного, при этом предложил ему вызвать к себе Барминского. Дерибас вынужден был позвонить на квартиру Барминского и вызвать его по срочному делу. Когда тот явился в Управление, он был также арестован. Дерибас, сдавая дела, сказал Люшкову, что не может выехать в Москву, прежде чем не увидится с семьей, которая находилась во Владивостоке. Люшков настойчиво рекомендовал ему не лететь самолетом, как он того хотел, а ехать поездом или автомашиной, так как в противном случае он лишился бы возможности наблюдать за ним. Кроме того, Люшков опасался, как бы он не улетел за границу. Дерибас учел рекомендации и выехал на машине, под наблюдением. Как впоследствии оказалось, он ездил туда к бывшему начальнику областного Управления НКВД Визелю, также участнику заговора, чтобы вместе с ним выяснить возможность бегства за границу, но из этого ничего не вышло. Дерибас вернулся в Хабаровск, где и был арестован.

Из показаний Дерибаса, Западного и Барминского устанавливалось, что в войсках НКВД и в погранохране существовал заговор, созданный в результате их связей с Гамарником. Дерибас давно был лично связан с Рыковым. Он вместе с бывшим секретарем крайкома партии Лаврентьевым, бывшим председателем райисполкома Крутовым и группой заговорщиков в армии в лице Сангурского, Аронштама и других предполагал совершить переворот на Дальнем Востоке и договориться с японским правительством о помощи и совместных действиях против CCCP.

Ими были завербованы в НКВД пять начальников отделов, комендант Управления, начальник Приморского областного управления Визель, его заместитель Кондратьев, начальник Амурского управления Давыдов, начальник Нижне-Амурского областного управления Липовский, начальник Уссурийского областного управления Пряхин, начальник управления еврейской области Лавтаков, начальник Комсомольского горотдела Голянов, особоуполномоченный управления Кричинский, заместитель начальника Сахалинского областного управления Домарев, начальник горотдела Оха (Сахалин) Балицкий, заместитель начальника особого отдела Тихоокеанского флота Новицкий, начальник особого отдела 51-й авиабригады Каган и многие другие руководители органов НКВД, начальники отделений и уполномоченные в краевом управлении НКВД и в районах.

В пограничных войсках также была создана организация, во главе которой стоял начальник политуправления этих войск Богданов. В нее были вовлечены начальник оперативного отдела штаба погранвойск Груздь, зам. начальника политотдела Катцент, инструктор Политотдела Шестовский, начальник Камчатского погранотряда Лев и другие командиры и политработники.

Таким образом, и находясь у японцев, Люшков не отрицал наличие заговора в органах безопасности, армии и военно-морском флоте. По каким причинам он это делал, совершенно непонятно. Ведь абсолютно очевидно, что все эти заговоры были фальсифицированы.

Сотрудники японской разведки отмечали добросовестность и усидчивость Люшкова. Он сочинял доклады, антисталинские памфлеты и листовки. Переводчики сетовали, что за Люшковым не угнаться – он писал в день до сорока страниц текста. Все это надо было быстро перевести на японский и передать в соответствующие отделы.

«По некоторым источникам, требующим уточнения, в конце 1938 – начале 1939 г. Люшков в качестве советника японской военной разведки принял участие в ликвидации закордонной агентурной сети советских спецслужб. Он выехал из Токио в г. Чаньчунь, где расположился штаб Квантунской армии. Японские источники ничего не сообщают о количестве разоблаченных бывшим чекистом агентов НКВД и РУ РККА, ограничиваясь пространной фразой, что «русской разведке был нанесен серьезный удар»[35].

Японские офицеры, сопровождавшие Люшкова в этой командировке, вспоминали «о бывшем чекисте, как человеке безжалостном и бессердечном». Он лично принимал участие в допросах подозреваемых в сотрудничестве с советскими спецслужбами корейцев, русских и китайцев. Если на допросе захваченный агент медлил с ответом, то Люшков «…сразу тыкал ему в лицо нож, или плескал на него керосин, а затем чиркал спичкой и говорил допрашиваемому, что если тот не заговорит, пока спичка догорает в его пальцах, то он бросит эту горящую спичку ему на голову». Причину такой жестокости бывшего чекиста японцы связывали с его переживаниями о судьбе своих близких, оставленных в Советском Союзе. Их арест и осуждение якобы и сделали Люшкова ожесточенным и беспощадным человеком[36].

Жил Люшков довольно уединенно. Не любил гулять в людных местах, много читал, просил начальство обеспечивать его текущей советской периодикой. Доклады Люшкова по военным вопросам публиковались в японской военной печати, некоторые статьи переводились в США.

Люшковым заинтересовался начальник немецкой военной разведки абвер адмирал Канарис. «Он немедленно направил в Японию своего представителя, с которым японцы обещали поделиться разведывательной информацией, полученной от Люшкова. Об этом стало известно советской военной разведке. При аресте Зорге и его помощников японцам удалось захватить шифр, и они сумели прочитать ряд посланных из Москвы телеграмм. Одна из них, от 5 сентября 1938 года, гласила: «Сделайте все возможное, чтобы достать копии документов, которые специальный представитель Канариса получил от японской армии (или копии документов, полученных этим представителем у Люшкова). Передайте их немедленно»[37]. Зорге смог скопировать наиболее важные страницы. Пленка была направлена в Москву, куда была доставлена в начале 1939 г.

Для немцев и японцев показания Люшкова были очень ценны, особенно сведения о частях Красной армии и о политико-экономической обстановке в СССР.

Люшков писал, что диктатура Сталина в СССР распространяется на все области. У советских государственных органов отнята всякая инициатива. Любой хороший план не может быть проведен в жизнь без рассмотрения партийными органами. Результатом этого явилось то, что вся плановая работа была передана в руки партийных opгaнов. Партийные органы в свою очередь должны были получать санкции Сталина почти по всем вопросам вплоть до мельчащих деталей. Следовательно, и они не имели никакой самостоятельной инициативы.

За результаты выполнения планов ответственность возлагалась на исполнителей, на советские органы. Если они не были выполнены, производились массовые увольнения и аресты. Исполнители всегда должны быть готовы к тому, что на них будет возложена ответственность, за свои действия они будут посажены в тюрьму.

Сталин поощрял самокритику и критику третьих лиц. Однако в Советском Союзе не было людей, которые пытались критиковать ответственных лиц, ибо таких смелых тотчас же арестовывали. Когда в газетах проводилась критика по какому-либо вопросу, то это делалось после того, как от партийного руководства было подучено разрешение. Иначе говоря, если газета критиковала человека, то его судьба в этом случае уже была решена.

В январе 1938 г. была дана директива восстанавливать в партии лиц, исключенных без уважительных причин. Это, однако, не означало смягчения чистки, а было вызвано тем, что в ее разгар, когда во всех областях и краях пытались свалить ответственность на плечи нижестоящих, пострадало немало лиц, преданных Сталину, нужно было их спасать.

Однако чистка против элементов, враждебных Сталину, по мнению Люшкова, в дальнейшем, вероятно, будет носить более ожесточенный характер. Работа по чистке началась с исключения троцкистов, зиновьевцев и правых, которые когда-либо выступали против Сталина. Затем в интересах укрепления его диктатуры чистка распространилась и на видных деятелей революции, которые много лет были союзниками Сталина. В настоящее время она охватила всю партию, все советские и хозяйственные органы, Красную армию, НКВД и др., то есть она распространилась на несколько миллионов человек.

Подозрительность Сталина, по мнению Люшкова, стала болезненной. Он не способен делать правильную оценку обстановки. Воображение Ежова, который изо дня в день изобретал новые дела, не способствовало этому. То обстоятельство, что во всех республиках и областях ССCP все время возникали дела, связанные с чисткой, объяснялось тем, что люди боятся ответственности за плохую работу и при помощи воображения находят преступников. В результате страдают невинные, что вызывало недовольство народных масс. И это в свою очередь порождало новые причины для дальнейшей не знающей пределов чистки.

С другой стороны, все руководители политических, экономических и других органов, как было сказано, работали по приказам Сталина. Однако в тех случаях, когда политика Сталина меняется, то при неблагоприятных результатах детального выполнения этих директив вина моментально перекладывается на них, и они становятся жертвами чистки. Ясно, что при таком положении чистка никогда не сможет прекратиться.

Неустойчивость Сталинской политики проявлялась в вопросе о назначении руководящих работников. Он их постоянно перетасовывает, что лишает их уверенности в своих силах и ввергает в беспокойство за завтрашний день. Руководители административных и хозяйственных органов работали по планам и директивам, составленным ЦК партии, то есть по планам и директивам Сталина. Эти директивы зачастую были невыполнимы. В этих случаях ответственность падала и на других руководящих работников. Сталин никогда не был виноват, виновны были всегда исполнители.

Люшков сообщил, что для многих колхозников типичны настроения недовольства экономическими результатами колхозного строя. В деревне производятся жесткие репрессии, бесчисленные аресты и высылка лиц, не подчиняющихся решению ВКП(б) по коллективизации сельского хозяйства. Все, кто имел немного своей земли, арестовывались, после чего их земля конфисковалась. Однако осталось еще очень много недовольных. Семьи репрессированных, их родственники и друзья таят в душе злобу. Заметно, что крестьяне недовольны колхозным строем[38].

В городах недовольство проявляли в основном низкооплачиваемые категории рабочих, служащих и люди интеллектуального труда (учителя, врачи и проч.). Низкооплачиваемые категории рабочих – это вчерашние крестьяне, оставившие село из-за колхозов. Чернорабочие получали 90—120 рублей, малоквалифицированный рабочий 180—250 рублей. Жить на эти деньги трудно. Сменный инженер на заводе получал 500—600 рублей – конечно, он тоже был недоволен. Если принять во внимание недостаточное снабжение плюс непрерывные аресты за высказывание малейшего недовольства, то в городе картина была не лучше, чем на селе.

Интеллигенция старого времени почти целиком была уничтожена, осталась только новая советская. Среди этой интеллигенции, особенно среди инженеров, было большое количество арестованных, это объяснялось тем, что ответственность за плохую работу предприятий перекладывается на руководителей этих предприятий. Ясно, что при таком положении инженерно-технический работник не мог спокойно работать. Кроме того, несмотря на высокий уровень культурных запросов интеллигенции ее заработки совершенно недостаточны для их удовлетворения. В последнее время старались повысить жалованье и ввести другие льготы для них, но так как была отменена прежняя система работы по совместительству, то фактически их доходы уменьшились.

Высокооплачиваемые категории – это партийные работники, ответственные советские служащие и хозяйственники, ответственные инженерно-технические работники, но они жили в вечном страхе за завтрашний день, так как их арестовывали целыми группами, как заговорщиков, или за малейшую ошибку, как вредителей. За все недостатки в снабжении, за все трудности, полученные в результате неправильной политики и за ошибки Москвы расплачивались они. Сталин не мог делать ошибок.

Если даже не смотреть на нескончаемые аресты, положение не улучшается. У людей естественно возникал вопрос, кто виноват? Считают, что дело в режиме, но народ запуган, люди закрылись в свою скорлупу, боятся встречаться, так как неизвестно, не окажется ли знакомый арестованным завтра, как враг народа. А за связь с врагом как минимум увольняют со службы. Создалась такая обстановка, когда муж боится своей жены, брат брата и т.д.

Большое распространение получил своеобразный безмолвный саботаж, которым люди отвечают на репрессии. Люди работают без души, выполняя порученную работу кое-как в учреждениях, на железной дороге, на заводах и фабриках. Характерно, что, вопреки тому, что в Москве и в областях сменены все руководящие работники, общее положение в стране не улучшилось.

Борьба против режима не ограничивалась только молчаливым саботажем, сторонники заговоров вредят и уничтожают материальные ценности. Так, машинист товарного поезда, перевозя 25 танков новейшей модели на железной дороге в Хабаровске, развил совершенно недопустимую скорость. В результате совершил крушение поезда, уцелело только 8 танков. Капитан парохода, следовавшего из Владивостока в Нагаево с военным грузом и солдатами, в проливе Лаперуза умышленно посадил его на рифы. Когда его арестовали, он заявил, что хотел добраться до японского берега и остаться в Японии. Только случайно проходивший другой советский пароход пересадил людей на свой борт, помешав осуществлению этого плана.

Сталин заявляет о своем уважении к национальной культуре и провозглашает равенство национальностей, но в действительности боится пробуждения национального самосознания и старается проводить во всех республиках советские культурные мероприятия. Вместе с тем принимаются меры к тому, чтобы привлечь национальные республики на сторону Сталина путем командирования молодежи на учебу и воспитания национальных рабочих кадров. Некоторым национальностям для привлечения к этому процессу помогали государственными субсидиями.

Наиболее враждебно настроены против Сталина казаки, а за ними идут национальности Украины, Средней Азии, Белоруссии, Казахстана и др. Имеется большая потенциальная возможность того, что в военное время эти национальности подымут движение за свою независимость.

Свою политику Сталин проводит, опираясь на молодежь, и старается всеми средствами привлечь ее на свою сторону и сделать своей сторонницей. Увлекает ее премиями, карьерой. Стахановское движение для него большая поддержка, оно представляет собой движение подкупленной рабочей аристократии. Лучших из них выдвигает на ответственные посты, трудолюбивых отбирают для обучения в вузах. 19-летнюю девушку делают членом Верховного Совета или директором текстильной фабрики. Никому не ведомым летчикам, если только они проявили доблесть на испанском фронте, сразу же присваивается звание Героя Советского Союза, и они назначаются на руководящие посты в авиации. Это наиболее ловкий прием Сталина, который нельзя рассматривать иначе как своего рода революцию, заключающуюся в истреблении «заблудших» деятелей государства и выдвижении взамен них молодежи.

Вместе с тем Люшков признавал, что советский режим по сравнению с царским принес улучшения условий жизни народа. Это было связано с ограничением рабочего дня, установлением пятидневной рабочей недели, лечением за государственный счет в случае болезни, посылкой за казенный счет на курорты и в дома отдыха, оплатой образования государством, распространением просвещения (семилетнее обязательное обучение), охраной беременности, созданием яслей, клубов и других учреждений, помощью безработным[39].

Однако, по его мнению, человек всегда забывает о хороших нововведениях и остро реагирует только на недостатки. В царское время рабочий не мог учить своих детей, но во всяком случае был сыт. При нынешней жизни он не может питаться и хорошо одеваться, и не нужно никаких других политических причин, чтобы вызывать у него глубокое недовольство.

Все это было вызвано прежде всего содержанием громадной армии и необходимостью огромных материальных жертв со стороны населения для ее расширения. Кроме того, это было связано с осуществлением большого строительства для провозглашенной индустриализации страны и при строительстве тяжелой промышленности.

Ошибочными были методы экономического строительства. Так, при проведении коллективизации вначале предполагалось снабжать единоличных крестьян современными сельскохозяйственными орудиями и убеждать их в выгодах коллективного хозяйства, не разоряя их. Однако при практическом осуществлении этого действовали путем жестоких насильственных мероприятий, разрушали хозяйство, абсолютно не считаясь с любовью крестьянина к земле. Вследствие этого деревня одно время пришла почти к полной гибели, а животноводство не восстановлено. При быстром развитии тяжелой промышленности почти без внимания оставлялась легкая промышленность, вследствие чего отставали те отрасли народного хозяйства, которые наиболее глубоко затрагивали нужды населения.

Особо Люшков отразил настроения в армии. Красная армия – это оружие в борьбе с капиталистическими странами. При этом ее основная стратегия заключается в ведении не оборонительной, а наступательной войны. Основная установка в войне заключается в установлении советской власти в группе стран или в отдельных капиталистических странах.

В соответствии с этим взгляды Тухачевского и других сторонников оборонительной тактики признаны вредительскими. Мобилизационные и оперативные планы переделаны на принципах наступательной войны. Население воспитывается в том духе, что война должна вестись малой кровью и для этого ее нужно вести на неприятельской территории.

Партия является управляющим руководящим органом, которому подчиняются все правительственные органы в стране. Следовательно, и Красная армия управляется партией, а на деле Сталиным. В Красной армии, не говоря уже о политсоставе, имелось громадное число членов партии. Взаимоотношения между командирами и рядовыми строились не только в подчинении на основах дисциплины, но в то же время каждый командир являлся политическим руководителей красноармейской массы. Командир постоянно подчеркивал тесную связь с рядовыми помимо воинской службы, изучал их психологию и настроение и должен стараться завоевывать их уважение и доверие.

Высший и старший командный политический состав в армии проявлял недовольство Сталиным и его политикой, как и большинство руководящего партийного и советского аппарата. Это относится не только к группам, которые раньше шли за Троцким и Рыковым, но и, напротив, активно боролись с ними за Сталина. Последующий ход событий показал им всю несостоятельность сталинской политики, ее гибельность для страны. Это люди, которые создали армию, которые пользовались влиянием, имели свое мнение и поэтому были особенно опасны для Сталина. Большинство из них командовало округами, корпусами, дивизиями, полками. Подавляющая часть из них была арестована и расстреляна, оставшаяся еще маленькая часть ждет своей очереди, нервничает, не уверена в завтрашнем дне.

Средний командный состав в своем большинстве молодые люди, выросшие во время Сталина, идейная стойкость которых сомнительна. Сталин их привлекает возможностью быстрой карьеры и материальными благами. На эту молодежь Сталин в основном и опирается. Но массовые репрессии в стране и в партии не могли не задеть и этого слоя населения, хотя эти люди выбирались после тщательной проверки и особенно из среды рабочих, где репрессии относительно меньшие, чем среди крестьян.

Младший командный состав и красноармейцы очень близки по своему происхождению и настроению. В основной своей массе это крестьяне, часть из которых внутренне недовольна колхозным строем. Большое влияние на настроения солдат имели огромные репрессии, которые были проведены в 1937 и 1938 гг. на селе. Часть солдат, родственники которых были задеты репрессиями, передавали свое недовольство другим. Появляются настроения, за что воевать. Одна часть этих солдат увольняется, другая, самая активная, арестовывается, остальные, скрывая свое недовольство, остаются служить.

Самые опасные настроения, получающие большое распространение среди солдат и даже командного состава, это недоверие к командиру. Везде сомневаются в действиях командиров, не является ли он шпионом. Естественно, эти настроения оказывают отрицательное воздействие на дисциплину, что особенно скажется во время войны. Известно, какое разлагающее влияние оказывали во время войны с немцами слухи о том, что армия продана, что всюду измена и предательство. Такое обратное действие оказывают в армии массовые аресты командиров и политработников, которые обвиняются в шпионской и предательской деятельности. Сдерживающее влияние на солдат оказывает страх восстановления царизма, что усиленно насаждается всеми видами агитации и умелым разжиганием националистических чувств, что немцы и японцы – враги русского народа и что они покушаются на его целостность. На младших командиров обращается большое внимание. Им обещают производство в офицерский чин. В отношении политсостава проводятся те же меры. Наряду с увольнением и арестами старых и влиятельных кадров усиленно выдвигается молодежь.

Большое внимание в армии уделялось политработникам. Для подготовки низшего политсостава отбирались подходящие лица из членов партии младших командиров. Они получали обучение в дивизиях. Средний политсостав комплектовался из окончивших военные школы. Они должны быть обязательно членами партии с образованием обычного командира. Срок обучения 2—3 года. Кроме политических предметов, проходились общие воинские предметы. В Ленинградскую военно-политическую академию принимались политработники, имеющие определенный уровень образования, большое внимание обращалось на изучение военных предметов, чтобы политработники могли заменять командиров. Кроме того, во всех частях проходят семинары, где в течение 3 недель проводится обучение по отдельным вопросам. Политработники обучались и в военных школах по всем специальностям.

Качество политсостава мало отличалось от общего уровня командиров РККА, но так как они имели больше возможности заниматься самообразованием, их уровень культурного развития выше. Политработники по характеру своей работы должны вести себя сдержанно, среди них сравнительно мало нарушений дисциплины.

Люшков рассказал о внутренних силах в армии, враждебных советскому строю. По его мнению, эти силы одинаково враждебны советскому строю, но различны по своим целям.

Так, имелась группа командиров, глубоко преданных Троцкому, это Путна, Примаков и другие. Они вели работу в этом направлении.

Группа командиров из латышей, немцев, поляков и др. национальностей, у которых проявились националистические настроения. Это Корк, Эйдеман, Гайлит и другие.

Другая группа командиров, из бывших офицеров царской армии, такие как Тухачевский, Уборевич, Каширин, Орлов и другие, стремилась к военному перевороту и готовы были на союз с кем попало из других групп.

Основная масса командиров и политработников, таких как Гамарник, Якир, Сангурский, Аронштам, Дыбенко, Леандовский, Дубовой и другие, были согласны на блок с другими враждебными группами. Это люди, которые долго верили в Сталина, но в конце концов убедились в гибельности его политики. Эта группа имела самые большие корни в армии, и ее настроение отражает настроения большинства высшего и старшего командного и политического состава армии.

Интересно, что массовые аресты среди недовольных военнослужащих в армии все еще не вносят успокоения. Это можно проследить на примере Особой Краснознаменной Дальневосточной армии (ОКДВА). Вначале уничтожили связи армейского комиссара 1-го ранга Я.Б. Гамарника, заместителя командующего ОКДВА М.В. Сангурского и члена Военного совета ОКДВА Л.Н. Аронштама. Затем начали разгром связей начальника политуправления ОКДВА И.Д. Вайнероса и других. В конце концов арестовали помощников Блюхера – Покуса, Гулина, нач. штаба Васенцовича, начальника политуправления Кропачева, командующего приморской группой войск Левандовского и его штаб, командиров корпусов и дивизий, командующего амурской флотилией Кадацкого и группу командиров бригад и кораблей Тихоокеанского флота и т.д.

И эти аресты не последние, так как даже вновь назначенные люди не были изолированы от общей обстановки и постепенно под ее влиянием начинали проявлять недовольство. Так, например, во время последнего приезда на Дальний Восток нарком военного флота Смирнов поставил перед новым начальником Амурской флотилии Октябрьским вопрос об аресте большой группы командиров. Октябрьский не выдержал и заявил, что он не знает уже, кем можно командовать. Если всех арестовать, то корабли надо будет поставить на якорь. Смирнов в грубой форме ему сказал: «С вами или без вас, но мы сделаем то, что нам нужно».

Аналогичные настроения проявил по поводу арестов во время пребывания Смирнова на Тихоокеанском флоте командующий флотом Кузнецов и член Военного совета Волков. Об этом Люшкову говорил сам Смирнов, который в этой обстановке был вынужден оставить начальником политотдела флота приехавшего с ним Лаухина. Во второй половине 1937 и в 1938 г. в ОКДВА было арестовано в качестве заговорщиков 1200 командиров и политработников, а в качестве антисоветского элемента около 3000 средних и младших командиров и политработников.

Антисоветская деятельность приняла различные формы. У многих надежды связывались с войной, которая могла ускорить развязку. Очень характерна группа заговорщиков, образовавшаяся вокруг Левандовского, в которую входили командиры 26-го и 39-го корпусов. Они пытались вызвать искусственное столкновение с японцами, чтобы возникла война, и при этой обстановке ускорить развязку. Или группа заговорщиков в штабе ОКДВА, образовавшаяся из самых близких к Блюхеру людей, как Покус, Гулин и другие, которые, окружив Блюхера и пользуясь его отношениями с Ворошиловым, старались вызвать его на политически скользкие и рискованные разговоры. Блюхер давал членам этой группы читать секретные показания арестованных заговорщиков и таким образом ориентировал их о ходе следствия, не имея на это право.

После ареста Гулин рассказывал Люшкову, как после вызова Покуса в Москву Блюхер, выпивая с ним, ругал НКВД, производимые аресты, Ворошилова, Кагановича и других. Блюхер рассказывал Гулину, что до увольнения Рыкова с поста Председателя Совнаркома последний его обнадеживал и даже ему писал, что правые хотели бы видеть его во главе вооруженных сил страны. В припадке откровенности Блюхер делал Гулину намек, что если он останется сам (необходимо понимать в политическом смысле), Гулин пойдет с ним. Люшков считал это очень важным фактом в настроениях Блюхера.

По словам Люшкова, Блюхер был очень властолюбив, его роль на Дальнем Востоке его не удовлетворяла, он хотел большего. Он считал себя выше Ворошилова. Политически он вряд ли доволен общей обстановкой, хотя он был очень внимателен. В армии его люди популяризовали только его, а Ворошилова обходили молчанием. Блюхер жаждал власти, не терпел чужого влияния. Он очень болезненно переживал введение института военных комиссаров, особенно Военного совета, ограничение его прав издавать единолично приказы, которые он должен был подписывать вместе с членом Военного совета и начальником штаба.

Опасность заговоров в армии, общее неблагополучие в командном составе побудили Сталина учредить институт военных комиссаров. Дело стоит не только в контроле со стороны партии, как официально говорится, а в том, что Сталин боялся доверить командные посты одному человеку. Введением комиссаров Сталин хотел не только установить контроль, противопоставляя командира комиссару, но и всегда иметь готовую смену командиру. Недаром везде подчеркивалось, что комиссар должен вникать во все вопросы военного дела как командир, чтобы он мог командовать. Командный состав отвечал на это скрытым саботажем, который пресекался самым жестоким образом.

Даже к Ворошилову Сталин поставил Мехлиса в качестве начальника Политуправления. В прошлом Мехлис был секретарем Сталина и являлся его доверенным человеком.

Люшков сделал обзор войск ОКДВА, в котором отразил, что при проверке состояния орудий в частях был установлен большой процент, от 20 до 40, не пригодных для боя орудий. Одна часть требовала ремонта, а другая часть была бракована. С артиллерийскими боеприпасами было так же неудовлетворительно. Боеприпасы во многих полках и дивизиях содержались под открытым небом, под брезентом и портились. Под Каменрыболовом от загорания травы взорвался артиллерийский запас 85-го полка. При проверке снарядов из боезапасов ОКДВА оказалось очень много негодных. Имелись случаи взрывов снарядов в 45-мм пушках, которые оказались больше в диаметре, чем это было необходимо. В бронетанковых частях вскрыт большой процент непригодных танков. Вследствие плохого отношения к материальной части начальник бронетанковых войск был арестован.

Все материально-техническое снабжение армии находилось в хаотическом состоянии как в смысле сохранения запасов, так и в смысле учета. Много имущества портилось и гибло. В связи с этим был арестован почти весь руководящий состав различных видов снабжения штаба армии и складов[40].

Связь, по мнению Люшкова, в армии также была в неудовлетворительном состоянии. Отмечалось вредительство и порча материалов. Вследствие этого начальник связи армии Дубовко был арестован.

Инженерная подготовка войск была также неудовлетворительна. Ратификационные работы в ОКДВА были не на должном уровне, солдаты даже не умели рыть окопы. В наступающем году войска должны провести фортификационные работы и таким образом укрепить границы и получить практику. Через эти работы должны пройти 10 дивизий. В Гродековском укрепрайоне существует шестнадцатикилометровый противотанковый ров и роется еще шестидесятикилометровый.

Особенно плохо обстоял вопрос с казармами. Буквально на голом месте было сконцентрировано много частей. Всю зиму солдаты и офицеры жили в землянках и палатках. На этой почве имелись огромные недовольства, особенно среди комсостава, который жил в нечеловеческих условиях со своими женами и детьми. В городах дело обстоит не лучше, так как и там нет квартир. Строительство казарм и домов для начальствующего состава продвигалось очень плохо. Ежов в связи с докладом Блюхера в Москву о тяжелом положении с расквартированием армии предложил Люшкову вмешаться и принять решительные меры к ослаблению жилищного кризиса, но эти меры не улучшат положения. В связи с неустроенностью частей и необходимостью работы в этом отношении приступили к использованию солдат, в результате сильно отстает боевая подготовка.

Стрелковая подготовка во многих частях слабая. Организация Дальвоенстроя предусматривала освободить части ОКДВА от строительных работ, а Ушостройлаг от дорожных работ. Но это осуществить не удалось. Армия перегружена всевозможными посторонними делами: строят помещения и дороги, сажают картофель, сеют рожь и прочее. Недостаточная пропускная способность бань, а иногда и их отсутствие приводят к антисанитарному состоянию частей, за это наказывают врачей, а командиров арестовывают. Но при создавшихся условиях трудно обеспечить санитарию.

Очень остро стоит вопрос с питанием. Пищу готовят плохо, однообразно и часто в антисанитарных условиях, в результате часты случаи коллективных отказов от пищи, массовые отравления. Во Владивостоке отравилось более 350 солдат и офицеров. Массовые отравления были в Амурской флотилии, в гор. Ворошилове. Арестовали многих людей, доказали, что это диверсия японцев. Но это связано не только с плохими условиями, а часто заключается в том, что врачи и снабженцы таким образом мстят и проявляют недовольство и озлобленность к режиму.

Всего в ОКДВА, по сведениям, сообщенным Люшковым, было расквартировано около 20 дивизий, кроме специальных частей и укрепрайонов. Имелся корпус железнодорожных войск со штабом во Владивостоке, который непосредственно подчинен Москве, а оперативно ОКДВА, все командование корпуса арестовано. Имеется строительный корпус со штабом в гор. Комсомольске, командир корпуса Руднев арестован. Корпус делится на батальоны, строящие военные заводы, подчинен Наркомату военной промышленности, а снабжается армией, ею и контролируется.

Дальвоенстрой, сформированный осенью 1937 г., делился на тресты, которые заключали договора со штабом ОКДВА на строительные работы. Рабочая сила состояла из рабочих батальонов, составленных из солдат. Программа строительства на сумму около полумиллиарда рублей в I и II кварталах 1938 г. была не реализована. В связи с чем начальник Дальвоенстроя командир корпуса Сазонков был арестован.

По мнению Люшкова, при возникновении большой войны неизбежно будет ощущаться недостаток людских резервов. По его мнению, заслуживает внимания проводившееся переселение запасных на Дальний Восток. В 1936 г. было переселено 1500—2000 чел., в 1937 г. – 3500 чел., но часть из них бежала. На 1938 г. был установлен план переселения 2000 военных и 2000 колхозников, однако был выдвинут план переселения 45 тыс. военных и есть сведения, что якобы в Москве получили на это согласие.

Информируя японский Генштаб о Красной армии, Люшков сделал следующие выводы о том, что армия совершенно не подготовлена к активным действиям. Это было связано с недостатком руководящих опытных командиров, недостаточной военной подготовкой, плохим снабжением армии и, в частности, снабжением боеприпасами. Сказывался также недостаток материальных резервов, сравнительно большой процент выхода из строя материальной части (самолеты, артиллерия), а также большое количество антисоветски настроенных командиров и политработников и плохая организация штабов.

Блюхер не разделял эту точку зрения, считая, что положение можно быстро исправить, но это, по словам Люшкова, был результат его казенного оптимизма и, главное, нежелание показать Москве фактическое состояние армии, так как в данном случае он должен был расписаться в собственной несостоятельности. Потребуется много времени и усилий, чтобы поправить положение.

Авиация на Дальнем Востоке имела очень мало аэродромов. На них не было взлетных площадок, и во время осенних и весенних дождей авиация не в состоянии была вылететь. Она становилась небоеспособной[41].

Служба наблюдения за воздухом (около тысячи точек) находилась в отвратительном состоянии. Она не могла исполнять свои задачи ввиду того, что очень плохая связь. Необходимо было уменьшить количество точек в десять раз, но улучшить снабжение.

В последнее время замечено неблагополучие с химическими бомбами на аэродромах. От жары появились трещины в них.

Авиация усиленно перевооружалась новыми типами самолетов СБ, ТБ-3, И-15 и И-16. К концу 1938 г. планировалось закончить перевооружение. Вследствие разрушения и поломок до 25 % самолетов было вне строя, а в некоторых частях до 50 %. Заводской ремонт в Хабаровске сложен ввиду необходимости перевозки, завод не справлялся со своей работой.

На учениях ПВО в Хабаровске в 1938 г. была показана слабая подготовка летного состава для ночных действий. Запаздывание на 2—3 часа при взлете по тревоге, плохое взаимодействие между службой наблюдения, авиацией и зенитной артиллерией.

С организацией газоубежищ для населения в Хабаровске и других городах дело обстояло катастрофически плохо, их просто нет. Предполагалось мобилизовать население и на сопках возле гор. Хабаровска вырыть галереи, укрепив их деревянным креплением.

Транспорт и железнодорожное сообщение также находились в сложном положении. Конский состав края был очень неблагоприятный. Самое большое число лошадей находилось в колхозах, а кони мобилизационных категорий должны были подлежать особому уходу. Последняя перепись 1938 г. показала их резкое уменьшение по отношению к 1936 г. Основная причина – колхозникам запрещено было иметь лошадей для личного пользования. За общественными лошадьми очень плохой уход, перегружают их непосильной работой и истощают. Таким образом, кроме уменьшения конского состава наличное количество в большинстве находилось в неудовлетворительном состоянии[42].

Грузовой транспорт края состоял из пяти тысяч машин. Концлагеря из этого количества имели четыре тысячи машин трехтонок и полуторок. Вследствие низкой квалификации большинства шоферов, варварского отношения к машинам и незначительного среднего ремонта перевозные средства быстро изнашивались[43].

Перевозки и общие вопросы мобилизации были тесно связаны с состоянием шоссе. Существующие дороги построены явно вредительски, основная магистраль Хабаровск – Владивосток длиной в 700 км и шириной 5—6 метров, которая считалась покрытой гравием, в действительности им не покрыта и не выдерживает больших грузов. По мнению военных, если по шоссе пройдет только одна дивизия, от него ничего не останется. При сильном дожде шоссе буквально размывается.

Состояние дорог и деревянных мостов не отвечало военным нуждам. Качество работ низкое, план строительства первого полугодия провален. Обвинили во вредительстве начальника Ушостройлага Тарасова.

По мнению Люшкова, лучшей проверкой готовности железнодорожного транспорта была перевозка корейцев из Дальнего Востока. Для очистки края было выселено в Среднюю Азию около 200 тысяч корейцев. В короткое время необходимо было составить 120 эшелонов. После окончания перевозки корейцев начали перевозить демобилизованных солдат ОКДВА. Тогда оказалось, что при более усиленных перевозках в военное время положение будет катастрофическим. В мобилизационных фондах железной дороги не оказалось досок для нар, печек, не хватало паровозов. Не могли своевременно подавать составы для эшелонов[44].

В своих показаниях от 25 июля 1938 г. Люшков писал, что руководством страны прилагались усилия к тому, чтобы сделать Дальний Восток независимым в отношении продовольственных ресурсов, но это окончилось неудачей. Вся продукция доставлялась из европейской части СССР. Это еще в большей степени затрудняло работу железных дорог, и так работающих с полной нагрузкой. Созданные запасы ржаной муки и хлеба в качестве мобилизационных резервов были отравлены вредителями. Мука вследствие плохого качества не годилась для хранения. Улов рыбы превысил ожидания, однако вследствие отсутствия холодильного оборудования, материалов для засолки и консервных банок сгнило несколько сот тысяч центнеров рыбы. Тех, кто выбрасывал эту рыбу в море, арестовывали. То же повторялось и в 1938 г. Наличие ящиков для тары не превышало 40 % потребности, не хватало также консервных банок. Консервированная рыба из мобилизационных запасов, как выяснилось, большей частью сгнила. В итоге очевидно, что с началом войны продовольственный вопрос обострится.

Он довел до сведения японцев, где располагались и что выпускали заводы ДВК, что на них строилось. Какие заводы выполняли военные заказы и какие конкретно. Так, к примеру, он сообщил, что Хабаровский завод им. Молотова – авиаремонтный, Кагановича – авторемонтный (танки), Кирова – судостроение и ремонт. В Комсомольске на заводе № 119 строят два эсминца и продолжают сборку легкого крейсера. В Ворошилове строится завод № 116 – самолетостроение. Завод № 22 занимается строительством кораблей и сборкой подводных лодок для ТОФ и др.

Люшков сообщил, что помимо распоряжений, опубликованных в газетах в течение 1937—1938 гг., на ДВК были даны следующие директивы. Вести беспощадную борьбу с врагами народа во всех областях. Вести широкую агитацию по поводу всех антисоветских выступлений, изображая их как доказательства японской агрессии. Оказывать всемерную поддержку ОКДВА путем роста строительства, поднятия сельского хозяйства и улучшения работы промышленности, чтобы этим усилить обороноспособность ДВК. Обратить особое внимание на улучшение работы железнодорожного транспорта. Ликвидировать правооппортунистические компромиссные мероприятия в отношении японских концессионеров, заставить их строго придерживаться законов, то есть после репрессий, проведенных в 1937 г., Сталин дал директиву отвергать японские протесты и объявил провокаторами всех тех, кто пытался договориться с концессионерами.

Для ликвидации опорных точек японского шпионажа НКВД и партийным органам даны были чрезвычайные полномочия: переселять поголовно всех корейцев и арестовывать тех из них, кто уличен или подозревался в контрреволюционных высказываниях.

Производить массовые аресты всех замешанных в антисоветских действиях, подозреваемых в шпионаже, замышлявших нелегальный переход границы, контрабандистов и торговцев опиумом.

Вначале было дано распоряжение о ликвидации имущества китайцев и их семей и переселения их в Синьцзян или Казахстан, однако, когда часть китайцев была уже посажена в поезда, пришел приказ приостановить переселение.

Производить массовые аресты бывших кулаков, бывших участников белых армий, бывших меньшевиков и эсеров при наличии хотя бы незначительных фактов или подозрений в антисоветской деятельности.

Производить массовые аресты всех иностранцев, приехавших в СССР и имеющих связь с заграницей, или неиностранцев (поляков, немцев, латышей, замешанных в антисоветской деятельности).

Самостоятельно производить аресты харбинцев, прибывших в ДВК после установления советской власти.

Чтобы прервать всякую связь с японскими консульствами населения, установить по отношению к ним особый режим. Всех выходящих посетителей задерживать и по выяснении цели посещения арестовывать.

Подготовить материал для высылки из ДВК всех нежелательных элементов, семей арестованных, бывших кулаков, людей с политическим прошлым, лиц, имеющих связь с заграницей, рецидивистов, контрабандистов, исключенных из партии и т.д.

Установить в ДВК запретную зону и запретить въезд без разрешения. Установить систему пропусков для въезда на Дальний Восток. При выдаче пропусков ввести две категории: постоянно и временно живущих в ДВК. Проводить проверку в поездах. Усилить паспортную систему, высылать лиц, не имевших паспортов, нарушителей общественного порядка, хулиганов и т.д.

В связи с большим увеличением числа арестованных для ускорения рассмотрения дел была введена новая система судебного разбирательства. В НКВД организована «тройка» в составе: начальника УНКВД и двух секретарей крайкома. По делам иностранцев должны были составляться краткие справки и пересылаться в Москву. В обоих случаях было предоставлено право приговаривать осужденных к тюремному заключению от 8 до 10 лет или к расстрелу.

В отношении границы были даны директивы о том, что чистку проводить особенно беспощадно в пограничной полосе. Для устрашения японских шпионов расстреливать лиц, пытающихся нарушить границу. Усилить наблюдение за японскими военными, пытающимися проникнуть через границу. Обстреливать их так, чтобы не наносить ранений, но запугать.

Люшков отразил назначение НКВД, которое признано осуществлять охрану государства и своевременно вскрывать и уничтожать все антисоветские замыслы и действия, какой бы характер они ни носили и от кого бы они ни исходили.

Для этой цели имелась сеть наблюдения, которая осуществляла наблюдение во всех слоях населения. В случаях возникновения какого-нибудь беспокойства НКВД должно вскрывать его причины и своевременно арестовывать антисоветские элементы, которые стремятся использовать это положение для организации заговора. Кроме того, обращалось внимание на работу всех государственных органов и на внутрипартийное положение и ведение за ними тайного наблюдения. Выявлялась диверсионная и разведывательная работа, направленная против СССР. При ее выявлении уничтожались ее очаги.

НКВД формально является советским органом, который находится под политическим руководством местной партийной организации. Однако фактически это не совсем так. Местный партийный комитет не является руководителем начальника управления НКВД. Однако, если в какой-нибудь части области возникает неспокойное положение, местный партийный комитет сообщает об этом НКВД и требует обратить вникание на создавшееся положение. Начальник НКВД в свою очередь также по определенным вопросам ставит в известность партийную организацию, например, сообщает показания арестованных членов партии и т.д.

Наблюдение за местным партийным комитетом лежит на начальнике УНКВД.

Далее Люшков рассказал японцам о реформах и правовом положении ЧК – ГПУ – НКВД. По его словам, ЧК приговаривало к наказанию без всякого судебного разбирательства. Ленин при переходе к новой экономической политике с целью ввести работу в нормальное русло упразднил ЧК и создал взамен ГПУ.

ГПУ имело право под строгим надзором прокуратуры вести дела только политических преступников. Однако это положение продолжалось только несколько лет. Когда начались троцкистские заговоры, власть ГПУ в целях борьбы с ними стала постепенно усиливаться, и оно превратилось в подобие прежней ЧК. Сперва ГПУ имело право осуждать на срок не свыше 5 лет, но затем права были постепенно расширены.

В 1934 г. в связи с созданием НКВД ГПУ было упразднено. Эта перемена также носила чисто политический характер и преследовала цель рассмотрения преступлений в нормальном судебном порядке. Однако в действительности это правильное мероприятие осталось только на бумаге. В 1936 г. были созданы «тройки» для рассмотрения на местах дел, связанных с политическими преступлениями, за исключением дел троцкистов, правых, шпионов, военных и иностранцев. В ДВК в состав «тройки» входили нач. УНКВД, а также первый и второй секретари крайкома. Прокурор присутствовал на заседаниях «тройки», но не имел права вмешиваться в ее решения. Если он был не согласен, он мог апеллировать в прокуратуру СССР в Москву, где и решалось дело. Дела иностранцев – китайцев, корейцев, поляков и других – решались в Москве. Фактически без всякого суда, по спискам, которые представлялись с мест. Дела троцкистов, правых, заговорщиков и т.д. рассматривались военным трибуналом и решались нормальным судебным процессом в Москве.

Если в какой-то области возникало большое количество преступлений такого рода, из центра командировался прокурор, который бегло знакомился с делами и посылал списки в центр. В Москве по этим спискам, определялась степень наказания, то есть по 1-й категории – расстрел, по второй категории – 10 лет принудительных работ. Эти суды представляют собой простую формальность. В день проходит по 70 человек. В свидетелях, конечно, не было никакой необходимости.

Люшков писал, что систему «троек» решено было в ближайшее время упразднить, ибо если в одной области арестовывалось несколько тысяч преступников, то такой упрощенный метод разбирательства их дел приводил ко всякого рода отрицательным явлениям.

Судебные методы после упразднения «троек», вероятно, будут заключаться в следующем: различные политические преступления будут разбираться в Особой коллегии Верховного суда. Дела правых и троцкистских заговорщиков – в Военной коллегии.

Люшков подготовил для японцев и организационную структуру территориальных органов НКВД.

С его слов, УНКВД состояло из начальника краевого управления НКВД, его заместителя, секретариата.

Приемная УНКВД работала каждый день с 8 утра до 9 вечера. Каждый гражданин мог зайти туда и заявить, что ему угодно.

2-й отдел – оперативный. Организация внешнего наблюдения, аресты, охрана руководителей края и иностранных консулов.

3-й отдел – контрразведка. Борьба со шпионажем и белогвардейской контрреволюцией. Борьба с диверсией на предприятиях.

4-й отдел – секретно-политический. Борьба с троцкистами, правыми и другими антисоветскими организациями в городе и деревне.

7-й отдел – иностранный. Организует агентурную работу за границей.

8-й отдел – учет и регистрация арестованных.

9-й отдел – шифровальный. Пеленгация чуждых радиостанций. Допуск к секретной работе в учреждениях.

10-й отдел – тюрьмы Управления госбезопасности.

11-й отдел – борьба с контрреволюцией и диверсией на морском, речном транспорте, органах связи и почта-телеграф.

12-й отдел – просмотр почтовой и телеграфной корреспонденции, прослушивание телефонов, организация помех. Прослушивание радиопередач из-за границы.

Комендатуры УНКВД – охрана и соблюдение порядка в здании НКВД, хранение вещественных доказательств по делам арестованных и вещей арестованных. Хранение оружия, выдача пропусков в здание НКВД.

Особоуполномоченный – ведет следствие по делам сотрудников НКВД.

Особый отдел ГУГБ – борьба с контрреволюцией, шпионажем и диверсией в армии.

Дорожно-транспортный отдел ГУГБ – борьба с контрреволюцией, шпионажем и вредительством на ДВЖД.

Отдел связи – фельдъегерская связь, перевозка секретной корреспонденции и ценностей различных учреждений, обеспечение телефонной связи между органами НКВД.

Технический отдел – руководство и ремонт автоперевозочными средствами органов НКВД.

АХО – распределение обмундирования, оружия для сотрудников, строительство новых зданий и ремонт старых, хозобслуживание руководящих работников.

Финотдел – распределение отпускаемых средств и контроль за их расходованием.

Отдел трудовых колоний руководил трудовыми колониями для малолетних преступников и домами для беспризорных детей.

ОАГС – запись рождений, смертей и браков населения.

Пожарный отдел – пожарные команды в городах и на военных предприятиях. Организация добровольной пожарной службы на селе.

Картографический отдел – регистрация и выдача карт гражданским учреждениям.

Особый отдел Приморской группы военного Тихоокеанского флота, ОО Амурской флотилии, ОО всех корпусов, дивизий и авиабригад.

Областные управления НКВД во всех областях ДВК, районные органы НКВД во всех районах.

В своей работе аппарат Управления государственной безопасности опирался на агентуру, которая вербовалась во всех слоях населения и армии.

До 10 мая существовала «тройка» с участием прокурора, которая внесудебным порядком рассматривала дела контрреволюционных элементов и имела право выносить приговоры от 8 лет концлагерей до расстрела. Дела участников заговора правых и троцкистских в армии рассматривались выездной сессией Военной коллегии Верховного суда CCCP.

Пограничные внутренние войска НКВД состояли:

начальник войск;

помощник начальника, начальник штаба войск;

помощник начальника штаба, он же начальник оперативного отдела – борьба с беглецами, изучение пограничной страны противника, разведка в погранзоне противника, борьба с контрреволюцией в зоне до 22 км;

помощник начальника войск по материально-техническому снабжению и строительству;

пограничная служба – отдел боевой подготовки, морской отдел, авиационный отдел, отдел связи АХО, командный отдел, политический, ветеринарный, санитарный, военный суд, военный прокурор.

Общая численность войск – около 40 тысяч.

Из них пограничников около 16 тысяч.

Речная база пароходов в Хабаровске, морская во Владивостоке.

Войска имели три больших парохода, вооружены тремя – четырьмя орудиями. 25 речных и 35 морских катеров, вооруженных пулеметами.

Имеется 16 погранотрядов. Каждый отряд имеет три комендатуры и одну-две маневренных группы. При необходимости на границу посылались армейские части для поддержки. Каждая комендатура имела по несколько застав. Штаб заставы 42 человека. Обыкновенное вооружение 1—2 тяжелых пулемета и один-два легких пулемета, гранатометы. Кадры и вооружение заставы меняются в зависимости от обстановки.

Войска НКВД.

Второй полк в Хабаровске. Переформирован из кавалерийского в мотомехполк.

Железнодорожная бригада третьего полка. Переформировывается во вторую бригаду (увеличивается на 6 тысяч человек).

Полк НКВД во Владивостоке.

Промышленный полк в Хабаровске по охране военных предприятий и электростанций.

Промышленный полк в Комсомольске по охране военных предприятий.

Полк НКВД в Ногаево.

Во Владивостоке формируется дивизион по охране водопровода.

Конвойный полк в Хабаровске.

Части располагают артиллерией и пулеметами для ПВО, для охраны больших мостов и военных предприятий. Железнодорожные войска имеют четыре бронепоезда.

Некоторые пограничные отряды смешанного типа, кавалерийские и пехотные. Некоторые снабжены танкетками невысокого качества. Отдельные отряды имеют по одной батарее разнообразных орудий. В морских отрядах вместо застав существовали морские пограничные посты численностью от 7—8 до 20—25 человек. Эти посты выставлялись только летом, когда появлялись японские рыболовные корабли.

Для погранслужбы морских и речных берегов имелось четыре авиаотряда: в Хабаровске 6 самолетов, на Сахалине 14 самолетов, во Владивостоке 6, на Камчатке 14. Самолёты очень старых типов

В складах Сахалина, Камчатки и Хабаровска имелся иприт.

Кроме того, Люшков отразил организационную структуру органов милиции[45].

Общее мнение, что японская армия опередила Красную армию в отношении авиации и по материальной подготовке летного состава. Блюхер и другие считают также, что боевые качества красноармейца выше боевых качеств японского солдата. Причем одной из причин считают то, что японский солдат меньше приспособлен к суровым условиям севера.

Поражение в 1904—1905 гг. объясняют не качеством русского солдата, а гнилью царского строя и изменой. Еще один участок, где японская армия отстала, по мнению Блюхера, автотранспорт и тракторный парк. Главная тактика в отношении японской армии разжигать конфликт в Китае, чтобы военные силы Японии как можно больше были втянуты в военные действия.

После уничтожения группы Тухачевского, которая стояла за оборонительную войну, оборонительная линия поведения объявлена вредительской. Все планы армии в стране перерабатываются, исходя из идеи наступления. В отношении Японии усиленно внушается, что Япония готовится к войне с Советским Союзом. Основная позиция Японии справиться с Китаем, обеспечить себе тыл и овладеть Дальним Востоком и, если удастся, Сибирью.

Ежов говорил Люшкову, что из Москвы в ОКДВА начальником разведотдела послан полковник Капалкин, который имеет специальные директивы об организации партизанской войны в Маньчжурии. Капалкин и Блюхер приняли командиров китайских партизанских отелов в Маньчжурии. Настроения в Москве были очень воинственными. На восток направлены новые типы самолетов, танков, орудия, снаряжение и боеприпасы.

Блюхер предполагал напасть одновременно с двух направлений. Со стороны Читинского и Уссурийского участков, чтобы быстро очистить вдающийся в Советский Союз клин. Ликвидировать угрозу Хабаровску и сразу выровнять фронт. Война с Японией, по его мнению, приведет к тому, что против нее поднимется весь тыл в Маньчжурии. Предполагалось также держать под ударами подводного флота и авиации все морские коммуникации противника и сковывать действия его флота. Одновременно бомбардировать острова, чтобы дезорганизовать тыл и держать его в напряжении.

Далее Люшков рассказал, что в марте 1938 г. из Москвы прибыл с секретной миссией Сталина майор Ярцев, чтобы выяснить возможность смены базы флота из гор. Владивостока, а также провести специальные мероприятия на Сахалине. Майору Ярцеву были подчинены все власти на Сахалине. Он имел задачу сгладить обострившиеся отношения с японскими концессиями и одновременно привести в боевую готовность остров. Приступить к формированию там дивизии и авиационных баз в Сахалинске и Софийске. Таким образом должно было быть отвлечено внимание Японии, а в случае общих военных действий на материке предполагалось отвлечь часть воздушных морских и сухопутных сил Японии для защиты Южного Сахалина.

Позже, 12 апреля, заместитель Ворошилова и Смирнова Федьке вызвал ночью по телеграфу Блюхера и, основываясь на сведениях Чан Кайши, предупредил его о готовящемся внезапном нападении со стороны японской армии и флота на Посьетском и Владивостокском участках и предложил ему привести в боевую готовность армию и флот. Одновременно Смирнов (нарком военного флота) выехал на Дальний Восток. Люшков предполагал, что дело с Чан Кайши имело другой смысл, что это было продолжением плана общих активных действий против Японии.

Одновременно со Смирновым прибыли в качестве начальника штаба комкор Штерн и в качестве заместителя Блюхера комбриг Романовский. Штерн был главным советником по Испании и считается специалистом по ведению войны в новых условиях. Перед выездом он имел большой разговор со Сталиным. Его приезд и одновременная директива по приведению вооруженных сил в боевую готовность были не случайны.

В первый день после прибытия Смирнов имел продолжительный разговор с Блюхером с глазу на глаз. Смирнов говорил Люшкову, что имел личное задание Сталина познакомиться с боевой готовностью флота и возможностями армии. После этого он выехал с Блюхером в Москву. Характерно, что Смирнов ожидал какие-то указания Сталина, но получил его телеграмму выехать вместе с Блюхером в Москву на заседание Главного Военного совета.

Блюхер говорил Люшкову, что в Москве необходимо решить два основных вопроса: оперативный план войны и распределение высшего и старшего комсостава в армии (дело с командным составом в армии обстояло катастрофически). Смирнов выехал по вопросу смены базы флота, предполагалось два варианта: или перенести базу в залив Находка, или превратить гор. Владивосток в военный порт типа Кронштадта. Он занимался, также по заданию Сталина, поиском мест для базы подводных лодок на Сахалине.

Однако во всех наступательных планах против Японии Люшков чувствовал нерешительность, страх от неподготовленности к войне, а главное, болезненный и острый страх от заговорщиков, особенно в армии, которые могли воспользоваться войной, чтобы совершить переворот. Этим объясняются противоречивые указания и решения.

Люшков делает вывод, что в отношении активных действий против Японии Сталина сдерживает неуверенность во внутренних силах армии и населения, боязнь деятельности заговорщиков; страх от нападения со стороны Германии; неуверенность в Китае, в устойчивости Чан Кайши и в том, что последний может за спиной СССР договориться с Японией. Данные о том, что Япония действует в Китае дивизиями второго и третьего разряда (резервистами), а главные свои силы бережет для войны против СССР, неуверенность в Блюхере. С одной стороны, Сталин уверен, что Блюхер пользуется большой популярностью и крайне необходим для войны на Дальнем Востоке, а с другой стороны, знает, что он властолюбив и с бонапартистскими тенденциями.

Шпионская работа. По словам Люшкова, он сталкивался на Дальнем Востоке с массовым японским шпионажем против СССР. Им занимались в основном корейцы и китайцы, отмечал и более квалифицированный шпионаж, ведущийся опытными агентами. Разоблачение произошли благодаря расширению шпионами круга вербуемых ими лиц, невнимательными антисоветскими разговорами с их стороны и т.д.

Практика показывает, что лучшим прикрытием для шпионов является их примерное поведение и активная советская работа. Как правило, они вступают в партию, отличаются на производстве, становятся стахановцами и часто играют роль разоблачителей врагов советской власти (это сейчас очень модно).

Меры контрразведывательного характера принимаются по линии агентурного наблюдения за командным составом и особенно штабными работниками и инженерами военных предприятий, за лицами, имеющими связи с учреждениями, которые ведут секретную переписку, за лицами иностранного происхождения и т.д. Они окружаются агентами на службе, изучаются их связи вне службы, их личные связи и связи с женщинами. Кроме того, используются начальники секретных отделов, учреждений (где хранится секретная переписка), чтобы узнавать о настроениях лиц, имеющих отношение к секретной переписке.

Специальный режим установлен вокруг служащих в иностранных консульствах. С целью пресечения всех возможностей с их стороны к ведению шпионской работы, консульства окружаются агентами, за каждым служащим ведется грубое наблюдение, чтобы он это видел. Все лица, граждане СССР, входящие в консульство, после выхода оттуда немедленно задерживаются и, если устанавливается, что нет законных причин к посещению консульства, они арестовываются и сажаются. Так поступают и с теми лицами, которые находятся в контакте с консульскими чиновниками.

Люшков также указал на круг лиц которых, по его мнению, надо вербовать и на методы вербовки советских граждан[46].

По мнению Люшкова, повстанческие кадры на Дальнем Востоке, судя по вскрытым группам и организациям, состояли из остатков бывших белогвардейцев и офицеров, из казачьих элементов, из бывших кулаков, из семей пострадавших от репрессий, из антисоветски настроенной интеллигенции, из националистических элементов и бежавших кулаков[47].

Люшков рассказал о предпринимаемых мерах по выявлению японских шпионов. Чтобы пресечь возможность их проникновения, кроме мер по усилению охраны границы, был усилен пограничный режим. Введены фотографии на паспортах. Для жителей ДВК ставилась особая печать, а для жителей пограничной зоны другая, особая. В связи с этим неблагонадежным элементам просто предлагается выселиться. По железной дороге Иркутск – Владивосток практикуется внезапная проверка документов и пропусков (с апреля для проезда на ДВК требуется специальный пропуск, без него железнодорожные кассы не продавали билеты).

Раскрыл японцам принципы вербовки агентуры органами НКВД. Основным контингентом для ведения шпионской работы на территории Маньчжурии, по его словам, считались китайцы. Были созданы две базы: одна в Манзовке, другая в Бекине, где сконцентрированы китайские беженцы и бежавшие партизаны. Из них готовятся кадры для переброски в Маньчжурию. Ведется работа по вербовке кадров среди выселенных в Среднюю Азию и Казахстан корейцев. Туда командированы специальные люди из Москвы. Переброска через пограничную линию корейцев должна вестись под формой или бежавших с места переселения, или через другие страны. Обращается главное внимание на то, чтобы устроить агентуру в местах дислокации японских военных миссий на Сахалине, Санчагоу, Фуйкане, Мишане, Пограничной, Хунчуне и проч.

Поставлена задача по переброске агентов-китайцев, которые могли бы оседать в этих пунктах или устроить там агентуру, чтобы наблюдать за действиями японских миссий, а по возможности под видом агентов входить в связь с этими миссиями. Создавать в этих пунктах или в других населенных пунктах такую агентуру, которая могла бы быть использована как явочные пункты в случае переброски агентов. Предполагалась возможность проникновения в полицию Маньчжоу-Го.

Самый больной вопрос во всех этих комбинациях был вопрос о связи. Здесь берутся под внимание возможности агента, его родственные связи и знакомства, использование знакомых для связи, возможность вести переписку через другие страны, возможность агента переходить границу и т.д. Ho так как это очень трудно, обращалось внимание на радиосвязь. В Хабаровске и во Владивостоке были созданы радиокурсы, куда подбирали подходящие кадры. Для активных действий в Хабаровске создавалась диверсионная группа из китайцев. Для деятельности этой группы необходимо было получить указание Москвы.

Когда Люшков был в Москве, Ежов говорил ему, что японская разведка ведет в СССР активную диверсионную работу. Он предлагал ответить тем же. В частности, говорил, что возле Харбина создан бактериологический институт для диверсионной работы на территории СССР. Ежов считал, что для диверсионной работы на территории Маньчжурии необходимо создать группу, а окончательные ее задачи определит он (он говорил и о железной дороге). Когда потребуется, сказал Ежов, пошлем специальных людей из Москвы для руководства и вместе с ними пошлем готовые препараты для бактериологической диверсии. Но до последнего времени ни люди, ни директивы не присылались.

Глубокая политическая разведка в Маньчжурии, Корее и Японии (и контрразведка) велась непосредственно Москвой, для чего использовался дипломатический торговый аппарат. Военная разведка велась разведывательным отделом ОКДВА и Разведывательным управлением РККА в Москве.

Главное задачей Люшкова на Дальнем Востоке было разгромить весь старый аппарат ИНО (иностранная разведка) ДВК и пресечь все агентурные связи, которые были, по оценке Москвы, основным каналом работы японской разведки. Все работники ИНО были арестованы и все агентурные связи прерваны. В аппарате ИНО имелось два человека – Стрелков, недавно назначенный, и Панкратов, специалист по радио.

В Хабаровске была поставлена задача пробраться к белогвардейцам. Она была возложена на Малькевича из 3-го отдела, который должен был подбирать кадры среди бывших белых и казаков.

Первые несмелые шаги по переброске через границу были произведены, некоторые люди намечены к использованию. Люшков с полной ответственностью заявил, что сейчас аппарата ИHО на ДВК нет. Существует еще пограничная разведка в погранотрядах, но она представляла собой мелочное дело.

В Харбине основным резидентом Москвы являлся неизвестный под псевдонимом «Адам» – вероятно, секретарь консульства.

Люшков считал, что Коминтерн фактически не играет никакой политической роли. Его нельзя сравнивать ни с какими политическими партиями. Сталин не придает ему никакого значения. Рассматривать Коминтерн как серьезный политический орган – это значит неправильно понимать обстановку. Коминтерн занимается просто вспомогательной работой по сбору информации по приказу Сталина и в пределах предоставляемых ему средств[48].

Люшков предполагал, что в случае, если в течение нескольких лет не будет войны, то Сталин будет продолжать по-прежнему чистку всех не пользующихся его доверием элементов в правительственных органах, в армии и в партии. Будет решительно выдвигать молодежь.

В области внутренней политики будут приниматься все меры к расширению промышленных центров, особенно военной промышленности, к накоплению мобилизационных резервов и укреплению Красной армии.

По мнению Люшкова, для Сталина война необходима как средство отвлечения внимания народа от внутренних проблем страны. Если ему это удастся, он благодаря этому получит стимул к развитию революционного движения в других странах.

В настоящее время Сталин для удовлетворения нужд населения принимает меры к улучшению работы легкой промышленности. Намечается также улучшение продовольственного снабжения городов и рабочих центров. Однако потребности громадной Красной армии, вероятно, помешают проведению этого. Учитывая опасное положение Донбасса в военное время, принимаются все меры к развитию угольной и металлургической промышленности в Кузбасе.

Если начало войны затянется, Сталин для внесения успокоения в стране и укрепления своей позиции, вероятно, смягчит политику чистки.

Каково будет положение в СССР после смерти Сталина, вопрос, по мнению Люшкова, чрезвычайно сложный. Ясно по крайней мере то, что крах диктатуры и развал партии как коллективного органа приведет к перевороту в управлении государством.

Преемниками Сталина могли быть Молотов и Ворошилов. Оба они чисто русские люди и видные деятели Политбюро, притом отличающиеся политическим честолюбием. Молотов – государственный деятель, образованный, хладнокровный и сдержанный. Однако у него нет дара предвидения, который необходим для управления государством. Ворошилов не только популярен в народе, но и пользуется поддержкой армии. По мнению Люшкова, он является наиболее вероятным преемником. Он придерживается правых взглядов и являлся противником сталинских методов.

Люшков выдал японцам все, что он знал.

На службе у японцев. В книге японского журналиста Есиаки Хиямы «Японские планы покушения на Сталина» утверждается, что после начала военного конфликта у озера Хасан из числа осевших в Маньчжурии русских белоэмигрантов японцам удалось сформировать отряд террористов, в задачу которых входило убийство Сталина. Для этого они поодиночке должны были перейти турецкую границу и добраться до Сочи, где в то время отдыхал Сталин. Там по сложной системе подземных коммуникаций боевикам предстояло проникнуть в павильон Мацесты как раз в то время, когда Иосиф Виссарионович будет принимать там грязевые ванны, и прикончить его. План будто бы разработал Люшков. Как полагал Хияма, Генрих Самойлович превосходно знал как систему охраны Сталина, так и подземные переходы комплекса Мацесты, поскольку раньше работал в центральном аппарате НКВД[49].

Несмотря на тщательную подготовку, операция провалилась. Все террористы были схвачены при переходе советско-турецкой границы. Москву заранее предупредил о готовящемся покушении агент Борис Бжеманьский по кличке Лео, служивший в Министерстве иностранных дел Маньчжоу-Го. Он же сорвал и другой план, якобы также разработанный по наводке Люшкова. Накануне 1 мая 1939 г. японские агенты должны были пронести мощную мину в Мавзолей. Ее часовой механизм был установлен на 10 часов утра, когда на трибуне Мавзолея должно было находиться все советское руководство. Но опять террористы были перехвачены и обезврежены еще на границе.

Отмечен также факт попытки Люшкова склонить к измене Родине военного атташе СССР в Токио Федорова, которого он в письме предупреждал о том, что в Москве его ждет гибель. Он полагал, что по возвращении на родину его заставят признаться, что он старый японский шпион. Люшков считал, что избиения и пытки сделают свое дело. Он хотел предупредить Федорова, как человека, стоящего на краю гибели, об опасности. Рекомендовал сделать такой же шаг, как и он. Люшков звал Федорова на политическую борьбу во имя спасения революции и народа, предупреждал, что его семья обречена на гибель.

Чистка центрального аппарата НКВД. А в это время в центральном аппарате НКВД при очередной чистке аппарата органов государственной безопасности фабриковали новые дела. Так, 23 октября 1938 г. заместитель наркома внутренних дел Л.П. Берия, рвавшийся к власти, направил И.В. Сталину протокол допроса Д.М. Дмитриева – бывшего начальника Управления НКВД по Свердловской области, где тот утверждал, что в контрреволюционную организацию правых в НКВД СССР сбежавший к японцам Люшков был привлечен Балицким. Таким образом, благодаря этим показаниям Берия постарался дискредитировать так называемую группу чекистов второго поколения, которую «выращивал» Ежов[50].

Ровно через месяц, 23 ноября 1938 г., Н.И. Ежов направил в Политбюро ЦК ВКП(б) на имя И.В. Сталина письмо с просьбой освободить его от работы наркома внутренних дел. В числе прочих причин своего освобождения с поста он указал, что «вина моя в том, что, сомневаясь в политической честности таких людей, как бывший нач. УНКВД ДВК предатель Люшков и последнее время Наркомвнудел Украинской ССР предатель Успенский, не принял достаточных мер чекистской предупредительности и тем самым дал возможность Люшкову скрыться в Японию и Успенскому пока неизвестно куда, и розыски которого продолжаются. Все это вместе взятое делает совершенно невозможным мою дальнейшую работу в НКВД»[51].

25 ноября 1938 г. И.В. Сталин направил шифртелеграмму руководителям парторганов, проинформировав их о неблагополучном положении в НКВД. Он писал, что в середине ноября текущего года в ЦК поступило заявление из Ивановской области от т. Журавлева (начальник УНКВД) об ошибках в работе НКВД, о невнимательном отношении к сигналам с мест, о том, что нарком Ежов не реагировал на эти предупреждения. Одновременно в ЦК поступали сведения о том, что после разгрома банды Ягоды в органах НКВД СССР появилась другая банда предателей, вроде Николаева, Жуковского, Люшкова, Успенского, Пассова, Федорова, которые запутывали следственные дела, выгораживая заведомых врагов народа.

ЦК ВКП(б) потребовал от Ежова объяснений. Ежов признал свои ошибки, признал, что он несет ответственность за то, что не принял мер против бегства Люшкова и Успенского, признал, что он явно не справился со своими задачами в НКВД и просил освободить его от обязанностей наркома. ЦК ВКП(б) удовлетворил просьбу Ежова.

Естественно, после этого пошла чистка заместителей Ежова. 13 апреля 1939 г. Берия направил Сталину заявление арестованного Фриновского от 11 марта 1939 г., в котором он, в частности, в отношении Люшкова писал, что ему было известно, что после своего ухода из НКВД Ежов скрыл от ЦК и Сталина показания, присланные из Грузинского НКВД на Люшкова и других заговорщиков при назначении его начальником управления НКВД ДВК. По заданию Ежова Фриновским была проведена «проверка» этих показаний на Люшкова путем допроса Ягоды. Допрос сознательно был проведен с таким расчетом, что Ягода этих показаний на Люшкова не подтвердил, в то время как Люшков являлся одним из самых его близких людей[52].

Таким образом, побег Люшкова стал основным поводом смещения наркома НКВД Н.И. Ежова и его заместителя М.П. Фриновского.

Новый нарком Л.П. Берия в 1938—1939 гг. провел очередную чистку органов госбезопасности уже от ставленников Ежова.

Пропагандист. А в Токио Люшков продолжал давать интервью. В интервью газете «Иомиури» он заявил, что совершил большие преступления перед народом, так как активно сотрудничал со Сталиным. По его словам, ленинские принципы перестали быть основой политики партии. Сообщил, что он не только непосредственно занимался расследованием убийства Кирова, но и активно принимал участие в публичных процессах и казнях, проводившихся после кировского дела под руководством Ежова. Вновь заявил, что все эти мнимые заговоры никогда не существовали, все они были преднамеренно сфабрикованы.

Зиновьев, Каменев, Томский, Рыков, Бухарин и многие другие были казнены как враги Сталина, противодействовавшие его политике. Сталин использовал благоприятную возможность, представившуюся в связи с делом Кирова, для того, чтобы избавиться от этих людей посредством фабрикации антисталинских заговоров, шпионских процессов и террористических организаций.

Таким образом, Сталин избавлялся не только от политических противников, но и от тех, кто мог стать ими в будущем. Это происходило не только благодаря истерической подозрительности Сталина, но и на основе его твердой решимости избавиться от всех троцкистов и правых, которые являлись политическими оппонентами Сталина и могли представлять собой политическую опасность в будущем[53].

Чуть позже, в журнале «Кайзо», Люшков напечатал открытое письмо И.В. Сталину Это было связано с тем, что он якобы во время прошлых интервью не успел рассказать о всех случаях фальсификаций, поэтому и решил поместить специальную статью, посвященную этому вопросу. Он писал, что фальсификации применялись Сталиным как обычное дело еще со времени его борьбы за власть, приблизительно с 1922 года.

В пылу борьбы со своими противниками Сталин, для того чтобы обвинить группу своих антагонистов из членов ЦК во всех смертных грехах, широко пользовался выдержками из сочинений Ленина и этим старался подвести прочное основание под обвинения всех противников[54].

Для Сталина самым сложным периодом борьбы было противоборство против Троцкого. В те времена Троцкий пользовался огромным влиянием как в партии, так и внутри страны, а удельный вес Сталина был ничтожен. В те времена, исключая одних членов ЦК, имя Сталина было неизвестно ни в партии, ни в стране.

Сталин пользовался поддержкой Зиновьева и Каменева, когда велось дело против Троцкого, они составляли ось, за которую держался Сталин. Этот способ борьбы более чем подробно описан самим Троцким.

Люшков писал, что в клевете, в подавлении членов партии, в арестах и в заключении их в тюрьмы, в пытках и в отношении к человеческой жизни характеризуется сам Сталин.

Люшков утверждал, что убийство Кирова было единоличным актом одного Николаева. Сам Николаев был неуравновешенным человеком, недовольным жизнью. Он считал себя способным на очень многое, строил из себя загадочную личность. Был решительно всем недоволен, с людьми сходился тяжело. В связи с тем, что ему постоянно приходилось встречаться с бюрократизмом и холодностью в партии, он сделал попытку бороться с этим. Но в этом стремлении в обществе он наталкивался либо на безучастие, либо на полную враждебность. Никто не хотел считаться с этим беспокойным человеком, все его отталкивали. В конце концов Николаеву стало казаться, что позиция общества по отношению к нему сложилась такой не потому, что сами люди как таковые были плохими, а потому, что виновата система. По этой причине он стал чувствовать острое недовольство партийным режимом, и это недовольство привело его к намерению убить кого-либо из руководителей партии. Этим актом он надеялся выразить свой протест против бюрократического и безжалостного режима. Эта мысль стала его навязчивой идеей. Он жил ради этого. Свое внимание он остановил на Кирове, бывшем тогда руководителе партийной организации в Ленинграде. Николаевым руководили и элементы честолюбия, он сравнивал себя со знаменитыми террористами как Шарлота Карде, Каляев и др. Он наводил справки о них, сравнивал с собой. Ставил их себе в пример. Он преследовал Кирова, изучил дороги, по которым тот ходил, и один раз ему удалось подойти к Кирову на вокзале. Он приготовился его застрелить, однако ввиду того, что рядом было много сотрудников охраны, намерение это ему выполнить не удалось.

Из сообщников Николаева Люшков назвал только Шацкого – ленинградского рабочего, который в начале революции был анархистом, но потом перешел к большевикам. Когда оппозиционная группа Троцкого существовала легально, он был сочувствующим ей, в связи с чем и был исключен из партии. После исключения из партии его постоянно преследовали, он потерял работу, пришлось голодать. Шацкий чувствовал сильную ненависть к партии, на этой почве они и сошлись с Николаевым. Николаев привлек его к слежке за Кировым, однако сам Николаев сделал свой план секретным и для Шацкого.

В день убийства Киров должен был сделать доклад на собрании Ленинградского актива партии. Николаев решил воспользоваться этим случаем. Проникнув в Смольный через уборную, Николаев в коридоре встретился с Кировым, который направлялся в свою комнату. Охранявший Кирова агент НКВД Борисов несколько запоздал. Киров шел по коридору один. Впоследствии этот неожиданный случай позволил присоединить заговор к убийству Кирова и сотрудников Ленинградского УНКВД и Ягоду. Николаев выхватил пистолет системы «Наган» и убил Кирова выстрелом в спину. Сам он упал в обморок и таким образом был арестован на месте преступления.

Люшков по этому делу проводил следствие. Он писал, что прибыл в Ленинград поездом спустя 15 или 16 часов после совершения преступления. В этом же поезде ехали Сталин, Молотов, Ворошилов, Ягода и прочие. Как только прибыли в Ленинград, Сталин проследовал в Смольный и стал допрашивать лично Николаева, его жену и прочих причастных к этому преступлению.

В том, что Сталин в самом начале не придал этому случаю политического значения, можно было судить из того, что в газетах официально написали, что убийство было совершено белогвардейскими элементами. Через некоторое время Сталин, поручивший разбирать это дело Ежову, приказал направить дело против Зиновьева и его группы. Таким образом, он воспользовался этим случаем, чтобы подавить оппозиционную себе группу. Группа Зиновьева в Ленинграде была наиболее влиятельной, подавляющее большинство в партийных органах шло за ним. Сам Николаев еще в бытность свою членом комсомола примыкал к группе Зиновьева, что позволило Сталину пустить первую стрелу в эту группу. Ежов в определенные сроки приезжал в Москву, получал директивы от Сталина. По возвращении собирал подчиненных и представлял дело, как будто это был его собственный план, отдавая приказания.

Когда были арестованы Зиновьев и Каменев, то и тогда не было доказательств их виновности. Эти доказательства были сфабрикованы в процессе их допроса. Доказательства психологической и политической ответственности их в убийстве Кирова были опубликованы во время суда в Ленинграде в январе 1935 года.

Сталин требовал расширения инцидента. Ежов, стремясь пришить к делу об убийстве Кирова также и Троцкого, развил бурную деятельность. Эта связь Троцкого с убийством Кирова была сфабрикована обследованием Латвийского консульства в Ленинграде. Оказалось, что Николаев, имевший жену латвийку, обратился в Латвийское консульство для получения визы на въезд в Латвию вместе с женой. Это обстоятельство было использовано как желание Николаева убежать за границу после убийства Кирова. Выяснилось, что сам консул был латвийским социал-демократом. Это обстоятельство послужило доказательством того, что Троцкий через этого консула был связан с террористом.

Стали говорить о том, что Троцкий, как руководитель большой заговорщической организации, выполнил план убийства Кирова. На суде заговор был разоблачен.

Впоследствии дело об убийстве Кирова стало центральным. Было установлено, что организаторы убийства Кирова – Зиновьев и Каменев, а непосредственным руководителем был Багаев.

Люшков писал, что допрос трех вышеуказанных лиц – Зиновьева, Каменева и Багаева – производил он. По его словам, их признания – чистая ложь. Ягода сообщил ему указание Сталина, которое и стало содержанием признания Зиновьева и Каменева.

На мартовском процессе в 1936 г. дело об убийстве Кирова получило новое продолжение. На этом процессе центром внимания стали показания Буланова, который показал, что Ягода и член ЦК Ленинградской компартии Борисов причастны к этому убийству. Тогда же специальный агент был командирован в Ленинград, чтобы допросить Борисова как свидетеля убийства Кирова. Вызванный в Смольный Запорожец показал, что Борисов, опасаясь, что Николаев признается, что «тот стоял у него за его спиной», решил убить Николаева. Борисов об этом рассказал Буланову. Далее Запорожец, по признанию Ягоды, убил Борисова в автомобиле. Вот такой детектив.

Борисов охранял Кирова давно, для этой службы он совершенно не подходил, был стар. Однако его выдвигал именно Киров. Медведь советовал переменить Борисова, но Киров об этом и слышать не хотел. Борисов не был безотлучно рядом с Кировым, он постоянно опаздывал, как и во время его убийства.

Борисов был вызван на допрос в Смольный. Однако через полчаса пришло сообщение о его смерти. Трудно было судить, случайно это произошло или нет. Под руководством Ежова стали разбирать это дело. Выяснилось, что, когда Борисова вызвали в Смольный, там не оказалось ни одного автомобиля, принадлежащего НКВД. Так как вызов Борисова был внезапный, то его посадили в свободный автомобиль, стоявший возле крыльца. У него было сломано управление. Водитель дал слишком большую скорость. На крутом повороте руль отлетел, и автомобиль ударился о стену дома, той стороной, на которой сидел Борисов.

Когда Борисова вызывали, Ягода был со Сталиным, и этот приказ привести Борисова был дан при Люшкове. Автомобильная катастрофа произошла в течение 30 минут. По словам Буланова, выходило, что Запорожец исполнил приказание Ягоды, убив Борисова. Однако Запорожца в это время в Ленинграде не было.

Люшков считал, что и остальные случаи террора были сфальсифицированы. Ведь если смерть Куйбышева, Горького, Менжинского, сына Горького была приписана террористам, тогда и смерть турецкого президента Камаля легко можно было приписать делу заговорщиков.

Еще во времена Кремлевских событий в 1935 г. Сталин настаивал, что Куйбышев умер не естественной смертью, а был отравлен. В этом направлении и стали производить дознание. Но эту версию доказать не удалось. Спрашивается, какая была нужда заговорщикам убивать Куйбышева, который потерял влияние. К тому же он был алкоголик, именно это и привело его к смерти.

Говорить, что Менжинский и Горький были убиты Ягодой, глупо. У Ягоды были самые тесные отношения с Менжинским. Он всегда прятался за его спину. Начиная с конца 1932 г. Менжинский перестал активно работать. В начале 1934 г., когда он был членом ЦК компартии, сохранилось его прошение на имя партийного съезда об освобождении его от обязанностей по причине болезни. Таким образом, он сам решил отказаться от своего поста. Прошение Менжинского – это достаточный материал для того, чтобы реабилитировать Ягоду от версии, что он тайно убил Менжинского.

Люшков присутствовал при вскрытии тела Менжинского профессором Плетневым, и хотя он не имел специального медицинского образования, тем не менее мог сказать, что Менжинский, имея «не могущее двигаться» сердце и артерии, выжить не мог. Было удивительно, как он вообще жил.

Приписывать убийство Горького Ягоде просто комично. Горький был сторонником Ягоды. В свою очередь Ягода был близок к Горькому, многое для него делая, чтобы заручиться его помощью. Смерть Горького для Ягоды явилась большим ударом, она в большой степени ослабила положение Ягоды.

Далее Люшков писал, что в действительности никаких секретных убийств не было. Сталин воспользовался смертями одного за другим влиятельных людей для того, чтобы показать, что терроризм и заговоры не выдумка, а действительность. На смертях этих людей он приобрел политический капитал.

Основной причиной обвинений Ягоды являлось то, что он покрывал от разгрома правых в ЦК. Рыков на суде в марте 1938 г. сказал, что фракция (имеются в виду дела Рютина и Угланова) считала, что в случае пересмотра своей программы они принимают всю ответственность на себя. Ягода был тогда начальником ГПУ, и мы могли тогда это произвести. Люшков был свидетелем процесса и считал, что все это чистая ложь. Дело Рютина началось осенью 1932 г. Ягода в то время никакого отношения к нему не имел. В признаниях Рыкова не было ни зерна истины.

Не удивительно, что и в деле Косиора, Постышева и Эйхе получилась чепуха. На суде в январе 1937 г. заговорщики признались, что они якобы хотели арестовать близких к Сталину лиц – Коссиора, Постышева и Эйхе, а в 1938 г. сами Коссиор, Постышев и Эйхе оказались арестованными как заговорщики. По словам Люшкова, это похоже на какой-то сумасшедший дом.

Заговорщиками оказались почти все наркомы, начальники военных округов, высшие руководители, все секретари партийных ЦК по всем областям. Все председатели президиумов, члены Наркомата внутренних дел, дипломаты, хозяйственники. Все они были арестованы. Аресты производились в больших масштабах.

Лучше всего это можно увидеть из положения дел в высших партийных органах. Из 71 члена ЦК компартии арестовано 49, более двух третей. Из кандидатов в ЦК числом 68 человек арестовано 54, тоже свыше трех четвертей. Из 22 членов Центрального контрольного комитета арестовано 16, более трех четвертей. Из 7 членов партийного контроля арестованы трое. Почти половина. Из 16 членов Политбюро и кандидатов арестованы 5, то есть одна треть. Люшков брал на себя ответственность за точность приведенных цифр. Он считал, что если бы среди них нашлись те, кто бы действительно хотел составить заговор против Сталина, то кто бы из них стал этому мешать, ведь они все имели власть. В их руках была армия и ГПУ. Фактически они имели связь с генеральными штабами иностранных государств.

Далее Люшков выражает интересную мысль. По его словам, и сам Сталин не стремился сфальсифицировать заговоры, как это кажется с первого взгляда. Он хотел воспользоваться своими жертвами как конкретным орудием против вредительских элементов, против дезорганизаторов, против террористов и против антисоветского вмешательства со стороны шпионских органов прочих стран.

Это было сделано для достижения следующих целей:

Первое – привести к политической смерти Троцкого и других противников его антисталинской фракции в ЦК партии. Необходимо было ославить их как предателей, вызвать к ним всеобщую ненависть масс.

Второе – посредством подавления членов ЦК показать рационализацию партийного аппарата в глазах широких масс.

Третье – для того чтобы убрать своих злейших врагов и обратить на них недовольство масс.

Четвертое – для того чтобы подготовить мероприятия к антисоветскому вмешательству со стороны других стран, чтобы была возможность сконцентрировать вокруг себя народные массы. А также для того, чтобы оправдать перед всем миром, народными массами колоссальные военные приготовления.

Пятое – для того чтобы опозорить свои жертвы, как сообщников иностранных шпионов, и идеологически ослабить антисталинскую борьбу внутри страны.

А также показать ничтожность тех, кто был знаменит во время революции, и прославить себя. Пользуясь своими жертвами, в особенности создавшими себе историческое имя, постараться их руками переписать историю в свою пользу.

Сталин в своих речах указывал, что самое прочное правительство имеется в Советском Союзе, что правительство не знает политических переворотов вроде отставки кабинета. Но министры под управлением Сталина, вместо того чтобы выйти в отставку, посылаются в тюрьмы. Сталин настаивает – это враги народа, подозрительные шпионы, лица, пробравшиеся на важные посты, и т.д. Набор бездоказательных слов. И если положение таково, то для чего ему нужно делать предупреждение. Да просто потому, что он ставит ни во что наличие руководящих органов. К этому надо прибавить, что члены ЦК и члены прочих руководящих органов не подвергались ни исправлениям, ни снятиям. Это получилось в результате того, что в продолжение пяти лет не собирался всеобщий съезд партии и не было даже партийных совещаний. То есть мудрость гениального вождя в течение долгого времени затеняла мудрость всей партии.

Гениальный Сталин никогда и ни при каких обстоятельствах не ошибается, он был непогрешим. Виновны были троцкисты и все прочие оппозиционеры. Так как политические течения уже не существовали, то они превратились в бандитов, профессиональных шпионов, наемников иностранных контрразведок, и Сталин считал, что уничтожить их задача ГПУ. Однако, как оказалось, ГПУ, руководимое Сталиным, просмотрело заговоры огромного размера. Выдвигается версия, что ГПУ было наполнено заговорщиками и, действуя по указанию иностранных контрразведок, обмануло и партию, и Сталина. И если признать, что ГПУ было в руках заговорщиков, то сколько же тогда этих заговорщиков было? Если вспомнить обстоятельства убийства Кирова и если признать все это делом рук заговорщиков, то оказывается, что достаточно было острому взгляду гениального вождя выбрать и назначить в ОГПУ Ежова, как тотчас заговор был раскрыт.

Эта история была придумана только для того, чтобы Сталин сохранил власть и чтобы он стал единственным хранителем партии и революции. Однако эта история вместе с вступлением Ежова в ГПУ потерпела некоторые поправки. Оказалось, что и Ежов не ко двору, но Сталин на это не обратил внимания. В действительности все поднятия и падения, передвижки и провалы всецело зависят от его усмотрения.

В последнее время Сталин написал историю, просмотренную, как он говорил, людьми совести. Недавно вышедшая из печати история Всесоюзной Коммунистической партии – это поистине шедевр сталинского искусства фальсификации. Спрашивается, где же в мире имеется история, которая почти не дала бы имен участников и деятелей важных событий. И хотя это и было неслыханным в прежние поколения, однако Сталин в резолюции ЦК ВКП(б) вставил следующее объяснение. Роль отдельных личностей в истории обычно бывает обрисована небольшим числом квазитеоретиков и пропагандистов только с точки зрения социал-революционеров.

Для чего это понадобилось? Нельзя было писать о том, кто и что делал, так как те люди, кто делал историю, благодаря Сталину оказались врагами народа. И может встать вопрос, что в это время делал сам Сталин? Преследовалась цель делать историю к выгоде Сталина, на основании такой истории можно будет людей обманывать и клеветать, можно фальсифицировать любые события[55].

Люшков семь лет работал на японский Генеральный штаб в составе «Бюро по изучению Восточной Азии». Он занимался проработкой данных советской прессы, был участником планирования работ местной разведки и входил в состав сотрудников по психологической войне. Жил в Токио, носил фамилию Маратов, а в самом конце войны сменил ее на Ямогучи.

Сотрудник разведки японского Генштаба М. Сагуэса так характеризовал Люшкова: «В нем было что-то демоническое. Под его взглядом хотелось съежиться, спрятаться. Руки и ноги делались вялыми. Мысли путались. Вероятно, подобное чувство испытывает кролик, встречаясь взглядом с удавом. Я безоговорочно верил рассказам Люшкова о том, как он добивался признаний у арестованных оппозиционеров. Ему, конечно, ничего не стоило загнать человеку иголку под ногти или прижечь тело горящей папиросой».

В начале 1941 г. Люшкова перевели на работу в гражданское учреждение «Това кенку дже» (Бюро по изучению Восточной Азии), являющееся фактически филиалом японской военной разведки. В обязанности входило изучение и анализ агентурных материалов, сведений радиоразведки и приграничных наблюдательных пунктов, а также показаний перебежчиков из Советского Союза. На основе этих материалов бывший чекист готовил аналитические сводки о положении в СССР. Так, в частности, Люшков подготовил критические заметки к «Краткому курсу истории ВКП(б)», проанализировал материалы стенографического отчета XVIII съезда партии[56].

«Японцы активно использовали Люшкова и в пропагандистской войне против СССР. Подготовка антисоветских пропагандистских материалов и документов концентрировалась в 8-м секторе разведывательного отдела японского Генштаба. Сотрудники этого сектора привлекали в качестве эксперта Люшкова. При его участии было подготовлено несколько радиовыступлений, которые в дальнейшем японцы распространяли с передвижных радиостанций и громкоговорительных установок на территорию СССР. В конце 1942 – начале 1943 г. по просьбе японского командования Люшков неоднократно выезжал в районы действия Квантунской и Корейской армий. Здесь он участвовал в разработке разведывательных и контрразведывательных операций, направленных против советских спецслужб.

К этому времени уже мало кто знал, что этот эксперт по Советам, работающий в «Това кенку дже», в недалеком прошлом бывший чекист, комиссар госбезопасности 3-го ранга и орденоносец Генрих Самойлович Люшков. Благодаря японской разведке Люшков получил новые документы на имя некоего Маратова, обзавелся несколькими квартирами в разных районах Токио, постоянно переезжая с одной на другую. Маратова-Люшкова постоянно сопровождала вооруженная охрана (японцы всерьез опасались за жизнь перебежчика). Обустроена была и личная жизнь бывшего начальника УНКВД. Его познакомили с вдовой-японкой, которая в прошлом жила во Владивостоке и немного говорила по-русски. Теперь все свободное время Люшков проводил в окружении этой женщины, четырех полицейских охранников и личного переводчика. Если приходилось выезжать на материк, то, как правило, Люшкова снабжали документами на другое имя. Так, во время своей командировки в 1944 году в Харбин он проживал в гостинице «Нью-Харбин» под видом японского служащего Като Тадаси»[57].

Расследование обстоятельств смерти Люшкова. Органы Смерш в период Великой Отечественной войны, после оккупации Маньчжурии, предприняли поиски изменника Родины Люшкова.

В ходе допроса арестованного японского гражданина Такеоки Юсаки было установлено, что 26 ноября 1941 г. он встречался с Люшковым в Дайрене. С его слов о нем много писали в японских газетах и журналах, как о перебежчике из Советского Союза. Он занимал в СССР большой пост и имел высокое военное звание. Вместе со статьями в газетах и журналах помещались его фотографии.

Такеока рассказал, что в середине января 1945 г. на его имя от старшего офицера Харбинской военной миссии Асады поступило распоряжение, согласно которому он должен был прибыть в Порт-Артур и подобрать подходящую квартиру для жительства некоего Маратова, связанного со 2-м отделом штаба Квантунской армии. С этой целью им был подобран отель «Огонзан». В конце июня 1945 г. по делам службы в Дайрен приехал офицер 2-го отдела штаба Квантунской армии подполковник Нахара, во время встречи он рассказал, что Маратов – это вторая фамилия Люшкова.

В середине июля 1945 г. Такеоке поступила телеграмма от 2-го отдела штаба Квантунской армии, в которой сообщалось о том, что 2-й отдел хочет использовать Маратова в своих целях, при этом указывалось, что с целью засекречивания места пребывания Маратова необходимо разместить его в Порт-Артуре. При этом предлагалось все расходы, связанные с его устройством, Дайренской военной миссии взять на себя. Было обещано, что эти затраты будут компенсированы дополнительным ассигнованием. Подчеркивалось, что содействие в устройстве Маратова окажет начальник штаба обороны Квантунского полуострова генерал-лейтенант Янагита Тендзо.

6—7 августа 1945 г. от 2-го отдела штаба Квантунской армии была получена вторая телеграмма, предупреждающая о том, что 7 или 8 августа Маратов прибудет из Чанчуня в Дайрен в сопровождении сотрудника Харбинской военной миссии японца Такая.

8 августа утром Маратов вместе с Такаем на пассажирском поезде приехал в Дайрен. Встретив сотрудника Дайренской миссии Ивато Каици на вокзале, направились в миссию. Такая во время пребывания в миссии, рассказал, что Люшков-Маратов имеет еще и японскую фамилию Като Тадаси и что в Чанчунь он прилетел из Токио на самолете. После двухдневного пребывания в Чанчуне они выехали в Дайрен. Во время встречи Такеока рассказал Люшкову, что в Порт-Артуре подобрал для него хорошую квартиру в отеле «Огонзан» и что за ее благоустройство и конспиративность может не беспокоиться. Кто он такой и с какой целью следует в Порт-Артур, Такеока у Люшкова не спрашивал, желая подчеркнуть тем самым серьезность конспирации в разведывательной работе.

Примерно через час Люшков вместе с Такаем в сопровождении сотрудника Дайренской военной миссии Уэно Кэнтаро выехал в Порт-Артур. В тот же день Уэно вернулся обратно в Дайрен и доложил руководству, что разместил их в отеле «Огонзан» в ранее подобранном отдельном домике.

10 августа, через три дня, Люшков с Такаем вернулись обратно. Это было сделано по настоянию Люшкова, так как он узнал, что начались военные действия СССР с Японией, и, не желая рисковать жизнью, не захотел более оставаться в Порт-Артуре. Будучи возмущен самовольными действиями Люшкова, Такеока в день их возвращения из Порт-Артура направил Такая в Чанчунь с задачей связаться со 2-м отделом штаба Квантунской армии и доложить о самовольном выезде из Порт-Артура Люшкова. Самого Люшкова временно решили поместить в Дайрене в отеле «Ямато». Такай из Чанчуня не вернулся, а телеграфная связь тем временем была прервана. В связи с этим никаких указаний от 2-го отдела штаба Квантунской армии о Люшкове получить не удалось.

16 августа Такеока встретился с начальником штаба обороны Квантунского полуострова генерал-лейтенантом Янагитой. Штаб обороны Квантунского полуострова находился на улице Хигаси-Коэн-Це.

Кабинет Янагиты представлял ближнюю комнату с тремя широкими окнами. Обстановка кабинета: три прямоугольных стола, поставленных в форме буквы Ж, за которыми он работал, один из них был покрыт зеленым сукном, а другой имел форму бюро. На левой стороне при входе в кабинет стояли две ширмы, справа в углу помещался несгораемый шкаф, там же стояла и вешалка. В левой части кабинете стоял еще круглый стол, покрытый белой скатертью и обставленный пятью стульями.

В беседе с Янагитой Такеоке необходимо было выяснить вопрос об отправке на пароходе в Северный Китай атамана Семенова и решить вопрос о том, как поступить в дальнейшем с Люшковым. Указав при этом на 4 возможных варианта решения этой проблемы, а именно:

1) дать ему возможность бежать в Китай;

2) в случае требования правительства СССР выдать его им;

3) убить его или же предложить покончить жизнь самоубийством;

4) бросить на произвол судьбы.

Несмотря на то, что Такеока настаивал на первом варианте, Янагита Тендзо предложил убить Люшкова, если он сам не захочет покончить жизнь самоубийством. Рекомендовал отравить его ядом. Каким образом поступить с трупом, вопрос не поднимался.

Янагита знал Люшкова плохо, именно поэтому он предложил его уничтожить, в то же время как к атаману Семенову проявил большую заботу и предпринимал все меры к тому, чтобы тот удачно мог бежать в глубь Китая. Безусловно, Янагита знал, что Люшков изменил Советскому Союзу и занимался разведывательной работой в пользу Японии, но лично они не встречались.

Возвратившись от Янагиты, Такеока в первую очередь занялся вопросом подготовки побега атамана Семенова в Северный Китай, на что потратил 3 дня. Прекратив подготовку в связи с тем, что Семенов категорически отказался бежать, решил заняться Люшковым.

В 21 час Такеока вместе со своим сотрудником Ивамото пошел в отель «Ямато» и предложил Люшкову зайти с ними в помещение миссии переговорить по вопросу, касающемуся его лично.

Придя втроем в военную миссию, в свой кабинет, который находился на втором этаже, около двух часов вели разговор о том, как лучше поступить с Люшковым, в связи с тем что части Красной армии скоро могут быть в Дайрене. Так как Такеока не владел русским языком, а Люшков плохо говорил по-японски, всю беседу переводил Ивамото.

Планировалось вначале отравить Люшкова там же, в кабинете, с этой целью у Такеоки при себе в боковом кармане брюк было заранее приготовлено в маленьком флакончике около 5 граммов цианистого калия в кристалле. Цианистый калий он приобрел у начальника жандармского отряда гор. Дайрен подполковника Мориясу для себя на случай, если японская армия в войне с Советским Союзом потерпит поражение. Пытаясь реализовать свой план отравления Люшкова, в процессе беседы с ним Такеока предложил ему чай, рассчитывая незаметно подложить в стакан яд и таким образом отравить его. Однако Люшков пить чай отказался, заявив, что у него болит желудок. Видя, что отравить Люшкова не удается, Такеока стал вести разговор к тому, чтобы он покончил жизнь самоубийством, указывая на безвыходность создавшегося положения, хотя прямо об этом не говорил ему. Люшков вел себя по-прежнему так, что настоятельно требовал создать ему благоприятные условия для побега, высказывая при этом мысль, что если, мол, поймают во время побега, то, значит, такова его судьба. Жалея Люшкова как человека и имея к тому же приказание уничтожить его, Такеока очень волновался, в связи с чем в процессе беседы с ним выходил неоднократно на веранду. Будучи твердо уверен, что сегодня Люшков должен быть убит, Такеока согласился для видимости, что не возражает против его побега и предложил пойти вместе с ним в порт, чтобы подыскать подходящее судно, на котором Люшков мог бы уплыть в Китай.

Спустившись со второго этажа на ступеньки при выходе во двор военной миссии, огороженный каменным забором, Такеока зашел вперед и внезапно из имевшегося при нем браунинга выстрелил в левую сторону груди Люшкова. Он упал, после чего Такеока вторым выстрелом в правый висок убил его. Ивамото при этом был рядом. Во время убийства Люшкова других сотрудников миссии рядом не было, все они находились в помещении. Люшков был убит примерно в 23 час. 30 мин.

Сразу же после того, как Люшков был убит, Такеока приказал Ивамото принести одеяло, завернуть в него труп Люшкова и положить его возле каменного забора с внутренней стороны ограды. Сам Такеока поднялся на второй этаж к себе в кабинет с намерением вызвать из квартиры шофера миссии – китайца Ли-Ге-Юй, который перед убийством Люшкова был отправлен домой. На его вызов потребовалось около часа времени. После его прибытия Такеока с сотрудником миссии Аримицу Кацуо на машине поехали к Янагите доложить о выполнении его приказа.

Янагита в это время находился у себя на квартире в доме на улице Каэдэ. Квартира его размещалась на втором этаже. С внешней стороны дом был построен в европейском стиле, а внутренняя часть квартиры оборудована по-японски. Янагита спал. На звонок вышел его адъютант Оказаки в чине поручика, которому Такеока сообщил о необходимости срочно переговорить с генерал-лейтенантом. Последний принял без промедления. Был одет в спальный японский халат клетчатого узора, синеватого цвета. Извинившись за беспокойство, Такеока доложил об убийстве Люшкова и предложил свой план ликвидации его трупа, заявив, что целесообразнее предать труп Люшкова кремации, выполнив все необходимые формальности не от имени военной миссии, а от военного госпиталя, в котором якобы скончался своей смертью Люшков. Янагита не возражал, одобрив этот план. Он тут же позвонил начальнику госпиталя полковнику Йосимуре, согласовав с ним вопрос о кремации Люшкова.

Побеседовав с Янагитой еще около 6 минут о том, что 2-й отдел штаба Квантунской армии безответственно поступил и уклонился от окончательного решения вопроса о Люшкове, Такеока попрощался и поехал к полковнику Йосимуре.

Договорившись с ним относительно выполнения формальностей по кремации трупа Люшкова, не назвав его фамилии, упомянул, что человек, которого будут кремировать, является большим политическим преступником. Йосимура вызвал поручик Иносьта и приказал, чтобы тот перевез труп из миссии в госпиталь. После чего Такеока вернулся к себе в военную миссию.

20 августа примерно к 4 часа утра из госпиталя прибыла закрытая санитарная машина и забрала труп Люшкова. Грузили его в машину сотрудники военной миссии Аримицу, Каджуо, Уне Нобу, Такая Сюнжо, Хасилюто Тарижо. Сам Такеока в это время находился в своем кабинете.

В этот же день в 10 часов утра в госпитале была произведена похоронная церемония трупа Люшкова вместе с трупом умершего в тот же день в госпитале японца. По окончании ее оба трупа сотрудники госпиталя отвезли в Дайренский крематорий. Формальности в части сожжения этих трупов были заранее соблюдены, этим занимался обслуживающий персонал госпиталя.

Вся одежда Люшкова была сожжена вместе с ним в крематории.

В 16 часов военнослужащий госпиталя принес урну с прахом Люшкова в военную миссию. При ее передаче присутствовало большинство сотрудников миссии, в том числе и Такеока. Кто-то из сотрудников миссии принял урну с прахом Люшкова и поставил ее на полку домашней божницы на третьем этаже в здании миссии.

Утром 25 августа Такеока отдал приказание Ивамото урну с прахом Люшкова поместить в японском храме (буддийском) в Дайрене, предварительно согласовав этот вопрос с властями городской управы.

Ивамото взял урну и на машине отправился в управу. Как Ивамото договорился в управе с ее администрацией, Такеока не интересовался. Примерно в 14 часов 30 минут Имамото доложил, что урну с прахом Люшкова поместили в буддийском храме на хранение под фамилией Кимура или Киносьта. Была ли указана на урне дата смерти Люшкова, Такеока не знал, но когда еще урна находилась в миссии, на ней никаких дат не было.

В дальнейшем Такеока сообщил, что из разговора с сотрудником Харбинской военной миссии Такаем он понял, что Люшков выехал из Токио по причине участившихся налетов на Токио американской авиации. В это время население Токио рассредоточивалось во избежание больших человеческих жертв. А главное, этот выезд необходим был для использования Люшкова 2-м отделом штаба Квантунской армии в разведывательной работе против Советского Союза. Он знал, что в Токио Люшков занимался разведывательной и информационной работой против Советского Союза при Генеральном штабе японской армии.

Такеока описал внешние приметы Люшкова – среднего роста, около 45 лет, брюнет, волосы вьющиеся, зачесывал их назад, нос прямой, большой, глаза темные, лоб высокий и широкий, рот тоже широкий, лицо брил, шея нормальной длины, голос средний, говорил негромко, плечи сравнительно широкие, походка обыкновенная. Такеока слышал от Такая, что с Люшковым было трудно договориться, он страдал нервозностью. На руке как будто носил золотое обручальное кольцо. Одет был, когда прибыл в Дайрен, в черный костюм, мягкую шляпу серого цвета, в галстуке, без пальто, в руках нес узелок с книгой на русском языке и газетами «Правда» и «Красная звезда».

Такеока перечислил сотрудников миссии, которые знали об убийстве Люшкова. Это Ивамото Каицы, работал в Дайренской военной миссии в качестве переводчика русского языка и в то же время являлся начальником сектора по руководству белоэмиграцией. Аримицу Кацус – сотрудник разведывательного отделения. Унэ Нобуо – сотрудник сектора белоэмиграции. Такая Сюнжо – сотрудник белоэмиграции. Хасимото Тарижо – сотрудник разведывательного отделения и пo совместительству заведующий финансовой частью.

Все они вместе с Такеокой 22 августа были задержаны в Дайрене отделом контрразведки Смерш 22-й мотомехбригады.

Ивамото Каицы, по информации Унэ Нобуо, 24 августа бежал из-под стражи. Остальные до 25 августа находились в заключении. Позже Такеока слышал от белоэмигрантов, что всех содержавшихся под стражей якобы отпустили домой.

Все эти 5 сотрудников знали о том, что Люшков был убит Такеокой. Кроме вышеперечисленных, об этом знал также начальник разведывательного отделения Андо Эйдзи, начальник разведывательного отделения белоэмиграции Нива Павло, сотрудник информационного отделения Уэно Кэнтаро, сотрудник отделения разведки Харадэ Мицуо, сотрудники общего отделения Танигуцы Томео и Томиеси Ивакицы.

Нива и Уэно 22 августа были вместе с Такеокой задержаны в Дайрене. Уэно в последний раз Такеоку видел под стражей в Дайрене 29 сентября, а Нива 30 сентября был в Мукдене, куда их переправили из Дайрена. 22 августа задерживались и остальные 4 сотрудника, но 25 августа их освободили.

Йосимура и Иносьта должны были оставаться в Дайрене, так как военнослужащие госпиталя не подвергались задержанию органами советской разведки. Сказаки, видимо, был задержан и направлен на содержание в лагерь военнопленных, Такеока предполагал, что его направили в Рюдзютон, в 30 километрах севернее Дайрена. Такая он не видел с тех пор, как его послали в Чанчунь для установления связи со 2-м отделом штаба Квантунской армии.

29 ноября 1945 г. был допрошен осужденный к высшей мере наказания Погрешяков-Нива Павел Михайлович, 1900 г. рождения, уроженец Приморской области, который работал в Дайренской военной миссии, выполняя обязанности начальника разведывательного отделения по сбору информации. Эту должность он занимал с июля 1944 года. Он сообщил, что Люшкова знал как перебежчика из Советского Союза, о котором много писалось в японских и русских газетах. От японцев он слышал, что Люшков проживал в Токио, где работал в Генеральном штабе. В 1940 г., когда Погрешяков-Нива сопровождал в Токио в качестве переводчика атамана Семенова, тот рассказал, что Люшкова передали Советскому Союзу в обмен на плененного какого-то принца императорской крови. По возвращении в Дайрен он слышал такую же версию от других сотрудников военной миссии.

Примерно с лета 1944 г. в Дайренскую военную миссию стали поступать сводки из штаба Квантунской армии о внешней и внутренней политике Советского Союза, с обоснованными данными о мнении советских военных кругов по вопросам хода войны на Тихом океане. Особо интересные сводки зачитывал капитан Андо, который работал с Погрешяковым-Нивой за одним столом. На вопрос, кто пишет такие ценные сводки, Андо ответил, что пишет их Маратов.

Погрешяков-Нива рассказал о дальнейшей судьбе Маратова. Примерно 17 августа 1945 г., со слов солдата Дайренской военной миссии Такаи, он узнал, что из Токио прибыл некто Маратов – перебежчик из Советского Союза и что он секретно проживает в Дайрене в отеле «Ямато», его хотят отправить куда-то дальше. С этого дня между японцами из числа сотрудников велись скрытные разговоры, в которых часто приходилось слышать фамилию Маратов.

19 августа в 9 часов утра сотруднику военной миссии Аримицу было приказано Такеокой провести какое-то оформление, какое, Погрешяков-Нива не понял, но дело касалось крематория. Аримицу несколько раз уходил в госпиталь и всегда возвращался возмущенным тем, что администрация госпиталя не соглашается с оформлением, и только под вечер он добился положительного результата.

Ивамото с утра 19 августа готовил какой-то ранец. Погрешяков-Нива обратил внимание, что вещи в этом ранце не его, а принадлежали кому-то из европейцев. Примерно в 9 часов вечера он заметил, что в кабинете Такеоки очень ярко горит свет. Будучи в это время дежурным по военной миссии, он спросил у кого-то из других дежуривших сотрудников – что, мол, делается в кабинете начальника миссии. Ему ответили, что Такеока ведет разговор с одним из посетителей, а с кем именно, не сказали.

В 22 часа 30 минут поочередно раза по два-три в кабинет Такеока вызывали Ивамото и Аримицу. Последний раз Ивамото пробыл в кабинете минут 30.

Примерно в 23 часа 30 минут Такеока с посетителем и Ивамото со второго этажа стали спускаться вниз. Такеока шел рядом с посетителем, а Ивамото сзади. Как только они втроем сошли со ступенек первого этажа, раздался выстрел, затем последовало падение тела, послышался стон раненого человека. Я в это время сидел в дежурной комнате. На выстрел несколько сотрудников сразу же выбежали на улицу. Погрешяков-Нива и Андо перепугались и никуда с места не пошли. Внизу раздавался шепот, он, мол, жив, его надо оттащить во внутрь двора. В это время в дежурную комнату бледный и трясущийся вбежал Ивамото. У него был в руках револьвер системы «Браунинг». Тут же его позвали снизу, и он выбежал опять на улицу.

Примерно через полминуты раздался второй выстрел, дальше послышались слова: скорей несите одеяло. Кто-то из сотрудников схватил в дежурной комнате два-три одеяла и унес во двор. Слышно было, как Такеока тихим голосов отдавал приказание отнести труп в подвал. Но там натолкнулись на служанку, как потом Погрешяков-Нива узнал, труп бросили около каменного забора на уголь. Затем его унесли дальше во двор. Погрешяков-Нива спросил у сотрудника Андо, кто это такой. Он ответил, что это Маратов, и добавил, как подло с ним поступили, ведь он большие услуги сделал японскому государству, а его убили.

Во время этого разговора в дежурную комнату вбежала из подвала прислуга-японка Кояма и стала говорить, что происходит что-то странное во дворе миссии, что она слышала два выстрела и стоны человека в углу двора. Андо ее стал успокаивать, заявляя, что ничего особенного не случилось и чтобы она продолжала свою работу. Через минуту она снова пришла и заявила, что не может больше находиться в подвале, что в столовой на столе она видела револьвер, значит, не так все просто. Тут же в дежурную комнату пришли со двора два сотрудника миссии во главе с Такеокой. Увидев прислугу Кояма, Такеока предложил ей уйти домой. После чего она ушла. 3атем Такеока собрал всех вокруг стола и заявил, что сегодня ему впервые пришлось совершить гнусное дело. Не хотелось, чтобы это пятно легло на Дайренскую военную миссию. Он сказал, что командующий войсками генерал-лейтенант Яногито Кендзо дал категорический приказ ликвидировать Маратова, его приказание исполнено. Это является государственной тайной и никогда, нигде, ни при каких обстоятельствах никто из присутствующих не должен об этом рассказать. Далее он продолжал, что Маратов – перебежчик из Советского Союза. Его никто здесь не знает, потому его тело должны перевести в военный госпиталь. Завтра он будет погребен как японец. Тело Маратова сожгут в крематории по буддийскому обряду, отслужат по нему панихиду. Возможно, что выстрел кто-нибудь слышал на улице, и если в будущем возникнет какое-либо следствие, то все должны сказать, что это покончил самоубийством военный чиновник Северной Маньчжурии. Остальные пояснения по этому вопросу дам сам, сказал Такеока.

Для погрузки трупа на машину, которая прибыла из госпиталя вместе с врачом, в чине капитана или поручика, Такеока выделил Хасимото, Такаю, Унэ, Аримицу и, кажется, еще прапорщика Уэно. Когда труп грузили в машину, Такеока говорил врачу о том, чтобы они оформили сожжение тела в тот же день и сказал, что на урне надо написать фамилию, точно не помню, но как будто Сано. Как только труп увезли, Такеока распорядился никуда не расходиться и отдыхать всем в помещении миссии. Револьвер, который лежал в столовой на столе, был разряжен и спрятан в сейф.

На следующий день, 20 августа, Погрешяков-Нива слышал из разговоров сотрудников некоторые детали убийства Маратова. Якобы сначала Маратову в кабинете Такеоки предлагали выпить яд, но он категорически отказался и просил дать ему возможность бежать. Возмущались тем, что Такеока первый выстрел нанес неудачно в грудь, в область живота и, растерявшись, передал револьвер Ивамото, а тот в свою очередь передал его Аримицу, который выстрелом в голову и убил Маратова.

В этот же день Погрешяков-Нива обратил внимание, что Аримицу очень беспокоится о скорейшем сожжении трупа в крематории. В конце дня он заявил, что все формальности соблюдены. Погрешяков-Нива указал, что урны с прахом Маратова он не видел.

10 марта 1946 г. УКР Смерш был задержан бывший начальник русского отдела Дайренской японской военной миссии Ивамото Кончи, который ранее, 23 августа, арестовывался, но сумел в тот же день бежать. Ивамото дополнил рассказ об обстоятельствах убийства Люшкова. Он рассказал, что после убийства Люшкова лично ходил в госпиталь, где оформил акт смерти Люшкова под вымышленной фамилией Рейчи.

Утром 23 августа 1945 г. Такеока вручил Ивамото удостоверение о смерти Ямагучи Рейчи, полученное из городского самоуправления и приказал захоронить прах Люшкова на кладбище. Ивамото получил в крематории завернутый в белую материю ящик с прахом Люшкова, после чего совместно с работником похоронного бюро Мальцо поместил его в особый памятник умерших, не имеющих родственников.

УКР Смерш был проверен факт кремации Люшкова. Согласно выписке из книги регистрации Дайренского крематория за 20 августа 1945 г., порядковый номер записи 2391, в этот день было действительно дано разрешение на кремацию за № 2277 Ямагучи Рейчи, 10 января 1916 г. рождения, японца, мужчины, вольнонаемного служащего японской армии. Время смерти было обозначено: 1 час дня 19 августа 1945 г. Причина смерти: пулевое ранение сердца. Проситель кремации: начальник отряда Маньчжоу-Го 15518 Иосимура Фумио.

Сотрудниками органов Смерш была изъята урна с прахом Люшкова. Ивамото урну опознал. Сторож кладбища Нисияма Фуку в свою очередь опознал Ивамото, как человека, принесшего урну на имя Ямагучи Рейчи для захоронения на кладбище.

5 декабря 1945 г. бывшего начальника Дайренского специального агентства доставили и в Москву. Здесь его допрашивал сам Абакумов. Он обвинил Такеоку в неискренности. Капитан спросил, что тот имеет в виду, – оказалось, что чекисты знают: добивал Люшкова кто-то другой. Выяснилось, что Аримицу тоже был допрошен и признался, что второй выстрел произвел именно он. Такеока стал оправдываться, что хотел только подчеркнуть: всю ответственность за убийство перебежчика взял на себя как старший начальник и потому не упоминал своего подчиненного. Он полагал: Москве важно знать, жив Люшков или мертв, а не то, выстрелили ли в него один или два раза. Абакумов раздраженно заметил: «Что важно, а что нет – решать Советскому правительству, а не вам».

Год Такеока провел в тюрьме на Лубянке. В августе 1946 года был вызван свидетелем на процесс по делу бывшего атамана Забайкальского казачьего войска Г.М. Семенова, которого судил военный трибунал. Затем Такеока два года сидел в Лефортовской тюрьме. В июне 1948 г. его осудили на 25 лет тюрьмы за шпионаж против Советского Союза, перевели во Владимирскую тюрьму.

В 1956 г. Такеока был репатриирован на родину. По возвращении в Японию он молчал до 1979 г. и только после публикации книги Хиямы о несостоявшихся покушениях на Сталина рассказал журналисту газеты «Сюкан асахи» Кавагати Нобокжи о том, как убил высокопоставленного советского перебежчика[58].

Таким образом, тайна смерти Люшкова была раскрыта, отдельные разночтения в показаниях не имеют существенного значения.

Глава 2

«Суперкрот XX века»

Данная глава посвящена «Суперкроту XX века», кадровому сотруднику ГРУ генерал-майору Д.Ф. Полякову, который верой и правдой почти 25 лет служил американским спецслужбам и нанес огромный вред Советскому государству. Об этом предателе опубликовано много статей в российской печати, Интернете, снят о нем документальный фильм. Кроме того, корреспондентом Британской радиовещательной корпорации Томом Мэнгоулдом в 1991 г. была издана книга «Беспощадный воитель», в которой он подробно рассказал об агенте спецслужб США Полякове.

Цель данной публикации собрать воедино общеизвестные факты из жизни и деятельности этого агента американских спецслужб. Показать работу советских контрразведчиков, разоблачивших предателя, который получил, правда с большим запозданием, справедливое наказание.

Провал за провалом. Несмотря на большие трудности в нелегальной работе, резидентура ГРУ в Нью-Йорке, в которую входили советские офицеры, действовавшие под прикрытием сотрудников представительств СССР в Военно-штабном комитете (ВШК) ООН, заработала. Была восстановлена агентурная связь с рядом еще довоенных агентов, а также завербованы новые, успешно шла работа по подбору новых кандидатов на вербовку, по подбору мест встречи с агентурой, тайников и мест постановки условленных сигналов. Центр регулярно обеспечивался документальными материалами по агентурной обстановке работы в США, необходимыми для работы с нелегальных позиций. Резидентура успешно справлялась со сбором информации по военным и военно-техническим вопросам, в том числе по ядерному вооружению, лазерной технике и т.п.

Успехи в нелегальной работе резидентуры были налицо, в связи с чем в январе 1957 г. в ГРУ на базе направления по нелегальной разведке было создано 1-е управление. В 1957—1959 гг. было проведено несколько операций по выводу в США ряда разведчиков-нелегалов, с которыми нью-йоркской резидентурой обеспечивалась агентурная безличная связь, в то же время оперативники резидентуры активно работали над совершенствованием этой связи.

За достигнутые положительные результаты в разведывательной работе оперативные работники резидентуры в Нью-Йорке не раз поощрялись руководством ГРУ: объявляли им благодарности, награждали деньгами и ценными подарками, повышали в воинских званиях и оперативных должностях. Некоторые из оперативных работников были отмечены государственными наградами.

И вдруг в 1962, 1963 и 1964 годах среди советских нелегалов начались провалы. И среди первых проваленных советских агентов в США оказался «Дарк» – Дунлап Джек Эдуард, сержант 1-го класса, дешифратор и техник-анализатор при начальнике Агентства национальной безопасности США. «Дарк» поставлял весьма ценную для советских властей информацию и в первую очередь касавшуюся планируемых пролетов американских самолетов-шпионов над территорией СССР. От него же поступали и многие другие разведывательные сведения по Советскому Союзу, которыми располагали американцы, в том числе о строительстве и перемещении по территориальным водам СССР американских подводных лодок.

Нужно отметить, что получаемые от «Дарка» данные о пролетах самолетов-шпионов использовались Н.С. Хрущевым на внешнеполитической арене. Впервые эта информация фигурировала в беседе Н.С. Хрущева с американским послом в Москве после того, как в районе Свердловска был сбит 1 мая 1960 г. самолет, который пилотировал Пауэрс. Тогда представителю США было заявлено, что советской стороне известно о замышляемых новых подобных акциях, и, в случае их повторения, СССР будет вынужден предпринять определенные меры по обеспечению собственной безопасности.

23 сентября 1960 г. Н.С. Хрущев на ХV сессии Генеральной Ассамблеи ООН в Нью-Йорке вновь затронул этот вопрос и теперь уже эта информация прозвучала перед всеми представителями ООН, что дало, возможно, толчок американским контрразведывательным органам для организации розыска канала утечки секретной информации.

Здесь следует отметить, что в это время к Хрущеву в Нью-Йорк из Вашингтона ездил советский военный атташе Родионов, который добился приема и в личной встрече просил советского лидера не упоминать эти секретные данные, так как они ставили под удар агента ГРУ. Однако единственное, что удалось добиться военному атташе, так это меньшей конкретизации использовавшихся в докладе данных, поскольку Н.С. Хрущев хотел назвать и районы ближайших пролетов самолетов-шпионов. Через некоторое время ФБР предприняло подходы к «Дарку» через налоговое ведомство. Сержант толком не смог объяснить его инспекторам источники своих денежных средств, благодаря которым он сумел за короткий срок приобрести много дорогостоящих предметов и вещей. Находясь на грани ареста, он предпочел ему летом 1963 г. самоубийство. О нем, как советском шпионе, тогда много писалось в американской прессе.

Здесь следует добавить, что по делу «Дарка» в ходе операции по связи ФБР были схвачены оперативные сотрудники резидентуры в Нью-Йорке Выродов и Прохоров, которые американцами были объявлены персонами нон грата.

В 1963 г. резидент в своем отчете в центр доносил, что провал «Дарка» и выдворение наших сотрудников значительно сузили возможности общения оперативного состава с местным населением. В связи с этим связь с агентами была временно прекращена.

Летом 1962 г. под «колпак» американских КРО попала «Мэйси» – Доброва М.Д., капитан ГРУ, находившаяся с 1954 г. на нелегальной работе в США. Являясь владелицей большого косметического салона в центре Нью-Йорка, она использовала его в качестве прикрытия в оперативной работе. Будучи арестованной ФБР, ей было предложено сотрудничество с американскими спецорганами, но «Мэйси» отказалась. Через некоторое время ее освободили под надзор полиции. Разведчица сумела на какое-то время скрыться на севере США, в районе Чикаго, где в 1963 г., бросившись с балкона гостиницы, покончила жизнь самоубийством, о чем сообщалось в американских газетах.

Почти одновременно с арестом «Мэйси» в апреле 1963 г. был задержан американцами на встрече с агентом «Беджерсом» и ее оператор полковник П.Е. Масленников, находившийся в США на работе под прикрытием сотрудника представительства СССР в Военно-штабном комитете (ВШК) ООН. Показав ему фильм, как он носовым платком стирал сигналы со стены, поставленные «Мэйси», фэбээровцы пытались завербовать Масленникова, оказывая на советского офицера угрозы, шантаж и психологическое давление. Однако разведчик от всего отказался и потребовал связать его с советскими представителями в Нью-Йорке. Вскоре он был отпущен американцами, после чего командованием отправлен на родину.

В это же время был задержан и агент «Норд», на допросе, длившемся несколько часов, один из ничего не добившихся американских контрразведчиков, в запальчивости бросил ему в лицо: «Признавайся! Мы все знаем, ты советский разведчик – тебя же предали».

В сентябре 1962 г. ФБР был арестован «Дрон» – Драммонд Нельсон, чернокожий американец, поддерживавший контакт с советской резидентурой ГРУ с 1957 г. Он передавал информацию о военно-морских боевых системах, противолодочной электронике, материально-техническом обеспечении подводных лодок и по другим вопросам. Осужден американским судом к пожизненному тюремному заключению.

Работать становилось все труднее. Тут следует отметить, что в 50-х – начале 60-х годов советская резидентура в Нью-Йорке полностью контролировала каналы радиосвязи КРО в США. В резидентуре успешно работал пост радиоперехвата переговоров американских спецслужб во время ведения внешнего наблюдения за советскими гражданами. Оперативные сотрудники резидентуры знали даже свои псевдонимы, по которым они проходили по сводкам у американцев.

И тут вдруг в августе 1962 г. американская контрразведка провела дополнительные эффективные меры по защите в эфире радиопереговоров своих бригад наружного наблюдения. В частности, была введена новая система кодирования радиопереговоров между сотрудниками наружного наблюдения и объектов слежки из числа работников советских учреждений в г. Нью-Йорке, а также полностью заменены обозначения названий мест города.

Кроме того, как было установлено советской военной разведкой, в конце 1962 г. служба наружного наблюдения была усилена и увеличено число ее стационарных постов наблюдения за советскими гражданами.

Понятно, что эти обстоятельства еще более осложнили работу оперативным сотрудникам ГРУ в Нью-Йорке.

А аресты среди советских разведчиков-нелегалов в США продолжались. В июле 1963 г. ФБР арестовало советских агентов «Саниных», с которыми при встрече были задержаны оперативный работник «Альберт» (полковник Егоров) и его жена. Им было предъявлено обвинение в поддержании связи с указанными разведчиками-нелегалами. «Альберт» и его жена были освобождены из тюрьмы только в октябре 1963 г., а «Санины» в сентябре 1964 г. осуждены к тюремному заключению, о чем сообщалось в газете «Лос-Анджелес таймс».

Продолжать рассказывать об арестованных советских разведчиках-нелегалах можно и дальше, но нам кажется, что это не вызывается дальнейшей необходимостью.

Агентурная обстановка в США в эти годы оставалась крайне неблагоприятной. Американские пресса, радио и телевидение выступили с целой серией статей и передач против СССР. В январе 1963 г. перед предпринимателями выступил директор ФБР Эдгар Гувер с заявлением о том, что все дипломаты социалистических стран являются подготовленными разведчиками. Одновременно с этим в газетах появились статьи, описывавшие подробно методы работы советской разведки при вербовке американских военнослужащих. Весной 1963 г. по телевидению состоялись две передачи, посвященные работе ФБР «по разоблачению» советских дипломатов, объявленных в США «нежелательными лицами». Были показаны фотографии этих людей. По телевидению ежедневно крутились фильмы, показывавшие деятельность «шпионов», работавших на социалистические страны.

Во время поездок советских людей по территории США вокруг них вводился строгий режим. Как правило, за советскими гражданами следовало 3—4 машины американских контрразведывательных органов. Их агенты, не скрываясь, заходили вместе с ними в рестораны, располагались в тех же отелях.

По сути, аресты ликвидировали почти всю агентурную сеть. Они нанесли серьезный ущерб работе нью-йоркской резидентуре. Центр был вынужден с июля 1963 г. запретить проведение в Нью-Йорке активной разведывательной деятельности. Вскоре руководство ГРУ ликвидировало нелегальное 1-е управление, созданное в 1957 г. В январе 1964 г. командование резидентуры ГРУ из Нью-Йорка в своем отчете в центр указывало: «Условия для проведения активной разведывательной работы в Нью-Йорке продолжают оставаться сложными, КРО располагает большими силами и средствами и знает многие методы нашей работы и активно ведет работу по предупреждению нашей разведывательной деятельности».

Естественно, каждый провал Центром анализировался, по ним назначаемые руководством ГРУ комиссии проводили соответствующие расследования, которые занимались выяснением причин, приведших к провалам. В итоге комиссии выявляли недостатки общего плана, то есть основываясь на предположениях о возможности таковых либо при подготовке разведчиков, либо в силу низких морально-политических и личностных качеств разведчиков или агентуры, либо в неквалифицированной организации агентурной связи офицерами резидентуры.

За упущения в работе из ГРУ увольнялись старые опытные работники, дискредитированные выводами комиссий, так как проваленными в основном оказались их источники или они сами были схвачены американскими контрразведчиками. В общеорганизационных упущениях обвинялся заместитель начальника ГРУ вице-адмирал Л.К. Бекренев, курировавший американскую линию работы.

Ни одна из комиссий не пыталась рассматривать происшедшие провалы под углом зрения возможной измены со стороны кого-либо из сотрудников ГРУ, какого-нибудь глубоко законспирированного американского «крота».

Правда, в 1964 г. выяснилось, что под контролем американцев работал с 1962 г. сотрудник ГРУ нелегал «Сан» (Каарло Туоми), о чем в то время широко освещалось в американских СМИ. На основе полученной информации принимавшие в расследовании дела «Сана» руководящие и оперативные сотрудники ГРУ всю вину по этому делу возложили на офицеров резидентуры Внуковского и Галкина, сделав при этом вывод, что именно с их помощью спецслужбам США удалось так много узнать о советской военной разведке, в результате чего были нанесены столь чувствительные удары по резидентуре в Нью-Йорке. По-видимому, такой вывод устраивал тогдашнее руководство советской военной разведки, ведь всем так надоела эта проблема. И она без достаточной глубины в исследовании была на время прикрыта.

Однако провалы среди агентуры советской военной разведки в США продолжались. В 1966 г. американской контрразведкой был арестован Уэйлен Уильям Генри, подполковник американской армии, начальник шифровального отдела в Комитете начальников штабов Министерства обороны США, поставлявший секретную информацию о ядерном оружии, ракетных системах, планах стратегической авиации и американских войсках в Европе. Федеральным судом США осужден к 15 годам тюремного заключения.

В 1967 г. ФБР арестован штаб-сержант Главного штаба ВВС США Бекенгаут Геберт, который был осужден к тридцати годам тюремного заключения.

Проваленным агентом советской военной разведки оказался и Поль Ван дер Донк, в агентурную сеть ГРУ ГШ он был включен в июле 1972 г., имел псевдонимы «Тиль», «Марк», «Кант». В 1984 г. был арестован в Бельгии по обвинению в шпионаже в пользу СССР и палатой уголовного суда г. Брюсселя в 1987 г. осужден.

Необходимо отметить, что советская военная контрразведка, начиная с 1962 г., то есть с момента первых провалов советских разведчиков и агентов в США, неоднократно анализировала причины частых неудач советской военной разведки, искала возможного предателя в ГРУ, но, к сожалению, в то время никто в поле зрения чекистов не попадал. Однако нужно отметить, что интуиция ряду из них подсказывала, что американский «крот», отличающийся необыкновенной дерзостью и фантастическим везением, где-то в самом сердце военной разведки глубоко затаился и ведет свою продажную работу.

И вот наконец в июне 1980 г. агентура ПГУ КГБ подтвердила: в ГРУ ГШ Вооруженных сил СССР действует агент спецслужб США. Как это всегда бывает, в поле зрения военных контрразведчиков попала целая группа сотрудников ГРУ, на которых еще с давних пор велось дело оперативной разработки «Родник». И среди подозреваемых лиц оказался генерал-майор Д.Ф. Поляков, находившийся в заграничной командировке в Индии в качестве советского военного атташе.

По указанию начальника 3-го управления КГБ генерал-лейтенанта Н.А. Душина постановлением 1-го отдела этого управления на Полякова заводится дело оперативной проверки под псевдонимом «Дипломат», с окраской «измена Родине в форме шпионажа». По согласованию с начальником ГРУ П.И. Ивашутиным Поляков под благовидным предлогом отзывается из Индии в СССР. Созданной из сотрудников 1-го отдела 3-го управления КГБ СССР оперативной группой, в соответствии с утвержденным руководством КГБ СССР планом, был проведен комплекс значительных по объему агентурных, оперативно-технических и аналитических мероприятий. В июне 1980 г. на квартире «Дипломата» в Дели оперативниками 3-го управления совместно с сотрудниками ПГУ КГБ проводился негласный осмотр его квартиры, в процессе которого была обнаружена пробирка с таблетками. Как впоследствии пояснил арестованный Поляков, это были средства тайнописи, полученные им от американцев. Однако в то время, к сожалению, неправильно сделанный в ОТУ КГБ СССР их анализ не позволил уже тогда, то есть в 1980 г., разоблачить «Дипломата» как агента ЦРУ. Необходимо отметить, что Поляков был необыкновенно удачливым человеком, фарт ему всегда сопутствовал как на охоте и рыбалке, так и в разведке. Ведь других примеров такого длительного сотрудничества с вражеской разведкой в истории советских спецслужб нет.

При реализации оперативных замыслов по делу спецпроверки «Дипломат» активно использовалось наружное наблюдение. При этом постоянно учитывалось знание им приемов и методов проведения этого острого чекистского мероприятия. Поэтому наблюдение велось, как правило, с закрытых постов с соблюдением строгих мер конспирации.

3-е управление (военную контрразведку) по линии руководства КГБ длительное время курировал заместитель, а с 1981 г. первый заместитель председателя КГБ СССР Г.К. Цинев, имевший к этому времени уже почти 30-летний опыт работы в чекистских органах. До этого ему пришлось руководить самыми важными контрразведывательными подразделениями в системе КГБ – 2-м Главным и 3-м управлениями. В процессе своей деятельности Георгий Карпович часто интересовался ходом работы по делам оперативного учета, в особенности на лиц, подозревавшихся в шпионаже к измене Родине. Не раз проявлял Цинев повышенный интерес и к ходу чекистской работы по делу оперативной проверки на «Дипломата». Да и как не увлечься таким делом, ведь боевого советского генерала, военного атташе, активного участника Великой Отечественной войны его люди обвиняли в шпионаже и измене Родине.

Однажды это дело докладывал Г.К. Циневу начальник 1-го отдела 3-го управления, опытный военный контрразведчик, за плечами которого была большая чекистская работа. Доклад у него сразу как-то не сложился, генерал-полковник часто задавал ему какие-то каверзные вопросы, на некоторые из них у него не было ответов. Цинев начал осыпать его упреками, что за столь длительный срок работы по делу «Дипломата» оперативной группой не собрано доказательной базы на подозреваемого, не добыто никаких вещественных доказательств. А ведь в основе работы оперативника и следователя органов КГБ по добыванию вины подозреваемых должны быть вещественные доказательства – не раз подчеркивал своим оперативникам Цинев. Поэтому он потребовал начать оперативно собирать доказательства вины или невиновности «Дипломата», а пока он не увидел серьезных улик в деле Полякова, что в действительности так и было на период доклада.

В 1999 г. группой сотрудников ФСБ бы издана книга «Лубянка 2. Из истории отечественной контрразведки», в которой рассказывается и о разоблачении Полякова. В ней повествуется, что задолго до его ареста военные контрразведчики докладывали руководству КГБ о необходимости углубленной проверки «Дипломата». Однако один из бывших заместителей председателя КГБ, от которого зависела санкция, ответил: «Генерал-разведчик не может быть предателем». Впоследствии военный контрразведчик А. Терещенко в своих воспоминаниях[59] назвал этого заместителя председателя КГБ СССР. Это был, по его утверждению, Г.К. Цинев.

Это утверждение в отношении Цинева вызывает сомнения, что такой опытный, необыкновенно осторожный и щепетильный человек мог так заявить начальнику 1-го отдела 3-го управления. Тем более что санкция на углубленную проверку «Дипломата» у военных контрразведчиков была. Как уже писалось выше, углубленная проверка «Дипломата» ими в соответствии с утвержденным руководством КГБ планом проводилась в 1980 г., и они делали все, что было в таких случаях необходимо. Другое дело, что военной контрразведкой к этому времени не было собрано никаких доказательств его связи с американцами. И, конечно, грубейшая ошибка в ОТУ КГБ СССР, связанная с анализом таблеток тайнописи, помогла «Дипломату» оставаться на свободе еще почти целых 6 лет.

К тому же, как было на практике рассмотрения дел оперативного учета, окончательное решение по важным шпионским делам, а ДОР на «Дипломата» являлось, без сомнения, таковым, принимал сам председатель КГБ СССР. Ему представлялась докладная записка с предложениями по делу и визами как начальника Управления КГБ, в производстве которого находилось также дело, так и куратора из числа заместителей председателя КГБ, а также других лиц, имевших отношение к проверке или разработке.

Затем вялотекущая проверка «Дипломата» продолжалась до октября 1985 г., то есть до того момента, когда резидентурой ПГУ КГБ в Вашингтоне от начальника отдела ЦРУ Олдрича Эймса, пошедшего на контакт с КГБ в апреле 1985 г., были получены данные на ряд сотрудников КГБ и ГРУ, работавших на американцев. И среди названных таких изменников Родине Эймс указал и на Полякова. Теперь фантастической удаче и необыкновенно длительной карьере этого американского шпиона подходил конец.

После ряда проведенных сотрудниками 3-го Главного управления КГБ оперативно-технических и агентурных мероприятий дело оперативной проверки на «Дипломата» переводится в ДОР с окраской «измена Родине в форме шпионажа». Все получаемые оперативной группой на «Дипломата» материалы оперативно докладывались председателю КГБ СССР В.М. Чебрикову. С января 1986 г. с его санкции сотрудниками 3-го ГУ совместно со Следственным отделом КГБ исследуется возможность реализации ДОР путем возбуждения уголовного дела и проведения оперативно-следственных действий, направленных на разоблачение Полякова как агента спецслужб США.

6 июля 1986 г. ему исполнилось 65 лет. Свой юбилей он отмечал дома, в квартире на улице Калинина, д. 37/12, доставшейся его жене, Н.П. Киселевой, от ее родителей. Собралось довольно много родственников и бывших сослуживцев, выступавших с приятными для его слуха речами, отмечавшими его заслуги перед Родиной, партией и родным разведывательным сообществом. Было много телефонных звонков с поздравлениями. Позвонил ему и его бывший заместитель по факультету Военно-дипломатической академии, который тепло поздравил с юбилейной датой и пригласил его на следующий день посетить академию. По его словам, они собирают ветеранов, имеющих склонность к научно-исследовательской работе, чтобы использовать их опыт и знания в написании учебных пособий для слушателей академии. Поляков согласился прибыть в бюро пропусков академии к 10 часам 30 мин. Впоследствии, уже на судебном заседании Военной коллегии Верховного суда СССР, он 24 ноября 1987 г. скажет: «Когда мой бывший заместитель вызвал меня в академию, я уже знал, что иду на арест».

И на этот раз интуиция старого американского шпиона не подвела. В здании академии, что на улице Народного ополчения, его действительно ждали сотрудники группы «Альфа» 7-го управления КГБ СССР во главе с полковником Г.Н. Зайцевым, которому со своими товарищами пришлось уже неоднократно участвовать в арестах шпионов. А руководил операцией по захвату этого прожженного агента ЦРУ начальник 1-го отдела 3-го Главного управления КГБ генерал-майор А.А. Моляков.

Помня случай, происшедший в июне 1977 г. при аресте американского шпиона А.Д. Огородника, чекисты быстро переодели Полякова в бюро пропусков в спортивный костюм. Тогда оперативники позволили Огороднику остаться в своем костюме, в котором находилась авторучка. Воспользовавшись моментом, он надкусил колпачок авторучки, в котором находился сильнодействующий яд, и шпион умер моментально. С тех пор захваченных шпионов сразу переодевали, как правило, в спортивные костюмы.

В 11 часов 25 минут «Дипломат» был доставлен в Лефортово в Следственный отдел КГБ и передан со всеми изъятыми у него вещами и документами помощнику начальника этого отдела полковнику юстиции А.Г. Жучкову, которым уже было подготовлено постановление о возбуждении уголовного дела в отношении Полякова и принятии его к своему производству. В 12 часов 50 минут Жучков объявил это постановление Полякову, предъявив ему обвинение в совершении преступления, предусмотренного пунктом «а» статьи 64 УК РСФСР (измена Родине в форме шпионажа), о чем ему было объявлено под расписку.

Нужно отметить, что отставной генерал отнесся к этому довольно спокойно. Он лишь тяжело вздохнул и попросил у следователя бумагу, а затем написал первому заместителю председателя КГБ СССР генералу армии Ф.Д. Бобкову заявление о чистосердечном раскаянии.

12 сентября 1986 г. подполковник А.С. Духанин принял это уголовное дело к своему производству и приступил к расследованию, возглавив всю бригаду следователей.

«Перспективный офицер-разведчик, убежденный коммунист». Поляков Дмитрий Федорович родился 6 июля 1941 г. в гор. Старобельске Ворошиловградской области в семье бухгалтера, русский. В 1939 г., окончив среднюю школу в гор. Новочеркасске Ростовской области, поступил во 2-е Киевское артиллерийское училище, которое с отличием закончил в июне 1941 г. и был назначен в звании лейтенанта командиром взвода 245-го гаубично-артиллерийского полка, дислоцировавшегося в гор. Витебске.

С самого начала Великой Отечественной войны принимал активнее участие в боевых действиях против немецко-фашистских войск. На Западном фронте в районе гор. Ельни был контужен. В 1942 г. на фронте принят в ряды партии большевиков. Являясь лучшим командиром артиллерийской батареи, снайпером артиллерийской стрельбы на Карельском фронте, преподавал приемы стрельбы из советских минометов американскими минами. Создав из трофейных орудий группы кочующих батарей, подавил свыше десятка немецких дзотов. В составе разведывательных групп неоднократно ходил за языками за линию фронта.

Будучи с июня 1943 г. по январь 1944 г. помощником начальника разведывательного отделения штаба артиллерии 26-й армии Карельского фронта, более половины времени проводил на передовой, вылетал на аэрофотосъемку немецких позиций, поднимался на аэростате артиллерийского наблюдения. С переходом 26-й армии в наступление шел в боевом отряде, корректировал и контролировал огонь артгрупп.

В конце 1944 г. Полякову было присвоено звание майора и он назначен старшим помощником начальника разведывательного отделения штаба артиллерии 26-й армии 3-го Украинского фронта. Находясь в боевых порядках передовых частей – возглавлял наблюдательный пункт командующего артиллерией.

За участие в войне награжден двумя орденами Красной Звезды, орденом Отечественной войны 2-й степени, медалью «За боевые заслуги», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.».

В мае 1945 г. Поляков был назначен заместителем командира 36-го Пластунского полка 9-й Краснознаменной дивизии Кубанского военного округа. В июне 1946 г. он зачисляется слушателем разведывательного факультета в Военную академию имени М.В. Фрунзе. Учась в Москве, он встретил Н.П. Киселеву, знакомую девушку еще с 1943 г. по Карельскому фронту, с которой в 1947 г. оформили брачные отношения. При этом его жена оставила себе свою девичью фамилию. О жилье не надо было думать, так как родители Киселевой оставили им довольно приличную квартиру. В 1948 г. у них родился их первенец, Игорь.

Как отмечали сослуживцы Полякова по академии, это был умный, высокоэрудированный офицер, всегда тянувшийся к знаниям. Он был заботливым сыном, любящим мужем, внимательным отцом. В академии активно занимался партийной работой, был секретарем парторганизации группы и членом партбюро курса.

В ноябре 1949 г. Поляков с отличием закончил академию, а в декабре был зачислен слушателем Краснознаменных Высших академических курсов офицеров разведки Генштаба ВС СССР. И эти курсы подполковник Поляков окончил на «отлично».

4 января 1951 г. начальник курса разведки Высших академических курсов генерал-майор Бедняков писал, что Поляков высокоподготовленный, эрудированный офицер. По моральным, политическим и деловым качествам достоин направления на работу в стратегическую разведку на должность помощника военного атташата (ВАТ). С этими аттестациями и выводами согласились заместитель начальника Краснознаменных Высших академических курсов по научной и учебной работе генерал-майор Маликов и начальник этих курсов генерал-лейтенант Евстигнеев.

Поляков был распределен в ГРУ и уже в январе 1951 г., согласно утвержденному плану, приступил к подготовке к длительной служебной командировке в США. Он прошел курс специальной (разведывательной) подготовки, сдав успешно зачеты по агентурной обстановке в стране пребывания, то есть в США, по общим вопросам агентурной разведки, работе легальных резидентур и т.п.

10 мая 1951 г. Поляков под расписку был ознакомлен с правилами поведения командируемых в капиталистических странах.

В заключении по подготовке подполковника Полякова указывалось, что к ней он относился серьезно и стремился детально и полно усвоить изучаемые вопросы. По своим личным качествам, общей и специальной подготовке способен выполнить поставленные ему оперативные задачи.

Согласно оперативному приказу Полякову был определен круг его функциональных обязанностей как офицера нью-йоркской резидентуры. В нем указывалось, что он командируется в США на должность офицера для поручений представительства СССР в Военно-штабном комитете ООН. Основными задачами Полякова по оперативной линии являлись:

– осуществление по указанию резидента связи с агентами;

– проведение работы по вербовке новых агентов;

– подбор мест встреч, тайников и мест для установки сигналов.

Одновременно с этим ему поручалась работа по сбору и обработке информации, касавшейся военных и военно-технических вопросов, а также давались указания по организации работы и соблюдению конспирации.

К месту назначения Поляков выехал 17 мая 1951 г. Вместе с ним следовала его жена и сын Игорь.

По прибытии в Нью-Йорк Поляковы поселились в дешевой гостинице, летом снимали дачу, а на осенне-зимний период – квартиру, материально жили скромно, так как у Полякова была довольно небольшая зарплата. Денег едва хватало на питание и приобретение минимума необходимых вещей из предметов одежды.

Поляков сразу приступил к работе. Трудился он много и самозабвенно. Первое время он тщательно изучал Нью-Йорк, пешком исходил пойти весь город. Позднее он стал брать с собой жену для прикрытия от наружного наблюдения спецслужб США. Они посещали отдельные магазины, где с целью маскировки покупали недорогие те или иные товары. Посещал «Трент» парки, где он проверял сохранность тайников, ставил какие-то сигналы.

Осенью 1951 г. в США свирепствовал грипп. У Поляковых тяжело заболел гриппом, давшим осложнение на мозг, сын Игорь. Его поместили сначала в больницу, расположенную рядом с дачей, а затем мальчик был переведен в госпиталь им. Рузвельта. Врачи госпиталя предлагали сделать ему черепно-мозговую операцию, но согласия на это представительства получено не было, так как предлагаемый путь лечения был очень дорог, порядка нескольких тысяч долларов.

Поляков возбудил ходатайство перед центром об откомандировании жены в Москву в связи с тяжелым заболеванием сына. Руководством ГРУ оно было удовлетворено.

В октябре 1951 г. Киселева, получив заключение о необходимости проведения соответствующих консультаций в Москве, выехала вместе с больным ребенком в СССР. За проезд жены с ребенком и за лечение его в США Поляков выплатил представительству 1 тысячу долларов.

После лечения сына Игоря в Москве Н.П. Киселева оставила его родителям мужа, проживавшим в Подмосковье, и в июне 1952 г. возвратилась к мужу в Нью-Йорк. Здесь нужно отметить, что осложнения после гриппа сказались на здоровье Игоря, он рос болезненным мальчиком и в 1964 г. шестнадцати лет от роду умер.

8 июля 1953 г. на Полякова была составлена оперативная характеристика, в которой отражена его служебная деятельность в нью-йоркской резидентуре. В ней, в частности, отмечалось, что «он хорошо изучил город и агентурную обстановку. В течение года ведет работу по связи с агентом. К этой работе относится серьезно, проявляет личную инициативу. Хорошо овладел личной и безличной связью. Подготовлен к выполнению заданий по связи с агентами».

Все хорошо складывалось на службе у Полякова в Нью-Йорке, командование резидентуры им довольно, в коллективе он заслужил уже авторитет, ведет себя вежливо, скромно, тактично. Но вдруг в октябре 1953 г. на партактиве представительства СССР в ООН он допустил промах, чуть не стоивший ему всей дальнейшей карьеры. На партактиве с докладом о позиции советской делегации по вопросам разоружения на 8-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН выступил постоянный представитель СССР в ООН А.Я. Вышинский. В прениях попросил слова и Поляков. В коротком по времени выступлении он заявил, что предложения СССР сократить имеющиеся вооружения на одну треть, высказываемое в течение длительного времени, уже надоело мировой общественности, как он выразился, «набило оскомину» и старо в своей основе. Поэтому это предложение нуждалось в изменении, и к решению связанных с разоружением вопросов необходимо подходить уже по-другому, по-новому.

С удивлением смотрел на молодого разведчика А.Я. Вышинский. В глазах советского дипломата стоял вопрос: «Что он говорит? В своем ли он уме?»

Сразу после окончания партактива А.Я. Вышинский вызвал к себе резидента ГРУ и поставил перед ним вопрос, как он выразился, «неофициально», о доверии Полякову. Нужно отметить, что резидент Скляров как мог защищал своего сотрудника. Он сослался, что это выступление не вызвано его настроением, объяснял все это молодостью, незнанием вопроса и неумением правильно излагать свои мысли. Вышинский согласился с резидентом, но решил побеседовать с Поляковым. На следующий день он вызвал его к себе и долго растолковывал ему мотивы необходимости постановки вопроса о разоружении на одну треть. Поляков был согласен во всем с Вышинским и в объяснительной записке написал, что расценивает свое выступление как неуместное и неподготовленное и благодарен товарищам, которые помогли разобраться в этом вопросе.

23 октября 1953 г. резидент ГРУ в Нью-Йорке сообщил в центр, что 17 октября с. г. Поляков на партактиве в представительстве выступил с враждебной по форме критикой позиции в вопросе разоружения. Но, осознав свою ошибку, признал свое выступление неуместным. Руководство ГРУ никаких выводов по данному факту не предприняло. Полякову повезло.

Летом 1954 г. Поляков уехал в отпуск в СССР, где прошел дополнительную подготовку по плану, которым предусматривалось изучение задач и объема работы офицера спецразведки, работающего с легальных позиций, ознакомление с задачами и работой спецразведки, а также с конкретными задачами группы по обеспечению нелегальной разведки нью-йоркской резидентуры ГРУ. Кроме этого, были рассмотрены вопросы по связи с нелегалами «Ларсеном», «Мейси», «Хильдой» и агентом «Мурабом». В самый последний момент перед выездом в США было произведено укрупнение резидентур, и в прошлом резидентура по нелегальной разведке влилась в качестве группы в состав Нью-Йоркой резидентуры ГРУ. Поляков был направлен на должность заместителя резидента ГРУ – руководителя группы по нелегальной разведке. Должность прикрытия поднялась – он становился начальником секретариата представителя СССР в Военно-штабном комитете (ВШК) ООН.

К месту службы Поляков убыл 11 октября 1954 г. Нужно отметить, что в 1955—1956 гг. режим слежки как за Поляковым, так и другими работниками резидентуры в Нью-Йорке резко усилился. В этих тяжелых условиях значительным подспорьем в «отрыве» от слежки являлось хорошее знание работы американских контрразведывательных органов (КРО) и знание города, в связи с чем удавалось проводить все операции по связи в отсутствие наблюдения контрразведки.

С появлением в распоряжении Полякова автомашины слежка стала осуществляться одной-двумя бригадами КРО, следовавших на автомашинах. Вскоре ему стало ясно, что проверяться и «отрываться» от слежки на машине гораздо труднее, чем без нее. Поэтому при выходе на агентурные мероприятия он машиной старался не пользоваться или же, выезжая на ней, затем оставлял ее в каком-нибудь месте и уже окончательную проверку на слежку производил при следовании пешком.

Чувствуя свое бессилие, агенты ФБР стали предпринимать меры по выживанию его из США. Так, они не раз пытались столкнуть его автомобиль своими машинами в глубокий бетонированный кювет. Потом к действиям ФБР присоединилась полиция. Хотя Поляков и ездил на машине аккуратно, правил дорожного движения не нарушал и тем не менее стал постоянно подвергаться нападкам со стороны полиции. Его часто останавливали и требовали для проверки его документы, долго выясняли у своего начальства, как поступить с ним (ведь у него был дипломатический паспорт). Оставляя свою машину на отведенном для стоянки месте у представительства СССР, он ежедневно находил на стекле приклеенные квитанции о штрафе за якобы неправильно произведенную парковку. Поляков вынужден был обратиться к офицеру безопасности при ВШК ООН (сотруднику ФБР), после чего положение изменилось, акции полиции на какое-то время прекратились.

Нужно отметить, что в период пребывания Полякова в первой командировке в США к нему не раз подходили на дипломатических приемах и мероприятиях незнакомые американцы и ни с того ни с сего вдруг начинали разговор об американском образе жизни и его превосходстве над советским, затрагивая и другие стороны. Особенно частым это стало после рождения в Нью-Йорке в 1953 г. сына Александра. В них упоминалось, что сын этот по рождению американец. Чувствуя направленность таких разговоров, Поляков их обычно прекращал. Однажды, уже после рождения в 1955 г. сына Петра, один неизвестный посетитель на приеме в американском представительстве в ВШК ООН подошел к Полякову и заявил ему прямо, что, мол, теперь он без труда сам сможет получить американское гражданство. Тогда советский полковник в грубой форме оборвал этот разговор и по окончании приема доложил обо всем своему резиденту. В ходе очередной встречи с секретарем американской делегации в ВШК ООН Поляков в категорической форме предупредил, что в случае повторения подобных обращений к нему со стороны кого-либо из американцев он вынужден будет реагировать на них по-другому. После этого подходы американцев к нему прекратились.

Перед отъездом из Нью-Йорка в Москву в связи с окончанием срока командировки Полякова слежка КРО за ним стала круглосуточной. При погрузке его чемоданов на пароход все чемоданы оказались разбиты. Они или насаживались на шипы транспортеров, или же разбивались специально. Ящик с запасной лампой к телевизору оказался проткнутым в нескольких местах каким-то стержнем, лампа разбита. Ящик с диваном также проткнули щупом и в результате повредили обшивку. ФБР, должно быть, предполагало, что Поляковы что-то или кого-то собирались вывезти из США нелегально.

По возвращении в Москву Поляков составил отчет за период нахождения в командировке с мая 1951 г. по июль 1956 г. Его работа была признана удовлетворительной. С учетом приобретенного оперативного опыта он был назначен в центральный аппарат ГРУ. Приказом Министерства обороны СССР ему в октябре 1956 г. было присвоено звание полковника. С созданием в январе 1957 г. в ГРУ 1-го управления он становится старшим офицером 1-го направления нового управления, курируя резидентуры спецразведки в Нью-Йорке и Чикаго.

В числе других нелегалов он готовил к командировке за границу Таирову – жену агента-нелегала «Джакокоба». В 1957 г. Таирова проходила дополнительную подготовку в советской зоне оккупации Германии по вопросам предстоящего ее вывода на работу в США. Руководил подготовкой сотрудник ГРУ подполковник Попов П.С. Перед началом операции по выводу Таировой в Карлхорст прибыл Поляков с целью проверки степени готовности Таировой и занимался этим около 10 дней. В день начала операции он вместе с Поповым доставил Таирову на машине к станции метро, расположенной наиболее близко к западному сектору Берлина. И здесь Полякову бросилась в глаза стоявшая неподалеку машина «Фольксваген». Принимая во внимания характер задания, они с Поповым переговорили между собой, насколько опасно присутствие посторонних лиц при этом, и, прийдя к выводу, что это случайная машина, они выпустили Таирову наружу. Вскоре от нее было получено кодированное сообщение, что за нею ведется слежка. После проведения операции по связи со своим мужем «Джакокобом» в Нью-Йорке, они оба попали под плотное наружное наблюдение, которое осуществлялось за ними беспрерывно в течение четырех месяцев. ГРУ стало готовить вывод Таировых из США. Был принят план, составленный Поляковым, и операция прошла удачно. Таировы сумели оторваться от слежки и в соответствии с разработанным планом благополучно добрались до Москвы.

Почти одновременно с возвращением Таировых в Москву был разоблачен и арестован П.С. Попов, сотрудничавший с американскими спецслужбами с 1953 г.

Полякова стали готовить ко второй командировке в Нью-Йорк.

Ему сказали, что на обсуждении в Оперативном управлении ГРУ его кандидатура прошла на «ура». Теперь надо было ждать ответ из КГБ при СМ СССР, куда отдел кадров направил запрос для проверки кандидата.

Ответ из КГБ пришел месяца через два, в нем, как всегда, было всего одно предложение, сообщавшее, что на Полякова компрометирующих материалов не имеется.

После утверждения выездной комиссией ГРУ его кандидатуры все материалы на Полякова были направлены в Административный отдел ЦК КПСС, где выносилось окончательное решение на командировку. На военных атташе это решение утверждалось на секретариате ЦК КПСС.

Так в ожидании прошло три-четыре месяца. Наконец, знакомый кадровик шепнул Полякову, что у него все в порядке. Правда, через некоторое время он побывал еще в Отделе загранкадров ЦК КПСС, где выслушал лекцию-инструктаж о поведении за границей, о чем он расписался и сдал на хранение партбилет.

В 1959 г. Поляков прошел аттестационную комиссию ГРУ. Подписал аттестацию Полякова начальник ГРУ ГШ генерал армии И.А. Серов.

Перед выездом за границу Поляков прошел курсы подготовки. Он был обучен работе с шифрами и оперативной техникой. Одновременно с этим он прошел подготовку по системе связи КРО США, практическому использованию портативных радиостанций для прослушивания работы контрразведки.

В задании на командировку, утвержденном руководством ГРУ 2 октября 1959 г., указывалось, что Поляков назначается на должность заместителя резидента ГРУ в Нью-Йорке. На него возлагалось руководство работой группы офицеров 1-го управления, основной задачей которых являлось обеспечение агентурной безличной связи с разведчиками-нелегалами и совершенствование этой связи, а также изучение кандидатов для вербовки и вербовка агентов для обеспечения работы ГРУ с нелегальных позиций в США. Еще они должны были заниматься обеспечением Центра документами и материалами по агентурной обстановке в США, необходимыми для работы с нелегальных позиций. На связь его группе передавался ряд нелегалов.

Перед выездом за границу Полякову были еще даны письменные указания по работе в США. Ему запрещалось участвовать в проведении агентурных операций. Всю работу он обязан был строить на основе активного использования легальных возможностей и заведение доверительных связей с целью получения документальной и устной информации.

Осенью 1959 г. Поляков с женой и двумя маленькими сыновьями прибыли в Нью-Йорк. Поселившись в гостинице квартирного типа под названием «Камерун», он с первых же дней активно включился в работу. Трудился много, заставляя «крутиться» и своих подчиненных. Слежка КРО за ним началась буквально на следующий день. Американцы сразу приняли ряд активных мер по затруднению его выездов в город на автомобиле. Дважды ему приходилось прочищать и промывать бензобак, из которого он извлекал презервативы и полиэтиленовые пакеты. Во время движения они периодически перекрывали подачу бензина, и автомашина останавливалась в самых неподходящих для ремонта местах. Когда причина остановок была выяснена, он нашел способ для быстрого устранения ее. В таких случаях он становился на задний бампер и начинал раскачивать машину, отверстие бензопровода открывалось и можно было продолжать движение.

Очень часто во время остановок ему под колеса устанавливали специальные гвозди. Приходилось перед троганием с места внимательно осматривать дорогу. Трижды он извлекал такие гвозди и после этого их установка прекратилась.

Вскоре Поляков установил, что агенты ФБР оборудовали его машину сигнализатором. Сразу после покупки машина «Форд» была обследована специалистами резидентуры КГБ в Нью-Йорке, но ничего подозрительного обнаружено не было. Заметил он тогда, когда агенты ФБР стали отпускать его далеко за пределы видимости и он не фиксировал наблюдения за собой, а затем вдруг появлялись рядом с его машиной, улыбаясь ему, они не раз махали ему руками.

Нужно заметить, что в этот период Поляков очень опасался публикаций в американской прессе с обвинением в шпионаже. Было немало случаев, когда советских граждан, в том числе и сотрудников ГРУ, работавших под прикрытием в США, американцы публично обвиняли в проведении несовместимой с занимаемым статусом деятельности, поэтому он регулярно просматривал множество газет, но пока все обходилось, публикаций о нем не было.

Во второй своей командировке в США Поляков много времени отдавал совершенствованию связи с нелегалами. Он обучил искусству связи ряд своих офицеров, тех, кого считал пригодными к этой важной и сложной работе. Вел активную разработку и пытался вербовать источника документальной информации легализационных документов. Вскоре он со своими оперативниками создал такие системы связи с нелегалами, при которых отпала необходимость в личных встречах с ними в США. Была разработана такая связь, что она не могла установить источника снабжения нелегалов средствами и не выводила на лиц, осуществлявших связь. Под его руководством была разработана надежная и не привлекающая внимания проверка на слежку.

Осенью 1961 г. центр поручил Полякову задание познакомиться с командующим 1-й армией генерал-лейтенантом О’Нейли и пригласить того на обед. Поляков решил действовать через помощника командующего 1-й армией – секретаря американской делегации в ВШК ООН полковника Фейхи. Во время обеда у Полякова, который состоялся 12 октября 1961 г., он выяснил у полковника Фейхи, что командующий 1-й армией генерал-лейтенант О’Нейли очень общительный человек. Поляков спросил у Фейхи, примет ли генерал приглашение посетить советского полковника на его квартире. Американец ответил, что он предварительно выяснит этот вопрос у генерала и о результате сообщит ему. Через несколько дней Фейхи позвонил Полякову и сообщил, что генерал О’Нейли примет его приглашение. Однако, когда Поляков позвонил О’Нейли, тот предложил ему пообедать у него на квартире в семейном кругу. Генерал сказал, что это его единственный свободный день в этом месяце и он хотел бы его провести дома с семьей. После согласования с резидентом Поляков принял это приглашение. Обед действительно был семейным. На нем присутствовал О’Нейли с женой и дочерью, полковник Фейхи с женой и двумя дочерьми и Поляков с женой. Так завязались отношения Полякова с командующим 1-й армией генерал-лейтенантом О’Нейли, обладавшим огромными связями. Он изучал этого человека не только по заданию Центра. Он решил, что этот генерал поможет ему выполнить его замысел.

Что толкнуло Полякова на сотрудничество с американцами. К моменту завязывания отношения с генералом О’Нейли Поляков был уже далеко не тем офицером-фронтовиком, поднимавшим когда-то именем Сталина солдат в атаку и ни на йоту не сомневавшимся в мудрости «отца народов». Он внутренне был уже не тем ортодоксальным коммунистом-сталинистом, ставившим всегда общественные интересы выше личных. Начиная с 1953 г. он много думал, сравнивал, анализировал. Наблюдая за жизнью в США, знакомясь с жизнью европейских государств по материалам прессы, штудируя директивные материалы представительства СССР в ООН, а также речи представителей различных государств в ООН, находясь под воздействием происходивших в СССР событий политического характера, у него постепенно начали меняться коммунистические убеждения, приведшие к коренному пересмотру его взглядов на жизнь и крушению личных идеалов.

Нужно отметить, что из числа военных деятелей тех лет Поляков высоко чтил талант полководца маршала Г.К. Жукова. В период обучения в академии эти взгляды у него еще больше укрепились. Сохранились они и во время пребывания в первой командировке в США. После смерти И.В. Сталина он не видел более достойного кандидата на высокие партийные и государственные должности, чем Жуков. Очень надеялся, что именно он будет выбран в качестве руководителя партии и главы государства. Однако все произошло иначе. Выдвижение в качестве первого секретаря партии Н.С. Хрущева, а потом и назначение его на должность председателя Совета Министров СССР Поляков воспринял с большим разочарованием и сожалением.

Тут еще последовало развенчание культа личности Сталина. При этом, по мнению Полякова, произошел перебор, когда чрезмерное увлечение критикой привело к незаслуженному охаиванию многого из того, чего удалось достичь при Сталине.

Находясь в первой командировке в США, Поляков был свидетелем того, что враждебные круги Страны Советов, раздув с помощью реакционных средств массовой информации шумную антисоветскую кампанию вокруг вопроса о культе личности, сумели на время скомпрометировать в глазах международного сообщества не только СССР, но и все дело социализма. В ООН, где Советский Союз – страна, первая построившая на земле социализм, страна-победительница, вынесшая на глазах всего мира тяжелейшее бремя войны с фашизмом, пользовалась всеобщим авторитетом. И вдруг такое. Видеть тот ущерб, который понесла советская держава на международной арене, было необыкновенно тяжело.

Переживая, Поляков считал, что произошло все это в силу политической недальновидности Хрущева, его неспособности к государственной деятельности.

Он все больше разочаровывался в партии, считал, что она далеко отошла от того, о чем говорил В.И. Ленин. Его вера в справедливость и демократизм социалистического общества пошатнулась. В партии он стал видеть доведенный до абсурда орган подавления. Он не мог себе представить, как, будучи коммунистами, можно вести военные действия в Венгрии, продвигать силой оружия и угроз коммунистические идеи в других странах. Всегда полагал, что ленинские принципы об открытой и честной дипломатии, о праве нации на самоопределение должны соблюдаться, что идеологическая работа не должна приводить к кровопролитию.

В 1957 г. Поляков был свидетелем снятия Г.К. Жукова с поста министра обороны СССР и С.М. Штеменко с поста начальника ГРУ ГШ Советской армии. Произошло «разоблачение» антипартийной группировки во главе с В.М. Молотовым. Вся процедура их снятия, ее лицемерие и лживость предлогов снятия еще больше подорвали его доверие к партийной системе.

Бестактность Хрущева, его личное поведение, авторитаризм в решении внутриполитических и внешнеполитических вопросов завершили развал его прошлого политического мировоззрения. Толчком к этому послужило следующее.

Осенью 1960 г. Н.С. Хрущев прибыл па очередную сессию ООН. Поляков в числе других сотрудников ГРУ, находившихся в Нью-Йорке, был включен в группу по обеспечению безопасности, поэтому везде следовал за советским лидером, воочию мог видеть и слышать руководителя Советского Союза. Он был свидетелем той выходки в зале заседания ООН, когда Хрущев принялся колотить по столу ботинком, сопровождая этот гвалт бранными словами в адрес представителя Южно-Африканской Республики. Работая много лет в ООН, Поляков видел и общался со многими авторитетными представителями дипломатического корпуса разных стран. Они являли достойный пример для подражания своей выдержкой и умом. Никто из них никогда не опускался до столь позорного поведения.

По убеждению Полякова, подобные выходки главы советской делегации дискредитировали не только его самого, но и то великое государство, которое он представлял.

Вслед за этим Хрущев «выступил» перед журналистами и фотокорреспондентами. В один из дней во время его пребывания в Нью-Йорке перед особняком, где он разместился, собралась огромная толпа местных и иностранных представителей СМИ. Без учета этой ситуации небрежно одетый Хрущев без подготовки обратился к ним с балкона 2-го этажа и с присущими ему мимикой и жестикуляцией, под улюлюканье и свист американцев произнес что-то несуразное, на следующий день все газеты поместили его карикатурные портреты, сопроводив их ядовитыми комментариями. Видеть и читать это было очень тяжело советским гражданам, работавшим в США. Поляков, наблюдавший обе эти сцепы, был потрясен, долго не находил себе места. Ведь при И.В. Сталине уважение к вождю Страны Советов и ее представителям было безоговорочным, а тут с подачи Хрущева дождались откровенного посмешища.

В такие моменты Поляков не раз задавал себе вопросы: «Как могло стать возможным, что при советской демократии, в условиях самого справедливого социалистического общества на руководящие должности в партии и государстве выдвигаются такие авантюристы, как Хрущев?.. Что же это за строй?..» – и не находил ответа.

Все чаще и чаще Поляков приходил к выводу, что социалистические демократы без революций, насилия, излишних человеческих жертв обеспечивают более высокий жизненный уровень жизни населения в своих странах и демократический образ жизни – свободу личности. Ценность любой человеческой жизни для него стала представляться выше любой идеологической ценности. Он полагал, что соревнование с капитализмом СССР должен вести и выиграть не в области идеологической борьбы, а в области экономики.

В 1961 г., находясь в отпуске в Москве, он наблюдал резкое снижение уровня жизни советского населения и сделал вывод, что все обещания, данные Хрущевым от имени партии, чистейший блеф, СССР живет не по законам общественного развития, а по партийным установкам. В душе он уже не раз восставал против принципов тогдашнего партийного руководства, против партийной диктатуры в жизни Советского государства. У него сложилось твердое мнение, что Хрущев, чтобы как-то оправдать провал своих политических амбиций, может так обострить международную обстановку, что доведет ее до глобального конфликта.

Находясь в США, Поляков занимался разведкой ядерного потенциала американцев, описанием проводимых ядерных испытаний, просматривал специально все доступные ему об этих испытаниях фильмы. Мощь и бесчеловечность ядерного оружия настолько потрясли его, что ему, как он показывал на допросах, даже во сне снились кошмары ядерной войны.

Поляков полагал, что для обеспечения стабильного мира нет необходимости в достижении ядерного превосходства над противником, что для этого достаточно накопленных ядерных средств, способных нанести ответный удар, а для этого, на его взгляд, вполне достаточно было и половины имевшихся в СССР средств.

Советская внешняя политика представлялась ему самой агрессивной, самой циничной и самой обманчивой.

С приходом к руководству партией и страной Л.И. Брежнева Поляков первоначально надеялся на поворот к реалистической внешней и внутренней политике Советского государства, но вскоре убедился, что Брежнев задался единственной целью – обеспечением военного превосходства СССР над силами НАТО и превосходства в стратегическом ядерном вооружении над силами США.

Полякову представлялось, что «доктрина Брежнева» – оказание помощи, в том числе и военной, всем странам и группировкам, имеющим антиимпериалистическую направленность, представляет еще большую угрозу стабильности в мире, чем авантюризм Хрущева. В то же время он был свидетелем того, что внутриполитическая деятельность Брежнева не дает нужных результатов. Его экономическая политика и личное поведение ведут к моральному разложению советского общества. Про себя он называл Брежнева самым результативным растлителем народа за всю историю России. По мнению Полякова, бороться со всем этим открытыми способами он не мог, поэтому избрал измену Родине, так как знал, что иные формы борьбы привели бы его к неминуемой и скорой гибели.

Конечно, о крушении своих идеологических устоев, о своем задуманном преступном замысле Поляков ни с кем не делился. Ни жена, ни дети, ни близкие друзья об этом ничего не знали, для них он продолжал оставаться таким же ортодоксальным коммунистом-сталинистом, каким был до ноября 1961 г. На работе как в центре, так и за рубежом он старался добросовестно выполнять все возложенные на него служебные задачи и партийные поручения.

17 июля 1986 г. Поляков на допросе в Следотделе КГБ СССР показывал, что его внутреннее возмущение достигло такой степени, что он решил принять личное участие в противодействии предпринимаемым советскими руководителями акциям на международной арене. И как следствие, решил обратиться к американцам с предложением своих услуг.

При этом он отчетливо понимал, что его сотрудничество с американцами нанесет соответствующий ущерб государственной безопасности и обороноспособности страны в целом и даже желал этого. Сознавал, что своими действиями он практически разрывал все объединявшее его до сих пор с народом, семьей, родными.

На допросах в Следственном отделе КГБ СССР и в судебном заседании Военной коллегии Верховного суда СССР Поляков неоднократно подчеркивал, что изменником Родины стал по идейным соображениям.

В последнем своем слове на суде он показал, что американцы неоднократно предлагали ему выехать в США, где он работал бы советником ЦРУ. Ему сохранились бы при этом звание, выслуга, пенсия. При этом ему разрешалось написать книгу, которая, несомненно, стоила бы несколько миллионов. Он не воспользовался этими предложениями.

Здесь следует отметить, что некоторые авторы опубликованных статей и книг, рассказывающих о трагической судьбе Полякова, пишут, что одним из мотивов, толкнувших его в объятия американских вербовщиков, была месть[60]. Месть за погибшего младенца сына. Смерть его якобы произошла в 1961 г. Поляков просил руководство резидентуры оказать материальную помощь, чтобы сына прооперировали в нью-йоркской клинике, но ГРУ ответило отказом, и младенец умер. Поляков на допросах ничего об этом не показывал. О первом его сыне, Игоре, и что с ним случилось, нами уже подробно описывалось. Так, что это утверждение не соответствует действительности.

А автор публикации «3апоздавшее возмездие», бывший сотрудник военной контрразведки полковник А. Терещенко, принимавший участие в операции по делу Полякова, однозначно утверждает, что материальная сторона предательства стояла на первом месте. Он буквально клянчил у хозяев дорогие сувениры: ювелирные изделия, охотничье оружие, рыболовные снасти, фотоаппаратуру, радиотехнику, инструменты для домашнего хозяйства[61].

Согласиться с этим утверждением, на наш взгляд, нельзя и вот по какой причине. Известно, что американские спецслужбы довольно солидно оплачивали предательскую деятельность своей агентуры из числа советских граждан. Так, например, своему агенту Толкачеву, работавшему на материальной основе, за время сотрудничества с ним ЦРУ с января 1979 г. по 1985 г. выплатило около 880 тысяч советских рублей и на его счет в банке было начислено 1 990 729 долларов США.

Теперь посмотрим, сколько получил Поляков за свое сотрудничество с американцами. Бригада следователей во главе с подполковником юстиции А.С. Духаниным все подсчитала и в обвинительном заключении указала, что за время его сотрудничества со спецорганами США Поляков получил от них в качестве вознаграждения различные товары и ценности на сумму не менее 93 761 рубля.

Таким образом от американцев за 24 года усердной работы Поляков получил только вот такую небольшую сумму. И это несмотря на то, что он был один из самых ценных агентов. Он не «клянчил» у них деньги и подарки, а наоборот, отказывался от них. Поляков показывал, что денежное вознаграждение он не получал от американцев, несмотря на неоднократные их предложения. При этом ему конкретные суммы не назывались, а предлагалось столько денег, сколько ему было нужно. Он объяснял Майклу, что если будет брать от них деньги, то на них и «погорит», на жизнь ему хватает и своих. Только в отдельных случаях, когда приходилось приобретать кое-какие вещи для камуфляжа в них шпионских принадлежностей или же не хватало личных средств для покупки отдельных вещей личного пользования, он просил деньги у Майкла.

Итак, заместитель резидента нью-йоркской резидентуры ГРУ полковник Д.Ф. Поляков решил изменить Родине, пойти на преступную связь с американскими спецслужбами. Для претворения в жизнь этого дьявольского замысла ему необходим был лишь удобный момент.

Агент ФБР «Топхэт». В октябре 1961 г. Поляков обратился через секретаря американской военной миссии в Военно-штабном комитете ООН полковника Фейхи к генерал-лейтенанту О’Нейли с просьбой организовать ему встречу с кем-либо из высокопоставленных сотрудников американских спецслужб. Он хотел бы передать им кое-какие важные сведения.

Прошло 2—3 недели, а просьба Полякова оставалась без удовлетворения. Все это время он много думал о своем предложении О’Нейли и стал уже сожалеть о своем поступке, понимая, какую цену ему придется за него заплатить. И вот однажды он решил отказаться от своего намерения, для чего позвонил из телефона-автомата полковнику Фейхи и заявил тому о пересмотре своего прежнего намерения.

Фейхи ответил Полякову, что вопрос генералом О’Нейли уже решен положительно: ему и полковнику А.Б. Сенькину, работавшему под прикрытием – одной из должностей представительства СССР в ВШК ООН, направлены приглашения на прием к командующему Восточным округом генерал-лейтенанту О’Нейли. На прием приглашались и жены советских офицеров.

Нужно отметить, что жена Полякова тогда очень удивилась этому приглашению: ведь обычно все приемы проводились по случаю каких-то праздников и торжественных дат, а тут без всякого повода. Никогда ранее таких приглашений Поляковым не поступало, уровень был не тот. Изобразил удивление, конечно, и сам Поляков и стал отказываться от поездки. Но резидент настоял: ехать надо, ведь разработка генерала О’Нейли санкционирована самим центром. 16 ноября 1961 г. на своей машине, в сопровождении полиции, Поляков и Сенькин с женами в 18 часов 30 минут прибыли в апартаменты генерала О’Нейли, располагавшиеся на территории штата Восточного округа. Помимо генерала О’Нейли и полковника Фейхи с женами еще присутствовали 4 американца и 3 женщины. О’Нейли объяснил прибывшим советским полковникам, что эти люди его хорошие знакомые, занимаются изучением русского языка и он пригласил их для того, чтобы они смогли попрактиковаться в разговорной речи с советскими гражданами.

На приеме, продолжавшемся около двух часов, ничего необычного не было: после ужина с небольшой выпивкой подавали кофе и мороженое. По окончании его они распрощались, жена Полякова с Сенькиными вышли на улицу, а Поляков был приостановлен буквально на пороге одним из присутствовавших, назвавшимся Майклом, который поинтересовался у него, почему он изменил свое решение, ведь раньше хотел сообщить им что-то важное.

Поляков не стал вилять, а ответил прямо, что это было вызвано его неуверенностью в личной безопасности. Майкл заверил Полякова, что они ее гарантируют для него, и предложил встретиться через полтора часа в городе на пересечении 6-й авеню с 50-й стрит.

Поляков выскочил из дома буквально как ошпаренный, понимая, что задержка вызовет у Сенькиных и жены вопросы. Они действительно заметили несколько смятенное его состояние и спросили, чем это вызвано. Он отговорился тем, что якобы американцы в последний момент, буквально на пороге, попытались вовлечь его в дискуссию о Молотове, и это его взбесило.

Сразу по прибытии домой (Поляковы и еще ряд сотрудников представительства проживали в гостинице квартирного типа под названием «Троцкий», расположенной на 86-й улице в районе центрального парка Нью-Йорка) Поляков сказал жене, что ему на некоторое время нужно уйти по служебным делам. Такое он делал часто, и вопросов у жены это никогда не вызывало.

Встреча с Майклом состоялась в 22 часа 50 минут в условленном месте и продолжалась 30—40 минут. Майкл сообщил о своей принадлежности к спецслужбам США, но к какой, не назвал. Поляков подтвердил свое намерение сотрудничать с ними, объяснив, что недавние сомнения на этот счет возникли в связи с опасением быть «засвеченным» ими. Поляков говорил американцу, что именно данное обстоятельство, проявленная ими небрежность, любое упоминание по радио – могли стать причиной его разоблачения и поэтому удерживали его от установления сотрудничества.

Поляков заметил, что Майкл совсем его не слушает. Американец сразу дал ему понять, что они считают его подставой. Поляков не пытался его разубеждать, понимая, что словами ничего не докажешь. Уже в самом конце встречи Майкл заявил: «Если хочешь, чтобы мы тебе поверили, то назови советских шифровальщиков, работающих «под крышей» представительства СССР при ООН».

Поляков в доказательство начал вспоминать известных ему шифровальщиков и перечислил фамилии девяти сотрудников ГРУ, КГБ и МИД СССР, работавших в тот период времени в нью-йоркской референтуре под прикрытием различных должностей Постоянного представительства СССР при ООН.

Следующая встреча состоялась через 10 дней в холле гостиницы «Троцкий». На лифте они поднялись на 9-й этаж и вошли в один из номеров, снятых Майклом. Разговор в основном шел, почему Поляков пошел на сотрудничество с американцами – не подстава ли он? В порядке перепроверки Полякова, а заодно и закрепления его отношений с американцами, Майкл попросил назвать ему всех сотрудников военной разведки в Нью-Йорке. Поляков назвал всех известных ему лиц, работавших под прикрытием представительства СССР в ООН.

Затем они перешли к обсуждению вопросов по организации конспиративных встреч на последующий период. Майкл сказал ему, что они встретятся через 10 дней, а за это время он подберет конспиративную квартиру для их встреч. Поляков предложил встречаться в районе Мэдисон авеню. Во-первых, район этот был не столь фешенебельным, а попроще и, во-вторых, находился на некотором удалении от советского представительства, что давало возможность при следовании к месту конспиративной встречи городским транспортом «провериться». Относительно предстоящего места встречи Майкл сказал, что он перехватит Дмитрия в холле гостиницы и сообщит ему о нем подробнее.

Дня через 3—4 Майкл вечером встретил Полякова в гостинице и вслед за ним вошел в лифт, где и сообщил точное место следующей их встречи.

Однако Поляков нутром чувствовал, что Майкл не доверяет ему. И тогда, чтобы обезопасить себя также от провала, он рассказал ему, что советская разведка полностью контролирует каналы радиосвязи КРО в США. Американец сначала не поверил Полякову. Тогда в качестве доказательства он привел ему факты о слежке КРО за Таировыми и рассказал, каким образом они оторвались от слежки и выехали из США. Майкл был потрясен. После этого он резко поменял отношение к Полякову.

Так в картотеке агентуры ФБР появился новый агент из числа советских граждан, инициативно установивший связь с американской контрразведкой. Майкл присвоил ему псевдоним «Топхэт».

Теперь следует несколько слов рассказать об американском контрразведчике Майкле. Выглядел он лет на 45—50, был высоким, стройным, подтянутым, следящим за собой мужчиной. Привлекательный, с правильными чертами лица, густой аккуратно подстриженной шевелюрой с проседью, глаза серо-голубоватого оттенка, широкоплечий. На встречи всегда приходил в дорогих костюмах серого цвета, модного покроя, строгого стиля, бросалось в глаза не просто аккуратность в одежде, а какая-то изысканность, и в связи с этим он внешне производил впечатление крупного бизнесмена и уверенного в себе человека. Русским не владел. Беседы вел не торопясь, в спокойной манере, чувствовалось, что им обдумывалось каждое слово.

С ноября 1961 г. по начало июня 1962 г. Поляков встречался с Майклом 8 раз. Встречи проходили в машине при движении по Нью-Йорку, на конспиративной квартире в доме на Мэдисон авеню и в специально снятом для этих целей номере в отеле «Камерун». На этих встречах Поляков передавал американцам следующие известные по службе сведения:

о расположении референтуры в здании Представительства СССР при ООН, порядке работы шифровальщиков, системе хранения шифрдокументов и имеющейся защите шифровальной комнаты;

о содержании, реквизитах кодовых книжек и шифровальных таблиц, способах их упаковки, правилах работы с шифрдокументами, способах их экстренного уничтожения;

о принадлежности к КГБ 22 сотрудников, работавших в 1951—1956 и 1959—1962 гг. в резидентурах КГБ в Нью-Йорке и Вашингтоне под прикрытием должностей официальных представительств СССР в США;

об осуществляемом перехвате резидентурами КГБ и ГРУ в Нью-Йорке и Вашингтоне радиопереговоров служб наружного наблюдения ФБР при слежке за советскими сотрудниками;

об организационной структуре ГРУ, существующих формах связи Центра с загранаппаратами ГРУ и методах работы с агентурой; о произведенной в 1957 г. реорганизации ГРУ и создании 1-го (нелегального) управления, его структуре и функциях;

о 98 оперативных и руководящих работниках ГРУ, занимавшихся в 1953—1962 гг. вопросами нелегальной разведки;

о порядке подбора лиц для работы в нелегальной разведке, системе подготовки разведчиков-нелегалов, маршрутах их вывода на нелегальное положение за границей;

о перспективном плане ГРУ по созданию нелегальных резидентур в Нью-Йорке, Балтиморе, Вашингтоне, Чикаго, Бостоне, Сан-Франциско и степени его практической реализации;

об организационной структуре, расположении и личном составе нью-йоркской и вашингтонской резидентур с указанием данных на 93 сотрудников периода 1951—1962 гг.;

о ранее выводившихся в США разведчиках-нелегалах;

о действующих в США 5—6 разведчиках-нелегалах с указанием конкретных сотрудников нью-йоркской резидентуры, поддерживавших с ними по заданию Центра связь.

Тогда же на одной из указанных встреч Поляков передал образцы двух тайнописных копирок, использовавшихся для связи с разведчиками-нелегалами.

И вот подошел срок окончания заграничной командировки Полякова, он стал готовиться к возвращению в СССР. Его жене пришлось уехать с детьми в СССР в середине мая 1962 г., так как заболел их старший сын.

На последней конспиративной встрече, состоявшейся 5—6 июня 1962 г., Майкл спросил у него, будет ли он работать с американцами в Москве. Поляков ответил согласием, но поставил условие, что он готов продолжать сотрудничество и поддерживать их отношения в Москве только на основе бесконтрольной или, иначе, безличной связи с американцами, то есть только через тайники. Майклу это не очень понравилось, и он стал задавать вопросы. Отвечая Майклу, Поляков пояснил свое решение тем, что он в первую очередь заботится об обеспечении личной безопасности, поскольку, как ему было хорошо известно, за американскими разведчиками в Москве осуществляется тщательное наблюдение советской контрразведки. Его могут провалить из-за недостаточной квалифицированной работы кого-нибудь из американских разведчиков, а иначе чем можно было объяснить провал американского агента из числа сотрудников ГРУ Попова на второй или третьей по счету тайниковой операции. Следовательно, доказывал Майклу Поляков, американские разведчики проявили небрежность и «засветили» тайники и самого Попова.

С этими довольно разумными предложениями Полякова Майкл согласился, и они начали обсуждение мест проведения тайниковых операций по связи в Москве. Американец пытался навязать в качестве одного из них Ленинские горы, на что Поляков ответил категорическим отказом, напомнив, что там работал и был задержан Попов. Отрицательно отнесся Поляков и к подобранным американцами местом постановки сигналов об изъятии ими его тайниковых закладок, располагавшимся в непосредственной близости от здания американского посольства в Москве. Наконец, определили 3—4 места проведения тайниковых операций и соответственно 6—8 мест постановки сигналов о закладке и изъятии тайников.

В этот же день Майкл провел инструктивное занятие по обучению правилам пользования средствами тайнописи и шифровальными таблицами и передал ему для поддержания связи со спецорганами США на территории СССР предметы шпионской экипировки:

разведывательное задание и руководство по работе с шифрами, исполненные на микропленке, прикрепленной к стержню шариковой ручки;

связь на Москву посредством публикации инструкций и сообщений американского разведцентра под видом объявлений частных лиц в соответствующем разделе газеты «Нью-Йорк таймс», адресованных человеку с инициалами Полякова;

два шифрблокнота, предназначенных для кодировки агентурных сообщений, направляемых через тайники и по почтовому каналу, закамуфлированные в обложке дорожного несессера;

письма-прикрытия, укрытые в обложке книги об охоте;

пять конвертов от грампластинок с записями латиноамериканских мелодий, внутренняя поверхность которых после проведенной химической обработки предназначалась для использования в качестве тайнописной копирки;

два съемных видоискателя для вертикальной и горизонтальной фотосъемки к фотоаппарату «Тессина»;

катушка защищенной фотопленки «Кодак», рассчитанной на специальное проявление;

шариковая авторучка, головка зажима которой предназначалась для нанесения тайнописи при работе через тайники;

словесный пароль – «607 Мэдисон авеню» для восстановления личной связи с представителями спецслужб США на случай нового выезда в длительную служебную командировку;

таблетка цианистого калия.

9 июня 1962 г. Поляков отплыл на трансатлантическом лайнере «Куин Элизабет» в Европу, занимая один трехместный номер. Вплоть до Франции его сопровождали Майкл и одна из женщин, присутствовавшая вместе с ним на приеме у генерала О’Нейли. В контакты с ними Поляков не вступал.

На теплоходе он решил проверить качество маскировки переданных ему средств связи и обнаружил, что обложка книги с конвертами и текстами для тайнописных донесений покоробилась и начала расклеиваться. Он открыл иллюминатор и выбросил книгу с содержимым в океан.

По прибытии в порт Шербур, Поляков добрался на поезде до Парижа, где он по согласованию с Центром пробыл 10 суток, цель его поездки имела чисто ознакомительный характер, посетив посольство, заходил в помещение военного атташата, но контактов ни с кем не имел.

В Москве 22 июня 1962 г. командованием ГРУ утверждается заключение о работе Полякова в командировке в США, в котором говорилось, что с обязанностями руководителя группы по обеспечению нелегальной разведки он справился, вместе с тем не добился активизации работы у отдельных офицеров группы в решении вербовочных задач. Связь с нелегалами проводилась в соответствии с указаниями Центра, срывов ее по вине оперативных работников не было.

12 июля 1962 г. Поляков был назначен старшим офицером 1-го направления 3-го управления ГРУ, на него были возложены обязанности по курированию Нью-Йоркской резидентуры. На этой должности он проработал около двух лет, после его перевели на вашингтонский участок.

Располагая доступом ко всем оперативным материалам разведаппаратов ГРУ в Нью-Йорке и Вашингтоне, а также в определенной степени к отдельной информации американского направления 3-го управления в целом, Поляков использовал эти обстоятельства для сбора интересующих спецслужбы США сведений. В августе 1962 г. он в своем рабочем кабинете перефотографировал с использованием служебного фотоаппарата «Экзакта» телефонные справочники ГРУ и Генштаба ВС СССР.

В первых числах сентября 1962 г., в соответствии с имевшимся графиком проведения тайниковых операций, Поляков с соблюдением мер конспирации в вечернее время заложил контейнер с экспонированной фотопленкой в тайник в Центральном парке культуры и отдыха имени Горького г. Москвы, имевший условное обозначение «Арт», и затем поставил установленный сигнал об этом в виде горизонтальней черты из чернильных брызг на соответствующем столбе ограды парка.

Утром следующего дня он проверил предусмотренное условиями связи место постановки ответного графического сигнала. Сигнал свидетельствовал, что тайниковая закладка была изъята сотрудниками американских спецслужб.

Прошло некоторое время, и прибывшая в библиотеку 1-го (нелегального) управления ГРУ из разведаппарата ГРУ в Нью-Йорке газета «Нью-Йорк таймс» Полякову подтвердила, что письмо от «Арта» разведцентром получено.

Однако вскоре произошла реорганизация ГРУ, 1-е управление вместе с библиотекой были ликвидированы, в связи с чем Поляков утратил возможность получения инструкций и сообщений через газету «Нью-Йорк таймс».

В октябре 1962 г. был разоблачен и арестован агент американской и английской разведок О.В. Пеньковский, в этот период все ГРУ находилось как бы в шоковом состоянии. Все сотрудники, о которых Пеньковский показал на допросах в КГБ, как выданных им иностранным спецслужбам, были отстранены от загранкомандировок. Очень многие сотрудники Управления кадров, имевшие то или иное отношение к переделке дававшихся Пеньковскому отрицательных характеристик в положительные, были наказаны или уволены. Значительно возросли требования к соблюдению вопросов к конспирации в работе, за основу был взят принцип, согласно которому каждый должен знать только то, что входит в круг его обязанностей, и в связи с этим осложнился доступ к секретной информации. В связи с этим делом начальник ГРУ генерал армии И.А. Серов «за утерю политической бдительности» был понижен в воинском звании до генерал-майора и исключен из партии. Начальник Управления кадров ГРУ уволен из армии.

В связи с резким осложнением контрразведывательного режима в ГРУ Поляков в целях личной безопасности отказался от рекомендованного ему неоднократного использования одних и тех же тайников в Москве и резко сократил против предусмотренного инструкцией по связи количество тайниковых операций, решив проводить их только в случаях, не терпящих отлагательств.

А так как Поляков уничтожил, в связи с происшедшей порчей обложки, книгу с сокрытыми в ней письмами-прикрытиями при следовании на теплоходе из Америки в Европу, то он лишился почтового канала связи и не мог воспользоваться им теперь.

У него появилось много свободного времени, и Поляков занялся своим любимым столярным делом. Располагая привезенным из США столярным инструментом, он в течение нескольких месяцев самостоятельно изготовил две прекрасные тумбочки. Одну они с женой использовали под бар, в другой он хранил имевшиеся у него десятка два больших долгоиграющих пластинок и штук 30 маленьких. В последующие годы количество музыкальных записей возросло, особенно после поездок в Бирму и Индию. Он берег их, хранил их только в конвертах, поругивая детей, если они неосторожно обращались с дисками.

И в тот же период он изготовил ящик для книг, сделал полки на кухне, закрывающиеся антресоли в ванной комнате и туалете. В ванной также соорудил шкаф с зеркалом для туалетных принадлежностей и оборудовал себе место под домашнюю фотолабораторию.

Поляков много читал, прорабатывая огромное количество как специальной, так и художественной литературы. При этом он успевал ездить в Подмосковье на охоту, занимался фотоделом. Начал редактировать отдельные статьи для журнала «Охота», вскоре его включили в редколлегию этого журнала.

Летом 1963 г. ему стало известно мнение руководства управления о предполагаемом направлении его в новую длительную командировку в США в качестве старшего помощника военного атташе при посольстве СССР в Вашингтоне, о чем он решил уведомить американцев.

В предусмотренный графиком день в августе 1963 г. Поляков заложил магнитный контейнер с информацией о предстоящем выезде в командировку в США и описанием двух новых подобранных в Москве тайников в телефонной будке в районе старого здания Университета дружбы народов имени П. Лумумбы. В соответствии с инструкцией по связи указанное место носило условное наименование «Боб».

О закладке контейнера в тайник в тот же день известил американцев установленным графическим сигналом на доске объявлений, расположенной возле станции метро «Добрынинская».

На следующий день по дороге на работу на щите объявлений возле магазина «Рыба» на улице Арбат увидел ответный сигнал, свидетельствовавший о произведенном американцами изъятии его тайниковой операции.

В связи с серией происшедших провалов разведчиков-нелегалов и агентов ГРУ в США и ряде других стран и проводившимися расследованиями по выявлению их причин Поляков решил временно отказаться от поддержания агентурной связи в Москве.

В сентябре 1964 г. в газете «Лос-Анджелес таймс» были опубликованы статьи, посвященные судебному процессу над арестованными советскими разведчиками-нелегалами «Саниными» и Карлом Туоми. Среди ряда оперативных работников нью-йоркской резидентуры ГРУ, готовивших их к разведывательной работе, упоминалась и фамилия Полякова. При этом нужно отметить, что тон статьи был весьма умеренным, что объяснялось, по-видимому, соответствующими коррективами со стороны американских спецслужб. В ней совершенно не говорилось о его разведывательной деятельности по поддержанию связи с Туоми в период второй командировки в США. Вместе с тем в статьях вообще не упоминались некоторые сотрудники ГРУ, принимавшие участие в подготовке Туоми, о которых он не мог сказать. Впоследствии на одной из конспиративных встреч в Бирме фэбээровец Майкл рассказал Полякову: эти статьи готовились ФБР и были написаны так, чтобы не провалить их агента «Топхэта» и запутать ГРУ при анализе этих статей. Именно в этих целях, как рассказал тогда Майкл Полякову, они добились проведения суда над Туоми в закрытом заседании, поскольку в ином случае все сказанное им стало бы достоянием гласности и сильно навредило бы ему.

После публикаций в американской прессе дальнейшее использование Полякова по американской линии руководством ГРУ было признано невозможным. В это время на работе стояла какая-то не прекращавшаяся нервозная обстановка. У Полякова обострились отношения с непосредственным руководством, он занервничал, стал крайне раздражительным.

И тут в 1964 г. ему предложили перейти на работу в 1-е направление 2-го управления, в ведении которого находились страны Азии. Он согласился, став куратором разведаппарата ГРУ в Бирме. С этого времени его удрученному состоянию пришел конец. Он активно приступил к освоению нового участка.

А в этот период в США были арестованы агент «Дрон», разведчики-нелегалы «Санины», оперативный сотрудник полковник И.Д. Егоров с женой, задержаны и выдворены из США сотрудники резидентуры ГРУ в Нью-Йорке Прохоров, Сорокин и Выродов, провален и покончил жизнь самоубийством агент «Дарк» и т.д.

Агент ЦРУ «Бурбон» в Бирме (1965—1969 гг.). Летом 1965 г. командованием ГРУ принимается решение о командировании Полякова на должность военного атташе при посольстве СССР в Бирме. Согласно утвержденному 31 августа 1965 г. плану его подготовки, он в Информационном управлении ГРУ изучил материалы по географическому положению Бирмы, ее государственному и административному устройству, внешней и внутренней политике, вооруженных силах и перспективах их развития, деятельности СЕАТО, США и Великобритании в Юго-Восточной Азии, вооруженных силах Южного Вьетнама и участии США в агрессии против Демократической Республики Вьетнам. В этом же управлении с командируемым был проведен инструктаж по вопросам информационного задания на 1965 г., порядке обработки и оформления информационных документов. Во 2-м Управлении ГРУ он ознакомился с материалами об агентурной обстановке в Бирме в целом и городе Рангуне в частности, условиях ведения разведывательной работы с официальных позиций, организации и методах работы бирманской контрразведки. Определенное время пришлось потратить на изучение личных дел офицеров аппарата военного атташата и резидентуры. Он был посвящен в существо имевшихся недостатков в работе аппарата ВАТ и резидентуры, ознакомился с порядком осуществления переписки с Центром, диппочтой и шифром. В 8-м отделе ГРУ с ним провели занятия по обучению методам и порядку работы с шифром, правилами шифрпереписки и ведения секретного делопроизводства. В 6-м управлении ГРУ Полякова ознакомили с техническими средствами и методами подслушивания, а также мерами защиты против подслушивания. Нужно отметить, что подготовка не потребовала от Полякова значительных усилий, поскольку многие вопросы были ему хорошо известны по предыдущим командировкам.

Поляков назначался старшим оперативным начальником и на него возлагалась ответственность за состояние всей разведывательной работы зарубежного аппарата военно-стратегической разведки в Бирме. В целях централизации управления деятельностью разведки, достижения полного единства в этом ему в оперативном отношении был подчинен резидент и другие оперативные офицеры ГРУ в Бирме. Руководство всей оперативной и информационной работой резидентуры он должен был осуществлять через резидента. До этого в Бирме аппарат военного атташе и резидентура ГРУ являлись самостоятельными единицами и руководство их деятельностью осуществлялось непосредственно из Центра.

На период командировки Полякову был присвоен оперативный псевдоним «Парин».

На него руководством ГРУ были возложены стандартные задачи.

1. В соответствии с положением о военных атташе Союза ССР, указаниями командования и рекомендациями посла осуществлять в качестве официального представителя Министерства обороны СССР представительские функции.

2. Руководить всей деятельностью личного состава резидентуры и аппарата ВАТ. Добиваться активного и целенаправленного использования всех сил и средств разведывательного аппарата в целях добывания достоверной информации о мероприятиях США, Англии и военных органов блока СЕАТО по подготовке внезапного нападения на СССР с территории стран Юго-Восточной Азии. Следить за внутренней и военно-политической обстановкой, за состоянием и развитием вооруженных сил Бирмы, направлением внешней политики бирманского правительства с западными странами и КНР, а также за проникновением этих стран в Бирму.

3. Распределять разведывательные и организационные задачи между резидентурой и аппаратом ВАТ. Руководить разработкой агентурных операций и разведывательных мероприятий, проводимых оперативными офицерами резидентуры и аппарата ВАТ.

4. Координировать информационную работу резидентуры и аппарата ВАТ, направляя их усилия на своевременное и качественное решение разведывательных задач. Информировать посла о полученной информации, не раскрывая источников ее получения.

5. Осуществлять тесное взаимодействие с резидентом КГБ в интересах повышения конспирации, обеспечения безопасности проводимых оперативных и разведывательных мероприятий, изучения методов работы контрразведки и предотвращения провалов разведчиков.

Перед вылетом в Бирму Поляков уничтожил путем сожжения шифрблокноты, пленку с условиями связи, разведзаданием и инструкцией по использованию шифрблокнотов, полученные им в Нью-Йорке от фэбээровца Майкла. Таблетка с цианистым калием к этому времени почему-то начала растворяться и издавать неприятный запах. Он бросил ее в унитаз и спустил воду.

3 ноября 1965 г. самолетом Москва – Карачи – Рангун Поляков отбыл к новому месту службы. Его жена с младшим сыном Петром должна была прилететь сразу же, как только начнутся школьные каникулы.

По прилете в Бирму Поляков стал искать пути для восстановления прерванной в Москве связи с американскими спецслужбами. С этой целью в ходе знакомства с сотрудниками аппарата военных атташе США Поляков в завуалированной форме дал понять старшему военному атташе полковнику Ф. Хоупту, с которым познакомился в советском посольстве на приеме в честь Октябрьской революции, о необходимости проинформировать свое руководство о происшедшей замене и прибытии в Рангун нового советского атташе, полагая, что упоминание его фамилии не пройдет мимо внимания спецслужб.

Прошло 4—5 месяцев с момента приезда Полякова в Бирму, а американские спецслужбы все не давали о себе знать. Занимая высокую руководящую должность, ему теперь не нужно было куда-то бегать, как практиковалось в Нью-Йорке. Для выполнения различных поручений у него теперь имелся штат подчиненных. В целом условия для труда и жизни семьи были обеспечены неплохие. Отношение к представителям Советского Союза в дружественной Бирме в корне отличалось от виденного в США. Советских граждан уважали и воспринимали как друзей. За ними не следили, и никто их не преследовал. В такой атмосфере легче жилось и работалось.

Спецификой для стран этого региона являлась установившаяся традиция проведения большого количества различных приемов и иных увеселительных мероприятий. Их устраивали буквально по всем торжественным датам и просто так, без всякого повода. В результате Полякову с женой приходилось часто бывать в других посольствах, посещать мероприятия, организуемые бирманской стороной. В США все это сводилось к предельному минимуму.

Трудности у Поляковых возникали только из-за климата и массы возбудителей тяжелых инфекционных заболеваний, чем на все это богата Бирма, и при этом необыкновенно низкого уровня санитарии. Данные обстоятельства порождали проблемы, которые постоянно следовало иметь в виду. Как ни были осторожны Поляковы, однако сам он не уберегся от местной болезни амебы, она протекает тяжелее брюшного тифа. Где-то на 3-й месяц пребывания Полякова в Бирме он заболел этой болезнью, и его еле-еле выходили с помощью местных врачей, так как советские медики не научились бороться с данным видом заболевания.

После болезни Поляков, имея много свободного времени, увлекся охотой и рыбной ловлей. За время пребывания в Бирме он приобрел себе несколько ружей, различные рыболовные снасти. Сложилась даже компания охотников и рыбаков, в которую вместе с ним входили представитель АПН в Бирме Лебедев, 1-й секретарь советского посольства сотрудник ГРУ Старчак, военный атташе ГДР и несколько бирманцев.

Кроме того, Поляков ходил играть на теннисные корты, правда, играл не очень, но старался.

И вот однажды в начале февраля 1966 г. старший военный атташе посольства США полковник Ф. Хоупт на очередном дипломатическом приеме поставил Полякова в известность о предстоящем в скором времени приезде в Бирму «одного из его друзей по США». Прошло еще 10 дней, и Хоупт сообщил ему о прибытии в Рангун его знакомого, указав место и время встречи между ними.

Намеченная конспиративная встреча состоялась в середине февраля 1966 г. в дневное время в служебном кабинете Хоупта в здании американского посольства в Рангуне, которое Поляков официально посетил под предлогом знакомства с новым сотрудником аппарата ВАТ США. На такого рода встречи было принято ездить одному, без сопровождающих. Помимо Полякова, на прием были приглашены еще 3—4 военных атташе из числа нейтральных стран.

Прибывшим для восстановления связи представителем американских спецслужб оказался хорошо известный Полякову по Нью-Йорку сотрудник ФБР Майкл, с которым у него установились чуть ли не дружеские отношения. Они обрадовались друг другу. Поляков с удивлением смотрел на Майкла и думал, что на связь с ним прибудет связник из ЦРУ, так как по американским законам ФБР не имеет права заниматься разведывательной деятельностью за пределами США. Он считал, что ФБР еще в 1962 г. передало его ЦРУ. В действительности так и было. Он с этого года значился уже агентом ЦРУ, где ему присвоили и другой псевдоним. Теперь в агентурной сети ЦРУ у него была кличка «Бурбон».

Там, на самом верху Центрального разведывательного управления, в холле которого начертаны большими буквами такие слова: «И вы познаете истину, и истина сделает вас свободными», посчитали, что на восстановление связи с «Бурбоном» отправится тот, кто эту связь начинал. Ведь Майкл не раз говорил: «Топхэт» мой человек. Он поработает с ним совсем не долго, а затем передаст «Бурбона» оператору из ЦРУ. Так будет легче и проще с ним работать, на этом и остановились.

Они разговаривали не более 10 минут. Майкл сообщил Полякову, что он въехал в Бирму по временной визе по линии Министерства обороны США под именем Джона Мури. Прибыл ненадолго, на полтора-два месяца, были трудности с получением визы, поэтому так задержался с приездом. После этого были обусловлены место и время следующей конспиративной встречи.

Следующая встреча состоялась дня через четыре. Поляков около 12 дня подъехал на машине к отелю «Инья Лейк» и около бассейна встретился с Майклом. Какая-то особая легенда для посещения этого места, хорошо известного всему дипломатическому корпусу, не требовалось. Дело в том, что в нижней части отеля располагались магазины, картинная галерея, а также бассейн, куда ездили плавать дипломаты. Майкл был уже около бассейна, проходя мимо Полякова, он сказал, что будет его ждать в таком-то номере.

В беседе Майкл, как контрразведчик, больше всего интересовался работой ГРУ с нелегальных позиций. Отвечая, Поляков сообщил ему, что 1-е управление в 1962 г. было расформировано, работа с нелегалами свернута, а их всех передали в оперативные подразделения, центр агентурной подготовки преобразован в какой-то неизвестный ему новый орган. Поведал он американцу о происходившей в ГРУ борьбе между его начальником генералом армии И.А. Серовым и бывшим начальником 1-го управления вице-адмиралом Л.К. Бекреневым в части использования нелегалов, в результате верх взяла позиция Серова и 1-е управление перестало существовать. Бекренев был направлен военно-морским атташе при Посольстве СССР в Вашингтоне (США). А вскоре «сгорел» на Пеньковском и Серов. В данное время никто толком не знает, каким образом строить работу с нелегальных позиций, и каждый действует кустарно на свой страх и риск, рассказывал Поляков представителю ФБР Майклу. Высказал он свое предположение о том, что в настоящее время в связи с происшедшими провалами, наверное, в США не осталось ни одного нелегала.

Тут следует отметить, что Майкл в разговоре не верил в то, что у такой ведущей советской спецслужбы, как ГРУ, нелегальная разведка низведена до такого низкого уровня. Однако все обстояло именно так, и Поляков, как мог, постарался убедить его в этом.

Поговорили и о провале разведчика-нелегала Туоми, и о том, как отразился этот провал на Полякове. Майкл неоднократно подчеркнул, что ФБР со своей стороны сделало все зависящее, чтобы не поставить его под удар в связи с провалом Туоми.

Затем речь зашла о последующих конспиративных встречах. Поляков предложил Майклу в целях их легализации перед руководством ЦРУ появиться на одном из приемов, в процессе которого произойдет их «знакомство», что сделает их встречи объяснимыми для окружающих и не вызовут подозрений. На этом варианте и остановились. Про прошествии нескольких дней в отеле «Инья Лейк» был организовал большой прием, на котором Поляков присутствовал с женой, на этом приеме он был «представлен» Майклу, который под именем Джона Мори выступал в качестве крупного бизнесмена, представителя какой-то крупной американской компании, имевшей свои представительства в ряде стран. Именно так Майкл был представлен Поляковым жене, и об этом же он писал в своих отчетах в Центр, придав встречам легальный характер, целью которых было изучение его американца.

Как уже говорилось, больше всего Майкла интересовали методы работы советской стратегической агентурной разведки, и на встречах Поляков рассказывал ему об организации и осуществлении вербовочной работы; об особенностях ведения вербовочной работы в США и в странах Юго-Восточной Азии; особенностях решения агентурно-разведывательных задач по Китаю с территории стран Азии и т.д.

Поляков подробно рассказал Майклу о составах вашингтонской и нью-йоркской резидентур, а также аппаратов ВАТ. Причем эти сведения сообщались им не просто в устной форме, а одновременно с предъявлением ему американцем множества фотографий. Дело в том, что Майкл не полагался на фамилии, предполагал, что советские спецслужбы часто используют их замену оперативными. Поэтому Полякову предъявлялись фотографии практически всех советских граждан, работавших в различных организациях в Вашингтоне и Нью-Йорке, а он конкретизировал, указывая по ним сотрудников ГРУ или известных ему сотрудников КГБ.

Однажды Майкл поинтересовался у Полякова, в чем заключалась ошибка ФБР при вербовке задержанного в Нью-Йорке полковника Масленникова, а также других советских граждан, и как им следовало действовать в таких случаях. Поляков ответил, что в работе с советскими гражданами грубость и угрозы, принуждение к сотрудничеству, как это практикует ФБР, не дадут необходимых результатов, такую работу необходимо строить более гибко: постепенно сближаться с людьми, действовать мягко, ласково и обходительно, изучая их и открывая для себя человеческие слабости, что потом и использовать.

На трех последующих конспиративных встречах, проводившихся в номере отеля «Инья Лейк», Поляков передал сотруднику ФБР сведения о разведчиках-нелегалах, о действовавших в США агентах ГРУ из числа американских граждан, состоянии вербовочной работы на американском участке 3-го управления ГРУ в 1962—1965 гг. и т.д.

На шестой конспиративной встрече, состоявшейся в марте 1966 г., Поляков в связи с отъездом в США сотрудника ФБР Майкла был предупрежден им о предстоящем в скором времени прибытии в Бирму для поддержания с ним личной связи сотрудника ЦРУ.

20 мая 1966 г. на проводившемся в отеле «Инья Лейк» посольством США приеме в честь празднования американских вооруженных сил старший военный атташе США полковник Хоупт познакомил Полякова с сотрудником ЦРУ Джеймсом М. Флинтом, прибывшим в Рангун для поддержания с ним связи. В посольстве США он значился 2-м секретарем политико-экономической секции. Это был довольно высокий мужчина в возрасте 40 лет, с явно неспортивной фигурой, сутуловатый, с приспущенными вниз плечами, рыжие волосы зачесывал набок, всегда носил очки с диоптриями. Своим внешним видом он напомнил Полякову одного знакомого одесского еврея. На него этот американец с самого начала произвел неприятное впечатление, и оно сохранялось в течение всего времени общения с ним. Флинт говорил по-русски, но владел языком неважно.

Первая их конспиративная встреча состоялась через несколько дней в Кокаин-клабе (плавательный клуб, членом которого состоял Поляков). Затем местом конспиративных встреч стал дом Флинта в Рангуне. Согласно условиям, Поляков в вечернее время (к 20 час. 30 мин.) приезжал к нему домой на машине, въезжал во двор (ворота всегда были открытыми), американец к этому моменту отпускал прислугу.

Между Поляковым и Флинтом существовала договоренность, что телефон для связи между ними использоваться не будет, этого же правила придерживались все без исключения американские разведчики. В случае возникновения надобности экстренных встреч уведомление об этом производилось через Хоупта, с которым Поляков виделся на приемах каждые 2—3 дня.

В проведении каждой конспиративной встречи на этапе сотрудничества Полякова с американской разведкой через оператора ЦРУ Джеймса Флинта существовал определенный схематизм. Как правило, встречи начинались с 15-минутного просмотра фотографий, предъявлявшихся Полякову Флинтом; затем давалась оценка информации (письменной или устной), переданной Поляковым на предыдущей встрече; потом он расспрашивался американцем о происшедших за истекший период между встречами событиях в советском посольстве, поступивших документах, в том числе и по внешнеполитическим вопросам. Флинт интересовался у него поступившей новой информацией по вопросам разведки, заданиями Центра, положением дел в резидентуре, взаимоотношениями среди сотрудников и прочими вопросами по главной линии работы, а также и полученной нами от своей агентуры информацией. Далее велась беседа о внутриполитических событиях в СССР и имеющейся на этот счет у Полякова информации; потом Флинт переходил к вопросу о содержании информации, запечатленной Поляковым на фотопленке и принесенной на данную встречу для передачи американской разведке. После этого Флинт переходил к постановке нового задания своему агенту, и в самом конце встречи обсуждались даты проведения очередной и запасной встреч.

Конечно, Поляков информировал Флинта и по другим вопросам. Так, например, касавшимся шифров, используемых в работе, или как по внешним признакам определить сотрудника ГРУ и КГБ среди «чистых» дипломатов. В частности, вопросы по шифрам Флинт стал задавать Полякову после того, как он в категорической форме отказался предоставить их ему на время из-за невозможности выноса шифров и перешифровальных таблиц. На словах Поляков самым подробным образом описал Флинту систему зашифровки и расшифровки документов, существовавшую в разведаппарате ГРУ. Относительно внешних признаков, по которым можно выявить сотрудников ГРУ и КГБ, Поляков пояснил, что к их числу относятся лица, имеющие свободу перемещений по городу и стране, свободу общения с иностранцами, наличие в пользовании автомашин и хорошее обеспечение жильем.

Легализуя перед Центром на длительную перспективу свои встречи с Флинтом, Поляков в своих отчетах о проделанной работе придал им видимость проводимой оперативной разработки американского дипломата.

Находясь в Бирме, Поляков систематически фотографировал в своем рабочем кабинете и передавал Флинту пленку с циркулярными заданиями Центра. В самом начале он не рисковал копировать все подряд документы, так как стремился избежать даже случайного провала, циркуляры же адресовались не конкретно разведаппарату ГРУ в Бирме, а резидентам ГРУ всего региона или даже по всему миру. При фотографировании их он сначала закрывал инвентарные номера экземпляров, адресат и даже псевдонимы агентуры, однако потом, убедившись в низкой производительности своего труда при таких условиях работы, отказался от данного способа фотографирования и уже вообще ничего не стал закрывать и фотографировал вообще всю переписку между разведаппаратом ГРУ в Бирме и Центром. Однажды Флинт спросил, какие документы попадают Полякову в руки, он назвал среди других и «Информационный бюллетень ЦК КПСС», с которым ему, как заместителю секретаря парторганизации, приходилось знакомиться.

Американец заинтересовался этим бюллетенем и попросил переснять его. Поляков выполнил это задание, после чего интерес американцев к бюллетеню увеличился и данное задание было оставлено ему в качестве постоянного.

Во время одной из встреч в период «Пражской весны» Флинт опросил Полякова, как будут развиваться события в Чехословакии. Он ответил, что все кончится вводом советских войск в Чехословакию и созданием там правительства, верного Варшавскому договору. Впоследствии один из операторов ЦРУ ему говорил, что это была самая ценная информация, полученная американцами от него в Бирме, но, к сожалению, директор ЦРУ по каким-то своим соображением не доложил ее президенту США.

Из двадцати девяти конспиративных встреч с сотрудником ЦРУ Д. Флинтом, проведенных с мая 1966 г. по июль 1968 г., Поляков передал американцам пленки со следующими материалами:

техническими описаниями и инструкциями по эксплуатации агентурных радиостанций «Иркут» и «Ласточка»;

инструкциями по использовавшимся способам тайнописи;

указаниями Центра по агентурно-разведывательной работе на 1966, 1967 и 1968 гг.;

отчетами разведаппарата ГРУ в Бирме о проделанной работе за 1966 и 1967 гг. и т.п.

Кроме того, Поляков устно сообщил:

о дислокации центрального аппарата ГРУ, размещении командования Главка, режиме и системе охраны ГРУ;

об организационной структуре, функциях, направлениях деятельности, сферах ответственности 1—6-го управлений (с указанием численного состава 1—3-го управлений) шифровальной и дешифровальной служб, информации управления кадров, политического отдела, финансовой службы, двух НИИ ГРУ, Военно-дипломатической академии и Центра подготовки нелегалов, о взаимоотношении с органами КГБ и т.д.;

данные на 64 генералов и офицеров, работавших в резидентурах ГРУ в Нью-Йорке и в Вашингтоне в 1962—1965 гг., с указанием должностей прикрытия и участков разведработы многих из них;

данные на 175 сотрудников из числа руководящего состава ГРУ, его структурных подразделений, а также работников 3-го управления на 1962—1965 гг.;

о принадлежности к КГБ СССР 8 офицеров, работавших в тот период времени под прикрытием аккредитованных в Бирме советских организаций;

фамилии шести шифровальщиков, работавших в Рангуне по линиям ГРУ, КГБ, МИД и МВТ СССР.

На пяти явках, предшествовавших отъезду Флинта в США и состоявшихся в июне и июле 1968 г. в доме американского разведчика в Рангуне, осуществлялась отработка условий связи с Поляковым в Москве и был проведен ряд инструктивных занятий по настройке радиоприемника и приему односторонних передач зарубежного разведцентра, работе с шифрами и средствами тайнописи. Тогда же Поляков получил условия связи и разведзадание в Москве, программу радиосвязи и дешифровальные таблицы, два конспиративных адреса в США, восемь образцов открытых текстов, почтовый код, шифрблокнот, тайнописную копирку в виде набора почтовой бумаги бирманского производства и бланков-заказов в каталоге торговой фирмы «Эндрюс», таблицы для проявления тайнописи, а также фотоаппарат японского производства марки «Никомат» с комплектом сменных объективов, приспособлениями для макро- и микросъемки, насадкой к фотоаппарату для съемки через микроскоп и кисточку для чистки линз. Для этого в названных целях Поляков приобрел по дипломатической выписке транзисторный радиоприемник марки «Нейшнл Панасоник».

На одной из заключительных конспиративных встреч Флинт передал Полякову для использования в целях установления или поддержания «хороших» отношений с руководящими сотрудниками ГРУ целый чемодан сувениров: различных зажигалок марки «Ронсон», простых шариковых ручек марки «Паркер» и «Шефер», аналогичных ручек, но в серебряных и позолоченных корпусах и т.д. Поляков не стал брать все, а отобрал по несколько штук из каждого вида сувениров, некоторые он по прибытии в Москву подарил начальнику 2-го управления, начальнику медслужбы, финансистам, начальнику и ряду сослуживцев. Здесь нужно отметить, что к этому времени обмен сувенирами в ГРУ превратился в некую пошлую традицию. Правда, ряд сувениров, полученных Поляковым от Флинта, по своему качеству превосходили обычный ширпотреб.

В начале января 1968 г. Поляков сообщал в Центр, что в работе с «Донтом» (псевдоним Флинта) произошли осложнения, он отказался от посещения дома Полякова и не стал приглашать его к себе, а потому их встречи происходят в основном накоротке в Гольф-клубе или на приемах, «более глубокое втягивание в работу «Донта» пока не удается». Затем Поляков проинформировал Центр, что Флинт в августе 1968 г. выехал в США в связи с окончанием срока командировки и перед своим отъездом старался вовсе избегать встреч с ним. Так Поляковым была завершена «разработка» Флинта, являвшаяся в течение двух лет прикрытием их истинных отношений.

На заключительной конспиративной встрече в июле 1968 г. Флинт познакомил Полякова с прибывшим ему на смену в Рангун под прикрытием должности второго секретаря посольства США сотрудником ЦРУ Альвином Капустой, с которым ему в дальнейшем надлежало поддерживать связь. В ходе этой встречи была достигнута договоренность, что все контакты с Капустой будут осуществляться на конспиративной основе в соответствии с разработанными условиями.

Вскоре после этого Поляков отбыл в Москву в связи с очередным отпуском. С сотрудником ЦРУ Капустой первая конспиративная встреча произошла в Рангуне во второй половине ноября 1968 г. Вечером, около 20 час. 30 мин., Поляков припарковал машину в центре Рангуна и пошел в направлении отеля «Стренд». Начиналась ночная жизнь, вовсю работали торговые ряды, кинотеатры, около отеля было очень многолюдно и не представляло никакой сложности затеряться.

Вот здесь и «подобрал» его на машине Капуста, который отвез его в один из домов сотрудников американского посольства, уехавших в США в отпуск. Никаких сигналов опасности или иных мер предосторожности при организации «подхватов» Полякова не использовалось и не применялось. С ноября 1968 г. по август 1969 г. было проведено 6 конспиративных встреч: четыре из них в домах американцев, а две в движении в машине Капусты.

Однажды на встрече с Капустой в феврале 1969 г. Поляков сообщил ему, что в марте ему предстоит поездка в Москву на совещание ВАТ, организуемое в ГРУ. На этой встрече Капуста в основном касался вопросов, интересовавших ЦРУ. Американец развернул и показал ему поэтажные схемы трех этажей нового восьмиэтажного здания ГРУ на Хорошевском ш., в котором еще ни разу не бывал Поляков. Это были ксерокопии схематических планов, выполненных в чертежной мастерской. Перед Поляковым ставились такие задачи: уточнить, соответствуют ли окончания телефонных номеров номерам служебных кабинетов; какие кабинеты занимают начальники оперативных управлений и направлений; каковы системы охраны и допуска. Данное задание для Полякова сложности не представляло, он его выполнил и собранные сведения передал по возвращении Капусте. Его удивило то, что американцы намного раньше узнали план расположения служебных помещений нового здания ГРУ, чем он, который там работал. Одновременно Капуста просил его, если удастся это сделать, привезти документы с совещания военных атташе.

Совещание продолжалось около 3—4 дней. Ему удалось собрать интересовавшую ЦРУ информацию. Кроме того, он сфотографировал программу совещания и список участников. Всю собранную информацию он передал Капусте на конспиративной встрече.

Одновременно с этим Поляков передал Капусте пленки с документами ГРУ:

отчетом разведаппарата о проделанной работе за 1968 г.;

документами Центра с указаниями по агентурно-разведывательной работе на 1969 г.;

планом мероприятий разведаппарата по решению агентурно-организационных задач на 1969 г. и другим вопросам.

Тогда же он сообщил сотруднику ЦРУ устно:

об организации работы ГРУ с позиций нелегальной разведки в 1962—1969 гг., формах и методах поддержания связи с разведчиками-нелегалами;

данные на 72 руководителей разведаппаратов ГРУ в Японии, Индонезии, Марокко, Сомали, Кубе, Пакистане и еще 15 странах, командования и сотрудников центрального аппарата ГРУ, участвовавших в работе совещания ВАТ в 1969 г. в Москве, и содержании выступлений участников.

За свое сотрудничество со спецорганами США Поляков получил в Бирме от американских разведчиков такие материальные ценности:

золотое кольцо с 7 вставками из бриллиантов; золотое кольцо с 6 вставками из опала; золотое кольцо с 12 вставками из бриллиантов и 7 вставками из жемчуга, золотую брошь в виде белки с 5 вставками из сапфира; золотую брошь в виде ящерицы с 2 вставками из изумруда; золотой кулон со вставками из шнинеля и т.д., всего стоимостью 31 939 руб.

Одновременно Поляков получил в подарок от американцев охотничье ружье с вертикальным расположением стволов марки «Винчестер»; двуствольное охотничье ружье с вертикальным расположением стволов марки «Браунинг», магнитофон «Ухер», теннисную ракетку, охотничий лук со стрелами и т.д.

О полученных подарках Поляков 4 августа 1986 г. на допросе показал, что подарки, как правило, вручались ему только после обращения с соответствующими просьбами к тому или иному американскому разведчику. Сами американцы ни разу в разговорах не затрагивали темы о размере его вознаграждения, хорошо зная его отношение к данному вопросу. По их поведению чувствовалось, что любая его просьба будет незамедлительно выполнена независимо от стоимости запрошенной вещи. Но, во-первых, он достаточно много получал сам, чтобы обеспечивать себя и свою семью всем необходимым, и, во-вторых, в основе его совершенно добровольного сотрудничества с американскими спецорганами лежали мотивы, в корне отличные от корыстных.

Однако стоило ему заказать какую-то относительно дешевую вещь или предмет для себя, как он получал от них вещь того же назначения, но из разряда самых дорогих. Поэтому, не изменяя главному и не пересматривая основополагающих принципов своего сотрудничества с американцами, он решил по мере необходимости пользоваться имеющимися возможностями и делал это только в крайних случаях и весьма умеренно.

21 августа 1969 г. Поляков по окончании срока командировки убыл из Бирмы в СССР, вывозя сокрытые в личных вещах предметы шпионской экипировки.

Агент ЦРУ «Бурбон» в Москве (август 1969 г. – март 1972 г.). После возвращения из Бирмы в августе 1969 г. Полякову был предоставлен очередной отпуск. Ему предлагали отдохнуть в санатории на южном побережье Кавказа, но он отказался и весь отпуск провел за столярным станком: строгал, клеил и в результате соорудил для кухни большую стенку.

В свободное время много читал, ну и, конечно, не забывал ездить в Подмосковье на охоту и рыбную ловлю. Являясь членом редколлегии журнала «Охота», продолжал редактировать отдельные статьи.

27 августа 1969 г. руководством ГРУ на полковника Полякова Д.Ф. было утверждено заключение по работе в загранкомандировке в Бирме за период с сентября 1965 г. по август 1969 г. в должности военного атташе при посольстве СССР и старшего оперативного начальника. В нем указывалось, что он правильно и целеустремленно руководил деятельностью оперативного состава резидентуры, настойчиво добиваясь выполнения главных разведывательных задач, поставленных командованием. Подчеркивалось, что Поляков показал себя умелым руководителем и активным работником, сумел установить широкий круг знакомых и доверенных лиц и использовал их для решения разведывательных задач. Высказывалось мнение о целесообразности использования его на руководящей работе в центральном аппарате 2-го управления ГРУ.

Однако, вопреки обещаниям и заверениям начальника 2-го управления ГРУ, подыскать к моменту выхода Полякова на работу соответствующую должность не удалось, по этой причине был зачислен в резерв ГРУ. И только 31 декабря 1969 г. его назначили на должность заместителя начальника 3-го направления (китайского) 2-го управления.

Это направление руководило и направляло деятельность резидентур ГРУ в КНР, ДРВ, Лаосе, Бирме и Таиланде. Поляков в полном объеме был осведомлен обо всей оперативной деятельности на каждом участке работы. Ему довелось заниматься разработкой и составлением плана по осуществлению разведки Китая. Где-то через месяц его избрали секретарем партбюро Управления, и он состоял в этой выборной должности до конца 1972 г.

Сотрудники 3-го направления успешно справлялись с выполнением поставленных задач. Во взаимодействии с сотрудниками курируемых резидентур они провели ряд сложных оперативных мероприятий, связанных с расширением агентурной сети в названных странах, поддержанием устойчивой и надежной связи с агентурой, подготовкой и выводом в Китай агентов-нелегалов. К числу показателя работы направления следует отнести осуществленные сотрудниками таиландской резидентуры вербовки 6 военнослужащих американской армии.

Обладая всем объемом информации о положении дел 3-го направления, Поляков по независящим от него причинам сумел передать американской разведке только одно сообщение. Как было обусловлено с операторами ЦРУ Флинтом и Капустой, через 3 месяца после возвращения из Бирмы в СССР, в определенный графиком день, в 8 часов утра, он появился на троллейбусной остановке «Площадь Восстания», что означало – я прибыл, все нормально. В дальнейшем выбрал время и ознакомился с местом предстоящей тайниковой закладки, расположенным под металлическим карнизом окна-витрины магазина «Молоко» на М. Бронной. Он осмотрел место снаружи, вошел внутрь магазина, посмотрел через окно, прикинул для себя, как лучше будет подойти и заложить контейнер. По графику работа через тайник была намечена на март 1970 г. Приближалось время тайниковой закладки, а сколько-нибудь существенной или значимой для американцев информацией Поляков не располагал и, действуя по своему усмотрению, решил сообщить о предстоящем выезде сотрудника 3-го направления Булыгина в командировку в США и Мексику для связи с агентурой. Тайниковая операция должна была осуществляться дней за 10—15 до вылета Булыгина. Накануне для тайниковой операции он в своем служебном кабинете составил текст своего сообщения в американский центр, которое затем зашифровал. Текст шифрдонесения отпечатал на середине стандартного листа бумаги на своей пишущей машинке и затем вырезал с тем, чтобы в случае обнаружения невозможно было определить стандарт бумаги. В тот период шифртаблицы он хранил в своем служебном сейфе. Находясь дома, из жестяной крышки от консервной банки изготовил контейнер, предварительно заложив туда обернутое в целлофан сообщение и приклеив с помощью эпоксидной смолы по краям два магнита, для чего использовал кисочки керамического магнита от радиодинамика.

Утром, ровно в 8 часов, он был с газетой в руке на остановке троллейбуса «Площадь Восстания». Сев в подошедший троллейбус, проехал в нем до М. Бронной ул. Затем прошел один квартал, миновал сквер и подошел к магазину «Молоко». Рядом с витриной остановился, убедился в отсутствии посторонних и, делая вид, что он вычищает забившийся снег в ботинки, нагнулся. Одновременно с имитацией этих действий второй рукой прикрепил контейнер под карниз.

Согласно инструкции по связи, сигнал об изъятии контейнера Поляков должен был получить на следующий день по радио. Он прослушивал радио, сверяясь с инструкцией, но от американцев сигнала он так и не получил. В голове роились страшные мысли, представляя, что тайник перехватили сотрудники КГБ. Волнуясь за собственную безопасность, он перепрятал полученное от американцев снаряжение и для себя решил больше на связь не выходить

В составленных в апреле 1971 г. служебной и партийной характеристиках Поляков характеризовался только положительно как идеологически выдержанный и морально устойчивый офицер, умеющий хранить государственную и военную тайну, преданный делу КПСС и социалистической Родине.

В декабре 1971 г. он назначается временно исполняющим обязанности начальника 3-го направления.

Весной 1972 г. в составе советской военной делегации, возглавляемой Маршалом Советского Союза П.Ф. Батицким, Поляков командируется в Демократическую Республику Вьетнам. Специальной целью его поездки во Вьетнам являлось заключение соглашения на длительную перспективу с вьетнамской стороной о передаче советской стороне образцов трофейного оружия и техники. Одновременно с этим во Вьетнаме он должен был ознакомиться на месте с работой одного из курируемых разведывательных аппаратов ГРУ, который возглавлял военный атташе генерал-майор Копалкин. Еще до отъезда Поляков составил текст соглашения, право подписания которого было предоставлено главе советской делегации.

Однако это соглашение с Вьетнамом подписано не было, так как вьетнамцы отказались передавать советской стороне образцы трофейной техники. Они уклонялись от исполнения просьбы советской делегации, и ничего добиться от них так и не удалось, а показывали вьетнамцы в основном металлолом. Вскоре агентурным путем удалось выяснить, что Вьетнам передавал образцы трофейного оружия китайцам. В Ханое Поляков встретился с сотрудниками разведаппарата ГРУ, познакомился с каждым из них, провел совещание по вопросам их оперативкой деятельности и в заключение нацелил на получение образов интересующей советскую сторону техники агентурным путем.

Прошел месяц-другой после командировки в ДРВ. Однажды в разговоре начальник 2-го управления генерал-лейтенант К.Е. Сеськин сообщил Полякову, что Константинов отказался ехать военным атташе во Вьетнам и предложил ему поехать в качестве ВАТ в длительную командировку в эту страну. При этом Сеськин старался заинтересовать его возможностью быстрого получения там генеральского звания. Ведь в полковниках Поляков уже ходил почти 20 лет. Полякову очень хотелось стать генералом, и он дал согласие. Начался процесс оформления. Однако вскоре Сеськин сообщил, что по материалам зарубежной прессы он проходит как активный советский разведчик, поэтому ЦК его кандидатуру не пропустил. На этом все и закончилось.

Вскоре Полякову пришлось по роду работы редактировать книгу Владимирова «Особый район Китая». В связи с этим он приглашался в ЦК КПСС на беседу к заведующему административным сектором Потапову, который расспрашивал его о Китае, трудностях в работе советской разведки и прочих моментах, связанных с темой книги. По-видимому, ответы Полякова понравились партийному функционеру, который позвонил начальнику Управления кадров ГРУ С.И. Изотову и в разговоре рекомендовал направить Полякова на должность ВАТ в Китай. В беседе с С.И. Изотовым Поляков не отказывался прямо от этой должности, но все же мотивировал целесообразность направления в англоязычную страну, а не в Китай, так как он, во-первых, владел английским языком, а китайского не знал и, во-вторых, недостаточно хорошо был знаком с Китаем. При этом Поляков сослался на безусловно могущие возникнуть для него трудности в осуществлении оперативной деятельности при работе с участием переводчика, без которого он просто не сможет обойтись в Китае. Генерал-лейтенант С.К. Изотов, пришедший на работу в ГРУ из ЦК КПСС, согласился с мнением Полякова.

30 августа 1972 г. Поляков был рекомендован на замещение должности резидента ГРУ и военного, военно-воздушного и военно-морского атташе при посольстве СССР в Индии. Рекомендовал его на эту должность начальник 2-го управления ГРУ генерал-лейтенант К.Е. Сеськин, заручившийся согласием начальника ГРУ П.И. Ивашутина. О принятом решении Полякову стало известно задолго до отъезда в командировку. 20 декабря 1972 г. приказом министра обороны СССР № 1328 он был назначен начальником 3-го направления 2-го управления ГРУ.

Нужно отметить, что на протяжении длительного времени Поляков работал без заместителя, а данное направление само по себе было довольно сложным, да к тому же существенно прибавилось ему дел и забот в связи с изменой оперативного сотрудника резидентуры ГРУ в Лаосе Сорокина, а также утратой в Камбодже оперативным работником Легостаевым радиопередатчика при проведении операции по его передаче советскому агенту из числа местных граждан.

Одновременно Поляков, согласно составленному плану подготовки, готовился к длительной командировке в Индию. В Информационном управлении он ознакомился с материалами о государственном и административном устройстве Индии, населении и политических партиях, правительстве и его внутренней и внешней политике, военно-стратегическом значении страны, ее военном и военно-экономическом потенциалах, вооруженных силах Индии и перспективах их развития, военной экономике, вооружениий и боевой технике, оперативном оборудовании театра военных действий, политических, экономических и военных связях Индии с другими странами, деятельности КНР, США и Англии в Индии и в районе Индийского океана, особенностями ведения вербовочной работы, основными объектами разведки в стране, возможностями ведения разведки КНР с территории Индии. Изучил разведывательные и агентурно-организационные задачи, директивы и указания начальника ГРУ по агентурно-разведывательной работе, личные и оперативные дела офицеров резидентуры и аппарата ВАТ, личные и оперативные дела действующей агентуры и материалы на разрабатываемых лиц. Обязанности резидента, содержание и порядок отчетности резидента и оперативных работников. В политотделе ГРУ ознакомился с руководящими партийными документами, письмами и директивами, а в 8-м отделе прошел обучение по ведению секретного делопроизводства, в 10-м управлении был ознакомлен с объектами и характером военной помощи, оказываемой Индии Советским Союзом. Ознакомился также с новыми средствами оперативной техники, малогабаритными фотоаппаратами, средствами тайнописи и их использованием. Посетив МИД СССР, ознакомился с материалами по внутриполитическому положению в Индии, а в Управлении внешних сношений Министерства обороны СССР его ознакомили с обязанностями военного атташе и организацией военно-представительской деятельности. В течение 20 дней Поляков проходил стажировку в войсках, для чего выезжал в Туркестанский военный округ.

Поляков назначался резидентом военно-стратегической разведки и ему подчинялись все офицеры аппарата ВАТ и оперативные офицеры резидентуры, работавшие под прикрытием должностей советских учреждений. Руководством ГРУ на него возлагались такие основные задачи:

направлять и координировать работу разведывательного аппарата ГРУ в Индии;

совместно с заместителем резидента обеспечить расширение агентурной сети, пополнение ее хорошо законспирированными агентами – источниками документальной информации на главных объектах разведки, создание отдельных хорошо законспирированных агентурных групп, подготовку агентурных групп и отдельных агентов к ведению разведывательной работы в чрезвычайных условиях, в отрыве от легального аппарата с прямой связью на Центр;

на основе глубокого изучения указаний Центра по разведывательной работе планировать работу резидентуры и разрабатывать конкретные мероприятия по выполнению разведывательных и организационных задач;

обеспечить с территории Индии активную разведку КНР, ее вооруженных сил, театра военных действий, важных военно-стратегических объектов и военной экономики;

принимать все необходимые меры для преодоления противодействия контрразведывательных органов и максимального засекречивания разведывательной работы. Осуществлять взаимодействие с резидентом КГБ по вопросам обеспечения безопасности проводимых мероприятий, изучения методов работы контрразведки и предотвращения провалов разведчиков и агентуры.

11 марта 1973 г. самолетом Поляков убыл к новому месту своей службы, уничтожив до этого оставшуюся у него инструкцию по связи с американским разведцентром, шифрблокнот и шифртаблицу.

Агент ЦРУ «Бурбон» в Индии (1973—1976 гг.). В марте 1973 г. Поляков прибыл в столицу Индии Дели. Его жена, преподавательница английского языка одной из московских школ, могла приехать к нему только по окончании учебного года. Кроме того, их сыновья учились в московских вузах, поэтому впервые за многие годы из ребят никого за границу не взяли. До июля 1973 г. он жил один в доме, располагавшемся рядом со зданием советского посольства, неподалеку от посольства США.

В течение первого месяца Поляков входил в курс дела. Политическая обстановка в мире в этот период времени была благоприятной, отношения с США находились на стадии нормализации или, как принято было выражаться, «потепления», и это прямо сказывалось на дипломатических контактах с представителями иностранных государств, которые можно было охарактеризовать как активные и обширные, дипломатические приемы в Индии проводились чуть ли не ежедневно, первые из них были для Полякова посвящены представлению и знакомству с военными атташе аккредитованных в Индии стран и их дипломатическим корпусом.

Преследуя цель восстановления прерванной в Москве связи с ЦРУ, Поляков в Дели на приеме 20 марта 1973 г. в посольстве США обратился с данным вопросом к военному атташе США полковнику Вильяму П. Кингу, которым был проинформирован о предстоящем в скором времени прибытии сотрудника американских спецслужб.

Встреча Полякова с прибывшим под именем представителя американской компании по производству электронного оборудования «Нортроп» сотрудником ФБР Уолтером Вильямсом состоялась 24 апреля 1973 г. на приеме в английском посольстве. В дальнейшем всем последующим встречам между ними была придана видимость проводимой Поляковым оперативной разработки американского «бизнесмена».

До конца мая 1973 г. с Уолтером Вильямсом в номере делийского отеля «Оберой» и в доме Полякова состоялись три конспиративные встречи, в ходе которых он передал американскому разведчику такие сведения:

о новой реорганизации в структуре центрального аппарата ГРУ и численном составе Главка;

данные на 13 разведчиков, работавших в резидентурах ГРУ в Нью-Йорке и Вашингтоне в 1951—1965 гг., с указанием должностей прикрытия и участков разведывательной работы некоторых из них;

о деятельности ГРУ с нелегальных позиций.

С конца мая 1973 г. Уолтер Вильямс в отчетах Полякова больше не упоминается, он исчезает из поля зрения. Это выглядело вполне логичным, поскольку Поляков и Центр были «разочарованы» результатами предыдущих встреч с ним, малой отдачей и сочли бесперспективной последующую работу в этом направлении.

В июле 1973 г. на одном из представительских мероприятий Поляков был уведомлен военным атташе США Вильямсом П. Кингом о прибытии в Индию для поддержания с ним связи нового сотрудника ЦРУ. Знакомство Полякова с американским разведчиком Паулем А. Диллоном, прибывшим в Дели под прикрытием должности первого секретаря посольства США, состоялось через несколько дней в доме полковника Кинга.

Следуя выработанной тактике, очередная встреча с Диллоном и одновременно с этим решение вопроса по легализации контактов с ним были осуществлены на ближайшем приеме, состоявшемся 18 июля 1973 г. в посольстве Ирана.

На следующий день о «знакомстве» с первым секретарем посольства США Диллоном, оказавшимся заядлым рыбаком и охотником, Поляков рассказал своим помощникам, а также сообщил и своей жене. Тут нужно ответить, что Поляков следовал раз и навсегда усвоенному им следующему правилу: он считал необходимым всегда легендировать все свои связи. Он сообщил в Центр о своем знакомстве с Диллоном и затем регулярно информировал о своих контактах с американским дипломатом, придав им характер проводимой оперативной разработки.

До отъезда в отпуск в СССР Поляков, в соответствии с разработанным графиком и с соблюдением мер конспирации, провел еще 15 конспиративных встреч с Диллоном. Эти встречи проходили на дипломатических приемах в посольствах разных стран, при совместных выездах на рыбалку и охоту, в магазинах при отелях «Оберой» и «Ашока», в доме Диллона. И всегда на этих встречах он передавал американской разведке различные перефотографированные документы и сведения.

Однажды Поляков рассказал Диллону о журнале «Военная мысль», о накопившихся в резидентуре за последних 15 лет номерах. Американский разведчик очень заинтересовался этим ежемесячным изданием Генштаба для генералов, адмиралов и офицеров Советской армии и Военно-морского флота СССР и попросил ознакомиться с одним-двумя номерами. Через некоторое время он вернул журналы и попросил по возможности поставлять ему это издание. На каждой встрече Поляков передавал Диллону по 10—12 номеров журнала, американцы копировали и возвращали их ему обратно. Так за 3 года пребывания Полякова в Индии через их руки прошли все имевшиеся в резидентуре названные журналы.

В октябре 1973 г., на одной из конспиративных встреч, Поляков сообщил Диллону о том, что в порядке подготовки к предстоящему визиту в Индию Л.И. Брежнева разведаппарат готовит и докладывает в Центр данные по самым различным вопросам, в том числе по обстановке в стране, вооруженным силам Индии и пр. Американец заинтересовался этим и попросил сфотографировать эти документы. После копирования Поляков вскоре передал их ему.

4 ноября 1973 г. постановлением Совета Министров СССР № 812 Полякову в связи с визитом Брежнева в Индию было присвоено звание генерал-майора.

Визит главы Советского государства в Индию состоялся с 26 по 30 ноября 1973 г. Поляков, как военный атташе, принимал участие во всех общих официальных мероприятиях. В предпоследний день пребывания Брежнева в Индии в посольстве СССР в Дели был проведен с участием главы Советского Союза партийный актив. Как показывал на следствии Поляков, ничего, что бы представляло интерес для американцев, там сказано не было.

Как-то, будучи на охоте, Диллон заинтересовался источниками пополнения ГРУ. Поляков рассказал, что основным источником для ГРУ всегда являлась армия, и назвал три формы, использовавшиеся при подборе и формировании кадров. В основе первой из них лежала подготовка оперативных офицеров на факультетах Военно-дипломатической академии для работы в аппаратах военных атташе, под прикрытием различных должностей в резидентурах и в общевойсковой разведке. В качестве второй – набор части выпускников из Военного института иностранных языков и использование на первоначальном этапе на вспомогательных должностях в резидентурах (оперативные шоферы, оперативные техники, финансисты) с последующей подготовкой из них полноценных оперативных офицеров в рамках Военно-дипломатической академии. В качестве третьей формы – набор уже подготовленных специалистов для работы в различных институтах ГРУ, информации и т.д. При этом Поляков подчеркнул, что одним из критериев определения пригодности к дальнейшему использованию по линии ГРУ является законченное высшее образование.

Заинтересовался Диллон и тем, сколько раз в среднем выпускник Военно-дипломатической академии выезжает в загранкомандировки. Опираясь на сведения, ставшие известными Полякову в ходе одного из совещаний в ГРУ, он сообщил, что в среднем выпускник выезжает всего два раза. Столь малая средняя величина, как пояснил он Диллону, объясняется большим количеством нарушений, допускаемых сотрудниками ГРУ в период загранкомандировок. В основе этих нарушений лежат аморальное поведение, корыстные интересы, злоупотребление спиртным и прочее, вплоть до совершения спекуляции и контрабанды. Как докладывалось на совещании, потери ГРУ в результате ошибок или недоработок при осуществлении оперативной деятельности значительно меньше, чем вследствие причин личностного или бытового характера.

В этот день Поляков много говорил о вербовочном контингенте ГРУ и основах вербовки. Он рассказал Диллону, что прежде главной основой сотрудничества с ГРУ являлась идейная убежденность людей, а теперь материальная заинтересованность. Сообщил, что сотрудникам ГРУ запретили вербовать членов иностранных компартий. В части оплаты агентуре указал, что рядовым агентам выплачивались небольшие суммы вознаграждений и главным образом за переданную информацию, ценной агентуре – в зависимости от запросов. В связи с этим сослался на трудности советских разведчиков и агентов при работе в США и некоторых странах Европы, в которых финансовыми органами ведется тотальный учет денежных средств, находящихся в руках их граждан, и закреплена обязанность часто отчитываться о происхождении денег.

Почти все такие беседы с Поляковым Диллон записывал на портативные магнитофоны. Отвечая на вопрос о проводимой ГРУ вербовочной агентурной работе, Поляков рассказал о методах, используемых в агентурной разведке, новых направлениях в разведывательной деятельности, имевшихся успехах и неудачах. В частности, он отметил, что качество этой работы в ГРУ имеет тенденции к снижению в силу того, что сотрудники стали откровенно бояться выходов на вербовку иностранцев и не хотят рисковать своей карьерой, да и потом появилась возможность получения информации легальным путем (в открытой печати), которая по ранее существовавшим критериям во внимание вообще не принималась и не оценивалась. Стремление поддержать реноме ГРУ в глазах ВС СССР и советского правительства в условиях повсеместной утраты позиций и результатов в вербовочной работе и, следовательно, агентурных источников оперативной информации вынудило заняться поиском новых форм и методов работы, чтобы не вызывать нареканий в свой адрес за явное снижение активности в работе. Поэтому произошла переориентация, и в последнее время вместо агентурной работы главенствующее место заняло приобретение образцов техники, вооружения, научно-технической информации и документации. Данная линия в свою очередь привела в действие новую систему оценок, согласно которой стала оцениваться всякая полученная информация. Далее Поляков рассказал, что добывание военной и технической информации является не просто выгодным, но и престижным занятием для ГРУ. Задания на этот счет ГРУ получало от Государственного комитета СССР по науке и технике (ГКНТ), который, по существу, действует под эгидой Совета Министров СССР и в исполнение его поручений. Слушая рассказ Полякова, Диллон буквально «загорелся» идеей получения такого задания и просил его помочь заполучить такой документ.

Поляков выполнил просьбу Диллона. Он перефотографировал и передал американскому разведчику на конспиративной встрече фотопленку документов Центра, содержавших круг вопросов по проблемам, интересовавшим как непосредственно Центр, так и Военно-промышленную комиссию (ВПК) при СМ СССР. Данные документы, как указывал Поляков на допросе, вызвали наибольший интерес у американской разведки и заслужили наивысшую оценку с ее стороны. Поступивший в июне 1973 г. из Центра в разведаппарат ГРУ в Дели документ назывался планом № 8 на добывание технической документации, образцов военной техники, вооружения, аппаратуры и оборудования и включавшем задания, утвержденные решениями Военно-промышленной комиссии при СМ СССР для ГРУ ГШ, с конкретизацией каждого на основе данных паспортов заявок министерств оборонных отраслей промышленности СССР.

Поляков передавал американцам не только документы, которые содержали обобщенную или сводную информацию, но и многие другие, представлявшие интерес для американцев и дававшие представление о существе проводимых или намечавшихся мероприятий, замыслах и заданиях Центра, их реализации на практике, результатах работы, а также и о техническом ее обеспечении. То есть на деле это выглядело так, что американцы знали о деятельности ГРУ в Индии абсолютно все или во всяком случае самое основное, исключая несущественные детали. Отсюда следовало, что американская разведка в полном объеме была информирована о техническом оснащении разведаппарата ГРУ в Индии, то есть об имевшихся в его распоряжении нескольких способах тайнописи, а также их проявления; о наличии спецконтроля «Вставка», комплекта «Корица» с инструкцией, агентурного фотоаппарата «Ф-67»; контейнеров для заглубления на 4 и 10 фотокассет, изделия «Кедр-3», агентурной станции «Протон», радиостанции «Стрелка» и т.д.

На последней перед отъездом в отпуск конспиративной встрече с Диллоном, состоявшейся в мае 1974 г. в доме американского разведчика, Поляков получил условия связи в Москве, разведывательное задание, шифрблокноты для работы через тайники и почтовый канал, конспиративные адреса в США, образцы открытых текстов для использования при почтовой переписке. Для маскировки названного снаряжения ему тогда же было передано Диллоном удилище спиннинга со встроенным в его рукоятке тайником.

В мае 1974 г. Поляков выехал в отпуск в СССР, вывозя в своем багаже сокрытые предметы шпионской экипировки. Будучи в Москве, подобрал в отпуске несколько мест для организации в будущем связи посредством использования бросовых контейнеров.

По возвращении в начале августа 1974 г. из отпуска в Дели дал об этом знать Диллону через военного атташе Кинга и через несколько дней вышел на заранее обусловленную встречу с ним в магазине при отеле «Оберой».

В течение последующего года пребывания в Индии Поляков провел в магазинах и лавках при отелях «Оберой» и «Ашока», в специально снятом ЦРУ номере в отеле «Оберой», у себя в доме и коттедже Диллона 12 конспиративных встреч, в ходе которых регулярно передавал фотокопии оперативной переписки и в том числе изготовлявшиеся с помощью полученного от американцев приспособления «каталки».

К концу 1974 г. КГБ установил, что Диллон являлся сотрудником ЦРУ, возглавлял секцию и вел активную работу против СССР. Об этом в одной из бесед ему сообщил резидент КГБ в Дели Я.М. Медяник. Полякову стало понятно, что официальные встречи необходимо с Диллоном прекращать и целиком переключаться на конспиративные связи. К тому же в конце марта 1975 г. поступило указание Центра о прекращении всех контактов с Диллоном. Теперь встречи с ним Поляков стал проводить на конспиративной основе в основном в номерах делийских отелей.

В соответствии с разработанным американскими спецслужбами планом, направленным на дальнейшее укрепление авторитета Полякова в глазах руководства ГРУ, с апреля 1974 г. он под видом разработки, а затем и привлечения к секретному сотрудничеству с советской военной разведкой проводил работу со специально подобранным в качестве источника ценной документальной информации техником аппарата военного атташата США сержантом Робертом Марцинковским, завершившуюся в январе 1975 г. в связи с убытием того из Индии.

На одной из конспиративных встреч Поляков подробно рассказал Диллону о руководящем составе ГРУ. Он назвал фамилии, имена, отчества, должности и звания начальника ГРУ, его заместителей, начальников оперативных управлений и основных отделов. Дал им характеристики, рассказал о взаимоотношениях между руководителями.

Затем он поведал американскому разведчику о том, что ГРУ с момента переезда в новое здание получило в свое распоряжение вычислительный центр, оборудованный электронно-вычислительной техникой и занимающий целое крыло здания. Допуск сотрудников в ВЦ осуществлялся только по специальным пропускам. В связи с использованием машинного способа обработки добываемой информации подразделениями ГРУ изменился ранее действовавший порядок. Если прежде можно было часто непосредственно передавать данные в заинтересованные отделы или направления ГРУ, то есть минуя секретариат, то теперь вся информация в обязательном порядке подлежала сдаче туда для последующего введения и обработки на ЭВМ. Собранные, обобщенные и проанализированные данные сосредотачивались в Информации, направлялись в соответствующие подразделения для использования в работе, а также докладывались, наиболее ценные и важные, командованию ГРУ – руководству ВС СССР или в ЦК КПСС.

На предшествовавших отъезду в августе 1975 г. в отпуск заключительных конспиративных встречах с Диллоном Поляков прошел обучение, в ходе которого ознакомился с инструкцией и устройством быстродействующего приемопередатчика, предназначавшегося для использования в условиях Москвы в целях поддержания двусторонней радиосвязи с американской разведкой, практиковался в наборе текстов сообщения, ведении и приеме передач, нанесении тайнописи на внутренних поверхностях конвертов, а также обсудил и отработал условия связи в Москве. Тогда же он получил две шифровальные таблицы для тайнописных сообщений, два письма-прикрытия в незаклеенных конвертах, две инструкции по нанесению и проявлению тайнописи, две инструкции по зашифровке и расшифровке тайнописных сообщений, замаскированные в обложке книги «Винтовочные и пистолетные боеприпасы»; двадцать листов тайнописной копирки в виде изготовленных типографским способом страниц «Для заметок» в справочнике по перезаряжению боеприпасов к стрелковому оружию; инструкцию по связи с американским разведцентром на случай выезда за границу, таблетки для проявления тайнописи, разведывательное задание; условия связи в Москве; шифртаблицы для работы через тайники.

Находясь с 5 августа по 10 октября 1975 г. в отпуске в Москве, Поляков ознакомился с местом тайника «Собака», подобрал фотонегативы панорамы Москвы, открывавшейся из окон его квартиры, необходимые для определения возможности ведения прямой лучевой радиосвязи из нее, а также занимался сбором сведений в интересах американской разведки. В описываемое время Поляков являлся членом Объединенного парткома ГРУ. Когда об этом узнал Диллон, то он попросил его отснять несколько протоколов заседаний парткома, что Поляков и сделал в отпуске, отсняв 2 протокола, один за 1974 г., а другой за 1975 г.

Через несколько дней после возвращения из Москвы в Дели Поляков вышел на заранее обусловленную встречу, проводившуюся в магазине при отеле «Оберой», а затем до отъезда Диллона в мае 1976 г. из Индии провел с ним еще четыре конспиративные встречи у себя в доме и специально снятом ЦРУ номере в отеле «Ашока», в ходе которых передавал американской разведке различного рода сведения и фотокопии служебных документов и получал от нее шпионское снаряжение.

Так, в декабре 1975 г. в номере отеля «Ашока» Поляков получил от Диллона быстродействующий приемопередатчик, тросик дистанционного управления к нему и расписание проведения радиосеансов по связи в Москве в будущем. В феврале 1976 г. на конспиративной встрече получил от Диллона шифровальные таблицы, письма-прикрытия, инструкции по тайнописи, по зашифровке и расшифровке тайнописных сообщений, сокрытые в обложке книги «Жизнь на природе», инструкцию по связи на случай выезда за границу, вшитую в кожаную подложку брелока; шифртаблицы для работы через тайники и кожаный футляр для рыболовных крючков и блесен с потайной полостью в целях провоза и хранения предметов шпионской экипировки. Также было обусловлено, что для связи с американскими спецслужбами Поляков будет использовать полученные в 1975 г. таблетки для проявления тайнописи и тайнописную копирку. В ходе этой встречи он был проинструктирован относительно правил обращения с подзарядным устройством для аккумуляторов приемопередатчика.

На последней встрече с Диллоном, состоявшейся в начале мая 1976 г., Поляков познакомился с новым сотрудником ЦРУ, с которым ему в дальнейшем предстояло поддерживать связь. Личность этого американского разведчика установить не представилось возможным.

На тридцати четырех конспиративных встречах с сотрудником ЦРУ Паулем Диллоном, проведенных в Дели с июня 1973 г. по май 1976 г., Поляков передал американской разведке фотопленки и сведения об организационной структуре Генштаба, ГРУ и других структурных подразделений Министерства обороны СССР, о личном составе резидентур ГРУ в США и Индии, о нелегалах ГРУ в США, методах их подготовки и способах поддержания с ними связи. Американцам были также переданы Поляковым сведения, характеризовавшие заинтересованность советской стороны, в частности ВПК, в получении основных технических данных по заводу тяжелой воды в г. Бароде (Индия) и сведений о технологическом процессе производства тяжелой воды; основных данных по проблеме производства жидкого и твердого водорода; информации о ведущихся разработках в области химического и биологического оружия и средств защиты от оружия массового поражения. Передал он ЦРУ и более 100 выпусков журнала «Военная мысль», издаваемого Генштабом, а также многие, многие другие документы, имевшие грифы «Совершенно секретно. Особой важности».

После отъезда из Индии Диллона и вплоть до окончания срока своей загранкомандировки Поляков поддерживал личную связь с приехавшим на смену американским разведчиком, с которым провел три конспиративные встречи в своем доме и магазине при отеле «Акбар».

В процессе одной из встреч, происходившей в доме Полякова, ему были переданы дополнительно часы-радиосигнализатор, а также подзарядное устройство к приемопередатчику, закамуфлированные в музыкальном стереоцентре «Нейшнл Панасоник» бытового назначения.

За свое преступное сотрудничество со спецслужбами США Поляков получил в Дели от американских разведчиков различные ювелирные изделия из золота и бриллиантов, фотоаппарат марки «Никон», охотничье ружье марки «Ремингтон», а также много разных охотничьих и рыболовных принадлежностей – всего на общую сумму не менее 53 906 рублей.

15 октября 1976 г. Поляков по окончании срока командировки вылетел в Москву, вывезя в своем багаже сокрытые предметы шпионской экипировки.

На работе в Военно-дипломатической академии (1976—1979 гг.). После возвращения из Индии и проведения очередного отпуска за 1976 г. Поляков с 16 июля по 15 декабря 1976 г. находился в распоряжении ГРУ ГШ. 9 ноября 1976 г. на Полякова заместителем начальника ГРУ ГШ контр-адмиралом В.Н. Ващенко утверждается заключение по работе в загранкомандировке в Индии. В нем указывалось, что поставленные на командировку задачи он выполнил, далее в заключение предлагалось, учитывая большой опыт оперативной работы за рубежом и в Центре, политические и деловые качества, склонность к научной работе использовать Полякова на руководящей работе в Академии Советской армии.

Приказом начальника ГРУ от 15 декабря 1976 г. Поляков был назначен начальником 3-го факультета (оперативной разведки) ВДА. На новой должности он был относительно свободен, никакой конкретной работы не выполнял, поэтому решил восстановить связь с американской разведкой. С конца ноября – середины декабря 1976 г. по июнь 1977 г. в соответствии с графиком Поляков провел 9 сеансов двухсторонней радиосвязи, работая из движущегося троллейбуса на американское посольство (ул. Чайковского, 17), а также с Ленинского проспекта в направлении расположенного там же дома 45 и дома 83 по ул. Вавилова, в которых проживали сотрудники посольской резидентуры ЦРУ. В ходе передач он сообщал текущую информацию о себе, сборе сведений, подборе тайника, описание контейнера, а также о своей готовности к проведению тайниковой операции, одновременно получая от американцев указания и рекомендации по конкретным вопросам агентурной деятельности.

Начав свою работу в качестве начальника 3-го факультета ВДА, Поляков занялся изучением соответствующей специальной литературы, имевшей самое непосредственное отношение к роду новой его деятельности. В первую очередь ему пришлось ознакомиться с учебниками по оперативной и военно-стратегической разведке. Изучая их, он решил переснять их, для этого он использовал принесенный из дома фотоаппарат «Никомат», который иногда оставлял в своем сейфе. Он предпочитал этот фотоаппарат, так как он работал почти бесшумно, в отличие от других. В общей сложности в день он перефотографировал 20—30 листов. Эту работу производил в обеденный перерыв, поскольку держать дверь запертой в иные часы рабочего дня было нельзя, это могло привлечь к нему внимание со стороны.

Тайниковую операцию Поляков провел в июне 1977 г. днем, в середине недели. Он в то время находился в очередном отпуске. На 6 кассетах он отснял учебник по оперативной разведке, телефонный справочник ВДА, а также начальную часть учебника по стратегической разведке. Непроявленные пленки в кассетах он обмотал полиэтиленовой пленкой, изоляционной лентой, обмазал «Озекеритом» (горный воск) и обвалял в земле. Получился самый натуральный кусок земли. Описание контейнера передал американцам в одном из радиосеансов связи.

В обусловленные день и время в июне 1977 г. Поляков в Москве с соблюдением мер конспирации заложил за бетонной стеной земляного ограждения в районе пересечения Рочдельской ул. со Средним Трехгорным пер. в условленном месте контейнер и продолжил движение.

На следующий день через установленный дома радиосигнализатор получил подтверждение об изъятии американцами контейнера с материалами из тайника, имевшего условное обозначение «Бани».

Впоследствии с июня 1977 г. по июнь 1978 г. Поляков провел еще 9 сеансов радиосвязи с американской разведкой, в ходе которых уточнил свое разведывательное задание, скорректировал расписание радиосвязи на будущее, а также обусловил проведение новой тайниковой операции по передаче собранных им сведении. Сеансы радиосвязи осуществлял из троллейбуса на американское посольство, с Ленинского проспекта, ул. 26 Бакинских Комиссаров, а также от западной окраины Воронцовского парка и ул. Б. Полянка в направлении домов, в которых проживали американские разведчики.

В одном из радиосеансов связи содержались рекомендации американской разведки по использованию летнего периода для подбора мест будущих тайниковых операций в районе МКАД. А в 12-м радиосеансе американцы просили, по возможности, подобрать материалы по состоянию гражданской обороны в СССР. К этому времени Полякову случайно попался бюллетень ЦК КПСС, содержавший объемную публикацию по итогам состояния гражданской обороны Магаданской обл. Он сфотографировал этот материал.

Через какое-то время в Военно-дипломатической академии проводились учения по гражданской обороне. Воспользовавшись представившейся возможностью, он переснял в порядке выполнения задания американской разведки все материалы по этим учениям, к которым имел доступ в качестве заместителя руководителя учений. Отснятые пленки он относил домой, набирая информацию к очередной тайниковой операции.

В декабре 1977 г. Поляков получил по радиосвязи новое задание от ЦРУ. Американцы просили принять меры по выявлению планов и замыслов советского военного командования относительно использования, в том числе превентивного, ядерного оружия в случае возникновения военного конфликта.

Выполняя это задание, он в журнале «Военная мысль» нашел ряд статей по этим вопросам, а затем переснял их.

Примерно в феврале 1978 г. в академии проводились учения по разведке на фоне начала военных действий на европейском театре. Он в них участвовал в качестве посредника и имел возможность знакомиться с материалами учений. Имея в распоряжении эти материалы, он переснял карту с нанесенной обстановкой, дававшиеся вводные и ставившиеся задачи, а также план учения, списки участников, кто за кого играл, и т.д., то есть сфотографировал все, что попало ему в руки.

В мае 1978 г., используя свои поездки к матери в Щелково, Поляков подобрал два места под тайники, лежавшие по маршруту его движения. Одним из них являлся километровый столб с отметкой «81» на участке МКАД между Ленинградским и Дмитровским шоссе. Вторым – километровый столб с отметкой «101» между Ленинградским и Щелковским шоссе, расположенный недалеко от имеющегося съезда с кольцевой автодороги на Щелковское шоссе.

Американцы в 17-м сеансе радиосвязи остановились на 1-м тайнике, то есть информировали его о том, что для закладки контейнера-кирпича будет использоваться километровый столб с отметкой «81» на МКАД, указали дату и время закладки контейнера и расписали конкретное место, куда необходимо было его положить.

Вторая тайниковая операция проводилась в июне 1978 г., примерно дня через 3 после сеанса по радиосвязи. Готовясь к ней, Поляков подобрал для использования в качестве контейнера кирпич, имевший полую середину, разделенную переборками. Вырубил эти переборки, поместил в образовавшейся полости 5 фотопленок с отснятыми материалами и укрепил с помощью пластилина, которым заделал отверстие. Далее, забрызгал не только названное место, но и весь кирпич в целом цементом, придав ему вид бывшего в употреблении. Тайниковую операцию он проводил в один из будних отпускных дней. В этот день, около 16 часов, прибыл на машине на место. Остановив машину и убедившись в полной безопасности, положил контейнер-кирпич перед километровым столбом с отметкой «81» в 30 см от него. Получалось, что он лежал на обочине на участке между кромкой проезжей части дороги и названным километровым столбом. Для его изъятия нужно было только приостановить машину, съехав слегка на обочину и открыть дверь. Оставив контейнер, Поляков вернулся домой.

Утром следующего дня он увидел горевшую лампочку сигнализатора. Это был сигнал американцев о произведенном ими изъятии контейнера.

Лето 1978 г. Поляков проводил на даче, занимаясь реконструкцией жилого дома. В это же время из Непала прилетел старший сын Александр с семьей, который после окончания МГИМО работал в этой стране по линии МИД СССР. Младший сын, Петр Поляков, окончил Военный институт иностранных языков и был распределен в ГРУ ГШ. Нужно отметить, что особых усилий для поступления сыновей в институты и при распределении их на работу Поляков не прилагал.

В конце августа 1978 г. сын Александр с семьей улетел из Москвы. День его отлета совпал с датой очередного сеанса радиосвязи и по этой причине он не вышел на связь.

19-й сеанс радиосвязи состоялся в начале сентября 1978 г. Поляков работал из движущегося троллейбуса на американское посольство. Он передал, что на связь по расписанию не вышел в связи с тем, что провожал сына в Непал. В сообщении американцев говорилось, что полученные материалы представляют интерес, ждем следующие.

Осенью 1978 г. Поляков был приглашен на беседу к заместителю начальника ГРУ ГШ вице-адмиралу В.П. Ващенко. В разговоре Ващенко предупредил его, чтобы он готовился к выезду в новую командировку в Индию. Генерал-майор В.Н. Фекленко, являвшийся военным атташе при посольстве СССР в Индии, по словам вице-адмирала, «бомбардировал» начальство рапортами, в которых просил в связи с тяжелой болезнью матери сменить его на этом посту. Просьбу Феклейко решили удовлетворить, к тому же этот генерал был замечен в злоупотреблении спиртными напитками.

Затем Поляков был командирован на месяц в ЛВО для подбора кандидатов на поступление в Военно-дипломатическую академию. На связь с американцами он вышел только в декабре 1978 г., в один из заранее запланированных графиком дней, это был 20-й по счету сеанс радиосвязи. Он передал, что выезжал в Ленинград для подбора слушателей в академию. Приступил к накоплению материалов для последующей передачи через тайник.

К этому времени Поляков закончил переснимать учебник по военностратегической разведке, переснял имевшуюся в наличии инструкцию по ведению секретного делопроизводства в Министерстве обороны СССР, приказ министра обороны СССР об итогах боевой и политической подготовки за 1978 г., выборочно из бюллетеней ЦК КПСС статьи с разъяснениями проводимого КПСС внешнеполитического курса, а также и по внутриполитическим проблемам и вопросам. Одновременно с этим снял списки выпускников всех факультетов ВДА за 1979 г., а также фамилии кандидатов на поступление.

В начале июня 1979 г. состоялся 24-й сеанс радиосвязи с американцами. Поляков подтвердил о своей готовности к работе через тайник «Тран» на правой обочине Ярославского шоссе при движении к Москве возле дорожных знаков «Конец населенного пункта Тарасовка» – «Начало населенного пункта Челюскинский». Американцы сообщили, что готовы к приему, назвали конкретный день июня и напомнили сигнал изъятия контейнера.

Все имевшиеся кассеты Поляков закамуфлировал в кирпич-контейнер точно таким же образом, как и в ходе предыдущей тайниковой операции. В обусловленный день он выехал на машине и заложил контейнер.

В июне 1979 г. Полякову окончательно стало известно о предстоящей новой командировке в Индию. Вскоре он прошел медицинскую комиссию. Исходя из этого, во время своего последнего, 25-го сеанса радиосвязи с американской разведкой в июне 1979 г. сообщил, что дальнейшую работу он прекращает, радиостанцию консервирует, так как готовится к командировке в Индию на прежнюю должность. От американцев получил подтверждение о благополучно проведенной операции по изъятию контейнера из тайника «Тран».

В соответствии с планом подготовки к выезду в новую командировку в Индию Поляков в управлениях и подразделениях ГРУ прошел соответствующую подготовку. В Информации он обратил внимание на несколько телеграмм по вопросам состояния вооруженных сил Индии и военно-политической обстановке в стране. Сотрудники Информации ему объяснили, что это телеграммы военного атташе США в Индии своему руководству, дешифрованные советской военной разведкой. Понимая важность полученной информации, он выбрал из этих телеграмм наиболее значимую информацию и несколько раз перечитал, постаравшись запомнить текст сообщения и последовательность его изложения. Это было необходимо ему для того, чтобы впоследствии почти документально подтвердить американским разведчикам полученные сведения о производимом советскими спецслужбами перехвате и дешифровании их радиосообщений. Об этом Поляков сразу рассказал американскому разведчику Вальдемару, с которым поддерживал связь во второй своей командировке в Индии.

Поляков назначался старшим оперативным начальником разведаппаратов ГРУ ГШ в Индии и на него возлагалась ответственность за состояние разведывательной работы аппаратов военно-стратегической разведки в Дели и Бомбее.

Тут следует отметить, что в середине 1979 г. с советской стороны поступил запрос индийским властям в отношении выдачи агремана Полякову. Его кандидатуру поддерживал посол СССР в Индии Ю.М. Воронцов. Индийские власти не хотели давать свое согласие на приезд Полякова в качестве военного атташе. Причиной этому служило то, что в их практике не встречалось назначений одного и того же человека в одну и ту же страну военным атташе белее одного раза. С помощью Ю.М. Воронцова, которому удалось в присутствии генерал-майора В.Н. Фекленко убедить руководителей индийской разведки в том, что здесь ничего страшного нет. Через некоторое время агреман Полякову был выдан.

Перед выездом в свою вторую командировку в Индию Поляков не раз вспоминал дело Огородника. Ему о нем как-то рассказал сотрудник КГБ С.М. Лебедев, которого знал со времени первой командировки в Индию, где он являлся офицером безопасности советского посольства. Так вот Лебедев рассказал ему, что органами КГБ был захвачен американский агент – сотрудник МИД СССР, который сумел при задержании отравиться, раскусив ампулу с ядом, вмонтированную в его ручку. При этом Лебедев поведал ему, как КГБ удалось выйти на американского шпиона. Из его слов следовало, что советский источник в США проинформировал КГБ о наличии у американцев агента в МИД. КГБ занялся поиском, и для обнаружения источника утечки информации к американцам ряду сотрудников МИД предоставляли возможность знакомиться с различными важными документами. Вскоре пришло сообщение от советского агента в США о получении американцами документа или сведений, с которыми знакомился Огородник. Так КГБ вышло на него.

Из разговора с Лебедевым Поляков сделал соответствующие выводы, приняв решение, что если ему вдруг представится возможность ознакомиться с какими-то материалами, выходящими за круг служебных обязанностей или содержащими чрезвычайно важную информацию, то о них он никогда не будет сообщать американцам из соображений собственной безопасности.

Нужно заметить, что вторичное командирование Полякова в Индию было не совсем понятно не только для него самого, но и для ряда работников ГРУ. Во-первых, его предыдущая работа в Индии, хотя и была оценена удовлетворительно, но прошла не без недостатков. В то время руководство ГРУ много занималось возникшей конфликтной ситуацией между рядом его оперативных работников, завершившейся отзывом 4 офицеров из страны. Во-вторых, в данное время у Полякова со здоровьем было совсем не в порядке, его уже длительное время мучило очень высокое артериальное давление и его с таким давлением отправляли в длительную командировку в страну с жарким климатом. В-третьих, он уже больше 3 лет не работал в центральном аппарате ГРУ, отошел от оперативной работы, не имел никакого отношения к данному направлению и, следовательно, для всех являлся человеком со стороны. Все это являлось для Полякова темой для постоянных размышлений и анализа возникшей проблемы. Конечно, жизнь и работа в условиях постоянной угрозы разоблачения со стороны советской контрразведки, не оставлявшее его ни на минуту напряжение, безусловно, сказывалось и на состоянии его здоровья, и на восприятии и оценке жизненных ситуаций. Он много думал и пришел к выводу о проводимой органами КГБ и руководством ГРУ его разработке по подозрению в шпионаже. Он понимал, что за столь длительный срок сотрудничества с американскими спецорганами было просто невозможно не допустить каких-то ошибок, которые, взятые порознь или в совокупности, вполне могли послужить основанием для возникновения соответствующих подозрений в отношении него.

Пытаясь разобраться по мере возможности в создавшемся положении, Поляков в разговоре с начальником Управления кадров ГРУ генерал-лейтенантом С.К. Изотовым высказался о своем нежелании выезжать в новую командировку в Индию. Выяснил, что Изотов абсолютно непричастен к выдвижению его кандидатуры на эту должность. Как сказал ему начальник Управления кадров ГРУ, данное решение принято самим начальником ГРУ генералом армии П.И. Ивашутиным. Поляков понял, что отказываться от поездки нельзя.

В начале декабря 1979 г. Поляков был приглашен на беседу к Ивашутину. Беседы у него с Петром Ивановичем не получилось, так как постоянно трезвонили телефонные звонки. Находясь в кабинете начальника ГРУ, он стал свидетелем крайне интересного разговора, содержавшего сверхважную и ценную разведывательную информацию. Речь шла о том, чтобы переодеть в афганскую военную форму еще две-три группы советских солдат из состава диверсионной бригады ГРУ и направить в Афганистан для захвата аэродромов. В любом другом случае Поляков мог бы считать получение этих сведений как большую удачу, но тогда он отнесся крайне настороженно к этому, учитывая сложившееся впечатление относительно своей разработки со стороны советской контрразведки, и потому рассматривал данный разговор Ивашутина по телефону исключительно в свете вышеупоминавшегося рассказа сотрудника КГБ Лебедева о выявлении агента ЦРУ в МИД СССР, то есть в качестве правильности своего подтверждения о проводимой КГБ при участии руководства ГРУ его разработки. В конце концов весь инструктаж свелся к тому, что Ивашутин спросил о его готовности к выезду и пожелал успешной работы.

В период подготовки в Центре к 2-й командировке в Индию Поляков ознакомился с новым положением о ГРУ, согласно которому получалось, что с этого времени старшие оперативные начальники и резиденты ГРУ в странах практически полностью лишались всяких оперативных прав, полномочий и какой-либо самостоятельности в своей работе. Дело в том, что новое положение обязывало даже заведение любого нового знакомства для последующего изучения (не говоря уж о вербовке) предварительно согласовывать с Центром. Это в значительной степени осложняло для него поддержание контактов с американскими разведчиками в Индии на легальной основе. Кроме того, по всему чувствовалось, что в ближайшее время должна резко измениться обстановка в Афганистане, а, следовательно, и вокруг советского посольства в Индии. Поляков сделал вывод, что сразу по прибытии в Индию он, не мешкая, восстановит связь с американцами и затем будет поддерживать ее исключительно на конспиративной основе.

Собираясь к отъезду, он взял с собой часы-радиосигнализатор и коробочку с таблетками для проявления тайнописи. И то и другое счел нежелательным оставлять дома. Радиоприемник вместе с инструкцией и условиями радиосвязи в Москве спрятал в квартире, поместив в полости вентиляционного канала в ванной комнате. Туда же положил и разведзадание. Письма-прикрытия, шифртаблички для нанесения тайнописи, инструкции по ее нанесению, а также по зашифровке и расшифровке тайнописных сообщении оставались в том же виде, как и были, то есть заклеенными в обложке книги «Жизнь на природе».

Снова в Индии (1979—1980 гг.). В середине декабря 1979 г. Поляков вылетел в Дели, жена его осталась по семейным делам дома и прибыла в Индию перед самым Новым годом.

Он сразу же постарался восстановить связь с американской разведкой. В этих случаях на приемах по случаю отъезда В.Н. Фекленко и своего прибытия в Индию беседовал на эзоповском языке с военным атташе и тот обещал ему скорую встречу с сотрудником ЦРУ.

Надо отметить, что во время представления его в Дели по поводу вступления в должность официальным индийским властям, а также военным атташе других стран, большинство из них не скрывали своего удивления по поводу вторичного направления Полякова в Индию. В практике подобные случаи были столь редки, что невольно вызывали у представителей дипломатического корпуса и местных должностных лиц любопытство, а то и настороженность. Не только в Индии, но и в других странах, где до этого побывал Поляков с женой, считалось, что второй раз разведчика-руководителя в одно и то же государство направляли только в особых случаях, в силу его прежних заслуг или каких-то профессиональных особенностей, когда его личное присутствие было крайне необходимо. Отсюда и была такая реакция на появление Полякова на должности военного, военно-воздушного и военно-морского атташе при посольстве СССР.

Прошло всего три дня, и Поляков получил приглашение на ланч к военному атташе США. Естественно, никому из своих сотрудников не стал говорить об этом, а легендировал свой отъезд в город полученным приглашением от одного индуса – организатора ближайшей охоты.

В доме у военного атташе США и состоялось знакомство Полякова с американским разведчиком Вальдемаром, работавшим в посольстве США в Индии под прикрытием должности атташе. С этого момента и до отъезда из Дели в Москву в июне 1980 г. Поляков поддерживал связь только с этим американским разведчиком. На вид ему можно было дать от 28 до 32 лет. Был он ниже среднего роста, фигура рыхловатая, по-видимому, со спортом разведчик не очень дружил, лицо славянского типа, все заросшее. Одевался небрежно, что, по всей видимости, объяснялось его должностью прикрытия. В обращении с Поляковым всегда был деликатным и внимательным, а иногда и заискивавшим, то есть можно сказать, что он вел себя как студент с уважаемым профессором, от которого многое зависит. Таким он оставался на всех конспиративных встречах. Изменилась, правда, только его внешность. По совету Полякова он после первой встречи сбрил усы и бороду.

На встречу с Вальдемаром Поляков взял с собой несколько журналов «Военная мысль» из числа накопившихся в резидентуре со времени его отъезда из Индии в 1976 г., а также кассету с фотопленкой снятых в Москве документов, которая не уместилась в контейнере при последней закладке в тайник «Тран».

Вальдемар рассказал ему, что фотографии всех документов, присланных через тайники в американский разведцентр, получились хорошими, «как надо». Поляков рассказал американцу об увиденных в Центре перехваченных и расшифрованных советскими дешифровальными службами телеграфных сообщений военного атташе США в Индии своему руководству. Поляков предупредил американского разведчика, что необходимо принять соответствующие меры против этого. Сообщение ошеломило Вальдемара, он решительно заявил, что такого не может быть и уважаемый господин генерал ошибается. Тогда он пересказал ему содержание тех сообщений, полагая, что не сложно будет убедиться при сличении им сказанного с текстом телеграмм. Американец обещал в срочном порядке проверить эту информацию. Об услышанном в кабинете начальника ГРУ Ивашутина в телефонном разговоре относительно направления советских подразделений в Афганистан для захвата аэродромов Поляков рассказывать не стал из соображений личной безопасности.

Затем были намечены порядок и условия проведения дальнейших конспиративных встреч с учетом сложившейся ситуации в отношениях между военными представительствами социалистических и капиталистических стран. Было решено отказаться от встреч в гостиницах и перенести их проведение в книжные магазины, располагавшиеся возле делийских рынков. Данный вариант отрабатывался с учетом увлечений Полякова литературой и в связи с этим его частыми посещениями различных книжных лавок и магазинов. Остановились проводить встречи в дневное время, в основном в предобеденное.

Тут следует отметить, что в конце 1979 г. резко осложнилась международная обстановка. После ввода в ДРА ограниченного контингента советских войск представители практически всех стран, за исключением социалистических, прекратили с советскими гражданами все контакты. Возглавили эту провокационную кампанию американцы, а за ними потянулись многие зависимые от них страны. С этого момента советских граждан никуда не приглашали и к ним никто не приходил. Только к весне 1980 г. представители социалистических стран сами стали организовывать свои приемы, посещая друг друга в таком узком кругу.

Контакты с местным населением также были сведены на нет. Близ территории советского посольства часто проходили антисоветские манифестации, реакционно настроенные лидеры разных партий готовили против советских граждан провокации, поэтому выходить за пределы городка без соответствующего разрешения никому не позволялось. В такой обстановке было трудно устанавливать новые связи, поддерживать прежние контакты. Поляков отказался даже от поездок на охоту и рыбалку.

На первой встрече, обсудив все вопросы и отработав примерный график встреч на будущее, Вальдемар спросил, как господин генерал распорядится относительно времени передачи и размера потребных ему денежных сумм. При этом американский разведчик пояснил, что они готовы, как и прежде, предоставлять в его распоряжение любые суммы, как только он их запросит. Учитывал, что данная командировка за границу наверняка являлась для него последней, что сама продолжительность ее, как представлялось ему, могла оказаться меньшей по сравнению с прочими, а также произошедший за последние годы значительный рост цен на продукты и товары, то Поляков ответил Вальдемару, что ему потребуются теперь несколько большие суммы, чем получал раньше. Конкретного размера он не назвал, оставив на усмотрение американского разведчика.

В дальнейшем с января по июнь 1980 г. Поляков провел еще 9 конспиративных встреч с сотрудником ЦРУ Вальдемаром, в ходе которых передал собранные по службе сведения, а также материалы оперативной переписки разведаппарата с Центром и получил различные предметы шпионской экипировки.

Так, на явке в феврале 1980 г. в книжном магазине возле рынка «Хан Маркет» Поляков получил новый быстродействующий приемопередатчик и программу радиосвязи с американской разведкой в Москве. Тогда же он возвратил вывезенный из СССР для проверки использовавшийся радиосигнализатор.

На встрече в июне 1980 г. перед отъездом в отпуск в СССР Поляков получил от Вальдемара «Новую стандартную энциклопедию рыболова-спортсмена» на английском языке с закамуфлированными в обложке письмами прикрытия, шифртаблицами, инструкциями по их использованию при зашифровке тайнописных сообщений, инструкциями по нанесению и проявлению тайнописи; подзарядное устройство марки «Сони», комплект аккумуляторных батарей марки «Кадника» для приемопередатчика; инструкцию по связи с американским разведцентром на случай выезда за границу, вшитую в кожаную подложку брелока для ключей, условия связи на Москву на случай невозвращения из отпуска – тайник «Киев» и место постановки графического сигнала о готовности к проведению данной тайниковой операции «Ботинки».

В ходе этих конспиративных встреч Поляков передал американской разведке пленки со следующими документами:

указаниями Центра по разведывательной работе на 1980 г.;

письмом Центра с оценкой и анализом работы, проделанной разведаппаратом в 1979 г. и т.д.

Тогда же он сообщил американцам:

данные на 55 генералов и офицеров из числа руководящего состава ГРУ, политотдела, Управления кадров, 1—6-го, 8—11-го оперативных управлений и Информации, 1-го и 2-го специального направлений по состоянию на 1979 г.;

о состоянии и результатах работы дешифровальной службы ГРУ;

о принадлежности к КГБ СССР 23 офицеров, работавших под прикрытием различных должностей советских официальных представительств в Индии и др.

На конспиративных встречах Вальдемар передал Полякову 25 тысяч индийских рупий и 500 долларов США.

На десятой встрече, состоявшейся в доме Полякова, Вальдемар с каким-то уныло-виноватым видом рассказал о том, что в апреле 1980 г. в США, в нью-йоркском издательстве «Харпер» вышла книга бывшего сотрудника ЦРУ Д.К. Мартина, в которой в документально-публицистической форме освещалось противоборство американских и советских спецслужб с конца 30-х по начало 70-х годов. Как указывается в книге, в работе нал ней были использованы многочисленные документы, с которых был снят присвоенный им ранее гриф секретности. В качестве главных героев повествования с американской стороны выступали сотрудники ЦРУ У.К. Харви и Дж. Дж. Энглтон, с именами которых связаны такие известные события, как сооружение берлинского тоннеля, расследование дела супругов Розенберг, пресечение деятельности К. Филби, организация заговоров с целью убийства Ф. Кастро и др.

В книге раскрывался один крайне важный эпизод из деятельности американских спецслужб. В выдержке, процитированной Вальдемаром, говорилось, что в начале 60-х годов на контакт с ФБР вышел один офицер ГРУ из числа сотрудников Постоянного представительства СССР при ООН и предложил свои услуги для работы против своей страны.

Вальдемар тут же начал заверять, что здесь речь идет не о Полякове, а о сотруднике ГРУ Чернове, о котором кое-что знал их бывший сотрудник, автор этой книги. Поляков же ему не был известен. Техник Нью-Йоркской резидентуры Чернов, рассказывал Вальдемар, являлся наркоманом, и он в 1962 г. обратился в ФБР за получением наркотиков в обмен на информацию.

Как поведал Полякову Вальдемар, Чернов передавал американцам средства тайнописи и другие материалы, к которым имел доступ по роду службы. По возвращении Чернова из командировки в СССР с ним американцы поддерживали связь в течение двух лет в Москве, а затем потеряли его из поля зрения.

Рассказывая все это, Вальдемар очень волновался, говорил, что Поляков находится на грани провала и все из-за этой проклятой книги, к которой ЦРУ не имеет никакого отношения. Ведь он может случайно попасть под подозрение советских контрразведывательных органов.

Позже, оставшись один, Поляков попытался разобраться в создавшейся ситуации и понять, для чего, с какой целью ему было сообщено о Чернове. Постепенно у него созрело мнение, что в своей логике рассуждений американцы не пошли дальше существовавших у них представлений о постановке судебной системы и процесса доказывания вины человека. По законам США, каждый человек сам обязан доказывать свою невиновность и в связи с этим волен приводить соответствующие доказательства. Следовательно, как понимали американцы, если такая проблема встанет перед их особо ценным агентом «Бурбоном», то ему будет достаточно указать на Чернова как человека, вызывавшего у него подозрения и раньше, и тогда заинтересуются и займутся им, он признается и в конце концов подозрение с «Бурбона» будет полностью снято, а сам вопрос будет исчерпан. То есть, как получалось у Полякова, они «отдали» ему Чернова сознательно, тем более что связь с ним давно утрачена и он для них безвозвратно потерян.

Тут следует ради объективности отметить, что Поляков в период нахождения во второй командировке в США неплохо знал Чернова и общался с ним. Он не раз обращал внимание на некоторые странности в поведении этого человека. Так, он замечал, что по всем признакам техник резидентуры вел себя, как пьяный человек, и в то же время совершенно не ощущалось никакого запаха. Поляков как-то однажды поинтересовался у него, не клизмой ли он вводит в себя спиртное, на что тот рассмеялся. После этого сообщения Вальдемара все стало на свои места.

В конце беседы на этой же десятой конспиративной встрече Вальдемар завел разговор о том, что ЦРУ готово в любое время принять Полякова у себя на тех же условиях, о которых ему не раз говорилось и раньше, то есть с сохранением звания и высокой материальной обеспеченности как в данное время, так и в будущем. Вальдемар не раз ему повторил, что его ценят и он не будете стесненным или ущемленным ни в чем.

Поляков тут же вспомнил разговор с Диллоном, происшедший в 1-й командировке в Индии, который говорил, что они предоставят ему возможность жить в США, там, где он захочет, работать советником или консультантом с сохранением звания, а затем он будет получать пенсию наравне с их сотрудниками соответствующего должностного положения. Тогда Диллону он ответил, что Америку любит, но жить у них не сможет.

Точно так же Поляков ответил и Вальдемару, заявив, что при всех условиях будет нести свой крест до конца, но в США переезжать не намерен.

27 июня 1980 г. Поляков вылетел в СССР в отпуск, вывозя в своем багаже часть шпионской экипировки.

Конец «Бурбону» (1980—1988 гг.). По прилете в Москву Поляков отчитался в Центре о проделанной работе в Индии и ушел в очередной отпуск, хотя и понимал, что над ним сгущаются тучи, тем не менее каких-либо изменений в поведении руководства пока не замечал и ожидал дальнейшего развития событий.

По возвращении из отпуска представился начальнику 2-го управления ГРУ генерал-лейтенанту В.Г. Молчанову, который в беседе рассказал, что из КГБ в ГРУ поступил документ, согласно которому Поляков в связи с производившимися встречами с индусом Митрой в Дели попал в поле зрения индийских контрразведывательных органов. Вскоре индийским контрразведчикам стало известно о передаче Митрой ему каких-то документов. Генерал Молчанов зачитал некоторые выдержки из письма КГБ и заявил, что данные обстоятельства заставляют отложить на какое-то время возвращение Полякова в Индию. Поляков понял, что положение его становится все хуже и хуже, но пока ничего из шпионской экипировки уничтожать не стал.

С начала октября по 15 ноября 1980 г. Поляков находился в распоряжении ГРУ. В ноябре 1980 г. его буквально в принудительном порядке направили на диспансеризацию и вскоре положили на обследование в госпиталь им. Бурденко, где он находился больше месяца. За это время у него подтвердили ишемию сердца, повышенное давление, болезнь почек и еше кучу болезней. После выхода из госпиталя стало известно, что «что по состоянию здоровья» он отстранен от дальнейшей командировки, что явилось для него серьезным сигналом опасности. К тому же в полу кухни он обнаружил дырку, просверленную снизу. Он еше раз пришел к выводу, что находится под контролем. И вот здесь он решил предпринять срочные меры по уничтожению всех имевшихся у него компрометирующих материалов. Вынул закамуфлированные в книге «Жизнь на природе» письма-прикрытия, инструкции, шифрблокноты и все сжег в туалете. Затем вынул из тайничка оба радиопередатчика, отвез на дачу и там уничтожил, рассеяв потом все остатки. Таким образом избавился от всего, что могло бы свидетельствовать о его связи с американской разведкой. Все… кроме инструкции, находившейся в подложке брелока. Он его просто потерял в своей квартире, а потом и вообще забыл о нем. Именно этим объясняется, что инструкция оказалась не уничтоженной. Тайнописную копирку не стал уничтожать, понимая, что никто и никогда не сможет ее найти. Ни о каком поддержании связи с американцами он даже и не помышлял, было не до того.

По существу, единственными компрматериалами на этот момент являлись те, которые находились в Индии. Поляков понимал, что его дальнейшее положение в значительной мере будет зависеть от того, найдут или не найдут в его вещах в Индии таблетки для проявления тайнописи или инструкции в письме-прикрытии, замаскированные в обложке «Энциклопедии рыболова». С трепетом он ждал доставки в Москву багажа.

В этот же период Поляков стал иногда замечать за собой на улице слежку. Сложившаяся обстановка была такова, что ему стало совершенно ясно – работу с американцами надо окончательно прекращать в связи с его активной разработкой.

Наконец, в конце 1980 г. поступил багаж. В связи с организованным на таможне досмотром вещей Полякову стало понятно, что это сделано с целью сокрытия следов, которые могли бы свидетельствовать о проверке их в Индии. Формальным предлогом для досмотра послужило наличие в багаже малокалиберной винтовки марки «Винчестер», выменянной у военного атташе США в Индии полковника Кинга в период его первой командировки в Индию. С тех пор эта винтовка оставалась в распоряжении офицеров атташата и тут вдруг оказалась в его багаже.

Разбирая багаж дома, Поляков вздохнул с облегчением: таблетки для проявления тайнописи и «Энциклопедия рыболова» были в целости и сохранности. Это немного успокоило его, и он не стал их даже сразу уничтожать. Уничтожил он все прибывшее из Индии лишь весной 1986 г.

12 января 1981 г. Поляков приказом министра обороны СССР был назначен начальником направления ГРУ. И тут вдруг его поставили в известность, что нет необходимости в его ежедневных приходах на работу, предложив оставаться дома, а, когда возникнет необходимость, его вызовут. 31 августа 1981 г. Поляков был уволен в запас по ст. 59 п. «б» (по болезни) в соответствии с положением о прохождении воинской службы офицерским составом ВС СССР.

Не желая сидеть дома без работы, он устроился на какую-то административную должность в НИИ русского языка им. А.С. Пушкина. Однако ему там не очень понравилось, и он через два месяца уволился и с тех пор больше нигде не работал. С этого периода и до последних дней в теплое время года он почти постоянно находился на даче в Челюскинской, перестраивая ее, на охоту почти не выезжая, но зато стал заядлым грибником, часто бродил по ближним к Челюскинской лесам. С наступлением холодов возвращался домой и до следующей весны погружался в общественно-партийную деятельность. Активно участвовал в жизни парторганизации ЖЭК № 1, где входил в состав партбюро. Постоянно где-то выступал с лекциями, ходил на встречи с молодежью. Зимними днями часто не выхолил из кабинета, занимаясь подготовкой статей для журнала «Охота», отвечал на письма читателей, рецензировал готовившиеся к печати материалы. И так жизнь его текла вплоть до ареста 7 июля 1987 г.

* * *

24—27 ноября 1987 г. Военная коллегия Верховного суда СССР в закрытом судебном заседании с участием государственного обвинителя – главного военного прокурора генерал-лейтенанта юстиции В.С. Попова и защитника – адвоката Московской городской коллегии адвокатов В.И. Скуратовича рассмотрела уголовное дело в отношении Д.Ф. Полякова.

Он полностью признал себя виновным в измене Родине в форме шпионажа. 27 ноября 1987 г. Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила его к смертной казни с конфискацией имущества и лишением государственных наград и воинского звания.

4 марта 1988 г. постановлением Президиума Верховного Совета СССР было отклонено ходатайство о помиловании Полякова Д.Ф., осужденного к исключительной мере наказания. В данном постановлении говорилось: «Рассмотрев ходатайство о помиловании Полякова Д.Ф., осужденного Военной коллегией Верховного суда СССР к смертной казни, предложения в связи с этим Верховного суда СССР и Прокуратуры Союза ССР, ввиду исключительной тяжести совершенных им преступлений, Президиум Верховного Совета СССР постановляет:

Отклонить ходатайство о помиловании Полякова Дмитрия Федоровича, рождения 1921 г., уроженца гор. Старобельска Ворошиловоградской обл.

Председатель Президиума Верховного Совета СССР

А. Громыко

Секретарь Президиума Верховного Совета СССР

Т. Ментешашвили

Москва, Кремль 4 марта 1988 г.».

Приговор Военной коллегии Верховного суда СССР в отношении Полякова приведен в исполнение 15 марта 1988 г.

Так закончил свой путь «суперкрот XХ века» Д.Ф. Поляков.

Глава 3

«Оборотень» из ГРУ

В поисках неизвестного американского шпиона. 25 января 1977 г. оператор службы «Р» ВГУ КГБ при СМ СССР на одном из объектов принял по линии связи зашифрованную радиограмму Франкфуртского радиоцентра ЦРУ, состоявшую из множества чисел. Это был первый зафиксированный советской радиоконтрразведкой сигнал о том, что в СССР начал действовать неизвестный американский агент. С этого времени оперативные работники, осуществлявшие радиоконтрразведывательную работу на территории СССР, стали регулярно принимать односторонние передачи этого радиоцентра американской разведки, передачи его велись на центральные области европейкой части СССР. Лучшие аналитики шифровки и дешифровки пытались расшифровать принимаемые радиограммы, но эти попытки были безуспешными.

В это же самое время в ходе работы по резидентуре ЦРУ в Москве контрразведчики стали отмечать, что американцы готовились к проведению каких-то операций, которые вообще не вписывались в известные подразделения ВГУ, действующие в то время дела и оперативные игры.

На созванном оперативном совещании отмечалось, что совпадение новой радиолинии с активностью резидентуры ЦРУ не простое, оно связано, по-видимому, с подготовкой американцев к какой-то операции, поэтому начальник 2-го главка Г.Ф. Григоренко потребовал принять меры по усилению работы по этому сигналу на всех других направлениях.

Принятые оперативниками меры по повышению бдительности и усилению работы сделали свое дело. Уже 9 февраля работники цеха № 2 Международного почтамта обратили внимание на письмо, адресованное в США, в котором просматривались какие-то еле заметные штрихи. На основании ст. 396 Почтовых правил Министерства связи СССР данное почтовое отправление за границу решено было не отправлять, а передать на решение органов КГБ при СМ СССР. Письмо это было направлено в 1-й отдел Управления «А» ВГУ, сотрудники которого непосредственно были заняты поиском неизвестного агента. Посовещавшись, начальник указанного отдела полковник Б.И. Орешкин направил письмо руководству ОТУ КГБ, чтобы получить по нему заключение специалиста.

При обработке поверхности письма специальными методами был выявлен тайнописный текст, состоявший из 353 пятизначных групп.

Анализируя содержание открытого и тайнописного текстов, оперативники пришли к выводу о том, что в данном случае органы КГБ вышли на действовавшего в СССР американского агента из числа советских граждан.

Шаблонное содержание открытого текста письма без привязки к конкретным событиям и фактам, имевшим отношение к программе иностранных туристов в Москве, от имени которого написано письмо, давало основание считать, что оно было заготовлено заранее в разведцентре противника и через тайник или другие нелегальные каналы, а может и лично за границей было передано агенту.

Здесь нужно отметить, что спецслужбы США использовали почтовый канал в своей практической работе уже довольно давно. Столь длительный перерыв они использовали для изобретения такого новшества: на заранее подготовленном письме ставилась конкретная дата (в данном письме – 7 февраля), то есть агент обязан был отправлять шпионские сообщения строго по предписанному ему расписанию.

В связи с тем, что тайнописное сообщение заканчивалось трижды повторением в русской транскрипции слова «конец», а открытый текст письма был исполнен иностранцем, оперативные работники сделали предположение, что автор агентурного письма, по-видимому, не владел английским языком или владел им слабо.

С целью обнаружения и пресечения преступной деятельности неизвестного агента руководством ВГУ и ОТУ была создана оперативно-разыскная группа. По заданию Г.Ф. Григоренко его сотрудники занялись разработкой плана агентурно-оперативных и разыскных мероприятий по поиску этого агента.

11 февраля 1977 г. начальник ВГУ генерал-лейтенант Г.Ф. Григоренко и начальник ОТУ КГБ генерал-лейтенант М.К. Ермаков подготовили записку в КГБ при СМ СССР, в которой подробно рассказали о перехвате агентурного письма с тайнописным шифрованным текстом и принимаемых агентурно-оперативных и разыскных мероприятиях по делу шпиона.

14 февраля 1977 г. с указанной запиской ознакомился председатель Комитета госбезопасности Ю.В. Андропов. Без сомнения, Юрий Владимирович остался доволен работой своих оперативных служб, так как никаких исправлений или пометок он на записке не оставил.

В этот же день в целях организации розыска автора агентурного отправления с наличием тайнописного шифрованного сообщения, накопления и анализа поступающих материалов завели дело оперативного розыска под кличкой «Капрал». В тот же день, 14 февраля 1977 г., постановление на заведение этого дела утвердил заместитель начальника ВГУ генерал-майор К.М. Булдаков.

План агентурно-оперативных мероприятий по розыску агента американских спецслужб «Капрала» был утвержден начальником 2-го главка Г.Ф. Григоренко 25 февраля 1977 г.

Согласно этому плану, для осуществления мероприятий, связанных с поиском «Капрала», была создана оперативно-разыскная группа.

Сотрудники группы, выполняя требования плана, начали просмотр архивных дел с окраской «шпионаж», сданных за последние 5 лет в Центральный архив КГБ при СМ СССР. Опытные разыскники-почеркисты сличали почерка фигурантов дел с агентурным письмом разыскиваемого «Капрала». По материалам архивных дел 13-го отдела ВГУ было выделено 100 человек, которые в период пребывания за границей нарушали нормы поведения советских граждан за рубежом. Из этого числа было выделено и взято в проверку 50 человек.

Согласно плану, изучались учетные материалы, имевшиеся в ОТУ, на лиц, переписывавшихся с капиталистическими странами. Сходства почерков учетных материалов с почерком «Капрала» не было выявлено. В то же время было выявлено прохождение в ФРГ двух открыток с явно условным текстом, отправленных из Москвы 9 декабря 1976 г. и 6 февраля 1977 г. Отправитель, по всей вероятности, иностранцем не являлся.

Одновременно с этим проводился анализ материалов о фактах устремлений противника к объектам оборонного значения и утечки к противнику секретной информации.

Работа по розыску «Капрала» ширилась и велась все активнее, казалось, кольцо вокруг шпиона вот-вот сомкнется, но пока он оставался неуловимым. Не только неуловимым, но он продолжал действовать.

22 марта 1977 г. в ходе обработки исходящей за границу корреспонденции, поступившей со второго почтового маршрута гор. Москвы, на основании обобщенных признаков агентурных писем был отобран документ, следовавший в США, в котором был опять обнаружен тайнописный текст, состоявший из 194 пятизначных цифровых групп.

Открытое письмо было написано на английском языке на двух листах, датировано 17 марта 1977 г., проштемпелевано на Главпочтамте 19 марта.

Проведенный специалистами ОТУ КГБ анализ показал, что почерк исполнителя открытого, а также тайнописного цифрового текста имел полное сходство с исполнителем выявленного 9 февраля 1977 г. агентурного письма разыскиваемого «Капрала».

Открытый и тайнописный тексты, а также конверт агентурного письма были сфотографированы и с него взята одорологическая проба.

Задержанный почтовый поток и второе исследуемое письмо с согласия председателя КГБ Ю.В. Андропова от 24 марта 1977 г. были отправлены по адресу. Докладывая Ю.В. Андропову об этом письме, начальник ВГУ Г.Ф. Григоренко подчеркнул, что созданная из наиболее опытных сотрудников оперативно-разыскная группа делает все возможное, принимает все необходимые меры по розыску американского агента.

Ю.В. Андропов попросил Григория Федоровича передать всем сотрудникам, занятым в операции по розыску «Капрала», слова благодарности и выразил уверенность, что шпион скоро будет обезврежен.

Сотрудники группы с утроенной энергией продолжили розыск «Капрала». Согласно плану агентурно-оперативных мероприятий по его розыску, утвержденному 25 февраля 1977 г. генерал-лейтенантом Г.Ф. Григоренко, были проведены экспертные исследования почерковых особенностей открытого и тайнописного текстов документов, исполненных «Капралом» 7 февраля и 17 марта 1977 г., отправленных на подставные адреса в США. Установлено, что оба письма были исполнены одним лицом-иностранцем, с заранее заготовленным текстом. По-видимому, они были переданы агенту где-то за границей.

По тайнописному цифровому тексту специалисты ОТУ КГБ вывели формулу почерка, и под прикрытием дела на «Взрывников» она была передана на пункты ПК 6-го отдела ОТУ к в 5-е управление КГБ для поиска преступника по почерку в картотеке анонимов.

На основе детального исследования второго почтового маршрута, где «Капралом» осуществлялись броски шпионских писем, были выделены 7 почтовых ящиков, наиболее, вероятно, используемых шпионом. Все они были взяты под круглосуточное наблюдение с закрытых постов силами 7-го управления КГБ. По сигналам наружного наблюдения службой ПК проводилась внеплановая ночная очистка 40 почтовых ящиков, а лица, поведение которых вызывало подозрение, брались под НН и устанавливались.

Дневная очистка почтовых ящиков 2-го маршрута проводилась силами доверенных лиц, причем корреспонденция раздельно обрабатывалась службой ПК и анализировалась специально выделенными сотрудниками. В ходе задействования такой системы из почтового потока было отобрано 35 документов, которые требовали соответствующего углубленного анализа, но после их проверки отправлений, имевших отношение к разыскиваемому «Капралу», не выявлено.

Совокупный анализ всех добытых данных свидетельствовал, что разыскиваемым американским агентом мог быть человек, который недавно возвратился из-за границы, проживал в Москве, работал в одном из учреждений, сотрудники которого выезжали в долгосрочные загранкомандировки. С учетом этих данных, наряду с осуществлением других мероприятий, был организован розыск агента на объектах, по линии которых он мог выезжать за рубеж: то есть в МИД, МВТ, ГКНТ, ГКЭС, ГРУ ГШ и других учреждениях.

Шпион установлен и арестован. Согласно утвержденному плану, активно осуществлялись и разыскные мероприятия по почерку. Для этого к отделу Управления «А» ВГУ из местных органов КГБ было прикомандировано 10 самых опытных разыскников-почеркистов, которые вели просмотр дел в районных отделах ГАИ на владельцев личных автомашин, поскольку в этих делах имелся достаточный для поиска цифровой материал.

В 32 отделениях ГАИ гор. Москвы и в межрайонном регистрационно-экзаменационном отделении № 1 сотрудниками бригады было просмотрено в общей сложности 750 тысяч документов (заявления о постановке на учет, карточки техосмотра и т.д.) на 260 тысяч владельцев автомашин.

Анализируя вышеназванные документы, в ГАИ Красногвардейского района гор. Москвы была выявлена документация на владельца машины «Волга» Филатова Анатолия Николаевича, проживавшего по Михневской ул., отдельные элементы почерка которого имели некоторое сходство с разыскиваемым «Капралом». Вместе с отобранными документами на ряд других владельцев автомашин материалы на Филатова А.Н. были переданы в Управление «А» для организации дополнительной проверки.

Одновременно с этим были получены для анализа 6500 проверочных дел на военнослужащих, выезжавших в разное время по различным делам за границу. В числе дел, просмотренных оперативниками и прикомандированными разыскниками-почеркистами, были выделены 4 дела, в том числе и на А.Н. Филатова, сотрудника ГРУ ГШ, отдельные элементы почерков которых совпадали с разыскиваемым «Капралом». Поскольку просмотр дел и отбор образцов почерков велся по выведенной специалистами формуле, то для окончательного вывода требовалось экспертное сличение идентичности их почерков с подлинными материалами, находившимися в деле оперативного розыска на «Капрала».

Посовещавшись, оперативники решили направить выявленные материалы с подлинными письмами «Капрала» на заключение специалистов криминалистической лаборатории ОТУ КГБ. Их решение поддержал генерал-лейтенант Г.Ф. Григоренко.

Ждать ответ пришлось не долго. Уже 18 мая 1977 г. в служебной записке генерал-лейтенанту Г.Ф. Григоренко указывалось, что по заключению специалистов криминалистической лаборатории вероятным исполнителем шпионских писем является сотрудник ГРУ Генштаба ВС СССР майор Филатов Анатолий Николаевич («Капрал»), 1940 года рождения, дважды находившийся в долгосрочных командировках в качестве переводчика военных атташатов при посольствах СССР в Лаосе и Алжире.

Филатов был взят в активную агентурную разработку. Г.Ф. Григоренко попросил срочно подготовить по этому вопросу записку для доклада руководству КГБ. На следующий день, 19 мая 1977 г., такая записка была готова. В ней, в частности, говорилось, что в результате оперативно-разыскных мероприятий было взято в проверку несколько лиц, почерка которых и отдельные моменты в биографиях давали основание рассматривать их как имевших сходство с разыскиваемым «Капралом».

В ходе этой работы, отмечалось в записке, в поле зрения контрразведчиков ВГУ попал сотрудник ГРУ майор А.Н. Филатов.

Далее в записке подчеркивалось, что по заключению специалистов криминалистической лаборатории ОТУ исполнителем шпионских документов, отправленных в США 7 февраля и 17 марта 1977 г., с большей степенью вероятности является Филатов.

Начальник 2-го главка предлагал взять Филатова в активную оперативную разработку, создав для этого специальную оперативную группу из сотрудников ВГУ и Третьего управления КГБ. Для выполнения конкретных поручений в распоряжение оперативной группы выделялось 10 оперативников.

Утром 19 мая 1977 г., соглашаясь с предложениями 2-го главка, записку завизировали заместители председателя КГБ при СМ СССР С.К. Цвигун и Г.К. Цинев. К обеду Г.Ф. Григоренко и С.К. Цвигун записку доложили председателю КГБ Ю.В. Андропову, который остался доволен действиями своих контрразведчиков.

На Филатова завели дело оперативной разработки с окраской «измена Родине в форме шпионажа», под кличкой «Сержант». Дело оперативного розыска на «Капрала» производством прекращалось, материалы его приобщались к ДОР «Сержант».

1 июня 1977 г. председатель КГБ Андропов утвердил план агентурно-оперативных мероприятий. Согласно этому плану, разработка «Сержанта» велась комплексно, во взаимосвязи по резидентуре ЦРУ, на канале связи и на объекте. В разработке шпиона активно использовались наряду с агентурой и доверенными лицами современные оперативно-технические средства, в том числе, особенно на первом этапе, оптическая аппаратура, позволившая контролировать поведение объекта на его квартире с расстояния свыше 300 м, а также наружное наблюдение, которое с учетом осведомленности «Сержанта» о методах работы контрразведки велось с закрытых постов в местах наиболее вероятного проведения им операций по связи с разведкой.

Несмотря на ряд трудностей, удалось установить оперативную технику на работе «Сержанта», конспиративно снять отпечатки с ключей от входных дверей его квартиры и оборудовать ее техникой.

3 августа 1977 г., в соответствии с утвержденным Ю.В. Андроповым планом, проводился негласный осмотр квартиры «Сержанта», в результате которого был обнаружен тайник, где хранились подробная инструкция американской разведки своему агенту, шифрблокноты, описание ряда мест проведения тайниковых операций по связи с агентом, а также специальная приставка для приема однополосных агентурных радиопередач. Указанные материалы были сфотографированы и с соблюдением необходимых мер предосторожности оставлены в тайнике.

Вскоре с помощью шифрблокнота, полученного в результате негласного осмотра квартиры «Сержанта», удалось расшифровать все 17 радиограмм Франкфуртского радиоцентра американской разведки, осуществлявшего с 25 января 1977 г. односторонние передачи для разрабатываемого «Сержанта».

5 августа 1977 г. в 21 час был зафиксирован прием «Сержантом» на имевшийся у него приемник радиопередачи радиоцентра американской разведки. Принятый «Сержантом» цифровой текст был им затем расшифрован с помощью шифрблокнота, хранившегося у него в тайнике на кухне.

Таким образом, проведенными в мае – августе 1977 г. агентурно-оперативными мероприятиями было установлено, что «Сержант» вел активную шпионскую деятельность и регулярно поддерживал двухстороннюю связь с разведцентром США, используя шифрпереписку, тайники, почтовый и радиоканалы.

Анализ собранных в процессе оперативной разработки «Сержанта» материалов позволял оперативникам сделать предположение, что он был завербован американской разведкой в 1974 г. в Алжире и после возвращения в Советский Союз передал ей информацию о ГРУ.

Таким образом, в ходе разработки шпионская деятельность «Сержанта» в пользу США была доказана и не вызывала никаких сомнений. Принимая во внимание опасность утечки к американцам, важной информации, начальники 2-го Главного и 3-го управлений КГБ Г.Ф. Григоренко и Н.А. Душин решили реализовать разработку путем возбуждения уголовного дела и ареста «Сержанта». 16 августа это мнение поддержал 1-й заместитель председателя КГБ С.К. Цвигун, а 17 августа его утвердил Ю.В. Андропов.

17 августа 1977 г. Г.Ф. Григоренко, Н.А. Душин и начальник Следственного отдела КГБ генерал-лейтенант юстиции А.Ф. Волков утвердили представленный Б.И. Орешкиным и начальником 1-го отдела 3-го управления И.А. Ермолаевым план реализации оперативной разработки «Сержант», согласно которому «Сержант» 17 августа должен быть негласно задержан, затем арестован с последующим осуществлением первоначальных следственных действий.

На первом этапе расследования основное внимание обращалось на разоблачение «Сержанта» как агента американской разведки, выяснение обстоятельств его вербовки и способов связи с разведцентром, выявление предметов шпионского снаряжения, а также лиц, возможно, связанных по шпионской деятельности.

Для задержания «Сержанта» и проведения первоначальных следственных действий была создана оперативно-следственная группа. Для операции по задержанию «Сержанта» оперативники разработали легенду.

Задерживать «Сержанта» решили на загородной даче ВГУ, куда его под предлогом встречи с активистами национально-освободительного движения пригласил через его непосредственное руководство доверенный 3-го управления КГБ полковник Н.К. Хлебников, работавший заместителем начальника 161-го Центра по подготовке этих активистов. В 1968—1973 гг. «Сержант» служил в данном центре, занимаясь подготовкой слушателей с французским языком обучения. Естественно, его пригласили и очень хотели бы видеть его бывшие слушатели, при этом, как сообщил руководству «Сержанта» Хлебников, на встрече будут присутствовать представители прессы.

Все прошло так, как и было задумано. На дачу ВГУ, располагавшуюся в дер. Калчуга, что близ ст. Усово Московской области, «Сержант» приехал на машине. В 12 часов он был задержан, где сразу в присутствии понятых был произведен его личный обыск. Отсутствие «Сержанта» на службе в последующие дни легендировалось его временной работой в 161-м Центре.

Где-то около 15 часов его доставили в Лефортовский следственный изолятор. В 16 часов 40 минут он предстал перед заместителем начальника Следственного отдела КГБ при СМ СССР генерал-майором Н. Жуковым и начальником группы того же отдела майором Э.А. Харитоновым, которым поручалось провести его первый допрос. В дальнейшем следственное дело Филатова вел в основном майор Э.А. Харитонов.

Перед началом допроса в соответствии со ст. 123 УПК РСФСР Филатову было объявлено, что он арестован за измену Родине, то есть за совершение преступления, предусмотренного пунктом «а» ст. 64 УК РСФСР.

Одновременно ему было разъяснено, что согласно ст. 52 УК РСФСР подозреваемый вправе давать объяснения, заявлять ходатайства, приносить жалобы на действия и решения следователя и прокурора.

Прослушав затем постановление о применении к нему меры пресечения в виде заключения под стражу, зачитанное следователем Э.А. Харитоновым, Филатов взволнованно заявил, что постановление ему понятно, однако свой арест считает недоразумением.

Генерал Жуков удивленно посмотрел на Филатова и заявил, что его арест является закономерным и неизбежным результатом изменнической деятельности. Спросил: намерен ли он объяснить следствию обстоятельства совершенного преступления?

Филатов ответил, что подозрение следствия о его сотрудничестве с американской разведкой является ошибочным.

Тогда заместитель начальника Следотдела КГБ зачитал ему ст. 38 УК РСФСР, в которой говорилось, что чистосердечное раскаяние и активное способствование раскрытию преступления являются обстоятельствами, смягчавшими ответственность.

Затем генерал спросил, намерен ли Филатов воспользоваться возможностью, которую закон предоставляет для смягчения ответственности, хотя бы частично локализовать вредные последствия своего предательства?

Филатов, задумавшись, ответил, что, оценив свое положение, он принял решение рассказать всю правду.

19 августа 1977 г. при обыске у Филатова на квартире в специально оборудованном тайнике были обнаружены подробные инструкции о способах связи с разведцентром США, шифровальные блокноты, тайнописная копировальная бумага, а также специальная радиофотоаппаратура.

Ловушка для супругов Крокетт. Согласно показаниям Филатова от 17 августа 1977 г., сотрудники резидентуры ЦРУ в Москве 2 сентября 1977 г. должны были через находившийся на Костомаровской набережной тайник (условное наименование «Река») передать ему шпионские материалы… Сигналом к началу тайниковой операции, подтверждавшем готовность Филатова изъять шпионскую закладку, должен был послужить его звонок с 13 часов 30 минут до 14 часов 31 августа 1977 г. по телефону 252-00-11. Услышав ответ, он, по его утверждению, должен был только сказать: «Добавочный триста три восемь», а затем через секунду после этого, не произнося больше никаких слов, повесить трубку.

Далее агенту в день проведения операции, то есть 2 сентября, поздно вечером, где-то около 23 часов, предлагалось, держась направления к Садовому кольцу, пройтись от моста по правой стороне Костомаровской набережной вдоль реки Яузы. Пройдя Костомаровский и Наставнический переулки, агент должен был увидеть зеленый забор, тянувшийся примерно на 15 м. Вот здесь, где в самом начале этого забора дорога на набережной делала крутой поворот, его и будет ждать выброшенный из машины контейнер, закамуфлированный под пустотелый обрезок кабеля, обмотанный в темную, промасленную тряпку.

Сотрудники оперативной группы, ведшие дело оперативной разработки «Сержант», посовещавшись, решили захватить американских разведчиков с поличным и разработали план оперативных мероприятий по их захвату.

По мнению оперативников, выброс контейнера из машины, по всей видимости, должен произойти там, где набережная делала крутой поворот, тем самым машина американцев могла на время исчезнуть из поля зрения возможного наружного наблюдения и сидевшим в ней легче всего было выбросить контейнер. Здесь, за забором, решили выставить два тщательно замаскированных поста наружного наблюдения, основной задачей которых станет фиксация выброса контейнера.

Чуть дальше, возле автозаправочной станции на Костомаровской набережной, находившейся в 55 м от зеленого забора высотой примерно 2 м, должны были располагаться другие посты служб КГБ. И среди них на двух машинах должны были находиться следователи Следотдела КГБ с четырьмя понятыми, которые должны были зафиксировать результаты следственного эксперимента, свидетельствовавшие о том, что обвиняемый Филатов действительно поддерживал конспиративную связь с ЦРУ США. Здесь же, неподалеку, находилась группа оперативников, действовавших под прикрытием работников милиции. Им предстояло остановить машину американцев.

Сотрудников оперативной группы, работавших по оперативной разработке «Сержант» и предложивших план мероприятий по захвату с поличным американского разведчика, поддержали начальник 2-го главка Г.Ф. Григоренко и начальник 3-го управления КГБ Н.А. Душин, которые, обсудив с оперативниками все детали этого плана, попросили подготовить записку для доклада этого вопроса руководству КГБ.

Обосновывая необходимость принятия этой операции, они предлагали в интересах вскрытия и разоблачения агентурной деятельности противника на территории Советского Союза установление конкретных разведчиков-агентуристов, причастных к операции, осуществить захват разведчика с поличным.

29 августа 1977 г. Г.Ф. Григоренко доложил записку «О проведении мероприятий против резидентуры ЦРУ» 1-му заместителю председателя КГБ при СМ СССР С.К. Цвигуну, который одобрил предложения оперативников и завизировал этот документ. Семен Кузьмич сам взялся докладывать эту записку председателю КГБ Ю.В. Андропову, что им и было сделано вечером 29 августа 1977 г. С предложениями оперативных служб Андропов согласился и дал добро на проведение мероприятий против резидентуры ЦРУ.

31 августа обвиняемому Филатову был предоставлен установленный в Следотделе КГБ телефон. В 13 часов 40 минут Филатов снял с рычагов телефонного аппарата трубку и, услышав гудок, набрал номер. Когда через несколько секунд женский голос ответил ему на иностранном языке, он произнес: «Добавочный триста три восемь» и, подождав секунду, разъединился с абонентом, положив трубку обратно на рычаги телефонного аппарата. При этом никаких других слов Филатов не говорил.

Теперь нужно было ждать 2 сентября. Апогей операции был назначен на этот день. Оперативники еще раз прошлись по всем деталям операции. Вроде все всем понятно, сбоев в операции не должно было произойти. Связь всех участвовавших в операции групп осуществлялась через специальную радиоаппаратуру, при переговорах будет применяться специально разработанный код, имевшийся у всех участников операции. Предупредили всех оперативников, чтобы эфиром пользовались только в случае крайней необходимости. Это предупреждение было как нельзя кстати. Уже потом, после операции, оперативники узнали, что у американца для перехвата разговоров групп наружного наблюдения КГБ под майкой в бандаже находилась специальная миниатюрная радиоаппаратура с наушниками.

Легковая автомашина иностранной марки с государственным номерным знаком Д-04—616 отъехала от здания американского посольства где-то около 19 часов. За рулем находился молодой мужчина, рядом с ним сидела симпатичная женщина. Машина долго ездила по Москве, петляя по улочкам и переулкам, американцы не раз проводили проверочные действия по установлению за ними наружного наблюдения. Они посетили несколько продовольственных магазинов, где также занимались выявлением «наружки». Вот так они уже больше трех часов мотались по Москве: как будто все чисто, никаких кагэбэшных «хвостов» не замечено, совсем тихо было в эфире, лишь изредка раздавались ленивые, полусонные фразы, не имевшие к ним никакого отношения.

В 22 часа 45 минут машина выехала на пустынную Костомаровскую набережную и направилась в сторону Садового кольца. Тишина и спокойствие. На дороге никого нет. Но это так казалось только ехавшим в машине американцам. В действительности за их машиной следили десятки глаз замаскированных вблизи автозаправочной станции и в других местах людей. Ведь в этой операции участвовало 8 групп захвата.

Машина американцев ехала совсем медленно. Вот на крутом повороте набережной мужчина совсем притормозил и в этот момент из открытого окна машины женщина выбросила к забору какой-то темный предмет. Это заметили все участники данной операции, в том числе следователи Э.А. Харитонов и В.П. Василенко, а также находившиеся с ними четверо понятых. Машина прибавила скорость и тут перед американцами, не доезжая АЗС, откуда-то неожиданно появился гаишник, который светящимся жезлом приказывал им остановиться. Американец затормозил.

Появились люди, которые, окружив машину, потребовали, чтобы они вышли из нее. Выйдя без особой охоты из машины, среднего роста мужчина в белой футболке представился американским дипломатом Винсом Крокеттом, а рядом с ним на переднем сиденье расположилась его жена, Бекки.

И тут, размахивая руками, американский дипломат начал твердить о нарушениях международного права и будущих неприятных последствиях для всех этих людей, остановивших непонятно почему машину дипломата великой страны. Крокетт продолжал твердить о нарушениях международного права даже тогда, когда у него была обнаружена и изъята шпионская радиоаппаратура, укрытая на теле в специальном поясе. Но вот как только он увидел в руках одного из оперативников завернутый в кусок промасленной тряпки темного цвета предмет в виде цилиндра длиной примерно 18,5 см и диаметром 3,5 см, который был прикреплен прозрачной синтетической лентой к черному полиэтиленовому пакету, наполненному утяжелителем, радетель за международные права тут же замолк и, понурив голову, поддерживаемый под руки двумя контрразведчиками, направился к машине «Волга». А жена его, Бекки, платье и руки которой были перепачканы машинным маслом от выброшенного ею контейнера, никак не хотела выходить из машины. Ей сотрудницы 7-го управления КГБ пытались помочь выйти, но она завизжала, вцепилась в волосы одной из них, а второй поцарапала лицо. Крокетт прикрикнул на нее, и она успокоилась.

Для установления личности и разбирательства Крокетт и его жена были доставлены в Приемную КГБ при СМ СССР, куда через МИД СССР незамедлительно был приглашен представитель посольства США консул Гросс, который всего полтора месяца тому назад, вот так же ночью, выручал в этой же приемной вице-консула посольства США Марту Петерсон, задержанную оперативниками КГБ на Краснолужском мосту в Лужниках в момент закладки контейнера в тайник.

Консул Гросс подтвердил, что Винс Крокетт являлся секретарем-архивистом посольства США в Москве, а Бекки Крокетт его жена.

Затем в присутствии супругов Крокетт, консула Гросса и сотрудника Протокольного отдела МИД СССР В.В. Иванова был вскрыт выброшенный из машины Крокетта на Костомаровской набережной контейнер, в котором оказались:

инструкции разведцентра для агента и условия конспиративной связи с ним;

шифрблокноты и средства тайнописи;

пять заранее подготовленных писем на подставные адреса в США для пересылки тайнописной информации;

разведывательные задания;

советские деньги в сумме триста руб.

По факту задержания Крокетта в присутствии консула Гросса были составлены соответствующие протоколы, подписывать которые американцы отказались.

Как свидетельствовали эти шпионские материалы, Филатову предписывалось собирать и сообщать американской разведке информацию о деятельности ГРУ Генштаба ВС СССР. В них давалась положительная оценка всей предыдущей его работе и сообщалось, что в США на его личный счет внесено около тринадцати тысяч долларов.

Таким образом, захват с поличным Крокетта, наряду с уже упоминаемым задержанием при аналогичных обстоятельствах американской разведчицы Петерсон, свидетельствовали о наращивании спецслужбами США разведывательной работы против Советского Союза.

3 сентября 1977 г. председатель КГБ при СМ СССР Ю.В. Андропов и министр иностранных дел СССР А.А. Громыко направили в ЦК КПСС докладную записку «О захвате с поличным при проведении шпионской акции сотрудника посольства США Крокетта».

В ней Ю.В. Андропов и А.А Громыко предложили: «В интересах разоблачения и компрометации подрывной деятельности американской разведки представляется целесообразным поручить МИД СССР заявить послу США в Москве решительный протест по поводу недозволенных действий американского дипломата Крокетта, объявив его персоной нон грата.

В тот же день ЦК КПСС согласился с предложениями председателя КГБ при СМ СССР и министра иностранных дел СССР. 4 сентября 1977 г. послу США в Москве был заявлен решительный протест по поводу недозволенных действий американского дипломата Крокетта. Через несколько дней он за действия, несовместимые со статусом дипломата, был выдворен из СССР.

Нужно отметить, что советским контрразведчикам приходилось еще не раз слышать фамилию Крокетта. В ноябре 1989 г. Крокетт, будучи одновременно 1-м секретарем посольства США в Бангладеш и резидентом ЦРУ в этой стране, участвовал в Дакке в вербовке другого советского предателя из ГРУ, полковника Баранова, разоблаченного в 1992 г. уже российскими контрразведчиками.

Что ему не хватало. Филатов Анатолий Николаевич родился в 1940 г. в селе Старый Карабулак Саратовской области, по национальности мордвин, из крестьян. Отец его, участник Великой Отечественной войны, был награжден рядом советских орденов и медалей.

В 1955 г., окончив семилетнюю школу в родном селе, поступил на учебу в Вольский сельскохозяйственный техникум. В 1959 г. по окончании техникума работал зоотехником в совхозе «Искра».

В сентябре 1960 г. Филатова призвали на службу в Советскую Армию. С октября 1960 г. по сентябрь 1962 г. проходил службу в Северной группе войск в 52-м отдельном полку связи сначала курсантом полковой школы, а затем командиром отделения и заместителем командира взвода. Нужно отметить, что служба ему давалась легко, являлся отличником Советской армии.

Командование отмечало его как одного из усердных, дисциплинированных и исполнительных младших командиров. В сентябре 1962 г. в виде поощрения был направлен на учебу на курсы, переименованные вскоре в факультет ускоренной подготовки военных переводчиков Военного института иностранных языков при Военной академии бронетанковых войск. В 1963 г. его как одного из лучших слушателей факультета приняли в Коммунистическую партию. В 1964 г. женился, в 1965 г. у него родился сын Павел.

В сентябре 1964 г. по окончании вышеназванного факультета ему было присвоено воинское звание «лейтенант» и он зачисляется в распоряжение ГРУ Генштаба ВС СССР. Пройдя соответствующую подготовку, в январе 1965 г. направлен в заграничную командировку в качестве переводчика военного атташе при посольстве СССР в Лаосе, где пробыл до марта 1968 г.

Возвратившись в СССР, работал старшим референтом – начальником направления Центра, который готовил для компартий ряда стран Азии, Африки и Латинской Америки кадры для военно-боевой работы.

Все хорошо складывалось у Филатова – недавнего сельского парня: он быстро продвигался по службе и к концу 60-х годов был уже капитаном. Чтобы не останавливаться на достигнутом, поступил учится на заочное отделение Военного института иностранных языков, который успешно окончил в 1973 г. Его семье в Москве предоставили неплохую квартиру, он приобрел машину. В 1969 г. у него родился второй ребенок – дочь Вера.

По окончании института, пройдя специальную подготовку в ГРУ с мая по июнь 1973 г. по плану, которым предусматривалось дать ему уровень знаний, необходимых для ведения разведки в Алжире с легальных позиций без использования агентурных методов, он выехал во вторую свою зарубежную командировку. На этот раз он отправился в Алжир на 3 года. Официальная у него должность называлась – шофер-переводчик военного атташата при посольстве СССР в Алжире.

В круг его обязанностей входили хозяйственное обеспечение военно-представительской деятельности аппарата военного атташе, ведение делопроизводства по официальной переписке военного атташе, работа в качестве переводчика военного атташе, обработка местной прессы, закупка книг и журналов для военного атташата. Кроме того, военный атташе ставил ему отдельные ограниченные информационные и оперативные задачи, соответствовавшие уровню его подготовки. Так, ему поручались конспиративные отправления контрольных писем в другие страны и т.д. В тайниковых операциях он не участвовал.

В начале июля 1973 г. Филатов с семьей прибыл в Алжир. По прибытии он сразу включился в работу, в которой у него не все ладилось. Машина, которой он управлял, несколько раз попадала в аварии, что сказывалось на всей работе сотрудников военного атташата, часть из них считали его виновным в этом, хотя не все аварии были по его вине. Его несколько раз отстраняли от управления машиной.

Однажды, это было в самом начале февраля 1974 г., он по заданию военного атташе был направлен в книжный магазин г. Алжира за покупкой литературы по вопросам этнографии, быта, обычаев алжирцев. Обойдя ряд магазинов, он ничего не нашел из необходимой литературы и возвращался домой. На одной из маленьких, узеньких улиц около него остановилась легковая машина. Приоткрылась дверца, и он увидел миловидную незнакомку, 23—24 лет, которая с небольшим акцентом на французском языке предложила подвезти его до местожительства. Сев в машину, они разговорились. Он сообщил ей, что является сотрудником посольства СССР в Алжире, бродил по городу в поисках этнографической литературы, касающейся Алжира, но ничего не нашел. Женщина мило улыбнулась и заявила, что дома у нее имеется довольно много книг по данной тематике, и пригласила к себе, сообщив ему, что зовут ее Нади. Представился и он своим настоящим именем.

Жила она в отдельной трехкомнатной квартире в доме, который располагался в Булонском лесу. Она показала ему много книг по этнографии Алжира на французском и английском языках. По ее сообщению, книги эти принадлежали ее мужу-журналисту, который в данное время в Европе. Он выбрал две книги. Нади разрешила их взять с собой с последующим возвратом. Поблагодарив незнакомку за книги, он сказал ей, что очень торопится. Приготовив быстро кофе, они столь же быстро выпили его по чашке, и он ушел.

Дня через три, вечером, Филатов отправился в магазин за продуктами, который располагался в километре от его местожительства. Возвращаясь из магазина с покупками в руках, он встретил Нади за рулем машины. Они мило поприветствовали друг друга, и она радостным голосом сказала, что нашла очень интересную книгу по этнографии Алжира и готова ему на время отдать, но, правда, нужно заехать за ней домой.

В квартире Нади дала ему объемную книгу на французском языке, он занялся ее просмотром, а она пошла готовить кофе. Поставив на стол кофе и бутылку коньяка, Нади включила музыку. Весело болтая, они выпили, потом еще и еще. Вскоре голыми оказались в постели. От Нади он ушел через час с книгой в руке, хмельной головой и предчувствием какой-то свершившейся большой беды.

Через несколько дней Филатов вечером возвращался из советского посольства домой. На одной из улиц г. Алжира остановилась машина, и сидевший за рулем мужчина лет 45 предложил подвезти его. Филатов сел в машину, где он сообщил о себе, что является сотрудником советского посольства в Алжире. Мужчина представился ему Эдвардом Кейном, 1-м секретарем специальной американской миссии – службы защиты интересов США при посольстве Швейцарии в Алжире.

Недалеко от дома Филатова Кейн остановил машину около столба с фонарем, свет от которого падал прямо в кабину машины. Вытащив из кармана конверт, он предложил посмотреть его содержимое. Филатов увидел около десятка фотографий, которые изображали его и Нади во время полового сношения.

Филатов растерянно смотрел на Кейна, а тот заявил, что хочет его выручить и предложил, чтобы изредка они встречались, обменивались мнениями о событиях в Алжире. Филатов понял, что Кейн предлагал ему стать шпионом. Он высказал опасение, что последствия подобных встреч могут стать для него нежелательными и опасными. Кейн настаивал, что встречи их будут редкими и говорить он с ним будет об Алжире, этом африканском регионе, и предложил ему подумать, назначив день следующей встречи.

Затем они поехали к вилле Кейна, которую он называл «Сан-Катрин» – Святая Катерина. Со стороны вилла выглядела очень большой, необыкновенно зеленой и довольно дорогой. Здесь должна произойти их первая конспиративная встреча. Кейн высадил Филатова за полкилометра от его дома и тот, понурив голову, пошел домой, понимая, что попал в пренеприятнейшую историю.

Будь он сильным и волевым человеком, сообщил бы сразу руководству атташата о случившемся, но Филатов смалодушничал, струсил. Он думал, что если доложит о происшедшем с ним, то его сразу откомандируют в Советский Союз, исключат из членов КПСС, уволят из Советской армии. А у него жена и двое детей. Он их очень любил и боялся нанести им страшную душевную травму.

В назначенный Кейном день на встречу с ним Филатов не пошел, надеясь, что, может, все обойдётся и американец не будет приставать к нему.

Однако надеждам Филатова не суждено было сбыться. В него вцепился мертвой хваткой профессиональный разведчик. В ЦРУ он начал работать с 1951 г., после окончания Гарвардского университета. Затем в 1951—1954 гг. проходил обучение в университетах Стамбула и Анкары, состоя одновременно на службе в отделе анализа департамента армии США. После этого был замечен под «крышей» дипломата на работе в посольствах США в Египте, Турции, Пакистане, Ливии, Сенегале.

С июля 1973 г. под прикрытием 1-го секретаря американской миссии – службы защиты интересов США при посольстве Швейцарии в Алжире он появился в этой стране, где возглавил резидентуру США.

С декабря 1974 г., то есть после установления дипломатических отношений Алжира и США, он 1-й секретарь посольства США в Алжире и одновременно резидент ЦРУ США.

С первых дней пребывания в Алжире Кейн стремился установить контакты среди советских дипломатов, у которых интересовался распределением обязанностей между различными сотрудниками советского посольства. Кейн поддерживал контакты с военным атташе, иногда встречался с некоторыми советниками посольства СССР, корреспондентом ТАСС. Наибольший интерес он проявлял к вопросам алжиро-советского сотрудничества. Свой интерес среди военных атташе объяснял тем, что правительство США поручило ему следить за вопросами в данной области ввиду отсутствия в миссии США военного атташе.

При установлении контактов проявлял навязчивость, в общении старался показать себя этаким простачком, выдвигал тезис об объединении американцев и европейцев, в том числе и советских людей против «желтой расы».

Большую помощь в сборе необходимой информации ему оказывала жена, Кейн Фелис, хорошо владевшая французским языком, образованная интеллигентная женщина, разбиравшаяся в искусстве и литературе. Сам он увлекался коллекционированием ковров и парусным спортом, имел собственную яхту.

Кейн был довольно обеспеченным человеком, имел виллы в Вашингтоне и Нью-Йорке. В 1974 г. купил 20 га земли около национального парка. Здесь невольно напрашивается вопрос: «Не купил ли он этот участок земли за премиальные деньги от вербовки Филатова?»

Вот с таким человеком, профессионалом разведывательного ремесла, судьба столкнула Филатова, недавнего сельского парня, не только неопытного советского разведчика, но и совсем неподготовленного, неискушенного в житейских трудностях человека.

Резидент ЦРУ в Алжире Кейн, осведомленный о жизни в советской колонии и дипломатическом составе советского посольства, хорошо знавший советских дипломатов по фамилиям, занимаемым должностям, выполняемым ими функциям и т.д., обратил внимание на Филатова потому, что сразу по приезде в Алжир его стали ругать, обвинять в совершении разного рода автоаварий, хотя в некоторых из них он не был виноват. Его отстраняли от управления машиной, и он пешком, понуро бродил по алжирским магазинам, выполняя очередное хозяйственное задание своего руководства. Он обиделся, а держать обиженных в резидентуре всегда очень опасно, о чем свидетельствуют материалы на сотрудников разных советских спецслужб, изменивших своей Родине. От них, обиженных, всегда можно ждать чрезвычайных происшествий.

Кейн заметил душевное состояние нового сотрудника советского посольства в Алжире, умело расставил сети своей резидентуры и тот угодил к Нади в «медовую ловушку», о которой Филатову талдычили десятки раз преподаватели на курсах спецподготовки и кадровики при заполнении им специальных анкет.

Ведь Филатов имел допуск к секретным и совершенно секретным материалам, давал подписки о неразглашении государственной и военной тайны СССР, был ознакомлен с «Основными правилами поведения советских граждан, выезжающих в капиталистические и развивающиеся страны», согласно которым в числе других требований запрещалось устанавливать случайные связи с женщинами, предписывалось достойно вести себя и соблюдать бдительность.

Все позабыл обиженный капитан Филатов, и в результате у него теперь было два пути. Первый путь: пойти к руководству и во всем сознаться. Вины у него пока большой не было, и самое страшное, что ему грозило – это откомандирование в Советский Союз и какое-то наказание по партийной линии. Но страх, трусость, воображаемое возмездие в его воспаленном мозгу за совершенный проступок перебороли у него чувства честности, патриотизма, преданности советскому народу. Филатов выбрал второй путь: измену Родине, который презираем в любом обществе.

23 февраля 1974 г. советский военный атташе в Алжире устраивал прием по случаю дня Советской армии, и Филатов, как один из занимавшихся организацией данного приема, знал, что на него приглашен и Эдвард Кейн. Американец прибыл на прием одним из первых, но к Филатову не приближался, как будто он его не замечал. И только к концу приема, когда около Филатова никого не было, Кейн приблизился к нему и почти шепотом сказал, что ждет его у себя, и назвал день, который во время следствия Филатов никак не смог вспомнить.

В назначенный день Филатов был у Кейна на вилле Святая Катерина. Беседа шла в основном об Алжире. На вопрос, кем он работает в посольстве, Филатов ответил, что переводчиком военного атташе, и сообщил тому о ненормальных отношениях со своим руководством. На этой встрече Филатов высказал Кейну опасение дальнейших встреч на его вилле, и тот пообещал подобрать для встреч другое место. И действительно, вскоре их встречи стали проходить на конспиративной квартире ЦРУ, расположенной в г. Алжире в районе бульвара Телями. Здесь, на этой квартире, Филатов встречался с резидентом ЦРУ в Алжире Эдвардом Кейном и его преемником около 70 раз, на которых передавал им собранную информацию. Здесь же, на этой квартире, он прошел курс обучения работы с тайнописными средствами, шифровки и дешифровки, работе с радиосредствами, а также получил шпионскую экипировку, которую привез в Москву обманным путем без таможенного досмотра по фиктивному документу как дипломат.

За время сотрудничества с американской разведкой Филатов передал Кейну такие сведения:

о структуре центрального аппарата ГРУ Генштаба ВС СССР и размещении некоторых его служб в Москве, должностном положении, званиях и фамилиях отдельных руководителей этого ведомства и его подразделений;

о существовании в Москве 161-го учебного центра, подчиненного спецнаправлению ГРУ, воинском звании и фамилии начальника данного спецнаправления;

о целевом назначении и структуре 161-го учебного центра, местах его дислокации, количестве сотрудников и контингенте лиц, из которых комплектовался преподавательский состав, воинских званиях и фамилиях руководителей этого центра, порядке отбора слушателей для подготовки в нем с перечислением стран, откуда они прибыли, принципах и сроках их подготовки, проживании и обучении слушателей на конспиративных квартирах, конкретных местах проведения практических занятий с ними;

о принадлежности к ГРУ 26 советских военнослужащих и 13 сотрудниках КГБ, работавших под определенным прикрытием в Лаосе в 1965—1968 гг. и Алжире в 1973—1976 гг.;

о количественном составе советских военных специалистов в Алжире и направленности их деятельности;

об обстановке в посольстве СССР в Алжире и взаимоотношениях между сотрудниками, о проводимых в посольстве мероприятиях по воспитанию и сплочению коллектива.

В начале 1976 г. по заданию Кейна Филатов в помещении советского посольства в АНДР из секретного доклада о вооруженных силах Алжира за 1975 г., составленного в аппарате военного атташе, выписал и передал американцам сведения о количестве и типах танков, самолетов, артиллерийских орудий, ракет, военных кораблей и другой военной техники, а также о численности и дислокации военных формирований АНДР.

В марте – апреле 1973 г. Филатов сфотографировал и передал Кейну около 50 листов политического отчета о работе советского посольства в Алжире за 1975 г.

В апреле 1976 г. Филатов был передан на связь другому сотруднику ЦРУ, якобы генералу. С тех пор вплоть до отъезда его из Алжира, то есть до августа 1973 г., он поддерживал шпионскую связь непосредственно с «коллегой» Кейна. Других данных о нем Филатову не было известно.

В июне – июле 1979 г. на конспиративной квартире ЦРУ на бульваре Телями от «коллеги» Кейна Филатов получил инструктивное задание о сборе в СССР информации разведывательного характера, подробные указания о способах поддержания конспиративной связи с разведкой США, прошел спецподготовку, необходимую для работы с шифрами, средствами тайнописи, миниатюрной фотоаппаратурой и организацией приема запланированных для него кодированных радиограмм.

В июле 1976 г. от этого же сотрудника ЦРУ Филатов получил шпионское снаряжение: две инструкции по сбору и условиям передачи разведке США интересующих ее сведений, в том числе о способах дальнейшей связи, средства для тайнописи, письма прикрытия для нанесения тайнописи и пересылки шифрованной информации по почтовому каналу, миниатюрный фотоаппарат, закамуфлированный под газовую зажигалку, стереофонические головные телефоны-наушники, специальный прибор-приставку к приемнику для точной настройки радиоприемников на заданные частоты.

Вместе с шпионским снаряжением «коллега» Кейна вручил Филатову советские деньги в сумме 40 тысяч рублей и 24 золотые монеты царской чеканки, достоинством 5 руб. каждая. Все это по приезде в СССР было спрятано им в тайниках его квартиры. Ранее Филатов получил от американцев вознаграждение за шпионскую работу 10 тысяч алжирских динаров. Перед самым отъездом в СССР американцы выдали ему еще 5000 руб. Тогда же «коллега» Кейна сообщил Филатову, что на его имя в одном из иностранных банков ежемесячно будет зачисляться 800 долларов США.

По прибытии в августе 1973 г. в СССР Филатову был предоставлен отпуск, после чего приказом по ГРУ он был переведен в резерв ГРУ. 29 декабря 1973 г. приказом начальника ГРУ он назначен младшим научным сотрудником центрального НИИ исследования и прогнозирования военного потенциала зарубежных стран, где вскоре был переведен на должность научного сотрудника. Нужно отметить, что Филатов являлся активным коммунистом, до дня ареста был секретарем партийного бюро отдела.

Одновременно с этим Филатов в СССР продолжил свою связь с американской разведкой. Выполняя задание ЦРУ, в декабре 1976 г. – январе 1977 г. с помощью ранее полученного от американцев специального электронного прибора и имевшегося у него транзисторного радиоприемника начал осуществлять прием вначале учебных, а затем боевых радиограмм односторонней радиосвязи Франкфуртского радиоцентра американской разведки. За это время получил 11 радиограмм.

В феврале, марте, июне 1977 г. изготовил к отправил американской разведке три шифрованных тайнописных агентурных сообщения.

Первое тайнописное сообщение было подготовлено им в ночь с 29 на 30 января 1977 г. во время ночного дежурства и отправлено 7 февраля 1977 г. по почтовому каналу с помощью письма-прикрытия с подстройкой под иностранного туриста. В нем Филатов, уведомив американцев об успешном приеме кодированных радиограмм, сообщил, что его назначили на работу во вновь созданный НИИ ГРУ, который будет заниматься изучением военного потенциала зарубежных стран, изложил сведения о структуре НИИ и запланированном количестве его сотрудников, о контингенте лиц, из которых комплектуется управление этого НИИ, перечислил воинские звания и фамилии руководства института, выписав эти сведения из имевшейся в распоряжении дежурного схемы оповещения командного состава войсковой части. В этом же донесении обещал сообщать американцам данные об офицерах ГРУ.

В начале марта 1977 г. после расшифровки очередной радиограммы подготовил текст второго донесения ЦРУ США, сообщив в нем, что институт, в котором он работает, находится в стадии комплектования и никаких исследовательских работ пока не ведет, поставил в известность американцев об отсутствии у него в тот момент доступа к конкретной секретной информации, что будет обладать ею к концу года, в связи с чем просил отнестись с пониманием к его служебному положению.

В июне 1977 г. Филатовым было отправлено в разведцентр третье тайнописное сообщение. В нем он проинформировал разведку США о безуспешной попытке обнаружить и изъять описанную по радио шпионскую закладку в условленном месте «Река», сообщал о плохой слышимости передаваемых ему радиограмм, предложил по собственной инициативе использовать запасной канал связи, предусматривавший личную встречу Филатова в Москве с представителем ЦРУ США.

* * *

К маю 1978 г. следствие по делу Филатова было закончено. 10 мая 1978 г. начальником группы Следотдела КГБ Э.А. Харитоновым было составлено обвинительное заключение по его уголовному делу. 17 мая 1978 г. это заключение утвердил заместитель Главного военного прокурора.

10—14 июля 1978 г. Военная коллегия Верховного суда СССР в закрытом судебном заседании в Москве в составе председательствовавшего – члена Верховного суда СССР полковника М.А. Марева рассмотрела уголовное дело по обвинению Филатова.

Здесь следует отметить, что как в ходе следствия, так и судебного разбирательства Филатов во всем чистосердечно признался и раскаялся в совершенном им преступлении.

14 июня 1978 г. Военная коллегия Верховного суда СССР за измену Родине в форме шпионажа в пользу США по п. «а» ст. 64 УК РСФСР приговорила Филатова А.Н. – к исключительной мере наказания расстрелу.

Помилован. А в это самое описываемое нами время на другом континенте, в Соединенных Штатах Америки, ФБР были арестованы сотрудники нью-йоркской резидентуры КГБ СССР Черняев и Энгер. Так называемая «Вудбриджская двойка» была задержана американскими спецорганами на провокационной подставе.

Осуществленная американскими спецслужбами провокация в отношении советских граждан – сотрудников Секретариата ООН послужила основой для развертывания, при поддержке администрации США, разнузданной кампании шпиономании, в которую были вовлечены американские радио, телевидение и печатные средства массовой информации. В них широко муссировались и распространялись по этому поводу различные домыслы и кривотолки.

Вскоре между советской и американской сторонами завязываются тайные переговоры по поводу судьбы Черняева и Энгера. С американской стороны в переговорах участвовали руководитель Совета национальной безопасности при президенте США Картере Збигнев Бжезинский и заместитель помощника президента США по национальной безопасности Дэвид Аарон. С советской стороны в тайных переговорах принимали участие посол СССР в США А.Ф. Добрынин и ответственный сотрудник посольства СССР в США Васев. Советские дипломаты путем шифртелеграмм регулярно извещали Комитет госбезопасности о ходе переговоров.

В середине августа 1978 г. в Белом доме состоялась одна из первых встреч Аарона с Васевым. В ходе продолжительной беседы Аарон заявил, что американская сторона готова освободить «Вудбриджскую двойку», но только в обмен на освобождение арестованных в СССР диссидентов Гинзбурга, Петкуса, Щаранского, Орлова, Винса, Лукьяненко, Коваленко, Слепака и Нуделя. Одновременно с освобождением этих «борцов за права человека», как называл этих людей Аарон, он заявил, что США проявляет большой интерес к возможности освобождения и Филатова.

Высокопоставленному чиновнику США Васев ответил, что они обязательно передадут в Москву условия обмена на освобождение Энгера и Черняева, заметив, что ни о каком освобождении Филатова не может быть и речи, в этом деле советская сторона будет действовать только в соответствии с нашим законодательством. Советский дипломат замолчал, молчал и Аарон, обдумывая, по-видимому, ответ собеседника.

Тут Васев взглянул на американца и произнес, что об освобождении Филатова не может быть и речи, а вот спасти ему жизнь, которой он лишается по вине американских разведывательных служб, это дело администрации.

Аарон отреагировал на это вопросом: на какой срок заключения может рассчитывать Филатов, если он будет помилован.

Васев сказал, что наивысший срок заключения в СССР – 15 лет.

На этом закончилась встреча Васева с Аароном, который попросил сообщить о сегодняшней беседе в Москву, а он доведет состоявшийся разговор до сведения президента США Картера и Бжезинского. И еще Аарон попросил, чтобы дальнейшие все вопросы, связанные с судьбой Филатова, решались только непосредственно с Белым домом, без участия посольства США в Москве.

Сразу после ареста американцами Черняева и Энгера советские спецслужбы делали все возможное, чтобы освободить попавших в беду сотрудников нью-йоркской резидентуры.

ВГУ было привлечено к участию в мероприятиях по оказанию давления на администрацию США с целью освобождения арестованных советских граждан, работавших в Секретариате ООН, и жена Филатова – Т.С. Филатова.

После осуждения к смертной казни Филатова его жена, Тамара Спиридоновна, преподавательница одной из московских школ, была допущена к нему в Лефортовский изолятор. На этой встрече он подробно рассказал ей, что работал на американцев и был их агентом на протяжении довольно длительного времени. Он плакал, умоляя простить его, просил ничего не говорить детям, что он осужден как изменник Родины. Он сообщил ей, что из тюрьмы написал письмо президенту США Картеру, в котором указывал, что работал на них и хочет, чтобы он спас ему жизнь. Это письмо-обращение к Картеру он вручил руководству изолятора и просил отправить его адресату в США, но боится, что его письмо по каким-либо причинам в Белый дом не дойдет. Поэтому ей следует тоже подумать и написать Картеру или какому-нибудь высокопоставленному чиновнику из администрации президента США и попросить их вмешаться в его защиту.

И вот здесь интересы советских спецслужб совпали с интересами осужденного к смертной казни Филатова и его жены. КГБ СССР был настроен на то, чтобы любым путем вытащить из американской тюрьмы своих сотрудников, арестованных за разведывательную деятельность в США. И тут у оперативников 2-го главка возникло предложение: нужно торговаться с американцами, чтобы за помилование Филатова они освободили Черняева и Энгера. При этом использовать в игре с американцами жену Филатова, которую в известность об арестованных в Нью-Йорке Черняеве и Энгере не ставить.

В пятницу 1 сентября 1978 г. Тамара Филатова встретилась в одном из московских парков с двумя американскими журналистами и поведала им историю своего мужа Анатолия. Она сразу сообщила им, что на их номера телефонов она вышла с помощью своих друзей. Показав журналистам свой советский паспорт, чтобы они могли убедиться в ее личности, она рассказала, что ее муж Анатолий Филатов осужден советским судом к расстрелу за шпионаж в пользу США. Из тюрьмы, рассказывала Филатова американским журналистам, он писал президенту Картеру и просил его спасти ему жизнь, убеждая того вмешаться в его дело.

Взволнованная, со слезами в глазах Тамара журналистам говорила, что она не может молчать. Если американская общественность узнает, что Филатов написал президенту США, то появится шанс спасти ему жизнь.

Она сказала, что на решение обратиться к представителям западной прессы ее толкнуло отчаяние и ее дети, сын 13 лет и дочь 9 лет. Ради них она пошла на эту встречу. Если жизнь мужа будет спасена, то она сможет рассказать детям, что их отец отбывает тюремное заключение за какое-нибудь уголовное преступление, но не измену. Сейчас ее дети думают, что он в командировке.

Далее Тамара рассказала, что после осуждения мужа она встречалась с ним в Лефортовской тюрьме и он сообщил ей о своем обращении к Картеру, так как был долгое время их агентом и работал на США. Он надеется, что Картер спасет ему жизнь.

Ее очень беспокоило психическое состояние Анатолия. Он в отчаянии. Только и думает о том, что решение о приведении смертного приговора может быть принято завтра или в любой день. Анатолий страшно мучается.

Затем Тамара сообщила журналистам, что письмо мужа к Картеру было вручено советским официальным лицам с тем, чтобы они отправили его адресату, но, очевидно, оно так и не было получено в Белом доме. Поэтому она решила публично заявить о положении Анатолия.

2 сентября 1978 г. газета «Балтимор сан» со ссылкой на агентство «Ассошиэйтед пресс», а 3 сентября того же года газеты «Вашингтон пост» и «Вашингтон стар» со ссылками на то же агентство поместили статьи о встрече жены Филатова с западными корреспондентами в Москве.

Вскоре из резидентуры КГБ СССР в Вашингтоне в КГБ СССР пришла шифртелеграмма в которой высказывалась мысль, что привлечение жены Филатова к участию в мероприятиях по оказанию давления на администрацию США является правильным и своевременным.

Одновременно с этим резидентура КГБ в Вашингтоне предлагала для усиления эффекта от встречи жены Филатова с корреспондентами направить от ее имени письмо президенту Картеру с просьбой спасти жизнь ее мужу.

Такое письмо Филатовой Т.С. было написано и через посла СССР в США А.Ф. Добрынина передано Бжезинскому. На встрече, состоявшейся 16 ноября 1978 г., Збигнев Бжезинский спрашивал советского посла, когда будет приведен в исполнение приговор над Филатовым. Он хотел знать это поточнее в надежде, что приговор ему все же будет смягчен.

А.Ф. Добрынин дал ответ помощнику президента США по национальной безопасности словами, согласованными с КГБ СССР. Он сказал, что в деле с Филатовым советская сторона будет действовать строго в соответствии с советским законодательством и вступать в какое-то дальнейшее обсуждение этого вопроса с американской стороной не будет.

Прощаясь, Бжезинский настойчиво просил все же передать в Москву высказанную им просьбу.

На следующий день, 17 ноября 1978 г., Збигнев Бжезинский неожиданно для советской стороны созвонился с посольством и попросил встречи с А.Ф. Добрыниным в Белом доме. Встреча состоялась вечером указанного числа, на которой Бжезинский заявил советскому послу, что они внимательно рассмотрели еще раз всю ситуацию по закрытию «дела» Черняева и Энгера в контексте советской позиции в отношении Филатова и он уполномочен заявить, что американская сторона полностью признает право советской стороны действовать в отношении Филатова в соответствии с советским законодательством, как и право решать его дальнейшую судьбу по этому законодательству.

Далее Бжезинский говорил, что все «дело об обмене», как проявление доброй воли с обеих сторон, было бы сильно омрачено, если затем вскоре стало бы известно, что приговор в отношении Филатова приведен в исполнение. В этой связи, подчеркнул помощник президента США, американская сторона решила подождать с реализацией согласованного уже в принципе общего обмена до того момента, пока советская сторона, в соответствии со своим законодательством, примет решение в отношении Филатова.

Он замолчал, посмотрел на А.Ф. Добрынина, стараясь угадать реакцию собеседника, но тот сидел непроницаемый, с беспристрастным лицом, как умеют делать только дипломаты с большим стажем своей работы.

Американец продолжил: если смертный приговор ему будет заменен, то американская сторона будет готова сразу же приступить к осуществлению обмена. Если приговор будет подтвержден и приведен в исполнение, то создается новая ситуация, которую придется дополнительно рассматривать.

А.Ф. Добрынин понял, что американцы, по сути, ставят им ультиматум, но полемизировать с Бжезинским не стал, а в который уже раз ему заявил, что в деле Филатова советская сторона будет действовать в соответствии с советским законодательством.

Бжезинский в знак согласия с Добрыниным лишь кивал головой, понимая, что судьба Филатова уже решается не здесь, а в Москве.

В заключение американец сказал советскому послу, что «делу по обмену» он отдал много времени и сил, поэтому ему хотелось бы решить его положительно, несмотря на сопротивление министра юстиции и влиятельных помощников президента США по внутренним делам.

В связи с вышеизложенным руководством КГБ СССР было принято решение ходатайствовать перед Президиумом Верховного Совета СССР о помиловании Филатова А.Н. Начальник 2-го главка попросил подготовить за подписью председателя КГБ СССР Ю.В. Андропова письмо по этому вопросу.

4 декабря 1978 г. такое письмо было отправлено в Президиум Верховного Совета СССР. В нем говорилось:

«14 июля 1978 г. Военной коллегией Верховного суда СССР за измену Родине в форме шпионажа в пользу США по п. «а» ст. 64 УК РСФС был приговорен к исключительной мере наказания Филатов А.Н., 1940 года рождения, бывший сотрудник ГРУ Генштаба Вооруженных сил СССР.

В ходе следствия и судебного разбирательства Филатов чистосердечно признался и раскаялся в совершенном им преступлении. В своих показаниях он раскрыл методы подрывной деятельности американской разведки против СССР, что позволило КГБ захватить с поличным и пресечь преступную деятельность американского разведчика Крокетта, работавшего под прикрытием посольства США в Москве.

Полученные от Филатова в ходе следствия материалы оперативно используются КГБ СССР в борьбе против специальных служб США.

Учитывая оперативную целесообразность дальнейшего использования Филатова А.Н. в отдельных мероприятиях органов госбезопасности, считали бы возможным рассмотреть вопрос о замене назначенной ему судом исключительной меры наказания 15 годами лишения свободы в ИТК особого режима с последующей ссылкой на 5 лет.

Просим рассмотреть.

Председатель Комитета Ю. Андропов».

Решение по делу Филатова А.Н. ждали довольно долго. Наконец, указом Президиума Верховного Совета СССР от 3 июля 1979 г. он был помилован.

В указе было сказано:

«Рассмотрев ходатайство о помиловании Филатова А.Н., осужденного к смертной казни, предложения в связи с этим Прокуратуры СССР и Верховного суда СССР и принимая во внимание его семейное положение и чистосердечное раскаяние в содеянном, Президиум Верховного Совета СССР постановляет: Помиловать Филатова А.Н., 1940 года рождения, уроженца Саратовской области, и заменить ему смертную казнь 15 годами лишения свободы с последующей ссылкой сроком на 5 лет.

Председатель Президиума Верховного Совета СССР

Л. Брежнев

Секретарь Президиума Верховного Совета СССР

М. Георгадзе».

11 июля 1979 г. в 18 часов 50 мин. Филатову был объявлен указ Президиума Верховного Совета СССР от 3 июля о помиловании и замене ему смертной казни пятнадцатью годами лишения свободы с последующей ссылкой на 5 лет.

Филатову было разъяснено, что этот акт высочайшего гуманизма Президиум Верховного Совета СССР принял по ходатайству КГБ СССР с учетом его раскаяния на следствии и некоторых действий по предотвращению вредных последствий предательства.

Потрясенный этим известием, Филатов со слезами на глазах заверил, что оказанное ему КГБ доверие он оправдает упорным трудом и примерным поведением в местах лишения свободы.

В конце июля 1979 г. с Филатовым были проведены состоятельные беседы, в процессе которых ему было разъяснено, как он должен вести себя в колонии особого режима, куда он будет направлен для отбытия срока наказания после помилования.

Свой срок Филатов отбывал в ИТК Скальнинского ИТУ УВД Пермского облисполкома.

4 ноября 1982 г. выходящая в гор. Токио на английском языке газета «Джапан Таймс» под заголовком: «Картер: Советы спасли жизнь американского шпиона» поместила статью из газеты «Вашингтон пост».

В статье, в частности, приводилась выдержка из дневника бывшего президента США Д. Картера о том, что «Советский Союз согласился не применять смертную казнь к одному из наших шпионов, который был приговорен к смерти». Далее Картер рассказывал, что эта секретная попытка американцев спасти жизнь своему шпиону являлась частью больших переговоров, в которых США добились также права выезда из СССР для «пяти ведущих советских борцов за права человека» в ответ на освобождение двух советских чиновников ООН, осужденных в США за шпионаж.

В июле 1989 г. лагерь «Пермь 35» посетили французские журналисты, которым в беседе Филатов на один из вопросов печально ответил, что сделал в жизни крупные ставки и проиграл. А теперь расплачивается. Это вполне закономерно.

Отбыв наказание, Филатов обращался с просьбой в посольство США в Москве за возмещением морального ущерба и выплате ему валюты, которая якобы находилась на его счете в американском банке. Американцы долго тянули с ответом, но в конце концов ему ответили, что по их законам право на компенсацию положено только гражданам США. Таким образом американцы отплатили Филатову за его шпионскую деятельность.

Глава 4

«Инициативник» из НИИ

Получен сигнал, в Москве действует американский агент. 7 мая 1985 г. в Комитете государственной безопасности СССР шла подготовка к встрече великого праздника – 40-летия Победы над фашистской Германией. В 6-м (экономическом) управлении уже были подготовлены все праздничные приказы: за успехи в оперативной работе часть сотрудников награждалась Президиумом Верховного Совета СССР орденами и медалями, другим руководством КГБ СССР повышались звания, некоторым – досрочно. Ряд оперативников награждался председателем КГБ СССР В.М. Чебриковым самой желаемой и уважаемой наградой среди контрразведчиков – «Почетный сотрудник госбезопасности», или, как называли эту почитаемую награду еще со времен Ф.Э. Дзержинского, знаком «Почетный чекист».

Начальник управления генерал-лейтенант Ф.А. Щербак в который уже раз пробежал глазами по фамилиям своих сотрудников и, удовлетворенный результатами поощрений, отложил приказы в сторону. Он взял праздничный доклад, который требовал, по его мнению, еще небольшой редакционной правки, и, усевшись удобнее в кресло, принялся читать.

Раздался стук в дверь, и дежурный офицер бодро отчеканил, что к Федору Александровичу от начальника ПГУ генерал-полковника В.А. Крючкова прибыл нарочный с запечатанным по всем сторонам пакетом, который он должен передать только лично в руки самому генерал-лейтенанту.

Ф.А. Щербак приказал дежурному пропустить прибывшего в кабинет и, расписавшись у того в реестре за срочную депешу, поблагодарил его за службу и отпустил, попросив передать большой привет В.А. Крючкову.

В прошитом нитками пакете с пятью сургучными печатями и надписью «лично в руки» т. Щербаку Ф.А. находилась препроводительная записка начальника ПГУ КГБ СССР Крючкова, в которой было всего два предложения. В ней руководитель советской политической разведки писал о направлении справки для оперативной проработки. По миновании надобности просил возвратить ее в ПГУ.

Федор Александрович раскрыл лист бумаги, сложенный вдвое, и быстро его прочитал. Он надолго задумался, затем еще несколько раз внимательно прочитал, тяжело вздохнул и подумал, что праздник для него и его ближайшего окружения на неопределенное время откладывается.

Щербак приказал дежурному вызвать к нему срочно начальника 1-го отдела полковника Н.А. Шама, которого высоко ценил как прекрасного оперативника, аналитически мыслящего человека, большого конспиратора, отдававшегося полностью чекистской работе. Генерал симпатизировал этому довольно молодому разведчику, в котором был уверен, что он готов выполнить любое его задание, какое бы трудное оно ни было.

Федор Александрович протянул полковнику секретную ориентировку ПГУ, в которой говорилось, что оперативным путем добыта информация об установлении и поддержании с 1979 г. резидентурой ЦРУ в Москве агентурных отношений с советским гражданином, специалистом в области разработки бортовых радиолокационных систем для боевых самолетов. Далее указывалось, что этому человеку около 58 лет, проживал он в 3—4 кварталах от американского посольства в ведомственном доме для ученых и инженеров Министерства авиационной промышленности. Вместе с ним в учреждении работала его жена, 50 лет, полная женщина весом около 100 кг, специалист по антеннам. У них имелся 18-летний сын.

В ориентировке был приведен словесный портрет этого американского агента с такими признаками: лицо продолговатое, седеющие волосы, рост около 165 см, имел респектабельный внешний вид. И еще подчеркивалось, что однажды от американских разведчиков он получал лекарства от гипертонии, которой страдает его жена. Этот агент, возможно, владеет немецким, так как ему по его просьбе была передана книга Гитлера «Майн кампф» на немецком языке. В конце ориентировки сообщалось, что одно из помещений квартиры агента оборудовано под мастерскую, где имелся тайник для хранения быстродействующего радиопередатчика.

Организация розыска агента. В этот день Щербак с Шамом засиделись допоздна. Обсуждая малейшие детали по установлению личности источника американцев, они пришли к единому мнению, что необходимо разработать рабочий план по выявлению этого шпиона, а после установления его личности вести разработку совместно с ПГУ и ВГУ. При этом Федор Александрович подчеркнул, что бы все задания по розыску американского агента Шамом давались оперативным работникам без расшифровки полученной ориентировки, которая, как отметил Ф.А. Щербак, будет храниться у него в сейфе в закрытом пакете. В этот же день они решили завести под кличкой «Радар» дело по оперативному розыску агента ЦРУ.

Уже перед самым рассветом они разъехались по домам, прощаясь Федор Александрович попросил Шама ежедневно докладывать ему о ходе оперативной работы по розыску «Радара».

К обеду 8 мая 1985 г. подполковник Н.А. Шам был у своего шефа. Он явился к нему уже с планом разыскных мероприятий по делу «Радара», в основу которого вошли обсуждавшиеся с Щербаком детали по установлению личности шпиона. Федор Александрович согласился с планом и утвердил его.

Согласно плану, в первую очередь необходимо было определить научные центры, предприятия и учреждения, имеющие отношение к разработке и производству радиолокационных систем для боевых самолетов. Затем на выявленных объектах с целью установления нужного лица по полученным из ПГУ признакам провести просмотр личных дел как инженерно-технических, так и научных работников, работающих или работавших по указанной проблематике или имевших отношение к таким работам в 1979—1985 гг. Одновременно с этим через оперативные учеты и массивы различных информационных систем необходимо было подтвердить, нет ли среди проходящих по ним советских граждан, сходных с указанными данными. Предстояло также изучить связи сотрудников резидентуры и посольства США в Москве в 1979—1985 гг. с лицами, установочные данные на которых совпадали с признаками разыскиваемого. Наряду с этим необходимо было осуществить, с соблюдением строгой конспирации, через возможности райотдела милиции по домовым книгам и лицевым счетам соответствующих ЖЭКов установку ведомственного дома Минавиапрома в радиусе 3—4 кварталов от посольства США с последующим сужением круга лиц, попадающих под признаки разыскиваемого.

По установлении лица, являвшегося объектом розыска, предполагалось затем определить специальным планом мероприятия по его разработке.

На выполнение этого трудного и объемного плана разыскных мероприятий Ф.А. Щербаком выделялось три оперативных сотрудника. Однако уже через день-другой стало ясно, что таким составом выполнить план будет очень трудно и сложно, поэтому к его реализации были подключены дополнительные силы.

Вскоре стало ясно, что по признакам разыскиваемого лица придется проверять очень много людей, так как в Москве были выявлены 10 конструкторских бюро, научно-исследовательских институтов и заводов министерств авиационной и радиотехнической промышленности, непосредственно участвовавших в разработке и производстве радиолокационных систем для боевых самолетов.

Оперативным работникам, посещавшим эти объекты, давалось задание: установить супругов, работавших на одном предприятии – муж, 1926—1928 годов рождения, жена, 1934—1936 годов рождения, по работе связанные с разработкой самолетных радиолокационных систем, у которых имелся сын, 1965—1968 годов рождения.

Для прикрытия посещения этих предприятий и создания условий доступа к картотеке допусков, а также личным делам сотрудников была разработана легенда посещения. В соответствии с ней оперативные работники выступали на предприятиях как сотрудники научно-технического отделения 1-го управления Министерства радиопромышленности СССР, которым от заместителя начальника данного управления поступило указание в сжатые сроки набрать статистический материал для подготовки документов по организации допускной работы по отрасли.

Поисковая работа контрразведчиками была организована таким образом. В имевшейся на каждом проверяемом предприятии картотеке допуска анализировались все карточки учета, в которых указывались краткие биографические сведения допущенных к работе сотрудников, а также их ближайших родственников. Дети до 18 лет в карточки не заносились. Установив по карточкам учета допусков супружеские пары необходимого возраста и работающих на одном предприятии, оперативные работники затем переходили к анализу их личных дел, делая упор на уточнение состава их семьи.

Проверка семьи Толкачева. Из числа работающих на выявленных предприятиях граждан по признакам разыскиваемого лица было проверено около двух тысяч человек. В ходе поиска были выявлены 4 супружеских пары, которые ближе всего попадали под имевшиеся признаки.

В результате тщательного анализа их личных дел контрразведчики сошлись на мнении, что наиболее близкими к исходной информации являются данные в отношении сотрудников НИИ радиостроения НПО «Фазатрон» Министерства радиопромышленности СССР:

Муж – Толкачев Адольф Георгиевич, 1927 года рождения, уроженец г. Актюбинска;

жена – Кузьмина Наталья Ивановна, 1935 года рождения, уроженка г. Москвы;

сын – Толкачев Олег Адольфович, 1965 года рождения, уроженец г. Москвы,

проживающих по адресу: Москва, площадь Восстания, д. 1.

В то же время другая группа оперативников изучила документацию дирекции эксплуатации высотного здания на площади Восстания, а также жилищно-эксплуатационных контор и ведомственных домоуправлений Краснопресненского района и центральной части Киевского района г. Москвы. При этом с учетом имевшейся информации особое внимание обращалось на дома, в которых проживали работники авиационной промышленности.

В этом случае в поле зрения оперативников опять попала семья Толкачева.

В ходе осуществления разыскных мероприятий других лиц, попавших под облик разыскиваемого агента, в том числе в процессе поиска по оперативным учетам и информационным массивам, выявлено не было.

13 мая 1985 г. генерал-лейтенант Ф.А. Щербак собрал оперативное совещание с руководителями розыска американского агента. Анализируя в своих выступлениях результаты поиска, все сошлись во мнении, что на основе предварительно собранных данных и в сравнении их с имеющейся оперативной информацией можно сделать предположение, что разыскиваемым американским агентом, возможно, является Толкачев Адольф Георгиевич, 1927 года рождения, уроженец г. Актюбинска, русский, беспартийный, с высшим образованием, в 1953 г. окончил радиотехнический факультет Харьковского политехнического института, работающий ведущим конструктором Научно-исследовательского института радиостроения МРП СССР.

Нужно отметить, что проведенный сравнительный анализ собранных данных на Толкачева А.Г. с данными ориентировки из ПГУ был не в его пользу. Жил он в пределах 3—4 кварталов от американского посольства, место работы и ее характер совпадали и представляли особый интерес для разведки США. Полностью совпадали возрастные и внешние данные как «Радара», так его жены, которая работала с ним в одном учреждении и занималась разработкой антенных устройств, и у них имелся сын.

Правда, были и несовпадения. Так, побывавшие под видом милиционеров в поликлинике по месту жительства Толкачева оперативные работники установили, что гипертонией болела не жена, а сам «Радар». Врачами ему был поставлен общий диагноз: хроническая ишемическая болезнь головного мозга и сердца, гипертоническая болезнь II стадии. Не соответствовал и возраст сына, ему было не 18, а 20 лет. По материалам личного дела, «Радар» не владел и иностранными языками, хотя кандидатский минимум им в 1973 г. сдан на «отлично».

Как свидетельствовали материалы личного дела на Толкачева, характеризовался он исключительно положительно. В НИИРе, в котором он отработал более 30 лет, показал себя квалифицированным специалистом, способным решать самые сложные вопросы, для чего располагал большим объемом технических знаний. В 1981 г. окончил курсы в Институте повышения квалификации руководящих работников и специалистов МРП СССР по курсу «Цифровые методы и устройства», что соответствовало профилю его работы. Всю поручаемую ему работу выполнял аккуратно и в заданные сроки.

Ведущий конструктор НИИ радиостроения Толкачев с самого начала своей работы в данном учреждении был допущен к работам с совершенно секретными документами и материалами особой важности по 1-й форме.

Толкачев является изобретателем, имел ряд авторских свидетельств на изобретения, награждался почетными грамотами и дипломами за активное участие в конкурсах Научно-технического общества радио и электроники имени А.С. Попова. Был активным общественником, являлся членом Добровольной народной дружины, за долголетнюю добросовестную работу в институте ему было присвоено звание «Ветеран труда», он являлся победителем социалистического соревнования ряда лет, был удостоен звания «Ударник коммунистического труда».

В биографии Толкачева, как поведали оперативным работникам материалы его личного дела, был один негативный момент. В сентябре 1983 г. он был задержан работниками милиции в районе метро «Краснопресненская» в нетрезвом виде. Общее собрание лаборатории, где он работал, строго предупредило его за появление пьяным в общественном месте. Толкачев заверил своих коллег о недопустимости впредь подобных случаев.

Положительно характеризовалась по работе и его жена, Н.И. Кузьмина, которая в свободное от службы время посещала Народный университет культуры, являлась членом общества книголюбов, увлекалась театром.

На указанном совещании Ф.А. Щербак потребовал, чтобы предварительная оперативная проверка Толкачева интенсивно продолжалась и после сбора некоторых дополнительных на него данных разработать совместно с ВГУ КГБ СССР углубленный план дальнейших оперативных действий. А так как некоторые признаки не совпадали с данными оперативной ориентировки, то было решено продолжать мероприятия по выявлению других лиц, возможно, попадающих под описание агента американцев, для чего необходимо было еще раз уточнить список предприятий и организаций Москвы, занятых разработкой, созданием и производством радиолокационных систем для боевых самолетов, а также в радиусе 3—4 кварталов от посольства США закончить выявление жилых домов, заселенных работниками авиационной промышленности. Одновременно продолжить анализ данных о разведывательной активности сотрудников резидентуры США в 1979—1985 гг. и их связях среди советских граждан.

14 мая 1985 г. Ф.А. Щербак был на приеме у председателя КГБ СССР В.М. Чебрикова, которому подробно доложил о ходе оперативного розыска по делу «Радара». Виктор Михайлович остался доволен действиями оперативных работников и дал свое согласие на проведение ряда оперативно-технических мероприятий.

На следующий день Ф.А. Щербак докладывал дело «Радара» заместителю председателя КГБ СССР Г.К. Циневу, который также одобрил действия разведчиков.

Проверочные мероприятия. По указанию Ф.А. Щербака 15 мая 1985 г. заводится дело оперативной проверки на Толкачева А.Г. под кличкой «Радист», с окраской «измена Родине в форме шпионажа». Дело оперативного розыска «Радара» прекращалось, материалы его были переданы во 2-й отдел для приобщения к ДОП «Радист».

А в это время составляется план агентурно-оперативных мероприятий по делу оперативной проверки «Радист». 17 мая он был утвержден начальником ВГУ генерал-лейтенантом И.А. Маркеловым и начальником 6-го управления генерал-лейтенантом Ф.А. Щербаком.

В плане в целях идентификации «Радиста» с разыскиваемым американским агентом предполагалось выяснить, к каким конкретным вопросам разработки и создания самолетных радиолокационных приборов имели отношение «Радист» и его жена, а также на какие секретные объекты выезжали они в служебные командировки и какой секретной информацией, полученной во время этих выездов, они владели. Указанные сведения необходимы были для сопоставления с имевшимися в КГБ данными об утечке к противнику информации по этой тематике. В этой же части плана предлагалось получить полную информацию о внешности, состоянии здоровья «Радиста» и его жены, установить, какие иностранные языки он изучал в школе, техникуме и институте, при подготовке к сдаче кандидатского минимума, какие автомашины находились в личном пользовании «Радиста», а также получить планировку его квартиры для установления наличия в ней возможности оборудования помещения под мастерскую, фотолабораторию.

Для выявления и документирования возможных фактов шпионской деятельности необходимо было установить, имеет ли он гараж, дачу, которые могли быть использованы для хранения шпионских материалов, аппаратуры, других предметов, после чего подготовить и провести негласный осмотр рабочего места, квартиры, машин, гаража и дачи. При этом подчеркивалось, что особое внимание контрразведчиков будет обращаться на обнаружение возможных тайников радиопередатчика и других предметов шпионской экипировки, а также ампул с ядом. При осмотре квартиры необходимо было выяснить наличие радиоаппаратуры иностранного производства, на которую могли приниматься односторонние передачи разведцентра, а также печатных изданий с инструкциями, заданиями шпионов и т.д.

Третий пункт плана был посвящен выявлению каналов связи «Радиста», для чего предлагалось установить непрерывное наблюдение с закрытых постов за входом и выходом подозреваемого из дома и с работы, направлениями его движения, а также изучить образ его жизни, распорядок дня, фиксировать все длительные отлучки с работы и из дома, что могло быть использовано им для личных встреч с американскими разведчиками. В плане категорически запрещалось использование радиосвязи как открытой, так и закрытой при работе за «Радистом» наружного наблюдения. При этом возможные действия и маршруты его движения необходимо было сопоставлять с данными о передвижениях и возможными акциями в это же время установленных американских разведчиков.

Учитывая, что американская разведка могла принять меры к негласному выводу «Радиста» за границу, предполагалось обеспечить повседневные поступления информации о месте его пребывания, планов выезда из Москвы в отпуска и командировки.

Нужно заметить, в утвержденном плане указывалось, что все службы и участки мероприятий по ДОП «Радиста» осведомлены в сведениях только в пределах, которые обеспечивали конспирацию и зашифровку как объекта, так и источника получения информации.

В соответствии с планом оперативные работники продолжали тщательно собирать информацию на «Радиста». Вскоре они уже знали, что в школе, Московском военно-механическом техникуме и Харьковском политехническом институте он изучал немецкий язык, который и сдавал в 1973 году на кандидатский минимум. Однако этим языком свободно не владел и читать мог по-немецки только со словарем и то с большим трудом.

А из ГАИ пришли сведения, что у «Радиста» имеется легковая автомашина «жигули» ВАЗ-2101, которая зарегистрирована им в июле 1980 г. Других машин у него никогда не было.

Контрразведчики также установили, что у «Радиста» в 80 км от Москвы по Рогачевскому шоссе, в деревне Доронино Дмитровского района Московской области имелась дача, купленная им в 1983 году за 5000 рублей. Дача его представляла собой деревянный дом из 4 комнат с пристройкой 2 комнат, террасой и крытым двором.

Анализируя собранные материалы, перед контрразведчиками вырисовывался образ высококвалифицированного специалиста в области теоретической разработки и практической отладки радиолокационных приборов специального назначения для военной техники, который благодаря своему трудолюбию, целеустремленности и технической грамотности всегда успешно, на достаточно высоком профессиональном уровне решал поставленные перед ним задачи.

В течение последних лет «Радист» считался одним из ведущих специалистов по разработке радиолокационных прицельных комплексов, имел доступ ко всем секретным, совершенно секретным и особой важности документам и литературе. Он пользовался доверием и авторитетом у сослуживцев в лаборатории, а также у руководителей отдела и института. Поэтому ему поручали работу по самым важнейшим и актуальным темам, которые велись в НИИ радиостроения.

В процессе разработки конкретных тем «Радист» старался всегда использовать множество самой различной литературы и документов, которые получал в филиалах Первого отдела и библиотеке спецфонда НИИ радиостроения.

В институте у него не было ни врагов, ни друзей, так как он никогда ни с кем не враждовал, не ссорился и не дружил. На свое положение никогда не жаловался, материально был обеспечен нормально, получая с женой зарплату в размере 500—550 руб., что по тем временам считалось солидными деньгами. Вел он тихий, ни чем не примечательный образ жизни. Его общение с коллегами ограничивалось в основном рамками решения производственных вопросов. По характеру «Радист» был вежливый, благожелательный, но несколько замкнутый, неразговорчивый человек. Эти его черты в коллективе, где он работал уже четвертый десяток лет, относили к проявлению его скромности и застенчивости.

С Кузьминой Н.И. они поженились в 1957 году. У «Радиста» уже была своя двухкомнатная квартира в одном из лучших Московских зданий на площади Восстания, которую ему предоставило в 1955 году руководство НИИР, видя в нем перспективного специалиста.

В отличие от мужа Кузьмина Н.И. являлась общительной, жизнерадостной женщиной, увлеченной театром, искусством, литературой. Родители ее были репрессированы в 1937 году, и она с малолетства воспитывалась в детском доме. Окончив Московский военно-механический техникум, работала в Днепропетровске на заводе. В 1956 году, после реабилитации родителей, переехала в Москву. В 1961 году закончила Московский энергетический институт.

В 1965 году у них родился сын Олег, которому мать привила любовь к искусству, он хорошо рисовал и успешно учился в Московском архитектурном институте. В августе 1984 г. Олег женился на своей сокурснице и ушел жить к ней. Мать с отцом обязались ежемесячно давать им на жизнь по 120 рублей.

Таким образом, как свидетельствовали собранные оперативниками документы и данные на «Радиста», это был человек без странностей и отклонений от норм поведения или, скажем так: никто и никогда их у него не замечал. Напротив, все знавшие его в НИИ радиостроения сослуживцы считали «Радиста» рассудительным, целеустремленным и спокойным человеком.

Однако контрразведчики использовали не только характеризующие документы на «Радиста», отложившиеся в основном в его личных делах. Они «капнули» через доверенных лиц из окружения жены «Радиста», которые много лет работали с ней и хорошо знали обстановку в их семье. И образ «Радиста» потускнел, стал выглядеть в ином виде.

Оказывается, ее муж являлся алкоголиком, страдал периодическими запоями. Доходило дело до того, что она не раз поднимала вопрос о разводе с ним. Нужно отметить что жена предпринимала много усилий, чтобы вылечить его: искала врачей, добивалась приема к ним, тратила немалые деньги на лекарства. После этого «Радист» не пил порой по несколько лет, а потом вновь срывался и впадал в запои.

Оперативные работники разыскали в Москве врачей-наркологов, С.А. Шватченко и В.В. Рябоконя, которые подтвердили, что лечили Толкачева в 70-е годы от алкоголизма.

Пить он начал еще во время учебы в Харьковском политехническом институте, в котором учился в основном на «отлично». Во время обучения с его стороны был факт грубого нарушения дисциплины, по которому проводилось расследование. Установлено, что вечером 28 октября 1953 г. Толкачев, будучи в нетрезвом состоянии, пытался провести в студенческое общежитие постороннего человека. Вахтер отказался пропустить их, за что Толкачев оскорбил его нецензурной бранью, а затем избил и удалился.

В ходе расследования этого факта Толкачев 4 ноября совершил попытку повеситься в комнате, в которой жил. Спасли его сокурсники, которые, вытащив из петли, отправили в больницу.

13 ноября за грубое нарушение правил внутреннего распорядка в общежитии – появление в нетрезвом виде и избиение дежурного вахтера – Толкачев был отчислен из института. Однако 27 ноября 1953 г. его восстановили, объявив строгий выговор с предупреждением.

Работа по делу оперативной проверки «Радиста» продолжалась. В соответствии с утвержденным генералами И.А. Маркеловым и Ф.А. Щербаком планом и в целях контроля за поведением «Радиста», выявления его связей и установления характера взаимоотношений с ним 24 мая 1985 г. был взят на «прослушку» его домашний телефон.

В это же время Ф.А. Щербак ставит перед оперативниками задание: провести негласный осмотр квартиры «Радиста». Для исполнения этого мероприятия необходимы были ключи от квартиры объекта. Нужно было добыть их слепки. Посоветовавшись между собой, контрразведчики решили провести такую операцию.

С помощью врача «Радист» наряду с другими больными был вызван в поликлинику на обследование. В поликлинике он стоял на медицинском учете с 1980 г. с диагнозом «хроническая ишемическая болезнь головного мозга и сердца, гипертоническая болезнь II стадии». Причины проявления интереса к больным и их фамилии перед медиками не раскрывались. Почему он вызвался на 8 часов? А потому, чтобы «Радист» из-за прохладного утреннего времени явился в пиджаке, в карманах которого по предположению оперативников будут находиться ключи от его квартиры.

29 мая 1985 г., прибыв по вызову в нужный кабинет, «Радист» разделся в первой комнате, где с ним врач провела беседу, измерила кровяное давление и, прослушав его, отправила в смежные помещения для снятия ЭКГ.

После того как «Радист» был подготовлен для обследования на электрокардиографе, врач вышла в ближайший кабинет, что явилось условным сигналом для находившейся там под видом медсестры сотрудницы ВГУ, которая изготовила слепки ключей, изъятых из карманов висевшего на вешалке пиджака объекта. По ним в тот же день были изготовлены дубликаты ключей.

Через пару дней в целях выявления возможных самостоятельно установленных «Радистом» сигнальных и запирающих устройств, а также для получения другой информации контрразведчики под легендой проверки состояния электрооборудования работниками «Мосэнерго» посетили его квартиру. В результате было выявлено, что централизованной сигнализации и самостоятельно установленных «Радистом» сигнальных устройств в квартире не имелось. Отсутствовали на дверях комнат и запирающие устройства.

Шпион установлен. 8 июня 1985 г. специально выделенная группа сотрудников ВГУ и 6-го управления приступила к осуществлению мероприятия по негласному осмотру квартиры. Оно началось после поступления на базу сообщений о местах нахождения «Радиста», его жены, сына и брата. Контроль за их поведением осуществляли бригады наружного наблюдения. Было также предусмотрено, что в случае неожиданного появления у дома объекта в Москве его сына или брата, они будут остановлены у входа в подъезд оперативниками, действовавшими под прикрытием сотрудников милиции, доставлены в 11-е отделение милиции, где будут задержаны на время, необходимое для выхода из квартиры объекта группы проникновения.

Связь всех групп обеспечения с базой осуществлялась по телефону или с использованием аппаратуры засекреченной радиосвязи, при переговорах применялся специально разработанный код, имевшийся у всех участников операции.

В 9.30 после опробования ключей в квартиру «Радиста» вошла группа проникновения из четырех оперативных сотрудников.

В процессе осмотра группой проникновения квартиры «Радиста» был обнаружен большой комплекс материалов, анализ которых показал, что в них изложены закрытые сведения о состоянии разработок в НИИ радиостроения МРП СССР бортовых радиолокационных систем для некоторых видов советских авиационных комплексов. В совокупности все выявленные документы и обнаруженная в квартире «Радиста» радиоэлектронная аппаратура позволяли сделать вывод о шпионском характере материалов и возможной причастности его автора к агентуре спецслужб противника.

В 15.30 о результатах осмотра было сообщено на базу, а затем в соответствии с указанием фотографии обнаруженных документов и техники доложены руководству.

В связи с тем, что были добыты вещественные доказательства, неопровержимо свидетельствовавшие о проведении Толкачевым шпионской деятельности, ДОП «Радист» перевели в дело оперативной разработки с постановкой ее на учет с окраской «измена Родине в форме шпионажа».

Вечером 8 июня состоялось заседание штаба по руководству операцией. Ф.А. Щербак доложил штабу о результатах негласного обыска в квартире «Радиста», обнаруженных доказательствах, указывавших на его связь с разведкой США. В их числе он назвал собственноручные записи «Радиста», в которых шпион сообщал американцам о некоторых новых оборонных разработках в НИИ радиостроения, а также высказывал ряд личных просьб и предлагал очередную встречу с ним провести в ноябре 1985 г.

Начальник 6-го управления остановился подробно на анализе обнаруженных материалов, проведенном его оперативниками, которые единодушно согласились в мнении, что следующая явка американцев с «Радистом» должна состояться в ближайшие дни. Щербак отметил, что и он согласен со своими аналитиками, поэтому выносит предложение о негласном задержании «Радиста» 9 июня при возвращении его домой с дачи и проведении допроса в Следственном отделе КГБ СССР.

Большинством присутствовавших предложение Ф.А. Щербака было одобрено. Необходимо было изучить маршрут движения «Радиста» с дачи, выбрать участок трассы, на котором будет осуществлено негласное его задержание.

Как было известно из телефонного разговора с сыном Олегом, «Радист» намерен был выехать из дачи домой 9 июня около 20 часов.

Тщательное изучение маршрутов возможного возвращения «Радиста» в Москву показало, что наиболее удобным местом для его негласного задержания являлся 21-й км Рогачевского шоссе, которое отвечало требованиям обеспечения конспирации в действиях группы захвата. Вот здесь, выставив пост под прикрытием работников Госавтоинспекции, контрразведчики решили ждать возвращавшегося домой в Москву «Радиста».

Группа захвата под руководством В.Н. Зайцева, состоявшая из сотрудников спецподразделения КГБ Группы «А», располагалась в автомобиле РАФ, рядом с машиной ГАИ. На этом участке контрразведчики решили остановить «жигули» объекта под предлогом проверки водительских документов. При этом группа захвата была предупреждена, что у «Радиста» при себе может быть камуфляж с сильнодействующим ядом, поэтому в рафике он должен быть сразу после задержания переодет в заранее подготовленную одежду.

Утром 9 июня 1985 г. группа оперативных работников продолжила негласный осмотр квартиры «Радиста». После его окончания состоялось заседание штаба по руководству операцией, на нем было доложено об обнаруженных новых материалах и предметах шпионского снаряжения в квартире «Радиста». В их числе были обнаружены рукописное донесение «Радиста» в разведцентр, рукописные документы с описанием разрабатываемых в НИИ радиостроения систем вооружения, мини-фотоаппараты, авторучка, золотые предметы, а также план и условия связи «Радиста» с разведцентром, описание и схемы мест явок и пр.

Как доложил Ф.А. Щербак, из анализа обнаруженных документов видно, что следующая явка «Радиста» с американским разведчиком была назначена на 13 июня 1985 г. в районе г. Москвы, который условно назван «Трубка». Описание и схема места встречи были обнаружены в квартире «Радиста».

Ф.А. Щербак сообщил, что уже внесено предложение, согласованное с ПГУ, провести операцию по задержанию с поличным американского разведчика при осуществлении шпионской акции. Предложение это одобрил председатель КГБ СССР генерал армии В.М. Чебриков.

На заседании штаба было поручено изучить место предполагаемой встречи «Радиста» с американским разведчиком и подготовить мероприятия по его задержанию. Одновременно с этим было дано поручение разработать и осуществить меры по сохранению до завершения операции в строгой тайне факта ареста «Радиста» и его жены, включая доведение до родных и знакомых объекта легенды об их отсутствии дома и на работе.

В Лефортовском изоляторе. С субботы 8 июня «Радист» вместе с женой находился на своей даче в дер. Доронино Дмитровского района Московской области. С этого времени его дача находилась под круглосуточным наружным наблюдением. Нужно отметить, что в эти дни в Подмосковье стояла холодная дождливая погода, которая, по-видимому, заставила его выехать домой в Москву раньше времени, сказанному по телефону своему сыну. Он планировал выехать с дачи в 20.00, но выехал часа на три раньше.

Группа захвата, получив сообщение от разведчиков, которые вели наблюдение за объектом, о начале его движения, заняла исходную позицию. Водители автомашин РАФ и ВАЗ находились в непосредственной близости от сотрудника ГАИ, якобы проверяющего у них документы.

Была остановлена для проверки водительских документов и машина «Радиста». В момент их предъявления он был схвачен группой захвата и буквально внесен в микроавтобус, где моментально переодет в другую одежду. Задержали и жену «Радиста». На все про все оперативникам понадобилось несколько минут, после чего они поехали в Москву, в Лефортовский изолятор.

Уже в 19.30 9 июня Толкачева допрашивал председатель КГБ СССР В.М. Чебриков. Вместе с ним в допросе агента ЦРУ участвовали Ф.А. Щербак и др.

Но прежде чем предстать перед такой представительной бригадой КГБ СССР, с ним поговорил бывший в то время начальником следственного изолятора полковник А.М. Петренко – участник Отечественной войны с первого ее дня, сам талантливый следователь, принимавший участие в ряде громких дел КГБ в 50—60-х годах. Впоследствии он рассказывал, что успел сказать Толкачеву перед тем, как его повели на допрос, чтобы тот подумал хорошенько о том, что генерала армии и члена правительства он не увидит больше в глаза. Лучше сейчас очистить душу и совесть.

Толкачев внял совету и на вопрос В.М. Чебрикова о преступной связи с американской разведкой ответил, что будет рассказывать, ничего не утаивая, потому что у него нет оснований что-нибудь скрывать.

Охота на американского разведчика. А в это самое время контрразведчики вели интенсивную подготовку к операции по захвату с поличным американского разведчика, который должен был выйти на связь с «Радистом». В этих целях необходимо было обеспечить секретность задержания «Радиста» и его жены. Для обеспечения этой скрытности оперативниками была разработана легенда, в соответствии с которой «Радист» с женой остались на даче в связи с его болезнью. При этом учитывалось, что окружению «Радиста» было известно о его гипертонии, а стоявшая холодная дождливая погода способствовала ее обострению.

9 июня в 23 часа 24 минуты был организован звонок на квартиру, где проживал сын «Радиста», от имени соседки по даче родителей. Ему было сообщено, что отец с матерью остались на даче на два дня и просили его не волноваться за них.

Утром в понедельник 10 июня от имени той же соседки по даче были выданы звонки на работу «Радиста» и его жены и сообщена легенда их отсутствия. При этом была высказана просьба оформить отгул на два дня, если не удастся оформить в деревне больничный лист.

11 июня жена «Радиста» из Следотдела КГБ СССР звонила на свою работу, на работу мужа, а также сыну и в соответствии с легендой сообщила информацию о себе и «Радисте» по заранее подготовленным текстам. Тем самым были продлены сроки действия легенды.

Сразу после задержания «Радиста» и его жены их квартира круглосуточно блокировалась оперативной группой как внутри, так и в подъезде дома. За сыном и братом «Радиста» было выставлено круглосуточное наблюдение. Телефоны по месту жительства сына, местам работы «Радиста» и его жены находились под контролем. Каких-либо подозрений со стороны сына и сослуживцев «Радиста» и его жены легенда не вызвала.

Используя сведения, полученные на допросах Толкачева, а также материалы, обнаруженные 8—9 июня в его квартире во время негласного осмотра, контрразведчики 6-го управления и ВГУ КГБ СССР провели с американской резидентурой в Москве тонкую оперативную комбинацию. Резидентуре ЦРУ был дан условный сигнал, свидетельствовавший о готовности Толкачева провести личную встречу.

В этих целях 13 июня 1985 г. в 11.55 к дому «Радиста» была подогнана его личная автомашина и поставлена на стоянку напротив окон его квартиры, где он обычно оставлял ее, приезжая домой в обеденный перерыв. В соответствии с инструкцией по связи, обнаруженной 9 июня в квартире объекта во время проведения негласного обыска, в 12 часов 09 минут была открыта и в 12 часов 28 минут закрыта форточка окна в комнате «Радиста». В 13.00 его машина была отогнана в Спецотдел КГБ.

В период с 12 часов 20 минут до 13 часов 00 минут были зафиксированы выезды из американского посольства в город заместителя резидента «Нерона», разведчиков «Барсука» и «Стеллы» с проездом по площади Восстания, Б. Грузинской ул. и ул. Красина. На указанном участке города американские разведчики имели возможность отфиксировать условный сигнал своего агента и готовности выхода на личную встречу.

Личная встреча с агентом была поручена разведчику «Самсону», работавшему под глубоким прикрытием и не вызывавшему, по мнению американской резидентуры, подозрений к себе.

«Самсон» отъехал от американского посольства 13 июня 1985 г. в 18 часов. За рулем машины находилась его жена. Больше часа ездили они по Москве, проверяя, нет ли за ними слежки. Затем почти два часа пешком, а также с использованием различных видов городского транспорта мотался он по Москве, часто заходил во дворы и подъезды жилых домов, заскакивал в электропоезда, это позволяло эффективно осуществлять выявление наружного наблюдения и отсекать наблюдение, ведущееся на автомашинах. Потом он долго изучал обстановку в районе проведения операции.

Вечером «Самсон» прибыл на место встречи с агентом к телефонным будкам около дома № 8 на ул. Пивченкова (район станции метро «Пионерская») и в 21 час 40 минут был молниеносно схвачен контрразведчиками, не успев избавиться от двух наполненных полиэтиленовых пакетов.

Задержанный был доставлен в приемную КГБ, где он заявил, что является 2-м секретарем посольства США в Москве Полем Стомбаухом.

В приемную были приглашены сотрудники МИД СССР С.К. Давыдов и для установления личности американца – работник консульского отдела посольства Марша Барнс, которая удостоверила личность Стомбауха. У него в полиэтиленовых сумках были обнаружены и изъяты материалы, предназначавшиеся для проведения шпионской деятельности против Советского государства. Среди них инструктивное письмо американской разведки своему агенту, 5 миниатюрных фотоаппаратов специальной конструкции для съемки документов, оперативный план проведения следующей конспиративной встречи, портативный диктофон для фиксации разведывательного опроса агента, а также деньги в сумме ста тысяч рублей.

По постановлению ЦК КПСС в целях разоблачения разведывательно-подрывной деятельности американских спецслужб на территории Советского Союза МИД СССР заявил посольству США в Москве решительный протест по поводу шпионских действий американского дипломата Стомбауха, который объявляется персоной нон грата. 15 июня 1985 г. об этом с согласия ЦК КПСС опубликовано краткое сообщение в советской печати, а также распространено по каналам ТАСС и Гостелерадио, в том числе и на заграницу.

15 июня 1985 г. о выдворении из СССР сотрудника политической группы посольства США в Москве Поля Стомбауха, который по роду своей деятельности занимался советскими Прибалтийскими республиками, сообщили американские средства массовой информации. Радио и информационные агентства подробно процитировали сообщение ТАСС о задержании этого американского дипломата в ходе проведения шпионской акции 13 июня в Москве.

Как сообщало АП, на вопрос ее корреспондента в Москве официальный представитель американского посольства якобы ответил, что он ничего не знает о выдворении П. Стомбауха и заявил, что посольству нечего сказать по этому вопросу.

Сам Стомбаух, сообщало АП, в разговоре по телефону с представителем агентства отказался комментировать предъявленные ему обвинения, а также сообщить, подвергался ли он задержанию, о котором упоминалось в сообщении ТАСС. Дать о себе какую-либо информацию он также отказался.

Торговец секретами. За три часа 15 минут, время длившегося его первого допроса, Толкачев многое поведал председателю КГБ СССР В.М. Чебрикову о своей предательской деятельности, в том числе рассказал и о том, как связался с американской разведкой.

В «сталинской высотке», что на площади Восстания, Толкачев проживал с 1955 г., неподалеку от нее располагалось американское посольство. Не раз, приняв стакан, другой, бродил вокруг этого огромного, желтоватого здания, всматриваясь в затемненные окна, и думал… думал. Ему хотелось быстро разбогатеть. Однажды, это было в середине 1977 г., он принял решение связаться с кем-нибудь из посольства США и таким образом установить контакт с ЦРУ. Он решил передать американской разведке за соответствующее вознаграждение секреты, которыми обладал по роду своей работы. И он решил рискнуть. План свой он утвердил в еще хмельной голове и решительно направился домой.

В январе 1978 г. Толкачев сумел запихнуть записку под стеклоочиститель американской машины с номерным знаком, начинавшимся на «Д 004». В записке он сообщал, что обладает важной военной информацией и желает встретиться с официальным сотрудником ЦРУ. Однако американцы, по-видимому, решили, что это очередная ловушка КГБ, и на контакт не пошли.

Вскоре Толкачев предпринял вторую попытку связаться с американской разведкой. Чтобы заинтересовать ее, он описал технические данные одной из советских радарных систем. Несколько недель он проторчал в районе посольства США в Большом Девятинском переулке в поисках возможности передачи письма какому-нибудь его сотруднику.

Увидев ту же машину «жигули» с американским номером, он незаметно положил письмо на колени мужчине, когда тот уже сидел за рулем. В этот раз он писал, что если американцы согласны на встречу с ним, то они должны поставить машину с их дипломатическим номером около магазина «Консервы» в Спасопесковском переулке. Такая машина в установленном месте стояла, но на встречу с Толкачевым никто не пришел. Американцы не поверили Толкачеву, но скорее всего они проверяли его.

В третьей записке Толкачев писал, что дважды пытался встретиться с сотрудником посольства США. Для установления большего доверия к себе он сообщил в письме, что работает в НИИ, который занимается разработкой радиолокационных станций для самолетов-перехватчиков. В данное время занят разработкой РЛС «Сапфир-23», которая готовится для установки на истребителе-перехватчике МиГ-23.

Третью записку Толкачев передал в середине мая 1978 г. женщине, садившейся в ту же машину «Жигули». Но и на этот раз никто на встречу к нему не пришел.

В июне 1978 г. он передал той же самой женщине четвертую записку, в которой указал свою фамилию и описал параметры РЛС «Сапфир-23 Д». Одновременно указал, что встреч он больше назначать не будет, а ждет телефонного звонка через два дня в обеденный перерыв с 12 часов до 12 часов 30 минут.

В это время, как сообщалось намного позже в американских СМИ, между резидентом ЦРУ в Москве Гарднером Гас Хэтэуэйем и директором ЦРУ Тернером велась посредством шифртелеграмм большая переписка.

Руководитель ЦРУ стоял на том, что все эти подброшенные письма есть не что иное, как грубая провокация КГБ. Резидент возражал своему начальнику и настаивал на телефонном звонке автору записок. В конце концов директор ЦРУ сдался и разрешил своей резидентуре пойти на контакт с таинственным незнакомцем.

Откликнулось ЦРУ на предложения Толкачева только в сентябре 1978 г. Поздним вечером ему на квартиру позвонил американский разведчик и на отличном русском языке сообщил о заложенном для него в старой замасленной рукавице контейнере за будкой телефона-автомата у магазина «Башмачок», расположенного в доме № 25 по Трехгорному переулку.

Толкачев сразу вышел из дома, быстро нашел телефонную будку, просунул за нее руку, ощупью нашел рукавицу, взял ее и ушел. По пути, вытащив целлофановый прозрачный пакет с материалами, выбросил рукавицу.

На следующий день в обеденный перерыв, придя домой, достал пакет с антресоли и ознакомился с содержимым. В пакете свернутые в трубку находились: 20 листов с цифровыми группами (коды), 2 конверта с адресами на получателя и написанными письмами на английском языке, 2 листа тайнописной копирки, инструкция в виде небольшой книжечки с мелким шрифтом на русском языке, небольшой лист бумаги с вопросами и 500 рублей.

Так Толкачевым была установлена связь с американской разведкой в Москве. Работы с ним вели сотрудники ЦРУ, находившиеся в Москве под прикрытием посольства США, а также специально приезжавшие в советскую столицу их разведчики. Под псевдонимом «Сфие» он был включен в агентурную сеть ЦРУ, в которой состоял почти 8 лет.

В сентябре 1978 г. Толкачев направил в США на подставные адреса ЦРУ 2 письма с тайнописным зашифрованным сообщением о разработках в НИИ радиостроения радиолокационных станций для самолетов-перехватчиков и радиолокационных головок самонаведения для ракет класса «воздух – воздух», а также данные о характеристике самолетных РЛС «Сапфир-23 Д» и ее серийном производстве. Отправив эти письма, он стал ждать теперь ответных действий американской разведки.

И вот 9 января 1979 г. в 21 час 30 минут раздался телефонный звонок и мужской голос поинтересовался у Толкачева, не может ли он через 15—20 минут встретиться с ним на том же месте у магазина «Башмачок», где в сентябре 1978 г. он получал материалы. Толкачев давно ждал этого звонка, поэтому ответил утвердительно. А мужчина попросил, чтобы он в левой руке держал белого цвета книгу, а сам он одет в темное пальто с коричневым меховым воротником и меховую шапку.

Через 15 минут Толкачев с книгой в белой обложке в левой руке подходил к знакомому телефонному автомату, около которого стоял мужчина лет 53—55, выше среднего роста, плотного телосложения в темном зимнем пальто с пушистым воротником коричневого цвета и меховой шапке.

Они поздоровались и, разговаривая, как два хорошо знакомых, пошли по улице Заморенова. Дошли до сквера в районе Краснопресненской заставы, погуляли по нему и расстались.

Вся первая личная конспиративная встреча Толкачева с американским разведчиком длилась минут 20, но за это время он успел рассказать ему свою биографию, о семье, работе и месте жительства.

Сотрудник ЦРУ сообщил ему, что принес некоторые материалы и инструкции, которые Толкачев должен внимательно изучить и в дальнейшем следовать им. После этого он вытащил из карманов пальто конверт с инструкциями, пакет с минифотоаппаратами и коробку с деньгами. Все это Толкачев рассовал по своим карманам.

Сотрудник американской разведки предупредил Толкачева, что в числе других инструкций ему переданы описания тайников, посредством которых будет осуществляться между ними связь. При этом американец предупредил его, что и он свои материалы будет направлять им с помощью тайников. Разведчик ЦРУ советовал ему внимательно изучить описание тайников, маршруты движения к ним, условные сигналы, предваряющие закладку в тайник материалов, как со стороны Толкачева, так и со стороны американцев.

Услышав о таком способе связи с американцами, как тайник, Толкачев сразу ответил своему собеседнику, что он и слышать не хочет о тайниках. У него еще по художественной литературе и каким-то советским официальным публикациям сложилось мнение о тайниках, как о ненадежном способе связи. Он читал что-то такое, как брали одного агента на мосту с каким-то булыжником и т.п.

Толкачев твердо заявил американцу, что согласен только на личные встречи. Разведчик попытался уговорить его, что тайниковая связь – это надежный, простой и безопасный способ связи. Толкачев стоял на своем, только личные встречи. В конце концов американец заявил, что они «утрясут» этот вопрос и на следующей встрече он сообщит ему результат, но посоветовал все-таки изучить внимательно инструкции и описания тайников.

На этой первой личной встрече с представителем ЦРУ Толкачев заявил, что знает важность и большую ценность информации, которой он располагает, поэтому готов передать ее только за соответствующее материальное вознаграждение.

В марте 1979 г. Толкачев встретился с этим же представителем ЦРУ все у того же телефона-автомата. На этой встрече американец сообщил ему, что в соответствии с его пожеланием связь с ним будет осуществляться посредством личных встреч. Места для таких встреч ими уже подобраны, их описание находится в переданных ему на этой встрече инструкциях и других материалах.

Решила американская разведка и вопрос о материальных вознаграждениях Толкачеву. В декабре 1979 г. очередной представитель ЦРУ сообщил ему на встрече, что в разведцентре США высоко оценивают поступившую от него информацию и поэтому на его имя в одном из банков США открыт счет, на который ежегодно будут перечисляться крупные суммы в долларах США, а проценты от этих вкладов в советской валюте передаваться ему в Москве на явках. Всего за время сотрудничества с ЦРУ Толкачев на личных конспиративных встречах получил от американцев около 800 тыс. рублей и на его счете в банке находилось 1 990 729 долларов США.

10 и 11 июня 1985 г., во время обысков на квартире и на даче Толкачева, в специально оборудованных тайниках были обнаружены доказательства его шпионской деятельности, инструкции ЦРУ по связи и задания по сбору интересующей американскую разведку информации, миниатюрные фотоаппараты специальной конструкции с экспонированными пленками, приготовленные для передачи американцам, другие материалы и снаряжения, а также деньги в сумме свыше 450 тыс. рублей. У него также была изъята полученная в 1982 г. от американской разведки ампула с ядом мгновенного действия, укрытая в корпусе авторучки.

Как указывается на страницах исследования, советских денег Толкачев получил от ЦРУ около 800 тыс. рублей, а изъяли у него чуть больше 450 тыс. рублей. Куда же девал он остальные?

В апреле 1982 г. в отделении № 1 НИИ радиостроения, где Толкачев работал ведущим конструктором, режимным аппаратом стали составлять списки сотрудников, допущенных к материалам по системе государственного опознавания самолетов (система «свой-чужой») с включением сведений о домашних адресах и номерах телефонов. Это страшно перепугало Толкачева, так как в начале апреля он передал американцам совершенно секретные сведения по данной системе, включая сведения о режимах работы и параметрах соответствующей бортовой аппаратуры советских самолетов. Опасаясь возможности разоблачения, он рванул на машине на дачу, где в печке сжег все уликовые материалы, полученные от американцев, в том числе инструкции, фотоаппарат «Пентакс» и большое количество советских денег.

Получил по заслугам. Толкачев был одним из самых высокооплачиваемых предателей XX века. Но то, что получил он от американских спецорганов, можно назвать мизерной суммой по сравнению с той, какую должны были потратить американцы на соответствующие исследования в области электронной военной техники. Прибыль, полученная ими от совместного предприятия «ЦРУ – Толкачев», равнялась десяткам миллиардов долларов.

Так, в период с января 1979 г. по февраль 1985 г. Толкачев, используя личный фотоаппарат «Зенит-Е», полученные от американцев аппарат «Пентакс» и специальные т.н. миниаппараты, закамуфлированные под брелоки для ключей, у себя на квартире и по месту своей работы в НИИ радиостроения фотографировал секретные и совершенно секретные служебные документы, а также производил из них выписки и составлял подробные письменные сообщения по отдельным проблемным вопросам, касающимся обороноспособности СССР. Собранные сведения в указанный период передал пяти сотрудникам ЦРУ на 19 личных конспиративных встречах на заранее обусловленных местах в Москве.

Всего Толкачев сфотографировал и передал сотрудникам ЦРУ материалы 54 научно-исследовательских документов общим объемом 8094 листов и ряд письменных сообщений.

По заключению экспертов Генштаба Вооруженных сил СССР, Министерства обороны, Министерства радиопрома и Министерства авиапрома, переданная Толкачевым американской разведке информация содержала сведения особой важности об основных направлениях развития вооружения и военной техники по военно-воздушным силам СССР, о направленности и целевом назначении планируемых и проводимых в интересах ВВС научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ, основных тактико-технических характеристиках образцов авиационного вооружения, в том числе системы отражения налета стратегических крылатых ракет, технике радиоэлектронного подавления и принятой в СССР государственной системы опознавания самолетов.

Передачей этих сведений специальным службам США государственным интересам СССР, в том числе обороноспособности страны, был нанесен существенный вред.

В документах, подготовленных Толкачевым для передачи американской разведке, содержались дополнительные важные сведения по радиолокационным системам управления вооружением самолетов МиГ-29, МиГ-31, Су-27, приводилось содержание программы научно-исследовательских и проектно-конструкторских работ по обеспечению создания радиоэлектронных комплексов перспективных истребителей 90-х годов, раскрывался план-график работ и кооперация организаций и предприятий, участвовавших в них. Указанные сведения являлись особо важными и составляли государственную тайну, в случае их передачи ЦРУ обороноспособности СССР был бы нанесен существенный ущерб.

Вместе с Толкачевым была арестована и его жена – Кузьмина Н.И., работавшая ведущим инженером в том же институте. В процессе следственных мероприятий установлено, что она к сбору шпионской информации была не причастна, но ей было известно о его преступной связи с американской разведкой.

Однажды, это было в апреле 1980 г., Толкачев забыл запереть свой рабочий стол, и жена, делая в нем уборку, обнаружила ряд шпионских материалов. Поняв их смысл, она разбудила Толкачева и потребовала объяснений. Вначале он пытался шутками сгладить наметившийся скандал, но она не отставала от него, и тогда он рассказал, что работает на американскую разведку, передает ей материалы из института. Жена расплакалась, ничего не хотела слушать и потребовала, чтобы он порвал связь с американцами и прекратил передавать им материалы, иначе она сообщит об этом в органы.

Успокаивая жену, Толкачев несколько раз сказал ей, что ему нужно встретиться с агентом из посольства США и предупредить того о разрыве с ними всех отношений. Таким образом ему удалось усыпить ее бдительность. В декабре 1980 г. он заявил жене, что связь с американской разведкой порвал и материалы больше не передает.

На следствии и суде Н.И. Кузьмина так объяснила свое поведение: она не сообщила об известном ей факте сотрудничества Толкачева с американской разведкой, так как боялась, что ее могут привлечь к уголовной ответственности, как это было в случае с ее отцом и матерью.

Мать Кузьминой – С.Ч. Бамдас, член компартии с 1919 г., работая начальником сектора планового отдела Наркомлеса СССР, 16 сентября 1937 г. была арестована органами НКВД «за участие в контрреволюционной троцкистской организации» и 10 декабря 1937 г. Военной коллегией Верховного суда СССР осуждена к расстрелу.

Отец – Кузьмин И.А., 1903 г. рождения, ответственный редактор газеты «Легкая индустрия», в сентябре 1937 г. арестован органами НКВД «за недоносительство» и в марте 1939 г. осужден Особым совещанием при НКВД СССР на 8 лет лишения свободы.

Мать и отец Кузьминой Н.И. – реабилитированы.

Виновным себя в шпионаже в пользу США Толкачев признался полностью и дал подробные показания о своей преступной деятельности. Его вина была подтверждена также вещественными доказательствами.

16—23 июня 1986 г. уголовное дело на Толкачева А.Г. было рассмотрено Военной коллегией Верховного суда СССР. Материалы следствия нашли полное подтверждение в суде. С учетом тяжести совершенного преступления и нанесенного ущерба. Толкачев был осужден к исключительной мере наказания – расстрелу. 12 сентября 1986 г. Президиум Верховного Совета СССР отклонил его ходатайство о помиловании. 24 сентября 1986 г. приговор приведен в исполнение.

25 июня 1986 г. приговором судебной коллегии по уголовным делам Московского городского суда жена Толкачева Н.И. Кузьмина «за недонесение о совершенном государственном преступлении» осуждена к 3 годам лишения свободы с отбытием наказания в ИТР общего режима.

В связи с развернутой на Западе кампанией шпиономании против Советского Союза в целях разоблачения подрывной деятельности спецслужб США было принято решение опубликовать в советской печати, а также распространить по каналам ТАСС и Гостелерадио краткое сообщение об исполнении приговора в отношении Толкачева.

23 октября 1986 г. такое сообщение было опубликовано в центральных советских газетах и распространено по каналам ТАСС и Гостелерадио, в том числе и на заграницу.

Меры по локализации ущерба. После ареста Толкачева и задержании Стомбауха Вторым главным управлением, Шестым управлением и Следственным отделом КГБ СССР был разработан план дальнейших оперативно-разыскных и следственных действий по делу «Радиста». В соответствии с этим планом вся оперативно-следственная работа осуществлялась по таким основным направлениям:

исследование в полном объеме шпионской деятельности Толкачева в пользу американской разведки, установление объема и важности переданной им информации;

всесторонняя оценка ущерба, нанесенного обороноспособности СССР преступной деятельностью Толкачева, и выработка с привлечением заинтересованных министерств и ведомств мер по ликвидации отрицательных последствий;

тщательное изучение всех условий и обстоятельств, способствовавших шпионской деятельности Толкачева, выявления им каналов закрытой информации в нарушение установленного режима секретности в целях последующего устранения недостатков в организации защиты государственных секретов;

деятельный анализ разведывательных заданий ЦРУ Толкачеву для установления устремлений американской разведки и фактической осведомленности с целью проведения конкретных контрразведывательных мероприятий по выявлению возможных и иных источников ее информированности;

восстановление в максимально возможном объеме действий американской разведки по вербовке и дальнейшей работе с агентом в целях вскрытия форм, методов и средств агентурной работы ЦРУ на территории СССР и выработки на этой основе более эффективных контрразведывательных мер.

20 июня 1985 г. в КГБ СССР была проведена встреча генерала армии В.М. Чебрикова с министром радиопромышленности СССР П.С. Плешаковым, министром авиапромышленности СССР И.С. Силаевым, заместителем министра обороны СССР В.М. Шабановым и генеральным директором НПО «Фазатрон» А.Г. Невоструевым, на которой с сообщением выступил начальник 6-го управления КГБ Ф.А. Щербак.

Сообщив об аресте Толкачева, задержании и выдворении из СССР Стомбауха, Федор Александрович рассказал, что арестованный шпион был весьма ценным агентом в разведке США. Процитировал письмо-инструкцию ЦРУ на имя Толкачева, в которой, в частности, говорилось, что передаваемая им информация считалась бесценной. Она доведена до внимания высших уровней правительства. Его услуги были признаны не только теми, кто понимает техническую ценность этой работы, но также и теми, кто ответственен за определение курса государственной безопасности США. Ввиду бесценности этой информации спецслужбы стремились, где только возможно, уменьшить риск по ее сбору, даже за счет превращения этого сбора в медленную процедуру.

Американцы, считая Толкачева ценным агентом, разработали для него сложные и очень конспиративные способы связи. График встреч учитывал его привычки, распорядок дня и образ жизни. Затем он сообщил им о материальных расчетах американцев с Толкачевым. Очень подробно Щербак остановился на выполнении Толкачевым целого ряда заданий американской разведки и передачи американцам сведений документального и информационного характера относительно радиолокационных бортовых комплексов для истребителей, систем управления вооружением для них, государственной системы опознавания и другим вопросам.

Он предложил создать в участвовавших в совещании министерствах небольшие группы из компетентных сотрудников, персональный состав которых целесообразно согласовать с КГБ СССР. Желательно, чтобы эти группы возглавили присутствовавшие министры. Необходимо было определить полный объем информации, которой располагал Толкачев, оценить размер экономического и военного ущерба, нанесенного им. Без раскачки внести корректировки в документацию, технологические процессы, определяющие или существенным образом влияющие на технические характеристики и параметры боевых изделий, о которых Толкачев сообщил американцам. Тем самым уменьшались размеры возможных отрицательных последствий, которые могли иметь место при их боевом применении.

Одновременно Ф.А. Щербак говорил о том, что следует тщательно оценить всю информацию, которая изложена в разведывательных заданиях ЦРУ Толкачеву. Прежде всего, нужно обязательно сравнить позиции разведывательных заданий с осведомленностью и возможностями Толкачева по их выполнению.

Для исследования данных вопросов было принято решение о создании в указанных министерствах комиссий из числа компетентных специалистов, кандидатуры которых согласовывались с 6-м управлением КГБ СССР.

К середине августа 1985 г. министерствами авиа- и радиопромышленности, а также назначенной следствием экспертной комиссией была проведена оценка информации, переданной и подготовленной для передачи Толкачевым американской разведке. По заключению специалистов, выданные Толкачевым сведения в совокупности являлись сведениями особой важности и составляли государственную тайну. Своими преступными действиями Толкачев нанес существенный ущерб государственным интересам СССР, в том числе обороноспособности страны.

По мнению членов комиссии, эффективность боевого применения советской истребительной авиации была снижена на 20—30 %. На основании анализа разведывательных заданий американской разведки высказано предложение о том, что информация, переданная Толкачевым в 1979—1981 гг., использовалась американцами во время арабо-израильского конфликта в 1982 г.

Особую озабоченность у специалистов вызвала передача Толкачевым сведений о комплексной целевой программе создания фронтовых истребителей и истребителей ПВО 90-х годов, содержащей основные характеристики самолетов, их бортовых систем, вооружения, данных о дислокации всех предприятий-разработчиков и степени участия их в кооперации.

Минрадиопромом были подготовлены конкретные мероприятия по устранению причин и условий, способствовавших преступной деятельности Толкачева.

За допущенные грубые нарушения режима секретности, которые способствовали утечке секретной информации к американцам, приказом министра радиопромышленности СССР были наложены взыскания на целый ряд руководящих сотрудников МПО «Фазатрон».

Здание НКВД на площади Дзержинского. 1930-е гг.

Здание КГБ на площади Дзержинского. 1970-е гг.

Г.С. Люшков

Г.С. Люшков в Токио

Здание Министерства и Генштаба Сухопутных войск императорской Японии

Германское посольство в Токио в 1930-х гг.

Комплекс Военного министерства и Генерального штаба японской императорской армии в дворцовом районе Токио (до 1941 г.)

Здание штаба японской Квантунской армии в Чаньчуне (Маньчжурия)

Из показаний Г.С. Люшкова

Вид на штаб-квартиру ЦРУ

Э. Гувер

З. Бжезинский

Одно из комплекса зданий ГРУ на Хорошевском шоссе

Д.В. Поляков

Дмитрий Поляков (справа) на пароходе «Куин Элизабет» возвращается в СССР из США, уже имея в ФБР псевдоним «Топхет»

П.И. Ивашутин

И.А. Серов

Арест одного из самых высокопоставленных «кротов»

Генерал ГРУ Д.В. Поляков в наручниках в Лефортово

В.А. Крючков

А.Ф. Добрынин

Г.Ф. Григоренко

Ф.А. Щербак

Адольф Толкачев на отдыхе

Адольф Толкачев за 30 секунд до задержания

«Съём» с дистанции шпиона ЦРУ Адольфа Толкачёва

А. Толкачев (третий слева) во время следственного эксперимента

А.Г. Толкачев

Адольф Толкачёв (агент «Сфера») на скамье подсудимых. 1986 г.

В.Н. Зайцев. Почетный чекист, кавалер многих боевых орденов и медалей. В 1985—1991 гг. отделение отряда «Альфа», которым он командовал, «сняла» 17 агентов (кротов) ЦРУ

Заместитель командира группы «Альфа» Владимир Зайцев (слева, в кимоно) и председатель КГБ СССР В.М. Чебриков

Примечания

1

«Я счастлив, что принадлежу к числу работников карательных органов…», или Истинные причины побега чекиста Люшкова за кордон // Новый часовой. 1998. № 6, 7; Николаев С. Выстрелы в спину // Дальний Восток. 1991. № 2, 3; Николаев С. Комиссар, перебежчик, предатель // Труд. 1990. 5 августа; Хияма Е. Японские планы покушения на Сталина // Проблемы Дальнего Востока. 1990. № 3, 4, 5; 1991. № 3, 5, 6, 7; Куксин И. Побег столетия // Вестник. 1999. № 17; Соколов Б.В. Охота на Сталина, охота на Гитлера. Тайная борьба спецслужб. М.: Вече, 2000 и др.

2

Зайцев В. Захват. Группа «А»: взгляд изнутри // СБ. Новости разведки и контрразведки. 1993. № 2; Атаманенко И. Это произошло в ходе игры, которую вел с Адольфом Толкачевым… // Комсомольская правда. 1999. 15 апреля; «Дорогие друзья» ЦРУ. Контрразведка. ФСБ против разведок мира. М., 1999; Его допрашивал сам председатель КГБ. Лубянка, 2. Из истории отечественной контрразведки. М., 1999; Атаманенко И. О чем молчала Лубянка. Часть пятая. Российская научная элита продает секреты противнику. М., 2007.

3

ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 11. Д. 42. Л. 153.

4

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 198. Л. 8—9.

5

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 231. Л. 32—36.

6

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 230. Л. 67—75.

7

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 232. Л. 168—176.

8

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 233. Л. 80—87.

9

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 234. Л. 1—6.

10

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 305. Л. 104—111.

11

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 311. Л. 83—84.

12

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 212. Л. 37.

13

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 317. Л. 112—114.

14

Сутурин А.С. Дело краевого масштаба. Хабаровск, 1991. С. 47—48.

15

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 319. Л. 115—118.

16

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 321. Л. 38—40.

17

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 306. Л. 6.

18

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 306. Л. 7—8.

19

Наумов Л. Сталин и НКВД. М., 2007. С. 184.

20

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 306. Л. 23—24.

21

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 306. Л. 25.

22

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 994. Л. 18.

23

Буяков А.М. Репрессии против сотрудников органов НКВД Приморья во второй половине 30-х гг. // Политические репрессии на Дальнем Востоке в 1920—1950-е гг. Материалы 1-й Дальневосточной научно-исследовательской конференции. Владивосток, 1997. С. 68.

24

РГАСПИ. Ф. 3. Оп. 17. Д. 999. Л. 50—51.

25

Куксин И. Побег столетия // Вестник. 1999. № 17.

26

Хияма Е. Японские планы покушения на Сталина // Проблемы Дальнего Востока. 1990. № 3. С. 142.

27

Хияма Е. Японские планы покушения на Сталина // Проблемы Дальнего Востока. 1990. № 4. С. 135.

28

Там же. № 5. С. 111.

29

Беседа писателя Хиямы Есиаки и Коидзуми Коитиро об информации невозвращенца Г.С. Люшкова. 1937 г. // Проблемы Дальнего Востока. 1990. № 5.

30

Токио Асахи Синбун. 1938. 2 июля.

31

Куксин И. Побег столетия // Вестник. 1999. № 17.

32

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 5. Д. 87. Л. 428.

33

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 5. Д. 87. Л. 578.

34

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 5. Д. 1674. Л. 572—573.

35

Хияма Е. Японские планы покушения на Сталина // Проблемы Дальнего Востока. 1990. № 5. С. 117—118.

36

Там же. С. 119.

37

Куксин И. Побег столетия // Вестник. 1999. № 17.

38

Они недовольны тем, что все должно делаться по государственным планам, что даже лошади принадлежат государству, ограничивается количество скота и т.д. Правительство, чтобы хотя бы немного удовлетворить крестьянскую тягу к собственности, вынуждено было разрешить колхозникам иметь по полгектара земли для своих нужд и разведения овощей. Однако крестьяне даже на этих маленьких участках засевают хлеб.

Вопреки всем репрессиям советской власти, единоличники живут лучше, чем колхозники. Самая активная часть колхозников создает антисоветские группы и повстанческие организации, устанавливая контакт с антисоветскими элементами в армии.

Если спросить крестьян об их желаниях, то все они хотели бы, невзирая на репрессии, бежать из колхозов и стать единоличниками. Ибо единоличники, несмотря на все угнетения, экономически находятся в лучших условиях по сравнению с колхозами.

39

Безработица фактически полностью отсутствует. Нужно сказать, что главнейшими причинами этого является большое государственное строительство и крайне низкий уровень зарплаты рабочих. Естественно, что при низком уровне зарплаты рабочие переходят с места на место. Строительство в «ДШС» постоянно наталкивается на недостаток рабочей силы. Однако зарплата, которую получают рабочие, недостаточна даже для того, чтобы питаться досыта. Кроме того, на рынке отсутствуют продукты, которые могли бы удовлетворить потребности рабочих. Для осуществления намеченных мероприятий предполагалось срочно отправить на Дальний Восток 10 000 рабочих.

40

К характеристике снабжения армии Люшков привел один эпизод. Армия получила более одной тысячи газогенераторных грузовиков, но они не могли использоваться из-за отсутствия топлива. К ним был нужен специальный древесный уголь определенных размеров. И вот в краю, где сколько угодно леса, оказалось невозможным организовать производство таких углей. Только недавно их начали производить. Это относится к отделу топлива НКВД, при проверке которого выяснилось, что при сравнительно ограниченных запасах горючего в складах это горючее испорчено. Так, около одной тысячи тонн высококачественного бензина на заводе Орджоникидзе в Хабаровске оказалось смешанным с нефтью, во многих баках грязь испортила бензин. Начальник отдела топлива ОКДВА Кокин был арестован и дал показания, что вредил сознательно. Положение с горючим сковывает ОКДВА. Большая масса авиации, танков и автомашин может оказаться в тяжелом положении.

41

По мнению Штерна, необходимо было рассредоточение авиации, иначе при нынешней скученности ее легко уничтожить бомбами, поэтому необходимо строить много небольших аэродромов, снабженных хорошей связью, чтобы можно было перебрасывать авиагруппы и быстро собирать их. Предполагалось переформировать авиацию в полки. Плохое положение было с полевым ремонтом авиации. Отмечалось большое число несчастных случаев с самолетами, особенно в авиации Тихоокеанского флота. Причина – недостаточная подготовка летного состава, а во многих случаях и заводские недостатки самолетов. Среди летчиков появилось недоверие к материальной части.

42

Среди подлежащих мобилизации лошадей нет почти строевых, очень мало годных для артиллерийской упряжки, в лучшем случае мобилизационные контингенты годны для обозов. В крае не хватало сена для коней. В 1937 г. колхозные лошади во многих районах остались без сена. Варейкис, опасаясь плохой работы колхозов, разрешил всем колхозникам убирать сено с колхозных лугов для собственного пользования. Сено быстро убрали, но использовали его для корма, находящегося в индивидуальном пользовании скота, а колхозные лошади остались без сена.

Было объявлено, что это следствие вредительства Варейкиса, но этим положение не улучшилось. Когда подсчитали все возможности, оказалось, что сено, которое колхозники должны были продать государству, составляло только 20 % нужд ОКДВА. Остальное его количество будет удовлетворено ввозом из России и сбором армией сена своими собственными силами.

43

Низкое качество шин и покрышек, недостаток горючего, отсутствие запасных частей приводили к тому, что 40 % автотранспорта систематически стояло без движения. В 1937—1938 гг. не было в движении до 60 % автотранспорта. Из мобилизационного запаса была изъята вся резина и горючее.

Положение с горючим улучшилось. По железным дорогам на американских танкерах подвезли 16 000 тонн топлива, часть которого оставлена в мобилизационном фонде. Горючее некуда было сливать. С резиной вопрос обстоял остро, так как главный поставщик – ярославский резиновый комбинат производил ее очень мало и к тому плохого качества. Такое же положение обстояло и с запасными частями.

Тракторный парк края насчитывал 2000 тракторов в сельском хозяйстве и столько же в концлагерях. В тракторном парке была такая же изношенность, как и в автопарке.

Автомобильные и тракторные парки лагерей должны были идти на обслуживание армии. Предполагалось, что в военное время из лагерников будут сформированы трудовые батальоны. Что касается автомашин и тракторов в селе, то мобилизационные источники их значительно меньше, чем это необходимо. При большой недостаче коней до 45 % транспорта должно было остаться для нужд деревни.

44

Зимой товарные поезда стоят в пути по неделе, а пассажирские опаздывали на 4 дня. Причины: большая часть старшего, среднего и технического командного состава (от начальников служб до машиниста) отсутствует из-за арестов и увольнений. Остальная масса служащих и рабочих отвечает на репрессии и плохое материальное положение скрытым саботажем. Кроме того, сказывается отсутствие качественных углей и вообще нехватка угля, плохой ремонт паровозов и вагонов, неудовлетворительное состояние дорог, недостатки в водоснабжении, плохая промывка паровозов.

В первом квартале 1938 г. каждые два-три дня происходили катастрофы товарных составов, сейчас положение лучше, но все-таки катастрофы случаются. Недавно был проверен моб. запас дороги, и оказалось, что большинство мобилизационных паровозов негодно или нуждалось в ремонте. Сейчас линия работает удовлетворительно, объясняется это большой помощью центра и управлением военных сообщений, которые прислали людей.

Каждый день по линии проходит 21 поезд, но вопрос с кадрами и топливом не разрешен, что скажется при зимних и усиленных военных перевозках. Запасы угля на дороге до того ограниченны, что дорожники вынуждены анархическим путем присваивать себе уголь, предназначенный для других организаций. Так, чуть не остановилась Хабаровская электростанция ввиду того, что железная дорога присвоила себе ее уголь.

45

Имелся особый кавалерийский дивизион для охраны правительственных зданий, милицейские дивизионы в городах, охраняющие по договору склады и предприятия.

Шапкозакидательские настроения, по словам Люшкова, в отношении японской армии со времени Русско-японской войны отсутствуют. Даже массовой агитацией проводится мысль, что японская армия серьезный противник, снабженный новейшей техникой. Блюхер ценит японские морские силы и считает, что в этом отношении бесспорное превосходство на стороне Японии. Самое большое внимание при борьбе с японским флотом обращается на подводные лодки, которые должны держать под ударом основные коммуникационные линии противника.

46

Основное внимание он предложил японцам обратить на партийный советский аппарат, работа которого дает возможность разъезжать по районам. Большое значение Люшков уделял почтово-телеграфным работникам, которые по письмам и телеграммам могли знать многое, а такой незаметный человек может быть прекрасным средством для связи. Хороший способ связи – шоферы.

Один из указанных методов обработки и вербовки военнослужащих – знакомство посредством вина и женщин. Но с этим ведется очень жестокая борьба, т.н. притоны уничтожаются беспощадно. А содержатели их расстреливаются или осуждаются не меньше чем на 10 лет концлагерей. Но эту работу можно поставить на других началах, под видом семейных домов и личных знакомств.

Самые благоприятные для вербовки элементы – это жены офицеров, среди которых скука и желание повеселиться создают почву для знакомств и флирта. Так называемые хетагуровки – женщины-патриотки, которые приезжают помогать устраивать ДВК и к которым относятся с доверием. Среди них много элементов, которые ищут приключений. Писари штабов, часть из которых претендуют на хорошую жизнь и не удовлетворены своим общим материальным положением. Обслуживающий персонал воинских частей – официанты в столовых, вольнонаемный состав. Низкооплачиваемые служащие, рабочие, железнодорожники, служащие телеграфно-почтовых учреждений, которые плохо оплачиваются и материально нуждаются. Учащаяся молодежь, те, которые материально нуждаются. Члены экипажей советских пароходов, которые останавливаются в японских портах, среди них так же имеются плохо оплачиваемые.

Большого внимания, по мнению Люшкова, заслуживали русские рабочие на японских концессиях на Сахалине. При умелой постановке работы среди них можно вербовать людей, которые на материке могут внедриться в различные отрасли хозяйства. Из своей практики Люшков знал, что они легко поддаются на обработку при небольших материальных вознаграждениях. Базой вербовки являлись также рыбные предприятия на Нижнем Амуре.

Люшков считал, что очень важно найти прикрытие для шпионской работы. Самым успешным прикрытием он считал создание связей с НКВД под видом осведомителей. При умелом поведении это могло отвлечь от подозрений. Даже больше, на этом основании можно собирать целый ряд сведений под маркой, что они предназначены для НКВД.

Основой вербовки среди ответственных работников является умение узнавать их политические сомнения или разногласия с политикой компартии или наличие с их стороны служебных злоупотреблений. Такой запутавшийся в политическом или уголовном смысле элемент, боясь разоблачения, очень подходит. Практика показала, что многие завербованные контрреволюционные элементы в иностранную разведку были завербованы именно таким образом. Это был очень распространенный метод.

Для вербовочной деятельности Люшков предлагал использовать людей, работа которых связана с разъездами по району или имевших связь в советском аппарате, иначе частое появление прикрепленного к данному району человека немедленно вызывает подозрения. В подборе повстанческих кадров не нужно было вербовать тех людей, которые в прошлом боролись с советской властью. Необходимо искать других антисоветски настроенных лиц, которые будут менее подозрительны. Особое внимание предлагалось обращать на членов семей, пострадавших от репрессий, которые были очень сильно озлоблены (их хотят выселить с Дальнего Востока).

Предлагал обратить особое внимание на лиц, отбывающих наказание в лагерях. По его словам, их было очень много на ДВК, например: в Бамлаге – 275 000 человек, в Дальлаге – 90 000 человек, в Ушостройлаге – 40 000 человек, в Райчихе – 8000 человек (не считая Дальстроя в Новаево). Предполагалось организовать еще три новых лагеря по лесоразработкам. В основной своей массе это были антисоветски настроенные люди, среди которых много уголовных элементов. Среди них часто вскрывались группы, занимающиеся ограблением поездов, в том числе и военных. Их активность можно направлять в необходимое русло.

В последнее время режим в лагерях стал более строгим, увеличилась охрана. Из последней удалены все осужденные, так как ранее был такой порядок, при котором часть охраны комплектовалась из самих осужденных.

Люшков предлагал японской разведке в Посьетском районе вербовать граждан СССР на рыбных предприятиях, в советском и партийном аппарате, среди учителей и врачей, так как населения в этом районе почти не было, за исключением семей военных. В районе Барабаша и Славянки предлагал вербовать в колхозах. В гор. Владивостоке – тех людей, которые посылались в районы, лучше всего по линии советского государственного аппарата. Предлагал вербовать железнодорожных служащих.

Очень важно, по его мнению, завербовать кого-нибудь из погранотряда, особенно из людей, имеющих отношение к границе, это был бы прекрасный канал связи. При вербовке рыбака связь можно поддерживать по морю. Предлагал установить радиопередатчик на коротких волнах в какой-нибудь школе, где легче избежать расшифровки. Через Владивосток и Ворошилов можно было направлять своих людей в воинские части в качестве вольнонаемных, особенно поваров и официантов в военные столовые.

Предлагал внедрить агента в газету «Красное знамя» или завербовать кого-нибудь из этой газеты. Получить корреспондентские полномочия селькора, что давало право разъезжать по районам и иметь доступ в воинские части. Корреспондентам военной газеты кроме поездок предоставлялось право использовать некоторых людей как источники информации для газеты. Использовать систему военторга, где имелись ларьки передвижки. Профсоюз работников гражданской авиации, где работали вольнонаемные в авиационных частях, там, где имелись инструкторы, которые имели право посещать части. Для вербовки, по мнению Люшкова, подходили харбинцы, скрывавшиеся от правоохранительных органов. Предлагал вербовать лиц, работающих в метеоуправлении, через которых удобно будет осуществлять радиосвязь. Радистов морского пароходства. Молодежь, которая должна пойти в армию. Обыкновенных рабочих, но понятливых, которые активны, хорошо работают и могут вступить в партию. Интересных женщин, вводя их в круги офицеров.

47

Кроме сел, повстанческие кадры образуются в глухих отдаленных уголках ДВК, преимущественно на золотых приисках, рыбных предприятиях и лесных хозяйствах. Делались безуспешные попытки установить связь с армией. Так, недавно была вскрыта повстанческая организация в Гродеково, которая была связана с Гродековским укрепрайоном и с частями сороковой дивизии в Барабаше. Коренная ошибка повстанцев заключалась в том, что они осведомляли широкий круг людей о своей деятельности, что неизбежно вело к их разоблачению.

48

В распоряжении Коминтерна имелось несколько десятков тысяч иностранцев, но в настоящее время их не только не используют, но и тех, кто в свое время по политическим побуждениям приехал в СССР, арестовывают, будь они члены партии или беспартийные. После чего высылают по обвинению в незаконном переходе границы. Высылают даже тех, кто перешел границу 15 лет тому назад. Это обстоятельство приносит большой ущерб с точки зрения ведения разведывательной работы в СCCP.

49

Но есть другие утверждения, те, что Люшков никогда не работал в охране Сталина и не имел никакого представления о системе охраны, равно как и о подземных коммуникациях Мацесты.

50

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 367. Л. 70—95, 111—140.

51

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1003. Л. 82—84.

52

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 373. Л. 3—44.

53

Иомиури. 1938. 3 июля.

54

Когда Троцкий атаковал группу Зиновьева – Каменева – Бухарина, то Сталин, для того чтобы защитить их как собственную группировку того времени, в качестве оружия для борьбы с Троцким также пользовался выдержками из сочинений Ленина. Когда началась борьба против Зиновьева и Каменева, Сталин, для того чтобы оклеветать с помощью борющейся группы Бухарина, Рыкова, Томского, также использовал выдержки из сочинений Ленина. А когда дело дошло до борьбы против Бухарина, Рыкова и Томского, воспользовался старым приемом, но уже против них. По толкованиям Сталина, выходило – что вчера было вредным, сегодня хорошо, а завтра это будет опять вредным, если попадет в руки привычного фальсификатора.

55

Кайзо. 1939. Апрель.

56

Николаев С. Выстрелы в спину // Дальний Восток. 1991. № 3. С. 139.

57

Стефан Д. Тайна ночного побега // Проблемы Дальнего Востока. 1990. № 6. С. 149.

58

Соколов Б.В. Охота на Сталина, охота на Гитлера. Тайная борьба спецслужб. М., 2000.

59

Терещенко А. Оборотни из военной разведки. Девять предательств сотрудников ГРУ. М., 2004.

60

Атаманенко И. О чем молчала Лубянка. КГБ изнутри глазами профессионала. М., 2007. С. 40—41; Прохоров Д.П. Сколько стоит продать Родину. Предатели в отечественных спецслужбах. 1918—2000 гг. СПб. – М., 2005. С. 261.

61

Терещенко А. «Оборотни» из военной разведки, девять предательств сотрудников ГРУ. М., 2004. С. 240.

Content

Валерий Сафонов, Олег Мозохин
Предатели

Предисловие

Глава 1 «Бегство во спасение»

Глава 2 «Суперкрот XX века»

Глава 3 «Оборотень» из ГРУ

Глава 4 «Инициативник» из НИИ

Примечания