Штефан Б. Кирмзе

Империя законности. Юридические перемены и культурное разнообразие в позднеимперской России

БЛАГОДАРНОСТИ

В русском переводе моей книги я не буду воспроизводить полный текст благодарностей, опубликованный в англоязычном издании «Империи законности». Вместо этого я хотел бы отметить ряд моментов, которые могут быть интересны русскоязычной аудитории. Более подробно об истории создания книги вы можете прочитать в ее первом издании.

Это исследование было бы невозможно без неизменной помощи сотрудников архивов в Крыму и Казани в период с апреля 2009 года по ноябрь 2013-го. Они помогали мне не только в поиске документов, но и в расшифровке рукописных текстов XIX века. Последнее было крайне важно: в то время как предписания и официальные отчеты, написанные от руки, не представляли для меня особой трудности, лаконичные распоряжения и неформальные ответы вышестоящих учреждений местным следователям, полиции и другим лицам, стоявшим на низшей ступени имперской иерархии, оказались настоящим испытанием даже для натренированного глаза. Я особенно благодарен Асе Зариповой из Симферополя и Лилии Хасаншиной из Казани за то, что им периодически приходилось подолгу разбирать со мной эти материалы, благодаря чему были услышаны голоса многих людей, которые иначе остались бы неучтенными. Я также благодарен Казанскому федеральному университету, особенно Искандеру Гилязову, Рамилю Хайрутдинову, Раилю Фахрутдинову, Диляре Усмановой и Светлане Тахтаровой за постоянную организационную поддержку, за то, что они пробудили и постоянно поддерживали мой интерес к татарской истории.

Ранние версии или части некоторых глав этой монографии были опубликованы в таких журналах, как Slavic Review, Ab imperio, Acta Slavica Iaponica и Journal of Modern European History, и многие замечания и предложения редакторов и рецензентов этих журналов так или иначе повлияли на развитие моих идей и аргументов. Йорг Баберовски, Ханнес Грандиц и Майкл Ходарковский дали подробные и содержательные отзывы на раннюю версию моей монографии, представленную в Университет Гумбольдта в марте 2017 года в рамках моей хабилитации. Многие другие, в том числе Джейн Бербэнк, Татьяна Борисова, Билл Бауринг, Иэн Кэмпбелл, Франциска Дэвис, Норихиро Наганава и Масуми Исогай, ознакомились с отдельными разделами, вошедшими в эту книгу, и их проницательные комментарии и замечания были для меня бесценны. Более того, я в особенности обязан анонимным рецензентам, приглашенным издательством Кембриджского университета, чьи чрезвычайно подробные и неравнодушные комментарии привлекли мое внимание ко многим неточностям и упущениям. Оба рецензента оказали мне большую поддержку и дали конструктивные и полезные советы по заключительной редакции рукописи. Я учел подавляющее большинство их предложений, а в тех немногих случаях, когда я не последовал их советам, я сделал это после долгих размышлений и консультаций с другими коллегами.

Отзывы и рецензии на «Империю законности» были самыми обнадеживающими. Однако, чтобы учесть некоторые соображения, высказанные по поводу книги, я изменил ряд формулировок в русскоязычном тексте. В условиях мрачной реальности 2022 и 2023 годов и растущего международного антагонизма тем более важно напомнить себе о важности законности в позднеимперской России и тщательно ее исследовать.

Основная работа над этим проектом велась с начала 2010 по начало 2017 года, и ни один семилетний проект немыслим без постоянной поддержки семьи и друзей. Хотя мне хочется думать, что во время реализации этого проекта я был более спокоен и терпелив, чем на протяжении большей части работы над моей первой монографией «Молодежь и глобализация в Центральной Азии», честно говоря, скорее всего, это не так. Длительные академические проекты отнимают все силы, и завершить их можно только в том случае, если окружающие готовы поддержать тебя на этом пути. Мне повезло, что все они меня очень поддерживали и выражали недовольство только в небольших и щадящих дозах, особенно когда я на несколько месяцев пропадал в российских и украинских архивах. Мои родители оказывали мне неизменную поддержку, и я с гордостью и радостью посвящаю им этот перевод, равно как и оригинал книги. Мой друг детства Константин Кузнецов заслуживает благодарности не только за то, что пробудил мой интерес к России и изучению русского языка в раннем возрасте, но и за то, что я всегда с нетерпением ждал каждой поездки в Российский государственный исторический архив в Санкт-Петербурге, а также за время, проведенное с ним и его семьей в Великом Новгороде, спустя почти тридцать лет после нашей первой встречи. Хотелось бы, чтобы обстоятельства были иными и мы могли вместе отпраздновать публикацию этого перевода – в свое время мы это обязательно сделаем. Дружба сильнее всяких политических авантюр. Кроме того, Энди и ребята всегда находили нужные слова (жесты или звуки), когда требовалась поддержка, утешение или критика. Какой бы подход они ни выбрали, он обычно оказывался правильным.

В издательстве «Новое литературное обозрение» я благодарен бывшему редактору Александру Семенову за его первоначальную поддержку, а нынешнему редактору Игорю Мартынюку – за его постоянное содействие и стремление дать жизнь этому переводу. Наконец, и это самое главное, переводы – это не механическое переложение с одного языка на другой. Это издание не существовало бы без той магии, которую вложил в него Александр Ланге, придав написанному мною тексту совершенно новый голос и жизнь. Я в восхищении от звучания этого перевода, но нет необходимости говорить, что я несу полную ответственность за любые оставшиеся недочеты.

ВВЕДЕНИЕ

19 мая 1871 года, в 4 часа утра, татарский поселянин Куртпедин Менгли Амет оглу вошел в полицейский участок небольшого крымского городка Карасубазар весь в крови[1]. Ранее той же ночью четверо молодых татар напали на приехавшего в город за покупками Куртпедина, ударили его ножом и ограбили. Куртпедин с трудом добрался до принадлежащей татарам кофейне, где остановился на ночь, а когда рана перестала кровоточить, отправился на поиски полиции.

Все началось в кабаке, где Куртпедин познакомился с четырьмя татарами и провел с ними несколько часов, распивая водку. Когда совершавший обход помощник пристава Тимофеев зашел в кабак и попросил посетителей закругляться, Куртпедин заплатил за всю компанию крупной купюрой, что привлекло внимание его собутыльников. Вместо того чтобы проводить поселянина домой, молодые люди завели Куртпедина в «глухой переулок», где и напали на него, ударив ножом в бок, а затем скрылись, прихватив его бумажник[2].

На следующее утро, узнав от Куртпедина о преступлении, Тимофеев вместе с пострадавшим оправился обыскивать местные кабаки, и к полудню все четверо грабителей были задержаны[3]. В тот же день городовой врач был вызван в полицейский участок, где обследовал и жертву, и подозреваемых. В его заключении содержалось подробное описание ран Куртпедина и были зафиксированы многочисленные царапины, порезы и пятна крови на телах подозреваемых – следы недавней драки. Затем полиция передала дело прокурору при недавно созданном окружном суде в Симферополе, столице Крыма; прокурор решил предъявить четверым татарам обвинение в разбое.

Четыре месяца спустя дело было передано на рассмотрение присяжным. Кандидат на судебные должности Мениров был предложен судом в качестве переводчика с русского на крымскотатарский на время процесса. Все стороны одобрили это предложение[4]. Это была стандартная процедура в многоязычных судах Российской империи. Весь открытый судебный процесс, включая перекрестный допрос, прение сторон и удаление присяжных в совещательную комнату, занял около пяти часов. В то время как коллегия присяжных, состоявшая из мещан, чиновников, купцов и крестьян Симферополя и Симферопольского уезда, отвергла обвинение прокурора в том, что подсудимые покушались на жизнь Куртпедина, заседатели признали их виновными в умышленном разбое. В итоге по решению суда молодые люди получили от шести до восьми лет каторжной работы в крепости.

Эта книга представляет собой исследование изменений в отношениях между государством и обществом в контексте судебной системы Российской империи после Великих реформ 1860‐х годов. В ней рассматривается влияние правовых реформ и практик на взаимодействие обычных людей и государственных институтов с середины 1860‐х до середины 1890‐х годов. Вместе с тем обсуждение правовых изменений в Российской империи связано с анализом государственной политики управления территориальным и культурным разнообразием. Оценка положения, которое в прошлом периферийные территории и меньшинства занимали в правовой системе, позволяет определить, в какой степени суды способствовали интеграционным процессам: интеграции окраин империи и ее центра и интеграции «других» в составе империи и остального общества. Таким образом, в данной работе очерчивается постепенная и в то же время неравномерная и неполная правовая унификация, протекавшая в условиях разнообразных динамичных и территориально специфических форм правового плюрализма. Иными словами, цель этой книги – попытаться пролить свет на характер позднеимперских правовых культур, их взаимодействие, противоречия и неоднозначность, а также на их восприятие в различных слоях общества.

Карта 1. Губернии и области Российской империи (Европейская Россия), начало 1880-х

Это исследование сочетает в себе обсуждение права и правоприменения в позднецарской России с анализом централизованного государственного управления многокультурной империей. В нем рассматривается судебная реформа 1864 года и сформировавшаяся на ее основе правовая система как область межкультурного взаимодействия. Данное исследование содержит анализ как самого процесса внедрения современной судебной системы в Крыму и Казани – двух регионах, выделявшихся культурным разнообразием (см. карту 1), так и его последствий. Особое внимание при этом уделяется положению нерусского населения в пореформенной правовой системе, следствия которого анализируются в рамках данного исследования по двум направлениям. Во-первых, обсуждается значение правовых изменений для религиозной и национальной политики Российской империи, а во-вторых, взвешиваются вероятные преимущества использования имперского ракурса в изучении российской правовой системы и реформаторского процесса в целом.

В этой книге судебная система рассматривается с нескольких сторон. В ней обсуждаются как представления, легшие в основу новых судов, так и участники юридического процесса, сыгравшие важную роль в правовых изменениях: сенаторы, юристы и служащие правоохранительных органов. Помимо анализа по нисходящему и восходящему принципам, в этой работе используется сравнительный региональный подход. Особое внимание при этом уделяется двум регионам, что позволяет выделить сходства и различия в опыте внедрения и местном восприятии реформ. Как субъекты права в Казани и Крыму пользовались новыми судами и как суды воспринимались ими? Оба эти региона можно назвать «промежуточными территориями»: бывшими приграничными землями с исторически самостоятельным социальным, экономическим и политическим устройством, которые к середине XIX века преимущественно считались частью имперского центра. В этой книге описываются реакции местных юристов и чиновников на новую судебную систему, а также последствия, к которым привело участие крестьян и мещан в судопроизводстве. Таким образом, правовая сфера рассматривается как пространство взаимодействия юристов, полиции и простых участников судебных процессов, в рамках которого они соприкасаются с государственной политикой и оказывают влияние на нее. Кроме того, данная работа проливает свет на взаимодействие и каналы коммуникации между местными институтами и имперским центром, предлагая этнографический подход к изучению повседневного управления в России середины – конца XIX века.

НОВЫЕ СУДЫ ДЛЯ ИМПЕРИИ

В 1860‐х и 1870‐х годах царь Александр II (1855–1881) принял ряд законодательных актов, которые изменили характер самодержавного правления. Наиболее важными из этих так называемых Великих реформ были крестьянская реформа (1861), освободившая крепостных крестьян, университетская реформа (1863), судебная реформа (1864), реформа местного самоуправления в сельской местности (1864) и городах (1870), а также введение всеобщей воинской повинности в рамках военной реформы (1874)[5]. Так, правовые изменения были лишь одним из элементов мозаики мер, направленных на превращение империи в современного и конкурентоспособного международного игрока. При этом судебная реформа была, возможно, как утверждает Ричард Пайпс, «самой успешной из всех Великих реформ»[6]. Несомненно, преобразование правовой системы было радикальным шагом. Российские реформаторы ввели гласные суды, устное прение сторон и независимую судебную систему, тем самым внедряя европейские правовые принципы и судебные модели. Новые процессуальные нормы и судебная система представляли собой результат избирательного заимствования и последующего тщательного переосмысления правовых моделей Англии, различных германских государств и особенно Франции[7].

Судебная реформа была призвана создать простую и эффективную правовую систему, или, по словам императора Александра II, «суд скорый, правый, милостивый и равный для всех подданных Наших»[8]. Для этого был создан целый ряд новых институтов[9]. Мировые судьи, избираемые новообразованными земствами, органами местного самоуправления, были введены на уездном уровне для рассмотрения мелких споров и правонарушений. Все тяжкие преступления и гражданские споры, в которых стоимость имущества или взыскиваемого ущерба превышала 500 рублей, рассматривались так называемыми окружными судами[10]. Юрисдикция этих судов распространялась на большие территории, обычно охватывая целые губернии. Во многих уголовных делах новые суды полагались на суд присяжных.

Кроме того, были созданы судебные палаты для контроля работы окружных судов и учета растущего числа профессиональных юристов, находящихся под их юрисдикцией, то есть тех, которые могли работать адвокатами и судьями в определенном месте только после регистрации в местной палате. Эти учреждения также рассматривали дела о злоупотреблении служебным положением, преступлениях против государства и служили в качестве апелляционных судов по некоторым гражданским и уголовным делам. Каждая палата отвечала за суды и адвокатов судебного округа, который обычно охватывал несколько губерний. К середине 1880‐х годов судебные палаты появились не только в Санкт-Петербурге и Москве, но и в Харькове, Тифлисе, Одессе, Казани, Саратове, Варшаве, Киеве и Вильне; в последующие два десятилетия их число возросло до четырнадцати – новые палаты открылись в Иркутске, Омске, Ташкенте и Новочеркасске (см. карту 2). В то же время число окружных судов выросло с 41 в начале 1870‐х годов до 98 в 1914 году.

Карта 2. Судебные округа Российской империи, 1886

Судебная реформа была детищем нового класса просвещенных юристов и бюрократов[11]. С 1839 года незадолго до этого основанное в Санкт-Петербурге Императорское училище правоведения – пансион для подростков-дворян, предлагавший юридическую подготовку в дополнение к дворянскому образованию, а также изящные искусства, – обеспечивало государство постоянным потоком выпускников, которых стали называть «правоведами»[12]. Вскоре это новое поколение юристов стало сомневаться в компетентности и авторитете существующего юридического сословия, чье обучение в университетах и лицеях сводилось в основном к механическому заучиванию и применению законов[13]. Молодые юристы считали себя полной противоположностью таких машинально работавших бюрократов. Как сказал один из них, их вдохновлял новый тип человека: «Это был великосветский юноша, который все умел, все знал, был красавец, богат, любезен, умен и блестяще образован…»[14]

Правоведы были не единственной опорой реформы. В середине XIX века в российских университетах также произошли количественные и качественные изменения. В период реформ число юридических факультетов и студентов постоянно росло, а юридическое образование постепенно превращалось из профессионального обучения в абстрактную науку. К концу 1860‐х годов почти половина студентов в России получала юридическое образование, и даже в губернских судах доля высших судебных чиновников со специальным юридическим образованием за короткое время выросла примерно до 70%[15]. К началу ХX века в империи работало более 20 000 государственных служащих, адвокатов, прокуроров и судей[16].

Реформа дала новые возможности тем юристам, которые критически относились к самодержавию. Адвокаты могли выступать с критикой несовершенства правящего режима, поскольку их речи не подвергались цензуре и часто полностью печатались в прессе. Некоторые судебные процессы привлекали большие толпы. Неудивительно, что профессия адвоката вскоре стала прибежищем для политических активистов, которые использовали судебные процессы в качестве площадок для призывов против самодержавного правления. Поскольку таким образом суды приняли черты парламента, историк Йорг Баберовски даже назвал судебную реформу «первой конституцией России»[17].

Однако из‐за того, что многие юристы имели дворянское происхождение, они были мало заинтересованы в подрыве монархии. Продвигая идею правового государства по образцу европейских правовых систем, эти либеральные реформаторы в первую очередь призывали к большей юридической последовательности, предсказуемости и независимости. Для достижения этих целей реформа полностью отделила судебную власть от административных и правоохранительных органов империи[18]. Если при старом порядке многие судебные задачи возлагались на полицию, чьи выводы затем подкреплялись решениями судей, а губернаторы имели право вмешиваться в судебные дела, то с 1860‐х годов судебные чиновники могли действовать гораздо более независимо[19]. Реформы 1770‐х годов ввели отдельные суды для каждого сословия на уровне уездов и губерний; судебная реформа 1864 года, напротив, создала суды общей юрисдикции, которые, как правило, были открыты для всех. Это было значительным изменением, несмотря на то что сельское население по-прежнему полагалось на управляемые крестьянами деревенские суды для рассмотрения мелких споров и преступлений. За редким исключением, все подданные империи были равны перед законом.

Это утверждение требует некоторого пояснения. Не существует единого определения понятия «равенства перед законом», и те, кто понимает его как равные права и обязанности для каждого человека, не смогут применить его к Российской империи (или, если угодно, к любой другой империи). Имперское феодальное общество состояло из сословий, каждое из которых было наделено определенными правами и обязанностями. Доступ к образованию и государственной службе, помимо прочего, ограничивался сословной принадлежностью. Дворяне, в частности, пользовались большим количеством привилегий. Однако если равенство перед законом понимать более узко, как предлагает специалист по конституционному праву Сюзанна Бэр, «как равный доступ к правоохранительной системе и равное обращение в правовой системе»[20], то этот термин становится полезным для российского случая, несмотря на то что в этом равенстве все еще есть исключения и оговорки. Последние также рассматриваются в книге. Новые суды были площадками, на которых привилегии не имели большого значения. Дворянин, совершивший преступление против крестьянина, не мог рассчитывать на снисхождение со стороны судьи и присяжных. Более того, окружными судами подчеркивалось, что приговоры основываются на доказательствах и более высокий социальный статус не имеет никакого значения в зале суда. Как отметил в 1891 году журналист одной из крымских газет, просидев неделю на публичных процессах в Ялте: «Мы с удовольствием заметили, что и начальству нашему спуску не дается, а известно, что у нас начальство престрогое, само спуску давать никому не любит…»[21] Многие судебные дела, рассмотренные в этой книге, подтверждают это впечатление. Это касается и гражданского права. Спор о собственности или заключенном договоре, как правило, решался на основе доказательств, а не социального положения или религиозной принадлежности участников процесса.

Этому новому ощущению равенства способствовало множество факторов, в том числе новые правила судопроизводства, а также подготовка и нравы адвокатов. Всего за несколько лет до этого император Николай I (1825–1855) выразил свою неприязнь к адвокатской профессии следующим образом: «А кто <…> погубил Францию, как не адвокаты! <…> Пока я буду царствовать – России не нужны адвокаты, без них проживем»[22].

К 1860‐м годам эта точка зрения уже перестала быть приемлемой. Замена механического применения законов абстрактными правовыми принципами создала спрос на юристов. Этот спрос еще более усилился в связи с ростом значимости состязательного судопроизводства, в котором все стороны стали представлять адвокаты. Таким образом, судебная реформа дала толчок профессионализации права.

Предсказуемо, что новые юристы и их принципы встретили значительное сопротивление, особенно со стороны полиции и губернаторов[23]. Поскольку для каждого отдельного обвинения теперь требовались реальные доказательства, правоохранительные органы больше не могли использовать суды для наказания всех тех, кого они считали нарушителями порядка[24]. Чиновники сами могли легко стать объектом судебного преследования. В конце 1820‐х годов начальник российской политической полиции все еще мог публично заявить, что «законы пишутся для подчиненных, а не для начальства»[25]. Судебная реформа не только создала правовую инфраструктуру и процессуальные нормы, облегчавшие привлечение чиновников к ответственности, но и помогла укомплектовать суды профессионалами, которые без колебаний выносили решения против представителей власти. Превышение полномочий вдруг стало самым страшным преступлением – жаловались служащие полиции[26]. Такие опасения были оправданы, поскольку реформа поставила судебную власть выше правоохранительных органов и тем самым позволила простым людям привлекать их к законной ответственности за их действия.

Распространение новых судов отражало более общие закономерности развития государственного управления. Как правило, новые государственные институты сначала возникали в двух столичных регионах империи – Санкт-Петербурге и Москве, – затем появлялись в других губерниях Европейской России и, наконец, внедрялись на недавно присоединенных территориях. Такое пространственное расширение государственных институтов также способствовало постепенной интеграции бывших пограничных территорий[27]. Новые суды следовали тому же принципу. Судебные палаты были впервые созданы в двух метрополиях империи в 1866 году, откуда новые принципы и процедуры постепенно распространялись во всех направлениях[28].

Российские губернии и раньше не были «беззаконными». Специально назначенные чиновники, известные, в частности, как недельщики, или даже прокуроры выполняли полицейские и судебные функции при региональных военачальниках по крайней мере с начала XVII века[29]. Судебные споры стали широко распространены в России раннего Нового времени, но они рассматривались органами государственного управления и полицией (включая губернаторов) и в значительной степени полагались на государственные учреждения и служащих в Москве[30]. Начиная с XVIII века российские правители пытались расширить провинциальное судопроизводство, и, после того как результаты усилий Петра I в 1720‐х годах оказались недолговечными, к концу века сословные суды Екатерины II охватили большую часть центральной России[31]. Однако уже спустя двадцать лет эти суды были вновь упразднены для крестьянства. Пока крестьяне были собственностью своих помещиков, не было необходимости в государственной судебной системе в сельской местности[32].

Хотя реформированные суды 1860‐х годов не были первыми судебными институтами, проникшими в провинцию, масштаб их распространения в последующие несколько десятилетий был беспрецедентным. Первоначально проект по распространению законности казался осуществимым только в двух категориях регионов: в традиционных центрах Европейской России и на прилегающих промежуточных землях, таких как Крым, Казань и степной регион юга России, который был охвачен окружными судами в Харькове, Воронеже, Саратове, Новочеркасске и станице Усть-Медведицкой. Однако несколько промежуточных территорий остались нетронутыми. Например, в Оренбурге и Уфе новые суды были учреждены только в 1892 году, поскольку правительство сочло эти регионы слишком слабо интегрированными в систему государственного управления. Более отдаленные регионы, как правило, присоединялись позже, в основном из‐за больших расстояний, отсутствия инфраструктуры и вытекающих из этого логистических проблем для правоприменения. Так, Крайний Север, Сибирь, степной район и Средняя Азия перешли на новую правовую систему только между 1896 и 1899 годами (см. карту 2)[33].

Распространение нового порядка также зависело от культурной среды. Во-первых, культурные факторы привели к различиям в судопроизводстве. Например, хотя законодатели и рассматривали Южный Кавказ как достаточно «развитую» в культурном и инфраструктурном смысле территорию для введения новой системы, они решили не внедрять суд присяжных в большинстве районов Тифлисского судебного округа. Суд присяжных также не был введен в Польше и поначалу в прибалтийских губерниях, а также в степных районах и Туркестане: знание русского языка, языка нового суда, в этих регионах было слишком низким и не позволяло пользоваться услугами присяжных. Во-вторых, культурные особенности повлияли на порядок включения территорий в новую систему. Регионы, населенные людьми, которых считали культурно неполноценными, как правило, попадали в конец списка. Особенно со времен правления Екатерины II (1762–1796), а в какой-то степени и раньше российские правители рассматривали свое взаимодействие с населением недавно завоеванных регионов с позиции цивилизаторской миссии[34]. И хотя, как и во многих империях, была сформулирована идея о том, что правовая реформа может ускорить цивилизационный процесс, предполагаемые различия в уровне развития населения заставляли власти полагать, что основанные на универсальных правовых принципах и открытые для всех инклюзивные суды могут быть введены только там, где уже существует умеренный уровень «развития». Такие районы, как степные территории с их кочевыми и полукочевыми обитателями, не подходили для этого. Член специальной комиссии, изучавшей пригодность таких районов для новой судебной системы, например, пришел к выводу, что «киргизов» нельзя судить по российским законам[35]: «От киргиза, при другом племенном организме и при других условиях среды и стихии, нельзя требовать одинакового понимания и взгляда на преступления и проступки, как от русских и от других европейцев…»[36]

Это сделало дискуссию о том, какие группы населения или, скорее, какие территории следует включить в новый правовой порядок, еще более релевантной. Крым и Казань считались достаточно развитыми для того, чтобы в них был введен новый правовой порядок. В Симферополе, столице Крыма, в апреле 1869 года открылся окружной суд, который подчинялся недавно созданной судебной палате в Одессе, а в Казани судебная палата и окружной суд были открыты осенью 1870 года. Раннее распространение нового судебного порядка на эти регионы было примечательным из‐за попадания под юрисдикцию новых судов большого количества нерусского населения. Татары-мусульмане были особенно многочисленны в этих двух регионах, которые до аннексии Российской империей Казани в 1552‐м и Крыма в 1783 году были независимыми мусульманскими ханствами. На самом деле, учитывая разнообразие религиозно-этнических групп в обоих регионах, судебная реформа обеспечила новой правовой инфраструктурой большое количество чувашей, мордвы, греков, караимов, немцев, армян и других.

Постепенное распространение новых правовых принципов и судов указывает на более широкие сдвиги в имперской политике. Александр II стремился повысить степень вовлеченности населения, пусть даже это участие не предполагало плебисцитов или выборов, и поэтому он преподносил свое правление как основанное на принципе взаимной любви и расположения между собой и преданным ему народом[37]. Будучи убежденным в преобразующей силе государства, его правительство способствовало развитию институтов, призванных позволить простым людям принимать участие в жизни имперского общества. Суды были одним из многих элементов новой «общественной жизни», в которую также входили театры, школы, призывная армия и органы местного самоуправления[38]. Благодаря их появлению население в целом стало ощущать «новую близость с государством»[39]. Кроме того, это привело к переходу от прежней модели правления: если раньше каждый завоеванный народ получал особые условия, предусматривавшие конкретные права, привилегии и обязанности, то, начиная с Великих реформ, условия были большей частью равными[40]. В этом процессе существовали исключения, но тем не менее вектор развития был определен. И хотя политика эпохи реформ отчасти объясняется стремлением достичь большего единообразия и эффективности, многие из этих мер отражали и другую тенденцию: растущее внимание к принципам современной гражданственности[41].

Однако, несмотря на все ее новации, реформа должна была проводиться в рамках прежней самодержавной системы. Установление равенства перед законом не сопровождалось равенством в других сферах жизни. Если использовать предложенное Т. Х. Маршаллом противопоставление различных видов прав, то до того, как император был вынужден пойти на уступки после революции 1905 года, у подданных не было ни политических, ни тем более социальных прав[42]. Более того, российские правители XIX века лишили значительную часть населения даже самых основных гражданских прав: свободы личности, свободы мысли, слова и веры, права владеть собственностью и заключать договоры[43].

При столь ограниченных правах установление равенства перед законом было удивительным. И все же это не было чем-то исключительным. Все империи, хотя и в разной степени, поощряли определенное равенство на фоне различных видов неравенства. Правоведы напоминают нам, что «законодательство о равенстве не всегда представляет собой целостный свод правовых норм, но как пример правового плюрализма законодательство о равенстве является более или менее последовательным, иногда амбивалентным и даже порой противоречивым»[44]. Право на политическое равенство или равенство перед законом не обязательно влечет за собой культурное или социально-экономическое равенство. В Российской империи относительное равенство в новых судах контрастировало с прямым и косвенным давлением в других сферах общественной жизни. Россия оставалась страной, полной противоречий: необычайно авторитарной, но в отношении некоторых аспектов своей правовой политики более открытой – другие скажут «современной» – по сравнению с сопредельными или заокеанскими колониальными империями.

РАСШИРЕНИЕ ПРАВ МЕНЬШИНСТВ

Специалисты в области права определяют empowerment как усиление способности работать в рамках имеющейся системы, успешно действуя внутри существующих структур власти, но при этом отмечают, что это понятие не следует путать с «эмансипацией», которая идет дальше и подразумевает анализ этих структур и противодействие им[45]. В России правовая реформа не смогла разрушить существующие структуры власти, так как многие иерархические отношения сохранялись – от особого статуса русского языка и Русской православной церкви до прав, предоставляемых высшим сословиям, в которых меньшинства были недостаточно представлены. Тем не менее новые суды помогли расширить не только права этнических и религиозных меньшинств, но и многих других групп.

Прежде чем в первой половине XIX века они были определены более четко (подробности см. в следующей главе), права этнических и религиозных групп формировались в течение длительного времени, претерпевая частые изменения в процессе развития. Затем судебная реформа придала некоторым из этих прав новый смысл, поскольку создала механизмы, позволяющие простым людям – неважно, русским или нет – добиваться их соблюдения. На этом фоне дискуссия о том, являются ли 1860‐е годы или законодательство николаевского периода переломным моментом в правовой политике XIX века, выглядит несколько схоластичной[46]. Изменения происходили постепенно, и сменяющие друг друга комплексы решений постепенно способствовали трансформации правового порядка.

Меры, затрагивающие меньшинства, всегда зависели от конкретной социальной группы и обстоятельств. Вместо проведения систематической политики имперская элита вырабатывала множество предложений и решений, специфика и развитие которых зависели от конкретных лиц и учреждений. Более того, речь не шла о «меньшинствах». Это понятие является более поздним, и его обычно связывают с появлением современного национального государства и стремлением к достижению национального единообразия. В качестве нормативного термина оно получило широкое распространение в конце XIX – начале XX века, когда дипломаты начали использовать его как инструмент в переговорах между великими державами[47]. Подобно своим европейским коллегам, представители имперских элит в России говорили о правах меньшинств только в контексте международной политики, избегая этого понятия при обсуждении внутренних вопросов[48]. Поскольку они видели разнообразие имперского общества как нечто присущее империи, при этом предостерегая от влияния «инородцев», особенно евреев, они не считали какие-либо «меньшинства» нуждающимися в защите. В то же время к концу XIX века нерусские составляли большинство, а именно 57% всего населения империи[49]. В таких регионах, как Крым, их доля была еще более высокой.

Тем не менее эти обстоятельства не исключают использования самого понятия «меньшинства». Во-первых, «меньшинства» и «политика меньшинств» – это аналитические термины. Такие понятия редко используются самими историческими акторами. Во-вторых, в данной книге речь идет не только о двух регионах. Основа излагаемой аргументации касается значительной части позднеимперской России, и поэтому важно использовать термины, способные охватить имперскую политику и специфику ее восприятия, независимо от местных особенностей. Язык правовой реформы и лежащая в ее основе концепция были в значительной степени схожи по всей империи. То, что татары, чуваши, армяне и другие составляли большинство в некоторых районах, не умаляет того обстоятельства, что в империи в целом они сталкивались со структурной дискриминацией – русские являлись, безусловно, наиболее влиятельной социокультурной группой. Самое главное, что термин «меньшинства» подчеркивает не только подчиненное положение таких групп населения, но и постепенное расширение их прав и возможностей. Как показала политолог Дженнифер Джексон-Прис, «меньшинства» существовали в Европе на протяжении веков. Так как они были «чужаками», их инаковость в первую очередь определялась религией и только с конца XIX века была заключена в рамки национальности[50]. Таким образом, значимость принадлежности к меньшинству менялась с XVII по XX век. В Российской империи дело обстояло иначе. После многовековых репрессий и нетерпимости татары и другие народы стали пользоваться правами и возможностями, обычно не свойственными имперскому правлению, и приобрели статус, не сильно отличающийся от статуса национальных меньшинств XX века.

Так или иначе, царская Россия с ее гибкой и неоднозначной, даже противоречивой политикой в отношении недоминантных этнических и религиозных групп не выделялась в Европе XIX века. В большинстве империй проводилась широкая политика в диапазоне от культурной гомогенизации до принятия культурных различий[51]. Российская элита, в свою очередь, склонна была считать, что культурные различия между народами естественны и желательны; и поскольку она гордилась имперским разнообразием, она также придерживалась определенной степени правовой дифференциации[52]. Поэтому, несмотря на все попытки унификации, плюралистический правовой порядок России продолжал учитывать местные верования и обычаи.

Новые окружные суды, однако, уделяли мало внимания этнической и религиозной принадлежности, что заставляет задать важный вопрос. К каким выводам может привести постановка акцента на культурных различиях при обсуждении судебной системы, если она часто нивелировала их существование? Зачем изучать роль и поведение татар, греков или караимов в условиях, когда эти группы вели себя так же, как и все остальные, и отношение к ним было практически таким же? Существует несколько причин для изучения пореформенной правовой системы именно через призму культурных различий.

Во-первых, упор на меньшинства в Крыму и Казани не только помогает выявить множественность правовых культур в Российской империи, но и побуждает к более широкому осмыслению этого вопроса в контексте сравнительного анализа. Правда, непоследовательность политики империи в отношении меньшинств затрудняет какие-либо обобщения. В рамках исследовательской работы можно сделать лишь небольшие наброски отдельных социальных групп и исторических периодов. Однако, хотя эта книга акцентирует внимание на татарах-мусульманах, поскольку они были самой многочисленной группой внутренних «других» в изучаемых регионах, она также предлагает более общие наблюдения. Некоторые меньшинства – в частности, еврейское население и более отдаленные общины в Сибири, Туркестане и на Северном Кавказе – следовали особым траекториям, в большей степени зависящим от контекста[53]. Важно отметить, что, хотя отношения каждой группы с имперским государством имели определенные особенности, история татар-мусульман не является исключительной и во многом схожа с опытом других меньшинств в Крыму, Казани и за их пределами. Кроме того, фокус на изучении татар связывает данное исследование с быстро растущим объемом литературы о мусульманах в Российской империи. Татары были ключевым мусульманским меньшинством; примерно до 1800 года законодательство, касающееся мусульман, относилось в основном к татарам[54].

Во-вторых, внимание к этнорелигиозным группам в пореформенных судах необходимо потому, что национальность и религия имели большое значение в России XIX века. Хотя для большинства юристов вопрос культурного разнообразия не представлял интереса, многие из их современников интересовались этим вопросом. Писатели, ученые и государственные управленцы были чрезвычайно озабочены «другими» внутри империи, составляя множество этнографических описаний и особо подчеркивая культурные различия между ними[55]. В частности, в правительственных кругах, в прессе и в других сегментах зарождающейся публичной сферы разгорелись дебаты о роли мусульман. Смогут ли они когда-нибудь быть полностью интегрированы? Можно ли им доверять во время войны? Насколько они фанатичны? Подобные вопросы звучат на удивление знакомо для читателя XXI века. Такое внимание к культурным различиям делает крайне важным изучение примеров, где на первый план выходят равенство и единообразие. Тогда как историки склонны уделять больше внимания провалу имперской политики, дискриминации и репрессиям, пусть подобная дискриминация и имела место, эта книга призывает к более всестороннему анализу.

Наконец, внимательное изучение связи между правовой, религиозной и национальной политикой – как бы непоследовательна и беспорядочна она ни была – помогает выявить идиосинкразию поздней царской России как имперского государства. Два историографических события указывают на то, что эта книга может быть включена в более широкий исторический контекст: появление «новой» имперской истории, которая подчеркивает культурное взаимодействие и гегемонию в большей степени, чем имперские завоевания и государственное управление[56], а также большого количества литературы, ставящей Российскую империю в один ряд с Британской, Османской и Габсбургской[57]. Эта книга закладывает основу для дальнейшего межимперского сравнения.

Я уже упоминал о ряде направлений научных исследований, на которые опирается данная работа и которые она дополняет. Следующий раздел дает более четкое представление об общем исследовательском контексте.

ПРАВО, ПРАВОВОЕ ОТЧУЖДЕНИЕ И ИМПЕРИАЛИЗМ В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

Российская империя и ее правовые институты часто ассоциируются с произволом, коррупцией и отсутствием верховенства закона. В классическом исследовании Р. Пайпса, например, отмечается, что многие ключевые законы никогда не публиковались, что власть имущим не нужны были суды и законы, чтобы добиваться своего, а простые люди «избегали судебных разбирательств, как чумы»[58]. Многие современники разделяли этот снисходительный взгляд на правовую сферу. Писатели XVIII и XIX веков в своих литературных произведениях подробно останавливались на невежестве и продажности судей, а юристы регулярно осуждали медлительность и произвол старых судов[59]. И хотя ученые уже начали ставить под сомнение образ несправедливых, медленных и коррумпированных дореформенных судов[60], этот образ, безусловно, наряду с реально существовавшим ограничением гражданских прав, укрепляет идею о том, что Российская империя по-прежнему далека от идеала правового государства (Rechtsstaat). Такие писатели, как Лев Толстой, также помогли поддержать представление о том, что судебная реформа принесла мало изменений, утверждая, что крестьянство по-прежнему игнорировало совокупность законов, созданных только для того, чтобы служить интересам элиты[61].

Поэтому неудивительно, что в исследованиях, посвященных имперской России, не сразу приняли во внимание достижения социальной антропологии, социально-правовых исследований и общей имперской истории – областей, в которых ученые десятилетиями проводили исследования повседневного правового взаимодействия[62]. Изучением империи занимались почти исключительно историки. Немногие из них обсуждали правовую систему, а те, кто это делал, как правило, фокусировались на юридических спорах, изменении законодательства и институциональных реформах[63]. В их работах было описано становление нового поколения профессиональных юристов, которые руководствовались беспристрастностью в своих решениях и помогли проложить путь к правовым изменениям. Эти исследователи проследили эволюцию гражданского и уголовного права до и после судебной реформы. Они изучили дискуссии вокруг самой реформы, уделив особое внимание вызывавшему много споров внедрению судов присяжных. Они выявили сильные и слабые стороны созданных в результате реформы правовых институтов. И, что особенно важно, они проанализировали последствия новой правовой системы для самодержавного правления. Однако, поскольку в качестве источников они использовали в основном мемуары и публикации чиновников и юристов, не в последнюю очередь из‐за ограниченного доступа к архивам во время холодной войны, они одновременно воспроизводили взгляды петербургской и московской элит.

В этих исследованиях не уделялось особого внимания как нерусскому населению империи, так и правовому плюрализму. То, что анализ правовых реформ и судебной системы все еще обходит меньшинства стороной, по крайней мере, частично объясняется сохраняющимися стереотипами об имперском общественном устройстве. Имперское общество обычно понималось в терминах бинарной модели: массы крестьян с традиционными взглядами, противопоставленные образованной городской элите, – каждые со своими собственными нормами и установками[64]. То, что многие источники XIX века поддерживали это бинарное видение общества, отчасти объясняет его живучесть в научных кругах. Советские историки часто рисовали более нюансную картину правового взаимодействия в сельской местности, рассматривая изменения и их социально-экономические условия во времени. Однако они также подчеркивали важность классовой борьбы и тем самым способствовали устойчивости образа непреодолимых различий[65]. Логическим выводом из таких предположений было то, что изолированные и живущие в общинах средневекового типа крестьяне не нуждались в государственных институтах, в том числе правовых; вместо этого они руководствовались собственными правовыми нормами и сознанием[66]. Некоторые считали возникший дуализм не иначе как «правовым апартеидом»[67]. Защитники самодержавия разделяли эту точку зрения, утверждая, что ни крестьянство, ни власти не хотели усиления правового порядка и не нуждались в нем. Например, в 1883 году епископ Уфимский и Мензелинский отверг окружные суды и юристов как часть нового бюрократического аппарата западного образца, в котором Россия не нуждается[68]. По его мнению, только железной рукой можно решить проблему «общего бессудия» в сельской местности.

Образ самодостаточных и однородных крестьянских общин поддерживался ростом научных обществ и экспедиций[69]. Начиная с середины XIX века эти общества выпускали большое количество не только общих этнографических исследований о деревенской жизни, но и предлагали описания того, что они считали «обычным правом»[70]. Так они способствовали фольклоризации и экзотизации сельского населения. Нигде это не проявлялось сильнее, чем в случае этнических и религиозных меньшинств: если русская деревня воспринималась как мир, отделенный от цивилизованного общества, то нерусская деревня представляла собой иную вселенную. То, что татары и другие группы придерживались своего «обычного права» и мало интересовались государственными судами, редко вызывало сомнения[71]. Предполагалось, что меньшинства отделены от остального общества социальной, правовой и культурной пропастью.

Таким образом, этнографические исследования деревенской жизни были далеко не безобидным академическим занятием. Как и в других империях, они не только помогали властям получить больше знаний о населении, чтобы его лучше контролировать, но и позволяли систематически выделять и объективировать различные группы населения и их правовые практики. Кодификация этих практик, другими словами, не только не обнаружила местные законы – она их создала. Как утверждали специалисты по антропологии права в течение десятилетий, «обычное право» – это не столько пережиток прошлого, сколько колониальная конструкция, «изобретенная традиция», продвигаемая великими державами для облегчения и поддержания колониального правления[72]. В России складывалась аналогичная ситуация. При содействии ученых и местных посредников царские власти вслед за другими имперскими державами попытались зафиксировать в кодифицированном своде законов то, что на самом деле представляло собой совокупность подвижных местных норм. Этот процесс требовал переговоров и сотрудничества с местными элитами, которые заставляли имперских чиновников определять одни практики как «обычные», отвергая другие, часто для того, чтобы получить преимущества для себя[73].

С 1990‐х годов изучение царской России расширилось и, благодаря полученному доступу к архивам по всей Евразии, все больше внимания стало уделяться изучению империи, пространства и культуры. В своем стремлении шире рассматривать культурное разнообразие и взаимодействие между центром и периферией в истории России Андреас Каппелер сделал упор на пространстве как ключевом элементе исследования, где территории и регионы, а также связи между этими регионами являются основными единицами анализа[74]. Одним из результатов этих тенденций стало появление новой области исследований, ориентированной на дискурсивное присвоение империей бывших пограничных зон и их фактическую колонизацию[75]. Спорные дискуссии о политике в отношении меньшинств и «русификации», которые уже играли заметную роль в советский период, вновь вышли на авансцену[76]. Подобные дискуссии способствовали усилению культурной чувствительности и увеличению разнообразия в более широких дебатах о гражданстве и религии[77]. Еще одним результатом повышенного внимания к пространству и культуре стал интерес к повседневной жизни в провинции, городах и деревнях, удаленных от Санкт-Петербурга и Москвы[78]. Это помогло зафиксировать повседневный характер взаимодействия государства и общества и продемонстрировать, что городское и сельское население использовало государственные институты для регулирования самых разных аспектов повседневной жизни. При этом подобные исследования показали, что межэтнические отношения зачастую были далеко не враждебны.

В то время как культурным практикам уделяется все больше внимания, наблюдается и резкий рост исследований правовых практик в центральных районах империи. Вслед за антропологами права и специалистами по социально-правовой истории историки, анализируя разрешение конфликтов и поведение тяжущихся сторон, стали широко использовать архивные материалы, включая судебные иски, свидетельские показания, приговоры и протоколы судебных заседаний[79]. Внимание к изучению империи также позволило исследователям заняться анализом юридической практики в пограничных регионах, таких как Северный Кавказ и Центральная Азия, где особые правовые режимы сохранялись, продолжали меняться и даже поощрялись со стороны власти[80]. Эти периферийные регионы, однако, представляют собой особые случаи, поскольку они были присоединены только в XIX веке и не были полностью интегрированы в гражданско-административную структуру империи. У меньшинств были лишь немногие права, привилегии и возможности, которыми они пользовались на промежуточных территориях.

Периферийные регионы отличались не только большим культурным, но и административным и правовым разнообразием по сравнению с центральными районами России. К ним относятся Крым и Казань, другие губернии Волго-Камского региона, степи юга России и большая часть других территорий, расположенных по краям старой Московии. Несмотря на внутренние различия, эти регионы отличались и от центральной России, и от дальних рубежей тем, что сохраняли культурную неоднородность, характерную для периферии, при этом постепенно сливаясь с центром как в народном воображении, так и в практике административного управления[81]. Тем не менее понятие «промежуточные территории» является изменчивым и ситуативным. Оно отражает скорее краткосрочные, чем долгосрочные тенденции. Эта категория помогает выявить общие черты разных регионов, но в то же время она скрывает разнообразие. Сеймур Беккер был, безусловно, прав в том, что в поздней царской России сосуществовали различные типы империй[82]. Каждый регион был уникален в своих отношениях с центром, с другими регионами и с территориями за пределами имперских границ. Более точные концепты могут помочь отразить региональные особенности, например понятие Келли О’Нилл «Южной империи», которая включала Крым: не столько территория, определенная формальными границами, сколько открытое пространство, сформированное торговыми и миграционными потоками, которые процветали благодаря множеству пересекавших эти границы дорог, рек и морскому сообщению[83].

В то время как промежуточные территории становятся объектом анализа во все большем числе работ, они остаются недостаточно изученными с юридической точки зрения. Существующие работы по Крыму и Казани посвящены постепенному включению этих регионов в состав империи, анализу меняющейся политики в отношении меньшинств, изучению религиозных, особенно мусульманских, организаций и их взаимоотношений с государством, а также взаимодействию и диалогу между центральными, региональными и местными акторами[84]. Однако, поскольку эти исследования уделяют лишь незначительное внимание правовым вопросам и игнорируют повседневное взаимодействие нерусского населения с государственной судебной системой, они не в состоянии проследить важность правовых институтов для строительства империи и их роль в выравнивании и скреплении разнообразного и глубоко иерархического общества.

Когда в середине 1860‐х годов юристы представляли свой доклад о возможности введения реформированных судов в Крыму и Казани, им, возможно, и в голову не могло прийти создавать специальные правила или институты для нерусского населения. Отчет не содержал никаких этнических или религиозных соображений, кроме общих заявлений о том, что эти два региона культурно неоднородны, и введение окружных судов было рекомендовано без каких-либо оговорок[85]. Поскольку дискриминация меньшинств была обычным явлением на протяжении веков, а значительная часть нерусского населения империи, особенно к востоку от Уральских гор, оставалась юридически отделенной (см. следующую главу), поразительно, что к периоду Великих реформ казалось бесспорным и даже естественным распространить новую правовую систему на промежуточные территории и предоставить всему их населению равный доступ к этой системе. В данной книге показаны последствия этого выдающегося решения и сохраняющейся двойственности интеграции и дифференциации не только для судебных реформ в России, но и для имперскости России в целом. Хотя я согласен с Валери Кивельсон и Рональдом Суни в том, что царская Россия, как и другие имперские образования, стремилась осуществлять свое правление посредством культивирования различий, а не интеграции или ассимиляции, я утверждаю, что реформированные суды подорвали эту форму управления и стали мощным толчком к достижению большего равенства[86]. В то же время данное исследование подчеркивает неоднозначность этих событий. Промежуточные территории позволяют проследить конфликт между стремлением к большему единообразию, признанием, даже поощрением различий и сохраняющейся дискриминацией. Хотя в Крыму и Казани усилия по интеграции этнических и религиозных «других» были более значительными, чем в отдаленных приграничных районах, меньшинства продолжали занимать неопределенное положение.

Анализируя споры и преобразования в имперском центре, а также взаимодействие государства и общества в залах суда и деревнях, данное исследование рассматривает ряд вопросов и обстоятельств: замысел и саму идею реформированных судов; принятие новых правил и процессуальных норм в Крыму и Казани; возникшее при этом взаимодействие между различными нормативно-правовыми порядками; организацию и проведение судебных процессов; сложные взаимоотношения между обычными людьми, представителями правоохранительных органов и юристами. Рассматривая политику, правовое взаимодействие и практику обращения в суд, эта книга также проливает свет на ряд более широких исследовательских проблем: право как средство модернизации, право как орудие империализма и право как инструмент интеграции меньшинств. В ней исследуется не только степень, в которой правовые реформы были предтечей введения принципа «верховенства права», основанного на европейских образцах, но и значение возникшей правовой системы для расширения и поддержания имперского правления. Российский историк культуры и социолог Борис Миронов характеризует Российскую империю между 1830 и 1906 годами как «правомерное» государство, то есть еще не «правовое» государство, а государство, в котором закон стал единственным определяющим критерием «преступления» и в котором все права, предоставленные населению, тщательно охранялись все более совершенными государственными институтами[87]. В последующих главах идея «правомерной империи» подвергается эмпирической проверке, исследуется масштаб и опыт этой «правомерности» среди обывателей в Крыму и Казани.

Несмотря на частое упоминание «позднеимперской России», в этой книге я преимущественно затрагиваю период с середины 1860‐х до середины 1890‐х годов. О потрясениях, предшествовавших революциям 1905 и 1917 годов и после них, уже написано немало. Корин Годен справедливо отмечает, что гораздо меньше внимания было уделено не столь зрелищным «повседневным контактам между чиновниками и крестьянами на уровне деревни в периоды относительной политической стабильности»[88]. Три десятилетия после Великих реформ, пусть и относительно, представляют собой один из таких стабильных периодов. В эти десятилетия не обошлось без террористических акций, рьяных поисков настоящих и мнимых революционеров, периодических восстаний и беспорядков на западной и южной границах. Однако за пределами столичных центров и некоторых приграничных регионов основная масса населения была гораздо меньше охвачена политическими волнениями, чем до или после этого периода. В научных трудах революционный пыл 1900‐х и 1910‐х годов, как правило, объясняется нерешенными проблемами и тлеющим недовольством после Великих реформ, и, исходя из этого, никакое обсуждение пореформенных лет не может закончиться их революционной кульминацией. Однако, хотя такая причинно-следственная связь между недовольством и протестом часто подразумевается, доказательства этому весьма скудны. Безусловно, можно полагать, что революция была продуктом деятельности наиболее активных участников политического процесса в некоторых частях империи после 1900 года и что она произошла вопреки относительной стабильности предыдущих десятилетий, а не вследствие глубинных проблем. События, описанные в этой книге, возможно, даже в немалой степени помогли избежать системного кризиса[89]. Конечно, недовольство было, но, как показывают многие эпизоды из новейшей истории, недовольство не означает революцию. Именно поэтому имеет смысл изучать период с середины 1860‐х до середины 1890‐х годов как самостоятельный, а не как прелюдию к неизбежным потрясениям XX века.

Уделяя основное внимание Крыму и Казани, эта книга вступает в дискуссию об интеграции мусульман в Российской империи. Позицию, высказанную татарским историком Ильдусом Загидуллиным, можно рассматривать как пример аргументации, часто используемой в работах местных ученых, а также в некоторых западных и советских публикациях[90]. Загидуллин придерживается жесткой дихотомии, согласно которой имперская политика в отношении казанских татар рассматривается через призму антагонистических отношений между империалистическим российским государством и угнетенным меньшинством. Для него пореформенные годы стали продолжением «национального и религиозного гнета» более ранних периодов[91]. Он отводит ключевую роль в поддержании неослабевающей хватки государства судам, полиции и другим государственным институтам[92]. По его мнению, новые суды были инструментом порабощения нерусского населения. Историки Айдар Ногманов и Диляра Усманова во многом разделяют эту точку зрения, добавляя при этом некоторую пространственную дифференциацию: в целом, по их мнению, в Казани политика была более репрессивной, чем в Крыму и на более отдаленных территориях[93].

Любое противопоставление имперского государства угнетенным меньшинствам маскирует куда более сложную действительность. Татары XIX века испытали на себе широкий спектр политических решений: как в Крыму, так и в Казани центральные и местные власти неоднократно применяли против них насильственные меры, тогда как в других случаях они помогали сохранить мусульманскую идентичность. Роберт Джераси и Галина Емельянова проследили это многообразие политических мер на примере борьбы за власть и разногласий как внутри министерств и других государственных учреждений, так и между ними. Что касается Крыма, то О’Нилл документально подтвердила попытки частично восстановить и преобразовать, а не просто уничтожить местную застройку и окружающую среду, где по-прежнему ощущалось сильное татарское влияние[94].

Данное исследование развивает эти аргументы и точку зрения, что мусульмане не жили в консолидированных общинах, обособленных от остального общества. Исследования мусульман в России до сих пор, как правило, были посвящены религиозным и «коренным» институтам; в них обсуждались трансрегиональные и трансимперские связи и сети, но никак не интеграция мусульман в общеимперские институты[95]. Неудивительно, наверное, что в этих работах подчеркиваются культурные различия. Эта книга, напротив, не посвящена ни мусульманским институтам, ни мусульманской правовой культуре – для этого пришлось бы гораздо подробнее исследовать практику разрешения споров муллами и имамами, а также вопросы неформального урегулирования конфликтов. Здесь речь идет о том, как этнические и религиозные меньшинства взаимодействовали с судами и другими институтами, введенными в 1860‐х годах. При этом подробно рассматриваются отношения, которые нерусское население поддерживало со своими русскими соседями. То, что татары составляли крупнейшее меньшинство, a в Крыму даже большинство населения, объясняет тот факт, что они занимают особое место в последующих главах. С небольшими изменениями, однако, основные аргументы также справедливы для караимов, греков, армян, чувашей, мордвинов и представителей других этнорелигиозных меньшинств.

Рассмотрев, как мусульмане использовали различные правовые институты для урегулирования религиозных споров, Роберт Круз уже предложил своевременное противоядие тезису, что отношения между мусульманами и государством были враждебными[96]. Однако он также не учел многие временные и региональные различия и таким образом преувеличил значение своих выводов, настаивая на том, что власти сделали ислам опорой имперского общества и что мусульмане стали рассматривать государство как гаранта своих прав[97]. Натан Спаннаус привел более убедительные аргументы: сосредоточившись на судебных разбирательствах дореформенного периода, он показал, что между мусульманами и российским государством существовали неоднозначные, но тесные отношения[98]. Данная книга развивает этот тезис и применительно к пореформенным годам. Однако самое главное – в ней утверждается, что взгляд на татар преимущественно через призму их набожности и религиозного воспитания не дает представления ни об их повседневной жизни, ни о многомерности их идентичностей. Жизнь татар в первую очередь определялась тем, что они были крестьянами, землевладельцами, поденщиками или мелкими городскими чиновниками; богатыми или бедными, преступниками или законопослушными, религиозными или равнодушными к религии; они принадлежали к различным этническим, гендерным и возрастным группам. Большинство из них были частью обедневшего сельского населения и не имели средств, позволявших богословам, интеллектуалам и купцам регулярно перемещаться между регионами или даже империями.

Сочетая в себе внимание к вопросам имперского государственного строительства, правам меньшинств и правовой практике, эта книга призвана представить более детальную картину интеграции мусульман в позднеимперское общество. В отличие от большинства исследований российского империализма и национальной политики, она посвящена правовому взаимодействию; и в отличие от большинства исследований правовой практики, она помещает судопроизводство в более широкие рамки культурного разнообразия Российской империи.

СТРУКТУРА КНИГИ

В первой главе представлен общий тематический контекст данного исследования. В ней приводится обзор изменений социальных и религиозных различий в Российской империи с середины XVI до начала XX века, а Великие реформы 1860‐х годов рассматриваются в более широкой исторической перспективе. При этом особое внимание уделяется изменению положения меньшинств, а затем подробно объясняется масштаб и значение изменений, осуществленных в ходе судебной реформы 1864 года. Кроме того, в этой главе обсуждается возникший на значительной территории империи правовой плюрализм – развивающаяся, регулируемая государством сеть судов, а также сельские, религиозные, «обычные» и другие правовые формы. При этом подчеркивается сосуществование и взаимодействие различных правовых культур во времени и пространстве.

Остальные главы книги посвящены Крыму и Казани. Они содержат анализ процесса внедрения новых судов в этих двух регионах, а также их восприятие и реакции местного населения. Поэтому в большей части книги основное внимание уделяется не столичным законодателям, а юристам из небольших городов, чиновникам среднего и низшего звена, а также простым людям, как внутри, так и вне судебной системы. В частности, вторая глава посвящена Крыму и Казани в пореформенный период. В ней не только обсуждаются экономические и демографические траектории этих двух регионов и формы управления ими, но и прослеживается изменение их положения в имперском воображении. В третьей главе рассказывается о введении окружных судов в Казани и Симферополе, уделяется внимание подготовке, внедрению и восприятию новых институтов. Четвертая глава обращается к постановочной стороне правосудия, анализируя устройство пореформенного суда, репрезентацию присутствия монархии и принципы скромности и равенства в суде, представительство меньшинств, а также эффект судебных разбирательств, сказывающийся на присутствующих в зале суда. Особое внимание уделяется воспитательному значению судебных заседаний, призванных превратить участников процесса в «нравственно стойких», законопослушных граждан.

В пятой главе рассматриваются особенности активного использования татарами-мусульманами и другими меньшинствами окружных судов при рассмотрении гражданских и уголовных дел, при этом наиболее яркой формой такого взаимодействия являлось скорее примирение, чем конфликт. Далее, в шестой главе, приводится возражение к этому тезису и разбираются случаи, когда мусульманское население не сотрудничало с государственными институтами, включая судебную систему, полицию и местную администрацию, или даже откровенно сопротивлялось им. Большинство из этих случаев были связаны с земельными вопросами и страхом принудительного обращения в христианство в Поволжье. В Крыму, где угроза насильственного обращения была меньше и где земля была измерена и размежевана раньше, большинство оставшихся споров удалось разрешить в суде к 1870‐м годам. Наконец, в заключительной главе, посвященной «кризисному» 1879 году, когда восстания волжских татар были жестоко подавлены казанскими властями, рассматривается один из случаев, где существующий правовой порядок разрушился и уступил место произволу. Этот пример показывает, что хотя к концу 1870‐х годов формализованное верховенство права приобрело значительный авторитет, ему по-прежнему бросали вызов самодержавные порядки.

ОБ ИСТОЧНИКАХ

Данное исследование опирается на разнообразные источники, включая архивные записи, газеты, мемуары, отчеты и статьи, написанные местными чиновниками и юристами XIX века. В отличие от предыдущих исследований пореформенной правовой системы, которые в основном основывались на трудах известных юристов и министерских отчетах, в данной работе новый правопорядок рассматривается с региональной точки зрения. Поэтому, помимо анализа документов, хранящихся в Российском государственном историческом архиве (РГИА) в Санкт-Петербурге, в книге использованы многочисленные материалы о деятельности местных судов и юридической практике из Национального архива Республики Татарстан (НАРТ) в Казани и Государственного архива Автономной Республики Крым (ГААРК) в Симферополе[99]. Кроме того, в книге проанализированы статьи местных газет обоих регионов, а также используются публикации в общероссийской прессе.

Хотя региональный подход и предлагает новый взгляд на правовую культуру, опираясь на него, можно составить лишь неполную картину. Концентрируясь на взаимодействии простых людей с государственными институтами, такой подход сталкивается с общей проблемой в исследованиях малых городов и аграрных обществ: большинство источников были написаны представителями элиты, а не народа. Фокус на правовых институтах делает эту проблему еще более острой, поскольку разбирательства и речи в залах суда – и сделанные на их основе записи – отражают существовавшие асимметричные властные отношения, то есть господство одних и подчинение других[100]. Поэтому использование таких источников – это не просто реконструкция голосов подчиненных. Закон также не является нейтральным и беспристрастным, он всегда выгоден одним и наносит ущерб другим[101]. Эта проблема также усугубляется тем, что, в то время как данная книга посвящена этническим и религиозным меньшинствам, большая часть архивных документов и публикаций была написана представителями русского большинства[102].

По-настоящему удовлетворительных решений этих проблем не существует. Сельские жители – будь то татары, русские или другие – мало что могли сказать о правовых институтах; а поскольку они часто не умели читать и писать, мы узнаем об их действиях и восприятии только в опосредованной форме. Российская элита обычно изображала сельских жителей необразованными грубиянами, враждебно относящимися к государственному законодательству и регулированию. Татарская элита, в свою очередь, игнорировала государственную правовую систему в своих трудах, по крайней мере в рассматриваемый период. Большинство из них были купцами или богословами, занимавшимися исламской мыслью и практиками, а не юристами и журналистами, включенными в обсуждение правовой реформы. Однако то, что мусульманская интеллигенция уделяла основное внимание религии, вряд ли можно считать доказательством того, что мусульманское население волновали исключительно религиозные вопросы. До 1905 года татароязычным изданиям, за редким исключением, не разрешалось затрагивать светские проблемы[103]. Более того, у татарских интеллектуалов были свои интересы. Им нечего было сказать о повседневных заботах крестьянства, которое составляло подавляющее большинство татар-мусульман в Крыму и Казани. Жизнь сельских жителей не была обусловлена исключительно или даже преимущественно исламскими религиозными институтами и нравственными предписаниями. Несмотря на то что анализ государственных документов приводит к проблеме предвзятости источников, он все же может помочь составить взгляд «снизу», увидеть более полную картину взаимодействия государства и общества, подчеркивающую как противоречия, так и уступки. Хотя источников, на основании которых можно составить представление о мыслях сельских масс, немного, есть множество документов, указывающих на то, чем занимались люди в деревнях.

Со временем в доступных нам сегодня документах обнаруживались различия и делались изменения, что накладывает определенные ограничения на работу с ними. Причина отсутствия внимания к ХX веку в данном исследовании не только сугубо историографическая, она также связана с этими изменениями в документах. Во-первых, последние двенадцать лет имперского правления ведение учета было весьма специфическим, что оказало влияние и на окружные суды. Статистика преступности показывает поразительные изменения после 1906 года. В период с 1880 по 1905 год количество уголовных дел, рассматриваемых в год, колебалось от 2000 до 3800 в Симферополе и от 3000 до 4500 в Казани[104]. На протяжении всего этого периода наибольшее количество дел в обоих окружных судах приходилось на различные виды краж. После революции 1905 года функции судебной системы изменились[105]. Так как мелкие преступления передавались в нижестоящие суды, количество рассмотренных дел в абсолютном выражении резко сократилось: в 1906 и 1907 годах в Симферополе рассматривалось всего 500 дел в год, а в Казани – от 800 до 900. В то же время в условиях революционных потрясений тех лет окружные суды все больше и больше занимались вопросами государственной безопасности. Если раньше государственные преступления, восстания и сопротивление властям занимали в этих судах лишь незначительное место, то внезапно такие политические преступления стали составлять от 20% до 25% всех уголовных дел в Симферополе и 35–42% в Казани. То, что в последующие годы данные показатели снова снизились, не значит, что 1906–1917 годы можно рассматривать в контексте предыдущих реформ. Необходимо более подробное исследование этого вопроса, чтобы проследить сложное переплетение преемственности и преобразований.

Во-вторых, архивы Казани и Симферополя специфически отображают и преподносят период 1905–1917 годов. Так, несмотря на то что ежегодно по-прежнему рассматривались сотни обычных уголовных и гражданских дел, информация о них в архивах практически отсутствует. Причина исчезновения документации, вероятно, была довольно банальной. Поскольку большинство этих дел было реорганизовано архивистами в сталинский период, не исключено, что в это время были приняты решения о сохранении политических дел и изъятии с полок неполитических дел, чтобы подчеркнуть полицейско-государственный характер ненавистной царской администрации. В последующие десятилетия эта тенденция сохранялась. Так, документы и в Казани, и в Симферополе подтверждают, что в 1980‐х годах неполитические дела были уничтожены в большом количестве (в описях они отмечены как «уничтоженные»)[106]. В результате сохранилось лишь небольшое количество неполитических дел, относящихся к началу ХX века, что делает качественный анализ деятельности окружного суда в этот период практически невозможным.

Существующие досье и отчеты также должны рассматриваться критически. Статистические данные часто были неполными. Отдельные религиозные, этнические или социальные группы не принимали участие в переписях, опасаясь репрессий или по культурным причинам. Некоторые мусульмане и христиане, заклейменные как «сектанты», равно как и другие преследуемые группы, избегали государственного учета или прямо сопротивлялись ему[107]. Например, то, что в городе Ялта в 1889 году было зарегистрировано 287 мужчин-мусульман, но только восемь женщин-мусульманок, вероятно, больше связано с отказом от общения с чиновниками-мужчинами, чем с их фактической численностью[108]. Этнографические исследования не обязательно были более точными, чем официальная статистика, поскольку некоторые из них опирались на одни и те же источники. Например, в многотомном исследовании А. Ф. Риттиха по этнографии России просто воспроизводилась искаженная статистика, предоставленная местной полицией[109].

Статистические данные о судебных заседаниях столь же обрывочны. Хотя главные газеты Крыма и Казани часто публиковали списки присяжных заседателей для предстоящих процессов, иногда они этого не делали. Наше представление о составе присяжных заседателей в имперской России остается частичным и приблизительным. «Судебные резолюции», публиковавшиеся в прессе с конца 1860‐х годов, дают более подробную информацию о том, как в прессе освещалась работа новых судов, но и в них имеются свои проблемы: хотя в этих документах и указывался предмет судебного разбирательства, постановление суда и имена тяжущихся (в гражданских делах) или обвиняемых и потерпевших (в уголовных делах), они не следовали какому-либо единому стандарту. В одних перечислялась сословная принадлежность основных участников процесса, в других – нет; почти ни в одном случае не упоминалась их этническая или религиозная принадлежность. Иногда пресса и вовсе не публиковала «резолюций» или приводила только перечень отдельных судебных разбирательств. Таким образом, эти списки могут быть лишь приблизительным указанием того, какие правовые вопросы рассматривались на судебных процессах, кто обращался в суд и какие решения принимались судом.

В некоторых случаях статистические данные были полностью выдуманы. Государственные комиссии предостерегали от использования «произвольных цифр» в случаях, когда чиновники не могли найти нужную информацию[110]. Наконец, статистические данные вряд ли были непредвзятыми. Как показал Остин Джерсилд на примере Северного Кавказа, где местная статистика в основном состояла из коротких историй, документирующих ужасные преступления и наказания, статистика преступлений могла вестись таким образом, чтобы оправдать законодательные изменения. Эти записи способствовали созданию мифа о «варварских» местных жителях и «цивилизованных» русских и подкрепляли требования об усилении контроля[111]. Таким образом, статистика могла использоваться в качестве инструмента политики, но зачастую она была столь же необъективна, как и другие источники.

Пресса дает представление о развитии пореформенной правовой системы. По крайней мере, до середины 1870‐х годов Александр II считал, что освещение реформ в прессе обеспечит им народную поддержку, благодаря чему возник журналистский жанр судебных очерков[112]. Репортеры стали подробно освещать новые гласные судебные процессы, описывая все обстоятельства дела, атмосферу в зале суда, особенности языка жестов и поведения подсудимых, судебных чиновников и зрителей. Многие очерки содержали выступления прокуроров и адвокатов в полном объеме. Юристы и журналисты часто подчеркивали воспитательный аспект таких публикаций. Например, главная региональная газета Казани пообещала «распространить в нашем обществе юридические понятия», а затем добавила, что качественные публикации могут помочь выявить случаи несоблюдения процессуальных норм[113]. Либерально настроенные наблюдатели настаивали на том, что на прессе лежит моральная обязанность обличать ошибочные судебные решения[114]. Однако с середины 1870‐х годов, по мере того как цензоры начали распространять списки запрещенных тем и предупреждать редакции о недопустимости комментариев к официальным заявлениям, освещение судебных процессов стало более избирательным[115].

Тем не менее газеты никогда не рисовали безобидную картину происходящего. Как и сегодня, дела об убийствах или противостоянии властям привлекали особое внимание, поскольку именно в них читатели могли почувствовать драматизм и увидеть публичную критику общественного и политического строя. Публикации зачастую были полны домыслов, носили сенсационный характер, опирались на слухи и были направлены на увеличение числа подписчиков. Освещение дел, связанных с меньшинствами, было далеко не беспристрастным. Русские и государственная судебная система в публикациях, как правило, играли цивилизаторскую роль в борьбе с «отсталыми» местными жителями: государственные суды изображались как героические институты, например «спасающие» девушек, которые были изнасилованы или похищены нерусскими[116]. Это были далеко не невинные очерки. Как и в других имперских контекстах, защита женского тела служила оправданием колониального господства[117]. В то же время между газетами существовали различия, которые отражали не только политические пристрастия, но и отношение к нерусскому населению. Например, региональная газета «Казанские губернские ведомости» критиковала столичную прессу за искажение местных историй и публикацию «сказок» о непокорных татарах[118]. Газеты, выходящие на других языках, кроме русского, как правило, представляли дела в менее империалистических терминах, однако и они уделяли особое внимание наиболее сенсационным историям. Примечательно, что единственная газета на татарском языке до 1905 года, «Терджиман-Переводчик», издававшаяся в Крыму с 1883 года, при обсуждении процессов с участием татар в Казанском и Симферопольском окружных судах чаще всего писала о жутких убийствах. Если рассматривать исключительно прессу, то она является сомнительным путеводителем по судебной практике. В данной книге газетные статьи используются в основном в качестве дополнительных иллюстраций и для анализа общественного восприятия судебной реформы и правовой деятельности.

Недостатки различных типов документов могут быть сглажены только путем тщательного сравнения и изучения разнообразных источников, что позволит увидеть, как они подкрепляют, дополняют или же опровергают друг друга.

Глава I

ПРАВА МЕНЬШИНСТВ И ПРАВОВАЯ ИНТЕГРАЦИЯ В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

В этой главе основные тезисы настоящей книги рассматриваются в более широком контексте развития прав, обязанностей и общих правовых преобразований в Российской империи. В ней приводится историческая справка и многолетняя историческая перспектива, необходимые для понимания новизны судебных и в целом общественных изменений 1860‐х годов. Вслед за обсуждением меняющейся роли религии и социального статуса, а также анализом преемственности и изменений в управлении культурным разнообразием в империи на протяжении веков, рассматриваются преобразования, связанные с судебной реформой 1864 года. В данной главе также проанализирован плюралистический правовой порядок, который продолжал характеризовать царскую Россию, а также прослеживаются неоднозначные отношения между правовой интеграцией, с одной стороны, и поощрением культурных и правовых различий – с другой.

МАРКЕРЫ РАЗЛИЧИЙ: СОЦИАЛЬНЫЙ СТАТУС, РЕЛИГИЯ И ГРАЖДАНСТВО

Россия XIX века была глубоко иерархическим обществом. Социально-экономические иерархии переплетались, а иногда и вступали в противоречие с языковыми, религиозными, политическими и другими иерархиями. Практика деления людей на категории по таким критериям не только позволяла государству осуществлять административный контроль, но и имела вполне конкретные последствия для жизненных перспектив и ожиданий людей. Поскольку каждая из категорий населения наделялась определенными правами, обязанностями и привилегиями, групповая принадлежность имела значение на всех уровнях и в значительной степени определяла повседневную жизнь.

На протяжении большей части существования империи социальный статус и религия служили ключевыми критериями для категоризации людей[119]. Хотя в середине XIX века национальность, определяемая по языковому признаку, приобрела большую значимость и в последующие десятилетия стала включаться в (некоторые) официальные документы, она никогда не превосходила по важности другие критерии классификации[120]. В то же время в результате растущего социального разнообразия, имперской экспансии и демографического роста реальные и мнимые различия как внутри сословий и религиозных общин, так и между ними становились все более размытыми.

С начала XIX века подданные Российской империи юридически подразделялись на четыре крупные социальные группы, так называемые «состояния»: дворянство, духовенство, городские обыватели и крестьянство[121]. Эти группы включали в себя целый ряд подгрупп, а их границы были довольно подвижными. Например, в рамках обширной категории «крестьяне» права, обязанности и повседневная жизнь государственных крестьян отличались от прав, обязанностей и повседневной жизни крепостных и более мелких потомственных крестьянских групп, включая (нерусских) податных крестьян. В то же время важнейшим различием, затрагивающим все эти группы, было различие между теми, кто должен был платить подати (крестьяне и большинство городских обывателей), и теми, кто не платил подати (дворяне и духовенство). Включение в податной список означало унизительный правовой статус и обременительные условия, такие как ограничение мобильности, рекрутские повинности и угроза применения телесных наказаний. Это создало пропасть между привилегированными и непривилегированными подданными империи[122]. Однако, с точки зрения религиозных меньшинств, это деление едва ли было существенным.

В России раннего Нового времени группы нехристиан, населявшие недавно завоеванные земли, обычно сохраняли отдельный правовой и экономический статус, выплачивая дань (ясак) вместо налогов[123]. Со временем преференции для царских подданных, принадлежавших к Русской православной церкви, стали более систематическими. Хотя при Петре I (1682–1725) правящая элита стала формировать имперское государство в более светских рамках, замена в 1721 году независимого Московского патриархата на контролируемый государством Святейший синод в качестве высшего органа управления церковью не только усилила центральный контроль над религией, но и привела к слиянию Русской православной церкви с государством: связи, которая была разрушена большевиками лишь спустя почти двести лет. Русское православие стало определяться как «первенствующая и господствующая вера» империи, что было подтверждено в «Своде законов Российской империи» в 1832 году[124].

На этом фоне включение большого количества нерусского и неправославного населения в реестр налогоплательщиков в XVIII и XIX веках бросило вызов существующей иерархии и религиозной сегрегации. Это налагало новые обязательства на внутренних «других» России, что для обычных людей имело большое значение. Казанских татар, например, наверняка меньше заботил их переход из числа облагаемых ясаком в разряд податных, который произошел в 1718 году, чем тот факт, что экономическое бремя податного населения было в пять раз выше, чем у обложенных ясаком крестьян[125]. Тем не менее хотя логика этой политики была экономической и глубоко прагматичной, она также была шагом к большему единообразию и интеграции ранее отчужденных групп. Подушная подать оставалась односторонним бременем для городских обывателей и крестьян, однако с годами подушный налог взимался со все меньшим вниманием к культурным различиям.

Тем не менее основным маркером прав, обязанностей и привилегий оставалось подданство, или гражданство, как мы бы назвали его сейчас. В случае с Россией ситуация была действительно уникальной. В то время как многие империи характеризовались конкурирующими формами суверенитета и большим количеством граждан, не являющихся подданными, Российская империя была разнообразным, но гораздо более централизованным государством. Подавляющее большинство жителей России были подданными государя, однако распространение статуса подданных не означало единообразия среди них. Этот статус лучше всего понимать в узком смысле, как формальное членство в государстве, а не как статус, предоставляющий равные права[126]. На протяжении веков он развивался по определенной схеме: за редким исключением, империя сначала давала подданство только что завоеванным народам, а затем договаривалась об особых условиях с новыми подданными – точнее, с различными социальными группами на новых территориях – или навязывала их[127].

Эта сложившаяся с годами практика была нарушена в 1860‐х годах, когда были приняты меры по расширению принципа равенства. Хотя дворяне продолжали пользоваться большими привилегиями, чем мещане и крестьяне, а нехристиане на многих недавно завоеванных территориях оставались вне сословной структуры, в зале суда все эти люди стали равны. Дворянин, обвиненный в убийстве, мошенничестве или любом другом уголовном преступлении, имел не больше прав, чем крестьянин; и, хотя дворяне имели преимущества, поскольку могли позволить себе чаще обращаться в суд, крестьянин формально имел равные возможности выиграть дело против дворянина. Каждый человек мужского пола становился субъектом гражданского права, независимо от вероисповедания, национальности или сословия. Неудивительно, что после Великих реформ резко возросло количество заключаемых договоров[128]. Частная собственность из привилегии стала общепринятой правовой нормой.

У нового равенства были свои пределы. Империя продолжала восприниматься и управляться не столько как система прав и привилегий, сколько как совокупность социальных барьеров[129]. Крестьяне и некоторые меньшинства по-прежнему подвергались серьезным ограничениям. Часто подобные ограничения не были прописаны в общих законах, а указывались в примечаниях. Сосуществовали различные типы ограничений: одни относились ко всему нерусскому населению, другие – к нехристианам, третьи – к некоторым национальностям. Евреи часто исключались из общих правил: хотя почти каждый закон о подданстве, месте проживания и многих сферах гражданского права был написан в универсалистском ключе, за ним обычно следовало примечание, в котором оговаривались отдельные нормы для еврейского населения[130]. Аналогичным образом крестьяне оставались в своего рода обособленном сегменте общества: так как многие из них после раскрепощения продолжали быть финансово и юридически привязанными к крестьянским общинам, они еще не могли действовать как независимые субъекты гражданского права; кроме того, они должны были использовать свои собственные социальные, экономические и судебные институты для урегулирования мелких правонарушений и незначительных гражданских споров[131].

Хотя подданство все больше понималось в секулярных терминах, религия оставалась ключевым фактором управления. Имперское общество было действительно «сгруппировано по конфессиональному признаку»[132]. Власти продолжали использовать вероисповедание как один из организационных критериев. Ни один подданный императора не имел права не исповедовать какую-либо религию. Поскольку государство понимало религию прежде всего с точки зрения практики, оно могло приписать кому-либо определенную веру, а затем поручить полиции следить за выполнением соответствующих религиозных предписаний. Фактические убеждения людей были гораздо менее важны, чем их официальный религиозный статус[133]. Хотя власти особо следили за прихожанами Русской православной церкви (особенно новообращенными), надзор осуществлялся и за религиозной практикой в других общинах[134]. Во многих случаях государство привлекало и использовало существующие институты этих общин, включая школы, и священнослужителей для продвижения образования, насаждения определенного порядка и ведения учета рождений, браков и смертей[135]. Поскольку ключевые практики гражданского права (присяги, браки и т. д.) оставались разными для каждой из конфессий, религиозные различия продолжали определять повседневную жизнь вплоть до конца существования империи[136].

Российские правители и имперская элита также публично демонстрировали важность религии. Несмотря на то что они продолжали гордиться культурным разнообразием империи и ее многонациональным дворянством, они, как правило, опирались на образы и символику Русской православной церкви. Православная церковь зависела от государства, не в последнюю очередь потому, что нуждалась в помощи государственной администрации и полиции для реализации религиозных доктрин и политики. Однако, поскольку государство использовало церкви и приходское духовенство для поддержания контактов с населением, оглашения указов и разъяснения своей политики, эта зависимость и выгода были взаимными[137]. Таким образом, церковь использовалась как инструмент проведения государственной политики[138]. Такую же функцию в определенной степени выполняли и спонсируемые государством мусульманские религиозные учреждения[139].

Со временем, однако, произошли определенные изменения. При Петре I моральный авторитет и общественная значимость церкви снизились. Среди правящей элиты утвердился сугубо прагматичный взгляд на церковь как на поставщика образования и общественных благ[140]. Только когда в 1812 году возникла угроза наполеоновского вторжения, элита вновь обратилась к религиозному образу правителя – благочестивому царю, помазаннику Божьему, полному решимости спасти «Святую Русь» от некрещеного захватчика[141]. Однако именно восшествие на престол Александра III в 1881 году вновь сделало религиозные церемонии важнейшим элементом императорского двора[142]. Связь между церковью и государством стала особенно тесной в последние два десятилетия XIX века[143].

В то же время влияние религии на политику государства в конце XIX века не следует преувеличивать. Использование религиозных символов продолжало носить в основном практический характер: главным образом оно выражало стремление элиты символически отобразить и тем самым укрепить авторитет и единство государства. Помимо религии, получили распространение и другие критерии определения прав и обязанностей различных групп населения, в том числе в зависимости от образа жизни (оседлый или кочевой) и продолжительности существования той или иной территории в составе империи[144]. Поэтому люди, исповедующие одну и ту же религию, могли иметь совершенно разный правовой статус. Например, одни подчинялись военному правлению, а другие находились в гражданской юрисдикции. Права и институты, предоставленные кочевникам-мусульманам в степях, отличались от прав и институтов мусульманского населения купеческих городов Кавказа и Средней Азии, а также от прав и институтов оседлых волго-уральских татар. Как правило, мусульмане, проживавшие на недавно завоеванных территориях, получали существенную автономию, в то время как те, кто давно проживал в составе империи, стремились к максимальной интеграции[145].

КРАТКИЙ ОБЗОР: УПРАВЛЕНИЕ КУЛЬТУРНЫМ РАЗНООБРАЗИЕМ, 1552–1917 ГОДЫ

Изменение правового положения меньшинств тесно связано с экспансией и меняющимся самосознанием Российской империи. На протяжении большей части раннего Нового времени правители России понимали народ как совокупность людей, населявших их земли[146]. Преданность царю, а не общая религия, была главной особенностью этого многоконфессионального народа. Завоевание Казанского и Астраханского ханств в 1552 и 1556 годах привело в Московское государство большое количество нерусского и нехристианского населения (особенно мусульман и анимистов), что сделало его по-настоящему многокультурным. Однако если монгольские Чингисиды были одним из главных родов в ранней Московии, то к концу XVI века только небольшая группа татарских мурз (знати) все еще могла претендовать на происхождение от Чингисидов и сохранять высокое общественное положение[147]. Большинство же царских подданных-мусульман в лучшем случае могли надеяться на улучшение своего социального положения через военную службу. Кроме права носить оружие, этим так называемым «служилым татарам» в обмен на их усилия жаловались земельные наделы (поместья). Однако они по-прежнему не допускались к ключевым государственным должностям[148].

Хотя мусульмане были неотъемлемой частью государства и общества, их воспринимали как культурно неполноценных и обращались с ними соответственно[149]. Конструирование их идентичности как «других» осуществлялось посредством языковой категоризации, которая выделяла их как иноверцев, иноземцев или инородцев, и политических актов, таких как присяга на верность. Очень важно, что особый экономический статус являлся ощутимым свидетельством их подчинения: мусульмане и другие нехристиане в Казани раннего Нового времени должны были платить ясак (денежную или натуральную дань). Эта дискриминация стала еще более выраженной после середины XVII века, когда в первом российском своде законов, Соборном уложении 1649 года, было введено различие между русскими и нерусскими служилыми людьми; их служба и владение землей отныне регламентировались по-разному[150]. Постепенно православие стало ключевым критерием лояльности, так что со временем переход в православие сделался необходимым условием для получения многих прав и привилегий. Только переход в православие мог окончательно изменить правовой и экономический статус человека и прочно включить прежних мусульман и анимистов в имперское общество. Однако большая часть мусульманского населения предпочитала не переходить в другую веру, и поэтому Россия продолжала развиваться как культурно разнообразное государство. После победы над Швецией в 1721 году Россия объявила себя «империей» западноевропейского типа. С этого момента ее многонациональная элита управлялась сувереном и бюрократией западного образца и была объединена общей культурой, черпающей вдохновение в Западной Европе[151].

Упоминания о Казани раннего Нового времени намекают на то, что конфессиональная политика была неразрывно связана с отношением государства к нерусскому населению. Поскольку большинство русских были православными, большинство татар – мусульманами, большинство поляков и литовцев – католиками и т. д., религиозные сообщества часто приравнивались к этническим группам. Это совпадение этнической и религиозной идентичности с годами было ослаблено церковными расколами, обращениями в другую веру и имперской экспансией. В Поволжье существовало значительное число кряшен, или «крещеных татар», увеличение и уменьшение численности которых говорит о том, что татарская идентичность не оставалась статичной[152]. На побережье Черного моря также обосновалось множество неправославных христианских конфессий, групп инакомыслящих и сект, что позволило усомниться в предполагаемой связи между русскостью и православием Русской церкви. И все же в целом отождествление этнической и религиозной идентичности оставалось фактом жизни значительной части населения и решающим фактором государственной политики. Принятие новых законов об управлении территориями часто происходило с учетом особенностей местных религиозных общин, а конфессиональная политика нередко была нацелена на конкретные этнические группы, за исключением случаев, когда речь шла о православных отступниках. Так или иначе, то, что этническая и религиозная идентичности не всегда отождествлялись, не влияет на основные тезисы этой книги.

Государственная политика в отношении меньшинств была непоследовательной и изменчивой. Каждая из групп меньшинств была по-своему определена в законе; а поскольку в большинстве случаев принимаемые законы оспаривались на местном, региональном или центральном уровнях, политика по отношению к меньшинствам существенно различалась во времени и пространстве. Государственные и церковные институты часто расходились во мнениях относительно направления и реализации проводимой политики[153]. В то время как власти в основном были заинтересованы в стабильности и поэтому как можно меньше вмешивались в религиозную жизнь меньшинств, православная церковь стремилась усилить свое влияние и привести в лоно церкви все больше неверующих. При этом православная церковь не была монолитом. Святейший синод так и не выработал последовательной позиции в отношении миссионерской деятельности. Высокопоставленные священнослужители и местные священники, как правило, скептически относились к терпимости и конфессиональному плюрализму[154]. Однако в приграничных регионах архиепископы обычно были заняты укреплением позиций церкви и поэтому были склонны мириться с местными различиями и игнорировать указания митрополита о необходимости миссионерской деятельности. Аналогичные противоречия проявлялись и в государственном управлении. Органы местной власти могли отказаться следовать политике невмешательства и объединиться с представителями церкви, захватывая имущество, закрывая культовые сооружения и оказывая давление на меньшинства с целью заставить их принять православие[155].

Несмотря на такую непоследовательность, в имперской политике по отношению к меньшинствам прослеживаются некоторые более широкие тенденции и этапы. Указ Екатерины II «О терпимости всех вероисповеданий» (1773) и реформы, проведенные ею в 1780‐х годах, несомненно, стали переломным моментом. До этого периоды относительной терпимости чередовались с волнами давления и преследований, но в целом религиозному разнообразию не уделялось особого внимания[156]. Екатерина преимущественно заменила насильственные меры политикой убеждения. При ней ислам получил официальный правовой статус, а мусульманам и некоторым другим религиозным общинам было разрешено строить свои собственные культовые сооружения. Более того, пассивная терпимость к меньшинствам быстро трансформировалась в их активную интеграцию. У мусульман появилось собственное духовенство, причем наиболее высокопоставленные его представители получали жалованье от российского правительства[157]. Также были учреждены органы конфессионального управления, ответственные за назначение духовного руководства, управление культовыми сооружениями и решение вопросов семейного и наследственного права. Хотя эта ассимиляция и институционализация религий, отличных от русского православия, была вдохновлена идеями Просвещения о толерантности, она также была глубоко прагматичной. Как объясняет Пол Верт, включение неправославных конфессий в многоконфессиональное устройство империи позволило сделать их более управляемыми и при этом оставить их дискурсивно «чужими»[158]. В конечном счете политика Екатерины была направлена на то, чтобы убедить религиозные меньшинства, в частности мусульман, добровольно принять российское господство.

Однако политика Екатерины в отношении внутренних «других» оставалась избирательной. Не все меньшинства в равной степени выигрывали от поощрения конфессионального разнообразия, а некоторые и вовсе не получали от этого никакой выгоды. Всеобщая свобода вероисповедания не была гарантирована, и различные религиозные общины, особенно анимисты и те, кого считали еретиками и сектантами (включая членов Униатской церкви в западных губерниях), продолжали подвергаться преследованиям или сталкиваться с серьезными ограничениями. Более того, институционализация конфессионального разнообразия была уравновешена противоположной тенденцией – проведением политики, направленной на унификацию российского государства. Поскольку Екатерина отвергала любые посягательства на свой суверенитет, она упразднила автономные украинские и казацкие образования (Гетманщину и Запорожскую Сечь в 1764 и 1775 годах соответственно) и отменила особые права, которыми обладали балтийские немцы (1775)[159].

Тем не менее ее усилия по включению меньшинств существенно отличались от прежней политики. После ее правления общий принцип веротерпимости в основном сохранялся, однако усилился уровень государственного управления и контроля, а политика стала более систематической. При Николае I представители мусульманской, еврейской, католической и протестантской религиозных общин были обязаны регистрировать все рождения, браки и смерти. Имамы обязывались вести так называемые «метрические книги» в Поволжье с 1828 года и в Крыму с 1832 года[160]. В течение предыдущих ста лет подобный учет велся исключительно для православных, что фактически лишало религиозные меньшинства гражданского статуса. Введение метрических книг наделило эти меньшинства «правами состояния»: были официально признаны их сословные привилегии, семейные, имущественные и наследственные права, им было разрешено поступать на государственную службу и в учебные заведения, за некоторым исключением[161]. Распространение метрических книг на неправославных подданных ознаменовало начало формирования правовой субъектности для представителей этих групп. В то же время, продолжая опираться на духовенство для ведения учета населения, правительство так и не приняло универсального способа учета: в то время как на Южном Кавказе мусульмане стали официально заноситься в метрические книги только в 1873 году, другие группы и вовсе не подлежали подобному учету[162].

Зарождение правовой субъектности для основной массы крымских и волжских татар было обусловлено еще одним фактором. В начале 1830‐х годов обширный и лишенный системы корпус имперских законов был, наконец, объединен в свод законов. В издаваемом регулярно с 1832 года «Своде законов Российской империи» татары Тавриды и Казани перестали быть юридически обособленной группой: теперь, отнесенные к категории казенных крестьян, мещан, купцов или казаков, они были включены в общую социальную структуру империи[163]. Однако «Свод законов», наряду с введением учета в метрических книгах для неправославных, был направлен не столько на эмансипацию этих групп населения, сколько на их упорядочение и стандартизацию. Таким образом, «Свод законов» скорее утвердил и укрепил старые иерархии. Многие законы относились к раннему Новому времени и содержали элементы религиозной дискриминации. Например, паспортизация и кодификация прав на проживание в период с 1830‐х по 1850‐е годы утвердила многие существующие ограничения для еврейского населения. Евреям было отказано в праве проживать за пределами черты оседлости – территории, охватывающей ряд западных губерний от Балтийского моря до Черного. В некоторых губерниях им также было запрещено проживать в определенных городах, городских кварталах и даже на улицах; исключения делались только при особых обстоятельствах, например при поступлении в университет или на государственную службу[164].

Другие группы подвергались откровенным гонениям: в отдельных случаях насилие применялось для борьбы со старообрядцами и сектантами. Особенно сурово обращались с сектами, считавшимися опасными, такими как скопцы. Поначалу они находились под защитой екатерининской политики веротерпимости, но с 1820‐х годов многие из них были привлечены к ответственности за ересь, их имущество было конфисковано, они подвергались телесным наказаниям и изгнанию[165]. В западных провинциях грекокатоликов еще более планомерно заставляли отрекаться от папской власти и переходить в Русскую православную церковь[166]. Униатская церковь, представлявшая большинство восточных католиков, в 1839 году была распущена как самостоятельная церковь, а многие связанные с ней монастыри были закрыты.

В начале и середине XIX века также наблюдалась дальнейшая дифференциация различных групп имперских подданных. Продолжающаяся экспансия в регионы с преимущественно нерусским населением и их колонизация превратили империю во все более неоднородное образование. Начиная с 1822 года большинство нехристианского населения Сибири, а затем Средней Азии и Кавказа было отнесено к новой правовой категории инородцев. Как отдельная группа, указанная в «Своде законов», инородцы стояли вне социальной структуры империи. Хотя они пользовались определенными привилегиями, такими как освобождение от воинской повинности, они были подданными второго сорта и рассматривались как нижестоящие по отношению ко всем социальным стратам имперского общества[167]. В то же время эта категория была подвижной и состояла из постоянно меняющегося числа подгрупп[168]. В нее входили кочевые и полукочевые народы Азии, горцы Северного Кавказа, коренное городское население Туркестана и (долгое время) евреи. Татары-мусульмане в Крыму и Волго-Камье первоначально были включены в состав высшей подгруппы инородцев и таким образом интегрированы в сословную структуру; однако к середине XIX века в списках инородцев они уже не упоминаются[169]. Со временем этот термин приобрел также неофициальное значение «нерусские», и к концу века он широко использовался без каких-либо правовых коннотаций именно в этом смысле[170].

Так, законодательство Российской империи в отношении этнических и религиозных групп оставалось бессистемным. Некоторые законы распространялись на конкретные религиозные группы независимо от места их проживания, другие – только на отдельные сословия внутри этих групп. Многие нормы устанавливались и применялись только в определенных регионах. Например, на Южном Кавказе действовали особые правила проживания и передвижения, согласно которым не проводилось различия между христианами и мусульманами, однако они предусматривали ограничения для тех, кто относился к христианским сектантам, таким как старообрядцы и молокане[171]. Такая территориальная дифференциация в правовом регулировании привела к растущей раздробленности внутри религиозных общин. В то время как татары в Поволжье и Крыму все больше встраивались в имперское общество, татары на Урале и в Сибири, а также мусульмане в Средней Азии и в некоторых частях Кавказа оставались инородцами, обособленными от него.

В 1850‐х и 1860‐х годах произошел следующий сдвиг в государственной политике. Движение в сторону большего равенства, которое пронизывало многие Великие реформы, было, по крайней мере частично, результатом новой концепции гражданственности. К 1860‐м годам светское понятие «гражданственность» (гражданское сознание или гражданское воспитание) стало вытеснять представление о России как о веротерпимом и в то же время в значительной степени сегрегированном многоконфессиональном государстве[172]. Попытки унифицировать империю предпринимались по всем направлениям. Введение всеобщей воинской повинности, например, привлекло в армию и на флот большое количество неправославных: в 1879 году в Казанской губернии в армию было призвано почти столько же татар (1747), сколько и русских (1990)[173]. При этом полки, сформированные по этноконфессиональному признаку, в основном исчезли. Безусловно, предложенная идея гражданственности имела русско-христианскую составляющую, поскольку имперская элита полагала, что русификация (обрусение) и переход в русское православие в итоге привьют гражданственность населению[174].

В целом сдвиг от имперской концепции, подчеркивающей толерантность и лояльность, к унитарному национальному государству, стремящемуся к социальной интеграции, был лишь частичным[175]. Ограничения в отношении меньшинств сохранялись. В то время как некоторым были предоставлены уступки и привилегии (например, в 1862 году было отменено обязательное согласование проектов мечетей), на других, особенно католиков и лютеран на западных окраинах империи, оказывалось все большее давление с целью заставить их обратиться в православие[176]. Некоторые этнические и религиозные группы, как и большинство обездоленного населения империи, по-прежнему имели ограниченные права на свободу передвижения и проживания[177]. Главным образом важна была лояльность: группы и народности, считавшиеся благонадежными, интегрировались все активнее, в то время как те группы населения, которые воспринимались как потенциально опасные, обычно подвергались изоляции и репрессиям.

Политику в отношении меньшинств также следует рассматривать в контексте более общих тенденций формирования общественной мысли XIX века. Дебаты о национальном государстве и национальности, разгоревшиеся в Европе после Французской революции, повлияли и на российскую интеллигенцию. Растущее число интеллектуалов, духовенства и военных обратилось к русскому национализму, базирующемуся на этнической почве и бросающему вызов государственной концепции России как династической империи, управляемой европеизированной элитой. Многие из них находились под влиянием немецкого романтизма и историзма, согласно которым нация на разных этапах развития рассматривалась в языковом и этническом отношении. Подобные влияния стимулировали споры о природе русскости, что способствовало отчуждению людей иного этнолингвистического или религиозного происхождения и усилению чувства превосходства над ними. В то же время появилась тесная связь между русским национализмом и православием.

Тем не менее монархия не переосмыслила себя в этнических терминах. В рамках теории официальной народности, выдвинутой в 1830‐х годах, этническая принадлежность была отвергнута: согласно этой концепции, «народность» определялась как характерный для России сплав имперского господства и самодержавной монархии, при котором жители империи как единый народ добровольно передавали власть в руки государя[178]. В этом монархическом представлении, утверждавшем единство государя и его подданных, русский народ не был ни «этнической» нацией, где нация приравнивается к доминирующей этнической группе, ни «гражданской» нацией, определяемой в терминах гражданства доступного для всех этнических групп.

Однако в ходе XIX века значимость определения нации по языковому признаку возрастала. Особенно после 1881 года упор делался на продвижение великорусской культуры, включая русское православие. Хотя веротерпимость оставалась официальной политикой вплоть до конца имперского правления, национализм привел к ужесточению репрессивных мер против внутренних «других» России. На них были направлены миссионерские кампании Русской православной церкви, училищные советы устанавливали контроль и ограничения в отношении нерусских школ и их преподавателей, а законодатели продолжали отказывать неправославному населению в таких правах, как право на прозелитизм и светскую прессу[179]. Интеллектуалы, церковные деятели и чиновники все чаще рассматривали меньшинства через призму национальной и конфессиональной борьбы, что не в последнюю очередь объясняется тем, что империя столкнулась с конкурирующими национальными движениями (польским, грузинским, финским и т. д.), войнами с Османской империей и с исламскими сообществами на Северном Кавказе[180]. Российские государственные деятели и мыслители предсказывали постепенное слияние всех народностей империи в единый народ уже в начале XIX века, но лишь начиная с последней четверти столетия они активно стали способствовать сближению и слиянию меньшинств империи с русским населением[181]. При Александре III (1881–1894) дискриминация меньшинств стала практически неотъемлемой частью государственной политики[182]. На смену существовавшей до этого непоследовательности в политике пришла активная поддержка православной церкви, особенно в балтийских и западных губерниях[183]. В этих регионах продвижение русского языка сопровождалось жесткими ограничениями в отношении местных языков и культурной деятельности: польские университеты были ликвидированы, а украинский язык почти полностью подавлен в период с 1847 по 1905 год[184].

В некоторых политических движениях возник повышенный интерес к формированию населения, исходя из этнонациональных и конфессиональных приоритетов государства. Хотя власти обычно всячески препятствовали эмиграции, к концу XIX века они разрешили евреям, татарам, ногайцам, немецким переселенцам (колонистам) и некоторым другим сообществам покинуть империю навсегда, при условии что они никогда больше не ступят на российскую землю. Иногда государство даже поощряло отъезд и помогало в осуществлении планов[185].

В сферах права и самоуправления влияние нерусского населения было ослаблено. И вновь под удар попало преимущественно еврейское население. Законы, принятые в 1877 и 1879 годах, вводили новые суды в западных губерниях, но при этом они предписывали местным администрациям собирать информацию о количестве евреев, проживающих в каждом районе, чтобы процент евреев, входящих в состав присяжных заседателей, не превышал их долю в местном населении, и решение о еврействе должно было приниматься на основании имени; кроме того, старшина присяжных должен был быть христианином[186]. В 1884 году эти правила были распространены на шесть юго-западных губерний, включая Таврическую[187]. Однако за пределами западных приграничных районов изменения, сделанные в 1870‐х и 1880‐х годах, практически не повлияли на повседневную работу судов. Они также не оказали существенного влияния на участие мусульман в судебных процессах и не изменили религиозный состав коллегии присяжных[188].

Что же касается доступа к адвокатуре, то с 1889 года нехристиане, желавшие получить статус адвоката, должны были обратиться за разрешением в Министерство юстиции, впрочем, с удовлетворением таких ходатайств обычно проблем не возникало[189]. Как и квоты, введенные для присяжных, эти ограничения были направлены в первую очередь против евреев[190]. Хотя некоторые юристы, такие как Анатолий Кони, Игнатий Закревский и Владислав Желеховский, выступали против этих мер, российские законодатели отстаивали их, утверждая, что моральные принципы других религий не всегда соответствуют потребностям христианского государства[191]. В более же практическом плане, заметив непропорционально большое число евреев среди адвокатов в некоторых частях страны – отчасти из‐за того, что евреям редко разрешалось поступать на государственную службу, – они предостерегали от «переполнения» судебной системы «неблагонадежными в нравственном отношении лицами»[192].

Мусульмане также пострадали от дискриминационной политики. Если в качестве юристов и присяжных они могли действовать без особых ограничений, то в вопросах самоуправления они столкнулись с некоторыми запретами. После 1884 года мусульмане не имели права занимать должность старосты в селах и небольших городах[193]. Вскоре после этого все нехристиане были исключены из состава школьных попечительских советов[194]. Хотя они и могли избираться в городские думы и земские собрания, созданные в результате Великих реформ, доля нехристиан первоначально не могла превышать одной трети мест[195]. В 1892 году эта доля была снижена до одной пятой везде, кроме Польши, Туркестана, Закаспийской области и части Кавказа. Евреи, за некоторыми исключениями, были отстранены от участия в местном самоуправлении[196]. Из этих наблюдений можно сделать два вывода: во-первых, центр прилагал все больше усилий для уменьшения влияния «других» в составе империи; во-вторых, эти усилия продолжали быть избирательными и бессистемными.

Более того, дискриминация была не только прямой, но и скрытой. В отличие от евреев, татарам-мусульманам в основном разрешалось находиться на государственной службе, однако на практике мало кто из них соответствовал сословным и образовательным требованиям. На службу принимали только дворян, сыновей чиновников, ученых, художников и купцов первой гильдии. Те, кто принадлежал к малообеспеченной части населения, платившей подушную подать, могли поступить на службу только при условии получения среднего образования. Доступ в университеты был ограничен аналогичным образом. При этом, поскольку обучение в татарских школах (мектебах) не засчитывалось, у подавляющего большинства татар не было шансов удовлетворить условия получения высшего образования или поступления на государственную службу. Так, в XIX веке мусульмане составляли не более 1,5% студентов Казанского университета[197]. К 1897 году лишь 3,5% поволжских татар владели русским языком, а татар, имевших право на государственную службу, было и того меньше, поскольку в их число входили и женщины, которым не разрешалось поступать на государственную службу в принципе[198].

Очевидно, что вопросы образования, языка и доступа к государственной бюрократии и администрации были связаны между собой. Как предупреждал татарский ученый и издатель Исмаил Гаспринский (Гаспыралы), «служебная деятельность и карьера для мусульман не закрыты, но нам необходимо, во-первых, подготовить к тому наше молодое поколение…»[199]. И в Крыму, и в Казани татары, как правило, были крестьянами, ремесленниками, торговцами и купцами, и в результате лишь немногие из них прошли через российскую систему образования и получили необходимую подготовку. Таким образом, причины сохранявшегося неравенства были сложнее, чем простые ограничения, налагаемые на меньшинства. Кроме того, следует помнить, что основная масса крестьянского населения находилась в схожих условиях[200]. Механизмы отстранения людей от власти были основаны в первую очередь на социальных, а не этнических или религиозных различиях.

Положение меньшинств изменилось после революции 1905 года. В Манифесте 17 октября 1905 года права верующих и религиозных общин больше не обсуждались с точки зрения веротерпимости, а впервые рассматривались в контексте гражданских прав. Расширение свободы совести включало свободу вероисповедания, свободу объединений и собраний, а также свободу слова. Представители меньшинств теперь могли открывать свои собственные печатные издания. Что еще более важно, как и другие граждане империи мужского пола (при условии, что они были старше 25 лет и не относились к определенным категориям, таким как солдаты и офицеры), они получили политические права: в качестве избирателей и кандидатов они теперь могли принимать участие в выборах в только что созданную Государственную думу.

Таким образом, эволюция прав меньшинств в России следовала западноевропейской модели, согласно которой ранние положения о терпимости к религиозным меньшинствам, выраженной в предоставлении им свободы вероисповедания, уже являвшиеся частью Вестфальского мира (1648), со временем были расширены и стали включать сначала гражданские, а затем и политические права[201]. Однако в России гражданские и политические права были предоставлены гораздо позже, чем в большинстве стран Европы, и просуществовали всего несколько лет.

В 1906 году крестьяне получили дополнительные права: теперь они могли, помимо прочего, свободно передвигаться и выбирать место жительства, однако ограничения прав евреев, цыган, инородцев, к которым на тот момент не относились татары-мусульмане, и других групп населения сохранялись. Им по-прежнему было отказано в праве иметь паспорт, необходимый для передвижения по стране. Несмотря на это, различные законопроекты, обсуждавшиеся в последующие годы, были призваны положить конец остаткам дискриминационных норм, особенно в отношении старообрядцев, но в целом отношение к меньшинствам осталось неравным[202]. Они периодически подвергались нападкам со стороны органов власти и отдельных лиц, особенно чиновников министерств народного просвещения и внутренних дел, а также церкви. Хотя реформаторы и стремились поставить все религии в равные условия, тесные связи между самодержавным правителем и православной церковью, которая сопротивлялась потере своего доминирующего положения, обрекали религиозное равноправие на провал[203]. Религиозная принадлежность продолжала диктовать наличие тех или иных прав, начиная с религиозных прав на переход в другую веру и прозелитизм и заканчивая более широкими правами, такими как право занимать государственные должности.

Новообретенные свободы также способствовали росту и политизации религиозного и национального самосознания[204]. В некоторых регионах с многочисленным еврейским и польским населением яростный антисемитизм, местный национализм и борьба с националистической деятельностью привели к взрывоопасной ситуации. В начале века на большей части западной и юго-западной окраины империи произошла эскалация насилия: вооруженные нападения на российских чиновников (Вильна, 1902; Одесса, 1905; Варшава, 1905) и сотни погромов еврейского населения[205]. Менее масштабные погромы также имели место в Крыму (Симферополь и Феодосия, 1905)[206]. Однако по сравнению с остальной территорией современной Украины полуостров оставался на удивление спокойным местом.

В целом империя относилась к своим меньшинствам с «прагматической гибкостью»[207]. Некоторые историки утверждают, что, несмотря на периоды большей терпимости, центр всегда руководствовался одной политической установкой: христианизацией внутренних «других» империи с последующей русификацией и ассимиляцией, включающей правовую унификацию[208]. По мнению историков, придерживающихся такой точки зрения, моменты уступчивости были кратковременными, тактическими маневрами. И действительно, российские интеллектуалы и политики консервативных взглядов часто призывали к ассимиляции нерусского населения в русскую нацию и настаивали на том, что растущая колонизация юга и востока поможет поглотить коренное население. Начиная с 1870‐х годов они приступили к реализации поселенческих и образовательных программ, стремясь придать этой колониальной миссии новый импульс[209].

Тем не менее как центральная власть, так и ее региональные представители старались как можно лучше учитывать местные интересы и культурные различия. К репрессивным мерам они прибегали в основном тогда, когда чувствовали угрозу сепаратизма. То, что в таких случаях применялась сила и предпринимались попытки насильственного обращения в православие, не может скрыть того факта, что, как правило, конфликты решались путем уступок и примирения. Несомненно, политика в отношении меньшинств отражает долгосрочный курс на интеграцию. Однако эту тенденцию лучше всего рассматривать как рациональный процесс стандартизации и централизации, направленный на устранение различий в административной практике и защиту территориальной целостности государства[210]. Так как сохранение стабильности обычно имело приоритет, унификация оставалась частичной. Правительство в первую очередь заботилось о безопасности и экономическом регулировании – стабильность для него была гарантом экономической прибыли[211]. Культурная гомогенизация так и не стала одной из главных политических задач, а имперская политика оставалась бессистемной и реагировала только на те процессы, которые были ей неподконтрольны.

ПРИНЦИПЫ ПРАВОВОЙ РЕФОРМЫ: РАВЕНСТВО, ЗАКОННОСТЬ И СПРАВЕДЛИВОСТЬ

В противоречивом контексте растущей интеграции и сохраняющейся дискриминации судебная реформа стала переломным моментом. Она не только фактически отделила судебную власть от исполнительной и ввела целый ряд новых институтов, но и способствовала развитию правовых понятий, которые до этого играли в Российской империи в лучшем случае незначительную роль: гуманность, равенство, подотчетность, беспристрастный правовой формализм и справедливость. Это не могло не отразиться и на отношении к меньшинствам.

Юристы, руководившие новыми судами, стали придавать большое значение соблюдению формальных правил. В день принятия судебной реформы (20 ноября 1864 года) правительство ввело в действие подробный Устав уголовного судопроизводства и Устав гражданского судопроизводства[212]. Эти своды формальных правил регламентировали работу новых судов. Они ввели принципы гласности и устного состязательного судопроизводства, предполагавшего участие профессиональных адвокатов, и содержали множество процессуальных норм, ключевые элементы которых изложены в последующих главах. В повседневной практике соблюдение этих правил, конечно, варьировалось, но юристы нового поколения, как правило, гордились добросовестностью своей работы, а некоторые даже не получили ни одной процессуальной жалобы[213]. В архивах окружных судов сохранилась переписка между прокурорами и помощниками прокуроров, подтверждающая озабоченность правильностью процедуры. Например, младших сотрудников суда ругали за предоставление неполной информации о подсудимых, за то, что они не сообщили суду об отсутствующих свидетелях, и за несоблюдение правила предоставлять материалы предстоящих дел в отдельных досье[214]. После таких жалоб следовали требования немедленно предоставить недостающую информацию и впредь придерживаться установленных процедур.

Но новое поколение юристов не просто отстаивало недавно принятые нормы судопроизводства, многие из них с такой же яростью защищали общеправовые принципы. Хотя основные гражданские права по-прежнему не соблюдались в отношении религиозных меньшинств, крестьян, женщин и других социальных групп, судебная власть стала весьма решительно выступать в защиту существующих личных прав и новых правовых принципов. Она не могла защитить права, которые никогда не были предоставлены (например, такие, как свобода печати или свобода совести), но в условиях самодержавия и неравенства и такая защита была выдающимся достижением. Если снова воспользоваться термином Миронова, империя превращалась в «правомерное» государство.

Не в последнюю очередь введение индивидуальной ответственности в 1832 году и презумпции невиновности в 1860‐х годах означало, что людей больше нельзя было обвинять и осуждать без доказательств. Уголовные дела, рассмотренные в Казанском окружном суде в период с 1870‐х по 1890‐е годы, показывают, что прокуроры и присяжные отказывались осуждать (или даже обвинять) недифференцированные группы крестьян за нападения на людей или преступления против собственности[215]. Вместо этого, когда не удавалось с уверенностью доказать, что преступное деяние было совершено конкретными лицами, большинство обвиняемых освобождалось. Само по себе присутствие в толпе не являлось преступлением. Выводы, сделанные судом при рассмотрении случая нападения толпы татарских крестьян на русского волостного старшину Бабушкина из‐за помощи в землеустройстве, были обычным явлением:

Принимая во внимание, что никто из допрошенных при следствии лиц не указал, кто именно из числа жителей деревни Пинигери производил насилие над старшиной Бабушкиным, что таковых лиц не мог заметить и сам Бабушкин, что сельский староста Файзуллин при первом допросе также ни кого не мог указать, что за сим указание сего свидетеля при вторичном допросе на привлеченность к делу лишь представляется единственным против них, а посему и слабою уликою, что указание вины на Сабита Мухамед Вахитова в своей неопределенности представляется мне весьма слабою уликою, я полагал бы дело <…> отклонить[216].

Иными словами, подозреваемым в сопротивлении властям перестали по определению выносить обвинительный приговор. Каждый человек – будь то русский, татарин или любой другой – теперь считался невиновным, пока его вина не была доказана, и поскольку реформы возложили бремя доказательства на сторону обвинения, обычные люди были в определенной степени защищены от произвола. В некоторых громких политических делах власти, правда, настаивали на виновности подсудимых еще до суда[217]. Однако в обычных уголовных делах новые принципы, как правило, соблюдались.

Эти принципы означали больше работы для стороны обвинения, а доказать чью-либо вину было непросто. Помощник прокурора, занимавшийся делом, в котором сто татар сожгли дом помещика, жаловался в 1880‐х годах, что суды вынуждены оставлять преступное деяние безнаказанным, когда невозможно доказать вину подозреваемых:

[Губернатор,] конечно, передает дело нам, суду… а мы что сделаем? Виновных нет. Никто не сознается. Улик не имеется[218].

Консерваторы были потрясены тем, что суды теперь отказывались сажать людей в тюрьму в случаях, когда очевидно были нанесены телесные повреждения и ущерб. Они жаловались на правовую защиту, которой пользовались нарушители порядка, особенно татары. Так, в 1883 году епископ Уфимский и Мензелинский пожаловался Константину Победоносцеву, обер-прокурору Святейшего синода, фактическому светскому руководителю Русской православной церкви, что русские больше не в состоянии защищать недавно приобретенные земли от местных татар. С чувством глубокого разочарования он писал: «Кому же охота убить татарина, чтобы попасть в Сибирь?»[219]

Пореформенный правовой порядок также отражал новое внимание к вопросам гуманности, что проявилось в стремлении к справедливому обращению с подсудимыми и заключенными (например, в разрешении держать в тюрьме домашних животных, книги и пользоваться другими удобствами, а также находиться в суде без цепей)[220]. Телесные наказания постепенно уходили из уголовной практики: хотя они сохранялись в качестве исправительной меры для крестьян вплоть до начала ХX века, некоторые из наиболее жестоких их форм, такие как клеймение и розги, были выведены из употребления в 1866 году[221]. Это не обязательно останавливало работников местных правоохранительных органов в применении этих мер, но давало жертвам право обратиться в суд, чтобы заставить виновных ответить за свои действия.

Гуманность также повлияла на присяжных. Вопрос о том, совершил ли кто-то преступление, зачастую был менее важен для присяжных, чем моральные качества преступника, его жизненные обстоятельства и возможные последствия для него. Вынести обвинительный приговор бедной крестьянке, которая от отчаяния убила своего жестокого мужа, для многих присяжных не представлялось возможным. Такая практика вызывала много критики, и многие наблюдатели пришли к выводу, что российский суд присяжных был скорее гуманным, чем справедливым[222].

Различные понимания справедливости сосуществовали в Российской империи. Они не укладываются в бинарную модель правовой культуры, которую историки России использовали на протяжении десятилетий: модель, согласно которой российские реформаторы жили в мире Просвещения, в то время как подавляющая часть населения имела собственное правосознание, уходящее корнями в иные социальные, религиозные и моральные нормы[223]. В то время как решения, принятые на основе обычного права, отражали местные представления о морали, законы и принципы правового государства, как утверждается, часто противоречили представлениям людей о том, что хорошо и что плохо. Тем не менее одной из особенностей российской правовой системы второй половины XIX века было то, что она поощряла использование моральных доводов. Преступление продолжало рассматриваться в нравственных терминах: газеты преподносили открытые судебные процессы по уголовным делам как возможность проследить «общественные нравы» и как отражение того, «чем мы грешны»[224]. Запрашивая статистическую информацию о преступлениях по округам, власти требовали данные о «народной нравственности»[225]. Новый институт суда присяжных усилил значение нравственных аргументов. Многим состоятельным людям удавалось уклоняться от участия в суде присяжных путем покупки медицинских справок или других документов, объясняющих их отсутствие, поэтому в этих судах работали в основном мещане и крестьяне, не имевшие ни таких материальных средств, ни юридического образования. В результате рассмотрение дел и принятие решений в большей степени зависело от личного чувства справедливости, чем от абстрактных правовых норм. Многих присяжных мало заботило, был ли нарушен тот или иной закон; вместо этого их интересовали причины, обстоятельства и последствия преступления. Для них было важно, украл человек 70 копеек или 70 рублей, сколько времени он находился в предварительном заключении и какое наказание можно было ожидать в случае обвинительного вердикта[226]. Либералы объясняли, что суд присяжных – это не суд юристов, в котором профессионалы автоматически следуют законам, а суд, в котором преобладают здравый смысл и справедливость[227]. Именно это и критиковали противники института присяжных: по их мнению, определение виновности слишком часто основывалось на здравом смысле и «вздорных соображениях», а не на юридических знаниях[228].

Однако, согласно некоторым новым исследованиям, важность моральных соображений и большое количество оправдательных приговоров не могут быть объяснены социальным составом коллегии присяжных[229]. Количество оправдательных приговоров было примерно одинаковым независимо от происхождения и положения присяжных. Юридическое образование или его отсутствие не были решающим фактором. Принимавшиеся присяжными решения были в большей степени связаны с новыми представлениями о человеке, размыванием понятий вины и вменяемости в уголовном кодексе и расширением состязательности судебной практики. Во-первых, последнюю треть XIX века характеризовало изменение представлений о поведении человека: гуманистические теории о свободе воли постепенно уступили место акценту на социальные и (или) биологические факторы, объяснявшие преступную деятельность[230]. Если считалось, что совершенное действие являлось реакцией на социальные изменения или естественные побуждения, его невозможно было осудить. Известны многочисленные случаи – как в Казани, так и в других городах, – когда присяжные собирали деньги для оправданных убийц или начинали благотворительные акции в поддержку молодых преступников[231].

Что еще более важно, мораль была закреплена в уголовном кодексе империи, который различал виновность и вменяемость. Люди, совершившие преступление, не обязательно были «виновны» в нем (поскольку их физическое или психологическое состояние могло повлиять на их действия). Именно юристы или присяжные должны были смотреть за рамки улик и определять «виновность» людей[232]. То, что признавшиеся преступники могли считаться «невиновными», не было связано с юридическим невежеством – это было логическим следствием глубокой морализации уголовного кодекса империи, побуждавшей юристов уделять особое внимание вопросу виновности.

Третьим фактором, объясняющим важность нравственных аргументов, является появление состязательного суда, в рамках которого присяжных просили принять чью-либо сторону. Расширение принципа состязательного судопроизводства означало, что все стороны должны были участвовать в прениях и допросах, после чего присяжные заседатели принимали решение[233]. Этот принцип не только повышал позиции адвокатов, чьи риторические навыки теперь могли решить исход дела, но и усиливал значение разнообразных представлений о справедливости и честности. Адвокаты, которые чаще всего выигрывали свои дела, обычно взывали к совести присяжных. Они делали акцент на нравственном аспекте дела, а не утомляли аудиторию техническими деталями или юридической терминологией. Успешные адвокаты понимали, что право являлось не столько абстракцией, сколько динамичным процессом, в рамках которого отстаивалась справедливость, и понимали, как примирить законность с народными представлениями о ней[234].

Консервативные критики пореформенного правового порядка, которые склонны были называть суды присяжных «судом улицы» и «общественным самосудом», настаивали на их неэффективности, обычно насмехаясь над высоким процентом оправдательных приговоров[235]. Тем не менее постепенное усиление новых судов было не просто либеральной фантазией. К концу XIX века значительная часть населения уже проголосовала ногами, стекаясь в суды по гражданским делам и массово заявляя о преступлениях, в том числе и представители российских меньшинств. Архивы Казанского и Симферопольского окружных судов полны дел, в которых татары и представители других народностей инициировали гражданские споры или сообщали властям о преступлениях, совершенных в их общинах. Справедливо предположить, что именно сочетание вышеупомянутых принципов судопроизводства способствовало привлекательности новых судов: более независимое, формализованное и предсказуемое судебное разбирательство в сочетании с тем обстоятельством, что новая система поощряла нравственные аргументы, которые люди хорошо знали и понимали.

Тем не менее новые принципы оставались спорными, и суды придерживались некоторых элементов старого порядка. Продолжение использования николаевских гражданского и уголовного уложений означало, что религиозные нормы и различия сохраняли свое значение в некоторых областях гражданского и даже уголовного права[236]. Суды по-прежнему могли налагать церковное покаяние в качестве наказания (на православных), а богохульство, святотатство, вероотступничество и прозелитизм считались уголовными преступлениями, только если совершались против господствующей в империи веры. Более того, в условиях сохраняющейся правовой фрагментации новые правовые принципы продолжали применяться избирательно.

В этой книге я обычно говорю о правовых культурах во множественном числе. Это требует некоторого пояснения, поскольку термин «правовая культура» встречается в литературе в разных значениях[237]. Специалисты по правовой и интеллектуальной истории Сьюзен Ева Хойман и Франсез Нетеркотт используют это понятие для анализа дискуссий о преступлении и наказании, а также о верховенстве закона в имперской России[238]. С позиции более практико-ориентированного подхода Джейн Бербэнк использует понятие правовой культуры для обозначения «взаимодействия народа с законом в волостных судах»[239]. Я склонен согласиться с исследователем права Дэвидом Нелкеном, который объясняет, что это понятие становится наиболее полезным, особенно в целях сравнения, когда оно понимается как относительно стабильные модели юридически ориентированного поведения и установок. Нелкен объясняет:

Исследования, в которых идея правовой культуры находит свое место, направлены на изучение эмпирических особенностей восприятия права, а не на установление всеобщих истин о природе права…[240]

То, как юридические изменения были задуманы и восприняты, находится в центре данного исследования. Использование множественного числа «правовых культур», кроме того, подчеркивает, что в любой момент времени и в любом месте существовало множество представлений о праве и его применении. Отчасти причиной такой множественности был институционализированный правовой плюрализм.

ПРАВОВОЙ ПЛЮРАЛИЗМ В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

Неразрешенное противоречие между одновременным стремлением к унификации и фрагментации породило сложные формы правового плюрализма. Тем не менее констатация того, что для Российской империи был характерен плюрализм правовых порядков, мало о чем говорит. Ученые-юристы утверждают, что правовой плюрализм является нормой даже в современных либеральных демократиях[241]. В каждом обществе так или иначе приходится обеспечивать совместное существование и функционирование различных форм правового порядка, в том числе и судебного. Задача, таким образом, состоит в том, чтобы найти специфику каждого случая правового плюрализма. Важно определить, основывается ли он на сосуществовании различных правовых систем, их интеграции или конкуренции. Каковы региональные различия? Как он развивается с течением времени и как формируются и взаимодействуют друг с другом его составляющие?

Историки империализма и колониализма обычно описывали правовой плюрализм в терминах «многоярусных» правовых порядков, в которых важность «государственного права», расположенного на самой вершине, неуклонно возрастала[242]. Многие исследователи подчеркивали двойственность обычного права и имперского колониального права, навязанного извне[243]. И действительно, колониальные державы имели тенденцию создавать свои собственные суды для рассмотрения споров, затрагивающих их интересы («суды колонизаторов»), в то время как споры, связанные с семейными, религиозными или культурными вопросами, рассматривались в рамках местных правовых институтов («суды колонизированных»)[244]. Наиболее быстро и глубоко колонизаторы брали контроль над местным уголовным правом не в последнюю очередь, потому что рассматривали отмену существующих форм наказания как часть своей цивилизаторской миссии. Следом, как правило, «модернизировалось» местное коммерческое и контрактное право, в то время как семейное и наследственное право были объектом поздних и непоследовательных изменений[245]. Зачастую принципы семейного права, основанные на религиозных ценностях, собирались и систематизировались при помощи местных посредников и затем фиксировались в соответствии с предпочтениями европейских колонистов[246].

Выделяя триаду исламского (адат), обычного и государственного права, исследования, посвященные изучению мусульманского опыта, значительно расширили рамки анализа правового плюрализма в колониальном контексте[247]. Однако такая классификация проблематична. Во-первых, как и идея двойственности правового поля у колонизаторов и колонизированных, такое разделение на три правовые сферы не соответствует юридической практике. Участники правового процесса считали себя членами более чем одного правового сообщества, и поэтому они регулярно обращались к различным правовым институтам – подобное пересечение границ между правовыми сообществами заставляет усомниться в существовании упорядоченных правовых систем[248]. Во-вторых, любой случай правового плюрализма может быть интерпретирован по-разному. Например, государственное право может иметь четко установленные отношения с адатом и религиозным правом, но при этом с точки зрения ислама или другой религии конкурирующие правовые порядки будут рассматриваться в совершенно ином ключе[249]. Таким образом, правовой плюрализм – это также и множественность представлений о правовом плюрализме.

В-третьих, ни один из сосуществующих источников и систем права нельзя рассматривать как нечто однородное и неизменное. Практически в любом культурном контексте государственное право представляет собой мозаику правовых систем[250]. Социальные историки и антропологи права также оспаривают дихотомию государственного и обычного права: они опровергают утверждения об обычаях как об «орудии слабых» и демонстрируют участие государства в возведении определенных обычаев в ранг закона[251]. Как правило, в любом наборе нормативных предписаний все они опираются друг на друга и приспосабливаются друг к другу. Примеров тому множество и в случае Российской империи. Охват и значение государственного права менялись и разнились от региона к региону. Адатское право на Северном Кавказе, например, было сначала исламизировано местными элитами в период с конца XVIII до середины XIX века, а затем русифицировано имперскими чиновниками, которые стремились остановить растущий интерес к исламу[252]. Получившийся в результате правовой порядок представлял собой эклектичную смесь из разнообразных правовых источников и практик.

Кроме того, правовой плюрализм был неразрывно связан с борьбой за власть. Становление государственного права было не естественным процессом, а результатом постоянной борьбы, или «юрисдикционной политики»[253]. Это противостояние, как правило, было наиболее выраженным в бывших колониях и пограничных районах империй и приводило к различным правовым конфигурациям. Лорен Бентон вводит различие между полицентричными правовыми порядками, при которых государство является лишь одной из многих правовых инстанций, и государствоцентричными правовыми порядками, которые характеризуются господством государства как источника права[254]. Более того, она различает сильные и слабые формы правового плюрализма: в то время как первая характеризуется установленными правилами взаимоотношений между различными правовыми органами и институтами, вторая не имеет формальной структуры. Если оценивать Российскую империю в соответствии с этой аналитической моделью, то в ней утвердилась сильная, государствоцентричная форма правового плюрализма. При этом фактическое правовое господство государства существовало лишь в некоторых регионах, включая Крым и Казань, в то время как в более отдаленных регионах нормы государственного права не играли столь значительной роли.

Как выглядел правовой плюрализм в Российской империи? Множественность нормативно-правовых порядков развивалась отнюдь не только в регионах с большим числом меньшинств. С середины XIX века правовая система включала в себя волостные суды, куда крестьяне могли обратиться с незначительными исками и по вопросам мелких преступлений. Судьи, которые сами были из числа крестьян и не являлись квалифицированными специалистами, принимали свои решения на основе местных обычаев, уделяя мало внимания правовым принципам, введенным судебной реформой[255]. В то же время, будучи формально связанными с высшими судебными инстанциями, крестьянские суды не составляли самостоятельной правовой сферы[256]. С середины 1860‐х годов они сотрудничали с окружными судами и мировыми судьями, которым также рекомендовалось учитывать «обычаи» при рассмотрении дел. При этом наряду с этими судебными инстанциями существовали и самостоятельные церковные, военные и коммерческие суды.

В многонациональных регионах правовой плюрализм был еще более разнообразным. В Туркестане, Степном крае, Сибири и Дагестане власти стремились выявить законы местного населения, основанные на обычаях, которые затем с разной долей успеха кодифицировались и ставились под контроль. В большинстве случаев это приводило к созданию отдельных общих судов для местного населения, которые существовали наряду с военными и имперскими судами, рассматривавшими дела с участием русских. Таким судам было рекомендовано рассматривать уголовные и имущественные дела в соответствии с адатом, хотя в некоторых случаях тяжкие преступления выводились из-под их юрисдикции, при этом наказания должны были соответствовать российскому законодательству, а в гражданских и семейных делах им разрешалось ссылаться на нормы шариата[257]. В некоторых регионах они были обязаны регистрировать каждое дело в «настольных журналах», чтобы впоследствии составить сборники прецедентов, использовавшиеся как руководство для судей[258]. Таким образом, государство намеренно легализовало и ассимилировало местные суды на приграничных территориях, создавая государствоцентричную правовую систему, включавшую в себя различные процессуальные и нормативно-правовые порядки[259].

Там, где влияние ислама было особенно сильным, адатское право применялось в противовес исламским предписаниям[260]. В этом отношении Россия ничем не отличалась от других империй[261]. Тем не менее суды коренных народов Дагестана все больше и больше взаимодействовали с представителями имперского центра и ориентировались на его правовые принципы[262]. В соседних Кубанской и Терской областях, включая территорию современной Чечни, попытки государства институционализировать и приспособить местные суды были менее успешными: уже через год, в 1870 году, они были оставлены, а вскоре после этого была введена модифицированная форма суда присяжных[263]. Причиной такого резкого поворота стал быстрый рост численности славянских поселенцев и отток местного населения в горные районы.

В других районах империи со значительным мусульманским населением, включая Поволжье, Крым и Южный Кавказ, власти придерживались иного подхода. Отвергая адат как нечто устаревшее, они пропагандировали общеимперские законы среди местного населения, перенимая при этом некоторые элементы шариата и адаптируя их к нуждам империи[264]. Чтобы расположить к себе волжских татар, уже в 1649 году, в первом своде законов («Соборное уложение»), Россия признала законы шариата и официально разрешила их применение в некоторых гражданских делах[265]. В то время как Московское государство преимущественно отказывало нерусскому населению в доступе к судебной власти, которая на тот момент была неотделима от исполнительной, к XVIII веку у татар появились свои собственные, привязанные к определенной территории и утвержденные государством судьи, каждый из которых имел небольшое количество солдат и отвечал за решение целого ряда юридических вопросов[266]. В 1730‐х годах в некоторых районах Волго-Уральского региона государство начало привлекать к решению правовых проблем исламских ученых, известных как ахунды, в обязанности которых входило толкование и применение шариата[267]. Однако более систематическая интеграция исламского права в государственную правовую систему произошла только в последней четверти XVIII века. В «духовного рода делах», таких как вопросы богослужения и назначения имамов, а также в некоторых областях гражданского права мусульмане теперь могли официально обращаться к исламским судьям, назначаемым недавно созданными государственными религиозными органами: «Оренбургское магометанское духовное собрание» в Уфе было учреждено в 1788 году и отвечало за мусульман Поволжья, а «Таврическое магометанское духовное правление», созданное в 1794 году и находившееся в Крыму, ведало делами мусульман Тавриды и западных губерний[268].

В начале и середине XIX века, когда введение метрических книг привело к более систематическому учету мусульман и других меньшинств, юрисдикция различных правовых институтов и взаимоотношения между ними были определены более четко. Тем не менее выбор в рамках правового поля оставался ограниченным. В области уголовного права татары могли формально заявить о преступлении и тем самым добиться его расследования государственными правоохранительными органами или же сделать это неформально. В отличие от Кавказа, в Туркестане или Степном крае исламские судьи и другие местные судебные инстанции не имели юрисдикции по таким делам. В степных областях ситуация изменилась, когда Степное положение 1891 года вывело многие преступления из-под юрисдикции местных судов. В гражданском праве возможности выбора в правовом поле были лишь немногим шире. Большинство земельных и имущественных споров между татарами решалось специальными государственными комиссиями или государственными судами, как и все дела, в которых хотя бы одну из сторон представлял не татарин. При обоюдном согласии в делах о браке, наследственном праве, включая имущественные претензии после развода, и непослушании детей можно было обращаться к утвержденным государством исламским богословам и священнослужителям: хатибам, имамам или муллам. Если одна из сторон была недовольна решением, она могла обратиться в вышестоящую религиозную организацию, в суды ахундов и кади, или духовные собрания, или же добиться пересмотра дела в обычном суде[269].

Существование этих правил не означало, что люди обязательно им следовали. Мусульмане часто обращались в тот судебный орган, который с наибольшей вероятностью мог принять решение в их пользу[270]. В частности, для решения семейных споров многие обращались в государственные суды и органы администрации как в суды первой инстанции, несмотря на то что, строго говоря, они имели право обращаться в них только с кассационными жалобами[271]. Другими словами, формальная судебная иерархия не определяла реальную юридическую практику. По крайней мере, именно такая картина складывается из исследований дореформенного периода[272]. Однако начиная с 1860‐х годов судебные иерархии уже нельзя было игнорировать. В то время как отношения между исламскими судебными институтами, которые так и не были до конца определены, оставались размытыми (ахунды постепенно потеряли свою значимость ко второй половине XIX века), государственные учреждения теперь уделяли больше внимания процессуальным вопросам. В рамках рутинных организационных заседаний окружные суды и мировые судьи перед рассмотрением дела сначала обсуждали важнейший вопрос о подсудности или судебной юрисдикции. На большинстве таких заседаний значительное количество дел отбиралось и передавалось в другие суды, как религиозные, так и светские. В то же время с созданием независимой судебной власти губернаторы и полиция утратили большую часть своих судебных функций. Иными словами, больше не было смысла обращаться в администрацию и правоохранительные органы с обычными гражданскими и уголовными делами.

В целом юрисдикции различных судебных инстанций были не только ясно размечены, но и все более контролируемы. У татар было мало шансов заниматься «forum shopping», как называют антропологи права практику перемещения тяжущихся между различными формами права (религиозным, государственным или обычным)[273]. Подданные Российской империи, татары или нет, не могли насладиться «изобилием правовых возможностей», которым пользовались жители, например, Британской Индии, где различные колониальные власти конкурировали друг с другом, предоставляя тяжущимся сторонам широкое пространство правового выбора[274]. На фоне четко очерченных юрисдикции и постепенной интеграции татар-мусульман в государственный правовой порядок неудивительно, что во время Великих реформ в Казани, Крыму и на Южном Кавказе вопрос о создании местных судов не обсуждался. Новые окружные суды придерживались николаевской системы правового плюрализма, а юрисдикция исламских судей осталась практически неизменной[275]. Однако новые суды не только уделяли больше внимания вопросам юрисдикции, но и предоставили мусульманам и другим меньшинствам доступ к новым принципам и процедурам судопроизводства, работникам суда и формам участия в судебных процессах.

В целом продвижение адата в большей части Центральной Азии и Кавказа бросило вызов исламскому праву, в то время как в других регионах оно было институционализировано. Одновременно на всей территории империи предпринималось все больше усилий для дальнейшей правовой унификации и интеграции. К началу ХX века центральная власть стремилась полностью отменить судебную практику, основанную на обычном праве. Департаменту духовных дел в Санкт-Петербурге было поручено составить «Сборник постановлений шариата по семейному и наследственному праву», который был издан в 1913 году[276]. Теперь исламское право, в противовес обычному праву, казалось более совместимым с современной правовой системой. К 1899 году новые окружные суды действовали, с небольшими различиями, от Балтийского моря до Ашхабада в пустыне Каракумы и Якутска в северо-восточной Сибири. И если бы начало Первой мировой войны не помешало планам по внедрению «общей правовой культуры» империи на Северном Кавказе, этот последний бастион правовой раздробленности мог бы также рухнуть[277].

Хотя правовая унификация в Российской империи так и не была завершена, после 1860‐х годов она существенно продвинулась вперед. Сохранение правового плюрализма можно объяснить тем, что империя оставалась в затруднительном положении: ей так и не удалось примирить необходимость модернизации и учет позиции меньшинств, необходимость повышения административной эффективности и усиление единства, а также необходимость поощрения иерархий, различий и господство над ее бесправным населением. Именно поэтому в данном исследовании во многом прослеживаются подобные противоречия. В то же время увлечение культурными различиями в Российской империи как среди мыслителей и политиков того времени, так и среди современных исследователей, возможно, также способствовало тому, что больше внимания уделялось правовому разнообразию. В то время как различия были ключевым элементом в управлении империей, равенство и унификация становились все более выраженными в правовой сфере, в которой доминировало государство, и в расширяющихся правовых институтах.

Противоречия между стремлением к большему единообразию, признанием (и даже поощрением) различий и сохраняющейся дискриминацией были довольно очевидными на промежуточных территориях, таких как Крым и Казань. Однако, прежде чем исследовать появление новых судов в этих регионах и последствия этого для имперского управления, мы подробнее остановимся на Волжской губернии и юге Крымского полуострова во времена Великих реформ.

Глава II

C ОКРАИНЫ – В ЦЕНТР: КРЫМ И КАЗАНЬ В СЕРЕДИНЕ XIX ВЕКА

В этой главе рассматриваются два региона, занимающие центральное место в данной книге, а также обсуждаются географический, политический, экономический и культурный аспекты исследования. В то время как основное внимание уделяется эпохе Великих реформ, этот период представлен в контексте долгосрочных тенденций и изменений в Крыму и Казани на протяжении всего XIX века. В данной главе проводятся временное и пространственное сравнения и подчеркиваются не только различия между двумя регионами, но и их общие черты.

Во-первых, интересно рассмотреть изменчивость и неоднородность образа Крыма и Казани в имперском воображении. Несмотря на то что оба региона считались отличными как от периферии империи, так и от ее центральных районов, в дискуссиях и на практике они все больше воспринимались как часть имперского центра. Во-вторых, речь пойдет о демографическом составе обоих регионов, изменении их институционального устройства (в правовой, административной и религиозной сферах) и формы управления ими. Наконец, обсуждаются социально-экономические условия в Казани и Крыму, при этом пристальное внимание уделяется последствиям миграционных процессов. Во всех этих вопросах на первый план выходит положение татар-мусульман, которые составляли наиболее многочисленную группу внутренних «других» империи – как в Крыму, так и в Казани.

Кроме того, в данной главе сравнивается правовое, религиозное и социально-экономическое положение волжских и крымских татар, что позволяет обсудить более общий вопрос о социокультурном разнообразии промежуточных территорий. Наконец, межрегиональный и протяженный во времени анализ показывает, что, хотя эпоха реформ в некоторых отношениях и была новаторской, многие связанные с ней институты и политические меры, а также формы институционального взаимодействия не были беспрецедентными и, несмотря на значительные особенности Крыма и Казани, у этих двух регионов было много общего.

НАКАНУНЕ РЕФОРМ: МЕНЯЮЩИЕСЯ ОБРАЗЫ И СУДЬБЫ

После своего завоевания в XVI веке Казань быстро заняла ключевую позицию в растущей империи. В вопросах этноконфессиональной политики и отношений между центром и периферией Казань служила образцом управления в пограничных регионах на протяжении столетий[278]. К середине XIX века город по-прежнему отличался от остальной империи и сохранял свойственную ему лиминальность. По словам Джераси, он был «микрокосмом российской гибридной идентичности» – одновременно «окном на Восток» и самим Востоком[279]. Несмотря на включение Казани в систему гражданского управления империи, консерваторы продолжали считать ее «одной из самых трудных для управления по разнородности ее смешанного населения, по мусульманскому фанатизму, по бывшей там неурядице и запущенности»[280]. Хотя Казань была и культурным центром, она все еще считалась взятой в кольцо «темных масс населения бывшего Казанского царства»[281]. В своем отчете о ревизии деятельности государственных учреждений в Казани, Уфе и Оренбурге в 1881 году сенатор Михаил Ковалевский отмечал: «Губернии, ревизия которых была возложена на меня, значительно уклоня<ются> по своим этнографическим условиям от общего типа губерний Великороссийских <…> Мною <…> были приложены все старания, чтобы при обсуждении общих вопросов отделять явления нормальные от тех, которые порождаются местными условиями»[282]. Как и соседние губернии, Казань эпохи реформ была отнюдь не «нормальной».

Сергей Викторович Дьяченко изучал право в Харьковском университете, затем полтора года служил в Санкт-Петербургском окружном суде, после чего летом 1870 года ему предложили присоединиться к группе юристов для поездки в Поволжье. В задачу группы под руководством сенатора князя Михаила Шаховского входили анализ работы существующих судебных учреждений в Казани и ее окрестностях и подготовка к введению новых судов. Двадцатичетырехлетний Дьяченко так вспоминает о своем прибытии в город:

8 августа рано утром мой пароход тихо причалил к казанской пристани; издали виднелась Казань, живописно раскинувшаяся над луговой стороной Волги. Жаркое летнее солнце играло яркими лучами на церквах, белых домах и на Сумбекиной башне. Я был молод, на сердце было жутко при виде большого города для меня совершенно чуждого, где не было ни души знакомой. <…> Привыкнув к вечной суете на улицах столицы, я был поражен, въехав в Казань, подавляющей уличной пустотой, которая царствовала здесь местами. <…> Напрасно искал я развлечений, людей – их не было: город вечно дремал непробудным татарским сном…[283]

Молодой юрист описал многие ключевые особенности Казани того времени: природную красоту города, культурное и архитектурное великолепие и богатство, внушительные размеры. Однако впечатления Дьяченко не были исключительно положительными. Человеку, прожившему предыдущий год в Санкт-Петербурге, Казань казалась серой и провинциальной и навевала сонливость. Это Дьяченко, по крайней мере частично, объяснял татарским влиянием.

Если на таких людей, как Дьяченко, Казань производила впечатление экзотического татарского города, то жителями более восточных или южных регионов Казань воспринималась как исключительно русский город. Этот контраст подчеркнул журналист Константин Аскоченский, который переехал из Казани в Астрахань в конце 1860‐х годов:

Приезжая в Казань из внутренних губерний, вы не можете обойти вниманием восточной ее типичности; приезжая в Казань из Астрахани, вы почувствуете себя в русском городе, и восточный тип Казани почти не бросится вам в глаза после пестроты астраханской азиатчины[284].

Иными словами, наличие или отсутствие восточных черт зависело от самого смотрящего. Но и представления о провинциальности тоже. Один казанский журналист заметил в 1871 году:

Господин, недовольный провинцией, побывавший в Петербурге <…> приехавши в Казань, проклинает ее несчастную, что в ней нет газового освещения, нет гранитных тротуаров, что балерины танцуют хуже Грантцевой…[285]

Уделяя особое внимание театру, журналист отметил, что провинциальному городу не под силу угнаться за уровнем изысканности, достигнутым в столицах империи. С легкой иронией он добавил, что на сцене казанского театра можно услышать французские слова, произнесенные с нижегородским акцентом. В то же время он настаивал на том, что «наш театр может уступить только столичным», подтверждая тем самым давнее притязание Казани на звание третьего города империи.

Русский писатель Петр Боборыкин, который учился в Казани в 1853–1855 годах, позже сравнил волжский город с Москвой и родным Нижним Новгородом, заключив: «Большой губернский город показался мне таким же как Нижний, побойчее, пообширнее и все-таки провинцией»[286]. Аскоченский, напротив, говорил о Казани как о большом мегаполисе, где живут уважаемые люди, и сравнивал его со своим новым домом – Астраханью:

У вас университетская корпорация <…> благодаря симпатиям казанцев к ученым интересам; у вас купеческий клуб, где танцуют искренне, с истинным увлечением; у вас вечера, где не прикасаются – или по крайней мере в мое время не прикасались – жидове самаритяне, где веселятся с такой приличной сдержанностью, точно совершают религиозный обряд; у вас театр на самом видном месте…[287]

Казань в данном случае не только город, в котором устраивались развлекательные и светские мероприятия, но и территория устоявшихся имперских иерархий. Дореформенное казанское общество гордилось не только своими частными балами и музыкальными вечерами, но и своей элитарностью. Самые знатные и богатые семьи города не поддерживали отношения ни с кем за пределами своего узкого социального круга, отказываясь принимать на светских мероприятиях даже высших имперских чиновников и полностью игнорируя университетскую публику[288]. Однако в более отдаленной Астрахани подобные иерархии так строго не соблюдались. Аскоченский жаловался: «У нас тоже есть клуб, только, увы, без общественного раскола: и сливки, и подонки общества все вместе»[289].

То, что казанское общество было более дифференцированным, во многом связано с давней ролью города как административного и торгового центра восточной части империи. Образование также имело решающее значение. Учреждение Императорского Казанского университета в 1804 году (всего лишь четвертого по счету после Московского, Дерптского/Тартуского в Эстонии и Виленского) еще больше укрепило положение города и способствовало притоку дворян и талантливых молодых людей со всей России. Великолепие зданий, построенных в стиле русского классицизма, не могло не производить впечатления на тех, кто впервые попадал в Казань. Журналист и юрист Константин Лаврский, приехавший в Казань в 1860 году из небольшого городка Нижегородской губернии, так вспоминал свои первые ощущения от Казанского университета:

Здание университета в глазах новичка-студента долго казалось каким-то священным храмом, внушающим невольное желание снять шапку и с благоговением прислушиваться к торжественному гулу шагов, разносимому эхом по темным коридорам. Университетский двор, со своей оригинальной обстановкой – ротондой анатомического театра, башней обсерватории, флюгерами над физическим кабинетом, с памятником Державину и величественной лестницей, ведущей со двора в главное здание – представлялся чем-то вроде древней площади в Афинах…[290]

Прокладывая путь для систематической подготовки будущих административных, юридических и преподавательских кадров, университет создал благоприятные условия для быстрого внедрения реформированной судебной системы в Казани. С 1845 по 1855 год в городе преподавали такие юристы, как Дмитрий Иванович Мейер и Семен Викентьевич Пахман, вдохновившие целые поколения юристов в области гражданского права[291]. В то время как большинство их студентов по окончании университета, как правило, поступали на службу и становились частью имперской бюрократии, Мейер часто побуждал своих студентов строить юридическую карьеру, и многие последовали его совету[292]. «Могу сказать вам наверное, – писал профессор одному из них в конце 1840‐х годов, – что в канцелярии… вы не закрепите своего юридического образования и что во всех цивилизованных странах мира судебное поприще составляет цель правоведа-практика»[293].

Однако вплоть до 1860‐х годов сфера практического права находилась в неудовлетворительном состоянии и была в недостаточной степени развита. Хотя Императорское училище правоведения и давало профессиональную подготовку молодым дворянам, которые затем работали в министерствах и других административных учреждениях, такое образование не развивало абстрактное юридическое мышление и не поощряло теоретические дискуссии. Университетские юридические факультеты были не многим лучше: в дореформенный период студенты просто заучивали указы и своды законов, и лишь немногие профессора затрагивали вопросы теории и практического применения права[294]. Мейер так писал своему другу о новом, другом виде права, который необходимо ввести в университетах:

Я же хочу науки и практических ее последствий <…> Моя наука жадно изучает жизнь и для этого прислушивается и к сходке крестьян, вчитывается в конторские книги помещика, перебирает переписку купцов, шныряет по толкучему рынку, якшается с артелью рабочих, взбирается на судно к бурлакам, усаживается, как дома, не только в кабинете с книгами, портфелями и разными petit riens, но и в конторе бородача или усача-маклера, в архиве суда и в самом суде, стараясь не замечать, что здесь смотрят на нее не совсем благосклонно[295].

Впоследствии учебники Мейера стали стандартом для российских университетов, но ранняя смерть в 1856 году не позволила ему лично наблюдать за становлением новой юридической науки.

Тем не менее в 1850‐х годах до начала преобразования оставалось уже совсем недолго. За десять лет Казанский университет внес значительный вклад в возникновение и развитие общественных дискуссий. При Николае I российские университеты были относительно закрытыми учреждениями, подозрительно относившимися к искусству, гуманитарным наукам и всему иностранному, и в то же время строго следившими за соблюдением военной дисциплины[296]. Курсы, как правило, были скорее общими и не предполагали специализации, ношение формы было обязательным, а к студентам относились скорее как к школьникам, а не ученым[297]. Университетская реформа 1863 года предоставила университетам значительную автономию и упразднила ограничения на количество абитуриентов и набор преподаваемых предметов, превратив университеты в современные, активно развивающиеся образовательные учреждения[298]. Открытые дискуссии и официальные дебаты стали обычным явлением. Администрация Казанского университета даже предоставила студентам собственные суды, в которых избираемые из числа студентов судьи рассматривали мелкие споры и правонарушения[299]. Численность и социальный состав студенческого корпуса также претерпели значительные изменения. Если в 1865–1866 годах в Казанском университете обучалось чуть более 300 человек, то в 1880 году их число достигло 733[300].

Сразу же после судебной реформы почти половина студентов первого курса Казанского университета выбрали изучение права, во многом потому, что новые судебные учреждения открывали широкие возможности для дальнейшей профессиональной деятельности[301]. Лаврский, поступивший на юридический факультет в начале 1860‐х годов, отмечал в своих воспоминаниях, что слухи о скором введении судов присяжных и независимой адвокатуры делали профессию юриста привлекательной[302]. Он настаивал на том, что именно общественная значимость юридической профессии и атмосфера благородства, окружавшая ее, объясняли быстро растущую привлекательность карьеры юриста[303]. Другие ученые также подчеркивали, что студенты и исследователи в российских университетах 1860‐х годов отличались особым энтузиазмом[304]. При этом образование также предоставляло возможности для социальной мобильности. Доля дворян среди студентов Казанского университета снизилась с 30% в начале 1860‐х годов до 10–15% к началу следующего десятилетия. На протяжении 1870‐х годов основную массу студентов составляли сыновья ремесленников, мещан и представителей духовенства[305].

Университетские дворы, коридоры и открытые лекции стали площадками для обмена мнениями о новых судах и реформах в целом. Это было особенно важно, поскольку цензура по-прежнему препятствовала обсуждению либеральных идей в прессе, и лишь немногие из казанских профессоров-либералов – даже из тех, кто имел на это разрешение, – пытались публиковать свои политические идеи[306]. Открытие в 1860 году большой студенческой «курительной», где студенты вскоре стали собираться и днем и ночью, чтобы читать газеты, курить, сплетничать и дебатировать, способствовало активному обмену идеями и быстро превратилось в «любимое местопребывание всего студенчества»[307]. За пределами университета эту функцию выполняли салоны, клубы и другие подобные места, где представители образованного общества могли свободно общаться и обмениваться мнениями. Все эти заведения составляли часть зарождающейся общественной сферы, которая, в определенной степени, также способствовала смешению различных социальных групп. Университеты с растущим разнообразием их студенческого состава породили новую социальную прослойку молодых профессионалов. Досуговые учреждения, такие как театр, также этому способствовали. Уже в 1850‐х годах Боборыкин отмечал, что недавно открывшийся в Казани театр собирал самых разных людей, включая студентов, дворян и средний класс, в который входили и татарские купцы[308]. Тем не менее преобразования в имперском обществе были еще далеко от завершения:

Из небольшого числа мест, где находится наше общество, и притом вместе, не подразделяясь на касты, как это, к несчастью, видим доселе на наших общественных балах, – есть театр. Здесь, под одной крышей, нередко даже рядом, вы встречаете таких лиц, присутствие которых вместе нигде из мест общественных удовольствий даже немыслимо[309].

К 1880 году даже в таких небольших городах, как Чистополь, появились театры, где актеры-любители (обычно военные) устраивали любительские представления. И хотя такие постановки были далеко не блестящими, люди охотно их посещали[310].

Однако устоявшиеся иерархии и институционализированные различия было трудно разрушить. В Казани подобные социальные разграничения в значительной степени определяли положение татарского населения. Аскоченский объяснял:

У ваших татар вон какие громадища-дома в татарской слободе, а у нас ни один, кажется, татарин не имеет каменного дома. Ясно, что тут разница в карманах. У вас татарин летит на таком огнелошади, что иди ты по Воскресенской после самых жарких начальнических распеканий, а все-таки не удержишься, чтобы не проводить глазами господина в бобровой шапке и в лисьей шубе; у нас татары – народ весь пеший <…> Есть у вас и миллионеры из татар и даже с филантропическими заведениями на свой счет для однородцев <…> У вас на Воскресенской татарский магазин с двухаршинными цельными стеклами и четырьмя или пятью комми; у нас в целом городе не найдется татарской лавки. <…> Татарина астраханского вы не встретите ни в клубе, ни на гуляньях, ни в других общественных сходках; в Казани я встречал их и в клубах, и на гуляньях и т. п. Ясно, что между татарами казанскими прорывается подчас общественный прогресс, о чем астраханские татары даже и не думают[311].

И действительно, как я объясню далее в этой главе, к середине XIX века в Казани сформировался многочисленный татарский купеческий класс. Представители этой неоднородной группы не только занимались коммерческой деятельностью и благотворительностью, но и участвовали в общественной и политической жизни города.

Тем не менее, хотя Казань и сохраняла свою экзотическую привлекательность и мультикультурность, она все больше походила на средний российский город. Бывшая татарская столица, некогда один из крупнейших городов России, на протяжении веков была аванпостом Москвы и Санкт-Петербурга на востоке страны и одновременно служила центром миссионерской подготовки, направленной на обращение в христианскую веру внутренних «других» этого региона[312]. В начале пореформенного периода Казань отличалась феноменальным приростом населения, которое с 1858 по 1885 год увеличилось более чем в два раза: с 60 000 человек до 140 000[313]. Однако подобное увеличение численности населения не было исключительным для данного периода (другие города значительно превзошли Казань). Развитие государственных институтов в провинциях совпало с промышленной революцией и сопровождалось ухудшением условий жизни в сельской местности, что привело к значительному оттоку населения в города. Новые вакансии на предприятиях и фабриках, в школах и конторах привлекали в губернские центры как рабочих, так и профессионалов, в то время как высокая рождаемость и нехватка земли заставляли крестьян перебираться на заработки в города. Эти изменения коснулись многих регионов, включая Казань, которая постепенно теряла свое особое положение.

Экономические причины также ставили Казань в невыгодные условия: поблизости было мало природных ресурсов, а объем промышленного производства оставался небольшим по сравнению с другими городскими центрами Поволжья и Урала. Благосостояние города по-прежнему зависело от торговли. Расширение империи и некоторые инфраструктурные решения способствовали снижению статуса Казани: центр торговли и управления азиатской части империи постепенно смещался на восток, а с середины 1870‐х годов железная дорога, соединяющая Москву с Уралом (и в конечном итоге с Сибирью), была проложена через Самару, обойдя Казань почти на 320 километров и превратив ее в провинциальную глубинку, куда можно было добраться в основном на пароходе[314].

Во многих отношениях Крым был такой же глубинкой. Большинство городов были настолько же, если не более, провинциальными. В то же время с момента своего присоединения в 1783 году Крым стал ядром проекта имперского строительства в России: в то время как преобразование инфраструктуры и различных сооружений, от садов до религиозных и светских зданий, помогло воплотить имперскую идею в материальном плане, дискурсивно полуостров был включен в состав имперского центра[315]. Для обеспечения структурного единообразия империи уже в 1784 году Крым присоединен к новообразованной Таврической области, позже переименованной в Таврическую губернию (см. карту 3). Название «Таврическая губерния», указывающее на связь с древней цивилизацией тавров, окутанной легендами, подчеркивало европейское прошлое Крыма и тем самым позволяло отвергнуть притязания Османской империи на полуостров. Эта политика была частью более широкого «Греческого проекта» Екатерины II, в соответствии с которым постройки и памятники воплощали и прославляли эллинское наследие Крыма, а крымскотатарские, турецкие и казацкие географические названия заменялись греческими[316]. Так возникла новая столица – Симферополь (бывший Ак-Мечеть), а также Севастополь (Ахтиар), Евпатория (Кезлев) и Феодосия (Кафа). Греческие купцы сыграли ключевую роль не только в заселении завоеванного черноморского побережья и новых городов, таких как Одесса, где греческий, наряду с итальянским, стал одним из основных языков, но и в поддержании связей Крыма с Эгейским миром[317]. И все же, поскольку большая часть татарского культурного ландшафта – мечети, святыни и другие исторические места – осталась нетронутой, а отношения с Османской империей продолжали быть прочными, Крым также сохранял ощутимое татарское влияние. Таким образом, полуостров одновременно выполнял несколько функций: он был связующим звеном России с черноморским и средиземноморским пространствами; он был первым «Востоком» империи и, таким образом, служил для России своеобразным свидетельством ее принадлежности к Западу[318]; также он представлял собой экспериментальное пространство для быстро развивающихся методов и стратегий имперского строительства.

Карта 3. Таврическая губерния и Крымский полуостров, начало 1880-х

В течение первых сорока с небольшим лет российского правления Крым оставался малонаселенным – там проживало преимущественно нерусское население. Высшее петербургское общество редко вспоминало о нем, да и в целом полуостров считался далеким экзотическим местом. Существенные изменения произошли после того, как в 1823 году новый генерал-губернатор, князь М. С. Воронцов, приобрел земли на южном побережье Крыма. Была быстро построена дорога из Симферополя через горы в приморский поселок Алушта, которая вскоре была продлена до Ялты. В 1840 году один из русских туристов заметил, что Ялта превращается «из ничего» в «очень красивый город»: «…на каждом шагу встречаются новые строения, повсюду деятельность»[319]. К середине 1840‐х годов дороги окончательно соединили живописный южный берег с остальной частью Крыма[320]. Тем не менее инфраструктура полуострова все еще оставалась неразвитой: когда выпускник Училища правоведения Александр Серов в 1845 году был назначен в Таврическую уголовную палату в Симферополе, ему потребовалось более месяца, чтобы добраться до Крыма из Санкт-Петербурга[321]. Тем временем Севастополь – военно-морской порт – стабильно развивался, достигнув к середине века численности населения в 35 000 человек. Однако вплоть до Крымской войны он играл второстепенную роль как в стратегическом плане, так и в общественных дискуссиях[322].

Новой столице полуострова уделялось еще меньше внимания, и многие из тех, кто ее посетил, нелестно отзывались о ней. Для молодых специалистов, таких как Серов, который прожил в Симферополе с 1845 по 1848 год, Крым, несмотря на виноградники, пляжи и развлечения, скорее ощущался как ссылка[323]. Серов писал своей сестре: «Право плакать хочется, когда подумаю, какое варварство меня окружает»[324]. Он не нашел в крымской столице ни театральных, ни музыкальных событий, достойных упоминания, и тосковал по «шумной общественной деятельности, которой кипят большие города»[325]. Временами его назначение в Крым и вовсе ощущалось как наказание: «Я живу в глухом, уединенном губернском городе, лишенном всякой общественности, не вижу и не слышу ничего по искусствам…»[326]

Поначалу экзотическая чуждость Крыма помогала отвлечься. Полуостров с его турецкими банями, ханским дворцом и многочисленным татарским населением отличался от всего, что молодой чиновник когда-либо видел. Покинув Симферополь, он с уверенностью заключил: «Но Крым решительно – не Россия: русского во всей местности ничего нет. Крым, как и Кавказ, решительно Восток…»[327]

В самой столице татарское влияние было менее заметным. Тем не менее, по словам одного из друзей Серова, прибывшего в Симферополь в 1848 году, город был «полутатарским»[328]. Как и в Казани, русские очевидцы были поражены восточным влиянием. Ак-Мечеть, небольшой татарский городок, выбранный в качестве резиденции таврического губернатора и переименованный в Симферополь в 1785 году, сохранял смешанную идентичность, в которой сочетались «азиатские» и «европейские» элементы[329]. Как сам город, так и его христианское население росли медленно. Татарский квартал так и не был снесен, а в 1818 году было дано официальное разрешение на строительство домов «на азиатский манер»[330]. В отличие от Севастополя, где почти исключительно русский город заменил татарский поселок Ахтиар, в крымской столице к середине XIX века татары по-прежнему составляли более 60% населения[331]. По мнению большинства образованных русских, присутствие татар являлось угрозой для порядка и препятствием на пути к прогрессу. Так, один русский офицер, проезжая через Симферополь в 1840 году, выразил свои мысли следующим образом:

Что вам сказать о самом Симферополе? Во-первых, он некрасив, а во-вторых, здесь мало пахнет Русью. Татары, безвкусие и неопрятность; неопрятность, безвкусие и татары – вот его физиономия[332].

Плачевное состояние города автор объясняет татарским влиянием, что становится понятно из его описания бывшей столицы Крымского ханства, расположенной примерно в 30 километрах от Симферополя:

Несмотря, однако ж, на сумерки, нам не трудно было заметить, что в Бахчисарае по-прежнему грязно и неопрятно. Паломники пророка и внутри России остаются верными своим народным привычкам[333].

Однако не все так мрачно. На южном побережье офицер остановился в селе Алупка и был им очарован:

Почти каждый дом окружен красивыми орешниками, а в самой середине усадьбы возвышается прекрасная мечеть, которой золотой купол и луна блистают в зелени деревьев очень приятно[334].

Он также отметил чистоплотность и гостеприимство своих хозяев, добавив, что хотя они и не решались пить вино, от водки они не отказывались[335]. Хотя подобные описания не были редкостью в то время, многие русские современники ассоциировали татар в первую очередь с ленью, неряшливостью и равнодушием[336].

Крымская война (1853–1856) стала переломным моментом для образа и положения Тавриды. Теперь состоятельные туристы приезжали не только полюбоваться природной красотой побережья, но и увидеть крепость и порт Севастополя – священную землю, на которой русские солдаты отважно сражались во время войны[337]. Знаменитая осада Севастополя широко освещалась в прессе, а стихи и рассказы, основанные на личном опыте, включая «Севастопольские рассказы» Льва Толстого, помогли вписать образ страдания, самопожертвования и ощущение общей угрозы в имперскую коллективную память. Напоминания о боли и мужественной борьбе были вписаны в городское пространство Севастополя: разрушения были повсеместными, улицы, площади и холмы, на которых расположен город, получили названия в честь героев войны, а сам он постепенно превратился в «музей под открытым небом, состоящий из памятников, мемориалов и памятных досок»[338]. Следует отметить, что таким образом конструируемая историческая память была выраженно русской: татары и другие народы практически не играли никакой роли в истории о защите родины, разве что выступали в качестве предателей.

К 1860‐м годам Крым стали обсуждать по всей России и вне контекста войны. Как и в 1820‐х годах, приобретение собственности сыграло решающую роль в росте благосостояния Крыма. В 1860 году императорская семья купила Ливадийский дворец под Ялтой. Восхищенные живописными окрестностями, они вскоре превратили дворец в летнюю резиденцию, что положило начало моде на отдых в Крыму. В течение нескольких лет множество туристов и ялтинцев приезжали в Ливадию, чтобы прогуляться по парку в надежде увидеть царскую семью или посмотреть фейерверк в честь дня рождения одного из членов императорской фамилии[339]. К 1869 году быстро растущее число отдыхающих заставило власти Одессы, Симферополя и городские управы Ялты, Севастополя и Феодосии начать дискуссию о недостаточном количестве и разнообразии гостиниц в Крыму[340].

Люди, привыкшие к холоду и мрачности Петербурга, были очарованы крымской природой. Юлия Горбунова, чей муж управлял Ливадийским имением с 1874 по 1880 год, так описывала свои первые впечатления в августе 1874 года:

Темно-синее море блестело тысячью искр. <…> Темные кипарисы, виноград, обвивавший террасу, невиданные деревья, горы и этот упоительный воздух – все поражало меня своей новизной[341].

Прогресс не заставил себя долго ждать. Наряду с благоустройством гаваней и развитием морской транспортной инфраструктуры, ключевыми толчками к развитию Крыма стали открытие в 1874–1875 годах железнодорожного сообщения между Севастополем и остальной Россией и решение о восстановлении Черноморского флота. Туризм вскоре превратился в индустрию, поскольку курорты, рассчитанные на средний класс, стали вытеснять прежние императорские санатории, ориентированные на дворянство[342]. В Ялте за короткое время появились десятки пансионатов, и некоторые очевидцы утверждали, что город «рос не по дням, а по часам»[343]. В то же время восстановление Севастополя стало одной из главных задач. В начале 1860‐х годов в городе проживало менее 7000 человек, и даже десять лет спустя ученый-путешественник Евгений Марков все еще называл Севастополь «мертвецом», архитектурно прекрасным, но в то же время выжженным и опустевшим[344]. К середине 1880‐х годов реконструкция шла быстрыми темпами. В 1886 году Алексей Зяблов, студент инженерного факультета из Москвы, записал в своем путевом дневнике:

Севастополь! Сколько воспоминаний и радостных, и горестных проносится в уме при одном этом имени! <…> 20 лет лежал Севастополь в развалинах, но вот пронеслась весть о возрождении Черноморского флота – город словно проснулся от долгой летаргии, встряхнулся и начал оправляться с изумительной быстротой. [Другой путешественник] Карпов, бывший здесь 3 года назад, говорит, что просто не узнать Севастополь…[345]

Симферополь также успешно развивался и уже не являлся объектом насмешек. Во время повторной поездки в Крым в 1880‐х годах Марков отметил:

Симферополь <…> превратился теперь в настоящий европейский городок. Он производит милое впечатление своими беленькими, чистенькими домиками, своими тополевыми аллеями, своими зелеными садами <…> Татарский элемент его населения стал заметен гораздо менее чем это было еще несколько лет назад. Магазины, дома, учебные заведенья разрослись сильно. Уже многих местностей узнать нельзя после девяти лет отсутствия[346].

Образ Крыма, как и Казани, претерпевал быстрые изменения, которые отчасти объяснялись предполагаемым влиянием татар-мусульман. Перемены, однако, происходили не только в коллективном воображении: в обоих регионах наблюдался рост населения, развитие инфраструктуры и общественной жизни. В то же время благодаря выдающимся успехам в сфере образования и экономики усиливалась социальная дифференциация. Тем временем отношение империи к меньшинствам и, в частности, к татарам продолжало меняться, отличаясь при этом в Крыму и Казани. В следующем разделе этот процесс рассматривается подробно.

УПРАВЛЕНИЕ ТАТАРАМИ В КРЫМУ И КАЗАНИ

Составляя около 30% населения в Казанской губернии и еще более значительный процент в Крыму, татары-мусульмане были самой многочисленной группой нерусского населения в обоих регионах[347]. В Крыму, который входил в черту оседлости, также проживали тюркоязычные евреи – называемые крымчаки (евреи-раввиниты) и евреи-караимы (независимое, неталмудическое религиозное течение в иудаизме). Кроме того, на полуострове также были сообщества армян, греков, неправославных русских и иностранных «колонистов» (особенно немецких и швейцарских протестантов, а также переселенцев с Балкан). В Волго-Камье это были ранее анимистические (но все чаще переходящие в православие) общины тюркоязычных чувашей и финно-угорских марийцев, а также немногочисленные общины кряшен (также известных как «крещеные татары»), мордвы, вотяков, поляков, евреев и немцев – вместе с татарами они относились к внутренним «другим» империи[348].

Карта 4. Казанская губерния, начало 1880-х

В Крыму и Казани существовали разные модели расселения этнорелигиозных групп. Русские заселяли всю Казанскую губернию, составляя большинство или значительное меньшинство практически во всех уездах (см. карту 4)[349]. Татары составляли большинство населения в Мамадышском и Казанском уездах (за исключением самой Казани, которая была преимущественно русской), а также в Тетюшском уезде. Значительная доля русских и татар проживала в Чистопольском, Лаишевском, Спасском и Свияжском уездах. В западной части губернии, напротив, преобладали черемисы (Царевококшайский уезд) или чуваши (Ядринский, Цивильский, Козьмодемьянский и Чебоксарский уезды); русские составляли от 9% до 23% населения западной половины губернии, в то время как татары были заметно представлены (более 20%) только в Царевококшайске.

Большинство деревень были монорелигиозными и моноэтническими. К 1860‐м годам только 6% всех казанских татар жили в «смешанных» деревнях, и лишь в немногих из них проживали русские (татары чаще жили вместе с чувашами, черемисами, мордвой и другими)[350]. В Крыму смешанные деревни возникли в результате межэтнических браков, оттока татар (и периодического возвращения эмигрантов) и одновременной колонизации этих земель славянскими, немецкими и другими поселенцами[351]. В любом случае, хотя большинство татар и проживали в моноэтнических поселениях, в последующих главах показано, что они активно участвовали в социальном и экономическом обмене со своими соседями.

Татарские деревни были сосредоточены вдоль северных и восточных границ Казанской губернии, в густо заросших лесом районах, удаленных от основных городов, рек и других торговых путей. Татарские историки объясняют, что русское правление с 1552 года, по сути, превратило татар из разнородной группы в крестьянское население[352]. Действительно, ко второй половине XIX века 95% поволжских мусульман жили в деревнях[353]. Столица губернии и большинство других городов региона были в основном населены русскими, которые в то же время составляли значительную часть крестьянства. В Крыму, для сравнения, славянское население в основном проживало в трех городах – Симферополе, Севастополе и Керчи[354]. Татары же составляли большинство населения в небольших городах и в сельской местности. Как и в Казани, они были вытеснены с более плодородных земель, расположенных к северу и к югу от Крымских гор[355]. Евреи, караимы, греки и армяне также составляли существенную часть городского населения полуострова, в то время как в Поволжье нерусское население (за исключением небольшого числа евреев, поляков и немцев), напротив, старалось не селиться в городах.

Важно отметить, что эти два региона имели разные демографические траектории. То, что процент татар в Крыму сокращался, в то время как в Казани их численность оставалась стабильной, во многом связано с эмиграцией в Османскую империю, особенно после Крымской войны (1853–1856). И по мере того как многие татары уезжали, прибывало все больше русских, украинцев и представителей других этнорелигиозных групп. В Ялте, превратившейся из татарского центра торговли в курортный город, население становилось все более разнородным: в 1870 году мусульмане по-прежнему составляли более трех четвертей всех родившихся в Ялте (а православные – менее одной шестой); к 1901 году ситуация стала противоположной: теперь православные составляли 65% населения, а мусульмане – всего 6,2%; в городе также появились крупные общины евреев, протестантов, римокатоликов, армянокатоликов, армяно-григориан и караимов[356].

И все же, несмотря на происходящие изменения и не в последнюю очередь благодаря обратной миграции, численность крымских татар оставалась высокой. В период с 1866 по 1884 год численность татар в Крыму увеличилась с 109 305 до 151 204 человек[357]. К середине 1880‐х годов мусульмане по-прежнему составляли 42,7% населения полуострова: хотя среди городских жителей их было не более 18%, в сельской местности они представляли собой явное большинство (64%)[358]. К 1917 году численность мусульман сократилась в городах – до 12% и в деревнях – до 42%[359]. И хотя эти данные свидетельствуют о сокращении численности татарского населения, они также подчеркивают, что вплоть до конца имперского правления татары оставались основной этнорелигиозной группой в крымских деревнях и селах.

Культурные различия между казанскими и крымскими татарами заставляют усомниться в практике объединения этих двух групп общим названием «татары». Например, в то время как в Поволжье служилые татары начали добавлять русские суффиксы «ов» и «ев» к своим фамилиям вскоре после присоединения Казани, крымские татары никогда не меняли своих тюркских имен. Эти две общины были не просто частью одной этнической группы, рассеянной по всей территории Евразии. В значительной степени именно советская политика институционализировала упрощающий этноним «татары» для обозначения целого ряда различных групп, в том числе и для того, чтобы наказать крымских татар за их якобы сотрудничество с нацистскими оккупантами во время Второй мировой войны[360]. Крымские и казанские татары различались и продолжают различаться как языком, так и своим историческим опытом и культурными практиками[361]. Однако в данной книге речь идет не столько о таких различиях, сколько об изменении отношений между государством и обществом. Опыт крымских и казанских татар в России эпохи реформ, хотя и различался, тем не менее вполне сопоставим.

Несмотря на то что Крым и Поволжье были переданы под гражданское управление вскоре после их включения в состав Российской империи, к началу XIX века Крым все еще входил в состав генерал-губернаторства. Эти крупные территориально-административные единицы, состоявшие, как правило, из нескольких губерний, возглавлялись генерал-губернаторами, которые осуществляли военные функции и контролировали работу губернаторов вверенных им губерний. В результате крымские власти подчинялись не только симферопольскому губернатору (как главе Таврической губернии), но и Новороссийскому и Бессарабскому генерал-губернатору, находившемуся в Одессе[362]. Зависимость от процветавшего черноморского порта усилилась после включения Таврической губернии в состав Одесского учебного округа (1832), военного округа (1862) и судебного округа (1869). В то же время Симферополь напрямую управлялся из столицы: если губернская администрация, включая губернатора как главу администрации и полицию, подчинялась Министерству внутренних дел, то местная судебная система постоянно взаимодействовала с Министерством юстиции (хотя после судебной реформы в ведении этого министерства формально осталась только прокуратура). В результате лишь часть переписки между правоохранительными органами и министерствами проходила через Одессу. Хотя в Казани существовали аналогичные уровни управления и юрисдикции, большинство из них находилось в самой Казани. Поэтому ключевые вопросы решались либо в самом городе, либо непосредственно в Санкт-Петербурге.

В Крыму и Поволжье по-разному решались вопросы обустройства татарского населения. В Казани и Оренбурге и разных других городах татары были отделены от остального городского населения и проживали на окраинах, в татарских слободах, или в сельской местности. В период с 1780‐х по 1850‐е годы отдельные органы управления, известные как «татарские ратуши», обслуживали городское татарское население, занимаясь вопросами членства и регистрации в гильдиях, торговли и передвижения, сбора налогов, предоставления кредитов и погашения долгов[363]. В этих учреждениях также работали исламские судьи, рассматривавшие гражданские дела[364]. Но татары могли и отказаться от юрисдикции и услуг ратуши (в противном случае они должны были оплачивать их содержание), и тогда они оставались под прямым российским управлением. Между 1834 и 1855 годами местная администрация и вовсе запретила казанским татарам обращаться в городские магистраты по юридическим спорам, в основном в целях сокращения расходов, и передала все татарские дела в татарскую ратушу[365].

В Крыму не было светских учреждений, предназначенных для управления татарским населением, подобных казанским ратушам, и татарское население было частично предоставлено само себе. В 1787 году князь Г. А. Потемкин, генерал-губернатор Новороссии, как стали называть обширный степной регион к северу от Черного моря, поручил губернатору недавно образованной Таврической области принять срочные меры для того, чтобы столица бывшего ханства, Бахчисарай, оставалась исключительно татарским городом[366]. По словам губернатора, «от простых татар, а особенно живущих на плоской части полуострова, можно ожидать добрых хлебопашцев», однако он предупредил, что местные муллы ведут агитацию против новых властей[367]. Поэтому меры по умиротворению населения приветствовались. Любой нетатарин, желавший поселиться в Бахчисарае, должен был получить специальное разрешение от губернских властей. Несмотря на то что в течение XIX века эту исключительность не удалось сохранить, перепись 1897 года показывает, что в городе все еще проживало более 11 000 татар и чуть более тысячи славян[368]. В центрах торговли, Карасубазаре и Евпатории, также по-прежнему преобладали татары[369].

Начиная с правления Екатерины II, империя стремилась институционализировать и контролировать, а не игнорировать или объявлять вне закона мусульманские религиозные институты. Эта политика затронула как Крым, так и Казань. Крымское духовное управление было заимствовано непосредственно из Османской империи и, как и его аналог в Оренбурге, возглавлялось муфтием (в неофициальном обиходе оно называлось муфтиятом)[370]. В обоих регионах духовные собрания отвечали за все религиозные вопросы и назначение исламских сановников. Они также были наделены юрисдикцией в решении вопросов семейного и наследственного права среди мусульман[371]. При этом большинство гражданских споров решалось имамами, избранными на уровне общин, а затем одобренными государством. Отношения между этими имамами, исламскими судьями районного уровня (обычно называемыми ахундами в Поволжье и кади в Крыму), духовными собраниями и муфтиятом регулировались лишь в некоторой степени, и формальная иерархия на практике часто игнорировалась[372]. Практически ежегодно лишь одна седьмая часть гражданских дел, решавшихся на основе шариата, рассматривалась Оренбургским магометанским духовным собранием[373]. Духовные собрания могли использоваться в качестве апелляционных инстанций теми, кто был недоволен решениями местных исламских судей. Учреждение духовных собраний также привело к тому, что мусульмане постепенно стали отождествлять шариат с их деятельностью[374]. Однако, по мнению российских критиков, подобные институты в основном укрепляли самосознание мусульман, а не помогали процессу культурной ассимиляции[375].

Как и в других частях империи, в Крыму и Казани в дореформенный период существовала сложная система правовых институтов: некоторые из них предназначались для конкретных сословий, другие – для отдельных городов или религиозных общин; при этом, как и в случае с взаимодействием между исламскими правовыми институтами, зачастую их деятельность практически не регулировалась, а предписания не соблюдались. Особенно сложная ситуация сложилась в Крыму. Во-первых, Симферопольское духовное управление мусульман было официально создано только в 1831 году[376]. До этого российские власти просто использовали бывшие османские должности муфтия, кадиаскера и пяти кади, округа которых фактически сохранились со времен Крымского ханства[377]. Российские власти назначили им государственные оклады и поручили выполнение разнообразных административных задач[378]. Во-вторых, хотя изначально в России крымские мусульмане имели право владеть землей в соответствии с местными законами и имели доступ к арбитражу в судах кади (даже в спорах с переселенцами), большинство земельных конфликтов вскоре стали рассматриваться специальной государственной комиссией (см. ниже)[379]. В 1830‐х годах были предприняты попытки более четко определить полномочия различных судебных инстанций, но они принесли лишь частичные результаты: неформальные соглашения и нечетко определенные юрисдикции продолжали оставаться нормой. О’Нилл, безусловно, права, отмечая, что к этому времени крымская правовая культура впитала в себя многочисленные элементы различных правовых и культурных традиций, в том числе османский канун-наме, шариат и обычаи, заимствованные из степных культур[380]. В-третьих, другие религиозные общины имели свои собственные административные органы. Таврическое и Одесское духовное управление караимов было открыто в Евпатории в 1837 году и взяло на себя задачи по регистрации рождений, смертей и других важных для караимов жизненных событий от имени государства, а также по разрешению споров в религиозных и семейных вопросах[381]. Католики и армяно-григорианцы не имели своих органов управления в Крыму: католики подчинялись епархии, расположенной в Саратове, а армяно-григорианцы находились под юрисдикцией Кишиневской епархии.

Во многом благодаря сохраняющейся численности татар, евреев, греков, армян и других меньшинств государственные и церковные власти в Крыму придерживались более прагматичного и примирительного подхода, чем в Казани[382]. Таврическая и Симферопольская епархия была учреждена только в 1859 году[383]. Уже тогда, в отличие от Казани, управляющий Таврической губернией предостерегал от православного прозелитизма, а представители церкви в Крыму, как правило, воздерживались от прямой миссионерской деятельности (несмотря на периодическое давление со стороны архиепископа в Одессе или митрополита в Москве). Таким образом, религиозная автономия крымских татар соблюдалась в большей степени, чем в Поволжье. Во время Крымской войны (1853–1856) к крымским мусульманам относились как к потенциальным предателям, побуждали к отъезду или даже насильственно переселяли[384]. Этот опыт в очередной раз заставил тысячи людей бежать, привел к опустению целых деревень и, несомненно, помог вписать в коллективную память крымских татар страдания и лишения, связанные с ним. Однако, несмотря ни на что, к началу века татары по-прежнему составляли крупнейшую общину в четырех из пяти крымских уездов. Возможно, имперские власти извлекли важный урок из военного периода и с 1860‐х годов вновь предпочли более примирительный подход – это может быть одним из основных факторов отсутствия в Крыму эпохи реформ массовых беспорядков, которые подробно обсуждаются в шестой главе[385].

Различные подходы к миссионерской работе отражали более широкие различия в отношении к этнорелигиозным меньшинствам в обоих регионах. В Поволжье большинство оставшихся там представителей меньшинств были из числа бывших или по-прежнему практикующих анимистов, к которым власти продолжали относиться либо с жалостью, либо с пренебрежением. Российские элиты отвергали их веру как «грубые суеверия» или относились к ним как к «детям природы», которых империя должна была приручить и цивилизовать. Возможность распространения на них политики веротерпимости, не говоря уже об институциональной поддержке, даже не рассматривалась[386]. И в Крыму не все меньшинства были поставлены в равные условия. На еврейское население формально распространялись те же ограничения и дискриминационные меры, которые существовали по всей империи. Караимы, настаивающие, как правило, на своем отличии от иудаизма, в 1837 году были официально признаны религиозной группой, в результате чего было учреждено Таврическое и Одесское духовное управление караимов. Как и мусульманам, армянам, грекам и европейским «колонистам», караимам была предоставлена автономия в религиозных и некоторых административных и юридических вопросах, однако некоторые ограничения продолжали действовать вплоть до их полного отделения от еврейской общины в 1863 году[387]. Многочисленные запреты, напротив, были наложены на считавшихся евреями крымчаков (раввинитов). При этом местные чиновники зачастую не представляли, как их можно распознать и как с ними обращаться, поскольку многие из крымчаков говорили и одевались как татары, особенно в таких городах, как Карасубазар[388].

РАСХОЖДЕНИЯ В ЭКОНОМИЧЕСКИХ И ДЕМОГРАФИЧЕСКИХ ТРАЕКТОРИЯХ: ЗЕМЕЛЬНЫЙ ВОПРОС, ПОВИННОСТИ И МИГРАЦИЯ

То, что мусульмане по-разному управлялись в Крыму и Казани, во многом связано с их различным экономическим, социальным и военным положением. С момента присоединения Казанского ханства царь использовал татарскую элиту в качестве кавалерии для защиты границы, предлагая ей взамен земельные наделы. Таким образом, на приграничных территориях постепенно сформировалась мусульманская знать, чье положение было основано на военной службе. Служилые татары получили более высокий статус, чем крестьяне, проживавшие в их поместьях, но уступали как татарским мурзам, так и высшему московскому обществу[389]. С середины XVII века их статус понизился, в основном потому, что ситуация с безопасностью в Казани улучшилась и русская армия больше не нуждалась в кавалерии[390]. Русская элита также стремилась приобрести земли на границе, поэтому власти не были склонны продлевать татарам право на пользование пожалованными землями.

В то время как площадь земель, находившихся под управлением татар, продолжала сокращаться, различия между положением русских и татар стали уменьшаться сразу в нескольких аспектах. Многие представители татарской элиты, вынужденные Петром I и его наследниками выбирать между обращением в христианство и потерей собственности и привилегий, предпочли сохранить свою мусульманскую веру, отказаться от земли и стать частью государственного крестьянства. Многие были переведены в разряд лашманов, новой категории (в основном нерусских) служилых людей, созданной в 1718 году вместе с учреждением Петром I Казанского адмиралтейства для управления кораблестроением. Десятки тысяч служилых татар из деревень и бывших ясачных крестьян, а также небольшое количество мордвинов и чувашей попали под контроль адмиралтейства. Они занимались тяжелой работой по рубке и перевозке леса для царского флота[391]. Лишь немногие татарские дворяне продолжали владеть землей: к 1782 году в Казанской губернии насчитывалось 34 290 служилых татар мужского пола, но только 555 татар-землевладельцев[392]. В то же время остальным мусульманским дворянам были предоставлены примерно те же привилегии, что и русской аристократии[393].

Хотя подавляющее большинство татар-мусульман было частью обедневшего сельского населения региона, между 1775 и 1860 годами сформировалась новая элита, состоявшая из татарских купцов и предпринимателей[394]. К началу XIX века мусульмане составляли 32% от всех гильдейских купцов Казани[395]. Промышленная революция, начавшаяся в конце 1840‐х годов в Поволжье и приведшая к созданию множества мыловаренных заводов, текстильных, кожевенных и меховых фабрик, способствовала дальнейшему развитию этого нового экономического класса: к 1857 году одна треть всех 263 промышленных предприятий Казанской губернии принадлежала татарам[396]. Именно они разъезжали по улицам Казани на своих «огнелошадях», посещали клубы и театры, владели крупными магазинами на центральных улицах города, о которых уже шла речь в этой главе. Отдельные татарские семьи, такие как Юнусовы, Апанаевы, Якуповы и Арсаевы, были особенно состоятельными предпринимателями и землевладельцами и напрямую общались с императорской семьей[397].

В 1718 году сельское население Казанской области, за исключением лашманов, стало платить подушную подать вне зависимости от религиозной принадлежности. В некотором отношении татары-мусульмане были в лучшем положении, чем их русские соседи, по крайней мере на начальном этапе: поскольку большинство из них были государственными крестьянами или «свободными сельскими обывателями», а не крепостными, они сталкивались с меньшими ограничениями, чем многие русские[398]. В борьбе с попытками местных помещиков закрепостить татарских крестьян в 1720 году Петр I даже издал указ, согласно которому они должны были быть немедленно отпущены[399]. В итоге среди крепостных, освобожденных в Казанской губернии в 1861 году, было 214 649 православных и только 71 мусульманин[400].

Татары, однако, как правило, служили в армии дольше, чем их русские соседи. На протяжении многих лет от татар требовалось обеспечивать императорскую армию рекрутами[401]. В Рекрутском уставе 1831 года были закреплены установленные в XVIII веке положения, согласно которым военная служба была обязательной для всего населения, платившего подушную подать. В условиях мирного времени каждый рекрутский округ должен был обеспечивать вооруженные силы небольшим числом рекрутов, менее десяти, на каждые 1000 душ, годных к военной службе[402]. Хотя для некоторых групп населения (например, исламских сановников, мусульман, принявших христианство, гильдейских купцов и татарских крестьян, числившихся за помещиками в Крыму) были предусмотрены исключения и особые правила, казанские татары были включены в рекрутские списки[403]. Выгодные условия и привилегии по-прежнему больше зависели от социального положения, чем от этнической или религиозной принадлежности. Тем не менее, стремясь сделать процедуру призыва более эффективной, в 1853–1854 годах власти ввели отдельную процедуру рекрутского набора для татар: в Казанской, Астраханской, Пензенской и других губерниях, где татары составляли значительную часть населения, были созданы Татарские рекрутские участки для учета и набора татарских солдат[404]. Срок службы зависел от уровня образования, но обучение в мусульманских школах по-прежнему не учитывалось[405].

Крымские татары также служили в вооруженных силах империи. Однако, в отличие от Поволжья на протяжении почти всего раннего Нового времени, где вторжения кочевых племен и восстания были частым явлением, Крым оставался спокойным пограничным регионом. Полуостров так и не стал милитаризованной территорией с большим количеством гарнизонов, состоящих из местных служилых людей. Так как после поражения в Русско-турецкой войне 1787–1791 годов Османская империя отказалась от всех претензий на Крым, для удержания полуострова под контролем не требовалось большой армии. Власти довольствовались созданием двух Таврических дивизионов конного войска в несколько сотен человек, основную часть которых составляли молодые мурзы[406]. Создание этих дивизионов и последующее введение постоянного эскадрона численностью около 230 человек наложило расходы на содержание крымскотатарского населения, но избавило его от всеобщей воинской повинности до 1874 года[407].

Начиная с 1860‐х годов социально-экономическое положение ухудшилось, хотя и по-разному, в обоих регионах. Значительное увеличение численности населения, индустриализация и экономический рост, повысившие значимость частной собственности, и освобождение крестьян от крепостной зависимости в совокупности вызвали стремительно растущий дефицит земли в Поволжье. Несмотря на то что после реформ земства выделяли бывшим крепостным земельные наделы, эти участки были слишком малы. К 1880‐м годам земли стало так мало, что так называемые «переселенческие поезда», состоявшие в основном из русских, покидавших Казань в поисках новых сибирских земель, стали обычным явлением в уральских губерниях[408]. Хотя государственные крестьяне получали более крупные наделы, экономическое положение этих крестьян зависело от этнической принадлежности, и наименее состоятельными из них оказывались татары[409]. Подробнее об этом говорится в шестой главе. Здесь же достаточно отметить, что в пореформенный период проблема получения земли была ключевой для волжских татар[410]. Почти 89 000 этих обедневших крестьян и бывших сельских ремесленников работали по найму на предприятиях растущей в регионе промышленности[411].

В Крыму освобождение крепостных имело меньшее влияние. Чтобы сделать малонаселенные степи юга России и черноморского побережья более привлекательными для внутренних мигрантов, администрация ввела ограничения на крепостничество. В этих регионах лишь небольшое количество помещичьих хозяйств владело крепостными. Важно отметить, что частные владения составляли лишь половину территории, а треть этих земель принадлежала людям, которые не имели права использовать труд крепостных: купцам, казакам, европейским «колонистам», евреям, караимам и другим[412]. Оставшиеся помещики-дворяне, хотя и имели право владеть несвободными крестьянами, как правило, полагались на наемных рабочих[413]. В период с 1823 по 1844 год князь Воронцов ввел ограничения против помещиков, которые пытались ввозить крепостных из центральных губерний или закрепощать местных крестьян, проживавших на территории их поместий. В 1827 году он даже убедил правительство принять закон, который предоставлял беглым крепостным свободу и позволял им оставаться и работать в Новороссии в качестве наемных рабочих[414].

Демографические изменения и земельные вопросы в Крыму определялись совокупностью факторов, однако особую роль играла миграция. Отток татар из Крыма начался сразу после его присоединения. Новые власти не проявляли особого интереса к признанию земельных прав местного населения, которое к 1782 году сократилось до 50 000–60 000 жителей мужского пола, в основном татар, а также нескольких тысяч крымчаков и караимов[415]. За четыре года до этого население Крыма все еще составляло около полумиллиона мужчин и женщин[416].

Вскоре после завоевания полуостров и прилегающие территории стали рассматриваться как регионы, где можно было выделить землю российскому дворянству и иностранным колонистам и куда можно было переселить крестьян из других губерний[417]. По сравнению с другими частями Новороссии Крым был не столь важным направлением для внутрироссийского переселения; на полуострове власти больше внимания уделяли попыткам завоевать лояльность татар, которые продолжали занимать ключевые позиции в важнейших институтах, таких как Дворянское собрание, вплоть до 1830‐х годов[418]. Тем не менее, чтобы заполнить опустевшие деревни, власти приглашали государственных крестьян из наиболее густонаселенных регионов центральной России и современной Украины, а также солдат и «заштатных церковников» переселиться в Крым[419]. Большинство татар, греков, армян, турок, итальянцев, «цыган» и евреев было записано в государственные крестьяне – в Крыму их называли «поселянами»[420]. Кроме того, перспектива получить неосвоенные земли привлекла в Крым османских и польских подданных, особенно греков, молдаван и украинцев с польских земель[421]. Европейских иммигрантов, наряду со старообрядцами и «сектантами», как правило, держали подальше от полуострова. В приграничные регионы власти предпочитали переселять внутренних мигрантов из числа православных, так как в случае необходимости их можно было призвать на военную службу[422]. Тем не менее десятки немецких и швейцарских семей получили землю в Крыму, где основали «колонии», которые процветали в течение последующих десятилетий[423]. Эти колонисты составляли отдельную правовую категорию до тех пор, пока в 1871 году универсализирующие веяния эпохи реформ не привели к отмене их особого статуса и большинства привилегий[424].

Как и в Казани, в Крыму остро стоял вопрос землевладения. После присоединения Крыма перераспределение земель было проведено в спешке и бессистемно[425]. Князь Потемкин раздал своим приближенным почти 15% территории: обычно это были небольшие, но дорогие наделы, принадлежавшие эмигрировавшим ханам или мурзам[426]. Кроме того, он привлек в новую администрацию многих татарских дворян. Примерно в то же время, что и казанские татары, крымские беи и мурзы были включены в табель о рангах и, таким образом, получили те же права, что и другие аристократы, пусть и только на бумаге; и хотя некоторым из них было трудно доказать свое дворянское происхождение из‐за отсутствия документов, другие получили большие земельные наделы[427]. Татары продолжали владеть достаточным количеством земли, чтобы с ними приходилось считаться: в начале XIX века они по-прежнему составляли три четверти от всех представителей элиты, владевших заселенной землей в Крыму[428].

Простые татарские крестьяне, напротив, в большинстве своем находились в тяжелом экономическом положении. После 1783 года как русские, так и татарские землевладельцы начали присваивать сопредельные территории. Они знали, что, хотя подобные земельные захваты являлись незаконными, нарушителей не преследовали[429]. Более того, если до российского завоевания крестьянские наделы существовали практически в каждом поместье, то новые (особенно русские) землевладельцы не привыкли к такому порядку и стали налагать на крестьян (в основном татарских) обязательства, которые мало чем отличались от крепостного права[430]. Также было много случаев, когда татарские земли обозначались как «пустые», что позволяло на них претендовать. Эта практика была настолько распространена, что власти были вынуждены осудить ее отдельным указом (1796)[431]. В некоторых случаях крестьянские общины принудительно переселялись[432].

Многие земельные вопросы в Крыму оставались нерешенными вплоть до середины XIX века. В период с 1802 по 1848 год земельными спорами занималась специальная земельная комиссия. Хотя она рассматривала большое количество споров между людьми самого разного социального положения, в ней преобладали представители дворянства, и она была склонна служить их интересам[433]. Татары также могли обращаться в существующие суды в Симферополе для рассмотрения своих земельных претензий, но эти сословные суды имели репутацию медленных и коррумпированных, к тому же они комплектовались из служащих администрации[434].

Однако в некотором смысле положение сельского татарского населения в Крыму было лучше, чем в Казани[435]. После присоединения полуострова крымские татары получили ряд привилегий. Они освобождались от уплаты подушной подати, и до 1874 года их не могли призвать в армию. Если у крымских татар были средства, они могли владеть землей и продавать ее, менять своих помещиков или переезжать на казенные земли. Декрет, принятый в 1827 году, подтвердил многие из этих привилегий[436]. Тем не менее сохранялись и ограничения (например, на количество земли, которую можно было продать или сдать в аренду), а некоторые привилегии зачастую существовали только на бумаге.

Начиная с 1830‐х годов Петербург стал критичнее относиться к традиционной политике имперского строительства в Крыму. До сих пор она была направлена на обеспечение стабильности путем принятия разнообразия и местных особенностей, однако теперь отдельные аспекты местной элитарной культуры стали восприниматься более негативно, а татарское влияние было постепенно снижено[437]. Крымская война и ее последствия вновь изменили демографическую ситуацию. Все больше татар уезжало в Османскую империю, в то время как прибывали новые славянские поселенцы. К концу 1860‐х годов процесс стирания местных особенностей шел полным ходом. На смену запутанному множеству прежних административных и правовых институтов пришла гораздо более централизованная и единая система, которая действовала на большей части территории империи. Начался заключительный этап интеграции Крыма в состав России.

В этой главе Крым и Казань были рассмотрены как промежуточные территории. Несмотря на то что восприятие, управление и местная специфика Крыма и Казани во многом отличались от ситуации в центральных регионах империи, к началу реформ они уже не могли считаться типичными приграничными землями. Во многих районах Казани и почти во всех районах Крыма среди жителей сельской местности по-прежнему преобладало нерусское население, однако в обоих регионах оно было вытеснено с наиболее доходных земель. В городах русское население либо уже находилось в большинстве, либо постепенно становилось доминантным. И в Крыму, и в Казани Российская империя нашла свое воплощение как в архитектуре, так и в разделении и организации земель и прочно вписалась в систему общественной организации.

В большинстве случаев этот процесс быстрее развивался в Казани; однако в некоторых вопросах инфраструктуры и организации земельных отношений Крым был более интегрирован в структуру имперского управления (в шестой главе этот вопрос подробно рассматривается применительно к землевладению). Так или иначе, оба региона двигались по разным траекториям как относительно своей роли в общеимперском воображении, так и в вопросах управления. К 1860‐м годам крымские города Симферополь и Севастополь, а также южное побережье полуострова начали процветать, в то время как Казань постепенно теряла свое формально привилегированное положение среди других городов региона. Проявление татарской идентичности в Поволжье было, возможно, менее заметным, чем в Крыму, по крайней мере в городской среде, но она при этом была более стабильной, а отток населения из региона был незначительным. Что касается Крыма, то здесь татары преобладали и численно, и социально, однако в течение XIX века их влияние несколько ослабло.

То, что перемены в Казани эпохи реформ были столь ощутимы, во многом связано с новыми социальными, образовательными и правовыми институтами, которые помогли развить только зарождавшуюся публичную сферу. Частичная политизация общественной жизни, усиление социальной дифференциации и смешение социальных групп были одними из ключевых последствий. Расширение университета и профессионализация правовой сферы не только способствовали этим процессам, но и дали толчок социальной интеграции и правовой унификации. В этой главе упоминается тот факт, что татары были частью формирующейся публичной сферы; эта тема будет развита и в следующих главах, особенно в той части, которая касается участия в правовой жизни.

Светская жизнь дворян в Крыму в основном ограничивалась общением на курортах и в санаториях, здесь было мало салонов, театров и прочих культурных мест. Не было и университета, как в Казани, или другого учебного заведения, которое могло бы способствовать развитию среднего профессионального класса. Большинство жителей полуострова не имели необходимой подготовки для административной работы, не говоря уже о судебных должностях. Среди татар было мало богатых купцов и предпринимателей, которые могли бы стимулировать экономический рост и способствовать дифференциации мусульманского общества – среди них преобладали землевладельцы и безземельные рабочие. Тем не менее, внедряя новые институты и методы управления, имперское государство постепенно проникало в местное общество. Путешественники отмечали, что к началу 1870‐х годов многие мужчины из числа крымских татар уже могли изъясняться на русском языке, а некоторые даже свободно владели им[438]. Среди причин частого общения на русском языке были земельные споры. Как мы увидим в следующей главе, потребность в точных землеустроительных работах и правовом регулировании – одна из причин, по которой введение новой судебной системы в Крыму считалось необходимым.

Глава III

ПРОВЕДЕНИЕ ПРАВОВЫХ РЕФОРМ: НОВЫЕ СУДЫ В КАЗАНИ И КРЫМУ

В данной главе обсуждается география распространения правовых реформ, а также дискуссии вокруг их реализации и переговоры по их проведению в Крыму и Казани. Для лучшего понимания контекста, в котором проводились реформы, сначала рассматриваются изменение пореформенного политического климата и политизация, пусть все еще и слабая, зарождающейся публичной сферы, которая также коснулась таких губернских городов, как Казань. Прагматические соображения относительно ресурсов и инфраструктуры сыграли не менее важную роль, чем политические и идеологические вопросы, связанные с властью и распределением полномочий. Реформа требовала тщательного согласования на губернском и местном уровнях, при этом, поскольку ряд лиц и учреждений продвигали свои позиции и отстаивали конкретные интересы, процесс проведения реформ периодически прерывался в результате разнообразных споров. В главе описывается как сам переговорный процесс, так и конкретные противоречия, возникавшие между сторонами, а также составляется подробный этнографический портрет коммуникаций и административного взаимодействия в пореформенной России.

НЕСТАБИЛЬНОСТЬ ПОЛИТИЧЕСКОГО КЛИМАТА

Середина 1860‐х годов была необычным временем. После проведения Великих реформ либералы в российской политической и интеллектуальной элите, казалось, наконец-то добились своего. Во множестве победоносных статей, речей и иллюстраций ключевые политические и культурные деятели прославляли Александра II, альтруистичного «царя-освободителя», как поборника гуманности и справедливости. Однако, хотя реформы и привели к отмене крепостного права, увеличили участие населения в работе государственных учреждений и создали независимую судебную систему, они не были направлены на построение открытого, демократического общества. Реформы не предоставили ни свободу мысли, ни свободу слова, поэтому запугивание, цензура и аресты тех, кто критиковал власти, и особенно царя, оставались обычным явлением. Александр II преподносил свои реформы не как законодательное расширение прав, а как проявление христианской любви и благочестия, и, согласно этому видению, в реформах не было места ни для политической демократизации, ни для создания представительных учреждений[439].

Неоднозначный характер эпохи реформ также отразился на устройстве и деятельности политической полиции. Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, учрежденное в 1826 году для выявления и устранения угроз императорской власти, в середине века расширилось, вызывая страх у жителей крупных городов империи; тем не менее до 1880‐х годов в нем работало лишь несколько десятков сотрудников. В период Великих реформ Третье отделение все еще нельзя было в полной мере считать профессионально сформировавшимся ведомством[440]. Более того, во время правления Александра II обязанности Третьего отделения, Отдельного корпуса жандармов (также занимавшегося раскрытием и расследованием политических преступлений) и полиции так и не были до конца расчерчены и скоординированы[441]. Жандармерия была создана в 1811 году и выполняла широкий спектр функций, от поимки разбойников и беглецов до подавления беспорядков[442]. В 1867 году сеть жандармских управлений по всей стране значительно расширилась (с 12 до 60). Тем не менее к началу 1880‐х годов проблемы финансирования и связи с другими полицейскими учреждениями все еще оставались нерешенными. Центральная комиссия, созданная в 1881 году, сочла жандармерию компетентнее обычной полиции и собиралась расширить ее обязанности и включить в компетенцию жандармов расследование обычных преступлений[443]. Однако ситуация в губерниях не позволила осуществить эти планы. В Казани полиция уже была усилена всего тремя годами ранее, в основном для борьбы с угрозой революционной деятельности[444]. Отчет о состоянии полиции в Волго-Камском регионе, представленный в центр в 1881 году, подтвердил, что местная жандармерия была недофинансированным и устаревшим институтом:

Не говоря о губерниях Уфимской и Оренбургской, где политических дел почти нет, в губернии Казанской, в особенности по городу Казани, где такие дела возникают и могут возникать, я не нашел за последние три года ни одного сколько-нибудь серьезного дела, которое было бы обнаружено жандармским управлением[445].

Автор отчета, сенатор Михаил Ковалевский, пришел к выводу, что Жандармский корпус должен быть объединен с обычной полицией. Однако это слияние так и не произошло, и поэтому путаница и противоречия в юрисдикции сохранялись[446].

Несмотря на всю неопределенность пореформенного периода, со временем произошли ощутимые изменения. Покушение на жизнь императора 4 апреля 1866 года, совершенное в Санкт-Петербурге двадцатипятилетним бывшим студентом Дмитрием Каракозовым, стало ударом по дальнейшим реформам. Консерваторы расценили это покушение как свидетельство существования в России мощных антицаристских сил, которым якобы способствовал либеральный климат[447]. Поскольку мало кто ожидал покушения на любимого царя, сам факт нападения потряс императорский двор и образованное общество до самого основания. Кроме того, улики, найденные в вещах Каракозова, привели следователей к выводу, что покушение не было делом рук одного человека – следствие утверждало, что были найдены доказательства революционного заговора, сеть которого простиралась по всей Российской империи и европейскому континенту[448]. Насколько организованной была эта сеть на самом деле, остается под вопросом. Независимо от того, существовала ли она, само заявление о ее существовании и ее публичное обсуждение оказались мощным политическим инструментом.

Недовольство консерваторов якобы слабыми правительственными мерами против революционеров быстро принесло свои плоды: так как вера царя в любовь и преданность подданных пошатнулась, Александр II сделался замкнутым и подозрительным. В своем указе от 13 мая он заявил о необходимости усилить роль морали и религии в образовании, чтобы сохранить строгий нравственный порядок[449]. Либеральные министры просвещения и юстиции Александр Головнин и Дмитрий Замятнин были заменены консерваторами Дмитрием Толстым и Константином Паленом, которые быстро ввели более жесткий контроль над системой образования и попытались усилить власть полиции и прокуратуры. Новый шеф жандармов и главноуправляющий Третьего отделения Петр Шувалов (назначенный 10 апреля) провел кадровые чистки среди реформаторски настроенных сотрудников министерств. Он усилил полицейский надзор и предпринял шаги по расширению полномочий губернаторов[450]. Жандармерии было поручено расширить свои привычные функции и следить за школами, народными чтениями и книжной торговлей. С 1871 года и по крайней мере до 1904 года правоохранительные органы могли рассматривать дела о преступлениях против государства в административном порядке, минуя суд, когда речь шла о государственной безопасности. Эти полномочия были расширены в 1878 году, когда жандармы получили право проверять «политическую благонадежность» любого человека и рекомендовать ссылку «неблагонадежных»[451].

На фоне принятия подобных законов и произошедших кадровых изменений выстрел Каракозова отозвался погребальным колоколом по всем прогрессивным тенденциям, которые еще сохранялись в пореформенной России. Некоторые историки особо отмечают меры, принятые правительством для защиты от предполагаемой угрозы: с этой точки зрения полицейские аресты в крупных городах империи были не чем иным, как государственным террором, перед лицом которого никто не чувствовал себя в безопасности[452]. Однако это был лишь один из аспектов происходящего. Жители провинциальных городов, а тем более деревень были в меньшей степени затронуты этими событиями. В местных архивах практически нет свидетельств широкой охоты на ведьм на территории Казанской и Таврической губерний. Архив казанской прокуратуры содержит значительное количество дел, связанных с «революционной деятельностью» в 1870‐х и 1880‐х годах, часто против студентов Казанского университета. При этом казанский губернатор вел обширную секретную переписку о деятельности студенчества[453]. В то же время цензоры закрывали либеральные газеты, такие как «Камско-Волжская газета», в середине 1870‐х годов. Однако либеральный дух начала 1860‐х годов сохранялся в новых правилах судопроизводства, штатном расписании и постепенном распространении и работе новых судов, которые нередко мешали полиции и администрации поступать так, как им заблагорассудится.

Кроме того, сомнительно, что местные власти вообще были способны проводить политику репрессий в провинции: в их распоряжении было лишь небольшое число офицеров, коммуникации были замедленными, к тому же они не спешили выполнять приказы из центра. При этом репрессивные меры в 1860–1870‐х годах, как правило, уравновешивались либеральными. Шувалов, например, считал, что свобода печати поможет укрепить монархию, поэтому цензура продолжала применяться избирательно. Пален был сторонником гласного суда, который, по его мнению, помогал публично обличить революционеров в совершении преступлений – во всяком случае он придерживался этой точки зрения до тех пор, пока процесс по делу Засулич (1878) не поставил его логику под сомнение[454]. Консерваторы также считали, что реформы воспитают уважение к порядку и в итоге убедят образованных людей осудить революционные действия[455]. Другие предупреждали царя, что усиление репрессий и отступление от реформ только спровоцирует возмущение и будет способствовать смуте[456].

В целом Великие реформы вряд ли были просто кратковременным всплеском либеральных идей, за которым последовали новые репрессии, вылившиеся (после убийства Александра II 1 марта 1881 года) в проведение контрреформ 1880‐х годов. Реформы не привели к созданию либеральной системы, однако и правительство в последующие десятилетия не стремилось восстановить систему полицейско-государственного произвола. С середины XIX века репрессивные меры сосуществовали, порой нестабильно, но обычно без особых трудностей, с либерализованной судебной системой и государственной политикой, направленной на мобилизацию и интеграцию простого народа. Формы и степень этого сосуществования действительно менялись, но не произошло такого радикального поворота, который оправдывал бы трактовку событий с 1860‐х по 1880‐е годы как период реформ и последующих контрреформ.

МЕЖДУ ПЕРЕМЕНАМИ И ПРЕЕМСТВЕННОСТЬЮ: ВОЗНИКНОВЕНИЕ ЮРИДИЧЕСКИХ ОБЩЕСТВ И ПОЛИТИЗАЦИЯ ПУБЛИЧНОЙ СФЕРЫ

О сочетании преемственности, изменений и неопределенности на протяжении всего правления Александра II свидетельствует отношение империи к тайным обществам. Реформы 1860‐х годов не обеспечили свободу собраний. Уложение о наказаниях 1845 года определяло членство в тайных обществах как преступное деяние, и поскольку в ходе реформ оно осталось нетронутым, «нелегальные сходбища» продолжали рассматриваться как потенциальный вызов социальному и политическому порядку. Более того, после покушения Каракозова требования к несогласованным собраниям были только ужесточены.

В Уложении о наказаниях 1845 года создание и членство в тайных обществах квалифицировались как разные преступные деяния, при этом различались общества, созданные для нанесения ущерба «спокойствию и целостности государства», общества, ставившие своей целью изменения в государственных учреждениях, и общества, которые просто были объявлены незаконными по тем или иным причинам[457]. Лица, признанные виновными в членстве в тайном обществе первого типа, приговаривались к смертной казни, а тем, кто не сообщил о существовании такого общества, грозило лишение всех прав, телесные наказания и пожизненная ссылка в Сибирь. Членство в обществе второй категории или предоставление члену общества укрытия также наказывалось лишением всех прав и сибирской ссылкой, а не заявившие подлежали заключению в крепость на срок до одного года. Для людей, относящихся к третьей категории, применялись более короткие сроки заключения и ареста.

То, что местные правоохранительные органы не всегда следовали этим правилам, иллюстрирует случай с тайным юридическим обществом, основанным в Казани весной 1864 года. В начале марта тогдашний казанский губернатор Михаил Нарышкин сообщил городской полиции, что до него дошли слухи о том, что в доме помещика Николая Мергасова недавно было основано тайное общество[458]. Он поручил полиции проверить эти слухи, объяснив, что создание любого общества, товарищества или братства без ведома или одобрения правительства противозаконно. Затем он настоял на том, чтобы, если слухи окажутся правдой, полиция обратила внимание Мергасова на соответствующее положение закона и указала на несовместимость его действий с законом[459]. Никаких указаний взять кого-либо под стражу, а тем более применить более суровое наказание, не было. Полицейское расследование подтвердило, что 12 марта 1864 года в большой, специально подготовленной комнате в доме Мергасова собралось до пятидесяти человек с целью создания общества для обсуждения предстоящей судебной реформы (утвержденной 24 ноября того же года)[460].

Среди учредителей были казанский губернский прокурор, несколько профессоров права Казанского университета (в том числе Александр Чебышев-Дмитриев, Александр Соколов и Николай Нелидов) и Василий Головинский, помещик из Симбирска и брат Александра Головинского, председателя Казанской палаты уголовного суда[461]. 14 марта полицейский доложил губернатору, что он объяснил Мергасову ситуацию с точки зрения закона и тот пообещал, что впредь не будет устраивать подобных сборищ. Полицейский также предложил выслать из Казани Головинского, одного из выборных секретарей общества; он утверждал, что Головинский вызывает подозрения, поскольку за ним уже следила тайная полиция, и что такая мера предосторожности необходима «для предотвращения могущих возникнуть здесь каких-либо беспорядков»[462]. 18 апреля пристав направил губернатору записку, в которой говорилось, что утром того же дня он проводил Головинского на пароход и таким образом выслал его из Казани[463].

Этот случай показывает, что даже на пике проведения реформ ни одно общество, обсуждавшее социально-правовые и политические вопросы без ведома правительства, не допускалось даже в провинциях и даже под началом выдающихся экспертов. Это также свидетельствует о том, что на практике губернаторы и полиция сами решали, как поступать с тайными обществами, независимо от положений и предписаний уголовного кодекса. Казанская группа принадлежала ко второй категории тайных обществ, определенных уголовным кодексом. Тем не менее, вместо того чтобы арестовать ее членов (не говоря уже о ссылке в Сибирь), полиция просто сделала им замечание за нарушение закона. Мергасову, в доме у которого проходила первая встреча тайного общества, пришлось лишь пообещать больше не предоставлять свой дом для проведения подобных собраний. В результате он не получил судимости, а в другом деле указано, что через пять лет Николай Мергасов был даже назначен почетным мировым судьей Казанского уезда[464]. Административные меры были применены только к одному из руководителей общества, и то лишь потому, что он ранее находился под полицейским надзором.

Другими словами, хотя государство и не допускало существования независимых обществ, обсуждавших правовые и политические изменения, оно также не преследовало их и не прибегало к поголовным задержаниям их членов. Правоприменение кардинально отличалось от предписаний закона. Конечно, среди обвиняемых по этому делу были влиятельные люди, что могло заставить губернатора действовать осторожно. Казанский профессор права Чебышев-Дмитриев, например, на момент происшествия входил в комиссию, занимавшуюся подготовкой судебной реформы. Лекции Чебышева-Дмитриева во время поездки по волжским губерниям в 1861 году посетил сам великий князь Николай Александрович, наследник российского престола[465]. Тем не менее в переписке между губернатором и полицией нет никаких упоминаний о том, что дело должно быть улажено более деликатно. В этом не было необходимости. Было достаточно того, что полиция действовала как обычно.

Этот случай также указывает на некоторые изменения. Он демонстрирует растущее участие юристов и университетских профессоров в социально-правовых и политических процессах. Правовая реформа стала предметом горячих споров на быстро растущем юридическом факультете Казанского университета. Как свидетельствует Сергей Фролов, казанские юристы снабжали комиссию по подготовке судебной реформы мнениями по отдельным вопросам, а профессора права обсуждали содержавшиеся в реформе концепции на открытых лекциях[466]. В последующие десятилетия у преподавателей сложились тесные отношения с новым окружным судом, и многие судьи, прокуроры и адвокаты, позднее занявшие ключевые позиции в Казанском окружном суде, были выпускниками местного университета.

Попытка создания тайного юридического общества была не только результатом повышенного интереса к правовым дискуссиям, но и симптомом политизации общественной жизни Казани. Столкнувшись с постоянно растущим числом студентов, власти неоднократно убеждались в революционном потенциале университета. Тайные общества, время от времени выпускавшие брошюры или устраивавшие акции протеста, процветали, а работники правоохранительных органов даже не удивились, узнав, что несколько профессоров участвовали в попытке создания тайного юридического общества. Некоторые из них уже заслужили репутацию нарушителей сложившихся порядков. Например, в период с 1845 по 1855 год Дмитрий Мейер в своих лекциях в Казанском университете осуждал крепостное право и призывал к созданию судов присяжных, а также организовывал «юридические клиники» с бесплатными юридическими консультациями для малоимущих[467]. Однако до эпохи реформ подобные высказывания скорее были исключением. В реакционный период, последовавший за европейскими революциями 1848 года, университет был в значительной степени аполитичен. Большинство студентов были сосредоточены на вхождении в аристократическое общество: они посещали балы, приемы и другие великосветские мероприятия, и лишь немногие открыто высказывались о политике, а о публичной критике не могло быть и речи[468].

В начале 1860‐х годов ситуация стремительно менялась. В атмосфере реформ Казанский университет стал площадкой для политических дебатов. Так, молодой профессор права Нелидов без колебаний принял участие в панихиде, устроенной казанскими студентами и профессорами в апреле 1861 года для выражения скорби и недовольства по поводу кровавого подавления крестьянского восстания правительством в соседнем селе Бездна[469]. На панихиде также выступил профессор русской истории Афанасий Щапов, который воспользовался случаем и призвал к созданию «демократической конституции»[470]. С момента своего назначения в 1860 году Щапов оспаривал традиционное изложение русской истории, открыто обсуждал восстания против власти и идею конституционного устройства российских регионов[471]. Несмотря на то что он почти сразу стал кумиром в казанских студенческих кругах, в 1861 году он был арестован и сослан в Сибирь[472]. Нелидов, окончивший юридический факультет в Казани в 1856 году, напротив, стал профессором государственного права и продолжал преподавать в Казанском университете до середины 1880‐х годов[473].

Таким образом существование тайного юридического общества было практически немыслимо, но и создание юридического общества, одобренного государством, было скорее нежелательно. В отличие от исторических, географических и археологических обществ, которые начали массово возникать в середине XIX века, подобное общество, состоящее из юристов и правоведов, могло затронуть деликатные политические вопросы[474]. Поэтому лишь после многолетних дискуссий, в ноябре 1878 года, Министерство просвещения официально утвердило юридическое общество при Казанском университете[475]. Возможно, власти медлили еще и потому, что некоторые из соучредителей общества, включая Александра Соколова, принимали участие в тайном собрании в 1864 году. Примерно в то же время (1876–1877) подобные общества были основаны в Киеве и Санкт-Петербурге. Хотя государство и дало разрешение на создание университетского юридического общества в Москве несколько раньше (1865), после покушения Каракозова оно стало с подозрением относиться к любым политическим кружкам, тайным или существовавшим легально.

Покушение на жизнь императора в 1866 году заставило законодателей ужесточить меры по борьбе с тайными обществами. Во-первых, согласно указу от 22 июля 1866 года, губернаторы получили право закрывать любые общественные собрания, клубы или артели, которые, по их мнению, представляли угрозу государственному порядку, общественной безопасности или нравственности[476]. Во-вторых, в марте 1867 года из уголовного кодекса были удалены различия между видами тайных обществ. Теперь любое тайное общество, а также группы и кружки, скрывавшие свои истинные цели при подаче заявления на регистрацию, считались «противозаконными сообществами» и сурово наказывались[477]. В Поволжье власти были особенно внимательны еще и потому, что Каракозов был бывшим студентом Казанского университета и на допросах выяснилось, что его тайное общество планировало развозить листовки по Волге на лодках[478].

Казань, несомненно, была центром культурной и политической жизни. Студенты, крестьяне, включая восставших в Бездне, и другие члены местного общества все чаще выходили на улицы, заявляя о своих претензиях, в то время как представители власти придерживались срединного курса: иногда они прислушивались к требованиям местных жителей и удовлетворяли их, иногда наказывали тех, кто нарушал правила, а порой отвечали запретами или грубой силой. И все же для многих жителей Казани середины XIX века повседневная жизнь не была связана с революционной борьбой и противостоянием государству. Уделение особого внимания реакционному и бессистемному законотворчеству в столице и революционерам «на местах» скрыло бы тот факт, что большинство людей воспринимали Казань и другие губернские центры совсем по-другому. Эти города были тихими, заурядными местами, кому-то казавшиеся суетливыми, а кому-то слишком спокойными, большинство населения которых в основном имело дело с законом и обращалось в полицию, решая гражданские споры и мелкие уголовные дела. С конца 1860‐х годов характер этого взаимодействия резко изменился.

НА НЕЛЕГКОМ ПУТИ К ПРАВОВЫМ ПЕРЕМЕНАМ

После утверждения судебной реформы встал вопрос о том, где и как будут вводиться новые институты, принципы и правила судопроизводства. В ходе развернувшейся дискуссии меньшинство юридических мыслителей и политиков из окружения правоведа Сергея Зарудного высказались за создание судебных палат в шести крупных городах, за которыми должны были быть закреплены свыше тридцати окружных судов. Большинство же высказались за более плавный переход к новой судебной системе, указав в качестве основных причин финансовые и инфраструктурные ограничения, а также нехватку квалифицированных юристов[479]. Поэтому первоначально окружные суды были открыты только в десяти губерниях, расположенных вблизи Санкт-Петербурга и Москвы, где находились единственные в империи судебные палаты, а также на территории между двумя городами.

В то же время Министерство юстиции подчеркивало необходимость скорейшего распространения реформы на другие губернии, поэтому еще до начала работы новых судов и судебных палат была создана комиссия для проработки деталей этого процесса. В 1865 году комиссия Стояновского, названная по имени заместителя министра юстиции, назначила референтов для изучения правовой ситуации во всей Европейской России. Они собрали данные о существующей судебной системе, правоохранительных органах и инфраструктуре каждой губернии, чтобы определить, насколько быстро можно будет внедрить новую систему. Их также попросили исследовать целесообразность реформ в каждом регионе[480]. В 1866 году комиссия опубликовала материалы по 32 губерниям – от Бессарабии на юго-западе до Оренбурга на востоке[481]. Польша, Эстония, Кавказ и все губернии к востоку от Уральских гор остались за рамками работы комиссии, так как в этих регионах введение новой судебной системы считалось преждевременным. В итоге на основе информации, предоставленной комиссией Стояновского, правительство утвердило план действий по дальнейшему расширению судебной реформы.

Прокуроры Казанской и Таврической губерний, Федор Ольдекоп и Владимир Штрандман, и вовсе не обсуждали вопрос целесообразности введения новых судов в своих губерниях. По всей видимости, они воспринимали такое развитие событий как данность, вместо этого уделяя больше внимания деталям и возможным трудностям, связанным с введением новых судов[482]. Следует отметить, что они почти не затронули вопрос этнического и религиозного разнообразия. То, что татары, чуваши, караимы и другие этнорелигиозные меньшинства являлись полноправными участниками имперской правовой системы, не подвергалось сомнению, что вполне объяснимо, так как эти группы уже более тридцати лет были официально признаны субъектами права и интегрированы в сословную систему.

Вместо этого предметом обсуждений обоих прокуроров стали предполагаемая нагрузка новых судов, их штат, географическое расположение, состояние и пригодность зданий. Ольдекоп предложил создать три окружных суда на территории губернии – в Казани, Чистополе и Чебоксарах[483]. Несмотря на разделение обязанностей, утверждал он, объем работы в каждом из них, по всей вероятности, превысит предложенные судебной реформой 250–300 дел на суд. В совокупности три суда должны были рассматривать около 1200 дел в год. С другой стороны, Ольдекоп сообщил, что во всех трех городах уже существуют здания судов, которые можно без особых затрат подготовить для проведения открытых судебных процессов с участием присяжных заседателей[484]. В Крыму же ситуация оказалась менее благоприятной. Только одно здание во всем Симферополе было признано пригодным для суда, и его можно было подготовить к использованию только после существенных изменений в его конструкции[485]. В остальных частях Таврической губернии и вовсе не нашлось зданий, в которых мог бы разместиться суд[486].

По оценке Штрандмана, в Таврической губернии ежегодно должно было рассматриваться 950 судебных дел. Поскольку он посчитал эту цифру приемлемой, он заключил, что в губернии будет достаточно лишь одного окружного суда, расположенного в Симферополе[487]. Однако Штрандман настоял на том, чтобы специальные выездные заседания проводились в Керчи и Феодосии на восточной оконечности полуострова и на северных территориях Таврической губернии, не входивших в состав Крыма[488]. Длительные поездки на север, в частности, были необходимы, так как в материковой части Таврической губернии ожидалась высокая загруженность судебными делами. В Крыму же особое внимание следовало уделить Симферопольскому и Феодосийскому уездам, где нехватка казенных земель и большое число небольших частных наделов приводили к непрекращающимся спорам; для судопроизводства в этих уездах также было необходимо выделить больше рабочей силы[489].

И в Крыму, и в Казани потребность в эффективной судебной системе и ее явные достоинства оказались важнее издержек и опасений. В результате было решено, что обе губернии будут включены в новую правовую систему при первой же возможности. Изначально рассматривались предложения о создании одного окружного суда в Крыму и трех окружных судов в Казани.

Хотя Крым был труднодосягаем до середины 1870‐х годов, внутренняя инфраструктура полуострова быстро улучшалась благодаря растущему интересу правящей элиты. Еще до открытия железнодорожного сообщения в 1874–1875 годах были сделаны крупные инвестиции в развитие дорожной сети. В 1860‐х прошло шоссирование основных магистралей, в результате чего путешествие в конном экипаже стало гораздо приятнее[490]. Супруга управляющего Ливадийским дворцом отмечала в своем дневнике за 1874 год:

Нужно прибавить еще, что таких дорог, как на южном берегу Крыма, думаю, нигде нет в России. Это паркет, по которому экипаж катится легко и спокойно, и поэтому дальние расстояния не утомляют[491].

В этом контексте газета «Судебный вестник» приводила доводы в пользу слияния предлагаемых Ялтинского и Симферопольского судебных округов, задаваясь таким риторическим вопросом: «Для того, кто имеет дело, представляется ли большим неудобством с южного берега или из Севастополя, т. е. за 40–60 верст, пройти или проскакать до Симферополя?»[492] В сравнении с другими регионами такие расстояния казались незначительными. Не было никаких причин не внедрять современные суды. Крым со своей сравнительно небольшой территорией, большим общественным интересом и стремительным инфраструктурным развитием имел огромный потенциал.

В Казани дискуссия сосредоточилась на других проблемах, особенно на вопросах количества судов и их расположения. Не является ли учреждение целых трех судов слишком сложной задачей в свете бюджетных ограничений? В начале марта 1866 года министр юстиции направил циркуляр руководителям всех губерний, изученных комиссией Стояновского, с просьбой предоставить более подробную информацию об объектах, которые могут быть переоборудованы под здания судов[493]. В циркуляре также запрашивались карты с указанием местоположения предполагаемых судов. Если подходящее здание находилось в государственной собственности, министерство просило сообщить, где будут размещены нынешние арендаторы и сколько будет стоить переоборудование здания; если же речь шла о частной собственности, запрашивалась оценка арендной платы. К зданиям судов предъявлялись высокие требования: помимо приемной для посетителей, они должны были включать два больших зала для проведения гражданских и уголовных процессов и не менее двадцати небольших комнат и кабинетов. Здания должны были быть спроектированы таким образом, чтобы в отдельных помещениях можно было содержать до четырех подсудимых и была возможность избежать общения присяжных с судьями, свидетелями и публикой. Для иллюстрации своих замыслов министерство приложило чертеж образцового здания суда.

На это недавно назначенный казанский губернатор Николай Скарятин поручил главному губернскому инженеру выяснить, сколько зданий в Казани, Чистополе и Чебоксарах соответствует критериям министерства и во сколько обойдется их подготовка и переоборудование[494]. Пока весной и в начале лета 1866 года составлялись карты трех подходящих участков и проекты соответствующих зданий, правительство все же пришло к выводу, что достаточно будет одного окружного суда, расположенного в Казани[495].

Усилия и затраты, которые потребовались для создания этого суда, были огромными. В течение многих лет власти инспектировали различные здания, чтобы найти место для судебной палаты. Так, в марте 1867 года купец Иван Тихонов предложил одно из принадлежащих ему зданий на срок от пяти до десяти лет, запросив за аренду 2500 рублей в год[496]. Переговоры ни к чему не привели. Через два года Министерство юстиции направило казанскому губернатору план и смету, составленные главным архитектором, в которых сообщалось, что окружной суд и судебная палата должны разместиться в бывшем доме казанского вице-губернатора[497]. Чтобы убедиться, что все будет готово к началу следующего года, был выслан авансовый платеж. Но к маю 1870 года здание все еще не было готово, что вынудило власти пойти на еще большие расходы, поскольку теперь им пришлось продлевать договор аренды здания старого уездного суда[498]. Краткосрочные продления были невозможны: владельцев зданий не интересовали бюджетные ограничения правительства, и они не соглашались на срок аренды меньше года[499].

То, что министерство действовало в условиях серьезных ограничений, еще раз подтвердилось в августе 1870 года, когда оно отправило в Казань еще большую сумму денег, попросив губернатора убедиться, что «расходы ни в коем случае не превысят назначенной суммы»[500]. Это было безрезультатно. Вскоре казанские власти попросили о дополнительном займе[501]. Что еще хуже, к лету следующего года министр юстиции решил, что два самых больших зала здания суда должны быть объединены в один[502]. Петербургскому архитектору было поручено перепроектировать центральную часть здания, а судебную палату и вовсе перевели в другое место.

Недавно прибывший сенатор князь Шаховской начал решать вопрос о проведении выездных судебных заседаний. Настаивая на том, что члены суда должны иметь комфортные условия во время поездок в уездные города Казанской губернии, он попросил губернатора помочь ему найти подходящие помещения[503]. Он предупредил губернатора, что суды не смогут оплачивать аренду, так как им не выделяются средства на эти цели, однако это предупреждение расходилось с действительностью. Так, в своем письме губернатору чиновник из уездного города Мамадыш объяснил, что у Министерства юстиции есть выбор: судьи на выездных заседаниях окружного суда могут либо пользоваться одним зданием с мировыми судьями и платить за аренду 130 рублей в год, либо занять все здание, за которое владелец не хочет брать меньше 250 рублей в год (и дополнительно 30 рублей, если здание необходимо отапливать)[504]. В министерстве выбрали наиболее дешевый вариант и арендовали половину здания[505].

Словом, расходы быстро вышли из-под контроля. К началу 1870‐х годов от предложений комиссии Стояновского мало что осталось: не оправдались ни планы по созданию трех окружных судов, ни планы по переоборудованию зданий без существенных затрат. Все предприятие не только обошлось в неожиданно крупную сумму, но и потребовало длительных переговоров с местными собственниками. Россия хоть и была самодержавным государством, но это было государство, испытывавшее хроническую нехватку ресурсов и поэтому часто оказывавшееся в зависимости от собственной экономической элиты. Правительство могло сколько угодно требовать бесплатного предоставления каких-либо услуг, но местные домовладельцы не соглашались даже на бесплатное отопление. То, что ни Казань, ни Симферополь не вошли в число первого десятка открытых окружных судов, не было связано с их удаленностью или культурным многообразием, а было вызвано сугубо практическими соображениями.

В середине 1868 года Государственный совет в Санкт-Петербурге решил ускорить процесс правовых преобразований и наметил пути дальнейшего расширения[506]. Первым на очереди был Одесский судебный округ, в состав которого входила Таврическая губерния. Новые судебные институты и правила судопроизводства должны были быть введены на побережье Черного моря «в первой трети 1869 года»[507]. Хотя в скором времени преобразования планировались еще в одиннадцати губерниях, включая Казанскую, они не считались полностью готовыми к немедленным изменениям. Тем не менее, поскольку в этих губерниях уже были введены недавно созданные органы местного самоуправления (земства), правительством было принято решение о постепенном введении правовых преобразований на их территории. Был учрежден институт мировых судей, избираемых земствами, а старые гражданские и уголовные суды были объединены во временную единую палату уголовного и гражданского суда, сочетающую элементы старого и нового судопроизводства. Затем на втором этапе эта временная палата преобразовывалась в окружной суд. Детали были изложены весной следующего года[508].

В Крыму вопрос о месте расположения нового суда практически не обсуждался[509]. После принятия решения о проведении правовой реформы в Таврической губернии, помимо подготовки необходимой инфраструктуры, сенатору нужно было решить ряд задач: провести обзор существующей судебной системы; проследить за закрытием старых судов; найти способ завершить незаконченные дела; наладить сбор данных о потенциальных присяжных заседателях (поскольку большинство дел должны были рассматриваться судом присяжных).

Ревизия, проведенная сенатором Александром Шахматовым, была быстрой и эффективной. Шахматов – выпускник Императорского училища правоведения в Санкт-Петербурге – был представителем нового поколения юристов. Он более десяти лет работал на сенаторов и в судебных органах различных губерний, прежде чем в начале октября 1868 года, в возрасте 40 лет, был пожалован в звание сенатора[510]. Став ответственным за Одесский судебный округ, он поручил юристам провести отдельные ревизии для каждого окружного суда. Среди этих юристов был и Евстафий Коловрат-Червинский, ответственный за Таврическую губернию и впоследствии ставший первым председателем Симферопольского окружного суда. Новый полномочный представитель сенатора действовал оперативно. Получив 21 октября от своего начальника указание пересмотреть все нерешенные судебные дела «с целью закрытия в начале будущего года [дореформенной] Таврической гражданской палаты», Коловрат-Червинский прибыл в Симферополь 22 ноября, в течение трех недель завершил ревизию, а затем начал вести судебные процессы, чтобы сократить объем накопившихся дел[511]. В марте 1869 года сенатор поручил Коловрату-Червинскому заняться открытием нового суда[512]. После того как в январе Шахматов уже побывал в Симферополе с коротким визитом, чтобы проинспектировать ход работ, он объявил, что хочет вернуться 19 апреля и через три дня торжественно открыть окружной суд[513]. Он также попросил председателя суда позаботиться о том, чтобы внутренняя отделка здания суда была готова к началу судебной деятельности, добавив, что освящение суда может состояться в его присутствии в тот же день.

В целом преобразование судебной системы в Крыму проходило с удивительной легкостью, не в последнюю очередь благодаря сравнительно эффективному управлению. О том, что такая эффективность была далеко не характерна для империи, свидетельствует правительственный циркуляр, разосланный во все губернские управления и юридические учреждения в октябре 1869 года, в котором Министерство внутренних дел жаловалось на «весьма значительное количество указов Правительствующего сената и решений судебных мест», которые не были приведены в исполнение в губерниях[514]. Министерство настаивало на том, что подобная медлительность и небрежность должны быть преодолены. Ответ из Симферополя пришел в течение двух недель – в нем пояснялось, что в Крыму нет такого понятия, как неисполненный указ или судебное решение[515].

«И Я ДЛЯ ГОСПОДИНА ПРОКУРОРА ТРУДИЛСЯ?» ГУБЕРНАТОРЫ, МЕСТНОЕ ОБЩЕСТВО И ВОСПРИЯТИЕ НОВЫХ СУДОВ В КРЫМУ И КАЗАНИ

То, что процесс правовых преобразований в Казани оказался сложнее, было связано не только с вопросами аренды и поиска необходимых средств. Создание института мировых судей во всех уездах Казанской губернии заняло годы. С каким по величине участком мог справиться один мировой судья? Сколько всего таких участков необходимо? По каким дням мировые судьи должны были вызывать истцов, ответчиков и потерпевших? Чтобы найти ответы на эти вопросы, правительство поручило губернской администрации и земствам, разбросанным по всей губернии, определить количество и состав населения, проживающего в каждом селе, городе и уезде[516]. Кроме того, земствам было предложено внести свои предложения по количеству участков в соответствующих регионах и выбрать кандидатов на должность мирового судьи. На переписку по этим вопросам ушла большая часть 1867–1869 годов[517].

В отличие от планомерных преобразований в Симферополе, в Казани изменения казались поспешными. Между решением Государственного совета о проведении ограниченной правовой реформы, принятым в начале марта 1869 года, и созданием в губернии временной единой палаты прошло совсем немного времени. 23 апреля председатель (дореформенного) суда сообщил губернатору Скарятину, что только что получил известие о сроках: старые суды должны быть заменены общей судебной палатой к 15 мая и в тот же день должна пройти присяга мировых судей[518]. В отличие от Крыма, никакого предупреждения со стороны специально уполномоченного сенатора не было. «Немногим более двух недель», – писал Скарятину председатель, имея в виду, что за это время он должен тщательно пересмотреть все существующие в губернии судебные дела[519]. Без помощи губернатора, имевшего доступ к полицейскому и административному ресурсу, эта задача казалась непреодолимой. У Министерства юстиции и его представителей на местах практически не было никого для выполнения подобных задач. Губернатору необходимо было немедленно принять меры по трем направлениям: распорядиться, чтобы уездные суды начали проводить утренние и вечерние заседания даже в нерабочие дни («не исключая и дней субботних»); назначить пять стажеров суда (кандидатов на должности по судебному ведомству), которые должны были провести следующие две недели в поездках и проверках судебных дел по всей Казанской губернии, за что им полагались дорожные расходы и суточные; передать местной полиции, чтобы она помогала членам суда в случае необходимости[520]. Губернатор включился в процесс, и, несмотря на нехватку времени, общая судебная палата была открыта, как и планировалось, 15 мая.

Поскольку Сенат утвердил предложенный Казанью список, новые мировые судьи могли приступить к работе уже на следующий день[521]. Требования к кандидатам были строгими: наличие значительного имущества наряду с полным образованием или, в качестве альтернативы, «не менее трех лет службы преимущественно по судебному ведомству»[522]. В связи с такими требованиями в большинстве уездов было мало потенциальных кандидатов (в Мамадышском уезде, например, только десять жителей соответствовали требованиям, и пятеро из них были избраны)[523]. Когда 15 мая председатель Казанского земства получил известие об утверждении списка, он предложил помещение Казанской городской думы для проведения церемонии присяги судей, назначенной на следующий день. Об этом он сообщил губернатору Скарятину в письме, подчеркнув, что присутствие Скарятина будет для него большой честью[524]. Губернатор согласился и принял участие в церемонии вместе с высокопоставленными представителями православной церкви[525].

Для проведения реформы крымским властям также пришлось рассчитывать на сотрудничество местных элит. Например, было неясно, где провести праздничный обед после открытия суда. В таком маленьком городе, как Симферополь, найти подходящий вариант было непросто. Поэтому таврический губернатор Григорий Жуковский (1856–1871) обратился в Симферопольский городской клуб – ключевое для общественной и экономической элиты учреждение, располагавшееся в здании Дворянского собрания, и попросил совет директоров клуба сообщить, могут ли власти использовать их помещение для проведения столь важного государственного мероприятия[526]. Просьба была услышана. 31 января 1869 года директора клуба сообщили губернатору, что два дня назад они провели голосование по этому вопросу и согласились предоставить помещение клуба в пользование и даже разрешить вход в него по этому случаю лицам, не являющимся членами клуба. Хотя государство и представители элиты успешно сотрудничали в этом вопросе, формальность процедуры говорит о том, что обе стороны знали, что государство не вправе навязывать свою волю, а может лишь просить.

Хотя губернатор Тавриды и участвовал в переписке, касающейся открытия суда, на этом мероприятии хозяином был не он. Для губернатора это был новый и необычный опыт, поэтому сенатор Шахматов счел необходимым действовать осторожно и деликатно. «Губернатора я предлагаю лично пригласить», – писал он Коловрату-Червинскому[527]. Для сравнения, всем остальным местным высокопоставленным лицам и почетным гражданам должны были высылаться одинаковые пригласительные письма. Во многих районах империи отношения между губернаторами и новыми судами были напряженными, поскольку первые не привыкли отчитываться перед судебной властью. Удалось ли Шахматову и Коловрату-Червинскому заставить губернатора Таврической губернии почувствовать себя участником событий или Жуковский действительно приветствовал новый порядок, установить трудно. Так или иначе, губернатор, которому выпала честь произнести первый тост по случаю праздничного обеда, выразил суду свою всестороннюю поддержку:

Итак, господа, осуществилось на самом деле и для Таврической губернии давно и всеми с нетерпением ожидаемое введение судебной реформы. Какое другое событие по важности и глубокому значению может сравниться с этим совершившимся событием? Мы, так сказать, на пороге нового гласного с присяжными суда, с мировым институтом из судей, избранных безразлично всеми сословиями через своих представителей. Мы вступаем в совершенно новый фазис жизни[528].

В своем тосте Коловрат-Червинский был более осторожен. Хотя на улицах Симферополя собрались большие толпы людей, чтобы стать свидетелями открытия суда, невозможно было предсказать, как эти люди в итоге будут относиться к нововведению. Примут ли они новые институты? Он предупреждал:

Затем нам, первым деятелям нового суда в здешнем крае, остается ожидать, что наши начинания и вообще все наши действия будут приняты обществом столь же сочувственно, как оно отнеслось к самой идее судебной реформы[529].

Подобные опасения высказывались и в Казани. Так, исправник Мамадышского уезда предупреждал в 1868 году, что новым судебным органам, особенно мировым судьям, «не будет физической возможности» рассматривать огромное количество дел, которые они, несомненно, получат, а поскольку они не смогут удовлетворить требования населения, «[люди] потеряют веру к новому благому учреждению»[530].

Во время торжественного открытия окружного суда в Казани, который заменил временные суды 8 ноября 1870 года, сенатор Шаховской призвал всех собравшихся к совместной работе:

Затем от имени всего местного судебного ведомства позволяю себе выразить полную надежду на то, что между местным судом и местной администрацией установится искренний и прочный союз, основанный на заботе о государственной пользе и на уважении к закону[531].

В свете напряженных отношений, которые сложились между новыми судами и администрацией при губернаторе Скарятине в 1870‐х годах (см. главу седьмую), акцент сенатора на необходимости такого единения кажется почти пророческим.

За несколько месяцев до открытия окружного суда Скарятин уже жаловался прибывшему в Казань незадолго до этого Анатолию Кони, первому прокурору суда, что новые юристы не проявляют к нему должного уважения. Министр юстиции лично предупредил Кони, который впоследствии стал одним из самых известных юристов империи, что ему будет очень трудно со Скарятиным: «Ему новый суд будет поперек горла»[532]. Действительно, Кони обнаружил, что губернатор возмущен тем, что новые юристы стоят выше него и «его» полиции: «И я для господина прокурора трудился? – недоверчиво спросил он. – Какой же я после этого начальник губернии?»[533] Летом 1870 года он сообщил молодому Кони, что после года работы временной судебной палаты он готов уйти в отставку. И он сам, и местная администрация уже устали от новых независимых юристов, которые отказывались выполнять их приказы, вместо этого выдвигая свои собственные требования.

Хотя губернатор и передумал подавать в отставку, он был единственным неюристом, принявшим участие в праздничном обеде после церемонии открытия суда в ноябре 1870 года. Как оказалось, юристам пришлось платить за обед из своего кармана, поскольку местная элита не стала оплачивать расходы:

Обед этот устроен был членами судебного ведомства на собственный счет. Городское сообщество, столь тароватое в других случаях, на этот раз не заблагорассудило почтить обедом открытие новых судов[534].

Мемуары А. Ф. Кони подтверждают, что казанское общество тяжело воспринимало рвение и увлеченность тех, кто работал в новых судах. Несколько человек выразили ему свое удивление, когда увидели, что в кабинетах здания суда после полуночи горит свет: «Им было неведомо и непонятно то восторженное настроение, с которым молодые судебные деятели приступали к святому делу реформы»[535].

Однако помимо некоторого идеализма, юристы имели и материальные причины для участия в этом «святом деле». Поскольку реформированная судебная система открывала возможности для карьерного роста, такие города, как Казань, привлекали молодых юристов. Бывший городской голова Казани, Дьяченко, который впервые приехал в Казань еще молодым юристом и принял участие в подготовке нового суда, вспоминал, что после завершения реформы все вакансии в Казанском окружном суде были немедленно заполнены[536]. Это сильно огорчило Дьяченко: в то время у него не было связей в Казани, и поэтому накануне открытия он не мог рассчитывать на работу в новом суде. И все же удача была на его стороне. Назначенный председателем гражданского отделения судебной палаты известный харьковский юрист Андрей Ильяшенко не смог вовремя приехать в город, и после того, как он до полуночи не успел сообщить телеграммой имя своего будущего секретаря, Дьяченко был назначен на эту должность.

В Казани и Симферополе многие были в восторге от новой судебной системы. Скептицизм старой элиты, включая губернатора Скарятина и высшие эшелоны казанского общества, мало что мог изменить. Церемонии открытия превратились в праздничные общественные мероприятия, а вскоре и сами судебные заседания приобрели огромную популярность. Публичные обсуждения частной жизни людей и риторические перепалки между обвинением и защитой являлись отличным театрализованным развлечением, часто вызывавшим эмоциональный отклик у зрителей[537]. То, что дворяне, мещане и крестьяне были равны перед судом, особенно способствовало массовой популярности заседаний, поскольку жизнь людей из высшего общества и местных знаменитостей вдруг оказывалась достоянием широкой публики.

Когда 12 июля 1869 года новая (временная) палата собралась на свое первое заседание, в главном зале суда Казани не было свободных мест[538]. В последующие месяцы и годы уголовные процессы были особенно любимы публикой. В сентябре 1869 года местная пресса сообщила, что зал суда был переполнен на каждом из предыдущих заседаний по уголовным делам[539]. Вход в зал по билетам происходил не только в особых случаях, таких как процесс Засулич в Санкт-Петербурге, но и при рассмотрении множества обычных дел в провинциальных городах. Например, на процесс, где дворянин обвинялся в убийстве армейского офицера низшего ранга, «стремились в суд массы для получения входных билетов на заседание» и «успевшие в том совершенно наполнили зал»[540]. Такой интерес и спрос не ограничивался зрелищными процессами. Посещение суда стало общественным мероприятием. По свидетельству В. Р. Завадского, служившего помощником прокурора Казанской судебной палаты с 1870 по 1873 год, люди заполняли даже коридоры, а в некоторых случаях приходилось ставить дополнительные кресла непосредственно рядом с обвиняемыми[541].

В этой обстановке люди, не теряя времени, обращались с исками в новые судебные инстанции, в том числе и к мировым судьям. Как было отмечено в одной из главных казанских газет, «дня через два после вступления судей в должность [люди] начали к ним обращаться за разбирательством»[542]. Что касается судебных следователей, то поначалу казалось, что они оправдывают народный интерес. Когда Кони провел ревизию судебных следователей после первого года работы, он обнаружил, что в основном это были «добросовестные, знающие и трудолюбивые» люди; во всей Казанской губернии пришлось уволить только двоих[543]. К тому времени должность судебного следователя стала настолько привлекательна, что Кони даже был вынужден сократить одного компетентного следователя, чтобы отдать эту должность кандидату, поддержанному петербургскими покровителями[544].

Интерес к новым судам быстро распространился и за пределы губернских центров. Жители небольших городов и деревень обычно узнавали новости на рынке или через волостную администрацию. Владевшие грамотой зачитывали публичные объявления и важнейшие новости в волостном центре[545]. В 1860‐х годах российская пресса существенно расширила свой охват. Подробное освещение судебных заседаний вызывало у читателей интерес. Некоторые исследователи утверждают, что освещение процессов в пореформенных судах позволяло читателям участвовать в судебных разбирательствах будто бы в роли присяжных и самим устанавливать для себя критерии справедливости[546]. Что еще важнее, в результате судебной реформы население стало принимать большее участие в работе судов, а жители сел и пригородов начали регулярнее взаимодействовать с правовой системой. В то же время через мировых судей, которые избирались земскими собраниями и к которым многие крестьяне относились скептически, проходил нескончаемый поток дел – часто жаловались, что дел было слишком много, – а большинство крестьян были включены в списки присяжных заседателей. С годами многим сельским жителям довелось отстаивать свои интересы в суде или служить в качестве присяжных.

Подобное участие населения было обусловлено не только новыми обязанностями, но и более широким спектром возможностей. В Казани и Симферополе окружной суд заседал на регулярной основе, проводя ежемесячные сессии продолжительностью от восьми до двенадцати дней, в ходе каждой рассматривалось приблизительно тридцать уголовных и гражданских дел. Новые суды заседали не только в отделанных внушительных залах губернских центров; были созданы специальные подразделения, занимавшиеся одним или двумя уездами, подведомственными окружному суду, и судья, известный как «член суда по… уезду», регулярно проводил выездные сессии («выезды») в уездах, находящихся в его ведении. Поскольку деньги на проезд и проживание по умолчанию не выделялись, судьи должны были подавать заявление на каждое выездное заседание. Это была формализованная бумага, в которой они использовали установленную формулировку, обосновывая свои поездки «отдаленност<ью> места жительства сторон и свидетелей».

В большинстве случаев выезды длились одну-две недели, но в наиболее отдаленных регионах проводились и более длительные заседания – до месяца. Например, в 1884 году Министерство юстиции было проинформировано о том, что за предыдущие два года в Казани состоялось 20 заседаний суда присяжных, в то время как в небольших уездных городах губернии было проведено 65 заседаний[547]. В крупных уездах, таких как Чистопольский, ежегодно проводилось от трех до четырех продолжительных заседаний окружного суда[548]. В Крыму выездные сессии проходили даже за пределами уездных столиц, например в купеческих городах Бахчисарай и Карасубазар[549]. Зафиксированы также регулярные поездки в села, иногда в несколько сел в один и тот же день[550].

Размах таких выездов не оставался незамеченным, и некоторые небольшие города даже специально просили судей включить их в список посещаемых в ходе выезда населенных пунктов или вообще изменить маршрут. Менее чем через год после открытия Симферопольского окружного суда большое количество жителей Армянского Базара, небольшого городка в северо-западных степях недалеко от уездной столицы и Перекопского перешейка[551], направили запрос в окружной суд. Письмо подписали около восьмидесяти человек, подавляющее большинство из которых были армянами[552]. От имени всех жителей Армянского Базара они просили, чтобы в будущем заседания суда проводились в их городе, а не в столице уезда[553]. Просьба была отправлена всего через день после того, как в Перекопе завершилась длительная выездная сессия, продолжавшаяся почти три недели. Во время сессии у выездных судей возникли трудности с поиском жилья и подходящих помещений для проведения судебных заседаний. В итоге с них взяли 137 рублей за неудобное помещение, а местное земство отказалось покрыть расходы[554]. Узнав об этом, купцы Армянского Базара решили воспользоваться случаем. Они сформулировали свою просьбу в нравственных категориях, критикуя перекопское «общество» и утверждая, что хотят «смыть пятно несочувствия к Новому Суду»[555]. Затем они выступили с заманчивым предложением: если суд решит в будущем проводить заседания в Армянском Базаре, то они не только предоставят сухие и удобные помещения как суду, так и судьям на время заседаний, но и сделают это бесплатно[556].

Вряд ли этот поступок был проявлением альтруизма. Учитывая напряженность переговоров по поводу арендной платы в Казани и других городах, маловероятно, что купцы Армянского Базара добровольно отказались от доходов в угоду государству. Тем не менее, как жители одного из ключевых торговых центров Крыма, они, несомненно, видели преимущество в регулярных визитах независимого суда. Судебная реформа породила надежды и ожидания, и теперь люди хотели лицезреть обещанные результаты своими глазами. Просьба была удовлетворена. 2 сентября 1870 года Симферопольский окружной суд постановил провести следующую выездную сессию по Перекопскому уезду в Армянском Базаре[557].

ПЕРВЫЕ ТРУДНОСТИ

Хотя у новых судов и было немало сторонников, они столкнулись с рядом трудностей. Идея быстрого преобразования правовой системы была привлекательной, но ее осуществление оказалось довольно сложным.

Начнем с того, что, несмотря на решительность, с которой проводились реформы, переход от старой системы к новой был совсем не таким гладким, как надеялись реформаторы. Ревизия, проведенная Кони осенью 1870 года, зафиксировала задержки и упущения в работе дореформенной судебной системы Казанской губернии, например дела об убийствах, о которых забывали после того, как подозреваемых брали под стражу несколькими годами ранее[558]. В Крыму также были обнаружены уголовные дела, которые дореформенные суды сперва рассматривали в течение 15 лет, а затем приговаривали обвиняемых к ссылке и каторжным работам, хотя доказательств их вины практически не было[559]. Одной из задач нового суда было рассмотрение таких дел и отмена несправедливых приговоров. Хотя в последующие годы подобных нарушений стало меньше, они не исчезли. Отчасти причиной тому была сохраняющаяся разнородность административных и судебных учреждений и, как следствие, неопределенность в вопросах юрисдикции.

В качестве примера можно привести дело татарского преступника Хисамутдина Мукаева. В апреле 1870 года администрация Казанского военного округа обратилась к губернатору с просьбой разобраться в этом деле. В администрации интересовались, где и как следует предать суду бежавшего с каторги Мукаева. В ответ губернаторская канцелярия начала расследование[560]. Выяснилось, что в 1857 году дореформенная Казанская палата уголовного суда приговорила Мукаева за вооруженный грабеж к 70 ударам плетьми, клеймению и 12 годам каторжных работ в Сибири[561]. Однако по пути к месту заключения Мукаеву удалось бежать. Вернувшись в родные края, он снова был пойман в 1859–1860 годах[562]. Его поместили под стражу в тюрьму, где он находился последующие десять лет. Узнав о деле в 1870 году, губернаторская канцелярия постановила, что Мукаева как беглеца должен судить военный суд. Военной администрации было рекомендовано немедленно разобраться в деле, при этом подчеркивалось, что Мукаев находился под стражей уже 11 лет[563]. Однако окружной суд заявил, что дело находится в его юрисдикции, поскольку Мукаев обвиняется не только в бегстве, но и в поджоге, грабеже и конокрадстве. В результате дело было передано на рассмотрение суда присяжных, который состоялся лишь в 1873 году[564]. Таким образом, институциональная реформа, неопределенность судебной юрисдикции и отсутствие межведомственных контактов привели к тому, что обвиняемый просидел под стражей в общей сложности 14 лет.

Эти и другие трудности периода правовых преобразований стали предметом обсуждения в юридических журналах и специализированных газетах. Один из таких докладов был опубликован в конце 1860-х – начале 1870‐х годов в газете «Судебный вестник», где обсуждались проблемы правовых изменений. Эта либеральная газета, издававшаяся под эгидой Министерства юстиции с 1866 года и редактором которой в 1868–1871 годах был бывший казанский профессор права Чебышев-Дмитриев, получала множество отчетов от практикующих на местах юристов, в том числе и от начинающих мировых судей. Один из таких отчетов был составлен в сентябре 1869 года ученым Илиодором Износковым, который тремя месяцами ранее стал мировым судьей в Казани[565]. Он рассказал читателям о большом количестве старых, нерешенных дел, которые были начаты за пять-восемь лет до этого и затянулись из‐за неверной классификации дел в старой судебной системе. Приводя различные примеры, Износков жаловался на то, что был вынужден пересылать более половины дел, направленных ему, в другие инстанции.

В какой-то степени такая практика сохранялась на протяжении последней трети XIX века. И все же к середине 1880‐х годов между окружными судами и мировыми судьями сложилось четкое разделение труда: из 1317 дел, которые пришлось рассматривать крымским следователям в 1885 году, 80% было передано в Симферопольский окружной суд, 15% – мировым судьям и лишь 5% – были рассмотрены иначе, включая отказ в принятии дела к рассмотрению[566]. В Симферополе и Бахчисарае эти показатели составили 77, 20 и 3% соответственно[567]. Другими словами, подавляющее большинство людей, заявивших о преступлении или обратившихся в суд с иском, могли быть уверены, что их дела будут рассмотрены одним из новых судебных учреждений.

Тем не менее отдельные отчеты из зала суда также свидетельствуют о том, что такое разделение полномочий не всегда означало, что дела распределялись правильно. Например, журналист, освещавший выездное заседание Симферопольского окружного суда в Ялте в 1891 году, не смог скрыть своего раздражения, когда увидел, что присяжные должны были рассматривать дело человека, обвиняемого в краже пиджака и двух рубашек[568]. Для него это было следствием небрежности и существующей системы доверия между различными судебными чиновниками, которая позволила передать это мелкое дело от следователя к прокурору, затем в судебную палату и далее в окружной суд, не перепроверив, подлежит ли оно рассмотрению судом присяжных.

Аналогично отдельные мировые судьи подвергались критике за бездействие и юридические ошибки. Одна казанская газета привела в пример следующий случай из одного из сельских районов Казанской губернии: купец обманул рабочего-татарина, заплатив ему меньше первоначально оговоренной суммы; татарин попытался обратиться за помощью, но мирового судьи в городе не оказалось. Газета использовала этот случай, чтобы указать на то, что данный судья известен своим частым и длительным отсутствием и что такая халатность подрывает репутацию судебной системы в целом[569]. Подобным же образом петербургский еженедельник «Неделя» подверг критике татарского мирового судью по фамилии Ахтямов, избранного годом ранее в Уфимской губернии, за то, что он редко появляется в своем сельском участке, даже в дни суда: «[Он] бывает там только налетом, раз-два в месяц, как метеор», – вынуждая тем самым участников спора и свидетелей, которых он вызвал, ждать по несколько дней[570]. Далее в газете подчеркивалось, что, хотя губернский съезд мировых судей выявил несколько ошибок Ахтямова и по мере возможности устранил их, у жителей его уезда мало надежды на «правый и милостивый» суд – явная отсылка к языку судебной реформы.

Однако этот пример не просто иллюстрация судейской халатности. «Неделя» признала, что прежние судьи были смещены со своих постов годом ранее в результате ротации членов местного земского собрания; как и другие судьи, Ахтямов был выдвинут и избран группой, получившей большинство мест. Таким образом, это дело не столько свидетельствовало о недостатках одного судебного чиновника, сколько подчеркивало, что должность мирового судьи была завидной, а институт мировых судей – переплетен с местной политикой. Более того, не ясно, были ли у «Недели» скрытые намерения. Через несколько дней после публикации статьи эстафету подхватила газета «Терджиман» в Крыму. Делая акцент на татарской фамилии судьи, Гаспыралы выбрал заголовок «Судья Ахтямов»[571]. Однако гораздо важнее то, что в этой небольшой заметке был поднят острейший вопрос: обоснованы ли утверждения «Недели» о судейской непригодности Ахтямова или же источник газеты в Уфе просто отражает интересы стороны, потерпевшей поражение на предыдущих земских выборах. Так или иначе, подобные статьи показывают, что публикуемые обвинения в недобросовестной работе нельзя воспринимать как свидетельство несовершенства системы, поскольку они также могли быть использованы в качестве инструментов борьбы за местную власть.

Безусловно, в новой правовой системе встречались и некомпетентные чиновники, однако единичные сообщения о судебных ошибках были бы слабым основанием для утверждения, что безразличие и халатность являлись скорее правилом, чем исключением. Действительно, новым судам было трудно найти сотрудников, которые бы не допускали ошибок, по крайней мере на первых порах. Юридические факультеты российских университетов начали расширяться только в 1860‐х годах, и к тому времени, когда новые суды были готовы к работе, университеты еще не могли удовлетворить спрос на профессиональных юристов. Нехватка квалифицированных кадров сказывалась на некоторых областях юридической профессии сильнее, чем на других. К 1870 году был заметен значительный прогресс в подготовке судей и прокуроров: около 75% из них имели дипломы либо Императорского училища правоведения, либо университета[572]. В то же время большинство судебных палат по-прежнему страдало от нехватки присяжных поверенных, игравших ключевую роль в новой судебной системе, поскольку они защищали обвиняемых в уголовных делах и представляли интересы истцов в гражданских спорах. Проблема стояла особенно остро за пределами крупных городов империи. В связи с этим в августе 1869 года Министерство юстиции разослало во все судебные учреждения циркуляр, в котором отмечался «крайний недостаток» присяжных поверенных в губерниях[573]. Отчасти проблема заключалась в том, что те, кто отвечал критериям для получения статуса присяжного поверенного, как правило, подавали на регистрацию в Санкт-Петербург, поэтому министерство предложило снизить барьеры для получения адвокатского статуса в губерниях и запросило по данному вопросу мнение окружных судов.

Ответ из Симферополя подтвердил опасения министерства. Председатель суда писал: «В виду того, что в настоящее время при многих провинциальных Окружных судах (в том числе и в Симферополе) вовсе нет присяжных поверенных <…> всякая мера, могущая способствовать образованию сословия присяжных поверенных, должна быть принята с благодарностью»[574]. Лишь появление адвокатов могло помешать местному населению прибегать к услугам законных представителей старого порядка (ходатаев)[575]. Для иллюстрации серьезности проблемы председатель пояснил, что большинство прошений и исков в Симферополе по-прежнему подают «отставные чиновники» и «полуграмотные канцелярские служители, инородцы и иностранцы (молдавские и турецкие подданые) недостаточного ознакомления с русским языком»[576]. Многие из этих лиц, по его мнению, «незнанием дела наносят ущерб своим вверителям и положительный вред судебной реформе». Исходя из этого, он предложил ввести новые правила аккредитации юристов: после истечения срока действия их разрешения на ведение дел предлагать свои услуги могли только те, кто был официально утвержден окружным судом[577].

Судебные работники, назначенные в Симферопольский окружной суд, отражали как чаяния, так и трудности, стоявшие перед новыми судами. Двое из четырех следователей, получивших работу в Симферопольском уезде, окончили университетские курсы по «восточным языкам», под которыми, как правило, подразумевались тюркские и кавказские языки Российской империи: один из них учился в Одессе, другой – в Лазаревском институте в Москве[578]. Коловрат-Червинский, два его помощника, два судьи и один из следователей получили юридическое образование: в университете, в Императорском училище правоведения или в специализированном Демидовском лицее в Ярославле. Остальные четырнадцать судей и следователей нового суда были хорошо образованы, но не обязательно являлись специалистами в области права: пятеро получили общее образование в Ришельевском лицее в Одессе (который в 1865 году стал Новороссийским Императорским университетом) или прошли курсы обучения по другим специальностям. Двое следователей изучали математику и физику в Москве[579]. Один из них так затягивал рассмотрение дел, что суд был вынужден поручить часть его работы кандидату на судебные должности[580]. При этом в Симферополе набрать юристов было сложнее, чем в Казани. Отсутствие университета и плохая репутация города изначально работали против крымской столицы.

В Казани проблемы, связанные с нехваткой квалифицированных кадров, носили иной характер. Несмотря на наличие студентов-юристов, которые могли бы заполнить вакантные места, выпускники университета не имели необходимого опыта. Так, например, на долгожданном первом заседании нового суда обвиняемых защищали два юриста, только что окончившие курсы в Императорском училище правоведения и Казанском университете и никогда ранее не участвовавшие в судебных процессах[581]. На выездных сессиях судов даже десять лет спустя в качестве защитников выступали только кандидаты на судебные должности[582].

Помимо проблем юрисдикции и первоначальной нехватки кадров, институт присяжных послужил мишенью для нападок на судебную реформу со стороны консерваторов[583]. Фактически присяжные и их решения использовались как иллюстрация недостатков и даже провала новой судебной системы. Тем не менее анализ эволюции института присяжных и их роли в региональной перспективе подтверждает тот факт, что, хотя новая правовая система изначально столкнулась со множеством проблем, постепенно она стала функционировать стабильно, добросовестно и зачастую очень эффективно. О том, что первые годы пореформенной судебной практики представляли собой период проб и ошибок, свидетельствует состав списков присяжных заседателей. Казанские архивные записи показывают, что составление списков происходило по одной и той же схеме: каждый год временные земские комиссии, специально созданные для этой цели в каждом из уездов, отправляли предварительные списки кандидатов в присяжные заседатели в губернаторскую канцелярию, где в них вносились поправки и вопросы[584]. Затем временным комиссиям предлагалось прислать обновленный вариант своих списков с разъяснением открытых вопросов. После того как губернатор заявлял, что у него больше нет возражений, списки лиц, которых можно призвать на службу, направлялись в окружной суд и публиковались в местных газетах.

Когда осенью 1869 года планировалось ввести суды присяжных, губернаторская канцелярия тщательно проверила списки кандидатов. Список никак не мог быть утвержден. Кроме всего прочего, в нем не было ни указания возраста, ни сведений о наличии судимостей, ни упоминания о том, как долго кандидаты проживали в своем уезде, ни информации о том, на каком основании (должности, имущество и т. д.) отдельные крестьяне и городские обыватели могли претендовать на место в суде присяжных[585]. Возвращая список составителям, канцелярия констатировала, что без дополнительных сведений о присяжных заседателях она не может ни проверить предложенные фамилии, ни высказать какое-либо мнение о праве этих людей на службу. Временные комиссии столкнулись с еще большим объемом работы. О том, что они только начинали осваивать законодательную базу, свидетельствует список критериев для присяжных, переданный в канцелярию: над положением о том, что присяжные должны быть «православного вероисповедания», кто-то поспешно добавил слова «и другие», неуклюже пытаясь исправить факт отсутствия такого предписания[586].

Действительно, в списках оказалось значительное число представителей этнических и религиозных меньшинств. Заметив это, канцелярия сочла необходимым напомнить комиссии, что, согласно статье 82 судебной реформы, только тот, кто «знает русский язык», имеет право быть присяжным[587]. Поскольку ответ комиссии на это замечание в архивах не сохранился, мы не знаем, сколько татар, чувашей и представителей других меньшинств было ошибочно внесено в этот список. Однако в 1871 году временная комиссия в Чистопольском уезде, где проживало многочисленное татарское население, на такое же напоминание ответила, что, разумеется, были включены только русскоязычные татары (все еще немалое число)[588].

Со временем новые правила стали более широко известны. Это отразилось и в уменьшении объема переписки между комиссией и губернаторской канцелярией. Если в 1869 году канцелярия, по сути, велела временной комиссии составить совершенно новый список, то к 1872 году количество замеченных нарушений сократилось[589]. К концу десятилетия общий объем корреспонденции о составе судов присяжных в Казанской губернии, который за все предыдущие годы занимал более ста страниц, сократился до 38 страниц, а губернатор теперь критиковал только чистопольский список за неполную информацию о профессии и имуществе некоторых из кандидатов[590].

Также и другие наблюдения в Крыму и Казани ставят под сомнение распространенные критические замечания в адрес судов присяжных. В то же время многие присяжные воспринимали свою службу как тяжкое бремя. Один присяжный из Казани писал о своей первой службе в начале 1870‐х годов:

…торговые люди жаловались, что по их коммерческим делам должность присяжного для них вовсе неподходящая, отрывает от дела, что они без того несут службу общественную, вообще заявляли, что хорошо было бы так или иначе от нее избавиться. Тоже высказывали и мастеровые. Крестьяне же говорили, что проживаться-то в городе им накладно, что они тут не причем и ничего не смыслят…[591]

Конечно, люди жаловались, потому что работа в суде присяжных стоила им времени и денег, но это не оказывало существенного негативного влияния на деятельность судов. После того как жалобы были высказаны, присяжные приступали к делу. В конце своего рассказа тот же казанский присяжный констатировал следующее:

Все наши сослуживцы, из которых некоторые, как мы говорили, вначале не прочь были избавиться от службы, но, раз принявши присягу, добросовестно относились к своим обязанностям; даже крестьяне перестали дичиться и впоследствии свободно высказывали свое мнение.

Жалобы не следует путать с бойкотами. Что же касается людей, которым удалось обойти службу в суде присяжных?

Некоторые (обычно богатые и влиятельные) люди предъявляли медицинские справки или просто давали взятки, чтобы избежать службы – подобные случаи встречались и в Крыму, и в Казани[592]. Писавшие о неявке присяжных заседателей критики склонны были преувеличивать проблему. Отвечая на просьбу Сената прокомментировать проблему отложенных заседаний суда присяжных, в 1884 году глава Казанского окружного суда дал двусмысленный ответ[593]. Сначала он объяснил, что проблема гораздо менее острая, чем принято считать. За два предшествующих года число присяжных, не явившихся на судебное заседание в Казани, никогда не превышало шести (из 36 присяжных)[594]. Случаев, когда судебные заседания приходилось откладывать из‐за отсутствия присяжных заседателей, было «чрезвычайно мало»[595]. Во-вторых, он отметил, что, по его опыту, такие неявки были связаны не столько с отказом от службы, сколько с небрежной работой временных комиссий, которые продолжали вносить в списки физически и психически нездоровых людей или тех, кто был ранее судим[596]. Эти наблюдения он считал возможными применить не только к Казани, характеризуя местный суд как «суд 2‐го разряда, поставленный почти в те же условия деятельности, в которых находится и большая часть остальных судов Империи»[597].

Отчеты из Казани и Симферополя также ставят под сомнение предположение, что стремление населения уклониться от участия в суде присяжных привело к тому, что присяжные в основном состояли из крестьян, которые, не понимая юридических понятий, придерживались собственного правового сознания и по большей части оправдывали преступников. В Крыму процент присяжных крестьян был невелик. К середине 1880‐х годов доля крестьян составляла около 50% присяжных заседателей лишь в Перекопе; во всех остальных частях полуострова она составляла треть и меньше[598]. В Симферопольском уезде большинство присяжных заседателей состояло из мещан, купцов или чиновников; только 39 человек из 601 потенциального присяжного заседателя уезда в 1883 году принадлежали к крестьянскому сословию[599].

Более того, предположение, что крестьяне были более милосердны, не подтверждается данными из регионов. Глава Казанского окружного суда доложил Сенату о своем впечатлении, будто за пределами городов судебные приговоры, как правило, более суровые. На самом деле приговоров присяжных крестьян порой боялись настолько, что адвокаты защиты часто ходатайствовали об отложении дела, когда присяжные не присутствовали в полном составе (в надежде, что в следующий раз явятся более образованные и милосердные присяжные)[600]. То, что это было не только частное мнение, подтверждается данными окружного суда. Например, в 1877 году самый низкий процент оправдательных приговоров в Казанской губернии был в Спасском, Тетюшском и Мамадышском уездах (15, 16 и 17% соответственно)[601]. Напротив, три самых высоких показателя оправдательных приговоров в губернии были зафиксированы на заседаниях в городе Казани: февральская и декабрьская сессии окружного суда закончились 42% оправдательных приговоров, а июльская сессия дала поразительный результат – 51%[602]. Хотя точные цифры по другим годам разнятся, общая тенденция остается неизменной: чем ближе к городу, тем больше шансов получить более мягкий приговор. Так, решение оправдать того или иного обвиняемого имело мало общего с юридическим невежеством; скорее это было сознательным действием.

Выездные заседания стали еще одним камнем преткновения. Несмотря на то что идея выезда суда туда, где он был нужен, приветствовалась как потенциальными тяжущимися (вспомним купцов Армянского Базара), так и юристами, ее реализация оказалась сопряжена с трудностями. Судебные выезды не только сопровождались расходами на проезд и проживание, но и требовали привлечения дополнительного персонала. Оказалось, например, что некому охранять подсудимых во время выездных сессий[603]. Когда Министерство юстиции в циркуляре обратилось к окружным судам с вопросом, как решить эту проблему, глава Симферопольского суда признался, что неофициально полагается на воинских часовых.

В Санкт-Петербурге возникли дополнительные вопросы по поводу делопроизводства. В 1872 году Министерство юстиции приняло новые правила о том, когда и как подавать отчеты о выездных сессиях, приложив к правилам форму с десятью вопросами, которую с 1 января 1873 года должен был заполнять каждый окружной суд[604]. Информация должна была представляться в министерство каждые шесть месяцев и содержать сведения о месте и продолжительности заседаний, имена членов суда, присутствовавших на них, и результаты рассмотрения дел (обвинительные, оправдательные и смешанные приговоры, а также причины отсрочки рассмотрения дел). Данные из архива окружного суда свидетельствуют о том, что эти формуляры действительно были введены и использовались (см. ил. 1)[605]. Тем не менее в последующие десятилетия отчетность продолжала носить бессистемный характер, даже в рамках юрисдикции одного и того же суда. Например, к концу XIX века судья Симферопольского уезда указывал только номера гражданских и уголовных дел, в то время как его коллега из Евпаторийского уезда записывал имена всех сторон, а также пункты обвинения (в уголовных делах) или предметы исков (в гражданских делах).

Ил. 1. В данном документе представлены данные сессии в Чистопольском уезде, состоявшейся 3–17 декабря 1877 года. Источник: НАРТ. Ф. 41. Оп. 1. Д. 244. Л. 70

Условия работы выездных судов и присяжных характеризовались как сложные во многих регионах империи[606]. Хотя подробные описания выездных сессий в Крыму и Казани в архивах не сохранились, материально-техническое обеспечение было в целом сопоставимым на значительной территории Европейской России. В своих неопубликованных воспоминаниях молодой юрист Сергей Городецкий описал следующий порядок своих регулярных поездок в маленький городок Тотьма, расположенный примерно в 215 километрах к северо-востоку от Вологды, в 1890‐х годах:

Остановились, по обыкновению, всем составом в лучшей местной гостинице Киренкова. Председатель, как всегда, занял № 1, а мы – канцелярия и кандидаты – ютились на последнем этаже в более дешевых[607].

То, что такие условия проживания были типичными, связано с бюджетом окружных судов и регламентом проведения выездов. На каждую выездную сессию ответственному отделу выдавалось пособие на проживание («квартирные деньги»), на питание («суточные деньги») и проезд («прогонные деньги»). Размер пособия зависел от должности: судьи получали в три-четыре раза больше денег на оплату проживания, чем сотрудники канцелярии[608].

Окружные суды старались проводить выездные заседания в городах, где имелись подходящие условия. Однако эти усилия иногда оказывались тщетными, как мы видели в случае с Перекопом в Крыму. В Казани один из судей выездной сессии подал жалобу в окружной суд на условия в Мамадыше в 1879 году, объяснив, что суд платил существенную арендную плату за проведение заседаний в здании, где размещались мировые судьи, владелец которого отказался провести в нем уборку или оборудовать необходимой мебелью[609]. В своей жалобе он добавил, что это отсутствие содействия заставило его обратиться к местному депутату, который заверил его, что земство выделит средства на ремонт здания.

Хотя нет сомнений в том, что выездные суды сталкивались с трудностями – от нехватки персонала и средств до неприспособленных зданий, не говоря уже о трудностях передвижения по немощеным дорогам, – количество подобных отчетов в архивах Казани и Симферополя невелико. И юристы, и тяжущиеся привыкали к существующим условиям и приспосабливались к ним, как могли. Не стоит, однако, из‐за небольшого количества жалоб полагать, что все шло гладко, но и не следует делать преждевременных выводов о том, что условия в целом были невыносимыми и что выездные суды оказались несостоятельными из‐за того, что некоторые юристы жаловались на грязь и холод в провинции. В более отдаленных регионах, таких как Сибирь, ситуация отличалась, и недавнее исследование Евгения Крестьянникова показало, что выездные суды оставались в основном недоступными и малоэффективными, а «система мобильного правосудия создавала впечатление, что судебная власть была чем-то скорее воображаемым, чем реальным»[610].

В целом самой большой проблемой было найти компромисс между постоянно растущим количеством дел и существующими финансовыми ограничениями. При всем энтузиазме молодых юристов денег на покрытие необходимых кадровых и материальных нужд просто не хватало. Для правительства, однако, важным являлась степень неразрешенности проблем, а не их наличие. Так, положение дел в Крыму и Казани выглядело из Петербурга достаточно благоприятным. Принятое в апреле 1871 года решение увеличить число юристов, работающих в Одесском и Полтавском окружных судах, и сократить число юристов и работников канцелярии в Крыму показывает, что Министерство юстиции отметило, что, в частности, Симферопольский окружной суд работает без серьезных проблем, возможно, даже не на полную мощность: с 1 мая Симферополь лишился одного заместителя председателя суда, трех судей, одного секретаря и двух помощников секретарей[611].

Данная мера свидетельствует о расхождении между представлениями на местном и правительственном уровнях. Коловрат-Червинский, глава Симферопольского окружного суда, немедленно выступил против этого решения. В письме в Санкт-Петербург он описал министерству конкретные проблемы и трудности, с которыми столкнулся суд в Крыму, и попросил отменить это решение[612]. Он отметил, что, хотя новый Симферопольский суд имеет среднюю нагрузку, он сталкивается с рядом местных особенностей, которые, по мнению Коловрат-Червинского, затягивают решение дел[613]. Татарская эмиграция, незаконный захват земли и отсутствие территориального разграничения на полуострове создавали бесконечные поводы для гражданских споров, которые составляли большую часть дел в Крыму (в то время как в большинстве окружных судов Российской империи в основном рассматривались уголовные, а не гражданские дела). В процессах часто участвовали люди, не говорившие по-русски, и им требовались переводчики. Кроме того, суд проводил много выездных заседаний, которые дорого обходились, отнимали много времени и обычно оставляли одно судебное отделение в половинном составе на длительный период времени[614].

Коловрат-Червинский также отметил, что, хотя министерство упразднило целый судебный отдел, территория и количество рассматриваемых дел остались неизменными. В этих условиях необходимо восстановить полный объем средств, выделяемых на проведение выездных заседаний (которые были сокращены с 10 000 до 7000 рублей). Хотя председатель заверил министерство, что местные юристы будут работать изо всех сил, чтобы избежать будущих задержек, он также отметил, что не знает, насколько это реально. Лучшей гарантией против накапливания дел было бы увеличение числа судей и заместителей секретарей. Таким образом, Коловрат-Червинский не только попросил отменить сокращения, но и запросил дополнительные ресурсы. Как и Кишиневскому окружному суду, утверждал он, Симферополю нужны деньги на постоянного переводчика, поскольку эту узкоспециализированную задачу временно выполняют кандидаты на судебные должности[615].

Обращение председателя не дало результатов. Кроме того что был выдан небольшой кредит, позволивший Симферопольскому окружному суду расплатиться с бывшими сотрудниками, в течение двух с половиной лет ничего не происходило. Наконец, в январе 1874 года в суд пришло сообщение, что замечания Коловрат-Червинского в свое время показались министерству преждевременными[616]. Однако теперь пришло время сделать выводы о результатах сокращений. Были ли они столь негативными, как предсказывал председатель? Новый председатель сразу же ответил, что предыдущие два года доказали правоту его предшественника[617]. Количество дел выросло с 920 гражданских и 189 уголовных дел в 1872 году до 1327 гражданских и 285 уголовных дел в 1873 году, что привело к резкому увеличению числа нерешенных дел[618]. Сократившийся бюджет не мог покрыть расходы. Как правило, суд был вынужден урезать средства, выделенные на следующий год, но такая практика не позволяла суду сбалансировать собственный бюджет. Это происходило несмотря на то, что количество секретарей было ниже необходимого, а судьи занимались канцелярской работой и даже оплачивали подготовку помещений во время выездных заседаний[619]. Требования по оплате труда переводчиков и религиозных сановников также не могли быть удовлетворены.

Председатель суда подчеркнул, что в предыдущие годы его помощник провел в разъездах 164 дня; еще двое судей провели в дороге 140 и 104 дня[620]. Кроме того, в связи с большим числом земельных споров в Крыму многие дела, независимо от места их рассмотрения, требовали дорогостоящих выездных проверок. Председатель отметил, что если в Воронежском и Екатеринославском окружных судах за пять с лишним лет судебной практики было не более десяти дел, связанных с выездными проверками, то в Симферополе только за один год пришлось рассмотреть 106 таких дел[621]. В заключение он попросил выделить дополнительный отдел, постоянного переводчика и увеличить бюджет на канцелярские и выездные расходы.

Министерство не удовлетворило эти требования. В течение 1874 и 1875 годов крымскому суду были выданы небольшие суммы в размере 1000 и 1500 рублей на покрытие долгов и основных канцелярских расходов[622]. Министерство не хотело (или не могло) изменить бюджет и кадровый состав Симферопольского окружного суда. Оно не считало Крым проблемным регионом, и средства продолжали выделяться в другие губернии.

***

В этой главе речь шла о появлении новых судов в Крыму и Казани. В ней показаны основные действующие лица на центральном, региональном и местном уровнях: Государственный совет как основной консультативный орган при царе по вопросам законодательства; Правительствующий сенат как высший судебный орган империи и сенаторы, которых он направлял в различные губернии для наблюдения за проведением реформы; Министерство юстиции и подведомственные ему суды и юристы (старые и новые); Министерство внутренних дел и его представители на местах (особенно губернаторы, полиция и недавно созданные органы местного самоуправления); различные социальные и образовательные учреждения, такие как дворянские собрания и университеты; и, наконец, местные владельцы недвижимости. Благодаря анализу переписки и взаимодействия этих субъектов были описаны ключевые каналы коммуникации в системе имперского управления.

Более того, анализ показал, что для центральных властей сбор информации имел решающее значение, поскольку они обычно имели мало сведений о ситуации в губерниях, например в отношении инфраструктуры, кадров и в вопросах собственности. Различные государственные структуры также оказались довольно зависимыми друг от друга. Во-первых, некоторые учреждения, особенно Министерство внутренних дел с его широкой сетью полиции и местной администрации, имели гораздо большее местное влияние, чем судебные органы. Во-вторых, бюджетные ограничения вынуждали министерства обращаться к органам местной власти и собственникам имущества, чтобы способствовать проведению реформ. Результаты таких обращений были далеко не однозначными. На первый план вышли конфликты интересов, например, между юристами и управленцами, между государством и частными собственниками, а также между различными политическими акторами и регионами, конкурирующими за ограниченные ресурсы. Результат свидетельствует о существенных ограничениях самодержавия вдали от имперского центра.

Интересно и отношение к реформе на местном уровне – смесь восторга и безразличия. Новые суды с их великолепными зданиями и выездными заседаниями оказались экспериментом с непредсказуемыми результатами и непрекращающимися сбоями, но, опираясь на принцип проб и ошибок, новая правовая система постепенно улучшала свою работу[623]. Хотя в Крыму и Казани проблемы с языком и переводом усугублялись, суды все же старались работать в существующих условиях как можно продуктивнее. В следующей главе мы подробнее рассмотрим образы и идеи, транслируемые новыми судами, и то, как они отражали культурное разнообразие.

Глава IV

ОБРАЗЫ И ПРАКТИКИ В НОВЫХ СУДАХ

Воплощения монархии, скромности и культурного разнообразия

В предыдущей главе рассматривались сложный процесс установления нового правового порядка вдали от имперского центра и то, как в учрежденных судах постепенно внедрялись новые правовые принципы. В данной главе будут проанализированы идеи, лежащие в основе судебной реформы, их реализация в зале суда и способы их донесения до общественности. Как абстрактные понятия законности, равенства и культурного разнообразия достигали простых людей и как эти люди на них реагировали? И как новые принципы отражались в общественном восприятии судебной системы, включая оформление суда, образы, используемые на судебных процессах, и церемониал? Обсуждая включение татар-мусульман и других меньшинств в публичный образ суда, я также рассмотрю культурное разнообразие в повседневной судебной практике. Какие должности в новой судебной системе занимали татары и насколько они были важны в контексте правовой системы в целом?

ЗАКОН КАК ИНТЕРПРЕТАЦИЯ: ЗНАЧЕНИЕ ЦЕРЕМОНИАЛА

Новые суды преследовали ряд целей. Они должны были не только сделать правовую систему более справедливой и эффективной – оба эти качества считались «современными», – но и легитимировать и укрепить монархию, а также представлять ее. Так как суды, помимо прочего, должны были просвещать массы, они выполняли и педагогическую функцию. В то же время, когда в правящих кругах бурно обсуждались идеи модернизации, в Петербурге большую тревогу вызывали низкий уровень грамотности и урбанизации в России, а также нехватка молодых специалистов. Залы суда, судебный церемониал и открытые судебные процессы, по крайней мере отчасти, были призваны произвести впечатление на присутствующих, продемонстрировать примеры того, что считалось правильным и неправильным, и таким образом просветить участников процесса, присяжных и зрителей.

К началу Великих реформ зрелищность и церемониал уже давно занимали центральное место в жизни российского самодержавия. Они были встроены в механизм правления и способствовали поддержанию власти элиты над бесправным населением[624]. Хотя церемониальная зрелищность использовалась также для демонстрации инноваций и реформ, она всегда подчеркивала власть государя и его окружения; до 1860‐х годов население в целом практически не участвовало в подобных церемониях. Лишь с ростом гражданского самосознания при Александре II церемониальный монолог постепенно уступил место публичным мероприятиям, в которых участвовали представители малоимущих слоев населения[625]. В то же время развитие прессы способствовало тому, что все больше людей знакомились с новой символикой и церемониями. Помимо мероприятий с участием императорской семьи, судебные процессы вскоре стали одними из наиболее широко освещаемых ритуализированных действий.

То, что публичные церемонии могут использоваться для внедрения новых идей в массы, подтверждается примерами из различных исторических периодов[626]. Придворные церемонии не являются исключением. Многие российские обозреватели середины XIX века часто отмечали воспитательную функцию судов, о которой и сегодня говорят юристы и ученые по всему миру. Суд – это не просто место для решения юридических споров. В своем архитектурном оформлении и использовании образов, в регламентах и приговорах суды доносят важные идеи и смыслы. Они показывают и поучают. Социальные историки, наряду со специалистами по колониальной истории, продемонстрировали, что эта функциональная особенность судов была, в частности, направлена на формирование ореола справедливости и легитимности вокруг правителя[627]. Даже в современных судах регламент, штат и структура несут в себе нормативные идеи о социальной иерархии, власти, «незаконном» поведении и порядке[628]. Однако производимый судами эффект не обязательно является желанным. Хотя суды и легко организовать как громкие театрализованные представления, гораздо труднее добиться того, чтобы люди правильно воспринимали сигналы, которые эти представления должны передавать[629].

Так или иначе, смыслы, извлекаемые из различных образов, правовых документов или судебных прений не являются неизменными; они вырабатываются в процессе взаимодействия. Это наблюдение основывается на теории интерпретации, сформулированной Клиффордом Гирцем, утверждавшим:

«Правовая» составляющая – это не ограниченный набор норм, правил, принципов, ценностей или того, из чего можно извлечь правовые оценки конкретных событий, а часть особого способа представления о действительности[630].

С этой точки зрения право воспроизводится в коллективном воображении. Это набор взаимодействий и смыслов, которые люди придают этим взаимодействиям. Сами по себе правовые нормы – будь то письменные или устные – являются пустыми словами, которые необходимо распространять, использовать и интерпретировать. Законодатели, юристы и участники судебных процессов постоянно воспроизводят право, придавая ему смысл в повседневной жизни. При этом отношения между правом и культурой носят взаимный характер[631]. В то время как культурное взаимодействие порождает нормы права, правовая деятельность формирует культуру: например, когда такая деятельность порождает новые формы труда и землевладения, порядки брака и развода, когда с помощью правовых норм меняются требования к формам одежды, рассадке и поведению в суде или когда они дают возможность обездоленным подавать в суд на своих начальников.

Согласно этой концепции, судебные заседания – это формализованные, ритуализированные представления, в ходе которых интерпретируется и регулируется повседневный опыт людей. Таким образом, исследование судов не только выдвигает на первый план разнообразные интерпретации повседневной жизни, но и демонстрирует конкурирующие представления о государстве и его отношениях с представителями различных групп населения.

ПРОСВЕЩЕНИЕ «ТЕМНЫХ» МАСС

Для реформаторов Российской империи задача была ясна. Ведущие юристы превозносили новые суды как «школы для народа», как места, где у необразованных масс начнет формироваться гражданское самосознание[632]. Григорий Джаншиев даже считал, что главная функция судов заключается в педагогически-нравственном формировании общества в целом[633]. Другие также подчеркивали их воспитательное значение:

Правильно организованный суд, в особенности суд гласный, для всех открытый, без преувеличения может быть назван бесплатным, всем доступным народным университетом, из которого люди всех состояний и положений выносят основные начала гражданских прав и обязанностей[634].

Либеральные газеты описывали суды присяжных, в частности, как «живую школу правосудия, справедливости и законности для освобожденного народа»[635]. Ожидалось, что присяжные заседатели будут усваивать законы в ходе судебного процесса[636]. Совещательные комнаты присяжных считались учебными площадками для развития нравственного и правового сознания[637]. Такое сознание должно было способствовать воспитанию чувства долга и ответственности, которое, как было принято думать, в России было развито гораздо меньше, чем в других странах[638]. Более того, реформаторы утверждали, что судебный опыт покажет людям значение равенства перед законом[639]. В то же время наблюдение за судом поможет им усвоить нормы общественного поведения и морали[640]. Наконец, судебные процессы и судопроизводство должны были выполнять социально-политическую функцию: присутствие в зале суда и в особенности работа в качестве присяжных должны были стать цивилизаторским инструментом для крестьянства[641]. Благодаря их новой роли в качестве судебных заседателей, а также сопутствующему ей уважению, которое юристы и другие лица должны были оказывать присяжным в ходе судебного процесса, должно было завершиться превращением крестьян из подданных в граждан.

То, что результат этого образовательного и цивилизаторского эксперимента был неопределенным, признавали даже некоторые из его самых ярых сторонников. Например, Леонид Владимиров, получивший в 1873 году степень доктора юридических наук и в том же году назначенный профессором уголовного права в Харьковском университете, хотя и был убежденным адвокатом права и правовой практики как источника нравственного воспитания, в своей докторской диссертации «Суд присяжных» предупреждал, что суды могут стать «школой произвола», нравственной разнузданности и деспотизма, если институт присяжных будет действовать неправильно[642]. Как уже было сказано, система судов присяжных стала экспериментом с заведомо неизвестным результатом. Однако вопрос, был ли этот эксперимент успешным, не является главным для данного исследования. Меня больше интересует не нормативный подход, использованный во многих предыдущих исследованиях, а анализ смыслов и образов, воспроизводимых новыми судами, то, какое впечатление они производили на население и как в их работе учитывалось религиозное и культурное разнообразие империи.

Дебаты о педагогической миссии новых судов, конечно же, не ограничивались специализированными газетами и журналами, издававшимися в столичных городах империи. Они велись и в провинциях. Отмечая окончание февральской сессии суда присяжных в городе Казани в 1872 году, один из присяжных использовал прощальный завтрак, организованный для присяжных, чтобы произнести следующую речь:

Все мы и прежде, до введения нового правосудия, в известной степени были знакомы с преступлением и наказанием, мы читали о производстве дел <…> слыхали, что такого-то осуждали на каторгу – и больше ничего. <…> Наше знакомство с преступлением было крайне поверхностно, чему и удивляться нельзя, потому что все подробности уголовных дел остались для нас совершенно неизвестными. Мы даже ничего не слыхали о виновности или невиновности обвиненных и, может быть, и не рассуждали вовсе об этом; его осудили – стало быть он виновен. <…> В первый раз в своей жизни мы были поставлены в самое близкое, непосредственное отношение к преступлению. Мы не только присутствовали при судебном следствии, но и принимали участие в нем. <…> Мы сами, наконец, произносили окончательный приговор, вынося роковое «да, виновен» или «нет, невиновен». Я думаю, другое дело – слышать или читать о том, что такого-то сослали на каторгу, и другое дело сослать его самому, ибо как ни точны указания председателя суда, как ни внушителен его совет, руководствоваться лишь только одним голосом совести, тем не менее, нельзя забыть, что существенный смысл нашего приговора, в конце концов, приводил к тому: заслуживает ли обвиненный наказание или нет? По крайней мере, я лично не понимаю совершенно отвлеченного, как бы бессодержательного вердикта об одной только виновности или невиновности… Поставленные в такое непосредственное отношение к преступлению, мы не можем не заметить, что большинство обвиняемых принадлежат к среде необразованной, грубой, невежественной, и невольно возникает вопрос: нельзя ли чем-нибудь помочь? Под влиянием этого впечатления я предлагаю ознаменовать нашу сессию добрым делом[643].

Эта речь примечательна по нескольким причинам. Во-первых, она показывает, что новые суды действительно воспринимались как новая форма знакомства населения с законом и правонарушениями. Во-вторых, она подтверждает аргумент, приведенный в предыдущей главе, что образованные присяжные часто обращали внимание на социальное происхождение обвиняемых и выносили вердикты, которые считали морально верными, что могло привести и к оправданию сознавшихся преступников. Другие судебные отчеты из Казани показывают, что адвокаты чрезмерно акцентировали внимание на социальных обстоятельствах жизни своих подзащитных – бедности, невежестве, злоупотреблении алкоголем, – чтобы доказать присяжным, что те «не виновны»[644]. На этом фоне высокий процент оправдательных приговоров в Казани, по крайней мере частично, отражал стремление элиты делать «добрые дела». Наконец, в речи подчеркивается, что новые суды имели воспитательное значение даже для образованных присяжных: представители всех сословий узнали, что ни осужденные преступники, ни сознавшиеся убийцы не обязательно «виновны». Только учет всех личных и социальных обстоятельств позволял присяжным определить степень вины человека.

Общественность должна была стать активным участником новых судов. Идея реформаторов заключалась в том, чтобы люди занимались юридическими вопросами, а не были лишь декоративным элементом зала суда. Как отмечал один из казанских обозревателей:

Суд, конечно, не есть изолированное от общества учреждение, но <…> тем нормальнее [он] действует и развивается, чем живее нравственная связь его с обществом. <…> [публика] допускается туда [на заседание суда] не для того, конечно, чтобы играть роль живой декорации. Поэтому мнения и суждения о нем публики, наконец, критический разбор его действий ею, составляющие звенья этой [нравственной] связи, далеко для него не безразличны[645].

От присутствующих в зале суда ожидалось, что их опыт будет использован в общественно важных дискуссиях, что они будут способствовать их развитию, публикуя в газетах свое мнение или, по крайней мере, рассказывая своим родным и друзьям о своих переживаниях и впечатлениях. В то время как суд должен был опираться на общественную мораль, общество должно было учиться на опыте суда.

Предполагаемое и наблюдаемое педагогическое влияние судов продолжало быть предметом беспокойства в Поволжье. Когда в 1883 году Дьяченко был назначен помощником председателя Казанского окружного суда, его бывший наставник сенатор Ильяшенко затронул этот вопрос в своем поздравительном письме:

На новом вашем служебном поприще вы сумеете доказать, что новый суд в руках способного председательствующего есть лучшая школа для народа, научающая преданности престолу, уважению к религии, закону и правде[646].

В своем письме сенатор указывает на один аспект, важный для понимания задач новой судебной системы. Окружные суды были предназначены не только для внедрения принципов судебной реформы, но и для воспитания уважения к имперскому государству. Вместо того чтобы подрывать монархию, они должны были ее укреплять. Большинство юристов и ученых-правоведов были умеренными реформаторами, которые призывали не только к большему равенству и юридической независимости, но и к уважению и преданности по отношению к самодержавию. Как же новые суды отражали эти призывы?

ОБРАЗЫ МОНАРХИИ И ДЕМОНСТРАЦИЯ ИМПЕРСКОЙ ВЛАСТИ

Праздничное открытие Казанской временной палаты в мае 1869 года, сопровождавшееся инаугурацией новых мировых судей, следовало обычному церемониалу, сочетавшему религиозные и светские элементы:

Присяге судей предшествовало благодарственное молебствие с провозглашением многолетия Его Императорскому Величеству и всему Царствующему Дому[647].

Преданность и послушание государю были определяющими характеристиками русской «нации» задолго до того, как в конце XVIII века на первый план вышли споры о культурной сущности «русскости». Даже после Великих реформ единство народа России продолжило объясняться коллективным подчинением императору. По мнению либеральных юристов, образы Александра II в особенности «объединили весь русский народ, все русское общество, без различия звания и состояния, происхождения и веры…»[648]. Они видели власть императора уже не в якобы божественной миссии, а в его способности модернизировать Россию. Новая правовая система считалась доказательством этого, достижением, вокруг которого могли сплотиться и объединиться все подданные империи:

В тесной связи с крестьянской реформой стоит новый суд – правый, милостивый, равный для всех <…> В завете «правды и милости», начертанном для нового суда, отражается кроткий и благодушный образ Монарха, царствование которого было не только ознаменовано великими реформами, но каждая реформа ознаменована <…> творческой печатью самого Свершителя великих преобразований[649].

В этих строках, опубликованных на первой странице юридической газеты, новые суды представлены как личная заслуга императора. От чьего имени он действовал, проводя свои реформы? Статья не дает однозначного ответа на этот вопрос. Подчеркнув объединяющую роль императора, далее автор изображает его крестоносцем русского православия:

…но в величавых и кротких чертах Императора Александра II русский народ читает не одно прославление прошлого подвига, а еще обетование великих грядущих судеб своих, тот благовест, который мощно прозвучал с высоты Престола: «Осени себя крестным знаменем, православный народ, и призови с Нами Божие благословение на твой свободный труд, залог твоего домашнего благополучия и блага общественного»[650].

Император был не только центром единения всех подданных, независимо от конфессиональных и иных различий, но и воплощением государственной религии. То, что это высказывание оканчивается воззванием из заключительных слов Манифеста об отмене крепостного права (1861), написанного митрополитом Филаретом, подчеркивает связь между государством и православной церковью и одновременно утверждает образ императора как освободителя и модернизатора России[651].

В то время как специалисты прорабатывали детали реформ, сам император был представлен как источник вдохновения и воли к переменам. На праздничном обеде, устроенном в Санкт-Петербурге 28 декабря 1857 года в честь царского рескрипта по поводу освобождения крепостных крестьян, предприниматель и журналист Василий Кокорев сформулировал это следующим образом:

Государь вложил в ростила общедумия первое и главное зерно нашего обновления, судьбу крестьян, и Россия выработала из него многоплодную жатву. Предлагаю тост в честь и славу тех людей, которые в чувствах истинной любви к Государю, будут содействовать нашему выходу из кривых и темных закоулков на открытый путь гражданственности[652].

Кокорев объединил в этом тосте несколько идей. Он признал роль Александра II как инициатора реформ и подтвердил слова императора о том, что любовь лежит в основе отношений между монархом и его подданными. Более того, будучи человеком, обязанным своим социальным положением экономическому успеху, а не происхождению, Кокорев также приветствовал начало новой эры, в которой люди работали бы сообща для достижения конечной цели: создания более открытого и равноправного гражданского общества.

Демонстрация верности императору, будь то русскими, татарами или представителями других народов, оставалась крайне важной. На протяжении веков дворяне из числа татар и других меньшинств посещали коронации, балы и другие светские мероприятия[653]. Если в Санкт-Петербурге их основная задача состояла в том, чтобы придать церемониям экзотичность и подчеркнуть власть государя над разнообразными территориями и народами, то в таких городах, как Казань, они были важным социальным и экономическим фактором. Официальная демонстрация преданности императору была частью городской жизни. Уже в 1826 году оренбургский муфтий издал указ, согласно которому все имамы должны были читать на общих молитвах особую молитву за здравие императора[654]. Интересно, что молитва должна была читаться на русском языке, что свидетельствует о том, что в некотором смысле это ритуальное нововведение было направлено скорее на сторонних наблюдателей, желающих убедиться в преданности подданных, чем на мусульманские общины. Иногда использовались и иные способы выражения преданности. 4 апреля 1868 года «татарское общество» приняло участие в молебне в честь императора на центральной площади Казани[655]. Двумя годами ранее в тот же день Александр II пережил покушение Каракозова. Таким образом, татарская община воспользовалась возможностью и отправила поздравительную телеграмму (извинившись при этом за неподобающее поведение нескольких татарских крестьян во время молебна). Действительно ли татары искренне почитали царя – несущественно; главное, что они публично продемонстрировали свою преданность государю.

Преданность монарху отразилась и на внутреннем оформлении новых судов. Как объединяющий символ империи изображение царя было важнейшим декоративным элементом. Портреты императора служили не только визуальным напоминанием о присутствии и власти государя, но и объектом, используемым для публичной демонстрации преданности. Не случайно обед в честь инициативы царя по освобождению крестьян завершился именно таким образом:

Праздник <…> кончился, но одушевление, наполнявшее всех присутствовавших, еще некоторое время удерживало их перед портретом Государя. Долго раздавалось громогласное «ура!» и внезапно перешло в стройные звуки народного гимна «Боже, Царя храни!»[656].

Повторюсь, суть не в том, были ли эти проявления преданности и чувства подлинными, а в том, что изображения императора побуждали к определенным формам поведения. При Александре II эти образы приобрели особое значение, поскольку он, в большей степени, чем его предшественники и последователи, строил свое правление на личной связи между собой и своими подданными.

Неудивительно поэтому, что снабжение новых судов портретами императора считалось крайне важным. Бюджет Министерства юстиции на открытие Казанского окружного суда был исчерпан к лету 1870 года, поэтому губернатору напомнили, чтобы он не расходовал более 7500 рублей, выделенных на меблировку и отделку[657]. Стремясь сократить расходы и подготовить все необходимое к ноябрю, министерство попросило губернатора изготовить мебель на месте, «без излишеств», и по возможности использовать мебель из упраздненных уездных судов[658]. Когда в сентябре 1870 года губернатор попросил дополнительную ссуду в размере 3000 рублей, он также сообщил министерству о невозможности заказать портреты императора в Казани[659]. Ответ из Санкт-Петербурга пришел через месяц: просьба о займе была проигнорирована, а губернатору было сообщено, что министерство уже «озаботилось покупкой портретов здесь, в С. Петербурге, и отсылкой их в Казань»[660]. В кратчайшие сроки министерство заказало четыре портрета за дополнительные 380 рублей. Несмотря на финансовые трудности министерства, вопрос о покупке картин не обсуждался.

По словам тех, кто работал в новой судебной системе, изображения царя производили большое впечатление на тех, кто находился в зале суда. Дьяченко вспоминал разговор со своим бывшим наставником Ильяшенко:

Я передал ему свое наблюдение, что одно напоминание о том, что суд творится по воле Государя Императора и его священным именем, вызывает в присяжных необыкновенное старание доискаться до истины, вызывает в них гордость и самое серьезное отношение к делу…[661]

Возможно, этот ярый сторонник судов присяжных лишь выдавал желаемое за действительное. Известно множество случаев, когда подданные отзывались о царе не слишком лестно. Как правило, люди были прагматичны в своем отношении к государю. Когда члены императорской семьи совершали поездки по губерниям, их обычно встречали с большим энтузиазмом, и помимо просьб о поддержке и прошений они получали подарки и другие знаки признательности[662]. Но, как правило, государь находился далеко, и упоминание его имени не обязательно способствовало повышению значимости того или иного нового закона. Например, в 1879 году русские и татарские крестьяне одной из волостей близ города Мамадыша Казанской губернии столкнулись с дерзким требованием волостной администрации: по приказу царя им было предложено оплачивать работу сельских полицейских («урядников») наличными, а также предоставлять им бесплатное жилье[663]. Крестьяне выступили против, настаивая на том, что им не нужны никакие урядники и что царь должен сам предоставить им жилье, если они ему так нужны.

В провинции «царь», очевидно, был неким абстрактным понятием, не имевшим большого символического веса. Однако в зале суда его присутствие ощущалось более непосредственно. В суде монарх играл роль некоего ориентира, который находился перед глазами присутствующих и упоминался в речах. А поскольку новые суды в гораздо большей степени, чем дореформенные, полагались на участие населения (в качестве зрителей, присяжных и юристов), многим довелось испытать подобное присутствие государя.

Как и публичные судебные процессы, здания судов тоже должны были производить должное впечатление. В дореформенной России средства на строительство здания суда выделялись редко. Когда суды открывались, их, как правило, размещали в административных зданиях, особенно в небольших городах. Расходы оставались главной проблемой, и во время судебной реформы Министерство юстиции в таких губернских городах, как Симферополь и Казань, все еще предпочитало перепланировку существующих объектов строительству новых. Суды больше не проходили на задворках – теперь суды размещались в больших и красивых зданиях, расположенных на главном бульваре в Казани или у соборной площади в Симферополе. Большое количество людей ежедневно проходило мимо этих зданий, останавливаясь, чтобы на них посмотреть.

Если здание в Казани оказалось подходящим, то помещение Симферопольского окружного суда с самого начала было чересчур маленьким. Министерство юстиции сначала не решалось что-либо предпринять, но к концу XIX века стало ясно, что Симферополю необходимо новое здание суда[664]. Переписка о строительстве нового здания, которое было открыто в 1909 году, позволяет судить о представлениях современников о том, как должен выглядеть новый суд. Во-первых, обычные финансовые проблемы мешали обсуждению проекта, а во-вторых, собственный специалист министерства по архитектурным вопросам вступил в спор с симферопольскими проектировщиками из‐за разногласий по поводу эстетических деталей. В октябре 1901 года он отметил, что все предложенные фасады выполнены в «новогреческом стиле» с «массой выступов, пилястр и колонн с капителями», но подверг критике то, что «на главном фасаде главный вход недостаточно богат», на боковых фасадах же «выступающие части [были] недостаточно выработаны»[665]. Кроме того, он настаивал, что местные проектировщики выбрали неправильную символику: имперский орел, предложенный для украшения основного парапета, «не подходил по характеру» для суда; «целесообразнее» было бы использовать Сенатский чекан (столп закона), как и на эмблеме Министерства юстиции. Неизменный акцент на величественных неоклассических фасадах сочетался с особой ролью судов в системе институционального устройства империи.

При первом знакомстве с новыми судами люди могли испытывать беспокойство. Один казанский присяжный заседатель так описывал свои впечатления в местной газете:

Недели за две до начала сессии мы с одним из своих знакомых получили повестки, призывающие нас в окружной суд 1‐го числа в качестве присяжных заседателей ровно к 10 ч. утра. <…> Признаемся: не без некоторой робости входили мы тогда в здание суда, сознавая всю важность новой для нас обязанности. Нам указали комнату, где мы могли оставить верхнее платье: это был присутственный зал гражданского отделения суда, свободный от занятий, в котором мы почти во всю сессию и собирались в ожидании начала заседаний. <…> Комната мало по малу наполнялась. Представители разных сословий являлись на службу: приходили купцы в длиннополых кафтанах и сюртуках, с бородами и без оных, мастеровые и немастеровые – граждане нашего города; были и дубленые полушубки крестьян[666].

То, что люди испытывали волнение, вполне объяснимо, учитывая шквал новых впечатлений: великолепные здания, чувство важности и ответственности, экзотическое разнообразие других членов коллегии присяжных, с которыми предстояло провести следующие две или три недели. Хотя данный автор принадлежал к образованной публике, те же впечатления, вероятно, с еще большей силой обрушивались на представителей низших сословий. Возможно, суд и столкнулся с трудностями по оплате расходов до своего открытия, но результат, похоже, окупился сполна:

Красиво убранный портрет Государя, помещенный на переднем фасе залы, над самым судом, раззолоченное зерцало, аналой с лежащими на нем евангелием и крестом, столы покрытые красным сукном, за которыми в вышитых золотом мундирах заседают члены суда, прокурор и секретарь; присутствие священника, муллы, наконец, жандармы – все это действует на непривычный глаз очень сильно, а на крестьян— даже подавляющим образом, заставляя их еще более дичиться и уходить в себя[667].

Дорогие одеяния судей, подобно портретам императора и декоративному оформлению зала заседаний, были призваны укрепить авторитет суда. Как отмечает в другом контексте антрополог права Салли Энгл Мерри, ритуальное разграничение пространства, костюма и языка оказывает сильное влияние на участников судебного процесса и аудиторию и в конечном итоге усиливает власть суда[668]. Униформа, в частности, сильно действовала на сельское население. Привыкшие к символам иерархии и боявшиеся любого внешнего ее проявления присяжные крестьяне поначалу вставали со своих мест каждый раз, когда в зал входил кто-то «со светлыми пуговицами»[669].

Однако новые суды вызывали не только страх и трепет. Публика по-разному реагировала на обстановку и театрализованность зрелища, разыгрывавшегося перед ней. Как и в любом суде, искусные юристы могли заворожить своих слушателей:

Присяжные, избранные в очередь и принявшие присягу, а также и прочие, оставшиеся уже просто по любопытству, чтобы ознакомиться с ходом дела, слышали прекрасную речь председателя суда, объяснившего в ней значение, обязанности и права присяжных заседателей. Речь эта, сказанная звучным голосом, с превосходной дикцией, осталась у каждого из нас в памяти. В зале было тихо, несмотря на значительную массу публики; внимание было общее[670].

Однако тот же автор отмечает и другую реакцию со стороны публики: неуклюжие адвокаты, в частности, вызывали недоуменный ропот и сдержанный смех. Так, в 1873 году местная газета провела обзор открытых заседаний Казанского окружного суда, отметив, что в неизменно переполненном зале публика принимала такое активное участие в судебных процессах, что председатели были вынуждены сдерживать аплодисменты зрителей[671]. У образованной части публики такая реакция вызывала опасения. Смех и шумное одобрение искажали восприятие присяжных и ставили под угрозу принципы свободного и справедливого суда. С этой точки зрения воспитательная работа новых судов только начиналась:

Мы, разумеется, не имеем смешной претензии учить публику тому, как она должна чувствовать; мы думаем только, что по мере того, как будут становиться глубже и серьезнее взгляды ее на живую драму, которую наблюдает она в суде, чувства ее, изменившись в своем характере, сами собой освободятся от того оттенка театральности и ребячества, которыми отдают ее рукоплескания[672].

Другими словами, постепенно публика должна была стать более зрелой и восприимчивой к тем урокам, которые ей предстояло усвоить в зале суда. При этом было понятно, что заранее предугадать ход того или иного судебного заседания невозможно, как и те выводы, к которым придут посетившие его.

В любом случае транслировавшиеся судом идеи и смыслы воспринимались нелегко. Как можно судить по некоторым декоративным и церемониальным элементам, упомянутым выше, они включали в себя не только представления об имперской мощи, но и подчеркивали значение религии. Краткий анализ церемонии открытия Казанского и Симферопольского окружных судов дает возможность лучше понять отношение новой судебной системы к православию и религиозному разнообразию.

«ОБРАТИМСЯ ЖЕ ВСЕ МЫ К ЕДИНОМУ ГОСПОДУ С ТЕПЛОЮ МОЛИТВОЙ»: РИТУАЛ И РАЗНООБРАЗИЕ В КРЫМУ И КАЗАНИ

Сохраняющееся значение религии отчасти можно объяснять той ролью, которая отводилась ей в гражданском и уголовном кодексах империи, остававшихся нетронутыми в ходе судебной реформы. В семейном праве каждой конфессиональной группе было разрешено опираться на свои обычаи. Хотя вопросы религии в основном не затрагивались в уголовном праве, возможность «церковного покаяния» была закреплена в Уложении о наказаниях 1845 года. Суды могли налагать церковное покаяние, например, на жестоких мужей-христиан (эта норма была подтверждена, хотя и в несколько измененном виде, в 1871 году)[673]. В других случаях суды также сотрудничали с церковью. Так, на процессе по делу об убийстве в Казани в июле 1869 года новый суд не только приговорил девятнадцатилетнего сообщника подсудимого к году тюрьмы, но и назначил ему церковное покаяние, поскольку в ходе процесса выяснилось, что молодой человек никогда не причащался и не исповедовался, что противоречило закону[674].

Ключевой функцией религии в суде был церемониал. Религия должна была способствовать созданию торжественной атмосферы. Хотя суды и выходили за пределы религиозных границ, относясь ко всем одинаково практически во всех областях гражданского права, они принимали во внимание религиозные различия. Что особенно важно, в судебных помещениях всегда находились предметы, изображения и символы, олицетворяющие государственную религию – русское православие: кресты и библии. В судах также присутствовали представители православной церкви, а по особым случаям и праздникам в них даже проводились богослужения.

Открытие Симферопольского окружного суда 22 апреля 1869 года началось с богослужения (Божественной литургии), которое в кафедральном соборе провел архиепископ Таврический и Симферопольский Гурий[675]. На службе и на соборной площади собрались «сплошные массы народа»[676]. В час дня они могли наблюдать, как архиепископ возглавил крестный ход из собора в недавно отремонтированное здание суда, расположенное на другой стороне площади и разместившееся в здании губернского земства по предложению комиссии Стояновского[677]. Хореография процессии была тщательно продумана. У входа в здание суда архиепископа и священнослужителей встретили сенатор Шахматов, судьи и председатель нового окружного суда[678]. Войти разрешили только 200 человекам и только по билетам; приглашения получили «представители местной администрации, земства, городских и сельских сословий и почетных жителей города»[679].

После того как все представители светской и церковной элиты заняли свои места в главном зале суда, сенатор произнес примечательную речь, из которой можно сделать вывод, что лица, ответственные за проведение судебной реформы в таких регионах, как Крым и Казань, действительно учитывали культурные особенности населения. В то время как комиссия Стояновского 1866 года практически не коснулась этой темы, Шахматов подчеркивал важность местной специфики:

Судебная реформа <…> в постепенном своем развитии осуществляется ныне и на Крымском полуострове. Этот отдаленный край России <…> получает ныне суд, основанный на началах, ограждающих личную безопасность, собственность и свободу всех и каждого. Из всех местностей Новороссийского края Крым отличается едва ли не самой большой разноплеменностью своего населения. Здесь новый суд встретится лицом к лицу с разными национальностями, столкнется с самыми разнообразными наречиями, исповеданиями, нравами и обычаями[680].

Хотя он и осознавал трудности, обусловленные культурным и религиозным разнообразием, он не считал это проблемой. Более того, в конце своей речи сенатор призвал всех присоединиться к нему в молитве:

Обратимся же все мы: русские, греки, болгары, армяне, немцы, караимы, евреи и татары, без различия племен и вероисповеданий, подданые единого Государя – к единому Господу, с теплою молитвой, чтобы Он благословил начало великого дела и помог с успехом его вести[681].

После этого архиепископ провел благодарственный молебен, а затем приступил к освящению здания суда[682]. По завершении он пожелал долгой жизни Его Императорскому Величеству и всей правящей семье, Святейшему синоду, военному командованию и всем чиновникам императорской администрации[683]. Этот перечень лиц и учреждений подчеркивает идею фундамента, на который опирается империя: правящая династия, армия солдат и бюрократов, а также Церковь. В отличие от речи сенатора, архиепископ не касается темы культурного разнообразия. Он игнорирует этот вопрос и в своей проповеди, последовавшей за освящением:

По <…> воле Государя Императора, Суд у нас уже будет гласный, скорый, справедливый и милостивый. Благословен Бог, благоволивший тако! Благословение Его да почет на венчанной главе Монарха нашего, прозорливо усмотревшего и заботливо, обдуманно открывшего нам путь к широкому и многообещающему обновлению гражданской нашей жизни[684].

То, что епископа попросили произнести проповедь (пастырное поучение) в главном зале суда, само по себе примечательно. При новом порядке Православная церковь все еще была силой, с которой приходилось считаться, в первую очередь, при проведении различных церемоний. Речь архиепископа поражает и тем, что ключевыми действующими лицами реформы, по его представлению, являются не работавшие над ней специалисты, как это было в случае с Кокоревым. Главное действующее лицо – сам государь, выполняющий божественную миссию. Тем самым архиепископ не просто воспроизвел хорошо известный консервативный нарратив, но, приветствуя «обновление гражданской нашей жизни», он отдал должное идее, что легитимность и власть царя основываются на его способности модернизировать Россию. В то же время он не стал призывать к тотальной модернизации. Выбор слов для описания нового суда интересен и тем, что именно было сознательно опущено: в отличие от указа о реформе 1864 года, в котором, как известно, говорилось о «скором, правом, милостивом и равном суде для всех подданных Наших», архиепископ Гурий не упомянул суд «равный для всех». Поскольку церковь продолжала настаивать на своих привилегиях и яростно сопротивлялась любым законам, которые могли бы привести к равенству всех конфессий, архиепископ наверняка не испытывал желания открыто превозносить эту идею.

После окончания проповеди началось принесение присяги. Присяга была другим важным религиозным элементом. Принесение присяги требовалось от людей, вступавших на судебные должности, включая новых судей, присяжных, нотариусов и других работников суда, а также являлось стандартным процессуальным элементом при рассмотрении как гражданских, так и уголовных дел. Когда судебные следователи должны были решить, следует ли дело передавать в суд, они также брали показания под присягой[685]. Именно здесь за дело брались представители духовенства: православные священники, муллы, раввины и караимские хаззаны. Следуя новым правилам судопроизводства, люди приносили присягу «согласно с догматами и обрядами их веры», а ответственность за соблюдение этих обрядов возлагалась на «духовных лиц»[686]. Так, на церемонии открытия Симферопольского окружного суда несколько нотариусов были приведены к присяге «по обряду иудейского вероисповедания»[687].

Интеграция представителей духовенства в судопроизводство подразумевала, что окружной суд должен был постоянно взаимодействовать с местными религиозными учреждениями. Сотрудники Симферопольского суда регулярно писали в Таврическое магометанское духовное правление, Таврическое и Одесское караимское духовное правление, Таврическую и Симферопольскую епархию, чтобы сообщить им о предстоящих судебных заседаниях, на которых члены их общин будут выступать в качестве судей, присяжных заседателей, истцов, ответчиков или свидетелей. В свою очередь, эти религиозные учреждения снабжали представителей местного духовенства переводами различных клятв[688]. Такая практика продолжалась до 1875 года, когда Министерство юстиции решило, что официально утвержденные переводы должны готовиться в столице и рассылаться по губерниям[689]. Казанская судебная палата, например, получала переводы на татарском, чувашском, вотяцком, горночеремисском и луговочеремисском языках, и чтобы удостовериться, что люди, не говорящие по-русски, понимают содержание клятвы, им разрешали приносить присягу на родном языке[690]. В случае отсутствия представителей духовенства председатель суда имел право сам проводить процедуру присяги, что часто случалось на выездных сессиях суда. Караимское правление в Крыму неоднократно отклоняло повестки о вызове в суд в Ялту или Симферополь, прося председателя суда взять на себя принятие присяги, поскольку в этих городах не хватало верующих для содержания хаззана[691].

В целом суды сотрудничали с религиозными учреждениями настолько, насколько это было возможно, и не в последнюю очередь для того, чтобы подчеркнуть значимость присяги. Церемонии принятия присяги должны были прививать чувство долга и подчеркивать важность конфессионального государства. Однако вскоре значение и роль этих церемоний оказались под ударом. По мере того как все большее распространение получали понятия о гражданственности, символическая значимость конфессионального государства снижалась. Что еще более важно, выдвигались и более прагматические аргументы. Поскольку священнослужители часто говорили так тихо, что никто в зале суда не понимал ни слова, воспитательный эффект от церемоний принесения присяги был невелик[692]. Кроме того, юристы на собственном опыте убедились в недейственности присяги: по всей империи практика показала, что люди без колебаний лжесвидетельствовали[693]. Наконец, присяга отнимала много времени. Поэтому в 1894 году было отменено правило, согласно которому присяга должна была приниматься перед каждым судебным заседанием; отныне она требовалась только перед новым судебным процессом, включавшим в себя множество заседаний[694].

Открытие Симферопольского окружного суда завершилось праздничным обедом. Пока толпы людей еще оставались на улицах, двести гостей двинулись к зданию Дворянского собрания, где проходил обед[695]. Равенство вновь сыграло важную символическую роль. В своем тосте губернатор Жуковский процитировал указ о судебной реформе, назвав новые суды «скорыми, правыми, милостивыми и равными для всех», тем самым вольно или невольно создавая контраст со словами архиепископа, произнесенными ранее в тот же день. Однако на равенство ссылались не только в речах, но и в визуальных образах. В частности, над входом в большой зал Дворянского собрания висела картина с изображением римской богини правосудия Юстиции, держащей в руках весы. На картине были написаны те же самые слова, которые губернатор использовал в своем тосте[696].

Несмотря на неоднократные упоминания равенства, единственным неправославным религиозным лидером, упомянутым в отчетах о празднике, был глава местной католической церкви. Учитывая структуру населения Симферополя в то время (около 60% татар), на улицах должно было находиться значительное количество татар[697]. Более того, поскольку крымский муфтият был интегрирован в реформированную судебную систему и стал отвечать, в частности, за дела о наследственном праве среди татар, было бы удивительно, если бы муфтий и другие исламские сановники не присутствовали на церемонии. Однако, несмотря на слова и образы, подчеркивающие равенство и конфессиональное и культурное разнообразие, в публикациях и рассказах об этих событиях татары ни разу не были упомянуты. Это не обязательно свидетельствует об их отсутствии. В собственном отчете суда о церемонии открытия содержится лишь сокращенное описание: в нем кратко говорится, что «Сенатор Шахматов произнес речь о значении судебных установлений, образованных по уставам 20 ноября 1864 года, об обязанностях должностных лиц и участии общества в отправлении правосудия избранием Мировых Судей и присяжных заседателях и за тем объявил Симферопольский Окружной Суд открытым»[698]. В отличие от газеты, описавшей это событие более подробно, в отчете не упоминается призыв сенатора к разнообразию и равенству. Юристы, освещавшие торжественное открытие, очевидно, не посчитали это важным.

Церемония открытия Казанского окружного суда демонстрирует лишь незначительные различия. В отличие от своего коллеги в Крыму, сенатор Шаховской не стал затрагивать тему культурного разнообразия. 8 ноября 1870 года, в долгожданный день открытия, здание суда было переполнено. Газеты писали, что публика была «самой разнообразной»: здесь присутствовали члены местной администрации, купеческих гильдий и волостные старшины из всех двенадцати уездов Казанской губернии, а также деканы и профессора всех четырех юридических факультетов Казанского университета и не менее двадцати студентов, получивших бесплатные билеты на это долгожданное событие[699]. Газеты обошли стороной вопрос об этническом и религиозном разнообразии. Возможно, татар и представителей других меньшинств просто там не было; а может, присутствие купцов татарской гильдии и чувашских волостных старшин считалось настолько нормальным, что не было необходимости упоминать об этом отдельно. В любом случае, как и в Симферополе в предыдущем году, архиепископ произнес проповедь, в которой говорил о важности справедливости и милосердия, ссылаясь на Библию[700]. Этот и другие церемониальные элементы, включая благодарственные молебны, а также активное участие православного духовенства, придали казанской церемонии ощутимо православный оттенок. Казань была не только культурно разнообразным городом, но и одним из центров миссионерской деятельности империи, пережившей очередную волну «отступничества» от русского православия в середине и конце 1860‐х годов[701]. Поэтому неудивительно, что акцент был сделан на христианстве.

СКРОМНОСТЬ И НОВЫЕ СУДЫ КАК РЕФОРМИРОВАННЫЕ ПРОСТРАНСТВА

Визуальные и церемониальные репрезентации и образы, описанные в предыдущих разделах, были характерны не только для судов. Обращения к монарху, императорской семье и религии были обычным явлением в России XIX века, и как таковые они стали частью растущей публичной сферы. Однако в судах присутствовал еще один элемент, которого не хватало другим государственным учреждениям и публичным пространствам: акцент на скромность и равенство. Как же это уживалось в столь пышном антураже?

Хотя окружные суды и должны были производить впечатление на присутствующих в зале суда, да и просто на проходящих мимо, они не ставили своей целью устрашение. Напротив, это были места, где установленные иерархии и различия – религия, сословие и чин – отходили на второй план. Наиболее ярко это проявлялось в одежде и этикете. Процессуальные правила предписывали присяжным, многие из которых были простыми горожанами и крестьянами, сидеть во время разговора[702]. Учитывая тот факт, что им часто приходилось обращаться к людям из высших сословий (судьям и прокурорам, а также подсудимым, которые могли быть дворянами, государственными служащими или офицерами армии), это было значительным нарушением правил этикета в обществе, в котором аристократия все еще пользовалась огромными привилегиями. Даже представители прокуратуры, представлявшие государство в независимой судебной системе, должны были проявлять уважение и вставать со своих мест перед присяжными. Эти нормы поведения были закреплены в Уставе уголовного судопроизводства. Размышляя о своем собственном опыте работы в качестве присяжного заседателя, казанский журналист описал роль присяжных и их место в судебной процедуре следующим образом:

По окончании прений и после значительного антракта председатель произносил свою заключительную речь. <…> Он снова излагал ход дела, группируя мнения прокурора и защитников; объяснял значение того или другого преступления, как их определяет закон <…> и снова напоминал присяжным обязанность хорошенько взвесить и обсудить все стороны дела и только тогда подать свой решительный голос. Потом председатель читал ряд относящихся к подсудимым вопросов, которые должны быть решены присяжными. <…> Он вручал старшине присяжных лист с этими вопросами, и присяжные удалялись в совещательную комнату. <…> Спустя час или два они дают знак, и суд снова занимает свои места. При словах судебного пристава: «Суд присяжных заседателей идет!» – все встают с мест и стоя слушают решение дела[703].

Эти процессуальные нормы отражали высокое положение присяжных заседателей в новой системе. В уголовном праве они играли ключевую роль и поэтому должны были пользоваться должным уважением. Это сильно отличалось от непрозрачного судопроизводства в старых судах, проходивших за закрытыми дверями, без адвокатов и общественного участия. Поэтому неудивительно, что участникам правового процесса потребовалось некоторое время, чтобы усвоить новые правила. В мае 1870 года Министерство юстиции сочло своим долгом разослать инструкции прокурорам всех окружных судов, уточнив, в каких ситуациях государственные обвинители должны вставать и находиться стоя[704].

Новый акцент на равенстве отразился и на составе коллегии присяжных. Конечно, сложившиеся иерархии и образ мышления было труднее изменить, чем процедуру, и на практике образованные присяжные имели, вероятно, большее влияние на своих коллег, чем крестьяне и ремесленники (поскольку они часто принимали более активное участие в дискуссиях и часто играли важную роль старшины присяжных)[705]. Тем не менее коллегии присяжных давали возможность для беспрецедентных форм социального смешения. В этом, собственно, и заключалась их идея: с самого начала они были представлены как необходимые для такой страны, как Россия, где социальный разрыв между различными слоями общества был больше, чем в других странах[706]. Судя по опыту коллегий присяжных, составленных в Казани, план сработал, по крайней мере в некоторой степени. Отмечая культурное и социальное разнообразие присяжных, один из заседателей сделал следующий вывод после одной из сессий суда в 1872 году:

Между нами, присяжными, во всю сессию господствовали самые лучшие отношения; произошло видимое слияние сословий; высокочиновные лица протягивали руки мастеровым и нечиновным и наоборот[707].

Похожим опытом делились и другие присяжные. После нескольких недель работы группа присяжных решила устроить прощальный завтрак в одном из местных ресторанов:

Занявши отдельную комнату, присяжные, в ожидании закуски, повели оживленный разговор. Образовались группы с самым разнообразным составом, который довольно наглядно показывал, что эти люди, прежде совсем не знавшие друг друга, люди различных профессий, сблизились настолько, что нашли общие точки соприкосновения[708].

Затем один из присяжных произнес следующий тост:

И этим знакомством, и этой нравственной связью мы обязаны, господа, одному из величайших учреждений настоящего времени – новому суду, который приводит в столкновение между собой людей различных состояний и профессий и, сближая их, связывает разнообразные общественные элементы в одно стройное целое. <…> Я предлагаю первый тост за процветание самого учреждения – за процветание нового суда, который сблизил и сдружил нас[709].

Его речь была встречена громким «ура» из толпы.

Конечно, многие присяжные изначально воспринимали свою службу как бремя. В то же время на многих из них опыт работы в суде оказал определенное влияние. И хотя новые суды вряд ли смогли преобразовать крайне неравную аристократическую систему в более эгалитарное гражданское общество, они, безусловно, помогли поставить под сомнение устоявшиеся иерархии.

Это размытие определенности было также связано с настойчивым стремлением нового поколения юристов подчеркнуть идеи равенства и скромности своим внешним видом и поведением. Например, Дьяченко, поступив на службу секретарем в Казань, получил от начальника гражданского отделения суда требование никогда не обращаться к нему «Ваше Превосходительство» и не надевать на работе парадную форму[710]. Подобные архаичные формы речи и одежды считались несовместимыми с новым духом равенства и гражданственности. У крестьян не было причин бояться адвокатов, которые, как правило, носили простые костюмы, а не вычурные мундиры с золотыми воротниками[711].

Переход к более эгалитарным формам одежды и обращения был характерен для эпохи реформ в целом. Иллюстрацией тому служат нововведения в Казанском университете. Если до реформы студенты должны были носить военную форму и оказывать почтение каждому проходящему мимо профессору, то с 1860 года была разрешена гражданская одежда, хотя некоторые аристократы продолжали носить мундиры, трикони и рапиры[712]. Щапов прочитал свою первую лекцию в ноябре 1860 года не во фраке и белом галстуке, а в простом черном сюртуке. «Как будто к вам вышел человек из своего рабочего кабинета», – отметил один из современников. А когда Нелидов начинал свои лекции по «энциклопедии законоведения» обращением к аудитории «милостивые государи», вместо того чтобы кричать на студентов, те приходили в полный восторг[713]. Профессора, которые по-прежнему обращались к студентам на «ты», вскоре приобрели дурную славу[714].

Придворные, в свою очередь, были вынуждены избавляться от пережитков старого порядка: при Александре II государственным служащим, включая судей и канцеляристов, было запрещено отращивать бороды, которые считались символом досовременной России. Российские правители не поощряли (а иногда и запрещали) бороды среди чиновников со времен Петра I; однако, поскольку духовенство, крестьянство, многие городские обыватели и интеллигенция продолжали растить бороды, многие бюрократы низшего звена, особенно в провинции, также игнорировали связанные с этим предписания и указы. Внезапное расширение бюрократии превратило это из обычной халатности в проблему. Кони упоминает встречу с судебным следователем, который в начале 1870‐х годов был вызван в кабинет министра юстиции, где ему сделали выговор за ношение бороды[715].

Настойчивые призывы юристов к скромности в одежде и внешнем виде порой вступали в противоречие с идеями приверженцев старого порядка. Иллюстрацией этого конфликта служит небольшой эпизод с участием мирового посредника и губернатора Скарятина[716]. В июле 1869 года несколько пьяных казаков затеяли драку на сельской ярмарке под Казанью. Поскольку полицейские уехали по делам, вмешался местный мировой посредник. Надев свою должностную цепь, чтобы казаться более представительным, он приказал нескольким крестьянам схватить нарушителей порядка и запереть их в полицейском участке. Затем он передал дело губернатору и прокурору в Казань. Однако вместо благодарности за решительные действия мирового посредника Скарятин пришел в ярость, поскольку тот пренебрег существующими правилами поведения: только полиция имела право производить аресты и передавать дела в суд. Поэтому губернатор вызвал посредника в свой кабинет, и между ними завязался следующий спор:

Мировой посредник: «Ваше превосходительство, вы желаете знать разъяснение дела или делаете мне замечание?»

Губернатор: «Да, я делаю вам замечание!»

МП: «Ваше превосходительство, вы присваиваете себе власть Правительствующего Сената».

Г: «Я вам делаю замечание за превышение вашей власти; вы обязаны были написать об этом исправнику, а исправник – мне!»

МП: «Но пока бы исполнялась эта канцелярская формальность, дело дошло бы до кровавой схватки».

Г: «Нет, этого бы не было».

МП: «Ваше превосходительство, вы не изволили быть на месте происшествия <…> [я действовал] желая <…> восстановить общественную тишину, чего я и достиг, и за что скорее я должен был бы получить одобрение, чем подвергаться неприятностям!»

В ответ губернатор повысил голос: «Как вы осмелились явиться ко мне не в форме?» Чиновник, одетый в сюртук, черный жилет, черный галстук, темно-серые брюки и черную шляпу, ответил, что для мировых посредников не существует установленной формы одежды. Скарятин, однако, не хотел с этим мириться и закричал: «Пока я губернатор, я не позволю мировым посредникам составлять акты над действиями полиции, а вас на будущее время прошу являться ко мне в форме. Прощайте!»

В то время как мировой посредник придерживался некоторых сложившихся норм старого порядка – в частности, многократного обращения «Ваше превосходительство», – он ставил под сомнение другие. Он отказался мириться с этим выговором со стороны самого влиятельного представителя власти в губернии, настаивая на том, что в его одежде и поведении нет ничего предосудительного. Более того, он даже утверждал, что именно губернатор превысил свои полномочия.

Этот инцидент также отражает сложности эпохи реформ с ее новым мышлением, институциональной неопределенностью и возможностью обсуждать подобные проблемы в растущей публичной сфере: в частности, мы знаем об этом инциденте потому, что мировой посредник написал письмо редактору недавно созданного в Санкт-Петербурге «Судебного вестника» с вопросом, имел ли губернатор право вызывать его в свой кабинет, отчитывать и ругать за одежду[717]. Пореформенные юристы больше не преклонялись перед администрацией. В предыдущей главе уже говорилось о напряженных отношениях между губернатором и новой судебной властью в Казани, а в седьмой главе будут приведены дополнительные примеры способов, с помощью которых пореформенные суды защищали права татарского населения в борьбе со вспыльчивым губернатором в конце 1870‐х годов. К тому времени татары-мусульмане и другие меньшинства стали ключевыми игроками в новой правовой системе.

НОВЫЕ СУДЫ КАК МУСУЛЬМАНСКИЕ ПРОСТРАНСТВА

С самого начала татары-мусульмане были предметом дискуссий о введении новой судебной системы в Крыму и Казани. В Поволжье изначально обсуждался вопрос о введении должности мировых судей. В таких уездах, как Мамадышский, где татары составляли большинство населения, религиозные различия не могли не учитываться[718]. Докладывая губернатору Скарятину о ходе обсуждения этого вопроса местным земством, исправник Мамадышского уезда пришел, в частности, к следующему выводу о количестве предлагавшихся судебных дней:

При подробном <…> рассмотрении <…> нужно исключить из 365 дней [в году] праздники двунадесятые, народные и местные, время для Сенокоса и страды. Этих дней 90. В эти дни ни один крестьянин не пойдет к судье <…> Ежели прибавить к этим дням 52 воскресенья и 8 табельных дней, то останется рабочих для судьи 218 (sic) дней. Татарские пятницы, уразы и курбан-байрамы, в кои они [татары] не пойдут к судье равняются с русскими праздниками. <…> Самое большое можно положить только 200 дней для разборки дел мировым судьей[719].

Таким образом, проблемы и культурные особенности мусульман принимались во внимание, хотя и не учитывались в полной мере.

В новой правовой системе татары-мусульмане также стали занимать ответственные должности, выступая в качестве адвокатов, присяжных и членов суда. В середине 1880‐х годов Гаспринский (Гаспыралы), находясь в Крыму, заметил, что мусульмане занимают не только должности земских глав, но и членов суда и судебных следователей[720]. Хотя нехристианам не было разрешено становиться обычными судьями, они могли быть избраны мировыми судьями, а после этого – призваны на службу в окружные суды в качестве членов суда. Один присяжный заседатель из Казани так рассказывал о первой сессии окружного суда в 1872 году, в которой он участвовал:

Состав суда в продолжение сессии не был постоянно один и тот же. За отсутствием председателя его место занимал один из членов, а на место 3‐го члена приглашался кто-нибудь из почетных мировых судей. Раза два присутствовал почетный мировой судья из татар, в мундире, с золотой цепью судьи, двумя золотыми медалями на шее и в золотом шитой тюбетейке[721].

Таким образом, татары по-своему участвовали в ритуальном разграничении пространства и символически использовали предметы одежды, такие как расшитые золотом тюбетейки, которые подчеркивали связь с татарским населением, но в то же время демонстрировали силу и власть[722].

Многим из них пришлось немало побороться за свою должность. Дело «судьи Ахтямова», рассмотренное в предыдущей главе, показало, как татары были включены в локальные политические сети. Татарский дворянин Алкин из города Мамадыш в восточной части Казанской губернии – еще один пример татарина, добившегося должности мирового судьи. Его кандидатура была первоначально отклонена губернскими властями, поскольку он якобы не соответствовал предъявленным критериям[723]. Эти критерии включали наличие полного образования или, в качестве альтернативы, нескольких лет работы в судебном ведомстве, а также владение немалым имуществом. У Алкина не было ни высшего, ни даже среднего образования. Только после того как Мамадышское земство вступилось за него, рассказав о многолетней службе Алкина помощником в полиции и судебных органах, власти согласились, что он все-таки соответствует требованиям. Когда Мамадышское земство наконец избрало мировых судей из утвержденных кандидатов, Алкин был выбран первым почетным мировым судьей уезда[724].

Избрание Алексея Алкина примечательно тем, что он был татарином-мусульманином, родившимся под именем Шаги-Ахмет Мухаметов. Он и его семья были приняты в потомственную казанскую аристократию как «Алкины» в 1840‐х годах[725]. Хотя Алкин использовал свое русифицированное имя при ведении официальных дел, семья сохранила мусульманскую веру. Кроме того, другие члены семьи Алкиных впоследствии стали заниматься юриспруденцией: сын Алкина Ибнямин стал судебным следователем в 1880‐х годах, а один из его младших сыновей, Сагид-Гирей, стал присяжным поверенным[726].

Мусульмане редко претендовали на должность мирового судьи, в первую очередь из‐за жестких критериев отбора, которым мало кто из них соответствовал. Во всей Казанской губернии более двух третей всех мировых судей набирались из числа гражданских чиновников и (отставных) военных, остальные составляли почетные граждане, купцы и ученые[727]. Поскольку мусульмане были слабо представлены в первых двух группах, лишь немногие из них стали мировыми судьями. Однако в Казанском уезде, окружавшем столицу, сразу два татарина были избраны почетными мировыми судьями: Мухаметсадык Бурнаев и Муртаза Усманов[728]. Оба они соответствовали требованиям, поскольку были почетными гражданами, владели значительным имуществом и работали в дореформенной Казанской палате уголовного суда[729].

Для сравнения, ничто не препятствовало избранию татар-мусульман волостными судьями. В волостях с многочисленным татарским населением выбор татарина на должность судьи был вполне естественным, поскольку в данном случае не требовалось никакого обучения, к тому же на этой должности он мог опираться в своих решениях на «обычаи». Хотя статистических данных о составе волостных судов империи в целом не существует, отдельные судебные дела указывают на наличие среди волостных судей татар-мусульман[730].

Сложнее обстоит дело с мусульманскими юристами. Официально в конце XIX века в России было зарегистрировано всего четыре адвоката-мусульманина[731]. Тем не менее имена юристов-мусульман иногда встречались в публикациях[732]. Конечно, амбициозные молодые татары также шли работать в новые суды, как на юридические, так и на канцелярские должности. Учитывая требования государственной службы, им было непросто на нее поступить, но некоторые все же решались начать карьеру в судебной системе. Так, двадцатитрехлетний чиновник-мусульманин Шагит Гирей Юнусов, работавший в Казанской губернской администрации с 1866 года и произведенный в дворяне в 1870 году, в мае 1872 года попросил разрешения перейти в окружной суд[733]. В течение двух недель Юнусов покинул администрацию и начал работать в суде[734]. Здесь он присоединился к тридцатилетнему татарину Ибрагиму Юсупову Арсееву, который служил в канцелярии нового окружного суда с ноября 1870 года[735]. Оба мужчины были членами известных татарских купеческих семей, которые явно были заинтересованы в том, чтобы их сыновья получили должности в администрации и судебной системе. В Симферополе юридическая и канцелярская карьера также привлекала молодых мусульман. Например, Ягья мурза Уланов, татарский дворянин и выпускник юридического факультета Императорского Новороссийского университета в Одессе, в октябре 1875 года обратился в суд с просьбой принять его в качестве стажера[736]. В течение месяца просьба была удовлетворена[737]. К сожалению, в архивах Казанского и Симферопольского судов хранятся лишь отрывочные сведения о штатном составе, поэтому невозможно определить количество или процентное соотношение нерусских служащих. Несмотря на то что их доля была невелика, учитывая социальные и экономические условия для поступления на службу, они вносили некоторое разнообразие в работу судов.

Более того, присутствие меньшинств в юридических учреждениях сопровождалось ростом их видимости в других сферах общественной жизни: к 1897 году в Казанской губернской и местной администрации, полиции, судах и сословных органах самоуправления служило 519 татар (9,3% от всех губернских чиновников, выполнявших эти функции); в Крыму – 216 татар (7,2%)[738]. В Казанской городской думе, созданной в 1870 году и состоявшей из 72 депутатов, число татар увеличилось с 5 человек в первый четырехлетний срок до 12 во второй, 16 в третий и 20 к середине 1880‐х годов[739].

Возможно, дипломированные татарские юристы и работники суда были менее важны для местных мусульман, чем неформально практикующие юристы. Исследователи, занимающиеся различными имперскими и постимперскими контекстами, показали, что обычно именно такие специалисты обеспечивали доступ народных масс к правосудию и формировали повседневную правовую культуру в небольших городах и деревнях[740]. Так было и в Российской империи. Благодаря этим неформальным субъектам права в государственные органы, включая суды, поступало большое количество жалоб и прошений[741]. Профессиональные юристы относились к таким посредникам скептически, о чем свидетельствуют комментарии главы Симферопольского окружного суда о местных ходатаях, приведенные в предыдущей главе. Хотя в академических кругах ходатаи также считались не более чем хитрыми предпринимателями, наживающимися на беспомощных клиентах, недавние исследования представляют их в более выгодном свете: важно, что они давали субалтернам, которые во многих случаях были не так наивны, как принято считать, возможность высказаться[742]. В любом случае люди, составлявшие документы для преимущественно неграмотного крестьянства, многие представители которого едва могли говорить по-русски, облегчали доступ к правосудию[743]. Это особенно справедливо в отношении окружных судов, которые, в отличие от сельских волостных судов, требовали письменного оформления жалоб.

В таких регионах, как Крым и Казань, крестьяне и ремесленники регулярно обращались за юридической помощью к другим татарам, хорошо знающим русский язык и умеющим писать. Некоторые из этих посредников обрабатывали значительный объем жалоб и обращений. Например, казанский купец Шамсутдин Сагадеев отправлял множество ходатайств в судебные и другие государственные учреждения от имени татар Казани и ее окрестностей, неофициально «занимаясь адвокатурой»[744]. В иных случаях татарские общины избирали собственных законных представителей (поверенных), обычно уважаемых членов своей общины или тех, кто служил исламскими судьями; затем они обращались к местным посредникам, знакомым с языком имперского суда, например к отставным бюрократам, и поручали им составить и направить прошение в окружной суд[745]. Связь между татарами и государством не была исключительно (или даже преимущественно) опосредована состоятельными «мусульманами-инсайдерами», как считает Джеймс Мейер[746]. Как показано в седьмой главе, муллы и другие исламские сановники также не всегда рассматривались в качестве эффективных посредников. Существовало множество ступеней и институтов, включая местных поверенных, нотариусов и всевозможных ходатаев. Некоторые адвокаты специально ориентировались на татар как на потенциальных клиентов. Например, присяжный поверенный И. Г. Герс жил в Бахчисарае и рекламировал свои услуги в газете «Терджиман», предлагая вести гражданские дела, защиту по уголовным делам и предоставляя бесплатные юридические консультации бедным[747]. Таким образом, благодаря различным местным посредникам, некоторые из которых сами были татарами-мусульманами, жители Крыма и Казани могли получить доступ к судам, и хотя некоторые, несомненно, становились жертвами злоумышленников, другие извлекали выгоду из новых институтов, о чем я подробно рассказываю в следующей главе.

Одним из наиболее ярких проявлений участия меньшинств в работе новых судов была служба в суде присяжных. В кратком обзоре Афанасьева, посвященном спискам присяжных заседателей в середине 1870‐х годов, мусульмане составляют около 20% присяжных в нескольких уездах Казанской губернии[748]. Запрос Министерства юстиции в 1883 году выявил, что в большинстве уездов Казанской губернии нехристиане составляли от 15 до 20% от числа внесенных в списки присяжных. В Мамадышском и Тетюшском уездах они составляли 26 и 36% соответственно[749]. В Крыму этот показатель мог быть столь же высоким – например, 36% в Евпатории и 31% в Симферопольском районе[750]. Данные о доле мусульман отсутствуют, однако и в Крыму, и в Казани эта группа составляла подавляющее большинство нехристиан (в Крыму часть показателей приходится на присяжных-евреев). Выносили ли суды присяжных, в которых заседало больше представителей меньшинств, решения иначе, невозможно установить, поскольку в протоколах не указывается вероисповедание или этническая принадлежность присяжных. Так или иначе, участие большого числа представителей этнических и религиозных меньшинств в работе присяжных само по себе примечательно.

Хотя эти показатели и являются значительными, они ниже, чем процент нехристианского населения. Причиной такого низкого уровня представительства не является политика этнической или религиозной изоляции. Дело в том, что комиссии, ответственные за составление списков присяжных, стремились включить в них как можно больше человек. Однако эти комиссии были вынуждены исключать из списков нерусские имена, если не было доказательств того, что данные присяжные достаточно хорошо понимают русский язык, чтобы следить за ходом дела. Несмотря на это, по мнению консерваторов, таких как казанский губернатор Скарятин, влияние нерусского населения на работу судов присяжных было все еще слишком велико. В своем докладе Совету министров в 1879 году он писал, что в коллегии присяжных заседателей работают люди «сомнительной нравственности»: «…большинство присяжных заседателей иногда слагается из мало развитых сельских обывателей, а также из инородцев, которые не могут отнестись, как бы следовало, к ходу судебного следствия и к фактам, выясненным на суде»[751].

Куда важнее, чем роль татар в работе суда, было их участие в качестве свидетелей, потерпевших, ответчиков и истцов. Мы не можем точно сказать, сколько татар выступало в Казанском и Симферопольском окружных судах в именно этих ролях, в первую очередь из‐за того, как велась статистика. В отчетах, подготовленных окружными судами и Министерством юстиции, религия или этническая принадлежность упоминались только в случае вынесения обвинительных приговоров, но не в случае предъявления обвинений или в гражданских спорах. Поэтому невозможно сказать, сколько татар обращалось в суд. Что касается приговоров, то доля мусульман была ниже, чем их доля в населении. В Казани доля «магометан» среди осужденных окружным судом колебалась от 29% (в 1880 году) до 15,4% (в 1900 году)[752]. В Симферопольском окружном суде доля осужденных мусульман составляла от 21,1% (в 1885 году) до 16,2% (в 1900 году)[753]. Поскольку эти показатели ниже, чем общий процент мусульман, возможно, мусульмане взаимодействовали с судами реже, чем другие группы населения. Тем не менее эти цифры также показывают, что они играли важную роль в работе новой судебной системы. Впрочем, эти данные мало что говорят нам о многообразии того, как именно мусульмане пользовались судами и воспринимали их.

Отчасти именно благодаря выездным заседаниям судов татары, чуваши, мордвины и другие сельские жители регулярно сталкивались с новой судебной системой. В деревнях и районах, населенных преимущественно татарами, сессии окружного суда могли быть целиком посвящены рассмотрению татарских дел[754]. Например, в апреле 1902 года член суда, ответственный за Евпаторийский уезд, писал в Симферополь о предстоящем выезде суда:

Имею честь сообщить Окружному Суду, что мною назначены к слушанию на 22 сего апреля в дер. Каджанбак уголовные дела: 1) по обвинению Кендже-Ислама Адил оглу и Эрметбета Курте-Метбет оглу в нарушениях Уст. об акц. сборах 2) по обвинению Аблямита Аджи-Мурат оглу в нарушении Уст. об акц. сборах и 3) по отношению Менгли-Арслана Осман оглу по 519 ст. Улож. о наказ., в виду отдаленности места жительства сторон и свидетелей от гор. Евпатории[755].

Некоторые из этих преступлений, например нарушение правил об акцизном сборе, могли казаться простому населению бессмыслицей. Однако в других случаях, таких как кража со взломом или воровство, суды вставали на защиту интересов татар. Например, в селе Чонгурчи Евпаторийского уезда судья на выездном заседании рассматривал дело братьев Алексея, Максима и Михаила Литвиненко, которые обвинялись в незаконном проникновении на мельницу и краже имущества Матбета АбдулРашида оглу[756]. На другом заседании в соседнем селе Ак-Мечеть тот же судья слушал дело Федота Ющенко, обвиняемого в краже овец Абдула Аннана Мамбета оглу[757]. В обоих случаях суд защищал татарское имущество от русских и украинских грабителей. Окружные суды подчас служили площадкой для разрешения внутримусульманских дел: например, на судебном заседании в Ак-Мечете Селядина Джелякоя оглу и Эмир-Суина Абий-Буллу оглу судили за кражу имущества Абдураима Менумера оглу[758]. Хотя подробностей обо всех этих процессах не сохранилось, сам факт их существования позволяет предположить, что окружные суды не являлись государственными учреждениями, не принимаемыми провинциальным населением. Они помогали регламентировать повседневную жизнь простых людей, в том числе татар-мусульман. В следующей главе мы подробнее рассмотрим свидетельства того, как именно это взаимодействие между представителями меньшинств и пореформенными судами осуществлялось в области гражданского и уголовного права.

Глава V

В ПОИСКАХ СПРАВЕДЛИВОСТИ: ТАТАРЫ-МУСУЛЬМАНЕ ИДУТ В СУД

Эта книга началась с описания судебного дела татарина Куртпедина Менгли Амет оглу. В крымском городе Карасубазар его ударили ножом и ограбили, и, чтобы разобраться с нападением, он обратился в полицию и суд. Иными словами, крестьянин без колебаний обратился к властям за помощью. Куртпедин предпочел не возвращаться домой, не стал собирать людей из своей деревни, которые могли бы помочь вернуть деньги, он даже не стал дожидаться выздоровления. Как только кровотечение остановилось, он обратился за помощью в органы правопорядка. Получил ли он деньги назад, в судебных протоколах не указано. Но он заявил о преступлении, позволив прокураторе возбудить дело против своих обидчиков, и тем самым смог добиться их тюремного заключения. Эта глава посвящена таким же крестьянам, как Куртпедин, тем, кто предпочел государственное правовое регулирование другим формам разрешения конфликтов.

Как и у других подданных империи, у татарских крестьян, ставших жертвами тяжких преступлений, было два основных варианта действий. Они могли заручиться поддержкой местных общин, чтобы самостоятельно поймать и наказать преступников. Самосуд был обычным делом в Российской империи, хоть и незаконным[759]. Либо жертвы преступлений могли обратиться к государству. Именно полиция и государственные суды защищали таких крестьян, как Куртпедин, оказавшихся в городе или на дороге без привычных связей и поддержки. Обращение в органы правосудия также было притягательным вариантом для тех, кто чувствовал себя пострадавшим от своей общины или изначально не получил достаточной поддержки от местного населения.

В этой главе подробно рассматривается, как и почему татары-мусульмане обращались к суду. Уголовные и гражданские дела разнесены в разные разделы, так как между ними есть существенные различия. В гражданских делах заявители сами принимали решение обратиться в суд, нередко затратив на это значительные средства. В области уголовного права дело обстояло иначе. Если потерпевшие стороны иногда, но все же становились инициаторами уголовных расследований, то многие люди, привлеченные в качестве свидетелей или обвиняемых, неохотно участвовали в уголовных процессах. Однако, как в контексте современных судов это объясняют Сьюзен Хирш и Минди Лазарус-Блэк, и те люди, которые активно включаются в правовые процессы, и другие, которые включены в них принудительно, в конечном счете начинают использовать термины, концепции и процедуру судопроизводства в собственных целях[760]. Следующие страницы это убедительно подтверждают.

ПРЕСТУПЛЕНИЕ И ПОИСК СТОРОННЕЙ ПОМОЩИ

4 января 1896 года крестьянка Биби Фатыма Сабитова из татарской деревни Азияк в девяноста километрах к востоку от Казани под дулом пистолета была ограблена крестьянином Сибегатуллой Сайфуллиным, который накануне приметил на ней серебряные браслеты и другие украшения[761]. Преступление было совершено на дороге между их деревнями. На следующий день Сабитова направилась в город Арск (в десяти километрах от места преступления), в котором находился ближайший полицейский участок. Урядник немедленно отправился в деревню, чтобы взять подозреваемого под стражу. Его расследованию помогли крестьяне, готовые сотрудничать. Оказалось, что Сайфуллин попросил своего односельчанина, Хусайна Хасанова, сказать полиции, что якобы в момент совершения преступления подозреваемый стрелял по зайцам. Но вместо того чтобы предоставить соседу алиби, Хасанов рассказал полиции об этой попытке обмана[762]. После этого урядник направил отчет судебному следователю и местному приставу. Сайфуллин был арестован, а его дело было назначено к слушанию в Казанском окружном суде в апреле. Но к нему на помощь пришли три крестьянина и заплатили 150 рублей, чтобы Сайфуллина отпустили под залог. В конце концов из‐за отсутствия «веских» доказательств он был оправдан (решающим фактором стало то, что украденные вещи так и не нашли).

Любопытно, что Сабитова решила сообщить о преступлении в полицию, хотя она могла вернуться в свою деревню (которая была ближе, чем полицейский участок) и призвать на помощь членов семьи и друзей, чтобы вместе наказать преступника и вернуть украденное. Нападение на Сабитову произошло в местности, где в основном жили татары[763]. Зачем ей понадобилась помощь со стороны? Антрополог Э. Адамсон Хобель предполагает, что люди обращаются в государственные суды, «чтобы выровнять оппозиционные отношения, которые сильно вышли из равновесия»[764]. Возможно, Сабитова также рассчитывала, что российские власти помогут избавиться от преступника (судебная практика ссылки преступников в Сибирь была широко известна). Скорее всего, она и ее близкие предпочли внешнее вмешательство прямой конфронтации с Сайфуллиным, его родственниками и соседями, которые внесли за него залог. В исследованиях других имперских контекстов подчеркиваются два важных качества представителей государства: они воспринимались как носители власти и нейтралитета, поскольку часто находились за пределами местных общин[765].

Татары-мусульмане также прибегали к правовой системе, когда родственники и местные институты разрешения конфликтов не могли им помочь. Это происходило в тех случаях, когда человеку причинялся вред, который община таковым не признавала, но который мог классифицироваться как преступление в соответствии с российским законодательством. Как показывают следующие примеры, чаще всего это были похищение невест и самосуд.

12 марта 1896 года Казанская судебная палата рассмотрела апелляционную жалобу шести татар, осужденных за избиение до полусмерти своей односельчанки, Камалетдиновой (Валеевой). Дело обстояло следующим образом[766]. Однажды крестьянин Губайдуллин рассказал односельчанам, что он тайком встречается с замужней женщиной. Ответной реакцией стал сельский сход, на котором старики решили, что в соответствии с исламским законом Камалетдинов, муж этой женщины, должен развестись со своей неверной женой. Камалетдинов отказался, настаивая, что клеветник лжет ему назло. Однако сход его не послушал. Несколько крестьян ворвались в дом Камалетдинова, выволокли его жену на улицу, измазали ее лицо грязью и избили до потери сознания[767]. На следующее утро муж вернулся с местным урядником, и многих жителей деревни взяли под стражу. Шестеро из них потом предстали перед судом и получили тюремные сроки от восьми до двенадцати месяцев. Приговоры были логичны с юридической точки зрения: обвиняемыми были шесть человек, чью причастность к преступлению подтвердили исчерпывающие показания свидетелей. В этом деле нашли отражение две повторяющиеся темы этой книги. Во-первых, настаивая на формальном доказательстве каждого отдельного обвинения, новые суды не занимались произвольным осуждением толпы. Во-вторых, деревни не были едиными сплоченными общинами, в которых все друг за друга заступались и отказывались сотрудничать с представителями центрального государства.

Есть и другие важные выводы. Как и в предыдущих случаях, татарин нуждался в сторонней помощи, но на этот раз противостоять нужно было не неизвестным нападавшим, а представителям власти собственной деревни. Так как решение было принято сельским сходом, родственники или соседи едва ли могли им помочь. По их мнению, Камалетдинова (Валеева) была виновна в серьезном преступлении – «измене своему мужу». Существовали официальные правила рассмотрения дел о прелюбодеянии и других «преступлений против веры». Мусульмане могли сначала обратиться к исламским ученым для оценки степени вины, а затем в государственный суд для определения и назначения наказания[768]. Однако в этом случае сельский сход предпочел взять правосудие в свои руки. Но такой самосуд был незаконным, и в результате полиция, судебная палата, да и сам крестьянин смогли сместить фокус внимания на другое преступление, а именно на «причинение истязаний» женщине. Местные обычаи разрешали сечь женщин розгами за прелюбодеяние[769], но, согласно уголовному кодексу, применение пыток было наказуемым и поэтому могло преследоваться государственными судами.

Если Камалетдинов обратился в полицию в минуту отчаяния, то многие другие татары, страдавшие от рук своих родственников или других людей, обращались в суд, все хорошенько обдумав. В мае 1873 года прокурор Симферопольского окружного суда получил письмо от четырех татар[770]. В нем говорилось, что Фатьму Ханым А., невесту одного из них и близкую родственницу остальных, родители насильно выдали замуж за другого мужчину. Четверка обратилась в прокуратуру якобы от лица Фатьмы Ханым А., чтобы инициировать расследование и вызволить ее. В ответ прокуратура отправила в деревню нескольких чиновников, чтобы они лично заслушали показания женщины. Но ее муж, сославшись на мусульманскую веру, отказался пускать к жене посторонних, тем более христиан. Прокуратура настояла на том, чтобы женщину выслушали, и в следующий приезд в деревню большого количества чиновников вместе с родственниками Фатьмы муж был арестован, а замок в женском крыле дома взломан. Фатьма Ханым заявила, что действительно не хочет оставаться со своим ненавистным мужем. Однако ее дядя, который пришел вместе с представителями суда, сказал прокурору: «Хотя вы и спасли несчастную девушку, но вместе с тем и погубили. <…> Кто на ней женится? По нашим обычаям она пропащий человек».

Прокурор резко ответил: «Я сделал свое дело. <…> Остальное меня не касается». К счастью, в этот момент вмешался мужчина, который организовал расследование, и забрал свою невесту.

Это дело в первую очередь любопытно не из‐за его счастливого конца, но, возможно, именно он объясняет, почему об этой истории напечатали в местной и общеимперской газетах. Интересно же здесь другое. Как и в случае с Камалетдиновым и его, предположительно, неверной женой, татарин-мусульманин обратился к российским властям тогда, когда от местных институтов было бы мало проку. Он мог обратиться к местным исламским судьям или в Духовное собрание (возможно, он так и поступил, но эта первоначальная попытка, видимо, не принесла желаемых результатов)[771]. Исламские судьи, избираемые на местном уровне, а затем утверждаемые российскими властями, рассматривали большинство семейных споров у мусульман. Однако исламский судья вполне мог одобрить брак по расчету: хоть некоторые из них требовали согласия невесты на брак, многие другие судьи ставили во главу угла родительскую власть. А вот прокуратура окружного суда была обеспокоена тем, имело ли место определяемое уголовным кодексом преступление. Похищение невест считалось делом на границе гражданского и уголовного права. Стороны, участвующие в подобном деле, могли начать переговоры о заключении брака и попросить местного религиозного судью одобрить его. Однако, если договориться не удавалось или третья сторона была не согласна (как, например, первый жених в приведенном случае), недовольные могли обратиться в окружной суд и добиться возбуждения дела о «насильственном похищении», которое каралось в соответствии с уголовным кодексом. Поэтому государственное право могло служить средством защиты для татар, которых ущемляли действия родителей или общины. В некоторой степени это позволило выбирать правовую площадку для рассмотрения дела, поскольку люди, недовольные фактическими или предполагаемыми решениями исламских судей, для решения своих дел могли обращаться в государственный суд[772].

Другой случай похищения невесты доказывает, какому высокому риску подвергались те, кто осмеливался обратиться в суд[773]. В 1871 году Симферопольский окружной суд рассмотрел дело Ягьи Джеляль оглу, обвиняемого в ограблении и жестоком похищении Фатьмы Абдуразак кызы. Несколькими месяцами ранее отец похищенной девушки обратился в суд с заявлением, что ему разбили окно и вместе с 25 серебряными рублями выкрали дочь. Он сообщил полиции, что подозревает Ягью Джеляль оглу. Однако вскоре отец передумал. Он попросил прекратить расследование, заявив, что Фатьма добровольно покинула дом и что ничего не было украдено. Несомненно, он и «похититель» пришли к соглашению за пределами суда. Однако окружной суд не смог согласиться с такими внесудебными договоренностями. Суд утверждал, что изменение ранее данных показаний не может быть основанием для прекращения уголовного дела, и настаивал на продолжении расследования[774]. Это дело подчеркивает еще одно качество пореформенных судов: их формальность и неуступчивость. Если человек обратился в окружной суд, пути назад уже нет. Официальные правила, регулирующие деятельность судов, исключали неформальные сделки между сторонами. О судебном процессе и итогах этого дела ничего не известно, но в архиве Симферопольского окружного суда полностью сохранилось аналогичное дело о похищении невесты, которое иллюстрирует сложности судебного маневрирования в этой серой области права.

В октябре 1873 года татарская девочка Элин Тотай Муртаза Челеби кызы была похищена из дома своего отца в восточной части Крыма[775]. При этом похититель напал на 61-летнего мужчину сзади, закрыл ему рот и стал душить, после чего скрылся, прежде чем его успели заметить. На следующий день в деревне стало известно, что Велил Менгли Ваан оглу похитил юную Элин, чтобы жениться на ней. Однако ее отец и слышать ничего об этом не хотел. Он обратился в полицию, которая немедленно начала расследование. Хотя похититель и четыре сообщника были вскоре задержаны и обвинены в «насильственном похищении», Элин изначально настаивала на том, что ее не забирали против ее воли. Спустя некоторое время девушка передумала и заявила, что ее украли силой, объяснив свои прежние показания потерей памяти[776]. Прокуратура решила, что доказательств для привлечения Велила к суду достаточно (в то время как обвинения против остальных были сняты за неимением оснований).

Дело застопорилось из‐за процедурных жалоб, которые должны были решаться вышестоящей судебной инстанцией в Одессе, поэтому похититель предстал перед присяжными только в июне 1875 года. Обвинение воспользовалось своим правом отклонить кандидатуры присяжных[777]. Как оказалось, их опасения, что дело против обвиняемого может не выгореть, были небезосновательны. Велил продолжал настаивать на том, что Элин изначально была согласна выйти замуж, но девушка и ее отец отрицали это. Хотя обвинение и защита выслушали многочисленных свидетелей и изложили свои аргументы, присяжные все же признали обвиняемого невиновным[778]. У нас нет возможности оценить, как именно двенадцать присяжных пришли к такому решению, поскольку их заседания не фиксировались. Можно предположить, что на их решение повлияла перемена показаний девушки. Так или иначе, этот последний случай похищения невесты представляет интерес в сравнении с первыми двумя. В отличие от предыдущего дела, достичь согласия между сторонами не удалось, поэтому решение принимал суд присяжных. Тем не менее это дело показывает, что указанные суды рассматривали только некоторые аспекты спора, а именно было ли совершено преступление. Хотя суд установил, что Велил не был виновен, никакого решения проблемы предложено не было. Если по итогам первого дела можно предположить, что императорские суды помогали тем, кто оказывался в проигрышном положении из‐за местных правил, то последний случай показал, что обращение к правоохранительным органам не всегда давало желаемые результаты. Возможно, отец Элин хотел, чтобы похитителя приговорили к тюремному заключению. Однако присяжные (преимущественно русские) вынесли вердикт не культурной практике похищения невест (которую многие из них, возможно, отвергали как «нецивилизованную»). Они вынесли вердикт по обвинению в насильственном похищении, и, судя по всему, оно было первоначально совершено по обоюдному согласию.

Пореформенные присяжные старались решать дела в соответствии с существующими законами и правовыми принципами. Однако их вердикты отражали не только здравый смысл, но и взгляды и идеи, популярные на момент судебного разбирательства. Поскольку большинство присяжных были крестьянами и простыми горожанами, их взгляды, в том числе и представления о вине, были зеркальным отражением тех общих взглядов, которых придерживались в городах и деревнях империи. Схожее восприятие может быть одной из причин, почему сельское население, включая татар-мусульман и другие национальные меньшинства, часто сотрудничало с судами. В качестве примера можно привести другой случай из Казани.

В октябре 1885 года газета «Терджиман» опубликовала отчет о деле, рассмотренном в Казанском окружном суде[779]. Молодую татарку судили за убийство мужа, шестидесятилетнего Ибетуллы Гизетуллина. Тело мужчины c ножевыми ранениями было найдено в реке, протекающей через деревню. Прибыла полиция, и в ходе допроса жена Гизетуллина призналась в убийстве. Однако следствие выявило сомнения относительно личности жертвы, что стало предметом жарких дебатов в суде. Обвиняемая и многие свидетели описали покойного как грубого человека. Выступая перед присяжными, жена также рассказала о сексуальной ненасытности своего мужа. После того как она убила его во время ссоры, она рассказала о содеянном своему старшему сыну, и они вдвоем выбросили тело в реку. Все свидетели в суде порицали мужа и утверждали, что жена-убийца была женщиной скромной и тихой. Обвинение по понятным причинам настаивало на том, что несчастная доля не оправдывает убийство, которое женщина однозначно совершила. Однако совещание коллегии присяжных продолжалось всего несколько минут, после чего они объявили: «Нет, не виновна».

Эта история является еще одним примером того, как жители татарской деревни обращались к властям, чтобы разобраться с серьезными преступлениями (в конце концов, в данном случае тело нелюбимого всеми человека могли просто закопать, не уведомляя полицию). Что еще важнее, это дело подчеркивает отсутствие четкой границы между государственным и местным пониманием права. В императорских судах сосуществовали различные понятия о справедливости. Если обвинение главным образом интересовалось тем, совершила ли обвиняемая преступление, то свидетели и защита фокусировались на том, что убитый Гизетуллин был человеком ужасным, а его жена, убийца, была уважаемым членом местного сообщества. То, что присяжные поддержали вторую линию аргументации, не говорит об их юридическом невежестве. Отнюдь нет, это отражает ключевые элементы российской правовой культуры XIX века: важность вменяемости – в противовес вине, – укоренившуюся в народных правовых чувствах и закрепленную в уголовном кодексе, и публичное состязание сторон, введенное реформой 1864 года. Присяжным предлагалось выбрать одну из сторон, и в данном случае они последовали за аргументами защиты: хотя обвиняемая и совершила убийство, она не несла за это моральной ответственности.

Все это подтверждает мысль, что люди могли рассчитывать на то, что суды не оставят без внимания их собственные правовые соображения. Причин не сообщать властям о преступлении было немного.

В любом случае татары не только заявляли в полицию о преступных действиях, они также обращались с письменными заявлениями в суды. В отличие от устного заявления о преступлении, письменные жалобы предполагали расходы на их оформление и возбуждение процесса. В самом прошении не указывалась сумма денег, которую нужно было за него заплатить. Так или иначе, при определенных обстоятельствах люди были готовы нести эти расходы.

Летом 1884 года, согласно сообщению местной газеты, некий татарин вошел в здание Казанского окружного суда[780]. В руках он держал письменную жалобу, в которой говорилось об изнасиловании его дочери. Газету в первую очередь интересовало разоблачение коррупции среди младшего персонала, и в статье подробно описывалось, как носильщики и мелкие секретари организовали прибыльный бизнес прямо в здании суда. Они говорили всем жалобщикам, что их письма и петиции составлены неправильно и что они должны заплатить кому-то на втором этаже, чтобы подать правильный иск. Упомянутый в статье татарин начал торговаться с секретарями наверху, но когда стало ясно, что он не готов заплатить требуемую сумму, его выволокли из здания. Однако дело на этом не закончилось, потому что татарин написал еще одно письмо. На этот раз он адресовал его председателю окружного суда, обличая вымогательство среди его подчиненных, и приложил оригинальную жалобу. Это письмо запустило сразу несколько судебных процессов: первоначальное дело об изнасиловании и параллельное ему дело против секретарей.

Это еще один пример обращения татарского крестьянина в окружной суд вместо того, чтобы искать неформального разрешения конфликта и возмещения ущерба в своей деревне. Так как изнасилование являлось тяжким преступлением, оно находилось вне юрисдикции сельских судов или исламских судей (в отличие от ситуации на Северном Кавказе)[781]. Скорее всего, как и крестьянка Сабитова, этот татарин обратился к стороннему судье, когда понял, что община ему не поможет. Более важно, что это дело обнаруживает некоторые недостатки новых судов: принципы «правомерного» государства могли быть подорваны на местном уровне (в данном случае, судебными приставами, которые хотели обогатиться), что увеличивало расходы на обращение в суд и исключало из правовой системы тех, у кого не хватало средств. Конкретно этот татарин оказался настойчив[782]. Возможно, у кого-то другого не хватило бы ни решимости, ни средств, чтобы написать второе письмо.

В отличие от письменных жалоб или возбуждения гражданского дела, за устное заявление о преступлении сельскому уряднику или уездной полиции не нужно было платить. Таким образом, крестьяне также использовали императорскую судебную систему как инструмент в своей локальной борьбе за власть и ресурсы. В качестве примера можно привести следующий случай.

Однажды ночью в конце июня 1871 года в селе Унгут близ Феодосии на восточном берегу Крымского полуострова была подожжена скирда соломы[783]. Владелец соломы, двадцатидевятилетний татарин по имени Кара-Камий оглу, заявил сельской администрации и следователю, что подозревает пятидесятилетнего крестьянина Менгли Иссу Суина оглу виновным в преступлении[784]. Десятью днями ранее этот человек не только угрожал, что солома сгорит в пожаре, но также был замечен убегающим от всполохов огня в ночь преступления. Слушание дела состоялось на выездной сессии Симферопольского окружного суда в Феодосии весной следующего года. Предполагаемый поджигатель признал, что ссорился с пострадавшим, но отрицал, что угрожал пожаром, и в итоге был приговорен к трем месяцам тюремного заключения. Вскоре он подал апелляцию. Одесская судебная палата обнаружила ряд проблем с показаниями, данными на суде в Феодосии. Лишь потерпевший видел, как обвиняемый убегал от горящей соломы, а показания нескольких свидетелей противоречили друг другу[785]. Палата также изучила отношения между участниками процесса и выяснила, что обвиняемый был сельским старостой и управляющим землей, прилегающей к сараю жертвы. Мужчины неоднократно ссорились из‐за земли. Поскольку управляющий пользовался большим уважением в деревне и защищал интересы помещика, суд пришел к выводу, что никаких личных мотивов и жажды мести ему вменить в вину нельзя[786]. Палата решила, что доказательств против обвиняемого недостаточно и постановила отменить приговор.

Возможно, управляющий поджег солому по приказу помещика, но как опытный местный служащий он вряд ли пошел бы на такой риск. Поджог был серьезным преступлением, а выгоды для управляющего не было в этом никакой. Он был куда влиятельнее своего молодого оппонента. Так что более вероятно, что пострадавший сам устроил пожар, чтобы оговорить управляющего, и противоречивые показания свидетелей подтверждали это. Другими словами, окружные суды могли быть использованы в качестве инструмента в локальной борьбе за власть и ресурсы. Это уголовное дело, наряду с остальными рассмотренными нами делами, показывает, что татарские деревни отнюдь не были сплоченными общинами. Какие-то крестьяне обличали своих соседей, а другие сотрудничали с ними. Как и в случае с русскими крестьянами, исследованном Бербэнк, татары действовали как отдельные лица или как небольшие группы, но едва ли как сплоченное сословие или этническая группа[787].

Дело о предполагаемом поджигателе также подтверждает новое стремление к законности. На первом судебном заседании в Симферопольском окружном суде последним словом подсудимого стала просьба, переданная судьям при помощи переводчика, «судить его по закону»[788]. Когда его признали виновным, он выполнил условия подачи апелляции и добился пересмотра дела Одесской судебной палатой, которая тщательно проанализировала доказательства и в итоге признала их недостаточно вескими. Презумпция невиновности и необходимость доказательств были важнейшими элементами пореформенных судебных процессов. В определенной степени новые правила защищали население от судебного произвола.

Эти правила также позволили людям решать конфликты внутри своих общин. Споры необязательно касались таких крупных преступлений, как поджог. Татары также могли использовать суды для борьбы со своими сельскими властями. В мае 1879 года крестьянин Валей Галимов из деревни под Казанью заявил помощнику прокурора окружного суда о следующем происшествии[789]. Когда Галимов отказался внести свой взнос в общественный сбор (налог, который бывшие государственные крестьяне платили империи), сельский староста Мухамет Рахим Фахрутдинов избил его вязовой палкой на глазах всего сельского схода. Многим жителям деревни подобная мера могла показаться оправданной. Галимов, однако, пришел в ярость, после чего направил письмо в прокуратуру с требованием, чтобы старосту подвергли судебному наказанию[790].

Его прошение было принято. Прокуратура была частью государственной администрации, которая была заинтересована в поддержании стабильного потока налоговых поступлений. Однако с конца 1860‐х годов в ее составе оказались юристы, которые считали, что налоги нельзя собирать насильственными методами. Так, было решено выдвинуть обвинения против старосты за «оскорбление действием» во время исполнения служебных обязанностей. В конце октября, после завершения первых этапов расследования, Фахрутдинов предстал перед окружным судом[791]. Именно тот факт, что сила была применена «при исполнении обязанностей службы», сделал дело предметом рассмотрения окружного суда. Если бы обычный крестьянин избил другого, дело рассматривалось бы в волостном суде. В итоге решался вопрос, разрешено ли местным избранным должностным лицам применять насилие для выполнения своей работы – в конкретном случае, для сбора денег в казну. Ответ суда был однозначным – запрещено. Избиение людей является уголовным преступлением. Обвиняемый даже не стал отрицать факт побоев, поэтому суд признал старосту виновным и приговорил его к четырем дням тюремного заключения[792]. Конечно, возникает вопрос, не оказал ли Галимов себе медвежью услугу. Возможно, ему и удалось преподать сельскому старосте урок, доказав, что ни он, ни государство не потерпят произвола и насилия. Однако он смог добиться только четырехдневного заключения для старосты, и, возможно, тот побил его еще сильнее по возвращении. В любом случае это дело еще один пример использования возможностей новых судов для разрешения споров внутри мусульманских общин и иллюстрация того, что суды беспристрастно рассматривали подобные споры.

Новые требования по соблюдению правил также ограничили работу сотрудников полиции. 9 августа 1871 года полицейский пристав первого полицейского участка Симферополя Марышев подал жалобу в окружной суд в связи со следующим происшествием[793]. Городская управа поручила приставу почистить городской фонтан, но, когда он потребовал ведро у водоноса Рамзана Мемета оглу, тот не только отказался дать ведро, но еще и оскорбил Марышева, показывая на его гениталии и крича: «Вот тебе пристав!» В ответ полицейский пристав ударил Рамзана и ведро отобрал. Он также приказал десятским арестовать и избить нахального водоноса. Вероятно, Марышев считал, что заслуживает похвалы за свои решительные действия, но окружной суд решил иначе. Обвинение настаивало, что, поскольку чистка фонтанов не входит в служебные обязанности полицейских приставов, то и нанесенные ему оскорбления нельзя считать правонарушениями против административного порядка. Суд отчитал пристава за превышение полномочий, подчеркнув, что у него не было права требовать ведро, а тем более бить или арестовывать татарина, который не совершил ничего противозаконного.

Некоторые татары использовали свои новые права в отношении полиции, чтобы привлекать ее представителей к суду. В марте 1891 года в Ялте Симферопольский окружной суд рассмотрел дело, в котором русский дворянин, урядник Сольнцевич, предстал перед судом за применение силы при исполнении служебных обязанностей[794]. Урядник вступил в перебранку с одним крымским татарином, когда шел мимо чайной в Алуште, и в ходе ссоры шашкой ударил татарина по руке. Вскоре после татарин подал жалобу на урядника, и окружной суд приговорил того к двухнедельному тюремному заключению. Журналист, освещавший события в зале суда, сетовал, что судебная система теперь позволяет судить людей «за пустяки». Очень показательно, что татарин не смирился с тем, что его ударил полицейский, а обратился в суд и добился наказания для урядника.

И хотя благодаря реформам возможностей и способов подачи исков против государственных служащих (включая полицию) стало больше, вышестоящие чиновники по-прежнему имели право решающего голоса[795]. Сначала жалобы на полицию рассматривались губернским правлением, после чего они передавались дальше в судебные органы. В свою очередь правление сильно зависело от губернатора, и в губерниях с инициативными авторитарными губернаторами оно мало что могло решать без их одобрения. В Казани губернатор Скарятин, как правило, отклонял жалобы, выдвинутые против полиции частными лицами или прокуратурой[796]. Тем не менее то, что горстка татарских крестьян смогла привлечь к суду самого губернатора (о чем говорится в заключительной главе), означало, что ситуация менялась.

Эпизод 1908 года с участием казанской полиции свидетельствует о том, что даже несмотря на принятие чрезвычайных законов после убийства Александра II и широкие полномочия полиции в значительной части России во время революционных потрясений 1905–1907 годов, местная полиция все еще была сильно скована пореформенными требованиями законности. В начале ноября 1907 года земский начальник Чистопольского уезда отправил в прокуратуру Казанского окружного суда письмо с грифом «секретно»[797]. Он узнал, что местные стражники арестовали и так жестоко избили Аюпа Нугумана Валеева, подозреваемого в конокрадстве, что тот через два дня умер. Следуя правилам рассмотрения подобных дел, юристы окружного суда передали дело в губернское правление, которое немедленно приказало начать расследование. Поначалу расследовать было нечего. На первом допросе сын жертвы настаивал, что его отец умер «от старости». На следующий день жена и сын жертвы изменили свои показания и признали, что Нугумана Валеева побили за кражу коня, однако их соседи оказались несговорчивыми. Они предположили, что потерпевший мог болеть, но добавили, что его могли убить в отместку за конокрадство[798]. Деревенские муллы, осмотревшие тело убитого перед похоронами, не подтвердили наличие следов насилия на нем[799].

Однако губернское правление и судебные органы были настроены скептически. Вместо того чтобы поверить показаниям на слово, в начале февраля 1908 года они извлекли труп из могилы и провели вскрытие. Врач констатировал восемь сломанных ребер, разрыв плевры и другие внутренние повреждения, которые, скорее всего, привели к смерти. Губернское правление решило, что показаний нескольких свидетелей и результатов вскрытия достаточно, чтобы возбудить дело против урядника и стражников, и передало дело в окружной суд.

Большую часть мая и июня продолжались допросы обвиняемых и многочисленных свидетелей, и поскольку обвинения были достаточно серьезными, чтобы повлечь за собой лишение прав, урядника и стражников задержали и поместили под стражу[800]. При этом местные жители не испытывали особого сочувствия к подозреваемому в конокрадстве, и за каждого из обвиняемых был внесен внушительный залог в размере 150 рублей (любопытно, что за татарина-стражника Хайбуллина деньги внес крестьянин Сулейманов из деревни, родом из которой был конокрад)[801]. В свою очередь, местная полиция отрицала все правонарушения и настаивала, что внутренние повреждения Нугуман Валеев наверняка получил раньше. Но обвинение не сдавалось. 10 июня 1908 года уездный доктор провел еще одно вскрытие[802]. Его заключение было однозначным: с учетом состояния прилегающих тканей, повреждения возникли не позднее, чем за четыре дня до смерти. Пинки и удары кулаками могли вызвать многие из этих травм, а избиение тупыми тяжелыми предметами привело к переломам. На основании этого отчета судебный следователь отклонил все просьбы полиции заслушать других свидетелей о более старых травмах, закончил свое расследование и выдвинул обвинение против полиции[803].

Хотя документов с подробностями судебного разбирательства больше не существует, предварительное расследование заслуживает внимания по нескольким причинам[804]. Правление и судебные органы объединились для наказания нарушителей закона, в данном случае сельской полиции. Их настойчивость и обращение к медицинской экспертизе позволили привлечь к суду должностных лиц, применивших грубую силу против подозреваемого. Что интересно, эти старания не снискали им симпатии местного населения. Полиция отвергла все обвинения, жители деревни отказались сотрудничать (и внесли залог за обвиняемых в убийстве), и даже семья жертвы поначалу не хотела рассказывать казанским чиновникам, что случилось. Тем не менее для обвинения эти вопросы были не так важны. Оно без колебаний отправило государственных служащих на мусульманское кладбище, чтобы выкопать труп. Таким образом, этот короткий эпизод иллюстрирует, что в то время как полиция продолжала применять насилие на службе, судебная система не прекращала бороться против него, что позволяло людям привлекать своих обидчиков к ответственности[805].

Возможность доводить дела до окружного суда наделила простых людей правами в отношениях с органами полиции. В определенной степени это также способствовало правовой интеграции мусульман и других меньшинств. В июне 1871 года татарский помещик Есаул Султан Шаган Гирей, живший в деревне под Симферополем, обвинил нанятого им наемного рабочего Константина Самодурова в оскорблении мусульманской веры[806]. Оскорбления и другие мелкие правонарушения не подпадали под юрисдикцию окружных судов, поэтому татарин обратился к местному мировому судье. Однако тот направил дело судебному следователю, утверждая, что Самодуров нарушил статью 178 уголовного кодекса, а значит, может быть привлечен к уголовной ответственности окружным судом. Следователь, в свою очередь, отказался вести дело, мотивируя это тем, что статья 178 уголовного кодекса касается только оскорбления «христианской веры или православной церкви». Однако юристы Симферопольского окружного суда отклонили это возражение. Они постановили, что хотя оскорбление ислама не упоминается в уголовном кодексе, «по признакам своим» оно должно рассматриваться так же, как и оскорбление православия[807]. Признав оскорбление преступлением, они так и не смогли возбудить уголовное дело по формальным причинам: ни один из документов, полученных судом, не содержал информации о том, «в чем именно выразилось это порицание». Следовательно, отсутствовали признаки уголовно наказуемого деяния[808].

Помимо того что этот случай подтверждает, что мусульмане могли обращаться к государственным правовым институтам даже для защиты своей веры, он также свидетельствует о том, что правоведы, работавшие в новых судах, могли принимать решения по аналогии (при условии предоставленных формальных доказательств) и таким образом преодолевать пережитки религиозной дискриминации в уголовном кодексе. На самом деле, именно инициатива, проявленная такими татарами, как Шаган Гирей, подталкивала правоведов к вынесению решений по аналогии. Эта конкретная жалоба была отклонена по формальным причинам, но из‐за неполноты архивных записей мы не знаем, подал ли Шаган Гирей другую, более аргументированную жалобу[809]. В любом случае это дело наглядно показывает, как утверждала Мерри в другом контексте, что судебные решения отражают скорее взгляды тех, кто работает в суде, а не доминирующую идеологию[810]. Там, где в законе понятие равенства еще не было прописано, новое поколение юристов уже активно оперировало им.

Отношение судов к лицам, страдающим психическими заболеваниями, представляет собой еще более наглядный пример равенства перед законом. Врачи, психиатры и порой даже этнографы могли играть ключевую роль в пореформенном зале суда. В частности, медицинские эксперты были необходимы не только для оценки телесных повреждений и заключения о возможных причинах смерти, но и для определения вменяемости обвиняемых. Если до реформы судебная система уже полагалась на помощь докторов, пусть и за закрытыми дверями, то открытые пореформенные заседания придали им беспрецедентную известность и вес в глазах публики[811]. Обвинение и защита часто обращались к ним с просьбой подкрепить их аргументы и убедить присяжных вынести решение в их пользу. Появлению в суде «экспертов», чей статус одновременно и ставился под вопрос, и имел вес, способствовали как новые правила судопроизводства, так и растущее распространение и обсуждение западных теорий преступного поведения, публикуемых в российских юридических, медицинских и психиатрических журналах. Например, ссылка подсудимого на невменяемость была введена в России в 1860‐х годах, и ее последующее использование в суде связывалось с формированием нового поколения психиатров (чья область компетенции только недавно получила признание в академических кругах)[812].

Судьи стали все чаще назначать медицинские экспертизы для определения степени вменяемости обвиняемых. Эта практика не принимала во внимание социальный статус, этническую или религиозную принадлежность, что было естественно, поскольку перед законом все были равны. Однако стоит рассмотреть последствия этого равенства. 19 февраля 1870 года в деревне недалеко от Феодосии двадцатичетырехлетний крымский татарин Абдураим Вели Акай оглу зарезал свою жену[813]. Абдураим признался в убийстве родителям и родственникам, которые прибежали на крики женщины и застали его на месте преступления. Через четыре дня он также признался в убийстве судебному следователю, которого известило волостное правление. На вопросы обвиняемый отвечал четко и логично[814]. Однако во время расследования его родители сообщили, что в последнее время их сын вел себя странно: Абдураим попросил своего отца последить за домом, утверждая, что по ночам в окно кто-то стучит, а его жена отвечает жестами. Хотя старик не обнаружил никаких признаков подобного, его сын продолжил слышать стуки и в конце концов ушел от жены и вернулся в родительский дом. В деревне пошли слухи о помешательстве Абдураима[815]. Во время расследования убийства несколько свидетелей сообщили об этих слухах следователю, и он поручил городскому врачу из Феодосии осмотреть молодого татарина. Доктор сообщил, что Абдураим жалуется на «шум в ушах», однако в остальном он признал подсудимого здоровым. Тем не менее он рекомендовал молодому человеку прибыть на несколько недель в симферопольскую больницу «на испытание» по подозрению в невменяемости, и обвинение последовало этому совету[816].

Как в случае с любым обвиняемым с подозрением на физические или психические проблемы, государство оплачивало больничные и транспортные расходы. В случае Абдураима пришлось добавить расходы на переводчиков, поскольку молодой татарин не говорил по-русски. Следователь также строго приказал местной полиции перевезти Абдураима из его села в Симферополь (расстояние около 120 километров) «как больного на подводе, а не пешком»[817]. В Симферополе главный врач больницы в течение нескольких недель проводил с ним многочисленные беседы, которые нужно было перевести. Более того, Абдураим был не единственным татарином в этом учреждении: как позже сообщил врач суду, молодой человек «с находящимися в больнице татарами говорил охотно»[818].

Для новых судов и сотрудничающих с ними государственных учреждений религиозная или этническая принадлежность не была особенно важна, но она означала дополнительные расходы на устные и письменные переводы. С Абдураимом обращались точно так же, как и с любым другим обвиняемым. Более того, когда его дело наконец попало в суд, присяжные отнеслись к нему в соответствии с духом времени, а не с культурными особенностями обвиняемого. Врач больницы описал татарина как «тихого, спокойного, постоянно ровного» молодого человека и утверждал, что пациент не произвел на него впечатления сумасшедшего. Поэтому заявление Абдураима, что он забыл все, что касается убийства (это сообщение сильно отличалось от его первоначального подробного рассказа), показалось врачу неправдоподобным[819]. На основании больничных обследований медицинские эксперты Симферопольского окружного суда пришли к выводу, что состояние Абдураима, скорее всего, было «ложной болезнью»[820]. Однако этот вывод не привел к обвинительному приговору в отношении человека, который только что провел несколько недель в больнице за счет государства.

Суд проходил на выездном заседании в Феодосии 11 ноября 1871 года[821]. Хотя присяжные были согласны с тем, что Абдураим убил свою жену, на вопрос судьи, сделал ли молодой татарин это «в припадке болезни, приведшем в умоисступление», они дали положительный ответ. Это был аргумент защиты, поскольку в российском уголовном кодексе «припадок болезни» считался основанием для признания невиновности. Вслед за присяжными судья вынес решение об освобождении подсудимого и передаче его под опеку отца[822]. Ни судья, ни присяжные (одиннадцать русских православных и один лютеранин, о чем вскользь упоминается в протоколе) не воспользовались своим правом действовать по своему усмотрению, чтобы осудить татарина, признавшегося в убийстве[823]. Следуя новейшей медицинской и криминологической теории, они пришли к выводу, что Абдураим совершил убийство, но ответственности за свой поступок не несет[824].

В целом это дело отражает влияние популярных в то время научных теорий и судебной практики: идею, что преступники не обладают свободой воли, использование медицинских экспертов, госпитализацию лиц с подозрением на заболевание и упор на невменяемость со стороны адвокатов защиты и присяжных[825]. Нет никакой империи, угнетающей меньшинства с помощью полиции, судей и присяжных, среди которых преобладают русские. По сути совершенно неважно, что в данном случае речь шла о некоем Абдураиме Вели Акае оглу. На его месте с легкостью мог оказаться условный Иван Петров.

То, что этнические или религиозные различия вряд ли имели значение в большинстве уголовных и гражданских дел, иллюстрируется тем, как люди обозначались в судебных материалах. В судебных протоколах не указывалось, были ли обвиняемые и свидетели «татарами» или «мусульманами». Участников процесса называли по имени, сословию и географическому происхождению (например, «крестьянин Абибулла Гайфуллин, из деревни X, уезда Y, губернии Z»). В государственной системе категоризации людей важнее всего были территориальная принадлежность и социальное положение. Во многих досье, содержащих десятки страниц свидетельских показаний, протоколов судебных заседаний и постановлений, нет ни одного прямого упоминания, что все ключевые действующие лица были татарами-мусульманами. В области уголовного и многих разделов гражданского права этническая и религиозная принадлежность почти не имела значения. Помимо имен и фамилий, именно детали конкретных случаев подсказывают культурную принадлежность людей: например, мимолетные замечания указывают на то, что кто-то общался с «другими татарами», как в последнем упомянутом случае. Часто в протоколах была пометка, что показания переведены с татарского или что присягу принимал мулла. Татарские свидетели и истцы использовали арабское письмо при подписании документов.

Кроме того, свидетельства религиозного разнообразия содержатся и в материалах предварительного расследования. Когда судебные следователи впервые беседовали с подозреваемыми, свидетелями и пострадавшими в деревнях, они поручали своим сотрудникам записывать показания на специальных бланках (см. ил. 2 и 3). Бланки начинались с короткого печатного текста, в котором должностные лица должны были заполнить дату, свое имя, имя допрашиваемого и его роль в рассматриваемом деле (жертва, свидетель, обвиняемый). Свидетельские показания затем вносились судебным служащим от руки. Однако текст не был произвольным, его составляли по определенной схеме. В описанном ранее расследовании против старосты деревни, обвиняемого в поджоге, предварительные показания потерпевшей стороны звучали так:

Зовут меня Кара-Камий оглу, 29 лет, поселянин Феодоскаго уезда, деревни Ингут, магометанин, обряды веры исполняю, под судом не был, неграмотен, по-русски не говорю[826].

В своих показаниях татарин дважды упомянул религию. Он назвал себя магометанином и добавил, что соблюдает религиозные обряды. Обе детали говорят о том, что его спрашивали конкретно об этих вещах, а затем судебный служащий облек ответы в бюрократическую форму. «Магометанин» – категория, с помощью которой имперское государство описывало религиозную веру мусульман. Сами татары редко так самоидентифицировались. То, что свидетель «исполнял обряды веры», не имеет никакого отношения к делу. Это был ответ на формальный вопрос, поскольку ни один подданный империи не имел права не исповедовать какую-либо религию. Несоблюдение религиозных обрядов могло караться законом[827]. Спрашивая, выполняет ли очевидец свои религиозные обязанности, судебный следователь хотел убедиться, что перед ним надежный свидетель.

Одним словом, в документах окружного суда есть некоторые ссылки на религию, обычно в приложениях. Однако интересно то, что эти документы написаны на языке следователя, а не свидетеля. Хотя свидетельства даны от первого лица, их едва ли можно считать расшифровкой реальной речи. Это были краткие изложения ответов на вопросы следователя. Многие из этих свидетельств проходили как минимум через двух посредников: при переводе с татарского на русский язык и при переводе показаний свидетелей в категории судебной системы (территориальная принадлежность, социальное положение, грамотность, вероисповедание и т. д.). То, что показания вряд ли были прямым переводом слов свидетелей с татарского языка (которые не записывали), иллюстрирует начало второй дачи показаний по делу о поджоге:

Зовут меня Менгли Исса Суин оглу, 50 лет, поселянин Феодоскаго уезда, деревни Аппак, магометанин, обряды веры исполняю, под судом не был, грамотен по-татарски, по-русски очень мало понимаю[828].

Ил. 2. Протокол допроса. Источник: ГААРК. Ф. 376. Оп. 6. Д. 55. Л. 20

Формулировка и порядок представленной информации практически идентичны показаниям потерпевшего (см. ил. 3). Хоть подобные судебные документы в большей степени отражают язык и мышление государственных чиновников, а не допрашиваемых, в них все же содержатся интересные подробности о жизни в деревне и разрешении конфликтов (как мы видели в случае с подозреваемым в поджоге). Я вернусь к вопросу о языке в разделе о гражданском судопроизводстве. Здесь же я хочу подчеркнуть то, как культурные особенности татар-мусульман были изложены в суде и отражены в судебных документах.

Протоколы судебных заседаний говорят о существовании инструментов, позволявших учитывать многообразие. Многие судебные дела с участием татар начинались с одной и той же процедуры: узнав, что не все истцы, ответчики или свидетели знают русский язык, судья предлагал какого-то человека в качестве переводчика на время процесса. Кандидатуру должны были одобрить все стороны. Это всегда происходило в начале судебного процесса вместе с подтверждением присутствия всех сторон, достаточного количества свидетелей и присяжных, и заносилось в протокол судебного заседания. Обыденный характер этой процедуры говорит о том, что окружные суды не только могли работать с культурным разнообразием, но и были подготовлены специально для этого.

Но это не означает, что суды всегда выполняли эту процедуру. В третьей главе уже упоминалось, что окружные суды не имели средств для найма постоянных переводчиков, и устный перевод, как правило, ложился на плечи стажеров-билингвов, отставных служащих, полицейских или местных добровольцев. На суде по делу о невменяемости Абдураима в качестве переводчика был приведен к присяге крестьянин по фамилии Мейпазов. В конкретном случае общение между судьей, адвокатами, экспертами и присяжными заседателями, с одной стороны, и татарскими подсудимыми и свидетелями, с другой, прошло без всяких проблем, так как на все вопросы были даны логичные ответы. Другие свидетельства рисуют более противоречивую картину: татарские адвокаты, такие как Алкин в Казани, были вынуждены вмешиваться, когда полицейские предоставляли искаженные переводы[829]. Невозможно установить, сколько подобных ошибок осталось незамеченными. Как и во многих других случаях в государственном управлении, это была проблема нехватки ресурсов, а не намеренное ущемление чьих-то прав.

Ил. 3. Протокол допроса. Источник: ГААРК. Ф. 376. Оп. 6. Д. 55. Л. 22

ИМУЩЕСТВЕННЫЕ И НАСЛЕДСТВЕННЫЕ РАСПРИ: ГРАЖДАНСКИЕ ИСКИ СРЕДИ ТАТАР-МУСУЛЬМАН

В целом гражданских дел в окружных судах было меньше, чем уголовных. Однако в регионах с большим количеством земельных споров, таких как Крым, гражданские судебные дела были широко распространены (и фактически превышали количество уголовных). Истцы из числа татар обращались в окружные суды для защиты своего имущества, подачи исков в случае нарушения договоров внутри и за пределами своих общин и для получения определенных выгод.

2 мая 1878 года татарка Айше Шерифе, жена крестьянина по имени Сейт Мемет Мулла Осман оглу, подала в Симферопольский окружной суд иск против чиновника Ивана Димитриевича Годзи[830]. Годом ранее Годзи подал на ее мужа в суд за невыплаченный долг в размере 4000 рублей. Чтобы Годзи мог вернуть долг, суд постановил арестовать и продать участок земли под Алуштой на крымском берегу. 26 марта 1878 года суд объявил о проведении публичного торга по продаже земли, что побудило Айше Шерифе к действию. Ее адвокат утверждал, что участок земли принадлежит ей, а не мужу, и поэтому не может быть изъят. Суд быстро отреагировал. 12 мая он приостановил продажу земли до решения вопроса о праве собственности. Однако дело было отложено по финансовым и логистическим причинам. Добираться до Алушты из Симферополя через прибрежные горы без железнодорожного сообщения было сложно. Допрос свидетелей был дорогостоящим, и только 24 ноября 1879 года суд получил от обеих сторон деньги на дорожные расходы члена суда и землемера[831].

Через пять дней в Алуште началось расследование. Почти все свидетели были мусульманами и давали показания на татарском языке[832]. Представителя суда сопровождали мулла и мусульманский мурза Мустафа Давидович, который выступал в качестве переводчика[833]. Все свидетели подтвердили, что доходы получала Айше Шерифе, но своему мужу она доверила управлять землей. Шестеро из них объяснили, что по мусульманским законам женщина не могла иметь частной собственности, поэтому она была обязана разрешить мужу распоряжаться землей. Суд принял эти объяснения, заключив, что Сейт Мемет использовал доходы «по уполномочию своей жены и на основании магометанского закона, в силу которого женщина не имеет право распоряжаться своим имуществом, ведет от ее имени хозяйство»[834].

Прежде всего, это дело интересно с точки зрения опосредованности и «голоса» в судебных документах. Как было отмечено ранее, юридические материалы, как правило, отражали язык судебных чиновников, а не ту реальную речь, которая звучала до или во время судебного разбирательства. Разбирательство дела Айше Шерифе показывает, что процесс записи свидетельских показаний мог серьезно повлиять на исход дела. В Алуште судебные следователи допросили в общей сложности 24 свидетелей для выяснения, кто владел спорным участком земли на протяжении последних десятилетий[835]. Многие из этих татарских свидетелей заявили в своих показаниях, что Айше Шерифе в течение многих лет распоряжалась этой землей «спокойно и бесспорно». Поразительно: как более десятка свидетелей могут использовать одни и те же два прилагательных для описания владения? Поскольку некоторые из показаний значительно отличались друг от друга (особенно в отношении количества лет, в течение которых Айше Шерифе владела землей), маловероятно, что владелица земли заранее попросила их, что именно говорить представителям суда. Формулировка «спокойно и бесспорно» была частью имущественного права Российской империи (и в конечном итоге ссылалась и на ius commune, и на Кодекс Наполеона). Такое описание было необходимым условием для признания права собственности государством. По всей вероятности, либо переводчик Давидович, либо юрист, записывавший показания, облачил слова свидетелей в эти термины. Формулировка имела большое значение, и в этом случае она помогла татарской стороне выиграть дело.

Однако то, что язык судебных документов был опосредованным, не отменяет их ценности как исторических источников. Опосредованы документы или нет, это дело все равно иллюстрирует, как новые правовые принципы империи и практики распространились среди мусульманских общин. И хотя общины публично поддерживали важность исламских норм, они все же понимали, что некоторые члены общества приспособились к российским правам собственности, позволявшим женам владеть землей. Почти все свидетели подтвердили, что спорная земля принадлежит жене, а не мужу. Оказалось, что женщина уже давно проявляла активность на рынке недвижимости. Один свидетель объяснил, что Айше Шерифе купила землю под Алуштой на вырученные деньги от продажи другого участка несколькими годами ранее[836]. Неудивительно, что она подала иск, который гарантировал ей право собственности и будущую прибыль. Российское регулирование вопросов, касающихся татар, также выразилось в том, что Айше Шерифе не могла выбрать иную правовую площадку: окружной суд был для нее единственным легитимным вариантом. Она не могла обратиться к исламским судьям Духовного мусульманского управления Крыма, поскольку в их юрисдикцию входили только дела, связанные с мусульманскими земельными наделами, известными как вакф.

Другое дело, взятое из материалов симферопольского присяжного поверенного М. А. Фрешкопа, иллюстрирует, что, хоть и в некоторых областях гражданского права выбор удобной юрисдикции был возможен, обращение в российские суды давало определенные преимущества. В октябре 1894 года Фрешкоп направил иск в Симферопольский окружной суд от имени крестьянки Зейнеп[837]. Женщина недавно развелась со своим мужем Умером Челеби оглу. Согласно иску, она принесла в супружеский дом имущество на сумму 500 рублей, которое муж отказался вернуть ей при разводе. Ссылаясь на гражданский кодекс, ее адвокат пояснил, что акт заключения брака не означал совместного владения имуществом. Таким образом, он попросил суд обязать Умера Челеби оглу вернуть имущество.

Поражает, что Зейнеп обратилась в окружной суд. Крымским татарам разрешалось обращаться к исламским судьям в случае имущественных претензий в результате развода[838]. Впрочем, это было возможно только в случае согласия обеих сторон. Возможно, Зейнеп решила, что с большей вероятностью именно Симферопольский окружной суд вынесет решение в ее пользу. Исламские судьи были вправе принимать решения с опорой на «обычаи», что давало им достаточную свободу действий. Суды Российской империи, напротив, опирались на гражданский кодекс. Если на протяжении почти всей ранней истории современной России вещи, принадлежавшие женщине до замужества, считались семейной собственностью, то к XIX веку российские женщины могли сами распоряжаться своим имуществом. В частности, после 1861 года приданое женщины и заработанное ею имущество стали считаться ее личной собственностью, независимо от семейного и социального положения[839]. Другими словами, к моменту иска Зейнеп окружной суд мог предоставить законный способ для возврата ее вещей.

Не исключено, что это был не единственный законный путь. В современном исследовании правовых обычаев казанских татар отмечается, что в Поволжье при разводе имущество татарки должно было быть возвращено ей[840]. Вполне вероятно, что подобная практика существовала и среди крымских татар. Кроме того, исламские юристы далеко не всегда выносили решения в пользу мужей. Тем не менее в данном судебном разбирательстве обе стороны были убеждены, обоснованно или нет, что Умер Челеби оглу, скорее всего, выиграет дело, если будет опираться на законы Ислама. Адвокат мужа настаивал на том, что, поскольку оба участника судебного процесса являются мусульманами, Зейнеп не имеет права ссылаться на гражданский кодекс. Вместо этого, утверждал он, окружной суд должен вызвать «эксперта, одного из лиц магометанского вероисповедания для правильного толкования закона [о браке]», чтобы доказать право его клиента на данное имущество[841]. Однако окружной суд отклонил эту просьбу. Он согласился с доводами Фрешкопа, и у бывшего мужа Зейнеп было изъято имущество на общую сумму 500 рублей[842].

То, что мусульманам разрешалось прибегать к местным способам разрешения споров, не означает, что они всегда ими пользовались. Иногда они считали императорские суды более надежным выбором. В то же время два рассмотренных выше дела показали, что обращение в суд требовало значительных затрат – на адвокатов, дорожные расходы и судебные издержки. Тем не менее гражданские иски инициировались не только людьми из экономически привилегированных слоев населения.

8 ноября 1871 года два татарина из Казанской губернии, Мухамет Шарып Зябиров и Мухамет Галей Шарыпов, подали в суд на русского по фамилии Глинский, который вымогательством взял у них 170 рублей за недоставленные дрова[843]. Обещанная поставка была основана на официальном договоре, который Глинский и еще один крестьянин от имени неграмотных Зябирова и Шарыпова подписали в мае 1870 года[844]. Глинский не принял никаких законных мер в связи с невыполненными обязательствами крестьян, а взыскал с них деньги силой. Тогда оба татарина обратились в суд, утверждая, что Глинский сфальсифицировал условия первоначального договора.

Однако Зябиров и Шарыпов были недостаточно подготовлены к этой юридической «битве». В то время как Глинского представлял адвокат, оба татарина решили сами отстаивать свои интересы. На свое первое слушание в Казани, проходившее 26 ноября, они не явились. К моменту второго слушания, 24 марта 1872 года, один из них решил отозвать свое заявление[845]. Важно, что крестьяне проигнорировали главное правило: как им объяснил помощник прокурора, в соответствии с правилами судопроизводства по гражданским делам, истцы должны представить доказательства. Зябиров и Шарыпов лишь повторили свое заявление, не предоставив каких-либо подтверждений. Слушание заняло всего двенадцать минут, после чего суд отклонил иск и наложил штраф на обоих татар[846]. Этот случай показывает, что для успешного рассмотрения дела в окружных судах требовались определенные ресурсы, включая средства на оплату юридических консультантов, поездки, или хотя бы опыт и знания. Поскольку Зябиров и Шарыпов не обладали такими навыками, их действия не принесли результата.

Другое дело свидетельствует, что некоторые татары понимали, что судебные дела могут приносить прибыль[847]. В 1881 году крестьянин Абдулла Юзеев выдал адвокату Михаилу Густавовичу Мерингу доверенность на представление его интересов в суде. Они заключили договор, по условиям которого адвокат получил 100 рублей. Вскоре, однако, стороны расторгли контракт, и Меринг вернул Юзееву все деньги и документы. Три года спустя хитрый крестьянин подал иск против своего бывшего адвоката в Казанский окружной суд, утверждая, что Меринг все еще работает по договору. Он знал, что у Меринга нет расписки о возврате денег, и поэтому потребовал от адвоката 100 рублей. Чтобы доказать, что Меринг все это время действовал от его имени, Юзеев подделал документ, написав слово «копия» на ранее выданной доверенности. Суд, однако, не удовлетворил иск Юзеева, сославшись на то, что крестьянин не предъявил оригинал договора, что, по утверждению Меринга, было сделано умышленно, поскольку в нем были обозначены и первоначальный платеж, и возврат денег[848]. В итоге Юзееву пришлось взять на себя расходы по несостоявшемуся судебному процессу.

Как следует из этого и предыдущего случаев, татары с готовностью обращались в суд, но не всегда достигали желаемых результатов. Последний пример из Крыма посвящен крестьянину, чьи усилия не были напрасны. В феврале 1889 года Сефер-Газы Байрам Газы оглу из деревни под Симферополем случайно увидел темно-серого жеребца, украденного у него пять лет назад (о чем он тогда же сообщил в уездную полицию)[849]. Так началась судебная тяжба, в которой участвовали три стороны. Татарин подал в суд на нового владельца лошади, еврейского купца Лейди Болотинского, требуя заплатить 300 рублей или вернуть лошадь. Поскольку стоимость предмета спора не превышала 500 рублей, дело рассматривал местный мировой судья. Когда Болотинского вызвали в суд, тот заявил, что купил лошадь четыре года назад у офицера Всеволода Гарбокони и потребовал 200 рублей (цену, которую он заплатил) в случае, если его обяжут вернуть лошадь. Несколько свидетелей подтвердили право собственности татарина, и судья решил, что Сефер-Газы Байрам Газы оглу доказал свою правоту, поэтому постановил вернуть ему лошадь[850]. Также он настоял на том, что претензии Болотинского к Гарбокони являются отдельным юридическим вопросом, и посоветовал купцу самому обратиться в суд, если он хочет вернуть свои деньги. Болотинский подал апелляцию через зарегистрированного адвоката Фрешкопа, что затормозило дело[851]. Только в августе 1891 года совместное заседание мировых судей признало татарского крестьянина, которого представлял частный адвокат Аверкиев, законным владельцем лошади. Наконец, лошадь была ему возвращена[852].

***

То, что жители Крыма и Казани не всегда относились к царской империи и ее местным представителям с большим уважением (а некоторые даже культивировали нелестные стереотипы о своих соседях), не мешало им трезво и прагматично взаимодействовать с большинством государственных структур. Мусульмане-татары и другие меньшинства однозначно считали пореформенные суды средством разрешения своих споров и борьбы с правонарушениями. Безусловно, это был лишь один из вариантов, но во многих случаях совсем не плохой. Этот вывод согласуется с недавними исследованиями волостных судов, которые показали, что сутяжничество крестьян чрезвычайно развилось к началу века[853].

Судебная реформа позволила меньшинствам из Казани и Крыма больше участвовать в государственной правовой системе, поскольку она повысила авторитет судов в целом. Благодаря тому что выездные судебные заседания узаконили, суды стали доступнее. Иногда они работали с поразительной скоростью. Например, из всех уголовных дел (всего 1099), закрытых за отсутствием доказательств в ознакомительных заседаниях Казанского окружного суда в 1881 году, 95,5% были рассмотрены и закрыты в течение одного месяца. Из 952 дел, переданных в суд в том же году, 82,7% были рассмотрены судом в течение полугода[854]. Как и другие подданные империи, татары могли рассчитывать на получение выгоды от обращения в суд, хотя не всегда этого добивались. Как утверждает историк права Митра Шарафи в отношении гражданских споров в колониальной Южной Азии, несмотря на то что стратегии тяжущихся людей срабатывали нечасто, суды функционировали как клапаны давления, дающие надежду; обещание конечной победы побуждало людей не сдаваться[855].

Простые подданные Российской империи использовали обновленную правовую систему для возбуждения гражданских исков касательно договоров, земли и других видов собственности, а также для донесений на преступников. В гражданских и уголовных делах крестьяне, ремесленники и купцы могли воспринимать суды как внешнюю поддержку в неравной борьбе с неизвестными оппонентами или соседями. Они обращались к ним как к посредникам, предпочитая внешнее вмешательство прямой конфронтации. Они заявляли о преступлениях, чтобы виновных привлекали к ответственности и наказывали. Судебная система заключала преступников под стражу, по крайней мере на какое-то время, и оказывала помощь в ситуациях, при которых своя община мало чем могла помочь, например в случае самосуда или принудительного брака. Иногда преступления выдумывали, чтобы использовать обвинения в борьбе за власть. Некоторые культурные обычаи, такие как похищение невесты, могли быть признаны наказуемым преступлением, если не удавалось договориться о неформальной брачной сделке (и получить подтверждение от религиозного судьи). Бюрократы империи выполняли свою работу, не задумываясь о последствиях. Во многих случаях обращение в суд было единственным выходом. Какие-то вопросы можно было урегулировать на местном уровне, и многие жители предпочитали такие внесудебные договоренности дорогостоящим судебным разбирательствам. Там, где местные судьи не имели юрисдикции, где стороны не могли примириться или предпочитали нейтральное посредничество, тяжущиеся обращались к государству.

Последствия для характера правового плюрализма в пореформенной России рассмотрены в заключительной главе. В заключении также приведен ряд предостережений, которые необходимо учитывать при использовании судебных документов в качестве источника для более широкого социального и культурного анализа. Сейчас достаточно упомянуть лишь об одном из этих предостережений. Критики обвиняют участников дискуссий, основанных на официальных документах, в частности на судебных протоколах, в том, что они рисуют нереалистично радужную картину взаимодействия государства и общества[856]. Хотя любой анализ, сосредоточенный главным образом на кооперации, подвержен опасности, проблема заключается не в том (как недавно предположил Мустафа Туна), что взаимоотношение государства и общества, зафиксированное в судебных протоколах, было, в лучшем случае, ограниченной формой взаимодействия, в то время как большая часть повседневной жизни проходила в границах совершенно иной моральной экономики[857]. Эта линия аргументации вызывает тревогу и напоминает прежнее бинарное видение общества в империи. Действительно ли взаимодействие с представителями государства было таким уж редким и ограниченным в пореформенной деревне? Действительно ли представители государства и сельские общины (татарские или другие) существовали в отдельных, ограниченных моральных экономиках, которые превращали тех, кто выходил за эти предполагаемые границы, в аутсайдеров и «девиантов»? В конце концов, эти предположения свидетельствуют о глубоком культурализме, и эта и последующие главы доказывают, что их нельзя принимать как само собой разумеющееся.

Не стоит слепо верить и доводам на другом конце спектра, представляющим российское государство в качестве гаранта прав мусульман[858]. Приведенные свидетельства, основанные преимущественно на русских источниках, слишком условны, чтобы подкреплять подобные выводы (как и сведения в книге Круза, даже если он не полностью признает эти недостатки). Однако представленный материал позволяет предположить, что татары-мусульмане без колебаний обращались в государственные суды, когда другие структуры действовали против них[859]. Нельзя утверждать, что они прониклись большим доверием и уважением к этим институтам – такие эмоциональные привязанности было бы крайне трудно, если вообще возможно задокументировать. Но вольно или невольно они в итоге переняли термины, конструкции и порядок работы судов, с которыми имели дело. Более того, будничный характер государственного посредничества говорит о том, что обращение за внешней поддержкой не превращало людей в изгоев. Местная моральная экономика имела проницаемые и гибкие границы, была предметом переговоров и далеко не всегда была несовместима со столь же гибкими представлениями о справедливости, поддерживаемыми в государственных судах.

Использование судебных документов проблематично по другим причинам. Поскольку личные связи вплетены в эти документы по самой их сути, опора на судебные протоколы может действительно приукрашивать действительность. Тем не менее мы должны помнить, что близкородственные связи не обязательно были связями гармоничными. Хотя многие рассмотренные в этой главе случаи отражают скорее приспособление, а не конфликт, существует много других случаев, которые таковыми не являются. Следовательно, крайне важно учитывать весь спектр популярных моделей поведения. Взаимодействие с государством принимало различные формы – от откровенно враждебного отношения до взаимовыгодного сотрудничества (с различными нюансами и оттенками между ними). Хотя существование судебных дел предполагает взаимодействие между государством и обществом, само по себе существование этих взаимоотношений мало что говорит нам об их характере. В следующей главе показано, что некоторые из них были полны жестокости и сопротивления по отношению к государству. Конфронтация была ключевой частью взаимодействия между соседями и государства с обществом.

Глава VI

КОНФРОНТАЦИЯ С ГОСУДАРСТВОМ

Крестьянское сопротивление в борьбе за землю и веру

В исследованиях жизни мусульман в Российской империи и российского имперского общества в целом важное место занимают конфликты. В центре внимания исследователей чаще всего оказывались случаи напряженных отношений и открытой конфронтации, на основе которых нередко делались общие выводы о взаимном недоверии и враждебности[860]. Исследования не только преуменьшают значение более дружественных форм взаимодействия, но и не прилагают особых усилий для определения того, как именно различались формы конфронтации. Взаимодействие между мусульманами и имперским обществом в целом лучше всего представить в виде континуума от безразличия и замкнутости до активного бойкотирования и даже мятежа, и именно сквозь эту аналитическую призму отношения между мусульманами и обществом рассматриваются в данной главе.

Отчасти причиной подобных лакун в литературе является специфика используемых источников. Примерно 40 лет назад Каппелер сетовал на то, что существует совсем немного свидетельств мирного сосуществования русских и татар-мусульман[861]. Джераси пошел дальше, заключив, что редкость источников, содержавших информацию о русско-татарском взаимодействии в Казани, сама по себе может служить доказательством того, что подобные контакты были редкими и поверхностными[862]. Проблема таких утверждений заключается в том, что упоминания повседневных взаимодействий просто не занимают такого заметного, как конфликты, места в мемуарах и архивных материалах, потому что писатели и архивисты считали их чем-то очевидным и тривиальным. Ни один деревенский писарь не станет записывать, что прошел еще один день, в течение которого люди занимались своими повседневными делами, спорили по мелочам и, возможно, даже помогали друг другу. Ни одна газета не стала бы писать о таких банальностях. Газета «Терджиман», ориентированная на татар, часто подчеркивала интеграцию мусульман в имперское общество; однако, когда в ней появлялись заметки из казанского или симферопольского суда, речь, как правило, шла об особо захватывающих делах (и в этом отношении «Терджиман» почти не отличался от других газет), несмотря на то что суды гораздо чаще рассматривали более заурядные вопросы. Другими словами, газеты также стремились дать антагонистическую картину повседневной жизни, не в последнюю очередь для того, чтобы удовлетворить аппетит своих читателей к драматизму. Подобным образом, дневники и отчеты образованных людей часто изображали сельскую жизнь в неблагоприятном свете. Читающей публике сельская местность представлялась враждебной средой, полной насилия и ничего не знающей о порядочности. То, что такие характеристики в большей степени отражали страхи элиты и ее политические интересы, а не реальную жизнь в деревне, – это сравнительно недавний исследовательский вывод[863].

Прежде чем обсуждать различные формы антагонизма в этой главе, я кратко остановлюсь на вопросе о том, как использование источников по данной теме влияет на наши интерпретации и даже меняет их. В качестве иллюстрации можно привести юридический спор, впервые упомянутый Крузом. Речь идет о деле татарского крестьянина, в 1867 году осквернившего православную икону в Казанской губернии фекалиями. Подчеркивая то, как (некоторые) представители местной церкви и правоохранительных органов были вовлечены в это дело и использовали его, чтобы указать на якобы вечную борьбу между православным христианством и исламом, Круз подает это дело как доказательство того, что подобные инциденты могли стать «пищей для разжигания конфессионального конфликта»[864]. Тот факт, что подозреваемый был заключен в тюрьму, несмотря на отсутствие «исчерпывающих доказательств», служит подтверждением тезиса, что церковь «имела возможность мобилизовать инструменты государственного принуждения для утверждения превосходства государственной религии над другими религиями, лишь терпимыми государством»[865]. Впрочем, эта линия аргументации опирается исключительно на записи, хранившиеся в канцелярии губернатора[866]. Круз не принял во внимание другое собрание документов, из архива дореформенной Казанской палаты уголовного суда, которое содержит множество интересных деталей и заставляет посмотреть на этот инцидент в ином свете[867].

Вкратце дело можно изложить следующим образом. 13 июня 1867 года волостной старшина Свияжского уезда Казанской губернии написал письмо в местную полицию, сообщив о поругании иконы в деревне Старое Маматказино[868]. Один из жителей деревни заметил, что икона измазана человеческим калом. Волостное правление заподозрило, что виновными являются крестьяне из единственной татарской деревни в районе – Татарское Маматказино. В письме губернатору местный мировой посредник, которому также сообщили об этом инциденте, выразил удивление, поскольку татары, о которых шла речь, до той поры не проявляли признаков «фанатизма»[869]. В то же время русский сельский священник написал в полицию, что татарам нельзя позволять глумиться над христианскими часовнями и что исправник должен лично провести допрос, чтобы найти виновного[870]. Две недели спустя архиепископ настоял на том, чтобы все мусульмане, проживающие в Татарском Маматказино, были наказаны[871]. К этому времени губернатор Скарятин уже приказал полиции допросить свидетелей в этих двух деревнях и вызвал к себе судебного следователя по Свияжскому уезду, подчеркнув важность данного дела[872]. 6 июля следователь доложил губернатору, что взял под стражу татарина по имени Тохватулла Биккулов: несмотря на отсутствие свидетелей и тщетные попытки добиться от задержанного признательных показаний, следователь заявил, что против Биккулова имеется достаточно косвенных улик[873]. Суд состоялся в конце августа (о приговоре не упоминается)[874]. Именно так дело излагается в губернаторских документах, и, на первый взгляд, оно подтверждает доводы Круза.

Однако документы Казанской палаты уголовного суда вносят в дело дополнительные нюансы. Губернатор и церковь громко жаловались, но в итоге мало чего добились; кроме того, некоторые детали свидетельствуют о том, что отношения между русскими и татарами были не такими уж напряженными.

Начнем с того, что за день до осквернения иконы группа из примерно семидесяти татар всех возрастов пришла в Старое Маматказино, чтобы помочь русскому крестьянину Терентию Иванову построить плотину для его мельницы[875]. Расстояние между деревнями составляло лишь один километр[876]. В ходе следствия Иванов показал, что попросил татар прийти «на помочи» – крестьянский обычай, широко распространенный в Российской империи и означавший взаимопомощь в случае нужды (в некоторых регионах известный как «толока» или «помога»)[877]. В своих исследованиях крестьянских обычаев Андрей Титов, один из археологов и этнографов того времени, определил эту форму помощи как «всегда добровольную»: «Сами помочане приносят с собой орудия производства, довольствуясь лишь одним угощением»[878]. Действительно, крестьянин Иванов показал, что, «по заведенному обычаю», он угощал помогавших ему татар застольем, на котором подавал пиво и вино, и присутствовали практически все[879]. Обвиняемый Биккулов, 20 лет, был одним из татар, принимавших участие и в работах, и в праздновании. Праздник закончился еще до заката, и большинство гостей сразу разошлись по домам.

Другие детали также указывают на хорошо налаженные отношения и частое взаимодействие между двумя деревнями. Поскольку в Русском Маматказино было два «питейных дома», а в Татарском Маматказино – ни одного, некоторые татары регулярно приходили сюда выпить[880]. Обвиняемый Биккулов, которого одна из владелиц кабака знала по имени, был одним из таких завсегдатаев и часто сопровождал своего дядю, который признавался в определенной «слабости к вину»[881]. Более того, именно татарин дал первый импульс и наводку в уголовном расследовании: через 48 часов после происшествия крестьянин Галей Зялеев пришел в гости к двум своим русским соседям и завел разговор о поругании. Он рассказал им, что не знает, кто за этим стоит, но добавил, что если они приложат серьезные усилия, то наверняка найдут виновного[882].

То, что Биккулов был арестован без «исчерпывающих доказательств», не свидетельствует об институционализированной дискриминации мусульман. Роль губернатора и его влияние на следователей действительно указывают на некоторые проблемы дореформенного правового порядка, но в итоге против Биккулова было собрано достаточное количество косвенных улик. Ранним утром после праздника молодой татарин был замечен в одном из кабаков, и когда ночной сторож сказал ему, чтобы он шел домой, пьяный татарин ушел по направлению к часовне, где находилась икона[883]. Вскоре после этого ночной сторож увидел около деревенских ворот крестьянина, расспрашивающего Биккулова, что тот делает в их деревне. Крестьянин застал Биккулова перелезающим через забор рядом с часовней. Татарин ответил, что ходил туда «для естественной надобности»[884]. Оба жителя деревни дали об этом показания под присягой. Биккулов, напротив, в ходе следствия настаивал на том, что в то утро его вообще не было в русской деревне. Его семья дала противоречивые показания о том, когда он вернулся домой, а во время допроса задержанный неоднократно менял свои показания[885]. По этой причине его рассказ не внушал особого доверия, и Казанская палата уголовного суда могла вынести ему суровый приговор (такие приговоры были не редкими для религиозных преступлений). Однако по окончании процесса в августе 1867 года суд освободил обвиняемого из тюрьмы, постановив отдать его «на поруки обывателям», а не ссылать, приговаривать к принудительным работам или помещать под надзор полиции[886].

В целом анализ всех доступных источников не подтверждает утверждение о глубоком межэтническом антагонизме и не предоставляет доказательств того, что правоохранительные органы сотрудничали с церковью, чтобы контролировать мусульман в регионе. Взаимопомощь практиковалась не только в моноэтнических деревнях и между ними, но и за пределами этноконфессиональных границ. Русские и татары помогали друг другу, ходили друг к другу в гости, вместе справляли праздники. Стереотипы и предрассудки, конечно, существовали, и молодежь устраивала всевозможные проделки, которые в отдельных случаях могли быть весьма оскорбительными и приобретать политизированный характер. Тем не менее повседневное взаимодействие, о котором идет речь в данном случае, мало свидетельствует о священной войне, на которую ссылалась столичная администрация и консервативная пресса. Ход судебного разбирательства по этому делу также не подтверждает идею систематических гонений на мусульман. Хотя подозреваемый и был быстро взят под стражу, после суда он был отпущен. Кроме того, его первоначальный арест имел смысл с юридической точки зрения (вмешательство губернатора в расследование отражало влияние исполнительной власти на дореформенный правовой порядок). Таким образом, вместо того чтобы проиллюстрировать то, как исполнительная, судебная власть и церковь совместно работали над дискриминацией мусульман, в этом деле государственная судебная система выступает в качестве относительно нейтрального арбитра. После Великих реформ она стала играть эту роль еще более активно.

Эти предварительные наблюдения соответствуют недавним исследованиям, которые показали, что отношения между православным населением России и различными меньшинствами часто не были враждебными[887]. Религиозные различия, как правило, не имели большого значения на уровне деревни: после отдельных эпизодов вражды все обычно быстро успокаивалось. Так, Емельянова отмечала, что соседние русские и татарские общины в Поволжье знали и уважали обычаи друг друга, регулярно заимствовали рабочую силу и помогали одна другой[888]. Емельянова отметила даже факт антигосударственной солидарности среди сельских общин, утверждая, что русские, татары, чуваши и другие были едины в своем дистанцировании от государства[889].

В этой главе анализируется противостояние государства и общества, включая переговоры и силовые столкновения между татарскими крестьянами и представителями имперского центра. В ней рассматриваются конфликты из‐за земли и веры в мусульманских общинах с точки зрения социально-экономических и культурно-политических причин возникновения протеста. При этом анализ выходит за рамки технических деталей конкретных споров, предлагая подробную картину повседневной жизни в сельской местности[890]. Рассматриваются формы протеста, бойкотирования и сопротивления и показывается, что это могли быть как отдельные, локальные инциденты, так и более масштабные, коллективные явления. Протест мог быть направлен против новых правил и распоряжений, установленных центральной властью и переданных ее местными представителями, или же был направлен против сельских старост и соседей. Конфессиональная принадлежность участников конфликтов могла, но не обязательно становилась важным фактором. Кроме того, в данной главе это противодействие изучается в сравнительном ключе: почему в поволжских губерниях прямой конфликт, особенно в отношениях с государством, был более распространен, чем в Крыму в 1870–1880‐х годах? Наконец, рассматриваются не только мусульманские общины и причины возникновения недовольства, но и реакция судебной системы на неподчинение, которая оказывалась весьма гибкой.

Многие дела содержат несколько уровней повествования: чаще всего в случаях сопротивления присутствуют элементы приспособления, в то время как эпизоды, подчеркивающие взаимопомощь и сотрудничество, включая вышеупомянутое дело об осквернении иконы, содержат элементы вражды[891]. Рассказать лишь одну историю невозможно.

«ТЕБЕ, СТАРОМУ ЧЕРТУ, ДАВНО НУЖНО ИЗДОХНУТЬ!» ЯРОСТЬ ПРОТИВ ЗЕМЛЕВЛАДЕЛЬЦЕВ И ЗЕМЛЕМЕРОВ

В июне 1883 года уездный землемер по фамилии Бурлянд отправился в деревню, расположенную недалеко от небольшого города Мамадыш[892]. Казанская губернская администрация поручила ему утвердить границы между землями казанского купца Апанаева и мещанина Юнусова. В газете, освещающей последующие судебные дела, не приводится никакой дополнительной информации об этих двух землевладельцах, однако, вполне вероятно, что оба они принадлежали к богатым предпринимательским династиям Юнусовых и Апанаевых, владевших фабриками и землями по всему Поволжью[893]. Мейер пишет об этих семьях как о посредниках между мусульманами и царскими чиновниками[894]. В данном же случае они сами стали причиной и объектом протеста.

Дело подробно описано в разделе «Судебная хроника» издания «Волжский вестник» – региональной газеты, которая регулярно освещала судебные процессы в Казани[895]. Поскольку эта и другие газеты опирались на протоколы судебных заседаний, в публикациях удалось полностью воспроизвести свидетельские показания, речи и обвинительные приговоры (что является удачей в подобных случаях, когда не сохранилось само судебное дело)[896].

Прибыв в село, землемер сначала остановился на хуторе Юнусова, откуда послал за свидетелями-крестьянами из близлежащих общин. В результате из села Икшурма явилась взволнованная толпа, которая стала расспрашивать Бурлянда, кто он такой и зачем приехал. Землемер зачитал свои предписания, после чего крестьяне ушли, явно недовольные. Когда Бурлянд, в сопровождении помещика Апанаева, адвоката Искакова, представлявшего интересы другого помещика, четырех свидетелей из деревни Каин-Ими и двух помощников, приступил к измерениям, из леса неожиданно появилось около двухсот татарских крестьян из сел Икшурма и Арташ. Вооруженные кольями, татары образовали круг вокруг Бурлянда с криками: «Не дадим межевать земли, она – наша!» Один из них завопил: «Иди, ребята, бей понятых и Апанаева!» Он накинулся на Апанаева, стал избивать его, крича: «Тебе, старому черту, давно нужно исдохнуть!» В результате потасовки Апанаев и адвокат Искаков были жестоко избиты. Бурлянда, который остался невредим, оттащили на соседний хутор, где крестьяне сказали ему, что эта земля принадлежит им уже восемьдесят лет и что они убьют его, если он вернется[897]. Бурлянду очень повезло, так как другие землемеры, землевладельцы и полицейские в схожих обстоятельствах были избиты, покалечены или даже убиты в регионе примерно в то же время[898].

Этот эпизод, который лег в основу двух уголовных дел о «вооруженном сопротивлении власти», иллюстрирует ключевые элементы характера взаимоотношений государства и общества в позднеимперской России. Империя не только продолжала территориальную экспансию, но и усиливала свое присутствие на уже имеющихся территориях. В процессе модернизации империя стремилась стандартизировать административную практику и повысить свое влияние в сельской местности. Растущая озабоченность государства вопросами регистрации, посредничества и контроля является одной из основных причин того, что размежевание земель стало обычным делом. Все больше государственных чиновников, включая юристов, полицейских, нотариусов и землемеров, стали регулярно появляться в деревнях.

Многие из этих должностных лиц фигурировали и в данном случае: Бурлянд вернулся в село через четыре дня после нападения[899] в сопровождении пристава, трех стражников и сорока пяти (преимущественно русских) крестьян-свидетелей. Накануне пристав уже объехал окрестности, чтобы убедить местных жителей позволить землемеру выполнить свою работу. Эта попытка оказалась удачной лишь в некоторых деревнях. В Икшурме ему прямо сказали, что землемеру не позволят ничего измерять. Когда на следующий день Бурлянд прибыл на хутор Юнусова, двое татар сначала захотели посмотреть на карту и купчую на участок Юнусова. Ознакомившись с ними, они неохотно удалились. В итоге вторая попытка межевания закончилась так же, как и первая: толпа крестьян, размахивающих палками, выгнала чиновников из деревни. Один из русских свидетелей, Василий Петров, неожиданно встал на сторону татар и попытался убедить других свидетелей не позволять Бурлянду возобновить работу.

Только после того как власти вернулись с еще большим количеством людей и арестовали восставших крестьян, межевание удалось продолжить. Против задержанных были выдвинуты уголовные обвинения, и они предстали перед Казанской судебной палатой (учреждением, рассматривающим дела о неповиновении). Два отдельных судебных процесса – по делу двенадцати крестьян, обвиненных в сопротивлении во время первого визита Бурлянда, и по делу шестнадцати крестьян, обвиненных в том же преступлении во время его второго визита, – состоялись в мае следующего года.

Прежде чем изучить историю этого дела, особенно сопротивление крестьян в борьбе против межевания, обратим внимание на судебные процессы, которые в очередной раз подчеркивают важность понятия законности в пореформенной правовой системе. Во-первых, если в первом случае после уличающих показаний против каждого из обвиняемых обвинение было предъявлено всем двенадцати арестованным крестьянам, то во втором процессе только четверо из шестнадцати задержанных крестьян предстали перед судом. Обвинения против двенадцати других были сняты, поскольку показания свидетелей, данные до суда, не подтвердили первоначальных подозрений. Таким образом, судебная палата утвердила свою независимость от местной полиции и судебных следователей, которые с середины 1870‐х годов вновь стали зависеть от губернской администрации и в основном рассматривались как мелкие чиновники[900]. Если администрация, возможно, и стремилась задержать и наказать как можно большее число нарушителей порядка, то судебные органы не были готовы следовать этой логике: поскольку улики против двенадцати крестьян были неполными, все обвинения с них были сняты.

Кроме того, те, кто все-таки предстал перед судом, не признавались виновными автоматически. В первом случае трое из двенадцати обвиняемых были оправданы, во втором – двое из четырех. Приведем лишь два примера: адвокат Михаил Меринг, защищавший обвиняемых по второму делу, убедил суд, что показания против русского крестьянина Василия Петрова были противоречивыми: одни свидетели утверждали, что он помогал татарам помешать Бурлянду выполнять его работу, другие – что он пытался переубедить других русских, а третьи заявляли, что он не делал ничего из вышеперечисленного. Меринг также успешно защитил татарина Муталапова, аргументируя, что, хотя адвокат помещика Искаков оговорил Муталапова, согласно его показаниям, он лишь видел, как крестьянин бежал, размахивал руками и кричал что-то по-татарски. Эти действия вряд ли считаются незаконными, настаивал Меринг, и суд согласился с ним.

Наконец, осужденные за «вооруженное сопротивление властям» не получили слишком суровых приговоров. Они были заключены в местные тюрьмы на срок от трех до восьми месяцев, а в двух случаях – на полтора года. Учитывая тот факт, что Уложение о наказаниях в России предусматривало лишение всех прав, каторжные работы и ссылку в Сибирь за самые разные обычные преступления, эти приговоры не подтверждают представление о безжалостном полицейском государстве, использующем правоохранительные органы для подавления меньшинств[901].

Остается вопрос: почему же в татарских общинах вообще возникло сопротивление? И что это сопротивление говорит нам об их отношениях с имперским государством? Отчасти ответ на этот вопрос связан с более широкими изменениями в сфере землевладения. По всей империи земля обычно находилась в общем, общинном или частном владении[902]. До середины XIX века человек, желавший приобрести частную собственность, сначала сообщал об этом в общину, а затем староста общины производил необходимые замеры[903]. Государственные органы редко вмешивались в этот процесс, и поэтому частные владения, как правило, межевались в лучшем случае частями (неясная граница между участками Юнусова и Апанаева – лишь один из примеров). Земли, находящиеся в общей или общинной собственности, обычно оставались неразмежеванными. Только во второй половине XIX века и землевладельцы, и государство стали настаивать на более формальном подходе к вопросам земельной собственности и все чаще требовали от государственных чиновников контроля и подтверждения всех земельных сделок.

Однако между регионами существовали серьезные различия. Формальная роль государства в надзоре и обеспечении продажи земли была невозможна на более удаленных территориях, включая большинство губерний к востоку от Казани: здесь государственные институты по-прежнему были разрозненными и слабыми, а функционирующий рынок недвижимости практически отсутствовал. В Уфе приобретение земли часто сопровождалось вооруженными конфликтами[904]. В Крыму и Казани, напротив, государственные институты были достаточно сильны, чтобы взять на себя задачу размежевания границ наделов. Условия, при которых эта задача выполнялась, однако, различались между двумя регионами, что помогает объяснить, почему к концу XIX века бунты вокруг земельных вопросов были меньшей проблемой на побережье Черного моря, чем в Поволжье.

В Крыму размежевание земельных наделов было хорошо отлажено. Захват земель, территориальные споры и межевание были частью жизни на полуострове с момента его присоединения. В период с 1805 по 1843 год недавно созданный Таврический межевой отдел проводил генеральное межевание Крыма, и одновременно с этим применялись другие методы количественной оценки местности, такие как картирование владений и сбор статистических данных[905]. Даже если результаты не всегда были точными, а карты, подробные расчеты и точные топографические данные часто отсутствовали, кадастровая съемка была важным шагом по сравнению с предыдущей практикой учета актов купли-продажи. Само проведение генерального межевания, а также земельные споры, которые оно породило, помогли непосредственно вписать имперские представления и язык в ландшафт полуострова, долину за долиной[906]. Тогда как в результате некоторых разбирательств у татарских крестьян отбирали землю, в других случаях им возвращали неправильно нанесенные на карту наделы[907]. К концу 1860‐х годов практически вся территория была размежевана[908]. В то же время в Поволжье государственные институты еще не играли такой же формальной роли в решении земельных вопросов, а земля оставалась в значительной степени неразмежеванной.

Ведение документации и проведение землемерных работ предшествовало даже завоеванию Крыма Россией, так как прежде кади составляли акты купли-продажи и вносили их в свои учетные книги[909]. Эта практика не была столь распространенной и систематизированной, какой она стала при российском правлении, однако уже имелась традиция, на которую можно было опираться. Другие ключевые различия между Крымом и Поволжьем касались права собственности на землю. Если в большинстве регионов империи дворянство превратилось в сословие, фактически определявшееся правом на владение землей, то в Новороссии, включая Крым, ситуация была иной. Прибывшие на Крымский полуостров переселенцы были в основном чиновниками низшего ранга, ремесленниками и отставными солдатами, а не дворянами; в то же время среди знатных землевладельцев преобладали татары[910]. Это привело к возникновению на юге России дилеммы: должны ли все местные землевладельцы быть признаны дворянами? Или же, наоборот, следует раз и навсегда разделить землевладение и дворянский статус? Поскольку оба решения могли иметь последствия для всей империи, этот вопрос обсуждался десятилетиями, но так и не получил однозначного ответа. Хотя при Николае I земельное право в России было в определенной степени унифицировано, местные особенности не исчезли: в частности, в 1827 году было подтверждено право недворян на владение и продажу земель в Крыму, а также их право на совместное владение. Это позволяло сохранить еще дороссийскую татарскую практику владения землей джамаатом (коллективом)[911]. В докторской диссертации Виктора Утца «Об отношениях собственности татарских крестьян в Симферопольском уезде», защищенной в Тюбингенском университете в 1911 году, показано, что в горных долинах Крыма джамааты были наиболее распространенным видом землевладения у татар до начала ХX века[912]. При этом в большинстве деревень сосуществовали различные типы собственности; элитные и общинные земли были испещрены небольшими участками, принадлежавшими сельским общинам, вакфам или частным лицам (которые могли быть представителями элиты или членами общины)[913]. Такое частное владение прибыльными огородами и садами уже было распространено в Крымском ханстве. Таким образом, по сравнению с татарскими крестьянами Поволжья, крымские крестьяне не только были в большей степени объектом внимания государственных чиновников и их усилий по каталогизации и измерению земель, но и уже на протяжении длительного времени признавались землевладельцами (по отдельности или коллективно).

Земельный вопрос также определялся более общими демографическими и социально-экономическими изменениями. Расширение предпринимательского класса в Поволжье, быстрый рост населения и освобождение крестьянства способствовали острой нехватке земли и росту цен на нее. С утверждением новых капиталистических представлений о частной собственности росла и доля частных земель на рынке недвижимости. Землевладельцы стали все лучше осознавать возможность получения прибыли. Если раньше многие из них уважительно относились к «загороженным землям» крестьян на своих участках, то теперь они хотели, чтобы крестьяне ушли с их земель[914]. Они не только навязывали свое представление о собственности, но и обращались к чиновникам, чтобы обеспечить реализацию этих представлений; а поскольку это совпало с попытками государства усилить присутствие в сельской местности, полиция, адвокаты и землемеры вскоре стали играть ключевую роль в размежевании земель. Тем временем у большинства крестьян были собственные представления об обрабатываемой ими земле, поскольку прежняя, неформальная договоренность фактически признавала их право собственности на загороженные земли на территории землевладельца[915]. Поэтому утверждение крестьян в деле Бурлянда о том, что они владеют землей в течение восьмидесяти лет, неудивительно.

В данном случае речь шла не о межэтнической неприязни, хотя культурные факторы, такие как языковые трудности, могли усугубить конфликт. Гораздо важнее были социальные противоречия. С тех пор как Екатерина II предоставила татарам полные права собственности, татарские дворяне и купцы стали игроками на рынке недвижимости. Два землевладельца в случае с Бурляндом были членами татарских купеческих семей. Общая религия не помешала крестьянам напасть на помещиков и их представителей. Впрочем, это закономерно. Как и любая другая этноконфессиональная община, татары-мусульмане редко действовали коллективно. Иногда линии разлома проходили между социальными классами, что убеждало русских, таких как крестьянин Василий Петров, поддержать татар. А иногда целые татарские деревни воевали против других татарских деревень, обычно из‐за ресурсов[916].

Нехватка земли сыграла ключевую роль в деле Бурлянда. Волжские татары особенно сильно пострадали от этого дефицита во второй половине XIX века: по сравнению со всеми другими общинами в регионе, у них наблюдался непропорционально высокий рост населения. Сопоставляя различные экономические данные, Каппелер объяснил этот рост не миграцией или большим количеством детей, а низкой смертностью татар в результате улучшения гигиены, одежды и питания[917]. Современники, такие как публицист Василий Берви-Флеровский, также отмечали поразительно низкую смертность среди татар[918]. Кроме того, татарская практика наследования усугубляла нехватку земли, так как она способствовала дроблению, что приводило к постоянно растущему числу мелких наделов[919].

На всей территории империи бывшие крепостные были наиболее ущемленной группой с точки зрения доступа к земле, и большую часть из них составляли русские. Однако в Поволжье освободившиеся крепостные составляли сравнительно небольшую группу, в то время как бывшие государственные крестьяне являли собой большинство[920]. Экономическое положение последних, в свою очередь, зависело от важнейшего фактора – этнической принадлежности. В то время как русские и чувашские семьи были относительно обеспеченными, татарские семьи, как правило, были наименее состоятельными[921]. Важно отметить, что в результате перераспределения земли после Великих реформ татары получили в среднем самые маленькие и наименее плодородные участки[922]. Из всех этнических групп они также владели наименьшим количеством лошадей и крупного рогатого скота[923]. К концу века почти 50% татарских крестьян относились к безземельным или малоземельным домохозяйствам[924].

В 1883 году Константин Лаврский, изучавший право и филологию в Казанском университете, а затем работавший одним из редакторов либеральной региональной «Камско-волжской газеты», помог Казанскому земству провести небольшую перепись. Она была сосредоточена на 138 деревнях четырех уездов и была призвана установить, почему эти деревни испытывают трудности с выплатой продовольственных ссуд. В дополнение к статистическому отчету Лаврский провел этнографическое исследование двух татарских деревень Чистопольского уезда, опубликованное под названием «Татарская беднота»[925]. Сочетание широкого осмотра и детального изучения местности позволило ему провести сравнение и подтвердить, что участки земли, обрабатываемые русскими и чувашами, были почти в два раза больше, чем у татар[926]. В то время как русские и чувашские деревни могли прокормить бедных членов своей общины во время неурожаев, татарские деревни с трудом могли обеспечить работой и подаянием обедневшие семьи в хорошие годы и были не в состоянии сделать это в плохие[927]. Ревизия, проведенная сенатором Ковалевским в Казани, Уфе и Оренбурге осенью и зимой 1880–1881 годов, пришла к аналогичным выводам: в то время как русские и чувашские семьи смогли выполнить свои налоговые и служебные обязательства во время неурожаев 1878 и 1879 годов, татары были тяжелым бременем для местного бюджета[928]. В ревизии трудности татар объяснялись их нежеланием заниматься сельским хозяйством – якобы культурной склонностью, о которой на протяжении десятилетий заявляли российские авторы[929]. Исследование Лаврского, напротив, показало, что бедственное положение татар имеет мало общего с культурными особенностями. Проблема заключалась в том, что их земельные участки были настолько малы, что семьи были вынуждены использовать свой урожай, чтобы пережить зиму, и не могли сохранить семена для следующего сезона[930]. Летом многие сдавали землю в аренду и занимались бурлачеством (сезонной трудовой миграцией): трудоспособные юноши и мужчины переезжали в богатые немецкие и казачьи «колонии» в степных районах Самарской и Уральской губерний, где занимались прибыльной работой по сбору и обмолоту зерна[931]. Но хотя эта сезонная работа приносила некоторый доход, его было недостаточно, чтобы прокормить семью в течение всей зимы, не говоря уже о выплате налогов и задолженностей. Описывая судьбу десятков отдельных семей, Лаврский наглядно показал, что со временем татарские семьи вынуждены были продавать все больше земли и животных. Это делало их полностью зависимыми от подаяний и продовольственных ссуд от земства[932].

Хотя Лаврский отметил, что многие русские и чуваши помогали своим соседям-татарам, он предупредил, что растущая бедность заставит русское и чувашское население взять на себя невыплаченные татарами долги по продовольственным ссудам[933]. Читатели его доклада могли сделать собственные выводы о последствиях для межэтнических отношений. Самое главное, подчеркивал Лаврский, что это описываемое явление не является единичным: данные переписи показали, что нищета татар не ограничивается несколькими деревнями; она охватила значительную часть Поволжья[934].

Ежегодный отчет губернатора Скарятина Совету министров в 1879 году показывает правдоподобность этих выводов. Казанская губерния в значительной степени зависела от помощи правительства в снабжении населения продовольствием и семенами[935]. Наибольшая часть этих продовольственных ссуд расходовалась на Мамадышский и Казанский уезды, в которых татары составляли значительную часть (в Мамадыше даже большинство) населения[936]. По данным Лаврского, ситуация только ухудшалась: к началу 1880‐х годов даже в самых плодородных районах крестьяне уже не могли выплачивать продовольственные ссуды, не говоря уже о погашении быстро растущих налоговых задолженностей.

Такова экономическая подоплека дела Бурлянда, случившегося в одном из районов, наиболее пострадавших от нехватки земли и голода. Государство и его представители не обязательно воспринимались враждебно; в конце концов, именно они предоставляли продовольствие и семена через земства. Сам Лаврский, посетивший сотни хозяйств, не сообщал о каких-либо враждебных действиях против него; напротив, его обычно сопровождала толпа любопытных татар, некоторые из которых помогали в качестве переводчиков[937]. В эпизоде с Бурляндом сопротивление вызвало не растущее проникновение имперского государства в сельскую местность, а конкретная угроза потери средств к существованию.

ПОЛИЦЕЙСКОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО: ИЗМЕНЕНИЕ ХАРАКТЕРА ПРАВОПРИМЕНЕНИЯ В СЕЛЬСКОЙ МЕСТНОСТИ

Новая модель управления способствовала росту сопротивления в сельской местности. В первую очередь повысился уровень страха. Землемеры, полиция и другие представители правоохранительных органов быстро стали привычными фигурами в пореформенной деревне.

На протяжении предыдущих столетий полиция практически не выезжала за пределы городов, и хотя реформы середины 1770‐х – начала 1780‐х годов наделили каждый город полицейским управлением – Казань, например, была разделена на восемь полицейских кварталов, – контроль полиции над сельской местностью оставался слабым[938]. После 1775 года новообразованные губернии были разделены на уезды, в каждый из которых был назначен исправник. Многие из этих уездов охватывали сотни квадратных километров, что делало обеспечение правопорядка «на местах» практически невозможным, и поэтому уезды оставались в ведении местной полиции. Избрание дополнительных полицейских – так называемых сотских и десятских – было обычной практикой в России, начиная с раннего Нового времени[939]. Эти дополнительные полицейские должны были поддерживать порядок, ловить преступников и предотвращать самосуд. Иными словами, охрана правопорядка в сельской местности возлагалась на крестьянство[940]. Для центральной власти такая схема была экономически выгодной, но далеко не идеальной, поскольку зачастую рядовые полицейские больше подчинялись своим селам, чем какой-то далекой государственной инстанции.

Полицейский контроль был ужесточен в 1837 году, когда уезды были разделены на так называемые станы, каждый из которых возглавил становой пристав. В течение следующих тридцати лет были приняты дальнейшие меры по укреплению и повышению профессионализма полиции: городская и уездная полиции были объединены, а с введением в начале 1860‐х годов судебных следователей полиция утратила свои оставшиеся судебные функции[941]. С введением земства полиция одновременно освободилась от социально-экономических обязанностей, а Великие реформы способствовали дальнейшей ее специализации.

Кроме того, увеличилось количество личного состава. Благодаря расположению Казани на Сибирском тракте – дороге в Сибирь, которой пользовались торговцы, беглые арестанты, искатели приключений и революционеры, – с 1848 года губернская полиция была усилена отрядами конных казаков, размещенными вдоль дороги для поимки преступников и беглецов[942]. В 1870 году эти подразделения были заменены более специализированной Полицейской стражей, состоявшей (в Казанской губернии) из 96 конных и 48 пеших стражников, которых местные исправники и становые приставы могли призвать на помощь (история Бурлянда, а также другие судебные дела, описанные в этой книге, являются тому примерами)[943]. Бунты и восстания в конце 1870‐х годов привели к дальнейшему усилению полиции. Увеличились как бюджеты на содержание становых приставов в уездах, так и число полицейских в Казани и других городах[944]. Кроме того, в 1878 году на большей части территории России были введены должности урядников. В Казанской губернии на службу заступили 84 урядника[945]. Урядники должны были стать связующим звеном между становыми приставами, которые часто были настолько загружены бумажной работой, что у них не было времени ездить по деревням, и низшими чинами, которые продолжали выполнять основную часть полицейской работы на уровне села. Существуют разные точки зрения на роль урядников. Некоторые современники изображали урядников как представителей полиции, которых крестьяне уважали меньше всего[946]. Для сравнения, губернатор Скарятин рисовал иную картину. Через год после введения нового полицейского чина он доложил в Санкт-Петербург:

Учреждение это принесло большую и несомненную пользу не только уездной полиции – усилением ее состава, но и самому населению – скорым обнаружением преступлений, в особенности быстрым и успешным раскрытием случаев конокрадства, краж, грабежей…[947]

Реальность, конечно, была более противоречивой. Сенатор Ковалевский, инспектировавший в следующем году полицию в Поволжье, нашел, что крестьянство встретило урядников «полнейшим несочувствием», а стражники, напротив, стояли ближе к народу и приносили большую пользу[948]. В целом сенатор похвалил полицию за добросовестность, но признал, что «удовлетворительное положение Казанской полиции» обусловлено компактностью уездов губернии и отличается от ситуации в других местах, судя по тревожным сообщениям оттуда[949]. Ковалевский заключил, что зачастую, несмотря на достигнутые успехи, полиция не в состоянии защитить сельское население от бед, и призвал сохранить право деревень изгонять отдельных лиц из своих общин: в среднем 250 человек ежегодно изгонялись из Казанской губернии по результатам общинного голосования, особенно «неисправимые воры, конокрады и вообще дурные люди»[950].

Хотя трудности сохранялись, неразбериха, бездеятельность и бессилие в сочетании с произволом прежних времен, которые в историческом очерке самого Департамента полиции[951] были обозначены как «разновластие, безвластие, самовластие и бездействие властей», постепенно уступали место более совершенной организации, специализации, более частому контакту с населением и большей подотчетности. К концу 1870‐х годов в общении становых приставов, урядников, стражников и судебных следователей с сельским населением в Крыму и Казани не было ничего необычного[952].

Это наблюдение важно само по себе. По общему мнению, полиция Российской империи была некомпетентна, как правило, находилась далеко и не пользовалась доверием населения (на это суждение также повлияло косвенное сравнение с Западной Европой). В частности, местная полиция была объектом бесконечной критики со стороны имперской элиты (и историков, которые интерпретировали нападки элит как безобидное отражение реальности). Действительно, мало кто сомневается в том, что большая часть полицейских сил страны оставалась неукомплектованной, недооплачиваемой и необученной[953]. В то же время утверждения о неадекватности полиции нельзя отделить от более широкой дискуссии о слабости государственных институтов в царской России и разрыве между государством и обществом. В рамках подобного видения Россия воспринималась практически как государство-неудачник, а институт полиции – несостоявшимся. В то время как в традиционном изложении полиция была отстраненной и неэффективной, другая версия (выдвинутая теми, кто занимался политическими преступлениями или национальным угнетением) указывает на то, что Россия была полицейским государством с вездесущей и всемогущей полицией: как утверждает Загидуллин в отношении Казанской губернии, жизнь татарской деревни была немыслима без постоянного вмешательства полиции[954]. Сочетание этих аргументов усилило идею двойного правового пространства, в котором крестьяне определяют закон и порядок в соответствии со своими обычаями, а полиция занимается произволом по отношению к крестьянам[955]. Повседневный опыт взаимодействия сельских жителей с полицией в трезвой, прагматичной манере не имеет места в этой картине, а «законность» представляется в лучшем случае как либеральная фантазия.

То, что реальность была более неоднозначной, уже отражено в предыдущих главах и более подробно рассматривается ниже. Полиция была активным участником жизни села. Хотя были случаи, когда местные полицейские становились соучастниками преступлений, было и немало случаев, когда они помогали уездной полиции, начинали судебные дела, информируя власти, или предотвращали нанесение вреда здоровью или расправы над преступниками, пойманными на месте преступления[956]. Возможно, люди не испытывали положительных чувств по отношению к правоохранительным органам, но тем не менее они к ним обращались. Такая форма взаимодействия государства и общества не должна рассматриваться в терминах «доверия» или «уважения» – понятий, которые очень трудно, если вообще возможно измерить. Скорее, ее следует рассматривать в терминах приспособления и целесообразности. Полиция в свою очередь меняла свою тактику в сторону осторожности. Многие случаи сопротивления, рассмотренные ниже, показывают, что к 1870‐м годам становые приставы, стражники и рядовые полицейские прекрасно понимали, что не могут просто ворваться в деревню и что-то потребовать. Независимо от того, добивались ли они от жителей деревни согласия на землеустроительные работы, записи о собственности или передачи информации губернским властям, их основной стратегией были переговоры и убеждение.

ПРИОБРЕТЕНИЕ ЗЕМЛИ В КРЫМУ: ДЕЛО ДЛЯ СУДОВ

В этой главе уже указывались некоторые причины, по которым в крымской провинции не было таких масштабных беспорядков, как в Поволжье в 1870–1880‐х годах, включая различные права собственности и продолжительное взаимодействие с государственными институтами и правоохранительными органами. Еще одним ключевым фактором была миграция. Благодаря меньшим расстояниям и личным связям с Османской империей крымские татары могли проще реагировать на растущие страхи и экономические трудности и при желании уехать из России. Для сельского населения Поволжья миграция часто означала переезд на восток, в Уральские губернии, Сибирь и Среднюю Азию, а не за границу, но в отличие от купцов и представителей образованного класса, крестьяне не могли стать «трансимперскими» или «транрегиональными» акторами, и лишь немногие из них выбирали этот путь. Даже в Крыму большое число крестьян решало остаться (или вернуться, после того как им не удалось начать новую жизнь в Османской империи).

То, что крымским татарам было привычнее обращаться в государственные учреждения для выражения своего недовольства по земельным вопросам, не означает, что к началу Великих реформ конфликтов больше не существовало; просто они решались по-другому. Поскольку между Симферополем и большинством татарских деревень были небольшие расстояния, государственные суды представлялись разумным и все чаще единственным вариантом разрешения земельных споров.

Своеобразная география полуострова, которая способствовала общинному землевладению с большим количеством собственников, делала вмешательство государственных институтов особенно необходимым. В Крыму наблюдалась необычная фрагментация земель. Как отмечал в 1876 году один из ведущих сельскохозяйственных журналов империи:

Едва ли где-нибудь в России дробление поземельной собственности достигло таких крайних пределов, как на Южных берегах, где можно встретить владельца нескольких квадратных саженей земли стоимостью в несколько рублей или даже владельца одного орехового дерева[957].

Дробление земель существовало и в других частях империи. В 1885 году в отчете чиновника из Саратовской губернии был сделан вывод: «У татар такая чресполосность и неопределенность владения, что они сами не могут иногда указать своих собственных земель»[958]. Сельские районы, где преобладали русские, также не были застрахованы от подобных сценариев, но благодаря высокому росту населения, практике наследования и острой нехватке пахотных наделов в местах проживания, татарские общины были особенно подвержены дроблению земель. То, что в Крымских горах этот процесс принял необычные масштабы, во многом объяснялось существовавшими на протяжении длительного времени правами местных крестьян на индивидуальное или коллективное владение землей, а также концентрацией плодородных земель в долинах и вдоль рек.

В середине 1860‐х годов юрист, проводивший обзор юридической деятельности в Крыму в рамках подготовки новых судов, отметил нехватку государственных земель на полуострове и наличие более 2000 частных владельцев небольших наделов, что приводило к частым спорам по поводу виноградников, садов, табачных плантаций и оросительных систем[959]. В течение XIX века увеличилось количество частных и общинных земель, в основном за счет государственных и общих земель[960]. Если вспаханные поля и пастбища обычно находились в совместной собственности, то сады, виноградники, сенокосы и огороды, как правило, были в частных руках[961]. То, что небольшие плодородные участки ценились так высоко, было связано и с тем, что в целом, за исключением орошаемых наделов, защищенных от сильных ветров и летней жары, большая часть земли в Крыму была сухой, каменистой и непригодной для возделывания[962]. Во многих деревнях пахотной земли было не более 10–30% – большая часть земли использовалась для разведения скота[963]. Эта ситуация сильно отличалась от Казанской губернии, где значительная часть территории относилась к черноземному региону[964]. Возникшая в Крыму «Российская ривьера», которая предлагала рынок для продажи элитных сельскохозяйственных продуктов, таких как табак, виноград и вино, не компенсировала низкое качество значительной части крымской земли. В одном из докладов середины 1870‐х годов прямо критиковались широко распространенные представления о прекрасном климате и «южной растительности» полуострова и указывалось, что большая часть южного побережья на самом деле имеет довольно ограниченный сельскохозяйственный потенциал, к тому же крымские плантации и виноградники в целом находятся в запущенном состоянии и что ни один из них не производит свою продукцию с прибылью (поскольку спрос на крымские товары крайне низкий)[965]. Тем не менее виноградники и сады были самыми ценными видами земельных угодий, а с ростом предпринимательской активности крупные землевладельцы, как правило, стремились расширить свои владения, особенно с середины века (что привело к уменьшению числа землевладельцев с большими владениями).

Последствия были как культурными, так и экономическими. В Крыму уменьшение числа частных землевладельцев постепенно подрывало религиозно узаконенный порядок, поскольку наследование частной собственности (в отличие от общинной или общей земли) издавна регулировалось законами шариата[966]. Однако более острой проблемой был рост числа безземельных татар. Эта группа продолжала расти в течение столетия. К 1870‐м годам не менее 60 000 крымских татар не владели землей и находились во власти землевладельцев, на землях которых они обосновались[967]. Татарские общины часто не имели документов, подтверждавших их права на землю, которую они обрабатывали, а отсутствие документов ставило их в невыгодное положение всякий раз, когда они оказывались втянутыми в земельные споры[968].

Власти все же предприняли некоторые, хотя и поверхностные усилия для решения проблемы безземелья. В начале 1870‐х годов Таврический губернатор договорился с крымским муфтием о том, чтобы безземельные татары селились на вакфных землях. Екатерина II оставила эти наделы в ведении признанной государством исламской администрации[969]. Тем не менее государство продолжало сокращать общую площадь вакфных земель в Крыму, передавая их часть центральной и местной администрации[970]. Если цифры по Симферопольскому уезду хоть в какой-то степени отражают ситуацию на Крымском полуострове в целом, то меры по переселению были не более чем каплей в море: к началу 1890‐х годов в этом округе оставалось всего три процента (менее 40 десятин) вакфных земель, первоначально зарегистрированных в 1802 году[971].

Совместная покупка земли большими группами татар предлагала более реалистичное решение проблемы безземелья; зависящее, однако, от наличия банковских ссуд. Их было нелегко получить, особенно владельцам виноградников, поскольку спрос на крымское вино в 1870‐х годах был невелик[972]. И все же, когда журналист Федор Воропонов посетил Крымские горы летом 1887 года, он отметил, что во всех татарских деревнях, в которых он побывал, большие группы татар приобретали землю (некоторые недавно, некоторые не очень). В некоторых случаях эти покупки добавляли новые земли (пастбища, леса) к существующим деревенским владениям; в других – сотня ранее безземельных хозяйств покупала новые участки и переселялась туда[973]. Все эти приобретения осуществлялись за счет банковских кредитов и не имели просроченных задолженностей, а некоторые крестьяне собирались погасить свои кредиты досрочно[974]. Выводы Воропонова сильно отличались от тех, которые Лаврский сделал в Казани: вопреки российским стереотипам, утверждал он, татары не ленивые и не плохие крестьяне, и хотя они не зажиточные, они кажутся вполне довольными и смогут позаботиться о выплатах, если им предложат кредит на покупку земли[975]. Это подтверждает и Утц, который обнаружил, что к началу ХX века большинство крымских татар жили на купленной земле, а не на передаваемой по наследству; кооперативы по покупке, в которых приобретенная собственность принадлежала всем поровну, состояли из людей из разных деревень, а также дворян[976].

В связи с большим количеством земельных сделок и споров новые суды стали играть центральную роль в операциях с недвижимостью. Как сообщил в 1871 году в Министерство юстиции первый председатель Симферопольского окружного суда, одной из особенностей его суда было то, что подавляющее большинство гражданских дел составляли земельные споры[977]. В отличие от казанского суда (не говоря уже о судебной системе более восточных регионов), новый крымский суд быстро стал широко использоваться для разрешения земельных конфликтов, а присутствие землемеров, адвокатов и нотариусов стало довольно распространенным явлением в крымских деревнях.

Татарские крестьяне также научились использовать государственные институты в своих интересах. Конец 1860‐х годов был периодом преобразований в судебной системе империи, поэтому, особенно вначале, в просьбах иногда отказывали, поскольку они выходили за рамки юрисдикции нового суда.

Генеральное межевание Крыма вызывало много разногласий. В августе 1869 года в Симферопольский окружной суд поступило прошение от татарского крестьянина по имени Ибраим Репий оглу, составленное почетным мировым судьей[978]. Крестьянин просил суд от имени села Семен прислать землемера «поновить знаки границ земли», которые были беспорядочно расставлены примерно 40 лет назад[979]. Повторное межевание было проведено с расчетом на «прекращение всех-всех неприятных отношений, постоянно возникающих со стороны совладельцев <…> земли»[980]. В своем прошении крестьяне настаивали на том, что по крайней мере 1200 десятин спорной земли принадлежат им. Очевидно, эти крестьяне надеялись что-то выиграть от межевания и поэтому вели себя совсем не так, как в деле Бурлянда. Однако гражданская палата суда в октябре 1869 года решила, что обновление межевых знаков находится вне юрисдикции суда и, скорее, является делом канцелярии губернатора[981].

Здесь следует отметить несколько моментов. Во-первых, как и в случае с купцами Армянского Базара, группа крымских крестьян при первой же возможности обратилась с жалобой в новый суд. Они признали этот институт в качестве внешнего арбитра и хотели воспользоваться его влиянием, хотя в данном случае оказалось, что вопрос находится вне юрисдикции суда. Дореформенная практика принятия судебными инстанциями (светскими и религиозными властями, судами, губернскими правлениями) дел за пределами их юрисдикции стала разрушаться по мере того, как новые юристы стали решать вопросы подсудности дела и подходящей правовой инстанции в ходе предварительных слушаний. Во-вторых, хотя татары выбрали неверный правовой путь, они усвоили некоторые правила игры: поскольку власти не признавали некоторые общины в качестве юридических лиц, крестьяне Семена избрали одного из своих земляков, Ибраима Репий оглу, своим официальным представителем (поверенным) в предстоящем судебном процессе. Сам акт избрания, а также тот факт, что заявление поверенного было записано в присутствии свидетелей, указывает на то, что крестьяне хотя бы частично знали, что от них требуется.

Их надежды и ожидания были далеко не так наивны. В 1867 и 1868 годах земские собрания Ялты и Феодосии уже обращались к Таврическому губернатору с просьбой решить вопрос о недостающих картах и межевых знаках[982]. По мнению земских собраний, многие небольшие наделы были спорными, и поскольку уездный землемер был слишком занят и обходился дорого, они хотели, чтобы работа частных землемеров была признана государством. Однако губернатор, посоветовавшись с генерал-губернатором в Одессе и министром внутренних дел в Санкт-Петербурге, отклонил эту просьбу. Он ответил, что генеральное межевание Крыма было проведено ранее, что межевание по заказу земства (которое не имело полномочий в земельных вопросах), проведенное частными лицами, не может иметь никакой юридической силы и что межевые знаки могут быть обновлены только путем надлежащего государственного межевания, которое будет периодически проводиться, но, безусловно, не в результате правовых споров[983]. Другими словами, многие местные землевладельцы – русские, татары или другие – хотели бы, чтобы межевание было проведено для решения существующих проблем, однако государство стремилось сохранить свою монополию на межевание земель и действовало, в лучшем случае, медленно и неохотно.

К середине 1870‐х годов крымские татары регулярно прибегали к помощи судов для предъявления прав на землю – либо потому, что кто-то другой оспаривал их земельные права, либо потому, что они только что приобрели землю (в этом случае суд должен был объявить покупателя новым владельцем). Например, в 1873 году купец Осман Умер оглу обратился в Симферопольский окружной суд, чтобы подтвердить покупку земли на южном побережье, которую он недавно приобрел на публичных торгах у муллы Ибрагима Али оглу[984]. В качестве доказательства он предоставил суду купчую от нотариуса в Ялте. После того как юристы проверили правильность этого документа и получили от старшего нотариуса подтверждение, что земля не является предметом какого-либо спора, они объявили Османа Умера оглу законным владельцем.

Решение суда имело ключевое значение при покупке земли. Простых подтверждений нотариуса было недостаточно. Даже крестьяне, приобретавшие землю совместно, были осведомлены об этой процедуре. В декабре 1871 года группа из 46 крестьян-татар совместно купила участок земли в Феодосийском уезде, на который они получили купчую у нотариуса в Феодосии[985]. Через три месяца старший нотариус подтвердил, что на землю не было никаких претензий и что покупка была законной. В конце 1872 года эти 46 крестьян обратились в суд, предоставив юристам необходимые документы от двух нотариусов, чтобы официально подтвердить свое общинное право собственности на землю. Каждый из них поименно указан в судебном деле. Проверив представленные документы, суд признал факт покупки в марте 1873 года.

В архиве суда в Симферополе имеется множество подобных купчих на землю[986]. К середине 1870‐х годов новый суд стал форумом для приобретения земли в Крыму и предъявления претензий на землю. Большинство конфликтов решалось в суде, а не с применением вил, как это часто происходило в Казани. Чтобы понять, насколько сложнее было окружным судам утвердить свою юрисдикцию в отношении имущественных претензий на берегах Волги и добиться признания и использования новых судов в роли нейтральных арбитров, необходимо выйти за рамки земельного вопроса и изучить другие случаи, в которых татарские крестьяне решали оказать сопротивление.

КРЕСТЬЯНСКОЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ

В декабре 1878 года татарский крестьянин Гадий Шарыпов и четверо его родственников предстали перед Казанской судебной палатой за «сопротивление властям»[987]. Речь шла о собрании мировых судей в Малмыже, небольшом уездном городке в пограничном районе между Казанской и Вятской губерниями. За четыре месяца до этого Шарыпов физически воспрепятствовал судебному приставу Вершинину произвести учет его имущества в деревне Янгулово[988]. Мировые судьи распорядились провести оценку имущества, поскольку Шарыпов задолжал деньги своему односельчанину Исмаилу Губайдуллину. Когда пристав зачитал должнику постановление, Шарыпов закричал, что ничего не заплатит, схватил чиновника за плечи, развернул его к воротам и воскликнул: «Убирайся вон, я не дам описать ни одной соломины!»[989]

На следующий день Шарыпов и его тесть были вызваны в малмыжскую полицию, где их попытались убедить дать судебному приставу сделать свою работу, но тесть (на дворе которого жил Шарыпов) не уступил. Тогда полицейский собрал свидетелей, в том числе кредитора Губайдуллина, и отправился на двор. Когда сотский Зайнуллин попытался перелезть через забор, Шарыпов оттолкнул его. Далее должник нехотя открыл ворота, но отказался пустить представителей власти на территорию двора. Полицейский хотел взять деревянный сундук, наполненный различными вещами, но жена Шарыпова попыталась отнять его у Зайнуллина, ударив его по рукам. Теща, а также тесть Шарыпова (обоим около 70 лет) не пустили свидетелей и чиновников в избу, отбиваясь от них руками. В итоге, не сумев войти в здание, пристав смог лишь описать скот Шарыпова[990].

В судебной палате Шарыпов был признан виновным в нападении на сотрудников полиции и воспрепятствовании исполнению судебного решения и приговорен к четырем месяцам лишения свободы[991]. Четверо его родственников были оправданы. В случае с женой и младшим братом Шарыпова доказательства оказались слишком скудными, чтобы обвинение могло доказать их вину; в отношении его тестя и тещи обвинения были выдвинуты, но суд сословных представителей признал стариков невиновными[992].

Это дело еще раз подчеркивает важнейшие темы данной книги, включая роль формальных доказательств и законности. Оно также показывает растущее влияние государства, чья правоохранительная система была призвана регулировать деревенские споры (например, между кредитором Губайдуллиным и заемщиком Шарыповым); это дело отражает и повседневный характер межкультурного взаимодействия, в котором внутриконфессиональная солидарность отнюдь не была само собой разумеющейся (не имело значения, что кредитор и сотский, как и заемщик, были татарами-мусульманами). Кроме того, этот случай указывает на многообразие форм сопротивления. Экономические условия в татарских общинах были тяжелыми, и уплата или неуплата долга могла быть вопросом жизни и смерти (хотя случай Шарыпова не был столь драматичным, как в некоторых семьях, описанных Лаврским; его семья владела скотом и состояла из трудоспособных людей). В таких условиях случаи сопротивления властям не обязательно означали неприятие государства и его институтов. Иногда государство играло роль арбитра, за что оно могло подвергаться нападкам со стороны вовлеченных сторон. Рост числа таких дел в Казани в 1870–1880‐х годах (как следует из материалов судебной палаты) был во многом связан с экономическими трудностями и изменением форм управления, о которых говорилось выше, в том числе с возросшим присутствием государства в повседневной жизни.

В то же время архив судебной палаты свидетельствует о резком росте числа и масштабов коллективного сопротивления требованиям государства по всей Казанской губернии зимой 1878 и в течение большей части 1879 года. Многие из этих случаев неповиновения были связаны с, казалось бы, незначительными требованиями. Даже установка указателей могла вызвать волнения: например, в ноябре 1878 года 11 татарских крестьян Чистопольского уезда были привлечены к ответственности за сопротивление властям: они отказались выполнить приказ полиции, предписывавший им установить на въезде в деревню информационный столб с названием деревни и количеством жителей; двое из них также оскорбили станового пристава и нанесли телесные повреждения полицейскому стражнику и сельскому старосте[993].

В последующие месяцы случаи бойкота и сопротивления приобрели массовый характер. В частности, быстро распространились отказы избирать сельскую полицию и пожарных. В декабре 1878 года крестьяне села Большие Тиганы Спасского уезда отказались избирать своих десятских и пожарных на следующий год[994]. В течение последующих недель в деревню приезжали различные представители правоохранительных органов, которые пытались выяснить причины неповиновения, найти зачинщиков и убедить местных жителей изменить свое решение. Однако все усилия и уговоры ни к чему не привели. Жители деревни настаивали на том, что выборы не нужны[995]. Они добавили, что отправили в Санкт-Петербург петицию, в которой просили власти отменить требование о предоставлении личной информации: например, сведений о страховании от пожара, списков избранных стражников и полицейских и т. д.[996] Они также заявили, что не собираются проводить новые выборы до получения ответа. Тем не менее, даже когда в мае 1879 года полиция передала жителям Больших Тиганов (отрицательный) ответ, они сообщили, что просто подадут новое прошение.

Поскольку суд не мог привлечь к ответственности целую деревню, следователь потребовал более детального расследования, чтобы найти зачинщиков. В ходе очередного допроса в июне 1879 года из показаний волостного старшины, бывшего полицейского стражника деревни и двух крестьян (все татары) удалось выяснить следующее: сельский староста Абдул Халим Бурханов, будучи в октябре 1878 года в гостях у родственников в деревне Муллина, наткнулся на книгу, содержащую тревожные новости: предположительно, в ней говорилось, что правительство планирует повесить церковные колокола и крестить местных татар на сельском сходе[997]. Чтобы провести крещение, властям нужен был список с именами местных жителей. Именно поэтому Бурханов собрал деньги на прошение о прекращении всякой корреспонденции, содержащей личную информацию. Даже после того как прошение было отклонено, он не сдавался, говоря людям, что лучше отдать деньги на вторую петицию, чем подвергнуться крещению. Сам Бурханов на допросе у следователя утверждал, что не призывал никого к неповиновению; его задача как сельского старосты – созывать сходы, и именно старики настаивали на том, чтобы в селе не проводились выборы до получения ответов на их прошения[998]. Тем не менее на основании показаний других людей полиция арестовала Бурханова за распространение «ложных слухов» с целью подстрекательства к неповиновению[999]. Хотя из материалов дела неясно, что с ним было дальше, весной следующего года судебная палата приговорила 17 крестьян из Больших Тиганов к 16 месяцам заключения в смирительном доме за подстрекательство к сопротивлению властям[1000]. По мнению сословных представителей, было собрано достаточно доказательств того, что эти крестьяне подстрекали других к неповиновению.

Дело Больших Тиганов добавляет еще один важный аспект. В отличие от спонтанного нападения на землемера, здесь главные причины не были социально-экономическими (хотя экономические трудности могли способствовать враждебной атмосфере). В конце 1870‐х годов совпали два события, которые способствовали мобилизации по этнорелигиозному признаку: возобновившаяся борьба за миссионерскую деятельность и против отступничества, а также более широкий геополитический контекст (в частности, Русско-турецкая война 1877–1878 годов, а также продолжающиеся конфликты на Кавказе и в Центральной Азии).

К 1865 году регион охватила новая волна вероотступничества, поскольку татары, принявшие крещение ранее, теперь хотели снова принять ислам[1001]. Власти обычно отвечали на их просьбы жесткими принудительными мерами, поскольку отступничество от православия было уголовно наказуемым деянием (до 1905 года). Целые деревни насильно повторно крестили или ссылали в Сибирь по решению властей[1002].

Начало войны усугубило взаимные подозрения и придало им новую остроту. Широко распространялись гравюры и другие иллюстрации, представляющие конфликт между Российской и Османской империями как «священную войну», а статьи в прессе регулярно ставили под сомнение лояльность мусульманского населения России[1003]. Максимум, с чем сталкивалась полиция, – это случаи тихих проявлений проосманских симпатий, однако власти продолжали опасаться появления мусульманской «пятой колонны»[1004]. Еще до войны, в декабре 1876 года, в условиях роста напряженности на Балканах жандармы Самарской губернии начали рассматривать обычную религиозную практику как потенциальный признак измены:

Татары, сочувствуя своим единоверцам туркам, проявляют свои симпатии усиленным молением в мечетях. Моления проходят 5 раз в день, и хотя обряд моления они совершают, насколько я лично заметил, совершенно механически, тем не менее оставлять это моление без внимания нельзя[1005].

В том же отчете, однако, утверждалось, что именно «отдельные фанатики» заставляют чрезмерно увлеченную полицию делать необоснованные обобщения об антироссийской активности. В заключение сказано следующее: «[Полиция] из мухи делает слона»[1006].

Три недели спустя жандармы из соседнего Симбирска также не смогли представить доказательств проосманской активности среди мусульман, но настаивали на том, что татарам ни в коем случае нельзя доверять:

И они остались теми же татарами, как и были в отдаленные времена, и с тем же фанатизмом своей веры, а потому, кто может ручаться за их преданность России в случае войны с Турцией…[1007]

Именно в этой атмосфере взаимной подозрительности следует рассматривать отказ от выборов местных чиновников. Слухи в то время играли важную роль[1008]. Дело Больших Тиганов является примером того, как слух о предстоящем насильственном обращении в христианство заставил целые общины игнорировать простые требования государства, которые были общепринятыми на протяжении веков. Любой список имен, подписанных заявлений или другой информации (включая деревенские вывески) становился подозрительным: не хотят ли власти узнать имена всех жителей для обращения в православие? Пытаются ли их заставить подписать что-то непонятное и обманом формально принять христианство?

Эти опасения распространялись как лесной пожар. Ложные слухи и страх перед крещением вскоре стали причиной многочисленных случаев сопротивления. В первой половине 1879 года местные власти столкнулись с отказами избирать полицейских и пожарных в селах Новые Урагары, Старые Урагары, Бибаевы Челны (все в Спасском уезде, недалеко от Больших Тиган) и Мамалаево Мамадышского уезда (недалеко от Икшурмы, где пять лет спустя произойдет нападение на землемера Бурлянда)[1009]. Все эти случаи похожи на описанный выше: они начались с отказа крестьян проводить выборы и передавать властям любую информацию в письменном виде. В каждом деле последующие полицейские расследования обнаруживали первопричиной всего слух о том, что любой документ с печатью, переданный государству, будет истолкован как принятие крещения. Обычно распространителем выступал сельский староста, купец или мулла, побывавший в соседней деревне, губернской столице или на местном базаре. Некоторые деревни даже составляли между собой письменные соглашения, в которых говорилось, что только небольшое число крестьян должно отвечать на вопросы представителей государства; что, поскольку они опасаются за свою веру, не следует передавать никаких документов с печатью или других письменных подтверждений; и что если кто-то из них окажется в суде, то община продаст землю для найма защитника[1010].

Хотя обвиняемые в сопротивлении властям всегда утверждали, что действуют как представители своих деревень, правоохранительные органы старались привлечь их отдельно – обычно как распространителей ложных слухов и подстрекателей к неповиновению. При этом обвинения в адрес конкретных лиц не были случайными. Приговоры по всем рассматриваемым делам были основаны на уличающих показаниях по крайней мере некоторых односельчан обвиняемых. Как я уже отмечал, представление о деревнях как о коллективных акторах, работающих и выступающих в унисон против властей, – это миф, взращиваемый и распространяемый имперскими элитами, как либеральными, так и консервативными. В реальности обычно находились люди, готовые свидетельствовать против других. Результатом таких показаний было то, что многие обвиняемые приговаривались к кратковременному аресту в тюрьмах или исправительных учреждениях. Однако в некоторых случаях непокорные селяне оставались безнаказанными. Например, после того как толпа татарских и русских крестьян на волостном сходе в Мамадышском уезде, предоставив новому уряднику жилье, отказалась дополнительно платить за него, прокуратура Казанской судебной палаты решила не выдвигать обвинений против зачинщиков. Вместо этого она упрекнула полицию и местную администрацию: отказ от уплаты не был преступлением, утверждала она, поскольку требование оплаты не имеет законного основания; если крестьяне предпочли предложить только жилье, они имеют на это полное право[1011].

Во многих деревнях Казанской губернии реакция была не столь жесткой, как в вышеупомянутых случаях. Тем не менее губернатор Скарятин не доверял подобному спокойствию. После нескольких случаев сопротивления зимой 1878/79 года он приказал в феврале 1879 года всем исправникам внимательно следить за местными татарами и держать его в курсе событий на местах. Как оказалось, докладывать было практически нечего. Из разных уездов поступали полицейские рапорты, и все они сводились к одному и тому же выводу: в деревнях нет никаких волнений и не происходит ничего подозрительного[1012]. Приведем лишь один пример: полиция на границе Царевококшайского и Казанского уездов определяла местные татарские общины как «совершенно спокойные» и писала, что «никакого враждебного с их стороны действия незаметно»[1013]. Такое относительное спокойствие нельзя объяснить недостатком информации: поскольку муллы и купцы регулярно путешествовали по губернии, местные жители были полностью осведомлены о беспорядках в других местах. Так называемые «каштаны» – термин, используемый для обозначения людей, распространяющих слухи, – также были активны на местном уровне и устраивали небольшие собрания в частных домах[1014]. Несмотря на «недовольство» предполагаемыми планами властей установить церковные колокола, сельские сходы не созывались и деньги на петиции тоже не собирались. Слухи о том, что власти собираются переселять целые семьи, так же не вызвали никаких явных недовольств. В августе 1879 года местная полиция в своих отчетах Скарятину докладывала, что, хотя подобные слухи в нескольких татарских и русских деревнях существуют, никаких признаков неповиновения не наблюдается[1015].

***

Хотя недовольство и сопротивление были реальностью в Поволжье в 1870–1880‐х годах, их масштабы не стоит преувеличивать. В сознании царских чиновников они часто оказывались гораздо значительнее, чем были на самом деле. Кроме того, напряженность не означала насилие. Сопротивление власти часто принимало форму отказа, за которым следовали длительные усилия по убеждению. Насилие имело место, но оно редко было доминирующей стратегией.

Местное сопротивление было обусловлено социально-экономическими условиями, культурными страхами и меняющимися формами управления. В рамках тотальной модернизации и стандартизации имперский центр стремился усилить контроль над сельской местностью. И землевладельцы, и государственная администрация все больше стремились к тому, чтобы государственные чиновники контролировали и утверждали все земельные сделки. Если в Крыму чиновники выполняли эту роль на протяжении десятилетий и даже столетий, то в поволжских губерниях они делали это гораздо менее систематически. Те же реформы, которые привели к эмансипации, самоуправлению, большей подотчетности и участию в жизни общества в малых городах и сельской местности России, повлекли за собой беспрецедентную степень проникновения на уровень села.

Причины, по которым такое взаимодействие могло перерасти в насилие, часто были социально-экономическими, а иногда и культурными: хотя борьба по религиозным вопросам во многом способствовала созданию атмосферы недоверия, многие случаи сопротивления были вызваны требованиями полиции и землемеров из‐за нехватки земли и тяжелых экономических условий. Среди волжских татар царила крайняя бедность, и во многих случаях доступ к земле был не чем иным, как вопросом жизни и смерти. Такая бедность была характерна и для русского крестьянства, но более зажиточные русские крестьяне могли в какой-то степени оказать помощь беднякам. Татарские общины, напротив, все больше зависели от помощи из местного бюджета, которая принимала форму ссуд на продовольствие и семена. Поэтому случаи сопротивления не обязательно означали неприятие государства и его институтов; политизированные дела об оскверненных иконах также не являются свидетельством глубоко укоренившейся межрелигиозной вражды. Татарские крестьяне часто взаимодействовали со своими русскими и чувашскими соседями, а также с местными государственными институтами. Локальные беспорядки и нападения могли быть связаны с культурными различиями (и страхом перед репрессиями), но часто они были скорее вызваны экономическими потребностями, растущей социальной дифференциацией внутри общин и все более навязчивым государственным вмешательством. Жизнь сельчан становилась все более сложной и непредсказуемой по мере того, как множились их связи с институтами и людьми на сельском, губернском, а иногда и центральном уровне: государство не только представляло угрозу, но и предлагало помощь или играло роль нейтрального арбитра; точно так же влиятельные члены общины (не в последнюю очередь купцы в Казани) могли выступать посредниками в религиозных и культурных вопросах, но одновременно и подвергаться нападкам и испытывать недоверие как представители растущего предпринимательского класса богатых землевладельцев. Пореформенная деревня формировалась под воздействием многочисленных пересекающихся коммуникационных каналов, и ее жители без колебаний использовали их все. Центральные власти, как предполагает Мейер, возможно, прилагали мало усилий для коммуникации с протестующими[1016]. Однако судебные органы, местная администрация и полиция держали каналы связи открытыми и пытались найти прагматичные решения там, где это было возможно.

Тем не менее в некоторых случаях империя наносила удар в полную силу. По крайней мере, она пыталась это сделать, пока судебная власть снова не ставила ее на место. Об этом повествует заключительная глава.

Глава VII

БОРЬБА С БЕСПОРЯДКАМИ

Преступление и наказание в «кризисные» 1878–1879 годы

То, что многие исследователи рассматривают конец 1870‐х годов как период кризиса и восстаний, вполне объяснимо, учитывая частоту и интенсивность протестов, бунтов и прошений против целого ряда политических решений. Современники из числа консерваторов были глубоко обеспокоены возможностью «мятежа мусульманского населения» и утверждали, что в итоге только решительные действия губернатора Скарятина помогли его избежать[1017]. Советские авторы, в свою очередь, рассматривали местные волнения как часть более широкого «массового и революционного движения», в значительной степени направляемого бывшими государственными крестьянами на обширных территориях Европейской России и ориентированного против «феодально-крепостных пережитков, сохранившихся после реформы»[1018]. Те, кто занимался Поволжьем, объясняли беспорядки не только в терминах эксплуатации, но и как результат подъема пантюркизма среди образованных татар, которые якобы пытались мобилизовать массы в поддержку своих собратьев-мусульман во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов[1019]. Было принято интерпретировать волнения как свидетельство извечной борьбы между татарами и их империалистическими угнетателями и, более того, как поворотный момент, когда многолетняя недоверчивость наконец-то переросла в жестокое сопротивление. Некоторые заходили слишком далеко, утверждая, что «для второй половины XIX века это движение является самым выдающимся и чрезвычайно характерным»[1020]. Более современная литература также уделяет внимание этому периоду. Однако, хотя Мейер, как и многие советские историки, рассматривает их как часть продолжительного цикла мусульманского протеста, он объясняет их с точки зрения местного сопротивления против государственной унификации и этнорелигиозной интеграции[1021].

В данной главе предлагается иной взгляд на эту несколько одностороннюю интерпретацию. Продолжая тему мусульманского сопротивления и сосредоточившись на татарских крестьянских бунтах, произошедших в нескольких деревнях Казанской губернии зимой 1878/79 года, она демонстрирует, что действительно были моменты, когда отношения между государством и обществом были глубоко антагонистичными: мусульманские жители деревень яростно сопротивлялись указаниям сверху, что заставило власти прибегнуть к грубой силе, а не к переговорам, чтобы подавить местный протест. Но это лишь половина истории. Даже в такие периоды противостояния население продолжало пользоваться государственными институтами для отстаивания своих прав, а новая судебная власть пыталась обуздать местную полицию и администрацию. Поскольку казанские юристы в чем-то преуспели, а в чем-то потерпели неудачу, эта глава подчеркивает как новые возможности, так и проблемы, порожденные пореформенным правопорядком. Система с самого начала была повреждена конфликтом между новым поколением высоконравственных юристов, которые претендовали на беспристрастность в своих решениях, и «управленцев, подчинявшихся исполнительной власти»[1022]. Это столкновение нашло свое выражение в гибридной правовой системе, состоящей из непоследовательно реформированных институтов.

В этой главе рассматриваются три идущие друг за другом, но очень разные попытки имперских властей восстановить правопорядок: во-первых, жестокое подавление татарских волнений казанским губернатором; во-вторых, суд над некоторыми предполагаемыми зачинщиками беспорядков; в-третьих, суд над самим губернатором, который был привлечен к ответственности несколькими крестьянами за применение к ним чрезмерного насилия. Эта цепь событий отражает ряд связанных между собой тенденций в позднеимперской России. Она документирует как изменения, так и преемственность в принципах и процессуальных нормах, регулирующих правовые отношения, еще раз подчеркивая одну из ключевых тем этой книги – равенство перед законом. Кроме того, причины беспорядков отражают напряженность пореформенного периода: явное стремление к рационализации и модернизации в некоторых аспектах управления в сочетании с хронической нехваткой кадров в местной бюрократии и административной небрежностью, и все это в своеобразном геополитическом контексте, который определял представления и поведение местных акторов.

Сосредоточившись на ряде судебных расследований и процессов с участием татар-мусульман, глава также демонстрирует изменение положения и влияния нерусского населения. Ограничения и запреты, введенные с конца 1870‐х годов, не смогли ограничить возможность татар и многих других народов принимать участие в жизни общества и пользоваться равенством перед законом. Кроме того, татары больше использовали государственные институты не только для решения местных споров, но и для отстаивания своих прав по отношению к самому государству. Простые люди, включая этнические и религиозные меньшинства, могли обращаться в различные инстанции новой судебной системы и добиваться того, чтобы любой государственный чиновник предстал перед судом, даже если чиновник занимал высокий пост, вплоть до губернатора. Сложившаяся правовая система сильно отличалась от николаевской, пусть даже усиливающаяся правовая интеграция так и не установила принципиально новых отношений между государственной властью и нерусским населением.

Татарские бунты 1878–1879 годов – обычно упоминаемые в источниках того времени как «беспорядки» или «волнения» – до сих пор почти полностью игнорировались западными историками[1023]. Джераси рассматривает эти события как иллюстрацию сложных отношений между русскими и татарами в позднеимперский период, Уэйн Даулер говорит о влиянии беспорядков на образовательную политику в отношении татар, а Мейер касается этих событий как части более широкого цикла мусульманских протестов против имперского государства[1024].

Советские ученые более подробно анализировали эти волнения. Во-первых, татарский историк Газис Губайдуллин в небольшом материале, появившемся в «Вестнике научного общества татароведения», журнале, издававшемся в Казани с 1925 по 1930 год, изучил жалобу, поданную татарскими крестьянами в Министерство внутренних дел на губернатора Скарятина, который нанес серьезные оскорбления и телесные повреждения местным жителям при подавлении бунтов[1025]. Другой исследователь, Николай Фирсов, изложил историю самих беспорядков, опираясь на доклады губернатора в Сенат[1026]. Наиболее полный на сегодняшний день анализ был опубликован вскоре после этого Евгением Чернышевым, который не только принял во внимание отчеты Скарятина, но и впервые проанализировал судебный процесс над предполагаемыми зачинщиками беспорядков[1027]. Однако он сослался лишь на несколько отдельных документов и полностью проигнорировал заключительный, но крайне важный этап дела – суд над губернатором. Кроме того, все эти публикации использовали одну и ту же марксистскую интерпретацию, в которой они рассматривали события как крестьянское сопротивление против эксплуататорских классов, а именно администрации, местной татарской буржуазии и мулл. Эта линия аргументации также легла в основу советской публикации источников, позволяющих проследить секретную переписку между казанским губернатором, местной полицией и Министерством внутренних дел[1028]. Судебная система была вскользь затронута Чернышевым и, позднее, другими историками – все они критиковали ее как инструмент господства эксплуататорских классов, способствовавший «игнорированию национальных интересов» татар[1029]. В более поздней докторской диссертации Загидуллина, содержащей немало сведений о татарских протестах, многие из перечисленных выше аргументов повторяются[1030].

В этой главе, хотя и затрагиваются причины беспорядков, основное внимание уделяется реакции на эти волнения и их последствиям для развития правовых норм и процедур, а также изменениям положения и возможностей этнорелигиозных меньшинств. Анализ основывается на воспоминаниях, докладе и переписке казанского губернатора, архивных материалах из Казани (дела губернатора, документы прокуратуры и окружного суда) и Санкт-Петербурга (протоколы Сената, Комитета министров и ревизий поволжской администрации), а также на большом количестве публикаций в местных и общероссийских газетах.

ПРАВЛЕНИЕ СКАРЯТИНА И БЕСПОРЯДКИ 1878 ГОДА

Выходец из дворянского рода Скарятиных Николай Яковлевич Скарятин родился в 1821 году в Москве и вырос в родовом имении в Орловской губернии[1031]. Его отец Яков Федорович Скарятин, будучи членом гвардии – элитного военного подразделения, которому была доверена безопасность императорской семьи, – участвовал в убийстве императора Павла I в 1801 году, а затем сражался против наполеоновских войск в битве под Аустерлицем (1805)[1032]. Он был состоятельным помещиком, чьи земельные владения в Орловской и Курской губерниях составляли более 21 000 гектаров и содержали более 3000 крепостных крестьян и дворовых душ[1033]. Все его сыновья служили в армии или при императорском дворе. Николай, самый младший из них, в декабре 1840 года был зачислен в состав лейб-гвардии в Санкт-Петербурге, где в течение двух лет проходил военную подготовку, а затем еще два года служил[1034]. После смерти отца он унаследовал 931 крепостного и неопределенное количество земельных угодий[1035]. И хотя Николай участвовал в Крымской войне, где получил серебряную медаль за оборону Севастополя, после окончания военного образования он продолжил карьеру на гражданской службе[1036]. В Курской губернии он несколько лет служил предводителем дворянства, а затем возглавил губернский комитет по подготовке освобождения крепостных крестьян в 1861 году[1037]. К моменту назначения осенью 1866 года казанским губернатором он уже получил чин действительного статского советника (четвертый класс в имперской служебной иерархии)[1038]. К 1880 году, став тайным советником (третий класс), владел 11 400 десятинами земли (чуть менее 12 500 гектаров) в Орловской, Курской и Смоленской губерниях[1039].

Получив дворянское и военное образование, Николай Скарятин придавал большое значение дисциплине и порядку. Личный опыт службы в армии, возможно, укрепил его уверенность в этих принципах. Например, будучи еще девятнадцатилетним юнкером, он однажды был вынужден провести двенадцать дней в конюшне в середине зимы из‐за того, что публично носил неподобающую форму[1040]. Неудивительно, что «такого образцового порядка, как при Скарятине, город [Казань] не знал никогда»[1041]. Сравнение состояния полиции в Казани и Уфе в начале 1880‐х годов, проведенное сенатором Ковалевским, показало, что если уфимская полиция отличалась «бездеятельностью и небрежным исполнением своих обязанностей», то казанская – «отличалась исполнительностью»; по мнению сенатора, это произошло главным образом потому, что Скарятин «лично действительно обращал внимание на служебную деятельность полицейских чинов и строго взыскивал с них за все упущения»[1042]. В то же время губернатор с подозрением относился к любым посягательствам на полномочия полиции.

Будучи высокопоставленным потомственным дворянином, он настаивал на соблюдении установленной иерархии. Он был известен привычкой вызывать в свой кабинет низших чиновников, чтобы отчитать их или преподать им урок[1043]. Скарятин презирал новое поколение юристов, настаивавших на большем равенстве, которое выражалось, в частности, в ношении более скромной одежды. Многие современники отмечали не только отношение губернатора к установленной иерархии, но и его вздорный характер. Во время посещения военного госпиталя он однажды выхватил из рук сестры милосердия мокрый мешок и швырнул его ей в лицо, осыпая ее «площадными выражениями» и угрожая ее высечь[1044]. В другой раз губернатор громко обрушился со всевозможными оскорблениями на муллу, который проигнорировал его указание ввести обучение на русском языке в татарских школах[1045]. Размышляя об этом, местный академик и богослов Евфимий Малов записал в своем дневнике 30 января 1873 года, что «по всеобщей молве казанской, нигде нет такого похабника губернатора, как казанский Скарятин»[1046]. В 1880 году «неудержимая горячность» губернатора, как выразился автор его некролога, снова попала в заголовки газет, когда он на глазах у публики ударил директора казанского театра за то, что тот поставил неутвержденный заранее спектакль[1047]. По мнению некоторых авторов, «население безропотно выносило его проказы», поскольку за четырнадцать лет его правления стало напоминать «старого крепостного, привыкшего к субботнему возмездию»[1048].

Скарятин не приветствовал новую правовую систему. Местные юристы называли его «ярым врагом новых уставов и человеком, не признающим закон»[1049]. Он был известен как человек, постоянно устанавливающий свои собственные правила, и подчиненные Скарятина его побаивались[1050]. Однако его жесткость и стремление довести дело до конца, не обращая особого внимания на существующие законы, были также поводом для восхищения со стороны русских консерваторов. Как утверждал «Русский вестник», Скарятин «высоко держал знамя правительственной власти <…> умеряя заносчивость новых учреждений», когда чересчур либеральный новый порядок достиг Казани[1051].

Как я уже отмечал в третьей главе, губернатор выразил свое неприятие нового порядка Кони, первому прокурору Казанского окружного суда. Кони утверждал, что со временем губернатор привык сотрудничать с новыми судами и «в значительной степени ограничил свои самовластные привычки»[1052]. Губернатор стал внимательно следить за ходом уголовных процессов и даже за свой счет установил в гражданском отделении суда кресла и покрыл пол тканью[1053]. Однако ревизия работы административных органов Казани в начале 1880‐х годов пришла к выводу, что Скарятин упорно игнорирует жалобы на полицию, подаваемые простыми людьми или прокуратурой окружного суда[1054]. Проблема заключалась в том, что «заявления, жалобы и донесения о медленности, нерадении и неправильных действиях чинов полиции <…> рассматриваются и разрешаются в Канцелярии Губернатора, причем только некоторые из них передаются по принадлежности в Губернское Правление»[1055]. Иными словами, губернатор последовательно присваивал себе полномочия, принадлежащие губернскому правлению. То, что Скарятин пользовался бóльшим количеством полномочий, чем официально имел, проявлялось и в других вопросах. Формально к 1860‐м годам губернаторы отвечали лишь за полицию и безопасность, поскольку большинство других своих функций они утратили. Действительно, к началу 1880‐х годов, за исключением дел против чиновников, влияние губернаторов на административные и судебные дела было оценено как «незначительно<е>»[1056]. Тем не менее в той же ревизии было установлено, что Скарятин считал «подсудным себе дела всех административных учреждений в губернии, а потому приним<ал> к своему рассмотрению прошения и жалобы самого разнообразного содержания»[1057]. События 1878 года подчеркивают, что Скарятин не нуждался в судах для осуществления правосудия.

Как же начались волнения? В январе 1878 года Казанское губернское по крестьянским делам присутствие опубликовало небрежно составленную брошюру с инструкциями для деревень. Помимо многих других обязательств, в брошюре содержались правила строительства колокольных башен и других средств противопожарной безопасности, а также инструкции по преподаванию Закона Божьего в школах (статья 43) и сбору денег на содержание церквей (статья 47). Эти инструкции были разосланы во все волостные правления Казанской губернии для распространения среди сельских старост летом 1878 года. В районах, населенных преимущественно татарами, старосты не решались их обнародовать, опасаясь, что эти указания могут быть истолкованы как шаги по насильственному обращению в христианство. Эти опасения имели смысл в контексте, описанном в предыдущей главе: новая волна вероотступничества среди волжских татар, подавленная местными и центральными властями, а затем повышенная степень недоверия к татарам во время Русско-турецкой войны. Судебные протоколы и отчет губернатора о событиях показывают, что беспорядки следует рассматривать на фоне этой борьбы за веру и против обращения[1058]. Так, на суде над предполагаемыми зачинщиками беспорядков адвокат защиты в своей речи подчеркнул недавнюю историю крещения татар без их ведома[1059].

Существует мало доказательств того, что новые правила действительно были направлены на обращение мусульман. Однако они отражают противоречивый характер имперского правления во второй половине XIX века. Настойчивость в принятии новых правил пожарной безопасности была одним из многих способов, с помощью которых администрация стремилась рационализировать и модернизировать сельскую жизнь. Губернатор Скарятин был одержим идеей пожарной безопасности[1060]. Его озабоченность была вполне объяснима, поскольку пожар был одним из самых распространенных и разрушительных явлений в сельской России[1061]. В 1878 году Скарятин в своем ежегодном отчете сообщил в Петербург, что в Казанской губернии произошло 796 пожаров (750 из них в сельской местности), в результате которых сгорели тысячи зданий[1062]. Для предотвращения распространения пожаров он ввел правила, включая минимальные расстояния между зданиями, правила посадки берез, требование иметь наготове противопожарные средства и круглосуточно нести караульную службу[1063]. И сельское население, и полиция, которая должна была следить за соблюдением этих правил, воспринимали его усилия как «слишком обременительные»[1064].

Таким образом, эти инструкции не свидетельствуют о репрессивном отношении к меньшинствам, а лишь отражают некоторые из основных забот Скарятина. Что касается религиозных требований, то отсутствие различий между религиозными группами может быть истолковано как часть современного, в основном недискриминационного подхода к имперским подданным. Тем не менее существуют и другие возможные интерпретации. Не исключено, что отсутствие дифференциации было вызвано просто ограниченностью ресурсов и невнимательностью. В 1881 году сенатор Ковалевский отметил нехватку персонала в Казанском губернском по крестьянским делам присутствии, пожаловавшись, что рядовые члены присутствия имеют и другие административные функции и часто проживают не по месту службы: «В уездном по крестьянским делам присутствии большею частью никого, кроме наемных писцов, нельзя застать»[1065]. Он даже пришел к выводу, что это ведомство, сформированное из людей, у которых слишком много других обязанностей, должно быть упразднено в ближайшие несколько лет[1066]. Другими словами, отсутствие специальных положений для татарского населения вполне могло быть результатом административной оплошности.

Школьный инспектор В. В. Радлов и его начальник П. Д. Шестаков называли корнем этой проблемы неосторожность администрации; работники администрации позабыли «о том, что в этой губернии до полумиллиона татар магометан и что <…> инструкция <…> в некоторых пунктах совершенно неприменима к многочисленному магометанскому населению»[1067]. В ноябре 1878 года власти признали свой «промах», объяснив, что статья 43 (и некоторые другие) не относится к татарским общинам и что церкви, упомянутые в статье 47, следует в данном случае считать мечетями[1068]. Но было уже поздно. Слух о том, что татар вскоре будут крестить под новыми колокольнями и что об этом говорится в предписаниях, тайно принятых сельскими старостами с целью получения вознаграждения, уже укоренился[1069].

В ответ некоторые деревни подали прошения в защиту своей веры. Мейер утверждает, что эти петиции свидетельствуют о растущей значимости исламского дискурса в татарских общинах[1070]. Однако объявление колокольных башен «неисламскими» тоже являлось риторическим приемом. Крестьяне сомневались в заверениях местных властей, что предписания не связаны с насильственным обращением в христианство, и поэтому в петициях использовали формулировки, подтверждавшие их доводы. В общинах, где употребление водки было распространено в повседневной деревенской жизни (о чем свидетельствуют косвенные доказательства многих судебных дел, приведенных в этой книге), неприятие определенных изменений или поведения как «неисламских» не обязательно основывалось на религиозных потребностях, а могло быть основано на практических соображениях.

В других деревнях принимались более радикальные меры. В связи со слухами об инструкциях, сельских старост и других местных чиновников избивали и смещали, громили административные здания и рвали официальные документы. Беспорядки, однако, были неравномерно рассредоточены по губернии. В Чистополе татарское население оказалось готово к переговорам: некоторые пытались разговаривать с исправником и подавали прошения в различные государственные учреждения (при содействии русского посредника Любимцева)[1071]. В Спасском и Казанском уездах, напротив, протесты переросли в насилие. Хотя полиции Спасска удалось убедить несколько деревень в том, что их мусульманской вере ничего не угрожает, восемь деревень этим объяснениям не вняли[1072]. Попытка властей прибегнуть к помощи исламского духовенства для усмирения крестьян оказалась тщетной: как и полицейские, и сельские старосты, муллы подвергались нападениям и гонениям[1073]. Они могли выступать в роли посредников лишь в некоторой степени; им не всегда доверяли больше, чем полиции, суду, волостным или земским чиновникам[1074].

Центром беспорядков стал Казанский уезд, где были подвергнуты побоям и полицейские стражники, и муллы, и сельские старосты[1075]. Наиболее массовое восстание произошло в деревне Мамся, примерно в 75 километрах к северо-востоку от Казани. Здесь местное население было особенно возмущено действиями волостного старшины Гизетуллы Галеева и писаря Ильи Завалишина, которые согласились принять и распространить предположительно антиисламские инструкции. 28 ноября 1878 года практически все татарское население волости собралось в Мамсе перед зданием администрации, а затем ворвалось внутрь. Они избили Завалишина до потери сознания и оставили его лежать на полу с проломленным черепом и несколькими сломанными ребрами. Полтора дня продолжались избиения Завалишина и других (в основном татарских) чиновников. Почти неделю Мамся оставалась вне контроля имперских властей: чиновников замещали, русских изгоняли, а на всех дорогах, ведущих в село, установили охрану, чтобы не допустить проникновения посторонних[1076].

4 декабря прибыл Скарятин. Губернатор попросил командующего Казанским военным округом предоставить ему войска. Позже он объяснял в рапорте в Петербург: «Я вынужден был прибегнуть к более крутым и резким мерам и отправился в означенные волости с батальоном военной команды, в 500 человек»[1077]. По его словам, войска не открывали огонь, а только использовались для устрашения татар, которых он обвинил в поднятии паники среди русского населения, свержении местных властей и намерении установить анархию. Отчет Скарятина в Санкт-Петербург, а также протокол последующего судебного заседания позволяют предположить, что эпизод закончился приездом губернатора и быстрым созывом собрания, на котором все прежние чиновники были восстановлены в должности[1078]. Только во втором, более подробном рапорте он признал: «[Я] был вынужден прибегнуть к употреблению розг, в особенности в Мамсинской волости»[1079].

Более поздние источники свидетельствуют, что Скарятин преподал татарам жестокий урок. Как позже опишет действия губернатора епископ Уфимский и Мензелинский, «[Скарятин] пошел в самую среду бунта», где «переполол десятка два буянов, по-старинному, по-русски, и успокоил весь край»[1080]. В действительности это цветистое описание означает следующее: созвав толпы людей из окрестных деревень и окружив их своими войсками, он заставил татар встать перед ним на колени в снег, стал ходить среди них, дергал одних за бороды, других бил палкой в грудь или по лицу[1081]. Восьмидесятилетний татарский солдат, которого спросили об этом событии два года спустя, особо отметил самовольность скарятинского наказания:

Имею несколько регалий и нашивки за беспорочную службу, и во всю мою долговременную службу не получил простого выговора или замечания, а здесь, уже на склоне дней моих, не пощадили ни заслуги мои, ни лет, ни седины мои…[1082]

В действительности Скарятин подверг сотни татар порке розгами[1083]. Эту версию событий подтвердил и сенатор Ковалевский, который позже писал в Петербург: «Так называемое, татарское волнение <…> приняло затем в Казанской губернии серьезный характер и окончилось телесным наказанием нескольких сот татар»[1084]. Расхаживая между стоящими на коленях или лежащими в снегу татарами, которых избивали розгами, губернатор, как сообщалось, кричал: «Вот вам Коран, вот вам Магомет, вот вам за непринятие [инструкции]!»[1085] Закончил он угрозой: «…и тот, кто осмелится подать на меня жалобу, не увидит света белого и будет расстрелян».

В качестве иллюстрации карательных действий Скарятина шестидесятивосьмилетний крестьянин Сайфутдинов рассказал, что Скарятин схватил его и еще одного татарина за бороды, стукнул их головами друг о друга, а затем нанес ему 150 ударов розгами[1086]. Житель соседней деревни, шестидесятипятилетний крестьянин Насыров утверждал, что Скарятин самовольно нанес ему по 60 ударов плетью с каждой стороны[1087]. В суде он позже описал ситуацию следующим образом:

…я сам разделся, рубаху свою закинул на голову и голым брюхом лег прямо на снег, но кто именно меня сек я не знаю, так как голову в то время завернул в то время рубахой, я также от боли не помню и того сколько именно дано мне было ударов; боль была сильная и тело с плеч до ног было в крови[1088].

По словам Насырова, Скарятин также кричал на него: «Я – ваш Магомет! Шкуру сдеру с Вас!»[1089]

Губернатор признал факт применения силы. При этом он был убежден, что поступил правильно, и писал Комитету министров в своем ежегодном отчете: «Резкий пример приведения в повиновение татар трех волостей Казанского уезда сильно подействовал на возникшие в Спасском уезде беспорядки и волнения татар в других уездах, и крестьяне вполне поняли всю нелепость распространенных между ними ложных слухов»[1090]. Когда позже его обвинили в неоправданном насилии, Скарятин утверждал, что действовал в рамках закона, ссылаясь на статью 542 губернского устава[1091]. Эта статья позволяла ему в определенных случаях прибегать к насильственным мерам: «В случае, если где-либо между поселянами или городскими обывателями возникли беспорядки и неповиновение законной власти, Губернаторы <…> принимают без малейшего упущения времени все нужные <…> по их усмотрению меры для прекращения сих беспорядков…»[1092] Возможно, губернатору также казалось, что его действия соответствуют духу смутных 1879–1880 годов, когда в некоторых частях империи были учреждены временные генерал-губернаторы, которые могли применять упрощенное судопроизводство для удержания ситуации под контролем[1093].

Так или иначе, не все приняли аргументацию Скарятина. К концу 1870‐х годов положениям, на которые ссылался губернатор, было уже более 40 лет[1094]. Хотя в них не упоминалось о каком-либо «чрезвычайном положении», которое бы наделяло полицию исключительными полномочиями, в них перечислялось несколько случаев, когда губернаторам разрешалось использовать «все нужные <…> по их усмотрению меры», включая использование вооруженных сил, для восстановления порядка: в частности, появление разбойничьих банд и беглецов, эпидемии и беспорядки. И все же эти полномочия были спорными и, как оказалось, даже не были широко известны в эпоху реформ. Поскольку в ходе реформ были созданы новые суды и другие институты, над которыми губернаторы не имели никакой власти, столичные консерваторы вскоре потребовали усиления позиций губернаторов[1095]. В 1866 году, в ответ на покушение на царя, министр внутренних дел, министр государственных имуществ и начальник жандармерии подали государю особую записку, в которой предупреждали, что правительство и население в целом стали рассматривать губернские администрации как «отсталые» учреждения[1096]. Перед лицом автономии судов губернаторы были поставлены в особенно трудное положение[1097]. В этой связи в записке содержался ряд предложений, направленных на расширение административных и судебных полномочий губернаторов.

Министр юстиции и министр финансов выступили с резкой критикой этих планов и обвинили консерваторов в желании вернуть воевод (региональных военных командиров) раннего периода. Последующие дискуссии показали озабоченность консерваторов тем, что губернаторы превратились из влиятельных глав регионов в мелких администраторов. Однако в этих спорах был и другой аспект. Когда для решения этого вопроса была создана специальная комиссия, выяснилось, что большинство предложений, выдвинутых в записке, не требовали изменения законодательства: права, которых они требовали, были неотъемлемой частью инструкции для губернаторов, принятой в 1837 году[1098]. Более того, дискуссия 1866 года показала, что права губернаторов не были хорошо известны или редко соблюдались. Принятый в июле 1866 года указ, который принял многие позиции, выраженные в записке, содержал лишь немного нововведений[1099]. В нем впервые был использован термин «чрезвычайные ситуации» как общая категория. С точки зрения правового содержания, однако, он просто подтверждал полномочия, предоставленные губернаторам в 1837 году.

О том, что новая судебная власть продолжала контролировать и ограничивать эти полномочия, свидетельствует отчет сенатора Ковалевского, написанный после его поездки в Поволжье в начале 1880‐х годов:

Будучи только исполнителями и, так сказать, оберегателями законов, губернаторы не вправе ни делать новых постановлений, ни отступать от существующих, ни учреждать налогов, ни изменять судебных приговоров. <…> Как блюстители порядка <…> губернаторы сами ни в каком случае не могут быть судьями[1100].

Именно в таком свете рассматривалось и оценивалось отношение Скарятина к татарским бунтам. Полномочия, предусмотренные для чрезвычайных ситуаций, могли юридически позволить ему подавить беспорядки, но эти полномочия продолжали оставаться спорными и, в глазах новых юристов, не означали, что он мог действовать по своему усмотрению. Как мы увидим, существовали определенные границы для допустимых насильственных мер.

Массовая порка розгами была лишь первой попыткой навести порядок. Вторая попытка была предпринята Скарятиным, когда он приказал арестовать девять подозреваемых и 5 декабря попросил следователя Казанского окружного суда начать расследование[1101].

СУДЕБНЫЕ ПРОЦЕССЫ И ПРАВОСУДИЕ В ЗАЛЕ СУДА

Суд над девятью татарскими крестьянами проходил с 22 по 24 марта 1879 года в Казанской судебной палате. Как и другие дела о «сопротивлении властям», этот процесс рассматривался не судом присяжных, а сословными представителями. Кратко расскажем о его итогах: трое обвиняемых были приговорены к четырем годам каторжных работ с последующей бессрочной ссылкой в Сибирь; четверо – к бессрочной сибирской ссылке в «места не столь отдаленные»; двое должны были провести от полутора до трех с половиной лет в арестантских ротах с последующим полицейским надзором[1102]. Чернышев посчитал эти чрезвычайно жесткие, с его точки зрения, приговоры подтверждением того, что окружные суды служили только интересам администрации[1103].

Однако в данном случае все не так однозначно. Приговоры не были особенно суровыми. Как я уже отмечал, согласно Уложению о наказаниях 1845 года, более тридцати видов преступных деяний, включая бродяжничество и мелкие преступления, могли привести к ссылке в Сибирь. Еще интереснее то, что прокурор палаты решил не судить татар за «возмущение» – преступление, которое обычно наказывалось еще более сурово. Хотя в ходе первоначального расследования было выдвинуто обвинение в возмущении (именно по этой причине дело рассматривалось в палате, а не в окружном суде), оно было снято еще до того, как крестьяне предстали перед судом. Вместо этого татары были обвинены в более мелком уголовном преступлении: пытке местного чиновника. На момент судебного разбирательства потерпевший писарь Завалишин вследствие жестоких избиений страдал от частичного паралича лица, нарушения подвижности и повреждения мозга.

Можно предположить, что решение рассматривать это дело как рядовое преступление было хорошо продуманным. Признание факта жестокого подавления восстания губернатором должно было переключить внимание суда с преступников на самого губернатора, чьи карательные меры были весьма неоднозначными. Тем не менее несколько обстоятельств делают такой расчет маловероятным. Во-первых, всего за год до этого в знаменитом процессе Веры Засулич следствие помогло превратить власти из пострадавшей стороны в главного злодея[1104]. Зачем представителям государства вновь прибегать к этой стратегии? Во-вторых, мало что говорит о том, что Скарятин имел большое влияние среди авторитетных казанских юристов. Следователь, предложивший обвинить крестьян в «возмущении» (бунте), действительно был вызван в Мамсю 5 декабря самим Скарятиным. Однако оказать давление на окружной суд губернатору было довольно сложно, если не сказать, что совсем невозможно. Новый суд не считал себя подвластным губернатору. Анализируя работу Скарятина в 1880 году, сенатор Ковалевский пришел к выводу, что в целом сотрудничество между губернатором и судом было ограниченным «ввиду натянутых отношений, установившихся между ним и бывшей прокуратурой Казанской судебной палаты»[1105].

Эти напряженные отношения проявились и в ходе рассмотрения данного дела. Вопреки воле губернатора, который хотел, чтобы было осуждено как можно больше людей, прокуратура решила снять обвинение в возмущении еще до начала судебного процесса. Как я объясню ниже, это решение не только помогло смягчить приговоры, но и сократило число людей, которым вообще могли быть предъявлены обвинения. По мнению помощника прокурора Л. И. Карповича, оно было юридически обоснованным. Он ссылается на статью 269 Уложения, которая определяет условия, при которых бунтарская деятельность является наказуемым преступлением: «…участники в преступном противодействии властям <…> если они разойдутся и оставят свои намерения без принятия таковых [необыкновенных] мер <…> то не подвергнутся никакому наказанию»[1106]. Далее Карпович объясняет, что к моменту прибытия губернатора большинство крестьян уже вернулись в свои села. Именно Скарятин вызвал их обратно на место преступления, чтобы применить телесные наказания. Таким образом, Карпович заключает: «…следует признать, что прервали беспорядки сами, без принятия против них чрезвычайных мер». И дальше: «Точно также означенного выше вывода не может изменить и то обстоятельство, что последствием происходивших в Мамсинской волости волнений и беспорядков был призыв на место военной силы, ибо, во-первых, ничто не доказано, чтобы беспорядки эти прекратились под влиянием этой меры…»[1107] Другими словами, с юридической точки зрения крестьян можно было судить за нанесение увечий, но нельзя было судить за бунт.

Эта оценка имела важные последствия, поскольку в результате сократилось число потенциальных преступников. Первоначально судебный следователь обвинил в «возмущении» девятнадцать татарских крестьян, однако в результате только девять из них предстали перед судом. В то время как они обвинялись не только в «возмущении», но и в уголовных преступлениях, остальные десять крестьян обвинялись в мелких проступках, таких как оскорбление и толкание чиновников, что не подпадало под юрисдикцию Казанской судебной палаты и окружного суда. Поэтому, когда обвинение в «возмущении» было снято, суд по понятным причинам отменил запретительные приказы в отношении десяти крестьян и передал их дела мировым судьям[1108]. И это решение было логичным. В то же время это был явный выпад в сторону губернатора, который самовольно и без всяких колебаний подверг сотни людей порке.

Однако в этом процессе был и неоднозначный элемент: сам приговор. Как я уже отмечал, одним из достижений судебной реформы стало то, что обвинение теперь вынуждено было представлять доказательства по каждому отдельному обвинению. Защита попыталась извлечь из этого выгоду, поскольку адвокаты девяти крестьян заявили о неубедительности доказательств:

Все показания свидетелей главным образом вертятся на том, что тот или другой свидетель видел кого-либо из обвиняемых то впереди толпы, ворвавшейся в волостное правление, то кричавшим, то тащившим писаря [Завалишина] из правления на двор, но ведь все эти действующие лица могли все-таки и не участвовать в нанесении самих побоев или же могли нанести побои, вовсе не относящиеся к числу тяжких повреждений[1109].

Тем не менее эти весьма обоснованные возражения против осуждения конкретного лица не помешали судебной палате вынести обвинительный приговор.

Это решение, как зеркало, отразило некоторые из сохранявшихся неопределенностей правового порядка империи. Судебные палаты были укомплектованы теми же формалистичными юристами, которые работали в окружных судах. Однако приговоры выносились сословными представителями: губернскими и уездными предводителями дворянства, городскими главами и волостными старшинами[1110]. Эти люди находились ближе к администрации, чем обычные присяжные (даже если старшины занимали промежуточное положение), что, возможно, влияло на исход судебного процесса. Если случайно выбранные присяжные и могли последовать аргументам защиты и оправдать обвиняемого (вспомним, что процент оправдательных приговоров в уголовных процессах в Казани в то время был высоким), то местные чиновники с меньшей вероятностью отнеслись бы снисходительно к тому, кто покалечил другого чиновника. Вместо того чтобы быть примером произвола, приговор, таким образом, отражал неравномерность реформированной системы империи, в которой сословные механизмы определения справедливости сосуществовали с универсалистскими современными судами. В любом случае, хотя этот приговор и был суров в отношении нескольких бедняг из числа татар, он не был последним в череде судебных процессов, связанных с бунтами.

То, что десять крестьян, первоначально обвиненных в «возмущении», были переданы мировому судье, уже являлось оскорблением для губернатора. Однако последующие события оказались еще более серьезным и личным вызовом для Скарятина.

ЖАЛОБЫ, РЕВИЗИЯ, ПОЗОР: ПАДЕНИЕ НИКОЛАЯ СКАРЯТИНА

Вскоре после массовой порки розгами в Правительствующий сенат и Министерство внутренних дел стали поступать жалобы от татарского населения на действия Скарятина[1111]. Заявители писали, что всегда были послушными царскими поданными и, хоть и готовы выполнять свои обязательства, но не могут мириться с произволом, насилием и оскорблением своих религиозных чувств.

В июле 1879 года Правительствующий сенат поручил Министерству внутренних дел провести расследование, в результате которого в пострадавшие села был направлен полицейский высокого ранга по фамилии Коссаговский[1112]. Он пришел к выводу, что «чрезвычайные меры», использованные для подавления бунта, были оправданны. Однако Коссаговский ограничил свое расследование расспросами местных чиновников и тех, кто пострадал от оскорблений или увечий во время бунта. Убедить Сенат ему не удалось, и 26 марта 1880 года тот постановил, что обвинения против Скарятина настолько серьезны, что губернатор должен предстать перед судом по статье 345 Уложения о наказаниях (ответственность за превышение полномочий). Признав, что принятые в 1837 году предписания дали Скарятину право применить исключительные меры, суд ввел важное различие, утверждая, что пресечение волнений должно рассматриваться отдельно от насилия, совершенного губернатором как личностью (личная расправа), и от его «особой жестокости при применении экзекуции»[1113]. На данные действия права, предоставленные в 1837 году (и подтвержденные в 1866 году), не распространялись, и они были наказуемыми правонарушениями.

Полученные Коссаговским данные мало чем помогли по второму пункту расследования. Он не поговорил ни с пострадавшими татарами, ни с военными. Более того, как отмечал Сенат, хотя губернатор и отрицал обоснованность обвинений татар против него, он не предложил никаких доказательств в свою защиту[1114]. В ноябре 1880 года Сенат официально обратился в Казанский окружной суд с просьбой начать уголовное расследование.

К моменту начала расследования Николай Скарятин уже не был губернатором Казани. 3 ноября 1880 года он был освобожден от должности императорским указом[1115]. Причины его увольнения не указаны ни в одном из документов, но связь с подавлением им беспорядков и последующим уголовным делом казалась местным жителям очевидной: «…казанцы поговаривают, что эта [Скарятина] отставка вызвана [тем, как он расправился с протестующими татарами]»[1116].

Также вероятно, что отставке Скарятина поспособствовал либеральный сенатор Михаил Ковалевский, приехавший в Казань осенью 1880 года для инспекции местного управления. Ковалевский был типичным представителем нового поколения российских юристов: в 1849 году он окончил курс обучения в Императорском училище правоведения в Санкт-Петербурге, а в возрасте 41 года был назначен сенатором[1117]. Характеризуя Скарятина как «энергичного и сильного», он критиковал его привычку пренебрегать законом[1118]. В ходе ревизии были обнаружены кипы секретной корреспонденции, поскольку Скарятин обязал своих становых приставов доставлять ему со всей губернии отчеты о деятельности и слухах, имеющих «более или менее политический характер»[1119]. Ковалевский также обнаружил, что Скарятин в обход суда отдавал приказы о наказании татарского населения за якобы совершенные преступления уже после беспорядков. Хотя эти распоряжения отражали стремление Скарятина подтвердить свою власть, они не имели под собой никакой юридической основы: либо действия татар не являлись юридически определяемыми преступлениями, либо губернатор не предоставил никаких доказательств своих обвинений. Например, 5 ноября Ковалевский обратился в Министерство внутренних дел с просьбой приостановить высылку казанского купца Шамсутдина Сагадеева, которого Скарятин арестовал за распространение «ложных слухов» во время беспорядков и подстрекательство к отправке прошений в Санкт-Петербург[1120]. Ковалевский отмечал, что в подаче прошений нет ничего противозаконного, и настаивал на том, что обвинения губернатора «не подтверждаются никакими фактическими данными»[1121]. Полицейский рапорт на Сагадеева, который Скарятин использовал для получения разрешения Министерства внутренних дел на арест купца, выделялся лишь своей «полнейшей голословностью»[1122]. Министерство предписало казанской администрации освободить заключенного в течение двух недель[1123].

В еще одном случае Скарятин своим указом отправил в ссылку трех татар за их предполагаемое участие в беспорядках, несмотря на то что они жили в одном из сел Чебоксарского уезда, который события 1878 года практически не затронули. В течение всего 1880 года казанская администрация отклоняла ходатайства родственников о возвращении этих трех крестьян в родные села. Через две недели после отставки Скарятина в администрации неожиданно заявили, что больше не возражают против возвращения этих татар из ссылки[1124]. Очевидно, что мнение бывшего губернатора сыграло ключевую роль в продлении их изгнания.

Ковалевский, конечно, знал об уголовном расследовании, которое Сенат начал против Скарятина. Епископ Никанор, один из больших почитателей губернатора, позже так описал столкновение между Ковалевским и Скарятиным: для него казанский губернатор был воплощением «отважного русского бойца-правителя», того, кто пошел в самое сердце битвы, «увидел и победил»[1125]. Сенатор, для сравнения, слепо верил в свою «идеальную, английскую, американскую, юридическую правду». Не стремясь укрепить авторитет российского государства среди татарского населения, Ковалевский отказывался видеть «правду историческую» о том, что величие России всегда основывалось на завоеваниях, силе и господстве над менее развитыми народами[1126].

Поскольку к осени 1880 года татарские общины еще не могли ознакомиться с результатами своих жалоб в Сенат, они также обратились к Ковалевскому и попросили его «назначить <…> должное расследование и затем подвергнуть Г. Скарятина законной ответственности»[1127]. Сенатор сообщил им, что расследование уже ведется. К концу декабря 1880 года судебный следователь Казанского окружного суда по особо важным делам собрал несколько сотен страниц со свидетельскими показаниями, в основном от татарских крестьян[1128]. По словам казанского корреспондента «Русского курьера», его отчет «вполне выяснил и восстановил, так сказать, ту печальную и едва ли не кровавую драму» декабря 1878 года[1129]. Татарское население не только приветствовало это долгожданное расследование, но и оказало ему максимальную поддержку: «При проезде следственных чинов в местах происшествия на каждых пяти верстах их встречали уполномоченные от татарских деревень и показывали им дорогу, провожали на заранее приготовленные самими татарами квартиры»[1130]. Некоторые из них, как писала либеральная газета «Голос», подходили к следователям со слезами на глазах, говоря, что «ждут уже два года и, наконец, дождались»[1131].

Тем не менее было совершенно неясно, как будут судить Скарятина. Из-за высокого положения бывшего губернатора дело рассматривалось Правительствующим сенатом в Санкт-Петербурге, а не в Казани. Кроме того, экс-губернатор пытался избежать судебного преследования, посылая прошения, которые замедляли судебный процесс. Одно из таких прошений даже дошло до императора 29 декабря 1882 года. За десять лет до этого, в январе 1871 года, Скарятин получил личную аудиенцию у Александра II после того, как его брат, Владимир Скарятин, был смертельно ранен во время царской охоты[1132]. Монарх даже умолял его, писал губернатор в своих мемуарах, не пытаться отомстить за брата[1133]. Однако, несмотря на эту историю, Скарятин не получил никаких милостей от нового царя Александра III. После того как министр юстиции зачитал прошение губернатора, он сообщил Сенату, что «его Императорскому Величеству <…> было [угодно] собственноручно начертать: „ходатайство отклонить, а решение дела в Сенате ускорить“»[1134].

В январе 1883 года обер-прокурор первого департамента Сената составил обвинительное заключение против бывшего губернатора и обвинил Скарятина в восьми преступлениях, большинство из которых касалось нанесения оскорблений и увечий татарским крестьянам[1135]. Заключение в основном опиралось на описания преступлений, приведенные в жалобах татар, и часто использовало те же формулировки (например, в нем говорилось, что губернатор схватил двух татар за бороды и стукнул их головами друг о друга)[1136]. На основании этих обвинений уголовный кассационный департамент Сената пришел к выводу, что некоторые действия бывшего губернатора следует квалифицировать как «тяжкие побои». Такое обвинение могло повлечь за собой частичное лишение прав и привилегий и наказывалось лишением свободы (статья 1533 Уложения о наказаниях). Ссылаясь на статьи 201 и 547 Устава уголовного судопроизводства, юристы Сената настаивали на том, что дело должно рассматриваться в суде присяжных[1137].

Это было высшим унижением для человека, который последние пятнадцать лет выступал против новой судебной системы и не уважал этих судей с улицы, как называла присяжных консервативная пресса. Сам Скарятин постоянно выражал свое презрение не только к новым юристам, но и к полномочиям, предоставленным бедным и необразованным сельским массам. Не случайно в начале 1870‐х годов именно он добился от Сената запрета земствам использовать свои средства для выдачи пособий присяжным заседателям из бедных крестьян, которые не могли позволить себе еду или кров во время судебных заседаний[1138].

Местная полиция сообщила Скарятину, что он больше не может покидать свой дом в деревне Паньково Смоленской губернии[1139]. Консервативная пресса была в ярости[1140]. Как смеет Сенат обращаться с человеком такого ранга и масштаба, как Скарятин, как с преступником и держать его под домашним арестом! Это было позорное обвинение. «Бывшего губернатора за преступление по должности будет судить улица», – сетовали консервативные «Московские ведомости»[1141]. Человеку, который когда-то был почти что самодержцем Казанской губернии, теперь пришлось иметь дело с тем, что издатель Михаил Катков назвал «лаем газетных собак»[1142]. В прессе развернулась настоящая битва. В то время как «Московские ведомости» в течение последующих недель прилагали все усилия, чтобы осудить решение Сената и подчеркнуть заслуги Скарятина, либеральная пресса настаивала на беспристрастности Сената и с удовлетворением ожидала предстоящего суда[1143].

Скарятин подал апелляцию на решение судить его судом присяжных, но 7 марта 1883 года Сенат отклонил его «частную жалобу» как необоснованную, дав пространное юридическое объяснение[1144]. В ответ либеральный «Московский телеграф» на своей первой странице восторженно провозгласил:

Скарятин был уволен от должности <…> Теперь наступает время расплаты. <…> Законность восторжествовала, и перед судом присяжных в непродолжительном времени предстанет подсудимый, обращавший предоставленную ему власть в орудие грубого разнузданного произвола и насилия[1145].

Приверженцам сильного государства ничего не оставалось делать, кроме как уповать на помощь свыше. Катков фактически открыто выражал надежду на вмешательство самого царя, когда осуждал решение о проведении суда присяжных:

Мы живем в Российской Империи, где господствует Верховная Власть, свободная и над всем возвышенная <…> [Она] имеет <…> возможность <…> пресечь всякую несправедливость, если захочет[1146].

Возможно, он не знал о том, что монарх уже отклонил прошение Скарятина. И все же в итоге при совершенно неожиданном повороте событий надежда Каткова оправдалась.

В небольшой заметке, помещенной в конце газеты, 13 июля 1883 года «Новое время» сообщило своим читателям (и другие газеты последовали его примеру в течение следующих нескольких дней), что в результате императорского манифеста, обнародованного 15 мая, уголовное дело против Скарятина прекращено[1147]. 15 мая состоялась коронация Александра III, и, как и в предыдущие годы, она сопровождалась амнистиями и помилованиями как подсудимых, так и осужденных преступников[1148]. Скарятин не был упомянут в этом манифесте как частное лицо. Его уголовное преступление (тяжкие побои) было просто одной из многих категорий преступлений, попавших под амнистию. В прессе не появилось никаких дискуссий или комментариев. Помилование было обычной юридической практикой (как в Российской империи, так и за ее пределами). И все же резкое и беззвучное завершение дела Скарятина поражает на фоне того шума, который его сопровождал в течение предыдущих четырех лет.

***

Бунты и их правовые последствия были обусловлены своеобразной смесью ограниченных административных ресурсов, эпизодической, но значительной модернизацией и международным контекстом, который заставлял (некоторых) государственных чиновников с подозрением или даже враждебностью относиться к мусульманам России. Что еще более важно, это дело подчеркивает степень изменения правовой системы, которая после 1860‐х годов стала делать акцент на ответственности и предоставлять массам новые правовые возможности. Когда «Московский телеграф» заявлял о победе законности, это, несомненно, означало, что новые принципы и процедуры одержали верх над сторонниками старого порядка. Соотнося этот процесс с другими делами против сотрудников правоохранительных органов, газета утверждала:

К длинному ряду судебных процессов о полицейских преступлениях последнего времени «скарятинское дело» примыкает как своего рода апофеоз, в котором <…> представляется ярко освещенная картина дикого произвола, которому нет объяснения и не может быть оправдания[1149].

Смысл этого утверждения был двояким. Во-первых, все еще оставалось много чиновников и полицейских, которые мало беспокоились о букве закона; а во-вторых, благодаря новым правовым принципам эти мелкие самодержцы больше не могли действовать по своему усмотрению (ни по отношению к крестьянам в целом, ни по отношению к внутренним «другим» империи).

Весной 1883 года, когда было объявлено о суде присяжных над Скарятиным, триумф нового порядка казался уже реальностью. Возможно, результаты реформы не всегда совпадали с желаниями властей, и это дело также иллюстрирует сосуществование различных правовых идей и институтов, которые продолжали приспосабливаться, усиливать или противоречить друг другу. Управленцы старой школы, такие как Скарятин, превыше всего ценили почтение и послушание властям. Внеправовые формы обеспечения порядка, при необходимости массовое избиение розгами мятежных инородцев, считались приемлемыми формами управления, если они служили конечной цели поддержания или восстановления порядка. Методы Скарятина, безусловно, были радикальными. В России конца XIX века было немного подобных случаев[1150]. Хотя розги в то время все еще использовались как форма наказания, они применялись только к тем, кто был официально осужден волостным судом, или к заключенным и ссыльным[1151]. Были и либеральные губернаторы. Например, губернатор соседней Уфы подвергся резкой критике со стороны епископа за приверженность к соблюдению бюрократических процедур, настойчивое требование работать по воскресеньям и отказ расправиться с восставшими татарами так же решительно, как это сделал Скарятин[1152]. Тем не менее Скарятин не был необычным главой губернии с точки зрения его ранга и карьеры, а постоянные похвалы, которые он получал от части прессы, церкви и высокопоставленных чиновников, показывают, что было немало и тех, кто одобрял его идеи и поступки.

В то же время такие люди, как Скарятин, сталкивались с многочисленными проблемами. Новые установки среди юристов, чьи решения должны были быть трезвым и логичным толкованием закона, были распространены не только среди независимых членов адвокатуры, то есть адвокатов и судей, но и среди прокуроров, формально единственных представителей судебной системы, которые все еще подчинялись исполнительной власти (Министерству юстиции). Это нашло отражение и в отказе прокуратуры выдвинуть обвинения против десяти татарских крестьян, что стало серьезным оскорблением для губернатора. С точки зрения казанского суда восставшие крестьяне были невиновны, если их личная причастность не могла быть доказана. Тот же дух проявляется и в отмене в результате ревизии Ковалевского некоторых административных постановлений Скарятина. И наконец, дух законности пронизывает решение Сената поддержать Скарятина в подавлении беспорядков (что было правомерно, учитывая «чрезвычайную ситуацию») и одновременно начать расследование против него за то, что он взял правосудие в свои руки и проявил «особую жестокость». По мнению юристов, проблема заключалась не в государственном насилии как таковом, а в излишнем насилии, независимо от того, была ли ситуация чрезвычайной или нет. Действительно ли чрезвычайная ситуация требовала массового избиения розгами? Вот в чем заключался вопрос.

Кроме того, это была не просто какая-то группа крестьян, чьи жалобы были выслушаны и приняты во внимание различными административно-правовыми институтами. Это была группа мусульман. Таким образом, это дело подчеркивает не только возникшее внимание к законности, но также и озабоченность принципом равенства перед законом и улучшением правового положения (некоторых) этнических и религиозных меньшинств.

В то же время оно свидетельствует и о том, что внедрение новой правовой культуры было далеко не линейным и беспрепятственным. В судебных палатах решение о виновности или невиновности подсудимых принимали сословные представители. Судебные следователи по-прежнему находились под властью губернаторов. Если обычные суды не давали желаемых результатов, местные власти могли осудить и наказать подсудимых по административному приказу; а поскольку свобода слова была предоставлена только в 1905 году, газеты, освещавшие судебные дела, могли быть закрыты в кратчайшие сроки. Например, всего через неделю после публикации победоносной заметки о процессе Скарятина «Московский телеграф» был закрыт как «безусловно вредная» газета. Более того, как и в других империях, использование монархом массовых амнистий (которые не выделяли отдельных лиц, а миловали большие группы людей, обвиненных в определенных преступлениях) могло в любой момент подорвать работу судебной системы.

Эти противоречия отражают более масштабные изменения и неоднозначность ситуации в поздней царской России. Во многом начало 1880‐х годов характеризовалось теми же противоречиями между либерализацией и усилением государственного контроля, которые проявились сразу после покушения Каракозова в 1866 году. Год, когда Ковалевский был отправлен в Казань, чтобы заменить режим Скарятина более подотчетными правовыми механизмами управления, был также годом, когда генерал Лорис-Меликов был назначен главой Верховной распорядительной комиссии в Санкт-Петербурге, которая объединила различные полицейские ведомства. Во время последующего (недолгого) пребывания Лорис-Меликова на посту министра внутренних дел по всей империи было задержано большое количество настоящих и мнимых бунтовщиков и революционеров, и в то же время бывший генерал предоставил больше свободы прессе и привлек земства к разработке будущих реформ[1153]. После убийства Александра II весной 1881 года ситуация предсказуемо изменилась к худшему. Вскоре полицейская паранойя дошла до того, что за крик «ура» в нетипичной манере людей могли арестовать[1154].

Однако, как я утверждал в третьей главе, было бы неверно рассматривать эти годы в терминах «контрреформ», поскольку ситуация оставалась неоднозначной. Незадолго до запланированного на начало 1883 года суда над Скарятиным консерваторы все еще жаловались на судебную систему. Катков с цинизмом заметил, что самой большой ошибкой бывшего казанского губернатора была его наивность, недооценка новой эпохи – «диктатуры анархии», как назвал ее Катков, – которая уже проявилась в «Процессе ста девяноста трех» и в суде над Верой Засулич – делах, в которых государство и прокуратура не смогли добиться осуждения революционеров[1155]. Скарятин мог бы сейчас прославиться, язвил Катков, если бы он разрешил татарам иметь свою конституцию и совершать обрезание христианам[1156]. Позже в том же году епископ Никанор повторил ту же мысль в своем письме к светскому главе Русской православной церкви, указав, что убийства и насилие происходят повсеместно. И кто в этом виноват? «Виновато правительство, виновата ревизия, виноват суд над Скарятиным»[1157].

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Цель этой книги – по-новому взглянуть на отношения между государством и обществом в пореформенной России. Мною было проанализировано проникновение стремительно развивающейся судебной системы за пределы столичных городов империи, в степи юга России и Причерноморья, в аграрные и лесные районы Волжско-Камского региона. Это исследование не было задумано как новая страница в институциональной истории, оно также не является просто набором несвязанных между собой эпизодов, так или иначе относящихся к новым судам. В нем анализируются пути и формы коммуникации между отдельными лицами, сельскими общинами, местными, региональными и центральными властями; исследуются меняющиеся роли некогда чужих в имперском воображении земель; освещаются перемены в системе управления и социально-экономических условиях, а также различные реакции на эти перемены «на местах»; рассматривается повседневная жизнь на локальном уровне.

Прежде чем перейти к результатам этих наблюдений, необходимо сделать ряд оговорок. Любое обсуждение отдельных примеров, касающихся конкретных судов и городов, бунтов, уголовных обвинений или гражданских споров, вызывает методологические вопросы. Хотя в данной книге и учитывается разнообразие условий и действующих лиц и исследуется большое количество дел, она не содержит подробного количественного анализа. Действительно, было бы трудно, если вообще возможно, провести количественное исследование в случае с окружными судами, поскольку архивные данные по ним обрывочны и противоречивы. Это также является одной из причин, почему в данной книге я старался воздерживаться от обобщений. Ее выводы следует воспринимать как предварительные наблюдения и предположения. Но существуют и другие причины для этой оговорки.

Во-первых, обращение в суд – это неординарное решение, а присутствие в суде, особенно на судебном процессе, – это неординарный опыт. Хотя при идеальных обстоятельствах доступ к судам является естественной частью жизни, люди редко пользуются этой возможностью. Ученые, занимающиеся такими разными темами, как американское гражданское право и африканское «обычное» право, сходятся во мнении, что в основном случаи причинения вреда не доходят до суда[1158]. Поэтому исследования судебной деятельности – это описания исключительных случаев. Такие примеры – лишь один маленький фрагмент в мозаике правовых культур, и они мало что говорят нам о том, как обычно разрешаются споры. Антропологи и социологи права начали постепенно изучать предысторию правовых споров и исследовать то, как и при каких обстоятельствах споры разрешаются вне суда[1159]. Историкам, специализирующимся на изучении истории XIX века, не так легко перенять этот подход. Они не могут взять интервью у участников тяжб, а документы государственных юридических учреждений, как правило, умалчивают о неформальном разрешении споров. И все же, хотя судебные документы содержат необычные истории, эти истории также обнаруживают закономерности, которые нельзя не учитывать. Более того, хотя заявление о преступлении, предъявление гражданского иска или приговор жестокому полицейскому, возможно, не были повседневными явлениями, эти формы юридической деятельности заслуживают внимания и выделяются в контексте Российской империи, где государственная власть часто считалась произвольной, а отношение населения к государственным институтам проявлялось в виде сопротивления или безразличия. То обстоятельство, что документы были составлены и использованы представителями власти, не делает их менее значимыми для осмысления нарративов угнетения и сопротивления.

Во-вторых, как я уже отмечал ранее, использование судебных документов может побудить ученых нарисовать радужную картину отношений государства и общества, поскольку неотъемлемой чертой этих материалов являются личные отношения. Как нам решить эту проблему? Сбалансированное использование судебных документов, в котором учитывается как противодействие, так и сотрудничество, кажется мне более убедительным, чем иные подходы. История, рассказанная в этой книге, сложна. Это не просто история успехов или неудач. Она полна не только прагматизма, но и случаев, когда действующие лица отвергали всякий компромисс; она свидетельствует о поразительном стремлении к модернизации и о местной бюрократии, попавшей в ситуацию хронической нехватки ресурсов, но решившейся добиться своего; в ней представлены многочисленные уровни взаимодействия государства и общества, полные напряженности, переговоров, сохраняющегося неравенства и несбывшихся надежд.

В случае с мусульманами вышеупомянутые критические замечания и оговорки были высказаны особенно настойчиво. Если в государственных документах степень близости между крестьянами и их имперскими господами могла быть преувеличена, то в случае с притесняемыми меньшинствами вероятность подобных преувеличений была гораздо выше. Мейер даже утверждает, что на основе российских архивных документов и вовсе нельзя обсуждать отношения между мусульманами и государством[1160]. Однако я бы не стал так быстро отказываться от использования подобных источников, особенно когда альтернативой этому служит изучение трудов мусульманских интеллектуалов и предположение, что они каким-то образом говорят от имени сельских масс. За редким исключением, татарская элита не писала об окружных судах. В 1913–1914 годах в казанском юридическом журнале «Хокук вә хәят» («Право и жизнь») обсуждалась государственная правовая система (после 1905 года татароязычные издания наконец-то смогли обсуждать подобные светские вопросы)[1161]. Тем не менее этот исторический период отличается от периода, рассматриваемого в данной книге, и журнал следует анализировать в рамках исследования изменения прав и правовой культуры после 1905 года – периода, который Миронов связывает с зарождающимся верховенством права в России, а не с законностью в империи.

Так или иначе, исследования крестьянского общества – мусульманского или нет – уже на протяжении десятилетий сталкиваются с проблемой источников. Крестьяне, ремесленники и простые горожане часто были неграмотны и редко садились за стол, чтобы записать свои мысли или описать поступки. Дэвид Сэйбиэн, историк Европы раннего Нового времени, так сформулировал эту проблему: «Какие бы источники ни существовали для изучения крестьянской культуры, они так или иначе связаны с теми людьми, которые в определенной степени господствовали над крестьянами»[1162]. Действительно, в предыдущих главах уже отмечалось, что судебные документы отражали скорее язык юристов, чем язык местного населения. Однако эта проблема не заставила исследователей крестьянского общества пренебречь государственными документами. В частности, в исследованиях отношений между государством и обществом использование подобных источников необходимо. В то время как трудно, а зачастую и невозможно установить, что именно думало сельское население, возможно зафиксировать то, что оно делало. Именно это и является целью данной книги.

Прошения, пословицы и деревенские истории, записанные священнослужителями и этнографами, как источники для проведения исторического анализа имеют свои преимущества и недостатки[1163]. В частности, использование петиций, направленных в государственные учреждения, в том числе судебные, вызывает много критики, поскольку правдивость доводов, приведенных в этих документах, зачастую вызывает сомнение[1164]. Такие замечания, безусловно, справедливы. Прошения едва ли являются подтверждением того, что мусульманские общины рассматривали государство как блюстителя их веры. Скорее, эти документы показывают, что новые суды и другие государственные институты использовались как возможные пути для достижения желаемого результата. Здесь я расхожусь с Александром Моррисоном, который настаивает на том, что такие источники не содержат никаких доказательств того, что люди рассматривали государство в качестве арбитра[1165]. На мой взгляд, и петиции, и иски свидетельствуют об осведомленности о существующих правовых возможностях и стремлении изучить и использовать их. Вероятно, к официальным процедурам не было ни доверия, ни особого уважения, но это не главное. Люди все равно использовали и (частично) приспосабливали их для решения своих задач. И поскольку одна из ключевых функций судов – определять, интерпретировать и разрешать повседневные проблемы на языке господствующей в обществе группы, этот правовой опыт не мог не затронуть участников и наблюдателей судебных процессов[1166].

В этой книге сделана попытка предложить наиболее подходящий набор источников для обсуждения пореформенной судебной системы на двух промежуточных территориях Российской империи. Благодаря акценту на правовой реформе и ее имплементации, с одной стороны, и на регулировании территориального и культурного разнообразия империи, с другой, в книге предложен новый взгляд на взаимодействие государства и общества. Включение имперской составляющей в анализ российской правовой системы позволило лучше понять причины правовых изменений, а также их значение и пределы. В итоге история неравномерного и неполного развития правовой унификации и взаимодействия правовых культур – это одновременно и история различных концепций и программ имперской рационализации и экспансии. Региональный фокус помог изучить реализацию реформы на практике, возникавшие со временем трудности и усовершенствования, а также восприятие реформы на местах.

В то же время добавление правового аспекта к обсуждению имперской власти сделало более ощутимой ее неоднозначность: постоянное стремление юристов к большей инклюзивности и справедливости в сочетании с продолжающейся дискриминацией, сопротивлением со стороны местной администрации и нехваткой ресурсов. Кроме того, здесь проявились пространственные и временные различия. В целом инклюзивный подход, применявшийся в Крыму и Казани, а также на других промежуточных территориях, контрастировал с продолжающейся сегрегацией на протяжении значительной части западной границы империи, большей части Сибири, Центральной Азии и части Кавказа.

В результате проведенного исследования были выявлены как преемственность, так и изменения. В первой главе рассмотрено усиление дискриминации на некоторых территориях и ее применение в отношении отдельных групп, начиная с конца 1870‐х годов (при этом обсуждение велось в более широких временных рамках). Во второй главе показано, как в представлениях имперского общества Казань и Крым следовали по разным траекториям. В главе, посвященной распространению судов в Крыму и Казани, подчеркивается растущая политизация публичной сферы, особенно в приволжских городах, и постепенная институционализация юридических обществ в условиях, когда государство продолжало проводить непоследовательную политику, сочетавшую единичные репрессии с большей открытостью и инклюзивностью. В ней также документально зафиксировано совершенствование судебной системы путем проб и ошибок.

Четвертая глава не только подчеркнула растущее внимание к скромности и равенству, но и сохраняющийся акцент на власти и самодержавии. Пятая и шестая главы проиллюстрировали преемственность и изменения в некоторых областях: новые механизмы предъявления исков против полиции и других представителей правоохранительных органов продолжали действовать и использоваться вплоть до начала XX века; изменения в системе управления привели к все более заметной роли государства в сельской местности; земельные споры в большом количестве стали рассматриваться в окружных судах, по крайней мере в Крыму; растущая нехватка земли, крайняя бедность, геополитические и культурные опасения привели к эмиграции, периодическим вспышкам сопротивления и (по большей части) ненасильственному протесту. Наконец, в последней главе было показано противостояние между новым поколением юристов и управленцами старой формации. В этой главе, наряду с описанием широких правовых возможностей, которыми пользовались крестьяне в эпоху реформ, также указывается на сохраняющиеся иерархии и непоследовательность в реформировании институтов. Преобразования по-прежнему оставались частичными и вызывали разногласия.

В продолжении данного заключения обсуждение будет сосредоточено на ключевых темах этой книги: сосуществование и противоречия между либерализацией и сохраняющимся самодержавием, которые также проявлялись в виде множественности правовых культур и конкурирующих пониманий правопорядка; противоречия между большим равенством и интеграцией меньшинств, с одной стороны, и сохраняющимся контролем и дискриминацией, с другой; а также способы, с помощью которых правовая деятельность на местном уровне позволяет выявить многочисленные уровни взаимодействия между отдельными людьми, селами и государственными органами.

ИМПЕРИЯ ЗАКОННОСТИ

Вплоть до конца имперского правления царская Россия оставалась не только чем-то средним между все более унифицированным национальным государством и династической, мультикультурной империей, но была одновременно либерализирующимся и неизменно авторитарным образованием. Репрессии и либерализация сосуществовали, иногда непросто, а порой и довольно успешно. Законность стала ключевой темой, причем не только среди юристов: споры все чаще решались в соответствии с законом, а участие населения в местном управлении и отправлении правосудия заставило государство стать более открытым, пусть лишь в некоторой степени. Хотя народные массы так и не завершили свой путь от подданных к гражданам в период имперского правления, они существенно продвинулись в этом направлении. Репрессии оставались характерными только для некоторых территорий, периодов и групп людей и поэтому носили эпизодический и неравномерный характер. Ни после неудачного покушения на жизнь императора в 1866 году, ни после его убийства в 1881 году имперское общество не было охвачено всеобщим государственным террором. Конечно, законы были ужесточены, контроль над неформальными собраниями и организациями также был ужесточен, а в университетских городах, таких как Казань, зарождающаяся публичная сфера стала более политизированной. Однако за пределами столичных центров России и некоторых приграничных регионов повседневная жизнь большинства людей продолжалась практически без изменений. Хотя в 1881 году по всей империи было введено положение усиленной охраны, которое давало губернаторам и полиции широкие полномочия для подавления настоящих и мнимых революционеров, не все предписания этого временного положения регулярно продлевались. В Казани и Крыму ситуация быстро нормализовалась, и чрезвычайное положение возобновлялось лишь изредка и на короткое время, в основном в начале ХX века. Кроме того, центральные власти зачастую не могли навязать свою волю в провинции, где внедрение новых законов (как и открытие новых судов) возлагалось на местную элиту и требовало переговоров с ней. Ужесточение законодательства и расширение полномочий полиции не обязательно приводили к ужесточению правоприменения или даже к преследованиям. Если утверждение Хойман о том, что пореформенное российское государство вмешивалось всякий раз, когда чувствовало угрозу независимости судей и присяжных, верно, то государство нечасто чувствовало подобную угрозу, по крайней мере в регионах и в период, рассматриваемый в данной книге[1167].

Сосуществование разных представлений о том, как поддержать или восстановить закон и порядок – от опоры на власть и грубую силу до следования букве закона, со всевозможными градациями и комбинациями между ними, – является одним из элементов множественности правовых культур Российской империи. Губернаторы и управленцы старой закалки часто отвергали меры, направленные на обеспечение большего равенства и законности, и настаивали на установленной иерархии и полномочиях государственной администрации. Хотя в некоторых сферах управления (от пожарной безопасности до санитарных мероприятий и технологических инноваций) они могли проявлять огромный реформистский пыл, они презирали новый правовой порядок и правила судопроизводства и присваивали себе полномочия, принадлежащие государственной бюрократии. В то же время правоохранительная деятельность продолжала оставаться «серой зоной», поскольку органы власти спорили о полномочиях губернаторов, а иногда даже не были уверены в том, каковы эти полномочия (или какими они должны быть). Существовали ли ситуации, в которых применение насилия было допустимо? Несмотря на то что сторонников сильного государства многие поддерживали, они также столкнулись с жесткой оппозицией со стороны быстро растущего числа правоведов. Власть губернаторов и полиции, а также законность их действий стали оспаривать не только члены независимой адвокатуры, но и прокуроры и сенаторы. События вокруг казанских беспорядков 1878–1879 годов показывают, что эти юристы могли отказаться от преследования татар за беспорядки, поставить под сомнение использование губернатором чрезвычайных полномочий, отменить некоторые его решения и даже попытаться привлечь его к суду. Эти события также подчеркивают противоречивость неравномерно реформированных правовых институтов империи, в которых отправление правосудия могло зависеть от сословных представителей. Кризисные годы, такие как конец 1870‐х в Казанской губернии, демонстрируют мозаику правовых культур, полную как возможностей, так и напряженности. В условиях противостояния различных представлений о справедливости правоохранительные органы не переставали прибегать к бесконтрольному применению насилия; новые юристы, однако, также не переставали пытаться поймать и наказать таких нарушителей.

Население, со своей стороны, взаимодействовало с властями по-разному – от сотрудничества до различных форм противостояния, включая игнорирование, изоляционизм, бойкотирование и сопротивление. Подчеркивая роль субалтернов, политолог Срирупа Рой отметила на примере Индии: «…мы знаем, что если история делается сверху, то она разрушается снизу; на каждый господствующий центр приходится субверсивная окраина»[1168]. В российском случае бунт был одной из нескольких возможных стратегий для тех, кто боялся за свою веру или защищал кормившие их земли. Социально-экономические и демографические факторы, агрессивная церковная и образовательная политика, а также враждебный геополитический контекст, который усиливал подозрительность со всех сторон, лежали в основе многих конфликтов. Тем не менее в тех регионах и в тот период, которые рассматриваются в этой книге, субверсия никогда не была доминирующей стратегией, и обычно она сочеталась с переговорами, уступками или отступлением. Поскольку государственные институты становились все более заметными и влиятельными, прагматичное взаимодействие чаще всего одерживало верх. Это не означает, что государственные учреждения не применяли грубую силу и что их представители не подвергались нападениям, когда их считали опасными и уязвимыми. Однако многие сельские жители не шли на открытое сопротивление; зачастую их недовольство не перерастало в бунт.

В окружные суды стало обращаться большое количество простых людей. Новый упор на прозрачности процедуры и предоставлении формальных доказательств как для уголовных дел, так и для гражданских исков превратил суды в надежные правовые механизмы. Благодаря регулярным, институционализированным выездным сессиям они стали более доступными, чем прежние суды, и вошли в повседневную жизнь. Несмотря на многочисленные трудности, особенно в первое десятилетие существования, новая система постепенно устраняла свои недостатки. В то время как исследования судебной практики за пределами крупных городов, основанные на мемуарах, часто рисуют мрачную картину вследствие ненависти элиты к провинциальной жизни, анализ юридической деятельности, основанный на местных и региональных архивах, показывает, что суды не только полноценно функционировали, но и были важнейшими центрами законности. В Крыму и Казани подавляющее большинство присяжных являлись на заседания, на которые были назначены. Правовое невежество крестьян и мещан редко считалось проблемой. Более того, образованные люди чаще оправдывали сознавшихся преступников. Причины привлекательности судов были не только в их власти и нейтралитете, но и в важности простых, нравственных доводов. Выдвинутые обвинением и защитой, эти аргументы убеждали присяжных принять то или иное решение. Упор на мораль поощрялся уголовным кодексом, усиливался состязательностью судебной процедуры и помогал простым людям наладить отношения с судом. Поскольку правосудие стало предметом дискуссий, решения судов присяжных также отражали взгляды, популярные в то время: от увлечения проблемой сумасшествия и преступлений на почве страсти до настойчивого требования, чтобы похищение невесты было надлежащим образом доказано, и убежденности в том, что преступники являлись жертвами социальных обстоятельств. Так как эти воззрения были отражением народных настроений, они позволяют нам оспорить идею о четкой границе между пониманием закона на государственном и местном уровнях.

В любом правовом контексте суды создают особые формы процессов, решений и ожиданий относительно того, что такое «правосудие» и «справедливость» и как они осуществляются[1169]. Оба, таким образом, не навязываются сверху и не последовательно отторгаются снизу, а развиваются во взаимодействии. Россия не была исключением. Проблема пореформенной системы заключалась не столько в столкновении правовых культур, сколько в нехватке ресурсов. Поскольку судебные приставы и писари хронически перерабатывали и получали слишком низкую зарплату, взяточничество оставалось проблемой и разрушало идеал справедливых и беспристрастных институтов.

Тем не менее протоколы многих гражданских и уголовных дел, как в Симферополе, так и в Казани, свидетельствуют о том, что юристы скрупулезно обсуждали рассматриваемые дела с учетом существующих законов и правовых принципов, сравнивали и оценивали различные правовые интерпретации, прежде чем прийти к обоснованному и тщательно аргументированному решению. Обвинительные заключения или решения о снятии обвинений объяснялись так же подробно, как и решения по имущественным и договорным спорам. Люди с большими финансовыми ресурсами или большими юридическими знаниями имели преимущество, поскольку могли оплатить услуги более компетентных адвокатов и знали, какие документы необходимо подготовить и как себя вести. Однако, как правило, люди выигрывали или проигрывали дела не из‐за своего социального положения, религии или этнической принадлежности. В тех случаях, когда дворяне выигрывали у крестьян или русские у татар, в документах даются подробные юридические объяснения, почему так произошло, и эти объяснения, как правило, имеют именно правовой смысл. То, как прокуроры, адвокаты и судьи решали юридические вопросы в сотнях дел, безусловно, говорит о том, что окружные суды серьезно относились к идеалу «правового государства» и продвигали его, насколько могли.

Пореформенная Россия была империей законности постольку, поскольку ее новая судебная система обеспечила прозрачность судопроизводства, независимое мышление юристов и трезвое отправление правосудия на основе доказательств – по крайней мере, до тех пор, пока безопасность государства не была поставлена под угрозу. Это, однако, не делает позднеимперскую Россию правовым государством в том или ином смысле. Хотя не существует единого определения «верховенства права» и существует более полудюжины различных индексов, предлагающих различные критерии для его определения, Российская империя не получила бы высоких оценок ни по одному из них[1170]. Это достаточно очевидно, если учесть, что в России до 1905 года не предоставлялись даже самые элементарные гражданские права. Различие между «нормативным государством» и «прерогативным государством», разработанное Эрнстом Френкелем для нацистской Германии, может быть полезным для решения вопроса о праве в пореформенной России[1171]. Ключевой аргумент Френкеля был точно резюмирован Ричардом Эвансом:

С одной стороны, было «нормативное государство», связанное правилами, процедурами, законами и конвенциями и состоящее из формальных институтов, таких как Рейхсканцелярия, министерства, местная власть и так далее, а с другой – «прерогативное государство», по сути, внеправовая система, которая черпала свою легитимность исключительно из надправовой власти лидера[1172].

Эти две сферы были чрезвычайно динамичными. В случае Германии нормативное государство, унаследованное от имперской эпохи и Веймарской республики, в первые годы существования Третьего рейха было еще прочным, поэтому прерогативное государство – в особенности военизированные формирования, находившиеся под влиянием нацистской партии, – вынуждено было действовать в обход нормативного. Тем не менее вскоре власть перешла к прерогативному государству. В России взаимодействие между этими двумя сферами было более сложным. До начала реформ законы, институты и процессуальные нормы играли свою роль, но были гораздо менее прозрачными, подотчетными и профессионализированными, а органы государственного управления осуществляли важные функции в еще несамостоятельной судебной системе. Поскольку полиция выполняла функции судебных следователей и судей, нормативное и прерогативное государства были почти неразделимы. С середины 1860‐х годов сфера права, связанная правилами и формальными процедурами, совершила решительный рывок, одним из наиболее ярких проявлений которого стали новые окружные суды. В соответствии с новым духом права в этих судах решались не только земельные споры и уголовные дела, но и дела о сопротивлении. Более того, в большинстве регионов Европейской России в рамках этого нового подхода почти не проводилось этнических или религиозных различий, что существенно отличалось от нормативного государства в нацистской Германии, доступ к которому был закрыт для тех, кто не принадлежал к Volksgemeinschaft. В громких политических процессах, таких как покушение Каракозова, прерогативное государство все еще вмешивалось в судебные дела, а после убийства царя в 1881 году суды были вынуждены уступить часть своих полномочий полиции и военному трибуналу. На протяжении всего позднеимперского периода баланс сил между двумя правовыми сферами с временными изменениями и региональными особенностями оставался неустойчивым. Периодически одна из сторон одерживала верх, но победа никогда не была окончательной.

РАВЕНСТВО И ЕГО ПРЕДЕЛЫ

Проблема равенства была одним из тех пунктов, по которым был достигнут существенный прогресс. Прежде чем рассмотреть этот вопрос более подробно, мы должны вспомнить, что понятие равенства ближе к понятию сходства, чем к понятию одинаковости, на что часто указывают философы права[1173]. То, что люди были равны в некоторых отношениях – имели равные шансы или равное положение, – не означает, что их участи были идентичны. В пореформенную эпоху положение и шансы людей не были одинаковыми, но на значительной части европейской России они становились все более схожими. Именно в этом смысле равенство перед законом, понимаемое как равный доступ к правовой системе и равное обращение с ней, стало реальностью для беспрецедентного количества людей.

Конечно, далеко не все смогли воспользоваться этим равенством. Концепция «одного закона для всех» – наряду с ее эквивалентами в других языках, такими как idem ius omnibus или gleiches Recht für alle – носит в основном риторический характер. Правовая унификация никогда не материализовалась в глобальном масштабе, и ни одно государство никогда не применяло «равное правосудие для всех» на практике[1174]. Некоторые формы неравенства сохраняются даже в современных либеральных демократиях (причем возраст является наиболее распространенной основой для неравенства)[1175]. В имперской России доступ к судам для инородцев по-прежнему был ограничен. Однако в центральных районах империи это ограничение коснулось немногих, поскольку к середине XIX века данная категория уже не применялась к татарам и большинству других этноконфессиональных групп центральных регионов. Социальные, а не культурные критерии в гораздо большей степени ограничивали доступ к суду и юридической помощи: женщины, несовершеннолетние и осужденные были основными жертвами неравенства, так же как и крестьяне. Однако случай с крестьянами был более сложным. Сельское население было вынуждено обращаться в волостные суды для рассмотрения мелких правонарушений и гражданских споров небольшой денежной стоимости (что охватывало большое количество дел), в то время как те, кто входил в состав крестьянских общин (то есть большинство), не являлись самостоятельными субъектами права до начала ХX века. Однако, в отличие от судов дореформенной эпохи, новые окружные суды были открыты для всех, включая крестьян, в рамках своей юрисдикции по уголовным делам и гражданским спорам на сумму 500 рублей и более. Сельские жители участвовали в этих судах как истцы, свидетели, потерпевшие и присяжные заседатели. Таким образом, пореформенная правовая система заставила крестьян одновременно испытать и растущее равенство, и сохраняющееся неравенство.

То же самое можно сказать об этнических и религиозных меньшинствах. Изменение положения и влияния нерусского населения выразилось, в частности, в относительно равном доступе к судам, медицинским учреждениям и органам местного управления. В центральных районах империи окружные суды мало интересовались этническими и религиозными различиями и тем самым в определенной степени способствовали интеграции имперского общества. Фактически они стали частью все более единого правового пространства. Как в Крыму, так и в Казани представительство и участие этнорелигиозных меньшинств в окружных судах приобрели повседневный характер. Татары, чуваши, черемисы, мордва и вотяки в Волго-Камском регионе, а также караимы, армяне и греки в Крыму участвовали в первоначальном обсуждении реформы и ее проведении на местах. Они работали присяжными поверенными, судебными приставами, присяжными заседателями и членами суда (хотя социально-экономические барьеры означали, что процент занимаемых ими должностей был ниже, чем их доля в населении). Множество неофициально практикующих юристов облегчали доступ к правовой системе. Многие судебные дела, рассматриваемые в этой книге, также показывают, что татары, греки и прочие состояли на службе сотскими и десятскими, стражниками, лесными сторожами, волостными старшинами и сельскими старостами (помимо членов земских собраний и депутатов городских дум). В 1883 году епископ Никанор жаловался, что полицейский отряд из 60 человек, следивший за освящением местной церкви в Уфимской губернии, состоял исключительно из татар[1176]. Довод Мейера о том, что имперское государство было склонно строить свое общение на языке религии и со своими татарскими подданными в основном «говорило на шариате», а именно через спонсируемые государством религиозные институты, не является ошибочным[1177], но он преуменьшает способность (и успех) государства говорить на языке земств, суда, полиции и многих других институтов империи. Религиозные учреждения были не единственным и не самым успешным посредником в общении с подданными.

В то же время начиная с конца 1870‐х годов татары и другие народы подвергались все более серьезному давлению, запретам и дискриминации. Хотя большинство из этих мер носили социальный характер (а значит, затрагивали и малоимущих русских), татары, чуваши, армяне и другие меньшинства были недостаточно представлены среди привилегированных сословий, и в результате социально-экономические трудности ударили по ним особенно сильно. Однако некоторые ограничения носили ярко выраженный культурный характер. К ним относились квоты для присяжных заседателей и присяжных поверенных. Со временем татарам-мусульманам и другим этнорелигиозным меньшинствам также запретили занимать ответственные должности – судьи, старшины присяжных, сельского старосты и волостного головы. Но не только формальная дискриминация подрывала усилия по достижению большего равенства: неформальная дискриминация также ослабляла эти усилия. Хотя архивные документы свидетельствуют о том, что татары и другие народы часто участвовали в работе новых судов, в прессе они фигурировали гораздо реже, чем русские (разве что в качестве бунтовщиков и злодеев). Неправославные духовные лица играли в правовой системе в лучшем случае вспомогательную роль. На судебных церемониях доминирующая роль неизменно была у представителей православной церкви. Хотя окружные суды, как и считавшийся их основателем царь, часто изображались как места сплочения всех подданных, независимо от веры, только русское православие продолжало быть связанным с уголовным правом (например, через наложение церковного покаяния в качестве наказания и возможность преследования за преступления против православной веры). На главенствующую в империи религию также постоянно ссылались в зале суда посредством различных предметов, изображений, молитвенных служб и даже проповедей. Тем не менее в империи, где русское православие фактически являлось государственной религией, вряд ли могло быть иначе.

Однако татары и другие меньшинства использовали государственные институты для решения локальных споров, борьбы с преступниками и отстаивания своих прав по отношению к государству. Они рассматривали окружные суды как один из нескольких вариантов решения проблем, и суды помогали регулировать их повседневную жизнь. Действуя прагматично, отдельные лица и группы использовали суды не только тогда, когда чувствовали себя ущемленными в правах со стороны своих общин, но и в качестве ресурсов в местной борьбе за власть. Это, конечно, было далеко не новшеством. Даже в России раннего Нового времени татары могли судиться с русскими или же подвергать сомнению их звания и привилегии[1178]. Таким образом, в определенном смысле период реформ укрепил и усовершенствовал существующую практику. Тем не менее представлять судебную реформу как простое изменение в масштабах было бы неточно. Охват, независимость и профессионализация судов, а также лежащие в их основе новые принципы и процедуры, изменившие саму сущность регулирования споров, полностью трансформировали прежнюю систему. Вероятно, самым ярким показателем изменений к концу 1870‐х годов стало то, что губернатор мог быть уволен за применение телесных наказаний к мятежным мусульманам, помещен под домашний арест и подвергнут суду присяжных. Дело Скарятина – намного больше чем просто глава региональной истории, и не только потому, что оно обсуждалось по всей стране, но и потому, что оно отразило ключевые элементы административно-правовых механизмов и управления нерусским населением. Если рассматривать это дело в контексте юридической практики и межэтнических отношений, то оно выявляет более масштабные тенденции в преобразованиях. Его следствием во многом стало создание автономной и профессионально подготовленной судебной системы, что было бы немыслимо в николаевскую эпоху.

Если же обратиться к дореформенным годам, то, хотя в эти годы произошли важнейшие для меньшинств изменения (в частности, интеграция многих из них в сословную структуру и введение метрических книг), они не привели к укреплению правовых процедур и институтов. Именно Великие реформы наполнили смыслом некоторые из этих ранних изменений и тем самым способствовали правовой интеграции. Новые суды были в первую очередь призваны сделать судебную систему империи более надежной и эффективной – более «современной», как выразились бы реформаторы. Современность требовала большей справедливости и инклюзивности. Сегрегация по культурному или религиозному признаку противоречила бы универсальным правовым принципам, на которых строилась реформа и ее институты, поэтому возможность правовой сегрегации никогда всерьез не обсуждалась. Хотя дела по семейному и наследственному праву по-прежнему решались отдельно для каждой конфессиональной группы, эта степень правового партикуляризма была низкой по сравнению с сегрегацией, практиковавшейся на Северном Кавказе или в Центральной Азии, не говоря уже о других странах колониального мира. В некоторых испанских и немецких колониях или в обширных колониальных владениях Франции в Северной Африке, не говоря уже о других, правовые системы для европейских колонистов и коренного населения были строго разделены.

Новые суды должны были передать новый правовой дух массам. Величественные и богато украшенные, они должны были производить на людей впечатление, учить их разнице между добром и злом и вселять в присутствующих (будь то на скамье подсудимых, в составе коллегии присяжных, у свидетельской трибуны или на местах для публики) чувство благоговения, долга и моральной ответственности. Безусловно, эти идеи не могли быть полностью прописаны в универсальном сценарии, они воспринимались, корректировались и переосмысливались самым непредсказуемым образом. И все же люди были вынуждены взаимодействовать с ними. Равенство и сдержанность по отношению к простым людям были одними из самых важных посланий. К ним обращались в речах и визуальных образах. Они проявлялись в одежде, поведении и протоколе, а также в правовых решениях юристов, многие из которых отражали заботу о законности и независимости гораздо больше, чем о фискальных проблемах или безопасности государства. Уверенность, с которой юристы стали обращаться с полицией и администрацией, поражает. В совокупности эти изменения способствовали разрушению устоявшейся иерархии.

То, что это разрушение не привело к полному краху, во многом связано с тем, что равенство и сдержанность уравновешивались идеями власти, порядка и должного поведения. В то время как новые суды подрывали сословные привилегии, они одновременно олицетворяли и укрепляли монархию. Как и другие публичные мероприятия, суды были площадками, на которых императорские подданные, включая меньшинства, демонстрировали свою лояльность. Таким образом, они не только демонстрировали инклюзивность, но и узаконивали традиционное династическое и самодержавное правление. Судебная власть не могла изменить неравенство прав и привилегий, вписанное в саму сущность имперского общества. Однако она могла защитить права, которые были предоставлены обездоленным сословиям, с особой бдительностью.

Расширение географии судов за пределы традиционного имперского центра считалось крайне важным. Это отражено и в подробных дискуссиях, которые разворачивались вокруг каждого окружного суда, и в поразительной скорости, с которой это расширение было реализовано. Юристы и политики признавали важность этого процесса. Для первых новая система стала символом прогресса и справедливости, а вторым она помогла укрепить власть центра на промежуточных землях. Как отмечали в разных контекстах антропологи и историки права, закон – это острие колониализма; он пишется и применяется для достижения власти и контроля[1179]. Поэтому в ранее независимых, культурно различающихся регионах, таких как Крым и Казань, расширяющаяся центральная судебная система также служила инструментом империализма. Новые суды не только стали орудием присвоения ранее чужих территорий, но и помогли интегрировать татар-мусульман и другие этнорелигиозные группы в государственную институциональную структуру. Эта интеграция отчасти стала результатом продолжающегося правового взаимодействия на местах и возросшей привлекательности судов.

Великие реформы действительно стали переломным моментом. Хотя я согласен с О’Нилл в том, что их интеграционный импульс наложил серьезные ограничения на предшествующее продвижение культурного разнообразия в Крыму и укрепил связи с имперским центром, для меня менее убедительно предположение, что в пореформенный период татары больше не видели для себя места в имперском обществе (и по этой причине массово принимали решение об отъезде)[1180]. Татары-мусульмане продолжали оставаться большой, заметной и влиятельной частью крымского общества, несмотря на то что «южная империя» с ее проницаемыми границами, множеством пересекающихся связей и многочисленных юрисдикций подходила к концу. Связанное с этим утверждение Туны о том, что в Поволжье расширявшее свое присутствие пореформенное государство отказалось от прежнего подхода «опосредованной дистанции» и в конечном итоге не смогло охватить мусульманское население, возможно, применимо к сфере образования; однако его нельзя считать отражением отношений между государством и обществом в целом[1181]. Как и дореформенные годы, период с середины 1860‐х до середины 1890‐х годов был связан с приспособлением, пусть и с приспособлением иного рода; и большое количество татар, как в Крыму, так и в Казани, нашли способ примирить свою повседневную жизнь с требованиями расширяющегося государства.

Споры о местных особенностях и сроках внедрения новых судов определялись не столько культурными соображениями, сколько почти исключительно инфраструктурными, фискальными и другими практическими проблемами. Имперские юристы мало что могли сказать о цивилизационных вопросах. Многие из них отстаивали идеи гражданственности, которые должны были заменить прежнюю идею конфессионально организованного общества. С точки зрения Министерства юстиции, местных судей и прокуроров, распространение новых судов на промежуточных землях не было направлено на интеграцию меньшинств; оно было направлено на продвижение того, что воспринималось как прогрессивная правовая система (которая в качестве побочного эффекта поможет просвещению и расширению возможностей социальных и культурных «других» в России).

Продвижение идей гражданственности, однако, сработало лишь отчасти, поскольку религиозная принадлежность продолжала оставаться важной социальной и правовой категорией. Локализация определенных правил привела к постоянно растущей дифференциации внутри религиозных общин: некоторые мусульмане стали более интегрированными в имперскую систему, чем другие. Татары считались более «развитыми», чем другие мусульмане, но в конечном счете лояльность и географическое положение (которое подразумевало разную степень влияния центральной власти) были важнее культурных соображений. Татары в Уфе, Оренбурге и далее на восток получили доступ к новым судам только в 1890‐х годах. В то же время у мусульман на Северном Кавказе такой возможности так и не появилось. Идеи культурных различий были не только второстепенными в новых судах, но и играли в лучшем случае вторичную роль в определении того, кто допускался в эти суды, а кто нет. В конечном итоге это был вопрос управления и финансовых ресурсов, а не культурной политики.

ПРАВОВОЙ ПЛЮРАЛИЗМ И ВАЖНОСТЬ ВЗАИМНОГО ПРИСПОСОБЛЕНИЯ

То, что империя продолжала организовывать и подразделять своих подданных по религиозному признаку, одновременно рационализируя и унифицируя свою административную практику, отнюдь не является противоречием. Например, в эпоху реформ новые суды разработали стандартные процедуры взаимодействия с духовными управлениями, которые предоставляли судам религиозных сановников для принесения присяги. В сотрудничестве с Министерством юстиции духовные управления также позаботились о том, чтобы их представители в судах имели стандартизированные переводы этих присяг, которые были бы понятны тем, кто не говорит по-русски. Использование переводчиков, как во время судебных процессов, так и во время предварительного следствия, стало регламентированным и вошло в повседневную правовую практику. То, что включение татар-мусульман и других меньшинств в правовую систему империи никогда открыто не ставилось под сомнение, было связано в том числе и с тем, что в судах были созданы эти и другие механизмы для удовлетворения специфических потребностей этнорелигиозных меньшинств.

В итоге, хотя общее движение к интеграции не обошлось без трудностей, оно не останавливалось перед лицом существовавших противоречий. Такие противоречия воспринимались (и продолжают восприниматься) в основном сторонними наблюдателями, а не участниками самого процесса. Для движущих сил нового порядка акцент на растущей унификации обычно сочетался с принятием различий. Единообразие в одних областях права сосуществовало с разнообразием в других. В этом смысле правовая унификация, хотя и далеко не полная, была для либеральной элиты, как считает Бербэнк, больше, чем просто нереализованной идеей[1182]. Роль окружных судов, в которых этнические и религиозные различия играли лишь вторичную роль, неуклонно возрастала. Хотя имперское господство на самом деле означало господство посредством различий, наше увлечение правовым и культурным разнообразием, местными институтами и практиками, которые помогали мужественно сопротивляться колониальному режиму, не должно побуждать нас преуменьшать действительность развития, пусть и неполной, правовой унификации. Из-за акцента на различиях и партикуляризме, который зачастую делается в литературе, можно легко забыть, что от Крыма до Архангельска и от Ташкента до Владивостока работали новые суды, которые, лишь с небольшими местными отличиями, опирались на одни и те же универсальные принципы, практически одинаковые процессуальные нормы и профессиональных юристов. В частности, на центральных и промежуточных землях империи различия между судами полностью нивелировались тем единым правовым пространством, которое они образовывали.

В то же время вплоть до 1917 года меняющиеся формы регионального правового плюрализма продолжали оставаться нормой. Как и в других империях, в России этот правовой плюрализм был неравномерным: одни составляющие его правовые институты сильно зависели от других[1183]. В Крыму и Казани после 1864 года сложилась крепкая, ориентированная на государство форма правового плюрализма с ограниченным выбором и четко очерченными юрисдикциями. Возможности выбора правовой площадки для рассмотрения дела были ограничены несколькими областями гражданского права. Они были шире только на пересечении гражданского и уголовного права: например, похищение невесты могло преследоваться как уголовное деяние в соответствии с российским государственным законодательством; однако стороны также могли обратиться в религиозную инстанцию, представив дело как гражданский вопрос о родительских правах. Хотя тяжущиеся стороны не всегда следовали предписанным правовым путям, в пореформенную эпоху их возможности для маневра сузились, не в последнюю очередь из‐за утраты административного контроля над судебной властью и нового внимания к процедуре и юрисдикции.

Несовместимость унификации и разнообразия проявилась и в других сферах государственного управления: так, государственный бюрократический режим способствовал укреплению имперского единства, сохраняя статус и идентичность конфессиональных групп[1184]. Унификация не всегда означала недопустимость разнообразия. Взаимное приспособление является подходящим термином для описания взаимодействия государства и общества в позднеимперской России. Конечно, были случаи откровенных репрессий и насильственного сопротивления, как и случаи тесного сотрудничества. Однако в большинстве случаев действительность была где-то посередине. Как утверждает Лорен Бентон на примере испанского владычества в Латинской Америке, распространение практики взаимного приспособления помогает выйти за рамки дихотомии сотрудничества и сопротивления[1185]. В предыдущих главах отмечалось, что так было и в России. Центральные власти и сельские общины (мусульманские или другие), возможно, не испытывали большой любви друг к другу, но в большинстве случаев они прагматично учитывали интересы обеих сторон[1186]. Это соответствует недавним исследованиям, включая работу Кивельсон и Суни, которые отмечают, что многие подданные негласно признавали, что их связь с Российской империей была скорее выгодной, чем эксплуататорской, а также наблюдениям Джейн Бербэнк и Фредерика Купера о том, что успешные империи не порождают ни постоянной лояльности, ни постоянного сопротивления, а лишь приспособление, обусловленное обстоятельствами[1187]. Была ли Российская империя успешна в этом отношении или нет, зависит от того, с какой стороны рассматривать данный вопрос. Однако преобладание приспособленчества, возможно, сыграло не последнюю роль в том, что ситуация оставалась в основном стабильной и мирной в тех регионах и в тот период, которые рассматриваются в данном исследовании.

Отношения между различными селами и городскими районами, а также внутри них отличались схожей степенью прагматизма. Хотя пространственная, социально-экономическая и правовая организация повседневной жизни способствовала тому, что меньшинства образовывали единые социальные единицы, они не являлись монолитными сетями солидарности. В отдельных случаях они приходили к соглашению о том, как вести себя с государством; однако в большинстве случаев местные жители действовали несогласованно. В селах, где люди конфликтовали из‐за имущества и мелких проступков, но в остальном занимались своими повседневными делами, не отмечалось ни особой гармонии, ни высоких уровней насилия. Взаимное приспособление проявляется и в отношениях с соседними селами. Пересекая этнические и религиозные барьеры, люди практиковали взаимопомощь; они приглашали соседей на праздники, выпивали с ними дома и в кабаках, ходили к ним в гости, чтобы обсудить насущные дела. То, что татары, пьющие водку, часто встречаются в описаниях того времени и фигурируют в большом количестве судебных дел, также ставит под сомнение идею о том, что они жили в отдельной моральной вселенной, сформированной исламскими догматами[1188]. Религия была важна, но в то же время адаптирована к повседневной жизни и поддавалась интерпретации, как и в случае с православной верой их соседей. Так или иначе, несмотря на бедность и другие проблемы в сельских районах Крыма и Казани, случаев межконфессиональных распрей было немного. Столкновения часто развивались не по этническому и не по религиозному признаку. Конфликты между конкурирующими нормами, между женами и мужьями, родителями и детьми, между землевладельцами, крестьянами и поденщиками имели бесчисленные воплощения по всей империи, поскольку были скорее продуктом социальной стратификации, чем этнических или религиозных различий.

Эта книга является продолжением недавних выводов о том, что в позднеимперской России не существовало систематической политики притеснения меньшинств[1189]. Национальная и религиозная политика всегда была непоследовательной и сильно зависела от обстоятельств. Случаи усиления дискриминации сопровождались шагами в сторону большего равенства. Политику в отношении меньшинств, безусловно, можно понять и объяснить без использования таких нагруженных терминов, как «русификация». Имперская политика не была направлена на навязывание русских традиций ни на западе, ни на востоке.

Тем не менее медленное и неуклонное движение к стандартизации и интеграции неоспоримо. Как мы можем оценить это движение? Это нелегкий вопрос. Любой централизованный процесс можно рассматривать как империалистическое подавление многообразия, гомогенизирующий паровой каток, в дополнение к бюджетной необходимости. Однако его можно воспринимать и в качестве элемента политики социальной инклюзии, попытки укрепить принципы современной гражданственности. И это приводит к другому, не менее серьезному вопросу: к чему должно стремиться государство – к высокой степени инклюзивности или к высокой степени культурной автономии для своих этнических и религиозных меньшинств? От ответа на этот вопрос во многом будет зависеть наша оценка политики в позднеимперской России. Здесь нет правильного и неправильного ответа. Корень проблемы в том, что ученые, занимающиеся вопросами равенства, называют «дилеммой различий»: равенство одновременно утверждает разнообразие и требует равного обращения (и, следовательно, единообразия)[1190]. Политика вмешательства и интеграции Российской империи явно отличалась от политики других империй, настаивавших на автономии меньшинств. Делало ли это ее в конечном итоге более «отсталой» или, напротив, более «современной», каждый решает сам.

ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА

АРХИВНЫЕ МАТЕРИАЛЫ

Российский государственный исторический архив (РГИА), Санкт-Петербург

Фонд 1263 (Комитет министров, 1802–1906 гг.). Опись 1: Д. 4038 («Приложения к журналу, ч. 2. Приложения к журналу от 13 июня 1879 года, № 340»); Д. 4101 («Приложения к журналу, ч. 2. Приложения к журналу от 17 июня 1879 года, № 376»)

Фонд 1317 (Кохановская комиссия, 1881–1885 гг.). Опись 1: Д. 1 («Материалы ревизии сенатора Ковалевскаго Казанской и Уфимской губерний», 1881); Д. 2 («Извлечение из всеподданнейшего отчета члена Государственного Совета», 1881)

Фонд 1356 (Ревизия Казанской, Оренбургской и Уфимской губерний сенатором М. Е. Ковалевским, 1881–1882 гг.). Опись 1: Д. 30 («По делу Купца Сагадеева», 1880); Д. 45 («По прошению крестьянина Шарафутдина Насырова», 1880); Д. 47 («По прошению крестьянина Шамсутдина Сайфутдинова», 1880)

Фонд 1363 (Уголовный кассационный департамент Правительствующего сената). Опись 10: Д. 148 («О бывшем Казанском Губернаторе Тайном Советнике Скарятине», 1883); Д. 149 («Предварительное следствие, произведенное судебным следователем Казанского Окружного Суда по особо-важным делам», 1881); Д. 150 («Материалы предварительного следствия по делу Н. Я. Скарятина об истязании татар, участников волнений, происходивших в Спасском у. Казанской губ. в декабре месяце 1878 г., т. II», 1880–1881); Д. 151 (То же, т. III); Д. 152 (То же, т. IV); Д. 153 (To же, т. V); Д. 154 (То же, т. VI)

Фонд 1405 (Министерство юстиции). Опись 73: Д. 3656а («Сведения о присяжных заседателях доставленные председателям окружных судов», 1884); Д. 3656б («Сведения о присяжных заседателях сообщенные Губернаторами <…> и председателями Сумского и Казанского окружных судов», 1884)

Государственный архив в Автономной Республике Крым (ГААРК), Симферополь (ныне Государственный архив Республики Крым (ГАРК), Симферополь)

Фонд 2 (Ялтинское окружное управление полиции). Опись 1: Д. 130 («Таблица родившихся магометан за 1870 г.»); Д. 418 («Население города Ялты и Ялтинского уезда по вероисповеданиям за 1901 год»)

Фонд 26 (Канцелярия Таврического губернатора). Опись 1: Д. 25032 («Об обеде в клубе по поводу введения судебной реформы», 1869); Д. 25186 («О принятии мер к устранению медленности и исполнений указов Правительствующего Сената и решений судебных мест», 1869)

Фонд 27 (Таврическое губернское правление). Опись 1: Д. 8758 («О воспрещении евреям, проживающим в Таврической губернии носить особую Еврейскую одежду», 1891–1893)

Фонд 67 (Городская управа г. Старо-Крым). Опись 1: Д. 1762 («О доставлении губернатору статистических сведений за 1870 год», 1871)

Фонд 241 (Таврическое и Одесское караимское духовное правление). Опись 1: Д. 165 («Определение Таврического и Одесского Караимского Духовного Правления», 1871); Д. 167 (без названия)

Фонд 376 (Симферопольский окружной суд).

Опись 1: Д. 1 («Об открытии Окружного Суда», 1869); Д. 2 («Указы Правительствующего Сената за 1869, 1870 и 1871 гг.»); Д. 3 («По циркулярным предписаниям департамента Министерства Юстиции», 1869); Д. 6 («Протоколы публичных заседаний общего собрания отделений Симферопольского Окружного Суда», 1869); Д. 7 («О ревизии Таврической Палаты Гражданского Суда», 1868–1869); Д. 12 («По сообщениям присутственных мест и должностных лиц», 1870); Д. 21 («О сокращении штата Окружного Суда», 1871); Д. 43 («О действиях Судебного Пристава Волчанецкого по продаже недвижного имения поселянина Сейта Мемета Молла Осман оглу», 1878); Д. 122 («Переписка о постройке нового здания Суда», 1898); Д. 195 («Переписки о выездах уездных членов суда по делам службы», 1901); Д. 229 («О выездах уездных членов суда по делам службы», 1902)

Опись 2: Д. 897 («По прошению действительного студента Ягьи мурза Уланова», 1875)

Опись 3: Д. 2 («Дело по предложениям Департамента с Министерства Юстиции; об увеличении числа присяжных заседателей», 1869–70); Д. 3 («О доставлении в Одесскую Судебную Палату отчета о деятельности Симферопольского Окружного Суда и состоящих при нем судебных следователей и приставов», 1870); Д. 16 («Предписания и циркуляры Департамента юстиции и прокурора Симферопольского Окружного Суда», 1872–1873); Д. 62 («Дело канцелярии председателя Симферопольского окружного суда с отчетными ведомостями за 1885 г.»)

Опись 5: Д. 1 («По прошению поверенного общества государственных крестьян Феодосийского уезда дер. Семен Ибраима Репий оглу», 1869); Д. 563 («По иску жены Есаула Султан Шаган Гирея, Сальге Султан, об изъятии из владения Коллежского секретаря Карпа Джебардзи участка земли», 1873–1877); Д. 594 («По прошению купца Османа Умер оглу о вводе его во владение участком земли при дер. Гурзуф, Ялтинскаго уезда, приобр. с публичн. торга», 1873); Д. 599 («По прошению 46 человек татар о вводе их в общее владение недвижным имением при деревнях Кон-Кипчак, Карасан и Япар Берды, Феодосийскаго уезда по купчей крепости», 1873); Д. 2808 («Дело по иску жены поселянина Айше Шерифа дочери Усейновой, о признании права собственности ее на участок земли в урочище „Мутул“», 1878)

Опись 6: Д. 35 («О поселянине Абдураиме Вели Акай оглу, обв. в убийстве своей жены», 1871); Д. 39 («О мещанине Ягья Джеляль оглу, обвиняемом в насильственном похищении дочери мещанина Сейт Вели Сейт Мустафа оглу, а также о краже со взломом», 1871); Д. 49 («О мещанине Константине Самодурове, обвиняемом в нанесении Есаулу Султану-Шаган-Гирею обиды, словами с порицанием магометанской веры», 1871); Д. 55 («О поселянине Менгли-Исса-Суин оглу, обвиняемом в умышленном поджоге скирды соломы», 1871); Д. 70 («О мещанине Рамазан-Мемет оглу, обвиняемом в оскорблении пристава Марышева», 1872); Д. 119 («О мещанине Велил Менгли Ваан оглу, обвиняемом в похищении девицы Елин», 1874–1875); Д. 123 («О поселянине Курт Мемет Мурат оглу, обв. в преступлении пред. 995 ст. Улож. Наказ», 1874); Д. 482 (без названия, 1904)

Фонд 483 (Прокурор Симферопольского окружного суда).

Опись 1: Д. 12 («Дело с копиями циркуляров Министерства юстиции», 1877)

Опись 4: Д. 8 («Копии циркуляров Министерства юстиции Одесской Судебной Палаты и Прокурора», 1883); Д. 33 («Переписка о поселянине Бакий Мусаа оглу, обв. по 246 ст. Улож. Наказ.», 1886)

Фонд 849 (Присяжный Поверенный М. А. Фрешкоп, Симферополь). Опись 1: Д. 17 («По иску поселянина Сефера Газы Байрам Газы оглу к купцу Болотинскому за лошадь», 1891); Д. 27 («По иску дочери Хатипа Убейдулы Зейнепе к духовнаго звания Умеру Челеби о приданном в сумме 500 рублей», 1894)

Национальный архив Республики Татарстан (НАРТ), Казань

Фонд 1 (Канцелярия губернатора, 1792–1917).

Опись 2: Д. 2040 («О собрании лиц, бывших в доме помещика Мергакова и о Симбирском помещике Василии Головинском», 1864–1865)

Опись 3: Д. 35 («О приспособлении здании под помещения новых судебных мест», 1866–1871); Д. 869 («О распространении мусульманской пропаганды в Свияжском уезде дер. Татарском Маматказине», 1867); Д. 1437 («О введении в Казанской губернии мировых судебных установлений», 1868); Д. 1478 («Об избрании мировых судей по Казанскому уезду», 1868); Д. 1481 («Об избрании мировых судей по Мамадышскому уезду», 1868); Д. 1823 («О неповиновении и буйстве татар дер. Больших Шулабаш», 1868); Д. 1912 («О доставлении списков чинов канцелярии губернатора, имеющих право быть выбранными в присяжные заседатели», 1869); Д. 2406 («О ссылно-каторжном Мукаеве», 1870); Д. 2643 («О присяжных заседателях», 1871); Д. 2913 («О присяжных заседателях», 1872); Д. 4619 («Собрание бумаг о имеющих право быть избранными в присяжные заседатели», 1879); Д. 4656 («Расследование по делу о нанесении побоев приставом 2‐го стана Сергеевым целью вымогательства признаний», 1879); Д. 4659 («О волнении татарских крестьян и мероприятии против крестьянских выступлений», 1879); Д. 4661а («О разных ложных слухах и беспорядках в некоторых уездах губернии», 1879); Д. 4745 («По ревизии Казанской губернии», 1880)

Фонд 2 (Казанская губернская администрация). Опись 2: Д. 34 («По прошению отставного Коллежского регистратора Халит Запеева Деминова о возведении сына его Муфтахутдина в личные почетные граждане», 1870); Д. 233 («По отношению Казанского Окружного Суда о перемещении в штат канцелярии того Суда Коллежского регистратора Шагин Гирея Измаилова Юнусова», 1872)

Фонд 13 (Казанская палата уголовного суда). Опись 1: Д. 432 («Переписка с Казанским уездным судом о Татарине д. Старые Турнали, Х. Насырове, судимом за богохульство», 1857); Д. 1089 («Дело по обвинению татарина Т. Биккулова в порицании под иконой», 1867–1868)

Фонд 41 (Казанский окружной суд).

Опись 1: Д. 24 («Наряд циркуляров и распоряжений Министерства с 1870 года»); Д. 70 («Формулярный список», 1870–1872); Д. 244 («О деятельности отделений Окружного Суда», 1876–1881); Д. 318 («О выездах отделений суда для решения дел», 1879); Д. 557 («Дело канцелярии председателя Казанского Окружного Суда о действиях Присяжного Поверенного М. Г. Меринг», 1884)

Опись 2: Д. 868 («О сельском старосте Рахиме Фахрутдинове, обв. в оскорблении», 1879); Д. 2771 («Наряд присяжных заседателей по Чистопольскому уезду», 1909)

Опись 3: Д. 46 («По спору о подлоге документа», 1871)

Опись 4: Д. 12 («О невыборе полицейских десятских и пожарных старост на 1879 год выборщиками деревни Больших Тиган Полянской волости», 1878–1879); Д. 13 («О сельском старосте деревни Бибаевых Челнов Хайбулле Губайдуллине, мулле Хайретдине Сайфутдинове и кр-ах той же деревни», 1879); Д. 1632 («По обвинению крестьян дер. Новых Урагарь в сопротивлении и сельского старосты А. Ахметшина в подстрекательстве невыбора полицейских десятских и пожарных старост», 1879)

Фонд 51 (Казанская судебная палата, 1870–1917 гг.).

Опись 4: Д. 79 («О кр-ах Гадые Шарыпове, Шарыпе Абдуле Фаизове, Зарифе Шарыпове, Сахибе Ямаяле Хусаиновой и Гильме Зямале Фаизовой, обв. в сопротивлении власти», 1878)

Опись 4 доп.: Д. 49 («По обвинению крестьян Казанской губернии и уезда, Мамсинской волости в истязании волостного писаря Завалишина», 1879, уничтожено); Д. 61 («По обвинению кр-на Каз. губ. Спасского уезда, дер. Старых Урагарь, Халитова, в сопротивлении власти», 1879)

Опись 9: Д. 184 («О полицейском уряднике Чистопольского уезда Иване Иванове Степанове и полицейских стражниках того же уезда», 1907–1908).

Фонд 89 (Прокурор Казанской судебной палаты). Опись 1: Д. 66 («О крестьянине Сайфутдинове и других, обв. по 273 и 286 ст. улож.», 1878–1879); Д. 1138 («О крестьяне Мухутдине Шамсутдинове и Тахватулле Вахитове», 1879); Д. 1140 («По обвинению крестьян Казанского уезда Мамсинской волости, М. Р. Ибрагимова и других, в сопротивлении власти», 1879); Д. 1142 («О кр-е дер. Астан-Илги Алексейе Федерове Каменщикове, обв. в подговоре 10‐го дворных выборных бывших на волостном сходе к неисполнению общественных повинностей», 1879); Д. 1143 («По обвинению крестьян… Мамадышкого уезда Ахметшина», 1878); Д. 1144 («О крестьянах деревни Новых Урагарь Спасского уезда Казанской Губернии Фахретдиновых и других», 1879)

Фонд 390 (Прокурор Казанского окружного суда). Опись 1: Д. 381 («О Сайфуллине, обв. в разбойничьем нападении на Сабитову», 1896); Д. 2999 («О Степанове, Ушатикове и др., обв. по 345, 346», 1908, уничтожено)

Фонд 977 (Казанский государственный университет). Опись совет: Д. 6041 («Об утверждении Проекта Устава Юридического Общества при Казанском университете», 1875–1879)

Государственный архив Одесской области (ГАОО)

Фонд 1 (Администрация генерал-губернатора Новороссии и Бессарабии).

Опись 44: Д. 84 («Об устройстве гостиниц в городах Севастополе, Ялте и Феодосии», 1869–1870)

Опись 83: Д. 156 («О специальном размежевании дач Ялтинского уезда Таврической губернии и о признании за Планами и межевыми знаками земскими землемерами юридического значения», 1867–1869)

Пушкинский Дом (ПД), Санкт-Петербург

Фонд 266 (Архив журнала «Русское богатство»). Опись 5: Д. 24 («Дело о Казанском губернаторе», 1880)

Bakhmeteff Archive (BA), Columbia University, New York, Библиотека редких книг и рукописей

Бумаги Алексея Алексеевича Зяблова (64 предмета в 1 коробке) содержат путевой дневник поездки из Москвы на Черное море и в Крым в 1886 году.

Бумаги Александра Николаевича Рождественского, 1900–1968. Десять лет службы в прокурорском надзоре на Кавказе.

Воспоминания Сергея Николаевича Городецкого. Воспоминания Сергея Николаевича Городецкого (около 4000 документов в 8 коробках), рукописный фонд № 3523–3530, коробка 1, папка 1.

ОФИЦИАЛЬНЫЕ ДОКУМЕНТЫ

Цитируемые законы и юридические сборники, перечисленные в хронологическом порядке

Полное собрание законов Российской империи (ПСЗ)

ПСЗ I: Собрание первое

«О позволении Князьям и Мурзам Татарским пользоваться всеми преимуществами Российского дворянства», т. 22, № 15936, 22 февраля 1784 г.

«О ненаказывании телесно преступников, которые старше 70 лет», т. 25, № 18758, 19 ноября 1798 г.

ПСЗ II: Собрание второе

«Положение для Татар-поселян и владельцев земель в Таврической губернии», т. 2, № 1417, 28 сентября 1827 г.

«О правилах, по коим следует поступать с беглыми помещичьими людьми, зашедшими в Новороссийский край и в Бессарабскую Область», т. 2, № 1521, 9 ноября 1827 г.

«О введении в употребление метрических книг по Оренбургскому Духовному Магометанскому управлению», т. 3, № 2296, 21 сентября 1828 г.

«Положение о Таврическом Магометанском Духовенстве и подлежащих ведению его делах», т. 6, ч. 2, № 5033, 23 декабря 1831 года.

«О распространении на Таврическое Магометанское Духовенство правил, изъясненных в указе 21 сентября 1828, относительно введения метрических книг», т. 7, № 5770, 24 ноября 1832 г.

«О праве Оренбургского Магометанского духовенства решать дела о разделе частной собственности между наследниками», т. 11, ч. 1, № 9158, 11 мая 1836 года.

«Высочайше утвержденный общий наказ Гражданским Губернаторам», т. 12, ч. 1, № 10303, ст. 56, 3 июня 1837 г.

«Уложение о наказаниях», т. 20, ч. 1, № 19283, 15 августа 1845 г.

«Высочайше утвержденные Правила об учреждении рекрутского жеребьевого порядка в городах, посадах и местечках», т. 28, ч. 1, № 27727, 25 ноября 1853 г.

«Высочайше утвержденное Положение о жеребьевом порядке отправления рекрутской повинности в участках государственных крестьян», т. 29, ч. 1, № 28331, 9 июня 1854 г.

«Об учреждении судебных установлений и о Судебных Уставах», т. 39, ч. 2, № 41473, 20 ноября 1864 г.

«Устав гражданского судопроизводства», т. 39, ч. 2, № 41477, 20 ноября 1864 г.

«Устав уголовного судопроизводства», т. 39, ч. 2, № 41476, 20 ноября 1864 г.

«Высочайший рескрипт, о главных началах, которыми должны руководствоваться Министры и Главноуправляющие отдельными частями при управлении вверенными им ведомствами», т. 41, ч. 1, № 43298, 13 мая 1866 г.

«О пространстве и пределах власти губернаторов», т. 41, ч. 1, № 43501, 22 июля 1866 г.

«О противозаконных сообществах», т. 42, ч. 1, № 44402, 27 марта 1867 г.

«О введение мировых судебных установлений в губерниях», т. 43, ч. 1, № 46061, 30 июня, 1868 г.

«О порядке производства дел прежних судебных установлений как в местностях, где вводятся Судебные Уставы в полном объеме, так и в тех, где вводятся мировые судебные установления отдельно от общих», т. 44, ч. 1, № 46840, 10 марта 1869 г.

«Высочайше утвержденное Городовое Положение», т. 45, № 48498, 16 июня 1870 г.

«Об изменении статьи 1583 Уложения о наказаниях (изд. 1866)», т. 46, ч. 1, № 49511, 26 апреля 1871 г.

«О введении в действие Судебных Уставов 20 ноября 1864 года, в полном их объеме, в девяти западных губерниях», т. 52, разд. 2, № 57589, 19 июня 1877 г.

«О сроке введения Судебных Уставов 20 ноября 1864 года, в полном их объеме, в губерниях Киевской, Волынской и Подольской», т. 54, разд. 2, № 60269, 11 декабря 1879 г.

ПСЗ III: Собрание третье

«Об участии евреев в составе присяжных заседателей по губерниям: Бессарабской, Екатеринославской, Полтавской, Таврической, Херсонской, Черниговской», т. 4, № 2283, 5 июня 1884 г.

«Об изменении постановлений о присяжных заседателях», т. 4, № 2314, 12 июня 1884 г.

«О введении в действие нового Городового Положения» и «Высочайше утвержденное Городовое Положение», т. 12, № 8707–8708, 11 июня 1892 г.

Свод законов Российской империи

«Свод законов» имеет несколько изданий. В данной книге используется издание 1857 года (СПб.: Тип. Второго Отделения Собственной Е. И. В. Канцелярии), если не указано иное.

Цитируемые тома и законодательные акты:

Т. 1, ч. 1, «Основные государственные законы».

Т. 2, ч. 1, «Общее губернское учреждение».

Т. 4, «Общий устав рекрутский».

Т. 11, ч. 1, «Уставы духовных дел иностранных исповеданий».

Т. 14, «Устав о паспортах и беглых».

СТАТЬИ В ГАЗЕТАХ

Волжский вестник. 1884. № 56. 15 мая.

Волжский вестник. 1884. № 96. 10 авг.

Волжский вестник. 1884. № 116. 2 окт.

Волжский вестник. 1884. № 124. 21 окт.

Голос. 1881. № 11. 11 янв.

Голос. 1881. № 30. 30 янв.

Голос. 1881. № 35. 4 фев.

Казанская газета. 1904. № 45. 7 ноября.

Казанские губернские ведомости. 1869. № 40. 21 мая.

Казанский биржевой листок. 1879. № 27. 8 апр.

Казанский биржевой листок. 1879. № 28. 12 апр.

Казанский биржевой листок. 1879. № 29. 15 апр.

Казанский биржевой листок. 1879. № 30. 18 апр.

Крымский вестник. 1891. № 97. 3 мая.

Неделя. 1883. № 12. 20 марта.

Неделя. 1883. № 26. 26 июня.

Одесский вестник. 1869. № 92. 29 апр.

Россия. 1880. № 101. 29 дек.

Современные известия. 1879. № 3. 4 янв.

Судебный вестник. 1869. № 33. 9 февр.

Таврические губернские ведомости. 1884. № 113.

Терджиман. 1885. № 6. 4 окт.

III Местный Отдел. Открытие Казанской Соединенной Палаты Уголовного и Гражданского Суда // Казанские губернские ведомости. 1869. № 40. 21 мая.

III Местный Отдел. Первое публичное заседание Казанской соединенной Палаты уголовного и гражданского суда // Казанские губернские ведомости. 1869. № 55. 12 июля.

Аскоченский К. Казань и Астрахань // Казанские губернские ведомости. 1868. № 7. 24 янв.

В швейцарской Казанского Окружного Суда // Волжский вестник. 1884. № 99. 23 авг.

Влияние мусульман на городские дела // Терджиман. 1892. № 10. 24 дек.

Внутренние известия: Чистополь // Казанский биржевой листок. 1880. № 15. 21 февр.

Дело о грабеже // Волжский вестник. 1884. № 155. 12 дек.

Дело о мужеубийстве // Терджиман. 1885. № 12. 28 окт.

Еще и еще об искажениях переводчика с татарского в окружном суде // Казанский телеграф. 1896. № 118. 22 дек.

Заметка по поводу заседания в Казанском окружном суде 5‐го февраля // Камско-волжская газета. 1872. № 12. 11 февр.

Заметки мирового судьи // Судебный вестник. 1869. № 195. 10 сент.

Заметки Москвича // Газета А. Гацука. 1883. № 9. 15 апр.

Заметки Москвича // Неделя. 1883. № 18. 1 мая.

Заседание юридического общества // Казанский телеграф. 1896. № 947. 24 февр.

Из зала суда // Крымский вестник. 1891. № 74. 3 апр.

Из записной книжки присяжного заседателя // Камско-волжская газета. 1872. № 8. 28 янв.

Из Казани // Голос. 1867. № 348. 17 дек.

Из Казани // Судебный вестник. 1870. № 313. 20 ноября.

Из Казани (Письмо в редакцию) // Судебный вестник. 1869. № 182. 21 авг.

Казанский театр и его публика // Казанские губернские ведомости. 1871. № 8. 27 янв.

Казань, 30‐го декабря // Русский курьер. 1881. № 8. 9 янв.

Крестьянский самосуд // Казанские губернские ведомости. 1879. № 76. 26 сент.

Луч «нового суда» среди Мусульманского затворничества // Камско-волжская газета. 1873. № 78. 8 июля.

Мировая юстиция в Крыму // Судебный вестник. 1869. № 98. 8 мая.

Москва, 10‐го марта // Московский телеграф. 1883. № 67. 10 марта.

Московские присяжные и святотатство // Судебный вестник. 1869. № 89. 27 апреля.

Мусульмане-чиновники // Терджиман. № 30. 14 сент.

Нанесение тяжкого увечья // Казанский телеграф. 1896. № 102. 11 июня.

Несколько слов о юридическом обществе // Казанские губернские ведомости. 1879. № 26. 31 марта.

О заседаниях уголовного отделения Казанской Палаты Уголовного и Гражданского Суда // Казанские губернские ведомости. 1869. № 74. 20 сент.

Опровержение корреспонденции из Казани в Русских Ведомостях // Казанские губернские ведомости. 1868. № 45. 8 июня.

Открытие в Симферополе Окружного Суда // Одесский вестник. 1869. № 96. 3 мая.

Открытие в Симферополе Окружного Суда (окончание) // Одесский вестник. 1869. № 97. 4 мая.

Открытие Казанских Судебной Палаты и Окружного Суда // Казанские губернские ведомости. 1870. № 88. 11 ноября.

Открытие памятника Императору Александра II // Юридическая газета. 1898. № 54. 16 авг.

Письмо в редакцию // Казанский телеграф. 1896. № 931. 8 февр.

Прощальный завтрак присяжных заседателей февральской сессии // Камско-волжская газета. 1872. № 24. 24 марта.

Симферополь, 23‐го июня // Санкт-Петербургские ведомости. 1873. № 179. 2 июля.

Скарятинское дело // Новое время. 1883. № 2559. 9 марта.

Список дел, назначенных к слушанию в. гор. Ялте с участием и без участия присяжных заседателей с 20 по 24 марта 1891 // Таврические губернские ведомости. 1891. № 10. 7 марта.

Старый суд пред лицом нового. Из Симферополя // Судебный вестник. 1870. № 98. 15 апр.

Строгие последователи шариата // Казанский телеграф. 1896. № 966. 15 марта.

Суд присяжных и суд публики // Камско-волжская газета. 1873. № 151. 28 дек.

Судебная хроника: Вооруженное сопротивление власти // Волжский вестник. 1884. № 56. 15 мая.

Судебный отдел // Камско-волжская газета. 1873. № 72. 24 июня.

Судебный отдел. Казанская судебная палата с участием сословных представителей // Казанский биржевой листок. 1880. № 27. 3 апр.

Судья Ахтямов // Терджиман. 1885. № 13. 1 ноября.

Судья неправедный. Письмо из Уфы // Неделя. 1885. № 40. 27 окт.

Хроника // Новое время. 1883. № 2647. 13 июня.

Юридический отдел // Казанские губернские ведомости. 1871. № 1. 1 янв.

Юридическое общество // Волжский вестник. 1884. № 114. 27 сент.

ДРУГИЕ ОПУБЛИКОВАННЫЕ ИСТОЧНИКИ

Kovalevsky M. M. Russian Political Institutions: The Growth and Development of These Institutions from the Beginning of Russian History to the Present Time. Chicago, IL: The University of Chicago Press, 1902.

Lansdell H. Through Siberia. London: Adamant Media Corporation, 2005 [1882].

Remy F. Die Krim in ethnographischer, landschaftlicher und hygienischer Beziehung. Odessa; Leipzig: Emil Berndt, 1872.

Seymour H. D. Russia on the Black Sea and the Sea of Asof. London: John Murray, 1855.

Utz V. Die Besitzverhältnisse der Tatarenbauern im Kreise Simferopol // Zeitschrift für die gesamte Staatswissenschaft, 1911. B. XLI. S. 1–152.

Аграрный вопрос и крестьянское движение 50–70‐х годов XIX в. Татарская АССР: Материалы по истории Татарии второй пол. XIX века. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1936. Ч. I.

Ашевский С. Русское студенчество в эпоху шестидесятых годов (1855–1863) // Современный мир. 1907. № 6. C. 12–26.

Ашевский С. Русское студенчество в эпоху шестидесятых годов (1855–1863) // Современный мир. 1907. № 7/8. C. 19–36.

Бакунин М. А. Собрание сочинений и писем 1828–1876. М.: Всесоюзное общество политкаторжан и ссыльно-поселенцев. 1935. Т. 3.

Барсуков Н. П. Жизни и труды М. П. Погодина. СПб.: М. М. Стаслюлевич, 1901. Т. 15.

Барсуков Н. П. Жизни и труды М. П. Погодина. СПб.: М. М. Стаслюлевич, 1904. Т. 18.

Берви-Флеровский В. Избранные экономические произведения. М.: Государственное социально-экономическое изд-во, 1959 [1869]. Т. 2.

Боборыкин П. Д. За полвека: мои воспоминания. М.; Л.: Земля и фабрика, 1929.

Братчина. СПб.: Тип. К. Вульфа, 1859. Ч. 1.

Валиханов Ч. Ч. Записка о судебной реформе // Записки Императорского Русского Географического Общества по отделению этнографии. 1904 [1864]. Т. 29. С. 151–178.

Варадинов Н. История Министерства Внутренних Дел. Восьмая, дополнительная книга. История распоряжений по расколу. СПб.: Министерство внутренних дел, 1863.

Вернер К. А. Памятная книжка Таврической губернии. Симферополь: Газета «Крым», 1889.

Вестник Европы. 1883. Т. 5. С. 427–432.

Владимиров Л. Е. Суд присяжных. Условия действия института присяжных и метод разработки доказательств. Харьков: Университетская тип., 1873.

Владимиров Леонид Евстафьевич // Энциклопедический словарь. Т. VIа / Ред. Ф. А. Брокгауз, И. А. Ефрон. СПб.: И. А. Ефрон, 1892.

Воропонов Ф. Среди крымских татар // Вестник Европы. 1888. № 3. 148–179.

Воспоминание о С. В. Дьяченко // Казань и казанцы. Казань: И. С. Перов, 1907. Т. 2. С. 69–74.

Высочайше учрежденная комиссия для пересмотра законоположений по судебной части (ВУК). К проекту новой редакции устава уголовного судопроизводства. СПб.: Сенатская тип., 1900. Т. 3.

ВУК. Объяснительная записка. К проекту новой редакции учреждения судебных установлений. СПб.: Сенатская тип., 1900. Т. III. Ч. II.

Гольденберг М. Крым и крымские татары // Вестник Европы. 1883. № 11. С. 67–89.

Гольмстен А. Дмитрий Иванович Мейер. Его жизнь и деятельность // Русское гражданское право / Ред. Д. И. Мейер. СПб.: Д. В. Чичинадзе, 1897. С. I–XVI.

Горбунова Ю. А. 1874–1880 гг. в Ливадии // Наша старина. 1914. № 7. С. 648–665.

Горбунова Ю. А. 1874–1880 гг. в Ливадии // Наша старина. 1914. № 8. С. 761–773.

Готье Ю. Отделение судебной власти от административной // Судебная реформа. Т. 1 / Ред. Н. В. Давыдов, Н. Н. Полянский. М.: Объединение, 1915. С. 181–204.

Губайдуллин Г. С. Документ о движении среди татарских крестьян в 1878 г. // Вестник научного общества татароведения. 1925. № 1–2. С. 38–40.

Джаншиев Г. А. Эпоха великих реформ: исторические справки. М.: И. Н. Кушнерев, 1900.

Дингельштедт Н. А. Мусульманская присяга и клятва // Журнал Министерства Юстиции. 1896. № 4. С. 112–156.

Дмитриев В. Н. Ялта. 25 лет тому назад. СПб.: Тип. Дома призрения малолетних бедных, 1892.

Добротворский Н. Крестьянские юридические обычаи в восточной части Владимирской губернии // Юридический вестник. 1888. № 6–7. С. 322–349.

Добротворский Н. Крестьянские юридические обычаи в восточной части Владимирской губернии // Юридический вестник. 1889. № 6–7. С. 261–293.

Докладная записка чиновника особых поручении при Саратовском губ-ре П. М. Кошкина об экономическом положении татарского крестьянства // Аграрный вопрос и крестьянское движение 50–70‐х годов XIX в. Татарская АССР: Материалы по истории Татарии второй пол. XIX века. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1936. Ч. I. С. 99–107.

Донесение инспектора татарских, башкирских и киргизских школ В. В. Радлова Попечителю Казанского учебного округа П. Д. Шестакову о распоряжениях губ-ра, вызвавших волнения татар, 12 ноября 1878 г. // Аграрный вопрос и крестьянское движение 50–70‐х годов XIX в. Татарская АССР: Материалы по истории Татарии второй пол. XIX века. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1936. Ч. I. С. 354–356.

Донесение Казанского губ-ра Н. Я. Скарятина мин-ру внутренних дел А. Е. Тимашеву о волнениях в Спасском у., 4 ноября 1878 // Аграрный вопрос и крестьянское движение 50–70‐х годов XIX в. Татарская АССР: Материалы по истории Татарии второй пол. XIX века. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1936. Ч. I. С. 348–350.

Донесение помощника начальника Казанского губ. жанд. упр. в Чистопольском у. Храповицкого начальнику этого управления А. Н. Житкову о волнении крестьян Чистопольского у., 10 ноября 1878 // Аграрный вопрос и крестьянское движение 50–70‐х годов XIX в. Татарская АССР: Материалы по истории Татарии второй пол. XIX века. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1936. Ч. I. С. 352.

Дьяченко С. В. Памяти Андрея Сергеевича Ильяшенко // Казань и казанцы. Казань: И. С. Перов, 1907. Т. 2. С. 75–84.

Завадовский А. Г. Сто лет жизни Тавриды, 1793–1883. Симферополь: Таврическая губернская тип., 1885.

Завадский В. Р. В зале заседаний с присяжными заседателями: Из отчетов ревизора // Журнал Министерства Юстиции. 1896. № 3. С. 104–128.

Загоровский Е. А. Организация управления Новороссией при Потемкине в 1774–1791 годах // Записки Императорского Одесского Общества Истории и Древности. 1913. Т. 31. С. 52–82.

Загоскин Н. Николай Константинович Нелидов. Некролог // Ученые записки Императорского Казанского Университета по юридическому факультету за 1888 год. Казань: Тип. университета, 1889. С. 5–9.

Закревский И. П. Суд присяжных и возможная реформа его // Журнал Министерства Юстиции. 1895. № 12. С. 55–84.

Записки Императорского Русского Географического Общества (по отделению этнографии). 1878. Т. 8.

Записки Императорского Русского Географического Общества по отделению этнографии. 1900. Т. 18.

Записки Императорского Русского Географического Общества по отделению этнографии. 1904. Т. 29.

Ибрагимов И. И. Заметки о киргизском суде // Записки Императорского Русского Географического Общества (по отделению этнографии). 1878. Т. 8. С. 233–257.

Иванович И. В зале суда и в совещательной комнате. Из воспоминаний присяжного заседателя // Вестник Европы. 1891. № 12. С. 577–603.

Из докладной записки состоящего при МВД бар. А. А. Икскуль-Гильденбандта министру внутренних дел гр. Д. А. Толстому об экономическом положении крестьянства (в частности татарского) Казанской губернии (1884, 20 мая) // Аграрный вопрос и крестьянское движение 50–70‐х годов XIX в. Татарская АССР: Материалы по истории Татарии второй пол. XIX века. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1936. Ч. I. С. 3–23.

Из обзора начальника Симбирского губ. жанд. упр. Ф. М. Фон-Брадке, 1–11 января 1877 // Аграрный вопрос и крестьянское движение 50–70‐х годов XIX в. Татарская АССР: Материалы по истории Татарии второй пол. XIX века. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1936. Ч. I. С. 346–347.

Износков Л. Обычаи горных Черемис // Труды Казанского Губернского Статистического Комитета. Т. 2 / Ред. Н. Н. Вечеслав. Казань: Губернская тип., 1869. С. 3–17.

Износков Л. Обычаи горных Черемис // Новая имперская история постсоветского пространства. Сб. статей / Ред. И. В. Герасимов. Казань: Центр исследования национализма в империи, 2004. С. 3–17.

Историко-статистический очерк общего и специального образования в России / Ред. А. Г. Небольсин. СПб.: В. Ф. Киршбаум, 1883.

Исторический очерк образования и развития полицейских учреждений в России. СПб.: Тип. Министерства Внутренних Дел, 1913.

История России в XIX веке. Отдел 3. СПб.: Гарант, 1909. Т. 7. Ч. 3. Эпоха реакции.

Казань и казанцы. Казань: И. С. Перов, 1907. Т. 2.

Клейнершехет И. С. Дело об октябрьском погроме в Симферополе: судебный отчет. Симферополь: М. М. Эйдлин, 1907.

Колмаков Н. М. Старый суд. Очерки и воспоминания Н. М. Колмакова // Русская старина. 1886. № 12. С. 511–544.

Кони А. Ф. За последние годы. СПб.: А. С. Суворин, 1898.

Кони А. Ф. На жизненном пути. М.: И. Д. Сытин, 1914. Т. 1.

Кони А. Ф. Отцы и дети Судебной Реформы. К пятидесятилетию судебных уставов. М.: И. Д. Сытин, 1914.

Кони А. Ф. Новый суд // Журнал Министерства Юстиции. 1916. № 4.

Крестьянское землевладение Казанской губернии. Казань: И. Н. Харитонов, 1909.

Лаврский К. В. Татарская беднота. Казань: Тип. Губернского Правления, 1884. Т. 13. Свод по губернии.

Лаврский [Л. О.] К. В. Из воспоминаний Казанского студента // Первый шаг. Провинциальный литературный сборник. Казань: К. А. Тилли, 1876. С. 367–413.

Лаптев М. Материалы для географии и статистики России: Казанская губерния. СПб.: Военная тип., 1861.

Лашков Ф. Ф. Исторический очерк крымско-татарского землевладения. Симферополь: Таврическая губернская тип., 1897.

Леонтьев А. А. Крестьянское право, его содержание и объем. СПб.: Шредер, 1908.

Леонтьев А. А. Крестьянское право. Систематическое изложение особенностей законодательства о крестьянах. СПб.: Законоведение, 1909.

Люстрицкий В. Памятная книжка Казанской губернии за 1893–1894 годы. Казань: Тип. Губернского Правления, 1894.

Марков Е. Л. Очерки Крыма: картины крымской жизни, истории и природы. СПб.: К. Н. Плотников, 1875.

Марков Е. Л. Очерки Крыма: картины крымской жизни, истории и природы. СПб.; М.: Вольф, 1884.

Матвеев П. А. Очерки народного юридического быта Самарской губернии. СПб.: В. Ф. Киршбаум, 1877.

Материалы по истории Башкирской АССР: в 5 т. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1949. Т. 3.

Молчанов М. Александр Николаевич Серов в воспоминаниях старого правоведа // Русская старина. 1883. № 39. С. 331–360.

Муфтийзаде И. Очерк военной службы крымских татар с 1783 по 1889 год // Известия Таврической ученой архивной комиссии. 1899. № 30. С. 1–24.

Народные юридические обычаи у татар Казанской губернии // Труды Казанского Губернского Статистического Комитета / Ред. Н. Н. Вечеслав. Казань: Губернская тип., 1869. Т. 3 С. 21–42.

Некролог // Журнал уголовного и гражданского права. 1884. № 3.

Несколько слов о Крыме (из путешествия офицера) // Сын отечества. 1840. Т. 4. С. 436–467.

Николай Яковлевич Скарятин. Некролог // Русский архив. 1894. № 8. С. 599–600.

Обзор помощника начальника Самарскаго губ. жанд. упр. В. К. Спаргатиса, 15 декабря 1876 г. // Аграрный вопрос и крестьянское движение 50–70‐х годов XIX в. Татарская АССР: Материалы по истории Татарии второй пол. XIX века. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1936. Ч. I. С. 343–345.

Общий обзор деятельности Министерства Внутренних Дел за время царствования Александра III. СПб.: Министерство внутренних дел, 1901.

Общий свод данных хозяйственно-статистического исследования Казанской губернии. Казань: В. М. Ключников, 1896.

Орлов А. П. Отчет о действиях Казанского губернского статистического комитета за 1885 и 1886 годы. Казань: Тип. Губернского Правления, 1888.

Оршанский И. Г. Народный суд и народное право // Журнал гражданского и уголовного права. 1875. № 3–5.

Основные государственные законы // Свод законов Российской империи. СПб.: Тип. II отделения собственной ЕИВ Канцелярии, 1832. Т. 1. Ч. 1.

Памятная книжка Казанской губернии на 1861 и 1862 год. Казань: Губернская тип., 1862.

Пахман С. В. Обычное гражданское право в России: в 2 т. СПб.: Тип. Второго Отделения Собственной Е. И. В. Канцелярии, 1877–1879.

Пекарский П. П. Студенческие воспоминания о Д. И. Мейере // Братчина. СПб.: Тип. К. Вульфа, 1859. Ч. 1. С. 209–242.

Первая всеобщая перепись населения Российской империи, 1897 г. СПб.: ЦМВД, 1904. Т. XLI. Таврическая губерния.

Первая всеобщая перепись населения Российской империи, 1897 г. СПб.: ЦМВД, 1904. Т. XIV. Казанская губерния.

Первый шаг. Провинциальный литературный сб. Казань: К. А. Тилли, 1876.

Перевощиков Д. М. Поездка из Петербурга в Крым и обратно // Современник. 1853. № 1. С. 1–38.

Переписка К. П. Победоносцева с преосвященным Никанором епископом Уфимским // Русский архив. 1915. № 4.

Петрулан М. Х. Сельская жизнь в прошлом и настоящем, в юридическом и общественнокультурном отношении. Вильна: И. Блюмович, 1894.

Письма Александра Николаевича Серова к его сестре С. Н. Дю Тур, 1845–1861 гг. / Ред. Н. Финдейзен. СПб.: Н. Финдейзен, 1896.

Письма правителя Таврической области В. В. Каховского правителю канцелярии В. С. Попову, для доклада Е. С. князю Г. А. Потемкину-Таврическому, 1784–1791 // Записки императорского Одесского общества истории и древности. 1877. Т. 10. С. 235–361.

Плотников М. А. Общественно-воспитательное значение суда // Образование. 1896. № 12. С. 20–32.

Правителю области Таврической Господину Действительному Статскому советнику и Кавалеру Каховскому // Известия Таврической ученой архивной комиссии. 1889. № 8. С. 10–11.

Протопопов М. Очерки Крыма: Бахчисарай. Севастополь: С. М. Брун, 1905.

Радде Г. Крымские татары // Вестник Географического Общества. 1856. № 18. С. 290–330.

Радде Г. Крымские татары // Вестник Географического Общества. 1857. № 18. С. 47–64.

Речь А. И. Щапова после панихиды по убитым в с. Бездне крестьянам // Красный архив. Исторический журнал. 1923. Т. 4. С. 409–410.

Римский-Корсаков Н. И. Сельскохозяйственное обозрение: II. Хозяйство южного берега Крыма // Русское сельское хозяйство. 1876. № 1. С. 110–120.

Риттих А. Ф. Материалы для этнографии России: Казанская губерния. Казань: Тип. Императорского Казанского Университета, 1870.

Риттих А. А. Крестьянский правопорядок. СПб.: В. Ф. Киршбаум, 1904.

Род дворян Износковых: Илиодор Александрович // Казань и казанцы. Казань: И. С. Перов, 1907. Т. 2. С. 21–26.

Русское гражданское право / Ред. Д. И. Мейер. СПб.: Д. В. Чичинадзе, 1897.

Сбоев В. А. О быте крестьян в Казанской губернии. Казань: Дубровин, 1856.

Свод законов Российской империи. СПб.: Тип. II отделения собственной ЕИВ Канцелярии, 1832. Т. 1. Ч. 1.

Свод законов Российской империи. СПб.: Тип. II отделения собственной ЕИВ Канцелярии, 1857. Т. 14.

Свод статистических сведений по делам уголовным, производившимся в 1880 году. СПб.: Сенатская тип., 1885. Ч. 2.

Свод статистических сведений по делам уголовным, производившимся в 1881 году. СПб.: Сенатская тип., 1885. Ч. 1.

Свод статистических сведений по делам уголовным, производившимся в 1885 году. СПб.: Сенатская тип., 1890. Ч. 2.

Свод статистических сведений по делам уголовным, производившимся в 1900 году. СПб.: Сенатская тип., 1904. Ч. 2.

Свод статистических сведений по делам уголовным, производившимся в 1905 году. СПб.: Сенатская тип., 1908.

Свод статистических сведений по делам уголовным, производившимся в 1906 году. СПб.: Сенатская тип., 1909.

Свод статистических сведений по делам уголовным, производившимся в 1907 году. СПб.: Сенатская тип., 1910.

Семенов Д. Д. Очерки народного образования: Казань, как культурный центр восточной окраины России // Образование. 1892. № 5–6. С. 438–456.

Середонин С. М. Исторический обзор деятельности Комитета Министров. СПб.: Государственная тип., 1902. Т. 3. Ч. 1.

Скальковский А. А. Хронологическое обозрение истории новороссийского края, 1731–1823. Одесса: Городская тип., 1836. Т. 1 (с 1731 по 1796 год).

Скарятин Н. Я. Из воспоминаний молодости // Русский архив. 1893. № 5. С. 18–19.

Скарятин Н. Я. Из воспоминаний Н. Я. Скарятина // Русский архив. 1894. № 8. С. 600–602.

Современная летопись // Русский вестник. 1883. № 3. С. 424–427.

Современная летопись // Русский вестник. 1883. № 4. С. 853–857.

Соколовский И. Судебная правда для крестьян // Русская мысль. Т. 7. 1899.

Соллогуб Ф. Наше предварительное следствие // Русское богатство. Т. 8. 1896. С. 17–51.

Соловьев Е. Т. Самосуды у крестьян Чистопольского уезда, Казанской губернии // Императорского Русского Географического Общества по отделению этнографии. 1878. Т. 8. С. 15–17.

Соловьев Е. Т. Гражданское право. Очерки народного юридического быта. Казань: Тип. Губернского Правления, 1888.

Соловьев Е. Т. Преступления и наказания по понятиям крестьян Поволжья // Записки Императорского Русского Географического Общества по отделению этнографии. 1900. Т. 18. С. 275–300.

Спасский Н. А. Очерки по родиноведению. Казанская губерния. Казань: М. А. Голубев, 1913.

Стасов В. В. Александр Николаевич Серов. Материалы для его биографии, 1820–1871 // Русская старина. 1875. Т. 13.

Стасов В. В. Училище правоведения сорок лет тому назад // Русская старина. 1881. Т. 30 (февраль). С. 393–422.

Стасов В. В. Училище правоведения сорок лет тому назад // Русская старина. 1881. Т. 29 (декабрь). С. 1015–1042.

Стасов В. В. Училище правоведения сорок лет тому назад // Русская старина. 1881. Т. 30 (март). С. 573–602.

Стасов В. В. Училище правоведения сорок лет тому назад // Русская старина. 1881. Т. 31 (июнь). С. 247–282.

Стебницкий В. Обычное право кавказских горцев // Юридический вестник. 1884. № 3. С. 488–505.

Судебная реформа. Т. 1 / Ред. Н. В. Давыдов, Н. Н. Полянский. М.: Объединение, 1915.

Судебно-статистические сведения и соображения о введении судебной реформы по Казанской губернии // Судебно-статистических сведениях и соображениях о введении в действие судебных уставов 20 ноября 1864 года по 32 губерниям. СПб.: Тип. при Правительствующем Сенате, 1866. Ч. I.

Судебно-статистические сведения и соображения о введении судебной реформы по Таврической губернии // Судебно-статистических сведениях и соображениях о введении в действие судебных уставов 20 ноября 1864 года по 32 губерниям. СПб.: Тип. при Правительствующем Сенате, 1866. Ч. III.

Татищев С. С. Император Александр II. Его жизнь и царствование. СПб.: А. С. Суворин, 1903. Т. 1.

Тенишев В. В. Правосудие в русском крестьянском быту. Брянск: Л. И. Итин, 1907.

Тенишев В. В. Административное положение русского крестьянина. СПб.: А. С. Суворин, 1908.

Тимирязев К. А. Пробуждение естествознания в третьей четверти века // История России в XIX веке. СПб.: Гарант, 1909. Т. 7. Ч. 3. Эпоха реакции. Отдел 3. С. 1–30.

Титов А. А. Юридические обычаи села Никола-Перевоз, Сулостской волости, Ростовского уезда. Ярославль: Тип. Губернской Земской Управы, 1888.

Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений: в 90 т. М.: Художественная литература, 1936. Т. 38.

Труды Казанского Губернского Статистического Комитета / Ред. Н. Н. Вечеслав. Казань: Губернская тип., 1869. Т. 2.

Труды Казанского Губернского Статистического Комитета / Ред. Н. Н. Вечеслав. Казань: Губернская тип., 1869. Т. 3.

Устав о паспортах и беглых // Свод законов Российской империи. СПб.: Тип. II отделения собственной ЕИВ Канцелярии, 1857. Т. 14.

Ученые записки Императорского Казанского Университета по юридическому факультету за 1888 год. Казань: Тип. Университета, 1889.

Фирсов Н. А. Положение инородцев северо-восточной России в Московском государстве. Казань: Университетская тип., 1866.

Фирсов Н. А. Инородческое население прежнего Казанского царства в новой России до 1762 года. Казань: Университетская тип., 1869.

Фукс А. Записки о чувашах и черемисах Казанской Губернии. Казань: Тип. Императорского Казанского Университета, 1840.

Фукс К. Казанские татары. Казань: Университетская тип., 1844.

Фукс В. Я. Суд присяжных // Русский вестник. 1885. № 2. С. 617–659.

Ханацкий К. В. Памятная книга Таврической губернии. Симферополь: Тип. Таврического губернского правления, 1867.

Харизоменов С. Формы землевладения у крымских татар // Юридический вестник. 1887. № 5. С. 59–76.

Шино П. А. Волжские татары // Современник. 1860. № 81. С. 255–290.

Шино П. А. Волжские татары // Современник. 1860. № 82. С. 121–142.

Энциклопедический словарь / Ред. Ф. А. Брокгауз, И. А. Ефрон. СПб.: И. А. Ефрон, 1892. Т. VIа.

Этнографическое описание Казанской губернии // Журнал Министерства Внутренних Дел. 1841. Ч. 39. С. 350–410.

Юзефович Б. М. Христианство, магометанство и язычество в восточных губерниях России. Казанская и Уфимская губернии // Русский вестник. 1883. № 3. С. 5–64.

Юридические обычаи инородцев // Записки Императорского Русского Географического Общества (по отделению этнографии). 1878. Т. 8.

Якушкин Е. И. Обычное право русских инородцев. М.: Университетская тип., 1899.

Янсон Ю. Крым. Его хлебопашество и хлебная торговля. СПб.: В. Безобразов и комп., 1870.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

A New Imperial History: Culture, Identity and Modernity in Britain and the Empire, 1660–1840 / Ed. K. Wilson. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2006.

An Empire of Others: Making Ethnographic Knowledge in Imperial Russia and the USSR / Eds R. Cvetkovski, A. Hofmeister. Budapest: Central European University Press, 2013.

Abbott R. J. Police Reform in the Russian Province of Iaroslavl, 1856–1876 // Slavic Review. 1973. Vol. 32. № 2. P. 292–302.

Afanas’ev A. K. Jurors and Jury Trials in Imperial Russia // Russia’s Great Reforms, 1855–1881 / Eds B. Eklof et al. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1994.

After Empire: Multiethnic Societies and Nation-Building the Soviet Union and the Russian, Ottoman, and Habsburg Empires / Eds K. Barkey, M. von Hagen. Boulder, CO: Westview Press, 1997.

Aguirre C. Tinterillos, Indians, and the State: Towards a History of Legal Intermediaries in Post-Independence Peru // One Law for All? Western Models and Local Practices in (Post-) Imperial Contexts / Ed. S. B. Kirmse. Frankfurt: Campus Verlag, 2012. P. 119–151.

Aguirre C., Salvatore R. D. Introduction: Writing the History of Law, Crime, and Punishment in Latin America // Crime and Punishment in Latin America: Law and Society since Late Colonial Times / Eds R. D. Salvatore et al. Durham: Duke University Press, 2001. P. 1–32.

Albion’s Fatal Tree: Crime and Society in Eighteenth-Century England / Eds D. Hay et al. New York: Pantheon Books, 1975.

Anfimov A. M., Zyrianov P. N. Elements of the Evolution of the Russian Peasant Commune in the Post-Reform Period (1861–1914) // Soviet Studies in History. 1982. Vol. 21. № 3. P. 68–96.

Aronson M. I. The Prospects for the Emancipation of Russian Jewry during the 1880s // Slavonic and East European Review. 1977. Vol. 55. № 3. P. 348–369.

Atwell J. W. The Russian Jury // Slavonic and East European Review. 1975. Vol. 53. № 130. P. 44–61.

Auch E.-M. Adat, Shari’a, Zakon Zur: Implementierung russischen Rechts in Kaukasien // Rechtstheorie. 2004. B. 35. S. 289–321.

Avrutin E. M. Jews and the Imperial State: Identification Politics in Tsarist Russia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2010.

Baberowski J. Geschworenengerichte und Anwaltschaft: Ein Beitrag zur Erforschung der Rechtswirklichkeit im ausgehenden Zarenreich // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1990. B. 38. S. 25–72.

Baberowski J. Autokratie und Justiz: Zum Verhältnis von Rechtstaatlichkeit und Rückständigkeit im ausgehenden Zarenreich 1864–1914. Frankfurt am Main: Klostermann, 1996.

Baberowski J. Law, the Judicial System and the Legal Profession // The Cambridge History of Russia. Vol. 2 / Ed. D. Lieven. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2006. P. 344–369.

Baberowski J. Vertrauen durch Anwesenheit: Vormoderne Herrschaft im späten Zarenreich // Imperiale Herrschaft in der Provinz: Repräsentationen politischer Macht im späten Zarenreich / Hrsg. J. Baberowski et al. Frankfurt; New York: Campus Verlag, 2008. S. 17–37.

Babich I. L. Die Rolle des Gewohnheitsrechts in der russischen Politik im nordwestlichen und zentralen Kaukasus: Geschichte und Gegenwart // Rechtspluralismus in der Islamischen Welt: Gewohnheitsrecht zwischen Staat und Gesellschaft / Hrsg. M. Kemper, M. Reinkowski. Berlin: De Gruyter, 2005. S. 255–270.

Baer S. Equality // The Oxford Handbook of Comparative Constitutional Law / Eds M. Rosenfeld, A. Sajó. Oxford: Oxford University Press, 2012. P. 982–1001.

Barrett T. M. At the Edge of Empire: The Terek Cossacks and the North Caucasus Frontier, 1700–1860. Boulder, CO: Westview Press, 1999.

Bassin M. Inventing Siberia: Visions of the Russian East in the Early Nineteenth Century // The American Historical Review. 1991. Vol. 96. № 3. P. 763–794.

Bassin M. Imperial Visions: Nationalist Imagination and Geographical Expansion in the Russian Far East, 1840–1865. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1999.

Baumann R. F. Universal Service Reform and Russia’s Imperial Dilemma // War & Society. 1986. Vol. 4. № 2. P. 31–49.

Becker S. The Muslim East in Nineteenth-Century Russian Popular Historiography // Central Asian Survey. 1986. Vol. 5. № 3/4. P. 25–47.

Becker S. Russia and the Concept of Empire // Ab imperio. 2000. № 3. P. 329–342.

Becker E. M. Medicine, Law, and the State in Imperial Russia. Budapest: Central European University Press, 2011.

Benda-Beckmann K. von. Forum Shopping and Shopping Forums: Dispute Processing in a Minangkabau Village in West Sumatra // The Journal of Legal Pluralism and Unofficial Law. 1981. Vol. 13. № 19. P. 117–159.

Benda-Beckmann F. von. Pluralismus von Recht und Ordnung // BEHEMOTH-A Journal on Civilisation. 2008. B. 1. Nr. 1. S. 58–67.

Bennigsen A., Lemercier-Quelquejay C. La Presse Et Le Mouvement National Chez Les Musulmans De Russie Avant 1920. Paris: Mouton, 1964.

Benton L. A. Law and Colonial Cultures: Legal Regimes in World History, 1400–1900. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2002.

Bhat G. N. The Moralization of Guilt in Late Imperial Russian Trial by Jury: The Early Reform Era // Law & History Review. 1997. Vol. 15. № 1. P. 77–113.

Bobrovnikov V. O. Islam in the Russian Empire // The Cambridge History of Russia. Vol. 2 / Ed. D. Lieven. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2006. P. 202–223.

Brandes D. Von den Zaren adoptiert: Die deutschen Kolonisten und die Balkansiedler in Neurussland und Bessarabien 1751–1914. München: R. Oldenbourg, 1993.

Breyfogle N. B. Heretics and Colonizers: Forging Russia’s Empire in the South Caucasus. Ithaca: Cornell University Press, 2005.

Bribery and Blat in Russia: Negotiating Reciprocity from the Middle Ages to the 1990s / Eds S. Lovell et al. Basingstoke: Macmillan Press, 2000.

Brooks J. When Russia Learned to Read: Literacy and Popular Literature, 1861–1917. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1985.

Brusina O. I. Die Transformation der Adat-Gerichte bei den Nomaden Turkestans in der zweiten Hälfte des 19. Jahrhunderts // Rechtspluralismus in der Islamischen Welt: Gewohnheitsrecht zwischen Staat und Gesellschaft / Hrsg. M. Kemper, M. Reinkowski. Berlin: De Gruyter, 2005. S. 227–253.

Burbank J. Legal Culture, Citizenship, and Peasant Jurisprudence: Perspectives from the Early Twentieth Century // Reforming Justice in Russia, 1864–1996: Power, Culture, and the Limits of Legal Order / Ed. P. H. Solomon. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1997. P. 82–106.

Burbank J. Russian Peasants Go to Court: Legal Culture in the Countryside, 1905–1917. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2004.

Burbank J. An Imperial Rights Regime: Law and Citizenship in the Russian Empire // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2006. Vol. 7. № 3. P. 397–431.

Burbank J., Cooper F. Empires in World History: Power and the Politics of Difference. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2010.

Campbell E. I. The Muslim Question and Russian Imperial Governance. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2015.

Campbell I. W. Knowledge and the Ends of Empire: Kazak Intermediaries and Russian Rule on the Steppe, 1731–1917. Ithaca: Cornell University Press, 2017.

Chanock M. Law, Custom, and Social Order: The Colonial Experience in Malawi and Zambia. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1985.

Chatterjee P. The Nationalist Resolution of the Women’s Question // Recasting Women: Essays in Colonial History / Eds K. Sangari, S. Vaid. New Delhi: Zubaan, 1989. P. 233–253.

Cherniavsky M. Tsar and People: Studies in Russian Myths. New Haven, CT: Yale University Press, 1961.

Civil Rights in Imperial Russia / Eds O. Crisp, L. H. Edmondson. Oxford: Clarendon Press, 1989.

Civil Society: Berlin Perspectives / Ed. J. H. Keane. New York: Berghahn Books, 2006.

Cohn B. S. Anthropological Notes on Disputes and Law in India // American Anthropologist. 1965. Vol. 67. № 6. P. 82–122.

Collier J. F. Law and Social Change in Zinacantan. Stanford, CA: Stanford University Press, 1973.

Comparing Legal Cultures / Ed. D. Nelken. Aldershot, UK: Darmouth, 1997.

Contested States: Law, Hegemony, and Resistance / Eds M. Lazarus-Black, S. F. Hirsch. New York: Routledge, 1994.

Crews R. D. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006.

Crime and Punishment in Latin America: Law and Society since Late Colonial Times / Eds R. D. Salvatore et al. Durham: Duke University Press, 2001.

Daly J. W. Autocracy under Siege: Security Police and Opposition in Russia, 1866–1905. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1998.

David-Fox M. et al. The Imperial Turn // Kritika. 2006. Vol. 7. № 4. P. 705–712.

Diamond S. The Rule of Law versus the Order of Custom // Social Research. 1971. Vol. 38. № 1. P. 42–72.

Dickinson S. Russia’s First «Orient»: Characterizing the Crimea in 1787 // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2002. Vol. 3. № 1. P. 3–25.

Documenting Individual Identity: The Development of State Practices in the Modern World / Eds J. Caplan, J. Torpey. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2001.

Dowler W. Classroom and Empire: The Politics of Schooling Russia’s Eastern Nationalities, 1860–1917. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 2001.

Du Quenoy P. Alexander Serov and the Birth of the Russian Modern. Bethesda, MD: Academica Press, 2016.

Ėtkind A. Internal Colonization: Russia’s Imperial Experience. Cambridge, UK: Polity Press, 2011.

European Expansion and Law: The Encounter of European and Indigenous Law in 19th- and 20th-Century Africa and Asia / Eds W. J. Mommsen, J. d. Moor. Oxford: BERG, 1992.

Evans R. J. The Third Reich in Power, 1933–1939. Allen Lane: Penguin Press, 2005.

Evtuhov C. Portrait of a Russian Province: Economy, Society, and Civilization in Nineteenth-Century Nizhnii Novgorod. Pittsburgh Pennsylvania: University of Pittsburgh Press, 2011.

Felstiner W. L. F. et al. The Emergence and Transformation of Disputes: Naming, Blaming, Claiming… // Law & Society Review. 1980. Vol. 15. № 3/4. P. 631–654.

Fink C. Defending the Rights of Others: The Great Powers, the Jews, and International Minority Protection, 1878–1938. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2004.

Fisch J. Law as a Means and as an End: Some Remarks on the Function of European and Non-European Law in the Process of European Expansion // European Expansion and Law: The Encounter of European and Indigenous Law in 19th- and 20th-Century Africa and Asia / Eds W. J. Mommsen, J. de Moor. Oxford: BERG, 1992. P. 15–38.

Fisher A. W. Enlightened Despotism and Islam under Catherine II // Slavic Review. 1968. Vol. 27. № 4. P. 542–553.

Fisher A. W. Emigration of Muslims from the Russian Empire in the Years after the Crimean War // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1987. Vol. 35. P. 336–371.

Fisher A. W. The Crimean Tatars. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 1987.

Forum AI: Islam in the Imperial Archives // Ab imperio. 2008. № 4. P. 234–333.

Forum: Reinterpreting Russification in Late Imperial Russia // Kritika. 2004. Vol. 5. № 2. P. 245–297.

Fraenkel E. The Dual State: A Contribution to the Theory of Dictatorship. Oxford, UK: Oxford University Press, 1941.

Frank S. P. Crime, Cultural Conflict, and Justice in Rural Russia, 1856–1914. Berkeley, CA: University of California Press, 1999.

Frank A. J. Muslim Religious Institutions in Imperial Russia: The Islamic World of Novouzensk District and the Kazakh Inner Horde, 1780–1910. Leiden: BRILL, 2001.

Frank A. J. Bukhara and the Muslims of Russia: Sufism, Education, and the Paradox of Islamic Prestige. Leiden; Boston: BRILL, 2012.

Freeze G. L. The Soslovie (Estate) Paradigm and Russian Social History // The American Historical Review. 1986. Vol. 91. № 1. P. 11–36.

Frierson C. A. Crime and Punishment in the Russian Village: Rural Concepts of Criminality at the End of the Nineteenth Century // Slavic Review. 1987. Vol. 46. № 1. P. 55–69.

Frierson C. A. «I Must Always Answer to the Law…»: Rules and Responses in the Reformed Volost’ Court // Slavonic and East European Review. 1997. Vol. 75. № 2. P. 308–334.

Frierson C. A. All Russia is Burning! A Cultural History of Fire and Arson in Late Imperial Russia. Seattle: University of Washington Press, 2002.

Galanter M. Why the «Haves» Come Out Ahead: Speculations on the Limits of Legal Change // Law & Society Review. 1974. Vol. 9. № 1. P. 95–160.

Galanter M. Afterword: Explaining Litigation // Law & Society Review. 1975. Vol. 9. № 2. P. 347–368.

Gaudin C. Ruling Peasants: Village and State in Late Imperial Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2007.

Gautam L. Agents of Knowledge Transfer: Western Debates and Psychiatric Experts in Late Imperial Russia // One Law for All? Western Models and Local Practices in (Post-)Imperial Contexts / Ed. S. B. Kirmse. Frankfurt: Campus Verlag, 2012. P. 91–116.

Gautam L. Recht und Ordnung: Mörder, Verräter und Unruhestifter vor spätzarischen Kriminalgerichten 1864–1917. Wiesbaden: Harrassowitz Verlag, 2017.

Geertz C. Local Knowledge: Further Essays in Interpretive Anthropology. New York: Basic Books, 1983.

Gemeinsam getrennt: Bäuerliche Lebenswelten des späten Zarenreiches in multiethnischen Regionen am Schwarzen Meer und an der Wolga / Hrsg. V. Herdt, D. Neutatz. Wiesbaden: Harrassowitz Verlag, 2010.

Geraci R. P. Window on the East: National and Imperial Identities in Late Tsarist Russia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2001.

Gerasimov I. et al. In Search of a New Imperial History // Ab imperio. 2005. № 1. P. 33–56.

Gibbs J. L. The Kpelle Moot: A Therapeutic Model for the Informal Settlement of Disputes // Africa. 1963. Vol. 33. № 1. P. 1–11.

Gleason A. Young Russia: The Genesis of Russian Radicalism in the 1860s. New York: Viking Press, 1980.

Gordon R. J., Meggitt M. J. Law and Order in the New Guinea Highlands: Encounters with Enga. Hanover, NH: University Press of New England, 1985.

Gorizontov L. The «Great Circle» of Interior Russia: Representations of the Imperial Center in the Nineteenth and Early Twentieth Centuries // Russian Empire: Space, People, Power, 1700–1930 / Eds J. Burbank et al. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2007. P. 67–93.

Turizm: The Russian and East European Tourist under Capitalism and Socialism / Eds A. E. Gorsuch, D. Koenker. Ithaca: Cornell University Press, 2006.

Gosepath S. Equality // The Stanford Encyclopedia of Philosophy / Ed. Edward N. Zalta. Stanford, CA: Metaphysics Research Lab, Stanford University, 2011.

Häfner L. Gesellschaft als lokale Veranstaltung: Die Wolgastädte Kazan’ und Saratov, 1870–1914. Köln: Böhlau, 2004.

Halbach U. Holy War against Czarism: The Links between Sufism and Jihad in the Nineteenth-Century Anticolonial Resistance against Russia // Muslim Communities Reemerge: Historical Perspectives on Nationality, Politics, and Opposition in the Former Soviet Union and Yugoslavia / Ed. E. Allworth. Durham: Duke University Press, 1994. P. 251–276.

Haltzel M. H. The Baltic Germans // Russification in the Baltic Provinces and Finland, 1855–1914 / Eds E. C. Thaden, M. H. Haltzel. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1981. P. 109–204.

Hartley J. Bribery and Justice in the Provinces in the Reign of Catherine II // Bribery and Blat in Russia: Negotiating Reciprocity from the Middle Ages to the 1990s / Eds S. Lovell et al. Basingstoke: Macmillan Press, 2000. P. 48–64.

Hartog H. Pigs and Positivism // Wisconsin Law Review. 1985. P. 899–935.

Hausmann G. Universität und städtische Gesellschaft in Odessa, 1865–1917: Soziale und nationale Selbstorganisation an der Peripherie des Zarenreiches. Stuttgart: F. Steiner, 1998.

Hay D. Afterword: Law and Society in Comparative Perspective // Crime and Punishment in Latin America: Law and Society Since Late Colonial Times / Eds R. D. Salvatore et al. Durham: Duke University Press, 2001. P. 415–430.

Herlihy P. Odessa: A History, 1794–1914. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1986.

Heuman S. E. Perspectives on Legal Culture in Pre-Revolutionary Russia // Revolution in Law: Contributions to the Development of Soviet Legal Theory, 1917–1938 / Ed. P. Beirne. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1990. P. 3–16.

Hilbrenner A., Schenk F. B. Modern Times? Terrorism in Late Imperial Russia // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2010. Vol. 58. № 2. P. 161–171.

Hirsch S. F., Lazarus-Black M. Introduction/Performance and Paradox: Exploring Law’s Role in Hegemony and Resistance // Contested States: Law, Hegemony, and Resistance / Eds M. Lazarus-Black, S. F. Hirsch. New York: Routledge, 1994. P. 10–11.

History and Power in the Study of Law: New Directions in Legal Anthropology / Eds J. Starr, J. F. Collier. Ithaca: Cornell University Press, 1989.

Hoebel E. A. Ethnographic Approaches: Fundamental Cultural Postulates and Judicial Lawmaking in Pakistan // American Anthropologist. 1965. Vol. 67. № 6. P. 43–56.

Holleman J. F. Trouble-Cases and Trouble-Less Cases in the Study of Customary Law and Legal Reform // Law & Society Review. 1973. Vol. 7. № 4. P. 585–609.

Hooker M. B. Legal Pluralism: An Introduction to Colonial and Neo-Colonial Laws. Oxford: Clarendon Press, 1975.

Imperial Russia: New Histories for the Empire / Eds J. Burbank, D. L. Ransel. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1998.

Imperiale Herrschaft in der Provinz: Repräsentationen politischer Macht im späten Zarenreich / Hrsg. J. Baberowski et al. Frankfurt; New York: Campus Verlag, 2008.

Imperienvergleich: Beispiele und Ansätze aus osteuropäischer Perspektive / Hrsg. G. Hausmann, A. Rustemeyer. Wiesbaden: Harrassowitz Verlag, 2009.

Inglis T. Empowerment and Emancipation // Adult Education Quarterly. 1997. Vol. 48. № 1. P. 3–17.

Islam in Politics in Russia and Central Asia: Early Eighteenth to Late Twentieth Centuries / Eds S. A. Dudoignon, H. Komatsu. London: Kegan Paul, 2001.

Jersild A. Orientalism and Empire: North Caucasus Mountain Peoples and the Georgian Frontier, 1845–1917. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 2002.

Jobst K. S. Die Perle des Imperiums: Der russische Krim-Diskurs im Zarenreich. Konstanz: UVK-Verl.-Ges, 2007.

Jobst K. S. et al. Neuere Imperiumsforschung in der Osteuropäischen Geschichte: Die Habsburgermonarchie, das Russländische Reich und die Sowjetunion // Comparativ. 2008. B. 18. Nr. 2. S. 27–56.

Kaiser F. Die russische Justizreform von 1864: Zur Geschichte der russischen Justiz von Katharina II. bis 1917. Leiden: BRILL, 1972.

Kane E. M. Russian Hajj: Empire and the Pilgrimage to Mecca. Ithaca: Cornell University Press, 2015.

Kappeler A. Historische Voraussetzungen des Nationalitätenproblems im russischen Vielvölkerreich // Geschichte und Gesellschaft. 1982. B. 8. Nr. H. 2. S. 159–183.

Kappeler A. Russlands erste Nationalitäten: Das Zarenreich und die Völker der Mittleren Wolga vom 16. bis 19. Jahrhundert. Köln: Böhlau, 1982.

Kappeler A. Russland als Vielvölkerreich: Entstehung, Geschichte, Zerfall. München: Beck, 1992.

Kappeler A. Czarist Policy toward the Muslims of the Russian Empire // Muslim Communities Reemerge: Historical Perspectives on Nationality, Politics, and Opposition in the Former Soviet Union and Yugoslavia / Ed. E. Allworth. Durham: Duke University Press, 1994. P. 141–156.

Kassow S. D. Students, Professors, and the State in Tsarist Russia. Berkeley: University of California Press, 1989.

Kefeli A. N. Becoming Muslim in Imperial Russia: Conversion, Apostasy, and Literacy. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2014.

Kemper M. Adat against Shari’a: Russian Approaches toward Daghestani «Customary Law» in the 19 Th Century // Ab imperio. 2005. № 3. P. 147–173.

Khalid A. The Politics of Muslim Cultural Reform: Jadidism in Central Asia. Berkeley: University of California Press, 1998.

Khalid A. Searching for Muslim Voices in Post-Soviet Archives // Ab imperio. 2008. № 4. P. 302–312.

Khäyrutdinov R. The Tatar Ratusha of Kazan: National Self-Administration in Autocratic Russia, 1781–1855 // Islam in Politics in Russia and Central Asia: Early Eighteenth to Late Twentieth Centuries / Eds S. A. Dudoignon, H. Komatsu. London: Kegan Paul, 2001. P. 27–42.

Khodarkovsky M. «Ignoble Savages and Unfaithful Subjects»: Constructing Non-Christian Identities in Early Modern Russia // Russia’s Orient: Imperial Borderlands and Peoples, 1700–1917 / Eds D. R. Brower, E. J. Lazzerini. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1997. P. 9–26.

Khodarkovsky M. Russia’s Steppe Frontier: The Making of a Colonial Empire, 1500–1800. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2004.

Kirmse S. B. «Law and Society» in Imperial Russia // InterDisciplines. Journal of History and Sociology. 2012. Vol. 3. № 2. P. 103–134.

Kirmse S. B. Law and Interethnic Relations in the Russian Empire: The Tatar Riots of 1878 and Their Judicial Aftermath // Ab Imperio. 2013. № 4. P. 49–77.

Kirmse S. B. New Courts in Late Tsarist Russia: On Imperial Representation and Muslim Participation // Journal of Modern European History. 2013. Vol. 11. № 2. P. 243–263.

Kirmse S. B. Territorial Organization and Autonomy in Russian History // ZMO Working Papers 2022. № 34. P. 1–13.

Kivelson V. A. Cartographies of Tsardom: The Land and Its Meanings in Seventeenth-Century Russia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2007.

Kivelson V. A., Suny R. G. Russia’s Empires. Oxford: Oxford University Press, 2017.

Kizilov M. National Inventions: The Imperial Emancipation of the Karaites from Jewishness // An Empire of Others: Making Ethnographic Knowledge in Imperial Russia and the USSR / Eds R. Cvetkovski, A. Hofmeister. Budapest: Central European University Press, 2013. P. 369–394.

Klier J. D. Imperial Russia’s Jewish Question: 1855–1881. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2018.

Knight N. Science, Empire and Nationality: Ethnography in the Russian Geographical Society, 1845–1855 // Imperial Russia: New Histories for the Empire / Eds J. Burbank, D. L. Ransel. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1998. P. 108–142.

Knight N. Ethnicity, Nationality and the Masses: Narodnost’ and Modernity in Imperial Russia // Russian Modernity: Politics, Knowledge, Practices / Eds D. L. Hoffmann, Y. Kotsonis. Basingstoke: Macmillan Press, 2000. P. 41–64.

Kohut Z. E. Russian Centralism and Ukrainian Autonomy: Imperial Absorption of the Hetmanate, 1760s–1830s. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1988.

Kollmann N. Sh. Crime and Punishment in Early Modern Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 2012.

Kollmann N. Sh. The Russian Empire 1450–1801. Oxford: Oxford University Press, 2017.

Kotsonis Y. «Face-to-Face»: The State, the Individual, and the Citizen in Russian Taxation, 1853–1917 // Slavic Review. 2004. Vol. 63. № 2. P. 221–246.

Kozelsky M. Casualties of Conflict: Crimean Tatars during the Crimean War // Slavic Review. 2008. Vol. 67. № 4. P. 866–891.

Kozelsky M. Christianizing Crimea: Shaping Sacred Space in the Russian Empire and beyond. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press, 2010.

Kreindler I. Educational Policies towards the Eastern Nationalities in Tsarist Russia: A Study of the Il’minskii’s System. PhD Thesis. New York: Columbia University, 1969.

Krestiannikov E. A., MacKinnon E. Along the Routes of Justice: Judicial Circuit Riding in Western Siberia during the Late Imperial Period // Kritika. 2019. Vol. 20. № 2. P. 315–344.

Kriukova S. S. The Russian Peasant Family in the Second Half of the Nineteenth Century (Based on Materials from Riazan Province) // Russian Studies in History. 1999. Vol. 38. № 2. P. 31–47.

Kriukova S. S. Law, Culture, and Boundaries: Homestead Enclosure in the Russian Village of the Second Half of the Nineteenth Century // Anthropology & archeology of Eurasia. 2008. Vol. 47. № 2. P. 69–96.

Kucherov S. Courts, Lawyers and Trials under the Last Three Tsars. New York: F. A. Praeger, 1953.

Latino Empowerment: Progress, Problems, and Prospects / Eds R. E. Villarreal et al. New York: Greenwood Press, 1988.

Law in Culture and Society / Ed. L. Nader. Chicago: Aldine Pub. Co., 1969.

LeDonne J. P. The Provincial and Local Police under Catherine the Great, 1775–1796 // Canadian Slavic Studies. 1970. Vol. 4. № 3. P. 513–528.

LeDonne J. P. Criminal Investigations berfore the Great Reforms // Russian History. 1974. Vol. 1. № 1. P. 101–118.

LeDonne J. P. Absolutism and Ruling Class: The Formation of the Russian Political Order, 1700–1825. New York: Oxford University Press, 1991.

Legal Theory and the Social Sciences / Ed. M. Del Mar. London: Routledge, 2017.

Lewin M. Customary Law and Russian Rural Society in the Post-Reform Era // The Russian Review. 1985. Vol. 44. № 1. P. 1–19.

Lieven D. The Security Police, Civil Rights, and the Fate of the Russian Empire, 1855–1917 // Civil Rights in Imperial Russia / Eds O. Crisp, L. H. Edmondson. Oxford: Clarendon Press, 1989. P. 235–262.

Lieven D. C. B. Empire: The Russian Empire and Its Rivals. London: John Murray, 2000.

Lincoln W. B. In the Vanguard of Reform: Russia’s Enlightened Bureaucrats, 1825–1861. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1982.

Lohr E. Russian Citizenship: From Empire to Soviet Union. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012.

Löwe H.-D. The Tsars and the Jews: Reform, Reaction, and Anti-Semitism in Imperial Russia, 1772–1917. Chur: Harwood Academic Publishers, 1993.

Löwe H.-D. Poles, Jews, and Tartars: Religion, Ethnicity, and Social Structure in Tsarist Nationality Policies // Jewish social studies. 2000. Vol. 6. № 3. P. 52–96.

Lynch D. F. The Conquest, Settlement and Initial Development of New Russia (The Southern Third of the Ukraine): 1780–1837. PhD Dissertation. New Haven, 1965.

Macauley M. A. Social Power and Legal Culture: Litigation Masters in Late Imperial China. Stanford, CA: Stanford University Press, 1998.

Maier C. S. Among Empires: American Ascendancy and Its Predecessors. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006.

Malcolmson R. W. Popular Recreations in English Society, 1700–1850. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1973.

Mankowski P. «Rechtskultur» – Annäherung an einen schwierigen Gegenstand // Rechtskultur in Russland: Tradition und Wandel / Hrsg. O. Luchterhandt. Berlin: Lit, 2011. S. 5–17.

Marrese M. L. A Woman‘s Kingdom: Noblewomen and the Control of Property in Russia, 1700–1861. Ithaca: Cornell University Press, 2002.

Marshall T. H. Citizenship and Social Class and Other Essays. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1950.

Martin T. The Empire’s New Frontiers: New Russia’s Path from Frontier to Okraina 1774–1920 // Russian History. 1992. Vol. 19. № 1–4. P. 181–201.

Martin V. Law and Custom in the Steppe: The Kazakhs of the Middle Horde and Russian Colonialism in the Ninteenth Century. Richmond: Curzon Press, 2001.

Matthews M. The Passport Society: Controlling Movement in Russia and the USSR. Boulder, CO: Westview Press, 1993.

McReynolds L. Murder Most Russian: True Crime and Punishment in Late Imperial Russia. Ithaca: Cornell University Press, 2012.

McReynolds L. Russia at Play: Leisure Activities at the End of the Tsarist Era. Ithaca: Cornell University Press, 2003.

McReynolds L. The News under Russia’s Old Regime: The Development of a Mass-Circulation Press. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1991.

McReynolds L. Witnessing for the Defense: The Adversarial Court and Narratives of Criminal Behavior in Nineteenth-Century Russia // Slavic Review. 2010. Vol. 69. № 3. P. 620–644.

Merry S. E. Legal Pluralism // Law & Society Review. 1988. Vol. 22. № 5. P. 869–896.

Merry S. E. Law and Colonialism // Law & Society Review. 1991. Vol. 25. № 4. P. 889–922.

Merry S. E. Courts as Performances: Domestic Violence Hearings in a Hawai’i Family Court // Contested States: Law, Hegemony, and Resistance / Eds M. Lazarus-Black, S. F. Hirsch. New York: Routledge, 1994. P. 35–58.

Meyer J. H. Immigration, Return, and the Politics of Citizenship: Russian Muslims in the Ottoman Empire, 1860–1914 // International Journal of Middle East Studies. 2007. Vol. 39. № 1. P. 15–32.

Meyer J. H. Turks across Empires: Marketing Muslim Identity in the Russian-Ottoman Borderlands, 1856–1914. Oxford: Oxford University Press, 2014.

Miller A. «Russifications»? In Search for Adequate Analytical Categories // Imperienvergleich: Beispiele und Ansätze aus osteuropäischer Perspektive / Eds G. Hausmann, A. Rustemeyer. Wiesbaden: Harrassowitz Verlag, 2009. P. 123–144.

Minow M. Making All the Difference: Inclusion, Exclusion, and American Law. Ithaca: Cornell University Press, 1990.

Mironov B. The Russian Peasant Commune after the Reforms of the 1860s // Slavic Review. 1985. Vol. 44. № 3. P. 438–467.

Mironov B., Eklof B. A Social History of Imperial Russia. Boulder, CO: Westview Press, 2000. Vol. 2.

Morrison A. Review: For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia // The Slavonic and East European Review. 2008. Vol. 86. № 3. P. 553–557.

Morrison A. Russian Rule in Samarkand, 1868–1910: A Comparison with British India. Oxford; New York: Oxford University Press, 2008.

Mukhametshin R. Islamic Discourse in the Volga-Urals Region // Radical Islam in the Former Soviet Union / Ed. G. M. Yemelianova. London: Routledge, 2010. P. 31–61.

Muslim Communities Reemerge: Historical Perspectives on Nationality, Politics, and Opposition in the Former Soviet Union and Yugoslavia / Ed. E. Allworth. Durham: Duke University Press, 1994.

Muslim Culture in Russia and Central Asia from the 18th to the Early 20th Centuries / Eds K. Klier et al. Berlin: Klaus Schwarz, 1996.

Nathans B. Beyond the Pale: The Jewish Encounter with Late Imperial Russia. Berkeley: University of California Press, 2002.

Nelken D. Comparing Legal Cultures // The Blackwell Companion to Law and Society / Ed. A. Sarat. Malden, MA: Blackwell Pub, 2004. P. 113–127.

Nelken D. Using the Concept of Legal Culture // Australian Journal of Legal Philosophy. 2004. Vol. 29. P. 1–26.

Nethercott F. Russian Legal Culture berfore and after Communism: Criminal Justice, Politics, and the Public Sphere. London: Routledge, 2007.

Neutatz D. Bäuerliche Lebenswelten des späten Zarenreiches im Vergleich // Gemeinsam getrennt: Bäuerliche Lebenswelten des späten Zarenreiches in multiethnischen Regionen am Schwarzen Meer und an der Wolga / Hrsg. V. Herdt, D. Neutatz. Wiesbaden: Harrassowitz Verlag, 2010. S. 7–26.

Nijman J. E. Minorities and Majorities // The Oxford Handbook of the History of International Law / Eds B. Fassbender et al. Oxford: Oxford University Press, 2012. P. 95–119.

Noack C. Muslimischer Nationalismus im russischen Reich: Nationsbildung und Nationalbewegung bei Tataren und Baschkiren 1861–1917. Stuttgart: Franz Steiner Verlag, 2000.

Norris S. M. Depicting the Holy War: The Images of the Russo-Turkish War, 1877–1878 // Ab imperio. 2001. № 4. P. 141–168.

O’Neill K. A. Claiming Crimea: A History of Catherine the Great’s Southern Empire. New Haven: Yale University Press, 2017.

O’Neill K. Constructing Russian Identity in the Imperial Borderland: Architecture, Islam, and the Transformation of the Crimean Landscape // Ab imperio. 2006. № 2. P. 163–192.

Of Religion and Empire: Missions, Conversion, and Tolerance in Tsarist Russia / Eds R. P. Geraci, M. Khodarkovsky. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2001.

One Law for All? Western Models and Local Practices in (Post-)Imperial Contexts / Ed. S. B. Kirmse. Frankfurt: Campus Verlag, 2012.

Orthodox Russia: Belief and Practice under the Tsars / Eds V. A. Kivelson, R. H. Greene. University Park, PA: Pennsylvania State University Press, 2003.

Osterhammel J. Russland und der Vergleich zwischen Imperien: einige Anknüpfungspunkte // Comparativ. 2008. B. 18. Nr. 2. S. 11–26.

Pagden А. The Fall of Natural Man. The American Indian and the Origins of Comparative Ethnology. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1986.

Peopling the Russian Periphery: Borderland Colonization in Eurasian History / Eds N. B. Breyfogle et al. London: Routledge, 2009.

Pipes R. Russia under the Old Regime. New York: Scribner, 1974.

Pipes R. The Trial of Vera Z // Russian History. 2010. Vol. 37. № 1. v‐82.

Pollock S. Historians and Their Sources: Discourses of Russian Empire and Islam in Eurasian Archives // Ab imperio. 2008. № 4. P. 234–252.

Popkins G. Code versus Custom? Norms and Tactics in Peasant Volost Court Appeals, 1889–1917 // The Russian Review. 2000. Vol. 59. № 3. P. 408–424.

Preece J. J. Minority Rights in Europe: From Westphalia to Helsinki // Review of international studies. 1997. Vol. 23. № 1. P. 75–92.

Qualls K. D. Where Each Stone Is History’: Travel Guides and Sevastopol after World War II // Raeff M. Patterns of Russian Imperial Policy toward the Nationalities // Soviet Nationality Problems / Ed. E. Allworth. New York: Columbia University Press, 1971. P. 22–42.

Raeff M. The Well-Ordered Police State: Social and Institutional Change through Law in the Germanies and Russia, 1600–1800. New Haven: Yale University Press, 1983.

Radical Islam in the Former Soviet Union / Ed. G. M. Yemelianova. London: Routledge, 2010.

Randeria S. Entangled Histories: Civil Society, Caste Solidarities and Legal Pluralism in Post-Colonial India // Civil Society: Berlin Perspectives / Ed. J. H. Keane. New York: Berghahn Books, 2006. P. 213–242.

Ranger T. The Invention of Tradition in Colonial Africa // The Invention of Tradition / Eds E. Hobsbawm, T. Ranger. Cambridge: Cambridge University Press, 1983.

Recasting Women: Essays in Colonial History / Eds K. Sangari, S. Vaid. New Delhi: Zubaan, 1989.

Rechtskultur in Russland: Tradition und Wandel / Hrsg. O. Luchterhandt. Berlin: Lit, 2011.

Rechtspluralismus in der Islamischen Welt: Gewohnheitsrecht zwischen Staat und Gesellschaft / Hrsg. M. Kemper, M. Reinkowski. Berlin: De Gruyter, 2005.

Reforming Justice in Russia, 1864–1996: Power, Culture, and the Limits of Legal Order / Ed. P. H. Solomon. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1997.

Religious Compromise, Political Salvation: The Greek Catholic Church and Nation-Building in Eastern Europe / Eds J.-P. Himka et al. Pittsburgh, PA: Center for Russian & East European Studies; University of Pittsburgh, 1993.

Revolution in Law: Contributions to the Development of Soviet Legal Theory, 1917–1938 / Ed. P. Beirne. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1990.

Reynolds M. A. Shattering Empires: The Clash and Collapse of the Ottoman and Russian Empires, 1908–1918. Cambridge: Cambridge University Press, 2011.

Rhinelander A. L. H. Prince Michael Vorontsov: Viceroy to the Tsar. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 1990.

Robson R. R. Old Believers in Modern Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1995.

Rogger H. Jewish Policies and Right-Wing Politics in Imperial Russia. Berkeley, CA: University of California Press, 1986.

Rogger H. The Skobelev Phenomenon: The Hero and His Worship // Oxford Slavonic Papers. 1976. Vol. 9. P. 46–78.

Rolf M. Imperiale Herrschaft im Weichselland: Das Königreich Polen im russischen Imperium (1864–1915). Berlin: De Gruyter, 2015.

Romaniello M. P. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of Russia, 1552–1671. Madison: The University of Wisconsin Press, 2012.

Rorlich A.-A. One or More Tatar Nations? // Muslim Communities Reemerge: Historical Perspectives on Nationality, Politics, and Opposition in the Former Soviet Union and Yugoslavia / Ed. E. Allworth. Durham: Duke University Press, 1994. P. 61–79.

Rorlich A.-A. The Volga Tatars: A Profile in National Resilience. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 1986.

Roy S. Beyond Belief: India and the Politics of Postcolonial Nationalism. Durham: Duke University Press, 2007.

Russia’s Great Reforms, 1855–1881 / Eds B. Eklof et al. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1994.

Russia’s Orient: Imperial Borderlands and Peoples, 1700–1917 / Eds D. R. Brower, E. J. Lazzerini. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1997.

Russian Empire: Space, People, Power, 1700–1930 / Eds J. Burbank et al. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2007.

Russian Modernity: Politics, Knowledge, Practices / Eds D. L. Hoffmann, Y. Kotsonis. Basingstoke: Macmillan Press, 2000.

Russian-Ottoman Borderlands: The Eastern Question Reconsidered / Eds L. J. Frary, M. Kozelsky. Madison, WI: The University of Wisconsin Press, 2014.

Russification in the Baltic Provinces and Finland, 1855–1914 / Eds E. C. Thaden, M. H. Haltzel. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1981.

Sabean D. W. Power in the Blood: Popular Culture and Village Discourse in Early Modern Germany. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1984.

Sahadeo J. Russian Colonial Society in Tashkent 1865–1923. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2007.

Sanborn J. A. Drafting the Russian Nation: Military Conscription, Total War, and Mass Politics, 1905–1925. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2011.

Sharī’a in the Russian Empire: The Reach and Limits of Islamic Law in Central Eurasia, 1550–1917 / Eds P. Sartori, D. Ross. Boston: BRILL, 2016.

Schattenberg S. Die korrupte Provinz? Russische Beamte im 19. Jahrhundert. Frankfurt: Campus Verlag, 2008.

Schimmelpenninck van der Oye D. Russian Orientalism: Asia in the Russian Mind from Peter the Great to the Emigration. New Haven: Yale University Press, 2010.

Schmidt C. Sozialkontrolle in Moskau: Justiz, Kriminalität und Leibeigenschaft, 1649–1785. Stuttgart: F. Steiner, 1996.

Schrader A. M. Languages of the Lash: Corporal Punishment and Identity in Imperial Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2002.

Schriewer J. «Ceremonial Pedagogy» in Revolutionary Societies: Public Staging and Aesthetic Mass Inculcation in Meiji Japan, the Early Soviet Union and Post-1910 Mexico // Comparativ. 2009. Vol. 19. № 2–3. P. 8–26.

Semukhina O. B. B., Reynolds K. M. Understanding the Modern Russian Police. Boca Raton, FL: CRC Press, 2013.

Sharafi M. A New History of Colonial Lawyering: Likhovski and Legal Identities in the British Empire // Law & Social Inquiry. 2007. Vol. 32. № 4. P. 1059–1094.

Sharafi M. The Marital Patchwork of Colonial South Asia: Forum Shopping from Britain to Baroda // Law & History Review. 2010. Vol. 28. № 4. P. 979–1009.

Slocum J. W. Who, and When, Were the Inorodtsy? The Evolution of the Category of «Aliens» in Imperial Russia // The Russian Review. 1998. Vol. 57. № 2. P. 173–190.

Snyder F. G. Colonialism and Legal Form: The Creation of «Customary Law» in Senegal // The Journal of Legal Pluralism and Unofficial Law. 1981. Vol. 13. № 19. P. 49–90.

Solomon B. B. Black Empowerment: Social Work in Oppressed Communities. New York: Columbia University Press, 1976.

Soviet Nationality Problems / Ed. E. Allworth. New York: Columbia University Press, 1971.

Spannaus N. The Decline of the Ākhūnd and the Transformation of Islamic Law under the Russian Empire // Islamic Law and Society. 2013. Vol. 20. № 3. P. 202–241.

Spuler B. Die Krim unter russischer Herrschaft // Blick in die Wissenschaft. 1948. S. 356–363.

Starr J. Dispute and Settlement in Rural Turkey: An Ethnography of Law. Leiden: BRILL, 1978.

Steinwedel Ch. Making Social Groups, One Person at a Time: The Identification of Individuals by Estate, Religious Confession, and Ethnicity in Late Imperial Russia // Documenting Individual Identity: The Development of State Practices in the Modern World / Eds J. Caplan, J. Torpey. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2001. P. 67–82.

Steinwedel Ch. Threads of Empire: Loyalty and Tsarist Authority in Bashkiria, 1552–1917. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2016.

Studies in Empowerment: Steps toward Understanding and Action / Eds J. Rappaport et al. New York: Haworth Press, 1984.

Sunderland W. An Empire of Peasants: Empire-Building, Interethnic Interaction, and Ethnic Stereotyping in the Rural World of the Russian Empire, 1800–1850s // Imperial Russia: New Histories for the Empire / Eds J. Burbank, D. L. Ransel. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1998. P. 174–198.

Sunderland W. Taming the Wild Field: Colonization and Empire on the Russian Steppe. Ithaca: Cornell University Press, 2004.

The Blackwell Companion to Law and Society / Ed. A. Sarat. Malden, MA: Blackwell Pub., 2004.

The Cambridge History of Russia. Vol. 2 / Ed. D. Lieven. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2006.

The Invention of Tradition / Eds E. Hobsbawm, T. Ranger. Cambridge: Cambridge University Press, 1983.

The New Imperial Histories Reader / Ed. S. Howe. London: Routledge, 2010.

The Oxford Handbook of Comparative Constitutional Law / Eds M. Rosenfeld, A. Sajó. Oxford: Oxford University Press, 2012.

The Oxford Handbook of the History of International Law / Eds B. Fassbender et al. Oxford: Oxford University Press, 2012.

The Stanford Encyclopedia of Philosophy / Ed. Edward N. Zalta. Stanford, CA: Metaphysics Research Lab, Stanford University, 2011.

The Quiet Power of Indicators: Measuring Governance, Corruption, and Rule of Law / Eds B. Kingsbury et al. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2015.

Tatars of the Crimea: Their Struggle for Survival Original Studies from North America, Unofficial and Official Documents from Czarist and Soviet Sources / Ed. E. Allworth. Durham: Duke University Press, 1988.

Thaden E. C., Thaden M. F. Russia’s Western Borderlands, 1710–1870. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1984.

Thompson E. P. Whigs and Hunters: The Origin of the Black Act. New York: Allen Lane, 1975.

Thompson E. P. Eighteenth-Century English Society: Class Struggle without Class? // Social History. 1978. Vol. 3. № 2. P. 133–165.

Thornberry P. International Law and the Rights of Minorities. Oxford: Clarendon, 1991.

Tolz V. Russia’s Own Orient: The Politics of Identity and Oriental Studies in the Late Imperial and Early Soviet Periods. Oxford: Oxford University Press, 2011.

Tuchtenhagen R. Religion Als Minderer Status: Die Reform der Gesetzgebung Gegenüber Religiösen Minderheiten in der Verfassten Gesellschaft des Russischen Reiches 1905–1917. Frankfurt am Main: P. Lang, 1995.

Tuna M. Imperial Russia’s Muslims: Islam, Empire and European Modernity, 1788–1914. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2015.

Turizm: The Russian and East European Tourist under Capitalism and Socialism / Eds A. E. Gorsuch, D. Koenker. Ithaca: Cornell University Press, 2006. P. 163–185.

Urueña R. Indicators and the Law: A Case Study of the Rule of Law Index // The Quiet Power of Indicators: Measuring Governance, Corruption, and Rule of Law / Eds B. Kingsbury et al. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2015. P. 75–102.

Usmanova D. M. Die tatarische Presse 1905–1918: Quellen, Entwicklungsetappen und quantitative Analyse // Muslim Culture in Russia and Central Asia from the 18th to the Early 20th Centuries / Hrsg. K. Klier et al. Berlin: Klaus Schwarz, 1996. S. 239–278.

Usmanova D. M., Mindubaev T. The Legal and Ethno-Religious, World of Empire: Russian Muslims, in the Mirror of Legislation (Early Twentieth Century) // Ab imperio. 2000. № 2. P. 147–167.

Uyama T. Asiatic Russia: Imperial Power in Regional and International Contexts. London: Routledge, 2012.

Venturi F. Roots of Revolution: A History of the Populist and Socialist Movements in Nineteenth-Century Russia. London: Weidenfeld and Nicolson, 1960.

Verhoeven C. The Odd Man Karakozov: Imperial Russia, Modernity, and the Birth of Terrorism. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2009.

Vlasova I. V. The Commune and Customary Law among Russian Peasants of the Northern Cis-Urals: Seventeenth to Nineteenth Centuries // Soviet Anthropology and Archeology. 1991. Vol. 30. № 2. P. 6–23.

Vucinich A. Science in Russian Culture: A History to 1860. Stanford, CA: Stanford University Press, 1963.

Wagner W. G. Marriage, Property, and Law in Late Imperial Russia. Oxford: Clarendon, 1994.

Waldron P. Religious Toleration in Late Imperial Russia // Civil Rights in Imperial Russia / Eds O. Crisp, L. H. Edmondson. Oxford: Clarendon Press, 1989. P. 103–119.

Weeks Th. R. Between Rome and Tsargrad: The Uniate Church in Imperial Russia // Of Religion and Empire: Missions, Conversion, and Tolerance in Tsarist Russia / Eds R. P. Geraci, M. Khodarkovsky. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2001. P. 70–91.

Weeks Th. R. Nation and State in Late Imperial Russia: Nationalism and Russification on the Western Frontier, 1863–1914. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1996.

Weiss C. Wie Sibirien unser wurde: Die Russische Geographische Gesellschaft und ihr Einfluss auf die Bilder und Vorstellungen von Sibirien im 19. Jahrhundert. Gottingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 2007.

Weissman N. Regular Police in Tsarist Russia, 1900–1914 // The Russian Review. 1985. Vol. 44. № 1. P. 45–68.

Werth P. W. At the Margins of Orthodoxy: Mission, Governance, and Confessional Politics in Russia’s Volga-Kama Region, 1827–1905. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2002.

Werth P. W. In the State’s Embrace? Civil Acts in an Imperial Order // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2006. Vol. 7. № 3. P. 433–458.

Werth P. W. Orthodoxy as Ascription (and beyond): Religious Identity on the Edges of the Orthodox Community // Orthodox Russia: Belief and Practice under the Tsars / Eds V. A. Kivelson, R. H. Greene. University Park, PA: Pennsylvania State University Press, 2003. P. 239–252.

Werth P. W. The Tsar’s Foreign Faiths: Toleration and the Fate of Religious Freedom in Imperial Russia. Oxford, UK: Oxford University Press, 2014.

Wiese S. Spit Back with Bullets! // Geschichte und Gesellschaft. 2013. Vol. 39. № 4. P. 472–501.

Williams D. S. M. Native Courts in Tsarist Central Asia // Central Asian Review. 1966. Vol. 14. № 1. P. 6–19.

Williams B. The Crimean Tatars: The Diaspora Experience and the Forging of a Nation. Boston: BRILL, 2001.

Worobec Ch. D. Horse Thieves and Peasant Justice in Post-Emancipation Imperial Russia // Journal of Social History. 1987. Vol. 21. № 2. P. 281.

Worobec Ch. D. Peasant Russia: Family and Community in the Post-Emancipation Period. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1995.

Wortman R. S. Scenarios of Power: Myth and Ceremony in Russian Monarchy from Peter the Great to the Abdication of Nicholas II. Vol. 2. Princeton: Princeton University Press, 2006.

Wortman R. S. The Development of a Russian Legal Consciousness. Chicago, IL: University of Chicago Press, 1976.

Yaney G. L. Law, Society and the Domestic Regime in Russia, in Historical Perspective // American Political Science Review. 1965. Vol. 59. № 2. P. 379–390.

Yaroshevski D. Empire and Citizenship // Russia’s Orient: Imperial Borderlands and Peoples, 1700–1917 / Eds D. R. Brower, E. J. Lazzerini. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1997. P. 58–79.

Yemelianova G. M. Volga Tatars, Russians and the Russian State at the Turn of the Nineteenth Century: Relationships and Perceptions // The Slavonic and East European Review. 1999. Vol. 77. № 3. P. 448–484.

Yngvesson B. Making Law at the Doorway: The Clerk, the Court, and the Construction of Community in a New England Town // Law & Society Review. 1988. Vol. 22. № 3. P. 409–448.

Zaionchkovskii P. A., Hamburg G. M. The Russian Autocracy in Crisis, 1878–1882. Gulf Breeze, FL: Academic International Press, 1979.

Азаматов Д. Д. Оренбургское магометанское духовное собрание в конце XVIII – XIX в. Уфа: Гилем, 1999.

Александров В. А. Обычное право крепостной деревни России, XVIII – нач. XIX в. М.: Наука, 1984.

Афанасьев А. К. Состав суда присяжных в России // Вопросы истории. 1978. № 6. С. 199–203.

Берг Л. С. Всесоюзное Географическое Общество за сто лет. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1946.

Бобровников В. О. Судебная реформа и обычное право в Дагестане (1860–1917) // Обычное право в России: проблемы теории, истории и практики / Ред. Г. В. Мальцев, Д. Ю. Шапсугов. Ростов-на-Дону: СКАГС, 1999. С. 157–190.

Бодарский Е., Елисеева О. И., Кабузан В. М. Население Крыма в конце XVIII – конце XX века. М.: РАН ИРИ, 2003.

Возгрин В. Е. Исторические судьбы крымских татар. М.: Мысль, 1992.

Воробьев Н. И. Казанские татары: этнографическое исследование материальной культуры дооктябрьского периода. Казань: Татгосиздат, 1953.

Воробьев Н. И. История Татарской АССР. Казань: Таткнигоиздат, 1955. Т. 1.

Гилязов И. Политика царизма по отношению к татарам Среднего Поволжья во 2‐й пол. XVI – XVIII в. // Материалы по истории татарского народа / Ред. С. Х. Алишев. Казань: Академия наук республики Татарстан, 1995. С. 243–256.

Григорьев А. Н. Христианизация нерусских народностей, как один из методов национально-колониальной политики царизма в Татарии // Материалы по истории Татарии. Вып. 1 / Ред. И. М. Климов. Казань: Татарское книжное изд-во, 1948. С. 226–285.

Громыко М. М. Территориальная крестьянская община Сибири (30‐е гг. XVIII – 60‐е гг. XIX в.) // Крестьянская община в Сибири XVIII – начала XX в. Новосибирск: Наука, 1977.

Громыко М. М. Традиционные нормы поведения и формы общения русских крестьян XIX в. М.: Наука, 1986.

Губайдуллин Г. А. Из прошлого татар // Материалы по изучению Татарстана. II. Казань: Бюро Краеведения при Академическом Центре Т. Н. К. П., 1925. С. 97–99.

Демичев А. А. История российского суда присяжных, 1864–1917 гг. Нижний Новгород: НГПУ, 2002.

Документы по истории Казанского края, XVI–XVII / Ред. И. П. Ермолаев, Д. А. Мустафина. Казань: Изд-во Казанского Университета, 1990.

Дружинина Е. И. Северное Причерноморье в 1775–1800 гг. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1959.

Дружинина Е. И. Южная Украина в период кризиса феодализма, 1825–1860 гг. М.: Наука, 1981.

Загидуллин И. К. Татарские крестьяне Казанской губернии во второй пол. XIX в. (60–90‐е гг.). Канд. дис. Казанский научный центр, Институт языка, литературы и истории РАН. 1992.

Загидуллин И. К. Перепись 1897 года и татары Казанской губернии. Казань: Татарское книжное изд-во, 2000.

Земцов Л. И. Волостной суд в России. Воронеж: Изд. Воронежского Государственного Университета, 2002.

Зырянов П. Н. Обычное гражданское право в пореформенной общине // Ежегодник по аграрной истории. 1976. С. 91–101.

Ислам в татарском мире: история и современность / Ред. С. А. Дюдуаньон и др. Казань: Институт истории Академии наук Татарстана, 1997.

Имамов В. Запрятанная история татар. Набережные Челны: КАМАЗ, 1994.

История Татарии в документах и материалах. М.: Государственное социально-экономическое изд-во, 1937.

Казанское дворянство, 1785–1917 г. Генеалогический словарь / Ред. Г. А. Двоеносова. Казань: Гасыр, 2001.

Каримуллин А. Татарская книга пореформенной России. Исследование. Казань: Татарское книжное изд-во, 1983.

Клеянкин А. В. Лашманы // Вопросы истории. 1978. № 6. С. 209–214.

Корелин А. П. Институт предводителей дворянства // История СССР. 1978. С. 31–48.

Крестьянская община в Сибири XVIII – начала XX в. Новосибирск: Наука, 1977.

Крюкова С. С. Русская крестьянская семья во второй пол. XIX в. М.: ИАЭ РАН, 1994.

Липец Р. С. Очерки истории русской этнографии, фольклористики и антропологии. М.: Наука, 1956–1988.

Мальгин А. Русская Ривьера. Курорты, туризм и отдых в Крыму в эпоху империи. Конец XVIII – начало XX в. Симферополь: Сонат, 2006.

Материалы по истории Татарии. Вып. 1 / Ред. И. М. Климов. Казань: Татарское книжное изд-во, 1948.

Материалы по изучению Татарстана. II. Казань: Бюро Краеведения при Академическом Центре Т. Н. К. П., 1925.

Материалы по истории татарского народа / Ред. С. Х. Алишев. Казань: Академия наук республики Татарстан, 1995.

Милашевский Г. А. Н. Я. Скарятин и другие // Литературные чтения в усадьбе Боратынских. www.tatar.museum.ru/Boratynsk/musproj_2_tez.htm.

Миллер А. и др. Окраины Российской империи. М.: Новое литературное обозрение, 2006–2008.

Миненко Н. А. Традиционные формы расследования и суда у русских крестьян западной Сибири в XVIII – перв. пол. XIX в. // Советская этнография. 1980. С. 21–33.

Миненко Н. А. Живая старина: будни и праздники Сибирской деревни в XVIII – перв. пол. XIX в. Новосибирск: Наука, 1989.

Михайлова С. М. Казанский университет в духовной культуре народов востока. Казань: Изд-во Казанского университета, 1991.

Морозов И. Л. Экономика татарской пореформенной деревни и массовое движение татарского крестьянства в Татарии 50–70 гг. XIX в. // Аграрный вопрос и крестьянское движение 50–70‐х годов XIX в. Татарская АССР: Материалы по истории Татарии второй пол. XIX века. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1936. Ч. I. С. 19–71.

Мурадов В. Евфимий Малов о Ш. Марджани, К. Насыри и В. Радлове // Эхо веков. 1999. № 1/2.

Новая имперская история постсоветского пространства: Сб. статей / Ред. И. В. Герасимов. Казань: Центр исследования национализма в империи, 2004.

Ногманов А. Эволюция законодательства о мусульманах России (вторая пол. XVI —первая пол. XIX в.) // Ислам в татарском мире: история и современность / Ред. С. А. Дюдуаньони др. Казань: Институт истории Академии наук Татарстана, 1997. С. 135–147.

Обычное право в России: проблемы теории, истории и практики / Ред. Г. В. Мальцев, Д. Ю. Шапсугов. Ростов-на-Дону: СКАГС, 1999.

Отставка цареубийцы // Цейхгауз. 2002. № 1.

Полынкин А. Скарятины – дети цареубийцы // Орловский вестник. 2011. 29 авг.

Полынкин А. Цареубийца Яков Скарятин // Орловский вестник. 2011. 23 авг.

Русификаторская политика царизма XVIII–XIX вв. // История Татарии в документах и материалах. М.: Государственное социально-экономическое изд-во, 1937. С. 323–359.

Словарь русских сенаторов, 1711–1917 гг. Материалы для биографии / Ред. Н. А. Мурзанов. СПб.: Буланин, 2011.

Усманова Д. М. Мусульманские представители в Российском парламенте, 1906–1916. Казань: Академия наук республики Татарстан, 2005.

Уткин А. А. Либеральная интеллигенция Казани на рубеже 50–60‐х годов XIX в. Канд. дис. Казань: Казанский государственный педагогический университет, 2002.

Фирсов Н. Н. Прошлое Татарии. Казань: Академический центр Татнаркомпроса, 1926.

Фролов С. А. Отношение казанского общества к судебной реформе 1864 г. Неопуб. канд. дис. Казань: Казанский университет, 2000.

Хасанов Х. Х. Формирование татарской буржуазной нации. Казань: Татарское книжное изд-во, 1977.

Чернышев Е. И. Волнение казанских татар в 1878 г. Очерк по архивным материалам // Вестник научного общества татароведения. 1927. С. 173–202.

Шахматов Александр Алексеевич // Словарь русских сенаторов, 1711–1917 гг. Материалы для биографии / Ред. Н. А. Мурзанов. СПб.: Буланин, 2011.

1

ГААРК (Государственный архив в Автономной Республике Крым; нынешнее название – Государственный архив Республики Крым). Ф. 376. Оп. 6. Д. 36. Л. 3, 23. Если во многих регионах империи татарские сельские жители относились к категории крестьян, то в Крыму они в целом попадали в категорию поселян.

2

Там же. Л. 3 об., 5 об.

3

Там же. Л. 23 об., 24.

4

Там же. Л. 15.

5

Для обсуждения отдельных реформ см.: Russia’s Great Reforms, 1855–1881 / Eds B. Eklof et al. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1994.

6

Pipes R. Russia under the Old Regime. New York: Scribner, 1974. P. 295.

7

О европейском влиянии на реформу см.: Kaiser F. Die russische Justizreform von 1864: Zur Geschichte der russischen Justiz von Katharina II. bis 1917. Leiden: BRILL, 1972. В особенности раздел об «иностранных моделях» (ausländische Vorbilder): S. 407–420.

8

Об учреждении судебных установлений и о Судебных Уставах // ПСЗ (изд. 2). Т. 39. Ч. 2. № 41473.

9

Подробное обсуждение новых судебных институтов представлено в: Kucherov S. Courts, Lawyers and Trials under the Last Three Tsars. New York: F. A. Praeger, 1953. P. 45–50; и Baberowski J. Autokratie und Justiz: Zum Verhältnis von Rechtstaatlichkeit und Rückständigkeit im ausgehenden Zarenreich 1864–1914. Frankfurt am Main: Klostermann, 1996. S. 62–65.

10

См.: Устав гражданского судопроизводства // ПСЗ II. Т. 39. Ч. 2. № 41477. Ст. 29.2 и ст. 202. 20 ноября 1864 года.

11

Wortman R. S. The Development of a Russian Legal Consciousness. Chicago, IL: University of Chicago Press, 1976. P. 198–234, 246–269; Lincoln W. B. In the Vanguard of Reform: Russia’s Enlightened Bureaucrats, 1825–1861. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1982.

12

О широте образования в этом учебном заведении, основанном в 1835 году, см.: Стасов В. В. Александр Николаевич Серов. Материалы для его биографии, 1820–1871 // Русская старина. 1875. Т. 13. С. 586. О повседневной жизни в училище см.: Стасов В. В. Училище правоведения сорок лет тому назад // Русская старина. 1881. Т. 31 (июнь). С. 247–282; а также: Т. 30 (март). С. 573–602; Т. 30 (февраль). С. 393–422; Т. 29 (декабрь). С. 1015–1042.

13

О противостоянии между разными поколениями юристов см.: Wortman R. S. The Development of a Russian Legal Consciousness. P. 198–242.

14

Стасов В. В. Училище правоведения сорок лет тому назад // Русская старина. 1881. Т. 30 (февраль). С. 421.

15

Историко-статистический очерк общего и специального образования в России / Ред. А. Г. Небольсин. СПб.: В. Ф. Киршбаум, 1883. С. 50; Wortman R. S. The Development of a Russian Legal Consciousness. P. 222, 264.

16

Kassow S. D. Students, Professors, and the State in Tsarist Russia. Berkeley: University of California Press, 1989. P. 58–59.

17

Baberowski J. Law, the Judicial System and the Legal Profession // The Cambridge History of Russia: Vol. 2 / Ed. D. Lieven. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2006. P. 344.

18

Готье Ю. Отделение судебной власти от административной // Судебная реформа. Т. 1 / Ред. Н. В. Давыдов, Н. Н. Полянский. М.: Объединение, 1915. С. 181–204.

19

Wortman R. S. The Development of a Russian Legal Consciousness. P. 14, 37, 81–85, 116, 162, 237, 275–276; Mironov B., Eklof B. A Social History of Imperial Russia. Vol. 2. Boulder, CO: Westview Press, 2000. P. 299–300; Semukhina O. B., Reynolds K. M. Understanding the Modern Russian Police. Boca Raton, FL: CRC Press, 2013. P. 13–15.

20

Baer S. Equality // The Oxford Handbook of Comparative Constitutional Law / Eds M. Rosenfeld, A. Sajó. Oxford: Oxford University Press, 2012. P. 982–1001. В особенности: P. 1000.

21

Из зала суда // Крымский вестник. 1891. № 74. 3 апр.

22

Процитировано в: Колмаков Н. М. Старый суд. Очерки и воспоминания Н. М. Колмакова // Русская старина. 1886. № 12. С. 536.

23

Противостояние между губернаторами и новым поколением просвещенных бюрократов проанализировано в: Baberowski J. Vertrauen durch Anwesenheit: Vormoderne Herrschaft im späten Zarenreich // Imperiale Herrschaft in der Provinz: Repräsentationen politischer Macht im späten Zarenreich / Hrsg. J. Baberowski et al. Frankfurt; New York: Campus Verlag, 2008. S. 17–37.

24

Для обсуждения дореформенных судов и судопроизводства см.: Kaiser F. Die russische Justizreform von 1864: Zur Geschichte der russischen Justiz von Katharina II. bis 1917. S. 14–15, 238–244; LeDonne J. P. Absolutism and Ruling Class: The Formation of the Russian Political Order, 1700–1825. New York: Oxford University Press, 1991. P. 181–199; Schmidt C. Sozialkontrolle in Moskau: Justiz, Kriminalität und Leibeigenschaft, 1649–1785. Stuttgart: F. Steiner, 1996. S. 338–380.

25

Процитировано в: Pipes R. Russia under the Old Regime. P. 290.

26

Переписка К. П. Победоносцева с преосвященным Никанором епископом Уфимским // Русский архив. 1915. № 4. С. 92.

27

Becker S. Russia and the Concept of Empire // Ab imperio. 2000. № 3. P. 340–341.

28

РГИА. Ф. 1149. Оп. 6. Д. 42. Л. 340, 358.

29

Документы по истории Казанского края, XVI–XVII / Ред. И. П. Ермолаев, Д. А. Мустафина. Казань: Изд-во Казанского университета, 1990. С. 135–136; Загоровский Е. А. Организация управления Новороссией при Потемкине в 1774–1791 годах // Записки Императорского Одесского Общества Истории и Древности. 1913. Т. 31. С. 52–82, особенно 72.

30

Kivelson V. A. Cartographies of Tsardom: The Land and Its Meanings in Seventeenth-Century Russia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2007. P. 29–98; см. также: Kollmann N. Sh. Crime and Punishment in Early Modern Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 2012.

31

Wortman R. S. The Development of a Russian Legal Consciousness. P. 13; Mironov B., Eklof B. A Social History of Imperial Russia. Vol. 2. P. 282–288.

32

Semukhina O. B., Reynolds K. M. Understanding the Modern Russian Police. P. 5, 7.

33

Географическое распространение реформы подробно рассматривается в: Baberowski J. Autokratie und Justiz. S. 339–427.

34

Becker S. The Muslim East in Nineteenth-Century Russian Popular Historiography // Central Asian Survey. 1986. Vol. 5. № 3/4. P. 44; Bassin M. Inventing Siberia: Visions of the Russian East in the Early Nineteenth Century // The American Historical Review. 1991. Vol. 96. № 3. P. 782; Martin V. Law and Custom in the Steppe: The Kazakhs of the Middle Horde and Russian Colonialism in the Ninteenth Century. Richmond: Curzon Press, 2001. P. 36–50; Jersild A. Orientalism and Empire: North Caucasus Mountain Peoples and the Georgian Frontier, 1845–1917. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 2002. P. 89–109; см. также: Khodarkovsky M. Russia’s Steppe Frontier: The Making of a Colonial Empire, 1500–1800. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2004.

35

В Российской империи кочевников степей Центральной Евразии называли «киргизами». При советской власти эти группы стали называться «казахами».

36

Валиханов Ч. Ч. Записка о судебной реформе // Записки Императорского Русского Географического Общества по отделению этнографии. 1904 [1864]. Т. 29. С. 170.

37

Wortman R. S. Scenarios of Power: Myth and Ceremony in Russian Monarchy from Peter the Great to the Abdication of Nicholas II. Vol. 2. Princeton: Princeton University Press, 2006. P. 19–157.

38

Yaroshevski D. Empire and Citizenship // Russia’s Orient: Imperial Borderlands and Peoples, 1700–1917 / Eds D. R. Brower, E. J. Lazzerini. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1997. P. 75.

39

Kotsonis Y. «Face-to-Face»: The State, the Individual, and the Citizen in Russian Taxation, 1853–1917 // Slavic Review. 2004. Vol. 63. № 2. P. 222. Это сближение также было задокументировано в сфере записи актов гражданского состояния и военного призыва: Steinwedel Ch. Making Social Groups, One Person at a Time: The Identification of Individuals by Estate, Religious Confession, and Ethnicity in Late Imperial Russia // Documenting Individual Identity: The Development of State Practices in the Modern World / Eds J. Caplan, J. Torpey. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2001. P. 67–82; Sanborn J. A. Drafting the Russian Nation: Military Conscription, Total War, and Mass Politics, 1905–1925. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2011.

40

Lohr E. Russian Citizenship: From Empire to Soviet Union. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012. P. 28–43, 61.

41

Ibid. P. 43.

42

Marshall T. H. Citizenship and Social Class and Other Essays. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1950. Маршалл представил развитие прав человека как часть эволюционной последовательности, различая гражданские права (введенные в Англии после 1688 года), политические права (появившиеся в конце XIX – начале XX века) и социальные права (внедренные после Второй мировой войны).

43

О развитии прав и их ограничениях в имперской России см.: Civil Rights in Imperial Russia / Eds O. Crisp, L. H. Edmondson. Oxford: Clarendon Press, 1989. Особенно: P. 234–247.

44

Baer S. Equality. P. 984.

45

Inglis T. Empowerment and Emancipation // Adult Education Quarterly. 1997. Vol. 48. № 1. P. 3–17. См. также: Solomon B. B. Black Empowerment: Social Work in Oppressed Communities. New York: Columbia University Press, 1976; Studies in Empowerment: Steps toward Understanding and Action / Eds J. Rappaport et al. New York: Haworth Press, 1984; Latino Empowerment: Progress, Problems, and Prospects / Eds R. E. Villarreal et al. New York: Greenwood Press, 1988.

46

Из недавних исследований, подчеркивающих важность преемственности и ставящих под сомнение новизну Великих реформ, см.: Schrader A. M. Languages of the Lash: Corporal Punishment and Identity in Imperial Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2002; Nethercott F. Russian Legal Culture before and after Communism: Criminal Justice, Politics, and the Public Sphere. London: Routledge, 2007. P. 21–39.

47

На Берлинском конгрессе 1878 года, где обсуждалась политическая реорганизация юго-восточной Европы после Русско-турецкой войны, великие державы впервые ввели положения о защите меньшинств для новообразованных государств, утвердив при этом право на вмешательство от имени этих меньшинств. Договоры 1919–1920 годов, составлявшие Версальскую систему, впоследствии окончательно закрепили принцип защиты меньшинств в международном праве. См.: Thornberry P. International Law and the Rights of Minorities. Oxford: Clarendon, 1991. P. 30–31; Nijman J. E. Minorities and Majorities // The Oxford Handbook of the History of International Law / Eds B. Fassbender et al. Oxford: Oxford University Press, 2012. P. 110–115.

48

Fink C. Defending the Rights of Others: The Great Powers, the Jews, and International Minority Protection, 1878–1938. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2004. P. 3–38; Reynolds M. A. Shattering Empires: The Clash and Collapse of the Ottoman and Russian Empires, 1908–1918. Cambridge: Cambridge University Press, 2011. P. 14–18.

49

Kappeler A. Russland als Vielvölkerreich: Entstehung, Geschichte, Zerfall. München: Beck, 1992. S. 10.

50

Preece J. J. Minority Rights in Europe: From Westphalia to Helsinki // Review of International Studies. 1997. Vol. 23. № 1. P. 79–84.

51

Burbank J., Cooper F. Empires in World History: Power and the Politics of Difference. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2010. P. 12.

52

Burbank J. An Imperial Rights Regime: Law and Citizenship in the Russian Empire // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2006. Vol. 7. № 3. P. 397–431; Werth P. W. In the State’s Embrace? Civil Acts in an Imperial Order // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2006. Vol. 7. № 3. P. 433–458.

53

Изменение политики в отношении еврейского населения проанализировано в: Aronson M. I. The Prospects for the Emancipation of Russian Jewry during the 1880s // Slavonic and East European Review. 1977. Vol. 55. № 3. P. 348–369; Rogger H. Jewish Policies and Right-Wing Politics in Imperial Russia. Berkeley, CA: University of California Press, 1986; Klier J. D. Imperial Russia’s Jewish Question: 1855–1881. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2018; Nathans B. Beyond the Pale: The Jewish Encounter with Late Imperial Russia. Berkeley: University of California Press, 2002; Avrutin E. M. Jews and the Imperial State: Identification Politics in Tsarist Russia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2010.

54

Ногманов А. Эволюция законодательства о мусульманах России (вторая пол. XVI – первая пол. XIX в.) // Ислам в татарском мире: история и современность / Ред. С. А. Дюдуаньони и др. Казань: Институт истории Академии наук Татарстана, 1997. С. 135.

55

Например: Этнографическое описание Казанской губернии // Журнал Министерства Внутренних Дел. 1841. Ч. 39. С. 350–410; Фукс К. Казанские Татары. Казань: Университетская тип., 1844; Радде Г. Крымские татары // Вестник Географического Общества. 1856. № 18. С. 290–330; Радде Г. Крымские татары // Вестник Географического Общества. 1857. № 18. С. 47–64; Шино П. А. Волжские Татары // Современник. 1860. № 81. С. 255–290; № 82. С. 121–142; Лаптев М. Материалы для географии и статистики России: Казанская губерния. СПб.: Военная тип., 1861. С. 214–232; Риттих А. Ф. Материалы для этнографии России: Казанская губерния. Казань: Тип. Императорского Казанского Университета, 1870; Гольденберг М. Крым и крымские татары // Вестник Европы. 1883. № 11. С. 67–89; Спасский Н. А. Очерки по родиноведению. Казанская губерния. Казань: М. А. Голубев, 1913. С. 60–88.

56

Например: Gerasimov I. et al. In Search of a New Imperial History // Ab imperio. 2005. № 1. P. 33–55; A New Imperial History: Culture, Identity and Modernity in Britain and the Empire, 1660–1840 / Ed. K. Wilson. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2006; The New Imperial Histories Reader / Ed. S. Howe. London: Routledge, 2010.

57

After Empire: Multiethnic Societies and Nation-Building the Soviet Union and the Russian, Ottoman, and Habsburg Empires / Eds K. Barkey, M. von Hagen. Boulder, CO: Westview Press, 1997; Becker S. Russia and the Concept of Empire; Lieven D. C. B. Empire: The Russian Empire and Its Rivals. London: John Murray, 2000; Maier C. S. Among Empires: American Ascendancy and Its Predecessors. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006; Osterhammel J. Russland und der Vergleich zwischen Imperien: einige Anknüpfungspunkte // Comparativ. 2008. B. 18. Nr. 2. S. 11–26; Jobst K. S. et al. Neuere Imperiumsforschung in der Osteuropäischen Geschichte: Die Habsburgermonarchie, das Russländische Reich und die Sowjetunion // Comparativ. 2008. B. 18. Nr. 2. S. 27–56; Morrison A. Russian Rule in Samarkand, 1868–1910: A Comparison with British India. Oxford; New York: Oxford University Press, 2008; Burbank J., Cooper F. Empires in World History; Russian-Ottoman Borderlands: The Eastern Question Reconsidered / Eds L. J. Frary, M. Kozelsky. Madison, WI: The University of Wisconsin Press, 2014; Kane E. M. Russian Hajj: Empire and the Pilgrimage to Mecca. Ithaca: Cornell University Press, 2015.

58

Pipes R. Russia under the Old Regime. P. 288–289. Об отсутствии полноценного «верховенства закона» в России см. также: Weissman N. Regular Police in Tsarist Russia, 1900–1914 // The Russian Review. 1985. Vol. 44. № 1. P. 45–68; Heuman S. E. Perspectives on Legal Culture in Pre-Revolutionary Russia // Revolution in Law: Contributions to the Development of Soviet Legal Theory, 1917–1938 / Ed. P. Beirne. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1990. P. 5–7; LeDonne J. P. Absolutism and Ruling Class; Hartley J. Bribery and Justice in the Provinces in the Reign of Catherine II // Bribery and Blat in Russia: Negotiating Reciprocity from the Middle Ages to the 1990s / Eds S. Lovell et al. Basingstoke: Macmillan Press, 2000. P. 48–64.

59

О литературной критике судов см.: Wortman R. S. The Development of a Russian Legal Consciousness. P. 29–30, 47; о критике юристами старой системы см.: Джаншиев Г. А. Эпоха великих реформ: исторические справки. М.: И. Н. Кушнерев, 1900. С. 278; Wortman R. S. The Development of a Russian Legal Consciousness. P. 217. Профессор права Дмитрий Мейер, преподававший гражданское право в Казанском университете с 1845 по 1855 год, вел учет всех случаев взяточничества, которые попадались ему на глаза: Пекарский П. П. Студенческие воспоминания о Д. И. Мейере // Братчина. СПб.: Тип. К. Вульфа, 1859. Ч. 1. С. 232.

60

Mironov B., Eklof B. A Social History of Imperial Russia. Vol. 2. P. 292–307. О «легализме» раннего Нового времени см.: Kivelson V. A. Cartographies of Tsardom. P. 55–56.

61

См. «Письмо студенту о праве» в: Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений: в 90 т. М.: Художественная литература, 1936. Т. 38. С. 55–56.

62

Для ознакомления см.: Kirmse S. B. «Law and Society» in Imperial Russia // InterDisciplines. Journal of History and Sociology. 2012. Vol. 3. № 2. P. 103–134. К важнейшим работам в исследовательской традиции «право и общество» относятся: Gibbs J. L. The Kpelle Moot: A Therapeutic Model for the Informal Settlement of Disputes // Africa. 1963. Vol. 33. № 1. P. 1–11; Law in Culture and Society / Ed. L. Nader. Chicago: Aldine Pub. Co, 1969; Collier J. F. Law and Social Change in Zinacantan. Stanford, CA: Stanford University Press, 1973; Starr J. Dispute and Settlement in Rural Turkey: An Ethnography of Law. Leiden: BRILL, 1978. Для социально-правового анализа судебных разбирательств см.: Galanter M. Why the «Haves» Come Out Ahead: Speculations on the Limits of Legal Change // Law & Society Review. 1974. Vol. 9. № 1. P. 95–160; Galanter M. Afterword: Explaining Litigation // Law & Society Review. 1975. Vol. 9. № 2. P. 347–368; Felstiner W. L. F. et al. The Emergence and Transformation of Disputes: Naming, Blaming, Claiming… // Law & Society Review. 1980. Vol. 15. № 3/4. P. 631–654.

63

Kucherov S. Courts, Lawyers and Trials under the Last Three Tsars; Kaiser F. Die russische Justizreform von 1864: Zur Geschichte der russischen Justiz von Katharina II. bis 1917; Wortman R. S. The Development of a Russian Legal Consciousness; Heuman S. E. Perspectives on Legal Culture in Pre-Revolutionary Russia; Wagner W. G. Marriage, Property, and Law in Late Imperial Russia. Oxford: Clarendon, 1994; Afanas’ev A. K. Jurors and Jury Trials in Imperial Russia // Russia’s Great Reforms, 1855–1881 / Eds B. Eklof et al. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1994. P. 214–230; Baberowski J. Autokratie und Justiz. S. 223–356; Nethercott F. Russian Legal Culture before and after Communism.

64

Raeff M. The Well-Ordered Police State: Social and Institutional Change through Law in the Germanies and Russia, 1600–1800. New Haven: Yale University Press, 1983. P. 219, 230; Heuman S. E. Perspectives on Legal Culture in Pre-Revolutionary Russia. P. 4–5; Worobec Ch. D. Peasant Russia: Family and Community in the Post-Emancipation Period. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1995; Daly J. W. Autocracy under Siege: Security Police and Opposition in Russia, 1866–1905. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1998. P. 9–10; Mironov B., Eklof B. A Social History of Imperial Russia. Vol. 2. P. 514–515; Gemeinsam getrennt: Bäuerliche Lebenswelten des späten Zarenreiches in multiethnischen Regionen am Schwarzen Meer und an der Wolga / Hrsg. V. Herdt, D. Neutatz. Wiesbaden: Harrassowitz Verlag, 2010.

65

Зырянов П. Н. Обычное гражданское право в пореформенной общине // Ежегодник по аграрной истории. 1976. С. 91–101; Громыко М. М. Территориальная крестьянская община Сибири (30‐е гг. XVIII – 60‐е гг. XIX в.) // Крестьянская община в Сибири XVIII – начала XX в. Новосибирск: Наука, 1977. С. 83–91; Громыко М. М. Традиционные нормы поведения и формы общения русских крестьян XIX в. М.: Наука, 1986; Миненко Н. А. Живая старина: будни и праздники Сибирской деревни в XVIII – перв. пол. XIX в. Новосибирск: Наука, 1989; Anfimov A. M., Zyrianov P. N. Elements of the Evolution of the Russian Peasant Commune in the Post-Reform Period (1861–1914) // Soviet Studies in History. 1982. Vol. 21. № 3. P. 68–96; Александров В. А. Обычное право крепостной деревни России, XVIII – начала XIX в. М.: Наука, 1984; Mironov B. The Russian Peasant Commune after the Reforms of the 1860s // Slavic Review. 1985. Vol. 44. № 3. P. 438–467; Vlasova I. V. The Commune and Customary Law among Russian Peasants of the Northern Cis-Urals: Seventeenth to Nineteenth Centuries // Soviet Anthropology and Archeology. 1991. Vol. 30. № 2. P. 6–23; Крюкова С. С. Русская крестьянская семья во второй половине XIX в. М.: ИАЭ РАН, 1994.

66

Yaney G. L. Law, Society and the Domestic Regime in Russia in Historical Perspective // American Political Science Review. 1965. Vol. 59. № 2. P. 379–390; Pipes R. Russia under the Old Regime. P. 288; Lewin M. Customary Law and Russian Rural Society in the Post-Reform Era // The Russian Review. 1985. Vol. 44. № 1. P. 1–19; Frierson C. A. Crime and Punishment in the Russian Village: Rural Concepts of Criminality at the End of the Nineteenth Century // Slavic Review. 1987. Vol. 46. № 1. P. 58; Worobec C. D. Horse Thieves and Peasant Justice in Post-Emancipation Imperial Russia // Journal of Social History. 1987. Vol. 21. № 2. P. 285–286; Mironov B., Eklof B. A Social History of Imperial Russia. Vol. 2. P. 307–326; Neutatz D. Bäuerliche Lebenswelten des späten Zarenreiches im Vergleich // Gemeinsam getrennt: Bäuerliche Lebenswelten des späten Zarenreiches in multiethnischen Regionen am Schwarzen Meer und an der Wolga. S. 16–17.

67

Heuman S. E. Perspectives on Legal Culture in Pre-Revolutionary Russia. P. 4.

68

Переписка К. П. Победоносцева с преосвященным Никанором епископом Уфимским. С. 88, 94.

69

Материалы этих экспедиций были опубликованы в нескольких томах советскими учеными: Липец Р. С. Очерки истории русской этнографии, фольклористики и антропологии. М.: Наука, 1956–1988.

70

Эти отчеты, многие из которых были основаны на результатах анкетирования, хранились в центральных или губернских архивах или были опубликованы в многотомных изданиях, таких как «Сборник материалов для изучения сельской поземельной общины», в газетах, публикациях центральных или губернских статистических комитетов или в специализированных географических, юридических и этнологических журналах. Среди многих других исследований «обычного права»: Оршанский И. Г. Народный суд и народное право // Журнал гражданского и уголовного права. 1875. № 3–5; Пахман С. В. Обычное гражданское право в России: в 2 т. СПб.: Тип. Второго Отделения Собственной Е. И. В. Канцелярии, 1877–1879; Записки Императорского Русского Географического Общества (по отделению этнографии). 1878. Т. 8; Записки Императорского Русского Географического Общества (по отделению этнографии). 1900. Т. 18; Матвеев П. А. Очерки народного юридического быта Самарской губернии. СПб.: В. Ф. Киршбаум, 1877; Стебницкий В. Обычное право кавказских горцев // Юридический вестник. 1884. № 3. С. 488–505; Соловьев Е. Т. Гражданское право. Очерки народного юридического быта. Казань: Тип. Губернского Правления, 1888; Добротворский Н. Крестьянские юридические обычаи в восточной части Владимирской губернии // Юридический вестник. 1888. № 6–7. С. 322–349; Добротворский Н. Крестьянские юридические обычаи в восточной части Владимирской губернии // Юридический вестник. 1889. № 6–7. С. 261–293; Риттих А. А. Крестьянский правопорядок. СПб.: В. Ф. Киршбаум, 1904; Тенишев В. В. Правосудие в русском крестьянском быту. Брянск: Л. И. Итин, 1907; Леонтьев А. А. Крестьянское право, его содержание и объем. СПб.: Шредер, 1908.

71

Износков Л. Обычаи горных Черемис // Труды Казанского Губернского Статистического Комитета. Т. 2 / Ред. Н. Н. Вечеслав. Казань: Губернская тип., 1869. С. 3–17; Народные юридические обычаи у татар Казанской губернии // Труды Казанского Губернского Статистического Комитета. Т. 3 / Ред. Н. Н. Вечеслав. Казань: Губернская тип., 1869. С. 21–42; Юридические обычаи инородцев // Записки Императорского Русского Географического Общества (по отделению этнографии). Т. 8. 1878. Для более полной библиографии см.: Якушкин Е. И. Обычное право русских инородцев. М.: Университетская тип., 1899.

72

Snyder F. G. Colonialism and Legal Form: The Creation of «Customary Law» in Senegal // The Journal of Legal Pluralism and Unofficial Law. 1981. Vol. 13. № 19. P. 49–90; Ranger T. The Invention of Tradition in Colonial Africa // The Invention of Tradition / Eds E. Hobsbawm, T. Ranger. Cambridge: Cambridge University Press, 1983. P. 211–262; Chanock M. Law, Custom, and Social Order: The Colonial Experience in Malawi and Zambia. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1985.

73

Валиханов Ч. Ч. Записка о судебной реформе. С. 160–161. См. также: Campbell I. W. Knowledge and the Ends of Empire: Kazak Intermediaries and Russian Rule on the Steppe, 1731–1917. Ithaca: Cornell University Press, 2017. В рамках исследований научной школы «социальной истории», получившей развитие в Великобритании, также было показано, что массы использовали обычай как «оружие слабых» в своей законной борьбе против правящих классов: Malcolmson R. W. Popular Recreations in English Society, 1700–1850. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1973. P. 117; Thompson E. P. Eighteenth-Century English Society: Class Struggle without Class? // Social History. 1978. Vol. 3. № 2. P. 133–165.

74

Kappeler A. Russland als Vielvölkerreich. Основной аргумент уже был представлен в эмпирически более насыщенной монографии Каппелера: Kappeler A. Russlands erste Nationalitäten: Das Zarenreich und die Völker der Mittleren Wolga vom 16. bis 19. Jahrhundert. Köln: Böhlau, 1982. Эта дискуссия получила развитие в следующих работах: Imperial Russia: New Histories for the Empire / Eds J. Burbank, D. L. Ransel. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1998; Новая имперская история постсоветского пространства: Сб. статей / Ред. И. В. Герасимов. Казань: Центр исследования национализма в империи, 2004; David-Fox M. et al. The Imperial Turn // Kritika. 2006. Vol. 7. № 4. P. 705–712; Russian Empire: Space, People, Power, 1700–1930 / Eds J. Burbank et al. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2007.

75

Russia’s Orient: Imperial Borderlands and Peoples, 1700–1917 / Eds D. R. Brower, E. J. Lazzerini. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1997; Barrett T. M. At the Edge of Empire: The Terek Cossacks and the North Caucasus Frontier, 1700–1860. Boulder, CO: Westview Press, 1999; Bassin M. Imperial Visions: Nationalist Imagination and Geographical Expansion in the Russian Far East, 1840–1865. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1999; Dickinson S. Russia’s First «Orient»: Characterizing the Crimea in 1787 // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2002. Vol. 3. № 1. P. 3–25; Khodarkovsky M. Russia’s Steppe Frontier; Sunderland W. Taming the Wild Field: Colonization and Empire on the Russian Steppe. Ithaca: Cornell University Press, 2004; Breyfogle N. B. Heretics and Colonizers: Forging Russia’s Empire in the South Caucasus. Ithaca: Cornell University Press, 2005; Peopling the Russian Periphery: Borderland Colonization in Eurasian History / Eds N. B. Breyfogle et al. London: Routledge, 2009; Sahadeo J. Russian Colonial Society in Tashkent 1865–1923. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2007; Jobst K. S. Die Perle des Imperiums: Der russische Krim-Diskurs im Zarenreich. Konstanz: UVK-Verl.-Ges, 2007; Schimmelpenninck van der Oye D. Russian Orientalism: Asia in the Russian Mind from Peter the Great to the Emigration. New Haven: Yale University Press, 2010; Tolz V. Russia’s Own Orient: The Politics of Identity and Oriental Studies in the Late Imperial and Early Soviet Periods. Oxford: Oxford University Press, 2011; Uyama T. Asiatic Russia: Imperial Power in Regional and International Contexts. London: Routledge, 2012; Campbell E. I. The Muslim Question and Russian Imperial Governance. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2015; Campbell I. W. Knowledge and the Ends of Empire.

76

К числу классических дискуссий относятся: Fisher A. W. The Crimean Tatars. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 1987. Особенно: P. 49–108; Russification in the Baltic Provinces and Finland, 1855–1914 / Eds E. C. Thaden, M. H. Haltzel. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1981; Rorlich A.-A. The Volga Tatars: A Profile in National Resilience. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 1986; Tatars of the Crimea: Their Struggle for Survival / Ed. E. Allworth. Durham: Duke University Press, 1988. Для более недавних дискуссий см.: Weeks Th. R. Nation and State in Late Imperial Russia: Nationalism and Russification on the Western Frontier, 1863–1914. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1996; Forum: Reinterpreting Russification in Late Imperial Russia // Kritika. 2004. Vol. 5. № 2. P. 245–297; Cерия «Окраины Российской империи» под ред. А. Миллера и др. (М.: Новое литературное обозрение, 2006–2008); Ėtkind A. Internal Colonization: Russia’s Imperial Experience. Cambridge, UK: Polity Press, 2011; Kivelson V. A., Suny R. G. Russia’s Empires. Oxford: Oxford University Press, 2017.

77

Lohr E. Russian Citizenship; Werth P. W. The Tsar’s Foreign Faiths: Toleration and the Fate of Religious Freedom in Imperial Russia. Oxford, UK: Oxford University Press, 2014.

78

Evtuhov C. Portrait of a Russian Province: Economy, Society, and Civilization in Nineteenth-Century Nizhnii Novgorod. Pittsburgh Pennsylvania: University of Pittsburgh Press, 2011. См. также: Sunderland W. An Empire of Peasants: Empire-Building, Interethnic Interaction, and Ethnic Stereotyping in the Rural World of the Russian Empire, 1800–1850s // Imperial Russia: New Histories for the Empire / Eds J. Burbank, D. L. Ransel. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1998. P. 174–198; Hausmann G. Universität und städtische Gesellschaft in Odessa, 1865–1917: Soziale und nationale Selbstorganisation an der Peripherie des Zarenreiches. Stuttgart: F. Steiner, 1998; Yemelianova G. M. Volga Tatars, Russians and the Russian State at the Turn of the Nineteenth Century: Relationships and Perceptions // The Slavonic and East European Review. 1999. Vol. 77. № 3; Gemeinsam getrennt: Bäuerliche Lebenswelten des späten Zarenreiches in multiethnischen Regionen am Schwarzen Meer und an der Wolga / Hrsg. V. Herdt, D. Neutatz.

79

Bhat G. N. The Moralization of Guilt in Late Imperial Russian Trial by Jury: The Early Reform Era // Law & History Review. 1997. Vol. 15. № 1. P. 77–113; Frierson C. A. «I Must Always Answer to the Law…»: Rules and Responses in the Reformed Volost’ Court // Slavonic and East European Review. 1997. Vol. 75. № 2. P. 308–334; Popkins G. Code versus Custom? Norms and Tactics in Peasant Volost Court Appeals, 1889–1917 // The Russian Review. 2000. Vol. 59. № 3. P. 408–424; Земцов Л. И. Волостной суд в России. Воронеж: Изд. Воронежского государственного университета, 2002; Burbank J. Russian Peasants Go to Court: Legal Culture in the Countryside, 1905–1917. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2004; Gaudin C. Ruling Peasants: Village and State in Late Imperial Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2007. Особенно: P. 85–131. Kriukova S. S. Law, Culture, and Boundaries: Homestead Enclosure in the Russian Village of the Second Half of the Nineteenth Century // Anthropology & Archeology of Eurasia. 2008. Vol. 47. № 2. P. 69–96; McReynolds L. Murder Most Russian: True Crime and Punishment in Late Imperial Russia. Ithaca: Cornell University Press, 2012; Gautam L. Recht und Ordnung: Mörder, Verräter und Unruhestifter vor spätzarischen Kriminalgerichten 1864–1917. Wiesbaden: Harrassowitz Verlag, 2017.

80

Бобровников В. О. Судебная реформа и обычное право в Дагестане (1860–1917) // Обычное право в России: проблемы теории, истории и практики / Ред. Г. В. Мальцев, Д. Ю. Шапсугов. Ростов-на-Дону: СКАГС, 1999. С. 157–190; Martin V. Law and Custom in the Steppe. P. 89–109; Auch E.-M. Adat, Shari’a, Zakon Zur: Implementierung russischen Rechts in Kaukasien // Rechtstheorie. 2004. B. 35. S. 289–321; Kemper M. Adat against Shari’a: Russian Approaches toward Daghestani «Customary Law» in the 19th Century // Ab imperio. 2005. № 3. P. 147–174; Rechtspluralismus in der Islamischen Welt: Gewohnheitsrecht zwischen Staat und Gesellschaft / Hrsg. M. Kemper, M. Reinkowski. Berlin: De Gruyter, 2005; Burbank J. An Imperial Rights Regime: Law and Citizenship in the Russian Empire; Sharī‘a in the Russian Empire: The Reach and Limits of Islamic Law in Central Eurasia, 1550–1917 / Eds P. Sartori, D. Ross. Boston: BRILL, 2016.

81

Gorizontov L. The «Great Circle» of Interior Russia: Representations of the Imperial Center in the Nineteenth and Early Twentieth Centuries // Russian Empire: Space, People, Power, 1700–1930 / Eds J. Burbank et al. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2007. P. 79–80.

82

Becker S. Russia and the Concept of Empire. Особенно: P. 337–341. См. также: Kivelson V. A., Suny R. G. Russia’s Empires; Kollmann N. Sh. The Russian Empire 1450–1801. Oxford: Oxford University Press, 2017.

83

O’Neill K. A. Claiming Crimea: A History of Catherine the Great’s Southern Empire. New Haven: Yale University Press, 2017.

84

О Крыме: Williams B. The Crimean Tatars: The Diaspora Experience and the Forging of a Nation. Boston: BRILL, 2001; Jobst K. S. Die Perle des Imperiums; O’Neill K. A. Claiming Crimea. О Поволжье: Загидуллин И. К. Перепись 1897 года и татары Казанской губернии. Казань: Татарское книжное изд-во, 2000; Geraci R. P. Window on the East: National and Imperial Identities in Late Tsarist Russia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2001 (см. рус. пер: Джераси Р. Окно на Восток: Империя, ориентализм, нация и религия в России. М.: НЛО, 2013); Frank A. J. Muslim Religious Institutions in Imperial Russia: The Islamic World of Novouzensk District and the Kazakh Inner Horde, 1780–1910. Leiden: BRILL, 2001; Werth P. W. At the Margins of Orthodoxy: Mission, Governance, and Confessional Politics in Russia’s Volga-Kama Region, 1827–1905. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2002; Romaniello M. P. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of Russia, 1552–1671. Madison, WI: The University of Wisconsin Press, 2012; Steinwedel Ch. Threads of Empire: Loyalty and Tsarist Authority in Bashkiria, 1552–1917. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2016.

85

Судебно-статистические сведения и соображения о введении в действие судебных уставов 20 ноября 1864 года по 32 губерниям. СПб.: Тип. при Правительствующем Сенате, 1866. Ч. I – см. главы о Казани. О Тавриде см.: Судебно-статистические сведения и соображения о введении в действие судебных уставов 20 ноября 1864 года по 32 губерниям. СПб.: Тип. при Правительствующем Сенате, 1866. Ч. III.

86

Kivelson V. A., Suny R. G. Russia’s Empires. P. 4–5. Хотя Нэнси Коллманн также определяет «политику различий» как ключевую для царского правления, ее внимание сосредоточено на XV–XVIII веках, что делает ее аргумент несколько менее категоричным и более убедительным: Kollmann N. Sh. The Russian Empire 1450–1801. P. 4, 55, 103, 262, 459–461.

87

Mironov B. A Social History of Imperial Russia. Vol. 2. P. 238–240.

88

Gaudin C. Ruling Peasants. P. 7.

89

Я благодарен одному из анонимных рецензентов рукописи книги за то, что он указал на это.

90

Загидуллин И. К. Перепись 1897 года и татары Казанской губернии. С. 81–110; Возгрин В. Е. Исторические судьбы крымских татар. М.: Мысль, 1992; Имамов В. Запрятанная история татар. Набережные Челны: КАМАЗ, 1994; Mukhametshin R. Islamic Discourse in the Volga-Urals Region // Radical Islam in the Former Soviet Union / Ed. G. M. Yemelianova. London: Routledge, 2010. P. 31–61. Для схожих выводов см.: Fisher A. W. The Crimean Tatars; Rorlich A.-A. The Volga Tatars. P. 111–138. Многие советские авторы придерживались схожих позиций: Русификаторская политика царизма XVIII–XIX вв. // История Татарии в документах и материалах. М.: Государственное социально-экономическое изд-во, 1937. С. 323–359; Григорьев А. Н. Христианизация нерусских народностей, как один из методов национально-колониальной политики царизма в Татарии // Материалы по истории Татарии. Вып. 1 / Ред. И. М. Климов. Казань: Татарское книжное изд-во, 1948. С. 226–285; Хасанов Х. Х. Формирование татарской буржуазной нации. Казань: Татарское книжное изд-во, 1977. С. 21–24.

91

Загидуллин И. К. Перепись 1897 года и татары Казанской губернии. С. 8–9.

92

Там же. С. 88, 105–106.

93

Ногманов А. Эволюция законодательства о мусульманах России (вторая пол. XVI – первая пол. XIX в.). С. 140; Usmanova D. M. The Legal and Ethno-Religious World of Empire: Russian Muslims in the Mirror of Legislation (Early Twentieth Century) // Ab imperio. 2000. № 2. P. 152–153.

94

Yemelianova G. M. Volga Tatars, Russians and the Russian State at the Turn of the Nineteenth Century; Geraci R. P. Window on the East; O’Neill K. A. Claiming Crimea. См. также: Jobst K. S. Die Perle des Imperiums.

95

Frank A. J. Muslim Religious Institutions in Imperial Russia; Frank A. J. Bukhara and the Muslims of Russia: Sufism, Education, and the Paradox of Islamic Prestige. Leiden: BRILL, 2012; Kefeli A. N. Becoming Muslim in Imperial Russia: Conversion, Apostasy, and Literacy. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2014; Meyer J. H. Turks across Empires: Marketing Muslim Identity in the Russian-Ottoman Borderlands, 1856–1914. Oxford: Oxford University Press, 2014; Tuna M. Imperial Russia’s Muslims: Islam, Empire and European Modernity, 1788–1914. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2015.

96

Crews R. D. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006 (см. рус. пер.: Круз Р. За Пророка и царя. Ислам и империя в России и Центральной Азии. М.: НЛО, 2022).

97

Ibid. Особенно: P. 3, 9–10, 20, 190, 323.

98

Spannaus N. The Decline of the Ākhūnd and the Transformation of Islamic Law under the Russian Empire // Islamic Law and Society. 2013. Vol. 20. № 3. P. 202–241.

99

В 2014 году архив был переименован в «Государственный архив Республики Крым». Я предпочитаю использовать в этой книге старое обозначение и аббревиатуру ГААРК, принятую в литературе.

100

Hirsch S. F., Lazarus-Black M. Introduction/Performance and Paradox: Exploring Law’s Role in Hegemony and Resistance // Contested States: Law, Hegemony, and Resistance / Eds M. Lazarus-Black, S. F. Hirsch. New York: Routledge, 1994. P. 10–11.

101

History and Power in the Study of Law: New Directions in Legal Anthropology / Eds J. Starr, J. F. Collier. Ithaca: Cornell University Press, 1989. P. 3, 7. Этот тезис отражает критику, уже озвученную русскими нигилистами и анархистами XIX века, которые не доверяли и отвергали «закон» как инструмент угнетения, используемый самодержавным государством. См., например: Бакунин М. А. Собрание сочинений и писем 1828–1876. М.: Всесоюзное общество политкаторжан и ссыльно-поселенцев, 1935. Т. 3. С. 317–318; Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений: в 90 т. Т. 38. С. 55–56.

102

Преимущества и недостатки использования российских архивов в исследованиях о мусульманах также обсуждаются в статье: Forum AI: Islam in the Imperial Archives // Ab imperio. 2008. № 4. P. 234–333.

103

О борьбе за татарскую прессу см.: Каримуллин А. Татарская книга пореформенной России. Исследование. Казань: Татарское книжное изд-во, 1983. С. 179–233; Usmanova D. M. Die tatarische Presse 1905–1918: Quellen, Entwicklungsetappen und quantitative Analyse // Muslim Culture in Russia and Central Asia from the 18th to the Early 20th Centuries / Hrsg. K. Klier et al. Berlin: Klaus Schwarz, 1996. S. 239–278.

104

Свод статистических сведений по делам уголовным, производившимся в 1880 году. СПб.: Сенатская тип., 1885. Ч. 2. С. 31; Свод статистических сведений по делам уголовным, производившимся в 1900 году. СПб.: Сенатская тип., 1904. Ч. 2. С. 70–71; Свод статистических сведений по делам уголовным, производившимся в 1905 году. СПб.: Сенатская тип., 1908. С. 70–71.

105

Свод статистических сведений по делам уголовным, производившимся в 1906 году. СПб.: Сенатская тип., 1909. С. 34–51; Свод статистических сведений по делам уголовным, производившимся в 1907 году. СПб.: Сенатская тип., 1910. С. 35–51.

106

Коллекция в Симферополе находится в несколько лучшем состоянии, хотя многие рядовые дела были уничтожены и здесь в 1980‐х годах. В Казани особенно сильно пострадали протоколы судебных процессов судебной палаты (Ф. 89) и окружного суда (Ф. 390).

107

Загидуллин И. К. Перепись 1897 года и татары Казанской губернии. С. 4; Crews R. D. For Prophet and Tsar. P. 331; Kozelsky M. Christianizing Crimea: Shaping Sacred Space in the Russian Empire and Beyond. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press, 2010. P. 27.

108

Вернер К. А. Памятная книжка Таврической губернии. Симферополь: Газета «Крым», 1889. С. 33.

109

Из следующего дела следует, что Риттих просил казанского губернатора предоставить ему списки сел и их жителей, собранные исправниками Казанской губернии: НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 1854. Результаты были опубликованы в журнале: Риттих А. Ф. Материалы для этнографии России: Казанская губерния.

110

Судебно-статистические сведения и соображения о введении в действие судебных уставов 20 ноября 1864 года по 32 губерниям. СПб.: Тип. при Правительствующем Сенате. 1866. Ч. I. См. там же: Ч. II.

111

Jersild A. Orientalism and Empire. P. 99–101.

112

McReynolds L. The News under Russia’s Old Regime: The Development of a Mass-Circulation Press. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1991. P. 40.

113

Юридический отдел // Казанские губернские ведомости. 1871. № 1. 1 янв. С. 9.

114

Плотников М. А. Общественно-воспитательное значение суда // Образование. 1896. № 12. С. 29.

115

McReynolds L. The News under Russia’s Old Regime. P. 41.

116

По делу, в котором Симферопольский окружной суд привлек к ответственности трех татар за изнасилование караимской девочки, см.: Крымский вестник. 1891. № 97. 3 мая. Несколько случаев похищения невест обсуждаются в пятой главе.

117

Jersild A. Orientalism and Empire. P. 102. Антиколониальные освободительные движения также представляют свою борьбу против западного господства в терминах борьбы за женское тело: Chatterjee P. The Nationalist Resolution of the Women’s Question // Recasting Women: Essays in Colonial History / Eds K. Sangari, S. Vaid. New Delhi: Zubaan, 1989. P. 233–253.

118

Опровержение корреспонденции из Казани в Русских Ведомостях // Казанские губернские ведомости. 1868. № 45. 8 июня. С. 357.

119

О сохраняющемся значении религии см.: Werth P. W. The Tsar’s Foreign Faiths. Вопросы сложной взаимосвязи между сословием, религией и национальностью как правовыми категориями также рассматриваются в: Steinwedel Ch. Threads of Empire.

120

Например: Устав о паспортах и беглых // Свод законов Российской империи. СПб.: Тип. II отделения собственной ЕИВ Канцелярии, 1857. Т. 14. Ст. 334 – обязывала полицию регистрировать «нацию» новоприбывших жителей.

121

Наблюдатели и историки Российской империи позднего царского периода в значительной степени игнорировали эту сложность, определяя четыре большие группы как «сословия» в западном смысле этого слова: Freeze G. L. The Soslovie (Estate) Paradigm and Russian Social History // The American Historical Review. 1986. Vol. 91. № 1. P. 11–36.

122

Freeze G. L. The Soslovie (Estate) Paradigm and Russian Social History. P. 21.

123

Khodarkovsky M. «Ignoble Savages and Unfaithful Subjects»: Constructing Non-Christian Identities in Early Modern Russia // Russia’s Orient: Imperial Borderlands and Peoples, 1700–1917 / Eds D. R. Brower, E. J. Lazzerini. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1997. P. 9–26.

124

Основные государственные законы // Свод законов Российской империи. СПб.: Тип. II отделения собственной ЕИВ Канцелярии, 1832. Т. 1. Ч. 1. Ст. 40. Этот закон был основан на нескольких указах, принятых между 1797 и 1803 годами.

125

Фирсов Н. А. Инородческое население прежнего Казанского царства в новой России до 1762 года. Казань: Университетская тип., 1869. С. 26.

126

См. также: Lohr E. Russian Citizenship. P. 3–4.

127

Ibid. P. 28–43.

128

Mironov B., Eklof B. A Social History of Imperial Russia. Vol. 2. P. 270.

129

Usmanova D. M. The Legal and Ethno-Religious World of Empire. P. 156.

130

Lohr E. Russian Citizenship. P. 7.

131

Freeze G. L. The Soslovie (Estate) Paradigm and Russian Social History. P. 27, 30; Frank S. P. Crime, Cultural Conflict, and Justice in Rural Russia, 1856–1914. Berkeley, CA: University of California Press, 1999. Особенно: P. 36–40; Mironov B., Eklof B. A Social History of Imperial Russia. Vol. 2. P. 274, 313, 324.

132

Burbank J. An Imperial Rights Regime: Law and Citizenship in the Russian Empire. P. 409. См. также: Werth P. W. The Tsar’s Foreign Faiths. P. 4.

133

Werth P. W. Orthodoxy as Ascription (And Beyond): Religious Identity on the Edges of the Orthodox Community // Orthodox Russia: Belief and Practice under the Tsars / Eds V. A. Kivelson, R. H. Greene. University Park, PA: Pennsylvania State University Press, 2003. P. 239–252.

134

О мусульманах см.: Crews R. D. For Prophet and Tsar. P. 293–349.

135

Werth P. W. At the Margins of Orthodoxy. P. 4; Tuna M. Imperial Russia’s Muslims. P. 37–56.

136

Werth P. W. In the State’s Embrace? Civil Acts in an Imperial Order. P. 435, 451.

137

Waldron P. Religious Toleration in Late Imperial Russia // Civil Rights in Imperial Russia / Eds O. Crisp, L. H. Edmondson. Oxford: Clarendon Press, 1989. P. 106.

138

Tuchtenhagen R. Religion als minderer Status: Die Reform der Gesetzgebung gegenüber religiösen Minderheiten in der verfassten Gesellschaft des Russischen Reiches, 1905–1917. Frankfurt am Main: P. Lang, 1995. P. 25.

139

Meyer J. H. Turks across Empires. P. 61; Tuna M. Imperial Russia’s Muslims. P. 50–52.

140

Raeff M. The Well-Ordered Police State. P. 182–206.

141

Cherniavsky M. Tsar and People: Studies in Russian Myths. New Haven, CT: Yale University Press, 1961. P. 129–135.

142

Wortman R. S. Scenarios of Power. P. 7–9.

143

Waldron P. Religious Toleration in Late Imperial Russia. P. 107.

144

Slocum J. W. Who, and When, Were the Inorodtsy? The Evolution of the Category of «Aliens» in Imperial Russia // The Russian Review. 1998. Vol. 57. № 2. P. 178.

145

Usmanova D. M. The Legal and Ethno-Religious World of Empire. P. 152–153, 166.

146

Knight N. Ethnicity, Nationality and the Masses: Narodnost’ and Modernity in Imperial Russia // Russian Modernity: Politics, Knowledge, Practices / Eds D. L. Hoffmann, Y. Kotsonis. Basingstoke: Macmillan Press, 2000. P. 44–46.

147

Romaniello M. P. The Elusive Empire. P. 65, 120.

148

Ibid. P. 69, 121–123.

149

Khodarkovsky M. «Ignoble Savages and Unfaithful Subjects». P. 9–26.

150

Romaniello M. P. The Elusive Empire. P. 60, 126–127.

151

Wortman R. S. Scenarios of Power. P. 6–7.

152

О меняющихся границах татарской и мусульманской идентичности см.: Kefeli A. N. Becoming Muslim in Imperial Russia.

153

Для обсуждения подобных разногласий в Крыму см.: Kozelsky M. Christianizing Crimea. P. 15–40; для обсуждения ситуации в Казани см.: Geraci R. P. Window on the East; Romaniello M. P. The Elusive Empire.

154

Kozelsky M. Christianizing Crimea. P. 29, 39.

155

Ibid. Особенно: P. 26–29.

156

Fisher A. W. Enlightened Despotism and Islam under Catherine II // Slavic Review. 1968. Vol. 27. № 4. P. 542–553; Ногманов А. Эволюция законодательства о мусульманах России (вторая пол. XVI – первая пол. XIX в.). С. 137–140; Usmanova D. M. The Legal and Ethno-Religious World of Empire. P. 148; Geraci R. P. Window on the East. P. 20–30; Bobrovnikov V. O. Islam in the Russian Empire // The Cambridge History of Russia. Vol. 2 / Ed. D. Lieven. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2006. P. 202–223, особенно: Р. 206.

157

Азаматов Д. Д. Оренбургское магометанское духовное собрание в конце XVIII – XIX в. Уфа: Гилем, 1999. С. 54–55.

158

Werth P. W. The Tsar’s Foreign Faiths. P. 257.

159

Для обсуждения региональной и национальной автономии в истории России см.: Kirmse S. B. Territorial Organization and Autonomy in Russian History // ZMO Working Papers. 2022. № 34. P. 1–13. В балтийских губерниях политика Екатерины была позже отменена ее сыном. См.: Thaden E. C., Thaden M. F. Russia’s Western Borderlands, 1710–1870. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1984; Haltzel M. H. The Baltic Germans // Russification in the Baltic Provinces and Finland, 1855–1914 / Eds E. C. Thaden, M. H. Haltzel. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1981. P. 109–204. О ликвидации гетманского государства см.: Kohut Z. E. Russian Centralism and Ukrainian Autonomy: Imperial Absorption of the Hetmanate, 1760s–1830s. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1988.

160

О введении в употребление метрических книг по Оренбургскому Духовному Магометанскому управлению // ПСЗ II. Т. 3. № 2296. 21 сентября 1828 года; О распространении на Таврическое Магометанское Духовенство правил, изъясненных в указе 21 сентября 1828, относительно введения метрических книг // ПСЗ II. Т. 3. № 5770. 24 ноября 1832 года.

161

Steinwedel Ch. Making Social Groups, One Person at a Time. P. 69–73; Werth P. W. In the State’s Embrace? Civil Acts in an Imperial Order. Особенно: Р. 435–437, 441. О важности метрических книг для мусульманского населения и трудностях улемов в их ведении см. также: Tuna M. Imperial Russia’s Muslims. P. 48–50.

162

Werth P. W. In the State’s Embrace? Civil Acts in an Imperial Order. P. 437, 444.

163

Slocum J. W. Who, and When, Were the Inorodtsy? The Evolution of the Category of «Aliens» in Imperial Russia. P. 179.

164

См.: Устав о паспортах и беглых. Особенно ст. 16–38 («О постоянном месте жительства евреев») и ст. 282–297 («О паспортах евреев»).

165

Варадинов Н. История Министерства Внутренних Дел. Восьмая, дополнительная книга. История распоряжений по расколу. СПб.: Министерство внутренних дел, 1863. Особенно: С. 83–84, 504–524, 622–624.

166

О ситуации в Крыму см.: Kozelsky M. Christianizing Crimea. P. 26–31. Для более общей справки см.: Religious Compromise, Political Salvation: The Greek Catholic Church and Nation-Building in Eastern Europe / Eds J.-P. Himka et al. Pittsburgh, PA: Center for Russian & East European Studies, University of Pittsburgh. 1993; Robson R. R. Old Believers in Modern Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1995; Weeks Th. R. Between Rome and Tsargrad: The Uniate Church in Imperial Russia // Of Religion and Empire: Missions, Conversion, and Tolerance in Tsarist Russia / Eds R. P. Geraci, M. Khodarkovsky. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2001. P. 70–91.

167

Martin V. Law and Custom in the Steppe. P. 37–43; Slocum J. W. Who, and When, Were the Inorodtsy? The Evolution of the Category of «Aliens» in Imperial Russia. P. 181.

168

Slocum J. W. Who, and When, Were the Inorodtsy? The Evolution of the Category of «Aliens» in Imperial Russia. P. 173–190.

169

Ibid. P. 185.

170

Ibid. P. 173–174, 186; Martin V. Law and Custom in the Steppe. P. 37.

171

Устав о паспортах и беглых. Ст. 258–266.

172

Martin V. Law and Custom in the Steppe. P. 34–59.

173

Почти 94% татар были записаны как мусульмане. Для этих данных см. ежегодный отчет казанского губернатора Совету министров в 1880 году: РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 4101. Приложения к журналу. Ч. 2. Приложения к журналу от 17 июня 1879 года, № 376. Л. 257 – 257 об.

174

Там же. Л. 43; Werth P. W. At the Margins of Orthodoxy. P. 5, 124.

175

Werth P. W. At the Margins of Orthodoxy. P. 7, 125.

176

См. также: Werth P. W. The Tsar’s Foreign Faiths. P. 139–148.

177

Жесткие ограничения в отношении еврейского населения изложены в следующих документах: Устав о паспортах и беглых. Ст. 282–297 («О паспортах евреев»); некоторые ограничения были также наложены на ногайцев, калмыков, татар, проживающих в Таврической губернии, и тюркские народы, проживающие в Сибири. Ст. 298–319. Отдельные, хотя и гораздо менее жесткие положения действовали для жителей Великого княжества Финляндского. Ст. 267–281; см. также: Matthews M. The Passport Society: Controlling Movement in Russia and the USSR. Boulder, CO: Westview Press, 1993. Особенно: P. 10–12.

178

Knight N. Ethnicity, Nationality and the Masses. P. 56; Wortman R. S. Scenarios of Power. P. 12–13.

179

Загидуллин И. К. Перепись 1897 года и татары Казанской губернии. С. 84–105; Geraci R. P. Window on the East; Dowler W. Classroom and Empire: The Politics of Schooling Russia’s Eastern Nationalities, 1860–1917. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 2001; Werth P. W. At the Margins of Orthodoxy.

180

Kappeler A. Russland als Vielvölkerreich. S. 177–229; Crews R. D. For Prophet and Tsar. P. 293–316; Werth P. W. The Tsar’s Foreign Faiths. P. 139–148.

181

Becker S. The Muslim East in Nineteenth-Century Russian Popular Historiography. P. 34; Tolz V. Russia’s Own Orient. P. 36–43. В качестве примера использования подобной терминологии в современных дискуссиях см.: Юзефович Б. М. Христианство, магометанство и язычество в восточных губерниях России. Казанская и Уфимская губернии // Русский вестник. 1883. № 3. С. 8–64. Особенно: С. 40.

182

Löwe H.-D. Poles, Jews, and Tartars: Religion, Ethnicity, and Social Structure in Tsarist Nationality Policies // Jewish Social Studies. 2000. Vol. 6. № 3. P. 77–78.

183

Waldron P. Religious Toleration in Late Imperial Russia. P. 114–116.

184

Weeks Th. R. Nation and State in Late Imperial Russia. P. 12–13.

185

Lohr E. Russian Citizenship. P. 84–186, 91–193, 107–108.

186

О введении в действие Судебных Уставов 20 ноября 1864 года, в полном их объеме, в девяти западных губерниях // ПСЗ II. Т. 52. Разд. 2. № 57589. 19 июля 1877 года; О сроке введения Судебных Уставов 20 ноября 1864 года, в полном их объеме, в губерниях Киевской, Волынской и Подольской // ПСЗ II. Т. 54. Разд. 2. № 60269. 11 декабря 1879 года.

187

Об участии евреев в составе присяжных заседателей по губерниям: Бессарабской, Екатеринославской, Полтавской, Таврической, Херсонской, Черниговской // ПСЗ III. Т. 4. № 2283. 5 июня 1884 года; Об изменении постановлений о присяжных заседателях // ПСЗ III. Т. 4. № 2314. 12 июня 1884 года.

188

Демичев А. А. История российского суда присяжных, 1864–1917 гг. Нижний Новгород: НГПУ, 2002. С. 142.

189

Высочайше учрежденная комиссия для пересмотра законоположений по судебной части (ВУК). Объяснительная записка. К проекту новой редакции учреждения судебных установлений. СПб.: Сенатская тип., 1900. Т. III. Ч. II. С. 32. Отказы были более частыми в период с 1912 по 1915 год: Usmanova D. M. The Legal and Ethno-Religious World of Empire. P. 158–159.

190

Об ограничениях против евреев в судебной системе см. также: Baberowski J. Geschworenengerichte und Anwaltschaft: Ein Beitrag zur Erforschung der Rechtswirklichkeit im ausgehenden Zarenreich // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1990. B. 38. S. 68–70.

191

ВУК. Объяснительная записка. Т. III. Ч. II. С. 33, 38.

192

Там же. С. 34.

193

Общий обзор деятельности Министерства Внутренних Дел за время царствования Александра III. СПб.: Министерство внутренних дел, 1901. С. 227.

194

Kreindler I. Educational Policies towards the Eastern Nationalities in Tsarist Russia: A Study of the Il’minskii’s System. New York, 1969. P. 108. PhD thesis.

195

Высочайше утвержденное Городовое Положение // ПСЗ II. Т. 45. № 48498. 16 июня 1870 года: особенно раздел «Городовое Положение». Ч. 35.

196

О введение в действие нового Городового Положения и Высочайше утвержденное Городовое Положение // ПСЗ III. Т. 12. № 8707–8708. 11 июня 1892 года: особенно «Мнение Государственного Совета». Ч. XIV, о еврейском вопросе и «Городовое Положение». Ч. 44; см. также: Löwe H.-D. The Tsars and the Jews: Reform, Reaction, and Anti-Semitism in Imperial Russia, 1772–1917. Chur: Harwood Academic Publishers, 1993. P. 72.

197

Михайлова С. М. Казанский университет в духовной культуре народов востока. Казань: Изд-во Казанского университета, 1991. С. 337–340.

198

Эти данные, основанные на переписи населения 1897 года, были представлены в: Казанская газета. 1904. № 45. 7 ноября. С. 7. Они также указывают, что грамотность татар на языках, кроме русского, составляла 16,1%. Уровень грамотности среди русских составлял 21,9%. Некоторые утверждают, что грамотность татар на их родном языке достигала 60% (по сравнению с 10% среди русских): Юзефович Б. М. Христианство, магометанство и язычество в восточных губерниях России. Казанская и Уфимская губернии. С. 32–33.

199

Мусульмане-чиновники // Терджиман. 1885. № 30. 14 сент.

200

Об эксплуатации русских крестьян см.: Ėtkind A. Internal Colonization.

201

Thornberry P. International Law and the Rights of Minorities. P. 25–37.

202

Waldron P. Religious Toleration in Late Imperial Russia. P. 111–118.

203

Ibid. P. 116–117.

204

О политизации мусульман в контексте империи см.: Khalid A. The Politics of Muslim Cultural Reform: Jadidism in Central Asia. Berkeley: University of California Press, 1998; Усманова Д. М. Мусульманские представители в Российском парламенте, 1906–1916. Казань: Академия наук республики Татарстан, 2005.

205

Löwe H.-D. The Tsars and the Jews. P. 206–221; Hilbrenner A., Schenk F. B. Modern Times? Terrorism in Late Imperial Russia // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2010. Vol. 58. № 2. P. 161–171; Wiese S. Spit Back with Bullets! // Geschichte und Gesellschaft. 2013. Vol. 39. № 4. P. 472–501; Rolf M. Imperiale Herrschaft im Weichselland: Das Königreich Polen im russischen Imperium (1864–1915). Berlin: De Gruyter, 2015. S. 325–415.

206

Клейнершехет И. С. Дело об октябрьском погроме в Симферополе: судебный отчет. Симферополь: М. М. Эйдлин, 1907.

207

Kappeler A. Historische Voraussetzungen des Nationalitätenproblems im russischen Vielvölkerreich // Geschichte und Gesellschaft. 1982. Bd. 8. H. 2. S. 164; Kappeler A. Czarist Policy toward the Muslims of the Russian Empire // Muslim Communities Reemerge: Historical Perspectives on Nationality, Politics, and Opposition in the Former Soviet Union and Yugoslavia / Ed. E. Allworth. Durham: Duke University Press, 1994. P. 141–156.

208

Raeff M. Patterns of Russian Imperial Policy toward the Nationalities // Soviet Nationality Problems / Ed. E. Allworth. New York: Columbia University Press, 1971. P. 22–42; Ногманов А. Эволюция законодательства о мусульманах России (вторая пол. XVI – первая пол. XIX в.). С. 137, 143; Загидуллин И. К. Перепись 1897 года и татары Казанской губернии. С. 81–110. См. также ранние советские работы: Русификаторская политика царизма XVIII–XIX вв.; Григорьев А. Н. Христианизация нерусских народностей, как один из методов национально-колониальной политики царизма в Татарии; Воробьев Н. И. История Татарской АССР. Казань: Таткнигоиздат, 1955. Т. 1. С. 311.

209

Becker S. The Muslim East in Nineteenth-Century Russian Popular Historiography. P. 43.

210

Weeks Th. R. Nation and State in Late Imperial Russia. P. 9, 13, 16.

211

Kappeler A. Russlands erste Nationalitäten. S. 409, 505; Romaniello M. P. The Elusive Empire. P. 59–61.

212

Высочайше утвержденный Устав уголовного судопроизводства и Высочайше утвержденный Устав гражданского судопроизводства // ПСЗ II. Т. 39. № 41476–41477. 20 ноября 1864 года.

213

Дьяченко С. В. Памяти Андрея Сергеевича Ильяшенко // Казань и Казанцы. Казань: И. С. Перов, 1907. Т. 2. С. 79.

214

ГААРК. Ф. 483. Оп. 1. Д. 1. Л. 11, 48, 82.

215

НАРТ. Ф. 89. Оп. 1. Д. 1143; Судебная хроника: Вооруженное сопротивление власти // Волжский вестник. 1884. № 56. 15 мая. С. 3; Нанесение тяжкого увечья // Казанский телеграф. 1896. № 102. 11 июня.

216

Заключение заместителя прокурора: НАРТ. Ф. 89. Оп. 1. Д. 1143. Л. 8 – 8 об.

217

Вопиющим нарушением беспристрастности суда было, например, то, что власти установили одиннадцать виселиц перед процессом Каракозова в 1866 году, на котором рассматривалось неудачное покушение на жизнь императора: Verhoeven C. The Odd Man Karakozov: Imperial Russia, Modernity, and the Birth of Terrorism. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2009. P. 25.

218

Переписка К. П. Победоносцева с преосвященным Никанором епископом Уфимским. С. 91.

219

Там же.

220

Кони А. Ф. На жизненном пути. М.: И. Д. Сытин, 1914. Т. 1. С. 30.

221

Nethercott F. Russian Legal Culture before and after Communism. P. 34. По состоянию на 1869 год волостные старшины, сельские старосты, местные судьи и другие сельские должностные лица были освобождены от телесных наказаний на время их службы: ГААРК. Ф. 376. Оп. 1. Д. 2. Л. 34.

222

Pipes R. The Trial of Vera Z. // Russian History. 2010. Vol. 37. № 1. P. 45.

223

В числе прочих см.: Worobec Ch. D. Peasant Russia. P. 5; Daly J. W. Autocracy under Siege. P. 9; Mironov B., Eklof B. A Social History of Imperial Russia. Vol. 2. P. 223; Baberowski J. Law, the Judicial System and the Legal Profession. P. 347–348.

224

III Местный Отдел. Открытие Казанской Соединенной Палаты Уголовного и Гражданского Суда // Казанские губернские ведомости. 1869. № 40. 21 мая; Из зала суда // Крымский вестник. 1891. № 74.

225

Например: ГААРК. Ф. 67. Оп. 1. Д. 1762. Л. 181.

226

Иванович И. В зале суда и в совещательной комнате. Из воспоминаний присяжного заседателя // Вестник Европы. 1891. № 12. С. 581, 588, 597. О судебном заседании, на котором большое количество людей, обвиненных в святотатстве, были оправданы по совокупности этих причин, см.: Московские присяжные и святотатство // Судебный вестник. 1869. № 89. 27 апреля.

227

Владимиров Л. Е. Суд присяжных. Условия действия института присяжных и метод разработки доказательств. Харьков: Университетская тип., 1873. С. 16–17. См. также: Иванович И. В зале суда и в совещательной комнате. Из воспоминаний присяжного заседателя. С. 597.

228

Например: Закревский И. П. Суд присяжных и возможная реформа его // Журнал Министерства Юстиции. 1895. № 12. С. 62, 64. С 1881 по 1882 год Закревский занимал должность прокурора Казанской судебной палаты.

229

McReynolds L. Witnessing for the Defense: The Adversarial Court and Narratives of Criminal Behavior in Nineteenth-Century Russia // Slavic Review. 2010. Vol. 69. № 3. P. 631, 635.

230

Nethercott F. Russian Legal Culture before and after Communism. P. 40–66; Gautam L. Agents of Knowledge Transfer: Western Debates and Psychiatric Experts in Late Imperial Russia // One Law for All? Western Models and Local Practices in (Post-)Imperial Contexts / Ed. S. B. Kirmse. Frankfurt: Campus Verlag, 2012. P. 93–116.

231

Например: Судебный вестник. 1869. № 33. 9 февр.; Из записной книжки присяжного заседателя // Камско-волжская газета. 1872. № 8. 28 янв.; Прощальный завтрак присяжных заседателей февральской сессии // Камско-волжская газета. 1872. № 24. 24 марта.

232

Bhat G. N. The Moralization of Guilt in Late Imperial Russian Trial by Jury. P. 90–91.

233

Для анализа изменения значения состязательного судопроизводства, основанного на следствии, в Российской империи см.: Mironov B., Eklof B. A Social History of Imperial Russia. Vol. 2. P. 283–286.

234

McReynolds L. Witnessing for the Defense. P. 635.

235

Фукс В. Я. Суд присяжных // Русский вестник. 1885. № 2. С. 618; Джаншиев Г. А. Эпоха великих реформ: исторические справки. С. 368–372.

236

Mironov B., Eklof B. A Social History of Imperial Russia. Vol. 2. P. 238; Burbank J. An Imperial Rights Regime: Law and Citizenship in the Russian Empire. P. 406–416.

237

Для ознакомления см.: Comparing Legal Cultures / Ed. D. Nelken. Aldershot, UK: Darmouth, 1997; Mankowski P. «Rechtskultur» – Annäherung an einen schwierigen Gegenstand // Rechtskultur in Russland: Tradition und Wandel / Hrsg. O. Luchterhandt. Berlin: Lit, 2011. S. 5–17.

238

Heuman S. E. Perspectives on Legal Culture in Pre-Revolutionary Russia; Nethercott F. Russian Legal Culture before and after Communism.

239

Burbank J. Russian Peasants Go to Court. P. 5.

240

Nelken D. Using the Concept of Legal Culture // Australian Journal of Legal Philosophy. 2004. Vol. 29. P. 2; Nelken D. Comparing Legal Cultures // The Blackwell Companion to Law and Society / Ed. A. Sarat. Malden, MA: Blackwell Pub, 2004. P. 116.

241

Merry S. E. Legal Pluralism // Law & Society Review. 1988. Vol. 22. № 5. P. 869, 871, 879.

242

Benton L. A. Law and Colonial Cultures: Legal Regimes in World History, 1400–1900. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2002. P. 27.

243

Например: Hooker M. B. Legal Pluralism: An Introduction to Colonial and Neo-Colonial Laws. Oxford: Clarendon Press, 1975; European Expansion and Law: The Encounter of European and Indigenous Law in 19th- and 20th-Century Africa and Asia / Eds W. J. Mommsen, J. d. Moor. Oxford: BERG, 1992. P. 15–38. Для критического обсуждения см.: Merry S. E. Law and Colonialism // Law & Society Review. 1991. Vol. 25. № 4. P. 889–922; Benton L. A. Law and Colonial Cultures. P. 8–10.

244

Benton L. A. Law and Colonial Cultures. P. 22.

245

Fisch J. Law as a Means and as an End: Some Remarks on the Function of European and Non-European Law in the Process of European Expansion // European Expansion and Law: The Encounter of European and Indigenous Law in 19th- and 20th-Century Africa and Asia / Eds W. J. Mommsen, J. dе Moor. Oxford: BERG, 1992. P. 32.

246

Merry S. E. Legal Pluralism. P. 875. Для обсуждения примера Британской Индии см.: Randeria S. Entangled Histories: Civil Society, Caste Solidarities and Legal Pluralism in Post-Colonial India // Civil Society: Berlin Perspectives / Ed. J. H. Keane. New York: Berghahn Books, 2006. P. 213–242.

247

Auch E.-M. Adat, Shari’a, Zakon Zur; Rechtspluralismus in der Islamischen Welt: Gewohnheitsrecht zwischen Staat und Gesellschaft / Hrsg. M. Kemper, M. Reinkowski. Berlin: De Gruyter, 2005; Benda-Beckmann F. von. Pluralismus von Recht und Ordnung // BEHEMOTH-A Journal on Civilisation. 2008. B. 1. Nr. 1. S. 58–67.

248

Benton L. Law and Colonial Cultures. P. 8.

249

Benda-Beckmann F. von. Pluralismus von Recht und Ordnung.

250

Benton L. Law and Colonial Cultures. P. 13–14; Aguirre C., Salvatore R. D. Introduction: Writing the History of Law, Crime, and Punishment in Latin America // Crime and Punishment in Latin America: Law and Society since Late Colonial Times / Eds R. D. Salvatore et al. Durham: Duke University Press, 2001. P. 1–32.

251

Diamond S. The Rule of Law versus the Order of Custom // Social Research. 1971. Vol. 38. № 1. P. 49–51; Hartog H. Pigs and Positivism // Wisconsin Law Review. 1985. P. 912–919.

252

Babich I. L. Die Rolle des Gewohnheitsrechts in der russischen Politik im nordwestlichen und zentralen Kaukasus: Geschichte und Gegenwart // Rechtspluralismus in der Islamischen Welt: Gewohnheitsrecht zwischen Staat und Gesellschaft / Hrsg. M. Kemper, M. Reinkowski. Berlin: De Gruyter, 2005. S. 261–263; Auch E.‐M. Adat, Shari’a, Zakon Zur. S. 292, 306.

253

Benton L. Law and Colonial Cultures. P. 10.

254

Ibid. P. 11.

255

Mironov B., Eklof B. A Social History of Imperial Russia. Vol. 2. P. 307–326.

256

Burbank J. Legal Culture, Citizenship, and Peasant Jurisprudence: Perspectives from the Early Twentieth Century // Reforming Justice in Russia, 1864–1996: Power, Culture, and the Limits of Legal Order / Ed. P. H. Solomon. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1997. P. 90–92; Burbank J. An Imperial Rights Regime: Law and Citizenship in the Russian Empire. P. 414; Kriukova S. S. Law, Culture, and Boundaries.

257

О Северном Кавказе см.: Бобровников В. О. Судебная реформа и обычное право в Дагестане (1860–1917); Jersild A. Orientalism and Empire. P. 89–109; Babich I. L. Die Rolle des Gewohnheitsrechts in der russischen Politik im nordwestlichen und zentralen Kaukasus. S. 255–270. О степном регионе см.: Martin V. Law and Custom in the Steppe. P. 52–59, 87–113; Brusina O. I. Die Transformation der Adat-Gerichte bei den Nomaden Turkestans in der zweiten Hälfte des 19. Jahrhunderts // Rechtspluralismus in der Islamischen Welt: Gewohnheitsrecht zwischen Staat und Gesellschaft / Hrsg. M. Kemper, M. Reinkowski. Berlin: De Gruyter, 2005. S. 227–253. О различиях между судами оседлого и кочевого населения Внутренней Азии см.: Williams D. S. M. Native Courts in Tsarist Central Asia // Central Asian Review. 1966. Vol. 14. № 1. P. 6–19.

258

Jersild A. Orientalism and Empire. P. 95.

259

Burbank J. An Imperial Rights Regime: Law and Citizenship in the Russian Empire. P. 402–403.

260

Williams D. S. M. Native Courts in Tsarist Central Asia. P. 10; Martin V. Law and Custom in the Steppe. P. 57–58; Jersild A. Orientalism and Empire. P. 94; Auch E.‐M. Adat, Shari’a, Zakon Zur. S. 307; Babich I. L. Die Rolle des Gewohnheitsrechts in der russischen Politik im nordwestlichen und zentralen Kaukasus. S. 261.

261

Об аналогичных усилиях Нидерландов в Индонезии см.: Benda-Beckmann F. von. Pluralismus von Recht und Ordnung. S. 62.

262

Бобровников В. О. Судебная реформа и обычное право в Дагестане (1860–1917).

263

Auch E.-M. Adat, Shari’a, Zakon Zur. S. 305–312.

264

Ibid. P. 316.

265

Ногманов А. Эволюция законодательства о мусульманах России (вторая пол. XVI – первая пол. XIX в.). С. 138.

266

Предложение о введении таких порядков в Башкирии в 1724 году включало примечание, что подобные порядки уже действуют среди «казанских татар»: Материалы по истории Башкирской АССР: в 5 т. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1949. Т. 3. С. 481–482. О доступе к судам в XVII веке см.: Фирсов Н. А. Положение инородцев северо-восточной России в Московском государстве. Казань: Университетская тип., 1866. С. 188–190.

267

Spannaus N. The Decline of the Ākhūnd and the Transformation of Islamic Law under the Russian Empire. P. 211–219.

268

Азаматов Д. Д. Оренбургское магометанское духовное собрание в конце XVIII – XIX в. Еще два собрания, для суннитов и шиитов соответственно, были открыты в Тифлисе (Южный Кавказ) в 1872 году.

269

Положение о Таврическом Магометанском Духовенстве и подлежащих ведению его делах // ПСЗ II. Т. 6. Ч. 2. № 5033. 23 декабря 1831 года. См.: Пар. 5, 77–78.

270

Spannaus N. The Decline of the Ākhūnd and the Transformation of Islamic Law under the Russian Empire. P. 220–224; Юзефович Б. М. Христианство, магометанство и язычество в восточных губерниях России. Казанская и Уфимская губернии. С. 44. О привычке кочевников в степном регионе обращаться со своими просьбами и делами в различные российские государственные учреждения (вместо местных судов, которые они считали пристрастными по отношению к влиятельным местным лидерам) см.: Ибрагимов И. И. Заметки о киргизском суде // Записки Императорского Русского Географического Общества (по отделению этнографии). 1878. Т. 8. С. 250–253.

271

С 1836 года мусульмане также могли отказаться от рассмотрения их дел о наследстве исламскими учеными, работающими при Духовном управлении мусульман, и обратиться в государственные судебные органы: О праве Оренбургского Магометанского духовенства решать дела о разделе частной собственности между наследниками // ПСЗ II. Т. 11. Ч. 1. № 9158. 11 мая 1836 года.

272

Spannaus N. The Decline of the Ākhūnd and the Transformation of Islamic Law under the Russian Empire. Особенно: P. 224, 228–230; O’Neill K. A. Claiming Crimea. P. 77, 80.

273

Benda-Beckmann K. von. Forum Shopping and Shopping Forums: Dispute Processing in a Minangkabau Village in West Sumatra // The Journal of Legal Pluralism and Unofficial Law. 1981. Vol. 13. № 19. P. 117–159.

274

Sharafi M. The Marital Patchwork of Colonial South Asia: Forum Shopping from Britain to Baroda // Law & History Review. 2010. Vol. 28. № 4. P. 988.

275

Многие из этих правил, в свою очередь, были основаны на нормативных актах XVIII века. Подробнее см.: Spannaus N. The Decline of the Ākhūnd and the Transformation of Islamic Law under the Russian Empire. P. 212–213.

276

Usmanova D. M. The Legal and Ethno-Religious World of Empire. P. 154.

277

Jersild A. Orientalism and Empire. P. 106.

278

Ногманов А. Эволюция законодательства о мусульманах России (вторая пол. XVI – первая пол. XIX в.). С. 140; Romaniello M. P. The Elusive Empire. P. 11, 66, 73.

279

Geraci R. P. Window on the East. P. 8.

280

Современная летопись // Русский вестник. 1883. № 4. С. 853.

281

Семенов Д. Д. Очерки народного образования: Казань, как культурный центр восточной окраины России // Образование. 1892. № 5–6. С. 456.

282

РГИА. Ф. 1317. Оп. 1. Д. 2. Л. 1.

283

Дьяченко С. В. Памяти Андрея Сергеевича Ильяшенко. С. 75.

284

Аскоченский К. Казань и Астрахань // Казанские губернские ведомости. 1868. № 7. 24 янв.

285

Казанский театр и его публика // Казанские губернские ведомости. 1871. № 8. 27 янв. Автор имеет в виду Адель Гранцову, немецкую, всемирно известную балерину, получившую образование в Париже, неоднократно выступавшую в Москве и Санкт-Петербурге в конце 1860-х – начале 1870‐х годов.

286

Боборыкин П. Д. За полвека: мои воспоминания. М.; Л.: Земля и фабрика, 1929. С. 57.

287

Аскоченский К. Казань и Астрахань // Казанские губернские ведомости. 1868. № 7.

288

Боборыкин П. Д. За полвека. С. 62, 68.

289

Аскоченский К. Казань и Астрахань // Казанские губернские ведомости. 1868. № 7.

290

Лаврский [Л. О.] К. В. Из воспоминаний Казанского студента // Первый шаг. Провинциальный литературный сборник. Казань: К. А. Тилли, 1876. С. 369–370. Уроженец Казани Гавриил Державин (1743–1816) – государственный деятель, который, помимо прочего, первым занял пост министра юстиции России (1802–1803).

291

Гольмстен А. Дмитрий Иванович Мейер. Его жизнь и деятельность // Русское гражданское право / Ред. Д. И. Мейер. СПб.: Д. В. Чичинадзе, 1897. С. IX–X.

292

Там же. С. XX, XII–XIII; Пекарский П. П. Студенческие воспоминания о Д. И. Мейере. С. 223–225.

293

Там же. С. 225.

294

Там же. С. 210–215.

295

Там же. С. 228.

296

Джаншиев Г. А. Эпоха великих реформ: исторические справки. С. 237–244; Ашевский С. Русское студенчество в эпоху шестидесятых годов (1855–1863) // Современный мир. 1907. № 6, 7/8.

297

Боборыкин П. Д. За полвека. С. 57, 75–76.

298

Об изменениях, внесенных университетской реформой, подробно рассказывается в: Джаншиев Г. А. Эпоха великих реформ: исторические справки. С. 237–283. См. также: Vucinich A. Science in Russian Culture: A History to 1860. Stanford, CA: Stanford University Press, 1963. P. 360–364; Kassow S. D. Students, Professors, and the State in Tsarist Russia. P. 27, 52–57.

299

Лаврский [Л. О.] К. В. Из воспоминаний Казанского студента. С. 398–401.

300

Михайлова С. М. Казанский университет в духовной культуре народов востока. С. 398–401.

301

Если быть точным, то из общего числа принятых в университет абитуриентов в 1867/68 году (всего 143 человека) 64 человека были зачислены на юридический факультет: Из Казани // Голос. 1867. № 348. 17 дек.

302

Лаврский [Л. О.] К. В. Из воспоминаний Казанского студента. С. 396.

303

Там же.

304

Тимирязев К. А. Пробуждение естествознания в третьей четверти века // История России в XIX веке. СПб.: Гарант, 1909. Т. 7. Ч. 3. Эпоха реакции. Отдел 3. С. 29.

305

Для точных данных см.: Михайлова С. М. Казанский университет в духовной культуре народов востока. С. 332–333.

306

Уткин А. А. Либеральная интеллигенция Казани на рубеже 50–60‐х годов XIX в. Канд. дис. Казань: Казанский государственный педагогический университет, 2002.

307

Лаврский [Л. О.] К. В. Из воспоминаний Казанского студента. С. 395.

308

Боборыкин П. Д. За полвека. С. 65.

309

Казанский театр и его публика // Казанские губернские ведомости. 1871. № 8.

310

Внутренние известия: Чистополь // Казанский биржевой листок. 1880. № 15. 21 февр.

311

Аскоченский К. Казань и Астрахань // Казанские губернские ведомости. 1868. № 7. Воскресенская улица, известная в настоящее время как Кремлевская улица, была одним из главных бульваров, ведущих от Казанского университета к Кремлю. До 1917 года она называлась в честь Воскресенской церкви, располагавшейся по соседству и уже не существующей.

312

Юзефович Б. М. Христианство, магометанство и язычество в восточных губерниях России. Казанская и Уфимская губернии; Семенов Д. Д. Очерки народного образования: Казань, как культурный центр восточной окраины России.

313

Для точных данных см.: Лаптев М. Материалы для географии и статистики России: Казанская губерния. С. 165; Орлов А. П. Отчет о действиях Казанского губернского статистического комитета за 1885 и 1886 годы. Казань: Тип. Губернского Правления, 1888; НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 1437. Л. 29.

314

Казань получила свою собственную, отдельную железнодорожную ветку с Москвой только после продолжительных дискуссий в середине 1890‐х годов. Для иллюстрации сложности работы лобби в Санкт-Петербурге см. отрывки из воспоминаний бывшего казанского городского головы Сергея Дьяченко: Воспоминание о С. В. Дьяченко // Казань и Казанцы. Казань: И. С. Перов, 1907. Т. 2. С. 69–74.

315

О физических преобразованиях полуострова см.: O’Neill K. A. Claiming Crimea; о дискурсивной апроприации: Jobst K. S. Die Perle des Imperiums.

316

Загоровский Е. А. Организация управления Новороссией при Потемкине в 1774–1791 годах. С. 61.

317

Herlihy P. Odessa: A History, 1794–1914. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1986. Особенно: P. 5, 16, 27–28, 42–44; а также: O’Neill K. A. Claiming Crimea. P. 118–123, 222.

318

Dickinson S. Russia’s First «Orient»: Characterizing the Crimea in 1787. P. 5.

319

Несколько слов о Крыме (из путешествия офицера) // Сын отечества. 1840. Т. 4. С. 459.

320

Мальгин А. Русская Ривьера. Курорты, туризм и отдых в Крыму в эпоху империи. Конец XVIII – начало XX в. Симферополь: Сонат, 2006. С. 32–34.

321

Du Quenoy P. Alexander Serov and the Birth of the Russian Modern. Bethesda, MD: Academica Press, 2016. С. 84

322

30 000 из них, как утверждается, были мужчинами: Перевощиков Д. М. Поездка из Петербурга в Крым и обратно // Современник. 1853. № 1. С. 19. По другим оценкам, речь идет о 45 000 жителей: Jobst K. S. Die Perle des Imperiums. S. 352.

323

Я обязан Полу Дю Кенуа за то, что он обратил мое внимание на письма и переписку Серова: Александр Серов, письма к сестре от 31 октября и 28 ноября 1845 года: Письма Александра Николаевича Серова к его сестре С. Н. Дю Тур, 1845–1861 гг. / Ред. Н. Финдейзен. СПб.: Н. Финдейзен, 1896. С. 18, 23–24.

324

Письма Александра Николаевича Серова к его сестре С. Н. Дю Тур, 1845–1861 гг. С. 126.

325

Там же. С. 151.

326

Там же. С. 136.

327

Там же. С. 198.

328

Молчанов М. Александр Николаевич Серов в воспоминаниях старого правоведа // Русская старина. 1883. № 39. С. 346.

329

O’Neill K. A. Claiming Crimea. P. 47–48.

330

Ibid. P. 48.

331

O’Neill K. Constructing Russian Identity in the Imperial Borderland: Architecture, Islam, and the Transformation of the Crimean Landscape // Ab imperio. 2006. № 2. P. 172.

332

Несколько слов о Крыме (из путешествия офицера). С. 442.

333

Там же. С. 441.

334

Там же. С. 462.

335

Там же. С. 462–463.

336

Например: Протопопов М. Очерки Крыма: Бахчисарай. Севастополь: С. М. Брун, 1905. С. 10. Для анализа, подчеркивающего якобы вырождение и нечистоплотность среди татар, но также и доблесть, см.: Jobst K. S. Die Perle des Imperiums. S. 180–206.

337

Мальгин А. Русская Ривьера. Курорты, туризм и отдых в Крыму в эпоху империи. Конец XVIII – начало XX в. С. 78.

338

Qualls K. D. «Where Each Stone Is History»: Travel Guides and Sevastopol after World War II // Turizm: The Russian and East European Tourist under Capitalism and Socialism / Eds A. E. Gorsuch, D. Koenker. Ithaca: Cornell University Press, 2006. P. 164. О севастопольском мифе см.: Jobst K. S. Die Perle des Imperiums. S. 368–406.

339

Горбунова Ю. А. 1874–80 гг. в Ливадии // Наша старина. 1914. № 7. С. 660; № 8. С. 767.

340

ГАОО. Ф. 1. Оп. 44. Д. 84. Л. 1, 5–6.

341

Горбунова Ю. А. 1874–80 гг. в Ливадии. С. 656.

342

McReynolds L. Russia at Play: Leisure Activities at the End of the Tsarist Era. Ithaca: Cornell University Press, 2003. P. 171–182.

343

Дмитриев В. Н. Ялта. 25 лет тому назад. СПб.: Тип. Дома призрения малолетних бедных, 1892. С. 1.

344

Марков Е. Л. Очерки Крыма: картины крымской жизни, истории и природы. СПб.: К. Н. Плотников, 1875. См.: разд. V – «Тени Малахова кургана». О размерах Севастополя: Судебно-статистические сведения и соображения о введении судебной реформы по Таврической губернии // Судебно-статистических сведениях и соображениях о введении в действие судебных уставов 20 ноября 1864 года по 32 губерниям. СПб.: Тип. при Правительствующем Сенате, 1866. Ч. III. С. 27.

345

BA. Бумаги Алексея Алексеевича Зяблова / Путевой дневник, поездка из Москвы на Черное море и в Крым в 1886 году. Л. 10 об. – 11.

346

Марков Е. Л. Очерки Крыма: картины крымской жизни, истории и природы. СПб.; М.: Вольф, 1884. Разд. «Путевые письма».

347

Согласно переписи 1897 года, этнический состав Казанской губернии был следующим: 38,4% русских, 31,3% татар, 23,1% чувашей, 5,7% черемис, 1% мордвинов, 0,4% вотяков и 0,1% поляков, евреев и немцев (соответственно). В религиозном отношении мусульмане составляли единственное значительное меньшинство: 68,9% местного населения были русскими православными, 29,1% – мусульманами: Первая всеобщая перепись населения Российской империи, 1897 г. СПб.: ЦМВД, 1904. Т. XIV: Казанская губерния. С. V, VII. Поскольку примерно 35 лет назад процент мусульман составлял 27,1, их доля в общей численности населения, по-видимому, оставалась относительно стабильной в течение длительного времени: Памятная книжка Казанской губернии на 1861 и 1862 год. Казань: Губернская тип., 1862. С. 23. Этнический состав Крыма определить сложнее, поскольку большинство данных переписи относятся к Таврической губернии. Тем не менее перепись дала абсолютное число носителей разных языков по уездам. В пяти уездах Крыма 45,4% населения говорили на русском или украинском языке как на родном; 35,5% – на татарском (что включало не только татар-мусульман, но и караимов и часть греков); 5,8% – на немецком; 4,4% – на «еврейском», 3,1% – на греческом, 1,5% – на армянском, 1,4% – на болгарском, 1,3% – на польском, 0,4% – на эстонском, 0,3% – на турецком, 0,2% – на чешском, и еще меньший процент – на «цыганском», молдавском и других языках. См.: Первая всеобщая перепись населения Российской империи, 1897 г. СПб.: ЦМВД, 1904. Т. XLI: Таврическая губерния. С. 2–3.

348

Начиная с советского периода черемисы стали называться марийцами, а вотяки – удмуртами.

349

В период с 1861 по 1897 год точные цифры изменились незначительно. Для сравнения: Лаптев М. Материалы для географии и статистики России: Казанская губерния. С. 160–162; Первая всеобщая перепись населения Российской империи, 1897 г. Т. XIV: Казанская губерния. С. VI.

350

Для всестороннего обзора такого смешения в сельской местности Казанской губернии см.: Kappeler A. Russlands erste Nationalitäten. S. 489–494.

351

Utz V. Die Besitzverhältnisse der Tatarenbauern im Kreise Simferopol // Zeitschrift für die gesamte Staatswissenschaft. 1911. B. XLI. S. 69. Об обратной миграции см.: Ibid. S. 70–71, а также: Римский-Корсаков Н. И. Сельскохозяйственное обозрение: II. Хозяйство южного берега Крыма // Русское сельское хозяйство. 1876. № 1. С. 115. О смешанных браках см.: Воропонов Ф. Среди крымских татар // Вестник Европы. 1888. № 3. С. 151, 157, 166. Хотя существует много анекдотических свидетельств обратной миграции, это явление трудно измерить: Meyer J. H. Immigration, Return, and the Politics of Citizenship: Russian Muslims in the Ottoman Empire, 1860–1914 // International Journal of Middle East Studies. 2007. Vol. 39. № 1. P. 15–32.

352

Гилязов И. Политика царизма по отношению к татарам Среднего Поволжья во 2‐й пол. XVI – XVIII в. // Материалы по истории татарского народа / Ред. С. Х. Алишев. Казань: Академия наук республики Татарстан, 1995. С. 243–256; Загидуллин И. К. Перепись 1897 года и татары Казанской губернии. С. 82.

353

Noack C. Muslimischer Nationalismus im russischen Reich: Nationsbildung und Nationalbewegung bei Tataren und Baschkiren 1861–1917. Stuttgart: Franz Steiner Verlag, 2000. S. 49.

354

Kozelsky M. Christianizing Crimea. P. 23.

355

Utz V. Die Besitzverhältnisse der Tatarenbauern im Kreise Simferopol. S. 134–135. О Казани: Воробьев Н. И. Казанские татары: этнографическое исследование материальной культуры дооктябрьского периода. Казань: Татгосиздат, 1953. С. 56–57; Гилязов И. Политика царизма по отношению к татарам Среднего Поволжья во 2‐й пол. XVI – XVIII в.

356

ГААРК. Ф. 2. Оп. 1. Д. 130. Л. 2, 11, 14; Д. 418. Л. 1; Завадовский А. Г. Сто лет жизни Тавриды, 1793–1883. Симферополь: Таврическая губернская тип., 1885. С. 90.

357

Таврические губернские ведомости. 1884. № 113.

358

Вернер К. А. Памятная книжка Таврической губернии. С. 32–33.

359

Бодарский Е., Елисеева О. И., Кабузан В. М. Население Крыма в конце XVIII – конце XX века. М.: РАН ИРИ, 2003. С. 131.

360

После войны «крымские татары» больше не рассматривались как национальная группа. Заклеймив их как предателей, Сталин депортировал почти все крымскотатарское население полуострова в Среднюю Азию. Крымские татары были реабилитированы, первоначально без материальной компенсации, и получили разрешение вернуться в Крым только во время перестройки.

361

Для аргумента о том, что казанские и крымские татары представляют собой два разных народа, но, как часть более широкой тюркской общности, могут считаться одним народом, см.: Rorlich A.-A. One or More Tatar Nations? // Muslim Communities Reemerge: Historical Perspectives on Nationality, Politics, and Opposition in the Former Soviet Union and Yugoslavia / Ed. E. Allworth. Durham: Duke University Press, 1994. P. 61–79.

362

Об общем развитии этого региона см.: Lynch D. F. The Conquest, Settlement and Initial Development of New Russia (The Southern Third of the Ukraine): 1780–1837. PhD Dissertation. New Haven, 1965.

363

Губайдуллин Г. А. Из прошлого татар // Материалы по изучению Татарстана. II. Казань: Бюро Краеведения при Академическом Центре Т. Н. К. П., 1925. С. 97–99; Хасанов Х. Х. Формирование татарской буржуазной нации. С. 58–59; Khäyrutdinov R. The Tatar Ratusha of Kazan: National Self-Administration in Autocratic Russia, 1781–1855 // Islam in Politics in Russia and Central Asia: Early Eighteenth to Late Twentieth Centuries / Eds S. A. Dudoignon, H. Komatsu. London: Kegan Paul, 2001. P. 27–42.

364

Khäyrutdinov R. The Tatar Ratusha of Kazan. P. 27–42.

365

Ibid. P. 35–36.

366

Предписание, направленное Григорием Александровичем Потемкиным Таврическому губернатору В. В. Каховскому 16 августа 1787 года: Правителю области Таврической Господину Действительному Статскому советнику и Кавалеру Каховскому // Известия Таврической ученой архивной комиссии. 1889. № 8. С. 10.

367

Письмо, написанное 7 февраля 1788 года: Письма правителя Таврической области В. В. Каховского правителю канцелярии В. С. Попову, для доклада Е. С. князю Г. А. Потемкину-Таврическому, 1784–1791 // Записки императорского Одесского общества истории и древности. 1877. Т. 10. С. 294.

368

Первая всеобщая перепись населения Российской империи, 1897 г., т. XLI: Таврическая губерния. С. 214–215.

369

В 1897 году татары составляли чуть менее двух третей жителей Карасубазара и почти 50% жителей Евпатории: там же. С. 216–217, 232–233. О татарском характере Бахчисарая и Карасубазара см. также: Seymour H. D. Russia on the Black Sea and the Sea of Asof. London: John Murray, 1855. P. 37, 241. При советской власти Карасубазар был переименован в Белогорск.

370

Об изменении и сложности использования этих терминов см.: Spannaus N. The Decline of the Ākhūnd and the Transformation of Islamic Law under the Russian Empire.

371

Fisher A. W. Enlightened Despotism and Islam under Catherine II. P. 547–553; Азаматов Д. Д. Оренбургское магометанское духовное собрание в конце XVIII – XIX в.

372

Юзефович Б. М. Христианство, магометанство и язычество в восточных губерниях России. Казанская и Уфимская губернии. С. 38–51; Spannaus N. The Decline of the Ākhūnd and the Transformation of Islamic Law under the Russian Empire. P. 219–234.

373

Юзефович Б. М. Христианство, магометанство и язычество в восточных губерниях России. Казанская и Уфимская губернии. С. 44.

374

Spannaus N. The Decline of the Ākhūnd and the Transformation of Islamic Law under the Russian Empire. P. 206.

375

Например: Юзефович Б. М. Христианство, магометанство и язычество в восточных губерниях России. Казанская и Уфимская губернии. С. 40.

376

Bobrovnikov V. O. Islam in the Russian Empire. P. 209.

377

Завадовский А. Г. Сто лет жизни Тавриды, 1793–1883. С. 93; см. также: O’Neill K. A. Claiming Crimea. P. 55.

378

Например, в 1798 году муфтия попросили представить обзор земельных прав и крестьянских обязанностей при татарском правлении: Лашков Ф. Ф. Исторический очерк крымско-татарского землевладения. Симферополь: Таврическая губернская тип., 1897. С. 139.

379

O’Neill K. A. Claiming Crimea. P. 82, 179, 181.

380

Ibid. P. 173.

381

Во времена татарского владычества караимы жили почти исключительно в скальном городе Чуфут-Кале под Бахчисараем. После российской аннексии, в результате отмены требований к проживанию, они рассеялись по всему полуострову, многие поселились в Евпатории и ее окрестностях. Тем не менее некоторые из них призывали Духовное правление вернуться в Чуфут-Кале в начале 1870‐х годов: ГААРК. Ф. 241. Оп. 1. Д. 165.

382

Kozelsky M. Christianizing Crimea. P. 17, 32–37.

383

Завадовский А. Г. Сто лет жизни Тавриды, 1793–1883. С. 88.

384

Kozelsky M. Casualties of Conflict: Crimean Tatars during the Crimean War // Slavic Review. 2008. Vol. 67. № 4. P. 866–891; см. также: Fisher A. W. Emigration of Muslims from the Russian Empire in the Years after the Crimean War // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1987. Vol. 35. P. 336–371.

385

О численности крымских татар в 1897 году: Первая всеобщая перепись населения Российской империи, 1897 г. Т. XLI: Таврическая губерния. С. VIII.

386

Юзефович Б. М. Христианство, магометанство и язычество в восточных губерниях России. Казанская и Уфимская губернии. С. 18, 21, 28–29, 35. Для обсуждения взглядов того времени см.: Kappeler A. Russlands erste Nationalitäten. S. 482; Geraci R. P. Window on the East. P. 75. Инфантилизация колонизированных народов рассмотрена в: Pagden А. The Fall of Natural Man. The American Indian and the Origins of Comparative Ethnology. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1986, особенно P. 57–108.

387

Werth P. W. The Tsar’s Foreign Faiths. P. 140–142.

388

Завадовский А. Г. Сто лет жизни Тавриды, 1793–1883. С. 91. О попытках караимов дистанцироваться от еврейства см.: Kizilov M. National Inventions: The Imperial Emancipation of the Karaites from Jewishness // An Empire of Others: Making Ethnographic Knowledge in Imperial Russia and the USSR / Eds R. Cvetkovski, A. Hofmeister. Budapest: Central European University Press, 2013. P. 369–394. Некоторые из отдельных правовых норм, регулирующих деятельность караимов, приведены в: Устав о паспортах и беглых // Свод законов РИ. Т. 14. Особенно: ст. 38, 291. О том, что путаница в отношении различных еврейских групп продолжала оставаться проблемой, свидетельствует переписка между губернской администрацией, крымской полицией и Министерством внутренних дел между 1891 и 1893 годами (ГААРК. Ф. 27. Оп. 1. Д. 8758): Осенью 1891 года губернатор поручил полиции следить за тем, чтобы, в соответствии с законом, евреи не носили в Крыму отличительную одежду. В ответ исправник сообщил администрации, что большинство жителей города Карасубазар – караимы и крымчаки, которые носят отличительную одежду. Поэтому ему нужно было знать, считаются ли эти группы евреями (л. 3). Ситуация прояснилась только в 1893 году, когда министр внутренних дел попросил Таврического губернатора сообщить всей местной полиции, что караимы находятся под защитой общих законов империи и пользуются всеми правами, предоставленными русским подданным в соответствии с их сословием; крымчаки же, напротив, лишь незначительно отличаются от «польских евреев» и поэтому подлежат тем же ограничительным постановлениям (л. 4–5).

389

Romaniello M. P. The Elusive Empire. P. 117–120.

390

Ibid. P. 128–129, 144–145.

391

Фирсов Н. А. Инородческое население прежнего Казанского царства в новой России до 1762 года. С. 24–26; Губайдуллин Г. А. Из прошлого татар. С. 90–106; Хасанов Х. Х. Формирование татарской буржуазной нации. С. 31–32; Клеянкин А. В. Лашманы // Вопросы истории. 1978. № 6. С. 209–214; Kappeler A. Russlands erste Nationalitäten. S. 437–438.

392

Губайдуллин Г. А. Из прошлого татар. С. 93.

393

О позволении Князьям и Мурзам Татарским пользоваться всеми преимуществами Российского дворянства // ПСЗ I. Т. 22. № 15936. 22 февраля 1784 года.

394

Kappeler A. Russlands erste Nationalitäten. S. 455–474.

395

Ibid. S. 458.

396

Хасанов Х. Х. Формирование татарской буржуазной нации. С. 94. О промышленной революции в Поволжье в целом см.: там же. С. 84–116.

397

Во время своей поездки в Казань и Поволжские губернии в 1861 году наследник российского престола великий князь Николай Александрович нанес семье Юнусовых продолжительный визит: см.: Барсуков Н. П. Жизни и труды М. П. Погодина. СПб.: М. М. Стаслюлевич, 1904. Т. 18. С. 203. Список татарских предпринимателей, их предприятий и состояний см.: Фукс К. Казанские Татары. С. 127; Хасанов Х. Х. Формирование татарской буржуазной нации. С. 96.

398

О социально-экономическом положении волжских татар см.: Kappeler A. Russlands erste Nationalitäten. S. 413–480; Noack C. Muslimischer Nationalismus im russischen Reich. S. 42–62.

399

Фирсов Н. А. Инородческое население прежнего Казанского царства в новой России до 1762 года. С. 22.

400

Общий свод данных хозяйственно-статистического исследования Казанской губернии. Казань: В. М. Ключников, 1896. С. 80–81. Интересно, что большее число татар (3564) было освобождено от крепостной зависимости в соседней Вятской губернии: Морозов И. Л. Экономика татарской пореформенной деревни и массовое движение татарского крестьянства в Татарии 50–70 гг. XIX в. // Аграрный вопрос и крестьянское движение 50–70‐х годов XIX в. Татарская АССР: Материалы по истории Татарии второй пол. XIX века. М.: Изд‐во Академии наук СССР, 1936. Ч. I. С. 24.

401

Фирсов Н. А. Инородческое население прежнего Казанского царства в новой России до 1762 года. С. 13, 21–23.

402

Общий устав рекрутский // СЗ. Т. 4. Ст. 1–8.

403

Там же. Ст. 9. Ч. 14, ст. 13. Ч. 1, 17, 28.

404

Были приняты отдельные указы для улучшения набора горожан и ремесленников, с одной стороны, и государственных крестьян, с другой: Высочайше утвержденные Правила об учреждении рекрутского жеребьевого порядка в городах, посадах и местечках // ПСЗ II. Т. 28. Ч. 1. № 27727. 25 ноября 1853 года. Пар. 2. Примечание 1; Высочайше утвержденное Положение о жеребьевом порядке отправления рекрутской повинности в участках государственных крестьян // ПСЗ II. Т. 29. Ч. 1. № 28331. 9 июня 1854 года. Пар. 4.

405

Загидуллин И. К. Перепись 1897 года и татары Казанской губернии. С. 86–87.

406

Муфтийзаде И. Очерк военной службы крымских татар с 1783 по 1889 год // Известия Таврической ученой архивной комиссии. 1899. № 30. С. 2–3; см. также: O’Neill K. A. Claiming Crimea. Ch. 3.

407

Baumann R. F. Universal Service Reform and Russia’s Imperial Dilemma // War & Society. 1986. Vol. 4. № 2. P. 40.

408

Переписка К. П. Победоносцева с преосвященным Никанором епископом Уфимским. С. 90.

409

РГИА. Ф. 1317. Оп. 1. Д. 2. Л. 2.

410

Хасанов Х. Х. Формирование татарской буржуазной нации. С. 109.

411

Там же. С. 110.

412

Дружинина Е. И. Южная Украина в период кризиса феодализма, 1825–1860 гг. М.: Наука, 1981. С. 41–42.

413

Там же.

414

О правилах, по коим следует поступать с беглыми помещичьими людьми, зашедшими в Новороссийский край и в Бессарабскую Область // ПСЗ II. Т. 2. № 1521. 9 ноября 1827. О крепостном праве в Новороссии см. также: Rhinelander A. L. H. Prince Michael Vorontsov: Viceroy to the Tsar. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 1990. P. 84–85.

415

Дружинина Е. И. Северное Причерноморье в 1775–1800 гг. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1959. С. 105–106.

416

Скальковский А. А. Хронологическое обозрение истории новороссийского края, 1731–1823. Одесса: Городская тип., 1836. Т. 1 (с 1731 по 1796 год). С. 138.

417

Martin T. The Empire’s New Frontiers: New Russia’s Path from Frontier to Okraina 1774–1920 // Russian History. 1992. Vol. 19. № 1–4. P. 183–185; см. также: Sunderland W. Taming the Wild Field. P. 73–95, 123–134.

418

O’Neill K. A. Claiming Crimea. P. 30–31, 68–71.

419

Лашков Ф. Ф. Исторический очерк крымско-татарского землевладения. С. 128–130. Типы русских поселенцев обсуждаются в: Дружинина Е. И. Северное Причерноморье в 1775–1800 гг. С. 171–174.

420

Дружинина Е. И. Северное Причерноморье в 1775–1800 гг. С. 132. Понятие «крестьяне» в Крыму использовалось редко.

421

Там же. С. 129–130.

422

Sunderland W. Taming the Wild Field. P. 114; Brandes D. Von den Zaren adoptiert: Die deutschen Kolonisten und die Balkansiedler in Neurussland und Bessarabien 1751–1914. München: R. Oldenbourg, 1993. S. 19–44.

423

Brandes D. Von den Zaren adoptiert. S. 72–88, 229.

424

Lohr E. Russian Citizenship. P. 61, 88.

425

Лашков Ф. Ф. Исторический очерк крымско-татарского землевладения. С. 131–136; Jobst K. S. Die Perle des Imperiums. S. 99.

426

Таким образом было отдано более 350 000 десятин земли: Лашков Ф. Ф. Исторический очерк крымско-татарского землевладения. С. 13; Загоровский Е. А. Организация управления Новороссией при Потемкине в 1774–1791 годах. С. 68. В целом площадь полуострова составляла 2 360 425 десятин. Однако, поскольку большая часть этой территории состояла из бесплодных степей, гор и воды, процент плодородных земель, распределенных столь непотическим образом, был значительно выше.

427

Williams B. The Crimean Tatars. P. 83–85; Jobst K. S. Die Perle des Imperiums. S. 95, 101–104.

428

O’Neill K. A. Claiming Crimea. P. 197.

429

Харизоменов С. Формы землевладения у крымских татар // Юридический вестник. 1887. № 5. С. 62, 75.

430

Utz V. Die Besitzverhältnisse der Tatarenbauern im Kreise Simferopol. S. 93, 96–98.

431

Ibid. S. 74.

432

Löwe H.-D. Poles, Jews, and Tartars. P. 57; Лашков Ф. Ф. Исторический очерк крымско-татарского землевладения. С. 135–136.

433

Завадовский А. Г. Сто лет жизни Тавриды, 1793–1883. С. 168; O’Neill K. A. Claiming Crimea. P. 187–188.

434

O’Neill K. A. Claiming Crimea. P. 187–188; Воропонов Ф. Среди крымских татар. С. 152.

435

Kozelsky M. Christianizing Crimea. P. 32–35.

436

Положение для Татар-поселян и владельцев земель в Таврической губернии // ПСЗ II. Т. 2. № 1417. 28 сентября 1827 года.

437

O’Neill K. A. Claiming Crimea. P. 42, 110, 269–277.

438

Remy F. Die Krim in ethnographischer, landschaftlicher und hygienischer Beziehung. Odessa; Leipzig: Emil Berndt, 1872. S. 70.

439

Wortman R. S. Scenarios of Power. P. 68–78.

440

Daly J. W. Autocracy under Siege. P. 16–17.

441

Для анализа их взаимодействия см. также: Lieven D. The Security Police, Civil Rights, and the Fate of the Russian Empire, 1855–1917 // Civil Rights in Imperial Russia / Eds O. Crisp, L. H. Edmondson. Oxford: Clarendon Press, 1989. P. 235–262.

442

Исторический очерк образования и развития полицейских учреждений в России. СПб.: Тип. Министерства Внутренних Дел, 1913. С. 15.

443

Там же. С. 32–33.

444

Там же. С. 25–26.

445

РГИА. Ф. 1317. Оп. 1. Д. 2. Л. 7.

446

Для примера, иллюстрирующего продолжающееся отсутствие коммуникации между жандармерией и уездной полицией, см.: ГААРК. Ф. 483. Оп. 4. Д. 33. Особенно: Л. 2 – 5 об. В данном случае жандармерия задержала и допросила татарского крестьянина за оскорбление царя, не уведомив об этом судебную палату. Когда палата пожаловалась в Симферопольский окружной суд, что ее не уведомили об этом ранее, симферопольские юристы обратились в уездную полицию с жалобой, что они тоже не были осведомлены об этом деле. Полиция, в свою очередь, сообщила суду, что делом занималась жандармерия, которая не поставила полицию в известность.

447

Venturi F. Roots of Revolution: A History of the Populist and Socialist Movements in Nineteenth-Century Russia. London: Weidenfeld and Nicolson, 1960. P. 331–353; Gleason A. Young Russia: The Genesis of Russian Radicalism in the 1860s. New York: Viking Press, 1980. P. 324–330.

448

Verhoeven C. The Odd Man Karakozov. P. 7, 21–22.

449

Высочайший рескрипт, о главных началах, которыми должны руководствоваться Министры и Главноуправляющие отдельными частями при управлении вверенными им ведомствами // ПСЗ II. Т. 41. Разд. 1. № 43298. 13 мая 1866 года.

450

Wortman R. S. Scenarios of Power. P. 113.

451

Daly J. W. Autocracy under Siege. P. 24.

452

Verhoeven C. The Odd Man Karakozov. P. 16–18, 45.

453

В фонде 390 в НАРТ хранятся документы прокуратуры. О секретной переписке губернатора см.: РГИА. Ф. 1317. Оп. 1. Д. 1. Л. 204.

454

Хотя обвиняемая революционерка Вера Засулич стреляла и тяжело ранила губернатора Санкт-Петербурга, ее умелый адвокат сумел представить власти в роли главного злодея и тем самым убедил присяжных оправдать ее. Подробнее см.: Pipes R. The Trial of Vera Z. P. 44.

455

Wortman R. S. Scenarios of Power. P. 145.

456

Daly J. W. Autocracy under Siege. P. 20.

457

Ст. 347–353 (разд. IV. Гл. VI) Уложения о наказаниях // ПСЗ II. Т. 20. Разд. 1. № 19283. 15 августа 1845 года.

458

НАРТ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 2040. Л. 1 – 1 об.

459

Там же. Л. 1 об.

460

Там же. Л. 2 – 3 об.

461

Там же. Л. 2 об., 4 об.

462

Там же. Л. 3.

463

Там же. Л. 6.

464

НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 1437. Л. 42 об.

465

Барсуков Н. П. Жизни и труды М. П. Погодина. Т. 18. С. 202.

466

См.: Фролов С. А. Отношение казанского общества к судебной реформе 1864 г. Неопуб. канд. дис. Казань: Казанский университет, 2000.

467

Пекарский П. П. Студенческие воспоминания о Д. И. Мейере. С. 220–221, 231; Гольмстен А. Дмитрий Иванович Мейер. Его жизнь и деятельность. С. VIII–IX, XI.

468

Боборыкин П. Д. За полвека. С. 58–59, 62–65, 69–70, 73, 80–81.

469

До 350 безоружных людей были убиты или тяжело ранены, когда царские войска открыли огонь по большой толпе крестьян, настаивавших на том, что Манифест об отмене крепостного права освободит их от обязательств перед помещиками. Участие Нелидова в панихиде было прямо указано в полицейском отчете: НАРТ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 2040. Л. 2 об.

470

Речь А. И. Щапова после панихиды по убитым в с. Бездне крестьянам // Красный архив. Исторический журнал. 1923. Т. 4. С. 410.

471

Лаврский [Л. О.] К. В. Из воспоминаний Казанского студента. С. 409–413.

472

Подробнее о крестьянском восстании и его последствиях в Казанском университете см.: Воробьев Н. И. История Татарской АССР. С. 314–331. Восстание и последующие беспорядки в Казанском университете также описаны в: Барсуков Н. П. Жизни и труды М. П. Погодина. Т. 18. С. 66–75, 210–257.

473

Загоскин Н. Николай Константинович Нелидов. Некролог // Ученые записки Императорского Казанского Университета по юридическому факультету за 1888 год. Казань: Тип. университета, 1889. С. 5–9.

474

О растущем значении Русского географического общества см.: Берг Л. С. Всесоюзное Географическое Общество за сто лет. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1946; Knight N. Science, Empire and Nationality: Ethnography in the Russian Geographical Society, 1845–1855 // Imperial Russia: New Histories for the Empire / Eds J. Burbank, D. L. Ransel. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1998. P. 108–142; Weiss C. Wie Sibirien unser wurde: Die Russische Geographische Gesellschaft und ihr Einfluss auf die Bilder und Vorstellungen von Sibirien im 19. Jahrhundert. Göttingen: Vandenhoeck & Rupprecht, 2007.

475

НАРТ. Ф. 977. Оп. Совет. Д. 6041. Л. 1, 22. По иронии судьбы, когда общество, наконец, открылось, оно имело лишь умеренный успех. В «Казанских губернских ведомостях» утверждалось, что «большинство лиц, юридически образованных или известных своею практическою юридическою деятельностью, живущие в г. Казани, заявили желание быть членами Юридического Общества при Казанском Университете» (Несколько слов о юридическом обществе // Казанские губернские ведомости. 1879. № 26. 31 марта). Однако общий энтузиазм по поводу нового правового порядка угас к концу 1870‐х годов. Прежнее чувство свободы и прогресса уступило место утомительным спорам о необразованности присяжных и высоком проценте оправдательных приговоров. К 1882 году Казанское юридическое общество практически бездействовало, а попытки возродить его провалились, когда осенью 1884 года для обсуждения его будущего собралось не более четырех членов. См.: Юридическое общество // Волжский вестник. 1884. № 114. 27 сент.; № 116. 2 окт.; № 124. 21 окт. Тем не менее позже деятельность общества была возобновлена, хотя и в ограниченном объеме. См.: Письмо в редакцию // Казанский телеграф. 1896. № 931. 8 февр.; Заседание юридического общества // Казанский телеграф. 1896. № 947. 24 февр.

476

О пространстве и пределах власти губернаторов // ПСЗ II. Т. 41. Ч. 1. № 43501. Пункт IV. 22 июля 1866 года.

477

О противозаконных сообществах // ПСЗ II. Т. 42. Ч. 1. № 44402. 27 марта 1867 года.

478

Verhoeven C. The Odd Man Karakozov. P. 19–20.

479

Для более подробной информации об этой дискуссии см.: Baberowski J. Autokratie und Justiz. S. 350–364.

480

См. введение в Судебно-статистические сведения. Ч. I, VI.

481

Судебно-статистические сведения: в 3 ч.

482

Судебно-статистические сведения и соображения о введении судебной реформы по Казанской губернии // Судебно-статистических сведениях и соображениях о введении в действие судебных уставов 20 ноября 1864 года по 32 губерниям. СПб.: Тип. при Правительствующем Сенате, 1866. Ч. I. С. 23–24; Судебно-статистические сведения и соображения о введении судебной реформы по Таврической губернии. С. 23–35.

483

Судебно-статистические сведения и соображения о введении судебной реформы по Казанской губернии. С. 23.

484

Судебно-статистические сведения и соображения о введении судебной реформы по Казанской губернии. С. 24.

485

Судебно-статистические сведения и соображения о введении судебной реформы по Таврической губернии. С. 34.

486

О местной нехватке средств на государственные и административные здания см. также: O’Neill K. A. Claiming Crimea. P. 270.

487

Судебно-статистические сведения и соображения о введении судебной реформы по Таврической губернии. С. 32.

488

Там же.

489

Там же. С. 26.

490

Мальгин А. Русская Ривьера. Курорты, туризм и отдых в Крыму в эпоху империи. Конец XVIII – начало XX в. С. 83.

491

Горбунова Ю. А. 1874–80 гг. в Ливадии. С. 766.

492

Это расстояние соответствует примерно 42–64 километрам: Мировая юстиция в Крыму // Судебный вестник. 1869. № 98. 8 мая.

493

НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 35. Л. 1 – 1 об.

494

Там же. Л. 8 – 8 об.

495

Там же. Л. 10 – 10 об. (21 июня 1866 года), 14–17.

496

Там же. Л. 25 – 25 об. (13 марта 1867 года).

497

Там же. Л. 36 – 37 об. (24 марта 1869 года).

498

Там же. Л. 81 – 81 об. (8 мая 1870 года).

499

Там же.

500

Там же. Л. 88 – 88 об. (19 августа 1870 года).

501

Там же. Л. 108 – 108 об. (18 октября 1870 года).

502

Там же. Л. 193–194 (получено губернатором 8 августа 1871 года).

503

Там же. Л. 98 – 98 об. (получено губернатором 14 октября 1870 года).

504

НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 35. Л. 175 – 175 об. (1 ноября 1870 года).

505

НАРТ. Ф. 41. Оп. 1. Д. 318. Л. 72 – 72 об.

506

О введении мировых судебных установлений в губерниях // ПСЗ II. Т. 43. Ч. 1. № 46061. 30 июня 1868 года.

507

ГААРК. Ф. 376. Оп. 1. Д. 7. Л. 27.

508

О порядке производства дел прежних судебных установлений как в местностях, где вводятся Судебные Уставы в полном объеме, так и в тех, где вводятся мировые судебные установления отдельно от общих // ПСЗ II. Т. 44. Ч. 1. № 46840. 10 марта 1869 года.

509

В конце концов комиссия Стояновского определила только одно здание в Симферополе как подходящее для этой цели. Это было здание губернской администрации, в котором также располагались дореформенные суды: Судебно-статистические сведения и соображения о введении судебной реформы по Таврической губернии. С. 34.

510

Шахматов, Александр Алексеевич // Словарь русских сенаторов, 1711–1917 гг. Материалы для биографии / Ред. Н. А. Мурзанов. СПб.: Буланин, 2011. С. 481.

511

ГААРК. Ф. 376. Оп. 1. Д. 7. Л. 8 – 9 об., 18, 28.

512

Там же. Л. 61.

513

Там же. Л. 26; Там же. Д. 1. Л. 5 – 5 об.

514

ГААРК. Ф. 26. Оп. 1. Д. 25186. Л. 4.

515

Там же. Л. 5.

516

Информация была направлена в Министерство юстиции 15 января 1868 года. См.: НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 1437. Л. 28–38.

517

Там же. Л. 27 (4 ноября 1868 года); НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 1481. Л. 1 (5 сентября 1868 года), Л. 17 (14 декабря 1868 года); НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 1478. Л. 33–39 (7 мая 1869 года).

518

НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 1437. Л. 72–74 (23 апреля 1869 года).

519

НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 1437. Л. 73.

520

Там же. Л. 73 об. – 74.

521

НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 1478. Л. 33–39 (7 мая 1869 года). Это привело к дискуссиям о том, что именно означает слово «преимущественно».

522

НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 1481, особенно Л. 7–8, 16–17.

523

См. там же для кандидатов в Мамадышском районе; некоторые (мусульманские) кандидаты даже боролись за то, чтобы их признали соответствующими требованиям, как я покажу в следующей главе. Связь между должностью мирового судьи и местной политикой обсуждается ниже.

524

НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 1478. Л. 40.

525

Казанские губернские ведомости. 1869. № 40. 21 мая. С. 245.

526

ГААРК. Ф. 26. Оп. 1. Д. 25032. Л. 1.

527

ГААРК. Ф. 376. Оп. 1. Д. 1. Л. 5 – 5 об.

528

Полные тексты тостов и речей были опубликованы в: Открытие в Симферополе Окружного Суда (окончание) // Одесский вестник. 1869. № 97. 4 мая.

529

Там же.

530

НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 1481. Л. 2.

531

Открытие Казанских Судебной Палаты и Окружного Суда // Казанские губернские ведомости. 1870. № 88. 11 ноября.

532

Кони А. Ф. На жизненном пути. Т. 1. С. 204.

533

Там же. С. 205.

534

Из Казани // Судебный вестник. 1870. № 313. 20 ноября.

535

Кони А. Ф. На жизненном пути. Т. 1. С. 224.

536

Воспоминание о С. В. Дьяченко. С. 65–66.

537

Подобная театрализованность усилилась в пореформенный период, достигнув своего пика в 1890‐х годах: McReynolds L. Witnessing for the Defense. P. 636–637; McReynolds L. Murder Most Russian.

538

III Местный Отдел. Первое публичное заседание Казанской соединенной Палаты уголовного и гражданского суда // Казанские губернские ведомости. 1869. № 55. 12 июля.

539

О заседаниях уголовного отделения Казанской Палаты Уголовного и Гражданского Суда // Казанские губернские ведомости. 1869. № 74. 20 сент.

540

Заметка по поводу заседания в Казанском окружном суде 5‐го февраля // Камско-волжская газета. 1872. № 12. 11 февр.

541

Завадский В. Р. В зале заседаний с присяжными заседателями: Из отчетов ревизора // Журнал Министерства Юстиции. 1896. № 3. С. 120.

542

Казанские губернские ведомости. 1869. № 40. С. 245.

543

Кони А. Ф. На жизненном пути. Т. 1. С. 227, 233.

544

Там же. С. 230–231.

545

Подобная практика была отмечена во время Русско-турецкой войны 1877–1879 годов: Rogger H. The Skobelev Phenomenon: The Hero and His Worship // Oxford Slavonic Papers. 1976. Vol. 9. P. 73–75; Wortman R. S. Scenarios of Power. P. 113–143; Brooks J. When Russia Learned to Read: Literacy and Popular Literature, 1861–1917. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1985. P. 6–7, 27–29.

546

McReynolds L. The News under Russia’s Old Regime. P. 41.

547

РГИА. Ф. 1405. Оп. 73. Д. 3656. Л. 351.

548

НАРТ. Ф. 41. Оп. 1. Д. 244. Л. 38, 49, 70. В 1877 году в Чистополе в мае – июне была проведена трехнедельная сессия, а затем двухнедельные сессии в сентябре и декабре. В следующем году была добавлена дополнительная сессия в феврале.

549

ГААРК. Ф. 376. Оп. 1. Д. 195.

550

ГААРК. Ф. 376. Оп. 1. Д. 229. Л. 51.

551

Во времена большевистского правления город был переименован в Армянск.

552

ГААРК. Ф. 376. Оп. 1. Д. 12. Л. 28–31.

553

Там же. Л. 34.

554

Там же. Л. 34 об., 35.

555

Там же. Л. 29.

556

Там же. Л. 29 об., 35.

557

Там же. Л. 35 об.

558

Кони А. Ф. На жизненном пути. Т. 1. С. 228–229.

559

Старый суд пред лицом нового. Из Симферополя // Судебный вестник. 1870. № 98. 15 апр.

560

НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 2406. Л. 1.

561

Там же. Л. 2.

562

Для получения подробной информации о последовавшем судебном разбирательстве см.: Судебный отдел // Камско-волжская газета. 1873. № 72. 24 июня.

563

НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 2406. Л. 4.

564

Судебный отдел // Камско-волжская газета. 1873. № 72. Период ожидания в 14 лет не помог обвиняемому. Когда присяжные признали его виновным, он был приговорен к 80 ударам плетью и 15 годам каторжных работ в руднике. Это также показывает, что при всей своей заботе о законности и гуманности новые суды без колебаний выносили суровые приговоры, особенно в отношении рецидивистов.

565

Заметки мирового судьи // Судебный вестник. 1869. № 195. 10 сент. Износков сохранял свою должность мирового судьи до 1871 года: Род дворян Износковых: Илиодор Александрович // Казань и Казанцы. Казань: И. С. Перов, 1907. Т. 2. С. 21–26.

566

Материалы, направленные из Симферопольского окружного суда в Одесскую судебную палату: ГААРК. Ф. 376. Оп. 3. Д. 62. Л. 91.

567

Там же.

568

Из зала суда // Крымский вестник. 1891. № 74.

569

Внутренние известия: Чистополь // Казанский биржевой листок. 1880. № 15.

570

Судья неправедный. Письмо из Уфы // Неделя. 1885. № 40. 27 окт. С. 1396–1397.

571

Судья Ахтямов // Терджиман. 1885. № 13. 1 ноября.

572

Wortman R. S. The Development of a Russian Legal Consciousness. P. 264.

573

ГААРК. Ф. 376. Оп. 3. Д. 2. Л. 22 – 22 об. Важно заметить: дело неправильно маркировано. Речь идет не о присяжных заседателях, а о присяжных поверенных.

574

Там же. Л. 23 – 23 об. (11 августа 1870 года).

575

Там же. Л. 24 – 24 об.

576

Там же. Л. 25 об.

577

Там же. Л. 26.

578

ГААРК. Ф. 376. Оп. 1. Д. 3. Л. 25–26.

579

Там же. Л. 25 об., 26 (пункты 14 и 18 в списке).

580

ГААРК. Ф. 376. Оп. 3. Д. 3. Л. 15; Оп. 1. Д. 12. Л. 58 – 59 об.

581

III Местный Отдел. Первое публичное заседание Казанской соединенной Палаты уголовного и гражданского суда // Казанские губернские ведомости. 1869. № 55.

582

В отпечатанных формулярах, которые должны были использовать все отделения, чтобы подать заявку на получение денег для проведения внешних сессий, было указано, что кандидаты на служебные должности должны были выступать в качестве защитников во время этих сессий. См.: НАРТ. Ф. 41. Оп. 1. Д. 318. Л. 22 (28 апреля 1879 года).

583

Для общей информации: Atwell J. W. The Russian Jury // Slavonic and East European Review. 1975. Vol. 53. № 130. P. 44–61; Baberowski J. Geschworenengerichte und Anwaltschaft.

584

Например, по 1871 году см.: НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 2643.

585

НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 1912. Л. 5–6 (2 октября 1869 года).

586

Там же. Л. 1.

587

Там же. Л. 5.

588

НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 2643. Л. 79 об.

589

НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 2913.

590

НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 4619. См.: Л. 34–35 о нарушениях, допущенных в Чистополе.

591

Из записной книжки присяжного заседателя // Камско-волжская газета. 1872. № 8.

592

Завадский В. Р. В зале заседаний с присяжными заседателями: Из отчетов ревизора. С. 106–109; Baberowski J. Autokratie und Justiz. S. 135–142. Медицинские справки, используемые в качестве оправдания для отказа от участия в суде присяжных в Казанском окружном суде, можно найти, например, в: НАРТ. Ф. 41. Оп. 2. Д. 2771. Л. 67, 74, 139. Тем не менее эти справки также свидетельствуют о том, что использование врачей для уклонения от исполнения присяжной повинности вряд ли было массовым явлением в Казани: в первой справке просто подтверждалось, что данному человеку 80 лет (и, следовательно, он все равно не был бы допущен к службе), а третья справка удостоверяла заболевание гриппом, в результате чего присяжная повинность заявителя была перенесена с марта на май.

593

РГИА. Ф. 1405. Оп. 73. Д. 3656б. Л. 344–357.

594

Там же. Л. 352.

595

Там же. Л. 357.

596

Там же. Л. 352–355.

597

Там же. Л. 351.

598

РГИА. Ф. 1405. Оп. 73. Д. 3656а. Л. 175.

599

Там же.

600

РГИА. Ф. 1405. Оп. 73. Д. 3656б. Л. 353 об., 367.

601

НАРТ. Ф. 41. Оп. 1. Д. 244. Л. 11, 17, 54.

602

Там же. Л. 15, 20, 23, 30, 34, 41, 42, 63, 71.

603

ГААРК. Ф. 376. Оп. 1. Д. 3. Л. 42 (5 ноября 1869 года).

604

ГААРК. Ф. 376. Оп. 3. Д. 16. Л. 24 – 24 об.

605

Например: НАРТ. Ф. 41. Оп. 1. Д. 244. Л. 38, 49, 70.

606

Завадский В. Р. В зале заседаний с присяжными заседателями: Из отчетов ревизора. С. 110, 113; см. также: Baberowski J. Autokratie und Justiz. S. 137 ff.

607

BA. Memoirs of Sergei Nikolaevich Gorodetskii. Собрание рукописей № 3523–3530. Союз бывших судебных деятелей. Box 1. Folder 1. Л. 36. Последний этаж, как правило, был самым дешевым вариантом, поскольку туда было труднее всего добраться с тяжелым багажом, а также часто возникали проблемы с протекающими крышами и плохой изоляцией.

608

НАРТ. Ф. 41. Оп. 1. Д. 318. Л. 24 (28 апреля 1879 года).

609

НАРТ. Ф. 41. Оп. 1. Д. 318. Л. 72 – 72 об.

610

Krestiannikov E. A. Along the Routes of Justice: Judicial Circuit Riding in Western Siberia during the Late Imperial Period // Kritika. 2019. Vol. 20. № 2. P. 342.

611

ГААРК. Ф. 376. Оп. 1. Д. 21. Л. 3, 6 – 7 об.

612

Там же. Л. 11–15.

613

Там же. Л. 11 об. – 13.

614

Там же. Л. 12 об. – 13. В докладе комиссии Стояновского от 1866 года уже содержалось следующее предупреждение: «Сообщение на колесах существует только по почтовой дороге вдоль участка, а каждая поездка в сторону от тракта совершается верхом, что особенно тягостно зимою при перевале через горы» (Судебно-статистические сведения и соображения о введении судебной реформы по Таврической губернии. С. 31).

615

ГААРК. Ф. 376. Оп. 1. Д. 21. Л. 15.

616

Там же. Л. 38 (3 января 1874 года).

617

Там же. Л. 39–41 (7 февраля 1874 года).

618

Там же. Л. 39.

619

Там же. Л. 39 об.

620

Там же. Л. 40.

621

Там же. Л. 40 об.

622

Там же. Л. 49–50.

623

О выездных судах см. также раздел «Untersuchungsrichter auf Reisen» [«Судебные следователи на выезде»] в недавно опубликованной монографии: Gautam L. Recht und Ordnung. S. 74–85.

624

Wortman R. S. Scenarios of Power. P. 2, 3–7.

625

Ibid. P. 13.

626

Эта идея была описана и проанализирована как «церемониальная педагогика». Для обсуждения см.: Schriewer J. «Ceremonial Pedagogy» in Revolutionary Societies: Public Staging and Aesthetic Mass Inculcation in Meiji Japan, the Early Soviet Union and Post-1910 Mexico // Comparativ. 2009. Vol. 19. № 2–3. P. 8–26.

627

Albion’s Fatal Tree: Crime and Society in Eighteenth-Century England / Eds D. Hay et al. New York: Pantheon Books, 1975. P. 17–63; Thompson E. P. Whigs and Hunters: The Origin of the Black Act. New York: Allen Lane, 1975; Merry S. E. Courts as Performances: Domestic Violence Hearings in a Hawai’i Family Court // Contested States: Law, Hegemony, and Resistance / Eds M. Lazarus-Black, S. F. Hirsch. New York: Routledge, 1994. P. 40–42; Aguirre C., Salvatore R. D. Introduction. P. 13.

628

Merry S. E. Courts as Performances. P. 36–37.

629

Benton L. A. Law and Colonial Cultures. P. 16.

630

Geertz C. Local Knowledge: Further Essays in Interpretive Anthropology. New York: Basic Books, 1983. P. 173.

631

Yngvesson B. Making Law at the Doorway: The Clerk, the Court, and the Construction of Community in a New England Town // Law & Society Review. 1988. Vol. 22. № 3. P. 410.

632

Плотников М. А. Общественно-воспитательное значение суда. С. 21, 32.

633

Джаншиев Г. А. Эпоха великих реформ: исторические справки. С. 390.

634

Соллогуб Ф. Наше предварительное следствие // Русское богатство. 1896. Т. 8. С. 18.

635

Открытие памятника Императору Александру II // Юридическая газета. 1898. № 54. 16 авг. Сельские крестьянские суды также иногда называли «школами для взрослых», поскольку они должны были разъяснять свои решения местным жителям. Об образовательной функции крестьянских судов см.: Петрулан М. Х. Сельская жизнь в прошлом и настоящем, в юридическом и общественнокультурном отношении. Вильна: И. Блюмович, 1894. С. 9–10; Соколовский И. Судебная правда для крестьян // Русская мысль. 1899. Т. 7. С. 218; Леонтьев А. А. Крестьянское право. Систематическое изложение особенностей законодательства о крестьянах. СПб.: Законоведение, 1909. С. 115–116.

636

Кони А. Ф. За последние годы. СПб.: А. С. Суворин, 1898. С. 289–291; Кони А. Ф. Отцы и дети Судебной Реформы. К пятидесятилетию судебных уставов. М.: И. Д. Сытин, 1914. С. 18–39; Kovalevsky M. M. Russian Political Institutions: The Growth and Development of These Institutions from the Beginning of Russian History to the Present Time. Chicago, IL: The University of Chicago Press, 1902. P. 235.

637

Иванович И. В зале суда и в совещательной комнате. Из воспоминаний присяжного заседателя. С. 600.

638

Владимиров Л. Е. Суд присяжных. Условия действия института присяжных и метод разработки доказательств. С. 19–23.

639

Плотников М. А. Общественно-воспитательное значение суда. С. 32.

640

Там же. С. 20.

641

Для обсуждения см.: Baberowski J. Autokratie und Justiz. S. 102; Baberowski J. Law, the Judicial System and the Legal Profession. P. 349.

642

Владимиров Леонид Евстафьевич // Энциклопедический словарь. Т. VIа / Ред. Ф. А. Брокгауз, И. А. Ефрон. СПб.: И. А. Ефрон, 1892. С. 629; Владимиров Л. Е. Суд присяжных. Условия действия института присяжных и метод разработки доказательств. С. 19. О смешении права и морали в правовой мысли Владимирова см. также: Nethercott F. Russian Legal Culture before and after Communism. P. 102–105.

643

Прощальный завтрак присяжных заседателей февральской сессии // Камско-волжская газета. 1872. № 24.

644

Из записной книжки присяжного заседателя // Камско-волжская газета. 1872. № 8.

645

Суд присяжных и суд публики // Камско-волжская газета. 1873. № 151. 28 дек.

646

Дьяченко С. В. Памяти Андрея Сергеевича Ильяшенко. С. 83.

647

Открытие Казанских Судебной Палаты и Окружного Суда // Казанские губернские ведомости. 1870. № 88.

648

Открытие памятника Императору Александру II // Юридическая газета. 1898. № 54.

649

Там же.

650

Там же.

651

Для обсуждения формулировки манифеста см.: Татищев С. С. Император Александр II. Его жизнь и царствование. СПб.: А. С. Суворин, 1903. Т. 1. С. 382.

652

Барсуков Н. П. Жизни и труды М. П. Погодина. СПб.: М. М. Стаслюлевич, 1901. Т. 15. С. 482.

653

Wortman R. S. Scenarios of Power. P. 35, 45, 52.

654

Spannaus N. The Decline of the Ākhūnd and the Transformation of Islamic Law under the Russian Empire. P. 231.

655

Опровержение корреспонденции из Казани в Русских Ведомостях // Казанские губернские ведомости. 1868. № 45.

656

Барсуков Н. П. Жизни и труды М. П. Погодина. Т. 15. С. 482; см. также: Татищев С. С. Император Александр II. Его жизнь и царствование. Т. 1. С. 317–318.

657

НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 35. Л. 88 об. (19 августа 1870 года).

658

Там же. Л. 88 – 88 об.

659

Там же. Л. 108 – 108 об. (18 октября 1870 года).

660

Там же.

661

Дьяченко С. В. Памяти Андрея Сергеевича Ильяшенко. С. 83.

662

Барсуков Н. П. Жизни и труды М. П. Погодина. Т. 18. С. 203.

663

НАРТ. Ф. 89. Оп. 1. Д. 1142. Л. 10.

664

ГААРК. Ф. 376. Оп. 1. Д. 122.

665

Там же. Л. 24.

666

Из записной книжки присяжного заседателя // Камско-волжская газета. 1872. № 8.

667

Там же. Зерцало – это трехгранный предмет с изображением трех указов Петра I с орлом в верхней части. Этот предмет стал обязательным в канцеляриях и судах империи в 1720‐х годах.

668

Merry S. E. Courts as Performances. P. 37.

669

Из записной книжки присяжного заседателя // Камско-волжская газета. 1872. № 8. Для аналогичного наблюдения см.: Иванович И. В зале суда и в совещательной комнате. Из воспоминаний присяжного заседателя. С. 578.

670

Из записной книжки присяжного заседателя // Камско-волжская газета. 1872. № 8.

671

Суд присяжных и суд публики // Камско-волжская газета. 1873. № 151.

672

Там же.

673

Уложение о наказаниях // ПСЗ II. 1845 года; Об изменении статьи 1583 Уложения о наказаниях (изд. 1866 года) // ПСЗ II. Т. 46. Ч. 1. № 49511. 26 апреля 1871 года.

674

III Местный Отдел. Первое публичное заседание Казанской соединенной Палаты уголовного и гражданского суда // Казанские губернские ведомости. 1869. № 55.

675

Открытие в Симферополе Окружного Суда // Одесский вестник. 1869. № 96. 3 мая.

676

Там же.

677

ГААРК. Ф. 376. Оп. 1. Д. 6. Л. 1.

678

Там же.

679

Там же; Открытие в Симферополе Окружного Суда // Одесский вестник. 1869. № 96.

680

Одесский вестник. 1869. № 92. 29 апр.

681

Там же.

682

ГААРК. Ф. 376. Оп. 1. Д. 6. Л. 1 – 1 об.

683

Открытие в Симферополе Окружного Суда // Одесский вестник. 1869. № 96.

684

Волжский вестник. 1884. № 96. 10 авг.

685

Когда в одном из регионов был поднят вопрос о том, обязаны ли священники приносить присягу во время досудебного расследования, Святейший синод постановил, что обязаны. Министерство юстиции проинформировало об этом все суды в своем циркуляре: ГААРК. Ф. 483. Оп. 1. Д. 12. Л. 51 (22 мая 1878 года).

686

Хотя ислам, в отличие от христианства, не признает никакого «духовенства» в строгом смысле этого слова, хатыпы, имамы и муллы были признаны и рассматривались имперским государством как таковые.

687

ГААРК. Ф. 376. Оп. 1. Д. 6. Л. 2 об. – 10.

688

См. следующий пример караимского перевода клятв для присяжных заседателей, с одной стороны, и свидетелей – с другой: ГААРК. Ф. 241. Оп. 1. Д. 167 (1871). Л. 4 об. – 6. Крымские караимы говорили на кыпчакском тюркском языке, легшем в дальнейшем в основу татарского, но писали еврейскими буквами.

689

Министерский циркуляр, разосланный 17 января 1875 года. НАРТ. Ф. 41. Оп. 1. Д. 24. Л. 56.

690

Там же.

691

ГААРК. Ф. 241. Оп. 1. Д. X (1872). Л. 1 – 4 об.

692

Из записной книжки присяжного заседателя // Камско-волжская газета. 1872. № 8.

693

ВУК. Объяснительная записка. К проекту новой редакции учреждения судебных установлений. Т. III. Ч. II. С. 154. Юристы, которые провели несколько лет юридической службы на Южном Кавказе, особо отметили якобы существующую у мусульман привычку давать под присягой ложное алиби своим родственникам и соседям: BA. Aleksandr Nikolaevich Rozhdestvenskii Papers, 1900–1968. Десять лет службы в прокурорском надзоре на Кавказе. Л. 9 об. – 10 об.; Дингельштедт Н. А. Мусульманская присяга и клятва // Журнал Министерства Юстиции. 1896. № 4. С. 112–114.

694

ВУК. Объяснительная записка. К проекту новой редакции учреждения судебных установлений. Т. III. Ч. II. С. 154.

695

Открытие в Симферополе Окружного Суда (окончание) // Одесский вестник. 1869. № 97.

696

Там же.

697

Мусульмане также были самой многочисленной группой в Симферопольском уезде, составляя 49,6% местного населения (на втором месте русские православные – 34,5%): Ханацкий К. В. Памятная книга Таврической губернии. Симферополь: Тип. Таврического губернского правления, 1867. С. 356.

698

ГААРК. Ф. 376. Оп. 1. Д. 6. Л. 1 об.

699

Из Казани // Судебный вестник. 1870. № 313; Открытие Казанских Судебной Палаты и Окружного Суда // Казанские губернские ведомости. 1870. № 88.

700

Там же.

701

О Казани как центре миссионерской деятельности: Юзефович Б. М. Христианство, магометанство и язычество в восточных губерниях России. Казанская и Уфимская губернии; Geraci R. P. Window on the East. P. 47–115; Werth P. W. At the Margins of Orthodoxy.

702

Завадский В. Р. В зале заседаний с присяжными заседателями: Из отчетов ревизора. С. 112–113.

703

Из записной книжки присяжного заседателя // Камско-волжская газета. 1872. № 8.

704

ГААРК. Ф. 376. Оп. 1. Д. 2. Л. 415; НАРТ. Ф. 41. Оп. 1. Д. 24. Л. 11.

705

Иванович И. В зале суда и в совещательной комнате. Из воспоминаний присяжного заседателя. С. 580; Демичев А. А. История российского суда присяжных, 1864–1917 гг. С. 157.

706

ВУК. Объяснительная записка. К проекту новой редакции учреждения судебных установлений. Т. III. Ч. II. С. 78.

707

Из записной книжки присяжного заседателя // Камско-волжская газета. 1872. № 8.

708

Прощальный завтрак присяжных заседателей февральской сессии // Камско-волжская газета. 1872. № 24.

709

Прощальный завтрак присяжных заседателей февральской сессии // Камско-волжская газета. 1872. № 24.

710

Дьяченко С. В. Памяти Андрея Сергеевича Ильяшенко. С. 77.

711

Иванович И. В зале суда и в совещательной комнате. Из воспоминаний присяжного заседателя. С. 574.

712

Лаврский [Л. О.] К. В. Из воспоминаний Казанского студента. С. 394. Для сравнения с дореформенной униформой в Казани см.: Боборыкин П. Д. За полвека. С. 57.

713

Лаврский [Л. О.] К. В. Из воспоминаний Казанского студента. С. 384, 407.

714

Боборыкин П. Д. За полвека. С. 70.

715

Кони А. Ф. На жизненном пути. Т. 1. С. 237.

716

Для подробного описания этой сцены см.: Из Казани (Письмо в редакцию) // Судебный вестник. 1869. № 182. 21 авг. Должность мирового посредника, существовавшая только с 1861 по 1874 год, была создана для решения мелких споров, возникавших в связи с раскрепощением крестьян.

717

Официального ответа на письмо в газете опубликовано не было. Мы не знаем, ответили ли редакторы неофициально. Газета, безусловно, имела тесную связь с казанским обществом, не в последнюю очередь потому, что бывший казанский профессор права Чебышев-Дмитриев служил ее редактором в 1868–1871 годах.

718

В 1858 году в Мамадышском уезде насчитывалось 78 000 мусульман, что составляло 54% населения: Лаптев М. Материалы для географии и статистики России: Казанская губерния. С. 459. В последующие десятилетия эта доля увеличивалась, достигнув к 1897 году 69,4%: Первая всеобщая перепись населения Российской империи, 1897 г. Т. XIV: Казанская губерния. С. VI.

719

НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 1481. Л. 1 об. – 2 (5 сентября 1868 года).

720

Мусульмане-чиновники // Терджиман. 1885. № 30. 14 сент.

721

Из записной книжки присяжного заседателя // Камско-волжская газета. 1872. № 8.

722

Татары и другие этнические и религиозные меньшинства часто носили особые виды одежды, которые способствовали формированию групповой идентичности. Тюбетейки, длинные широкие рубахи и широкие шаровары были распространены среди казанских татар, включая государственных чиновников, и отличали их от других: Лаптев М. Материалы для географии и статистики России: Казанская губерния. С. 217–218; Переписка К. П. Победоносцева с преосвященным Никанором епископом Уфимским. С. 78; Geraci R. P. Window on the East. P. 36–37.

723

НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 1481. Особенно л. 7 – 8 об. (19 октября 1868 года) и л. 16–17 (14 декабря 1868 года).

724

Там же. Л. 20–21 (15 мая 1869 года).

725

Казанское дворянство, 1785–1917 г. Генеалогический словарь / Ред. Г. А. Двоеносова. Казань: Гасыр, 2001. С. 51.

726

Там же. С. 52. О политической карьере Алкиных см.: Усманова Д. М. Мусульманские представители в российском парламенте, 1906–1916. Казань: Фән АН РТ, 2005. С. 136, 151–190, 219, 245–255.

727

НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 1437. Л. 41–49.

728

НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 1478. Л. 5 об. – 6, 9 об. – 10; там же. Ф. 1. Оп. 3. Д. 1437. Л. 41 об., 43.

729

Почетные граждане также могли обратиться в губернскую администрацию с просьбой присвоить звание и статус «личного почетного гражданина» их сыновьям. Например, отставной татарский военный Халит Деминов успешно подал прошение от имени своего сына, которому в результате было разрешено поступить на государственную службу: НАРТ. Ф. 2. Оп. 2. Д. 34. Л. 1 – 8 об.

730

Волостной судья на границе Чебоксарского и Казанского уездов, например, указан как Шигабутдин Хисамутдинов: НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 4659. Л. 6.

731

ВУК. Объяснительная записка. К проекту новой редакции учреждения судебных установлений. Т. III. Ч. II. С. 40.

732

Адвокат по фамилии Искаков появляется в: Судебная хроника: Вооруженное сопротивление власти // Волжский вестник. 1884. № 56; адвокат Алкин упоминается в: Еще и еще об искажениях переводчика с татарского в окружном суде // Казанский телеграф. 1896. № 118. 22 дек.

733

НАРТ. Ф. 2. Оп. 2. Д. 233. Особенно л. 1, 2 об.

734

Там же. Л. 6.

735

НАРТ. Ф. 41. Оп. 1. Д. 70. Л. 2 об.

736

ГААРК. Ф. 376. Оп. 2. Д. 897. Л. 1.

737

ГААРК. Ф. 376. Оп. 2. Д. 897. Л. 10.

738

Первая всеобщая перепись населения Российской империи, 1897 г. Т. XIV: Казанская губерния. С. 184–189; Первая всеобщая перепись населения Российской империи, 1897 г. Т. XLI: Таврическая губерния. С. 192–197. Крымский процент рассчитывается следующим образом: 4606 человек, выполнявших вышеуказанные функции, были указаны для всей Таврической губернии; поскольку 1606 из них были зарегистрированы в трех материковых районах, 3000 работали на полуострове. 7,2% (216) из них были татарами.

739

Волжский вестник. 1884. № 96. С. 2. В Баку к 1892 году из 72 депутатов городского совета 27 были мусульманами: Влияние мусульман на городские дела // Терджиман. 1892. № 10. 24 дек.

740

Aguirre C., Salvatore R. D. Introduction. P. 22. См. также: Macauley M. A. Social Power and Legal Culture: Litigation Masters in Late Imperial China. Stanford, CA: Stanford University Press, 1998; Benton L. A. Law and Colonial Cultures. P. 10, 16–18; Sharafi M. A New History of Colonial Lawyering: Likhovski and Legal Identities in the British Empire // Law & Social Inquiry. 2007. Vol. 32. № 4. P. 1059–1094.

741

Crews R. D. For Prophet and Tsar. Многие судебные дела, обсуждаемые Крузом, начинаются с подобных прошений.

742

Для получения краткого обзора исследований о законных представителях: Aguirre C. Tinterillos, Indians, and the State: Towards a History of Legal Intermediaries in Post-Independence Peru // One Law for All? Western Models and Local Practices in (Post-)Imperial Contexts / Ed. S. B. Kirmse. Frankfurt: Campus Verlag, 2012. P. 132–142.

743

Среди кочевников степного региона эти помощники были известны как «законники»: Ибрагимов И. И. Заметки о киргизском суде. С. 251.

744

РГИА. Ф. 1356. Оп. 1. Д. 30. Л. 4 об.

745

См., например: ГААРК. Ф. 376. Оп. 5. Д. 1. Особенно л. 1 – 2 об.

746

Meyer J. H. Turks across Empires. P. 61–64, 73.

747

О подобной рекламе см., например: Терджиман. 1885. № 6. 4 окт.

748

Афанасьев А. К. Состав суда присяжных в России // Вопросы истории. 1978. № 6. С. 201.

749

РГИА. Ф. 1405. Оп. 73. Д. 3656а. Л. 190–197. О Казани см. л. 192.

750

Там же. Л. 173–177. О Симферополе см. л. 175.

751

РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 4038. Приложения к журналу от 13 июня 1879 года. № 340. Л. 379 – 379 об.

752

См. следующие годовые отчеты Министерства юстиции: Свод статистических сведений по делам уголовным, производившимся в 1880 году. Ч. 2. С. 135; Свод статистических сведений по делам уголовным, производившимся в 1900 году. Ч. 2. С. 194.

753

Свод статистических сведений по делам уголовным, производившимся в 1885 году. СПб.: Сенатская тип., 1890. Ч. 2. С. 121; Свод статистических сведений по делам уголовным, производившимся в 1900 году. Ч. 2. С. 193.

754

Для примера заседания суда с преобладанием татар в Ялте см.: Список дел, назначенных к слушанию в. гор. Ялте с участием и без участия присяжных заседателей с 20 по 24 марта 1891 // Таврические губернские ведомости. 1891. № 10. 7 марта.

755

ГААРК. Ф. 376. Оп. 1. Д. 229. Л. 9.

756

ГААРК. Ф. 376. Оп. 1. Д. 195. Л. 5 – 5 об. Село было переименовано в Задорное в 1945 году.

757

ГААРК. Ф. 376. Оп. 1. Д. 229. Л. 39.

758

Там же. Л. 45.

759

Соловьев Е. Т. Самосуды у крестьян Чистопольского уезда, Казанской губернии // Записки Императорского Русского Географического Общества по отделению этнографии. 1878. Т. 8. С. 15–17; Соловьев Е. Т. Преступления и наказания по понятиям крестьян Поволжья // Записки Императорского Русского Географического Общества по отделению этнографии. 1900. Т. 18. С. 275–300; Тенишев В. В. Правосудие в русском крестьянском быту. С. 33–53; Frierson C. A. Crime and Punishment in the Russian Village; Frank S. P. Crime, Cultural Conflict, and Justice in Rural Russia, 1856–1914. P. 249–261; Worobec Ch. D. Horse Thieves and Peasant Justice in Post-Emancipation Imperial Russia. P. 312. Для примеров из Казани см.: Крестьянский самосуд // Казанские губернские ведомости. 1879. № 76. 26 сент.; Строгие последователи шариата // Казанский телеграф. 1896. № 966. 15 марта; Нанесение тяжкого увечья // Казанский телеграф. 1896. № 102.

760

Hirsch S. F., Lazarus-Black M. Introduction/Performance and Paradox. P. 10, 12.

761

НАРТ. Ф. 390. Оп. 1. Д. 381.

762

НАРТ. Ф. 390. Оп. 1. Д. 381. Л. 7, 7 об.

763

В 1894 году в записях небольшой административной территории, в которой находились села обвиняемого и жертвы, числилось 1153 русских и 9809 татар: Люстрицкий В. Памятная книжка Казанской губернии за 1893–1894 годы. Казань: Тип. Губернского Правления, 1894. С. 82.

764

Hoebel E. A. Ethnographic Approaches: Fundamental Cultural Postulates and Judicial Lawmaking in Pakistan // American Anthropologist. 1965. Vol. 67. № 6. P. 46.

765

Классическое исследование правоохранительной деятельности в австралийских колониях, например, объясняет авторитет колониальных полицейских с точки зрения власти и отстраненности. Постколониальная полиция, которая часто комплектуется местными жителями и не воспринимается как нейтральная, в значительной степени утратила свой авторитет: Gordon R. J., Meggitt M. J. Law and Order in the New Guinea Highlands: Encounters with Enga. Hanover, NH: University Press of New England, 1985. В пользу аргумента о том, что присутствие грозного удаленного государства повышает привлекательность судов всех уровней, см. также: Macauley M. A. Social Power and Legal Culture. P. 5. В случае постколониальной Индии ученые утверждают, что люди использовали государственные суды вместо общинных юридических площадок не только для демонстрации своего влияния за пределами общины, но и для затягивания решения спора, а также для преследования или наказания своих оппонентов: Cohn B. S. Anthropological Notes on Disputes and Law in India // American Anthropologist. 1965. Vol. 67. № 6. P. 105; Randeria S. Entangled Histories. P. 237.

766

Строгие последователи шариата // Казанский телеграф. 1896. № 966. Статья посвящена апелляции, а не исходному делу – ни то ни другое в архиве не сохранилось.

767

Исследование Миненко сельской правовой культуры показало, что вымазывание в дегте «любивших „ходить по чужим женам“», которых затем вытаскивали на улицу, было распространенным наказанием в Западной Сибири: Миненко Н. А. Традиционные формы расследования и суда у русских крестьян западной Сибири в XVIII – перв. пол. XIX в. // Советская этнография. 1980. С. 32.

768

Crews R. D. For Prophet and Tsar. P. 165.

769

Mironov B., Eklof B. A Social History of Imperial Russia. Vol. 2. P. 319.

770

Для получения более полной картины см.: Луч «нового суда» среди Мусульманского затворничества // Камско-волжская газета. 1873. № 78. 8 июля. Для еще более откровенно «ориенталистской» интерпретации дела, в которой исход восхваляется как победа над татарской «отсталостью», см.: Симферополь, 23‐го июня // Санкт-Петербургские ведомости. 1873. № 179. 2 июля.

771

Мейер рассказывает о деле 1882 года, в котором местный мусульманин сообщил о «похищении» своей жены в Суннитское духовное собрание в Тифлисе. Однако, судя по всему, заявитель выбрал это собрание, потому что хотел получить развод (который это учреждение могло дать), а не возбуждать уголовное расследование (что было вне юрисдикции собрания): Meyer J. H. Turks across Empires. P. 59.

772

Для русских крестьян ситуация была сопоставимой. У «жертв» браков по расчету практически не было шансов апеллировать к своим приходским священникам или деревенским судьям, поскольку в русских деревнях родительская власть считалась высшей. До середины XIX века пара не могла вступить в брак против воли родителей. Однако после раскрепощения разрешение родителей больше не требовалось: Mironov B., Eklof B. A Social History of Imperial Russia. Vol. 2. P. 276–277. См. также: Крюкова С. С. Русская крестьянская семья во второй половине XIX в. С. 37.

773

ГААРК. Ф. 376. Оп. 6. Д. 39.

774

Там же. Л. 1–2.

775

ГААРК. Ф. 376. Оп. 6. Д. 119.

776

ГААРК. Ф. 376. Оп. 6. Д. 119. Л. 4.

777

Там же. Л. 12.

778

Там же. Л. 14, 16 об.

779

Дело о мужеубийстве // Терджиман. 1885. № 12. 28 окт.

780

В швейцарской Казанского Окружного Суда // Волжский вестник. 1884. № 99. 23 авг.

781

Бобровников В. О. Судебная реформа и обычное право в Дагестане (1860–1917). С. 167.

782

Тем не менее косвенная дискриминация в отношении бедных вряд ли была характерна только для Российской империи. Например, было показано, что американская правовая система также предоставляет преимущества тем, у кого есть средства, см.: Galanter M. Why the «Haves» Come Out Ahead.

783

ГААРК. Ф. 376. Оп. 6. Д. 55.

784

Там же. Л. 1, 20.

785

Там же. Л. 15 – 16 об. Подозрения у суда вызвало и то, что Кара-Камий оглу в ходе судебного разбирательства утверждал, что обвиняемый угрожал сжечь его «солому», в то время как в ходе предварительного следствия он заявил, что обвиняемый хотел поджечь его «сено». Поскольку крестьянин должен знать разницу между соломой и сеном, не исключено, что угрозы и вовсе не было.

786

Там же. Л. 16.

787

Burbank J. Russian Peasants Go to Court. P. 13.

788

ГААРК. Ф. 376. Оп. 6. Д. 55. Л. 11.

789

НАРТ. Ф. 41. Оп. 2. Д. 868. Л. 1.

790

Там же. Л. 16 – 16 об.

791

Там же. Л. 5 – 8 об.

792

Там же. Л. 8 об.

793

ГААРК. Ф. 376. Оп. 6. Д. 70.

794

Для подробного описания дела см.: Из зала суда // Крымский вестник. 1891. № 74.

795

Weissman N. Regular Police in Tsarist Russia, 1900–1914. P. 60.

796

РГИА. Ф. 1317. Оп. 1. Д. 1. Л. 193. Франк также отметил, что жалобы на полицию часто оказывались безрезультатными: Frank S. P. Crime, Cultural Conflict, and Justice in Rural Russia, 1856–1914. P. 35.

797

НАРТ. Ф. 51. Оп. 9. Д. 184. Л. 10 – 10 об. Должность земского начальника была создана в 1889 году и объединяла в себе различные административные и незначительные судебные функции в сельской местности.

798

Там же. Л. 8.

799

Там же. Л. 8 об.

800

Там же. Л. 89 – 91 об., 124.

801

НАРТ. Ф. 51. Оп. 9. Д. 184. Л. 94, 97, 129.

802

Там же. Л. 108 – 109 об.

803

Там же. Л. 151.

804

В описях НАРТ, сделанных в 1930‐х годах, до сих пор упоминают следующее дело: Ф. 390. Оп. 1. Д. 2999 («О Степанове, Ушатикове и др., обв. по 345, 346», начато 31 июля 1908 года). Поскольку Степанов и Ушатиков – фамилии урядника и одного из его помощников, это дело, вероятно, было связано с данным процессом. К сожалению, дело помечено как «уничтоженное» в 1980‐х годах.

805

О менее драматичном деле из Крыма, в котором пьяный полицейский без причины ударил крестьянина-татарина и отобрал у того револьвер и кинжал, см.: ГААРК. Ф. 376. Оп. 6. Д. 482 (1904). В итоге полицейский был приговорен к двухнедельному тюремному заключению, а крестьянину вернули вещи, отобранные у него.

806

ГААРК. Ф. 376. Оп. 6. Д. 49. Гиреи – крымская ханская династия.

807

Там же. Л. 2.

808

Там же.

809

Известно, что его семья продолжала полагаться на местные суды. В 1873 году его жена Сальге Султан начала долгую судебную тяжбу с дворянином Карпом Джебардзи: ГААРК. Ф. 376. Оп. 5. Д. 563. Через своего адвоката она утверждала, что более 400 десятин земли в Симферопольском уезде, занятых Джебардзи, принадлежат ей по закону. К 1877 году (когда дело заканчивается тем, что окружной суд посылает землемеров) спор все еще не был решен.

810

Merry S. E. Courts as Performances. P. 37–38.

811

Becker E. M. Medicine, Law, and the State in Imperial Russia. Budapest: Central European University Press, 2011; Gautam L. Agents of Knowledge Transfer. О значении этнологов как экспертов в известном Мултанском деле, процессе, в котором группа вотяков была обвинена в ритуальном убийстве в Поволжье, см.: Geraci R. P. Window on the East. P. 195–222.

812

McReynolds L. The News under Russia’s Old Regime. P. 42.

813

ГААРК. Ф. 376. Оп. 6. Д. 35.

814

Там же. Л. 2 – 3 об., 6.

815

Там же. Л. 3 об. – 4.

816

ГААРК. Ф. 376. Оп. 6. Д. 35. Л. 4 – 4 об., 40.

817

Там же. Л. 29.

818

Там же. Л. 4 об. – 5.

819

Там же.

820

Там же. Л. 6 об.

821

Протокол судебного заседания см.: там же. Л. 15 – 18 об.

822

Там же. Л. 13–14.

823

Там же. Л. 16 – 16 об.

824

Пять месяцев спустя правительство разослало циркуляр, в котором подчеркивалось, что невменяемость является одним из оснований для прекращения расследования. Публичных судебных процессов людей, подозреваемых в сумасшествии, следовало избегать: НАРТ. Ф. 41. Оп. 1. Д. 24. Л. 25 – 25 об.

825

В 1883 году взаимодействие между судебными и медицинскими учреждениями стало более систематическим. Вероятно, из‐за того, что ранее врачи часто не могли ответить на юридически значимые вопросы, Министерство юстиции подготовило специальный список из тринадцати вопросов. Судебные следователи должны были направлять эти вопросы в местные больницы во всех случаях подозрения психического заболевания. Образец списка вопросов см. в разделе «Вопросы»: ГААРК. Ф. 483. Оп. 4. Д. 8. Л. 11 – 13 об. (30 июля 1883 года).

826

ГААРК. Ф. 376. Оп. 6. Д. 55. Л. 20.

827

Werth P. W. Orthodoxy as Ascription (And Beyond). Для рассмотрения случая мусульман см.: Crews R. D. For Prophet and Tsar. P. 293–349. Некоторые авторы того времени призывали прекратить обязанность полиции исполнять постановления шариатских судов. См.: Юзефович Б. М. Христианство, магометанство и язычество в восточных губерниях России. Казанская и Уфимская губернии. С. 50.

828

ГААРК. Ф. 376. Оп. 6. Д. 55. Л. 22.

829

Еще и еще об искажениях переводчика с татарского в окружном суде // Казанский телеграф. 1896. № 118.

830

ГААРК. Ф. 376. Оп. 5. Д. 2808. Л. 18.

831

ГААРК. Ф. 376. Оп. 5. Д. 2808. Л. 7 – 7 об. Чтобы ускорить процесс и получить хотя бы часть причитающихся ему денег, Годзи также подал (безуспешную) жалобу на судебного пристава: ГААРК. Ф. 376. Оп. 1. Д. 43.

832

Свидетельские показания: ГААРК. Ф. 376. Оп. 5. Д. 2808. Л. 10 – 17 об.

833

Там же. Л. 12.

834

Там же. Л. 19 об. – 20.

835

Там же. Особенно: л. 10 – 17 об.

836

Там же. Л. 12 об.

837

ГААРК. Ф. 849. Оп. 1. Д. 27.

838

Уставы духовных дел иностранных исповеданий // Свод законов Российской империи. Т. 11. Ч. 1. Ст. 1399.

839

Крюкова С. С. Русская крестьянская семья во второй половине XIX в.; Mironov B., Eklof B. A Social History of Imperial Russia. Vol. 2. P. 275–277, 316. В то же время до реформы сельские женщины уже были активными игроками на рынке недвижимости, см.: Marrese M. L. A Woman’s Kingdom: Noblewomen and the Control of Property in Russia, 1700–1861. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2002. Особенно P. 113, 116.

840

Народные юридические обычаи у татар Казанской губернии. С. 25–26.

841

ГААРК. Ф. 849. Оп. 1. Д. 17. Л. 28.

842

Там же. Л. 34 – 34 об.

843

НАРТ. Ф. 41. Оп. 3. Д. 46.

844

Там же. Л. 6.

845

Там же. Л. 7.

846

Там же. Л. 4 – 4 об.

847

НАРТ. Ф. 41. Оп. 1. Д. 557.

848

Там же. Л. 8–9.

849

ГААРК. Ф. 849. Оп. 1. Д. 17. Л. 9.

850

Там же. Л. 9 об., 14.

851

В своем вступительном слове к апелляции Фрешкоп отметил, что его клиент владел рассматриваемой лошадью «спокойно и бесспорно» с момента ее законного приобретения.

852

Там же. Л. 9 об. – 10.

853

Mironov B., Eklof B. A Social History of Imperial Russia. Vol. 2. P. 304–305, 319–325, 331, 345–346; Frierson C. A. All Russia Is Burning! A Cultural History of Fire and Arson in Late Imperial Russia. Seattle: University of Washington Press, 2002; Burbank J. Russian Peasants Go to Court. P. 88–90.

854

Свод статистических сведений по делам уголовным, производившимся в 1881 году. СПб.: Сенатская тип., 1885. Ч. 1. С. 23. О скорости работы новых судов см. также: Mironov B., Eklof B. A Social History of Imperial Russia. Vol. 2. P. 294.

855

Sharafi M. The Marital Patchwork of Colonial South Asia. P. 980–982, 1008–1009.

856

Tuna M. Imperial Russia’s Muslims. P. 9, 80.

857

Ibid. P. 54.

858

См.: Crews R. D. For Prophet and Tsar. P. 3, 10, 20.

859

Аналогичные наблюдения были сделаны и в отношении дореформенного периода: O’Neill K. A. Claiming Crimea. P. 82.

860

Такие выводы были сделаны как на востоке, так и на западе. Точку зрения советских ученых см.: Чернышев Е. И. Волнение казанских татар в 1878 г. Очерк по архивным материалам // Вестник научного общества татароведения. 1927. С. 173–202; Григорьев А. Н. Христианизация нерусских народностей, как один из методов национально-колониальной политики царизма в Татарии; Хасанов Х. Х. Формирование татарской буржуазной нации. С. 21–24. Классические западные исследования включают: Fisher A. W. The Crimean Tatars; Rorlich A.‐A. The Volga Tatars. Современные дискуссии см.: Возгрин В. Е. Исторические судьбы крымских татар; Halbach U. Holy War against Czarism: The Links between Sufism and Jihad in the Nineteenth-Century Anticolonial Resistance against Russia // Muslim Communities Reemerge: Historical Perspectives on Nationality, Politics, and Opposition in the Former Soviet Union and Yugoslavia / Ed. E. Allworth. Durham: Duke University Press, 1994. P. 251–276; Имамов В. Запрятанная история татар; Загидуллин И. К. Перепись 1897 года и татары Казанской губернии; Usmanova D. M. The Legal and Ethno-Religious World of Empire; Williams B. The Crimean Tatars. P. 111–138; Meyer J. H. Turks across Empires. P. 68–80. Современные источники по этому вопросу проанализированы в: Becker S. The Muslim East in Nineteenth-Century Russian Popular Historiography. P. 33, 36. Для примера дискуссии, подчеркивающей якобы врожденный антагонизм между христианами и мусульманами, см.: Юзефович Б. М. Христианство, магометанство и язычество в восточных губерниях России. Казанская и Уфимская губернии. С. 28–29.

861

Kappeler A. Russlands erste Nationalitäten. S. 489.

862

Geraci R. P. Window on the East. P. 41.

863

Для подробного обсуждения см.: Frank S. P. Crime, Cultural Conflict, and Justice in Rural Russia, 1856–1914. P. 8–11, 19–30.

864

Crews R. D. For Prophet and Tsar. P. 306.

865

Ibid. P. 307.

866

НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 869.

867

НАРТ. Ф. 13. Оп. 1. Д. 1089.

868

НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 869. Л. 2.

869

Там же. Л. 1.

870

Там же. Л. 3 – 3 об.

871

Там же. Л. 5 – 5 об.

872

Там же. Л. 8–10.

873

Там же. Л. 11 – 12 об.

874

Там же. Л. 14.

875

НАРТ. Ф. 13. Оп. 1. Д. 1089. Л. 1, 3; особенно: Л. 70 об.

876

Там же. Л. 7 об.

877

Там же. Л. 70 об.

878

Титов А. А. Юридические обычаи села Никола-Перевоз, Сулостской волости, Ростовского уезда. Ярославль: Тип. Губернской Земской Управы, 1888. С. 93.

879

НАРТ. Ф. 13. Оп. 1. Д. 1089. Л. 70 об.

880

Там же. Л. 3 об.

881

Там же. Л. 73.

882

НАРТ. Ф. 13. Оп. 1. Д. 1089. Л. 3 – 3 об.

883

В ходе судебного разбирательства выяснились следующие подробности см.: там же. Л. 68–76.

884

Там же. Л. 69 об. – 70. Это еще один пример использования отстраненного судебного языка. Крестьяне, и русские, и татары, вряд ли использовали такую лексику.

885

Там же. Л. 74 – 74 об.

886

Там же. Л. 76, 82.

887

Среди прочих см.: Sunderland W. An Empire of Peasants; Yemelianova G. M. Volga Tatars, Russians and the Russian State at the Turn of the Nineteenth Century; Crews R. D. For Prophet and Tsar.

888

Yemelianova G. M. Volga Tatars, Russians and the Russian State at the Turn of the Nineteenth Century. P. 453–457.

889

Ibid. P. 474.

890

Еще один пример – дело беглого каторжника Мукаева, упомянутое в третьей главе. Обстоятельства судебного дела показывают русско-татарское взаимодействие на всех уровнях: беглый татарин поддерживал связь как с русскими, так и с татарами, некоторые из которых предлагали ему еду и кров, в то время как другие татары объединили усилия с русским помещиком и местной администрацией для поимки беглеца. В конце концов беглеца задержали после того, как татарский крестьянин узнал его в чьем-то доме, ушел и вернулся в сопровождении большой толпы: Судебный отдел // Камско-волжская газета. 1873. № 72.

891

Для сравнения можно привести дело, в котором татарин высмеял пасхальную процессию, но получил лишь замечание от судебных органов Казани (что, в свою очередь, разозлило исполнительную власть): НАРТ. Ф. 13. Оп. 1. Д. 432.

892

Судебная хроника: Вооруженное сопротивление власти // Волжский вестник. 1884. № 56.

893

Обе семьи владели меховыми и мыловаренными заводами: Фукс К. Казанские татары. С. 124; Хасанов Х. Х. Формирование татарской буржуазной нации. С. 96. В середине XIX века их богатство оценивалось в более чем три миллиона и полмиллиона рублей соответственно: Фукс К. Казанские татары. С. 127.

894

Meyer J. H. Turks across Empires. P. 53, 74.

895

Судебная хроника: Вооруженное сопротивление власти // Волжский вестник. 1884. № 56.

896

Процесс над предполагаемыми главарями татарского восстания 1878 года, о котором пойдет речь в следующей главе, является хорошим примером того, как газета – в данном случае «Казанский биржевой листок» – точно воспроизводит формулировки судебных документов. Сравнение обоих источников не выявило никаких различий.

897

Судебная хроника: Вооруженное сопротивление власти // Волжский вестник. 1884. № 56. Разд. «Свидетель Бурлянд».

898

Для описания жестокого нападения на землемера на границе Мамадышского уезда в 1878 году см.: НАРТ. Ф. 89. Оп. 1. Д. 1143. Подобные нападения в приграничном районе Казанской и Уфимской губерний рассматриваются в разделе: Переписка К. П. Победоносцева с преосвященным Никанором епископом Уфимским. С. 90–91.

899

Судебная хроника: Вооруженное сопротивление власти // Волжский вестник. 1884. № 56. См. раздел, начинающийся со слов «по второму делу…».

900

Wortman R. S. The Development of a Russian Legal Consciousness. P. 278.

901

Список более тридцати преступлений, включая бродяжничество, которые могли быть наказаны ссылкой в Сибирь, см. ниже: Lansdell H. Through Siberia. London: Adamant Media Corporation, 2005 [1882]. P. 34. В конце 1870‐х годов Лансделл совершил путешествие из Санкт-Петербурга в Восточную Сибирь, инспектируя тюрьмы и ссыльные поселения.

902

Ключевым различием между общей и общинной собственностью была степень контроля индивида над своим участком земли. В общинной собственности доля индивида могла быть изменена общиной, которая осуществляла полный контроль. В общей собственности коллектив не имел таких прав и не мог помешать совладельцу отказаться от прав на свою долю земли: Харизоменов С. Формы землевладения у крымских татар. С. 59–60.

903

Там же. С. 62.

904

Переписка К. П. Победоносцева с преосвященным Никанором епископом Уфимским. С. 90–91.

905

O’Neill K. A. Claiming Crimea. P. 164, 189–190, 213.

906

Ibid. P. 187.

907

Завадовский А. Г. Сто лет жизни Тавриды, 1793–1883. С. 168.

908

Там же. С. 171.

909

O’Neill K. A. Claiming Crimea. P. 182, 193.

910

Ibid. P. 197, 201.

911

O’Neill K. A. Claiming Crimea. P. 183.

912

Utz V. Die Besitzverhältnisse der Tatarenbauern im Kreise Simferopol. S. 6–8, 27–39.

913

O’Neill K. A. Claiming Crimea. P. 194, 215–216.

914

Лашков Ф. Ф. Исторический очерк крымско-татарского землевладения. С. 133; Mironov B., Eklof B. A Social History of Imperial Russia. Vol. 2. P. 314.

915

Лашков Ф. Ф. Исторический очерк крымско-татарского землевладения. С. 133.

916

Переписка К. П. Победоносцева с преосвященным Никанором епископом Уфимским. С. 90–91.

917

Kappeler A. Russlands erste Nationalitäten. S. 423–426, 444, 447–448.

918

Берви-Флеровский В. Избранные экономические произведения. М.: Государственное социально-экономическое изд-во, 1959 [1869]. Т. 2. С. 191.

919

Морозов И. Л. Экономика татарской пореформенной деревни и массовое движение татарского крестьянства в Татарии 50–70 гг. XIX в. С. 23.

920

РГИА. Ф. 1317. Оп. 1. Д. 2. Л. 2.

921

Там же.

922

Крестьянское землевладение Казанской губернии. Казань: И. Н. Харитонов, 1909. Т. 13: Свод по губернии. С. 88–89.

923

Морозов И. Л. Экономика татарской пореформенной деревни и массовое движение татарского крестьянства в Татарии 50–70 гг. XIX в. С. 27–33; Kappeler A. Russlands erste Nationalitäten. S. 447–448, 454–455.

924

Хасанов Х. Х. Формирование татарской буржуазной нации. С. 109.

925

Лаврский К. В. Татарская беднота. Казань: Тип. Губернского Правления, 1884.

926

Там же. Л. 9.

927

Там же. Л. 10–11.

928

РГИА. Ф. 1317. Оп. 1. Д. 2. Л. 2.

929

Там же. Тот же стереотип можно найти во многих работах XIX века о татарах, включая труды академиков Карла Фукса и Василия Сбоева, преподававших в Казанском университете: Фукс К. Казанские татары. С. 26; Сбоев В. А. О быте крестьян в Казанской губернии. Казань: Дубровин, 1856. С. 23. Характеристика Сбоева была затем перепечатана, с небольшими изменениями, в: Лаптев М. Материалы для географии и статистики России: Казанская губерния. С. 219–220. В 1884 году в докладе из Казани министру внутренних дел Толстому бедственное положение татар объяснялось теми же культурными особенностями: Из докладной записки состоящего при МВД бар. А. А. Икскуль-Гильденбандта министру внутренних дел гр. Д. А. Толстому об экономическом положении крестьянства (в частности татарского) Казанской губернии (1884, 20 мая) // Аграрный вопрос и крестьянское движение 50–70‐х годов XIX в. Татарская АССР: Материалы по истории Татарии второй пол. XIX века. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1936. Ч. I. С. 3–23. В Крыму татар также обвиняли в сельскохозяйственной бездеятельности: O’Neill K. A. Claiming Crimea. P. 185, 203–204.

930

Лаврский К. В. Татарская беднота. С. 30.

931

Там же. С. 12–15. Термин «бурлачество» относится к экономической деятельности бурлаков. Хотя этот термин был введен Петром I для обозначения баржевых тягачей, которые рубили и доставляли лес для царского флота, к середине XIX века он стал широко использоваться для обозначения сезонной трудовой миграции.

932

Он привел подробные расчеты, доказывающие это: там же. С. 35.

933

Там же. Л. 11, 36.

934

Там же. Л. 6, 11, 40.

935

РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 4038. Л. 355–356.

936

Там же. Л. 390 об.

937

Лаврский К. В. Татарская беднота. С. 7, 31.

938

LeDonne J. P. The Provincial and Local Police under Catherine the Great, 1775–1796 // Canadian Slavic Studies. 1970. Vol. 4. № 3. P. 517; Weissman N. Regular Police in Tsarist Russia, 1900–1914. P. 46.

939

Исторический очерк образования и развития полицейских учреждений в России. С. 8–9. Обозначения «десятский» и «сотский» связаны с тем, что формально каждые 10 хозяйств должны были назвать одного десятского, а каждые 100 хозяйств должны были избрать сотского.

940

Frank S. P. Crime, Cultural Conflict, and Justice in Rural Russia, 1856–1914. P. 8, 13, 31.

941

Для сравнения старых и новых функций полиции см. также: LeDonne J. P. Criminal Investigations before the Great Reforms // Russian History. 1974. Vol. 1. № 1. P. 111–118; Исторический очерк образования и развития полицейских учреждений в России. С. 20–22.

942

Исторический очерк образования и развития полицейских учреждений в России. С. 19.

943

Там же; РГИА. Ф. 1317. Оп. 1. Д. 2. Л. 7.

944

Исторический очерк образования и развития полицейских учреждений в России. С. 25–26.

945

Ежегодный отчет губернатора Скарятина Совету министров (1879): РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 4038. Л. 377.

946

Frank S. P. Crime, Cultural Conflict, and Justice in Rural Russia, 1856–1914. P. 35; Тенишев В. В. Административное положение русского крестьянина. СПб.: А. С. Суворин, 1908. С. 54–55.

947

РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 4038. Л. 377 об. – 378. Стражников 1870‐х и 1880‐х годов не следует путать с полицейской стражей, введенной в 1903 году: эта новая полицейская сила состояла из одного урядника на волость и одного стражника на каждые 2500 душ и таким образом обеспечивала беспрецедентную степень присутствия полиции в сельской местности: Исторический очерк образования и развития полицейских учреждений в России. С. 34–35; Weissman N. Regular Police in Tsarist Russia, 1900–1914. P. 50.

948

РГИА. Ф. 1317. Оп. 1. Д. 2. Л. 7.

949

Там же. Л. 6; РГИА. Ф. 1317. Оп. 1. Д. 1. Л. 193 об.

950

РГИА. Ф. 1317. Оп. 1. Д. 1. Л. 11 об. – 12 об.

951

Исторический очерк образования и развития полицейских учреждений в России. С. 40.

952

Судебные следователи были особой категорией, поскольку многие из них были образованными людьми. Обывателям они зачастую казались вежливыми, но в то же время строгими и беспристрастными, что создавало ощутимый контраст с чиновниками, служившими в крестьянских судах. См.: Тенишев В. В. Правосудие в русском крестьянском быту. С. 13–18.

953

Исторический очерк образования и развития полицейских учреждений в России. С. 23, 29–30; LeDonne J. P. The Provincial and Local Police under Catherine the Great, 1775–1796. P. 521–522; Abbott R. J. Police Reform in the Russian Province of Iaroslavl, 1856–1876 // Slavic Review. 1973. Vol. 32. № 2. P. 293–295; LeDonne J. P. Criminal Investigations before the Great Reforms. P. 106; Weissman N. Regular Police in Tsarist Russia, 1900–1914. P. 51–53; Frank S. P. Crime, Cultural Conflict, and Justice in Rural Russia, 1856–1914. P. 30–36, 53, 80.

954

Загидуллин И. К. Перепись 1897 года и татары Казанской губернии. С. 88; Pipes R. Russia under the Old Regime. P. 307–315; Weissman N. Regular Police in Tsarist Russia, 1900–1914. P. 62–63.

955

Weissman N. Regular Police in Tsarist Russia, 1900–1914. P. 65–66; Yaney G. L. Law, Society and the Domestic Regime in Russia in Historical Perspective. P. 379–390.

956

В дополнение к делам, рассмотренным в этой и предыдущей главах, см.: Дело о грабеже // Волжский вестник. 1884. № 155. 12 дек. О соучастии в преступлении см.: Крестьянский самосуд // Казанские губернские ведомости. 1879. № 76; Строгие последователи шариата // Казанский телеграф. 1896. № 966; Нанесение тяжкого увечья // Казанский телеграф. 1896. № 102.

957

Римский-Корсаков Н. И. Сельскохозяйственное обозрение: II. Хозяйство южного берега Крыма. С. 116.

958

Докладная записка чиновника особых поручении при Саратовском губ-ре П. М. Кошкина об экономическом положении татарского крестьянства // Аграрный вопрос и крестьянское движение 50–70‐х годов XIX в. Татарская АССР: Материалы по истории Татарии второй пол. XIX века. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1936. Ч. I. С. 101.

959

Судебно-статистические сведения и соображения о введении судебной реформы по Таврической губернии. С. 26.

960

Харизоменов С. Формы землевладения у крымских татар. С. 62, 75–76.

961

Там же. С. 62, 75; Utz V. Die Besitzverhältnisse der Tatarenbauern im Kreise Simferopol. S. 41, 55–57.

962

Римский-Корсаков Н. И. Сельскохозяйственное обозрение: II. Хозяйство южного берега Крыма. С. 114; Янсон Ю. Крым. Его хлебопашество и хлебная торговля. СПб.: В. Безобразов и комп., 1870. С. 2–8.

963

Воропонов Ф. Среди крымских татар. С. 159, 172–173, 176; Utz V. Die Besitzverhältnisse der Tatarenbauern im Kreise Simferopol. S. 104–105.

964

Спасский и Чистопольский уезды, оба со значительным татарским населением, считались такими районами: Крестьянское землевладение Казанской губернии. Т. 13. Свод по губернии. С. 84.

965

Римский-Корсаков Н. И. Сельскохозяйственное обозрение: II. Хозяйство южного берега Крыма. С. 112–116.

966

Харизоменов С. Формы землевладения у крымских татар. С. 75–76.

967

Воропонов Ф. Среди крымских татар. С. 152. В начале ХX века группа крымских интеллектуалов заявила о 50 000 безземельных татар: Bennigsen A., Lemercier-Quelquejay C. La Presse et le mouvement national chez les musulmans de Russie avant 1920. Paris: Mouton, 1964. P. 141, сн. 1.

968

Завадовский А. Г. Сто лет жизни Тавриды, 1793–1883. С. 169.

969

Löwe H.-D. Poles, Jews, and Tartars. P. 56.

970

Utz V. Die Besitzverhältnisse der Tatarenbauern im Kreise Simferopol. S. 117, 120, 130.

971

Ibid. S. 30.

972

Римский-Корсаков Н. И. Сельскохозяйственное обозрение: II. Хозяйство южного берега Крыма. С. 112–113.

973

Воропонов Ф. Среди крымских татар.

974

Там же. С. 173, 177.

975

Там же. С. 153, 170, 179; см. также: Римский-Корсаков Н. И. Сельскохозяйственное обозрение: II. Хозяйство южного берега Крыма. С. 115–116.

976

Utz V. Die Besitzverhältnisse der Tatarenbauern im Kreise Simferopol. S. 31–33.

977

ГААРК. Ф. 376. Оп. 1. Д. 21. Л. 12.

978

ГААРК. Ф. 376. Оп. 5. Д. 1. Л. 1 – 2 об.

979

Там же. Л. 2.

980

Там же.

981

Там же. Л. 8 – 9 об.

982

ГАОО. Ф. 1. Оп. 83. Д. 156.

983

Там же. Л. 5 – 7 об., 8 об., 15 – 16 об.

984

ГААРК. Ф. 376. Оп. 5. Д. 594.

985

ГААРК. Ф. 376. Оп. 5. Д. 599. Л. 1–2.

986

В оп. 5 ф. 376 (Симферопольский окружной суд) содержится информация о сделках по покупке земли и земельных спорах.

987

НАРТ. Ф. 51. Оп. 4. Д. 79.

988

Там же. Л. 2.

989

Там же.

990

Там же. Л. 2 об. – 3.

991

НАРТ. Ф. 51. Оп. 4. Д. 79. Л. 42–51.

992

См.: там же. Л. 47 об. – 48 для протокола заключительной части судебного заседания (и аргументации стороны обвинения); и Л. 42 об. – 44 для ответов, данных сословными представителями.

993

НАРТ. Ф. 89. Оп. 1. Д. 66.

994

НАРТ. Ф. 41. Оп. 4. Д. 12.

995

Там же. Л. 10.

996

Там же. Л. 16 об.

997

НАРТ. Ф. 41. Оп. 4. Д. 12. Л. 16–17.

998

Там же. Л. 20 – 20 об.

999

Там же. Л. 17 – 17 об., 36.

1000

После ареста Бурханова дело было передано следователем окружного суда в судебную палату, которая рассматривала дела о неповиновении. Материалы палаты, к сожалению, не сохранились. Весной следующего года Бурханов не был упомянут в числе осужденных ни в одной из газет: Судебный отдел. Казанская судебная палата с участием сословных представителей // Казанский биржевой листок. 1880. № 27. 3 апр. Весьма вероятно, что он был осужден в ходе отдельного судебного процесса.

1001

Kefeli A. N. Becoming Muslim in Imperial Russia. О волнах отступничества в целом см.: Kappeler A. Russlands erste Nationalitäten. S. 403–405; Werth P. W. At the Margins of Orthodoxy.

1002

Для примеров заключения татар в тюрьму с последующей ссылкой в Сибирь см.: НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 1823; Неделя. 1883. № 26. 26 июня. С. 869–870. См. также: Загидуллин И. К. Перепись 1897 года и татары Казанской губернии. С. 104.

1003

Norris S. M. Depicting the Holy War: The Images of the Russo-Turkish War, 1877–1878 // Ab imperio. 2001. № 4. P. 141–168.

1004

Хотя казанский историк Ногманов утверждает, что волжские татары симпатизировали своим мусульманским братьям во время этой войны, он не приводит никаких иллюстраций этого утверждения: Ногманов А. Эволюция законодательства о мусульманах России (вторая пол. XVI – первая пол. XIX в.). С. 140.

1005

Обзор помощника начальника Самарскаго губ. жанд. упр. В. К. Спаргатиса, 15 декабря 1876 г. // Аграрный вопрос и крестьянское движение 50–70‐х годов XIX в. Татарская АССР: Материалы по истории Татарии второй пол. XIX века. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1936. Ч. I. С. 343.

1006

Там же. С. 344.

1007

Из обзора начальника Симбирского губ. жанд. упр. Ф. М. Фон-Брадке, 1–11 января 1877 // Аграрный вопрос и крестьянское движение 50–70‐х годов XIX в. Татарская АССР: Материалы по истории Татарии второй пол. XIX века. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1936. Ч. I. С. 346.

1008

Мейер также обсуждает некоторые из этих слухов: Meyer J. H. Turks across Empires. P. 72–73.

1009

НАРТ. Ф. 89. Оп. 1. Д. 1144; Ф. 41. Оп. 4. Д. 1632; Ф. 51. Оп. 4 доп. Д. 61; Ф. 41. Оп. 4. Д. 13; Ф. 89. Оп. 1. Д. 1138.

1010

НАРТ. Ф. 89. Оп. 1. Д. 1144. Л. 4.

1011

НАРТ. Ф. 89. Оп. 1. Д. 1142. Л. 5 – 5 об.

1012

НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 4659.

1013

Там же. Л. 6 об.

1014

Там же. Л. 5 об. В своем ежегодном отчете Комитету министров в 1879 году Скарятин объяснил, что эти «каштаны» не только распространяли «ложные слухи», но и помогали людям составлять всевозможные ходатайства: РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 4038. Л. 375 – 375 об.

1015

НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 4661а. Л. 5 – 5 об.

1016

Meyer J. H. Turks across Empires. P. 70–71; см. также: Tuna M. Imperial Russia’s Muslims. P. 51.

1017

Николай Яковлевич Скарятин. Некролог // Русский архив. 1894. № 8. С. 599.

1018

Zaionchkovskii P. A. The Russian Autocracy in Crisis, 1878–1882. Gulf Breeze, FL: Academic International Press, 1979. P. 1. Книга была первоначально опубликована на русском языке под названием «Кризис самодержавия на рубеже 1870–1880‐х годов» (М., 1964).

1019

Фирсов Н. Н. Прошлое Татарии. Казань: Академический центр Татнаркомпроса, 1926. С. 39–42; Чернышев Е. И. Волнение казанских татар в 1878 г. Очерк по архивным материалам. С. 173, 184–186, 198–199.

1020

Чернышев Е. И. Волнение казанских татар в 1878 г. Очерк по архивным материалам. С. 174. См. также: Русификаторская политика царизма XVIII–XIX вв.; Григорьев А. Н. Христианизация нерусских народностей, как один из методов национально-колониальной политики царизма в Татарии; Воробьев Н. И. История Татарской АССР. С. 358–361.

1021

Meyer J. H. Turks across Empires. P. 49–50, 67–68.

1022

Wortman R. S. The Development of a Russian Legal Consciousness. P. 266, 270. Более современные исследования этого конфликта включают: Baberowski J. Vertrauen durch Anwesenheit. S. 17–37; Schattenberg S. Die korrupte Provinz? Russische Beamte im 19. Jahrhundert. Frankfurt: Campus Verlag, 2008. S. 212–230.

1023

Я объяснял это ранее в своей статье: Kirmse S. B. Law and Interethnic Relations in the Russian Empire: The Tatar Riots of 1878 and Their Judicial Aftermath // Ab imperio. 2013. № 4. P. 49–77.

1024

Geraci R. P. Window on the East. P. 38; Dowler W. Classroom and Empire. P. 131–136; Meyer J. H. Turks across Empires. P. 68–70.

1025

Губайдуллин Г. С. Документ о движении среди татарских крестьян в 1878 г. // Вестник научного общества татароведения. 1925. № 1–2. С. 38–40.

1026

Фирсов Н. Н. Прошлое Татарии. С. 39–42.

1027

Чернышев Е. И. Волнение казанских татар в 1878 г. Очерк по архивным материалам.

1028

Аграрный вопрос и крестьянское движение 50–70‐х годов XIX в. Татарская АССР: Материалы по истории Татарии второй пол. XIX века. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1936. Ч. I. С. 65–71, 343–393.

1029

Чернышев Е. И. Волнение казанских татар в 1878 г. Очерк по архивным материалам. С. 182; Воробьев Н. И. История Татарской АССР. С. 311.

1030

Загидуллин И. К. Татарские крестьяне Казанской губернии во второй половине XIX в. (60–90‐е гг.). Канд. дис. Казанский научный центр, Институт языка, литературы и истории РАН. 1992. С. 134–156.

1031

Полынкин А. Скарятины – дети цареубийцы // Орловский вестник. 2011. 29 авг.

1032

Отставка цареубийцы // Цейхгауз. 2002. № 1. С. 26.

1033

Полынкин А. Цареубийца Яков Скарятин // Орловский вестник. 2011. 23 авг.

1034

Следующее дело содержит описание государственной службы Скарятина (формулярный список о службе): РГИА. Ф. 1363. Оп. 10. Д. 148. Л. 5 об. – 6; см. также: Скарятин Н. Я. Из воспоминаний молодости // Русский архив. 1893. № 5. С. 18–19.

1035

Полынкин А. Цареубийца Яков Скарятин // Орловский вестник. 2011.

1036

РГИА. Ф. 1363. Оп. 10. Д. 148. Л. 6 – 6 об.

1037

Там же. Л. 8 об. – 12 об.

1038

РГИА. Ф. 1363. Оп. 10. Д. 148. Л. 12 об., 14 об.

1039

Там же. Л. 5 об.

1040

Скарятин Н. Я. Из воспоминаний молодости. С. 21–22. Это также может быть одной из причин, почему он так ругал мирового посредника за черный костюм (см. главу 4).

1041

Милашевский Г. А. Н. Я. Скарятин и другие // Литературные чтения в усадьбе Боратынских. http://www.tatar.museum.ru/Boratynsk/musproj_2_tez.htm (дата обращения 23 марта 2023 года).

1042

РГИА. Ф. 1317. Оп. 1. Д. 1. Л. 193 – 193 об.

1043

Милашевский Г. А. Н. Я. Скарятин и другие // Литературные чтения в усадьбе Боратынских.

1044

Чернышев Е. И. Волнение казанских татар в 1878 г. Очерк по архивным материалам. С. 189.

1045

Мурадов В. Евфимий Малов о Ш. Марджани, К. Насыри и В. Радлове // Эхо веков. 1999. № 1/2.

1046

Там же.

1047

Николай Яковлевич Скарятин. Некролог. С. 599. Скарятин умер 28 апреля 1894 года в Смоленской губернии. Он похоронен в деревне Мелюков.

1048

Голос. 1881. № 35. 4 фев. С. 3. Интересно, что старший брат Скарятина – Дмитрий Яковлевич, уездный предводитель дворянства Орловской губернии, также был описан как «старый деревенский деспот», который «своевольствует и беззаконничает», «отчаянно агитируя против всех правительственных мер и законов»: Корелин А. П. Институт предводителей дворянства // История СССР. 1978. № 3. С. 39.

1049

Дьяченко С. В. Памяти Андрея Сергеевича Ильяшенко. С. 80.

1050

Николай Яковлевич Скарятин. Некролог.

1051

Современная летопись. С. 854.

1052

Кони А. Ф. На жизненном пути. Т. 1. С. 207.

1053

Там же.

1054

РГИА. Ф. 1317. Оп. 1. Д. 1. Л. 193 – 193 об.

1055

Там же. Л. 194; НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 4745. Л. 66.

1056

РГИА. Ф. 1317. Оп. 1. Д. 1. Л. 194 об.

1057

Там же. Л. 203 об.

1058

НАРТ. Ф. 89. Оп. 1. Д. 1140. Отчет о судебном процессе, включая стенограмму обвинительного заключения, был опубликован в серии статей в местной газете: Казанский биржевой листок. 1879. № 27–30. 8–18 апр. К сожалению, материалы дела, хранящиеся в судебной палате (Ф. 51. Оп. 4 доп. Д. 49), числятся в описях как уничтоженные в феврале 1980 года. Для отчета губернатора см.: РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 4038. Л. 365–370.

1059

Казанский биржевой листок. 1879. № 30. 18 апр. С. 3.

1060

Он объяснил важность этого вопроса, например, в: РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 4038. Л. 363 – 364 об.

1061

Frierson C. A. All Russia Is Burning! Проблема пожаров уже была предметом всеобщего беспокойства среди московских чиновников: Romaniello M. P. The Elusive Empire. P. 61.

1062

РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 4038. Л. 363 – 363 об.

1063

РГИА. Ф. 1317. Оп. 1. Д. 1. Л. 205 об.

1064

Там же.

1065

Там же. Л. 5 об. – 6.

1066

РГИА. Ф. 1317. Оп. 1. Д. 2. Л. 5.

1067

Донесение инспектора татарских, башкирских и киргизских школ В. В. Радлова Попечителю Казанского учебного округа П. Д. Шестакову о распоряжениях губ-ра, вызвавших волнения татар, 12 ноября 1878 г. // Аграрный вопрос и крестьянское движение 50–70‐х годов XIX в. Татарская АССР: Материалы по истории Татарии второй пол. XIX века. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1936. Ч. I. С. 355, 356–357. О Радлове см. также: Geraci R. P. Window on the East. P. 143–150; Meyer J. H. Turks across Empires. P. 48.

1068

Донесение инспектора татарских, башкирских и киргизских школ В. В. Радлова Попечителю Казанского учебного округа П. Д. Шестакову о распоряжениях губ-ра, вызвавших волнения татар, 12 ноября 1878 г. С. 356; см. также: НАРТ. Ф. 89. Оп. 1. Д. 1140. Л. 15.

1069

НАРТ. Ф. 89. Оп. 1. Д. 1140. Л. 15 об. Казанский биржевой листок. 1879. № 27. 8 апр. Точнее говоря, страх перед неминуемым обращением был результатом смешения отдельных слухов. См.: РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 4038. Л. 366 об., 369 – 369 об. Современные известия. 1879. № 3. 4 янв.

1070

Meyer J. H. Turks across Empires. P. 68.

1071

Донесение помощника начальника Казанского губ. жанд. упр. в Чистопольском у. Храповицкого начальнику этого управления А. Н. Житкову о волнении крестьян Чистопольского у., 10 ноября 1878 // Аграрный вопрос и крестьянское движение 50–70‐х годов XIX в. Татарская АССР: Материалы по истории Татарии второй пол. XIX века. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1936. Ч. I. С. 352; Чернышев Е. И. Волнение казанских татар в 1878 г. Очерк по архивным материалам. С. 177–178.

1072

Донесение Казанского губ-ра Н. Я. Скарятина мин-ру внутренних дел А. Е. Тимашеву о волнениях в Спасском у., 4 ноября 1878 // Аграрный вопрос и крестьянское движение 50–70‐х годов XIX в. Татарская АССР: Материалы по истории Татарии второй пол. XIX века. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1936. Ч. I. С. 349; Донесение инспектора татарских, башкирских и киргизских школ В. В. Радлова Попечителю Казанского учебного округа П. Д. Шестакову о распоряжениях губ-ра, вызвавших волнения татар, 12 ноября 1878 г. С. 354.

1073

РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 4038. Л. 366 – 366 об.

1074

О недоверии к деревенским муллам см. также: Воропонов Ф. Среди крымских татар. С. 169.

1075

Там же. Л. 367 – 367 об.

1076

НАРТ. Ф. 89. Оп. 1. Д. 1140 (1879). Л. 8 об.

1077

РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 4038. Л. 368.

1078

Там же. НАРТ. Ф. 89. Оп. 1. Д. 1140 (1879). Л. 9.

1079

Чернышев Е. И. Волнение казанских татар в 1878 г. Очерк по архивным материалам. С. 187. Чернышев подробно цитирует второй отчет, который, по-видимому, был утерян. Он уже не хранится в указанном архиве.

1080

Переписка К. П. Победоносцева с преосвященным Никанором епископом Уфимским. С. 88.

1081

ПД. Ф. 266. Оп. 5. Д. 24. Л. 1. Роберт Джераси вкратце упоминает татарские беспорядки, что привлекло мое внимание к этому документу. Однако, поскольку Джераси не рассматривал никаких судебных материалов, его выводы несколько преждевременны. Он игнорирует уголовное дело против татар в Казани и упоминает только начало уголовного расследования против Скарятина. Его утверждения о том, что русские свидетели возложили всю вину на татар и что Скарятин был оправдан (в суде), охватывают лишь отдельные эпизоды дела, игнорируя его итог (см. ниже).

1082

Голос. 1881. № 11. 11 янв. С. 2. Это заявление тем более понятно, что пожилые люди (старше 70 лет) были освобождены от телесных наказаний в Российской империи с 1798 года: О ненаказывании телесно преступников, которые старше 70 лет // ПСЗ I. Т. 25. № 18758. 19 ноября 1798 года.

1083

ПД. Ф. 266. Оп. 5. Д. 24. Л. 1.

1084

РГИА. Ф. 1317. Оп. 1. Д. 1 (1882). Л. 204.

1085

ПД. Ф. 266. Оп. 5. Д. 24. Л. 1 об. Позднее расследование, проведенное Казанским окружным судом, подтвердило эти утверждения: РГИА. Ф. 1363. Оп. 10. Д. 149. Л. 2 об.

1086

РГИА. Ф. 1356. Оп. 1. Д. 47. Л. 1.

1087

Там же. Д. 45. Л. 1.

1088

РГИА. Ф. 1363. Оп. 10. Д. 149. Л. 29 об.

1089

Там же.

1090

РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 4038. Л. 370.

1091

ПД. Ф. 266. Оп. 5. Д. 24. Л. 2 – 2 об., 5 об. – 6.

1092

Общее губернское учреждение // Свод законов Российской империи. Изд. 1876‐го года. Т. 2. Ч. 1. Ст. 542. С. 100.

1093

Wortman R. S. Scenarios of Power. P. 148.

1094

Впервые они были приняты в 1837 году: Высочайше утвержденный общий наказ Гражданским Губернаторам // ПСЗ II. Т. 12. Ч. 1. № 10303. Ст. 56. 3 июня 1837 года.

1095

О потере власти губернаторами и их частых конфликтах с новым классом образованных бюрократов см. также: Baberowski J. Vertrauen durch Anwesenheit. S. 26–27, 33; Середонин С. М. Исторический обзор деятельности Комитета Министров. СПб.: Государственная тип., 1902. Т. 3. Ч. 1. С. 130–144.

1096

Середонин С. М. Исторический обзор деятельности Комитета Министров. Т. 3. Ч. 1. С. 131.

1097

Там же. С. 131–132.

1098

Там же. С. 138–141.

1099

Сравните два постановления, принятые в 1866 и 1837 годах соответственно: О пространстве и пределах власти губернаторов // ПСЗ II. 1866 года и Высочайше утвержденный общий наказ Гражданским Губернаторам // ПСЗ II. 1837 год.

1100

РГИА. Ф. 1317. Оп. 1. Д. 1. Л. 189 об.

1101

РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 4038. Л. 368; НАРТ. Ф. 89. Оп. 1. Д. 1140. Л. 4, 9; Казанский биржевой листок. 1879. № 27.

1102

Казанский биржевой листок. 1879. № 30. С. 3.

1103

Чернышев Е. И. Волнение казанских татар в 1878 г. Очерк по архивным материалам. С. 182, 197, 199.

1104

Pipes R. The Trial of Vera Z. P. 44–60.

1105

РГИА. Ф. 1317. Оп. 1. Д. 1 (1882). Л. 193.

1106

НАРТ. Ф. 89. Оп. 1. Д. 1140 (1879). Л. 11 об.

1107

Там же. Л. 12 об. – 13.

1108

Там же. Л. 3 – 3 об., 13 об.

1109

Казанский биржевой листок. 1879. № 30. С. 2.

1110

См.: Устав уголовного судопроизводства // ПСЗ II. 1864 год. Состав сословных представителей определен в статьях 1032, 1051–1054. О консервативных взглядах предводителей дворянства также см.: Корелин А. П. Институт предводителей дворянства. P. 3–35.

1111

РГИА. Ф. 1363. Оп. 10. Д. 149. Л. 2; ПД. Ф. 266. Оп. 5. Д. 24. Л. 1.

1112

РГИА. Ф. 1363. Оп. 10. Д. 149. Л. 5; ПД. Ф. 266. Оп. 5. Д. 24. Л. 3. Эти дела содержат отчет и заключение следствия по делу Коссаговского.

1113

ПД. Ф. 266. Оп. 5. Д. 24. Л. 7; РГИА. Ф. 1363. Оп. 10. Д. 149. Л. 11 об. – 12.

1114

РГИА. Ф. 1363. Оп. 10. Д. 149. Л. 4 об.

1115

РГИА. Ф. 1363. Оп. 10. Д. 148. Л. 24 об. – 25 об.

1116

Россия. 1880. № 101. 29 дек. С. 3.

1117

Для краткой биографической справки см.: Некролог // Журнал уголовного и гражданского права. 1884. № 3.

1118

РГИА. Ф. 1317. Оп. 1. Д. 1. Л. 194.

1119

Там же. Л. 204; см. также: НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 4745. Л. 62–66.

1120

РГИА. Ф. 1356. Оп. 1. Д. 30. Л. 2–5. В аналогичном случае писарь Ермилин из города Чистополя на востоке Казанской губернии был сослан по инициативе Скарятина за помощь татарскому населению в составлении ходатайств: Голос. 1881. № 30. 30 янв. С. 2.

1121

РГИА. Ф. 1356. Оп. 1. Д. 30. Л. 4 об.

1122

Там же. Л. 3 об.

1123

Там же. Л. 8.

1124

НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 4659. Л. 98 – 100 об.

1125

Переписка К. П. Победоносцева с преосвященным Никанором епископом Уфимским. С. 87–88.

1126

Переписка К. П. Победоносцева с преосвященным Никанором епископом Уфимским. С. 87–88.

1127

РГИА. Ф. 1356. Оп. 1. Д. 45. Л. 2; Д. 47. Л. 2.

1128

Для свидетельских показаний см.: РГИА. Ф. 1363. Оп. 10. Д. 149–154.

1129

Казань, 30‐го декабря // Русский курьер. 1881. № 8. 9 янв. С. 3.

1130

Там же.

1131

Голос. 1881. № 11. С. 2.

1132

Скарятин Н. Я. Из воспоминаний Н. Я. Скарятина // Русский архив. 1894. № 8. С. 600–602.

1133

Там же. С. 601–602.

1134

РГИА. Ф. 1363. Оп. 10. Д. 148. Л. 1 – 1 об.

1135

Там же. Л. 36; Современная летопись // Русский вестник. 1883. № 3. С. 424.

1136

РГИА. Ф. 1363. Оп. 10. Д. 148. Л. 37.

1137

Там же. Л. 39 об.

1138

Завадский В. Р. В зале заседаний с присяжными заседателями: Из отчетов ревизора. С. 114–115.

1139

РГИА. Ф. 1363. Оп. 10. Д. 148. Л. 27, 30, 32, 34.

1140

Заметки Москвича // Газета А. Гацука. 1883. № 9. 15 апр.

1141

Современная летопись. С. 857. Раздел «Современная летопись» представлял собой краткое изложение новостей из «Московских ведомостей». Оба издания находились в ведении консервативного издателя Каткова.

1142

Процитировано в: Заметки Москвича // Газета А. Гацука. 1883. № 9.

1143

Там же. Заметки Москвича // Неделя. 1883. № 18. 1 мая. С. 610–611; Вестник Европы. 1883. Т. 5. С. 427–432.

1144

Скарятинское дело // Новое время. 1883. № 2559. 9 марта. С. 4; также: Неделя. 1883. № 12. 20 марта. С. 366. Об опровержении Сенатом довода Скарятина о том, что решение было юридически неверным, см.: РГИА. Ф. 1363. Оп. 10. Д. 148. Л. 40–44.

1145

Москва, 10‐го марта // Московский телеграф. 1883. № 67. 10 марта. С. 1.

1146

Современная летопись. С. 427.

1147

Хроника // Новое время. 1883. № 2647. 13 июня.

1148

Беспрецедентные помилования были дарованы, например, по случаю коронации Александра II: Wortman R. S. Scenarios of Power. P. 43.

1149

Москва, 10‐го марта // Московский телеграф. 1883. № 67.

1150

Одним из таких случаев, который на самом деле неоднократно приводился консервативными газетами в качестве доказательства того, что Скарятин вел себя надлежащим образом, была уличная драка в Одессе в 1872 году, в ходе которой военачальник и генерал-губернатор Павел Евстафьевич Коцебу наказал большое количество людей розгами. Например: Современная летопись. С. 855.

1151

Mironov B., Eklof B. A Social History of Imperial Russia. Vol. 2. P. 257, 261, 312.

1152

Переписка К. П. Победоносцева с преосвященным Никанором епископом Уфимским. С. 71, 73–75, 80, 83, 90.

1153

Wortman R. S. Scenarios of Power. P. 150.

1154

Ibid. P. 149.

1155

Современная летопись. С. 857.

1156

Там же.

1157

Переписка К. П. Победоносцева с преосвященным Никанором епископом Уфимским. С. 97.

1158

Holleman J. F. Trouble-Cases and Trouble-Less Cases in the Study of Customary Law and Legal Reform // Law & Society Review. 1973. Vol. 7. № 4. P. 592; Felstiner W. L. F. et al. The Emergence and Transformation of Disputes: Naming, Blaming, Claiming… P. 651.

1159

Merry S. E. Legal Pluralism. P. 890.

1160

Meyer J. H. Turks across Empires. P. 18–19. Для схожих и более осторожных суждений см.: Forum AI: Islam in the Imperial Archives; особенно взвешенное вводное эссе Шона Поллока: Pollock S. Historians and Their Sources: Discourses of Russian Empire and Islam in Eurasian Archives // Ab imperio. С. 234–252.

1161

Более подробно вопрос о вкладе татар в правовые дискуссии я обсуждаю в следующей публикации: https://legalhistoryblog.blogspot.com/2020/10/language-matters-studying-legal-history.html (дата обращения 27 мая 2023 года).

1162

Sabean D. W. Power in the Blood: Popular Culture and Village Discourse in Early Modern Germany. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1984. P. 2.

1163

Для подробного обсуждения см.: Sunderland W. An Empire of Peasants. P. 176.

1164

Morrison A. Review: For Prophet and Tsar. P. 553–557; Khalid A. Searching for Muslim Voices in Post-Soviet Archives // Ab imperio. 2008. № 4. P. 302–312.

1165

Morrison A. Review: For Prophet and Tsar. P. 554.

1166

Для общей аргументации см.: Merry S. E. Legal Pluralism. P. 892–893; Merry S. E. Courts as Performances. P. 36.

1167

Heuman S. E. Perspectives on Legal Culture in Pre-Revolutionary Russia. P. 3–4.

1168

Roy S. Beyond Belief: India and the Politics of Postcolonial Nationalism. Durham: Duke University Press, 2007. P. VII.

1169

Hay D. Afterword: Law and Society in Comparative Perspective // Crime and Punishment in Latin America: Law and Society since Late Colonial Times / Eds R. D. Salvatore et al. Durham: Duke University Press, 2001. P. 416.

1170

Об измерении показателей верховенства закона см.: Urueña R. Indicators and the Law: A Case Study of the Rule of Law Index // The Quiet Power of Indicators: Measuring Governance, Corruption, and Rule of Law / Eds B. Kingsbury et al. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2015. P. 75–102.

1171

Fraenkel E. The Dual State: A Contribution to the Theory of Dictatorship. Oxford, UK: Oxford University Press, 1941. Я благодарен Дине Мойял (Тель-Авивский университет), историку права в Советском Союзе, за то, что она обратила на это мое внимание.

1172

Evans R. J. The Third Reich in Power, 1933–1939. Allen Lane: Penguin Press, 2005. P. 45.

1173

Для обсуждения см.: Gosepath S. Equality // The Stanford Encyclopedia of Philosophy / Ed. Edward N. Zalta. Stanford, CA: Metaphysics Research Lab, Stanford University, 2011.

1174

One Law for All? Western Models and Local Practices in (Post-)Imperial Contexts / Ed. S. B. Kirmse. Frankfurt: Campus Verlag, 2012. P. 9–35.

1175

Gosepath S. Equality.

1176

Переписка К. П. Победоносцева с преосвященным Никанором епископом Уфимским. С. 78.

1177

Meyer J. H. Turks across Empires. P. 70, 61–64, 73; Tuna M. Imperial Russia’s Muslims. P. 51.

1178

Romaniello M. P. The Elusive Empire. P. 127.

1179

Merry S. E. Legal Pluralism. P. 869; Merry S. E. Law and Colonialism. P. 890–891; European Expansion and Law: The Encounter of European and Indigenous Law in 19th- and 20th-Century Africa and Asia / Eds W. J. Mommsen, J. d. Moor. Oxford: BERG, 1992. P. 2; Fisch J. Law as a Means and as an End.

1180

O’Neill K. A. Claiming Crimea. P. 275–277.

1181

Tuna M. Imperial Russia’s Muslims. P. 55.

1182

Burbank J. An Imperial Rights Regime: Law and Citizenship in the Russian Empire. P. 418–419, 424.

1183

Некоторые ученые, по сути, отвергают «правовой плюрализм» как концепцию, потому что она не позволяет точно передать это неравенство и зависимость. Например: History and Power in the Study of Law: New Directions in Legal Anthropology / Eds J. Starr, J. F. Collier. Ithaca: Cornell University Press, 1989. P. 9.

1184

Werth P. W. In the State’s Embrace? Civil Acts in an Imperial Order. P. 435, 457.

1185

Benton L. A. Law and Colonial Cultures. P. 27.

1186

Для аналогичного аргумента, касающегося раннего Нового времени, см. также: Romaniello M. P. The Elusive Empire.

1187

Kivelson V. A., Suny R. G. Russia’s Empires. P. 6; Burbank J., Cooper F. Empires in World History. P. 14.

1188

Несколько слов о Крыме (из путешествия офицера). С. 462–463; Фукс К. Казанские татары. С. 29; Лаптев М. Материалы для географии и статистики России: Казанская губерния. С. 218–219; Лаврский К. В. Татарская беднота. Л. 14, сн. 12; Воропонов Ф. Среди крымских татар. С. 169; Переписка К. П. Победоносцева с преосвященным Никанором епископом Уфимским. С. 108. К судебным делам относятся: НАРТ. Ф. 13. Оп. 1. Д. 1089; Судебный отдел // Камско-волжская газета. 1873. № 72; ГААРК. Ф. 376. Оп. 6. Д. 36, 123; НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 4656; Из зала суда // Крымский вестник. 1891. № 74.

1189

См. например: Weeks Th. R. Nation and State in Late Imperial Russia. P. 245–297; Miller A. «Russifications»? In Search for Adequate Analytical Categories // Imperienvergleich: Beispiele und Ansätze aus osteuropäischer Perspektive / Eds G. Hausmann, A. Rustemeyer. Wiesbaden: Harrassowitz Verlag, 2009. P. 123–144.

1190

Minow M. Making All the Difference: Inclusion, Exclusion, and American Law. Ithaca: Cornell University Press, 1990. P. 20.

Content

Штефан Б. Кирмзе
Империя законности. Юридические перемены и культурное разнообразие в позднеимперской России

БЛАГОДАРНОСТИ

ВВЕДЕНИЕ

НОВЫЕ СУДЫ ДЛЯ ИМПЕРИИ

РАСШИРЕНИЕ ПРАВ МЕНЬШИНСТВ

ПРАВО, ПРАВОВОЕ ОТЧУЖДЕНИЕ И ИМПЕРИАЛИЗМ В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

СТРУКТУРА КНИГИ

ОБ ИСТОЧНИКАХ

Глава I ПРАВА МЕНЬШИНСТВ И ПРАВОВАЯ ИНТЕГРАЦИЯ В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

МАРКЕРЫ РАЗЛИЧИЙ: СОЦИАЛЬНЫЙ СТАТУС, РЕЛИГИЯ И ГРАЖДАНСТВО

КРАТКИЙ ОБЗОР: УПРАВЛЕНИЕ КУЛЬТУРНЫМ РАЗНООБРАЗИЕМ, 1552–1917 ГОДЫ

ПРИНЦИПЫ ПРАВОВОЙ РЕФОРМЫ: РАВЕНСТВО, ЗАКОННОСТЬ И СПРАВЕДЛИВОСТЬ

ПРАВОВОЙ ПЛЮРАЛИЗМ В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

Глава II C ОКРАИНЫ – В ЦЕНТР: КРЫМ И КАЗАНЬ В СЕРЕДИНЕ XIX ВЕКА

НАКАНУНЕ РЕФОРМ: МЕНЯЮЩИЕСЯ ОБРАЗЫ И СУДЬБЫ

УПРАВЛЕНИЕ ТАТАРАМИ В КРЫМУ И КАЗАНИ

РАСХОЖДЕНИЯ В ЭКОНОМИЧЕСКИХ И ДЕМОГРАФИЧЕСКИХ ТРАЕКТОРИЯХ: ЗЕМЕЛЬНЫЙ ВОПРОС, ПОВИННОСТИ И МИГРАЦИЯ

Глава III ПРОВЕДЕНИЕ ПРАВОВЫХ РЕФОРМ: НОВЫЕ СУДЫ В КАЗАНИ И КРЫМУ

НЕСТАБИЛЬНОСТЬ ПОЛИТИЧЕСКОГО КЛИМАТА

МЕЖДУ ПЕРЕМЕНАМИ И ПРЕЕМСТВЕННОСТЬЮ: ВОЗНИКНОВЕНИЕ ЮРИДИЧЕСКИХ ОБЩЕСТВ И ПОЛИТИЗАЦИЯ ПУБЛИЧНОЙ СФЕРЫ

НА НЕЛЕГКОМ ПУТИ К ПРАВОВЫМ ПЕРЕМЕНАМ

«И Я ДЛЯ ГОСПОДИНА ПРОКУРОРА ТРУДИЛСЯ?» ГУБЕРНАТОРЫ, МЕСТНОЕ ОБЩЕСТВО И ВОСПРИЯТИЕ НОВЫХ СУДОВ В КРЫМУ И КАЗАНИ

ПЕРВЫЕ ТРУДНОСТИ

Глава IV ОБРАЗЫ И ПРАКТИКИ В НОВЫХ СУДАХ Воплощения монархии, скромности и культурного разнообразия

ЗАКОН КАК ИНТЕРПРЕТАЦИЯ: ЗНАЧЕНИЕ ЦЕРЕМОНИАЛА

ПРОСВЕЩЕНИЕ «ТЕМНЫХ» МАСС

ОБРАЗЫ МОНАРХИИ И ДЕМОНСТРАЦИЯ ИМПЕРСКОЙ ВЛАСТИ

«ОБРАТИМСЯ ЖЕ ВСЕ МЫ К ЕДИНОМУ ГОСПОДУ С ТЕПЛОЮ МОЛИТВОЙ»: РИТУАЛ И РАЗНООБРАЗИЕ В КРЫМУ И КАЗАНИ

СКРОМНОСТЬ И НОВЫЕ СУДЫ КАК РЕФОРМИРОВАННЫЕ ПРОСТРАНСТВА

НОВЫЕ СУДЫ КАК МУСУЛЬМАНСКИЕ ПРОСТРАНСТВА

Глава V В ПОИСКАХ СПРАВЕДЛИВОСТИ: ТАТАРЫ-МУСУЛЬМАНЕ ИДУТ В СУД

ПРЕСТУПЛЕНИЕ И ПОИСК СТОРОННЕЙ ПОМОЩИ

ИМУЩЕСТВЕННЫЕ И НАСЛЕДСТВЕННЫЕ РАСПРИ: ГРАЖДАНСКИЕ ИСКИ СРЕДИ ТАТАР-МУСУЛЬМАН

Глава VI КОНФРОНТАЦИЯ С ГОСУДАРСТВОМ Крестьянское сопротивление в борьбе за землю и веру

«ТЕБЕ, СТАРОМУ ЧЕРТУ, ДАВНО НУЖНО ИЗДОХНУТЬ!» ЯРОСТЬ ПРОТИВ ЗЕМЛЕВЛАДЕЛЬЦЕВ И ЗЕМЛЕМЕРОВ

ПОЛИЦЕЙСКОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО: ИЗМЕНЕНИЕ ХАРАКТЕРА ПРАВОПРИМЕНЕНИЯ В СЕЛЬСКОЙ МЕСТНОСТИ

ПРИОБРЕТЕНИЕ ЗЕМЛИ В КРЫМУ: ДЕЛО ДЛЯ СУДОВ

КРЕСТЬЯНСКОЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ

Глава VII БОРЬБА С БЕСПОРЯДКАМИ Преступление и наказание в «кризисные» 1878–1879 годы

ПРАВЛЕНИЕ СКАРЯТИНА И БЕСПОРЯДКИ 1878 ГОДА

СУДЕБНЫЕ ПРОЦЕССЫ И ПРАВОСУДИЕ В ЗАЛЕ СУДА

ЖАЛОБЫ, РЕВИЗИЯ, ПОЗОР: ПАДЕНИЕ НИКОЛАЯ СКАРЯТИНА

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ИМПЕРИЯ ЗАКОННОСТИ

РАВЕНСТВО И ЕГО ПРЕДЕЛЫ

ПРАВОВОЙ ПЛЮРАЛИЗМ И ВАЖНОСТЬ ВЗАИМНОГО ПРИСПОСОБЛЕНИЯ

ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА

1