Грир Макаллистер

Скорпика

G.R. Macallister

Scorpica (THE FIVE QUEENDOMS)

Copyright © 2022 by G.R. Macallister

© Воробьева К.А., перевод на русский язык, 2023

© Оформление, издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Наконец-то посвящено Джонатану

В Пяти Королевствах, известных миру, в среднем в день рождалось около сотни детей. Они стремительно появлялись на свет из чресел воительниц и пастушек, крестьянок и придворных, писарей и целительниц, воровок и королев. В некоторые дни новорожденных было больше, в некоторые – меньше, но в течение недель, месяцев и лет они появлялись на свет нескончаемым потоком, с криком вступая в жизнь.

Пять Королевств были пятью пальцами руки, тесно взаимосвязанными, но разными. С тех пор как пятьсот лет назад Великий Договор определил границы, целые поколения жили в гармонии между королевствами. Женщины, заключившие Договор, составили карты с умом: у каждого народа были свои дары, своя роль. Писари Бастиона вели безупречные записи и обучали самые талантливые умы всех королевств. Сестия славилась зерном и скотом. В пустынной Арке процветала только магия, но и ее было достаточно. Паксим заключал сделки; бесчисленные торговые повозки прокладывали колею по его земле во всех направлениях. А в Скорпике жили самые сильные бойцы, каждая женщина была воительницей, а их командиром – королева.

Равновесие казалось неизменным, вечным, прочным, как природный каменный мост, высеченный водой и временем. Затем один неестественный сдвиг нарушил его. Договор был не таким надежным, как казалось.

Поздним вечером четвертого дня четвертого месяца 502 года Всея Матери, в тот день, когда у вдовствующей королевы Паксима родился своенравный наследник, на свет появились четыре девочки. Одна была дочерью королевы-воительницы, другая – опальной жрицы, третья – отпрыском целительницы, последней из своего рода. Одна, осиротевшая после того, как дух ее матери покинул этот мир, была ничьей дочерью – и дочерью всей страны. Поначалу они казались обычными. Но если бы потом родилось больше девочек, то так бы оно и было.

Однако на следующий день каждый ребенок, родившийся у женщин Паксима – от сенаторов до слуг, – был мальчиком. Так же обстояли дела и в шатрах скорпиканских воительниц. И среди магов Арки. И на роскошных, разросшихся фермах Сестии. Даже в тесной каменной крепости Бастиона. Во всех Пяти Королевствах происходило одно и то же.

Новорожденные появлялись на свет с криком и молчанием, у богатых и бедных, здоровыми и слабыми, желанными и нежеланными. Их рассеянный взгляд падал на унылую пустыню, сочные зеленые пастбища, холмистые леса, непробиваемый камень. Они были даром и несчастьем. Они были благословлены избытком и прокляты нуждой. Они были посланниками будущих поколений, надеждой, воплощенной в жизнь, заключенной в маленькую морщинистую плоть. Эти дети были всем для женщин. Только ни один ребенок не был девочкой.

Пройдут годы, прежде чем в Пяти Королевствах родится еще одна девочка.

И еще больше времени, прежде чем кто-то поймет, почему.

Часть I

До наступления бездевичья

1

Бесплодная королева

Середина лета, 501 год Всея Матери

В Священном Городе, Сестия

Кхара

Накануне Обряда Солнца Кхара дха Эллими проснулась одна в кромешной тьме.

Даже несмотря на слишком мягкие и слишком большие кровати, которые сестийские хозяйки приготовили для ее делегации, она заснула достаточно быстро, успокоенная близостью своих скорпиканских подруг. Ровное, размеренное дыхание дюжины отдыхающих воительниц стало для нее колыбельной песней. Однако, проснувшись, женщина обнаружила, что единственным ее спутником является тишина… и мягкие смятые постели.

Конечно, Кхара знала, куда отправились ее бойцы. Очень давно, на протяжении девяти лет, она сама занималась в этом самом городе тем же самым. В пятнадцать лет она впервые отправилась в Сестию, чтобы побывать на обрядах. В Скорпику она вернулась с животом, который вот-вот мог лопнуть, как и у многих сестер-воительниц, чьи женские начала были политы мужским дождем. Ежегодные Обряды Луны или более редкие Обряды Солнца мало чем отличались друг от друга: сестийские жрицы, Ксары, призывали к всеобщему наслаждению. По их словам, удовольствия воздавали честь Богине Изобилия и ее супругу. А скорпиканские воительницы, крепкие и мускулистые, с темными волосами, состриженными почти под корень, посмеивались над торжественной набожностью длинноволосых жриц. Некоторые верили в Богиню Изобилия, а некоторые – нет. Они стремились к удовольствию ради удовольствия, а не ради божества.

Кхаре казалось, что толстый матрас пытается медленно проглотить ее, как беззубая змея. Женщина с трудом поднялась и чуть не упала, не привыкшая к такой высоте. Скорпион драл эти паломничества, – подумала она. – В следующий раз останусь дома.

Но неужели через пять лет, к следующему Обряду Солнца, она все еще будет королевой? Тогда ей уже будет около сорока. Глупо было бы не подумать о судьбе короны, хотя у Кхары не было дочери, которая могла бы занять трон. Поэтому она изучила всех своих подданных, проанализировала их сильные и слабые стороны, спланировала престолонаследие, как и любую кампанию, и выбрала в качестве своей протеже Маду дха Шодрея, которая, как и остальные, растворилась в сестийской ночи.

Выпрямившись, Кхара прошлась по темной комнате, ее босые ноги бесшумно ступали по прохладному каменному полу. Во время Обрядов Солнца огромное, сверкающее белизной центральное здание Священного Города – и дворец, и храм – вмещало десятки, а то и сотни посетителей. У воительниц был выбор. Кхара знала, что некоторые скорпиканки подходили к удовольствию стратегически, выбирая для постели конкретных мужчин за их силу или ум, за те черты, которые хотели видеть в следующем поколении бойцов. Сама она никогда не отличалась такой предусмотрительностью. Но подозревала, что Мада проявит дотошность. Ее острый стратегический ум был одной из главных причин, по которым Кхара выбрала ее.

А еще она выбрала Маду из-за ее дочери.

Тамуре дха Мада было десять лет, и она уже умело обращалась с луком, принося с охоты пару рыжих белок или пухлых кроликов, даже когда гораздо более взрослые охотницы возвращались с пустыми руками. Если Кхара официально выберет Маду, назовет женщину, у которой уже есть дочь, причем ту, которой явно суждено превратиться в талантливую воительницу, то в дальнейшем вопросов о наследовании не возникнет.

Дверь открылась со слабым скрипом и пропустила затененную фигуру, очерченную лампой, которую несли в руках, и у Кхары возникло странное ощущение, что она призвала Маду, просто подумав о ней. Однако это была Гретти, самая молодая из их делегации. Девочке было всего пятнадцать лет, но она была хранительницей церемониального клинка. Даже при слабом освещении Кхара могла легко узнать ее: стройная фигура, полные губы на сосредоточенном лице, осторожный шаг. Пять лет назад ее сестра Хана была хранительницей клинка. Гретти, необычайно способная, все же не обладала легкой уверенностью сестры. В одной руке девочка держала свои сандалии, веревки болтались в воздухе. Кожаный жилет был завязан второпях. Не глядя на Кхару, она подкралась к своей кровати и подняла мягкий матрас. Увидев приглушенный блеск металла, она шумно вздохнула.

– Здесь он был в безопасности, – сказала Кхара.

Девочка резко обернулась, сильно удивившись. Ей следует быть внимательнее к окружающей обстановке.

– Я беспокоилась. Поэтому вернулась.

Бросив лукавый взгляд на небрежно завязанный жилет, Кхара мягко сказала:

– Если бы ты предупредила, что пойдешь, то я смогла бы тебя успокоить. Тогда не пришлось бы торопиться.

Прежде чем Гретти успела ответить, внимание Кхары привлекло движение в дверном проеме.

В комнату уверенно и бесшумно вошла сама Мада. Даже в сандалиях из шкуры скота она ступала тихо. Она была немного ниже своей королевы и шире ее в плечах, с развитыми мышцами прирожденной бегуньи. Мада с удовольствием потянулась на ходу.

– Моя Королева, – сказала она. – Нам всем пора в постель.

– Полагаю, мы уже все там побывали, – сказала Кхара. – Только не в этой комнате.

Мада удовлетворенно улыбнулась.

– Просто исполняем свой долг служения Святой.

– Значит, ты легла в постель с сестианцем? – задала Кхара бестактный вопрос. Краем глаза она заметила, как у Гретти от удивления отвисла челюсть, но она продолжала смотреть на Маду, испытывая ее самообладание. Если она слишком вспыльчива, чтобы править, еще не поздно выбрать другого преемника. Пока что есть время.

– Он кричал Ее имя?

Мада невозмутимо ответила:

– Мне больше по вкусу арканцы, когда удается их найти. А вы? Вы помните, кого выбирали раньше, или прошло уже слишком много времени?

В ответе Кхары Мада, казалось, хотела услышать правду, ее глаза сияли в ожидании, как у птицы, – спасло возвращение еще двух воительниц, их губы были опухшими, а конечности расслабленными. В единственном высоком окне еще не было видно солнца, но Кхара знала, что утро все ближе. Значит, сегодня больше не удастся поспать.

Вернувшиеся воительницы, казалось, тоже не хотели спать: они оживленно переговаривались, как пчелы, опьяненные солнечным светом, проводили тряпкой, намочив ее в тазике, по плечам или другим местам, разбирали и упаковывали вещи, которые взяли с собой из Скорпики, готовясь к долгому путешествию домой.

Кхара внимательно слушала их разговоры, делая вид, что ничего не замечает, и облачилась в церемониальную мантию, предназначенную для Обряда Солнца. По традиции другие королевы распускали волосы, но ее волосы были слишком короткими, чтобы их можно было уложить по-другому. Гретти снова и снова полировала клинок, и Харе пришлось заставить себя отвести взгляд. Клинок был острым и смертоносным. Ему не нужен блеск, чтобы выполнять свою мрачную работу.

Прошло несколько минут, и через толстое дерево двери в покои донесся тихий, но отчетливый звон. Воительницы подняли головы.

– Пора, – приказала, а не спросила их королева, и открыла дверь, чтобы впустить королевских гвардейцев.

Четыре женщины-воина, две возраста Кхары, а остальные ровесницы Мады, стояли в коридоре, выпрямившись во весь рост. Они были одеты в длинные плащи из светлой шерсти, чтобы показать свою преданность Сестии, а в центре их кожаных щитов красовался бараний рог. Под ними – доспехи.

– Королева, – сказала самая высокая. – Время пришло. Клинок у вас?

Кхара повернулась к девочке. Настал ее час.

– Гретти, – сказала королева.

В то же мгновение девочка убрала оружие в ножны и, прижав его к себе, благоговейно протянула клинок сверкающей костяной рукоятью вперед.

Кхара взяла его в руки, затем раскрыла ладони так, чтобы лезвие смотрело вверх, чтобы нести его как подношение. Слегка расправила плечи.

– Следуйте за мной, пожалуйста, – попросила самая маленькая из королевских гвардейцев. Говорила она тихо и официально.

– Да, – ответила Кхара. – Мы готовы.

* * *

Во время Обряда Солнца королева Скорпики должна выполнить три задачи. Одна из них заключалась в том, чтобы совершить долгое путешествие сюда и принести священный клинок, который будут использовать во время церемонии. Никакие заместители не допускались; королева должна была присутствовать лично. Вторая – за день до церемонии – вместе с другими королевами съесть ритуальную порцию свежих красных вишен и подтвердить свое участие. Третья – присутствовать на самой церемонии, неся клинок и передавая его в руки Верховной Ксары, что Кхара любила меньше всего. Запах крови сам по себе не беспокоил воительницу, но то, как пахнет кровь, во многом зависело от того, чья она и как была взята. Кровь, пролитая во время Обряда Солнца, пахла ржавчиной и гнилью, как перезрелый инжир в клюве стервятника. Даже если кровь была яркой и свежей, пролитой мгновение назад, для нее она всегда пахла гнилью.

Однако возможности избежать участия в обряде не было ни у одной из пяти правящих королев. Хотя только сестианцы поклонялись Богине Изобилия усерднее всех, никто из них не знал, что может случиться, если какая-нибудь королева проигнорирует призыв. Были ли Обряды Солнца той плотиной, которая сдерживала потоки чумы и голода? Неужели Боги ожидали именно присутствия королев, даже если жертва совершалась не от их имени? Они не узнают ответ, пока не откажутся принять участие. Но пока еще никто не решил, что любопытство стоит риска.

Королева Паксима провела переговоры и заручилась обещаниями присутствовать, королева Бастиона принесла драгоценную Книгу Миров для записи церемонии, королева Арки прибыла как посланница Хаоса, а она, королева Скорпики, доставила священный клинок. Сама королева Сестии, Верховная Ксара, станет той, кто будет им владеть.

Следуя за королевским гвардейцем из дворца в сторону амфитеатра, Кхара думала только о том, как ей не терпится поскорее закончить обряды. Возможно, сегодня она в последний раз идет по этой дороге. Если она объявит Маду своей наследницей и уступит свою корону, то больше ей не придется проходить этот путь. Эта мысль отозвалась в ней сожалением, но в то же время и облегчением.

Однако Кхара будет скучать по вишне. В прохладном и диком северном климате Скорпики подобные деревья не приживались. Идеально спелые, полные сока, только что сорванные с дерева ягоды были еще теплыми благодаря солнечным лучам. Она знала, что в ритуале была заключена символика – все пять королев покидали священную рощу с кровавыми багровыми пятнами на губах и на пальцах, – но вкус был настолько изысканным, что даже воспоминания о нем вызывали у нее аппетит.

Когда они прибыли в выложенный сверкающим камнем амфитеатр, то сдали оружие стражникам – все, кроме Гретти, – и прошли через последние ворота. Затем спустились по очень длинной лестнице, направляясь к помосту, где должна была состояться церемония.

Как только делегация приблизилась, тут же стали исполняться ритуальные танцы.

Несколько десятков танцоров были одеты в простые струящиеся короткие туники, у девушек и женщин волосы были убраны в высокую прическу, а юноши и мужчины носили головные уборы из бараньих рогов. Они разыгрывали начало истории, начиная с того, что Всея Матерь создала мир, затем родила трех дочерей: Велью, Сестию и Эреш – Хаос, Изобилие и Смерть, чтобы помочь ей создать людей, животных и растения для этого мира. Сестия дала жизнь, вдыхая свое божественное дыхание в рот, клюв и рыло, ставя ноги, лапы и копыта на землю, чтобы те исследовали ее вдоль и поперек. Эреш создала Подземье, чтобы принять дух людей, их тени, когда их земное время закончится. Велья привнесла все то, чего люди больше всего хотели и чего больше всего боялись – боль и тоску, а также радость и удовлетворение, надежду, зависть, отчаяние, – чтобы создать баланс между жизнью и смертью, гарантируя, что единственной определенной вещью в этом мире будет неопределенность.

Зазвучал горн, приводя Кхару в чувство. Время пришло. Вместе с другими королевами она двинулась вперед, а остальные участники делегации отошли назад, заняв места в первом ряду амфитеатра. Танцующие постепенно стали двигаться медленнее, отступая в сторону.

Напряжение сменилось предвкушением, тысячи зрителей замерли, затаив дыхание.

Восемь мускулистых женщин шагнули в пространство, где находились танцоры, каждая четверка несла одну из церемониальных костяных лежанок. Они устанавливали их на землю: один край прочно крепился к помосту, а другой, с зазубренным углом, нависал над стоящими внизу открытыми корзинами с зерном. По тому, что произойдет в этих корзинах, можно будет судить о том, насколько обильным или скудным будет урожай следующего года. Все надежды, не только Сестии, но и всего мира, покоились в золотой колыбели этого зерна.

Затем жертв под руки вывели вперед, их ноги были босыми, поэтому они осторожно ступали по сухой земле. На помосте их привязали к костяным лежанкам, головы аккуратно поместили в выемку, обнажив длинное, гладкое горло. Девочка на пороге становления женщиной. Мальчик на пороге становления мужчиной. Ни одному из них, – подумала Кхара, – не суждено прожить достаточно долго, чтобы воплотиться.

Иногда жертвоприношения проходили тяжело, а иногда – нет; Кхара не знала, в чем причина столь большой разницы, и не позволяла себе волноваться. Она лишь отводила взгляд от этих упрекающих глаз, и когда четырех королев-свидетельниц вызвали вперед, чтобы проверить узы, Кхара проверила, надежно ли они завязаны. Довольно неприятно осознавать, что ты умрешь. Еще хуже, – думала она, – знать, что у тебя есть хоть какой-то шанс избежать этой смерти, но все равно встретить ее.

– Вы довольны? – произнесла Верховная Ксара, торжественно приступая к жертвоприношению.

– Да, – дружно ответили остальные королевы.

Когда рассвет начал зажигать небо, церемониальный рог, рассекая воздух, протрубил снова. Женщины и мужчины в амфитеатре восторженно замерли. Последний протяжный звук рога затих и оборвался над головами собравшихся.

– Королева Паксима, дипломат и посредник, – произнесла Верховная Ксара. Хотя она обращалась к темноглазой женщине в фиолетовой мантии, ее слова предназначались всем, и произнесены они были голосом почти таким же резким и звонким, как звук рога.

– Да.

– Привела ли ты всех пять королев со всего известного мира, чтобы они сегодня исполнили свои роли?

– Привела, – Гелиана ответила громко, гордо, решительно. Ее темные волосы свисали до пояса; свободные от привычных косичек, они струились по спине, как плащ.

После паузы Верховная Ксара повернулась к следующей королеве, ее движения были четкими и осторожными.

– Королева Бастиона, писарь нашего священного обряда.

– Да.

– Готова ли ты записать все то, что сегодня произойдет?

Самая старая королева, со сморщенными, как перезревшее яблоко, худыми подбородком и щеками, сказала:

– Готова.

– Королева Скорпики, полная боевого духа и силы.

Кхара подняла подбородок и встретилась с уверенным взглядом жрицы, заставляя себя отвечать силой на силу.

– Да.

– Отдашь ли ты священный клинок Святой для священного обряда, который сегодня ждет нас?

– Отдам, – сказала Кхара командным голосом.

– Королева Арки, – обратилась Верховная Ксара к последней королеве внутри полукруга, – я призываю тебя стать устами Хаоса.

В этот момент церемонии всегда наступали тишина и напряжение. Никто не знал, что может последовать дальше. Сама Хаос была здесь в форме своего земного воплощения. Даже те, кто не поклонялся арканской Богине, в глубине души не могли не верить в Нее и боялись Ее капризов.

Когда королевы Арки были призваны на эти церемонии, их богиня Велья подталкивала некоторых из них к решительным действиям, а некоторых не трогала вовсе. Часто рассказывали истории о королеве, жившей за пять поколений до этой церемонии, которая спрыгнула с помоста и бросилась под церемониальный клинок, умерев вместо жертвы того года. Одна из предыдущих правительниц украла скорпиканского пони и промчалась галопом через всю церемонию, обнаженная, как в ту ночь, когда ее родила мать. Арканская королева Мирриам, стоявшая перед ними сегодня, правила много лет, ее величественный крючковатый нос и яркие, ястребиные глаза оставались неизменными на протяжении десятилетий. И хотя она правила так долго, они все еще не знали ее по-настоящему. Она может ничего не сделать. И может совершить что угодно.

Тишина опустилась на толпу в амфитеатре, как одеяло, простираясь, не разрываясь.

Затем королева Арки с легким удивлением произнесла:

– Я хочу уйти отсюда.

И она так и сделала, сойдя с помоста в сторону зрителей, долго поднимаясь по лестнице к дальнему выходу. Головы то и дело поворачивались, чтобы проследить за ее движениями.

Кхара посмотрела на Верховную Ксару, чей взгляд не отрывался от темноволосой королевы, пока та поднималась по казавшимся бесконечными ступеням все выше и выше. Как только королева Арки скрылась из виду, Кхаре показалось, что Верховная Ксара вздохнула с облегчением. Мгновение спустя лицо жрицы застыло и стало неподвижным, как маска. Возможно, Кхара просто вообразила себе этот миг проявления человечности.

– Давайте же накормим Богиню, – раздался голос Верховной Ксары. Настало время Кхаре исполнить свой долг.

Кхара повертела клинок в руке, свободно обхватив пальцами кожаные ножны, и протянула его Верховной Ксаре. Жрица приняла оружие плавным, отработанным движением.

Толпа оживилась, наблюдая, перемещаясь, вздыхая, и Кхара поняла, что никак не могла услышать, как острое лезвие выскользнуло из прочной кожи. И все же ей показалось, что она расслышала: металл шептал, расставаясь с ножнами почти с сожалением.

Кхара склонила голову. Верховная Ксара нанесла удар.

Тысячи пар глаз смотрели, как обнаженный клинок вонзается сначала в грудь девочки, почти женщины, затем в грудь мальчика, почти мужчины, но Кхара не входила в их число. Она и дальше не смотрела, как обеим жертвам перерезали горло, заглушая крики сначала мальчика, потом девочки. Ей не нужно было видеть, чтобы знать это. Кровь стекала через выемки в костяных лежанках на зерно, завершая церемонию и благословляя посев следующего года. Она не поднимала глаз. Напротив, Кхара смотрела на свои руки, слабые и неподвижные, сок вчерашней вишни все еще окрашивал ее пальцы в стойкий красный цвет.

2

Дорога домой

Отъезд из Сестии

Кхара

Когда очертания сестианской столицы скрылись за ее спиной, Кхара почувствовала одновременно усталость и восторг. Так быстро сменился пейзаж – от оживленного шума столицы до открытой сельской местности за ее пределами. Деревня больше напоминала дом. Как только они оказались за пределами города, зеленые холмы Сестии приобрели невероятную пышность, а воздух стал сладким и чистым. Кхара позволила себе глубоко вздохнуть и оставить позади завершенные обряды.

Она ехала в центре колонны, хотя предпочла бы быть впереди. Рядом с ней ехал другой член делегации, считавшийся наиболее уязвимым, – хранительница клинка Гретти. «Как же она молода», – подумала Кхара. Была ли она сама когда-нибудь такой неуверенной, столь незнакомой с этим миром? Как странно проделать такой долгий путь, стать сильной – стать королевой! – и снова оказаться в центре колонны, рядом с ребенком.

Восемь пони ехали впереди и восемь позади, таща на себе остальных членов делегации, а также вьюки с торговыми товарами, причем старшие воительницы занимали крайние позиции. Разбойники и бандиты всегда представляли опасность на длинных дорогах Паксима, а ценности, которые везли путники, были заманчивым источником богатой добычи для не обремененных моралью. Поэтому воительницы держали строй плотно, а оружие под рукой.

Лохматые и выносливые пони, на которых они ехали, пришли с диких красных гор, граничащих со Скорпикой и Паксимом на востоке, из страны призраков, известной как Божьи Кости. Никакое другое животное не подходило скорпиканским наездницам так хорошо. Кхара оседлала свою собственную лошадь, Штормовую Тень, когда была еще девочкой. Теперь пони был как бы продолжением ее самой. Поездка домой через большую часть света была утомительной даже в самых благоприятных условиях, но для ее тела не было большего комфорта, чем знакомая спина Штормовой Тени.

Совсем другое дело – душевный комфорт. Кхара не в первый раз пожалела, что не едет рядом с Вишалой. Но ее самая верная советница в отсутствие Кхары осталась в Скорпике, чтобы представлять ее и выносить решения. Они с Вишалой знали друг друга с детства, вместе учились натягивать тетиву своими пухлыми пальчиками, когда еще едва могли выговаривать слова. Она с удовольствием назвала бы Виш своей преемницей, но выбирать женщину своего возраста было глупо. Если королева достигла сорока пяти лет и не передала свою власть, то ее всегда ждал Вызов. Так гласили легенды.

И с каждым годом Кхара становилась все более уязвимой. Люди уважали ее, но мало кто любил по-настоящему. С самого начала, когда умерла ее мать, Эллими, о ней шептались. Достаточно ли сильна? Кто будет править после нее?

Когда Кхара шла среди своих подданных, они кивали, молчали в знак уважения, склоняли мечи к ее ногам. Когда она шла в одиночестве, а ее уши находились далеко от их губ, то все равно знала, как те же воительницы называли ее. Бесплодная Королева.

Она редко вспоминала о тех девяти детях, которые год за годом появлялись на свет из ее чрева, – все мальчики. И среди них не было ни одного воина. Как только повитуха разрывала их связь родильным клинком, Кхара целовала их сладкие, влажные головки и передавала Виш. Ей она доверяла больше всех остальных, чтобы та сделала то, что нужно. Виш занималась продажей детей, чтобы малыши выросли в других королевствах, где мальчикам и мужчинам отводилась своя роль. В Скорпике же им не было места.

Прошло столько лет, так много времени! Кхара слишком долго оттягивала этот момент.

Необходимо решить вопрос о преемнице. Мада должна пройти испытание.

И именно Мада возглавляла колонну, держа спину прямой, как меч, даже когда раскачивалась в такт движению своего скакуна. Пока что она держалась хорошо, особенно для первого раза в такой незнакомой обстановке. Но обратный путь будет долгим. Именно тогда Кхара покажет ей, что значит быть королевой.

На обратном пути в Скорпику – а это почти месяц пути через Паксим и день между высокими, каменными воротами Бастиона – они встретят генералов Кхары, находящихся в дальних краях, многочисленную сеть скорпиканок, которые командовали охранными отрядами, переданными внаем слабым королевствам. Конечно, любой мог подготовить бойцов и отправить их на задание. Но в Скорпике поколениями готовили, назначали, воспитывали пожизненных воительниц. Такова была их роль, и ни одна скорпиканка никогда не нарушала клятву верности тому государству, куда ее назначали. Доверие было абсолютным, и другие королевства платили за это доверие очень дорого.

Чтобы стать мудрой королевой, Маде недостаточно просто блестяще сражаться. Ей нужно было понимать каждую женщину, которой она управляла. Подбирать задания, которые помогут укрепить их слабые стороны, не упуская сильные, и назначать справедливую цену за их услуги. Девочка, ставшая женщиной в пятнадцать лет, могла быть готова к высокой должности – стать частью королевской гвардии иноземного лидера, а могла пройти обучение в Скорпике, прежде чем ей можно будет доверить даже простую караульную службу в ближайшем Бастионе. Нелегко так хорошо знать стольких женщин. «Если Мада сможет разобраться в этих тонкостях, – подумала Кхара, – то будет готова». Лучшие королевы – те, что правили до смены поколений без единого Вызова, – обладали тремя качествами: они были не только лучшими бойцами нации, но и лучшими лидерами и стратегами.

Днем и ночью они пробирались через равнины Паксима к дому. Десятки торговых постов, которые они миновали, были разными, но во многом одинаковыми: глашатай выкрикивал последние новости, и голос его звучал хрипло; горожане, как мухи, слетались к прилавкам на рынках, набрасывались на все, что попадалось им на глаза, а потом снова в спешке разбегались. Торговцы были то медоточивы, то грубоваты, в зависимости от того, что им нужно было продать и как, по их мнению, лучше всего это сделать.

Мада с удивлением взирала на происходящее, по наблюдениям Кхары, и все же не теряла бдительности. Она кивала и слушала, пока Кхара знакомила ее с важными воительницами. Внимательно прислушивалась, когда все говорили о том, в каких районах страны было больше беспорядков, и требовалась повышенная бдительность, а в каких все было спокойно, как на лесном озере.

То здесь, то там среди застав и городов попадались трактиры, но они не вызывали у скорпиканок никакого интереса. Женщины ночевали на обочинах дорог, где попало, по очереди дежуря и укладываясь на вьюки. Многим спалось лучше, чем на набитых до отказа матрацах, на которых они нежились в течение недели в Сестии.

В золотистом свете после полудня Кхара подсчитала, что они были еще в двух сутках пути от ворот Бастиона – последней вехи перед домом. Она мысленно представляла их положение на карте в виде движущейся точки, равноудаленной от двух дальних торговых постов, когда услышала слабый свист – высокий и резкий. Все двенадцать воительниц мгновенно узнали его.

Стрела.

– Кий-я, – выкрикнула Мада приказ рассеяться, и лук уже был у нее в руке.

На широкой дороге перед ними стоял строй темных фигур. Все были вооружены до зубов.

Разбойники – беспорядочная компания из дюжины оборванцев, одетых в грязные коричневые лохмотья. Худые до невозможности, выглядящие так, словно в последний раз ели давным-давно. Первой мыслью Кхары было то, что они не могут представлять серьезной угрозы команде обученных воительниц. И только потом поняла, что стрела, свист которой она услышала, вонзилась ей в левое плечо, причем не так уж далеко от сердца.

Тогда, и только тогда последовала боль.

Боль подождет. Сражение началось.

Первая стрела Мады попала в горло первому стрелку разбойников. Вторая просвистела прямо над головой эльфа – женщины в маске с длинным мечом. Вскоре они подобрались слишком близко для использования луков. Затем последовало шипение, звук металлических мечей, извлеченных из кожаных ножен, когда скорпиканки приготовились к бою.

Один из разбойников, низкорослый мужчина, космы темных волос которого придавали ему явное сходство с медведем, казалось, одумался. Он развернулся и бросился бежать, меч тяжело стучал о бедро, пока он мчался к далекому горизонту.

Мада оглянулась на свою королеву, кивнула один раз, а затем снова бросилась в бой с воплем, очень похожим на ликование.

Кхара еще мгновение оценивала обстановку, определяя нападающих и защитников, затем крепко ухватилась за уздечку лошади Гретти. Глаза девочки были огромными. Кхара не могла рассчитывать на то, что неопытная молодая женщина сумеет не потерять голову и уберечь своего скакуна в схватке.

– Держись, – сказала ей Кхара.

Затем щелкнула языком, уперлась пятками в бока Штормовой Тени и погнала ее вскачь. Гретти последовала ее примеру.

Разбойники кружили, чтобы расположиться как впереди, так и позади колонны, поэтому Кхара сразу же увела их с дороги на север, пони были едва различимы в сгущающейся темноте. Она заставила себя забыть о жгучей боли в плече. Если бы она могла, то погрызла бы узелок ивовой коры из своей сумки, но только глупцы ставят комфорт выше безопасности.

Позади слышались крики рвущихся в бой воительниц, и ей хотелось скакать во главе их. Если бы она не была Бесплодной Королевой, если бы дома была дочь, готовая принять бразды правления, она бы так и сделала. «А ведь все могло бы быть иначе», – мрачно подумала она. Затем уткнулась лицом в развевающуюся гриву своего скакуна и сосредоточилась на спасении жизни молодой женщины, ехавшей позади нее. И своей собственной.

По мере продвижения вперед крики становились все глуше. Ее взгляд изучал землю в свете угасающего солнца. Фермы на севере Паксима были небольшими, и урожая хватало только на пропитание семей, которые на них работали. На многие мили не наблюдалось ни одного города. Кхара достала ивовую кору и начала раздирать ее зубами, надеясь, что боль быстро притупится. Когда она увидела на горизонте низкую приземистую постройку, то изменила курс, а затем сбавила скорость.

Подозрительность – вот что должно было стать их девизом. Вполне возможно, что все происходящее на дороге было инсценировано, чтобы загнать их во вторую засаду. Но, с другой стороны, если учесть стрелу в ее плече – жесткие серо-белые перья покачивались в такт движениям, – нападение было самым настоящим.

Держа Гретти за спиной, она оглядела дом и территорию. Возле приземистого здания стоял мужчина, набирая в ведро воду из колодца.

Когда они приблизились, он закончил свое дело и повернулся на звук копыт пони. Его волнистые волосы были собраны в узел на затылке, одежда была практичной и привычной одеждой рабочего. Кхара будто угадала его мысли: он поднял голову при их приближении, его движения были неторопливы, он открыл рот, чтобы произнести приветствие, но, заметив стрелу, торчащую из ее плеча, дал словам угаснуть на языке.

Он поспешил в их сторону, а воительница положила руку на свой меч, подумав: «Возможно, сегодня я все-таки вступлю в бой».

Затем он пронесся мимо нее в сторону Гретти. Кхара тут же заметила, что молодая женщина покачнулась на своем сиденье, а затем подалась вперед, прижавшись всем весом к шее своего скакуна.

– Могу я помочь ей? – спросил мужчина.

Пока он говорил, Кхара уже слезла со Штормовой Тени, и, поддерживая Гретти правой неповрежденной рукой, опустила бессознательную молодую женщину на землю.

– Но ваше… Могу ли я… – произнес мужчина. Он показал на стрелу, чье длинное прямое древко болью сопровождало каждое движение Кхары, перья впереди, окровавленный наконечник позади. – Вам нужна моя помощь?

Кора приглушила боль Кхары, и по положению стрелы в плече она поняла, что та не пробила мышцу. Можно подождать.

– Сначала она. – И указала на Гретти. Хранительница клинка не проходила испытания, и как бы они ни готовили девушек к бою, никакая подготовка не сравнится с реальностью.

Нахмурив темные брови, мужчина кивнул и опустился на колени. Он осторожно осмотрел девушку, взяв ее за подбородок, не поворачивая голову, приподнял одно веко, чтобы проверить глаз.

– Ты целитель? – спросила Кхара.

– В некотором роде, – ответил он. – Я занимаюсь всем понемногу. Целительством. Развожу скот. Торговлей. Преподаванием. Всем, что нужно. Разбойники на дороге?

– Да.

– Они смогли что-нибудь отнять?

– Сильно сомневаюсь.

Он издал звук, чем-то похожий на смех, и возобновил осмотр.

Пока мужчина занимался Гретти, Кхара наблюдала за ним. Худощавое тело, мозолистые от тяжелой работы пальцы. «Скорее всего, он примерно моего возраста, – подумала женщина, – возможно, немного моложе». Лицо загорелое, но не обветренное, с едва заметными морщинками в уголках глаз. Он двигался нарочито напряженно. У нее сложилось впечатление, что он достаточно взрослый, чтобы осознать себя, – возраст, который наступает у каждого по-разному, но по достижении которого человек становится счастливее. Кхара сама не так давно наконец обрела это счастье.

Она позволила ему молча поработать еще минуту, а затем спросила:

– И как она?

– Не ранена, – сказал он. – Похоже, потеряла сознание от шока. Она придет в себя. Как думаете, ваши друзья скоро прибудут?

– Мои друзья? – спросила Кхара.

– Вы – скорпиканские воительницы, направляющиеся прямо к Бастиону, – сказал он, – а Обряд Солнца прошел месяц назад. Я знаю, кто вы.

Она снова внимательно посмотрела на него. В его улыбке было что-то похожее на приглашение, хотя, возможно, ей это показалось. Иногда человек видит то, что хочет увидеть.

– Ты живешь один?

– С братом. Он отправился в Мело – ближайший торговый пост, чтобы обменять сезонный мед на другие товары, которые нам понадобятся для сбора урожая. Вернется через день или два, скорее всего.

Мужчина снова смотрел на нее, оценивая, изучая. Возможно, Кхара все-таки не ошиблась насчет приглашения. Она наслаждалась теплым покалыванием в конечностях – ощущением, давно дремавшим в ней и начинавшим пробуждаться, – когда услышала звук приближающихся копыт и встала, повернувшись навстречу всадникам.

– Должно быть, ваши друзья, – сказал мужчина.

Они прибыли в облаке пыли, в форме клина, с Мадой во главе. Шум привел Гретти в сознание. Кхара видела, как она отчаянно пытается выпрямиться, пока не подоспели другие воительницы. Мужчина протянул руку и одним плавным движением поднял Гретти на ноги. Все трое повернулись ко вновь прибывшим.

– Разбойники убиты, – доложила Мада, быстро соскочив с седла. На ней не было видно крови, но колчан был почти пуст. – Вы ранены, Королева Кхара.

– Да, – ответила та и посмотрела на мужчину.

Как только Кхара ответила, мужчина тут же опустился на колено, наклонив голову. Обратился к земле у ее ног.

– Королева.

Она беззлобно обратилась к нему:

– Поднимись.

– Я догадывался, что вы принадлежите отряду королевы, – сказал он, и голос его изменился. – Но не подозревал…

– Знаешь, у нас не принято кланяться, – насмешливо сказала Кхара. – Вот как ты приветствуешь королеву Паксима?

– Как минимум поклоном. Некоторые падают лицом в грязь. Мы склоняемся в знак уважения.

– Королевы Скорпики немного отличаются.

– Я заметил, – ответил мужчина, его лицо расслабилось, вернулась ленивая, притягательная улыбка.

Мада, сложив руки, резко перебила:

– Слушай. Если ты целитель, то займись раной королевы, а не трепись языком. Иначе мы отправимся в путь.

– Я могу помочь, – сказал он, казалось совершенно не задетый ее оскорблением. – У меня есть острый инструмент, которым можно перерезать древко, и крепкое вино, чтобы промыть рану.

– Ты не знаешь скорпиканок, – ответила Мада. – Воительницы не омываются крепким вином. Мы пьем его.

Кхара не обращала внимания ни на неприязнь, изливавшуюся из Мады, как дождевая вода, ни на ее пренебрежительный тон. Мада уже вела себя как королева, уже брала на себя ответственность. Вот это и тревожило. Собравшиеся воительницы смотрели на них обеих, пони били копытами и фыркали, ожидая следующего приказа. А плечо и спину Кхары начинало жечь болью. Теперь, когда первоначальный шок и эффект от наспех прожеванной коры прошли, боль росла, лучилась, распространялась. Женщина стиснула зубы, борясь с ней.

Кхара намеренно отвернулась от Мады и обратилась напрямую к мужчине:

– Если бы ты поделился своей водой с моими бойцами, чтобы те освежились и умылись, то мы были бы очень признательны тебе.

– Да благословит вас Всея Матерь, воительницы, – сказал он, обращаясь ко всем. – Здесь рады любому гостю. Вы можете использовать колодец, сколько пожелаете. А я принесу вам немного крепкого вина.

– Мы проведем здесь ночь, – сказала Кхара, причем достаточно громко, чтобы ее голос можно было услышать, не оборачиваясь. Она добавила: – У нас есть спальные места. Мы путешествуем налегке, и даже не будем вбивать в землю колышки для шатров.

– Как я и сказал, мы всегда рады гостям.

Мада решительно заявила:

– Мы можем ехать дальше.

Кхара не спеша повернулась к ней и собравшимся воительницам. Возможно, в будущем Мада станет прекрасной королевой Скорпики, но сегодня ей не мешало бы вспомнить, кто сейчас истинная правительница. Когда Кхара убедилась, что полностью завладела вниманием молодой женщины, то сказала:

– Приближается ночь. Завтра утром мы двинемся в путь. Когда ни одна из нас не получит стрелу разбойника в качестве украшения.

За ее спиной мужчина добавил:

– Остерегайтесь яда. В этих краях никогда не знаешь, каким ядом бандит смазал свое оружие.

Мада выдержала взгляд Кхары, затем сказала:

– Значит, завтра.

– Пусть теперь вылечат королеву. А я пойду с нашим хозяином за обещанным вином, – проговорила Гретти, голос которой звучал довольно бодро.

Все кивнули, а потом втроем пошли в сгущающихся сумерках к низкому, приземистому дому, над единственной дверью которого висел зажженный фонарь.

Внутри хижины было чисто, без излишеств. Один высокий стол и один низкий, два стула, две табуретки и несколько полок. Все из разнородного дерева. Две койки с тонкими матрасами и легкими летними одеялами. Несколько потертых нестираных ковров. «Жизнь без роскоши», – размышляла Кхара. Впрочем, то же самое можно сказать и о жизни, которую вели она и ее сестры-воительницы, живя в палатках и передвигая свой лагерь в зависимости от времени года.

Пока хозяин доставал несколько кувшинов вина и закупоренный бурдюк, Гретти взяла Кхару за руку, оставив в ее ладони небольшой предмет. Посмотрев вниз, Кхара улыбнулась и заметила, что девочка передала ей свой запас ивовой коры. Затем Гретти с благодарным кивком взяла у хозяина кувшин с вином и удалилась.

Они остались втроем: Кхара, мужчина и стрела.

Женщина спросила:

– На кровать?

Хозяин сказал, отведя взгляд:

– Думаю, на стол.

– Как пожелаешь. – Кхара села на стол, подавшись назад и приняв удобное сидячее положение, не опуская левую руку, боясь надавить на рану. Под ее бедрами оказалась гладкая древесина. Она ощущала ее там, где задралась юбка, чуть выше задней части коленей. Огонь в плече усиливался, но Кхара продолжала сжимать кору в руке. Чем дольше она не жевала, тем больше будет пользы, когда кора окажется во рту.

– Кажется, вам совсем не больно, – удивился мужчина.

– Так и должно казаться, – ответила королева. – Нас учат терпеть. А правда, что местные разбойники смазывают свое оружие ядом?

– Возможно, – произнес мужчина. – Я осторожно подбирал слова, чтобы не нагнетать обстановку. Сердитесь?

– Нет. – Кхара хотела улыбнуться, чтобы успокоить его, но напряжение вызывало интерес, полный возможностей. Она позволила молчанию затянуться.

– Я рад. Итак. Пожелаете, чтобы крепкое вино было на вашем теле или внутри?

– Пожалуй, оба варианта.

Он кивнул и переставил бурдюк на стол в пределах досягаемости. Кхара наблюдала за его приготовлениями, следя за четкими уверенными движениями в таком маленьком пространстве. Полоски ткани были аккуратно сложены на краю стола, рядом расставлены маленькие горшочки и склянки. Когда все было готово, он поднес режущий инструмент к тому месту, где древко стрелы торчало из ее плеча.

– Нет, – сказала Кхара, пальцами удерживая его руку.

– Нет?

– То есть не так. Со спины.

Кхара не была уверена, что он понял причину ее поступка, но это и не важно, лишь бы повиновался.

– Как пожелаете, – повторил он слова, сказанные ею ранее.

Королева опустила руку. Когда он приблизился, то поднесла последний кусочек ивовой коры к зубам и начала жевать, поблагодарив Гретти.

Каким бы осторожным ни был мужчина, когда ввел режущий инструмент в ее плоть, она почувствовала лезвие. Несмотря на всю свою выдержку, Кхара не смогла унять дрожь в теле. Даже скорпиканка не могла контролировать некоторые действия. Кора приглушала боль, но ничто, кроме арканской магии, не могло устранить ее полностью.

Когда мужчина одним быстрым движением перерезал древко, Кхара почувствовала, как все внутри нее задрожало. Она услышала щелчок, резкий звук в маленьком тесном пространстве, и почувствовала, как мужчина поймал отрезанную часть стрелы, когда та начала падать. Когда он наклонился, чтобы рассмотреть проделанную работу поближе, прядь его темных волос почти коснулась ее плеча.

Прежде чем он успел подняться, Кхара схватила рукой оставшееся древко и сжала его так сильно, что ногти впились в ладонь. Она быстро выдернула то, что осталось от стрелы, и отбросила в сторону. Скорпиканка больше доверяла себе, чем незнакомцу, каким бы милым он ни был.

Она опустила взгляд на рану, чтобы проверить ее. Да, кровь вытекала свободно из узкого отверстия на расстоянии ладони над ее грудью. Она предположила, что так же обстоят дела и со спиной. Всю стрелу удалили, оставив отверстие не больше толщины тростинки. Раны были чистыми. Возможно, со временем все заживет.

Стиснув зубы, королева сказала:

– А теперь – вино.

Мужчина открыл бурдюк и вложил его ей в руку. Она поднесла его к губам и долго пила. Кхара сглотнула и поморщилась, почувствовав, как ее рот обжег не такой сладкий, как она ожидала, а дикий, резкий вкус.

– Вино паршивое, – вздохнула она.

– А я и не говорил, что оно вкусное, – ответил мужчина, крепко прижимая ткань к ее плечу. – Я сказал лишь, что оно крепкое.

Она сделала еще один долгий глоток и рассмеялась, а затем протянула емкость ему.

Пока он пил, она правой рукой развязала и сняла мягкий кожаный жилет, который был надет поверх грудных креплений, оставив обнаженными плечи и шею. Мужчина не сводил с нее глаз.

Вдвоем они очистили рану вином и водой, затем наложили повязку из мягкой шерсти, а поверх нее прикрепили более длинную полоску чистой хлопчатобумажной ткани. Последний кусок он обернул вокруг ее плеча и заправил свободный конец, проведя пальцем по кромке.

– Ночью будет кровоточить, – сказал он. – Думаю, пару часов, не больше. Завтра сменим повязку.

Его тело находилось в непосредственной близости от нее, когда мужчина обрабатывал рану. Теперь такой необходимости больше не было. Но он по-прежнему находился рядом, и она была рада этому.

Мужчина спросил:

– Вернетесь в дом на рассвете?

Пьянящее облегчение разлилось по ней, и она была готова озвучить свои мысли. Пришло время, когда оба должны были сделать выбор.

Кхара тихо ответила ему:

– Если я не уйду, то и не нужно будет возвращаться.

Мужчина сжал челюсти. Кхара видела, как он думает, что ответить.

– Учитывая вашу рану, на земле будет трудно спать, – продолжил он. – Желательно найти более мягкое место для отдыха.

– Мягкое место, – повторила королева.

Кхара с удовлетворением отметила, что его взгляд переместился на койку, лишь на мгновение, прежде чем снова встретиться с ее глазами.

Она не отвела взгляд.

Целитель сказал еще мягче:

– Но вы – королева.

Не сводя с него глаз, Кхара ответила:

– Но еще я женщина.

Затем он положил руку ей на колено, как раз там, где заканчивался разрез юбки. Прикосновение его пальцев к ее обнаженной коже оказалось довольно мягким и теплым.

Мужчина спросил:

– Вы останетесь?

Кхара положила свою руку на его запястье. Бросив короткий взгляд на дверь, она прошептала:

– А твой брат?

– Он не вернется сегодня. А ваши воительницы?

– Они останутся снаружи.

Целитель наклонился вперед и нежно, очень нежно, провел губами по обнаженному плечу, прямо над повязкой, рядом с ключицей. И сказал:

– Не хочу причинять вам боль.

Кхара улыбнулась.

– Нас учат терпеть, – напомнила она ему и, приподняв его подбородок пальцем, притянула к своим губам.

3

Путь

Следующей весной, 502 год Всея Матери

В Скорпике

Кхара

Ребенок был макилу – неправильно лежащий. Будет больно.

Роды, разумеется, всегда проходили тяжело. Даже у Бесплодной Королевы, хотя в предыдущих родах ей было легче, чем большинству женщин. Ее схватки проходили быстро и сильно, лишая дыхания и мыслей, но они не длились долго. Каждый из ее младенцев выходил из чрева так же естественно, как происходит линька у скорпиона, оставлял ее тело, словно сброшенную кожу, и появлялся на свет обновленным, мягким и готовым принять мир.

С этим ребенком будет не так просто. Кхара знала, что говорили и о чем умалчивали повитухи. На скольких родах она была, скольких новорожденных воительниц благословила? Скольким женщинам закрывала глаза, когда роды превращались в смерть, скольким шептала слова, направляющие их дух к великому полю битвы? Она знала лица скорпиканских повитух. Если бы Кхара была обычной воительницей, они бы бормотали, толкая ее раздувшийся живот, хмурились и качали головами. Макилу, макилу. Осторожно. Но для Кхары они нацепили храбрые, фальшивые улыбки, прижимая и поглаживая напряженную плоть – очертания узкого затылка, головки, плеча. Ребенок еще может повернуться. Она позволила им думать, что верит.

Вопль вырвался из ее горла. Путь не был открыт.

Кхара чувствовала разницу между родами, хотя прошло уже столько времени. Макилу.

Она протянула руку Вишале.

– Виш?

– Моя королева.

– О, только не сейчас, – сказала Кхара, с трудом выговаривая слова. – Я не королева, когда рожаю.

Тихий голос ее подруги, сладкий, как сливки, успокаивал Кхару, как и сильные пальцы.

– Мы никому не скажем.

Большинство скорпиканок рожали в присутствии толпы воительниц, черпая в них ободрения, поддержку, энергию. Когда Кхара была молода, она рожала в такой обстановке. Теперь казалось, что это было так давно. После девятых родов она не отказалась от удовольствий, но стала избирательна в выборе мужчин и фазы луны. Обряды – самый легкий, но далеко не единственный вариант. Когда кому-то нравилось получать мужское внимание и искать его, что и делала Кхара, то мужчину несложно было найти.

Но после тех девяти родов, после того как ее мать, Эллими, назвала ее наследницей королевы, она редко искала удовольствие. У правительницы все равно было мало времени для развлечений. Ей нужно было собирать войска и генералов, обучать воительниц, принимать решения и служить гордому народу. Следующие десять лет Кхара так и оставалась остриженной, бесплодной, отрешенной.

На этот раз в затемненном шатре рядом с ней сидели только две женщины, которых она сама выбрала: Вишала, советница, которая была ей дороже всех сестер, и Бегхала, самая опытная повитуха во всей Скорпике. Бегхала ей не нравилась, но это было не важно. Одна надежда – что и она, и ребенок выживут. Если ребенок так и останется макилу, Бегхала единственная сможет указать ему путь.

И если только одному из них суждено было выжить, Бегхала знала, как и когда сделать выбор. Повитуха прошла обучение в Бастионе и служила на протяжении десятилетий; она уже много чего повидала в сфере акушерства. Когда роды подошли к критическому моменту, Кхара доверилась ей и не стала медлить.

Внутри зародилась очередная вспышка боли, поднимаясь темной волной, и Кхара заговорила, чтобы отвлечься.

– Кто стоит снаружи?

– Все, – просто ответила Вишала.

Кхара начала предаваться фантазиям. Это облегчало боль, пока она рожала, позволяя разуму свободно путешествовать, пока бренное тело выполняло свою работу. Волна нарастала, растягивалась, вздымалась. Кхара сжала руку Вишалы выше запястья, опасаясь, что если крепче вцепится в пальцы Вишалы, то сломает их.

– Можете кричать, если хотите, – раздался голос пожилой повитухи, сидящей в тени.

– Я. Не. Хочу, – Кхара знала, что может кричать – она всегда кричала – но не сейчас. Женщина неуклюже опустилась на колени и сгорбилась, покачивая бедрами, надеясь таким образом открыть путь.

Она снова попыталась представить себе происходящее снаружи. Мада стояла бы рядом с пологом шатра, в ожидании вестей, одновременно напряженная и исполненная надежды. Если Кхара никогда не выйдет из этого шатра, Мада станет их королевой; как только они вернутся с Обряда Солнца, Кхара официально назначила ее преемницей. Впрочем, Кхара полагала, что если она никогда больше не выйдет из этого шатра, то ей будет все равно, кто будет править после нее.

Следующая волна боли нарастала, вздымалась, обрушивалась. Кхара представила себе воительниц позади Мады, за ней, на открытом пространстве. Десятки, может быть, сотни скорпиканок. Копошатся, делятся надеждами и слухами. Беспокойные. Несомненно, те, кто верил в Богиню Изобилия, соединяли руки в молитве, склонив головы и сохраняя спокойствие. Она знала, о чем они молятся – о дочери, но сама не питала никакой надежды. Многие из этих женщин уже девять раз молились за нее. Она стояла вот так же, сгорбившись и опустив голову, и эти молитвы падали, как семена на твердую почву, так и не пуская корней.

Путь не открывался.

Очередная сдавливающая, выжимающая боль навалилась на нее, и женщина попыталась понять, что она чувствует в центре схватки – орех внутри скорлупы. Была ли это твердая, плотная голова, которую ее тело сдавливало в направлении дневного света? Или конечности, сдавленные и спутанные друг с другом, которым некуда деться? Она не стала спрашивать повитуху. Если новости были плохими, то Кхара не хотела их знать. Ее мокрые от пота волосы, отросшие во время беременности, как того требовали традиции, лезли ей в глаза. Она проклинала их. На рассвете после рождения ребенка ее снова остригут. Если ребенок родится.

– Кхара, – прошептала Виш, которая редко называла ее по имени, даже несмотря на все годы дружбы между ними. – Вы здесь?

– Здесь, – пробурчала она, хотя перед глазами плыли звезды. – Я ушла в себя?

– Только на мгновение, – сказала Виш, но в ее голосе теперь звучало беспокойство.

Кхара поняла, что времени прошло больше, чем одно мгновение. Если бы она потеряла сознание, если бы она не смогла привести этого ребенка в мир, кто знал, что бы случилось? Кхара доверила своему телу родить девять мальчиков. Роды прошли без проблем. Теперь ее тело было другим, роды были другими, ребенок был макилу. Она не могла доверять своему телу. Ей нужен был рассудок.

Кхара обратилась к Више.

– Говори со мной.

– О чем?

– О чем-нибудь.

– Моя королева, я не могу, – сказала Вишала, теперь ее знакомый голос стал тверже, в нем появилась странная строгость.

– Что? – Кхара пыталась сосредоточиться. На мгновение она увидела лицо Виш: теплые карие глаза, темный ореол коротко подстриженных волос, тонкие губы, поджатые в четкую линию. – Что?

– Нет. Не я. Говорите вы.

Сейчас она находилась в состоянии покоя между схватками, в блаженном, ни на что не похожем ощущении, и громко рассмеялась. Конечно, ее подруга знала, что делать. Повитуха разбиралась в родах, но Вишала до глубины души знала Кхару.

– Плутовка!

Никакого ответа не последовало, что, очевидно, было сделано намеренно.

– Хочешь, чтобы я говорила, – сказала Кхара, стараясь, чтобы в голосе звучала дразнящая легкость. – В моем состоянии?

– Ей следует встать? – Теперь Вишала обращалась к повитухе, а не к ней, но обе слушали ответ пожилой женщины. Перерыв между болями был коротким, а вопрос – срочным. При следующей схватке она, возможно, не сможет подняться, даже если захочет.

– Пусть она выполняет волю своего тела, – раздался голос Бегхалы, который, казалось, доносился издалека.

Вишала спросила Кхару:

– Слышите?

– Мое тело ничего не знает, – прошипела Кхара, и, словно обидевшись на оскорбление, ее тело мгновенно подалось вперед, нарастающая волна боли обрушилась на нее, как вся мощь великого моря.

Затем королева почувствовала непреодолимое желание упереться руками в землю и высоко поднять бедра. Повинуясь порыву, она изогнула тело под острым углом, наклонившись вперед так сильно, как только могла с таким тяжелым грузом в животе. Ее темные волосы рассыпались по земле, кровь прилила к голове. Боль обхватила бедра, как железная цепь; ребенок извивался в колыбели мышц, стягивающих его, сопротивляясь каждому дюйму. Мир Кхары уменьшился до этих дюймов, и она молила ребенка выиграть битву, молила, чтобы его голова повернулась к свету.

Вишала прошептала на ухо:

– Что вы помните о нем?

Дерзкий вопрос, граничащий с запретом. Воительница свободно говорила о своих удовольствиях, если хотела, но выбор был за ней и только за ней. О подробностях нужно было говорить добровольно, а не по требованию. Кхара не стала бы отвечать на такой вопрос никому другому. Но ответ быстро слетел с ее губ. Она помнила каждого из них, начиная с того первого миловидного мальчика-пастуха из Сестии, совсем еще неотесанного юнца, и заканчивая мужчиной, с которым она вступила в связь после стычки с разбойниками и чье имя так и не узнала. Утром, как и обещал, он сменил повязку на ее ране и обработал успокаивающим жирным кремом, а затем Кхара и ее отряд отправились в путь.

– Все, – задыхаясь, сообщила она подруге, подумав, что ее голос звучит как-то мягко, но неуверенно.

– Расскажите мне.

– Вьющиеся волосы. По всему телу. Огонь в глазах. – Теперь ритм ее слов стал напевом, пульсом, который нужно было слушать, и она с радостью подчинилась ему, когда боль снова обрушилась на нее, заставляя снова опустить бедра. Королева выпрямилась, напрягаясь. – Соленый вкус. Сильные руки. Сильные бедра. Никакого страха. – Кхара не стала говорить, но вспомнила – с изысканной ясностью – удивительную легкость их связи. Не было ни настороженности, ни нервных моментов, ни застенчивости, свойственных молодым. Они оба были в том возрасте, когда можно держаться уверенно, и каждый из них знал, чего хочет другой. Все было понятно. Мужчина предложил себя, и королева приняла его, задав ритм, который тот быстро поддержал. Кхара не сводила с него глаз, когда он застонал. Ни один из них не отвел взгляд.

Его стон слился со стоном, вырвавшимся из нее, когда тело боролось с ней, ребенок боролся с ней. Снова поплыло сознание, и тогда она вцепилась в руки Вишалы, как будто только они удерживали ее на этом свете, а потом завыла звериным воем.

Ребенок приближался.

Где Бегхала? – хотела спросить Кхара, но слова испарились, дыхание пропало, мир исчез. Она держалась. Боль угрожала лишить ее мира, вышвырнуть через все пять ворот Подземья в черную тьму.

На ее животе лежала рука – рука ли? Была ли внутри нее рука или иная масса мышц и костей? Ребенок или повитуха? Она выплеснула свою боль в вой, и ей было приятно кричать. Больше Кхара ничего не могла делать. Момент настал.

Теперь ее тело было телом животного, и она подумала о священном скорпионе, в честь которого был назван ее народ и их герой. Об его хвосте, поднимающемся для удара. О том, как ничто не может остановить это ядовитое жало, как только оно приходит в движение, и было ощущение, что яд проникает в ее мышцы и сдавливает не только родовой портал и кости ребенка, запертого внутри, но и сердце, ее бедное сердце. А затем раздался сильный, отдающийся эхом звук, и почти в тот же момент, казалось, она услышала плач.

– Моя королева, – сказала Вишала у ее уха удивленным голосом. – Ваша дочь пришла.

* * *

Рассветный луч ласкал стены шатра, когда она услышала радостные возгласы бойцов снаружи. Родилась новая воительница, и Бесплодная Королева больше не заслуживала этого титула. Сама мысль об этом вызвала улыбку у Кхары. Напевая приятную, успокаивающую мелодию, Бегхала одним легким взмахом серебряного родильного клинка разрезала соединяющие их путы, а затем помогла Кхаре облачиться в свободную одежду из конопляной ткани, которая согревала ее, но не скрывала тело от ребенка. Теперь дитя спало на груди матери, закрыв глаза, маленькие плечи вздымались и опускались от усилий первого дыхания.

Полог шатра открыла Вишала, когда вернулась после оглашения, передвигаясь практически бесшумно. Она опустилась на колени рядом с Кхарой.

– Моя королева, время пришло.

– Полагаю, теперь я снова королева, – тихо сказала Кхара, не желая тревожить ребенка.

– Так и есть, – согласилась Виш, – и спустя много лет, когда вы устанете, рядом будет следующая королева.

– Благословляю тебя, – произнесла Кхара.

Виш пожала плечами.

– Скорпион благословляет вас. А я же просто буду рядом.

– И мы со Скорпионом благословляем тебя за это.

Виш потянулась к родовому клинку. Янтарная рукоять имитировала гребнистое тело смертоносного скорпиона, а изогнутое лезвие сверкало в предрассветном свете серебром – творение давно умершей оружейницы.

– Вы готовы?

– Готова.

Виш опустила клинок к шее Кхары, взяла в правую руку пучок волос и начала отрезать темные локоны. Восход солнца был самым благоприятным временем для обстригания воительницы, а после родов – тем более. Ребенок был в безопасности. Мать была снова готова к бою или скоро будет готова. Та нежность, которая была присуща ей, пока она носила и растила ребенка, таяла. Кхара закрыла глаза и откинулась назад, позволяя каждому локону волос упасть на землю, слыша их шепот, когда они приземлялись. Ей уже становилось легче. Королева была удивлена, насколько бодрой она себя чувствовала, даже после мучительных схваток, даже после паники и страха. Ребенок, должно быть, повернулся, по крайней мере, частично, прежде чем появиться на свет. Бегхала сказала, что Кхара даже не порвалась. Крови было много, но так было всегда. Кровь, пропитавшая землю, будь то от рождения или от битвы, питала Вечного Скорпиона, их полубессмертного героя. У Богини Изобилия были свои дни, но годы воительниц принадлежали Скорпиону.

Закончив, Вишала положила изогнутый родовой клинок в багровый кожаный футляр, чтобы вытереть его и отточить до остроты, а затем благословить и хранить до рождения следующей скорпиканской воительницы.

– Все хорошо, моя королева?

Кхара поворачивала голову в разные стороны, наслаждаясь ощущением прохладного воздуха на ушах и шее, чувством свободы.

– Да.

Полог шатра отодвинули, и вошла знакомая фигура. Мада оделась в обмундирование воительницы – распашную юбку и жилет из мягкой кожи, который не стеснял движений на охоте. Не поднимая глаз, Кхара поняла, что это она, и рассеянно улыбнулась, переключив свое внимание на дочь. Ребенок вздохнул во сне и прижался круглой, мягкой щекой к груди матери.

– Королева, – сказала Мада. Одно слово, тысячу раз она говорила его Кхаре, но так – никогда. Никогда без предшествующего слова моя, обозначающего ее верность, ее преданность. И Кхара все поняла по голосу. Это не был ее привычный голос. Не теплый, уважительный тон протеже, а что-то совсем другое.

Что-то было не так…

Тело Кхары, такое расслабленное всего мгновение назад, начало гудеть от напряжения. Внутри у нее заныло от ужаса, и она подняла голову. Настоящая воительница способна прочесть намерения врага в одно мгновение, и хотя Кхара никогда раньше не считала Маду врагом, посыл тела молодой женщины был безошибочен. Сжатые челюсти, стиснутые кулаки, опора на ступни. У королевы мелькнула мысль о том, что Мада что-то задумала, чтобы хоть как-то объяснить ее гнев. Кхара отчаянно надеялась, что ошибается.

Мада сразу, без предисловий, заговорила:

– Я произношу Слова…

– Нет! – Кхара еще никогда так не сожалела, что оказалась права. Мада злилась, а злость превращает воительниц в глупцов. Какая утрата – но, возможно, еще не слишком поздно.

Королева с трудом поднялась на колени, затем на ноги, вытянув ладонь, которой не придерживала ребенка, по направлению к молодой женщине. Она боролась с приливом головокружения, которое грозило повалить ее обратно на землю. Момент был решающим. Кхара не могла проявить слабость, не сейчас.

Вишала шагнула вперед в маленькое пространство между ними.

– Мада, нет.

– Я разговариваю не с тобой, советница, – сказала молодая женщина, и в ее глазах вспыхнул огонь. Правая рука опустилась на рукоять короткого меча, висевшего у нее на поясе. Кожаный ремешок, который обычно закрывал ножны, болтался свободно; при желании она могла выхватить меч в мгновение ока, а Мада прекрасно владела мечом. Вишала сказала низким голосом, почти рыча:

– Ты знаешь, что я буду защищать свою королеву.

– А ты знаешь, что королева обязана по долгу чести не принимать твою защиту, – сказала Мада. – Она должна защищаться сама.

Виш взглянула на Кхару.

Кхара кивнула с уверенностью, которой не чувствовала, и обратилась к молодой воительнице:

– Прежде чем сделать это, Мада, подумай. Назад дороги нет. Подумай о своей дочери. – Тамуре было уже одиннадцать лет, и с каждым днем она набиралась мастерства и силы, явно превращаясь в настоящую воительницу с железной волей. Какое бы оружие ни давали ей в руки, она осваивала его и любила. Она так похожа на свою мать.

Мада не отступала.

– Я думаю о своей дочери.

– Ты оставишь ее сиротой.

– Я сделаю ее королевой.

Вишала снова вмешалась:

– Кто-то другой должен быть вашим секундантом. Кто заступится за вас? Кто докажет, что вы способны править?

Кхара знала, что Виш права – церемония Вызова требовала подобного шага, но в то же время, если настаивать на соблюдении протокола, то ничего не изменится.

– Я не буду просить, – устало сказала королева. – Сама смогу доказать свое право. Когда-то я выбрала ее своей преемницей. Если я буду утверждать, что она не подходит, то выставлю себя в глупом свете.

Мада кивнула в ответ, но не в знак благодарности, а лишь в знак одобрения. Кхара видела неизбежность. Долгие годы правление Скорпикой мирно переходило от матери к дочери, но любой королеве грозил Вызов. Таков был закон страны. Нельзя было бросить Вызов королеве, пока она носила длинные волосы в честь растущей внутри нее жизни, но сейчас, в эту самую минуту, Кхара была острижена. Любой мог бросить ей Вызов. И был только один исход. Одна из них выйдет из этого шатра королевой Скорпики, а другая будет предана земле.

Когда она объявила Маду своей преемницей, то использовала официальные слова, передаваемые из поколения в поколение. Поскольку у меня нет кровной наследницы, я выбираю себе преемницу по имени. Она будет командовать, когда оставлю этот мир и уйду на поле битвы. Но теперь кровная наследница была, и указ мгновенно утратил силу. Новорожденная дочь – настолько новорожденная, что ей еще не дали имени, – все изменила.

Мада произнесла:

– Тебе, Кхара дха Эллими, обращаю Слова Вызова.

– Мада дха Шодрея, я не желаю их принимать.

– Не желаешь? Какое мне дело до твоих желаний?

– Пожалуйста, – умоляла Кхара более спокойно, – пожалуйста. – Ребенок снова зашевелился в ее руках, ища тепла, ища ее сердце.

– Вызов брошен, – сказала Мада, ее лицо было бесстрастным, каждое слово – как лезвие. Ее рука все еще лежала на рукояти меча. – Сражение или отказ.

– Я не уступлю.

Вишала вмешалась:

– Мада! Она только что родила! Где же твое милосердие?

– Она острижена, верно? – Мада указала на упавшие на землю локоны. – Ты обещала мне королевство. Я готова возглавить его. И не позволю нарушить данное слово. Королева, получившая Вызов, выбирай время.

В душе Кхары зародился ужас. По закону Вызова она имела право выбрать любой день или время до трех восходов солнца. Выбор оружия также принадлежал ей. Королевы, которым бросали Вызов, чаще всего побеждали, по крайней мере, так гласили истории; но о королевах, которым бросали вызов на рассвете после родов, Кхара не могла вспомнить ни одной легенды. Мада решила произнести слова, которые невозможно оставить незамеченными.

Теперь выбирать настала очередь Кхары – из всех возможных вариантов. Поэтому она сделала единственный выбор, который только можно было сделать. Единственный путь вперед. Любой другой вариант означал верную смерть; только этот выбор означал смерть чуть менее верную. Скорее всего, она все равно умрет, но умрет, сражаясь, как подобает воительнице.

Так что Кхара поднялась сквозь цепкую пелену боли, ее первый шаг был неуверенным, и передала Вишале новорожденную малышку с пушистой головкой. Ребенок слабо плакал во сне, блеял, как козленок, а потом прижался к плечу другой женщины. Кхара не могла смотреть Вишале в лицо. Но Мада была слишком хороша в стратегии, слишком хорошо владела большим количеством оружия; если она даст молодой женщине шанс спланировать их битву, то наверняка проиграет. И поэтому…

– Я выбираю сейчас, – прошипела Кхара и одной рукой выдернула родовой клинок из-под ткани, а другой нанесла удар в живот Мады, сбив молодую женщину с ног и повалив ее на землю.

Вишала вскрикнула и отпрыгнула от сражающейся пары, обеими руками обхватив и укрыв безымянного новорожденного ребенка. Бегхала покинула шатер. Кхара смутно различала их движение, но, убедившись, что они вне досягаемости, сосредоточила всю свою энергию и внимание на поединке. Она представила, как разрывает пелену боли, окутывающую ее, распахивает ее, как полог шатра, и шагнула сквозь щель на свет, чтобы увидеть свой путь. Ее противник не тратил дыхание на возражения или шок, а просто реагировал, дрался, готовясь довести их бой до быстрого, смертельного конца.

Мада, конечно, поступила умно: вместо того, чтобы преодолевать натиск Кхары, воспользовалась инерцией, уже собираясь вынуть свой короткий меч, делая перекат к дальней стороне шатра.

Кхара бросилась на Маду, прежде чем та успела встать, и изо всех сил ударила молодую воительницу по правому запястью, не давая ей возможности вытащить меч в решающий момент. Она знала, что в таком тесном помещении не сможет выставить свой клинок для удара, но все равно выставила его. Как она и надеялась, Мада сделала движение, чтобы блокировать удар, и Кхара резко нанесла удар локтем в мягкую впадину горла Мады, заставив ее задыхаться. Кхара тоже тяжело дышала, боль в ее душе распространялась наружу, как жар от костра, но она собрала все оставшиеся силы, понимая, что даже этого может быть недостаточно.

Теперь элемент неожиданности исчез. Силы были равны.

Мада отпихнула Кхару и перекатилась на ноги, упираясь в стену шатра, но все-таки ей хватило места для маневра. Меч оставался в руке. Женщины были в полной боевой готовности. Воительница против воительницы.

Они обменивались ударами и парировали, без единого звука. Слышно лишь дыхание. Удар справа, удар слева, подсечка в живот, прыжок, жесткое движение, быстрое вращение. На каждую атаку был ответ, на каждую стойку – уклонение. Выбор Кхары в пользу мгновенного боя лишил Маду возможности облачиться в доспехи, и хотя ее собственная накидка не обеспечивала реальной защиты, она, по крайней мере, скрывала ее фигуру. Поэтому следующие удары Мады бессильно пробивали ткань вместо того, чтобы встретиться с плотью. Но родовой клинок был не длиннее ладони; он был смертельно острым, но маленьким. Кхаре пришлось бы подойти ближе, гораздо ближе, чтобы нанести хоть какой-то удар. До сих пор Мада держала ее на расстоянии. Подходить вплотную было бы рискованно, тем более что движения ее неизбежно замедлялись.

Она чувствовала, как кровь, которую нельзя было терять, струйками стекает по внутренней стороне бедра, колена, лодыжки. По крайней мере, она будет скользкой из-за крови, если Мада попытается схватить ее и удержать на месте. Может, стоит напасть?

Короткий меч пролетел по воздуху так близко к ее уху, что Кхара услышала свист.

У Мады был дар стратегии, но Кхара знала, что здесь не нужна никакая стратегия: просто измотать истекающую кровью, ослабленную королеву до полного бессилия. Вот и все. Силы Кхары быстро иссякнут, она и так была на последнем издыхании, и одной ошибки будет достаточно, чтобы покончить с ней. Даже то, что ей удалось прорваться так далеко, было маленьким чудом. В Скорпике чудес не бывает.

Пока что обе стояли на ногах. Мада заставила ее отступить назад, размахивая мечом, от которого Кхара вынуждена была уклоняться, по дуге, и направляя ее к центральному шесту шатра. Она уклонилась влево, чтобы избежать столкновения. Затем молодая женщина принялась наступать все быстрее, быстрее, ее клинок вращался слишком быстро.

Возле входа в шатер раздался резкий крик ребенка, расколовший воздух.

Лишь мгновение, но Кхаре было достаточно и этого. Мада слегка повернулась в сторону звука. Вес ее левой ноги сместился в сторону. Локоть правой руки слегка приподнялся.

Сейчас.

Кхара резко подалась вперед, зарычала, нырнув, взмахнула рукой с ножом, вкладывая всю оставшуюся в теле силу в удар короткого изогнутого лезвия родильного клинка, всаживая его под нижнее ребро молодой воительницы.

При первом ударе мягкая плоть не оказала сопротивления, и лезвие погрузилось до конца. Когда тело Мады навалилось на лезвие, Кхара продолжала тянуть его вверх, желая, чтобы в последние мгновения рука сохранила силы для смертельной схватки. Острый изгиб родильного лезвия вскрыл живот Мады на длину большого пальца, потом двух, потом трех, под кожей обнажились красные и блестящие внутренности.

Кхара падала, Мада падала. Мада кричала от боли, размахивала коротким мечом, даже когда умирала. Клинок плашмя ударился о висок Кхары и отскочил, его удар резонировал в ее черепе, и она дико взмахнула свободной рукой, руководствуясь инстинктом. Меч выпал из руки Мады, проскользил по земле и остановился у шеста шатра, подняв слабую пыль. Обе женщины упали на землю, но не рядом.

Мир Кхары взорвался мерцающей тьмой.

На мгновение ей показалось, что она умерла. Ни звука, ни света, ни дыхания. Возможно, сейчас она была на пути к полю битвы, где предки встретят ее угощением из мяса оленя и кабана и вином из лилий. Она хорошо сражалась. По крайней мере, это действительно было правдой.

Но потом снова раздался шум. Детский плач.

И она могла видеть. Неподвижное тело Мады лежало в нескольких футах от нее, а лицо было милосердно скрыто от глаз. В шатре уже стоял запах крови, но эта новая кровь, более свежая, похожая на металл, была ошеломляющей. Скорпион полакомится и этой кровью, так много ее впиталось в землю, так много жизни, которая могла бы существовать, но теперь оборвалась. Битва была окончена.

Опустившись на землю, Кхара смотрела на крышу шатра, слыша плач ребенка и собственное неровное дыхание. Все тело болело – и сердце, и голова, и рука, которую она рассекла, когда, как глупая, отбила падающий меч. Но она была жива. И будет оплакивать смерть Мады – весь этот утерянный потенциал, воительницу, которая могла бы так верно служить своему народу, – но уже не сегодня.

Ребенку необходимо дать имя. Когда Кхара лежала на спине в кровавой грязи, имя само пришло к ней. На древнем языке, в заклинаниях, которые воительницы шептали до и после битвы, чтобы призвать силу Скорпиона, было слово для обозначения любимого клинка: аманкха. Это не имя, но могло им стать. Да. Подойдет.

Аманкха дха Кхара, дочь Кхары. Ее дочь. Ее собственная дочь.

Дочь, чей крик услышала уже не бесплодная королева. Голодная.

Теперь появилась Виш, опустившись на колени рядом с ней, ее голос был наполнен облегчением.

– Вы нужны вашей дочери, – сказала она и положила ребенка на грудь Кхары.

Словно в подтверждение ее слов, рот ребенка нащупал сосок. Кхара не думала, что у нее хватит сил сдвинуться с места, но все-таки подняла руку. Ладонь обхватила затылок ребенка, направляя его. Пока малышка кормилась, Кхара держалась. Крошечный череп в ее руке был обвинением, обещанием, головокружительной возможностью. Это хрупкое, голодное создание было будущей королевой Скорпики – если Кхара сможет продержаться достаточно долго, чтобы сохранить для нее королевство, пока девочка не достигнет совершеннолетия.

– Я сообщу воительницам об исходе, – сказала Вишала и, широко распахнув створки шатра, вышла в утро. Теплый ветерок всколыхнул затхлый, кровавый воздух, обещая что-то новое. Кхара повернула голову, чтобы посмотреть, как уходит ее подруга. Веки отяжелели, сердце сжалось.

Наряду с кусочком голубого неба, через открытый полог она увидела толпу, которая еще час назад ликовала по поводу рождения единственной дочери их королевы, непредвиденного благословения. Теперь они стояли в ожидании, мрачные, с каменными лицами. Все они носили оружие, в чем не было ничего необычного, как и большинство воительниц, – оружие для охоты, для тренировок, для бахвальства. Но оружие можно было использовать в любых целях, и сейчас оно выглядело как угроза.

Ближе всего к шатру стояла группа молодых воительниц, тренировавшихся с Мадой, которые по мере своего взросления больше склонялись к Кхаре. Когда Вишала скажет им, что Мада умерла, а Кхара жива, будут ли они шипеть от разочарования или кричать от радости? Сейчас была последняя минута перед тем, как они узнают. Одна потирала лицо ладонью, другая скрестила руки, расставив ноги и озираясь. Сколько из этих женщин были преданы Маде, а не ей? Сколько из них, теперь, когда королева получила Вызов, будут следующими в очереди, чтобы самим произнести Слова Вызова?

Кхара думала, что после рождения ребенка макилу, что бы ни случилось, она сможет отдохнуть.

Теперь она поняла, что больше ей не будет покоя.

4

Целительница

В деревне Адаж, Арка

Джехенит

Пустынное небо Арки было усеяно звездами. Джехенит, благодарная им за яркий свет, целенаправленно передвигалась с крыши на крышу по закопченным домам своей деревни, подсчитывая крыши, чтобы знать, куда идти. Она была благодарна и за вечерний ветерок, и за то, что он привел ее от собственного дома к дому незнакомки. Но ей мешало непослушное тело. Ее распухшие ноги волочились, как кирпичи, каждый шаг давался с трудом, тяжесть огромного живота наклоняла ее вперед и заставляла поджимать колени. Еще год назад, будучи взрослой и замужней женщиной, прожившей на земле более двух десятков лет, она могла легко скакать по этим крышам, как ребенок. Теперь же унижение, вызванное тяжестью движений, раздражало ее до крайности, а ведь когда-то она была очень терпеливой.

При достаточном количестве песка и жизненной силы, объединив свои таланты и умения, маги Арки могли сделать почти все. Сама Джехенит уже залечила бесчисленные раны, приделала полдюжины пальцев, вернула здоровье не одному ребенку, находившемуся на грани смерти, так же легко, как делала вдох. Не каждая женщина в Арке могла щелчком пальцев вызвать свет десяти тысяч ламп, как это делала самая талантливая чародейка деревни, но почти все были рождены для какой-то магии. Огонь, земля, воздух, вода, тело или разум. Каждая арканка для достижения какой-то цели определенным образом могла использовать одни из этих чар, в соответствии со своим талантом. Могла быстро высушить мокрую одежду, усмирить резкий ветер, успокоить капризного ребенка, а также охладить воду или согреть ее, без огня разжечь очаг.

И все же ни одна из них не могла заставить ребенка родиться, когда он не хотел этого.

Когда Джехенит достигла пятой крыши от конца рыночной дороги, то остановилась и посчитала еще раз, чтобы не ошибиться. Дома здесь были маленькие и узкие – камни и черепки, определявшие их границы, находились плотно друг к другу. Создавалось впечатление, будто Велья, Богиня Хаоса, сжала три дома обычного размера между своими ладонями и превратила в один.

Сама Джехенит была небогата, но для себя и мужей она держала недалеко от центра деревни дом вдвое больше, на три уровня в глубину. Им пользовалась ее мать, главная целительница до нее, которая завещала его своей преемнице. Оставалось надеяться, что у ребенка в ее животе будет такой же дар. Джехенит ежедневно просила Велью о том, чтобы малыш согласился оставить свое удобное место и согласился выйти в мир. Словно в ответ, ребенок повернулся внутри нее – острый локоть или колено больно растянули кожу – и занял новое положение, прижавшись к тазу Джехенит.

Чтобы попросить разрешения войти, она не могла опуститься на колени и постучать в дверь, поэтому пробормотала извинения под нос и постучала ногой по деревянной поверхности.

В ожидании Джехенит размышляла о доме. По крыше можно было многое понять. Дом недавно подметали, поэтому, несмотря на его компактные размеры, он был чистым и аккуратным, за ним хорошо ухаживали. У того, кто здесь жил, не было ни денег, ни статуса; никто, у кого было и то, и другое, не стал бы жить так далеко от центра деревни. Но целители не брали денег за свой труд, поэтому не имело значения, сколько могла заплатить здешняя женщина. Кроме того, у Джехенит больше не получалось заснуть. Как бы она ни ложилась, не было такого положения, в котором ребенок не давил бы на какой-то жизненно важный орган. Если Джехенит не могла отдыхать, то могла бы работать и приносить кому-то другому покой, которого не могла обрести сама.

Деревянная дверь рядом с ее ногами наконец-то распахнулась, заскрипев петлями. Она посмотрела вниз, в квадратный, темный проем.

Два лица смотрели на нее снизу. Приблизившись, Джехенит увидела на лестнице мальчика, длинные ресницы которого трепетали на щеках. Ниже, в полутьме, она разглядела женское лицо. Их сходство подсказывало, что это сын и мать.

Джехенит все еще задыхалась от усталости, и ей потребовалось мгновение, чтобы обрести голос.

– Мне сказали, что здесь нужна целительница. Могу ли я войти?

Внутри мерцала и покачивалась лампа, и лицо женщины вырисовывалось все четче. Теперь Джехенит могла разглядеть мрачный желтый оттенок ее гладкой, без морщин, кожи. В темноте ее лицо почти светилось.

– Пожалуйста, – сказала женщина. Затем, спустя мгновение, добавила: – Извините, мне нужно прилечь.

– Конечно.

Мальчишка отошел в сторону. Джехенит подтянула свою тунику длиной до колен и завязала ее узлом на одном бедре, чтобы не занимать руки и ничто не мешало сгибать колени. Ей нужны были обе руки, чтобы ухватиться за деревянные поручни. Она начала осторожно спускаться по лестнице, ставя обе ноги на каждую перекладину, убеждаясь в устойчивости, прежде чем ступить на следующую. Джехенит знала, что лестница в каждом доме сделана таким образом, чтобы в случае необходимости выдержать вес всего дома, но все равно боялась, что лестница может не выдержать ее.

Когда она добралась до самого низа, с облегчением ощутив под сандалиями плотную землю, то осмотрела полутемную комнату. Здесь не было почти ничего, кроме низкой кушетки, выцветшего ковра, стола из песчаника и мерцающей лампы. Одна из стен была увешана канделябрами и полками, которые вмещали все необходимое для хозяйства, пару кувшинов и мисок. На самой высокой полке находилась самая обычная домашняя статуэтка Вельи, в одной руке – лед, в другой – огонь.

Женщина опустилась на кушетку и закрыла глаза, ее рука свесилась на ковер с выцветшими узорами ржаво-красного и медно-коричневого цвета.

Джехенит провела двумя пальцами по запястью женщины и нащупала пульс, не такой слабый, как она ожидала. Божьи кости, как же неудобно было сидеть на полу, колени скрипели, живот покоился на быстро устающих бедрах. Когда все закончится, чтобы подняться, ей придется просить помощи у мальчика. А потом еще и лестница. Женщина подавила негодование и заставила себя сосредоточиться.

– Сестра, какая у тебя магия? – спросила она.

– Разве это имеет значение? – Ответ был оборонительным, резким.

– Я только хотела уточнить, – пояснила Джехенит, – какие чары ты использовала в последнее время, может быть, что-то более сильное, чем обычно. Некоторые женщины истощают свою жизненную силу, сами того не желая. Такое возможно?

Женщина вздохнула и повернулась лицом к стене.

– Я всего лишь слабый маг воды, – сказала она. – Брось меня в дюны не отмеченной на карте пустыни, и я к закату заполню три колодца. Но здесь, где нет воды, я бесполезна.

– Ты не бесполезна, ма, – сказал мальчик, но его слова прозвучали так, словно он уже высказывал подобный протест – никакой уверенности в голосе.

Джехенит перенесла свой вес на колени, что хотя бы сняло напряжение в ноющих лодыжках, но вызвало новое напряжение в других местах. В животе ощущались легкие вибрации, одна боль сменяла другую по кругу ее утробы, словно там играли лисята. Она снова переместилась вбок, но облегчения не последовало. Нахмурив брови, она попыталась сосредоточиться. Окинула взглядом комнату, ища подсказки о состоянии женщины.

Что еще может вызвать такую сильную слабость? Нечто в ее еде или питье? Может быть, другой маг лишила ее жизненных сил, случайно или с умыслом? Джехенит и раньше сталкивалась с подобным. Она и сама так поступала, не имея на то намерения, в самом начале. Как и в любом другом деле, для хорошего владения магией нужна практика.

Ее взгляд остановился рядом с висящей рукой больной женщины; цвет ковра там изменился. Джехенит осторожно прикоснулась к нему кончиками пальцев. Влажно. Поднесла мокрые пальцы к носу, но не было ни запаха пота, ни запаха мочи. Странно. Может, это как-то связано с магией воды? Неужели она солгала о природе своих способностей?

– А это что? – спросила Джехенит, показывая пальцем. Ни женщина, ни мальчик не ответили.

Джехенит уточнила:

– Вот это мокрое место на ковре. Возможно, лихорадочный пот. Как давно оно появилось?

– Это не… – Мальчишка замялся, глядя из-под длинных ресниц в сторону.

Джехенит озадаченно опустила взгляд на влажный ковер. Слишком далеко от кушетки, чтобы попасть туда, если судить по обстановке. Почему же она не заметила его, когда только присела? Затем почувствовала, что нижняя часть ее туники прилипла к бедрам. Она тоже была мокрой. Все встало на свои места. Мальчик не хотел говорить ей, откуда взялась вода, потому что ее источник – она сама.

Отошли воды.

Она думала, что толчки в ее теле – это обычные боли и протесты, но, похоже, так и не поняла, чем они были на самом деле: началом конца. Наконец-то, и в самый неподходящий момент, ребенок должен появиться на свет.

Джехенит начала подниматься на ноги, пытаясь опереться своим весом о стол из песчаного кирпича, но спазм пронзил ее живот и лишил дыхания. У нее отказали руки. Она подалась вперед. Свободного места не было, и она едва не ударилась подбородком о стол.

Джехенит опустилась на пол. А потом услышала, как больная женщина задыхается.

Она почувствовала, как мокрая шерсть поцарапала ее щеку. Поджала колени, тело извивалось, даже когда боль распространялась повсюду.

– Ребенок, – простонала она.

– Тебе нужна помощь? – спросила слабая женщина, хотя не двигалась. – Может, позвать другую целительницу?

– Некого звать, – сказала Джехенит, каждое слово давалось с трудом, и ею овладела еще одна внезапная судорога. О том, чтобы встать, и речи быть не могло. Она даже не чувствовала своих ног. Нельзя тратить силы на борьбу с болью. Придется терпеть. К тому же, если забрать боль из тела, ее придется куда-то девать. Она не хотела мучить ни женщину, ни мальчика. Боль принадлежала только ей. Пальцы немощной женщины пробежали по тыльной стороне ее руки, а затем переплелись с пальцами Джехенит. У нее не было сил поддержать ее, но она дала Джехенит возможность за что-нибудь ухватиться, и этого было достаточно.

Джехенит тяжело дышала сквозь волны схваток, а женщина держала ее за руку и слабым голосом подбадривала; сколько прошло времени, она не знала. Вечность или мгновение. Пошел ли мальчик за помощью? Вернется ли он? Она не видела ничего за пределами небольшого коврика, на котором лежала. И никогда прежде не чувствовала такой боли и теперь изо всех сил старалась принять ее. Говорили, что если ее принять, если смириться с ней, то станет легче.

У нее никогда не рождались живые дети. Те, что не выжили, были маленькими, недоношенными, почти не сформированными. Их было двое, по одному от каждого мужа, и Джехенит лишь раз взглянула на них, прежде чем их маленькие тела были завернуты в ткань для погребения в очаге. Насколько она помнила – а она старалась не вспоминать, – рожать их было легче. Конечно, было больно, но другие целительницы были рядом, чтобы помочь. Всего пять лет назад их было полдюжины, владеющих целительной магией, включая обеих ее сестер, и все они были наделены ценной силой. Теперь в деревне осталась только Джехенит. Если бы этот ребенок не был девочкой, если эта девочка не станет целительницей, род Джехенит угаснет. Она боялась, что это обречет на гибель и ее деревню.

Наконец, в изнуряющей, изматывающей боли, которая могла длиться минуты, часы или дни, она почувствовала что-то похожее на толчок. Целительница поняла, что это ребенок пробивает себе дорогу в мир. Головка вышла. Затем еще боль, и еще один толчок – плечи, тело? Какое-то мгновение ничего не происходило.

В один миг комната залилась ослепительным голубым светом, искры рассыпались яростным сияющим потоком.

Джехенит сразу же закрыла глаза, но все еще могла видеть ошеломляющую, обжигающую яркую вспышку вокруг. От света не исходило тепла, только дождь голубых искр и сокрушительная сила, которая с жутким воем высасывала воздух из груди Джехенит.

Если бы ей хватило воздуха, она бы закричала.

Свет исчез так же внезапно, как и появился; не померк, а просто исчез. Осталось только слабое свечение лампы, как будто все это ей привиделось.

Тяжело дыша, Джехенит боролась за воздух. Задыхалась и больная женщина на кушетке, но обе они молчали. Теперь она услышала сердитый вопль новорожденного и потянулась к корчащемуся тельцу между ее раздвинутых бедер. Она не увидела никаких ран ни на маленьких, все еще согнутых ручках и ножках, ни на его лысой багровой головке. На коже новорожденного была только кровь матери.

Ее матери.

Девочка заплакала. Поток голубых искр не заставил ее замолчать, как это случилось с женщинами. Джехенит услышала слабый плач в стороне. Скорее всего, это был мальчишка, но она не видела его со своего места, боясь даже повернуть голову.

Прохладный ночной ветерок обдувал ее, охлаждая горячую кровь на бедрах, и она поняла, что квадратная дверь на крыше была распахнута. Или нет? С верхней ступеньки лестницы, с квадратной площадки, открытой для звездного неба, проникал ночной воздух.

Наконец больная женщина смогла найти слова:

– Что это было?

– Сухая гроза, – произнесла Джехенит, и эта ложь с удивительной быстротой сорвалась с ее губ. – Но все закончилось.

Все еще находясь в оцепенении, женщина, казалось, была удовлетворена ответом.

Тогда Джехенит впервые поклялась себе, что никто не узнает правды, и в последующие годы она будет клясться в этом снова и снова. Никто не должен знать.

Это сделала малышка.

Ее долгожданный ребенок оказался девочкой, как она и просила, но не той, которую хотела Джехенит. Более чем вероятно, что она никогда не станет целительницей. Она владела всеми видами магии.

Теперь Джехенит понимала, что ей следовало лучше молить Велью о желаемом. Велья была Богиней Хаоса, в конце концов. Она давала желаемое так, что ты больше не хотел этого.

И хотя было уже слишком поздно, Джехенит желала – с яростным огнем всех тех голубых искр, которые ее новорожденная принесла в мир, – чтобы девочка оставалась в ее теле хоть немного дольше. Чтобы прожить еще один день в мире, где все иначе. Всемогущая девочка. Гораздо хуже, чем отсутствие девочки, отсутствие ребенка.

Плач ребенка затихал, сменяясь каким-то другим звуком. Ее блуждающий взгляд оторвался от лица матери и заскользил по тусклой свободной комнате. И то, что вырвалось из ее беззубого рта, было жутко похоже на смех. Руки беспорядочно порхали, исследуя воздух.

Джехенит могла бы поклясться, что на пухлых, покрасневших кончиках пальцев девочки она увидела призрачные следы еще нескольких голубых искр, вылетевших из небытия и вернувшихся обратно.

Хвала Велье. Будь проклята Велья. Всемогущая девочка. Никто не должен узнать правду.

5

Сдерживающая магия

Пять дней спустя

Джехенит

Джехенит не переставала думать о Дворце Рассвета.

Через пять дней после того, как она родила свою всемогущую дочь, Джехенит очнулась от беспокойного сна: рука мужа обхватила ее бедро, и она не знала, кто это – Косло или Дарган. В голове царило непроглядное облако, и так было уже несколько дней. Малышка Эминель спала мало, а Джехенит – еще меньше. Она всегда была измотана, но не из-за ребенка. Вернее, не из-за криков или из-за того, что девочку нужно было кормить и укачивать, чтобы она снова заснула.

Каждый раз, когда она лежала на этой подстилке, ночью или днем, при свете или в темноте, этот образ настойчиво возникал за ее закрытыми веками. Дворец Рассвета сверкал золотом, его изгибы и колонны из песчаника были высечены прямо из гладкого горного склона, его шпили и арки вздымались ввысь. Парадные ворота вырисовывались в тени. Затем волна копошащихся существ хлынула вниз по ступеням и на песок, словно жуки, уродливые, черные и низкие. В горле застучал пульс, готовый задушить ее. Ищейки. Они придут.

Настоящие Ищейки были женщинами, а не жуками, и Джехенит никогда не видела Дворец Рассвета своими глазами, но видение не покидало ее. И его смысл невозможно было исказить. Если им повезло, то первый всплеск силы с голубыми искрами ускользнул от внимания дворца. Если нет, то Ищейки, возможно, уже на подходе.

Каждая королева Арки, начиная с самой первой, Крувесис, рождалась всемогущей. В песнях говорилось, что такие маги происходят от самой Вельи, дочери мужчины, настолько прекрасного, что даже божественная Хаос страстно захотела обвить ногами его талию. Всемогущество не передавалось только в определенных матрикланах, но появлялось неожиданно, как и подобает дару Хаоса. Независимо от того, где и у кого она родилась, каждая всемогущая девушка имела равные права на трон. Поэтому королевы Арки относились к всемогущим девочкам нового поколения отнюдь не с праздным любопытством.

Все считали, что самые одаренные Ищейки, самые быстрые и меткие, работают во дворце, чтобы отлавливать всемогущих девочек. Но даже разговор о такой сильной магии казался опасным риском здесь, в широких пустынных просторах Арки, где собственная магия и магия соседа часто создавали тонкую, хрупкую стену между жизнью и смертью.

Особенно в такой вымирающей деревне, как Адаж, лучшие времена которой остались в прошлом. Когда-то здесь жила дюжина целительниц, по словам старух способных справиться с любой бедой, вылечить любого раненого. Когда-то, по их словам, здесь жила заклинательница земли, которая вырастила яблоню прямо в центре своего дома и через крышу, и каждый день ее жизни на этом дереве распускалось, росло и созревало одно сочное яблоко в крапинку. Когда-то здесь жило целое семейство магов воды, чей дар был настолько силен, что они направили ручей в новые русла, проложив его вдоль домов Адажа, так близко, что достаточно было лишь встать на колени, чтобы напиться досыта. Род угас, а вместе с ним и ручей. Его не стало через несколько дней после того, как они похоронили последнюю из матриклана над очагом и произнесли молитву о восхождении на небеса.

Но Джехенит знала, что даже в этой крошечной, угасающей деревушке можно найти всемогущую девочку. Вот почему она не могла перестать думать о Дворце Рассвета, почему она была поглощена возможными планами по обеспечению безопасности девочки. Может ли она спрятать ее так, чтобы ее не нашли? Укрыть ее до тех пор, пока та сама не научится использовать свой опасный дар? В те долгие предрассветные часы, когда рядом с ней мирно дремал то один, то другой темноволосый муж, ее беспокойный разум снова и снова возвращался к этой проблеме. Джехенит не была уверена, что сможет это сделать. Она определенно не справится в одиночку.

Потом – озарение: а как насчет Джорджи?

Как только она подумала о соседке, Джехенит поднялась, выскользнув из-под руки дремавшего Косло – а это был именно он. Нужно сделать все правильно, – подумала она. Второго шанса у нее не будет.

Поэтому сначала она сделала подношение Велье, попросив у нее благословение и преклонив колени перед святилищем. Их домашняя статуэтка Вельи была необычной, поистине уникальной – камень, выточенный водой и временем, а не руками человека. В детстве Джехенит нашла ее, когда однажды опустила руки в прохладную воду ручья – на следующий год ручья уже не было, – чтобы поискать ракушки на галечном дне. Выражение каменного лица сильно напоминало божество, одновременно и веселое, и бдительное, неодобрительное и снисходительное, и поэтому оно занимало почетное место на алтаре.

«Почтенная и могущественная Велья, – сказала она. – Я молила Тебя об этой девочке, и Ты привела ее ко мне. Моя благодарность безгранична. Теперь я смиренно прошу еще об одном благе: не отнимай ее у меня. Не дай украсть ее Дворцу Рассвета. Позволь мне сберечь ее дар, спрятать его от посторонних глаз, пока она не станет достаточно взрослой, чтобы принять силу».

Недосыпание все еще мутило ее мысли, но сосредоточенность на задаче придавала новые силы. Затем женщина подняла спящую малышку с рук Даргана, покормила ее, не разбудив, чтобы та была довольной и сонной. Затем, прижав девочку к груди, она поднялась по лестнице и вышла на прохладный, сухой предрассветный воздух.

Несмотря на ранний час, Джорджа быстро отреагировала на стук и с улыбкой впустила ее.

– Ты родила, – с восторгом сказала она, когда Джехенит спустилась, твердо встав ногами на пол прихожей. – О-о-о, дай мне взглянуть, дай мне взглянуть.

Джехенит передала ей Эминель, наблюдая, как подруга разглядывает лицо ребенка. Сыновья Джорджи выросли и уехали много лет назад. Должно быть, женщине было одиноко. В ее доме слабо пахло оливковым маслом, солью и белым цветком, известным как клилия, но воздух всегда был немного спертым, немного затхлым. Дом был слишком велик для одинокой женщины, и если бы Адаж не угасал, на него претендовала бы большая семья. Но пока дома стояли пустыми, никто не спорил с настоятельной просьбой Джехенит оставить Джорджу, хотя, скорее всего, это было связано только с положением Джехенит. У самой Джорджи не было дара, который мог бы помочь деревне. Она могла строить только воздушные стены. Возможно, когда-то это было полезной боевой магией, но уже много лет на Адаж не нападали мародеры. Просто здесь не было ничего ценного, что можно было бы похитить.

Но то, что не имело никакого значения для Адажа, теперь играло решающую роль для Джехенит.

– Я бы не стала просить об этой услуге никого другого, – напряженно и тревожно заговорила Джехенит. – Но я не могу поделиться этим с Косло или Дарганом. А у меня не осталось здесь семьи, ни матери, ни сестер. Ты – самый близкий мне человек.

Джорджа, казалось, была тронута таким вниманием, но ее доброжелательное выражение лица сменилось тревогой. Она ободряюще положила руку на плечо Джехените.

– Все что угодно. Только попроси. Что случилось?

Взглянув на спящую дочь, Джехенит призналась во всем. О вспышке голубого света, о беспокойных ночах, о своих надеждах сплести паутину, чтобы поймать в ловушку тлеющую магию в теле Эминель. Глаза Джорджи то и дело расширялись от удивления, но она молча слушала, впитывая все сказанное.

– Ты понимаешь, – тихо проговорила Джехенит, – я не могу допустить, чтобы она отправилась во Дворец Рассвета.

– Конечно, нет, – ответила Джорджа. Она посмотрела вокруг, вверх, словно опасаясь, что даже в этом доме кто-то наблюдает, подслушивает. Она перевела взгляд на образ Вельи в святилище, где было изображено доброе лицо Хаоса, открытая улыбка и две протянутые ладони. Затем вернула дремлющего ребенка на руки матери. На мгновение Джехенит испугалась, что Джорджа не поможет, что она слишком напугана, слишком сомневается.

– Только ты можешь помочь мне защитить ее, – сказала Джехенит, пытаясь быть смелой, но тревога не отступала. – Думаю, мы справимся. Создадим над ней своего рода щит. Моя магия тела, твоя магия воздуха, переплетенные вместе, чтобы удержать магию внутри.

Джорджи выглядела задумчивой.

– Надеюсь, наших сил будет достаточно, но есть сомнения, – продолжила Джехенит. – Может быть, нам нужен третий. Кто-то, кто сделает щит прочным. Даст силу, чтобы поддерживать его, даже когда нас не будет рядом.

Выражение лица Джорджи сменилось с задумчивого на решительное. Тогда она сказала:

– У нас есть третий. Она.

В груди Джехенит расцвела надежда. Да. Она поняла, что Джорджа имела в виду: простая логика. Использовать всемогущество, чтобы сдерживать всемогущество, использовать силу девочки, чтобы поддержать заклинание, в котором будет заключена эта сила.

– Как думаешь, сработает?

– Если на то будет воля Вельи, – ответила Джорджа. Затем произнесла мягче: – Есть ли у тебя силы? Ты выглядишь такой усталой.

– Я справлюсь, – ответила Джехенит.

Джорджа произнесла:

– Чем скорее, тем лучше, – и указала жестом на открытое пространство перед очагом – под пристальным взглядом домашнего божества.

Джехенит положила завернутого и спящего ребенка на пол. Вслух, как обычно в начале колдовства, она сказала:

– Велья, будь со мной.

И тогда они начали.

Джехенит всегда работала в тишине, поэтому она на мгновение опешила, когда Джорджа начала петь. Песня была ей незнакома, слова непонятны, но ритм совпадал с движениями Джорджи. Джехенит восторженно наблюдала за пожилой женщиной. Она никогда не видела такой магии. Размашистые движения Джорджи, казалось, зачерпывали и собирали воздух вокруг них, каким-то образом формируя его в более плотный материал, который незримо парил в пределах досягаемости.

Ритм песни Джорджи сменился. Она быстро взмахнула руками так, чтобы локти были направлены в разные стороны, а пальцы – к пяткам. На лице ее появилось выражение, в котором было поровну удивления и страха. Она кивнула Джехенит.

Затем Джехенит быстро вызвала свою силу в руках – благодаря практике – и осторожно, медленно опустила обе руки, задержав их прямо над дочерью.

Ее магия сплелась с магией Джорджи, боролась, казалось, сталкивалась, и их широко раскрытые глаза встречались, когда они пытались объединить свое волшебство. Дюжину раз Джехенит была уверена, что ее заклинание вот-вот растворится в небытии; дюжину раз она вновь брала верх в тот самый момент, когда оно уже готово было ускользнуть. Она пыталась собрать необходимую ей жизненную силу, истощая себя, хотя и с трудом справлялась, используя резервы спящих поблизости мужей. И стараясь взять лишь самую малость у других женщин и мужчин в деревне. Ей никогда не требовалось столько жизненной силы, чтобы исцелить кого-то, но это было заклинание, которое она придумывала буквально на ходу, и если оно расплещется и растворится, все будет потеряно. Джехенит осознала, что понятия не имеет, сколько жизненной силы нужно Джордже для ее собственного заклинания и откуда она ее берет. Впрочем, она не спрашивала, но отогнала эту мысль. Даже если это заклинание приведет к ужасным последствиям, Джехенит выдержит. В этот момент ничто другое в мире не имело значения.

Девочка проснулась, задергалась, освобождаясь от одеяла, но Джехенит не стала ее укутывать или успокаивать. Она сосредоточилась на магии и продолжила.

Джорджа вздохнула, пальцы одной руки неконтролируемо дернулись, но с суровым выражением лица она усилием воли постаралась выпрямить их. Джехенит почувствовала, что воздух стал тяжелым, плотным.

Две магии наконец-то слились воедино, скользнув друг в друга, как сжатые в замок руки.

Джехенит почувствовала, как паутина ложится на нужное место. Джорджа, должно быть, тоже почувствовала это; она издала слабый возглас, похожий на облегчение. Но это еще не все. «Если третья магия не сработает, – подумала Джехенит, – все старания окажутся напрасными!» Она кивнула Джордже, та кивнула в ответ. Они были готовы.

Сердце колотилось, Джехенит протянула руку. Она закрыла глаза дочери. И стала ждать.

Сначала обнаженная малышка лежала неподвижно, но когда Джехенит не убрала руку, она вскоре начала извиваться. Женщина надавила сильнее. Ребенок видел только темноту. Она боролась. Она била неумелыми ладошками по руке, пыталась повернуть голову, но не могла, барахтаясь, как птица со сломанным крылом. Джехенит не думала, что сможет удерживать ее долго. Что-то нарастало в воздухе, энергия, как в небе перед грозой, была слишком сильна.

В один миг от девочки поднялось нечто голубое, слишком медленное, чтобы быть светом, слишком быстрое, чтобы быть туманом, и Джехенит приготовилась к удару. Но его не последовало. Магия устремилась в ловушку, которую они для нее устроили, кипела и бурлила, застыв прямо над малышкой.

Джехенит убрала руку и улыбнулась малютке, показывая, что все будет хорошо.

Вдохнув еще раз, ребенок успокоился. Голубое сияние вокруг нее потускнело и улеглось, хотя изредка мерцание все еще можно было заметить на ее маленьком смуглом тельце. Джехенит надеялась, что со временем оно исчезнет. Пока же главное дело было сделано.

Усталый взгляд Джорджи встретился с взглядом Джехенит.

С трудом выговаривая слова, Джехенит пробормотала:

– Спасибо.

Джорджа покачала головой, как бы говоря, что не стоит ее благодарить. Она прижала руку к ладони Джехенит.

– Семья, – сказала она.

– Семья.

Когда Джехенит стояла на крыше своего дома с дочерью на руках, голубое мерцание уже исчезло.

Когда она спустилась по лестнице, Косло протянул руки к девочке, и она с благодарностью отдала ему маленькое, приятно пахнущее тело. Если он и заметил в ребенке что-то необычное, то не сказал. Он прижал ее маленькую головку к своему плечу и ворковал, начав ходить по комнате. Когда она захныкала, он покачивал ее. Они пересекали комнату и входили в следующую.

Дарган протянул Джехенит миску с кашей и ложку, и она ела стоя, жадно запихивая в рот теплую кашу.

Из дальней комнаты она слышала голос Косло – у него был приятный голос, который рассказывал ее дочери какую-то историю. Она не могла уловить каждое слово, но, похоже, это была одна из часто рассказываемых историй о королеве Крувесис и ее сестре. О том, как две девочки, родившиеся с одинаковыми дарами, могли вырасти такими разными, как гордая женщина может поплатиться за свое высокомерие, а скромная – стать королевой.

Джехенит почувствовала, как Дарган забрал у нее из рук пустую миску – она доела пищу, не заметив, отвлекшись на рассказ и собственную усталость, – и заменил ее чашкой горячего сладкого чая. Джехенит не хотела пить, но не знала, как сказать об этом. Теперь, когда женщина поела, ее тело хотело только спать.

Муж прочел ее настроение и забрал чашку. Она почувствовала, как его губы нежно коснулись ее лба.

– Иди отдыхать, – сказал он.

Пройдя в ближайшую спальную комнату, она, не раздеваясь, легла на ложе и закрыла глаза.

Она слышала, уже тише, вдалеке, как Косло напевает знакомую мелодию. Эминель не издавала ни звука. Возможно, малышка внимательно слушала, ее глаза ярко блестели. Возможно, уже спала. Но журчащий звук был таким успокаивающим, таким милым. «Старая песня, – подумала она. – Старая верная колыбельная». Она расслабилась на первых строчках, знакомых ей, как собственная кожа, когда муж запел:

Когда арканка призывает всю свою магию,

Ответ находится на глубине тысячи лиг…

Но еще до того, как ласковый голос Косло пропел следующую строчку, Джехенит окончательно успокоилась, и наконец ее глаза не видели ничего, кроме темноты.

6

Бездевичье

Во всех Пяти Королевствах

Год спустя

Только некоторые беды приходят внезапно. Другие накатывают медленно, широкими, пышными волнами, незаметно подкрадываясь по мере распространения их яда. Проснувшись однажды на рассвете, их жертвы обнаруживают не то, что наступила катастрофа, а то, что она уже давно забралась к ним на подушки, поселилась в одежде, прижилась на коже. Она незаметно проникала в дома на протяжении дней, недель, месяцев. Люди уже дышали бедой как воздухом.

Так было и с Бездевичьем.

Вполне логично, что писари Бастиона должны были заметить это первыми. Со времен Великого Договора в их обязанности входило фиксировать каждое рождение в Пяти Королевствах. Казалось бы, бесконечные списки имен, дат и мест были записаны в их огромной библиотеке учетных книг, которые хранились вечно. Писари, выделенные для каждого государства, добросовестно выполняли эту обязанность. Однако поначалу эти списки были разрозненными, хранились в небольших журналах, засунутых в сумку, ранец, карман. Эти записи могли не попадать обратно в Бастион в течение целого года – к чему такая спешка? Ради истории? Младший писарь, которая переносила записи о рождении в главную книгу, видела закономерность, но ничего не говорила, боясь, что ошибка была в ее работе, а не в самих фактах.

Именно в Скорпике эта закономерность стала очевидной, и поначалу она выглядела как удача. Покупка или продажа новорожденных мальчиков другим народам приносила товары, деньги и пищу, а больше мальчиков – больше прибыли. Запасы вина впервые грозили переполнить кувшины; советница, отвечавшая за казну, поняла, что впервые ей понадобилась вторая воительница, чтобы поднять сундук. Вскоре всего стало больше. Кроме новорожденных, которые вырастают в воительниц, – единственного ресурса, без которого они не могли обойтись.

В Арке в каждой деревне был свой собственный совет, слишком озабоченный выживанием, чтобы обращать внимание на то, что происходит в деревнях за много миль. Они оплакивали отсутствие девочек, да, но не говорили об этом ни с кем за пределами деревни, ни на дороге, ни у реки. Королева Мирриам, конечно, могла бы догадаться об этом, если бы захотела. Она лишь заметила, что давно не слышала донесений о всемогущих девочках, но это было только к лучшему. По ее мнению, их и так было слишком много.

В Сестии у фермеров и костесжигателей всегда хватало работы. Они сплетничали, когда встречались, но случалось такое редко. А их королева-жрица, Верховная Ксара, не заботилась о детях. Жрицы Святой поклялись отказаться от удовольствий в честь безбрачной жизни, которую их Богиня вела после того, как ее супруг спустился в Подземье. Нужно было планировать и проводить обряды, поддерживать запасы нации, поддерживать божественные стандарты. Жизнь за стенами ее храма-дворца оставалась именно такой: потусторонней.

В свою очередь, Паксим был слишком большой, чтобы соединить все части целого воедино. Сенаторы были заняты тем, что всегда волновало их: законами и правилами, спорами и дебатами, борьбой за власть и положение. У их овдовевшей королевы была своя собственная всепоглощающая забота: она беспокоилась о том, как растет ее сын Паулус. Каждый день, наблюдая за тем, как он учится стоять, ходить, говорить, она не забывала о предстоящем столкновении, когда настойчиво требовала сделать его первым в истории правящим королем.

Так и случилось, что Бездевичье распространилось по Пяти Королевствам незаметно. Это не выглядело как катастрофа, пока нет. Для тех, кто просто проживал день за днем, это было просто похоже на обыденность.

Часть II

Опасность

505 год Всея Матери

Три года Бездевичья

7

Дочь

505 год Всея Матери

В Скорпике

Кхара

Копье Тамуры пронеслось по воздуху, выписывая идеальную дугу. Его острие летело к нарисованной соломенной мишени так уверенно, как будто было нанизано на нитку. Мгновение спустя тяжелая железная насадка приятно, тяжело ударила во внутренний круг. Оружие проникло глубоко и застыло, вибрируя.

Звук, несомненно, доставлял удовольствие, особенно девочке, метнувшей копье. Королева, наблюдавшая за ней, почувствовала нечто менее похожее на удовлетворение. Скорее что-то близкое к тревоге.

Кхара не знала, почему она снова и снова приходит посмотреть, как тренируется Тамура дха Мада. Каждый раз она чувствовала внутри неприятное ощущение. Но, возможно, в этом была причина. Она знала, что однажды копье из рук Тамуры полетит с такой же точностью, с такой же беспощадной меткостью, нацеленное в голову, горло или сердце Кхары. Она не должна забывать об этом.

А может, это будет и не копье. За последние три года она видела, как Тамура демонстрирует замечательное – и все еще растущее – мастерство владения кинжалом, длинным мечом, секирой, посохом. Она даже видела, как девочка потеряла оружие в поединке и повалила вооруженного противника на землю, а затем одолела его. Некоторые из молодых воительниц стали называть ее Тамурой Безоружной. И когда для Кхары настанет день выбора, думала она, то знала только одно: она не выберет секиру. Она редко видела сны, но когда видела, этот топор становился ее кошмаром.

– Меньше года, – тихо сказала она Вишале. – Вот и все, что у меня есть.

Ее старая подруга посмотрела на нее.

– Вы так уверены?

– Да, – сказала Кхара. – Как только она станет достаточно взрослой, чтобы произносить Слова Вызова…

– Ей придется найти секунданта.

– Не думаю, что с поиском возникнут проблемы. Особенно для такой талантливой девочки.

Они смотрели, как Тамура рысью приближается к цели, сверкая босыми пятками, и что-то говорит через плечо другой девочке ее возраста. Одной рукой она выдернула копье и направила его вверх, к небу. Лицо другой девочки недовольно скривилось. Тамура рассмеялась, приоткрыв рот и вытянув шею.

В этом возрасте тренировки все еще казались веселым событием, по крайней мере, для способных девочек. И, возможно, Тамуру радовала только одна мысль – о победе. «Некоторые становились воительницами вопреки необходимости применять насилие, – думала Кхара, – а некоторые – благодаря ей». Ей было интересно, какой была Тамура. Что бы девочка ни чувствовала, ее путь был ясен: Тамура пройдет ритуал этой осенью в пятнадцать лет и займет свое место в рядах сестер-воительниц.

И с такой же уверенностью она могла броситься на женщину, убившую ее мать. Без промедления. Без пощады.

Они наблюдали издалека, как Тамура трусцой вернулась на исходную линию, затем встала рядом с другой девочкой, которая держала копье такого же размера. Тамура что-то сказала, вздернув подбородок. Девочка кивнула. Тамура отошла на пять шагов, и обе снова прицелились в мишень, подняв руки и приготовившись.

– А как ты думаешь, есть ли у меня шансы на победу? – мягко спросила Кхара.

Виш внимательно наблюдала за девушками и их дружеским соревнованием.

– Вы победили Маду прямо после родов, будучи слабее и несмотря на ее силу. Все возможно.

– Но маловероятно.

Обе девушки одновременно выхватили копья, гаркнув при броске. Оба оружия устремились к своим целям. Копье одной девочки вонзилось в соломенную мишень у края за мгновение до копья Тамуры, которое снова попало в центр круга.

Вдалеке снова раздался смех Тамуры – мрачный, резкий звук.

– Да, – произнесла Виш. – Маловероятно.

– А если бы ты была на моем месте, то как бы поступила?

В глазах Виш застыла безмерная печаль, когда она сказала своей подруге:

– Но я не вы, Кхара, – и сжала ее ладонь.

* * *

Годы, прошедшие после рождения дочери, были для Кхары странными, тревожными. Она любила девочку так, что не передать словами. На свете не хватит слов. Сам ребенок не вызывал беспокойства: жизнерадостный, сильный. Но когда проходили недели, потом месяцы, потом годы без рождения еще одной воительницы, Кхара боялась, что племя может ополчиться против юной Аманкхи. Когда придет ее время править, не будут ли они слишком недоверчивы к ней? Неужели ее статус последней девочки, родившейся в Скорпике, оставит на ней метку злосчастья?

После Аманкхи воительницы рожали мальчика за мальчиком. Увеличение доходов от торговли мальчиками было первым сигналом, но последствия распространялись по бесчисленному множеству других направлений. Ропот и шепот беспокойства нарастали по мере того, как в лагерях все реже раздавался веселый лепет малышей. Козье молоко раньше предназначалось только для кормления детей, чьи мамы не могли кормить сами, но теперь козьего молока было достаточно, чтобы делать сыр на зиму. Любой желающий мог отведать его. О правде редко говорили вслух, но все о ней знали. И со временем положение усугублялось – расхождения перерастали в разногласия и, в конце концов, в катастрофу.

Масштабы надвигающейся катастрофы беспокоили Кхару. Она знала, что должна принять меры, внести изменения, подготовить свой народ к тому, что может произойти. Но ей казалось невозможным, что Бездевичье может продолжаться. Каждый раз, когда воительница рожала – хотя теперь это случалось гораздо реже, – в ее груди все еще теплилась искра надежды, что ребенок может оказаться девочкой. Но как только крик новорожденного оглашал мир, а лица повитух выдавали все, что нужно, эта нежная, уязвимая искорка надежды вновь угасала.

Когда она вернулась домой после наблюдения за девочкой, которая, как она предполагала, когда-нибудь убьет ее, ее собственная дочь мирно свернулась калачиком на раскладушке в их шатре. Темные волосы ребенка образовали густое облако вокруг ее светлой головки, скрывая спящее личико. Весна пришла рано, и они переехали из зимнего лагеря в летний за два месяца до того, как в Сестии начались ежегодные обряды – в этом году Обряды Малой Луны. Поэтому у них был свой шатер, и им не нужно было собираться в большом количестве, чтобы согреться ночью. Аманкха могла свободно бродить, пока ее мать занималась другими делами в лагере; другие матери оберегали ее от самых страшных опасностей. Теперь она лежала здесь, погруженная в крепкий сон, и Кхара чуть не упала на колени при виде ее нежной, уязвимой спины, которую королева-мать увидела, как только опустила полог, чтобы загородить солнечный свет.

Больше всего на теле дочери она любила маленькое родимое пятно в форме солнца между лопатками. Ее широкие скулы, веселые глаза, пухлые коленки и запястья – она любила все это, но именно круглая коричневая отметина размером меньше ногтя ребенка всегда вызывала нежность в сердце Кхары, готовом выскочить из груди.

Кхара поцеловала родимое пятно и легла рядом со спящей девочкой, прижавшись к ее маленькой спине своим гораздо более крупным телом. Ее сердце все еще билось, слишком громко и быстро. Она надеялась, что тёплая тяжесть детского тела и ровное дыхание прижавшейся к ней девочки помогут ей успокоиться.

У нее уже сдавали нервы. Она хотела попросить Виш об исключительной услуге – возложить на нее священный долг, но не могла подобрать слов. Она сделает это завтра. Или если не завтра, то в ближайшее время. Ведь если Тамура победит Кхару и завоюет ее королевство, Кхара точно знала, каким будет следующий шаг девушки. Сначала убить мать, а затем убить дочь. Именно на это Кхаре не хватило духу. Теперь она видела, что из этого вышло, когда дочь оказалась столь же амбициозной, как и мать. Если Тамура оставит девочку в живых, она рискует стать жертвой другой своей версии, начать цикл заново: победительница, которая живет, но живет в страхе, страшась того дня, когда дочь ее жертвы станет достаточно взрослой, чтобы превратить победительницу в свою очередь в следующую жертву.

* * *

Следующее утро Кхара провела вне лагеря, позволив дочери отвлечь ее от государственных вопросов. Но эти же вопросы отвлекли и ее. Когда она была королевой, но не матерью, она была всецело королевой. Аманкха изменила ее. Она видела королев, которые, когда правили, могли отбросить мысли о своих дочерях, любовниках, семьях. За последние несколько лет она поняла, что не принадлежит к их числу.

Она собиралась провести утро, обучая Аманкху бесшумно передвигаться по лесу, готовя ее к охоте, но ее рассеянность оказалась заразительной. Трехлетняя девочка никак не могла сосредоточиться. В итоге они продирались сквозь кустарник, затеяв новую игру. «Если я пока не могу научить свою дочь неподвижности, – решила Кхара, – то, по крайней мере, научу ее скорости». – И они играли в догонялки и преследование между деревьями.

Когда они вернулись в лагерь, солнце стояло уже высоко, пришло время заседания совета. Сегодня им предстояло обсудить проблему Бездевичья, не в первый и не в последний раз, и Кхара медленно и неохотно приближалась к месту встречи. Если это Бездевичье затянется, нарушит ли оно мир между королевствами? Самый главный вопрос, с которым каждое из них, вероятно, столкнется в своей жизни. Но ни у кого не было на него ответа.

И когда она вошла в шатер для собраний, женщины уже были здесь. Ей показалось или члены ее совета бросали друг на друга настороженные взгляды? Не просто некоторые, а все: Мирха – на Гретти, Гретти – на Виш, и так далее. Возможно, они были просто разочарованы тем, что она прибыла поздно. Возможно, их недовольство кроется глубже. Ужас закружился внутри нее, разгоняясь в крови, но она не подавала виду.

– Давайте сегодня говорить, – произнесла она традиционные слова, почти как заклинание. – Давайте говорить свободно. Давайте говорить правду. И сегодня давайте говорить о Бездевичье.

Она ждала. Здесь могла высказаться любая из них; любая могла предложить свой вариант действий, без осуждения, без злобы. В ее власти было назначить голосование, но до этого момента все их мысли и впечатления имели одинаковый вес.

– Никто не хочет насилия, но если уж оно придет, мы должны быть готовы, – размеренным и ровным тоном сказала воительница Мирха, служившая еще вместе с матерью Кхары, Эллими. Она всегда была консервативна. Кхара была потрясена тем, что она первой заговорила на столь радикальную тему. – В первую очередь мы должны рассчитывать на собственные силы.

– Что ты предлагаешь? – негромко спросила Кхара.

– Пусть другие внесут свои предложения, – сказала Мирха, отступая назад. – Мне только важно, чтобы мы укрепили Скорпику.

– Скорпика сильна, – усмехнулась Виш.

– Разве? – воскликнула Гретти. – Нас тысячи, но мы рассредоточены. Разве мы не были бы сильнее вместе?

Бывшая хранительница клинка уже выросла и стала женщиной, ее первый и единственный сын был продан вскоре после рождения Аманкхи. В восемнадцать лет она была молода для Совета, самая младшая, но она достойно себя проявила. Они с Кхарой не всегда сходились во мнениях, но никто не выражал своего несогласия так уважительно.

– Тебя услышали, Гретти. Но не могла бы ты пояснить свои мысли? – спросила Кхара, изо всех сил стараясь сохранить спокойное лицо, которое не выдавало бы эмоций.

– Я не совсем понимаю, как именно это сделать, – призналась Гретти. – Но что-то должно измениться. У нас так мало молодых воительниц, и все это знают. Разве мы не можем найти лучшее применение тем, кто у нас есть, вернув их домой?

Некоторые кивали, некоторые сокрушенно качали головами. Кхара, наблюдая, оглядела круг. Должна ли она сосчитать, кто согласен, кто не согласен? Должна ли она высказать свое мнение или подождать, выслушивая остальных?

Виш заговорила в наступившей тишине:

– По крайней мере, этот вариант должен быть рассмотрен.

– И мы рассмотрим его, – сказала Кхара. – Но ты полагаешь, что нам нужны наши сестры, чтобы защищать нас?

Гретти сдержанно кивнула.

Королева покачала головой. Пришло время выступить.

– Я не стану необдуманными действиями провоцировать войну, которую никто не планирует.

– Конечно, мы не станем отзывать королевских гвардейцев, – сказала Гретти, очевидно высказывая все мысли, которые приходили ей в голову. – Не хотелось бы подавать неверный сигнал.

– Любой вывод сил будет означать то же самое – готовьтесь к войне! – сказала Экхрин, еще одна из старших членов совета, более решительно, чем обычно. – Это неправильное намерение. Мы должны оставить наших воительниц на местах.

Послышалось бормотание, но некоторое время никто не выражал ни одобрения, ни неприятия.

Наконец, Мирха произнесла:

– Если все-таки мы будем выводить войска, что, думаю, сможем сделать осторожно и разумно, поскольку Паксим согласовывал первоначальные соглашения, нам нужно будет попросить их провести переговоры о выводе людей.

– Неужели? – спросила Кхара.

Мирха сурово на нее взглянула, пытаясь понять, что послужило причиной возражений Кхары: неуверенность или страх?

– Это самый безопасный вариант.

– Последствия будут не такими безопасными, – сказала Виш немного резко. – Если они откажутся, что тогда с нами будет? Или если они предложат нам невыгодную сделку? Решать нам, а не им.

Старшая воительница добавила:

– Лучше просить прощения, чем разрешения.

– А лучше вообще не спрашивать, – продолжила Виш, – а просто делать.

Другие заговорили, и хотя никто не кричал и не гнул свое, Кхара чувствовала, как в каждом слове нарастает напряжение. Взгляды метались по кругу, руки сжимались в кулаки, а каблуки утопали в грязи. Для женщин, которые всю свою жизнь судили только по поступкам, было трудно рассуждать словами. Совет и в хороший день проходил бурно, а нынче дни выдались не самые лучшие. Жажда заставила их задуматься о возможности важных, необратимых изменений, любое из которых могло стать серьезной ошибкой. К сожалению, они никогда не узнают, в чем заключается истинная ошибка, пока она не произойдет.

Кхара позволила своему совету высказаться, но она не собиралась принимать решение по такому важному вопросу, не получив больше времени на размышления. Она не представляла, какой бы выбор сделала, даже если бы ей дали бесконечное количество времени. Поэтому сегодня, для формальности, она произнесла заключительные слова.

– Сегодня вы рассуждали хорошо и мудро. Благодарю вас за совет. Пусть Скорпион наградит ваши умы мудростью, а ваши руки – силой. До новых встреч.

Женщины разошлись, но напряжение осталось, и Кхара ушла последней, молча идя рядом с Виш. Она подумала, что могла бы обсудить встречу с советницей, как часто делала, чтобы понять, насколько обе распознали настрой.

Когда они пересекали дорогу возле тренировочных полей, королева подняла голову и машинально осмотрела толпу. Она не увидела Тамуру. Рядом Виш долго и медленно вдохнула воздух, а затем так же медленно выдохнула. Этот звук заставил ее насторожиться, но Кхара все еще не была готова к дальнейшему.

– Я знаю, что вы ее ищете, – произнесла Виш. – Но ее тут нет.

Конечно, Виш знала. Но что она имела в виду? Подозрение Кхары начало расти.

– Где же она?

– Я хотела вам рассказать.

Словно по негласному сговору, они прижались поближе к палаткам с припасами, понизив голоса, чтобы никто не слышал, но продолжая медленно идти на виду у всех, как будто они просто болтали ни о чем.

Кхара с ужасом попросила:

– Скажи мне.

– Она получила назначение.

– Назначение? Но она еще недостаточно взрослая!

– Она выдающаяся воительница. Для нее было сделано исключение.

В голове Кхары замелькали мысли.

– Исключение? Кем именно?

– Советом. Они согласились. Мы все согласились, Кхара. – В голосе Виш прозвучала решимость. Но вины не было. Не было ни страха, ни сожаления. Очевидно, что она полностью уверена в том, что поступила правильно.

Кхара мгновенно поняла: Виш все время говорила на заседании совета об отзыве назначенных воительниц, но оказалось, что она имела в виду совсем другое. Она выступала за то, чтобы действовать, не спрашивая разрешения – потому что именно так поступала сама. Виш знала, что если бы спросила Кхару, хочет ли та отослать Тамуру, Кхара бы запретила. Тогда, всего через несколько месяцев, она просто вышла бы из своего шатра в день совершеннолетия Тамуры, готовая сражаться и умереть. Масштабы поступка Виш сильно поразили Кхару. До глубины души. Она не пыталась скрыть свой гнев, разгоревшийся с новой силой.

– Ты поступила так за моей спиной? Собрала совет, как будто у тебя есть на это право?

– Да.

– Я твоя королева. – Она никогда не говорила эти слова Виш, но сейчас просто не знала, что сказать.

Виш согласилась.

– Да.

– Я должна… Я должна… – Кхара должна наказать ее. Так она поступила бы с любой, даже с членом совета, но это была Виш. Ее самый близкий друг в мире. Жгучий гнев перешел в сильное чувство вины. – Виш. Я никогда бы не попросила об этом совет. Тебя. Она всего лишь девочка.

– Необыкновенная девочка. И ненадолго.

– Обычай есть обычай, законы есть законы. Если мы не будем их…

– Знаю.

– Ты не имела права.

– Знаю, – а в голосе все равно не слышалось ни сожаления, ни вины.

Мысли Кхары путались и спотыкались, но когда она все-таки подобрала слова, ее вопрос прозвучал резко:

– Куда ты ее отправила?

Тогда и только тогда решительное спокойствие Виш, казалось, пошатнулось. Она опустила взгляд, рассматривая пыльные сандалии.

– В Фингернейл.

– Мокх! – выдохнула Кхара с резким упреком. Фингернейл – остров-тюрьма у побережья Арки, полная закоренелых преступников. Должность стражницы – самое сложное задание, которое могла получить скорпиканская воительница. Половина женщин, получивших эту должность, стремились к ней отчаянно, но даже они возвращались, ошарашенные трудностями. Другая половина с трепетом проходила через ворота, боясь, что будет плохо, а потом содрогались от того, что все оказалось еще хуже. Фингернейл всегда оправдывал самые мрачные и темные ожидания. Виш стиснула зубы и взяла Кхару за руку.

– Знаю, вы сердитесь на меня. Надеюсь, что время поможет залечить рану. Скоро отправится охотничий отряд, на ночь остановится в нижних горах. Я присоединюсь к ним. – Виш повернулась и ушла прежде, чем Кхара успела ответить.

Опустив голову, Кхара продолжала идти, направляясь в сторону своего шатра, шаги ее был обдуманными и медленными. Она была рада, что Виш дала ей возможность подумать, но все же, сколько времени ей будет нужно, чтобы прийти к правильному выводу? Всего несколько минут.

Виш лишь отсрочила неизбежное. Тамура вернется еще злее, еще более подготовленной к бою, еще более настоящей воительницей.

И все же, подумала Кхара, ее благодарность не передать словами.

Впереди еще два драгоценных года с дочерью. И несмотря ни на что, эти годы были подарком. Она не могла сердиться на то, что будет наблюдать, как Аманкха растет и меняется с течением дней, недель, времен года. Видеть, как восторженно девочка смотрит на блеск зимнего снега и летней травы, обласканной солнцем. Видеть, как девочка добывает дичь и сама подшивает кожи, как в ней зарождается то обещание, о котором только сейчас намекали ее зоркие глаза и сильные ноги. Кхара никогда бы не отослала Тамуру вот так, сама, никогда бы не дала Виш добро.

Спасибо Скорпиону, что Виш не стала спрашивать разрешения.

Тамура придет за ней, о чем она всегда знала, с тех пор как Мада испустила последний вздох у ног Кхары. Следующий вызов произрастет из предыдущего, как ветви дерева из его корня. Прольется кровь – возможно, очень много крови. Выживет только одна из них.

«Но не сейчас, – подумала она. – Не сейчас».

8

Уроки целительства

507 год Всея Матери

В деревне Адаж, Арка

Джехенит

Джехенит жила надеждой до того дня, когда с небес упала девочка с крыльями.

Первые несколько лет жизни Эминель, пока девочка росла, Джехенит делала все возможное, чтобы научить ее целительству. Эминель была непоседливым ребенком, постоянно пробовала что-то новое, собирая по пути синяки, царапины, ссадины. Джехенит легко могла бы оставить их заживать самостоятельно. Вместо этого она, полная решимости, приседала рядом с дочерью, ее руки находились в нескольких дюймах от поцарапанной коленки или обожженных кончиков пальцев.

Завладев вниманием девочки, она терпеливо объяснила, как работает магия исцеления. Напоминала Эминель, что для создания магии необходимы и песок, и жизненная сила, что при отсутствии того и другого даже самые сильные таланты потерпят неудачу. Каждый маг должен понимать как свой потенциал, так и свои пределы. Затем она закрепляла урок на практике, бормоча заклинания и показывая движения руками, которые помогали концентрировать целительскую энергию. Она снова и снова сгибала пальцы девочки в нужные положения, повторяя слова, когда Эминель ошибалась. Она пыталась научить малышку исцелять себя.

Пыталась.

Суть всемогущества заключалась в том, что оно включало в себя все шесть видов чар – воздуха и воды, огня и земли, разума и, конечно, тела. Так что Джехенит знала, что есть все шансы, что ее дочь обладает целительной силой. Но та аккуратная и дышащая паутина, которую они с Джорджей сплели, гася поле всемогущества девочки, удерживала силу внутри. Отсюда и вытекала проблема, с которой столкнулась Джехенит, пытаясь научить девочку тому единственному аспекту магии, которым ей было необходимо владеть.

Джехенит пыталась вспомнить, как она сама научилась целительству; ей казалось, что никто никогда не пытался специально обучить ее. Мать почти все свое внимание уделяла старшей дочери, Риссель, сиявшей подобно солнцу. Потом появилась вторая дочь, Йидини, и любимый сын, Миджар. Сама Джехенит была младшей и осталась где-то на задворках. В каком-то смысле Риссель воспитывала ее в большей степени, чем мать. В основном за Джехенит присматривали мужья ее матери, и, конечно, они не учили ее исцелять, но, по крайней мере, она знала, что они ее любят. Любовь нельзя воспринимать не всерьез.

Единственное, что Джехенит помнила – это как мать прикасалась к ней, когда делала татуировку: закрученный узор из черного песка, вбитый под кожу левого запястья, который указывал на то, что она целительница, чтобы все об этом знали. Даже в процессе работы мать не успокаивала ее и не напоминала, что она может, если захочет, заглушить боль. Мама просто прижала большие пальцы к ладони Джехенит, сгибая ее назад, чтобы натянуть кожу на запястье, и беззвучно водила каждой песчинкой по коже дочери, пока рисунок в форме колеса не был завершен. Джехенит могла бы поклясться, что каждая песчинка ощущалась как тончайшее лезвие. Если бы хоть кто-нибудь спросил ее. Но никто не спрашивал.

Теперь других целительниц не было – ее бабушка и мать умерли, сестры и двоюродные братья ушли, и Джехенит оставалась в деревне одна, чтобы лечить любые раны, большие и маленькие. Если она не сможет подготовить Эминель в качестве своей замены, у Адажа не будет будущего.

Или, возможно, удастся отыскать другую целительницу. Раз в год Джехенит нанимала писца, который помогал ей писать и отправлять послания во все стороны. Ее письма отправлялись в дальневосточную деревушку Брайк, известную своим стеклянным замком – шедевром неимоверной красоты, выращенным исключительно талантливым магом земли в давние времена. Но замок так раскалялся на солнце, что был непригоден для жизни, на него можно было только смотреть, да и то издалека. Ее слова дошли до севера, до Сжинджи, почти до границы Паксима, известного как гостеприимное и прекрасное место, где всегда хватало всего благодаря сделкам, заключенным их дипломатическими соседями: магия в обмен на товары, товары в обмен на магию. Ее слова долетали до деревни на южном побережье, столь древней, что у нее не было названия, – деревни, где в давние времена, еще до Великого Договора, родились предки рода Джехенит. Она посылала свои мольбы в эти дальние уголки, зная, что в ближайших деревнях ничего не осталось, и надеялась, что найдет новую целительницу – как животное, роющееся в сухой грязи в надежде обнаружить скрытый источник.

Она ничего не рассказывала об этом Косло и Даргану, не желая волновать их и зная, что они ничем не могут помочь. Они могли только заниматься своими делами: делить домашние обязанности, присматривать за дочерью, пока она работала, доставлять ей удовольствие и давать передышку в спокойные часы ночи. Она знала, что поглощенность сохранением тайны Эминель тяготит ее, отвлекает, но если они и замечали что-то, то ничего не говорили.

Пока не появилась девочка с крыльями.

Был на редкость тихий день. Дарган отправился в свой ежегодный визит к матери и сестрам, а она вместе с Косло и Эминель устроила пикник в тени высоких пещер, возвышающихся над деревней. Как раз когда они заканчивали трапезу, по земле перед ними пронеслась необычная тень, двигавшаяся очень быстро. Косло заметил, что она слишком велика, чтобы быть ястребом, но когда Джехенит подняла голову, то в отблесках солнца различила очертания. Широкие, покрытые перьями крылья, а потом – ничего. Она бы и забыла об этом, но несколько минут спустя по тропинке промчался длинноногий мальчик. Он едва мог выговаривать слова, задыхался в исступлении.

– Моя сестра. Пять лет. Крылья. Она упала.

Джехенит мгновенно все поняла. Крылатая фигура в небе вовсе не была ястребом. Она сама никогда не видела магов тела, чей дар позволял менять свое тело, но знала, что такие существуют. Пять лет – вполне типичный возраст для девочки, когда она познает свою силу. Поэтому можно понять, как столь юная девочка могла, не задумываясь о последствиях, наделить себя крыльями и взлететь.

– Отведи Эминель домой, пожалуйста? – спросила она Косло. Полагая, что ответ очевиден, женщина поднялась, отряхнула свою тунику и краги и направилась вслед за мальчиком.

Ее удивило, когда она услышала позади себя голос мужа:

– Нет. Возьми ее с собой.

– Что?

– Она должна увидеть, как ты исцеляешь.

– Девочке только…

Косло встал.

– Эминель. Возьми ее с собой.

Мальчик с безумными глазами сказал:

– Быстрее. Пожалуйста.

Нельзя было тратить время на споры. Она схватила пятилетнюю малышку за пухлую ручку. Возможно, Косло был прав. Если Велья пожелает, девочка может когда-нибудь стать целительницей, а если так, то ей доведется увидеть гораздо худшее, чем это. Может быть, тогда она сможет понять, что происходит.

Она посадила Эминель на бедро и пошла по каменистой тропинке, следуя за проворным мальчиком, а страх, звенящий в ее крови, подгонял ее двигаться достаточно быстро, чтобы не отставать.

Когда они прибыли, в деревне уже собралась дюжина жителей, и с каждым мгновением их становилось все больше. По мере того, как годы Бездевичья все тянулись, не предвещая признаков послабления, травмы маленьких девочек приводили деревню в ужас. А у этой девчушки – маленькой для своего возраста, узкобедрой, с коротко остриженными волосами – на спине распускалась потрясающая пара крыльев: коричневатые перья, густые и тусклые, как у воробья зимой. Она лежала на спине с закрытыми глазами. Оба крыла были распростерты на песке: одно лежало широко и ровно, другое согнуто под неприглядным кривым углом.

Джехенит бросилась к ребенку и присела рядом. Девочка дышала, но слабо, и ее не удалось привести в чувство.

Над плечом Джехенит прозвучал отчаянный, безумный голос матери девочки:

– Она падала так долго… мы не знали, она никогда не показывала… мы даже не знали, она… помогите ей, пожалуйста, помогите.

Джехенит обернулась и протянула руки к матери, слегка обхватив ее за плечи, еще до того, как коснулась ребенка. Иногда не только больной нуждался в исцелении.

– Пожалуйста, – сказала она, говоря максимально спокойно. – Постарайтесь быть спокойной ради нее. Она будет искать вас, как только проснется.

Мать смогла успокоиться и опустилась на колени рядом с Джехенит, хотя ее глаза безумно метались по сторонам. По другую сторону от Джехенит присела Эминель, уже подражая своей матери, – рассудительная, маленькая и тихая.

Целительница осмотрела крылатого ребенка. Неглубокое дыхание вызывало беспокойство, но с первого взгляда невозможно было определить степень ее травм. Как долго она падала и как приземлилась? Невозможно сказать. Наверное, через несколько минут она встанет и пойдет. А может быть, она никогда больше не сможет ходить. А то не проживет и часа.

Джехенит огляделась. Конечно, песка было достаточно, как и жителей, у которых можно было позаимствовать жизненную силу, но она всегда сначала узнавала, нет ли других вариантов. В данном случае их не оказалось. Неподалеку стояло невысокое сухое дерево, на одной из его корявых ветвей сидели несколько воронов. Вряд ли их будет достаточно.

К ним подбежал мужчина, скорее всего, муж матери, и попытался поднять ребенка. Джехенит подняла руку, повысив голос.

– Нет! Не тревожьте ее! Она должна лежать.

Он все еще тянулся к распростертому телу ребенка, и Джехенит встала, чтобы загородить его собой, заставить мужчину остановиться. Заставить посмотреть на себя.

Когда она поднялась на ноги, то повернулась спиной к матери и ребенку, а также к девочке, о существовании которой она даже забыла: к своему собственному ребенку. Маленькая Эминель молча наблюдала за происходящим, как маленькая тень. Когда ее мама отвернулась, Эминель протянула руку и положила ее на грудь раненой девочки.

Джехенит не видела, что произошло дальше, но почувствовала это. Она ощутила, как паутина магии, которую она сплела для своей дочери, слегка порвалась, словно плащ, зацепившийся за колючку. Она не издала ни звука, но последовавшее дальше вызвало много шума.

Первый ворон с грохотом упал на песок. Второй и третий упали лишь мгновение спустя – еще два гулких и приглушенных удара. Затем ветка, на которой они сидели, стала такой же черной, как их перья, и с громовым треском отломилась от дерева. Эхо разнесло треск по яркому небу. В воздухе повисло зловоние горелых перьев.

Джехенит отвернулась от мужа матери, повернулась к девочкам и упала на колени. В ужасе и неуверенности она обхватила рукой крошечное запястье своей дочери. Что случится, если она отстранит руку дочери во время такого заклинания? Будет ли магия продолжать изливаться? И какая магия? Она колебалась, страшась того, что произойдет, если решится, и что произойдет, если отступит.

Взгляд Эминель скользнул с дерева на мать. В тот момент, когда их глаза встретились, Джехенит почувствовала холод. Девочка разорвала зрительный контакт, и ее взор устремился куда-то дальше.

Тогда Джехенит услышала, как мужчина вздохнул.

Она почти сразу поняла, что он вздохнул не от шока или удивления, а от бешеной, отчаянной попытки глотнуть воздуха. Долгое мгновение он хватался за горло, широко раскрыв глаза. Целительница почувствовала движение под своей рукой и повернулась, чтобы увидеть, как грудь крылатой дочери поднимается, наполняясь, пока отец боролся с дыханием. Пресвятая Велья. Каждый вздох девочки был украден. Каковы бы ни были последствия, она должна была положить этому конец. Она сильно дернула Эминель за руку, разрывая контакт с телом девочки.

– Ма-ма, – жалобно заскулил ребенок. – Позволь мне. Я хочу помочь.

– Не сейчас. Сядь вон там. Наблюдай. – И целительница сделала все, что в ее силах, хотя отнюдь не была уверена, что этого будет достаточно.

Как всегда перед началом исцеления, Джехенит тихо сказала:

– Велья, будь со мной, – а затем принялась за дело.

Какое бы исцеление ни успела совершить ее дочь за эти короткие мгновения, пока творила хаос, похоже, оно помогло: Джехенит чувствовала, как бьется сердце раненой девочки. Она дышала лучше, и продолжала дышать, даже теперь, когда муж ее матери снова мог вздохнуть самостоятельно. На щеках появился слабый румянец. Целительница черпала свою собственную жизненную силу, немного материнской и даже немного силу Эминель – возможно, она могла бы заставить ее замолчать, успокоить, – чтобы вернуть упавшую девочку с порога смерти на путь жизни.

Джехенит не смотрела на жителей деревни, но она чувствовала их энергию, их напряжение. Они видели, что произошло. Неужели они все поняли? Могли ли они сказать, что Эминель пыталась исцелить крылатую девочку? Что она потянулась к жизненной силе и зашла слишком далеко?

Затем появилось что-то еще. На груди раненой девочки, над сердцем, образовался темно-синий синяк. И Эминель, и Джехенит прикасались к ней в этом месте, но Джехенит знала, что это не ее рук дело. Затем появился еще один синяк, и еще. Синяки продолжали расцветать, синий на синем, синий на синем. Упавший ребенок тихо застонал. То ли от прежних травм, то ли от новых – определить было невозможно.

Джехенит повернулась к дочери. Непоседливый ребенок играл в игру со своими пальцами, щелкая ногтем указательного пальца по подушечке большого, издавая слабый свистящий звук. Казалось, что скучающий ребенок развлекает себя. Но это было не так. К своему ужасу, Джехенит поняла, что с каждым щелчком пальцев на коже другой девочки образуется новый синяк.

Она обхватила Эминель руками и сжала ее, надеясь, что родители раненой девочки воспримут это как всплеск эмоций, благодарность целительницы Велье за то, что ее собственная дочь в безопасности. Больше всего на свете она надеялась, что отвлечет девочку настолько, что та остановится.

– Ма-ма, – снова заговорила дочь, на этот раз тихо, ей на ухо. – Она говорит, в ней есть, что исправить. И я исправляю.

Джехенит сосредоточилась на паутине магии вокруг своей дочери и нашла крошечное отверстие, через которое вытекало всемогущество. Она не могла сама залатать дыру. Нужно срочно отвести дочку Джордже.

Кто-нибудь слышал, что сказала Эминель? Что делать, если да? Ничего.

В этот момент глаза раненой девочки открылись, и она издала крик, которому вторил крик ее родителей, радующихся тому, что ребенок ожил, и ответная волна облегчения прокатилась по толпе. Джехенит отвернулась от дочери, чтобы осмотреть маленькое тело, с особой тщательностью изучая каждый сантиметр.

– Падение было серьезным, – сказала она родителям, изо всех сил пытаясь придать голосу спокойствие. – Не могу сказать, сможет ли ваша дочь снова ходить, но, благослови Велья, я верю, что она будет жить.

Она хотела остаться, успокоить их, еще раз осмотреть малышку на предмет более глубоких повреждений. Но знала, что чем дольше они с Эминель оставались здесь, со щепоткой освободившегося всемогущества, тем больше риск попасть в беду. Слишком уставшая, чтобы нести дочь, она взяла ее за руку и повела по направлению к дому.

Джехенит сразу пошла к Джордже. Сначала она рассказала ей только минимум – нужно было заштопать дыру, попросила о помощи, – а потом, когда девочка погрузилась в послеполуденный сон, а женщины сидели рядом и пили чай, она рассказала ей все.

Джехенит заикалась:

– Она сказала, я думаю, она…

– Что? – сказал Джорджа. – Ты можешь все рассказать мне.

– Я думаю, она проникла в разум девочки, – призналась Джехенит. – Ее всемогущество. Какое же оно сильное!

Джорджа обняла Джехенит, которая положила голову на ее плечо и позволила себе расслабиться. Они просидели так очень долго, пока чай не остыл, а молчание не затянулось.

Чуть позже Джехенит в одиночестве, шаг за шагом, спустилась по лестнице в свой дом. Джорджа настояла, чтобы она оставила Эминель у нее, поскольку девочка уже спала; Джехенит с благодарностью согласилась. Она даже не успела посмотреть на Косло, как услышала его голос.

– Она умерла? – спросил Косло.

– Что? Нет, она с Джорджей.

– Я о девочке, которую ты лечила, – сказал Косло, отрывисто произнося слова, – но полагаю, ты думаешь только о собственном ребенке.

– Что? – повторила Джехенит, обессиленно пытаясь понять смысл слов мужа. Взглянув на него, она увидела, как он одет, и поняла, что происходит. На обоих плечах у него был дорожный мешок, набитый до отказа. Он собирался в путешествие. И не собирался возвращаться.

– После рождения дочери стало все намного хуже, но теперь я понимаю, что никогда не был по-настоящему счастлив, – сказал Косло. – Я любил тебя, но этого было мало.

Он смотрел на жену, ожидая ответа, которого у нее не было.

– Я возвращаюсь в семью матери, – резко сказал он.

У нее было много вопросов, но ни один не сорвался с ее губ. Джехенит ошеломленно смотрела на него сухими глазами.

Он воспринял ее молчание как призыв продолжать.

– Ты говорила, что любишь меня, но правда ли это? Но ты даже почти не замечала меня. Не пыталась, никогда не пыталась.

Наконец он, казалось, устал от пустоты ее взгляда, тяжело вздохнул и обошел ее, чтобы подойти к лестнице. Он прошел так близко, что она могла просто протянуть руку и коснуться его. Но не нашла в себе сил пошевелиться.

Потом она жалела, что не вспылила в ответ, повторяя его обвинения: «Ты должен был делать больше. Тебя всегда было мало». Все эти слова были бы ложью, но, по крайней мере, они произвели бы на него определенное впечатление.

Когда через час Джорджа привела Эминель домой, а девочка пухлыми кулачками смахивала сон с глаз, Джехенит уже перестала плакать. И когда в ту ночь она легла, прижавшись к телу девочки, в ее ушах звучали не слова Косло, а слова Эминель.

«Она говорит, в ней есть, что нужно исправить. И я исправляю».

Будут ходить слухи. Никто, кроме Джорджи, не знал, кем была Эминель, даже она сама, но людям необязательно было знать, чтобы подозревать. До сегодняшнего дня Джехенит исцелила сотни людей на виду у всех, и ни у одного из них не было таких синяков, как у крылатой девочки. Если бы кто-нибудь догадался о том, что это связано с Эминель, поползли бы слухи. Джехенит не могла смириться с тем, что кто-то решит, будто ее дочь может представлять опасность для других девочек. В эти годы лишений не было ничего хуже.

Она видела только два варианта. Они могли уйти, оставив Адаж позади, пока не случилось ничего страшного. Тогда Эминель будет в безопасности. Но долг Джехенит был настолько укоренившимся, настолько глубоко осознанным, что она не могла просто бросить деревню на произвол судьбы. Без целительницы, с небольшой группой девочек, оставшихся беззащитными, Адаж исчезнет через поколение.

Тогда оставался другой, единственно возможный вариант. Она должна работать усерднее, сделать себя незаменимой. Не иметь врагов, чтобы все в деревне были у нее в долгу. Тогда сплетни стихнут, доброжелательность победит молву, потому что жители деревни будут любить Джехенит слишком сильно, чтобы выступить против нее.

Можно спасти и деревню, и свою дочь, в этом она не сомневалась. Нужно просто постараться.

9

Жертва и охотница

Давным-давно и сейчас

На острове у побережья Скорпики

Сессадон

Сначала они пронзили стрелой горло ее подруги Алиш, чья очередь была возглавлять отряд. Искусные охотницы – их враги. Мечи и копья с беспощадной быстротой разили следующие полдюжины ее товарищей. Затем воительницы догнали двух отставших: первая умерла с диким криком, вторая упала в тишине. Казалось, что через пять ударов сердца в живых осталась только Сессадон, боровшаяся за свою жизнь.

Ее судьба висела на волоске. Истекая кровью от полудюжины ран, которые убили бы менее сильного бойца, ран, которые могли бы свалить ее через несколько минут, часов или дней, она бежала по незнакомому лесу. Она знала, что ее кровь оставила четкий след, по которому мог бы пойти любой дурак. И все же, обнаружив, что на нее охотятся, как на обычную обреченную лису, она поступила так, как поступает добыча. Побежала.

Позади они кричали друг другу, их возгласы раздавались слишком близко, всегда слишком близко, следя за ее продвижением сквозь деревья. Они гнали ее вперед, так что ей необходимо было бежать – или умереть. Когда она, спотыкаясь, выбралась из зарослей леса и оказалась высоко над бурлящей, ревущей угрозой Соленой Пасти, их крики повеселели, стали дразнящими. Они были уверены в своей победе.

Поэтому Сессадон сделала выбор, который вовсе не был выбором. И когда, усмехаясь, они прижали ее к самому краю белой скалы, она собралась с силами и прыгнула.

Ее летящее тело оставило берег позади, пролетев по воздуху, затем по воде и вниз, вниз, вниз. Она исчезла, поглощенная покрытым белой пеленой морем. Они не последовали за ней, потому что в водах Соленой Пасти ждала только смерть. Ее грохот разносился вокруг нее, когда она сомкнулась над головой Сессадон, и ее мир стал мутным, пропитанным солью.

Позже поглотившее ее море выплеснуло девушку на еще менее знакомый берег, на одинокий остров. Небо. Песок. Тишина.

Она пробудилась в своем земном облике – неким подобием тела, которое не было телом, хотя когда-то было им. Она почти канула в небытие, но здесь была магия. Что-то могущественное, что-то зачарованное поддерживало ее дух, чтобы он не ускользнул. Стоит ли ей цепляться за этот якорь? Она была так одинока. Ее друзья убиты, далекая родина превратилась в нечто неузнаваемое, все, что ей обещали, пропало, пропало, пропало. Но она слышала силу, поющую на уединенном острове, в выступах сверкающего кварца, в устье пещеры неподалеку. Темная зияющая дыра на фоне синего неба. Вдали от света, вдали от непогоды. Если она смогла забраться так далеко, сказала она себе, то сможет подождать. Либо смерть найдет ее, либо что-то другое. Медленно, очень медленно, она поползла к желанной темноте пещеры. Оказавшись внутри, девушка прижалась щекой к песчаной земле и позволила себе погрузиться в темноту.

Спустя неизвестное время – минуты? дни? годы? – Сессадон проснулась.

Ее телу не была присуща ни одна из функций, которые должны быть у тела: ни дыхания, ни пульса, ни сердцебиения. Ее кровь иссякла в иссохших, истощенных венах. И все же что-то от ее земной формы осталось. Ей нужно было вернуть и свое тело, и свою цель: одно послужит другому. Если бы только она не была одна. Если бы у нее вообще никого не было в этом мире, подумала Сессадон, вспомнив обстоятельства, которые привели ее сюда, то и жить было бы незачем.

Поэтому сначала она сосредоточилась на своей цели. Собрала воедино источник своей силы, оберегая его, как тлеющий уголек. Пробормотала слова заклинания и послала его над раскинувшейся землей, ища и надеясь. Там, далеко-далеко, так далеко, что она едва ее заметила. Капля крови, которая воспевала ее кровь, такую же свежую и новую, как и ее, высохшая и растраченная. Потомок ее рода. Тогда она ощутила его целиком. Цель. Цель. Она изменила форму заклинания, втянула каждую каплю силы, которую могла собрать. В безмолвном исступлении она начертала заклинание дальнего действия на прохладном твердом потолке пещеры, растягивая, уплотняя, прижимая его, как пресное тесто на раскаленном камне. Чтобы достичь своей цели, ей нужно было поощрять одни возможности и отсекать другие, и это заклинание должно было сформировать будущее, которого она желала.

Ее силы иссякли, она легла отдохнуть и больше не просыпалась до прихода охотницы.

* * *

Никто другой не заметил бы охотницу. Она двигалась по лесу, как водяной жук по серебристому пруду, почти незаметно. Путь ее был легок и уверен, как стрела, готовая в любой момент пуститься в полет. У ее добычи не было ни единого шанса. Скорее всего, они даже не узнают о ее присутствии.

Но девушка из пещеры знала.

Когда Сессадон проснулась, то заметила движение времени на острове вокруг себя, хотя она все еще не знала, сколько проспала, и сколько времени прошло с тех пор, как ее впервые выбросило на берег. Листва нависающих деревьев казалась длиннее и тяжелее, сам пляж стал немного шире, где море унесло больше песка. Но две вещи не изменились. Заклинание, которое она начертала на потолке пещеры, висело над ней, успокаивая, а ее ослабленная форма не стала более твердой. Ей понадобится помощь, чтобы вернуть жизнь в тело. Чтобы почувствовать, как иссохшие легкие не просто разбухают и восстанавливаются, а наполняются воздухом. Теперь, когда она вспомнила о своей цели, то жаждала вернуть чувствительность пальцам и улыбку на лицо. А теперь рядом с ней, чтобы составить ей компанию, появился кто-то молодой и сильный, полный жизненных сил. Теперь она больше не была одинока.

Осторожно, чтобы не отнять слишком много энергии у своего основного заклинания, оставаясь скрытой, она слегка потревожила своим голосом слух молодой женщины.

«Удачной охоты», – прошептала она.

Охотница застыла, не оборачиваясь в поисках источника голоса, но оставаясь неподвижной, как деревья, окружавшие ее по бокам. Хорошая охотница знала, что уши могут рассказать больше, чем глаза. Она оставалась неподвижной, и Сессадон воспользовалась моментом.

Прошла целая вечность с тех пор, как она практиковала эту магию, но ей нужно сделать это сейчас, и сделать правильно. Шанс будет только один.

Она погрузилась в разум молодой охотницы, проплывая сквозь его мутные глубины, как сквозь холодные потоки Соленой Пасти. Мысли окружали ее, и она ловила их шальные идеи и воспоминания в виде вспышек, как серебристые рыбки, проплывающие мимо, мелькающие, спешащие. Охотница знала, какой сейчас год, и Сессадон теперь тоже знала; прошло пять столетий, поняла она с потрясением, но у нее не было времени обдумать это откровение. Поэтому она погрузилась глубже, собирая разрозненные мысли женщины в предложения и слушая, как охотница без всякого умысла раскрывает правду о том, кто и что она есть.

«Я – Хана дха Родарья, – начала рассказ охотница. – Сегодня утром я убила трех горных козлов, мать и ее детей, и помню, где находится дерево, на котором я повесила их, чтобы с туш стекла кровь, и по возвращении в лагерь я смогла разделать их и упаковать мясо для путешествия. Больше всего в жизни я люблю цветение аргаута весной, свободу, от которой захватывает дух, когда скачешь на диком пони по равнинной местности, и смущенную улыбку застенчивой Марберы, когда я шепчу в ее розовое ушко милые непристойности».

Из шести талантов, которыми может обладать любой маг Арки – воздух или земля, вода или огонь, разум или тело – маги разума были самыми непостижимыми, им меньше всего доверяли. Не каждый маг разума мог управлять другими сознаниями; среди тех, кто мог, было распространено мнение, что одновременно можно управлять только одним сознанием. Но тогда чьим словам мог верить любой маг? Нельзя было доверять ненадежным людям, если они были честны в отношении своей собственной природы. Только маги разума и королевы, управлявшие ими с помощью всемогущества, наверняка знали правду. Еще в юности, до того, как ее забросили в эту забытую землю, Сессадон обнаружила, что обладает большей силой, чем могла подозревать. В первый раз это произошло случайно. Она хотела лишь исследовать разум девушки-служанки, а не вскрыть его, как зеленый миндаль, и выпить все знания, оставив девушку в беспамятстве. Она быстро научилась вести себя осторожно. Упражняясь, она сумела проникать в чужой разум, как нитка в игольное ушко. Могла даже незаметно проникать в разум своей сестры, когда натренировалась достаточно хорошо. Тогда она поняла, как сильно сестра боялась ее. Сестра никогда не могла ее ненавидеть – эти неявные мысли ясно говорили об этом, – но она также никогда не могла ей доверять.

В конце концов, разногласия развели их в разные стороны. Гордая, свирепая Сессадон была избрана главой их племени, но затем создатели Великого Договора постановили, что королевства придут на смену племенам. И они предложили более очаровательной и осторожной Крувесис стать королевой зарождающегося народа арканцев. Возвышение одной сестры стало падением другой. Трудно сказать, ушла ли Сессадон или была изгнана, но это было одно и то же. Она собрала небольшую группу озлобленных магов и отправилась на север, и всего через несколько месяцев после определения границ Арки они оказались далеко за их пределами.

Страх Крувесис был не единственным, что Сессадон выудила из глубин сознания своей сестры. Женщины, создававшие королевства, поделились с Крувесис секретом: хотя Арка была основана на юго-востоке, чтобы черпать песок, который позволял почитателям Вельи колдовать, те же минералы были сконцентрированы в кварцевых залежах на островах у северо-западного побережья недавно образованного государства Скорпика. Сессадон и ее друзья, как и Алиш, намеревались исследовать эти месторождения и, возможно, даже добыть и вывезти кварц. Если они смогут показать, что эти разделения между нациями были условными и даже малопродуктивными, то смогут ослабить новые государства, прежде чем те успеют окрепнуть. Племена, а не королевства, были естественным порядком вещей. Велья никогда не хотела, чтобы они собирались в общины размером больше нескольких матрикланов или ограничивали пределы их странствий. Кварцевые острова стали тому подтверждением. Но не успели они отплыть от материка, как охотницы-скорпиканки устроили засаду, и только Сессадон выжила и ступила на острова, до которых было так далеко добираться.

Теперь она потянулась к кварцу, задействовала его огромный потенциал и призвала магию разума. Когда она впервые жила все эти годы назад в Арке, она так и не узнала пределов своих способностей; теперь у нее был только один разум, с которым можно было поиграть, но она собиралась использовать его по максимуму.

Она начала с первой мысли: «Женщина в пещере – моя подруга».

С губ Ханы не сходила улыбка. Вот. Уже работает.

Сессадон снова мягко подтолкнула ее.

«Мне не нужно сейчас охотиться. Я проведаю свою подругу».

Хана вошла в пещеру так же бесшумно и легко, как двигалась по лесу, ее тело было напряжено, но разум открыт.

«А, вот она, – пронеслась мысль. – Моя подруга. Я плохо ее вижу, но я ее знаю».

В темноте пещеры, используя только свою магию разума, Сессадон подманила Хану ближе. Очень мягко, всего лишь намеком, шепотом.

Охотница приблизилась, пробираясь к задней части пещеры. Причину приятного чувства нельзя было определить, но она не стала сомневаться. Зачем сомневаться в столь теплом чувстве? Все было хорошо. Все было правильно. Теплая темнота обнимала ее, и новая подруга была здесь. Это было правильно – чувствовать равновесие в мире.

Простой тест, подумала Сессадон. Просто чтобы проверить. Возможно, откроет дверь к множеству интригующих возможностей.

На этот раз, не думая, а только приказывая, колдунья направила свой разум в разум охотницы и перенесла его.

Правая рука Ханы поднялась в воздух, поправила кожаный ремень, удерживающий колчан со стрелами на спине, а затем снова опустилась на бок. Молодую женщину не беспокоил тот факт, что ее тело только что сделало нечто, о чем она и не помышляла. Ее мысли были спокойны, дружелюбны, открыты. Благодаря силе манипулирования разумом охотницы, Сессадон теперь могла двигаться и использовать ее тело.

Губы колдуньи тронула улыбка.

Сама не понимая почему, охотница тоже улыбнулась.

10

Испытания

507 год Всея Матери

Во Дворце Рассвета, Арка

Мирриам

С высоты над лабиринтом слышались одобрительные возгласы Королевы Мирриам из Арки, Кладезя Всемогущества, Повелительницы Песка и Сокрушительницы.

Она не носила корону. Королевы Арки никогда не носили их. Зато на ее шее висела сверкающая змея из голубого стекла, которую носили все королевы со времен Крувесис, ее жемчужные глаза сияли тем, что в некоторые дни и при определенном освещении выглядело как проблеск разума. Ожерелье из змеи не было истинно стеклянным. Настоящее стекло не умеет ползать. Но сегодня змея просто покоилась в удобной позе, согреваемая теплом тела кричавшей королевы. Королева подбадривала пару девочек, мчавшихся по учебной полосе внизу, темные рукава ее мантии ниспадали с поднятых рук, как лепестки экзотического цветка.

Десятки изысканно одетых придворных, ревностных и взволнованных, стояли перед лабиринтом. Как и их королева, они кричали, подбадривая то одну, то другую девушку, выражая одобрение, разочарование, удивление. Их взгляды то и дело пробегали по лицу королевы, оценивая ее и наблюдая за ней, чтобы они смогли изменить свое поведение, подражая ей. Она была их образцом и музой.

И Мирриам ненавидела всех до единого – каждую женщину, каждого мужчину, независимо от их ранга, независимо от их талантов – с особой, жгучей страстью.

Единственные люди на высоких трибунах, которых она не ненавидела – ее мужья, – сидели по левую сторону от нее. Рийс сидел ближе всех как старший муж, затем Эвер как младший. Справа от нее пустовало место для ее дочери, Мирриды, которая не любила присутствовать на испытаниях, но Мирриам не отдала бы ее почетное место никому другому при дворе. Ведь тогда нарушится хрупкое равновесие. Она посадила женщин самого высокого ранга так близко, чтобы они могли слышать ее речь, но не так близко, чтобы они не могли слышать ее шепот; это была важная особенность, которую она соблюдала в течение многих лет.

Держать врагов близко к себе – мудрый план действий, и она никогда не отступала от него. Ее мать дала ей этот совет почти век назад. Но близость была как проклятием, так и добродетелью. Ее придворные соперники каждый день и каждую ночь пользовались магией, граничащей с опасностью. Такое постоянное давление изматывало женщину, особенно после стольких десятилетий. Сами придворные менялись со временем, но опасность – никогда.

Матерью Мирриам была Соладжи, Кладезь Всемогущества, Владычица Песка, Сокрушительница Врагов. Четвертым титулом Соладжи стал Сокрушительница Несправедливости. Когда Мирриам выбирала титулы, она остановилась на самом простом – Сокрушительница. В нем звучала правильная нота страха: безграничность.

Но сегодня утром перед собравшимися придворными она была сама доброта. Королева болела за обеих всемогущих девочек, соревнующихся в лабиринте, не выбирая фаворитку. Обеим было около десяти лет, в каждой заметна детская округлость, темные волосы откинуты назад с маленьких, решительных лиц. Более высокая была одета в белую тунику, доходившую ей до колен, а та, что пониже, носила такую же тунику, выкрашенную в черный цвет.

Они казались равными, обе демонстрировали свою способность видеть сквозь иллюзию, прыгать через огонь, дышать в воде, строить мост из земли. Теперь, потрепанные, уставшие и мокрые, они разошлись в поисках выхода, решения загадки лабиринта. Недостаточно просто пережить опасности лабиринта, хотя некоторые девочки терпели неудачу, если их магия была недостаточно сильна. Девочка должна участвовать в состязании, победить и найти выход. Если она не могла этого сделать, то проваливала испытание, и каждый придворный знал, какое наказание полагается за неудачу.

Высокая девочка в белом, с растрепанными волосами, прилипшими к лицу, задыхаясь, подошла к еще одной глухой стене. Ей придется снова пройти через огонь, чтобы найти дорогу к следующему повороту; Мирриам видела, как иссякает ее энергия, видела сомнения на ее лице. Сможет ли она собрать достаточно жизненной силы, достаточно мощи, чтобы наложить заклинание, которое позволит ей благополучно пройти через огонь? Перепрыгнуть или перелететь через огонь, сделать свою кожу непроницаемой и пройти сквозь него, чтобы найти какой-то другой путь?

Девочка в черном свернула с дороги и наткнулась на неудачу: стену развернуло, изменив направление, и теперь со всех сторон ее окружали глухие стены. Как мышка, она перебегала то в один угол, то в другой, ища выход, но находила только ровное пространство.

Затем шум разбивающейся волны вскружил всем головы: девочка в белом вызвала воду, огромный поток воды, и погасила огонь перед собой. Она помчалась по пеплу, его серая масса прилипала к ее босым ногам, и, повернув еще два раза направо, она вышла из лабиринта и оказалась на свободе.

Придворные во главе со своей королевой взревели.

Мирриам поднялась на ноги, аплодируя, и спустилась к выходу из лабиринта. На ее лице играла широчайшая улыбка. Когда она встретилась взглядом с победившей девочкой, то слегка кивнула головой в знак уважения к ее победе, одержанной с таким трудом. Получить одобрение от королевы – это очень важно.

– Мои поздравления, – сказала она девочке. – Хорошо отдохни. Завтра снова придется побегать.

Мирриам увидела вопрос в ее глазах: «Так скоро?», но та ничего не сказала. Хорошо. Девочка, не умеющая держать язык за зубами, никогда не сможет стать королевой.

Эта девочка все равно никогда не станет править, но ей не нужно было это знать. Испытания не связаны с девочками. Испытания проводились для двора: для управления его энергией, его переменчивыми союзами, его огромной силой.

Придворные не обладали всемогуществом, но те магические способности, которыми они владели, были самыми сильными в своем роде. Лучшая заклинательница воды при дворе могла разрушить просторы Насмешливых Вод; сильнейшая из заклинательниц земли могла вызвать землетрясение, под натиском которого дрогнуло бы и с треском раскололось любое стоящее на поверхности здание. Их мастерство было непревзойденным, их одежда – самой богатой, их украшения – самыми яркими и сверкающими, а их мужья – самыми красивыми.

А некоторые из мужей владели и другой магией, той, которой обладали только самые талантливые мужчины Арки: разновидностью магии иллюзий, которая распространялась не только на их собственную внешность, но и на внешность других. Муж Беники, Дувин, мог заставить мерцать глаза других людей, отвлекая или пугая их. Муж Дольсы, Иджан, мог создавать в любой комнате цветовое пятно, окрашивая все в зеленый, как трава, или красный, как кровь, цвет. Он был очень востребован на банкетах и других общественных мероприятиях, хотя практического применения такому дару никто не нашел. В любом случае мужей обычно выбирают не за их практичность.

Мирриам, Королева Арки, повернула победительницу лицом к ожидающим придворным и сказала:

– Эта всемогущая девочка заслужила вашу похвалу! Пусть она услышит, как угодила вам.

Трибуны разразились аплодисментами. Беника и Дувин, спонсоры девочки, спустились вниз. Они улыбнулись ей, и девочка устало улыбнулась в ответ, когда они провожали ее с арены обратно в покои.

Затем Мирриам повернулась к другой девочке, той, что была в черном.

– Мне очень жаль, – мягко сказала она. – Твое всемогущество недостаточно сильно. Ты не станешь королевой Арки.

По лицу девочки потекли слезы, но к ее чести голос ее был тверд. Она повернулась лицом к своей королеве и заговорила с легким трепетом:

– Кем же я буду?

– Пока что ты будешь работать на кухнях, – сказала Мирриам. – Неплохая жизнь.

– Что, если я захочу вернуться к семье?

– Сначала кухни, – сказала Мирриам. – В благодарность за все, что мы тебе дали, ты же понимаешь. За то, как мы принимали, одевали и кормили тебя все эти месяцы, пока ты тренировалась, давая тебе шанс вырасти. Честный обмен. Если после шести месяцев службы во дворце ты все еще захочешь вернуться в свою деревню, тебе нужно только сказать об этом.

Девочка посмотрела на нее и торжественно кивнула. Мирриам положила руку ей на плечо и жестом указала на мужчину в полуночно-синей мантии, который отведет ее туда, куда нужно.

– Твои усилия были не напрасны, – сказала она девочке, прежде чем убрать руку. – Все здесь сегодня видели, на что ты способна. Велья благословила тебя. Мы об этом не забудем.

Ее слова были добры.

Ее слова были прекрасной ложью.

* * *

Абсурдно, думала Мирриам, что можно вырастить живое существо внутри собственного тела и не иметь никакого контроля над тем, кем оно станет, когда выйдет наружу. Она родила Мирриду почти тридцать лет назад и до сих пор считала свою дочь непостижимо чужой. Миррида оказалась маленьким, тонкокостным ребенком, слишком рано появившимся на свет, словно она была не в силах больше терпеть тело матери. Их неприятие друг друга даже с тех ранних дней было взаимным.

И все же ее дочь была одной из немногих, кому Мирриам доверяла. Их связывала кровь, что много значило в этом мире, и всемогущество, которое передалось от матери к дочери, что значило еще больше. Мирриам с нескрываемым уважением относилась к Мирриде, которая раз за разом доказывала, что она, как бы ни разочаровывала мать, была очень умна. По крайней мере, это их объединяло.

– Королева – произнесла Миррида, ее голос был резким, и Мирриам поняла, что дочь не в первый раз позвала ее.

Внимание королевы рассеялось. Она часто отвлекалась, пытаясь вникнуть в разговор. Как бы ни хотелось Мирриде присутствовать на испытаниях, она часто приглашала мать в свои покои после них, чтобы обсудить их наедине за полуденной трапезой, и Мирриам еще ни разу не отклонила ее приглашение.

– Я хотела сказать, – наклонилась Миррида, – учитывая Затишье, не думаешь ли ты, что нам следует немного упростить испытания?

– Я не заставляю их участвовать, – солгала Мирриам. – Испытания таковы, каковы они есть. Если Велья не дает девочкам достаточно сил, чтобы пройти их, значит, сегодняшние девочки недостаточно хороши, чтобы стать наследницами трона. Но зачем мне еще одна наследница? У меня есть ты.

– Я умру намного раньше тебя.

Мирриам произнесла:

– Такой чудесный день. Не стоит портить его, напоминая мне о своем упрямстве.

– У меня нет никакого желания продлевать себе жизнь, – без эмоций сказала Миррида. – Я говорила тебе тысячу раз. Не заставляй меня повторять снова.

«Ты не захочешь знать, что я могу заставить тебя сделать»», – подумала Мирриам и промолчала.

– Поэтому ты пришла? Сказать, что испытания слишком суровы?

– Я пришла сказать тебе, что люди интересуются, как ты собираешься справляться с Бездевичьем.

Мирриам вскинула руки.

– Справляться? Это моя личная ответственность?

– Ну, – сухим тоном ответила ее дочь, – ты вообще-то королева.

– Я говорю про то, что не я стала причиной Бездевичья. Неужели они думают, что дело во мне?

– Некоторые – да.

– Но почему? Если девочки больше не будут рождаться, в конце концов, в Арке иссякнет магия. Мы превратимся в нацию красивых мужчин и мертвых женщин. И песка.

– В перспективе – да. Но горизонт времени…

– Да, да, я понимаю. – Мирриам пренебрежительно махнула рукой, мысленно уже подхватывая остальные аргументы дочери. – Некоторые наиболее талантливые женщины Арки живут дольше, чем женщины других королевств. Если наши тела остаются достаточно молодыми для рождения детей, то независимо от того, насколько стар наш разум, мы все еще можем рожать. Как только девочки снова начнут появляться на свет, мы восполним недостаток.

– Первым вымрет нация воительниц – сказала Миррида, и в ее голосе больше не было беспечности. – Остальные народы занимают промежуточное положение, но все они неспокойны. Паксим уже оказался в затруднительной ситуации, споря, можно ли разрешать мужчинам голосовать. Не говоря уже о том, чтобы занимать государственные должности, а у их королевы есть только сын. Их мужчины… хотят обладать властью.

– А наши мужчины? Они так же рвутся управлять?

Миррида опустила взгляд.

– До меня доходили некоторые слухи…

Официально дочь королевы занимала должность главной советницы, но любой человек знал, что она также является шпионом, и любые слухи, которые она слышала, были не просто слухами. Она не стала бы упоминать этого, если бы королеве не требовалось знать об этом.

– Буду иметь в виду, – произнесла Мирриам.

Она оставила дочь и быстро пошла по выложенным золотым песчаником залам Дворца Рассвета, направляясь в свои покои. В какой-то момент в будущем мужчины Арки могут объединиться, чтобы выразить свое недовольство. Сегодняшние слухи могут превратиться в завтрашнее восстание. С другой стороны, между бессилием и риском для жизни в борьбе за власть – огромная пропасть. Жизнь этих мужей-арканцев была не так уж плоха, если подумать. Если это станет проблемой, ей придется противостоять угрозе.

Но пока что на уме у нее было иное применение мужчинам, и двое мужей ждали ее.

Как говорится, один для ума, другой для постели, но Мирриам не выбирала себе мужей по традиционным причинам. Она искала спутника, который мог бы удовлетворить ее телом и душой. Когда они были моложе, королева чаще останавливалась на Рийсе, но теперь она предпочитала искать удовольствия с Эвером. У каждого из них была своя комната в ее покоях, так что она могла выбирать по своему усмотрению. Легонько постучав в дверь Эвера, она открыла ее, не дожидаясь ответа.

Муж лежал и ждал ее, растянувшись на мягком диване у окна, длинные голые ноги выделялись на фоне бледных подушек.

– Дремлешь? – спросила она.

– Надеюсь, – сказал он и поднялся ей навстречу.

Мирриам прижалась к его губам, исследуя его теплый знакомый рот, и положила руку ему на грудь. Она легонько толкнула его, и он снова упал на подушки.

– На это я и надеялся, – сказал мужчина с лукавой радушной улыбкой.

Они провели вторую половину дня в утехах, обнажаясь друг перед другом, пока солнце за окном опускалось все ниже за горизонт.

Мирриам с удовольствием растворилась в ощущении прикосновения кожи к коже, отбросив все мысли о Затишье, испытаниях и трудностях. Муж гладил и лизал ее, разжигая удовольствие, как костер: сначала искра, потом пламя, потом долгое, медленное горение углей с долгим, роскошным жаром.

Всякий раз, когда в ее проворном сознании зарождалось беспокойство, Мирриам просто отгоняла его, говоря себе, что впереди другие дни. Недели, месяцы и годы.

Королеве Мирриам из Арки, Кладезе Всемогущества, Владычице Песка и Сокрушительнице, прожившей уже более ста лет, еще предстояла долгая жизнь.

11

Вызов

Скорпика

Кхара, Тамура, Вишала

Два года назад пять воительниц были посланы на далекий остров-тюрьму под названием Фингернейл. Однажды в конце лета четверо вернулись домой.

Летний лагерь был уже наполовину свернут. Наступал сезон охоты на крупную дичь, и десятки свободных воительниц отправлялись в Среднегорье, чтобы принести домой мясо, которого хватит на всю зиму. Мелкую дичь – красных белок, кроликов – было достаточно легко добыть в любое время года. Но сейчас был самый подходящий сезон, чтобы завалить крупных животных. Каждая добыча могла спасти десятки жизней. Часы, посвященные охоте на бурого медведя или горного оленя, были потрачены с пользой.

Так было всегда, и Кхара следовала этому обычаю. Она послала в поход воительниц, ровно столько же, сколько и в прошлом году, хотя мяса требовалось не так много; Бездевичье сократило их численность, и скорпиканкам было нужно немного. Она понимала, что слишком крепко держится за старые порядки. И все же она не сдавалась. Она слышала ропот тех, кто не соглашался с ней, рябь недовольства. Но признание того, как изменился мир, было слишком похоже на капитуляцию. Она позволила себе отложить расплату. «В следующем году», – подумала она. В следующем году она пошлет в горы меньше воительниц. Возможно, тогда станет яснее, что принесет будущее.

Отряд с Фингернейла должен был вернуться почти за месяц до похода, но путешествие через четыре страны сулит опасности, а учитывая неспокойное время, задержки были ожидаемы. Никто пока не выразил серьезного беспокойства. Эти женщины были живучими, иначе их никогда бы не отправили на Фингернейл: все они были сильными, упрямыми, воительницами до мозга костей. После двух лет тяжелых испытаний они наконец-то отправились домой, и даже злоключения вряд ли смогли бы задержать их надолго.

Когда вдалеке показались четыре фигуры, мгновенно поползли слухи. Почему только четыре? Кто именно?

Бохара пришла в лагерь, как и Ларакхи, Никхит и Ибис, но не Тамура дха Мада. Ходили домыслы. По одной версии, она была убита заключенным. По другой версии, сбежала к арканцам. За считаные часы после возвращения четырех стражниц бесчисленные беспочвенные сплетни распространились по всем уголкам лагеря. В слухах называли Тамуру благородной и продажной, преданной и неверной, мертвой и живой.

Когда рассвело, они увидели правду своими глазами.

Тамура дха Мада сидела в двадцати шагах от переднего входа в шатер королевы Кхары, скрестив ноги. Черты ее лица заострились, тело стало стройнее, последние следы детской мягкости исчезли. Она ушла с косой, как у маленьких девочек; сейчас она была подстрижена как воительница, но не так давно, и ее короткие темные локоны рассыпались вокруг головы, как лучи солнца. В двух шагах от нее лежал много раз использованный кинжал с костяной рукояткой – кинжал ее матери, направленный прямо вперед.

Кхара уже тогда знала, что не будет ни секунданта, ни поддержки со стороны других воительниц. Никто из стражи не поднял тревогу, когда Тамура пришла в лагерь ночью; никто не сказал Кхаре, что она здесь. Никто не предупредил. Она должна была выглянуть через полог шатра в розовеющий рассвет и увидеть молодую женщину собственными глазами. Во время Затишья она слышала бесчисленные шепотки недовольства, но не обращала на них внимания, полагая, что узнает, когда кипящий гнев станет по-настоящему серьезным, и что, когда она решит действовать, у нее будет время. Теперь понимала, что время истекло.

Неподалеку притаились две другие бывшие стражницы из Фингернейл. Кхара разглядела крепкую, уверенную фигуру Бохары и более угловатые очертания Никхит. Она знала, что напускная непринужденность их поз вовсе не была простой. Они стояли на страже Тамуры. Они были готовы.

Двух лет оказалось мало, чтобы подготовиться к встрече с Тамурой в бою. Никакого времени не хватило бы.

Опустив полог шатра и вернувшись к своей постели, Кхара погладила волосы дочери и сделала вид, что ничего не случилось. Аманкха повернулась во сне, не просыпаясь, и положила голову на бедро матери. Кхара сдвинулась ниже. Голова девочки на ее коленях оказалась приятной тяжестью, изгиб ее маленькой щеки был невероятно милым. Мать долго разглядывала дочь.

Кхара хотела остаться здесь, в этом сонном мгновении, навсегда. Вокруг них царила утренняя тишина. Мирное утро, как и многие другие, если бы не поджидающий враг.

Когда дочь начала просыпаться, Кхара нежно поцеловала девочку, прижала ее к себе, пощекотала подбородок. Ее крошечная лучезарная улыбка была подобна солнцу и звездам. Тогда Кхара почувствовала боль в сердце. Возможно, ей следовало сбежать. Возможно, было еще не слишком поздно. Возможно, молодую девушку можно было образумить – но нет. Время для вразумления прошло. Претендентка приняла противоборствующую позицию. Наступил момент, которого все ждали.

– Хорошо спалось, милое дитя? – спросила Кхара.

Маленькая Аманкха обдумывала вопрос, моргая и приходя в себя.

– Я все еще хочу спать.

– Тогда закрывай глазки.

– Не могу. Здесь так много интересного, – сказала девочка, удивленно оглядываясь по сторонам.

– Кроме меня, здесь не на что смотреть, – сказала Кхара. – А ты уже видела меня раньше.

– Ты тоже видела меня раньше. Много раз! Но ты все равно постоянно смотришь на меня.

– Это правда. – Она прижалась и поцеловала волосы девочки, вдыхая ее запах.

– И ты тоже уже целовала меня раньше, – заметила Аманкха, ее высокий голосок прозвучал твердо и поучительно, с той неоправданной уверенностью, которая свойственна очень маленьким.

– Тоже правда.

– Иногда мы делаем одно и то же снова и снова.

Кхара подтвердила:

– Иногда да.

– Почему?

– Иногда, потому что можем, – сказала мать и крепко поцеловала девочку в лоб, а затем чмокнула в губы, чтобы Аманкха рассмеялась.

Но даже наслаждаясь своими последними минутами с дочерью, Кхара старалась не обнимать ее слишком крепко. В конце концов, она не прощалась. Даже когда вошла Вишала и обе женщины склонили головы в напряженной беседе, их голоса были негромки.

Они бормотали так тихо, что Аманкха не могла разобрать слов. Она только знала, что ее мать и тетя, пока говорили, обхватили друг друга за предплечья – воинское объятие. С обращенными вниз лицами они выглядели так, будто могли быть сестрами или даже близнецами. На большом расстоянии она могла бы и не определить, кто из них кто. Пока они разговаривали, она снова устроилась в своей постели. Возможно, она еще немного поспит, подумала она. Ее веки были тяжелыми. День мог подождать своего начала.

– Спасибо, – наконец сказала Кхара, ее голос был тихим и низким.

– Да благословит Скорпион ваш путь, – сказала Вишала в ответ, опустив голову. Не глядя в глаза подруге, она ушла.

Выйдя из шатра, Вишала, словно ястреб, поднявшийся в воздух, направилась прямо к Тамуре. Резкими, быстрыми шагами она сократила расстояние между ними, а затем уперлась ногами в острие кинжала девушки. Она ничего не сказала. Девушка тоже не реагировала. Можно было даже подумать, что она вообще не видит женщину. Они просто находились друг против друга, молча желая, чтобы каждая выбрала другой путь.

После долгого, тягостного молчания Вишала наклонилась и приложила кончики двух пальцев к потертой костяной рукоятке кинжала. Не торопясь, Тамура протянула свою руку и положила пальцы на тыльную сторону ладони Вишалы. Однако, тем не менее, Вишала не остановилась. Медленно, почти нежно, Вишала повернула острие кинжала обратно к девушке, которая положила его на землю.

– Ты не обязана это делать, – шепотом сказала Вишала.

Длинные, стройные ноги Тамуры были по-прежнему скрещены, рот застыл в жесткой линии, тело – поднятый флаг боевой готовности. Она не произнесла ни слова.

В конце концов, Вишала ушла, исчезнув в шатре королевы. Тамура протянула руку и повернула кинжал так, чтобы он снова указывал на вход в шатер.

Стали собираться воительницы – слухи разнеслись. Они пришли в тишине, не сказав и слова. Да и говорить было нечего.

Распахнулся полог шатра, и Кхара дха Эллими, склонив голову, шагнула наружу.

Королева указала назад в сторону шатра и поднесла палец к губам, после чего опустила полог и слабо завязала шнурок. В шатре виднелась фигура на постели, укрытая теплыми одеялами.

– Я произношу Слова Вызова, – сказала Тамура, как и ее мать пять лет назад. За это время никто не бросил вызов королеве; несмотря на свое недовольство, они, как по уговору, оставили это дело ей.

Кхара сказала:

– Не обязательно все должно происходить именно так.

– Обязательно, – холодно ответила Тамура, держа кинжал в руке. – Будешь ли ты настаивать на секундантах? С моей матерью, как мне сказали, ты отказалась.

Королева рассудительно покачала головой.

– Ты не твоя мать. Да, мы выслушаем твоего секунданта.

Женщина, вышедшая вперед из молчаливой толпы, была воительницей по имени Бохара. Она была широка в плечах и бедрах, агрессивна и упорна. Ее лицо было почти плоским в профиль, нос сломан и заживал несколько раз. Ходили слухи, что она обладала силой быка. Если Тамура проиграет свой Вызов, Бохара будет убита или изгнана, и Кхара боялась, что при исполнении любого из этих приговоров могут погибнуть еще люди.

– Мада должна была стать королевой, – прямо, резко заявила Бохара. – Тамура должна быть королевой. Она – наша самая храбрая и умелая воительница. Ты, королева Кхара, показала, что не желаешь бороться с угрозами Скорпике и защищать свой народ. Ты слепа и безучастна, как курица, пока наша численность сокращается до нуля. Пришло время правления Тамуры дха Мады.

Тамура, прищурившись, посмотрела на Кхару.

– Мой Вызов в силе. Выбирай время и оружие.

Кхара выдержала долгую паузу, посмотрела на кинжал, который Тамура направила в ее сторону, и нахмурилась. Она много раз задумывалась над этим вопросом. Она додумалась лишь до того, чтобы отказаться от топора, который наводил на нее ужас. Но девушка была слишком хороша; любое оружие стало бы для Кхары последним. Это было ужасно – быть забитой до смерти посохом. Кхара не особо умело владела длинным мечом. Поединок с луком и стрелами был странным и уродливым, хотя она слышала о таких поединках в прошлые правления, когда того требовали обстоятельства. В одном давнем поединке, или так гласили легенды, королева, ослабленная болезнью, знала, что не сможет поднять ни посох, ни меч, и поэтому рискнула сразиться с помощью лука. К счастью, ее противница не была особенно талантливой лучницей. Королева сумела, благодаря удаче, пустить свою вторую стрелу – смертельную – и одержать победу. Нынешняя королева не слишком надеялась на подобный исход в этом случае.

В одно мгновение пришло вдохновение. «Этого будет недостаточно», – подумала Кхара, без чуда не обойтись, но это уже хоть что-то.

Кхара произнесла:

– Я выбираю щит.

– Меч и щит?

– Нет.

Тамура склонила голову и рассматривала женщину. Кхаре показалось, что она заметила намек на кивок, но, возможно, это был просто ветер, трепавший волосы девушки, которые обрамляли голову.

Наконец Тамура сказала:

– Понятно. Давайте обратимся к оружейнице за щитами и начнем.

– Подожди. – Кхара знала, что у нее мало преимуществ, и ей придется использовать каждое из них. Тамура не была таким стратегом, как ее мать. Кхарактер у нее был вспыльчивый, легко возбудимый.

– Не пытайся увильнуть от этого, королева, – сказала молодая женщина. – Мы обе знаем, что это случится.

– Да, – сказала Кхара, сверкнув глазами, – но я твоя королева, и мы обе это знаем. И как Вызванная, я имею право выбирать не только оружие, но и время и место.

– Ты убила мою мать прямо на месте, где она стояла, – огрызнулась Тамура. – Разве не хочешь поступить так же со мной? Или попытаться и умереть?

Кхара молчала, заставляя ее ждать и наблюдая, как растет ее гнев. Наконец Тамура сказала:

– Почему ты не готова встретиться со мной? У тебя были годы, чтобы собраться. Годы, которые я провела, страдая в Подземье над землей. Годы, когда я подчиняла себе пленников, которые с удовольствием съели бы мои глаза. Годы в месте, где даже сон не приносит покоя. И за эти годы! Ты не сделала ничего, чтобы спасти наш больной народ. Тебе нужно больше времени? Скорпион драл твое время.

– Я готова, – сказала Кхара, ее голос был сильным от хвастливой гордости, которой она не чувствовала. Прежде спокойная толпа вокруг них зашевелилась, перешептываясь. Неужели сегодня не будет битвы? – Я отстаиваю свое право.

– Нет. Ты не отстаиваешь. Ты увиливаешь.

– Воительница слушает. Воительница знает, что в словах тоже есть сила.

– Слова – для глупцов! – закричала Тамура, сжимая кулаки, ее глаза стали такими же дикими, как и ее прическа. – Сражайся со мной! Я бросила тебе Вызов!

Вот. Девчонка была достаточно зла. И тогда Кхара произнесла:

– Хорошо. Давай начнем.

Оружейница вручила каждой по одинаковому щиту, стандартный вариант, который носила любая скорпиканская воительница: длинные полоски дерева, скрепленные в круг с железным кольцом снаружи и железным шипом в центре. Щит можно было держать либо за выступ, чтобы защитить руку, либо пристегнуть к предплечью, что лучше помогало отражать удары. Щиты не должны были быть орудиями, но Тамура умела обращаться с любым оружием, которому ее обучали, и поэтому Кхара сделала такой неожиданный выбор. Кроме того, железо было железом. Если использовать его с умом, то оно может стать смертоносным.

Кхара заметила, что молодая женщина внимательно наблюдает за ней, пытаясь понять, как она будет держать щит. «Скорпион раздери ее глаза», – подумала королева. Ее соперница была слишком умна. Выбор щита дал ей временное преимущество, такое же, какое она получила, бросившись в бой, когда много лет назад сражалась с Мадой. Но было совершенно неизвестно, сможет ли она, как и раньше, обратить это небольшое преимущество в победу.

Воительницы окружили их, снова беззвучно и бдительно, с расширенными глазами и сцепленными за спиной руками. Никто не мог вмешаться. Что бы ни случилось с этого момента, за чью бы победу они ни молились и чьей бы победы ни боялись, они не тронут сражающихся, как и не перерезали бы себе горло на базаре Бастиона. Они будут смотреть, не шевелясь, пока одна не умрет, а другая не станет королевой.

– Начинай, – крикнула Кхара, ее щит не был ни закреплен, ни пристегнут. Вместо этого она бросила щит к ногам своего врага.

Щит ударил Тамуру по лодыжкам, достаточно сильно, чтобы потрясти, но не свалить с ног, а отброшенный щит лежал заманчивой мишенью у ее ног. Она только начала наклоняться, чтобы поднять его, как удар щита Кхары последовал за ударом ноги по бедру, и этот пинок отбросил молодую женщину в сторону. Теперь оба щита лежали в пыли.

Первой подскочила Кхара и схватила свой щит, на этот раз просунув руку в двойной ремень. Она держала щит перед собой, достаточно высоко, чтобы защитить свое тело, но достаточно низко, чтобы могла видеть поверх него, готовая к следующему движению противницы.

Тамура не торопилась, поднимаясь медленно, и повторяя движения королевы: настороженная, с высоко поднятым щитом, она начала медленно, размеренно двигаться по кругу внутри большого кольца неподвижных воительниц.

Молодая женщина сделала выпад. В ответ королева сильно ударила своим щитом по щиту Тамуры, толкая, толкая со всей своей силой, и Тамура пошатнулась.

Кхара попыталась использовать это преимущество, но Тамура уклонилась от удара, используя щит, чтобы оттолкнуть соперницу, и потянулась рукой к спине отступающей Кхары, пока не схватила ее за жилет.

Кхара перекинула свой щит через спину и отбила руку девушки.

Тамура резко вскрикнула от боли, но не позволила себя оттолкнуть, ее защита была все еще на высоте, она была непоколебима.

Они сходились снова и снова, давили и толкали друг друга – страшная, близкая схватка. Молчаливые воительницы смотрели и слушали, как продолжается бой. Крики боли, крики гнева, звонкий удар железа и дерева по плоти. Чем дольше они сражались, тем больше понимали, как биться, и Кхара надеялась, что ей удастся сохранить хоть какое-то преимущество. Хотелось верить, что в нужный момент она сможет встать за спиной соперницы, пока Тамура еще не поняла, как победить.

У нее ничего не вышло.

В следующий раз, когда они сблизились, Тамура потянулась к предплечью соперницы и вцепилась в него, ее пальцы вжимались, как когти.

Другой рукой, к которой был пристегнут щит, Тамура атаковала.

Она резко взмахнула рукой по дуге, подняв ее вверх слишком быстро, чтобы можно было уследить, и обрушила щит на подбородок Кхары в смертоносном янтарном ударе.

Кхара отбивалась изо всех сил. Какой-то проблеск в ее сознании подсказал ей, что задумала ее соперница. Хотя большая часть ее тела была поймана в железную хватку Тамуры и обездвижена, она смогла освободиться, чтобы откинуть голову назад.

Этого было недостаточно.

Железный край щита со страшной силой врезался в челюсть Кхары. Только то, что она уклонилась в последний момент, не позволило подавляющей мощи раздробить кость в момент удара.

Но этого было достаточно, чтобы ее отбросило назад, и Тамура наконец отпустила ее руку, и со всей силы отшвырнула ее назад и вниз, ужасно вниз, и затем Кхара растянулась на спине в грязи.

Тамура сняла щит с предплечья. Теперь он был у нее в руках.

Щит опустился, его железный край уперся в шею Кхары, прежде чем она успела отползти в сторону, поднять руки или сделать что-нибудь, чтобы спастись. Возможно, она даже не заметила его приближения. Тамура не видела лица Кхары дха Эллими, когда она снова и снова вгоняла железный край щита в плоть и кости шеи Бесплодной Королевы, вгоняла со всей силой, с каждым разом все глубже, пока железо не затупилось о неподатливый позвоночник мертвой женщины. Глаза Тамуры были закрыты.

Когда она открыла глаза, то была уже королевой.

Если и были какие-то возгласы или крики, то она их не слышала. Кровь пульсировала, шумела в ее ушах. В нос ударил запах свежей смерти. Она ничего не чувствовала: ни облегчения, ни раскаяния, ни радости, ни печали. Возможно, они придут позже. А пока перед ней стояла другая задача, столь же неизбежная, столь же отвратительная. Она отбросила окровавленный щит.

Королева Тамура дха Мада подняла кинжал, который оставила на земле, и, прежде чем повернуться в сторону шатра королевы, почувствовала в руке знакомый вес.

Теперь она действительно слышала шепот. Однако не обращала на него внимания. Ничто не могло отвлечь ее от цели, какой бы неприятной она ни была. Тамура просто следовала за ней, как солнце следует за луной, ночь за днем, супруг за королевой.

Она вошла в шатер через передний полог и направилась прямо к маленькой лежанке. Должна ли она просто воткнуть острие кинжала в сверток или сначала приоткрыть его? Хотела ли увидеть испуганное лицо девочки? Должна ли сказать ей: «Твоя мать убила мою мать, я убила ее, а теперь убью тебя»? Тамура хотела причинить ей эту боль, боль всех ее детских лет, боль, которая, как она даже сейчас могла сказать, не утихала только потому, что отдала смерть за смерть. Где же эйфория, которую, как предполагалось, она должна была почувствовать? Удовлетворение? Оцепенение проходило, эмоции нахлынули вновь, и она узнала не самодовольное удовольствие от победы, а мрачную, холодную панику.

И все же девочка была всего лишь ребенком. Самой Тамуре было одиннадцать лет, когда убили ее мать; этой девочке было едва ли больше пяти. Она даже не сможет понять ее слов. Возможно, было бы милосердием просто заколоть ребенка во сне.

Но из-за толщины одеял трудно было определить, где именно находятся голова и сердце малышки. Она могла промахнуться, а промахиваться не пристало воительнице. Именно эта мысль заставила Тамуру потянуться к краю одеяла и без промедления отдернуть его.

Под одеялами было только еще больше одеял. Девочки не было. Вскочив на ноги, Тамура заметалась по маленькому помещению, переворачивая то немногое, что осталось: ворох одежды, сундук, запасной нагрудник и поножи мертвой женщины. Кто-то смастерил девочку из отрезанного куска палаточной ткани, глаза были пришиты из крыльев куполообразных черных жуков. Тамура отбросила муляж в сторону. Здесь негде было спрятаться, даже если девочке всего несколько лет от роду.

Единственное, что удерживало Тамуру от громкого крика, – это присутствие воительниц, ожидавших ее за пределами шатра. Если они услышат, то поймут, что ее одурачили. Так нельзя начинать правление.

Ее сердце все еще бешено колотилось после боя, и она пыталась очистить свой разум. Вернулась к воспоминаниям. Вишала. Что она сделала и почему? Вишала положила руку на кинжал, повернула его к ней, а потом ушла. Тамура задумалась, а потом вспомнила: она исчезла за шатром, вместо того чтобы уйти в сторону своего жилища. Вишала отвлекла Тамуру, обратив ее внимание на кинжал и последнюю просьбу, хотя намерения Вишалы не имели к ней никакого отношения.

Это было уловкой, чтобы девочку увели.

Теперь девочка Аманкха исчезла, и Тамура не могла отправиться на ее поиски, не привлекая внимания. Сейчас для Тамуры слишком важны были дела, чтобы тратить время на поиски ребенка, даже ребенка, который однажды станет воительницей, если выживет.

Тамура дха Мада, королева Скорпики, вложила меч обратно в ножны. Ее волосы, недостаточно короткие, разметались вокруг лица дикой волной. Нужно попросить кого-нибудь подстричь их. Она рассчитывала, что заставит Вишалу сделать это, чтобы та поклялась ей в верности, но теперь подобный вариант был невозможным. Если Вишала снова покажется в Скорпике, Тамура убьет ее так же, как убьет девочку.

Тамура вышла из шатра под крики своих подданных – странную и прекрасную музыку. Она отомстила за убийство своей матери, расправившись с ее убийцей. Это был триумф. Ей приходилось напоминать себе, что это был именно он.

Тамура подавила свое смятение, не позволяя себе показывать свою неуверенность. Она сделала это. Единственная королева, которую она знала, была мертва. Теперь жизнь разделилась на до и после. Убила Кхару в честном бою – теперь завершился самый ужасный период ее жизни. И сейчас начинался новый этап – ее правление.

* * *

Красные горы Божьих Костей не были радушными, и все же Вишала дха Лулит вздохнула с облегчением, когда увидела их красную пыль под ногами. Учитывая непроходимые высокие горы на севере – естественный барьер, преграждавший путь в неведомые земли за пределами Пяти Королевств, – кроме как через узкое Ущелье Скорпиона, существовало только три способа покинуть Скорпику.

Основной путь лежал на юг, через ворота Бастиона. Паломничество к обрядам всегда проходило через Бастион, как и вся торговля, и даже путешествующие ради удовольствия – или удовольствий – воительницы были рады пройти через ворота без лишних фанфар. Но писари у ворот были неподкупными, непреклонными педантами, которые настаивали на том, чтобы вписать имена каждой женщины или мужчины, прошедших через ворота, в свои бесконечные стопки книг, заполняя их для истории. Сегодня Вишала не хотела ничего запечатлевать чернилами. Она могла бы легко солгать, придумать имя или два имени, но она явно была скорпиканкой, как и девочка. Если бы королева Скорпики попросила показать книги, королева Бастиона удовлетворила бы ее просьбу, и обман быстро бы раскрылся. Даже ложная информация – это уже чрезмерно опасно. Куда бы и как бы они ни шли, главное, чтобы они не оставили следов.

Другой путь был на лодке, а скорпиканские воительницы были подобны кошкам, их недоверие к открытой воде было глубоким и неизменным. Иногда охотницы, ищущие острых ощущений, забирались на борт круглых деревянных куфаи, чтобы поохотиться на уединенных прибрежных островах, но и такие путешествия стали реже, после того как старшая сестра Гретти, Хана, очень способная и опытная охотница, однажды уплыла и больше не вернулась. У самой Вишалы не было куфаи, поэтому, даже если бы она захотела сбежать по воде, этот путь был ей недоступен.

Оставался третий путь, безусловно, самый опасный. Она выбрала его с неохотой, понимая, что велика вероятность того, что ни она, ни девочка не выберутся из Божьих Костей живыми. Но шанс был гораздо выше, чем при любом другом раскладе, и она им воспользовалась.

Зеленые горы и равнины на границах Скорпики были гостеприимны, здесь водилась самая разная дичь и растительность, воительницы могли ставить шатры на хорошей земле и жить у прохладных рек под фруктовыми деревьями. Божьи Кости же, напротив, каждого нарушителя границы превращали во врага. Да, там были дикие пони, которых воительницы загоняли на красные холмы, когда требовались новые скакуны, но на других животных там было слишком опасно охотиться. Золотые матерые львицы с острыми когтями: их глаза светились, их шаги были бесшумны, пока они не настигали тебя и не становилось слишком поздно. Крысы огромных размеров, с толстым, мягким брюхом, которые шипели и ворчали, бегая по красной земле. Стервятники цвета старой, засохшей крови, чьи глаза были настолько черными, что, казалось, поглощали весь окружающий свет. Если в Божьих Костях и водились более привычные животные, такие как рыжие белки и орехово-коричневые кролики, на которых охотились воительницы Скорпики в своих землях, то они прятались. Единственная дичь, которую Виш видела в этих краях, либо ждала смерти нарушителя, либо сама стремилась убить его, используя острые зубы, клювы и когти.

И животные, какими бы свирепыми они ни являлись, были далеко не единственным поводом бояться. Ходили слухи, что вход в Подземье, первые из пяти ворот, находился в Божьих Костях. Легенда гласила, что именно кровь мертвых и умирающих окрасила горы в красный цвет. Каждый, кто хотел спасти любимого человека из Подземья, должен был сначала найти вход и преодолеть эти пять ворот, отгораживающих мир мертвых от мира живых. На каждую историю героя, прошедшего с боем путь туда и обратно, приходилось десять, а то и двадцать историй тех, кто пытался и потерпел неудачу.

И все же Вишала привела девочку сюда, надеясь пройти эту землю и выйти. Потому что это был единственный путь.

Когда ее давняя подруга, ее королева, попросила Виш забрать ее дочь, у нее не было другого выбора, кроме как согласиться. Тамура была слишком сильной, слишком свирепой, чтобы ее можно было победить. Поэтому Виш пробралась в заднюю часть шатра королевы и взяла девочку за крошечную руку, а Кхара вышла вперед, чтобы противостоять сопернице, которая наконец-то пришла за ней.

Они с Кхарой давно знали, что этот день наступит. Между ними не было секретов. Еще когда Тамура выполняла свое задание в Фингернейл, она приготовила сумку на случай неожиданного появления молодой женщины. Она таскала ее с собой из летнего лагеря в зимний и обратно, регулярно пополняя запасы провизии, которой хватило бы надолго в дикой природе. Сушеные фрукты, вяленое мясо, все, что было заготовлено впрок и не тяготило ее. Она надеялась, что ей не придется ее носить; теперь, когда она ее несла, то содержимое не казалось самой тяжелой ношей.

Позже Виш остановится и напоит девочку водой из бурдюка. Пока же она шла вперед, желая, чтобы между ними и землей, которую они обе любили, расстояние становилось как можно больше.

Но страна уже не будет прежней с Тамурой во главе, а с опрометчивой молодой женщиной в качестве королевы они обе были бы в постоянной опасности. «Таким образом, мы сами определили степень опасности, или, по крайней мере, только я», – подумала Виш. Аманкха ничего не выбирала. Она просто родилась в безвыходном положении: наделенная умом и духом, ни в чем не нуждающаяся, но обреченная потерять мать почти сразу же, как только в ее юном сознании запечатлелось сияющее лицо этой женщины. По крайней мере, они провели вместе несколько лет. И хотя бы королева пережила свое испытание родами и прожила достаточно долго, чтобы встретить новое испытание с силой и изяществом.

На третий день пути в Божьих Костях Виш уже порядком вымоталась из-за недосыпания, когда их нашла львица.

Граница Паксима еще не была видна, но Виш уже чувствовала ее вдалеке: запах травы так отличался от запаха камней и кустарника, которым она пахла последние несколько дней. Они были не так уж далеко от широкой равнины самого большого из пяти королевств. Они обогнули Бастион через восток, чтобы их не заметили, и должны были пройти к югу через Паксим. Еще несколько дней пути пешком – и их цель будет достигнута.

Она взяла девочку за руку и улыбнулась.

– Еще немного, – сказала Вишала.

Аманкха, слишком маленькая, чтобы быть такой же стойкой, как ее мать, тихо захныкала.

– Если мы встретим на дороге женщин и мужчин, – сказала Виш, – нам придется придумать историю. Нельзя никому рассказывать о том, кто ты есть на самом деле.

Девочка все еще хныкала, но на этот раз смогла произнести слово.

– Почему?

– Плохая женщина хочет причинить тебе вред.

Крошечная ладошка девочки напряглась в руке Виш. Она была такой маленькой и находилась уже так далеко от дома, а скоро будет еще дальше. Малышка тихо спросила:

– Кто?

– Тебе следует относиться с подозрением к любому человеку. Каждый может оказаться врагом. Вот почему ты должна беречь свою тайну.

– Только лишь ты и я будем знать?

– Только мы, – заверила Вишала. – И мы дадим тебе новое имя. Ама. Если кто-то спросит твое имя, что ты скажешь?

– Ама.

– Хорошая девочка.

– Но ты ведь убережешь меня, тиши Виш? От плохой женщины?

Но Вишала сосредоточила свое внимание на другом.

Она каким-то образом почувствовала опасность среди земли и кустарников вокруг себя. Почувствовала чье-то присутствие на склоне холма прежде, чем ее сознание увидело или услышало что-либо, тело воительницы настроилось на сигналы, находящиеся за пределами чувств.

– Ама, – мягко сказала она, надеясь, что девочка откликнется на новое имя без протеста. – Встань позади меня.

Львица возвышалась над ними на холме, находясь на расстоянии прыжка, ее глаза горели золотом и излучали угрозу, на правой лапе и подбородке уже темнела засохшая кровь предыдущей жертвы.

Надо отдать ей должное, девочка не только послушалась, но и без единого звука проскользнула за спину воительницы. Она сложила кончики пальцев в пятиконечную звезду на спине Вишалы – охотничий сигнал: «Я – рядом, но убийство – за тобой».

Львица подняла глаза и зарычала – низкий, горловой звук, полный обещания и опасности.

Вишала зарычала на нее в ответ, почти идеально имитируя звук, изданный животным, и мрачно выхватила меч.

12

Сила для колдуньи

На острове у побережья Скорпики

Хана, Сессадон

Охотница стремительно неслась через лес. Бесшумно. Ее ноги едва касались земли, словно она была ветром, а не женщиной. Кабан бежал впереди нее. Она ждала подходящего момента. Когда он настал, она швырнула камень, который держала в руке, слева от зверя, изменив его направление. Испугавшись, кабан опустил клыки и свернул в сторону от звука. Вдвоем они помчались дальше среди деревьев.

Да. Вот так. Вперед.

Хана часто задавалась вопросом, принадлежат ли некоторые мысли в голове ей самой или голосу, но теперь она поняла, что никакой разницы нет. Она и голос были одним целым. Они вместе охотились. Сегодня они вместе бежали.

Еще одна скала. Еще одна миля. Почти на месте.

Когда она бросила еще один камень прямо перед носом кабана, тот смущенно зафыркал. Затем он повернул в нужном ей и голосу направлении. «Теперь быстрее, – подумала она. – До конца».

В один миг лес кончился, и они оказались на обрыве над водой, Хана уперлась ногами в землю, чтобы остановиться, но кабан слишком поздно среагировал.

Животное сорвалось с обрыва в пустоту. После долгого мгновения и ужасного, пронзительного для ушей визга оно приземлилось на мокрые камни внизу.

Очень хорошо. А теперь принеси его мне.

Хана охотно спускалась со скалы, ее проворные пальцы и ноги находили выемки и ниши. Следующая часть была самой трудной. Но это был единственный способ доставить животное такого размера обратно, как велел голос: ни живым, ни мертвым. В течение недель и месяцев она приносила животных со всего острова, горных козлов и тетеревов, крабов и змей, и голос благодарил ее за каждого из них. Но кабаны были самой крупной и резвой добычей на острове, и за них голос благодарил больше всего.

У подножия скалы она обвязала веревкой ноги животного, сцепив его копыта. Затем вскарабкалась обратно на скалу с длинной веревкой в зубах, вцепившись руками и ногами в запомнившиеся ей по дороге крепления. Хана обвила веревку вокруг короткого толстого ствола дерева, чтобы вытянуть животное. Зверь издавал ужасные звуки при подъеме, некоторые громкие, некоторые тихие, но все они были крайне неприятными.

Когда полумертвое животное уже лежало на вершине скалы, продолжая стонать, Хана подумала о том, чтобы передохнуть. Но побоялась разочаровать голос. Если кабан умрет по дороге, все это будет напрасно. Она перекатила его на широкий кожаный брезент, который оставила в стороне, и ухватилась за палки с каждой стороны, а затем подалась всем телом вперед, увлекая за собой слабо визжащее, извивающееся животное. По крайней мере, ее собственное дыхание было настолько громким в ушах, что зверя было слышно хуже.

Когда Хана, наконец, спустилась в темноту знакомой пещеры, то возложила кабана, как подношение, перед неподвижной формой, откуда доносился голос, а затем опустилась на колени рядом с ней.

«Для тебя», – подумала она.

Мгновенно в ней расцвело теплое счастье, зародившись в груди и распространяясь по всему телу. Она жила ради этого ощущения. Это ощущение стоило всего, всех трудов. Глубокое, почти всепоглощающее блаженство, счастье, которое она никогда не испытывала. Даже прикосновения Марберы в самых потаенных местах. Она уже давно не думала о Марбере; ее прежняя жизнь была слабой, далекой тенью. Вот это было высшее блаженство. Высшая награда.

Очень хорошо. А теперь – можешь его прикончить.

Хана провела ножом по горлу сопротивляющегося кабана, оборвав последний истошный визг, и кровь полилась на песок. Хана уже поняла, что важна жизненная сила, а не кровь. Когда эта сила вытекла из тела животного вместе с последним вздохом, оболочка озарилась слабым голубым светом, и Хана поняла, что сила входит в форму и укрепляет ее.

Ее усилия помогут оболочке снова стать телом. Она не была уверена, что произойдет после этого, но голос сказал ей не беспокоиться. Разве я не доказала, что знаю, как вознаградить тебя? Да, конечно, да. Еще одна волна блаженства пронеслась по ней, слишком восхитительная, чтобы ее выдержать.

Когда свет померк, Хана занялась другим делом – разделкой мяса кабана, чтобы съесть его позже. Она разделывала и чистила, отделяя шкуру от плоти и плоть от кости, каждое движение было отработанным и выверенным. Она хранила мясо на высокой полке в пещере, чтобы чуть подсушить. Завтра она нарежет его на полоски и высушит для вяленого мяса, но сейчас она была измотана. Она опустила голову, чтобы отдохнуть.

Колдунья с помощью коротких, небольших всплесков магии подарила Хане приятные сны, а затем оставила ее отдыхать; ежедневно она использовала минимум магической энергии. К счастью, Сессадон нашла именно такую охотницу, одновременно талантливую и податливую, которая помогала ей. И, как она призналась, появилась здесь, чтобы составить ей компанию. Жить на этом острове в одиночестве, в пустыне – что ж, она никогда не забывала, что раньше подумывала о том, чтобы вообще не жить. Она так много времени проводила в мыслях Ханы, что иногда забывала, что она не Хана, но потом ее собственные воспоминания нахлынули, как летняя гроза, и она вспомнила, что предки той же охотницы убили ее друзей и сбросили ее со скалы. Каждый раз внутри нее открывалась маленькая брешь, и Сессадон не могла заставить частички соединиться. Ее единственный друг, ее заветная спутница, узнай она правду, перерезала бы ей горло в одно мгновение.

Ей нужно выбраться с этого острова.

Значит, заклинание. Большую часть энергии, которую Хана передала ей, она направила на укрепление своей земной формы, но после охоты самое время проверить заклинание на наличие каких-либо слабых мест. Она искала дыры, ошибки или связи, которые начинали ослабевать. Любой такой дефект мог привести к гибели.

Голубая светящаяся паутина ее магии протянулась через весь потолок пещеры, кое-где мерцая ночным сапфиром, а кое-где – маленькими ровными точками света, яркими, как звезды. Эти звездные фигуры идеально повторяли небо над Пятью Королевствами, все созвездия ночного неба были воспроизведены здесь в миниатюре: закрученная форма Скорпиона, изгибы Мечтателя, линии Котла и Чаши. Если не двигаться, можно было увидеть, что заклинание дышало в такт со своей создательницей, каждый из его тысячи огоньков почти незаметно пульсировал, переливаясь постоянным потоком энергии.

Форма заклинания лишь отчасти была связана с его предназначением; Сессадон сделала его красивым, потому что так решила, а не потому, что так было нужно. Любое страшное заклинание способно помешать женщинам Пяти Королевств рожать девочек. Его даже не обязательно делать видимым. Но она решила сделать его красивым, потому что так ей нравилось.

Пока что оно все еще требовало ее присутствия, но, накопив достаточно жизненной силы, она получит две вещи: тело, готовое покинуть это место, и заклинание, которое сможет выжить без него, питаясь собственной энергией, когда она уйдет. Как только ее юная наследница станет женщиной, заклинание ей больше не понадобится, решила она. Девочка станет последним лидером своего поколения. Она была еще слишком юна, но как же Сессадон жаждала встретиться с ней, когда придет время.

Тогда у нее будет верная спутница. Девушка из ее собственного рода, наследница огромной силы, которую она намеревалась вернуть. Единственный человек в мире, способный понять, как ее обидели столько лет назад и как яростно она хотела все исправить.

Если бы создательницы Великого Договора выбрали ее, а не ее сестру, она стала бы первой королевой Арки. Сама Сессадон совсем не одобряла создание королевств, но они этого не знали; они судили лишь о репутации, характере, личности. Не то, что женщина делала или хотела, а то, кем она была. Крувесис проявила бескорыстие и открытость, в то время как сама Сессадон была безрассудной и беспощадной. Женщины, надеявшиеся создать хрупкую гармонию из пепла вечного конфликта, ценили качества ее сестры больше, чем ее собственные. Но ни для одной культуры не существует истинного компаса, понимала колдунья. Ценности менялись. Менялись времена. Качества, которые определяли ценнейших лидеров в одну эпоху, могли стать губительными в другую. И посмотрите на нее сейчас. Ее власть росла с каждым днем. Прошли сотни лет, и она была здесь, а ее сестра – нет. Так кто же, в конце концов, был создан для великой цели?

А пока Сессадон будет ждать, но ожидание не было бесплодным. Каждый день она строила свое будущее, по одной маленькой смерти за раз. Колдунья лелеяла и поддерживала паутину волшебства, которую раскинула по всему миру. Она укрепляла свою земную форму, неуклонно, как неумолимое движение. Однажды она воскреснет. И в тот день ее ничто не удержит в этой жалкой пещере.

Ничто.

13

Предательство

В деревне Адаж, Арка

Джехенит, Эминель

Пять лет и бесчисленные письма о Бездевичье не привели в Адаж ни одну целительницу. Джехенит больше не пыталась.

В первые годы изредка они писали ответ. Тогда она копила послания для писарей и платила за то, чтобы каждое из них прочитали. Когда Эминель была совсем маленькой, она получала хорошие вести, которые присылали коллеги-целители из добрых побуждений. Говорили, что есть кузина, подающая надежды, или вторая сестра, чьи дары могут перерасти в нечто достойное. Возможно, однажды одна из них пожелает, писали обнадеживающие целительницы, найти свою судьбу в деревне, подобной Адаж.

Но за пять долгих лет Бездевичья любые предложения о помощи иссякли. Иногда они писали, чтобы сообщить, что дела обстоят не так, как они ожидали; чаще вообще не отвечали. Каждая деревня, каждый матриклан держался за те ресурсы, которые у него были. Ничего больше не оставалось. Возможно, когда-нибудь снова появятся девочки, и все изменится к лучшему. Но пока ни один арканец, зная, что их жизнью управляет Богиня Хаоса, не хотел полагаться на надежду.

Джехенит знала, что единственное место, куда она отказалась писать – Дворец Рассвета, – прислало бы целительницу в мгновение ока, но ей пришлось бы отказаться от единственного, чем она дорожила: секрет Эминель. За новую, неиспытанную всемогущую девочку, одну из самых молодых, оставшихся в стране, дворец, конечно, отдал бы почти все. По щелчку пальцев королевы к ней могли бы прибыть полдюжины целительниц. Но стоило ли подвергать ребенка опасности? Нет, решила Джехенит. Ничто не стоило.

Джехенит изо всех сил старалась нести это бремя. Целительницы ее рода были сильными, выносливыми; в конце концов, они могли исцелять себя сами, и в отличие от физической силы магическая сила увеличивалась с возрастом и опытом. Когда у ее бабушки развилась болезнь дыхательных путей, как рассказывала мать, она одним махом избавилась от нее. Вместе с магом воды она вскипятила ближайшее озеро, пока каждая рыба в его водах, достигшая взрослого состояния, в тот же миг не отдала свою жизненную силу, которую целительница собрала для своих нужд. Деревня пировала, а ее бабушка прожила еще двадцать лет.

Джехенит не совершала ничего столь грандиозного, но она приводила свое тело в порядок с помощью сотни мелочей, повышая свою энергию, налаживая сон, поддерживая себя в максимально хорошем состоянии. Помимо лечения угрожающих жизни ранений в своей деревне, она постоянно оказывала услуги; ходили слухи, что она даже ездила в соседние деревни, чтобы помочь другу, и все, что она просила взамен, – это благодарность. Ее щедрость была известна, ее время ценилось.

И все это лежало на ней как камень. Дар исцеления был силен, но дар ее дочери был чем-то совершенно иным, и необходимость скрывать его сокрушала ее час за часом, день за днем.

Чаще всего через несколько минут после спуска в дом по лестнице Джехенит направлялась прямо к своей кровати, чтобы поспать. За день она могла перекинуться с дочерью десятью словами, иногда двадцатью, иногда ни одним. Порой, придя домой и обнаружив, что Эминель спит, целительница обнимала спящую дочь, не зная, кого же из них двоих она пыталась успокоить. Теперь они были только вдвоем. Дарган не пытался скрыть своего восторга, когда обнаружил, что Косло исчез; в последующие месяцы он был счастлив, что Джехенит осталась одна. Он осыпал ее вниманием, приносил ей безделушки, не спеша доставлял любимые удовольствия, становясь для нее особенно привлекательным.

Но со временем он понял, что даже когда ему больше не приходилось делить ее внимание с другим мужчиной, ей все равно нечего было ему дать. У нее не было энергии для него, ни в конце долгого дня, когда она лечила – или, что еще хуже, – когда она тратила силы, не сумев вылечить, на их соседей и детей их соседей. Через год Дарган тоже ушел.

Хвала Велье за Джорджу, которая понимала ее тяготы. Она была рядом, когда Косло ушел, успокаивала ее, подбадривала, а потом сделала то же самое, когда следом ушел Дарган. Она кормила Эминель, если Джехенит не возвращалась в обещанный час, и укладывала девочку спать вместе с ее детской куклой. Без нее Джехенит давно бы уже уехала, даже несмотря на чувство долга перед Адаж. Целительница все время работала на пределе своих возможностей, и она знала, что долго так продолжаться не может, но продолжала пытаться. Еще один день, а потом еще один. Так проходили месяцы.

Были и хорошие дни. Например, когда она принесла домой корзину спелых, сладких персиков, и они с Эминель сидели на крыше и ели их, смеясь и смахивая сок с подбородка. Когда ее дочь улыбалась, вся тяжесть бремени исчезала. Она жила ради этих улыбок.

Иногда они ей даже снились, если она видела сны.

* * *

Эминель посмотрела на свою спящую мать, лежащую лицом вниз на второй постели. В животе у нее заурчало. Возможно, на кухне есть хлеб, подумала она. Ее мать иногда приносила еду, когда лечила, если не забывала. Хлеб, масло, сыр. Благодарные люди часто рассчитывались товаром. Она вспомнила те персики, что были прошлым летом. Их было слишком много, едва не сгнили, и женщина с девочкой наелись до отвала. Все было по шаблону: пир или голод. Сегодня пира не было.

Когда Эминель проверила полку, то ничего не нашла. Полка была пуста. Она знала, что не стоит этого делать, но направилась к лестнице.

Уже стемнело, небо было звездным. Она старалась не беспокоить Джорджу после наступления ночи. Но ничего не поделаешь. А женщина всегда была рада ей, независимо от времени суток. Не так давно ей приснилось, что Джорджа – ее настоящая мать, и было стыдно. Не из-за самого сна, а из-за того, что она проснулась с теплым чувством восторга. И потому что в течение недели каждую ночь, ложась спать, она мечтала увидеть этот сон снова.

Эминель постучала костяшками пальцев по двери Джорджи и позвала ее по имени. Джорджа в ответ попросила ее спуститься, что она и сделала, уверенно опустившись на ноги.

Джорджа выглядела сонной. Может быть, она тоже спала? Под глазами, на скулах залегли тени. Но она протянула руку к Эминель, быстро сжала ее.

– Привет! Какой сюрприз, почему так поздно. Где твоя мама?

– Спит.

– Бедняжка. Она так много работает.

– Я бы хотела, чтобы она перестала, – сказала Эминель. Она не могла сказать такое своей матери; единственный раз, когда Джехенит повысила голос, это когда Эминель спросила, почему ей приходится так часто уезжать. Потому что я здесь единственная целительница. Если я не отвечу на призыв о помощи, кто-то может умереть. Не будь эгоисткой. Эминель перестала спрашивать, но это не означало, что она перестала по ней скучать.

– Я тоже, дорогая. Немного чая? – спросила Джорджа.

– Да, пожалуйста. А у тебя есть какая-нибудь еда? – Эминель знала, что была не очень вежлива. Мать много раз говорила ей, что нельзя требовать то, что тебе больше всего хочется. Но она была голодна. А матери здесь не было.

Джорджа нахмурила брови, что, как подумала Эминель, вероятно, означало, что она недовольна. Но она потянулась к неглубокой миске на высокой полке и достала апельсин – редкое лакомство. У Эминель пересохло во рту.

Когда Джорджа начала чистить фрукт, в воздухе разлился его яркий, сочный аромат. Она разделила его на дольки и сделала две маленькие кучки – одну для себя, другую для Эминель. Эминель заставила себя подождать один, два, три биения сердца, прежде чем протянуть руку и положить в рот первый сладкий, резковатый на вкус кусочек. Он вспыхнул на ее языке, как солнечный свет.

Они ели в тишине, тщательно пережевывая и смакуя. Эминель казалось, что она чувствует, как Джорджа смотрит на нее, наблюдает за ней. Но ничего не сказала. Она не хотела, чтобы та забрала апельсин, поэтому не поднимала глаз, пока не доела последний кусочек.

Джорджа мягко спросила:

– Ты действительно хочешь, чтобы твоя мать меньше работала?

– Да, – сказала Эминель. – Я хочу, чтобы она проводила время со мной.

– Взрослым приходится нелегко. Они вынуждены делать выбор.

– Я бы хотела, чтобы она выбрала меня.

Джорджа еще сильнее нахмурила брови.

– Знаешь, она так и сделала.

– Нет, – сказала Эминель, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. – Она никогда не выбирает меня. Забывает о моем присутствии. Если бы я ушла, она была бы счастливее, потому что могла бы все время заниматься целительством.

Джорджа ничего не сказала, но было похоже, что она тоже вот-вот расплачется. Резкий, кислый вкус апельсина обжег рот Эминель – теперь, когда сладость исчезла.

– Целительство и сон, – сказала Эминель. – У нее больше ни на что нет времени.

– Когда она молится? – В голосе Джорджи прозвучало удивление и что-то еще, что девочка не смогла распознать.

Эминель покопалась в своей памяти.

– Не думаю, что она молится.

После долгого молчания Джорджа тихо сказала:

– Мне не кажется, что ей хочется все время лечить. Твоя мама боится отказать. Она не хочет, чтобы кто-то сказал о ней что-то плохое, потому что…

Эминель шмыгнула носом, ожидая, но женщина, похоже, не хотела договаривать фразу.

– Потому что?

Затем Джорджа, казалось, приняла решение.

– Не бери в голову. Дай мне взглянуть на твою руку.

– Какую?

– Любую.

Когда Эминель протянула пожилой женщине свою маленькую руку ладонью вверх, Джорджа сжала ее в своей. Она раздвинула пальцы и с минуту смотрела на ладонь. Затем ухватилась за место у кончика среднего пальца Эминель и покрутила. Эминель вздрогнула. Несмотря на то, что Джорджа не прикасалась к ней, она почувствовала это воздействие.

Теперь Джорджа смотрела ей в лицо, внимательно следя за ее состоянием.

– Чувствуешь себя по-другому? – спросила ее женщина. – Странно?

– Немного.

– Расскажи о своих ощущениях.

– Это ни на что не похоже, – начала говорить Эминель, и тут произошло странное. Не ощущение, а осознание.

Она слышала слова, которые Джорджа произносила в своей голове.

«Ну вот, дело сделано. Теперь они найдут ее, к добру или к худу. И удачи им обеим. Бедняжка. Она хоть что-то понимает? – думала Джорджа. – Мама рассказала ей?»

– Что рассказала? – спросила Эминель.

Теперь был черед Джорджи понимать. Ее глаза расширились от удивления, челюсть отвисла, а крик захлебнулся в горле.

«Она меня слышит. Вельи заросли, она слышит меня», – пронеслось в ее мыслях так же отчетливо, как если бы она произнесла их вслух. Эминель не видела, чтобы взрослый человек выглядел таким испуганным с того дня, когда крылатая девочка упала с неба.

В этот момент раздался резкий и настойчивый стук в дверь сверху.

– Джорджа? – позвал запыхавшийся знакомый голос. – Эминель с тобой? Ты дома?

– Да, мама, – позвала Эминель, прежде чем Джорджа успела пошевелиться. Она могла слышать мысли женщины: «О нет».

Ее мать спускалась по лестнице. Как только ее ноги коснулись пола, Эминель почувствовала некую правильность мира, успокоение. Ее мама была здесь. Все происходящее было странным, но все в порядке. Ничего не может случиться плохого, когда рядом Джехенит, всегда способная справиться со всем.

Когда Джехенит заговорила, то Эминель услышала незнакомую ей ранее напряженность:

– Что здесь происходит?

Она пристально смотрела на руку Эминель. Они все смотрели. От кончика среднего пальца Эминель – у того самого, которого Джорджа крутила, – исходил слабый голубой свет.

На повисший в воздухе вопрос не нашлось ответа.

– Отойди, Эминель, – произнесла Джехенит, медленно подойдя к ним обеим, на ее лице отразилось нечто. Смятение. Тревога.

– Мы просто разговаривали, – сказала Джорджа.

Джехенит неуверенно спросила:

– Эминель?

Эминель не оставалось ничего другого, как сказать правду.

– Я слышу ее, мама. О чем она думает, я имею в виду. Почему я ее слышу?

Тревога на лице матери не исчезла, но ее голос оставался спокойным.

– Пойдем домой и поговорим.

Эминель подошла к матери, когда они вместе встали у основания лестницы, но Джехенит не двинулась с места, чтобы подняться. Она молча стояла, о чем-то размышляя. Все трое смотрели друг на друга.

Не отрывая глаз от Джорджи, Джехенит обратилась к Эминель:

– Скажи мне, черу, о чем она сейчас думает?

– Она хочет, чтобы я ушла из ее головы, – сообщила девочка. – Она боится, что ты поймешь, что благодаря ей придут Ищейки.

– Ищейки! – Джехенит закричала так громко, что домашний образ Вельи задрожал. Она прижалась спиной к лестнице, держа Эминель за плечо, но при этом стояла лицом к Джордже, дрожа от чего-то – Эминель не поняла, от чего. Гнев? Страх?

Возможно, она могла бы помочь, если бы смогла рассказать матери больше. Она чувствовала напряжение, и оно было почти невыносимым. Ей хотелось все исправить. А сможет ли она?

Эминель задумалась, подняла палец, повернулась к Джордже.

– Она говорит, что так будет лучше. Ты вспомнишь, кем должна быть, что должна делать. Без меня. – Девочка, казалось, услышала свои слова только после того, как произнесла их, сдвинув свои маленькие брови и смотря то на одну, то на другую женщину. – Без меня?

Джехенит потрясенно смотрела на Джорджу поверх головы Эминель, приоткрыв рот.

– Ты хочешь, чтобы они забрали ее у меня? Я считала тебя своей подругой!

– Семья! – закричала Джорджа. – Вот что ты говорила, ты говорила, что мы семья! Да будет благословенна Велья! Но ты даже не… Девочка сказала, что ты перестала молиться?

Эминель посмотрела на лицо матери, опасаясь, что Джехенит почувствует себя преданной, но ее внимание было полностью сосредоточено на Джордже.

– Это не твое дело, – Джехенит говорила низким, мрачным голосом.

– Велья благословила тебя этим даром, этой всемогущей девочкой! И ты даже не благодаришь ее за это? Ты прячешь ее. Изнуряешь себя, скрывая ее. Ты всех оттолкнула, и я – все, что у тебя осталось, а ты и не думаешь обо мне больше, чем об этой лестнице. – Джорджа сделала резкий жест. – Ты думаешь только о том, что можно получить от меня. Думаешь, что я всегда буду рядом.

– Она моя дочь. Мой выбор, – прошипела Джехенит.

Джорджа смотрела на Джехенит, злясь и не произнося ни слова, но ее мысли ясно доносились до Эминель. Все еще отчаянно желая помочь, девочка высказала их за нее.

– Ты сделала неправильный выбор, говорит она. С самого начала. Поэтому она все исправляет. Делает то, что должна была сделать с самого начала. Позволяет Дворцу Рассвета прийти.

– После всего, что было, ты позволишь им забрать ее? – сказала Джехенит, ее глаза наполнились слезами.

Эминель непонимающе спросила:

– Кого забрать? Меня забрать?

Джехенит поняла, что на этот раз девочка говорит сама с собой; Эминель не знала, не понимала, кто она такая. Однако теперь, находясь в сознании Джорджи, она могла увидеть правду. Как работала эта магия разума? Знала ли она все или только некоторые вещи, известные Джордже? Как пятилетний ребенок мог перемещаться в сознании взрослой женщины, воспоминания и опыт которой были далеко за пределами ее представлений?

Джехенит заговорила со своей дочерью мягко, так же, как она сказала бы ей отойти от незнакомой собаки, оскалившей зубы:

– Оставь ее мысли, черу.

– Да, мама.

Эминель моргнула, и Джорджа моргнула, и только это было единственным признаком того, что что-то изменилось. Ни треска магии, ни боли. Ее дочь была в сознании другой женщины, а теперь – нет. Масштаб случившегося испугал Джехенит.

– Мы должны идти, – сказала она Эминель и взяла ее за руку.

– И оставите меня одну? – неожиданно воскликнула Джорджа. – Сейчас, после всего, что было? – Удивительно слышать ее голос, такой отчаянный, такой эмоциональный. За все годы их дружбы Джехенит не помнила, чтобы она так говорила.

Джехенит наклонилась к дочери и положила руку девочки на лестницу.

– Поднимайся, черу, и отправляйся домой. Ложись спать. Я скоро приду.

– Да, мама, – без колебаний ответила девочка и ушла. Когда обе женщины остались одни, они оказались лицом к лицу, и Джехенит смогла дать волю своему гневу.

– Как ты смеешь? Как ты смеешь злиться, что я, как ты выразилась, оставляю тебя одну? Из-за тебя они найдут ее.

– Без меня они нашли бы ее много лет назад. – Глаза Джорджи пылали, ее голос был полон эмоций. – Ты в долгу передо мной, но ничего не дала. Ничего за все эти годы. Ты говорила, что мы были семьей. Но разве ты приглашала меня в свой дом? Разве ты разделяла со мной свои богатства? Никогда.

Джехенит была ошеломлена.

– В мой дом? Ты была у меня тысячу раз…

Джорджа остановила ее резким жестом.

– Ты, конечно, была рада принять мою помощь, как будто я была третьим мужем, но ты даже не приглашала меня остаться на ночь. Никогда не оказывала мне гостеприимства. После того, как я хранила твою тайну, утешала тебя, заботилась о твоем ребенке. Никогда не просила меня сесть с тобой за стол. И после того, как твои мужья бросили тебя, и не без причины? Когда люди давали тебе еду и товары в обмен на исцеление? Ты все оставляла себе. Не предложила мне ни кусочка. Ты ни разу не подумала, что я могу голодать.

Все еще не придя в себя, Джехенит слабо ответила:

– Ты могла бы попросить.

Гордо подняв подбородок, Джорджа сказала:

– Я не обязана была просить.

После долгого молчания Джехенит сказал:

– Мне жаль. Я даже не подозревала. Теперь, когда я знаю, то могу…

– Прекрати, – сказала Джорджа, ее голос звучал резко, но уже устало. – Ты так и не поняла, а теперь уже слишком поздно. Я сделала то, что сделала. У твоей дочери происходит утечка магии. И ради нее я прошу тебя не говорить больше ни слова. Потому что, когда Ищейки придут сюда, через несколько дней, недель или месяцев, все мои мысли будут принадлежать им.

Джехенит смотрела на женщину: ее защитницу и ее предательницу, друга и врага, женщину, которую следовало жалеть и бояться.

Не проронив ни слова, она повернулась лицом к лестнице и стала подниматься. Джехенит устремилась в ночное небо и не оглядывалась назад.

Той же ночью, спустя всего несколько часов, они ушли. С собой взяли немного. Запасные тунику и краги для каждой, припасенную еду, медную ложку, маленького каменного вороненка, которого один из ее мужей вырезал для Эминель, хотя Джехенит уже не помнила, кто именно. Она не удержалась и спрятала в заплечный мешок их домашнюю статуэтку Вельи, но в остальном дом остался таким, словно они вышли из него лишь на мгновение. Когда они не вернулись, жители деревни пришли и забрали мебель, одеяла, все, что осталось ценного, раздав каждому по мере необходимости.

Когда они продирались сквозь темноту, чтобы покинуть пределы деревни, Эминель наконец заговорила:

– Что происходит, мама?

– Тише, без вопросов, черу.

– Но если я не могу задавать вопросы тебе, то кого же мне спросить?

– Все верно, – сказала Джехенит, вполголоса. – Я все объясню, когда будет возможность. А сейчас нам нужно идти.

– Да, мама.

Они прошли несколько лиг по дороге, прежде чем Джехенит придумала правильный ответ на вопрос дочери. Не совсем правильный – такого ответа не существовало, – но пока что это был единственный вариант, который ей приходил в голову.

– То, на что ты способна, – сказала Джехенит. – То, что ты тогда сделала. Не каждый может это сделать.

– У всех есть сила. Разве это не мой дар?

– Не дар, – грустно ответила ее мать. – Проклятье.

– О, – сказала Эминель, ее бровки задумчиво нахмурились.

– Поэтому ты должна сделать все возможное, чтобы не использовать его. Пока мы не прибудем в нужное место. Тогда ты не сможешь его использовать, даже если попытаешься.

– Куда мы направляемся?

– Туда, где нет песка, – сказала Джехенит.

– Но песок есть везде, – сказала девочка, указывая на запястье матери, на татуировку в виде колеса из черного песка.

– Там его меньше, – ответила Джехенит.

Той ночью на дороге, когда Эминель спала, Джехенит в последний раз использовала свою целительную магию. Каждая крупинка черного песка горела, выходя из ее кожи так же, как и входила в нее. Когда осталось только кровавое колесо, она раскалила медную ложку на костре, а затем приложила ее к ране, как тавро, сжигая узор. К утру пятно на внутренней стороне запястья превратилось в ярко-красную монету в форме солнца. Она знала, что может вытеснить боль, но держалась за нее. Боль напоминала ей, за что она борется. Боль напоминала ей, что они никогда не смогут вернуться домой.

14

Дерево сирот

На границе Паксима

Вишала

– Ты – гордая скорпиканка, – прошептала Виш на ухо девочке, ее дыхание было тяжелым и быстрым, она почти задыхалась. – Если ты больше ничего не помнишь, не забывай об этом.

Девочка вроде бы кивнула, но, возможно, это было просто покачиванием пони, на спине которого они ехали. Виш поблагодарила Скорпиона за животное, без которого ей никогда бы не удалось проехать так далеко. Длинные когти львицы дважды глубоко вонзились в тело Виш, прежде чем ей удалось повалить животное. Рана в горле в тот момент почти убила ее – еще один дюйм вглубь, и все было бы кончено, – но сейчас с каждым часом состояние раны на ноге ухудшалось. Еще до того, как они покинули Божьи Кости, красная кровь начала чернеть. Теперь нога пульсировала от жара и так распухла, что она боялась, что плоть может лопнуть. Если бы ей пришлось идти, то сомневалась, что смогла бы пройти больше пары лиг. Но Вечный Скорпион, или Всея Матерь, или кто-то еще, может быть, даже Богиня Изобилия, подарил им лошадь. Поначалу все казалось провалом, когда усталые пальцы девочки распутали мешок, и горсть ячменных лепешек покатилась вниз по крутому склону. Потом, когда Виш все еще раздумывала, стоит ли спускаться с холма, чтобы их забрать, они увидели пони, которого влекло зерно. Должно быть, хотя бы одна Богиня вступилась за них, потому что при приближении девочки пони вел себя хорошо. Как только Ама повела пони вверх по склону, пообещав еще ячменных лепешек, Виш умудрилась накинуть веревку на шею животного, и у них появился добровольный скакун для последнего этапа путешествия.

К этому времени у них уже ничего не осталось. Лошадка охотно щипала траву, когда Виш позволяла ей остановиться, но у людей возможности перекусить не было. Она скормила девочке последнюю еду, взяв себе не больше нескольких корявых сушеных фиг. И даже с учетом ивовой коры, которая жевалась по маленькой полоске каждые несколько часов и рассасывалась, когда ее уже нельзя было жевать, она иссякла к последнему заходу солнца. Так что еда исчезла. Обезболивающее исчезло.

И вскоре, верила Виш, она сама исчезнет. Но не раньше, чем она доставит девочку к месту назначения.

Виш всегда любила истории о других королевствах. Ее сердце принадлежало Скорпике, предано своей стране и своей королеве, но она также собирала рассказы о других землях, как сорока собирает сокровища для своего гнезда. Ее интересовали истории не о богах, а о краях. С юных лет она сидела у ног недавно вернувшихся воительниц и слушала рассказы о местах, где они побывали. Когда она подросла, то отправилась в некоторые из этих земель с новорожденными, которых рожали ее товарки-воительницы, передавая мальчиков новым родителям, взамен даривших ей монеты и сокровища. Эти путешествия были не для удовольствия, но она все равно находила в них радость: Виш побывала во многих уголках пяти королевств, которых никогда не видели ее соратницы.

Она знала о крутых скалах Западной Сестии, таких белых и отвесных, что они напоминали огромные зубы в открытом рту земли. Она знала о деревнях Арки, зарытых под землю, как кроличьи норы, так что в комнатах сохранялась прохлада даже в жаркий полдень. И она знала об одном месте, которое принадлежало Бастиону, но находилось за его огромными, непроницаемыми стенами. Место, куда она могла отвести девочку. Единственное место, где та будет в безопасности.

И теперь Вишала шептала Аме на ухо, пока они ехали верхом, направляясь к месту, о котором женщина слышала много раз, но сама никогда не бывала там. Она сомневалась, что дерево окажется таким величественным, как его описывали в сказках, но она обязательно увидит его своими глазами. По ее предположениям, они были уже близко, очень близко. Все тело пульсировало, не только раны, но и голова, а за глазами забрезжил болезненный свет, похожий на маленькое, сердитое солнце. Пони бодро шагал вперед, его мягкий нос был направлен в сторону следующего хребта, женщина и девочка на его спине прижались друг к другу так тесно, что издалека их можно было принять за одного человека.

– Расскажи, что ты помнишь, – прошептала она девочке.

– Я так устала, тиши Виш.

– Я тоже, милая, я тоже. Но расскажи мне, чтобы я знала.

Вцепившись обеими кулачками в гриву пони, девочка перевела дыхание и ответила:

– Я из Скорпики, но никому об этом не скажу. Я гордая скорпиканка, но это секрет. Для всего остального мира я сирота, которая не знает своей истории. Для них меня зовут Ама.

– Да, – сказала Вишала, и ее гордость в равной степени смешивалась с грустью. В другом мире, если бы события в Скорпике развивались иначе, этой девочке никогда не пришлось бы отрекаться от своего наследия. Но они жили в этом мире. Другого у них не было.

– Очень хорошо.

Они преодолели гребень, и копыта пони понесли их по дороге. На вершине холма по обе стороны от проезжей части росли кустарниковые деревья, указывающие путь еще на несколько сотен ярдов вниз по дороге. Вдали простирались широкие поля, а за ними на горизонте вырисовывались темные стены Бастиона, к которому путники приближались с юга.

Наконец Вишала увидела место их назначения, и у нее перехватило дыхание. Столько раз она ездила на юг через ворота Бастиона в другие королевства, но никогда не сворачивала на восток, чтобы увидеть такое зрелище. Когда мальчики были в цене, у нее не было повода привести их к Дереву Сирот. Она много раз представляла себе это дерево, и ее воображение меркло по сравнению с тем, что представало перед ней сейчас. Дерево не было таким величественным, как его описывали в сказках. Оно было гораздо, гораздо великолепнее.

Дерево Сирот было огромным раскидистым вязом – невероятно огромным. Его ствол был бледно-коричневого цвета с серыми пятнами, а широкая кора – почти призрачной. Ветви тянулись, раздваивались и тянулись, раздваивались и тянулись, пока их бесконечный размах, казалось, не заслонял само небо. Рядом не было ни одного дерева, только ровный луг, и у Виш не оставалось никаких сомнений в том, что она попала в нужное место.

Листья дерева были серебристого, почти мерцающего зеленоватого цвета, их количество исчислялось тысячами. Ветер нежно и непрерывно ворошил их. Когда она впервые увидела дерево, то смогла уловить только движение, но когда они подъехали ближе, Виш услышала звук, который издавали шевелящиеся листья. Они шептались и шуршали. Шипели слова, которые звучали слишком тихо, чтобы их можно было расслышать отчетливо, как разговор, ведущийся за ближайшим углом. Они звучали как множество голосов, которые что-то срочно, но невнятно хотели сказать – хор непрерывного шепота. Она почувствовала, как Ама немного выпрямилась, ее спинка прижалась к груди и животу Виш, а голова поднялась выше, к основанию шеи.

– Что это за дерево? – спросила девочка с благоговением.

– Наш пункт назначения. – Виш оглядела окрестности с обеих сторон, тщательно и детально изучая их, а затем остановила пони. Им осталось преодолеть еще сотни ярдов, но если бы они проехали дальше, то никакого укрытия не нашлось бы. Она задержалась возле последнего из кустарниковых деревьев и уставилась на его великолепие.

На мгновение ей показалось, что Вишала услышала шепот. Вот, здесь, здесь, она здесь, она здесь.

В следующее мгновение звуки снова были лишь шелестом листьев на ветру.

Теперь она все поняла: ее лихорадка обострилась. Яркий свет за глазами и боль, сопровождающая его, были очень плохим признаком.

Девочка постучала двумя пальцами по здоровой ноге Виш, и женщина поняла, что она, вероятно, несколько раз произнесла ее имя, чтобы привлечь ее внимание.

– Мы едем туда?

– Да.

– Тогда почему ты остановилась?

– Мне нужно, чтобы ты дальше шла пешком.

– Пешком? – простонала малышка.

– Ты сильная, – убеждала Виш. – Ты сможешь.

– Но как же твоя нога. Сможешь идти?

Возможно, это был очередной признак лихорадки, но Виш казалось, что она точно чувствует то, что ее сердце разрывается, треск внутри ноющей груди. Она больше не могла медлить.

– Я не могу пойти с тобой.

– Нет! Ты должна! Тиши Виш! – Девочка, протестуя, извернулась, чтобы посмотреть в лицо Виш. Удивительно, насколько сильным был голос девочки, когда она была расстроена. Виш решила, что это повод для радости. Она не могла позволить себе испытывать другие эмоции. У нее будет достаточно времени, чтобы их пережить, когда она развернет пони.

– Тише, – сказала ей Виш так мягко, как только могла. – Ты всегда будешь воительницей. Вырастешь в мире Бастиона, станешь телом одной из них и, может быть, даже разумом, но в душе ты всегда будешь скорпиканкой.

– Нет. Я останусь с тобой, – сказала Ама, все еще глядя на нее сверху, ее маленький подбородок дрожал.

– Нет, нельзя. Я… не могу.

– Куда ты пойдешь?

– Обратно в Божьи Кости, – сказала Виш, хотя знала, что пересечь эту границу снова – смертный приговор. От нее уже пахло смертью. Она была уверена, что раны от когтей на ноге гноятся, из-под потрепанного края юбки исходит зловонный запах. Любая достойная целительница вырезала бы эту черноту, чтобы остановить ее распространение, вырезая плоть и мышцы. Если бы рана на горле загноилась таким же образом, спасти ее было бы невозможно. Чернота распространилась бы вниз по груди и животу, поглощая жизненно важные органы, как мох поглощает упавшее, сгнившее дерево. Ее могло спасти чудо, но не более того, и даже чуда могло не хватить, если бы она вошла в проклятые красные земли Божьих Костей, кишащие хищниками и уже пропахшие гнилью и кровью.

Но если ее ждала смерть, это место было самым подходящим. Слух о мертвой скорпиканке, найденной рядом с Деревом Сирот, достиг бы ушей скорпиканской королевы, которой к этому времени должна была стать Тамура. Разгневанная молодая женщина наверняка пошлет убийц за Аманкхой, и они найдут ее даже в теплом лоне Бастиона, глубоко в лабиринте его почти бесконечных залов и комнат. Не было такого места, куда бы не смогла попасть скорпиканка. Если бы Виш выжила, она могла бы пойти куда угодно, но если она умрет, только один вариант мог спасти девочку. Виш должна была вернуться прямо во враждебный мир Божьих Костей. Как только она сделает то, ради чего пришла сюда.

Девочка открыла рот, похоже собираясь заплакать, но Вишала заставила ее замолчать.

– Слезай сейчас же, – сказала она решительно.

Девочка подчинилась, как хорошая молодая воительница, без сопротивления, без промедления. Она отпустила гриву пони, перекинула ногу и соскользнула вниз, мягко приземлившись на дорогу, едва подняв пыль. Поднявшись на ноги, она вздрогнула. Виш забеспокоилась, что голод может одолеть ее. Но она снова выпрямилась и подняла лицо к Вишале, как подсолнух к солнцу.

Виш посмотрела вниз на девочку, которая с такого расстояния казалась такой маленькой, и сказала ей:

– Помни. Ты сильная.

– Я сильная, – сказала Ама по-детски высоким голосом.

– Иди к Дереву Сирот, – сказала ей Вишала, жестом указывая на огромный дуб. – Будь под его листьями. Тебя найдут.

– И они не узнают, кто я?

– Запрещено задавать вопросы ребенку, который приходит к Дереву Сирот. Бастион поклялся принять любого ребенка. Бастион растит своих детей в питомниках, выясняет, для чего они предназначены, и обучает их. Лидеры и художники, учителя и писари. Ученые. Повитухи.

– Воительницы?

– Думаю, они называют себя стражницами. Но воительницы – да. Они находят применение для каждого. И найдут место для тебя.

– Пока ты не придешь за мной?

– Дитя, – сказала Виш, в ее груди снова что-то разорвалось, – думаю, ты понимаешь, что я не могу прийти за тобой.

Голос Амы прозвучал мягко, тоненько.

– А моя мама?

– Она тоже не может. Опасность слишком велика. Именно потому, что она так сильно тебя любит, ты не сможешь больше никогда вернуться в Скорпику. – Виш не могла сказать девочке, что ее мама умерла. Не потому, что она надеялась, что Кхара жива, – такой надежды у нее не было, – а потому, что у девочки уже отняли остальную часть ее мира. Она не могла забрать и маму.

Девочка кивнула.

– Понимаю.

Они обе молча ждали в течение долгого времени. Потом им больше нечего было сказать, кроме одного слова, которое произнесла Вишала. Она вложила в него всю свою печаль и гордость, всю свою надежду и тоску, всю свою любовь.

– Прощай.

Вместо ответа девочка показала жест, от которого на глаза Вишалы навернулись слезы.

Она не попрощалась. Подняла одну руку и щелкнула указательным пальцем внутрь, подобно воительнице, натягивающей тетиву, а затем быстро подняла сжатую в кулак руку к небу.

Удачной охоты.

Ослепленная слезами, Вишала цокнула языком и прижала колено своей действующей ноги к боку пони, а затем повернула его в том направлении, откуда они приехали. Назад к красным пескам. Если она могла умереть глубоко внутри Божьих Костей, где падальщиков привлечет запах ее гниющей плоти, то после нее даже тела не останется. Просто сытная еда для стервятников и мух. Не самая славная смерть для воительницы, но вполне подходящая. Воительница, умершая после того, как выполнила обещание, совершила задуманное, могла надеяться, что ей еще удастся подняться на поле битвы. Если так, то она надеялась, что увидит там Кхару.

Если нет, если легенды правдивы, она знала свой путь. В сказаниях говорилось, что в глубине Подземья тени, если они захотят, могут посетить Неведомый Дуб. Кора дуба была белой, как кость, а листья – черными, как ночь. Когда тени пили из тихого, прозрачного источника, питавшего его корни, дерево само отнимало у них память. Они забывали о своей земной жизни. Если Вишала не вознесется на поле битвы свыше, для нее самой это будет благословением, и ее тени в Подземье не придется оплакивать загробную жизнь, которую она не заслужила.

Возможно, в Божьих Костях, угрюмо сказала она себе, она найдет тот сказочный вход в Подземье. Возможно, она спустится в загробный мир, не умерев, как это сделала Богиня Изобилия, как, согласно преданиям, делали герои, которые любили так сильно, что готовы были пойти на все, чтобы отправиться вслед за своей потерянной любовью. В подземном мире было столько же полей и ферм, гор и рек, сколько и в мире над землей. «Исследовать его – одно удовольствие», – подумала Виш, почти смеясь. Ей всегда нравилось исследовать.

Она поняла, что у нее снова усиливается лихорадка. Вот что на самом деле означало головокружение, спираль восторга. Это черная гниль в ноге вызывала у нее тошноту или горло тоже начало гнить? Имело ли это значение? Солнечный свет теперь грозил ослепить ее. Вишала подумала о том, чтобы привязать себя к пони, но если она умрет на его спине, то оставленное ею тело превратится в мрачное бремя. Этот верный пони появился в трудную минуту и так хорошо послужил Виш и Аме. Он заслуживал того, чтобы свободно бегать по своей земле, как только уйдет последний наездник.

Большинство легенд о походах в Подземье заканчивались трагедией, но Виш слышала достаточно, чтобы знать, что иногда, когда меньше всего этого ожидаешь, приходит счастье. Когда любовь достаточно чиста, а герой достаточно храбр, то может обрести более счастливый конец, чем он заслуживает. Поэтому Виш сказала себе, что если она увидит в Божьих Костях арку, похожую на вход в Подземье, она спустится с пони, произнесет молитву, опуская свое слабеющее тело на красную землю, и проползет прямо через эти ворота.

Казалось, что так или иначе мир смерти был ее следующим пунктом назначения.

15

Бог разбойников

508 год Всея Матери

На дорогах Паксима

Джехенит

В некоторые дни, в некоторых местах взоры целой толпы следили за каждым движением Эминель. Головы поворачивались, чтобы посмотреть на нее, слева и справа, вблизи и издалека. Ее мать это сильно беспокоило. Не важно, что девочка не делала ничего заслуживающего внимания и даже редко переговаривалась с другими людьми. Она была маленькой девочкой в публичном месте, и окружающие, казалось, считали, что пялиться на нее – это их право, даже обязанность. При первом же признаке того, что кто-то из прохожих хочет не просто поглазеть, Джехенит брала девочку за руку и начинала уходить. Но она жила в страхе перед тем, что случится, если человек продолжит следовать за ней.

Джехенит и не подозревала, насколько они будут заметны – женщина, путешествующая с шестилетней девочкой, тем более такой миниатюрной для своего возраста. Сегодня девочки были редкостью. Вряд ли у них были веские причины путешествовать по открытой дороге, но лучшего места Джехенит не придумала. Нигде не было безопасно.

Если бы Джехенит путешествовала одна по Паксиму, дорога далась бы ей легко. Она путешествовала бы от города к городу, предлагая свои целительские услуги, подпитывая свою магию с помощью наполненной песком псамы на шее. Сотни, может быть, тысячи арканцев занимались подобным. Таким образом она могла оплатить ночлег в трактире, горячую еду с городской повозки – все удобства, которые могли получить путешественники с достатком. Она могла легко передвигаться по Паксиму и везде, куда бы она ни отправилась, ей были рады.

Но Эминель с момента своего рождения все изменила.

Конечно, Джехенит не могла носить с собой псаму. Песок мог активировать всю магию Эминель, посылая сигнал, яркий, как костер. Если Ищейки идут по их следу, то, возможно, уже слишком поздно бежать, но она попытается. Даже столкновение с другим магом может подвергнуть их обеих опасности.

И вот они вдвоем отправились в путь, напуганные, но полные решимости, не имея четкой цели, но стремясь оказаться как можно дальше от Арки. Паксим был самой гостеприимной страной, где странникам оказывали самый радушный прием. Дороги, пролегавшие через его равнины, холмы и леса, предлагали множество маршрутов, которые они могли бы исследовать до того, как Эминель станет женщиной.

Дорога, по которой они шли, была хорошо протоптана, неглубокие колеи, проделанные гружеными повозками, наслаивались друг на друга, десятки дорожек пересекались в сложных, повторяющихся узорах. Пшеница и шерсть отправлялись из Сестии на север и восток, а плата поступала обратно по тому же пути. Путешественники, направлявшиеся к Бастиону, чтобы обратиться к книгам или доставить учеников для обучения, также шли на север. С запада и севера люди устремлялись на юго-восток к Арке в поисках помощи: лишенные магии искали магов, обменивая с трудом заработанные деньги или товары на дары, которые определенные колдуньи могли вырвать из небытия так же легко, как спелый плод.

В этом был определенный ритм, некая система. Все, что уходило на юг, возвращалось на север, и так далее. Путешественники, которые что-то искали, возвращались оттуда, откуда пришли, – с искомым или без него, сказать было трудно, – и эти дороги вели в обоих направлениях.

Поскольку само их присутствие вызывало нежелательный интерес, Джехенит и Эминель обходили стороной большие города, где ночлег стоил дорого, а воры охотились в безлюдных переулках. По крайней мере, на дорогах, когда не было другого укрытия, придорожные храмы предлагали надежную крышу и чистый пол.

Именно этот храм изменил все.

В Арке поклонялись только Велье, но в Паксиме верующие, казалось, искали утешения у всех главных и второстепенных богов пантеона, о которых слышала Джехенит, и даже более того. Как любой хороший ребенок из Пяти королевств, она назубок знала первые три уровня пантеона: Всея Матерь родила Эреш, Велью и Сестию, затем у каждой из трех богинь появились свои дочери и сыновья, включая Голод, Сон и Богатство у Эреш, Удачу и Хитрость у Вельи, Рождение и Весну у Сестии. Все это она давно выучила наизусть.

Но после прохождения первых трех уровней число второстепенных богов исчислялось десятками, а их родословные быстро становились запутанными. Например, Бог Разбойников был внуком Вельи и Эреш через сына Эреш – Богатство и дочь Вельи – Хитрость. Некоторые говорили, что Красота родилась у Сестии без отца, другие – что она была зачата, когда Сестия утешала супруга Эреш – Смерть, пока он плакал, а затем оказалась оплодотворенной им – не мужским дождем, как обычно, а его слезами. Джехенит было трудно запомнить большинство выдуманных историй, не говоря уже о том, чтобы поверить в них, и она не пыталась рассказать их Эминель.

Затем были полубессмертные, такие как Вечный Скорпион, о которой постоянно твердили скорпиканки. Они были не совсем богами, но и не совсем людьми, им часто поклонялись, еще чаще воспевали в песнях. Знаменитая Скорпион якобы была потомком Богини Войны и человека, искусного охотника, который состязался с ней в стрельбе из лука и не выиграл и не проиграл, заслужив ее уважение, не претендуя на победу. У нее была целая страна, которая почитала ее, но не было храмов ни внутри, ни за ее пределами.

Перед той ночью, когда все изменилось, был привычный день. Джехенит и Эминель пробирались по торговому тракту в направлении, казалось, севера, обгладывали украденные семечки в узкой тени одинокого дерева, когда солнце стояло высоко, играли в игру, которая не была игрой, угадывая, сколько шагов потребуется, чтобы достичь горизонта. Земля здесь была более или менее плоской, травянисто-зеленой, и не было никаких ориентиров, чтобы различить прогресс или его отсутствие. К позднему вечеру, когда стал накрапывать мелкий моросящий дождь, Эминель начала жаловаться.

– Я устала, мама, – сказала она.

Джехенит всегда немного удивлялась, когда слышала голос своей дочери. Она поняла, что и сама по большей части молчала. Просто не было причин для разговоров. Она беспокоилась, что это безмолвие может плохо сказаться на девочке, но потом вспомнила: ничто не сравнится с ее исчезновением во Дворце Рассвета. Главное, чтобы она была в безопасности. Все остальное имело второстепенное значение. Целительница потерла ноющее место, где раньше была татуировка.

– Мама, – громче произнесла Эминель. – Разве мы не можем отдохнуть?

Джехенит огляделась. Они были совершенно одни на дороге. До последнего торгового пункта было слишком далеко, чтобы возвращаться назад, а сколько до следующего – неизвестно.

– Да, черу, – сказала Джехенит. Она старалась говорить «да» всегда, когда могла, помня о том, как часто ей приходилось говорить нет. – Скоро. Я найду нам место.

Прошел еще час, прежде чем Джехенит заметила вдалеке небольшое здание. Что бы это ни было, похоже, это лучшее, на что они могли надеяться. Дождь усиливался, небо темнело по мере их продвижения. Вглядываясь в мокрый мрак, она, наконец, смогла разглядеть не только очертания здания.

Не всегда можно было определить, какого бога почитает тот или иной придорожный храм, но Джехенит научилась читать знаки. Храмы Богини Войны охраняли свирепого вида женщины и мужчины с начищенным до блеска оружием; миниатюрный храм безымянного лесного бога, рассчитанный только на одного человека, да и то лишь в том случае, если он наклонится, был выдолблен из ствола мертвого дерева, увитого листвой плюща; храм Смерти, супруга Эреш, был сделан целиком из длинных, сухих, выбеленных солнцем костей, а вход в него обрамляли гроздья маленьких белых цветов, известных как пальцы смерти; и так далее.

Это был храм Бога Разбойников, по форме напоминающий лишь сорочье гнездо. Материал, из которого был сделан сам храм, не был различим, его покрывали сотни, а возможно, тысячи мелких предметов. Она видела монеты и ленточки, дешевые амулеты на кожаных ремешках, кусочки благовоний, пачки ярко раскрашенной бумаги, пропитанной дождевой водой, пока ее цвет не стек по стенам. Пуговицы, колокольчики, медальоны. Среди более ярких сокровищ она увидела то, что выглядело как идеально выделанная шкура землеройки.

«Даже нарушители закона были в безопасности в храме Бога Разбойников», – подумала Джехенит, и это была причина как остановиться, так и идти дальше. Любые другие путешественники, ищущие здесь убежища, вполне могли быть сомнительными типами. Но они не собирались здесь задерживаться. Час-другой переждать дождь – вот и все, что им было нужно. Отдых. Только сейчас.

Двери не было, только проем. Сначала она пропустила Эминель вперед, положив руку на влажную спинку девочки, а затем последовала за ней. Как только они переступили порог, непрерывный стук дождя стих до приглушенного шепота. Джехенит огляделась.

Внутри было тускло, ламп не было видно. Насколько она могла видеть, внутренние стены маленького храма были украшены так же богато, как и внешние: всевозможные мелкие сокровища были прибиты, приколочены и приклеены от пола до потолка. Наверху она увидела кучу медяков, прикрепленных слишком высоко, чтобы дотянуться до них. На уровне ее глаз висела охапка великолепных экзотических перьев, каждое длиной с большой палец, а их пунцовый цвет был настолько ярким, что сиял даже в полутьме. Дальше находились более скромные сокровища: белый камень, отполированный до гладкости, несколько высушенных стеблей лаванды, сплетенных в идеальный круг размером не больше детского запястья. Сам пол был ничем не украшен. Она сняла свои мокрые туфли и оставила их возле двери. Девочка последовала ее примеру.

Когда Джехенит шла по деревянному полу, легко ступая босыми ногами по доскам, она что-то почувствовала под ногами, что привлекло и удержало ее внимание.

Это была трещина в полу, длинная, расположенная перпендикулярно линиям досок.

Узкая и идеально прямая. Не случайно.

Она погрузила пальцы внутрь, ощупывая трещину по всей ее длине на предмет изгибов или недостатков, и результат не заставил себя ждать: хлопок, затем – освобождение. А потом Джехенит увидела ее. В тени алтаря она присела не на пол, а на огромную деревянную дверь, с одной стороны подвешенную на почти невидимых петлях.

Потребовались все ее силы и несколько попыток, но она все-таки раскрыла отверстие в полу, чтобы увидеть, что находится под ним.

Джехенит обнаружила выложенную деревом неглубокую яму размером чуть больше ее самой, глубиной, наверное, в четыре-пять ладоней. В яме лежал красивый кусок ткани, сложенный в несколько раз, его цвет был насыщенным, редким синим оттенком жаворонка.

– Одеяло, мама, – сказала Эминель. – Я хочу прилечь.

– Я тоже, черу, – ответила ей Джехенит. И они на руках и коленях пролезли в дыру, легли в уютное дупло, натянув богатую ткань на свои скрючившиеся, влажные тела. Она не стала закрывать за собой дверь, опасаясь, что ей не хватит сил открыть ее снова.

После этого она позволила всем мыслям разбиться в ее голове, как посуде, упавшей с пошатнувшегося стола.

Они почти мгновенно уснули.

Когда Джехенит проснулась, то поняла: снаружи была кромешная тьма – наступила ночь, – и они больше не были одни.

Над ними горел мерцающий, колеблющийся свет, отбрасывающий тени.

– Это он? – произнес молодой мужской голос, но обращался он не к ней.

Женщина поняла, что их, по крайней мере, должно быть двое. Не двигаясь, она посмотрела наверх. На стене плясали две тени – одинакового размера и роста, отбрасываемые ручной лампой.

– Должно быть… – сказал голос, а затем отозвался другой, только он звучал похоже:

– Если тут ничего нет, клянусь… – и затем еще слова, которые она не расслышала.

Звук шагов, быстрая вспышка света, а затем клятва.

– Вельи заросли! – снова раздался голос, на этот раз прямо над ней.

Ручной фонарь находился всего в нескольких футах от нее, так близко, что она ощущала его тепло. Джехенит перевела дыхание и подняла глаза, чтобы посмотреть, кто держит фонарь.

У обоих мужчин были одинаковые лица, абсолютно идентичные. Близнецы. Она, конечно, слышала о близнецах, но никогда их не встречала. Подобный образ пугал ее, заставляя мужчин казаться менее реальными, больше похожими на фигуры из сна.

Поэтому она могла молча наблюдать за ними, не поддаваясь панике. У них были густые брови и короткие волосы, подстриженные ровно по лбу. Их глаза были расширены от любопытства, а мускулистые тела удивительно расслаблены: они были поражены, но не испуганы. Их одежда была разной, а может, и нет: темная, плотно прилегающая, ничем не примечательная.

Ничем не украшенные рукояти их коротких мечей торчали из одинаковых кожаных ножен с металлическими наконечниками, которые отличались только расположением: один носил на правом бедре, другой – на левом.

Когда первоначальный шок прошел, тот, кто пришел в себя первым, сказал:

– Извините. Нам нужно это, пожалуйста.

Сначала показалось, что он указывает на ее дочь, и сердце Джехенит заколотилось; потом она поняла, что он имеет в виду голубую ткань, которую они подоткнули и смяли вокруг себя.

Она поднесла палец к губам, чтобы успокоить близнецов, и жестом показала на Эминель, которая все еще спала. В мерцающем свете она с удивлением заметила, что они подчинились.

Действительность уже проникала в нее. В этом неизвестном месте она и Эминель были полностью уязвимы. Ее мысли кружились и метались. Кто были эти незнакомцы? Если они не собираются причинять вред ей или ее дочери – а они не показывали таких намерений, – то могут ли они помочь ей?

Джехенит не спешила вылезать из углубления, отстраняясь сначала на один сантиметр от маленькой Эминель, затем на другой. По мере продвижения она воспользовалась возможностью внимательнее рассмотреть лица близнецов. Они были молоды, поняла она. Возможно, восемнадцать или девятнадцать лет. Точно не больше двадцати, примерно на десяток лет младше ее. Возможно, ей это на руку.

Затем раздался другой громкий голос:

– Почему, бесконечные Подземья, вы так долго? Ваши члены попали в крысиную ловушку?

Когда Джехенит выпрямилась и встала на пол храма, над ней нависла огромная тень. Затем она появилась в свете лампы и превратилась в нечто большее, чем просто тень.

Джехенит посмотрела вверх. И выше, и выше.

Женщина была настоящей великаншей, по меньшей мере на две головы, а может, и на три, выше Джехенит, и была покрыта ужасными шрамами. Длинный шрам толщиной с большой палец проходил от одного уха через подбородок и шею вниз по груди, исчезая под низким вырезом туники где-то у другого плеча. Общее впечатление было таким, будто тело огромной женщины разорвали на части и собрали обратно, причем не совсем правильно. Ухо, над которым начинался шрам, было ниже другого по крайней мере на полдюйма. Ее челюсть также не соответствовала норме, шрам пролегал как веревка между нижней губой и подбородком, поэтому половина ее лица была громоздкой и неуклюжей, а другая половина – острой и худой.

Шрам, пересекающий ее лицо, блестел серебром, улавливая и отражая тусклый свет лампы, создавая неземное, призрачное мерцание в темноте.

Джехенит знала, что разглядывает ее, но ничего не могла с этим поделать. Великанша сказала:

– Одна монета, чтобы посмотреть, пять – чтобы потрогать.

– Извините, – сказала Джехенит, а через мгновение добавила: – Госпожа.

– Госпожа? – Женщина приподняла широкую бровь.

– Мне неизвестно ваше имя, – сказала Джехенит.

– Меня зовут Фасик. Наверняка ты слышала обо мне. Страшная великанша со своей бандой Скитальцев? Умирала десятки раз, но всегда возрождалась?

– Прости, – сказала Джехенит. Она была в растерянности. Они все выжидали, но ничего не происходило. Тогда она задумалась над тем, что сказала великанша, а потом спросила: – А правда насчет смерти?

– Более или менее, – весело продолжала великанша. – Я имею в виду, что между смертью и приближением к ней нет особой разницы. Все становится темным, а если повезет, то снова появляется свет. И история получается гораздо интереснее. Люди дважды подумают о том, чтобы убить тебя, если ты не умрешь.

Джехенит задрала подбородок. Она тяжело сглотнула и встретилась взглядом с глазами великанши, внутренне вздрогнув от того, как заметный серебряный шрам тянулся по коже женщины, словно след, словно веревка, словно змея.

– Очевидно, – сказала она, – кто-то постарался.

Фасик почти с любовью провела кончиком пальца по шраму, от уха и по диагонали до подмышки, где предположительно заканчивался след.

– И ей это почти удалось. Некоторые смерти оставляют след, а некоторые – нет. Меня топили, кололи, замораживали, вешали. И я все еще здесь. Уверена, что ничего из этого не припоминаешь?

– Прости, – снова произнесла Джехенит.

– Правда? Я так разочарована, – с очевидной искренностью сказала великанша.

Эминель зашевелилась. Когда Джехенит посмотрела на девочку, она не могла думать ни о чем, кроме того, как уязвима ее дочь, что они обе находятся во власти этих чужаков. Она подумала о том, чтобы протянуть руку вниз и погладить девочку по волосам, но для этого пришлось бы спуститься обратно в углубление.

Раздался другой голос:

– Они не здешние, Фасик.

Джехенит обернулась. Из тени вышел еще один мужчина.

Тени начали бледнеть, рассвет уже наступал. Лампа все еще была нужна, но очертания группы с каждым мгновением становились все четче, детали их лиц – все более различимыми. Джехенит заметила округлую выпуклость за неповрежденным ухом Фасик: как она поняла, это было навершие огромного меча, который великанша носила на спине.

– Почему ты так решил, Гермей? – спросила великанша.

Мужчина, вышедший вперед, был достаточно стар и мог быть отцом любого из них, подумала Джехенит. Она задумалась, не родственник ли он близнецам, но сходства не было. У него были глубокие морщины на лице и проворные, изящные пальцы, которые, казалось, крутили воображаемую монету. Как и близнецы, он был одет так, чтобы исчезать. Из всей группы только великанша носила запоминающуюся одежду: ее туника была темного, мерцающего зеленого цвета, как у мясной мухи, а низкий вырез украшен серебром в тон ее шраму. Возможно, потому что не было никакой надежды слиться с толпой, она выбрала свой собственный способ выделиться.

Гермей ответил:

– Всего лишь предположение. Но знаешь, я умею угадывать.

И тогда Эминель, моргнув, спросила:

– Мама?

– Тише, черу, – сказала Джехенит своей дочери.

Но девочка сидела в углублении у их ног, широко раскрытыми глазами глядя на чужаков наверху. Великанша присела на открытую дверь рядом с отверстием, наклонившись к лицу Эминель. Огромный меч, перекинутый по диагонали через спину, лишь один раз сильно стукнулся о дерево, когда она устроилась.

– Не бойся, дитя, – сказала она. – Мы не причиним тебе вреда. Но нам нужна ткань, которую ты держишь.

Девочка посмотрела вниз на великолепную голубую ткань и сказала:

– Но это мое одеяло.

– Можешь взять другое. А сейчас нам нужно уйти, пока…

Но тут в дверном проеме раздался лязг, и еще до того, как Джехенит полностью осознала происходящее, разбойники выстроились перед ней, закрывая Джехенит обзор на вновь прибывших, а им – на все, что находилось позади нее, включая углубление и Эминель внутри.

– Бессемер, – сказал один из близнецов. – Тебе здесь нечего делать.

– Разве? – раздался глубокий голос.

Фасик плавно поднялась и встала между близнецами, а Гермей повернулся так, чтобы прижаться спиной к ее спине. Он почти случайно потянулся к запястью Джехенит и обхватил его рукой. Он поднес палец к губам, чтобы заставить Эминель молчать, но хотя девочка и пыталась заглушить свой писк страха, ей это не совсем удалось.

– Тебе лучше идти дальше, – громко, твердо сказала Фасик в сторону дверного проема.

– Неужели? Или я все-таки взгляну на девочку, которую вы прячете?

Великанша сказала:

– Она с нами. Так что кроме открытой дороги тебе ничего не светит. Может быть, стоит посмотреть, что можно найти в направлении Скорпики.

– С вами? Девочка? – Голос был холодным и темным, как берег ночной реки. Джехенит почувствовала, как в груди завязывается тугой узел беспокойства. Когда Фасик сместилась, Джехенит повернула голову и успела лишь мельком взглянуть на мужчину в дверном проеме, на руку, покрытую густыми волосами, словно противник разбойников был не человеком, а животным.

Звон огромного меча Фасик, выскальзывающего из ножен, казалось, длился вечно. Металл бил по коже: два удара, три удара сердца, четыре.

– С нами, – заверила Фасик. – Так что иди своей дорогой.

Тишина была оглушительной. Взгляд Джехенит встретился с глазами Гермея. Он лишь слегка покачал головой. Тишина тянулась, накапливалась, становилась осязаемой. Джехенит чувствовала, как она тяготит ее. На запястье выступили капельки пота. Гермей крепче сжал руку, вероятно, без всякого умысла.

Затем, наконец, напряженная тишина разорвалась. Раздалось звяканье и лязг, что-то похожее на драматический вздох, затем звук удаляющихся шагов. Потом снова наступило молчание, во время которого Джехенит внимательно изучала лицо Гермея – тот выглядел спокойным, слава Велье, – и наконец, долгое ожидание: шаги становились все тише и тише, пока не стихли совсем.

Повернувшись к матери и ребенку, Фасик нарушила молчание:

– Думаю, вы отправитесь с нами. Уверена, что мне не пришлось солгать из-за тебя.

Джехенит сказала:

– Очень великодушно с вашей стороны.

– Я принимаю решения не по доброте душевной.

– А почему? – спросила Эминель, и ценная голубая ткань натянулась на ее плечах, а у ее матери свело живот. Она не могла придумать хороший ответ на этот вопрос, поэтому и не задавала его.

Фасик усмехнулась.

– Вы обе показались мне приятной переменой. Наверное, мне надоела вся эта мужская компания.

Затем она наклонилась к девочке и сказала громким, насмешливо-заговорщическим шепотом:

– Знаешь, что говорят о слишком долгом пребывании среди мужчин. В результате ты становишься мягкой, как мошонка.

Глаза Эминель расширились от удивления.

Великаншу позабавила ее реакция – смех ее был теплым, тяжелым, похожим на гречишный мед.

Джехенит сказала:

– Мы в долгу перед вами.

– Да, – ответила великанша. – Да. А теперь давай отправимся в путь. Вдруг старое медвежье дыхание передумает. На него самого не слишком приятно смотреть, но я слышала, что у него появились новые друзья-дикари. Отвратительная компания. Гермей, ты не мог бы пойти и проследить за ним несколько лиг, и убедиться, что он не вернется назад? Лучше пойти туда, где его не будет.

– С удовольствием, – сказал мужчина. Прежде чем отпустить запястье Джехенит, он еще раз посмотрел на него, а затем снова встретился с ней взглядом. Когда он позволил ей отстраниться, она поняла, почему.

На том самом месте, где он прижал центр ладони, прятался шрам, который когда-то был ее татуировкой.

* * *

Джехенит так долго жила в страхе и неопределенности, что для нее было огромным облегчением оказаться в строю под решительными, бесстрастными командами Фасик. В благодарность за защиту Скитальцев она старалась быть полезной. Она не могла использовать свои целительские способности, но зато обладала другими практическими навыками. Сначала разносила еду из их запасов во время трапезы и разжигала костер, когда требовалось освещение. За две недели она научилась заваривать крепкий горький чай, который любила Фасик, и еще до того, как великанша просыпалась, успевала поставить котелок на огонь. В течение трех недель она доводила одежду близнецов до совершенства, зашивая бесчисленные разрывы, трещины и разошедшиеся швы, хотя новые повреждения появлялись почти ежедневно. Она не была искусной швеей, но разбойники были абсолютными профанами, и, как иногда говорила ее мать, в стране слепых одноглазая женщина – королева. К концу первого месяца Гермей, оказавшийся самым талантливым вором в отряде, попросил ее сшить потайные карманы в его плаще, куда он мог бы прятать украденные безделушки. Когда ее замыслы принесли успех, он наградил ее несколькими украденными медяками и изящной запонкой из кованого серебра, которую удалось унести с собой.

Сама Фасик была дружелюбной, но никогда не проявляла особой привязанности, веселой, но никогда не беззаботной, щедрой, но никогда не бескорыстной. В тихие минуты она рассказывала им истории о бывших любовниках, которых, казалось, было почти бесконечное множество. Женщины и мужчины, люди, которые были и тем и другим, и ни тем, ни другим, ученые-отшельники и бродячие актеры, распущенные сестианцы и непокорные бастионцы, образованные интеллектуалы и красивые глупцы. Эти истории всегда подкреплялись мыслью о том, что Фасик была одновременно притягательной и бессердечной, но в том, как она произносила имена своих ушедших товарищей, было что-то похожее на сожаление.

Джехенит понимала, что для того, чтобы вести их за собой, великанше всегда приходилось сдерживать какую-то часть себя. Даже в тесном окружении, в котором они оказались, путешествуя вместе, Фасик всегда держалась немного обособленно. Она ненавидела, когда ее видели без посеребренного шрама. Она сама занималась им каждое утро сразу после пробуждения, нанося на извилистый шрам новый слой серебряной пыли из зеленой стеклянной баночки, висевшей у нее на поясе, по форме и размеру напоминавшей инжир. Это была единственная работа, которую Джехенит никогда не предлагала сделать, зная, что ее помощь не будет принята.

Из всей группы Джехенит сочла близнецов лучшей компанией. Их звали Элехус и Любен, и она не могла различить их даже вблизи, разве что Элехус был правшой, а Любен – левшой. В любом случае они действовали как единое целое. Они мягко подшучивали над ней и тем, чего она не знала о жизни разбойников. Когда она осваивала каждую новую деталь, они находили что-то другое, за что ее можно было высмеять. И она училась новому, что бы это ни было. Таким образом, Джехенит познакомилась со всеми тонкостями, со всем необходимым, пока не стала полезным членом того, что очень напоминало семью.

Она никогда не спрашивала Фасик напрямую, почему та взяла их двоих к себе, но невозможно было не заметить, как огромная женщина оберегала Эминель. Джехенит видела, как великанша раскалывала зубами грецкие орехи и пробивала одной огромной ногой дверной проем хижины, но когда Фасик прижималась к щеке девочки, ее рука давила не сильнее, чем ветерок на лист.

После того, как Гермей поощрил ее за умение шить, она, наконец, набралась смелости и задала ему несколько вопросов, которые не давали ей покоя с тех пор, как она побывала в храме Богини Разбойников.

– Кто такой Бессемер? – спросила она для начала.

– Никто, – сказал Гермей, но она уловила напряжение в его голосе. – Если на то будет воля Всея Матери, ты больше никогда не перейдешь ему дорогу.

– Но теперь он знает, что с Фасик путешествует девочка. Она подставила себя под удар ради нас.

– Именно так. Полагаю, она отчасти хотела этого вопреки ему. Не хотела, чтобы у Бессемера было преимущество.

– Вот почему она нас взяла с собой? Вопреки ему?

– Как я и сказал, – он посмотрел на нее, – отчасти.

– А почему ты прикрыл его? – Она повернула кверху запястье и протянула руку к нему, блестящий шрам в форме монеты со временем начал бледнеть. Он спрятал его от них всех, и от Фасик, и от Бессемера в храме Бога Разбойников. – Как ты узнал?

– Разве это имеет значение? – сказал мужчина. – Просто узнал.

– Я была целительницей, – сказала Джехенит. – Дома.

– Я так и предполагал.

– Хочешь узнать, почему мы ушли?

– Нет, – сказал он, – не хочу. Чем больше я буду знать… ну, не нужно мне знать.

Ее кровь застыла. Он думал об Ищейках. Даже не зная о силе Эминель, не зная истории о предательстве Джорджи, он все равно думал о том, что за ними могут охотиться. Страх, осознала она, никуда не делся.

Она тихо спросила его:

– Ты из Арки?

Он не смотрел на нее.

– Родился там, да.

– Так значит, ты?..

– Да. – Гермей сказал совершенно серьезно. – Стандартный уровень. Могу сделать себя красивым.

– Но не делаешь, – промолвила она, не подумав. В свете дня она подробно рассмотрела его лицо. Все в нем было до жути обычным: слабая щетина седоватых волос на подбородке, лоб с глубокими морщинами, слишком большие уши. Он выглядел как человек, которого мир использовал и забыл.

– Да, я не использую магию, – он улыбнулся. – Нет желания. Красота бесполезна. А я хочу быть полезным.

Джехенит спросила:

– И ты не… не носишь псаму, да?

Ей стало тошно от осознания того, как долго она ничего не понимала. Она должна была первым делом спросить об этом, самым первым. Все это время, все эти мили, они могли посылать сигнал, который привел бы Ищеек прямо к ним. А она даже не догадалась.

– Нет, – подтвердил он. – Пожалуйста, успокойся. Я не могу обещать, что вы всегда будете в безопасности, но я могу сказать, что Фасик сделает все, что в ее силах, чтобы защитить твою девочку. Вы обе нужны нам, а мы – вам. Я верю, что Велья устроила так, что наши пути пересеклись.

– Я тоже, – ответила Джехенит. – Как ты думаешь, на сколько великанша позволит нам остаться?

– Как думаешь, сколько продлится Бездевичье? – спросил Гермей. Джехенит ответила, сдвинув брови:

– Невозможно знать.

Гермей беззлобно рассмеялся.

– С ней не легче.

– Значит, нам следует… быть осторожными?

– Ты должна быть готова ко всему, – сказал он, протягивая руку к ее запястью, и его большой палец надавил на блестящую розовую монету шрама. Он больше не болел, даже когда он на него давил, но все равно служил постоянным напоминанием. – И даже сейчас. Ты в безопасности лишь в той степени, в какой она может обеспечить ее тебе.

Джехенит услышала невысказанный вывод так же отчетливо, как если бы он произнес его вслух. Безопасность, которую она может обеспечить, – не значит, что мы в безопасности.

* * *

Казенную повозку узнавали по глубоким колеям, которые она прокладывала, – тяжесть груза вдавливала колеса в твердую землю. Чтобы проехать незамеченными, возчики должны были обращаться с невероятно ценной повозкой так, как будто она вовсе не ценная. Поэтому они действовали так, как обращались бы с повозкой, груженной бочками, удобрениями или использованной золой: они оставили ее без присмотра перед местным трактиром, пока ужинали внутри, а волы были лишь слабо привязаны. Но Скитальцы сразу же узнали повозку: глубокие следы вели прямо к ней.

Близнецы носили капюшоны, отбрасывающие тени на их лица, и пока один пробирался к сиденью возчика, другой проходил в трактир через переднюю дверь, чтобы любому, кто повернется, было на кого посмотреть. В то же время Гермей пронесся мимо упряжки и отвязал волов, даже не остановившись. Повозка исчезла прежде, чем ее возчики успели подняться, чтобы возразить, и они понятия не имели, кто ее похитил; несмотря на ее размеры и вес, повозку словно унесло тенью, и ее тяжелые следы исчезли в близлежащей реке, которая, по слухам, укрывала путь в Подземье. Как только разбойники перераспределили золото между собой, повозка поплыла, а золото и повозка воссоединились в тихом лесном уголке за много лиг отсюда.

Не менее шокирующим, чем представление, как легко было украсть казначейскую повозку, было то, что Фасик приказала сделать после: близнецы и Гермей незамедлительно вернут повозку с золотом в столицу, заявив, что вырвали ее у настоящих воров, а великанша, Джехенит и Эминель останутся в тихом лесу. Девочка уже привыкла прятаться в повозке Скитальцев, каждый день и даже ночью на оживленных дорогах. Она была бледнее матери, потому что редко видела солнце. Джехенит сварила на костре овес и наполнила три миски. Эминель взяла свою, вскарабкалась в повозку, держась за нее одной рукой, и плотно задернула занавеску.

Взяв свою миску с очень большой ложкой, Фасик повернулась к Джехенит.

– По твоему лицу видно, что тебя мучают вопросы. Давай. Задай один.

Чувствуя себя глупой, Джехенит спросила:

– Зачем понадобилось красть повозку, которую тут же вернули обратно?

– Казна выплачивает процент с возвращенного имущества, – объяснила великанша, зачерпнув овса, но оставив ложку висеть в воздухе, пока она заканчивала свою мысль. – Это побуждает воров ополчаться друг на друга, уничтожать друг друга. А мы, возможно, оставили немного для себя. И мы свалим вину на низкопробных бандитов, от которых, как мы заявим, спасли его.

– А с близнецами и Гермеем… все будет в порядке?

– Конечно. Почему же нет?

Она осторожно произнесла:

– Просто кажется, что что-то может случиться.

– Да, они уже попадали в засаду. Все закончилось хорошо. Для них, во всяком случае.

Джехенит искала другой способ выразить свои мысли. В конце концов, она просто проговорила:

– Но как ты можешь быть уверена, что они вернутся?

– Во-первых, они достаточно умны, чтобы беречь свои шкуры. Казначейство никогда бы не позволило исчезнуть целой повозке золота. Если они не смогут отследить воров, когда те попытаются потратить слитки – а это произойдет, кто-нибудь доложит об этом в мгновение ока. Тогда они пошлют Ищеек.

Дрожь пробежала по позвоночнику Джехенит. Она постаралась скрыть ее, прикинуться глупой.

– Ищейки?

– Да, – промолвила Фасик. – Благослови твое маленькое сердце. Там, откуда ты родом, ты никогда не сталкивалась с Ищейками?

– Нет, – солгала Джехенит. Даже будучи настолько осторожной, она все равно почти каждое утро, стоило открыть глаза, ожидала увидеть мрачное лицо Ищейки. Только по милости Вельи никто из них не появился.

– Они работают на себя, – объяснил Фасик, – маги, которые умеют находить вещи. Грабят все умы на своем пути, чтобы выследить добычу, как они говорят. Но ты не волнуйся. Повозку вернут. Так что никаких Ищеек, никаких скорпиканских исполнителей, и вообще ничего такого. К тому же эти трое никогда не предадут меня. Они знают, что если предадут, я потрачу следующие несколько лет на их поиски.

«Но они твои друзья», – подумала Джехенит.

Словно услышав мысли женщины, Фасик сказала:

– Как бы дороги они мне ни были, я убью их, если они поступят со мной плохо. Мне приходилось так поступать раньше, с другими. Мне не нравилось, но я сделала это.

Джехенит не стала расспрашивать о подробностях, но Фасик расценила ее молчание как согласие.

– Близнецов тогда со мной не было, но был Гермей, и он им рассказал. Так что они знают.

И снова Джехенит не стала спрашивать. И снова Фасик продолжала:

– До близнецов меня охраняла команда из матери и сына. Тебе не нужны все подробности, но они обманули меня кое в чем. Я повесила одного на высокое дерево, а второго подвесила к первому. Тебе может быть интересно, как такое возможно, но уверяю тебя, дерево было очень высоким.

Джехенит не нашлась, что на это ответить. Тишина была тяжелой, словно свинцовой. Она уставилась на котелок с овсом, стоявший на огне. Она забыла помешать кашу, и дно пригорело. Она не могла разглядеть коричневое, подгоревшее месиво на дне горшка, но знала, что оно там.

– В любом случае, – сказала Фасик, – они скоро вернутся.

Джехенит соскребла несгоревший овес в другую миску и вымыла дно котелка, а затем вычистила его. Они играли в кости и ни о чем не говорили. В конце концов солнце опустилось за горизонт. С тех пор как Джехенит присоединилась к Скитальцам, у нее не было ни одной бессонной ночи, но сегодня она не была уверена, что сможет отдохнуть. Эта история не давала ей покоя.

Но когда Джехенит легла с дочерью в повозку Скитальцев той ночью, она почувствовала, что изнемогает от усталости. Она чувствовала, как Эминель, слабая и доверчивая, спит без страха. И она слышала, как из-под пола под ними доносится гречишно-медовый голос великанши, тихий, нежный и исключительно неблагозвучный.

Когда в Паксиме завершатся дела,

Лишь останется честь сохранить.

Когда девочка девочке помогла,

Мир тебе, о земля – усни.

16

Воительницы

В Скорпике

Тамура

Прошел всего год, а Тамуре казалось, что она была королевой целую вечность. Три мрачных года с тех пор, как Кхара убила ее мать, тянулись, будто бы бесконечно, ведь она жаждала момента, когда наконец сможет сменить траур на месть. Потом эта кхек Вишала заставила ее ждать еще два года – и это ожидание казалось бесконечным, – назначив ее в Фингернейл. Тем не менее Тамура приняла отсрочку. Каждый год укреплял ее и обучал. К тому времени, когда бросила вызов, она сама стала оружием, отточенным до совершенства, выкованным в огне.

Но Тамура хотела только предать смерти убийцу своей матери, не представляя, что ждет ее дальше. Ее никак не готовили к управлению страной. Теперь, когда жажда крови все еще пылала в ней, она должна была проводить свои дни, занимаясь поставками и поручениями, советами и спорами. Когда она уезжала одна на охоту, у нее было лишь несколько блаженных мгновений тишины, прежде чем раздавался стук копыт: кто-то всегда увязывался за ней, настаивая, что ей нужна защита. Жизнь королевы была весьма ограничена, и каждый день она мечтала об освобождении от нее. Но истории о женщинах, добровольно отказывающихся от титула королевы Скорпики, повествовали лишь о слабых и трусливых; она не стала бы одной из них.

Тамура почти жаждала, чтобы ей бросили Вызов. Всякий, кто мог бы превзойти ее, заслуживал того, чтобы править Скорпикой больше, чем она. Как бы она ни уклонялась от своих обязанностей, как бы ни игнорировала постоянные просьбы принять решение, отдать приказ, воительницы все равно обращались к ней за советом. Задачи, которые были абсолютно необходимы, Тамура делегировала; остальные игнорировала. Каждый день она ждала, что за ней придет разъяренная, способная воительница, как она пришла за Кхарой, но пока никто не осмеливался.

Бездевичье разрушило все и вся. Само время, словно ежедневный барабанный бой, подтачивало будущее ее страны. Ей хотелось бы иметь однозначное решение, путь к светлому будущему, которого они все так жаждали. Вместо этого Тамура с каменным лицом выслушивала ежедневные отчеты и оставляла своих советниц в догадках. Воительницы по-прежнему выполняли задания во всех Пяти Королевствах, продолжая тренироваться и укреплять свои силы, хотя стычки между этими воинами и людьми, которых они наняли для патрулирования и защиты, становились все более частыми. Владельцы крупных ферм в Паксиме и Сестии издавна принимали мальчиков из Скорпики в качестве полусыновей, полуработников, но, поскольку в их странах рождалось все больше мальчиков, они обменивали или платили меньше за каждого. Теперь все было не так, как раньше. Скорпика могла принять это или сопротивляться, но в любом случае перемены наступали.

Тамура знала, что и до нее это дойдет. Грохочущее недовольство перерастет в обвинение. Она будет нести ответственность. Но с каждым днем ей было все легче плестись по жизни, откладывать принятие важных решений и заявлений, игнорировать бремя королевы, которое она по глупости невольно взвалила на свои плечи.

До одного прохладного осеннего утра, через год после начала ее правления, когда явился посетитель.

Тамура услышала шум снаружи задолго до того, как кто-то появился у входа в шатер. В этом году для зимнего лагеря они спустились с гор на равнину у границы; согласно предсказаниям, снегопады будут сильнее ветров, поэтому на равнине было безопаснее. Ее шатер стоял в центре лагеря. Никто не мог подобраться к ней незамеченным. Но звук перемещался гораздо быстрее, чем люди, поэтому ропот и крики нарушили ее покой. Охваченная любопытством, королева прислушалась.

Все, что она могла слышать, – это лишь звонкие и отстраненные голоса воительниц, похожие на крики удаляющихся гусей. Только слова. Ни ударов мечей, ни стрел. Даже крики со временем превратились в унылый рокот. Когда ей надоело ждать, пока кто-то позовет ее, она сама распахнула полог и вышла на яркий дневной свет.

Ларакхи дха Хулиа, ее второй командир – Тамура выбрала ее практически наугад в самом начале своего правления – стояла, держа руку у руки незваного гостя. С другой стороны от него стояла другая высокая воительница с мрачным лицом и так же пристально смотрела на него. Обе женщины были высокими для скорпиканок, но мужчина был выше и шире их обеих, его плечи были на несколько ладоней выше, а их плечи были более узкими, чем его грудь. Тамура быстро оценила его: не более двадцати лет, легко вооружен, с одним коротким мечом в ножнах и поясом, настолько новым, что, возможно, он надел его впервые. Его глаза, прикрытые капюшоном, смотрели почти с нетерпением. Одним словом, угрозы он не представлял. И, вероятно, не привык пользоваться своим мечом, если бы не обратил его на скорпиканку, которая теперь обездвижила его.

При ее приближении мужчина выпрямился, явно зная, кто она, и стараясь выглядеть достойно, несмотря на свое низкое положение. Подняв подбородок, мужчина сказал:

– Королева Тамура. Да благословит вас Всея Матерь.

Она не ответила на благословение.

Хотя она не спросила его имени, он нервно продолжил:

– Я Баликон. Вырос в Паксиме, в городе под названием Элом, но родился в другом месте. Когда я достиг совершеннолетия, мои родители сказали мне, что они не родные мне люди. Они купили меня…

Тамура протянула руку ладонью вперед и сказала:

– Я не спрашивала о твоей истории. Ты знаешь, кто мы такие, поэтому не сомневаюсь, что ты прекрасно осознаешь, где находишься. Ты стоишь на скорпиканской земле. Мужчинам здесь не место.

Баликон, казалось, ощутил некую силу, внутреннюю сталь. Он снова поднял подбородок.

– Теперь я знаю свою истинную природу. Я сын скорпиканки. Я пришел, чтобы назвать себя воином.

Тамура посмотрела на него. Возможно, его слова были правдой. В любом случае не важно. Кхара бы мягко отвергла его: устроила аудиенцию, напутствовала добрым словом, подарила корзину мелких зеленых яблок, которые замечательно растут в Скорпике, а потом отправила бы его обратно через ворота Бастиона, туда, где ему самое место в этом мире. Тамура не намерена цепляться за старую бесполезную церемонию.

Она отвернулась от него и посмотрела на приближающихся воительниц, которые с любопытством образовывали свободный круг возле происходящего. В течение года она чувствовала себя неуверенно, словно ее превзошли. Но сомнения отпали, когда королева встала перед незваным гостем. Это был Вызов, который она могла принять без смущения, без сомнений. Ее охватило чувство облегчения. Тамура точно знала, что делать: дать этому мужчине то, что он заслуживает.

– Возможно, ты слышал, – сказала она, – что мы добры к мужчинам, которые приходят к нам с требованиями.

– Я не требую, – ответил он.

– Что же тогда хочешь?

– Чтобы меня признали воином. Чтобы сражаться рядом с вами.

– Это на самом деле требование, – сказала Тамура. – Дерзкое.

– Кто бы не хотел сражаться рядом с вами? – спросил гость, его голос был полон пыла, восхищения. – Все королевства знают, что среди вас самые сильные и лучшие воительницы. Если бы мне не сказали, что я удостоился чести принадлежать к роду скорпиканок, то все равно бы это знал. Я всегда жаждал сражаться. Всю свою жизнь чувствовал в своих жилах яростную кровь воина.

– Здесь ты ошибаешься, – произнесла Тамура. – Сила воина не связана с яростью. Если ты дерешься из-за злости, то ты ничем не отличаешься от щенка. Так почему же ты хочешь сражаться?

– Я верю, что это мое призвание.

– Тогда сразись со мной, – сказала королева.

В его глазах впервые появился блеск тревоги. Встревоженный взгляд метался от лица Тамуры к лицам других воительниц, но не находил там успокоения.

– Я пришел не за этим.

– Мы все слышали. Не так ли, воительницы? Ты призван сражаться.

– Сражаться, – сказал он неуверенно, – в вашей армии. Не сражаться против вас. Я не выиграю.

– Верно, – промолвила Тамура. – Но таков твой выбор.

– Выбор? – спросил он, пытаясь отойти, но по обе стороны его крепко схватили женщины. Она видела, что он напрягается все сильнее и сильнее. Воительницы держали его крепко, чтобы удержать на месте, и ему не грозила возможность вырваться. Хотеть сражаться – не то же самое, что быть обученным бою. Возможно, у него была природная сила, но ее не питали, не испытывали, не растили всю жизнь, как это делали его пленительницы.

– Ты сам решил прийти сюда. Нельзя случайно споткнуться и упасть через ворота Бастиона и попасть в Скорпику.

– Но приходили и другие мужчины, – выпалил он. – Я слышал о них. Мужчины, которые хотели того же, что и я. Они представлялись сыновьями Скорпики и просили сражаться рядом со своими родственницами.

– Родственницы, – усмехнулась Тамура, и окружающие ее воительницы рассмеялись. – Мы не имеем к тебе никакого отношения. Наши имена даже не должны срываться с твоего языка.

– Я знаю, что мой отец был мужчиной, но и ваш тоже! У всех вас были отцы! У всех вас!

– У воительниц нет отцов, – сказала она. В ее крови запела сила; ей казалось, что все правильно. Ничто так не ощущалось в ней уже целую вечность.

– Как ты докажешь, кто тебя воспитал? Неужели ты родился между бедер мужчины, а не женщины? Было ли драгоценное семя, из которого ты вырос, полито женским дождем?

Другие женщины рассмеялись. Тамура кивнула им, наслаждаясь их признательностью, но не смягчила свои насмешки улыбкой.

– Ты какое-то необычное животное? – продолжала она. – Какая-то ценность?

– Нет… – сказал он, все еще корчась и все еще удерживаемый с обеих сторон крепким, как железо, захватом. Его попытки вырваться становились все более дикими, но безуспешными. Тамура видела, что он уже начал уставать.

– Тогда кому известно, кто твой отец, и кого волнует, кем была твоя мать? Ты не принадлежишь нам.

– Простите меня, – сказал он, наконец, опустив взгляд, его руки ослабли в хватке воительниц. – Теперь я понимаю, что мне не следовало приходить.

Восхитительная тишина стояла долго, пока собравшиеся вокруг воительницы не начали нервно поглядывать то на нее, то друг на друга. Она смотрела только на незваного гостя, и никуда больше. Тамура провела кончиком языка по внутренней стороне верхней губы.

И тогда королева произнесла:

– Но ты пришел.

– Я вернусь туда, откуда пришел, – сказал он, и его голос оборвался, когда он понял, что она говорит. – И больше не буду беспокоить вас.

Она подошла к нему, остановившись по пути, чтобы взять у оружейницы щит – обычный деревянный круг с железным умбоном в центре для защиты от ударов. Помощница оружейницы, Марбера, отступила, словно испугавшись, но сама оружейница, Голхаби, встретила взгляд Тамуры с мрачной улыбкой и крепко вложила щит в руки королевы. Мужчина был выше на целую голову, но в ее взгляде было превосходство, даже когда она откинула голову назад, чтобы посмотреть вверх. В ее глазах была ярость, в его – страх.

– Ты хотел сражаться, – сказала Тамура, бросив щит на землю. Он приземлился у его ног. – Значит, будешь сражаться.

Тогда королева выхватила меч и кивнула женщинам с обеих сторон, чтобы они отпустили его. Воительницы бросили его руки так неожиданно, что он на мгновение попятился, прежде чем пришел в себя. Он выпрямился, но шатался. Глаза у него были как у загнанного в ловушку животного.

Мужчина попытался отступить, но оказалось, что выстроившиеся позади него бойцы не сдвинулись с места, когда он приблизился. Он метнулся влево, затем вправо. Кольцо воительниц сомкнулось вокруг него. Центр круга был открыт, но его стены не сдвинулись с места. У него не было возможности сбежать.

– Я отказываюсь! – закричал он, повернувшись лицом к кругу, а затем обратно к Тамуре: – Я знаю, что вы победите меня. Не буду доставать меч.

– Тогда умри без меча, – сказала она, делая один беспечный шаг, затем другой, сокращая пространство между ними. – Твой выбор.

– Подождите, – сказал гость и выставил обе руки.

Королева медленно остановилась, склонив голову, но глаза ее горели, как и прежде, а острие меча оставалось высоко поднятым. Никто в круге не сомневался в исходе.

Он наклонился, чтобы поднять щит, крепко сжав рукоять. По тому, как он поморщился, стало понятно, что щит не подходит, его пальцы слишком широки, чтобы удобно разместиться, а огромные костяшки пальцев задевали металл, когда он сжимал кулак.

– Могу ли я выбрать другое оружие? Другое время?

– Нет. Это привилегии воительниц.

Его голос звучал приглушенно, но она восхитилась тем, что он вообще заговорил, зная, какая участь теперь его ожидает.

– Значит, остается лишь сражаться и умереть?

– Ты хотел сражаться, – сказала Тамура. – Вынимай меч или нет, но время пришло. Сейчас.

Тогда он дрожащей рукой выхватил меч, но с таким же успехом он мог бы оставить его в ножнах – все равно пользы от него не будет.

Ее первый удар пришелся прямо в рукоять его меча, и хотя мужчина поднял щит, пытаясь блокировать ее удар, она все равно была слишком быстра для него.

От удара меч выпал из его руки, словно его пальцы были лишены нервов, как у мертвеца. Когда он повернулся, чтобы проследить за падающим клинком, Тамура свободной рукой вырвала щит из его хватки. Неподготовленный, не владеющий собой, он отпустил его. Щит и меч покатились по земле в противоположных направлениях, каждый из них скользнул по пыли и упал к ногам разных зрителей.

Лишившись меча и щита менее чем за минуту, мужчина остался без защиты. Тамура уже была готов нанести второй удар, но замерла в ожидании.

Что оставалось делать? Он даже не поднял руки и не сжал раскрытые ладони в кулаки. Его тело, казалось, ослабло даже в положении стоя, и после долгой заминки он закрыл глаза.

Тамура с отвращением опустила меч.

– Даже не драка, – сказала она. – Даже не ее подобие.

Он не открыл глаза и поэтому не видел, как она сделала выпад в его сторону, подняв руки, но не ударила. Когда ее нога попала ему под колено, он удивленно открыл глаза, но было уже поздно: ее руки уже сомкнулись вокруг его горла, и он начал падать.

Тамура оседлала его заваливающееся тело, прижавшись к нему на мгновение, за которое его высокая фигура рухнула и ударилась о землю. Когда он упал на спину, ее руки уже сжимали его горло, а большие пальцы давили на трахею.

Она сдвинулась в сторону, чтобы встать коленями на его плечи, расположившись на его верхней части торса. Как бы сильно он ни брыкался и ни дергался, он не мог освободиться. Его лицо приобрело уродливый пунцовый оттенок. Кровь заливала открытые глаза, он беззвучно боролся, не в силах набрать воздуха даже для крика.

Спустя долгую, страшную минуту, когда его конечности ослабли, а тело под Тамурой обмякло, мужчина, которого звали Баликон, неподвижно распростерся на земле.

Только тогда Тамура поднялась на ноги, достала свой меч и одним ударом вогнала его в тело. Плоть не сопротивлялась.

– Скорпион пьет кровь побежденных, – сказала она. – Бой окончен.

Тамура уперлась ногой в его живот, чтобы вытащить меч, и убрала его в ножны, не вытирая. Она сделает это позже, но сейчас желала, чтобы эта история распространилась. Тамура хотела, чтобы каждый, воин или кто-либо другой, кто посмотрит на нее, знал, что кровь, запятнавшая ножны ее меча, принадлежала мужчине, который не знал своего места. Она убивала голыми руками, потому что могла и хотела; кровь была для зрелища. Но зрелище закрепило бы этот момент в их памяти так, как не смогли бы никакие слова.

Собравшиеся вокруг нее воительницы не подбадривали и не свистели, только смотрели и ждали. Только помощница оружейницы Марбера попятилась, прикрывая рот рукой, словно ее рвало, и все знали, что ей не хватает настоящего характера бойца. Остальные, казалось, не хотели покидать круг, который они образовали вокруг незваного гостя. Ни один воин не хотел, чтобы его свет погас так решительно, без достоинства, словно выброшенная в кастрюлю, наполовину наполненную дождевой водой, крыса. Сама его неспособность умереть подобно воину доказывала, что он заслужил свою участь.

Казалось, воительницы ждали ее слов. Что она должна сказать? Горячая, импульсивная кровь. Королева просто открыла рот и озвучила свои мысли.

– Передайте весть, когда будете путешествовать, – сказала Тамура своим воительницам. – Любой мужчина, стремящийся присоединиться к скорпиканкам, встретит конец, подобный этому. Кто-нибудь возражает?

Послышалось какое-то бормотание, слишком низкое и тихое, чтобы его можно было разобрать. Тамура встретилась взглядом с каждой воительницей, осмелившейся посмотреть на нее, но заговорила только одна.

– Он мог бы нам пригодиться, – недовольно произнесла Ларакхи, и каждая женщина в кругу точно знала, что она имеет в виду.

Звенящим голосом Тамура обратилась к собравшимся бойцам.

– Никогда не используйте слабаков.

Затем она заговорила прямо с Ларакхи, приближаясь к ней, ее голос звучал все громче с каждой фразой.

– Раньше я бы сказала тебе: если ты хочешь родить воительницу, найди сильного мужчину с сильной кровью и возьми его. Если первый откажет тебе, найди другого. Найди другого, даже если первый отдастся тебе. Даже если они все отдадут себя. При желании ты могла бы таким образом пройти через все Пять Королевств. Ты могла бы прыгать из постели в постель, пока твоя муони не поддастся и не зародится жизнь. Возможно, однажды, когда закончится Затишье, ты сможешь снова отправиться в это путешествие.

Ларакхи молчала, глядя на землю. Ее взгляд скользнул по распростертому у ее ног телу мужчины, истекающего кровью, затем нащупал новое место на земле, не тронутое кровью.

Тамура подняла руку, чтобы прикоснуться к щеке Ларакхи – ласковый жест. И сказала:

– Но теперь мы должны действовать мудрее. Ты понимаешь, почему.

Ларакхи кивнула.

Тамура повернулась, чтобы обратиться к своим подданным, зная, что момент настал. Она никогда раньше этого не понимала: они были готовы слушать, пока в воздухе витал запах крови. И у нее была идея, ее первый указ как королевы, первое, чего она хотела. Будущее Скорпики.

– Вот что нам могут предложить другие королевства, – сказала она. – Мужчин и слабаков. Вы, наверное, думаете, что мы настолько сильны, что нам нечего бояться. Разве это так?

Все молчали. Казалось, они не знали, какой ответ ей нужен. Тамура хотела, чтобы они подумали сами, но если это не удастся, она была рада подумать за них.

Она говорила дальше, подыскивая нужные слова.

– Вы видите надпись на стене. Нашим самым младшим девочкам сейчас по шесть лет. В течение десяти, двадцати, даже тридцати лет они смогут сражаться. Но после? Если все продолжится в том же духе, через пятьдесят лет Скорпики не будет.

– Так и есть, – пробормотала Ларакхи. Она была смелее остальных.

– Мы не выживем. Если у нас не будет молодежи, у нас не будет будущего.

– Так и есть, – подхватили другие.

Тамура заявила:

– Значит, у нас должно быть больше молодых воительниц.

– Но как? – спросила Гретти, мрачная и непреклонная женщина. Она была одной из преданных сторонниц Кхары с давних времен; Тамура ожидала, что она выступит, чтобы произнести Слова Вызова, но она этого не сделала. Если подобные вопросы – это все, что может предложить Гретти, подумала Тамура, то опасаться ей нечего.

Вместо ответа Тамура позволила тишине повиснуть в воздухе, позволив каждой воительнице задуматься о том, каким может быть ответ.

Гретти добавила, воспользовавшись, как ей казалось, своим преимуществом:

– Моя королева, возможно, вы не расслышали мой вопрос. Есть ли у вас предложение, как нам увеличить число воительниц?

– Ну, Гретти, я не знаю, как увеличить число воительниц, кроме всем известного способа, – сказала Тамура с мрачной усмешкой.

Гретти опустила глаза, ее щеки вспыхнули румянцем, когда несколько воительниц разразились издевательским смехом.

Тамура подняла руки, чтобы приглушить веселье, хотя и не сразу. Затем она сказала:

– К счастью, это не единственный вариант. То, что мы не можем создать, мы заберем.

Их отрешенные взгляды были полны непонимания или страха?

Она надеялась, что это был страх. Со страхом можно работать.

– В конце концов, у других народов есть девочки, – продолжила королева. – Как и мы, они не рождают новых, но у них есть девочки семи и восьми, девяти и десяти лет, достаточно юные, чтобы учиться, и достаточно взрослые, чтобы тренироваться. То, что нам нужно, уже есть, только в других королевствах. Мы просто возьмем часть того, что есть у них, и присвоим себе.

– Украдем их? – спросила дородная, живучая воительница, которую они называли Бохара. Она по-прежнему была одной из любимиц Тамуры, женщина-бык, верная и бесстрашная. Но с тех пор, как они вернулись из Фингернейла, она полюбила напиток из перебродившего проса под названием «расколотое вино», и он ослабил ее. – При набегах, вы хотите сказать?

– Украдем их, если захотим. Если захотим, ворвемся в их деревни и отобьем их мечом. – Тамура собирала энергию и силу среди ожидающих лиц в толпе. – Другие королевства слабы. Сами воительницы, защищающие их территорию, рождены скорпиканками; мы можем позвать их домой в любую минуту в любой день. Так кто же нас остановит?

По кругу прошли кивки, превратившиеся в улыбки; те, кто понял, одобрили. Были и те, чьи лица были бесстрастными или растерянными, возможно, неуверенными, но никто из них не высказался.

Только Гретти явно возражала, ее лицо в форме сердца выражало беспокойство, а рука лежала на рукояти меча.

– Забрать девочек с помощью мечей? Нам просто объявят войну.

– А кого пугает война? – Тамура окинула ее повелительным взглядом. – Мы – воительницы, рожденные для битвы. Ваша предыдущая королева, возможно, не была готова к этому, но я – да.

Она слышала эти слова, как будто их произносил кто-то другой. Действительно ли она была готова вести свой народ на войну? Во-первых, их численность была намного больше, а во‐вторых, клинки противников были бы в руках скорпиканок. О войне не могло быть и речи. Она позволила себе зайти слишком далеко, опьяненная пролитой кровью и праведностью. Что еще она могла им предложить? Тамура не была уверена, что обладает стратегическим даром своей матери, но делала все, что могла.

Тамура протянула руки ладонями вверх в сторону ожидающих воительниц, пытаясь найти более сдержанный подход.

– Но война пока не нужна, не для этой цели. Я не прошу ни одну воительницу жертвовать своими принципами. Вы можете забирать только тех девочек, которые пойдут добровольно. Вы можете заплатить семье, чтобы забрать девочку. Вы можете решить брать только лишенных матери девочек, нежеланных девочек, недолюбленных девочек. Какую девочку и как вы ее заберете? Это зависит от вас и от Скорпиона. Но приводите девочек, чтобы они присоединились к нам. Чтобы строить будущее нашего народа. И вы будете вознаграждены.

Королева оглядела группу, чтобы оценить влияние своих слов. На лице Бохары застыл яростный, благодарный взгляд. В глазах Гретти промелькнуло неохотное согласие, немного не дотягивающее до одобрения. Затем Тамура заметила, как две воительницы у края толпы, Кхитане и Пура, переглянулись между собой. Их недавно отправили домой с задания в Сестии за взятки – смотреть в другую сторону, когда воры овец перерезали изгороди; она точно знала, о чем они думают. Искупление.

– Вот суровая правда: мы не можем поступать так, как поступали раньше, – сказала Тамура. – Каждый день мы становимся все ближе к миру, где Скорпика больше не существует. Как королева, с каждым днем я буду делать все, что в моих силах, чтобы противостоять этому миру.

– Такого никогда не было, – сказала другая воительница, но Тамура отметила, что на этот раз это была не Гретти, которая, похоже, больше не возражала. Это ее порадовало.

– Верно, да, мы всегда полагались на воительниц, родившихся здесь, но разве мы не величайший народ? – спросила она их, и ответ был очевиден для всех. – Разве мы не можем вдохновить молодых женщин стать воительницами, где бы они ни родились? Так мы уцелеем. Так мы будем жить.

Гретти сказала:

– Но если Бездевичье не закончится в течение пятидесяти лет, королева, то так не будет. Мы вымрем.

Недовольства и проклятия разносились по кругу, посылая Тамуре дрожь волнения. Если ее соратники могут перекричать кого-то из-за разногласий, это говорит о ее силе. Но она могла продемонстрировать ее еще лучше, просто слушая, поняла королева.

– Она права! Нет, нет, пусть она говорит, она права. – Тамура наслаждалась выражением шока на лице Гретти. – Если Бездевичье будет длиться вечно, то нас ничто не спасет.

– Мне жаль, что так вышло, – сказала Гретти, и она действительно казалась искренне огорченной. – Но кто знает, что ждет нас в будущем?

Вопрос Тамуры не был вопросом. Это был призыв к действию. Она вложила в свои слова весь свой огонь, всю свою любовь к Скорпике.

– Бездевичье может закончиться завтра! Продлится ли она год? Пять лет? Десять? Мы узнаем об этом только в тот день, когда все закончится: в тот день, когда мы услышим, как только что родившаяся воительница прокричит свое приветствие миру. А пока мы должны сделать все, что в наших силах. Друг для друга. Для себя. Для нашего народа. Для Скорпики.

– Для Скорпики! – эхом отозвался глубокий и громкий голос Ларакхи. Казалось, она высвободила что-то в толпе. То, что было сдерживаемо, обуздано и просто ждало, чтобы излиться наружу, как река.

Раздались аплодисменты, сначала тихие, а затем раскатистые, словно сильный ветер пробежал по пшеничному полю.

– Скорпика! – кричали они, грохоча копьями, мечами и луками.

Тамура оглядела окружавших ее воительниц, их воодушевленные лица, их неистовый энтузиазм. Она даже не подозревала, что способна на такое. Она направила их, сконцентрировала, нацелила. Да. Они объединятся ради силы Скорпики. Они были за нее.

И если они поддержат Тамуру, как свою законную королеву, она поведет их за собой.

17

Промах

На острове у побережья Скорпики

Сессадон

Сессадон изначально была в невыгодном положении, что, возможно, объясняет, почему все так быстро испортилось.

В то утро Хана поднялась еще затемно, как всегда, и отправилась проверять ловушки и ставить новые, пока ночные животные не улеглись спать. Сама она ночевала в пещере, неподалеку от оболочки колдуньи, которую теперь можно было признать телом. Иссохшее стало полным, на костях появились мышцы, истощенные члены окрепли, и тело было почти готово ожить. Ему не хватало только одного – того, чего не могли дать ни кабаны, ни змеи, ни птицы. Создания Всея Матери были разными, как и их жизненная сила. Тело колдуньи нуждалось еще в одном источнике жизни.

Пока Хана спускалась к берегу, чтобы проверить сети, расставленные на мелководье, пошел мелкий дождь. В сети часто попадались скальные крабы, их сладкая и нежная мякоть стоила того труда, который приходилось затрачивать на раскалывание их жестких пестрых панцирей. Но сегодня, еще до того, как она выяснила, полны или пусты ловушки, она заметила что-то необычное. Тусклое пятно на сверкающих волнах. Она подходила все ближе и ближе, пока не смогла определить, что это.

Круглое, низкое очертание было заброшенной куфаи, точной копией ее собственного судна, выброшенного на мелководье.

Ее собственная куфаи была спрятана в пещере у воды, надежно закрепленная конопляной веревкой. Чья это была куфаи? Что это значит? Она кралась вперед, ступая без единого звука по мокрому песку, который казался ей таким же знакомым, как и ее собственная кожа. Пляж был пустынным, но там, где песок начинал подсыхать, оставался слабый отпечаток сандалий, который вел к узкой тропинке, исчезавшей среди деревьев.

Хана кралась вперед, двигаясь по тропинке, напрягая все свои чувства. Только в нескольких ярдах от леса она увидела незнакомку.

Возле самого большого дерева, стоявшего рядом с тропой, укрывшись под его ветвями, сгорбилась женщина с мокрой сумкой, что-то бормоча себе под нос. У Ханы екнуло сердце: она увидела сестру-воительницу. Тело женщины было необычайно маленьким и стройным, не таким мускулистым, как у большинства воительниц, но ее кожаные сапоги были безошибочно узнаваемы. Еще одна воительница, спустя столько времени! Неужели судьба привела ее сюда? Она искала меня?

Женщина еще не заметила ее. Хана приветливо улыбнулась, двигаясь вперед, ближе.

Но в тот же миг Сессадон заметила незваного гостя. Она среагировала, услышав Хану и увидев, что она делает.

Желания Сессадон и Ханы не совпадали. Она хотела смерти воительницы.

И вот, даже когда Хана по-дружески протянула руку в сторону стройной, маленькой воительницы с улыбкой на лице, Сессадон вцепилась ей в мысли, чтобы развернуть в другую сторону. «Достань свое оружие», – приказала она.

Хана замерла на месте, ее рука повисла в воздухе, а на лице застыло замешательство.

Другая женщина поднялась с земли, медленно разворачиваясь.

Когда она заговорила, ее голос дрожал.

– Хана?

Рука Ханы покоилась на рукояти ее меча, но было что-то такое знакомое в этой женщине, изгиб уха, она…

«Хана. Твое оружие, – настаивала Сессадон. – Достань его».

– Хана, – выдохнула другая женщина, почти смеясь, ее глаза блестели от восторга. – Я нашла тебя! Я обыскала столько островов, я надеялась, но… Я не могу в это поверить! Мне так много нужно тебе сказать, и это ты, и… Хана?

Внутри себя Хана противилась приказу Сессадоны. «Нет. Я не могу, не могу. Она…»

– Это я, Марбера, – сказала другая воительница, ее уверенная улыбка померкла. – Разве ты меня не узнаешь?

В голове Ханы пронеслись воспоминания. Ее шепчущие губы касаются изгиба нежного ушка Марберы. Мгновения в хижине оружейницы одной долгой, лютой зимой, когда они в поисках тепла прижимались друг к другу – плоть к плоти. Мускус и соль заглушали запах изношенной кожи и холодного железа. Воспоминания отошли в сторону, поблекли, но никогда, никогда не исчезали. Никогда.

Сессадон надавила сильнее. «Достань свой меч. Сейчас же. Сделай это».

Меч выскользнул из ножен, и прекрасные глаза Марберы расширились. Когда Хана и Сессадон сражались в голове Ханы, в тишине, в которой громче всего звучал стук утреннего дождя, Марбера приняла решение.

Она отбросила сумку и бросилась бежать в лес.

«За ней, – прокричала Сессадон Хане, вся доброта исчезла. – Сейчас же. Беги». Сессадон заставила Хану броситься в погоню за другой воительницей, преследовать ее через заросли. Марбера была не такой сильной и не такой легкой, как Хана, но она неслась как молния.

Вся магическая энергия Сессадон ушла на то, чтобы направить Хану и толкнуть ее вперед вопреки ее воле, поэтому ее концентрация на другом большом заклинании ослабла. Паутина света на потолке пещеры завибрировала и порвалась. Несколько ярко горящих звезд – две в основании Котла, одна на плече Мечтателя – погасли.

Времени на заклинание не было, да и вообще не было ни на что другое. Если новая воительница сбежит, она все испортит. Сессадон нуждалась в этой жизненной силе, и могли пройти годы, прежде чем на остров забредет еще одна воительница. А если эта сбежит, чтобы рассказать о ней, то следующим, кого увидит Сессадон, будет отряд, посланный убить ее. Возможно, она сумеет отбиться от них, а может, и нет. Нельзя рисковать, когда победа так близка. Сессадон почувствовала прилив сил от своего потомка, наделенного всемогуществом, – яркую, яростную вспышку, – и поняла, что девочка сильна, как она и надеялась. Теперь все становилось на свои места.

Если бы эта незваная гостья все не испортила.

Марбера неуверенно бежала по незнакомому ей лесу. Зеленые листья были скользкими от воды, и запах мокрого мха, раздавленного под ногами, поднимался вокруг воительниц, пока они мчались. Казалось, они бегут вечно. Мягкий, ровный утренний дождь становился все сильнее. Беглянка знала, что ее единственная надежда – это вернуться к берегу, но она не была уверена, что сможет найти правильную дорогу, особенно вслепую, под дождем.

У нее практически получилось.

Марбера выбралась из-за деревьев под открытое небо, с которого лил дождь, и Хана выскочила следом за ней, но ни одна из них не укрылась от бьющих капель. Промокли их волосы, кожа, ноги. Даже видеть под ливнем было трудно. Они обе знали, что находятся на пустынном пляже, но трудно было определить, где начинается море, и обе, не успев опомниться, оказались по колено в морской воде, мокрый песок засасывал их ноги.

И вот, наконец, в последний момент, когда Марбера потянулась к своей куфаи, плавающей на мелководье, Хана поймала ее.

Сессадон умела сражаться, но прошло столько времени, сотни лет, а Хана была прирожденным бойцом, однако она впервые сопротивлялась контролю Сессадон, ее руки дрожали и тряслись, когда против ее воли их принуждали, и она мысленно причитала: Почему? Почему?

Сессадон не стала тратить время на объяснения, а только произнесла:

Сражайся.

«Сильно. Сбить ее с ног, чтобы она не могла стоять. Дави на нее. Держи ее голову под соленой водой. Держи ее, держи».

Другая воительница мужественно сопротивлялась. Она вырывалась из рук Ханы снова, второй, третий раз. Отчаянно нуждаясь в воздухе, она так сильно запрокинула голову, что ее макушка уперлась в подбородок Ханы и повалила ее назад. Хотя хватка Ханы не ослабла, на мгновение другая женщина оказалась над ней. Она смотрела на нее сверху вниз. В отчаянном порыве Марбера ударила ладонью по голове Ханы, чтобы столкнуть ее, в свою очередь, под воду, пока Хана не зашипела, не закричала и, задыхаясь, не наглоталась соленой воды, которая обожгла ей горло и легкие.

Сможет ли Марбера, маленькая, но отчаянная, победить в схватке? Сессадон поняла, что, возможно, ей следовало попытаться контролировать новенькую, но теперь было слишком поздно переключаться. Она не могла потерять контроль над ними обеими. Она просто должна была заставить Хану идти до конца.

«Поднимайся! Сражайся. Дыши».

Хана поджала под себя ноги и сильно подалась всем телом вверх, поднимая брызги воды. Едва она получила преимущество, и она, и ее хозяйка незамедлительно воспользовались им, выкручивая запястья другой охотницы до тех пор, пока та не вскрикнула от боли. Этот крик стал началом конца поединка. Голова Марберы скрылась под водой с широко открытым ртом.

«Опусти ее вниз. Удерживай ее под водой»

Тело маленькой женщины выгибалось и извивалось, как и раньше, но совсем по-другому, поднимаясь навстречу крепким рукам Ханы. Слезы текли по лицу Ханы, соль сливалась с солью, омытая дождевой водой морская вода. Тело охотницы билось в конвульсиях, как змея, уязвленная ядом скорпиона, неумолимым, беспощадным ударом.

«Держи. Держи».

Костяшки пальцев побелели, горло сжалось от боли, Хана удерживала Марберу даже после того, как она перестала извиваться, даже после того, как последний пузырь вырвался на поверхность, даже после того, как стало ясно, что та больше не встанет.

Когда незваная гостья потеряла сознание, Сессадон заставила Хану оттащить бессознательное тело обратно в пещеру, что она и сделала, рыдая всю дорогу. Дождь ослабел, а затем прекратился. Теперь, когда все стихло, колдунья поспешно закончила восстанавливать заклинание, а затем сосредоточилась на Хане, которая все приближалась и приближалась со своей невыразимо тяжелой ношей. Сессадон требовала от своей любимицы слишком многого, она знала. Но тем не менее она не могла искренне сожалеть. Это был единственный возможный выход. Другого выбора не было.

Она щелкнула пальцами и высосала последнюю жизненную силу из тела незваной гостьи, чувствуя, как энергия устремляется в нее, словно мощный прилив. Теперь Марбера была мертва, ее дыхание исчезло, сердце остановилось, а безжизненное тело обмякло на камнях, как выброшенная кукла.

Хана закричала.

Ее крик был самым ужасным, который Сессадон когда-либо слышала. По-своему неземным. Этот крик был пронзительным воплем страдания, распространяющимся океаном ужаса, которому, казалось, не будет конца. В сознании молодой женщины не осталось ничего, кроме этого крика. Сессадон осознала ошибку, когда исправлять ее было уже поздно. Пытаясь удержать заклинание и заставить Хану действовать вопреки собственным желаниям, делать то, чего та никогда бы не сделала, она слишком быстро довела свою питомицу до крайности. Так быстро, что теперь, как она поняла, пути назад уже не было.

Мозг охотницы плавился, меняя цвет, красная кровь превращалась в сероватую жидкость, в лужицу чего-то прозрачного; Сессадон все это видела. Он выглядел точно так же, как разрушенный мозг юной служанки в то давнее время, когда Сессадон впервые лишила ее разума, еще до того, как узнала или поняла пределы своей силы. Мозг представлял собой беспорядочное розовое месиво, но по-прежнему раздавался крик.

Колдунья сама почувствовала, что ее разум в опасности от силы этого крика, такого громкого, такого дикого.

Сессадон ворвалась в разум охотницы, чтобы заглушить вопль, и все вокруг разом потемнело: весь мерцающий свет, последний вихрь цвета, все воспоминания, все слова, вся жизнь.

Она находилась в голове молодой женщины с того дня, как Хана прибыла на остров, была ее постоянной спутницей, а теперь все закончилось. Что она натворила? Оживила один из своих худших страхов: Сессадон снова была одна, совсем одна. Паника поднялась в ее горле. Она боролась с ней. На это еще будет время, время скорбеть, время сожалеть. Но возврата к прошлому не было; разум Ханы угас. Осталось только ее тело, и оно могло сохраниться, а могло и нет. Она ничего не могла сделать для охотницы. Но Хана могла сделать кое-что для колдуньи.

Сессадон с жадностью глотала жизненную силу Ханы, выпивая ее, как воду, чувствуя, как внутри нее растет сила. Она утолила жажду, о которой и не подозревала, наполнилась пьянящей силой, словно вдохнула не просто воздух, а целый новый мир. Она почти поблагодарила мертвую женщину, хоть Хана и не могла ее слышать.

За годы, проведенные в мыслях охотницы, она узнала, что скорпиканки верили, что после смерти они переходят в некие священные охотничьи угодья. Поле битвы за гранью, как они это называли. Она надеялась, для блага Ханы, что какая-то ее часть пробудится в этом священном месте даже сейчас. Остатки тела на этой земле были ужасны. Тело скорпиканки, каким оно было, лежало на земле, как выброшенная шелуха, на полу пещеры. Колдунья, выпив ее дух, иссушила то, что осталось, сжав тело, как сдувшийся, вялый желудок мертвого животного. Не просто мертвого, а истощенного.

И тело Сессадон, заново созданное из смертей с помощью темной коварной магии, начало двигаться.

Она вышла из неглубокого бассейна, в котором жила, казалось, целую вечность. Ощущение того, что у нее снова есть руки, ноги, сердце, горло, – с этим мерцающим странным ощущением придется некоторое время смириться. Оно было одновременно сильным и дезориентирующим. Она не знала, что делать с этим телом, оно стесняло ее, одновременно даровав ей неограниченные возможности и ограничивая их. Всегда ли она могла чувствовать движения своего сердца в груди, неровные, словно у жеребенка, только что научившегося стоять? Но сейчас ей не нужно было знать все, не в эту минуту, сказала она себе. Еще будет время.

Посмотрите на нее сейчас: движется, потягивается, рассекает пространство в воздухе. Странное ощущение – чувствовать, как воздух расступается вокруг нее, над ней, а земля пружинит под ногами. Она моргала, дышала и вздрагивала. У нее были свои глаза, чтобы видеть, и свои ноги, чтобы ходить. Теперь у нее было тело, соответствующее ее необъятному разуму, а вместе с ними у нее был план.

Сессадон восстала из мертвых.

18

Кухни

509 год Всея Матери

Во Дворце Рассвета, Арка

Мирриам

Через семь лет после начала Бездевичья – а именно с этого момента все отсчитывалось – умер Рийс. Мирриам не убивала своего старшего мужа, но и его смерть, какой бы внезапной она ни была, не вызвала у нее уныния. Если она и скорбела, то по тому Рийсу, за которого вышла замуж. У того были искрящиеся глаза, острый язык и лукавая улыбка. Тот Рийс ушел задолго до того, как ее муж испустил последний вздох. В последние годы жизни он был по-прежнему красив, но уже не очарователен, не быстр, не горяч. Что началось раньше? Его ожесточение или ее пренебрежение? Или они оба питались друг другом в бесконечном, безрадостном цикле? Возможно, стоило бы проявить милосердие и убрать его раньше. Мирриам могла бы вдохнуть в него жизненную силу, хотя ее было бы не так много. Чем моложе человек, тем сильнее его жизненная сила. Мужчина шестидесяти лет мог бы дать лишь слабую надежду на будущее.

Рийс стал таким озлобленным, что она даже подумала, не превратился ли он в одного из тех бунтарей, которые считают, что мужчины Арки заслуживают такой же сильной и богатой магии, как и женщины. За исключением тех немногих мятежников, большинство верили, что мужская магия была отнята у мужчин в первые дни существования мира, о чем гласили предания. Мирриам не была уверена в правдивости этих рассказов, но она также не считала, что это имеет значение. По какой-то причине Велья решила благословить женщин иначе, чем мужчин. Такова была правда, и даже Бездевичье не изменило ее. Увеличение числа мужчин не изменило даров, которыми они обладали или не обладали. Все могло бы быть иначе, если бы Бездевичье продолжалось двадцать лет, но пока ничего нельзя было изменить.

Примерно год назад, когда Мирриам впервые задумалась, не зреет ли в Рийсе бунт из-за его озлобленности, она ненадолго погрузилась в его мысли. Истина была там. Пока он горячо желал более мощной магии, мечтая о том, что будет вытворять с помощью власти над телами, над огнем, над воздухом, он ничего не делал, кроме как мечтал. Его недовольство было просто недовольством. Но его поведение отдаляло их друг от друга, пока, наконец, они не стали совсем чужими. И теперь она с удивлением поняла, что не опечалена его кончиной.

Прежде всего, смерть Рийса утомила ее. Придворные теперь пытались улучшить свое положение, предлагая своих братьев и сыновей в качестве замены мужу, надеясь создать или укрепить союз для своих матрикланов. Одна только мысль о том, что придется отбиваться от них, выматывала ее. Но, по крайней мере, состоятся государственные похороны. Придворных, да и ее саму, отвлечет возможность надеть свои лучшие одежды и драгоценности и сравнить себя со всеми остальными. Вот где и женщины, и мужчины могли блистать. В буквальном смысле в ее случае, улыбнулась королева про себя.

Выбранная ею мантия длиной до пола была мерцающе-черной, складки тускло отсвечивали темным блеском, зачарованные каким-то давно умершим магом, чтобы она сияла десятилетиями, а может быть, и столетиями. Манжеты и подол украшали абстрактные узоры, выложенные серебряными стежками, тонкими, как паутинки. Когда Мирриам двигалась, казалось, что они оставляют в воздухе бледные светящиеся следы.

Она следила не только за своим внешним видом. Считая, что это будет уместно, а также для того, чтобы женщина ощутила к себе благосклонность, она попросила Дольсу, чтобы ее муж Иджан накрыл похоронную процессию заклинанием серого «покрывала». Когда королева стояла у огромного дворцового очага, собрав волосы в строгую косу, спускавшуюся по спине, голубая стеклянная змея на ее длинной шее сияла, как маяк в тусклом сером свете. Никто не мог отвести взгляд, когда она произносила слова о возвращении домой. Она говорила четко, ее голос звучал звонко, и собравшиеся в ответ на ее слова шептали тихим, благоговейным голосом.

– Независимо от того, кто мы и что мы делаем, – закончила Мирриам, – в конце концов, мы возвращаемся к Велье. В конце концов мы возвращаемся к очагу.

В пустынных деревнях Арки перед погребением тело заворачивали в полоски ткани, склеенные и обмазанные глиной. Ничто из того, что еще могло пригодиться, не отправлялось в могилу. Но прежние королевы запрещали оставлять рубища умерших во Дворце Рассвета, причем из самых святых побуждений, поскольку здесь были свои традиции. Тело Рийса положили в углубление перед очагом без ткани и покрывала. Другие начали засыпать тело землей. Королева молча и безучастно стояла, пока работа не была закончена.

Она стояла у очага, пока не ушел последний придворный, самый слабый маг самого слабого матриклана при ее дворе. Она стояла так еще долго. Когда Эвер потянулся к ее локтю, Мирриам вздрогнула: именно о нем она думала.

Никакого флирта, никакого поддразнивания, никакого шоу. На этот раз она высказала только свои мысли.

– Я хочу, чтобы ты провел со мной эту ночь.

Время для сна еще не пришло, но спать она не собиралась.

– Да, – произнес муж, отвечая на ее дерзость дерзостью, в его тоне не было ничего жеманного. Она спросила, он ответил, и на этом все.

Мирриам считала себя закаленной против эмоций, но теперь поняла, что испытывает их, только не так, как она ожидала. Потеря Рийса заставила ее почти с болью вспомнить об Эвере. Ее молодой муж продолжал стареть, а она – нет. Он будет покрываться морщинами, движения его станут медленными, он разжиреет и умрет. Возможно, не через много лет, но это случится. Она никогда не думала о том, чтобы изменить ситуацию.

Но теперь ее мысли возвращались к этой теме снова и снова. Именно поэтому она позвала его. Предвкушение нарастало, пока они рука об руку вместе шли по длинным коридорам. Сегодня вечером она будет наслаждаться его молодым телом, пробегая руками, губами и языком по каждому сантиметру; возможно, тогда она поймет, стоит ли ей предпринимать беспрецедентные шаги, чтобы сохранить его тело именно таким. Ведь это откроет дверь, которую она всегда считала закрытой. Ее собственное тело под черной мантией до пола напряглось от желания. Скоро она позволит мантии соскользнуть на пол и разлиться темным озерцом вокруг ее ног, ее обнаженная кожа встретит прохладный воздух, его губы приблизятся, чтобы согреть ее шею. Королева дрожала от нетерпения, пока они приближались к месту назначения, с нетерпением ожидая начала.

Но едва он закрыл за ними дверь в ее комнату, как раздался негромкий, но настойчивый стук. Мирриам все еще была одета, и он тоже.

Она узнала стук. Собек.

– Один момент, любовь моя, – сказала она Эверу, быстро закрыла свой разум защитным заклинанием и пошла к женщине.

Собек была человеческим аналогом теплого шерстяного одеяла, женщиной, каждый изгиб и черты которой, казалось, были тщательно выбраны добрым богом, чтобы успокоить других. Она была ниже среднего роста, с веселыми глазами и щедрыми формами. Ее руки казались созданными для того, чтобы обнимать, а не сокрушать. Не у каждой женщины дар соответствовал ее физической форме, но Собек дар подходил: она была магом разума с очень специфическим талантом. Она могла одновременно влиять только на один разум, но этот разум полностью доверял ей. Любой человек, на которого она направляла свой дар, беспрекословно выполнял ее приказы.

Мирриам, конечно, не доверяла Собек; она не доверяла никому, кроме Мирриды и Эвера. Она тщательно оберегала свой разум каждый раз, когда общалась с этой женщиной, – на всякий случай. Если Миррида оказывалась рядом, Мирриам просила ее накинуть завесу – это был самый сильный талант ее дочери, – но она легко могла сделать это сама, если бы решила направить энергию именно туда. В любом случае разговор должен быть коротким. Во Дворце Рассвета у Собек был очень специфический набор обязанностей, который она получила из-за своего очень специфического дара. Поэтому, что бы ни прервал ее стук, Мирриам всегда впускала ее.

Собек произнесла:

– Я могу войти или вы хотите поговорить в другом месте?

– Входи.

Женщина вошла в комнату, но при виде Эвера запнулась. Она замедлилась и остановилась.

– Королева, – обратилась она.

Мирриам приняла быстрое решение.

– Он может остаться.

К чести Собек, она спокойно восприняла неожиданный поворот событий. Она сделала вид, что Эвера нет в комнате, и привычно заговорила с Мирриам:

– Одна девочка пожелала покинуть кухни.

– Сколько лет? – Она не спросила, кто именно; это было не важно.

– Двенадцать.

Ей понадобилось лишь мгновение, чтобы подумать, прежде чем принять решение.

– Значит, так. Полночь.

Собек мешкала.

Мирриам подтолкнула ее.

– Да?

– Танаж – ее спонсор, – сказала Собек тем же масляным голосом, которым всегда могла убедить Мирриам в чем угодно, если бы она не защитила свой разум от силы этой женщины. Даже со щитом она чувствовала, что больше слушает Собек, больше внимания уделяет ей. – Она знает, что прошло шесть месяцев, поэтому и спрашивает.

– Танаж может отправиться на виселицу. Жадный кафал. Она моя.

Собек ответила:

– Она была очень нетерпелива.

– Тогда успокой ее, – сказала Мирриам, ее голос звучал резко и властно. Если Собек скажет Танаж смириться с принятым решением, она так и сделает. – У меня есть планы на эту девочку.

Взгляд Собек переместился туда, где на бледных подушках лежал Эвер, и его глаза сверкали от интереса. Мирриам подумала, стоит ли ей скрывать свои планы от этой женщины. Но пусть она разболтает; все равно все обо всем догадаются, если она будет продолжать в том же духе. При дворе не было магов, обладающих даром останавливать старение, не говоря уже об обращении его вспять. Всем станет ясно, что королева остановила процесс старения своего мужа старым добрым способом. Слухи и недовольство останутся неизменными.

– Это все? – спросила Мирриам женщину.

– Еще кое-что. Новая всемогущая девочка.

– Где?

– В маленькой деревне Адаж.

– И где же она находится?

– На севере. Небольшая, довольно изолированная. Ближайшее значимое поселение – Сжинджа.

– А почему ты еще не отправила Ищеек?

– Отправила. Но они не вернулись.

– Понятно, – рассуждала Мирриам. – Мы полагаем, что девочка представляет реальную угрозу?

– Скорее всего, нет, но должна признать, что сведений у нас не очень много. Была вспышка, и с тех пор ничего. Возможно, она научилась маскировать дар. Возможно, мертва. Неизвестно.

– Остается отправить только лучших Ищеек.

– Я так и подумала, что вы примете такое решение.

– Ты оказалась права. Но сначала позволь мне поговорить с ними, – ответила Мирриам. – С кем сейчас в паре Пом?

– С Аламадж.

– Тогда эти двое. Пусть немедленно встретятся со мной в зале для аудиенций.

– Хорошо.

– Мне остаться здесь? – спросил Эвер. Она совсем забыла, что он был рядом и слушал. Не то чтобы он мог или хотел как-то повлиять на поиски новой всемогущей девочки. Но другое дело, что, да, ему было бы интересно.

– Оставайся или уходи, как хочешь, – тихо промурлыкав, сказала Мирриам. – Если только придешь в полночь. Будет лакомство.

– Тогда подожду здесь, – сказал он и потянулся, как кот.

Жаль, что дела заставили ее уйти, но, с другой стороны, впереди их ждало много интересного.

Ищейки ждали Мирриам в зале для аудиенций, когда она появилась. Обе женщины были одеты в темные облегающие одежды и плащи с откинутыми капюшонами. Пом заплела волосы в длинную косу, ее маленькие темные глаза были прищурены. У той, что повыше, Аламадж, – овальное лицо, похожее на камею, и короткий меч на бедре.

Более слабые Ищейки – те, кто возвращал потерянные предметы, пропавших домашних животных и тому подобное, – могли работать в одиночку. Но те, кто искал всемогущих девочек, всегда работали в паре, и на самом деле только одна из пары была Ищейкой. Просто было проще называть их так, чем называть их тем, чем они являлись: одна Ищейка и одна Приносящая, одна для поиска цели, а другая для возвращения цели после того, как та была найдена.

Магия Ищеек не была всемогущей. Любая Ищейка, обладающая достаточным талантом для массового сканирования и чтения мыслей, не обладала бы магией тела, способной принудить безвольную цель к сотрудничеству. Ищейка могла быть физически сильной, но только физической силы было недостаточно, когда рядом находились девочки, владеющие всемогуществом. Неизвестно, какими навыками может обладать такая девушка. Она может быть совершенно необученной и безропотной, делать все, что ей скажут. Столь же вероятно, что она может разрывать сердца, ломать кости или красть души, возможно, даже без злого умысла. В таких делах необходимо иметь подготовку.

– Мне известны твои умения, – сказала Мирриам Пом, и та почтительно склонила голову. – Твои, Аламадж, мне неизвестны.

– Воздух, – сказала Аламадж спокойным, тихим голосом. Сначала она казалась ничем не примечательной, как и большинство женщин, выбравших долгосрочное партнерство с Ищейками. Но чем дольше Мирриам смотрела на нее, тем больше авторитета, казалось, излучала эта женщина. В ее глазах появилось что-то похожее на невозмутимость. – Ветер, если точнее.

– И этого достаточно?

Пом вмешалась:

– Более чем. Ее способности превосходны.

Мирриам спросила:

– Ручаешься за нее?

– Без всякого сомнения.

– Тогда задание ваше, – сказала она и объяснила суть миссии. Они сдержанно выслушали, затем задали несколько вопросов, быстро получив те крохи информации, которые Собек успела сообщить. В конце они кивнули и подождали, пока королева отпустит их, прежде чем уйти.

– Сообщите, когда узнаете имя девочки, – сказала она им. Чем больше людей будет знать имя, тем больше мыслей можно будет использовать. Диапазон сканирования Пом составлял около лиги, и, учитывая имя, возраст и дар девочки – нетренированная магия имеет свойство вырываться наружу, независимо от того, что делается для ее сдерживания, – они уверены, что найдут свою цель.

Мирриам не терпелось поскорее с ней познакомиться.

* * *

Позже, той ночью, когда Собек вернулась в покои Мирриам в сопровождении незнакомки, Мирриам сперва ничего не поняла. Собек с ее пышным телом, с ее открытым лицом, с ее ртом, естественно складывающимся в улыбку, выглядела как всегда. Но рядом с ней стояла очень невысокая женщина. Ее щеки были впалыми, волосы – ломкими, между бровями пролегла глубокая вертикальная борозда беспокойства. На вид ей было около тридцати лет, возможно, тридцать пять, она была явно измождена тяжелой жизнью.

Только когда женщина заговорила, Мирриам все поняла.

– Моя дорогая подруга Собек хотела бы, чтобы я провела вечер с вами, прежде чем вернусь в свою деревню, – сказала она. Ее голос был высоким и тонким, как у ребенка.

Вопреки своей внешности, она и была ребенком.

Именно эту девочку двенадцати лет Собек обещала привести всего несколько часов назад. Всемогущая девочка, которую сочли недостойной на испытаниях и отправили служить в кухни на шесть месяцев. Некоторые девушки теряли счет времени и годами оставались кухонными служанками; самые удачливые и послушные получали более важные должности во Дворце Рассвета. А вот упрямицы, которые следили за каждым мгновением своих шести месяцев и просили отпустить их, как только срок заканчивался, всегда приносили неприятности. Когда девочка попросилась домой, ее просьба не означала всего того, о чем она думала. Она больше не увидит свою деревню.

И вот теперь – замученность, расхождение между ее настоящим возрастом и внешностью. Как ни противно было Мирриам, но она понимала, что произошло. Спонсорам разрешалось незаметно подключаться к жизненной силе девушек, обладающих всемогуществом, которых они поддерживали. В этом и заключался смысл спонсорства, преимущество, которым пользовались придворные, и важнейший инструмент королевы, позволяющий держать их в узде. Но этот спонсор, Танаж, слишком далеко зашла.

– Заходи, – сказала она, с трудом выговаривая слова. Уговаривать девочку было не нужно. Дар Собек прекрасно справился с этой задачей.

Женщина – девочка, напомнила себе Мирриам, – мелкими, осторожными шажками вошла в комнату. У Мирриам защемило сердце при одном взгляде на нее.

Спонсор отнял у нее столько жизненных сил, что буквально лишил девочку многих лет жизни. Мирриам с запозданием поняла, что в последнее время Танаж выглядела особенно хорошо, ее округлившиеся щеки светились здоровьем, в походке чувствовалась твердая уверенность. Девочка никогда не сможет вернуть эти годы; теперь они принадлежали Танаж. Хотя Мирриам, возможно, не позволит ей воспользоваться ими. Но мысли о наказании появятся позже. Как минимум, когда придет очередь Танаж стать спонсором, ее пропустят. Хотя, конечно, напомнила себе Мирриам, если не будет больше всемогущих девочек, то не будет и спонсоров, что в чем-то облегчит ее жизнь, а в чем-то усложнит.

Это была проблема следующего дня. Она выбросила все из головы, думая о даре, который собиралась преподнести Эверу, – дар, которым она никогда прежде не делилась с мужем. Поступала ли так хотя бы одна королева? История умалчивала об этом. Возможно, еще ни одному мужчине не выпадала такая удача. Она почувствовала злобный восторг от того, что нарушила негласное правило. После столь долгой жизни ее мало что могло удивить. Мирриам планировала извлечь из этого максимум пользы.

– Ты можешь идти, – обратилась она к Собек.

Ее приближенная сначала положила руку на плечо девочки и нежно прошептала:

– Ты будешь в безопасности в руках нашей королевы. Веди себя хорошо, ладно?

– Да, Собек, обязательно, – прозвучал в ответ смущенный голосок. Улыбка на измученном лице была столь же обескураживающей. Она была одновременно усталой и невинной, веселой и покорной.

Как только Собек ушла, Мирриам обеими руками обхватила девочку и притянула ее к бледной подушке.

– Иди сюда и закрой глаза, – сказала она.

Девочка повиновалась, ее ресницы опустились, худые руки потеплели и обмякли.

Они приступили к делу.

Для талантливой женщины, владеющей всемогуществом, особенно для той, чьи чары горели достаточно ярко, чтобы она могла стать королевой, не было ничего особенно удивительного или сложного в процессе вытягивания чьей-то жизненной силы. Мирриам просто нужно было подумать, чтобы это произошло.

Но на сей раз все изменилось из-за того, что она разделила этот опыт с Эвером. В каком-то смысле она видела происходящее его глазами. Мирриам увидела себя с его стороны – уверенную, властную, голодную, – когда начала втягивать силу в свое тело. Сила растекалась по ее телу, тяжелое тепло, медленное и сладкое, как мед. Затем она положила руку Эвера на плечо постаревшей девочки, провела его ладонью по коже, ставшей уже лоскутной, и по острой кости под ней. Королева встретила взгляд мужа, и его глаза были такими же голодными, как и ее. Она позволила своей магии течь, изменяя и превращая ее в нечто новое. Она шептала приказы с легким дыханием рядом с его ухом, обучая его, как получать жизненную силу, как поглощать ее. Они продолжали по очереди – то она, то он, – пока королева не почувствовала, как последний вздох вырвался из тела, истощив каждый день его будущего, отдавая им последнюю энергию из своей земной оболочки. Безжизненное тело обмякло и упало.

У Мирриам почти перехватило дыхание от волнения, когда она переключила все свое внимание на Эвера, рассматривая его на расстоянии всего лишь одной ладони.

Физические различия были едва заметны, но она видела их ясно. Блеск в его глазах, сияние его кожи. И даже больше. Что-то за пределами физического, почти как сдвиг в его и ее сознании. Какой-то двойной инстинкт объединил их двоих так, как никогда ни с кем ранее. Их взгляды пересеклись, и она не могла, не хотела отвести глаза. Уголки его рта начали приподниматься, и на их лицах в тот же миг появилась улыбка. Они вместе были живыми и радостными.

Его ладонь, лежавшая на плече постаревшей девушки, переместилась на Мирриам, коснулась ее щеки, обхватила подбородок. Она ощутила мягкое давление его пальцев. Как бы они ни были близки друг другу, как бы ни разделяли суть одного и того же духа, они не были одним и тем же человеком, поняла она. Изучение их различий доставит ей истинное удовольствие.

– Идем, – сказала Мирриам, уводя его из внешней комнаты, и Эвер последовал за ней, не отпуская ее руки.

Когда они стояли рядом с кроватью, его рука скользнула вниз, чтобы проследить изгиб ее шеи. Затем муж сдвинул с ее плеча мерцающую черную ткань роскошной мантии, обнажив голую кожу. Еще несколько плавных и неторопливых движений, и вот уже обнажено другое плечо. Спина. Ноги. Одно бедро, затем другое, и все между ними. Вскоре на женщине осталось только змеиное ожерелье, голубое стекло которого холодило ее плоть. Рассказывали, что если мужчина, не имеющий права прикасаться к королеве, дотянется до нее, змея укусит. Но за все годы ношения ожерелья она ни разу не видела, чтобы змея хотя бы шипела или угрожала. Она переползла к ней на шею, когда Мирриам стала королевой, и с тех пор прижималась к ее груди. Жемчужные глаза наблюдали за тем, как пальцы Эвера продолжали исследовать плоть, скользя по ней до тех пор, пока женщина не задрожала.

Один гладкий кончик пальца провел по ее бедру, затем по животу, затем еще ниже, переходя от нежной кожи к темным завиткам. Его глаза снова встретились с ее глазами, и на их губах снова появилась ленивая, объединяющая их улыбка, когда его уверенные прикосновения достигли цели. Когда Мирриам задыхалась, Эвер сгибал ладонь и проникал в нее сильнее, идеально подстраиваясь под ее желание. Она собралась с силами, чтобы выговорить всего несколько слов.

– Как ты чувствуешь себя?

Эвер выглядел хмельным, довольным, пылающим страстью.

– За всю жизнь ни разу не было так хорошо.

– Тогда давай посмотрим, сколько в тебе жизни, – сказала королева, потянувшись к узлу его пояса нетерпеливыми, проворными руками.

19

Кварцевое сердце

На острове у побережья Скорпики

Сессадон

Даже находясь в одиночестве на своем острове, Сессадон чувствовала, как баланс мира искривляется, качается, тает. Заклинание сработало даже лучше, чем она надеялась. Не только ее всемогущий потомок – девочка по имени Эминель – будет стоять во главе мира, где не найдется ни одного претендента на ее власть, но и сам мир смягчался, становясь все более и более готовым к тому, чтобы Сессадон захватила его. Месяц за месяцем, год за годом.

Когда были созданы королевства, мир, охваченный конфликтами в эпоху жизни Сессадон, упрочился и стал в основном мирным набором отдельных государств, каждое со своими ресурсами и силами. Но теперь эти границы потеряли свою незыблемость, стали хрупкими и непрочными. Между королевствами кипела ненависть, обида и страх, и Сессадон даже не нуждалась в подпитке. Одни хотели обвинить других в недостатке дочерей; другие откровенно крали дочерей, которые им не принадлежали. Обвинения и ярость охватили всех. Женщины всех мастей – костесжигатели и ученые, фермеры и повара, законодатели и маги воздуха – содействовали ее делу, даже не подозревая об этом. Она повсюду чувствовала пульсирующий параноидальный страх.

Идеально.

Чем слабее были пять государств, тем легче будет уничтожить их, захватить все пять одним усилием вместо того, чтобы сражаться с ними по очереди. Чем меньше останется королев, готовых восстать против нее, тем лучше; в конце концов, останется только одна. И Сессадон будет править не одним из этих выдуманных королевств. Она будет править миром.

Но для этого она должна брать свою силу с собой, куда бы она ни отправилась, и ей понадобится новое сердце.

Ей предстояло покинуть Скорпику впервые за пятьсот лет, с тех пор как эти дикие воительницы сбросили ее со скалы. Возможно, она начнет свое правление с убийства их королевы. Кто-то должен это сделать. Жить с мечом, умереть с мечом – не так ли гласила поговорка? Какое бы оружие ни обратили против нее эти воительницы, она могла и хотела обратить его против них.

Сессадон снова подумала о своей сестре, такой похожей на нее и в то же время совсем другой. Их таланты были почти идентичны. Лишь характеры отличались друг от друга. Как будто в Сессадон текла кровь воина, а в Крувесис – дипломата, хотя ни то, ни другое не было правдой. Их мать и ее муж были магами. Они были бы арканцами, если бы в момент их рождения существовала Арка. Но было время и до Арки, а теперь будет время и после.

Дело осталось за малым, чтобы окончательно расчистить путь.

В теле Сессадон теплилась жизненная сила, но у нее не было источника энергии для поддержания сотканного ею заклинания. Это могло быть самое могущественное заклинание, которое когда-либо видел этот мир, поддерживаемое самой могущественной колдуньей, и было бы глупо позволить ему рассеяться, даже если бы существовал другой вариант.

Но не слишком ли далеко она зашла?

Ее охватила дрожь, поднялся непривычный страх, когда Сессадон вспомнила, что не знает своих пределов. Она должна их знать; они есть у всех магов, независимо от того, насколько они талантливы, независимо от того, как долго они живут. Старые истории за сотни лет до Великого Договора, когда женская магия была более распространена и не зависела от песка, четко описывали, что случается с женщиной, которая стремится к божественной силе. Велья то и дело уничтожала их: мага земли, которого она похоронила под горой, мага воды, которого она утопила в Соляной Пасти. Высокомерную всемогущую девушку, чьи заклинания она обратила вспять так, что когда та пыталась уничтожить своих врагов, сама была уничтожена. Сессадон не хотела быть божеством. Велья все еще была ее богом. Она хотела быть только королевой, королевой всего. И поэтому держалась стойко, готовая к жизни. Если она достигнет своего предела, то все будет в порядке. Гораздо хуже было бы придумать для себя предел, который на самом деле не существовал.

Как только сила окажется внутри нее, и она будет путешествовать с ней, Сессадон сможет поддерживать это заклинание и произносить бесчисленное множество других, куда бы она ни отправилась. В этом был определенный риск – если кварцевое сердце будет извлечено из ее тела, она умрет, и на этот раз ей не удастся остаться наполовину живой – но риск стоил того. Это был единственный способ достичь цели, над которой она так долго работала. Сессадон должна была выйти в мир. Здесь, в одиночестве, она сойдет с ума.

Сессадон стояла перед горным выступом из кварца, который впервые привлек ее на остров. Она приложила ладонь к прохладному кварцу, наслаждаясь его безликой поверхностью. Это было богатое, плотное стекло, преобразованное из того, что когда-то было песком. Этот камень помог ей многое сделать. Он вернул ее к жизни и дал ей достаточно силы, чтобы изменить будущее всего известного мира, до края каждого королевства. Теперь она хотела попросить его сделать еще кое-что.

Колдунья распахнула переднюю часть своей туники, потом подумала и сняла ее совсем. Тепло будет наименьшим из ее забот, когда заклинания начнут действовать. Лучше не портить приличную одежду каменной пылью и кровью. Прежде чем приступить к работе, она в последний раз взглянула на сверкающий голубой потолок пещеры. Сессадон проверила каждую грань заклинания, накинутого на Пять Королевств, как сеть, и убедилась, что оно гладкое и устойчивое, и что оно сможет продержаться в течение того времени, которое потребуется, чтобы напитать себя силой для путешествия.

Довольная Сессадон приступила к делу.

Сначала она призвала распределяющую магию на кончики пальцев правой руки. Сила хлынула наружу, едва заметно, как бы излучая мерцание в воздухе. Не раздумывая, колдунья опустила руку прямо в кварцевую стену, преодолевая легкое сопротивление, словно ее пальцы вонзились не в твердый камень, а в густую, вязкую глину. Она изогнула и повернула пальцы в нужную ей форму, вцепилась в камень и потянула.

Кусок кварца размером с ее кулак выпал из скалы. Она ожидала раздирающего звука, чего-то грандиозного, но он выскользнул из своего тысячелетнего дома не более чем с шепотом. Стук крови в ушах был громче, чем вздох вырванного камня.

Затем Сессадон сместила и перенаправила свою магию, позволяя разделительному заклинанию утихнуть и затаиться в ожидании в то время, как запустила заклинание захвата, собирая его в свою пустую левую руку. И все же каждое ее движение оставалось бесшумным; вся ее огромная сила ощущалась не мощнее, чем слабые волны тепла, поднимающиеся от песка под полуденным солнцем.

Сессадон переложила кварцевую глыбу в левую руку, пробормотала еще несколько слов заклинания, крепко обхватила кварц и влила в него все, что у нее было. Жизненную силу всех этих животных, Ханы, всей кварцевой горы, всю ее. Из живых существ острова, из растений и животных она взяла еще больше силы, чтобы унести с собой.

Кварц начал светиться. Настал момент, когда все могло пойти не так. Она поспешно приступила к следующему шагу заклинания, воображая, что может преодолеть сомнения, и сделала то, после чего пути назад уже не было.

Сессадон напряглась, вновь собрала магию чистой силы в пальцы правой руки и провела этой рукой по костям, плоти и мышцам собственной груди, чтобы схватить слабо бьющееся сердце и вырвать его из груди.

Сейчас наступила самая трудная часть. Тело перестало функционировать, и она не могла видеть, не могла слышать, не могла дышать. Если бы не магия, с ней было бы покончено, но даже магия дала ей лишь несколько драгоценных мгновений, чтобы успеть заполнить брешь. С угасающими силами – тело было совсем слабым, вся сила была в кварцевом сердце – она погрузила кварцевое сердце в пустоту, где раньше было бьющееся сердце.

Было холодно и жарко одновременно, ее плоть вокруг сердца горела и замерзала, обжигающая, парящая боль, только боль, сплошная боль. Она не могла перевести дыхание. Дышать было нечем, совсем нечем. Все исчезло, кроме боли. И сердце, глубоко внутри боли, ее жгучее ядро. Сердце было здесь.

Вот. Все готово. Теперь оставалось только выжить.

Ее руки, слабее, чем надеялась Сессадон, накладывали исцеляющее заклинание. Дня и ночи должно хватить. Она усыпила себя, чтобы к моменту пробуждения исцеление было завершено. Ее грудь снова станет твердой. Ее кровь потечет по венам, забурлит, оживит это дважды возрожденное тело. Все будет как прежде, только вместо сердца из плоти она будет носить в груди кварцевое сердце, и тогда начнется ее путешествие.

Была ли ночь длинной? Короткой? Сессадон могла с таким же успехом умереть и воскреснуть, если бы только помнила.

Когда она открыла глаза, в устье пещеры пробивался слабый солнечный свет. Ночь закончилась, наступил день. Она выжила.

Боль утихла до тупого, ноющего гула в ее груди, откуда вырывались маленькие мерцания огня и запах гнили. Если бы Сессадон была человеком, от одного взгляда на это ее бы затошнило. Над грудиной зияла рваная рана размером в два кулака, ее края были разорваны, как свежее мясо. Однако рана заживала очень хорошо, несмотря ни на что. Через несколько часов она уже не будет выглядеть так ужасно. Сессадон почувствовала, что находится именно там, где и надеялась.

Она потянулась к заклинанию, мерцающий голубой свет которого так приятно разливался по потолку, и притянула его к себе, ниже, ниже, пока весь его голубой свет не втянулся в кварцевое сердце, и заклинание больше не имело физического проявления вне ее собственного тела. Таким образом, она могла нести его. Сессадон была заклинанием, а заклинание было ею.

Колдунья встала и потянулась, затем облачилась в тунику и краги из оленьей кожи, которые когда-то сшила Хана. Она застегнула на ногах сандалии и повесила на плечо сумку, вышла из пещеры в последний раз, не оглядываясь, и уверенным шагом пошла на юг. Она знала каждый дюйм острова, каждый камень и дерево, потому что Хана знала его, и видела она глазами Ханы. Теперь Сессадон смотрела своими глазами, но все вокруг было таким же знакомым. Солнце на лице ощущалось так же приятно, потому что, хотя это было другое лицо, это было то же самое солнце. Спустившись вниз по берегу, она нашла куфаи там, где, как она знала, ее оставила Хана. Маленькое круглое суденышко казалось шатким, и было не совсем понятно, как им управлять. Конечно, ей не нужно было ориентироваться точно, колдунья стремилась только к материку, но она действовала в полном неведении. Поэтому Сессадон задумалась на мгновение, которое могло бы длиться один удар сердца, если бы ее сердце действительно билось. Она укрепила бы нынешнюю форму куфаи нужными магическими штрихами, заставив ее плыть прямо, невзирая на ветер и волны. На судне она будет в такой же безопасности, как и на суше. Магия делала невозможное возможным.

Не имеет значения, сказала Сессадон себе, что она никогда раньше не плавала. На свете существовало множество дел, которые она никогда раньше не умела делать. С кварцевым сердцем в груди, с энергией, бурлящей от украденной жизненной силы, и податливым миром, в котором можно было оставить свой неизгладимый след, сейчас было самое время заняться чем-то новым.

20

Просьба

В Скорпике

Тамура, Азур

Через семь лет после рождения последней воительницы в Скорпике, через два года после того, как она стала королевой, Тамура дха Мада оглядела дюжину своих дочерей и улыбнулась.

На ее призыв привести девочек из других королевств воительницы разошлись в разные стороны, и когда они вернулись – верхом или крадучись, гордые или удрученные – они привели девочек, которых она призвала. Тамура вознаградила этих воительниц, как и обещала. Лучшие шатры, лучшее оружие, право первого выбора блюд – все это доставалось тем, кто приводил сильных, стремящихся к обучению девочек, не тревожа королевства и семьи, в которых они родились. Соперничество между воительницами было жестоким, но она контролировала его.

И несколько месяцев назад Тамура ясно дала понять, что смерть во время похищения неприемлема, после того как Кхитане и Пура оставили тело в Бастионе, а разъяренный посланец явился требовать возмещения ущерба от Тамуры. Та сделала вид, что ничего не знает, и отправила посланника своей дорогой. Наедине она отчитала эту неуклюжую парочку. Последний шанс, сказала она им, и только не в каменных зарослях Бастиона, и больше никогда. Каждый житель Бастиона был известен, записан, классифицирован; глупо пытаться выкрасть одного из них. Она приказала своим воительницам сузить круг своих действий до остальных трех королевств. Им следовало проявить осторожность, но девочек было еще много, если знать, где искать. Как бы ни были ценны девушки как группа, были и отдельные девочки, которых можно было найти то тут, то там: брошенные, несчастные, одинокие.

Три года назад в палаточном городке царили холод и тишина, от которых у всех сводило зубы. Но теперь девочки бегали и играли, подбадривали друг друга, смеялись от восторга над собственными боевыми навыками. Детей, конечно, по-прежнему не было, но это, казалось, уже не имело значения. Тамура по-прежнему игнорировала большинство традиционных обязанностей королевы, сосредоточившись только на том, чего желала больше всего. Пусть ее считают грубиянкой или сообразительной, высокомерным мясником или мягкосердечной, нежной девочкой. Ей было все равно, что думают другие. Она должна служить своим дочерям и себе.

Если бы кто-то спросил ее, что Тамура создает – семью или армию, она бы не знала, как ответить. Правда заключалась в том, что она жаждала и того, и другого.

Десятки девочек присоединились к народу Скорпики. Вскоре лагеря и тренировочные поля наполнятся новобранцами, и их будут сотни. Но сколько бы девочек ни пришло, сколько бы шатров они ни заполнили своими звонкими голосами и подтянутыми, растущими телами, нужда все равно жгла. Еще, – подумала она про себя. – Скорпике нужно еще больше.

Тамура хотела иметь семью – тоска была более сложной, она была похоронена так глубоко внутри нее, что не находила слов для ее выражения. В глубине души всегда была зияющая пропасть, голодная тьма.

У нее была мать, да, но она редко заботилась о Тамуре. Даже когда Мада была жива, Тамура чувствовала себя одинокой. Единоличная и амбициозная, жаждущая возвыситься, Мада потратила годы на то, чтобы проложить себе дорогу вперед. Все уважали живой ум и собранность Мады, но видели ее притворную привязанность: ей не хватало ни искренности, ни умения казаться искренней. Когда после ее смерти пришло время расплаты, стало ясно, что, хотя у нее было много товарищей по оружию, но не осталось ни одного друга.

Когда Тамура была еще ребенком, одной женщине, воительнице, выполнявшей задание в Паксиме, разбойничья стрела попала прямо в горло, и она не вернулась домой. Тамура до сих пор помнит, как горячо приветствовали дочь погибшей, Никхит, у которой не было семьи, готовой принять ее. Насколько все было иначе, когда погибла ее собственная мать. Тамура не могла избавиться от своей жгучей злости на Никхит до тех пор, пока они вместе не стали служить в Фингернейле, о чем попросила высокомерная и амбициозная Никхит. Если бы девушка была менее храброй, менее впечатляющей, Тамура могла бы поддаться искушению и оставить ее без охраны во время бунта в тюрьме или допустить роковой случай на охоте. Но Никхит была сильной, умной и хорошей союзницей. Осталась лишь тень обиды.

После смерти Мады Тамура никому не была нужна. Никто не бросился за ней, не утешил, не поддержал. Ее мать была неудачницей, которая не приняла никаких мер для своей дочери в случае своего поражения, и если собственная мать Тамуры не дорожила ею, то почему другие скорпиканки должны ценить ее? Вишала дха Лулит была единственной, кто рассказал ей о смерти матери, не желая, чтобы она узнала об этом от кого-то еще. Но никто другой даже не пытался этого сделать. Легендарные королевы, отстоявшие свои титулы, иногда брали на воспитание дочерей, которых осиротила смерть Претендента, но у Кхары была своя любимая дочь. Насколько знала Тамура, она никогда даже не помышляла о подобной милости.

А потом – неопределенность, косые взгляды. Ей пришлось просить, чтобы ее приняли, – она ничем не лучше попрошайки. Одно за другим семейства терпели ее в своих шатрах, потому что никто, кроме нее, не мог принести больше еды на костер, но через несколько месяцев ее всегда перебрасывали к другому несогласному хозяину. Иногда она даже не знала, что ее отослали, пока не возвращалась в шатер и не убеждалась, что ее вещи пропали. Она подумывала о том, чтобы совсем сбежать из Скорпики, но это был единственный дом, который Тамура когда-либо знала. Она родилась воительницей. Бесполезно было притворяться, что она может быть кем-то другим.

Но Тамура выживала, терпела, пока не получила неожиданное задание. В четырнадцать, когда она приблизилась к женскому возрасту, Вишала дха Лулит снова отвела ее в сторону. Впервые советница королевы заговорила с ней после известия о смерти матери. Хотя она была еще недостаточно взрослой для задания, Вишала сказала, что из-за умений и готовности ее отправляют в Фингернейл. В каком-то смысле это был великий день для Тамуры. По крайней мере, она почувствовала, что у нее есть цель.

Даже сейчас, когда эти девочки смотрели на нее, как цветы на солнце, она все равно чувствовала себя одинокой. Тамура обманывала их. Как она могла быть для них матерью, если сама едва помнила, как это было, когда кто-то давным-давно был матерью для нее?

Но, возможно, именно эта форма материнства станет единственной, которую она когда-либо ощутит. Кхара дха Эллими лишила ее матери; Бездевичье, какова бы ни была его причина, лишило ее дочерей, которых она могла бы родить. Тамура никогда не почувствует, как между бедер зарождается жизнь, не освободит ее от своего тела и не подержит в своих объятиях мокрого и скользкого ребенка. Теперь все это было в прошлом.

Но Тамура могла все изменить. Она могла бы помочь Скорпике выжить, забрав этих девочек к себе, показав им путь, воспитав их. Если бы только она могла проводить с девочками все свое время. Но мешали другие заботы, другие тревоги.

Ее союзники были ей преданы, и она не боялась, что они предадут ее, но со временем их слабости становились все более очевидными. Бохара, например, позволяла своему пристрастию к «расколотому вину» брать над ней верх. Однажды она исчезла из лагеря без предупреждения. Прошло несколько часов, прежде чем выяснилось, что запасы «расколотого вина» в лагере иссякли, и Бохара ускакала пополнять их из цепочки пещер, используемых для хранения продуктов, где текли прохладные источники. Тамура беспокоилась, что в следующий раз, когда она понадобится, – когда бы это ни случилось, – она окажется ненадежной.

Та, которую звали Ибис и которая была в Фингернейле вместе с Тамурой, сдружилась с воительницей по имени Руя, хрупкой на вид женщиной с нежными, как цветки шалфея, чертами лица. Раньше Тамура была бы рада, если бы подруга нашла себе спутницу, особенно Ибис, которая, казалось, всегда нуждалась в компании, в отличие от самой Тамуры. Но Руя, как известно, не одобрила путь Тамуры к власти. Тамура слышала, как Руя называла ее мясником. Если однажды Ибис придется выбирать между королевой и соплеменницей, Тамура не была уверена, в какую сторону подует ветер.

А эта женщина Гретти казалась все более и более скрытной. Она почти никогда не говорила напрямую с Тамурой, но та ощущала ее незримое присутствие в любом закоулке. Почти каждый день слышались шепотки, косые взгляды, часто можно было видеть спину Гретти, исчезающую за створками шатров, за деревьями, во время собраний. Ее до смерти тошнило от вида этой женской спины, узкой и издевательской.

Из-за всех этих трудностей Тамура редко засыпала крепким сном. Где бы она ни спала, в шатре или под звездами, она металась и ворочалась. Сны проносились в ее голове, как дикие и свирепые пони Божьих Костей, и лишь с восходом солнца они успокаивались и становились похожими на терпимое повиновение.

Утром ее первой мыслью всегда было одно и то же: снова выйти на тренировочную площадку. Обратиться к девочкам. Убедить их полюбить ее – чувство, в котором Тамура нуждалась больше, чем в пище и чем в воздухе. Если она получит их любовь, значит, Скорпион согласен с тем, что она королева. Если у нее будет их любовь, она сможет сделать все что угодно.

* * *

Безымянная арканская девочка, пришедшая к ним на седьмом году Затишья, была без дара. Так уж повелось. В ее клане не давали имени, пока не проявится дар, которым благословила Велья, а ее собственный дар еще не проявился. Никто в их деревне не умел распознавать чужие дары, поэтому она выжидала. Когда в ее деревню пришли воительницы, время закончилось. Вооруженные до зубов, они заявили, что если им дадут достаточно девочек, то они не возьмут ни одной против их воли. Ее первой вывели вперед. Воительницы сказали, что ее жизнь станет лучше. Безымянная девочка не была уверена в их словах, как и во многом другом.

Так она начала свой путь на север, из Арки в Паксим и далее. Все, что она видела, казалось ей новым и странным. Сначала ее удивили здания. Вместо того чтобы скрыться под землей, как она привыкла, они взмывали в небо. И деревья. Так много деревьев. Высокие, раскидистые сосны. Бледные ветви берез, широкие ветви кедров. Все это было далеко от чахлого, скрюченного кустарника, который они называли деревьями в восточной Арке, почти на границе с Божьими Костями. По дороге воительницы взяли еще девочек: сначала пять, потом десять.

Она шепталась с другими девочками, а они с ней, ночуя на обочине дороги в своих спальных ложах, пока отряд шел на север. Они делились своими историями, которые различались в деталях, но не в главном. Как и безымянная девочка, никто из других арканок не обладал великими дарами, по крайней мере, ни у кого из них еще не открылся дар. Одна из них была ребенком второго мужа ее матери, пользовавшегося меньшим благоволением, и когда мать отвергла мужа, девочка ушла с ним. Когда воительницы забрали ее ночью, она не знала, известно ли ему, что с ней случилось, а если да, то волнует ли это его.

Все девочки из Паксима остались без матерей, кроме одной. Ее история, если это возможно, была еще печальнее, чем у остальных.

– Меня купили, а не украли, – прошептала она, и каждое слово звучало в темноте точно, почти осязаемо. – Моя мать потребовала плату. Некоторые говорят, что дочь – это бесценная драгоценность. А я считаю, что все зависит от цены, правда?

Те, у кого были имена, назвали их. Арканскую девочку, похищенную у мужа ее матери, звали Тулиан; юную паксимскую девочку с сонными глазами – Вира. Паксимскую девочку, проданную матерью, звали Айсилеф, и среди них она была единственной, кто хоть раз улыбнулся. Узнав историю Айсилеф, безымянная девочка каждую ночь укладывалась рядом с ней, ложась достаточно близко, чтобы слышать медленное, размеренное дыхание паксимской девочки, когда та спала. Если бы можно было выбирать себе компанию, думала безымянная девочка, она бы выбрала ту, которая умеет улыбаться даже в беде.

– Я никогда не слышала, чтобы ты называла свое имя, – сказала сонная Вира безымянной девочке однажды вечером. – Только не говори мне, что у тебя его нет.

Если бы она была столь же легкомысленна, как Айсилеф, возможно, смогла бы придумать умный ответ. В голову не приходило никакого ответа, кроме суровой правды.

– У меня его нет.

– Глупости, – сказала Вира. – Дочка нашей соседки, ей тогда было четыре года, однажды нашла в мешке с мукой маленького мышонка. Она назвала его Крошка-Мышка. Неужели твоя семья заботилась о тебе меньше, чем тот ребенок заботился о животном? Должны ли мы называть тебя Крошкой-Мышкой, если тебе нужно имя? – Безымянная девочка снова попыталась ответить, но безуспешно. Она не привыкла говорить, и слова давались ей нелегко. Она понимала, что над ней насмехаются. Но не могла ответить.

И тут неожиданно воительница, которая присматривала за ними по ночам, наклонилась и похлопала Виру по плечу. Воительница была такой бесшумной, что они часто забывали об ее присутствии. Когда же она заговаривала, ее голос был похож на урчание в горле горного льва, готового к нападению.

– Все это не имеет значения. Ваши имена не принадлежат вам, – сказала она. – Когда вы станете воительницами, у вас будут новые имена.

– Зачем? – спросила Тулиана. – Зачем новые имена?

– Вы станете новыми людьми, – ответила воительница.

– Но мне нравится мое имя, – возразила Вира.

– Вам нужно научиться видеть вещи так, как их видит воительница, – многообещающе промурлыкала женщина. – Вы поймете, что то, что вам нравится, совсем не имеет значения.

На какое-то время все замолчали.

А когда они забрались достаточно далеко на север, то безымянная девочка увидела то, что заставило ее потерять дар речи. Она никогда не ступала за пределы пустыни, а теперь проходила мимо одного удивительного места за другим, даже не останавливаясь, чтобы присмотреться. В какой-то момент она больше не могла впитывать новое. Она могла только двигаться вперед. И она делала именно это.

Их отряд шел по Бастиону без остановок, под ногами был твердый камень, от которого болели ступни. Они прошли уже далеко, но земли Арка и Паксима послушно ложились под их сандалии. А эта огромная каменная полоса – казалось, что она тянется бесконечно. Они слышали, что именно сюда каждое королевство посылает своих лучших учеников, но здесь, на этой земле, они не видели ни классов, ни детей. Только камень, который простирался под ними и за ними – башенки, углы и непроницаемые стены. Не было видно ни одного дерева, ни почвы, ни травы. Камень, только камень.

К тому времени, когда они прибыли в Скорпику – прекрасную, привычную землю с густыми лесами, – она была не единственной девочкой в группе с широко раскрытыми глазами и ошеломленным выражением на загорелом лице. Айсилеф иногда брала ее за руку, чтобы помочь ей не отстать от длинноногих воительниц, бодрый шаг которых все быстрее приближал их к цели. Еще несколько дней пути, и они добрались до зимнего лагеря, дым от костров которого поднимался по высоким, тугим спиралям, сигнализируя о том, что здесь есть что-то вроде жилища. Но воительницы не сразу повели их в шатры. Сначала они посетили тренировочное поле, где их ждали другие бойцы. Там даже дерзкая и циничная Вира испытала потрясение.

Девочки из Скорпики, не важно, сколько было им лет, являлись настоящими бойцами.

Айсилеф и безымянная девочка стояли бок об бок, глядя на огромное поле, на котором тренировались девушки. Невозможно было понять, кто из них родился в Скорпике, а кто был привезен, как и они, из других королевств. Все были в хорошей физической форме и излучали здоровье.

Группа девочек дружно натянула тетивы своих стрел. Другая группа следила за сигналами своего капитана и молча повиновалась: расходились в разные стороны, приседали, вскакивали на ноги, собирались в круг, становились спина к спине, держа клинки наготове и настороженно озираясь. В движениях воительниц ощущался ритм, почти что музыка. Даже старшие женщины, наблюдавшие за ними, сложив руки и кивая головами, двигались синхронно. Вновь прибывшие девочки смотрели на все это с благоговением. Для них, выросших в разобщенных семьях, на иссушенных землях, гармоничность происходящего захватывала дух.

Айсилеф сказала, вздохнув:

– Просто чудесно.

Безымянная девочка спросила:

– Ты думаешь, мы тоже сможем стать таким чудом?

Они посмотрели друг на друга, понимая, какой ответ они хотят получить.

Поэтому они повиновались каждому указанию. Когда им было сказано идти, они шли. Когда им говорили садиться, они садились.

Они спали среди других девочек, просыпались вместе с другими девочками, стреляли из луков, а потом бежали трусцой по полю, чтобы забрать свои стрелы, как и другие девочки. Вместе с другими девочками они ели рагу из кролика, густое, но безвкусное, которое они зачерпывали из миски двумя пальцами. После этого они до блеска вылизывали и миску, и пальцы. И когда через неделю после прибытия в Скорпику им сказали, что они встретятся с королевой, они смотрели друг на друга с одинаковым восторгом и страхом.

Безымянная девочка уже слышала бесчисленные истории о королеве. Какой она была безжалостной, какой целеустремленной. Как она завоевала свой титул, победив предыдущую королеву в рукопашной схватке. Безымянная девочка была откровенно напугана самой идеей находиться рядом с этой женщиной, не говоря уже о встрече с ней. Что, если королева обратится к ней напрямую? Что ей следует сказать? Что, если она захочет – потребует – чего-то, что девочка не сможет дать?

Поэтому, когда она и другие недавно прибывшие собрались в кружок на мягкой траве и, подняв голову, увидели приближающуюся к ним женщину, они сначала не поняли, кто это. Женщина выглядела грозно, да, но так выглядело и большинство собравшихся здесь воинов. Она не казалась более грозной, чем они. И не была великаншей, как говорили некоторые. Не ухмылялась, на голове не было витиеватых кос, на шее не было украшения королевы. Она была просто еще одной воительницей, стройной и мускулистой, с гордой осанкой, и когда она сказала девушкам «добро пожаловать», безымянная девочка, не задумываясь, произнесла одними губами «спасибо».

Королева опустилась перед ними на колени, вознесла молитву Скорпиону и нежно произнесла:

– Я так рада, что вы здесь.

Королева рассказала им то же самое, что они слышали от привезших их сюда воительниц. Что они были несправедливо отвергнуты своими прежними странами, но Скорпика принимает их и готова приютить. По ее словам, вместе они совершат великие дела.

Королева рассказала об их тренировках и о том, как в Скорпике жизнь меняется, течет, бурлит и успокаивается. Как они будут упражняться с каждым оружием, пока не найдут то, которым лучше всего владеют. Лук? Копье? Посох? Как они научатся сами ковать оружие, пускать стрелы, обтесывать камень до остроты. Как они должны будут участвовать в охоте, когда придет их черед. Она подчеркнула, как сильно жизнь каждой воительницы зависит от ее соратников, как связь между ними превышает узы семей, в которых они выросли, что кровь истинных воительниц течет во всех их жилах.

– А когда вы пройдете обучение, то будете уметь делать то, о чем даже не подозревали, – сказала королева, показывая на группу женщин неподалеку, одна из которых протянула ей полированный лук, сделанный из сердцевины тисового дерева.

Вперед вышла женщина, так густо покрытая рубцами от оспы, что ее кожа была похожа на кору дерева. Она была одета так же, как и другие воительницы, в кожаные одежды, волосы были подстрижены. В руках она держала три круглых и красных яблока. Девочки замерли в восторге.

Женщина положила первое из трех яблок на плоский пень, и едва она убрала руку, как Тамура почти без особых усилий попала в яблоко: наконечник стрелы рассек его пунцовую кожуру, обнажив внутреннюю бледную мякоть. Затем женщина-дерево подбросила в воздух второе яблоко, запустив его по дуге вверх над их головами. Тамура натянула тетиву, выпустила стрелу и попала в яблоко в небе. Маленькие сочные кусочки разлетелись по полю, а воздух наполнился ярким ароматом сидра.

Когда женщина, с кожей как кора дерева, подняла третье яблоко, то каждой девочке стало интересно, что она будет с ним делать. Но голос королевы зазвучал снова.

– Гретти! – позвала она. – Помоги мне, пожалуйста.

Ей ответил голос из собравшейся группы взрослых женщин.

– Я полагаю, что Кхадрие вполне справится.

– Я должна настаивать, – размеренно произнесла королева.

Мгновение спустя вперед вышла женщина с лицом в форме сердца. В ее теле чувствовалась прогретая солнцем худоба, она выглядела как опытная воительница, хотя поведение ее было менее уверенным, чем у других. Женщина передала ей яблоко и скрылась в толпе. А женщина с лицом в форме сердца посмотрела на плод, потом на ничего не выражающее лицо Тамуры, потом снова на фрукт.

– Хорошо, – сказала она.

Гретти подняла яблоко и поместила его на голову, в центр подстриженных локонов. Она стояла лицом к Тамуре. Наблюдавшие за ней девочки, включая безымянную, не видели ее лица.

– Повернись, – сказала королева, ее голос был твердым и острым, как осколок кости. Как по команде, женщина по имени Гретти повернулась к армии девушек, ее руки расслабились, а глаза сузились. Кем она была для королевы? На ее лице не отразилось ни гнева, ни удивления, только какая-то печаль, подумала безымянная девочка. Она не хотела, чтобы королева так поступала, но по какой-то причине не могла отказаться.

Не успела Гретти отвернуться, как стрела пронеслась по воздуху.

Безымянная девушка услышала резкий вдох, и она не была уверена, от кого он исходит – от стоящей рядом Айсилеф, от Гретти или из ее собственного горла.

Затем яблоко раскололось надвое, его половинки с белой мякотью упали с обеих сторон головы Гретти и быстро приземлились на землю: тук-тук.

Женщина не улыбнулась и никак не отреагировала, просто закончила свой поворот, пока снова не оказалась лицом к лицу с королевой. Ни поклона, ни ухмылки. Просто стояла перед ней, спокойно и уверенно.

– Видите? Всего-то и нужно, – холодно сказала им королева, сжимая лук в пальцах, – тренироваться.

Лицо Гретти стало каким-то непроницаемым.

– Я благодарю Скорпиона, что вы так хорошо натренированы, моя королева.

– Ну, хватит. – Тон королевы был легким, почти дразнящим. – Не говори, что сомневалась во мне.

– Я никогда не сомневалась, что вы способны осуществить задуманное, – сказала Гретти без прежней беспечности.

– Твоя вера вдохновляет меня, – сказала королева.

Гретти подняла руку в жесте, которому девушки научились недавно, хотя никогда не видели, чтобы он был сделан так изящно. Она изобразила движение оттягивания тетивы, подняла кулак к небу. «Удачной охоты», – без слов сказала женщина, уходя.

Айсилеф и безымянная девушка едва успели переглянуться, как королева заговорила снова, и ее голос прозвучал над головами собравшихся девушек.

– Настало время, девочки, дать вам имена.

Безымянная девушка наклонилась вперед, с нетерпением ожидая.

– Здесь, в Скорпике, – продолжала королева, ее голос стал более серьезным, чем прежде, – имя вашей матери всегда является частью вашего имени. Поэтому, когда вы получите свое имя, то получите и имя своей матери. Ты. – Она указала на девочку, сидящую со скрещенными ногами почти у ее ног. – Как зовут твою мать?

Девочка подняла голову.

– Ее зовут Абейя.

– Неверно! – крикнула королева-воительница. Она впервые повысила на них голос, напоминая, что, какой бы знакомой она им ни казалась, они не знают ее по-настоящему. Косолапая девочка с бритой головой, на которой только-только начал прорастать темный пух, выглядела так, словно ей дали пощечину. Королева повторила свой вопрос: – Как зовут твою мать?

На этот раз девочка молчала. На ее лице читался страх.

– Так-то лучше, – сказала воительница. – Мне нравится, что ты знаешь, что нельзя повторять одну и ту же ошибку дважды. Здесь тебе обеспечен успех. Так как же ты узнаешь имя своей матери?

Девочка ответила:

– Если вам будет угодно, я бы хотела, чтобы вы мне сказали.

– Очень хорошо, – сказала воительница, склонившись перед девочкой на колени. Воительница положила руки на плечи девочки и торжественно поцеловала ее сначала в правую, а затем в левую щеку.

После этого она сказала:

– Меня зовут Тамура. И теперь я твоя мать.

Страх в глазах девочки исчез, сменившись открытым ожиданием, граничащим с желанием. Она торжественно кивнула и приготовилась к тому, что ее новая мать может потребовать от нее. Преображение было потрясающим.

Кивнув с одобрением, скорпиканская королева поднялась на ноги. Затем повернулась к следующей девочке в очереди, той, что пришла с безымянной девочкой, дерзкой, острой на язык Вирой. Сейчас она была необычайно сдержанной, терпеливой, ее лицо было обращено вверх.

– Я твоя мать, – сказал Тамура, погладив Виру по щеке и всего на мгновение задержав на ней взгляд.

Девочка смотрела на нее с восторгом.

Затем она перешла к следующей.

– И твоя. И твоя. – Она шла от ряда к ряду, пока не коснулась каждой девушки, положив руку на голову всех присутствующих, словно благословляя их. Когда безымянная девочка почувствовала, как ладонь королевы опустилась на ее макушку, под кожей у нее разлилось тепло, которое пошло вниз по горлу к сердцу, расслабляя и успокаивая ее.

– Я горжусь своими дочерьми, – сказала королева, и теперь в ее голосе не было резкости, только теплота, только любовь. – Я могу сказать, что вы будете верными, сильными воительницами. Мне жаль, что вы страдали в королевствах, которые плохо обращались с вами. Всем сердцем я желаю, чтобы вы не знали этой боли. Но теперь вы здесь, и об этом я никогда не буду жалеть.

Она закрыла глаза и снова открыла их, глядя на девочек, принимая их.

– Я приветствую вас. Я выбираю вас. И для меня большая честь, что и вы выбрали меня.

Когда пришло время дать имена новым девочкам, безымянная опустилась на колени у ног своей новой матери. Ее глаза были влажными, но она не позволила слезам упасть. Такое поведение не подобает воительнице.

Она преклонила колени, будучи безымянной. Она поднялась как Азур дха Тамура. Теперь они все были дочерьми Тамуры.

21

Похитители

На улицах Бастиона

Тень, Джехенит

Женщина в плаще с высоким воротником сразу узнала в незнакомке настоящую воительницу, даже с маскировкой, а здесь их было две. Она знала, как держатся воительницы, как они передвигаются по миру. Головы подняты прямо, словно на ниточке. Готовые к прыжку колени. И самое главное – клинки, пристегнутые к левому бедру, под идеальным углом – чтобы быстро выхватить правой рукой. В данном случае это были широкие плоские кинжалы, скрытые в основном складками длинных распахнутых туник, которые были дополнены темными накидками с откинутыми капюшонами. Накидки выглядели по-аркански, но женщины были не арканками. То, что они притворялись ими, заставило ее голову загудеть, словно колокол.

Многое в Бастионе не изменилось и никогда не изменится. Он просто всегда существовал. Не было никаких историй о его создании, ничего, что объясняло бы его массивность и сложность; он был слишком велик, чтобы существовать, и все же он был здесь. Лиги за лигами темно-серого камня, образующего непроницаемую границу между Скорпикой и Паксимом, идущую от Божьих Костей до берегов Соленой Пасти. Снаружи были толстые, изгибающиеся стены, башни, ворота, дороги – все из того же камня, цвета грозовых туч, но гораздо более прочного. Внутри – караульные помещения и классы, питомники и дворцовые покои, общежития и залы собраний, несметное количество уровней, уходящих глубоко под землю. Внутри была жизнь, бурлящая жизнь, но не было зелени.

Именно эта насыщенная жизнь изменилась. Когда женщина в плаще с высоким воротником шла по каменным дорожкам главного рынка Бастиона, она ясно видела разницу с тем, что было несколько лет назад. Меньше столов и прилавков, меньше товаров, меньше людей. Люди тоже изменились. Она видела мужчин – от седовласых до слишком молодых, чтобы отрастить усы, – а немногочисленные женщины, занимавшиеся торговлей на рынке, были уже далеко за пределами детородного возраста. Незнакомка заметила это непринужденно, словно не понимая, почему все так, когда обратилась к женщине с блестящими глазами, сидевшей за тележкой с фруктами. Когда она заплатила женщине за полдюжины плодов инжира, все ее подозрения подтвердились.

Сначала Бастион спрятал своих девочек, что было проще простого, поскольку все их дети уже воспитывались в питомниках до восьми лет. Но по мере того, как длилось Бездевичье, шептала женщина, правящий совет упрятал за закрытыми дверями и большую часть своих взрослых женщин, выменивая их, как монету. Нетрудно было догадаться, почему. Когда закончится Бездевичье, если закончится, эти женщины должны были родить следующее поколение, как мальчиков, так и девочек, чтобы дать жизнь всем последующим поколениям.

Поэтому эти воительницы, замаскированные под магов, выделялись еще больше. Они были неподходящего возраста. В то время, как эти физиономии должны были быть тронуты солнцем, испещрены морщинами опыта и знаний, их лица были гладкими. Когда эти женщины остановились у телеги, она стояла в нескольких телегах от них. Они быстро прошли мимо продавцов мяты и укропа, клементинов и лимонов, зеленого оливкового масла, нигде не задерживаясь надолго. Они ничего не купили. Пока она смотрела на них, они перекинулись парой слов и направились к главным воротам, в сторону Паксима.

Поэтому женщина в плаще с высоким воротником, не поворачивая головы, смотрела, как они уходят, аккуратно положила недозрелый абрикос, который притворилась, что рассматривает, обратно в кучу и пошла следом.

Она приехала в Бастион только на один день, влекомая сентиментальным порывом, которому, как она говорила себе, не должна была потакать, и ей все равно придется выйти через ворота в Паксим до наступления ночи. Она решила пойти туда же, куда и эти самозванки. Они шли быстрым шагом, но она без труда поспевала за ними, даже слегка прихрамывая. Она ничего не забыла, чтобы следовать за ними. Все, что у нее было ценного, она надела на себя.

Пока самозванки прокладывали себе путь через Паксим, через каждые несколько лиг она размышляла. Возможно, они ничего особенного не замышляли. Возможно, когда они остановятся в таверне, чтобы поесть, или на постоялом дворе, чтобы переночевать, она повернется и позволит им продолжить путь без слежки. Но они не остановились ни в таверне, ни на постоялом дворе, нигде, пока не наступила глубокая темнота.

Спустя несколько часов, когда она увидела их на расстоянии – она отдалилась от них, чтобы они, в свою очередь, не заметили ее – лежащими, чтобы поспать, на земле, на плащах – все ее сомнения в том, что они были скорпиканскими бойцами, отпали. Они не принадлежали к числу лучших воинов нации. Лучшие воительницы, во‐первых, быстрее преодолели бы эту легкую местность, а во‐вторых, лучшие знали бы, что за ними следят. Сама она не спала, не желая потерять их из виду, если они проснутся раньше нее, поскольку не была уверена, в каком направлении они пойдут. Паксим был огромен. Так близко к границе с Бастионом торговые пути пересекались друг с другом и вели во все стороны. Она могла не спать ночь или две; если бы эта импульсивная погоня продолжалась дольше, она всегда могла бы повернуть назад. Но раз уж она зашла так далеко, темный узел беспокойства трепетал в ее голове, она хотела довести дело до конца.

Когда полуденное солнце поднялось над головой, она пришла к новому, удивительному выводу: похоже, у них нет определенного места назначения. На рассвете казалось, что они идут прямо на юго-запад, как будто намеревались пройти весь путь до Сестии. Но когда они достигли перекрестка, то неожиданно повернули на юг. Если они намеревались идти в сторону Арки, то почему с самого начала не выбрали более прямой путь? Теперь она знала, что назад дороги нет, пока не выяснит их намерения.

Они дремали в тени, когда солнце достигало пика своей активности. Пока воительницы отдыхали, преследовательница обследовала окрестности и нашла небольшой, хорошо обжитый пруд, в котором было достаточно прохладной воды и кресс-салата, чтобы утолить и голод, и жажду. В своих странствиях она стала такой же стройной, как и клинки, которые носила. Она как раз собиралась перебраться в ближайшую рощу, чтобы набрать ежевики, когда заметила движение. Она повернулась спиной к поляне, чтобы выйти на след подозреваемых воительниц. Дорога здесь проходила через длинный участок лесистой местности. Среди тощих стволов деревьев было легче спрятаться, поэтому она могла следить за ними более зорко, чем на открытой равнине. Дорога извивалась среди деревьев, и она следовала за каждым поворотом, сворачивая то на юго-запад, то на юго-восток, то обратно.

В тот вечер, сразу после захода солнца, воительницы в плащах внезапно ушли с дороги в заросли, и она отступила, чтобы понаблюдать за ними. Что-то заставило их испугаться? Она посмотрела вперед и увидела его. Да. Сквозь деревья пробивался мерцающий свет костра. Неяркий костер без угрозы, отбрасывающий лишь мягкие тени.

Они крались вперед. Она притаилась за ними, не высовываясь, готовясь, и держа одну руку на рукояти короткого меча. В кромешной темноте она смогла различить, что они используют охотничьи сигналы, но не понимала, что они говорят. Они все ближе подходили к костру. Тени вырисовывались в очертания: повозка, костер неподалеку, несколько фигур, женщины и мужчины, силуэты которых виднелись на фоне слабого пламени. Маленькая фигурка, возможно, ребенок, переместилась от костра к повозке, и повозка слегка дрогнула, приняв на себя небольшой груз ее веса.

Теперь она слышала голоса взрослых, тихое бормотание и шушуканье людей, которые не волновались. Хотя стоило бы. Или, возможно, она ошиблась. Возможно, две переодетые воительницы встречали группу в повозке, это была какая-то заранее оговоренная встреча. Возможно, все происходило так, как и должно быть.

Она с ужасом поняла, что потеряла след скорпиканок. Ее ночное зрение было искажено, нарушено пламенем. Воительницы, вероятно, натянули капюшоны своих плащей. Теперь в ночи они были чернее черного. Она посмотрела в сторону от костра, моргая, надеясь снова найти их очертания.

Затем темноту расколол крик.

– Мама! – кричал высокий и громкий детский голос, усиленный хриплой паникой. Голос девочки.

– Эминель! – раздался ответный крик.

Она рванулась вперед, навстречу движению. Теперь она видела: сзади повозки одна фигура в темном плаще спрыгнула на землю, другая уже была там, с обнаженным мечом, а третья – со свертком, извивающимся человеческим свертком размером с девочку не старше десяти лет, через плечо. Они бежали прочь от повозки на максимальной скорости.

Они неосознанно шли прямо к ней.

Она выхватила один меч, затем другой и приготовилась к бою прямо на дороге.

– Остановитесь! – крикнула она. Ее голос охрип от долгого молчания, но они ее услышали. Та, что была впереди, с клинком, остановилась. Они ожидали сопротивления со стороны повозки, но не с этого направления. Она видела их дикие глаза, пытающиеся понять, кто перед ними. Неужели они не ожидали этого? Лучшие воительницы предусмотрели бы и это. Но то, что каждая женщина Скорпики была бойцом, не означало, что все они были одинаково хороши в этом деле.

За воинами в капюшонах появились еще две женщины. Одна была среднего роста с испуганными глазами. Другая была ошеломляюще высокой великаншей, серебряный шрам пересекал ее примечательное лицо, в одной огромной руке комфортно покоился страшный меч.

– Верните девочку, – сказала великанша почти спокойно.

– Вы слышали ее, – воскликнула незнакомка, и воительницы в капюшонах, оказавшись в ловушке, оглянулись на двух вооруженных женщин, стоявших по бокам от них на узкой дороге.

Из горла безоружной женщины, стоявшей рядом с великаншей, вырвался звук, похожий на всхлип.

– Не трогайте ее, – сказала она.

Великанша мягко оттолкнула ее, а затем сказала воинам, произнеся жестким голосом:

– Отдайте нам девочку, и вы останетесь живы. А если заставите нас отнять ее у вас – вы умрете.

– Игни морами, – сказала воительница, перекинувшая девочку через плечо.

Умри в огне – универсальное оскорбление, и, учитывая обстоятельства, глупое. Но она приставила кинжал к горлу девочки. То, что малышка не хныкала от страха, говорило о многом.

Женщина в плаще с высоким воротником теперь могла лучше разглядеть девочку: одна из самых юных, которых она видела за последние годы, вероятно, около семи лет, несомненно, ценная. Вероятно, только поэтому воительница в капюшоне еще не перерезала ей горло. Она встретилась с девочкой взглядом и постаралась успокоить ее.

В тени, позади маленькой женщины и великанши, вырисовывались фигуры трех мужчин. Гигантская женщина подняла руку, чтобы предупредить их. Они повиновались, беспокойно переминаясь с ноги на ногу, настороженно озираясь.

– Как я уже сказала, – обратилась великанша к попавшим в ловушку воинам, – у вас есть выбор.

Неужели? Лес был слишком труднопроходимым, чтобы ориентироваться в нем, когда рядом столько вооруженных врагов. Они могли отдать девочку и бежать, рискнуть. А может быть, вооруженная женщина без девочки бросит свою подругу-воительницу, или они… но когда она думала об этом, они сделали свой выбор.

Они бежали прямо на нее, впереди неслась вооруженная женщина, посчитав ее меньшим препятствием, и теперь она надеялась убрать ее со своего пути и вернуться в Скорпику со своей добычей.

Она была готова к атаке.

Когда вооруженная женщина напала, она отбила приближающийся клинок первым коротким мечом, а второй подняла почти беспечно, рассекая темный капюшон и бледную шею под ним. Женщина обмякла и упала на землю. Женщина в плаще с высоким воротником быстро пробормотала молитву – и перевела взгляд назад, поскольку битва еще не была закончена.

Другая воительница, державшая драгоценную девочку, вынуждена была отнять нож от горла девочки, чтобы бежать, и вдруг девочка полетела – нет, не полетела, ее подняли, подхватили сильные руки великанши, отняли у похитительницы, которая теперь выглядела рядом с ней как кукла.

– Близнецы! – закричала великанша.

Неудачливая похитительница теперь бежала по ровной дороге. Она была сильной бегуньей, но у нее не было шансов против двух мужчин, которые теперь с ревом выскочили из темноты, обошли ее с двух сторон и загнали, как обреченного зайца. Эта девушка умирала с более сильным криком и воем, чем ее спутница, но результат, в конце концов, был одинаковым. Кровь, много крови, а затем тишина. Женщина в плаще вытерла свои короткие мечи о траву и перекрестила их, а затем повернулась, чтобы снова посмотреть на дорогу.

Великанша переложила девочку на руки другой, беззвучно плакавшей женщины, плечи которой поникли и дрожали, а лицо было прижато к волосам девочки.

Затем великанша обернулась к фехтовальщице, кивнула на ее оружие в ножнах и сказала:

– Спасибо. Мы благодарны тебе.

Она не знала, как ответить. Да и что тут можно было сказать? Им нужна была ее помощь. Девочка попала в беду. В такие времена поступить иначе было невозможно.

– Как тебя зовут? – спросила великанша.

И снова она не знала, как ответить. Она не могла назвать свое настоящее имя. Не сейчас, когда Тамура дха Мада стала королевой Скорпики. Не тогда, когда имя Вишалы было ключом, который мог открыть местонахождение Аманкхи. Жизнь Амы волновала ее больше, чем собственная, и их судьбы все еще были переплетены, даже если она не видела девочку два года. Женщина молчала.

– Ну, иногда так бывает. Не переживай, – сказала великанша, убирая меч в ножны и протягивая руку. – Я – Фасик.

Она обхватила предплечье Фасик, позволила обхватить свое, скрепляя их союз, и решительно, резко кивнула.

Фасик заметила:

– Все-таки неудобно, что нет возможности обращаться к тебе по имени. Ты появилась из ниоткуда, безмолвная, как призрак. Если ты не возражаешь, мы будем называть тебя просто Тенью.

Имя подходило как нельзя лучше.

– Да. Тень, – повторила она. – Мы – Скитальцы. Возможно, ты слышала о нас?

Новоявленная Тень покачала головой: нет.

Великанша невозмутимо продолжила:

– Моим Скитальцам всегда пригодится тот, кто хорошо владеет мечом. – Она наклонила голову и усмехнулась. – Тем более, если речь идет о двух мечах и двух ловких руках.

Вишала внезапно почувствовала себя робко, не привыкшая к вниманию, особенно к вниманию такой харизматичной женщины, как эта Фасик. Впрочем, могло быть и хуже. Может быть, было бы неплохо провести какое-то время в компании. Путешествовать с этими – кто они, разбойники? – и присматривать за девочкой. Потренировать близнецов, отточить технику владения мечом. Никто не ждал ее в Бастионе. Ее вообще нигде и никто не ждал.

Тень натянула свой плащ с высоким воротником чуть выше на горло. Ее голос был хриплым и тихим, когда она говорила, но четыре слова получилось произнести отчетливо, насколько ей хватило сил.

В конце концов, те четыре слова, которые она произнесла, – единственные, которые были необходимы. Виш сказала великанше:

– Почему бы и нет?

* * *

За годы, прошедшие после первого Обряда Солнца, проведенного в период Бездевичья, – церемонии, которая, очевидно, никак не повлияла на улучшение ситуации, – вольная жизнь Скитальцев потеряла большую часть своего очарования. Некоторые скорпиканские патрули на Паксиме стали жестокими, постоянно жаждущими драк. Другие, как и прежде, были склонны смотреть на происходящее сквозь пальцы, но невозможно было понять, жаждет ли тот или иной патруль крови, пока не становилось слишком поздно. К тому же конкуренция была гораздо выше из-за меньшего потока людей. Если в прежние времена несколько удачно выбранных нападений могли принести им месячный запас провизии – одно только появление Скитальцев обращало возчиков в бегство, – то теперь они вооружались, готовые защищать свой груз. Вырвать прицепную повозку из неплотно собранного каравана стало делом прошлого. Джехенит знала, что не один возчик погиб, защищая перевозимый товар, от рук разбойников. Она старалась не думать об этом, но такова была сделка, которую она заключила. Выбрав жизнь с людьми достаточно свирепыми, чтобы защитить свою дочь любой ценой, она не могла жаловаться на то, какой может быть эта цена.

Теперь Скитальцы регулярно грабили города, больше полагаясь на то, что Гермей мог украсть, сменяя напарников из группы. Любой из них, если его правильно проинструктировать, мог стать отличным отвлекающим маневром. Джехенит наслаждалась взаимодействием с ворами. Они легко влились в ритм, лишая путников монет, украшений, еды, оружия и безделушек, в зависимости от того, что им подсказывало настроение. С одной стороны, она испытывала чувство вины за то, что забирает у людей ценные вещи, но с другой стороны, если они хотели сохранить такие вещи, то почему не защищали их лучше? И человек может прожить без ожерелья, пирога с семенами и лишнего кинжала в сапоге. И снова это был вопрос жизни с решением, которое она давно приняла и не могла себе представить, чтобы оно было иным.

Установить границы мира Эминель было еще одним давним решением. Но девочка, как и мир, менялась. Она начала пересматривать границы, установленные матерью. Чем старше становилась Эминель, тем больше ее раздражало то, что она днями напролет сидела в повозке. Разбойники, конечно, прилагали все усилия для ее безопасности. Кто-то должен был постоянно находиться при повозке, и по умолчанию этот человек становился спутником Эминель на весь день. Когда оставался один из близнецов, он играл с ней в азартные игры, кидал кости или бросал жребий, ставил веточки или камни, которые часами перетекали туда-сюда, сначала в ее кучку, потом в его и обратно. Гермей был единственным из них, кто умел читать, поэтому, когда пришла его очередь оставаться с ней, он взял на себя обязанность научить девочку основам чтения. Долгое время у них была только одна книга – простая приключенческая история о девочке, которая оседлала ветер. Когда Эминель освоила эту книгу, Гермей украл для нее новую, гораздо более длинную – о Великом Договоре и его создательницах. Но даже с этими развлечениями Эминель хотела большего. Ей хотелось побродить по городам, сразиться с фехтовальщицей, даже просто покататься на сиденье возчика и похлестать волов. Но все это было невозможно. Джехенит очень хотелось сказать ей правду – это дружеское заточение было единственной реальной альтернативой смертельным опасностям Дворца Рассвета, – но она не верила, что девочка уже достаточно взрослая, чтобы понять.

По мере того как Бездевичье затягивалось, вечерние разговоры Скитальцев все чаще сводились к тому, как хорошо было раньше. Когда можно было остановиться и собраться в круг, словно Бог Судьбы сам начертал планы. Близнецы разжигали костер, Фасик приносила бурдюк, если он был, Джехенит и Гермей раздавали хлеб и сыр, и тут же начинались воспоминания.

Они помнили, как беспечные возчики покидали свои посты, чтобы выпить кружку пива или заглянуть в лес, чтобы проветриться, и тогда под рукой оказывалась легкая добыча. Близнецы часто рассказывали историю о повозке, которую они разобрали так эффективно, что за десять минут от нее остались только доски и колеса, а запасные части за день продали странствующему мастеру, который не задавал никаких вопросов. Удача, которую они когда-то имели, казалась заколдованной, изобилие товаров возникало повсюду, куда бы они ни посмотрели, падая в их руки, как капли дождя. Все было не так уж и хорошо, размышляла про себя Джехенит; но теперь они могли не задумываться о том, как все стало плохо, – или о том, насколько хуже, как они все боялись, все может стать.

Патрули скорпиканок были сейчас опасны, да. Но насколько опаснее они станут, если, как ходили слухи, Скорпика отзовет всех своих воительниц домой? Разве патрули недавно вооруженных, наспех обученных паксимитов будут лучше? Они наверняка будут состоять хотя бы наполовину из мужчин, а в этом государстве права мужчин намного выше, чем в любом другом королевстве. Джехенит достаточно наслушалась ворчания арканцев по поводу своей участи, чтобы опасаться, что произойдет, когда люди, всю жизнь прожившие без оружия, получат в руки боевой посох.

Они выглядели как философы, со всеми этими обсуждениями что-если и когда-они у ночного костра. Но потом из ночи явились две женщины в капюшонах, чтобы украсть Эминель, и, казалось, их удача обернулась против них самих, нырнув на глубину, с которой они уже никогда не поднимутся.

Но благодаря небольшому событию все вернулось на правильный путь. Появление Тени, казалось, подняло всем настроение. Близнецы любили ее общество, постоянно просили у нее советов по технике владения мечом. Когда они могли выкроить время, она тренировала их, сражаясь «двое на одного» на любой удобной поляне или в роще. Джехенит никогда не любила звуки боя – звона металла о металл, стук дерева о кожу или плоть, – но ей нравилось наблюдать за тем, как эти трое сражаются. Это было похоже на танец, постоянную череду изящных дуг. А звуки такой битвы звучали почти как музыка: мечи – как колокольчики или гонги, посохи – как жизненно важный барабанный бой.

Вначале Джехенит нервничала рядом с Тенью, необычайно благодарная и подавленная своей неспособностью отплатить этой женщине по справедливости. Фасик тоже выглядела взволнованной, отметила она, после первого всплеска красноречия. Во многом великанша осталась прежней. Она серебрила свой шрам по утрам без посторонней помощи, безжалостно командовала группой, планировала их последующие действия с невозмутимостью опытного генерала. Но такой неловкости в присутствии Тени Джехенит никогда не видела: при ней великанша спотыкалась на полуслове, тогда как раньше всегда казалась бесконечно обаятельной. Джехенит знала, что эта неловкость имеет корни, отличные от ее собственных, и подозревала, что знает ее причину. Она снова вспомнила все эти истории о бывших влюбленных спутниках Фасик, которые путешествовали с караваном до того, как великанша признавалась в любви; возможно, она готова признаться в ней снова.

Джехенит не знала, будет ли Тень рада вниманию Фасик; по ее лицу и жестам невозможно было ничего понять. Но если Фасик проявит себя, Джехенит не сомневалась, что фехтовальщица быстро объяснится в своих чувствах. Женщина, умеющая так же ловко держаться на дороге, как Тень, наверняка умела себя вести и в других ситуациях.

Однажды вечером, примерно через месяц после того, как Тень присоединилась к ним, когда остальные отправились на переговоры с другой группой разбойников, чтобы обменять несколько украденных безделушек на еду и питье, Джехенит поцеловала свою дочь на ночь в повозке, а затем спустилась вниз, чтобы присоединиться к Тени.

Джехенит заметила, что фехтовальщица прибыла без сумки. Когда они оказались вблизи города, она попросила Гермея украсть сумку и просто молча оставить ее у Тени. Сейчас женщина не спеша распаковывала и перекладывала в сумку скудные пожитки: еще один плащ, тунику – подарок одного близнеца и краги – другого, тряпку для полировки мечей, несколько других практичных вещей. Джехенит заметила знакомую фигурку и улыбнулась.

– Я не знала, что она отдала это тебе, – сказала Джехенит, протягивая деревянную статуэтку. Еще в Арке, казалось, целую жизнь назад, это был их домашний образ Вельи. Уже два года у них не было ничего, кроме повозки Скитальцев. Эминель, должно быть, отдала ее женщине с мечами в знак благодарности. Сердце Джехенит сжалось. Девочка была еще мала – семь лет, но уже росла и училась. Малышка знала, что нужен какой-то жест благодарности, и сама придумала, каким он должен быть. Не говоря ни слова, Тень протянула руку поверх руки Джехенит и крепче сжала ладонь другой женщины вокруг статуэтки. Она осторожно подтолкнула их руки к животу Джехенит. Джехенит потребовалась минута, чтобы понять.

– Нет, не надо ее возвращать, – сказала она. – Ты можешь оставить его себе.

– Кто это? – тихо спросила Тень.

– Кто-то очень важный для нас, – сказала Джехенит, но не решалась сказать больше. Что случится, если Ищейки придут за ними? Тени, как и остальным членам команды, было лучше даже не знать, что они арканки. В конце концов, Тень почти не рассказывала о своем прошлом. Учитывая ее навыки, можно было с уверенностью сказать, что она из Скорпики. Кроме этого, они ничего не знали, даже ее имени.

Тень сделала еще один жест, чтобы отдать вещицу, но Джехенит раскрыла обе руки и опустила статуэтку в ладонь фехтовальщицы.

– Я больше не хочу слышать об этом ни слова, – сказала она. – Мне больше нечего тебе дать. Ты спасла мою дочь. А это бесценно.

– Я так поступила не ради вознаграждения, – ответила Тень.

– Я рада, что ты помогла. И причина не важна. Но я… Я беспокоюсь, что тебе придется сделать это снова.

Глаза Тени встретились с ее глазами. Джехенит посмотрела вниз, на мечи-близнецы в ножнах, которые параллельно друг другу лежали на земле. Джехенит сказала:

– Я стараюсь изо всех сил. Но я не боец. Ты видела, что случилось, когда эти женщины пришли за Эминель. Если бы тебя там не было… Я…

Она сглотнула твердый комок, страх и беспомощность вновь затопили ее. Подняв взгляд на Тень, Джехенит увидела, что та все еще терпеливо смотрит на нее, ожидая продолжения.

– Я благодарю Всея Матерь, что ты оказалась там, – продолжала Джехенит, заставляя себя произносить слова. – Поэтому я должна попросить тебя. Если со мной что-то случится, или я не справлюсь – по какой бы то ни было причине – не могла бы ты уберечь мою дочь?

С серьезным лицом Тень потянулась к руке Джехенит, схватив ее за локоть. Джехенит инстинктивно поняла, почему она так сделала. Это был священный знак.

– Да. Я защищу ее, – сказала Тень хриплым, мягким голосом, каждое слово было точным, как стрела.

Даже облегченно вздохнув, Джехенит размышляла об этом голосе, правильно ли она поступила, доверившись женщине с мечами. Она так и не смогла разглядеть шею женщины из-за высокого воротника плаща. В отличие от Фасик, Тень, похоже, не выставляла напоказ свои шрамы.

* * *

Однажды вечером, спустя два месяца после того, как она стала одной из Скитальцев, полная луна висела в небе, как полированный серебряный гонг, и Тень присоединилась к группе, собравшейся у костра для вечерней трапезы. Они позволяли себе такую роскошь, когда не бежали от опасности или к ней. Если мимо проходили другие, это не вызывало у тех подозрений. Любая группа путешественников – паломники, торговцы, купцы – поступала бы так же. Они путешествовали только по низинам, где открывался обзор во все стороны, поэтому, если приближался свет, Эминель могла забраться в повозку задолго до того, как ее увидят. Это была мера предосторожности, которую они никогда не упускали из виду.

В эту ночь они передавали по кругу теплый хлеб и выдержанный сыр, запивая их вином из лилий, которое Гермей украл у каравана странствующих жрецов. Время от времени они встречали эти караваны поклоняющихся второстепенным богам, обширному пантеону, находящемуся за тремя великими дочерьми Всея Матери. Эта группа поклонялась второму супругу Вельи, тому, кого она создала сама: Богу Снов. За две ночи до этого Гермей выпил немного вина, чтобы проверить его и убедиться, что оно не зачаровано чем-то, что может исказить сны пьющего. Сон его не был потревожен, и он поделился с друзьями. Вино оказалось превосходным, не слишком крепким и не слишком сладким. Тень почувствовала, что немного расслабилась, но, несмотря на теплое чувство в крови, оставалась бдительной, ее глаза беспокойно сканировали черноту горизонта. Она по-прежнему была готова в любой момент помочь девочке спрятаться.

– Завтра, как только мы отправимся в путь, двинемся на юг, – сказала великанша.

– Почему? – спросил Гермей.

– Потому что я так сказала, вот почему, – ответила Фасик, однако бросила взгляд на Эминель, которая задумчиво жевала отрезанный кусок хлеба.

– Подальше от Скорпики – в сторону Арки, – сказал Гермей, подчеркивая очевидное. – Думаешь, там дела пойдут лучше?

– Я не спрашивала ничьего мнения, – сказала великанша, ее голос был непреклонен.

Один из близнецов вмешался:

– Нет смысла даже высказывать, если мы знаем, что ты не будешь слушать, ведь так?

Другой близнец добавил:

– Согласен.

– Конечно, вы согласны друг с другом, – сказала Фасик. – Нужно ввести правило, что если один из вас говорит, то другой должен молчать.

– Глупое правило, – сказал один. – Ненужное.

Второй, усмехнувшись, добавил:

– Согласен.

Фасик вскинула руки в притворном возмущении.

Обстановка была достаточно непринужденной, но Тень понимала доводы великанши. Она беспокоилась, что еще больше лучших воительниц придут, чтобы украсть Эминель. А у лучших может получиться.

Как бы Фасик ни оберегала Эминель, думала Виш, сама она теперь оберегала ее еще больше. Она поклялась защищать девочку по просьбе ее матери. Конечно, каждый раз, когда она смотрела на Эминель, то думала об Аме. И каждый раз возникало чувство… чего? Сожаления? Тоски, тревоги, любви? Девочки были ровесницами. Ама сейчас была бы такой же, она бы нашла свой собственный путь к женственности, училась и росла. Узнали бы они с Виш друг друга, если бы их пути пересеклись два долгих года спустя? И хотя она знала, что в этом нет никакого смысла, Виш беспокоилась о другой матери, которой она поклялась. Даже если она никогда больше не встретит Кхару в этой жизни. Если бы Кхара там, на полях сражений иного мира, узнала о случившемся, гордилась бы она судьбой, которую Виш выбрала для ее дочери? Или ей было бы стыдно, ведь она посчитала бы свою девочку брошенной? В то время Виш думала, что сделала правильный выбор, отдавая Аму новому светлому будущему, которое начиналось у основания Дерева Сирот. Тогда ей казалось, что это правильно. Теперь она не была в этом так уверена.

Фасик прервала мрачные размышления Виш, передав ей бурдюк с вином. Сегодня вечером она устроила игру, передавая его каждый раз по-разному: то с лихостью и хвастовством, то нежно, как кошка, несущая котенка, то с выверенной формальностью посла, вручающего дипломатическое подношение королеве. Виш принимала бурдюк каждый раз, и почему-то ей казалось, что Фасик предлагает ей нечто большее, чем вино. Она не думала, что ей это показалось. Она с горечью призналась себе, что у нее никогда не было богатого воображения.

Вишала также никогда не была из тех, кто жаждет привязанностей, ее никогда не толкали порывы тела или сердца. Но сейчас она пробуждалась. Возможно, открывала в себе новые возможности, потому что чувствовала себя в большей безопасности, чем раньше. Всем этим она была обязана великанше. Но когда рука Фасик обвилась вокруг ее руки, когда Виш взяла бурдюк с вином, по ее руке пробежала волна тепла. Она выпила и передала его дальше, чувствуя на себе взгляд великанши. Тепло осталось.

Когда ужин был съеден до последней крошки и кожуры, все стали расходиться. Эминель поцеловала лоб матери и медленно, сонными шагами направилась к своему спальному месту в повозке. Она встала поздно, но, спрятавшись от дневного света, задремала. Близнецы направились к своим спальникам, разложенным на ночь под повозкой на случай, если грозные тучи разразятся дождем, а Гермей отправился в близлежащий лес, чтобы проветриться перед тем, как лечь спать.

Джехенит держала бурдюк, который еще не был опустошен. Она встала, обошла угасающий костер и протянула бурдюк Фасик. Когда великанша схватила его, ее рука была больше руки Джехенит, но целительница удержала емкость.

Пока великанша озадаченно смотрела на нее, Джехенит наклонилась к ее уху – тому, которое находилось с неповрежденной стороны, подальше от Тени, – и прошептала что-то, чего Тень не могла услышать.

Затем Джехенит отпустила бурдюк, и Фасик схватила его обеими руками, неуверенно глядя на нее.

Джехенит кивнула. Она пожелала Тени спокойной ночи. Затем вернулась к повозке, стоявшей в тридцати футах в темноте, и забралась внутрь.

Потом Тень и Фасик остались вдвоем у раскаленных углей костра, вокруг них простиралась темная ночь, а расстояние между их плечами было меньше ладони.

Великанша так долго молчала, что Виш начала беспокоиться. Наконец Виш заставила себя заговорить.

– Но этот оставишь себе? – спросила она, жестом показывая на бурдюк. Голос у нее был хриплый и сиплый, пострадавший во время пребывания в Божьих Костях, но все-таки она еще могла говорить.

– Нет, – ответила Фасик, но не предприняла никакой попытки передать его ей.

Виш поняла, что великанша весь вечер тянулась к ней. Если она хотела, чтобы что-то произошло, теперь ее очередь сделать первый шаг.

Она подняла руку и накрыла ею большую ладонь Фасик, лежащую на бурдюке, ее большой палец провел по тыльной стороне руки женщины, намечая и обводя узор.

Фасик молча смотрела на их руки.

– Ты говоришь прямо, – подтолкнула ее Виш. – Или так говорят.

– Да, – сказала великанша, не поднимая глаз. Она протянула руку, чтобы взять руку Виш, затем накрыла их ладони другой рукой. Медленно она начала повторять движения Виш, проводя большим пальцем в равномерном ритме по тыльной стороне руки другой женщины.

Виш сказала:

– Значит, ты можешь отказаться.

Фасик мягко ответила:

– Могу.

– А ты захочешь?

Неровный рот великанши, приподнятый с неповрежденной стороны, скривился в улыбке, когда эти губы все ближе и ближе приближались к Виш.

– Нет, – сказала она со смехом, и больше не осталось ни вопросов, ни слов.

И вот состав Скитальцев слегка изменился, принимая еще одного человека. Эта группа людей, нашедших друг друга по воле Одной Святой, Вельи, Бога Разбойников или никого из них, продолжала жить так, словно происходящее было естественным порядком вещей. Как будто семья может так легко состоять из стареющего вора, который когда-то был магом, бдительной девочки, привыкшей прятаться, пары странных, веселых, хорошо вооруженных близнецов, благодарной таинственной женщины, великанши со страшным шрамом и чутким сердцем, и фехтовальщицы, которую великанша с радостью взяла под свое покровительство.

22

Хаос

С 509 по 511 год Всея Матери

Во всех Пяти Королевствах

Сессадон

За те два года, что она исследовала Пять Королевств, Сессадон узнала много нового. Некоторые подробности касались королевств и их жителей, некоторые – ее самой. Последнее, конечно, показалось ей наиболее интересным.

Она намеревалась испытать пределы своей силы, но во многих случаях обнаруживала, что ее интерес и внимание иссякают раньше, чем сила. Она не стала задерживаться в Бастионе: люди постоянно спрашивали, откуда она, чему она обучена, и попытки отбить их интерес отнимали у нее слишком много времени, ничего не давая взамен. Поэтому колдунья на время ослепила стражников и писарей у южных ворот и пробралась в Паксим, где люди были куда более приветливы к чужакам, а если не приветливы, то, по крайней мере, вполне равнодушны.

В одном из сельских поселений, достаточно далеко от больших городов, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, она поставила перед собой задачу опустошить каждый из шести домов с помощью различных видов магии. С первым домом все было просто: с помощью магии разума Сессадон мягко подтолкнула семью к поиску лучшей судьбы в другом месте. Для второго дома использовала магию тела, заставляя конечности каждого жителя приходить в движение. Это было менее успешно, поскольку их протесты стали привлекать внимание, и тогда ей пришлось использовать дополнительную магию, чтобы заставить их замолчать, а это было гораздо более утомительно. Магия земли сотрясала фундамент третьего дома, пока жители не выбежали с криками; магия воздуха свистела злобным ветром в четвертом доме, что имело аналогичный эффект. Когда она поняла, что для пятого дома нужно использовать магию воды, то пожалела, что не выбрала поселение на побережье. Но в доме был только один житель, и она смогла нагреть воду в его крови достаточно горячо, чтобы он убежал, не причинив ему никакого вреда, или, по крайней мере, минимальную неприятность. Магия огня оказалась совсем не сложной, но Сессадон заставила себя выполнить поставленную задачу, хотя ей было почти скучно. Она добыла искру и бросила ее в кувшин с растительным маслом. Взрыв получился гораздо сильнее, чем она ожидала, и никто не успел выбраться из дома до того, как он сгорел. Так что колдунья все равно потерпела неудачу, по крайней мере, при самом строгом толковании поставленной ею задачи, и покинула заброшенное поселение в подавленном состоянии.

Сессадон также пыталась получить то, что хотела, без магии. Кварцевое сердце означало, что она никогда не будет зависеть от песка для подпитки своей силы, и она накопила достаточно жизненных сил, чтобы подпитывать большинство заклинаний, даже если поблизости не будет живых существ, но она хотела быть готовой ко всему. Возможно, другая колдунья попытается заблокировать ее магию. Или, если она хочет остаться незамеченной для колдунов, которые могут почувствовать использование чар, было бы полезно иметь больше стрел в колчане. Самым успешным ее приемом было убедить поклоняющихся какому-либо богу в том, что она и есть этот самый замаскированный бог, и что они будут вознаграждены за свою верность, если только выполнят определенное задание. Сессадон никогда не понимала людей, которые не признавали Велью как истинную силу; разве они не видели, насколько хаотичен мир? Но люди верили в то, во что хотели верить.

Нигде больше этот принцип не был так верен, как в Сестии, которую она исследовала с удивлением и недоумением. В свое время Сессадон никогда не думала о верующих в Сестию, и теперь, когда у нее появился свой народ, колдунья не испытывала к ней большей любви.

Но их земля, ах! Их земля. Сессадон никогда не видела такой пышной местности. Она понимала, почему люди считают себя счастливыми среди этих бескрайних зеленых полей, этих холмов, усеянных баранами и овцами. Но цена была высока: когда каждые пять лет наступало время Обрядов Солнца, любого ребенка четырнадцати лет могли выбрать по жребию и доставить в Священный город, чтобы перерезать ему горло на глазах у тысячи жаждущих крови наблюдателей. Для нее это не имело смысла. Либо они не верили, но не замечали убийства детей ради собственного комфорта, либо они действительно верили, что эта периодическая жертва позволит им жить в изобилии до конца своих дней. Они были готовы смириться с тем, что их богиня дарует свободу, лишь бы она время от времени утоляла свою жажду крови. И все же Велья, а не Сестия, была тем богом, которого все называли причудливой. Идиоты, подумала Сессадон. Глупцы.

У нее начал складываться план. Как только она найдет свою наследницу – как чудесно было бы, наконец, иметь достойную компанию, – она должна утвердить их положение так, чтобы никто не мог ошибиться. Она сотрет различия между королевствами и объединит их; так называемый Великий Договор год от года уже разрушался. Когда придет время, она будет готова. Составляя план, Сессадон обдумывала, хватит ли у нее навыков, чтобы выполнить каждую его часть. Ей придется убить кого-то, чтобы проверить хотя бы один из навыков, которые ей понадобятся. И если кто-то должен умереть, то этот человек вполне мог быть сестианцем.

Поэтому она осторожно убила костесжигателя и управляла его жизненной силой так, что он казался живым, обитая в его личине, проживая его жизнь за него.

Сессадон пришла в восторг, обнаружив, что ее навыки соответствуют задаче. Она не могла заставить его говорить, но могла заставить двигаться – наклоняться, поднимать, жестикулировать – движениями, естественными, как у живого. Она даже могла заставить его руки высекать огонь при помощи кремня.

Основой существования костесжигателя был огонь. Сестиане с близлежащих ферм приносили кости для сожжения, обменивая их на количество пепла, которое они давали. Пепел, который забирали домой, использовался в качестве удобрения на ферме, перемешивался с землей, подсыпался в грядки с овощами, посыпался вдоль виноградных лоз. Служители Сестии были одержимы круговоротом жизни, тем, как каждое действие питает или уничтожает мир.

Но Сессадон оставалась там лишь до тех пор, пока не появился первый крестьянин, тащивший телегу с костями для сжигания. Ее собственная форма ждала в лесу неподалеку, пока она приветствовала нового прибывшего изнутри тела костесжигателя, двигая его конечностями и глядя его глазами. Через эти глаза она мгновенно заметила кости женщины, беззаботно разбросанные среди костей животных – домашней козы, хромой лошади, кур, забитых на мясо. Она погрузилась в мысли фермера, готовая разорвать его на части, но быстро убедилась, что он не убийца. Его спутница была больна уже несколько месяцев. Он ухаживал за ней, пока она не ушла в Подземье. Он ужасно скучал по ней и очень хотел выполнить свое задание и вернуться домой, чтобы заботиться о ее детях. К своему ужасу Сессадон обнаружила, что то, чему она стала свидетелем, было просто жизнью сестиан. «Мы упокоили ее дух, – подумал мужчина, его разум был омрачен печалью, но не сожалением. – После завершения церемонии погребения кости человека остаются просто костями, не более и не менее священными для Святой, чем кости любого другого существа».

Возможно, в этой идее о народах все-таки что-то есть, с отвращением подумала Сессадон. Если эти люди могут верить во что-то настолько неправильное, настолько глупое, не лучше ли разделить их? Разве не следует изолировать и ограничивать нелепые идеи? Но в следующее мгновение она передумала. С опасными идеями так не поступали. Опасные идеи следует вырывать с корнем, обнажая их ошибочность. Так они вымрут, а правильные идеи обретут почву, оставшуюся после них. Когда Сессадон станет королевой всего, именно так она и будет руководить.

Колдунья знала, что должна поддерживать иллюзию, выполнять все действия по сжиганию костей и обмене пепла, но просто не могла. Поэтому она распахнула дверь в узкий храм и отшатнулась от жара пылающего кострища, прыгающего оранжевого пламени, поднимающегося из квадратного ложа черного угля и белого костяного пепла. Не обращая внимания на крики скорбящего фермера, она поднесла безжизненное тело костесжигателя к краю костра и бросила его туда. Пусть он умрет, как жил, подумала она, служа своему богу через огонь.

После этого у нее больше не было желания оставаться в Сестии, и она тщательно обдумывала свой следующий шаг. Сессадон не собиралась проводить время в Арке: демонстрация мощной всемогущей магии слишком близко к Дворцу Рассвета неизбежно привлечет внимание, и хотя она не сомневалась, что сможет перебить нападающих магов, как взлетевших воробьев, сейчас было не время. Пусть ее юная всемогущая наследница растет и крепнет там, в мире. Сессадон использует это время для подготовки. Для испытаний. Создать свой магический арсенал так же, как она восстанавливала свое тело на кварцевом острове.

Мысль о кварцевом острове заставила ее искать другой, похожий на него. И колдунья оказалась в самом прекрасном месте, которое ей предстояло посетить за все два года. Это был небольшой остров у южного побережья Паксима, недалеко от Арки. Не кварцевый, как ее собственный остров, а окруженный как со стороны материка, так и со стороны Насмешливых Вод длинными пляжами с белым песком, сверкающим на фоне серебристо-голубой воды. В центре острова на высоком холме возвышался великолепный храм из песчаника, посвященный Богу Удачи. Изгибы храма напоминали изгибы Дворца Рассвета, так же, как все его шпили и колонны, но вместо того, чтобы выходить из горного склона, он возносился над открытым небом со всех сторон. Стоя на этих высоких ступенях и глядя то на материк, то на бесконечные волны Насмешливых Вод, человек чувствовал, что ему действительно повезло.

Жрец Бога Удачи был терпеливым человеком без пола, открытым и благочестивым, который бесхитростно отвечал на все вопросы Сессадон. Да, на остров постоянно прибывали паломники. Да, жрец беседовал с каждым из них, чего бы они ни искали. Да, паломники приходили отовсюду. Нет, жрец не слышал голос бога у себя над ухом; они читали его знаки другими способами. Нет, они не верили, что вся удача, хорошая или плохая, исходит от бога. Действительно, люди сами разными способами творили свою судьбу. Жрец был так честен, так рад поделиться, что Сессадон даже ни разу не заглянула в его разум, чтобы проверить правдивость слов. Некоторые люди в этом мире действительно были теми, кем казались; похоже, что этот человек был именно таким. И действительно, один только разговор с ним способствовал укреплению веры Сессадон в то, что большинство людей этого мира, где бы они ни жили, достойны того, чтобы править ими.

В конце их разговора Сессадон подбросила паксимскую монету, чтобы узнать, действительно ли этот человек благоволит Богу Удачи. Если монета покажет Всея Матерь, сказала она себе, то придется убить жреца там, где он стоит. Если же монета покажет оливковую ветвь, она оставит его в живых. Сессадон подбросила монету и посмотрела на улыбающееся лицо жреца. Когда она опустила взгляд на монету, на ней появилось лицо Всея Матери.

И все же колдунья покинула Остров Удачи, не убив жреца. Она не хотела этого и поэтому не убила. Таким образом, решила она, жрец доказал правильность собственной веры; жрец, а не бог, был творцом своей судьбы.

Что хорошего в богах? До того, как Сессадон покинула свой остров, она боялась, что боги могут наказать ее, если она осмелится на слишком многое, поставит слишком высокую цель. Чем больше колдунья путешествовала, чем больше узнавала, тем меньше боялась. Возможно, Бог Удачи был не единственным, кому она могла бросить вызов. Даже обладая всей своей силой, Сессадон не знала, что ждет ее впереди, не знала с полной уверенностью. Ей предстояло пройти годы и мили, прежде чем ее история будет полностью написана. Даже она не знала, каким будет ее конец – и настанет ли он вообще.

* * *

В своих странствиях Сессадон не посетила ни одну из королев или их дворцов. Конечно, они были ей любопытны, но ей не нужно было встречаться с ними лицом к лицу, чтобы возненавидеть их. Или даже уничтожить их, если бы она так решила. Она могла убить любую из них, даже всех пятерых, с того места, где стояла. Но если бы это было сделано сейчас, каждый народ просто нашел бы себе нового правителя и продолжил бы существовать. Сессадон хотела, чтобы они вцепились друг другу в глотки до того, как она возьмет власть в свои руки. Чем дольше длилось Бездевичье, тем больше королевств становились похожими на гроздь спелых плодов, прогретых солнцем и готовых упасть с ветки в ее ждущие руки.

Поэтому колдунья погружалась в сознание каждой королевы издалека, знакомясь с их поведением, слабостями, дворами. Это требовало огромной концентрации и сил, поэтому она укрылась в лесистом убежище, где могла работать и отдыхать без помех. Знакомство с врагами никогда не было ошибкой.

Королева Бастиона, например, была чрезмерно загруженной управляющей, не представлявшей реальной угрозы. Через два года все равно будет другая королева, другое должностное лицо, и Сессадон ожидала от нее того же. Никто никогда не хотел быть королевой Бастиона; ни одна королева-ученый никогда не правила по-настоящему. Правил Консенсус, и по определению это означало, что даже королева не была главной. Они могли быть учеными в Бастионе, самыми мудрыми умами в известном мире – сейчас их команды работали день и ночь, отчаянно пытаясь найти причину или лекарство от Бездевичья, – но монархи из них получались никудышные и неинтересные.

Королева Сестии, Верховная Ксара, которая также служила высшей жрицей и духовным лидером народа, обладала самым удивительным умом из всех пяти. Внешне она казалась спокойной и способной, не слишком набожной. Внутри же все было иначе. Каждый день она часами сидела в священной комнате, куда могла войти только она, поглощенная размышлениями о том, почему Святая утаивает девочек, что она должна сделать, чтобы задобрить богиню. Она даже беспокоилась о том, что сама своими действиями, своими недостатками как-то вызвала Бездевичье. Неужели Святая ненавидит ее? Почему Она не говорит с ней, как раньше говорила с каждой Верховной Ксарой? Какие действия могли бы умиротворить богиню, завоевать ее любовь, вернуть миру равновесие? Видеть внутреннюю работу извращенной ненависти этой женщины к себе было крайне неприятно; избавить ее от тревожных, фанатичных страданий было бы своего рода милосердием, когда придет время.

Мысли королевы Паксима были более предсказуемы, она была полностью занята внутренней политикой своей страны, борьбой за позиции с сенаторами и членами собрания в Урсу, столице Паксима. Она хотела создать невозможное: будущее для своего сына, единственного оставшегося ребенка, в качестве правящего короля. В каком-то смысле Сессадон желала ей добра. Нужно было обладать недюжинной энергией и смелостью, чтобы видеть вещи совсем не так, как их видит весь остальной мир. Гелиана поистине была провидицей. Но даже если бы мальчик Паулус, которому сейчас было девять лет, стал первым правящим королем Паксима, у него не было бы будущего: Сессадон просто уничтожит четырех королев и короля, чтобы получить желаемое, вместо того чтобы уничтожить пять королев. Кроме того, если бы не ее Бездевичье, то о престолонаследии мужчин даже не заикнулись бы. Если бы он поднялся на трон вовремя, чтобы Сессадон могла его уничтожить, она бы просто отняла у него то, что сама же и предложила. Все возвращалось к ней, к Бездевичью, если смотреть на это в правильном свете.

Две королевы, которые показались Сессадон наиболее интересными, были и двумя наиболее грозными, что, конечно, не случайно. Когда она издалека погрузилась в их мысли, обе они все еще находились в процессе движения к Обряду Солнца, собранию, на котором раз в пять лет собирались все пять королев. Королева-воительница двигалась на юго-запад, королева-маг – на запад, и обе они с ужасом поняли бы, что между ними есть какое-то сходство. Обе они считали, что с ними не сравнится никто в целом мире.

Скорпиканка занимала прочное положение в качестве королевы, собирала вокруг себя армию дочерей, но все еще была глубоко неуверенной, одинокой. Если бы она была достаточно смелой, то могла бы сделать больше, чем кто-либо другой, кроме самой Сессадон, чтобы нарушить равновесие мира. Искушение протянуть руку и подтолкнуть разум королевы Тамуры к нужному колдунье результату горело в ней как уголь. Это было бы так просто. Но в этом не было необходимости, сказала она себе. Если королева-воительница будет принимать собственные решения, подставлять себя и своих людей под удар исключительно своими действиями, то победа над ней будет еще слаще.

Точно так же Сессадон испытывала сильное искушение посеять раздор и недоверие при дворе королевы Арки, учитывая свою ненависть к правящей женщине. Но когда колдунья заглянула в залы Дворца Рассвета, она едва не рассмеялась, увидев, что делать ей там нечего. Двор уже был гнездом гадюк, кипящим ядом. Узнав о готовящемся заговоре, Сессадон почувствовала странное сочувствие к королеве Арки, но оно быстро рассеялось в нетерпеливом, злобном предвкушении. Мирриам была та еще особа, необыкновенно жестокая, доведенная до сумасшествия слишком большой и слишком долгой властью. Когда придет время, Сессадон с удовольствием убьет ее. А пока она могла наслаждаться тем, что второй по древности маг был одновременно и слишком параноидальным, и слишком доверчивым, и этот парадокс преподнес неприятный сюрприз, который еще предстоит раскрыть.

Когда она погрузилась в разум самой королевы Мирриам, Сессадон с удивлением поняла, что королева послала Ищеек за наследницей Сессадон. Прочесывание умов жителей деревни Адаж мало что дало, но Мирриам, по крайней мере, узнала имя девочки – Эминель и ее матери – Джехенит. Кроме этого, следов было не так уж много. Ищейки сообщили королеве Мирриам, что они тщательно обыскали Арку и не нашли девочку в королевстве. Мирриам, в свою очередь, сообщила им, что для поиска осталось еще четыре королевства.

Должна ли она помешать Ищейкам, даже уничтожить их? Размышляла Сессадон. Конечно, она могла бы. Но нет. Даже если бы они нашли девочку, они не причинили бы ей вреда. Они только навредили бы людям, с которыми она путешествовала, а это колдунью нисколько не беспокоило. А Ищейкам еще предстояло напасть хотя бы на след девчонки. Если дар Эминель не проявится или если она или ее мать не раскроют секрет, Ищейки могут блуждать еще год или даже дольше, прежде чем выследят ее.

За это время может многое произойти.

В каком-то смысле Сессадон была рада, что не может предсказывать будущее. Жизнь становилась намного интереснее, когда все происходило наяву.

* * *

Через два года после создания кварцевого сердца и начала своего путешествия по королевствам Сессадон почувствовала, что в груди у нее что-то щемит и распирает.

Заклинание начало давить на нее. Оно хотело освободиться.

Если заклинание будет находиться вне ее тела, как это было в течение тех лет в пещере, она сможет сохранить силы для других задач. И эти задачи будут множиться, как только она решит двигаться дальше.

Ей больше не нужен был сон – это был один из многих способов улучшения тела после установки кварцевого сердца, но в своих путешествиях она обнаружила, что иногда прилечь в темноте все равно полезно. Период отдыха, свободный от других раздражителей и отвлекающих факторов, помогал прояснить мысли.

Именно во время одного из таких периодов отдыха, лежа в сочной траве Сестии и глядя на далекие звезды, Сессадон приняла свое следующее важное решение.

Пора было двигаться дальше.

За эти годы странствий она узнала, чему могли научить ее Пять королевств в их нынешнем виде: о себе, о том, что изменилось за пять веков, о том, как их победить. Она много раз меняла обличье, выглядя так, как ей нужно было выглядеть, чтобы достичь желаемого, но теперь пришло время выбрать образ. Глупо было использовать больше магии, чем нужно. Поэтому она выбрала облик женщины на четвертом десятке лет, темные вьющиеся волосы которой пронизаны соленой белизной, черты лица достаточно резкие, чтобы производить впечатление ума, но не жестокости. Сессадон так и не достигла этого возраста в своей первой жизни. Она задумалась, достигла ли его ее сестра, и поняла, что не знает, сколько та вообще прожила. Это было бы легко выяснить, и все же она считала, что была бы счастливее, если бы не знала. Ее наследнице уже исполнилось девять лет, она была достаточно взрослой, чтобы начать учиться всему, что ей может понадобиться, и нескольких лет будет более чем достаточно, чтобы обучить ее. Сессадон с нетерпением представляла, как девочка будет благодарна ей за то, что она будет учиться у нее, как они вместе будут изучать ее способности, как Сессадон будет терпеливо отвечать на все вопросы. Сессадон почти чувствовала вкус сырой силы девочки, хотя прошло много лет с тех пор, как она полностью высвободилась, с того первого всплеска голубых искр, сотрясающих воздух вокруг девочки, когда она появилась в этом мире. Даже два последующих всплеска, гораздо меньших по силе, указывали на неиспользованный резервуар. Пришло время использовать эту силу и научить ее тому, кем она является. Ее поразило, что даже сейчас девочка не знала о своем потенциале.

И вот Сессадон протянула ищущую руку навстречу тьме.

Когда она нашла то, что искала, в глубине Паксима, она внесла одно небольшое изменение. Действовать было так же легко, как и думать. Она протянула руку через многие мили, вытянув волшебный палец, и погасила свет.

«Вот так, – подумала она. – Теперь посмотрим».

23

Комфорт

511 год Всея Матери

На дорогах Паксима

Виш, Эминель, Гермей

Хотя Виш спала рядом с Фасик, присматривала за ней, разделяла каждый момент ее жизни, именно Джехенит по-прежнему каждое утро готовила любимый чай Виш. Это привычка, которой было уже почти четыре года и от которой нелегко отказаться. И Фасик, и Виш были рады. Еще несколько минут каждое утро, эти драгоценные, сонные минуты близости принадлежали только им. Прижаться щекой к плечу, уткнуться носом в знакомый ароматный изгиб шеи. Что бы еще ни происходило в течение дня, все могло начаться, и часто начиналось, с этих полуосознанных минут совместного покоя. Почти каждое утро их обеих пробуждал от сна голос Джехенит: «Чай, чай, у меня есть чай», голос сладкий и мягкий, как мелодия.

Но однажды осенним утром Эминель разбудила их своим криком.

Виш открыла глаза и вскочила на ноги, ее рука нащупала короткий меч, даже когда она вынырнула из сна. Слишком много дневного света – вот что она заметила. Джехенит всегда долго пила воду перед тем, как лечь на ночь, чтобы утром встать первой. Но солнце уже взошло, а Виш с ужасом поняла, что Джехенит, похоже, так и не проснулась.

Истошный, надрывный крик Эминель снова разорвал утренний покой.

Фасик поднялась, ее еще не посеребренный шрам блестел розовым цветом сырого мяса, а глаза быстро повернулись в сторону ужасного звука. Через полминуты ее нога оказалась на ступеньке повозки, а большая рука раздвинула занавески. Она влезла внутрь. Виш последовала за ней, убрав меч в ножны и вытащив из сапога кинжал, чтобы в случае необходимости вступить в ближний бой.

Но как только она увидела, что произошло в повозке, то поняла, что драться не придется, по крайней мере, в таком виде.

Джехенит лежала на спине и, казалось, спала. Эминель свернулась рядом с ней на коленях, раскрыв рот и продолжая кричать. Звук был оглушительным в маленьком пространстве. Фасик присела, как могла, хотя места оставалось немного, и потянулась к руке Эминель.

Наконец крик плавно перешел в слова.

– Прочь! – закричала Эминель. – Я исцелю ее!

Виш видела голубой оттенок кожи Джехенит: не только неподвижные губы, но и скрюченные пальцы, вывернутое запястье, голые ноги. Виш знала, как выглядит мертвец. Джехенит была мертва уже несколько часов, об этом свидетельствовал оттенок кожи. Надежда теперь была напрасной.

– Дай мне взглянуть, – твердо, но негромко сказала Фасик.

Эминель пренебрегла ее требованием, отпустив холодную голубоватую руку, которую она держала, и, положив свою маленькую ладонь на грудь женщины, которая, как все могли видеть, не поднималась и не опускалась, как у дышащей женщины. Эминель глотнула воздуха, проглотила комок в горле и застыла на месте. Казалось, она сосредоточилась, ее брови сошлись.

По крайней мере, она больше не кричала, подумала Виш, но ее взгляд все еще был диким. Добром это не кончится.

– Я все исправлю, мама, – сказала девочка, ее голос совершенно изменился. Это было душераздирающе: как явно она старалась держать свой голос под контролем, как она, намеренно или нет, подражала успокаивающим, как лист алоэ, тонам своей матери. – Позволь мне попробовать. У меня нет такого таланта, как у тебя. Но я попробую. Изо всех сил.

Фасик украдкой взглянула на Виш, и фехтовальщица ответила тем же. Что они могут сделать? Виш давно подозревала, что Джехенит родом из Арки – в ней была эта спокойная твердость, и она совсем не умела обращаться с оружием, – но это был первый намек на то, что она была целительницей. Вишала знала, что у женщины и девочки есть секреты, но уважала необходимость хранить их. Теперь было слишком поздно спрашивать. Вопрос лишь в том, были ли эти секреты столь же важны или даже более важны теперь, когда один из хранителей секретов был мертв.

– Велья, будь со мной, – сказала девочка, ее голос дрогнул, превратившись в резкий хрип, – Велья будь со мной, Велья будь со мной.

Но если Богиня Хаоса и услышала, то не подала никакого знака. Эминель стряхнула руку Фасик со своего плеча, продолжала напевать, прижимая одну, а потом обе руки к недвижной груди Джехенит. Все, что могли сделать Фасик и Виш, это оставаться с ней, чтобы охранять ее. Быть рядом, когда она, наконец, измученная, поднимет голову, понимая, что бессильна изменить невероятный, но неоспоримый факт: Джехенит была мертва.

И осознание заняло очень много времени.

В течение нескольких часов Виш и Фасик не отходили от девочки и тела. В повозке не было места для остальных членов группы, но каждый по очереди заглядывал внутрь. Виш была ближе всех к занавеске и, встретив их взгляды, предостерегающе подносила палец к губам. Каждый из оставшихся бандитов – сначала Гермей, потом Любен и Элехус – смотрел на нее пустыми, измученными глазами. Она кивнула в знак того, что пока больше ничего не нужно, а затем отмахнулась от всего, что они протягивали ей, зная, что ни она, ни великанша не смогут ни есть, ни пить, пока девочка не примет душераздирающую правду.

Солнце было уже высоко над головой, когда Эминель совсем умолкла, ее дыхание то замирало, то становилось тяжелым. Виш боялась, что малышка просто не выдержит напряжения. Это было слишком тяжело для любого свидетеля.

Наконец, Эминель села на пятки, опустив руки на колени. Она отвела взгляд от неподвижного, воскового лица матери. Повернулась к Фасик и произнесла единственное слово, почти молитву:

– Помоги.

Фасик провела обеими ладонями по ее подбородку и щекам – незаживающий шрам исчез – и по волосам. Виш показалось, что она изо всех сил старается держать под контролем собственную печаль. Ради девочки ей это удалось.

– Тебе нужно поесть. Мужчины найдут для нас еду, – мягко произнесла Фасик Эминель. – Давай выйдем.

– Не могу, – ответила Эминель.

– В эти дни тебе часто будет казаться, что ты ничего не можешь, – сказала ей Фасик. – Мы здесь, чтобы помочь тебе справиться.

Девочка начала подниматься, тяжело опираясь на великаншу, которая поддерживала ее, пока Виш отодвинула занавеску.

Как только они спустились вниз, там их ждали близнецы.

– Мы перекусим, – произнесла Фасик не потому, что они не могли догадаться об этом сами, а просто чтобы хоть что-нибудь сказать.

Один из близнецов проговорил:

– Мы будем стоять на карауле.

– Столько, сколько потребуется, – поддержал другой. – Никто не пройдет мимо нас.

– Клянемся, – сказал первый. – Клянемся своими жизнями.

Эминель ничего не ответила. Возможно, она вообще их не слышала.

– Спасибо, – сказала Фасик и повела девочку вперед, подальше от повозки, где лежала ее мать.

Как только великанша и ребенок уселись у костра, появился Гермей и приблизился к ним осторожными, размеренными шагами. Он предложил девочке разбавленное вино и ее любимый пирог с семенами, которые она безучастно выпила и съела. Взгляд ее был рассеянным.

Виш ничего не сказала, только смотрела, переминаясь с ноги на ногу, на лицо великанши и осиротевшей девочки, и наконец, ее взгляд остановился на Фасик. Великанша сейчас была в добром настроении, но Виш беспокоилась и гадала, как, в конце концов, поступит ее возлюбленная. В такие неопределенные, напряженные времена, как сейчас, девочка, которой еще не исполнилось и десяти лет – одна из самых юных в пяти королевствах, – была скорее обузой, чем преимуществом. Приходилось постоянно прятать Эминель, тем самым задерживая разбойников. Неужели Фасик прогонит Эминель, отправит ее на поиски самой себя? Так поступил бы любой разумный и бездушный человек. Виш знала, что первое верно, но не теряла надежды.

Но когда девочка устала и день погас, Фасик все еще была рядом и, тихо разговаривая, держала и гладила ее руку. Она не отрывалась от малышки, не заботилась о своих нуждах, не посыпала серебром шрам и не выпила даже глотка чая. Хотя никто и не готовил чай, с удивлением подумала Виш. С уходом Джехенит… но, пожалуй, лучше было не заканчивать эту мысль. Без Джехенит все могло измениться тысячекратно. Очень немногие проблемы можно было решить до заката.

Великанша с нежностью и покорностью в голосе сказала:

– Боюсь, сегодня уже ничего нельзя сделать. Завтра мы проведем погребение твоей матери. А вечером я посижу с тобой, если хочешь.

Эминель смогла только кивнуть.

Они оставались там только вдвоем, пока солнце опускалось за горизонт, хотя Виш продолжала наблюдать поблизости. Не разговаривая, близнецы разложили свои постели на сторожевых позициях: один перед повозкой, другой – позади. Когда совсем стемнело, Виш заняла позицию под повозкой, а Гермей – другое место. Лицо старшего мужчины было таким серьезным, каким она его никогда не видела.

Вместе с Эминель, рядом с угасающим костром в неудобной позе сидела великанша. Ноги Фасик, даже скрещенные, были слишком длинны. Ее руки прижали девочку к мускулистой груди, ее ладонь была больше головы Эминель. Так они и лежали, пока не погас костер и звезды не стали единственным источником света.

Перед тем как лечь спать, Виш долго тянула воду из своего бурдюка, еще и еще. Утром она проснулась рано, дрожа от непривычного холода без объятий возлюбленной. Затем она встала, потянулась и облегчила боль внизу от накопившейся воды. Затем решительно, не торопясь, занялась приготовлением крепкого горького чая для Фасик.

* * *

На третью ночь после того утра, когда она проснулась, прижавшись к холодному мертвому телу матери, Эминель лежала рядом с последними красными углями костра и смотрела в ночное звездное небо. Она не могла спать в повозке, где обнаружила мертвое тело матери. Ни прошлой ночью, ни сегодня, может быть, вообще никогда не сможет.

Она была благодарна великанше за компанию в первую ночь, когда была слишком ошеломлена, чтобы думать, но теперь ей хотелось побыть одной. Разбойники, уважая ее желание, держались на расстоянии. Здесь, конечно, не было очага, под которым можно было бы похоронить Джехенит, но они сделали все возможное, пользуясь смутными воспоминаниями Эминель об арканских погребальных традициях. В этом вопросе Гермей тоже оказался неожиданно полезен: Эминель до сих пор не знала, что он тоже когда-то решил оставить Арку. Она задумалась, какими же еще секретами не поделилась с ней мать. Она подозревала, что их было много. Джехенит рассчитывала, что пройдет очень много лет, прежде чем она сможет раскрыть их, ожидая, пока ее дочь вырастет и будет готова, но этому не суждено было случиться. Ее мать умерла, подумала Эминель, и боль вновь охватила ее. Она не была готова – ни к этому, ни к тому, что ей еще предстоит.

Не было никаких следов того, что убило Джехенит. Никаких. Она слышала шепот разбойников и поняла, что они тоже озадачены. Не было никаких следов травмы или яда. За последние несколько дней Джехенит не ела и не пила ничего такого, чего не употребляли бы остальные. Насколько они могли судить, это сделал не зверь и не растение: не было ни царапин, ни укусов, ни следов клыков или жал, яда или шипов.

Когда она склонилась над неподвижным синим телом Джехенит, Эминель сразу подумала о причине смерти. Шепотом переговаривающиеся между собой разбойники подтвердили, что даже после рассуждений, обсуждений возможных вариантов, догадок и выводов все они пришли к тому же выводу, что и она.

Это была магия.

Эминель пыталась выбросить из головы мысли о своей умершей матери. Она снова устремила взгляд на звезды. Высоко над головой висела Чаша. Слева пятился Скорпион, справа дремал Сновидец. Так далеко, так высоко. Она попыталась представить себя преодолевающей бесконечные мили между ними, бесформенно дрейфующей в прохладном, разреженном воздухе над головой. Она изо всех сил старалась полностью забыться. Спустя долгое время, когда ее зрение затуманилось от усталости и размыло звезды над головой, она закрыла глаза.

Еще до того, как Эминель погрузилась в уединенную темноту сна, к ней пришло видение, яркое и обжигающее, как дневной свет, с голубым оттенком по краям.

Счастливые разбойники, сидящие у костра без нее. Фасик, обнимающая Тень, смеющиеся близнецы, бросающие кости, Гермей, качающий головой в притворной насмешке над игрой со снисходительной улыбкой на лице.

Без Джехенит, без Эминель они были беззаботны. «Намного меньше поводов для беспокойства», – сказала великанша в видении, и Эминель без сомнения поняла, что она имела в виду.

Затем они подняли головы и один за другим посмотрели на нее. Сначала настороженно Гермей, затем один близнец, потом другой – их глаза были полны сомнения. Тень лишь на мгновение взглянула в ее сторону, а затем отвернулась, словно не желая видеть, что будет дальше. Эминель почувствовала, что с ужасом ожидает взгляда великанши. Когда Фасик подняла голову, ее лицо было темным от ярости, а тело уже двигалось к Эминель, одна огромная рука выхватила меч из ножен со скребущим звуком, который, казалось, отдавался эхом в вечности.

Когда Эминель открыла глаза, ее все еще окружала темная ночь. Она задыхалась в ночном воздухе. Только темнота заставляла ее сомневаться в том, что она только что видела. Этого не могло быть. Этого не было, сказала она себе. И все же слишком реально, чтобы быть сном.

При всей своей невозможности для Эминель в этот момент видение имело смысл. Конечно, разбойникам она была не нужна, больше не нужна. Она стала обузой. Если девочка отправится в путь раньше, чем они попросят, то избавит всех от лишних хлопот.

Расположение звезд в Арке немного отличалось от Паксима, она знала, но уже не помнила, как выглядело небо дома. Могла ли она вообще считать его домом? Может ли она, должна ли она вернуться в Арку после стольких лет? Эминель не была уверена, но знала, что должна уехать. И определит направление, как только отправится в путь.

Один из близнецов вынес из повозки ее рюкзак и сумку матери, так что Эминель не пришлось заходить внутрь, чтобы взять их. Теперь она убедилась, что разбойники спят – никто не шевелится, никто не наблюдает, – и опустошила обе сумки, чтобы переложить свои вещи и взять только самое необходимое. Она оставила всю одежду матери, которая была ей слишком велика, кроме толстого зимнего плаща.

Когда она его наденет, он, скорее всего, поволочится по земле, но с изменением погоды он ей понадобится.

Стараясь вести себя тихо, Эминель просунула пальцы под каждую подкладку и в каждый карман маминой сумки, даже разорвала швы, которые казались ей не к месту, и нашла изрядную горсть медяков, которые спрятала мама. Она взяла их, а также небольшой кинжал и серебряный браслет, который при необходимости можно было бы продать, и спрятала все в глубине своего рюкзака. Ворона, которого когда-то вырезал для нее один из мужей ее матери, она сжала в кулаке. Вместо того, чтобы взять его с собой, она изо всех сил швырнула его в лес. Затем встала, оставив разобранную сумку матери там, где она упала, и отправилась прочь.

Эминель не пыталась замести за собой следы. Когда разбойники проснутся, они все поймут. Ее не будет, и они, облегченно вздохнув, отправятся дальше своей веселой дорогой. Единственный момент, когда она колебалась, был связан с выбором направления. Эминель выбрала дорогу, не ту, по которой они пришли, и направилась в темноту, куда бы эта дорога ни вела.

К тому времени, когда взошло солнце, Эминель уже очень устала, и ей становилось все хуже. Она, измученная, прилегла в тени, чтобы отдохнуть, но как только погрузилась в дремоту, пришел сон. Этот сон был намного хуже предыдущего, и к тому же это был не сон. Эминель слышала разговор матери и Фасик, много лет назад, когда они думали, что она не слышит. Слова, которые Эминель услышала, закрыв глаза, были словами, которые она облачной темной ночью слышала от самой великанши: «Они обманули меня кое в чем. Я повесила одного на высокое дерево, а второго подвесила к первому».

Эминель, все еще обессиленная, открыла глаза, но молниеносный страх сразу же поднял ее на ноги. Разбойники могли прийти за ней – не для того, чтобы вернуть ее, а чтобы наказать, не дать ей выдать их. Она думала, что ей станет легче, когда покинет их лагерь. Вместо этого паранойя впилась в нее еще глубже. В видении глаза Фасик горели, выражение ее лица было грозным, когда она потянулась за оружием. Эминель вздрогнула. Сейчас ей не нужны были деньги, но разбойники этого не знали, а ведь люди так всегда поступают, не так ли? Получить награду за то, что покажешь властям, где можно найти пресловутых бандитов? Конечно, она никогда бы не сделала такого – они были ее семьей, – но что, если они подумали, что Эминель предаст их?

Девочка продолжала двигаться по дороге.

Когда она увидела ручей, то сошла с дороги и некоторое время шла прямо по воде, помня, что в истории о девочке, которая каталась на ветре, преступник сделал то же самое, чтобы сбить охотничьих собак со следа. Ни у одного из бандитов не было нюха охотничьей собаки, но зачем рисковать? Чем менее предсказуемы ее действия, тем лучше. Эминель нашла дорогу на дальнем берегу ручья, которая уходила в сторону. Она пошла по ней.

К полудню она уже не могла идти, но, словно сама Велья вмешалась вместе с Богом Удачи, и девочка нашла придорожный трактир с вывеской, на которой сообщалось, что есть свободные комнаты. Она сняла одну из них, проигнорировала явное любопытство трактирщика и поднялась по лестнице. В последние мгновения перед тем, как изнеможение взяло свое, она заперла дверь изнутри негнущимися, онемевшими пальцами и погрузилась в сон еще до того, как ее тело смогло упасть на жесткую узкую кровать.

Когда Эминель проснулась, было темно. Идеально, подумала девочка. Она не могла ужинать в главной комнате вместе с другими гостями: это было бы слишком заметно. Теперь, когда большинство постояльцев спали, она могла тайком спуститься в кухню за хлебом и сыром. Если кто-то будет настаивать на оплате, то Эминель сможет выделить медяк или два. Если никто ее не увидит, тем будет лучше. Она не знала, где брать еду потом. Было бы разумнее не платить за эту.

В трактире было тихо, но когда она проскользнула на кухню, освещенную только светом камина, то поняла, что была не одна. Эминель подошла осторожно, но было слишком поздно – ее заметили. Возле очага стояли поваренок, мальчик лет тринадцати, щекастый и шустрый, и молчаливый мужчина, которому он уже передавал сыр; Эминель с ужасом поняла, что мужчина ей слишком хорошо знаком. Эти впалые щеки, эти спокойные глаза. Гермей.

Он уже нашел ее, уже ждал ее. Эминель вовсе не была умной. Теперь оставался один вопрос: зачем он здесь? Чтобы не дать покинуть их группу или чтобы навсегда закрыть ей рот?

Эминель подумала о том, чтобы убежать. Но если бы она это сделала, разве он не побежал бы за ней? Гермей был быстрее, умнее, хитрее. Его присутствие здесь доказывало это. Она могла бы сесть и поесть.

– Есть еще одно место, если желаете, – сказал поваренок. – И еще много всего, за монету.

– Спасибо, – ответила Эминель.

Когда мальчик повернулся к столу позади него, чтобы достать буханку хлеба, Эминель украдкой взглянула на Гермея, на ее лице был вопрос. Его же лицо было совершенно лишено выражения. Девочка поняла, что он собирается сделать вид, что они незнакомы. Вместо этого он указал рукой на место рядом с собой, которое Эминель молча заняла. Так он поступил бы с любым незнакомцем.

Мальчик вернулся. Она смущалась, не знала, что делать, что говорить. Кинжал был наверху, в ее сумке. Она даже не подумала взять его с собой. Детская ошибка или глупость.

После того, как Гермей отломил кусок сыра, он молча передал его Эминель. Затем после того как поваренок передал хлеб, он поделился с ней хлебом. Оба раза Эминель кивнула в знак благодарности, но не произнесла ни слова. Она не была уверена, что может говорить, когда в голове крутятся эти мысли: ее собственная уязвимость, ее свежее горе, ее доверие к этому человеку, которое за долгие годы проникло в нее до самых костей. Лучше молчать. Лучше подождать. И поесть, когда представится возможность. Теперь, когда ее тело удовлетворило жажду сна, настала очередь еды, и эта жажда стала почти невыносимой.

– Мне разжечь огонь, господин? – спросил поваренок.

– В этом нет необходимости, – ответил негромко Гермей. – Может быть, все же немного масла?

– Конечно.

Мальчик передал масло, опять же с соседнего стола, и мужчина потянулся за хлебом. Эминель могла сказать, что Гермей был взволнован, только потому, что она знала его так давно. Он нахмурился.

Поваренок стоял рядом с плечом Гермея, разглаживая фартук, и, казалось, чего-то ждал. Гермей повернулся к мальчику.

– А где ты хранишь свой эль, молодой человек?

– В погребе, сэр.

– Ах, звучит прекрасно. Боюсь, у меня пересохло в горле.

– Я принесу кружку, – сказал тот.

Повернувшись к Эминель, вор спросил:

– Две?

Она не знала, какой ответ правильный, поэтому предположила.

– Спасибо, нет.

– Тогда только для меня, полагаю, мальчик. Буду очень благодарен. – В его голосе не было ничего, кроме доброты к поваренку, но Эминель теперь поняла его цель. Он хотел остаться наедине.

Вор подождал несколько мгновений после ухода поваренка. Наступила тишина, стихло даже потрескивание огня.

Затем Гермей сказал:

– О, Эминель, – каким-то образом в нескольких коротких слогах был заключен безбрежный океан печали. Никогда прежде ее имя не произносили с таким сожалением.

Защищаясь, она сказала:

– Я избавила вас от проблем.

– Ты никогда не была проблемой. Все переживают.

– Неужели? – спросила девочка, демонстрируя свой скептицизм. – Или это уловка?

– Почему именно уловка? – спросил вор.

– Я могу сдать вас всех. За вознаграждение.

Гермей невесело усмехнулся.

– Вот глупости. Ты бы не стала.

– Знаю.

– Тогда не будем больше об этом говорить. Вознаграждение! Вот честно. О, тише, он идет.

Мальчуган вернулся с двумя кружками, аккуратно поставил их на соседний стол, чтобы не пролилось ни капли.

Гермей из ниоткуда достал несколько медяков, и они упали в протянутую руку мальчика, звеня друг о друга.

– За эль и нашу еду. Хватит?

Мальчик кивнул головой и сказал:

– Очень щедро, сэр, спасибо. Теперь я займусь разведением других очагов. Но я не должен оставлять гостей одних на кухне.

– Обещаю, мы не расскажем, – заговорщицки сказал Гермей, и что-то в его улыбке, должно быть, убедило мальчика, потому что он снова кивнул и исчез.

Теперь они остались вдвоем в мерцающем свете камина. Эминель молча ела свой хлеб, заставляя себя не запихивать его в рот. Он был сухим и черствым, почти затхлым, но с сыром сойдет.

Наконец Гермей твердо сказал:

– Так вот. Ты не должна была нас бросать.

– Я ушла далеко.

– Кто знает, куда тебя занесет? Я бы не хотел это выяснять. Мир опасен.

– А может быть, я сама представляю опасность, – сказала Эминель и почувствовала, как на глаза навернулись слезы.

– Почему ты так говоришь?

– Моя мама, – сказала Эминель. – Она когда-нибудь говорила тебе, почему мы покинули Арку?

– Нет. Я не хотел знать.

– Из-за моего проклятья, – сказала девочка.

– Проклятья? – В его голосе было что-то вроде нежного любопытства, что открыло дверь для Эминель, чтобы рассказать правду, которую она никому не рассказывала раньше. Ее мать не хотела говорить об этом, поэтому они никогда не обсуждали это. И теперь никогда не смогут.

Но Эминель могла поговорить об этом с этим мужчиной. С мужчиной из Арки.

Может быть, он поймет.

– Я кое-что сделала, когда была маленькой, – начала Эминель. – Я пыталась исцелить кого-то, и мне это удалось, но я причинила ей вред. И тогда я… я вошла в ее разум.

В глазах Гермея что-то мелькнуло, и не только отражение света костра. Похоже, шок. Она искренне удивила его.

– И твоя мать сказала тебе, что это проклятие?

– Да. И что я никогда не должна использовать эту силу.

– И ты не использовала? Ни разу, пока была с нами?

– Нет.

– Позволь мне кое-что показать, – сказал Гермей, похоже, принимая решение. Он неспешно провел пальцами одной руки по подбородку. – Смотри.

Эминель сделала, как он сказал, наклонившись поближе, чтобы наблюдать за ним в свете камина. Он сосредоточился и сделал небольшой жест рукой, лежащей на челюсти, слегка постукивая кончиками пальцев, что напомнило ей о дожде. Затем он резко развел пальцы веером, сгибая каждый, как будто давно не пользовался ими и хотел проверить, насколько они могут растянуться.

Затем Эминель увидела. По его лицу, по его коже пробежала едва заметная рябь. Взгляд карих глаз стал глубже, морщины вокруг них исчезли, когда он улыбнулся, кожистые складки по обе стороны рта разгладились. Его лицо стало моложе, очаровательнее, чем всего несколько минут назад. Два разных инстинкта потянули ее в противоположные стороны. Лицо этого человека выглядело открытым, приветливым, готовым поделиться с ней своими секретами; но сейчас он выглядел как незнакомец, не тот Гермей, которого она знала, и это мгновенно заставило ее насторожиться.

– Ну как? – спросил он.

– Как ты это сделал? – спросила Эминель с удивлением.

Как только вопрос сорвался с ее губ, он опустил руку, стукнув костяшками пальцев по дереву кресла рядом с собой. Изменения исчезли. Он снова выглядел усталым, обычным, знакомым. Она предпочитала его именно таким. Менее очаровательным, полагала она, но вполне знакомым.

– Похоже, в этом трактире должен быть маг, – сказал Гермей. – Наверное, спит наверху. Я позаимствовал немного силы у песка в ее псаме.

– Псама?

На его лице промелькнула грусть.

– Если у тебя есть дар, о котором я думаю, – это не проклятие, Эминель, а дар, хотя и сложный, – тебе нужно знать некоторые вещи.

И Гермей рассказал ей о жизненной силе и песке, о магии, способной изменять тела и разум, землю и воду, воздух и огонь. О Дворце Рассвета и об испытаниях и опасностях, но также и о потенциале, который там поджидал. О всемогущих девочках, которые после того, как их семьи отдавали их на попечение дворца, никогда не возвращались домой.

Эминель внимательно слушала. Он задавал ей вопросы о том, что она сделала, и о том, что может сделать. Она рассказала ему обо всем: о крылатой девочке и синяках, о Джордже и ее предательстве, о том, что Джехенит сказала о ее проклятии. Гермей пояснил, что если она может повреждать тела и читать мысли, то она не обычный маг. Если она могла это делать, значит, владела всеми видами магии, и не только телами и умами. Все стихии также принадлежали ей, хотя невозможно было понять, в какой степени. Например, с водой она могла взбудоражить океан или едва нагреть чашку чая. Он хотел испытать ее, и псама наверху давала ему такую возможность; но в то же время делать это было слишком опасно. Магия была очень мощной, и Эминель могла случайно сделать гораздо больше, чем хотела, учитывая полное отсутствие подготовки. Лучше пока оставить все как есть.

Они ушли вместе, чтобы вернуться к разбойникам. Ничего не было решено, кроме того, что Эминель должна быть с ними. Пока этого было достаточно, согласились они.

Когда они уходили, а Гермей уже вышел из своей комнаты, Эминель задумалась о том, что она узнала, и не могла не вернуться к огню. Разве магия огня не была частью всемогущества?

Девочка всмотрелась в яркий, пульсирующий цвет огня и сосредоточилась на нем, размышляя, почему огонь оранжевый, и должен ли он быть таким. Она протянула руку, образовав большим и указательным пальцами букву V, наблюдая за огнем сквозь образовавшуюся рамку.

И в течение одного удара сердца оранжевое пламя в очаге полыхнуло синим.

Эминель, довольная, отвернулась и последовала за Гермеем из комнаты. Она была потрясена, ошеломлена, у нее кружилась голова от полученных знаний. Эти откровения, последовавшие так скоро после смерти Джехенит, загнали ее еще глубже в себя. Она верила, что мать любила ее, верила до сих пор, но уже не понимала, что это была за любовь.

В тени, никем не замеченный, широко раскрытыми глазами поваренок пристально смотрел на огонь.

Действительно ли он видел то, что ему показалось? Неужели пламя в очаге полностью изменило цвет, всего на мгновение, когда девочка протянула руку?

Он подслушивал их разговор, так как всегда подглядывал за гостями. Из разговоров, когда люди думают, что за ними никто не наблюдает, можно извлечь столько полезной информации. «Но в этом случае никакой выгоды», – подумал он и вернулся к работе.

Когда несколько месяцев спустя в трактир пришли две женщины в черных плащах, поваренок, даже если бы его спросили, что он знает о всемогущих, не потрудился бы рассказать им о том, что видел. Он не смог бы установить связь между этими двумя магами – одной с тонким овальным лицом и более короткой с косой – и тихой девочкой, которая ела хлеб и сыр на кухне поздно вечером, сидя рядом с ничем не примечательным мужчиной, лица которого он не мог вспомнить.

Но Ищейкам не нужно было спрашивать его. Они заглянули в его мысли и все поняли.

Часть III

Перелом

511 год Всея Матери

Второй Обряд Солнца после наступления Бездевичья

24

Вишневая роща

Середина лета 511 года Всея Матери

В Священном Городе, Сестия

Азур, Тамура, Гретти

Когда свита скорпиканок въехала в Священный Город, Азур и Айсилеф вывернули шеи, чтобы посмотреть. Айсилеф была более осмотрительна, пытаясь скрыть свое любопытство, в то время как Азур уставилась прямо перед собой, жаждая увидеть необычные достопримечательности. Они были не одни такие. Все шесть младших воительниц удивленно смотрели вверх, ошеломленные окружающим их ярко-белым камнем. Повсюду стояли ослепительно-белые здания, простирающиеся до самого неба. В Скорпике не было ничего подобного. Даже те, кто родился в других местах, никогда не бывали в Священном Городе и уже более двух лет не видели ничего, кроме равнин Скорпики. Девочки родились заново, когда Тамура приняла их как своих дочерей. Если они и помнили, какой была жизнь за пределами страны воинов, то предпочли забыть.

На улицах были люди, но воительницы не обращали на них внимания. Азур, в свою очередь, смотрела только на возвышающиеся строения. Она подмечала различия и сходства: арки и сооружения, дома и общественные здания, лачуги и храмы. Когда они приблизились к центру города, здания сгрудились еще плотнее, прижавшись друг к другу, как волки зимой. Когда она увидела храм-дворец, ошибиться было невозможно. Самый большой из всех, с потрясающими белыми очертаниями, безупречными и массивными, храм-дворец на четыре этажа уходил в пасмурное небо.

Азур ткнула Айсилеф в бок пальцем, чтобы привлечь ее внимание.

– Если бы ты выпала из окна, – сказала она, – то умерла бы, как только упала на землю.

– Нам придется держаться подальше от окон, – сказала всегда прагматичная Айсилеф. Из них двоих она была более жизнерадостной и практичной там, где Азур была амбициозной; универсальным, а также искусным бойцом там, где Азур была абсолютным гением в обращении с луком, и только с луком. Азур сама так говорила. Она могла быть высокомерной, но это не было хвастовством, убеждала девочка себя, если ты действительно хорош.

Старшая воительница, стоявшая перед ними, повернулась, шикнув, чтобы заткнуть их. Азур оглянулась, но первой это заметила Айсилеф.

– Ведите себя достойно, – пробормотала она себе под нос. Обе девочки выпрямились и направили морды своих пони прямо на центр широкой ровной дороги. Ветерок не шевелил уличную пыль, и, даже несмотря на облачность, затянутое пеленой солнце, казалось, лизало липким, настойчивым жаром их голые затылки.

Остаток пути до храма-дворца они ехали в молчании, стараясь создать как можно более серьезный и грозный образ, чтобы соответствовать старшим воительницам. В своих кованых доспехах, со щитами, висящими на спине, и мечами, покачивающимися в ножнах, старшие скорпиканки выглядели как небольшая, но смертоносная сила. Может быть, Азур и не была самым разумным мыслителем, к тому же ей было всего тринадцать, но даже она понимала, что это не случайность.

Когда они прибыли в храм-дворец и их проводили в покои, они услышали, как Тамура что-то вполголоса говорит Ларакхи.

– Слишком много зданий, не хватает воздуха. Если бы Всея Матерь хотела, чтобы люди жили так высоко, она бы создала мир, где много высоких гор.

– Неудивительно, что Богиня Изобилия забрала всех девочек, – сказал Ларакхи без горечи. – Когда люди так переделывают мир.

Азур и Айсилеф обменялись взглядами. Они уже слышали молву о том, что именно Богиня Изобилия, известная так же как Святая, вызвала Бездевичье. Это был один из многих слухов. Бездевичье было неудачным экспериментом Бастиона, это было пари между Богом Удачи и его сестрой Богиней Судьбы, это было началом конца света. Но никто не знал правды, и никто не спрашивал мнения Азур и Айсилеф. Участвовать в этом путешествии в компании старших воительниц было редкой честью. А они двое были самыми молодыми. Слишком юные, чтобы быть советницами или искать удовольствий, им нечего было добавить к путешествию. Для них это была чистая награда. Они выиграли испытания, предназначенные для девушек постарше – Азур, конечно, с луком, а Айсилеф с длинным мечом – и вот невероятным образом и с благодарностью они оказались здесь.

Остальным четырем молодым воительницам было не меньше пятнадцати лет. Эти новоиспеченные женщины шептались между собой по дороге о том, будут ли они искать удовольствий в Священном Городе, как многие другие воительницы до них. Тамура не давала им никаких указаний.

Азур даже слышала, как одна из молодых воительниц спросила Никхит, что та думает, и старшая воительница фыркнула:

– Пожалуйста, удовлетворяйте себя сами. – Судя по последовавшему за этим шепоту, этот ответ озадачил молодых женщин еще больше.

Сильные воительницы-ветераны, такие как Гхош и Бохара, тоже были здесь, что вполне логично, но самым странным дополнением была Гретти. Не то чтобы Гретти не была способным бойцом и ценной советницей – была, – но ее включили в свиту как хранительницу клинка, а эта должность, как говорили принятым воительницам, всегда предназначалась для новой женщины пятнадцати лет. Каким бы странным это ни казалось, они знали, что лучше не просить объяснений. Тамура сама сделала этот выбор. Она была их командиром, их матерью, их королевой. У нее была своя причина, и если она захочет, чтобы они узнали, почему она приняла такое решение, то сама скажет им, когда придет время.

Когда, наконец, скорпиканки добрались до своих временных покоев, молодые воительницы улеглись на толстые кровати и со смехом погрузились в матрасы. Азур смотрела через щель на Айсилеф, которая хихикала, зарывшись в толстую набивку. Как ни веселилась Айсилеф, Азур не была уверена, что когда-либо слышала ее смех.

Все в этой странной земле было другим, все. И, подумала Азур, они сами отличались от других. Это было захватывающе, ошеломляюще и, стоило признать, немного тревожно.

Но если их королева хотела, чтобы они были здесь, они обязательно исполнят ее волю. Они были Азур дха Тамура, Айсилеф дха Тамура – не просто ее последовательницы, а ее дочери. Они были обязаны ей всем.

* * *

Какую бы ненависть и гнев не рождало в Тамуре это путешествие в Сестию, она с нетерпением ждала дня перед обрядом по двум причинам. Во-первых, потому что это приближало ее к цели, а во‐вторых, потому что она знала, что наконец-то снова увидит деревья. Этот чудовищный город заставлял ее скучать по деревьям.

Когда наступил назначенный день, она вместе со своей стражей отправилась в рощу, где пять королев должны были вместе съесть свежие вишни, окрасив губы и пальцы в пунцовый сок. Это должно было подтвердить, что они добровольно участвуют в обрядах. Тамуру поставили в известность об этой детали и о других: например, традиция предписывала, чтобы стража сопровождала королев до входа в рощу, но не дальше, и каждая королева оставляла своих гвардейцев у входа, а сама в одиночку следовала в священное место.

Изменить традицию в своих целях было проще простого. Тамура убедилась, что прибыла в рощу последней. Она посмотрела на стражников, толпившихся у входа: четыре отряда королевских гвардейцев для четырех королев. Все они были урожденными скорпиканками, все до единой. Тяга к традициям была так сильна. Она позволяла себе задаваться вопросом, может ли какая-нибудь королева быть настолько параноидальной, чтобы взять с собой местных стражников, но было настолько немыслимо, что скорпиканка не будет верна своему заданию, что никто не решался менять стражу. Ее план не нарушил бы этого священного доверия; Тамура не стала бы лишать хороших солдат их чести. Эти стражницы просто будут ждать своих королев там, где им было велено ждать, и она не станет требовать от них большего. Для женщины их плащи были слишком светлыми и длинными, лица настороженными, мечи покоились в ножнах.

Тамура вошла в священную рощу, не останавливаясь, с каждой стороны по паре воительниц следовало за ней шаг в шаг. Они были первой и единственной королевской стражей, которая когда-либо входила в рощу с мечами на бедрах.

Этот смелый, провокационный поступок было невозможно проигнорировать, поэтому Тамура считала его идеальным. Подобное может настолько возмутить других королев, что они покинут рощу. Но если они так поступят, то уйдут именно они, а не она.

Тамура и ее стража останутся. Что бы ни случилось.

И вот под раскидистыми буковыми деревьями, с нагроможденными чашами ярко-красной вишни, поблескивающими на длинных гладких столах, пепельное солнце освещало не только пять королев, но и четырех воительниц в полном боевом облачении, стоявших по бокам от них.

Тамура была здесь ягненком среди волков, и она планировала свои действия соответствующим образом, опасаясь, что другие королевы заставят ее считаться с собой. Так что она будет стоять среди своих врагов, да, но не одна. Тамура может быть ягненком среди волков, если они этого хотят. Но она привела бы с собой медведей, которые могли бы съесть волков за один шумный глоток.

Все четыре королевы мгновенно выпрямились, а позади Тамура услышала звон доспехов: другие королевские гвардейцы бросились к входу в рощу, но Верховная Ксара шагнула вперед и подняла обе руки ладонями наружу, запрещая им идти дальше. В тот же миг раздался ее голос.

– Нет! Ни в коем случае! Мы не допустим дальнейшего осквернения рощи.

Тамура слышала, как стражники позади нее спорили, явно негодуя, но она не повернулась. Ее лицо оставалось бесстрастным. Она провела кончиками пальцев по ободку стоящей перед ней чаши с вишнями, но пока не опустила пальцы внутрь.

Несмотря на явную ярость хозяйки – Верховной Ксары, – первая королева, обратившаяся непосредственно к Тамуре, была последней, кого она ожидала увидеть: королева Бастиона. Эта новая была неловкой, ее длинное тело и узкое лицо – сплошные углы, ее слова не были приукрашены.

– Королева Скорпики, мой народ ищет ответы.

– На какой вопрос? – невинно спросила Тамура.

– Вы отрицаете, что крадете девочек у нашего народа?

– Ни у кого из нас нет столько девочек, сколько было раньше. Но это не моя вина. Лучше поговори с ее богом, – сказала она, ткнув большим пальцем в сторону Верховной Ксары, пальцы которой дергали за выкрашенную в золотой цвет прядь волос над бровями.

– Не надо, – резко произнесла Верховная Ксара, – обвинять Святую в том, о чем ты ничего не знаешь.

– Я здесь не для того, чтобы спорить, – сказала Тамура, притворяясь любезной. – Я пришла, чтобы подтвердить свое участие в этих обрядах. Как и положено, принесла священный клинок.

– Действительно, – сказала королева Паксима, в одном этом слове сквозило недовольство. Толстые замысловатые косы были уложены на ее голове так высоко, что Тамура удивилась, как она вообще смогла поднять голову. Но невозможно было ошибиться в ее серьезности, когда ее глаза метнулись к кинжалу у бедра Бохары, всего в нескольких шагах от нее. – И еще несколько стражниц.

Тамура ответила:

– Мои воительницы здесь, чтобы охранять меня. У меня есть основания полагать, что здесь присутствуют те, кто желает мне зла.

– Не важно, правда это или нет, – вмешалась Верховная Ксара, – я должна попросить твоих воинов покинуть эту священную рощу. Мы не можем допустить, чтобы священные обряды хоть как-то нарушались. А вы их нарушаете.

– Мне и в голову не придет нарушить Обряд Солнца, – сказал Тамура. – Опять же, разве я прибыла не с клинком? Точно так же, как моя южная соседка принесла Книгу. Ты здесь, чтобы совершить жертвоприношение; арканка здесь, чтобы стать устами Хаоса. Наши предшественники исполняли эти священные обязанности на протяжении веков. Разве мы здесь не для того, чтобы сделать то же самое?

– Мы все согласны выполнять наши обязанности, – впервые заговорила арканская королева, ее голос был по-зимнему холодным. – Но некоторые не одобряют то, как именно они осуществляются.

До сих пор Тамура старалась не сосредоточивать внимания на конкретной королеве. Но она не могла отвести глаз от королевы арканцев. На фоне остальных Мирриам выглядела так молодо, даже с ее внушительным, орлиным носом, что можно было обмануться и не воспринимать ее всерьез. Но арканцы умели носить свою силу с собой. Сколько же силы было у этой королевы?

Как будто прочитав мысли Тамуры – а возможно, так оно и было, – королева арканцев сказала:

– Не испытывай меня, воительница.

Тамуре было безразлично презрение мага. Она не стала бы терпеть ее просто ради сохранения мира, который, как она ни была уверена, был ей нужен.

– С чего бы это? – проворчала Тамура и быстрым, резким движением поднялась со скамейки, опрокинув ее. Она упала с тихим стуком в траву. Она плавно переступила через нее, отступая назад.

Теперь она стояла между Никхит и Бохарой. Никхит стояла, широко расставив ноги и расправив плечи, ее губы были упрямо поджаты.

Меч на ее бедре тоже был широким, толстый кусок железа, слишком тяжелый для большинства женщин, чтобы его поднять, не говоря уже о том, чтобы использовать. Никхит выставила бедро с мечом вперед и опустила руку на рукоять, поглаживая ее большим пальцем, как щеку любовника. По другую сторону от Тамуры стояла Бохара, крепкая и сильная, как бык, с горящими глазами. На каждом бедре она носила по кинжалу, но ее взгляд был тем оружием, которое она использовала в данный момент, глядя на четырех королев, которым не служила. По другую сторону стола стояли остальные королевы, безоружные и уязвимые. Как и Нихит, Эдда и Гхош держали руки на своих мечах; обе были маленькими, но быстрыми, и если что-то пойдет не так, только скорость будет иметь значение. Тамура почувствовала, как внутри нее закручивается спираль ужаса, теперь время для сомнений прошло. Ее воительницы были рядом, и она вдыхала их запах: пот и мускус лошадиной плоти, железо клинков, которые они носили, переливающиеся янтарные чешуйки их скорпиканских доспехов. Они были с ней. Ей нечего бояться.

– Как я уже сказала, – продолжала Тамура, ее голос был совершенно спокоен, – я пришла, чтобы принести клинок, а не проблемы. Разве в это трудное время нам не следует сплотиться?

– Мертвецы в Подземье сплочены, – пробормотала арканка. – Я не стану предлагать нам объединиться.

Тамура услышала в ее словах ложную браваду. Если бы королева магов хотела уничтожить ее, она могла бы сделать это без всяких разговоров. Вместо этого арканка оскалилась и подняла пальцы, чтобы коснуться бугорка кулона под элегантной туникой – должно быть, там она носила свой источник магии, но она не стала действовать.

Боялась ли она, что ее магия недостаточно сильна, чтобы убить Тамуру и ее воинов там, где они стояли, или у нее были другие причины сдерживаться? Гхош могла молниеносно выхватить длинный меч. Каким бы искусным магом ни была королева Арки, ей не хватит сил творить заклинания, когда ее голова скатится с плеч и упадет на ярко-зеленую траву. Шанс, пожалуй, не стоил риска.

Тамура сказала:

– Мне жаль, что ваш народ страдает. Мои люди тоже страдают. Будущее не будет безопасным, пока длится Бездевичье. Пока оно не закончится, мы должны ценить мир превыше всего.

Сложив свои длинные руки, королева Бастиона сказала:

– Твои слова пусты, королева воительниц. Ты не ответила на вопросы моего народа. – Она повернулась спиной к Тамуре и ее страже, обращаясь к другим королевам: – Неужели вы не видите, что эта женщина говорит банальности? Она – искусная лгунья. Говорить с уверенностью не значит говорить правду.

Воительница Эдда придвинулась ближе к королеве Бастиона, без лишнего шума, но достаточно, чтобы королева точно знала, как близко она находится, как близок металл к нежной плоти.

Тамура видела, как королева Бастиона обдумывает ситуацию, оценивая ее логически, как это делают ученые. Вся ее страна была крепостью, построенной, чтобы противостоять вторжению, но ее сила была и ее слабостью. Непроницаемые стены могли не пустить ни скорпиканок, ни любых других захватчиков, но такой барьер также не позволял проникать внутрь всему, что им было нужно. Его жители не могли выращивать пищу, чеканить монету, зарабатывать на обучении чужаков, когда нет чужаков, которых можно было бы обучать. Если враги выберут хорошее укрытие и запасутся терпением, им не придется убивать ни одного бастионца – они сами погибнут все до единого.

– И кто сейчас пытается отвлечь внимание? – ответила Тамура. – Не пытайтесь выдать мою уверенность за слабость. Я уверена в себе, потому что правда на моей стороне.

– А как насчет пропавших девочек? – спросила королева Паксима, но не слишком жестко. Она давала Тамуре шанс.

Тамура использовала его.

– За последние несколько лет в пяти королевствах стало намного опаснее. Бездевичье привело в отчаяние людей во всех королевствах. Я беспокоюсь за своих девочек, как и вы за своих.

Они могли поверить ей или не поверить, и хотя Тамура не была лучшим стратегом, она знала главную стрелу в колчане любого политика: отвлечение внимания. Ей нужно было дать им что-то, или кого-то, на чем они могли бы сосредоточиться.

– Но скажи нам, Верховная Ксара, – Тамура перевела взгляд на темно-желтую мантию, под которой тело почти вибрировало от напряжения. – Ты – та, кто говорит с дочерью Всея Матери, Богиней Изобилия, которая скрывает от нас новорожденных девочек. Что Она говорит?

Глаза Верховной Ксары осматривали собравшихся, переходя от воина к воину, а затем оценивали своих коллег. Она не повернулась, чтобы посмотреть в сторону входа в рощу. Вместо этого она встретила твердый и верный взгляд Тамуры. Казалось, она старательно пыталась определить, что же там прочитала.

«Не подставляйте горло под нож, – подумала Тамура. – Оставьте это для жертвоприношений».

Наконец, ее лицо слегка побледнело, и Верховная Ксара сказала:

– Я не несу ответ перед тобой, королева воительниц. Только перед Ней.

Но Тамуре удалось, наконец, заставить группу сосредоточиться.

Энергия в роще изменилась.

Теперь Тамура взяла вишню, сжала ее между пальцами, и когда побежал красный сок, сказала:

– И все же мы все видим, что Она посылала вам последние девять лет. У тебя не больше девушек, чем у нас. Неужели ты все еще Ее возлюбленная?

Верховная Ксара отшатнулась, но быстро овладела собой. Когда она заговорила, ее голос был ровным.

– Святая никогда не покинет Сестию. Если у нас нет девочек, значит, у Нее есть причина их удерживать.

Тамура ощутила и постаралась скрыть небольшой восторг от победы. Верховная Ксара связала Затишье с действиями своей богини. Еще долго после окончания обрядов каждая королева будет помнить об этой связи.

Королева Паксима прервала беседу, ее голос звучал почти дружелюбно.

– Давайте закончим этот разговор. Королева воительниц, ты сказала, что пришла сюда только для того, чтобы подтвердить свое участие в обрядах. Выскажи свое подтверждение, и покончим с этим.

– Подтверждаю, – повторила Тамура, возможно, слишком быстро. Она проклинала себя за то, что поспешила, вместо того чтобы дать воцариться тишине.

Королева подняла руку.

– Но твои действия в этой роще заставили твоих коллег… нервничать. Поэтому я прошу тебя поклясться, что вы не будете совершать насилия в стенах города во время Обрядов Солнца. Пока длится обряд, клинки твоих воинов остаются в ножнах. Все согласны? – Тамура знала, когда нужно воспользоваться случаем. В каком-то смысле она была разочарована, что не будет кровопролития; она пришла сюда сегодня полностью готовой к этому. Но будут и другие случаи. Если никто больше не побудит ее к действию, то лучшим выходом в данный момент было именно то, что предлагал Паксим: перемирие.

– Спасибо за прямоту, – сказала Тамура. – Если все остальные поклянутся, то и я тоже.

– Пусть любая королева, которая против, скажет об этом, – сказала королева Паксима.

Все молчали.

– Тогда договорились. – Королева Паксима протянула руку, двигаясь уверенно. Но не дрожала ли ее рука, хотя бы чуть-чуть? Драпировка ее пурпурной мантии аккуратно разошлась у плеча и сползла в сторону, когда женщина протянула руку.

Она и Тамура скрепили руки, сжав указательные пальцы на локтях друг друга. Очень серьезная связь. Тамура почувствовала напряженные и заостренные кончики пальцев королевы дипломатов на своей плоти. Сделка была заключена.

– Итак, – произнесла королева Скорпики, – наши переговоры завершены, теперь я готова подтвердить, что Скорпика свободно и открыто участвует в этих обрядах ради благосклонности Богини Изобилия.

Лица королев, выразивших свое согласие, были злобными, осунувшимися, но ни одна не отвела взгляд от Тамуры, пока та говорила.

Ничего подобного никогда не случалось. Но и ничего подобного Бездевичье тоже не было. Все они шли вслепую по незнакомому полю, опасаясь холмов и ям, с каждым шагом боясь упасть. Они не могли знать, какие опасности их ждут впереди.

Последней, по традиции, подтвердила свое решение Верховная Ксара. Тамура не почувствовал в ней даже намека на страх, когда их взгляды встретились. Тамуре пришло в голову, что эта женщина, святая и спокойная, какой она казалась, может быть самой опасной из всех. Нет ничего более смертоносного, чем истинно верующий.

Верховная Ксара сказала рассудительным, звонким голосом:

– Святая признает ваши заявления и приветствует ваш вклад. Она благодарна вам. Завтра начнутся Обряды Солнца.

Воительницы Тамуры поправили для нее скамью, и она снова села, спокойно и уверенно, зачерпнув из чаши горсть прогретых солнцем вишен. Она стала есть их одну за другой, смакуя каждый всплеск сладости. Они действительно были восхитительны. После каждой она выплевывала твердую косточку на землю.

Все пять королев ели в полном молчании. Казалось, они совсем обессилели.

Казалось, было почти слышно, как ловушка захлопнулась.

* * *

Странное чувство, думала Гретти, пробираясь за своей королевой по длинной дорожке к амфитеатру. Десять долгих лет назад она ступала по этой же тропинке, когда ей было пятнадцать лет, и у нее все еще болело между ног от первых наслаждений. Десять лет изменили ее, и не только ее. Шаги были те же, да, но она, преображенная женщина, шла по преображенному миру.

Тем не менее она помнила те Обряды Солнца каждым дюймом своей плоти. Эти удовольствия. Она и юноша, с которым она соединилась, оба были неуклюжими и любопытными, блуждали в темноте, ослепленные возбуждением. Конечно, в то время она чувствовала себя такой взрослой, такой зрелой, взрослой женщиной, знающей и умеющей. Теперь она поняла, насколько была невинной. Тогда она шла за Кхарой, которая подбадривала ее, направляла, защищала. Теперь Гретти следовала за Тамурой, и все было по-другому.

На этот раз Гретти не стала предаваться утехам с мужчиной, не во время Бездевичья. Рождение и прощание с сыном не были одним из ее сожалений – большинство воительниц проходили через это, – но она не хотела повторять опыт. Она не хотела снова носить длинные волосы, месяцами наблюдать, как разбухает ее тело, отдаваться слепой, животной боли только ради мимолетного экстаза, который можно было получить и другим способом. К тому же ей нужно было помнить о будущем Скорпики. Тамура сомневалась в ее любви к стране, она знала это. Именно поэтому она была здесь, несмотря на то, что уже десять лет как перешагнула возраст хранения клинка и являлась полноправным членом Совета. Традиция предписывала, чтобы хранительницей клинка была молодая девушка без статуса, но в этом, как и во многом другом, Тамура противилась традиции. Это было наказание, а не честь. Тамура хотела показать Гретти, что у нее нет заслуженного места; ее место было любым, каким бы Тамура его ни определила, даже место неопытного ребенка.

В эти дни членство в совете было в основном почетным. Тамура не созывала совет уже несколько сезонов, может быть, целый год. «В следующем месяце, – всегда говорила она. Или: – Скоро. Когда это будет необходимо». Стало ясно, что единственным человеком, который решал, что нужно, была сама Тамура.

Гретти следовала за своей королевой, которая несла священный древний клинок – единственную причину, по которой скорпиканки были приняты на этом собрании, несмотря на слухи о том, что они сделали. Этот клинок вскрывал глотки, чтобы благословить урожай. Если они принесут жертву, будет ли урожай обильным? И что еще важнее, будут ли вновь рождаться девочки? В конечном счете, подумала Гретти, только такой урожай имел значение.

Наблюдая за обрядами, странным танцем чести, ритуала и крови, которые проходили совершенно необычным образом, Гретти захотелось сделать то, чего она никогда не делала.

Она молилась.

Она верила во Всея Матерь и ее дочерей в общих чертах, но их воля никогда не имела для нее большого значения. Она никогда не верила, что они напрямую вмешиваются в дела женщин на земле. И даже сейчас, когда молилась, она не обращалась ни к кому конкретно. Ни к сестианской богине, которая просила о жертвоприношении, ни к Богу Подземья, который готовился принять эти души. Ни к Богу Хаоса, который направлял действия королевы Арки и ее соотечественниц, творящих заклинания. И даже – о, как осудила бы ее Тамура, если бы узнала – Вечному Скорпиону.

Она не обращалась с молитвой ни к какому богу или герою. Она просто посылала ее вверх. Слова были в ее сознании, и от них нельзя было отказаться. Когда она стояла и смотрела, как кровь вытекает из горла молодой девушки в золотую лужу зерна, первая молитва Гретти пролилась, прозвучала без звука.

«Пусть этого будет достаточно, – взмолилась она. – Пусть нам, наконец, вернут наших девочек. Пусть этих жизней, этих жертв, принесенных в этом году, будет достаточно».

* * *

Если прогулка к амфитеатру по следам Тамуры, а не Кхары странным образом спутала мысли Гретти, то дорога обратно в Скорпику – вдвойне. Все настойчиво напоминало ей о том, что произошло десять лет назад. Прошлое ощущалось так же близко, как биение ее собственного сердца.

Когда они приблизились к месту, где разбойники устроили свою стоянку, ранив Кхару и повергнув в панику неопытную Гретти, уже взрослая хранительница клинка сразу же узнала его. Она практически видела очертания этих разбойников, чувствовала, как ее норовистый пони дергается под напряженными бедрами, слышала пронзительное ки-и-йя Мады, когда воительницы бросились на разбойников, а Кхара и Гретти обратились в бегство.

Она знала, что в тот миг призраки не были реальными, но даже несмотря на это, Гретти обнаружила, что не может оставаться на этой дороге. Тяга к воспоминаниям и темным чувствам захлестнула ее. Она стукнула пятками по бокам своего пони и повернула его на север. Сзади послышались недоуменные возгласы. Она не обращала на них внимания. С расстоянием они становились все слабее.

Гретти поскакала дальше, насколько могла вспомнить, по пути, который они с Кхарой выбрали, по пути, который невольно изменил мир. Из-за того, что произошло здесь, Кхара теперь была мертва. В тот день погибли только разбойники, но смерть Мады, а затем и Кхары выросла из семян того же дня. Почему она сама должна была выжить, подумала Гретти. Что в ней было особенного? Ничего. Только защитный инстинкт Кхары помог ей выжить, а Гретти не сделала ничего, чтобы заслужить это ни до, ни после. Она не спасла Кхару или ее дочь. Она не бросила Вызов Тамуре, убийце Кхары, хотя ее об этом просили. Она могла стать секундантом.

Покачиваясь в такт движениям пони и оставляя колонну позади, Гретти представила себе лицо мужчины из хижины. Еще до того, как живот Кхары начал вздуваться, она догадалась, что произошло между ними. Она даже могла вспомнить его лицо, морщинки возле глаз. Забавно, что его было легче представить, чем того неуклюжего мальчишку, с которым она сама составила пару. Она помнила, как тот прижимался к ней, как дышал ей в ухо, но не помнила его лица.

Ей стало интересно, живет ли мужчина в хижине. Ей пришла в голову мысль проделать весь этот путь верхом, сойти во дворе и подойти к его двери, чтобы сообщить о дочери, о которой он, конечно же, не мог знать. На мгновение Гретти позволила себе нелепую фантазию: Кхара не умерла, не была убита Тамурой самым ужасным образом, это было просто недоразумение. Вместо этого она сбежала со своей дочерью, Аманкхой, и они втроем долгие годы жили в гармонии в этой хижине, не тронутые миром. Она представила себе, как стучит в дверь, как сияющая Кхара выходит навстречу, широко раскинув руки.

– Гретти! – рявкнул позади нее резкий, знакомый голос, в котором не было ни капли тепла, как в приветствии Кхары, которое задержалось в ее сознании лишь на мгновение.

Фантазия исчезла. Медленно, неохотно, Гретти повернулась лицом к действительности в образе ее разгневанной королевы, взирающей на нее со спины своего собственного пони.

– Давай, – сказала Тамура. – Мы с тобой отправляемся на охоту.

Гретти беспокойно оглянулась на колонну вдалеке. Остальные воительницы, похоже, и впрямь разделились на пары и поскакали по своим направлениям: одни – пешком к ближайшим деревьям, другие – галопом по открытой местности. В середине лета ни один караван любого размера, особенно скорпиканский, не стал бы брать с собой продукты. Охота по пути была абсолютной необходимостью. Странным было только время и просьба охотиться вместе. И, глядя на сердитое лицо Тамуры, она решила, что это не совсем просьба.

Навлекла ли она на себя гнев Тамуры своими действиями, или королева уже планировала отвести ее в лес одну? Гретти полагала, что это не имеет значения. Что бы с ней ни случилось, возможно, она это заслужила. Это было то место, где она могла легко умереть десять лет назад. Если бы она умерла сейчас здесь, это было бы мрачной справедливостью.

Они скакали в тишине добрых четверть часа, оставляя других скорпиканок далеко позади, пока Гретти не перестала слышать даже слабое эхо ударов копыт. Наконец они достигли леса, и Тамура повела ее вглубь.

Как только они оказались в тени деревьев, Гретти больше не могла выдерживать напряжение. Их пони взбрыкивали от близости деревьев на узкой тропинке. Тамура даже не стала осматривать местность в поисках добычи. Гретти поняла, что в этом есть смысл, если она сама была той добычей, на которую охотилась Тамура. Она остановила своего пони. Тамура встала рядом с ней, и близость эта была неприятной.

– Слезай, – сказала королева.

Был ли смысл протестовать? Они обе сошли с лошадей. Полупрозрачная тень деревьев вокруг них охлаждала воздух, и если бы кровь не стучала в ушах, Гретти подозревала, что могла бы услышать певчих птиц, гнездящихся в низких, прекрасных ветвях. Они были одни. Сам лес был гостеприимным, но присутствие разгневанной королевы вытягивало из него каждую крупицу удовольствия. Все внимание Тамуры было приковано к Гретти, даже когда она накладывала стрелу на тетиву своего лука, не обращая внимания на движение среди деревьев.

– Зачем вы привели меня сюда? – выпалила Гретти, которой надоело ждать и беспокоиться, и не важно, какими могут быть последствия ее слов. – Явно не для охоты.

– Неужели? – спросила Тамура.

Гретти пожала плечами. Она не была так беспечна, как притворялась, но знала Тамуру. Королева лучше реагировала на уверенность, чем на страх.

– Убить меня или нет. Полагаю, решать вам.

Тамура натянула лук, и острие стрелы было направлено прямо в центр груди Гретти. Болезненное удовлетворение от того, что она оказалась права, истощило последние запасы спокойствия в теле Гретти. Она с нарастающим страхом смотрела, как вибрирует от напряжения тетива. Тамуре оставалось только отпустить ее, и все закончится. Эта глупая возня, эта борьба, эта жизнь.

Тамура сказала, прицелившись в нее стрелой:

– Не искушай меня.

Медленно подняв руки в знак того, что сдается, Гретти сказала:

– Не стреляйте. Вы неправильно меня поняли.

– Не говори со мной, словно я ребенок, – раздраженно огрызнулась Тамура. – Я твоя королева.

– Да. И я пытаюсь, чтобы так было и дальше.

Тамура вскинула брови, и острие ее стрелы слегка опустилось. Впервые с тех пор, как она натянула лук, Гретти искренне поверила, что может остаться в живых.

Хранительница клинка воспользовалась своим шансом.

– Полагаю, вы видели, как я разговариваю с другими членами совета.

– Не только с ними.

– Значит, разговаривала с другими воительницами. – Гретти чувствовала себя все более глупо, держа руки в воздухе, но ситуация была слишком деликатной, чтобы она могла их опустить. Она ничего не могла сделать правильно в этой ситуации, но она должна была попытаться. Ее слова были ее единственным оружием. – И вы подозреваете меня? Это так?

– Ты с самого начала была против меня, – прорычала королева. Хотя она не совсем ошиблась, но и не поняла позицию Гретти. Ее терпение лопнуло, и Гретти закричала:

– Тамура дха Мада, не глупи!

Стрела снова поднялась вверх, и Гретти безнадежно вздохнула, уверенная, что это ее последний вздох, что стрела в любой момент может исчезнуть в ее груди, острие вонзится в грудину, пробивая мягкие, жизненно важные органы внутри.

Но еще один вдох, потом два, и она позволила себе надеяться на большее.

– Правда в том, – сказала Гретти с предельной осторожностью, – что я стараюсь, чтобы вы были королевой. Я с радостью расскажу вам все. Но сначала сделайте кое-что.

– Да?

– Опустите лук.

Наконец Тамура опустила острие стрелы так, что оно было направлено в ноги Гретти.

– Ниже, – сказала Гретти. Она чувствовала, как из ее горла вот-вот вырвется истерический смех. Если все получится, она знала, что этот смех будет последним. – Теперь еще ниже.

– А если не подчинюсь?

– Вот! – выпалила Гретти, затем с трудом сменила тон. – Вот то, что вам нужно изменить. – Она сделала небольшую паузу, позволяя прохладе тенистого леса омыть ее. Прошлое было не здесь, на поляне, напомнила она себе. Ей нужно было думать о будущем. Если оно будет у нее или у Скорпики.

– Не тебе говорить, что мне нужно.

Гретти ответила:

– Я скажу то, что должна сказать, и мокх что будет. Это мой выбор. Теперь сделайте свой. Опустите лук. Или давайте, пустите в меня стрелу и вечно гадайте, что бы я вам сказала, если бы вы позволили мне говорить.

Тамура долго смотрела на нее. В роще не раздавалось ни звука, ни пения птиц, ни даже шепота ветра в листве.

Затем королева проглотила тугой комок в горле, кивнула один раз и выпустила стрелу.

Она погрузилась в землю между ног Гретти, прямо между ее сандалиями, и завибрировала от удара.

И тогда королева сказала:

– Ладно. Теперь ты счастлива?

– Да, стала счастливее, – сказала Гретти, притворяясь спокойной. Она выдернула стрелу из земли, плавным движением перевернула ее и передала Тамуре, оперенным концом вперед. Когда королева взяла ее, она легко сказала: – Вы правы. Мои разговоры с другими воительницами почти постоянны. Они видят во мне представителя прежнего режима.

– Так и есть.

– В каком-то смысле да, – сказала Гретти, глядя на дрожащие листья навеса над головой, чтобы успокоиться. – Некоторые воительницы – многие, если честно, – пытались убедить меня, что вам нужно бросить Вызов.

Тамура сказала:

– И они хотят, чтобы это была ты.

– Именно.

Королева наклонила голову.

– И что ты ответила?

Гретти мрачно произнесла:

– Я сказала им, что не верю, что кто-либо из живущих воительниц может бросить вам Вызов и победить.

Тамура кивнула, ее самодовольство было налицо.

Гретти продолжила:

– Я верила в Кхару, когда она была королевой, верила всем сердцем. И я все еще скучаю по ней. Она и моя сестра Хана создали меня такой, какая я есть, и такой, какой я еще могу стать. Я думаю о них каждый день.

– Глупцы любят мертвецов, – раздраженно возразила Тамура. – Я победила ее. Королевство принадлежит мне по праву. И ты все еще хочешь, чтобы она была королевой вместо меня?

– Я этого не говорила, – сказала ей Гретти. – И это не то, что я имею в виду. Мир изменился. Кхара не королева, а если бы и была, я не уверена, что она смогла бы стать королевой, которая нужна Скорпике, которая помогла бы пережить Бездевичье. Но я думаю, что вы именно та, кто нам нужен.

Тамура посмотрела на нее.

– И думаю, я могу помочь, – сказала Гретти.

Долгое время Тамура хранила молчание. Ветер шуршал в листьях. Наконец королева тихо произнесла:

– Неужели ты не могла сказать об этом до Обряда Солнца?

– Честно говоря, – сказала Гретти с горьким удовлетворением той, кому нечего терять, говоря абсолютную правду, – я подумала, что вы можете быть убитой одной из других королев. Это решило бы проблему.

– К несчастью для тебя, все обошлось.

Гретти пожала плечами.

– Вы ведь знаете, что только потому, что королева Паксима не может отказаться от сделки, вы вообще выжили, не так ли? Вы вели себя слишком вызывающе. Та сцена в роще могла закончиться дюжиной разных несчастий.

– Мои воительницы уважают меня за мой пыл.

– Некоторые да. Другие беспокоятся, что это свидетельствует о вашей вспыльчивости, которая мешает править.

– Кто так думает? Сколько их? Они в совете?

Гретти покачала головой.

– Вы упускаете суть. Задача королевы не в том, чтобы выискивать и наказывать своих врагов. Она должна служить так мудро и хорошо, чтобы их вообще не было.

– Как твоя любимая Кхара?

– В большей степени, да. И все же… не во всем.

– Ты говоришь загадками, как типичная арканка, – с отвращением сказала Тамура. Она подняла голову и посмотрела Гретти в глаза. – Говори прямо. Скажи мне, чем ты можешь мне помочь.

– Бездевичье изменило все. Нам нужна безжалостная королева, воительница, что проведет Скорпику через трудное время. Поэтому я поклянусь не бросать вам Вызов. Если вы согласитесь, я буду советовать, верно служить в совете, стоять рядом, пока продолжается Бездевичье.

Лицо Тамуры было серьезным, она, очевидно, раздумывала.

– А если Бездевичье продлится до тех пор, пока мы все не умрем?

– Тогда моя верность пожизненна, – мрачно сказала Гретти. – Но я с нетерпением жду того дня, когда наше соглашение потеряет силу.

– Взаимно, – ответила Тамура.

– Тогда поклянитесь тем, что для вас важнее всего, – сказала Гретти. – Поклянитесь памятью своей матери.

– Если бы ты хоть немного знала меня, – сказал Тамура, почти улыбаясь, – то тебе было бы известно, что Скорпион для меня на первом месте.

* * *

В течение почти шести месяцев воздух Скорпики снова и снова оглашался приветственными криками. Как бы Тамуре ни было неприятно это признавать, совет Гретти был превосходным. Когда Тамура созвала совет и представила план своей новой советницы – вернуть воительниц Скорпики домой, но в тщательно продуманной последовательности, без публичной огласки, чтобы другие королевства не восприняли эти действия как угрозу, – совет не высказал никаких возражений.

– Мы были осторожны, – сказала Тамура своему совету. – И у нас были причины. Но запасов больше нет, и мы должны определиться, кому что достанется. Пришло время для сплочения.

По собранию прокатился одобрительный ропот. Тамура встретила взгляд Гретти. На сердцевидном лице женщины не было улыбки, но она коротко кивнула в знак удовлетворения. Тамура в сотый раз задумалась, может ли она действительно доверять Гретти. Она поклялась следовать ее советам, пока не закончится Бездевичье, но кто знает, когда это случится? Неужели она влезла не в свое дело, связала себя обещанием, которое может сковать ее именно тогда, когда ей больше всего нужна свобода? Только время покажет.

Но пока что она следовала плану, предложенному Гретти. Единственными назначенными воинами, которых Тамура не помнила, были те, кто охранял северную границу. Возможно, Бледных не видели сотни лет, но если сегодня никто не пришел, это не значит, что никто не придет завтра. Никто не хотел рисковать.

И вот призванные домой воительницы прибыли. Они вернулись со всех концов королевств, каждая в свой черед. Грязные или чистые, сердитые или спокойные, изящные или грубые – все они пришли.

В их намерения не входило начинать войну, говорили друг другу члены совета, но они хотели остаться в стороне от любой войны, которую могут начать другие. Пусть другие королевства объявят войну друг другу, если до этого дойдет. Но любое королевство, которое решит воевать, может пожертвовать своими гражданами, а не гражданами Скорпики.

Идея позвать воительниц домой принадлежала не Гретти, но детали плана были ее, включая требование к каждой группе сообщать разведданные по мере их возвращения. Ни от одной воительницы не требовалось предавать страну, которую она исследовала, а рассказывать только о том, что она видела и слышала. Они проводили там какое-то время, и Тамура с советницами получали полное представление обо всем, что там происходило.

Паксим, по сообщениям женщин, которые были туда определены, создавал армию. Несмотря на свою репутацию заключителей сделок и дипломатов, паксимцы готовили два войска: одно для поддержания мира внутри страны, защиты торговых постов и дорог, а другое – для защиты родины от любых иностранных захватчиков. Кем могли быть эти иноземные захватчики, передавали жившие там скорпиканки, никто не говорил, но все знали. Больше всего Паксим боялся арканцев.

По всей стране, от Сената до кварталов слуг, прокатилась мощная антиарканская волна неприязни. Не имело значения, что у самой Арки не было никаких вооруженных сил. Сама ее природа представляла собой угрозу. По всем уголкам Паксима, по всем торговым путям, по всем заставам и деревням поползли слухи: если не считать богов, кто мог вызвать Бездевичье, как не какой-то арканец? Кто еще мог обладать такой силой? Мало кто понимал, что в большинстве своëм магические способности арканцев были весьма ограничены и по замыслу Вельи – для тех, кто верил в Велью, – должны были служить совместному созданию и укреплению общества, а не тому, чтобы дать какой-либо женщине или группе женщин власть над другими. Для неарканцев, измученных Затишьем, само существование любых магических сил ощущалось как угроза независимо от того, могут ли эти силы быть использованы против них.

Когда воительницы вернулись домой, Скорпика преобразилась. Число их перевалило за тысячу, и они заселили территории, которые раньше частично пустовали. Лагеря стали масштабнее. Требовалось все больше провизии. Скорпика еще никогда не принимала столько воительниц одновременно, и деньги от продажи мальчиков иссякли. Земля была щедрой, и они старались жить на ней как никогда экономно. Тамура отдавала распоряжения, основанные на указаниях Гретти, которые не позволяли их родине жить по-прежнему. Они не должны были брать из леса больше дичи, чем требовалось для жизни. Они должны были повторно использовать одни и те же шатры, одни и те же кожи, одно и то же оружие до тех пор, пока эти вещи не перестанут служить. Не у каждой женщины был меч – они оставили свое оружие в странах, которые когда-то вооружали их, – но планы Гретти требовали больше оружейниц, которые изготовят достаточно мечей для воительниц, чтобы защитить родную землю, и оружейницы уже приступили к делу.

Наблюдая за их работой, Тамура видела и другие возможности. Возможно, понадобятся еще мечи. И доспехи, если до этого дойдет дело. Все потребует времени. Подготовка. Сосредоточенность. Но если она возьмет планы Гретти и дополнит их, разве не получится нечто большее, чем безопасность? Больше, чем простая защита?

Она смотрела на огромное количество женщин и представляла их океанскими волнами, разбивающимися о чужой берег. Что, если? С терпением, страстью и благословением Скорпиона, что, если они смогут превратить это Бездевичье, худшее, что когда-либо случалось с их нацией, в нечто лучшее?

25

Кровь

Рядом с Дворцом Рассвета, Арка

Мирриам

Теперь, когда Обряды Солнца закончились – какими необычными и ужасными они были в этот раз! – Мирриам просто не могла дождаться, когда окажется дома, во Дворце Рассвета. Они быстро покинули Сестию, оставив позади зеленые, усеянные овцами пастбища, но путешествие через Паксим показалось ей в три раза длиннее, чем раньше. Каждую ночь, каждое утро она представляла, как быстрыми шагами переступает порог дворца, исчезает в дверях, несется по длинным коридорам, чтобы найти Эвера, ожидающего ее. Иногда в ее воображении он представал перед ней одетым, иногда нет. Но в каждом видении он смотрел на нее и улыбался. Его улыбка, его близость, лукавое приглашение вызывали в ней тепло. Улыбка была ее миром. Там ее воображение рисовало занавес над всеми возможностями и завершало фантазию. Безумное, дразнящее неповиновение разума только усиливало желание быстрее направить колонну к дому и воплотить свою выдумку в реальность.

Конечно, пять лет назад Мирриам уже бывала вдали от него так долго. Но пять лет назад ее возвращение домой было совсем не таким, как сейчас. Она ехала размеренно, едва замечая проплывающую мимо страну из уединенной роскоши своей занавешенной повозки. Если тогда она и испытывала какое-то чувство, то лишь опасение, что в ее отсутствие Миррида может потерять контроль над Дворцом Рассвета, но в этот раз она почти не думала о Мирриде. Все ее мысли были о молодом муже. О том, кем он был сейчас. Ведь раньше он был совершенно другим. С тех пор как два года назад она позволила ему выпить жизненную силу той девочки, с тех пор как они разделили ее энергию, он преобразился.

Различия в его теле были незначительными. Изменилось то, как он использовал это тело. Как он себя держал. Уверенность теперь проявлялась в каждом движении, а не только во время удовольствий, хотя именно в этом его новое поведение имело большое значение. Мирриам наслаждалась им и раньше, но с новой жизненной силой внутри него она наслаждалась тем, как он наслаждается ею – совершенно новая плоскость похотливого потворства.

Ее магия никогда не приносила пользы на расстоянии – секрет, который ей удавалось хранить все эти годы. У нее не было шпионов, которым она могла бы доверять, как гонцам, приносящим ей новости, когда ее не было дома. Даже когда они, наконец, пересекли границу Паксима и Арки, и зеленые холмы уступили место золотому песку, она знала о том, что происходит во Дворце Рассвета не больше, чем любой деревенский житель в своей норе. Она не могла вынести подобного.

Поэтому Мирриам не стала с этим мириться. Когда наступила ночь, она ускользнула от своей свиты – глупцы, не защитили ее даже от самой себя – и вошла в ночной город до того, как должна была вернуться.

По дороге домой она прибегла к опасной магии, посылая искру своей сущности за пределы своего тела. Никто при дворе не обладал такой способностью, и все упоминания о ней в старых легендах были предупреждениями: способов потерять искру на пути обратно в тело было великое множество. Но она была всемогуща, ей было скучно, и она играла с этой пьянящей силой на случай, если она когда-нибудь пригодится.

Когда Мирриам приблизилась ко дворцу, пылая от нетерпения вновь оказаться в его стенах, она решила, что посылать свою искру – ненужный риск. Ей нужно войти обычным, но тайным образом, замаскировавшись двумя разными, наложенными друг на друга заклинаниями, чтобы скрыть себя как от глаз, так и от разума любых наблюдателей.

И вот, никем не замеченная, королева Мирриам из Арки, Кладезь Всемогущества, Владычица Песка и Сокрушительница, просто вошла в темные двери Дворца Рассвета, как она делала это во многих своих снах.

Было что-то одновременно восхитительное и тревожное в том, чтобы войти в ее дворец таким образом. Она никогда раньше не входила без предупреждения. Раньше ее всегда ждали придворные, слуги с прохладными одеждами летом и теплыми зимой, фанфары и ожидания. В такие моменты ее всегда окружала королевская гвардия. Сейчас они, конечно, вернулись в дальний лагерь вместе с остальной свитой – о, как бы она выругала их за то, что они позволили ей ускользнуть, – и услышала звук собственных шагов по сухому песчанику. Быстрое заклинание заглушило шаги. Теперь надо решить, с чего начать.

В ее сознании мелькнуло теплое доброе лицо Собек. Должна ли королева сначала навестить ее, узнать, вернули ли наконец те Ищейки новую всемогущую девочку? Нет, это могло подождать. Она так настойчиво, почти навязчиво, мечтала об Эвере. Пусть его комнаты станут ее первым пунктом назначения. Время для других вещей найдется позже. После того, как они воссоединятся.

Мирриам незаметно проскользнула сквозь тени и вернулась в их покои. Как бы осторожна она ни была, но приблизившись к дверному проему, услышала голоса, которые было невозможно не услышать. Королева замедлила шаг и заколебалась. Эти два голоса она не спутала бы ни с какими другими в мире. Миррида, ее дочь, и Эвер, ее любовь.

Спорили. Не яростно, не раздражительно, но с каким-то фундаментальным разногласием, которое исходило от них обоих, как тепло. Она остановилась перед дверью. Даже с наложенными ею заклинаниями взволнованный трепет не позволил ей войти в комнату. Миррида так хорошо умела накладывать щиты, и если она защитила свой разум – зачем бы ей это делать, но вдруг? Лучше не рисковать.

– Всего еще один раз, – просил Эвер, сдерживая гнев. – Раньше ты делала это без жалоб. Каждый день, как будто это было пустяком. А теперь хочешь подставить меня? Мне это нужно, Миррида.

– Следи за своим тоном, – холодно сказала она, и у Мирриам возникло странное чувство. Часть ее испугалась – о чем, во имя Вельи, они могли говорить? Но этот тон, эта царственная холодность – она узнала их. Она учила этому свою дочь, сама не зная, что та всему этому научилась. Может быть, где-то в глубине души Миррида и вправду хочет стать королевой. Если бы ее можно было убедить продлить жизнь… Но они все еще говорили, и Мирриам должна была быть внимательна.

– Мне очень жаль, – сказал Эвер. – Конечно. Я не хотел давить. Но если ты не сделаешь этого, все остальное будет напрасно.

– Я прикрыла твой разум не ради забавы, – ответила ее дочь. – Или ради тебя. Я сделала это из принципа. Потому что у людей есть право на личные мысли без ее вмешательства.

– И это по-прежнему так. – Теперь его голос был более мягким, более вкрадчивым. Он стоял за углом, поняла Мирриам, так близко. Если бы она прошла через дверной проем, то через три шага могла бы дотронуться до него. Но ее желание прикоснуться к нему остыло, как уголек, опущенный в воду. Теперь она жаждала не его, а фактов и знаний.

– Но чем это закончится, Эвер? Как только она вернется, я должна буду каждый день защищать тебя от нее, пока… до каких пор? Пока один из вас не умрет или я пока не умру я?

Теперь она знала, из-за чего они ссорились, по крайней мере, частично, и это было ошеломляющее осознание. Ее дочь помогала ее мужу скрывать от нее свои мысли. С какой целью, она не знала, но ей это было и не нужно. Ее предали. Только это имело значение. Мирриам хотела ворваться в комнату, но Эвер продолжал говорить. Она прислушалась.

– Нет, – сказал он. – Не волнуйся об этом. Все почти закончилось.

– Что это значит?

– Клянусь, я последний раз прошу тебя. Прикрой меня завтра.

Миррида, в голосе которой чувствовалось подозрение, спросила:

– А что будет послезавтра?

– Тебе не о чем беспокоиться.

– Рассказывай, – потребовала Миррида. – Я хочу знать.

Время пришло. Сбросив свои чары, как халат перед ванной, Мирриам пересекла дверной проем и вошла в комнату.

Они стояли лицом друг к другу возле дивана, на котором Эвер так часто лежал. Ее муж и ее дочь, и между ними витал гнев. Уверенность Эвера, украденная для него жизненная сила, по-прежнему излучалась из него, как сияние, но теперь в ней было что-то искаженное, что-то тревожное. Уверенность переросла в самодовольство, смелость – в высокомерие. Она не видела подобных проявлений до своего отъезда, или, возможно, это произошло недавно, но теперь это было невозможно не заметить. Эвер возомнил о себе все, что только можно, и это выглядело жалко.

– Защити меня, – сказал он тихо Мирриде, настоятельно приказывая, как будто тихий голос был признаком того, что преступление не было тяжким, а громкий – мог их выдать.

Но Миррида увидела свою мать, и ее лицо исказилось. На мгновение мать увидела ее такой, какой она была в пять лет, в тот день, когда Мирриам застала ее на кухне, пытающуюся взобраться на полки, чтобы достать запретную сладость. Но она уже была взрослой, и снова провинилась. Сожаление и обида играли на ее лице, было заметно сильное чувство вины и кипевший гнев, который она сама, вероятно, не до конца осознавала.

– Слишком поздно, – с грустью сказала Миррида.

Не ожидая увидеть свою жену и королеву, Эвер, вздрогнув, поднял руку, словно желая ударить ее по лицу. Но рука с распростертыми пальцами зависла в воздухе, и он опустил ее. Затем шагнул к двери.

Одним движением руки Мирриам захлопнула дверь, не прикасаясь к ней.

К чести Эвера, он, похоже, быстро понял бессмысленность побега. Его красивое лицо было равнодушным. Он и бровью не повел, просто стоял, избегая взгляда королевы.

Мирриам обратилась к дочери:

– Значит, он сказал тебе, что хочет сохранить в тайне свои мысли. Это единственная причина, которую он назвал, когда просил тебя укрыть его?

– Да.

– И ты поверила ему?

Миррида смотрела на нее с большей решимостью, чем когда-либо, и с царственным видом, который впечатлял Мирриам даже тогда, когда раздражал ее.

– Он не единственный, кто просил. Многие придворные предпочли бы, чтобы вы не были все время у них в голове. Это вторжение, мама, насилие.

– Я – королева. Я в своем праве.

– Тут мы не согласны, – сказала Миррида.

Мирриам добавила:

– Но возвращаясь к этому… вопросу. Ты задала вопрос, на который он отказывается отвечать. Хочешь, я скажу, что у него на уме? Не думаю, что ответ тебе понравится.

– Не обращай на нее внимания, – сказал Эвер Мирриде, и в его взгляде появился отблеск отчаяния, а маска безразличия исчезла. – Она будет лгать.

– Зачем мне лгать? – сказала Мирриам. – Я совершаю множество поступков. Я причиняю боль людям. Я убиваю их, если приходится. Я не выдаю себя за того, кем я не являюсь. Миррида, ты моя дочь. Ты редко симпатизируешь мне, и сомневаюсь, что ты любишь меня. Но я думаю, ты знаешь, что в вопросах честности я не подведу.

Мирриам поджала губы.

– Да.

– Эвер, – сказала Мирриам негромко, – почему ты попросил Мирриду прикрыть тебя?

Не думай об этом, не думай об этом, не думай об этом. Он изо всех сил старался скрыть от нее свои мысли, но она с легкостью проникала в самые отдаленные уголки его разума, выуживая правду. То, что она обнаружила, было шокирующим и отвратительным. Но ей пришлось смириться с этим, как и двум другим людям в этой комнате. Она вышла из его разума – это было облегчением – и произнесла правду вслух.

– Сначала они убили бы меня, – нарочито спокойным голосом сказала королева своей дочери. – А затем – тебя.

– Что? – поразилась Миррида.

Мирриам открыла рот, чтобы сказать ей остальное – ты была следующей в роду – но что-то ударило ее в спину, и она начала падать. Боль пронзила ее прежде, чем она осознала, что Эвер бросился к ней, что у него в руке кинжал, а его рука все еще обхватывает рукоять. Но лезвия не было видно, потому что он вонзил его чуть ниже ее плеча. И оно жгло, о Велья, как оно жгло. Она думала, что выудила из его разума всю правду, но он умудрился скрыть от нее одну деталь, и она оказалась очень важной.

Когда она падала, он успел вытащить кинжал из ее спины. Теперь королева лежала на полу, а он стоял на коленях рядом с ней. Она едва слышала крики Мирриды. Кинжал снова опустился, на этот раз в мягкую плоть ее живота. Затем взмыл вверх, поднимаясь и зависая в его стиснутой руке, нацеленный для еще одного удара в сердце.

Это был ее последний шанс действовать, и она им воспользовалась.

Магия лилась из нее, захватывая клинок и вращая его в руке. Она была слаба, но ей все же удавалось черпать силу извне, используя собственную жизненную силу Эвера для подпитки заклинания, необходимого ей, чтобы убить его.

Когда Эвер потерял контроль над кинжалом, он закричал от ярости, но было слишком поздно.

Клинок вырвался на свободу и вонзился в его горло – место, куда она впивалась поцелуями, которое она любила. Но теперь это было место, куда она вонзила его собственный клинок, чтобы заставить его замолчать навсегда.

Когда он упал, его кровь струилась из раны, стекая по груди, пропитывая тунику. Тело Эвера опустилось на пол рядом с ее собственным, и стекающая кровь просочилась в узор красочного, элегантного ковра, окрасив его глубже, чем любая краска.

– Мама, – требовательно говорила Миррида, ее лицо было рядом, хотя голос звучал как будто издалека. – Мама.

Мирриам протянула руку к дочери и провела пальцами по шее девушки. Теперь она действовала только инстинктивно, разум угасал.

Последняя мысль: сможет ли она?

Она загибала пальцы внутрь, собирая всю свою силу. Один шанс.

Ее единственный способ выжить. Она должна была попытаться.

* * *

Слуга, обнаруживший тела, поднял тревогу.

Мирриам и Эвер лежали, сплетенные смертью, совершенно неподвижно. На богатейшем ковре, пропитанном кровью, в покоях королевы Мирриам, лежали их тела. То, что произошло, казалось очевидным, хотя и не было понятно, почему. Насилие было стремительным и неотвратимым. Открытые глаза Эвера смотрели в потолок, рукоять кинжала торчала из впадины на его горле, словно какое-то странное, непомерно большое украшение, кулон без цепочки. Рот королевы был открыт, словно в ужасе. С лишенной цвета кожей она выглядела как статуя бога, изображение которого можно найти на алтаре в храме, хотя что это за бог – было непонятно. Для одних она была похожа на Экстаз, для других – на Страх.

Люди с удивлением отметили, что длинная, холодная шея королевы была обнажена. Никто из живых не видел ее без змеиного ожерелья. Слуга, обнаруживший тела, беспокоился, что его обвинят в краже, хотя только глупец мог украсть самое знаменитое украшение в королевстве, да еще и предмет, наделенный мощной, неизвестной магией. Но его нашли быстро и на самом логичном месте. Первыми его увидели слуги, разбудившие Мирриду ото сна, чтобы сообщить ей новость об убийстве матери. Когда дочь королевы сонно открыла глаза, пелена спала с ее плеч, а темные волосы рассыпались облаком, на шее у нее блеснуло голубое ожерелье. Змеиное ожерелье обрело свой новый дом.

Новая королева одевалась быстро, но неловко, как будто ее конечности не вполне подчинялись ей. Слуги объясняли это ее горем. Вчера она легла спать дочерью королевы, а сегодня проснулась королевой. Каким же потрясением для нее это должно было быть! К полудню она определила порядок действий и отдала распоряжения. Каким бы ни было ее личное горе, дела двора должны быть на первом месте. Необходимо было действовать.

Слуги собрали придворных в зале для аудиенций королевы, и все они стояли встревоженные, переминаясь и перешептываясь. Их взгляды скользили по комнате, ища того, кто мог бы знать, что все это значит. Они не могли оставаться в стороне от происходящего, как они обычно делали; даже самые уставшие люди теряли свое спокойствие перед лицом стольких неопределенностей, особенно когда ожидание затягивалось.

«Что случилось?» – снова и снова спрашивали они друг друга. Самые умные, те, кто дольше всех находился при дворе, задавали более тревожный вопрос: «И что теперь будет?»

Затем вошла новая королева, за ней следовали суровые гвардейцы, и каждый ее шаг сопровождался шепотом и вздохами.

– Тише, – сказала она, и все подчинились.

Блестящая стеклянная змея на ее шее отражалась в сверкающих слезах на ее лице, но голос был твердым и ровным.

– Мне жаль сообщать плохие новости, – начала новая королева. – Не буду приправлять их красивыми словами. С грустью сообщаю, что моя мать и ее муж умерли.

Придворные подавили вздох, но их глаза расширились, они искали подтверждения на лицах друг друга, в глазах королевы. Но не нашли.

Она продолжила:

– Прошлой ночью мама ускользнула от своей стражи – эти женщины не виноваты, не вините их – и неожиданно прибыла во дворец, что, похоже, привело к конфликту. Насколько я понимаю, она узнала, что Эвер – предатель.

На этот раз все попытки подавить вздохи были безуспешными.

Когда новая королева продолжала говорить, даже сквозь туман собственной паники придворные начали замечать, что она удивительно хорошо контролирует себя и держится уверенно, несмотря на новизну ее роли. Раньше она была неуверенной в себе, но теперь все изменилось. Возможно, она станет лучшей королевой, чем ее мать, подумали они, и неопределенность начала рассеиваться.

– Муж моей матери, Велья упокой его оскверненную душу, был частью клики людей, которые планировали лишить законную королеву власти. Наши Ищейки ведут расследование. Преступники будут быстро наказаны. Мы должны очистить наш двор от этой скверны.

Оптимизм, царивший несколько мгновений назад, быстро улетучился. Влиятельные женщины из числа ключевых матрикланов двора переглядывались между собой, на их лицах читались паника и сомнения. Они надеялись, что их мужья не будут замешаны, но могли ли они поклясться в своей невиновности? Могли ли они быть уверены, что их собственные товарищи – Дювин, Иджан, Маллой – не жаждали власти, не надеялись, не замышляли заговор против своей королевы, своей системы права, против самих женщин?

Словно по общему согласию, женщины стали отходить от своих мужей и подходить друг к другу, соединяя руки. Пальцы, сцепляясь, тянулись к пальцам, головы поворачивались, взгляды встречались и ускользали. Толпа двигалась, как единое существо, перестраиваясь, подталкивая мужчин двора вперед, несмотря на то, хотели они идти или нет. Но допрашивать будут не только мужчин. Все умы будут обнажены для допроса, все тайны будут раскрыты.

Быстрыми, решительными шагами дворцовая стража, образовав два сплошных клина, перекрыла выходы из зала заседаний. Она заняла позиции со своими щитами и мечами и, оставаясь неподвижной, наблюдала за происходящим, пока не завершилась процедура.

Как только стражники были расставлены по местам, королева призвала королевского писаря, простую девушку по имени Бейда, записывать имена виновных и невиновных по мере их установления. Было видно, что девушке не слишком нравилась эта работа.

Это был жестокий день во Дворце Рассвета. Даже те, чьи имена были занесены писарем в список невиновных, не ушли совершенно свободными. То, что они увидели, останется с ними на долгие годы. Хотя силы безопасности, рожденные под знаком Скорпиона, в редких случаях привлекались к работе, когда Арке требовались палачи, сегодня же все было иначе. В данном случае королева настояла на том, что сама нанесет смертельный удар. Все придворные знали, что Миррида владеет магией, но она не решалась показать ее масштабы. Теперь же, когда она стала королевой, все изменилось.

– Из-за вашего заговора, предатели, моей матери больше нет, и она не сможет наказать вас за ваши преступления, – воскликнула королева. – Поэтому я должна отомстить за нее.

Когда первого из виновных вывели вперед, чтобы он предстал перед королевой, она посмотрела на него сверху вниз, и ее взгляд был полон печали. Она подняла одну руку, ладонью вверх. Приговор был вынесен.

Затем едва заметная пульсация силы прошла по воздуху от плоской ладони королевы, отбросила заговорщика назад и снесла ему голову. Его плечи в последний раз вздрогнули, между ними образовалась дымящаяся дыра, а тело рухнуло на пол. Жар был таким, что то, что осталось от преступника, не кровоточило.

Безголовые тела каждого из виновных остались лежать, не двигаясь. Они накапливались, нагромождались друг на друга, лежали там, где упали. Когда назвали последнее имя в списке виновных – единственную женщину, оказавшуюся участницей заговора, Танаж из матриклана Сукру, – трудно было найти место, где она могла бы стоять. Ее обезглавленное тело бесшумно приземлилось на кучу тел, не коснувшись мозаичного пола.

Когда мрачная работа была закончена, королева жестом приказала стражникам отойти от выходов, и теперь двери были открыты для всех оставшихся. Отягощенные тем, чему стали свидетелями, люди еле волочили ноги. Потребовалось много времени, чтобы зал опустел.

И когда в ту ночь она улеглась спать в комнате своей дочери, живая – в ее же теле, Мирриам вдохнула пьянящую смесь удовлетворения, печали, гнева, удовлетворения, но больше всего – облегчения.

Заклинание сработало как надо.

Это была бешеная, безумная попытка, подпитанная отчаянием, но она удалась, и теперь все изменилось. Посылать искру из тела было опасной магией, потому что искра могла не найти дорогу обратно. Отправить ее из тела в другое тело без намерения вернуть искру обратно оказалось если не просто, то по крайней мере возможно. Самое сложное было найти искру дочери в теле и вытолкнуть ее наружу, поместить в умирающее тело, пока кровь вытекала из него, завершая обмен. Она знала, что это сработало. Она видела, как ее дочь смотрит на нее ее собственными глазами несколько мгновений назад, как умирающее лицо искажается от удивления и беспомощности, прежде чем свет погас.

Теперь Мирриам смотрела новыми глазами на новый мир. Ей будет не хватать дочери и мужа. Они были единственными людьми, которым она доверяла, и она не сможет оправиться от того, как сильно они ее обидели, как нарушили доверие.

Но, по крайней мере, их смерть не была напрасной. Мирриам стерла с лица земли всю грязь, рассчиталась с долгами, вырезала скверну из стен Дворца Рассвета. Это был единственный удовлетворительный ответ. Ей потребовалось время, чтобы привыкнуть к тому, что ее называют по имени дочери, но она быстро привыкла. Вот чему можно научиться, размышляла Мирриам, прожив больше века. Можно привыкнуть к чему угодно.

26

Праздник

512 год Всея Матери

В городе Хайк, Паксим

Виш

Первый день за много лет, когда Вишала дха Лулит по-настоящему расслабилась, по-настоящему почувствовала себя свободной от любых следов забот и тревог, которые так тяжело давили на ее плечи с тех пор, как она покинула Скорпику пять долгих лет назад, стал днем, когда мир снова рухнул под ее ногами.

Она никогда не была в городе Хайк, даже не слышала о нем за все свои странствия. Ей дали понять, что в любой другой день года он выглядит как любой другой город. Здания и переулки, дворы и животные, рынки и канавы, повозки и толпы. Лишь раз в году поздней весной в праздник Доломи он преображался.

На деревенской площади было море лиц, ни одно из которых нельзя было разглядеть полностью: все были скрыты за масками, что делало все происходящее призрачным, потусторонним. Разнообразие было головокружительным. Оперенные маски вокруг глаз и сверкающие позолотой полумаски; маски, которые делали их обладателей похожими на горных львов или баранов. Трагические, комические, элегантные, гротескные.

Виш была ошеломлена, глядя на эту толпу, такую чужую, но такую восторженную: все эти незнакомцы собрались вместе с единственной целью – провести праздник Бога Разбойников. Слухи о напряженности в отношениях между королевствами усиливались с каждым годом – учеников отзывали домой из Бастиона, скорпиканских воительниц отстраняли от выполнения заданий, – но в такой день, как сегодня, все это казалось чем-то далеким. Даже недавно обученные паксимские надсмотрщики, которых она заметила на краю толпы, следя за празднующими, казались приветливыми.

Вокруг нее семья Скитальцев пряталась на виду у законопослушных жителей Хайка. В толпе в масках они ничем не выделялись; никто не знал и даже не задавался вопросом, кто они и зачем они здесь.

Близнецы оделись по-разному, чтобы уменьшить свою схожесть – этот трюк они часто использовали в городах, чтобы стать менее запоминающимися. Малиновая маска Элехуса была элегантной и привлекающей внимание: лицо закрывала баута, усыпанная лепестками красных роз, такими свежими, что их пьянящий аромат все еще сохранялся. Любен носил что-то вроде капюшона, низко надвинутого на глаза, из-за чего ему было трудно видеть других, но еще труднее им было разглядеть его.

Маска самой Виш представляла собой полумаску с клювом, известную как пантало, с обильным черно-коричневым оперением, придающим ей вид терпеливого ястреба. Она носила ее с бесформенной мантией цвета осеннего райграса. Не раз она чувствовала, как пальцы Фасик нежно касались ее спины, а теснота толпы давала повод для прикосновений там, где их могли видеть все и никто.

Потому что в этой толпе Фасик ничем не выделялась. Ее блестящая маскировка делала ее похожей на женщину, сидящую на плечах мужчины. Костюм скрывал и шрам, и ее рост, делая ее неузнаваемой, а еще он заставлял людей улыбаться. Даже Эминель засмеялась, увидев ее, хотя за шесть месяцев после смерти матери она улыбалась редко и смеялась все реже. Сама Виш становилась все серьезнее, думая об Аме каждый раз, когда смотрела на Эминель, и, задаваясь вопросом, не кажется ли ей, что Ама тоже носит в груди тяжесть, которая тянет ее вниз, каждый миг, каждый шаг. Виш понимала, что, возможно, никогда этого не узнает, что само по себе было печально.

Бедная, лишенная матери Эминель. Она была такой тихой в последние месяцы, что Виш заподозрила, будто Фасик отправила их на праздник исключительно для того, чтобы развеселить девочку. По крайней мере, пока это работало. Эминель была влюблена в богато украшенную маску, которую ей подарила Фасик, – позолоченный аксессуар с вихрящимися хрупкими завитками, наверняка слишком ценная вещь, чтобы носить ее в этой толпе. Куда бы ни пошла Эминель, Гермей, одетый в простое черное домино, был всего в нескольких шагах от нее. Практически невидимый, он мог защитить и маску, и девочку.

Все Скитальцы держали Эминель в поле зрения, хотя непосредственная опасность казалась незначительной. За прошедший год, приближающий к ее десяти, она подросла и пополнела, утратив детскую мягкость конечностей и щек. В маске никто не мог сказать, сколько ей лет; она была одной из самых низкорослых фигур в толпе, но достаточно хорошо сливалась с ними. Возможно, подумала Виш, все они могли бы немного расслабиться. Это пошло бы им на пользу.

Они расслабились. Когда игроки взялись за инструменты и на деревенской площади зазвучала музыка, Любен подозвал Эминель и закружил девочку в паксимском хороводе, а Элехус галантно протянул руку Виш, и после кивка и лукавой улыбки переодетой Фасик она позволила ему увлечь себя в танце. Он оказался на удивление хорошим партнером, с врожденным чувством музыкальности, о котором она и не подозревала. Если ее старая травма ноги и мешала попыткам проявить грацию, то он благодушно не обратил внимания на все неловкости.

По наитию она сказала:

– Расскажи вашу историю.

С присущей ему жеманностью Элехус ответил:

– Историю? Давным-давно родился мальчик, а за ним еще один мальчик.

– Я знаю, как рождаются близнецы, – сказала она со смехом. Они двигались в такт музыке, пьянящий аромат роз преследовал их повсюду. – Но где вы родились?

– Не стоит задавать вопрос, на который ты сама не готова ответить.

– И все же я только что его задала, – ответила Тень.

С такого близкого расстояния, даже когда его лицо было почти скрыто, она могла легко прочитать выражение его глаз, и она видела, что он решил не разрушать беззаботное веселье.

– Мы выросли, но не родились, здесь, в Паксиме. Наши родители купили нас у воительниц.

Мужчина над ее левым плечом кружился, то приближаясь, то отдаляясь, тени и свет пересекались друг с другом. Она переменила шаг и снова попала в ритм.

– Когда они сказали тебе об этом?

– Нам было десять, – сказал он с язвительной улыбкой. – Мы должны были догадаться раньше. Мы постоянно дрались; не раз они обливали нас водой, как будто мы были собаками, сцепившимися на улице. Возможно, мы слишком часто ударялись головами. Наверное, ты заметила, что мы не самые острые стрелы в колчане.

– Вы достаточно умны, – заметила она.

Его шаги были быстрыми, как всегда, но глаза смотрели вдаль.

– Жизнь заставляет. Иногда трудно не чувствовать себя тугодумом, когда тобой командуют ловкие воры и великанши.

Виш почувствовала, что он оказал ей доверие. Пока они кружились в толпе среди танцующих пар, она подыскивала подходящий ответ.

– У каждого из нас есть свои сильные стороны.

– Да, – засмеялся он, расслабляясь. – Знаешь, мы благодарны за уроки. Ты помогаешь нам стать лучше.

– Хвалите себя, а не меня. Вы усердно трудились.

Песня закончилась, толпа зааплодировала, и шумные танцоры начали наперебой кричать музыкантам названия своих любимых песен.

Внезапно почувствовав жажду, Виш сказала:

– Я принесу нам что-нибудь выпить. – Элехус кивнул, повернулся, чтобы рассмотреть толпу, чтобы найти своего близнеца и отошедшую Эминель.

Тень направилась на ту сторону площади, где взгромоздились высокие бочки с вином, стена из них была настолько прочной, что отдавалась эхом от Бастиона. Толпа там была густой и шумной. Когда она подошла, человек в маске баута цвета весенних листьев наливал вино из бочки на подставке, направляя ее содержимое в стаканы, обхваченные ладонями, а в одном случае – прямо в рот жаждущему.

Бочка иссякла, к громкому неудовольствию пирующих. Человек в зеленом бауте жестом приказал ближайшему толсторукому помощнику в лисьей маске обменять пустую бочку на полную. Они выкатили вперед одну, уже снятую с внушительной стены. Тем временем мужчина подхватил свой щит и молоток и добродушно крикнул, чтобы ему дали место. Виш попятилась назад. Ей не хотелось быть раздавленной своими товарищами, которые нетерпеливо толкались, пока фигура в лисьей маске подтаскивала полную бочку на место.

Затем, среди запахов вина, пота и роз в солнечном свете, Виш показалось, что она уловила запах гари.

Она осмотрела толпу, все ее чувства были в состоянии повышенной готовности, но ничего не увидела. Где же Скитальцы? Близнецы, которых она заметила первыми, дружелюбно болтали с незнакомцами. Она заметила верхнюю половину костюма Фасик, высоко над другими головами и плечами, ее нарисованную улыбку. Остальные были слишком малы, чтобы их можно было разглядеть в густой массе празднующих. Следует ли ей искать их или источник запаха гари? Она все еще чувствовала его.

Краем глаза Виш уловила колебание, когда человек в зеленой маске начал вбивать свой молот в пробку новой бочки, и когда он ударил, бочка вспыхнула.

Вокруг человека обвился лижущий язык огня, явно неожиданно; зеленая маска исчезла, человек упал, огонь распространялся. Стоящие штабелями бочки падали и катились, некоторые из них разбились, пролив вино на землю, но, по меньшей мере, полдюжины взорвались и превратились, как и опрокинутая бочка, в фонтаны и реки огня.

Люди, которые всего минуту назад танцевали, смеялись и пили, теперь в панике бежали, огонь взбирался по их одеждам, когда они искали для спасения безопасное направление и ошибались.

Затем произошло нечто более странное: подул неестественный ветер, распространяя пламя. Виш задохнулась от его силы, но не могла понять ни его источник, ни направление.

Дым окутывал мир, голубое небо стало серым. Все казалось нереальным. Никто не знал, что это за фигуры в масках, тяжело бегущие навстречу или прочь от опасности. Некоторые люди пытались сорвать маски. Эти голые лица казались самыми нереальными из всех. Словно дикие существа, под которыми скрываются еще более дикие существа.

Эминель? Где Эминель? Это было все, что имело значение. Фасик могла позаботиться о себе сама, и ее не было рядом с пламенем. Но девочка – совсем другое дело.

Виш уловила мерцающий свет на золоте и изо всех сил рванула в том направлении.

Да. Это была маска Эминель. Она бросилась к ней, отпихивая всех, кто попадался ей на пути. Девочка была слишком маленькой среди огромной толпы, плечи десятков людей толкали ее со всех сторон, угрожая раздавить.

Ветер пронесся вниз и поднял вокруг нее облако пыли, клубящееся вместе с дымом и обжигающее глаза. Ни один природный ветер никогда так не двигался. Он был слишком точным, слишком карающим. Работал ли маг воздуха с тем, кто заминировал бочки, или это просто совпадение? Она не была уверена, что это имеет значение, по крайней мере, сейчас. Сейчас им нужно было бежать.

Ветер налетел на нее с другой стороны – со стороны девочки – и разогнал толпу.

– Помогите! – кричала Эминель, ее голос пронзительно звенел над людским грохотом и неестественным ветром.

Виш бросилась в брешь так быстро, как только позволяли ее неокрепшие ноги. Она схватила девочку за руку, и они побежали так, словно сам Бог Смерти был у них на хвосте. Возможно, так оно и было.

* * *

Оставив позади площадь, вырвавшись из кромешного ада, Виш направилась в самое безопасное и тихое место, какое только смогла найти за углом, в стороне от площади. Они бежали по узкому переулку, полному шума и неразберихи до тех пор, пока не поредела толпа, пока они не оказались достаточно далеко, где люди разговаривали без отчаяния и ужаса.

Там она увидела Храм Бога Разбойников.

Она сразу же узнала форму и вид храма. Из-за великанши они побывали в десятках таких храмов по всему Паксиму. Фасик поклонялась Богу Разбойников, богу воров, с бо́льшим усердием и преданностью, чем Ксары в Сестии поклонялись Богине Изобилия. Она делала подношения везде, где бы они ни были, отдавая такой большой процент от их добычи, что это вызывало ропот у других бандитов. Сейчас никто не роптал. В сложившейся ситуации для Тени это убежище казалось буквально находкой.

Храмы на дороге обычно не охранялись, но в городах всегда была стража. Пика с толстой рукояткой лежала в грязи у боковой стенки здания, ее трудно было заметить среди всех этих побрякушек и блесток, как будто охранник бросил оружие и поспешил убежать либо туда, где творился хаос, либо прочь от него.

Виш проскочила через низкий дверной проем и направилась к двери в полу, которая, как она знала, находилась за алтарем. Знание было силой. Она шепнула Эминель:

– Тише, – и девочка тихонько согласилась.

Дверь в тайник за алтарем была уже открыта.

Виш было все равно, почему.

Она опустила девочку в углубление, шепнув ей, что нужно вести себя тихо, и закрыла за ней дверь, в которой было достаточно щелей, чтобы девочка могла дышать. В убежище Бога Разбойника их всегда хватало.

Сделав это, она вышла на улицу и встала у дверей храма, стараясь не обращать внимания на настойчивую боль, вспыхивающую в старой ране на ноге. Боль была временной. Она могла бы втиснуться в это же маленькое пространство вместе с Эминель, спрятаться вместе с ней, но ей не позволяла совесть. Если ее убьют в этом безумии – в чем она сомневалась, но на всякий случай – девочка будет в безопасности, и это было единственно важным. Смерть того, кто взял с нее обещание, не снимала ответственности. А она обещала Джехенит.

Виш не должна выглядеть как пирующая, поняла она, занимая позицию на улице. Она сняла маску. В ее мантии не было просторных карманов, чтобы сохранить ее, поэтому она бросила маску с клювом и перьями через дверной проем в затемненное помещение храма. Если бы кто-нибудь спросил ее, кто она и зачем пришла, ей пришлось бы солгать. Уловки не были ее сильной стороной. Виш была очень честной в той жизни, которой она жила раньше. Теперь ей постоянно приходилось осваивать новые навыки.

Взяв в руки тяжелую пику, она глубоко выдохнула. С оружием она всегда чувствовала себя лучше. Это было хорошее оружие, его острая железная головка была надежно прикреплена к толстому дубовому посоху. Теперь оно принадлежало ей, и это завершало иллюзию. Она притворялась, что охраняет это место. Теперь это оружие сделает ее притворство реальным.

И как раз вовремя: высокая женщина в темном плаще шла по дорожке прямо к храму, сосредоточенно нахмурив брови, настолько сконцентрировавшись на самом храме, что, казалось, не замечала Виш, стоявшую на страже.

Только когда длинное древко пики вонзилось в пол и перекрыло дверной проем женщине в плаще, ей не оставалось ничего другого, как остановиться.

Если бы она продолжала идти, то следующий удар попал бы ей меж ребер.

Виш ответила:

– Нет, госпожа. Внутри ничего нет.

– Разве? – Женщина наклонила голову, сосредоточившись на Виш. Ее овальное лицо было классически красивым, но все остальное было каким-то тусклым: ее глаза не сверкали, а черные волосы не блестели. Темный свободный плащ скрывал очертания ее тела. В каком-то смысле все в ней было рассчитано на то, чтобы слиться с толпой, теперь это же и выделяло ее. Мягким голосом, таким же неотличимым от ее внешности, она сказала: – Я просто хочу принести жертву богу.

Виш не теряла бдительности и не опускала оружие.

– В самом разгаре беды?

– Существует ли лучшее время для молитвы, чем во время несчастья?

– Конечно, какой-нибудь другой бог лучше поможет тебе, чем бог воров.

Ее голос, по-прежнему лишенный всякой эмоциональности, сказал:

– Я украла и пожалела об этом. Теперь я хочу искупить свою вину.

– Но почему сейчас самое подходящее время?

– Сейчас я здесь. В этот день, в этот час. И какое тебе дело?

– Я здесь страж, – соврала Виш.

Женщина положила два пальца на древко пики и осторожно надавила, пока острие не коснулось земли, затем сказала:

– Позволь мне посмотреть, что ты охраняешь.

Виш на это и рассчитывала. Если женщина будет так настаивать, ее ждет расплата, и лучше, чтобы это произошло не на улице, где все видят. Она пропустила женщину в храм. Мгновение спустя последовала за ней.

Когда они вдвоем вошли в храм, Виш вздохнула с облегчением. Девочку не было видно, она пряталась в отверстии под полом. Сколько сокровищ Виш спрятала за долгие годы? Много, предположила воительница, но ни одно не было столь ценным.

В полутьме храма трудно было разглядеть, что именно делает женщина, но то, как она двигалась, только усиливало настороженность Виш. Большинство шагов высокой фигуры были похожи на шаги танцовщицы, изящные и плавные, но время от времени возникало внезапное движение, а затем поворот. Как будто она передвигалась, подчиняясь чему-то невидимому, какому-то управляющему влиянию, которое указывало ей, куда идти.

Женщина подошла к алтарю. Она стояла перед ним, склонив голову. Она была всего в нескольких шагах от местонахождения Эминель. Виш не могла больше ждать.

Отбросив притворство, Виш сказала:

– Я сделаю это настолько безболезненно, насколько смогу.

Не поворачиваясь, женщина в плаще сказала:

– О, это будет больно, – внутри храма поднялся сильный ветер, который поднял Виш в воздух и ударил о богато украшенную стену. От удара ее тела, как дождь, посыпались керамические черепки, и она упала вместе с ними, ударившись о землю.

Ветер хлестал по внутреннему пространству храма, трепал украшения, расшатывал их. Маг наступала, оттесняя противника в дальний угол помещения. Созданный ею ветер толкал и прижимал к стене. Виш чувствовала, как бесчисленные острые грани вдавливаются ей в спину. Если она пошевелится или если маг подвинет ее в сторону, они порежут ее тело.

Овальное лицо женщины с любопытством наблюдало за ее борьбой. Но поднятый ею ветер сорвал столько мелких украшений, что трудно было что-либо разглядеть: ленты, бусины, медяки летали по воздуху, само пространство храма было в тумане. Благодаря этому магу ветра было легко расправиться со своим противником, но теперь последствия «урагана» обернулись против нее. Виш убрала руку и зацепилась пальцами за стену, хватая все, что могла найти там – кажется, стеклянные бусины, – и швырнула горсть крошечных твердых камешков прямо в лицо арканке.

На мгновение она оказалась сильнее ветра. Арканка подняла руку, чтобы очистить глаза, и вздрогнула, когда теперь в них попала россыпь бисера. В тот момент, когда она была выбита из колеи, воительница сильно оттолкнулась от стены ногами и полетела. Она метнула себя и свое оружие прямо в отвлекшегося мага. Ее цель должна была быть верной. Второго шанса не будет.

Пика отбросила женщину на несколько футов назад и повалила на землю, без сопротивления вонзившись в живот. Виш почувствовала, как железный наконечник ударился о грязный пол, тяжело остановился, и ее рука задрожала. Она не отпускала оружие.

Поднялся ветер, закрутился еще сильнее, ударил по всем поверхностям, но Виш низко склонилась над упавшей женщиной с пикой в животе, и ее было не сдвинуть с места.

Глаза женщины расширились. Руки обхватили толстое древко пики, вошедшей прямиком в солнечное сплетение. К ее чести, она не пыталась вытащить его.

Виш сказала:

– Ты думаешь, я не узнаю Ищейку, если увижу ее? – Ищейка перевела взгляд с оружия на женщину, которая им владела, и сказала, почти выплюнув слова:

– Как и я распознаю убийцу и воровку.

– Я не воровка, – ответила ей Виш с легким возмущением.

– Мы все… что-нибудь крадем.

– Похоже, тебе достались неприятности, – язвительно сказала Виш.

– Я пришла туда… куда меня отправили.

Слова Ищейки становились все более невнятными по мере того, как мутилось ее сознание. Судя по бледности, Виш поняла, что у нее больше не осталось слов. Ветер утихал по мере того как истощалась энергия женщины. Он превратился в легкое дуновение, шелест, и это больше не беспокоило.

Ветер затих. Виш не могла видеть дверь с этой стороны алтаря, но, похоже, девочка вела себя умно, оставаясь незамеченной. Как только с незваным гостем будет покончено, они вместе переберутся в новое безопасное место.

Все еще держа одну руку на древке пики, Виш наклонилась и потянула за черный кожаный шнур на шее Ищейки, затем достала маленький стеклянный пузырек с песком на конце, обхватив рукой его сдвоенную форму. Она знала, что это такое, и знала, что оно делает. Она также знала, что псама не принесет ей никакой пользы: она не была рождена с магией, чтобы использовать ее. Но Виш могла хотя бы отобрать ее у Ищейки, чтобы та не смогла ее использовать. Это было важно.

Тень снова обратила свое внимание на Ищейку.

– Что ж, мне жаль, что ты не нашла то, что искала.

Женщина только оскалилась. Ее глаза закатились, затем она снова посмотрела на Виш, пытаясь удержать ее взгляд.

Когда она смотрела вдаль, в темноту храма, Виш начинала видеть разные вещи. Тени, казалось, двигались, хотя ее логический ум утверждал, что это не так. Фигуры скользили по границам комнаты. Возможно, это было последствием того, что все, поднятое ветром, еще летало в воздухе, что она надышалась ужасной пылью, образовавшейся после предыдущего хаоса, а затем разбросанными обломками стен храма. Это было хорошим напоминанием о том, что здесь не стоит задерживаться.

Она обернулась к Ищейке, лицо которой застыло.

– Когда ты умрешь, Вечный Скорпион выпьет твою кровь, и это укрепит его. Я знаю, что для тебя это не имеет большого значения, но для меня имеет. Я благодарю тебя.

На этот раз Ищейка не смотрела ей в глаза, ее внимание было приковано к оружию. Рана почти не кровоточила, заткнутая толстой рукояткой пики, но из уголка рта мага сочилась кровь. Она собралась с силами, чтобы снова заговорить, и казалось, что это уже в последний раз.

– Ты знаешь. Так много. Скорпиканка. Я удивлена. Но есть одна вещь. Которую ты не знаешь.

– А?

– Мы работаем. В паре, – сказала женщина и разразилась кровожадным, отвратительным смехом.

Осознание пришло к Виш будто гром среди ясного неба. Она должна была знать. Она должна была помнить. Тень отвлеклась на ветер, на борьбу. Она должна была следить за дверью в полу. Даже сидя здесь над умирающей арканкой, даже не поднимаясь, чтобы посмотреть на другую сторону алтаря, она знала, что найдет там. Она знала, что дверь будет открыта. Она знала, что тайник будет пуст. Эминель, ее подопечная, исчезла.

Так и было.

Джехенит дала ей священное поручение, а она не выполнила свою часть сделки. Она позволила украсть девочку. Однажды ее лучшая подруга дала ей подобное поручение – защитить ее дочь Аманкху, и она уже не была уверена, правильно ли поступила. На этот раз сомнений не было. Она потерпела неудачу.

А что насчет Фасик? Вот это вопрос. Дорожила ли Фасик ею настолько, чтобы простить такую ошибку? Мысль эта была чудовищной. Но она заставляла себя думать. Если бы они поменялись местами, она не была уверена, что привязана достаточно сильно, чтобы простить. Великанша не была рождена воином, но у нее было сердце воина: яростное и верное, твердое, как железо, когда это было необходимо, пылающее день за днем, как огненная вспышка, до тех пор, пока не сгорит. Великанша поймет, что она потерпела неудачу, как это ужасно, какой это конец.

На мгновение она позволила себе надеяться. Возможно, если она вернется к Фасик и бросится, уповая на милость своей покровительницы, умоляя об отмене наказания, Фасик, возможно, простит. Она никогда не сомневалась, что великанша привязана к ней. Виш знала ее до глубины души. Она грелась под ласковым, незащищенным взглядом своей покрытой шрамами подруги, дорожила ее секретами и поверяла свои. Между ними было так много всего. Но Виш знала, что не сможет принять благосклонность Фасик после этой неудачи, как бы отчаянно она этого ни хотела. Она не могла принять прощение, не сумев сама простить себя.

Осознание происшедшего отозвалось физической болью в груди, резкой ломотой, как в мышце, натруженной слишком сильно и слишком быстро: самое хорошее, что она могла сделать для Фасик сейчас, это не подвергать ее опасности.

Именно Фасик назвала ее Тенью. Она больше не будет Тенью. Ей придется отпустить женщину, которая ее любила крепче, чем родную сестру. Скитальцев, которые стали для нее семьей. Имя, под которым они ее знали. Отпустить все это. Уйти далеко от них, далеко отсюда.

Она слышала свой собственный голос, хриплый и срывающийся, слова казались пустыми, но она должна была их произнести. Последнее, что нужно сделать, прежде чем уйти.

– Скорпион пьет кровь побежденного, – сказал Вишала дха Лулит, стоя над слабеющим телом Ищейки. – Бой окончен.

И выдернула пику.

27

Спасена

Путь из Паксима в Арку

Эминель

В безумный, стремительный миг Эминель приняла своего похитителя за друга. Когда она лежала, съежившись в пространстве за алтарем Бога Разбойников, страшный ветер свистел над ней, вокруг все грохотало и стучало, дверь в полу внезапно открылась. Появилась женская рука. Женщина, протягивающая руку, носила маску с перьями Тени. Иначе Эминель никогда бы не последовала за ней. В густом тумане неизвестности она думала, что протягивает руку к спасению.

Потом, когда они бежали с места катастрофы, Эминель, пошатываясь, следовала вслепую за женщиной в маске. То, что Тень ничего не сказала, не казалось странным: Тень часто молчала целыми днями. Это была одна из причин, почему они с Фасик так хорошо подходили друг другу. Разговорчивая великанша достаточно говорила за обеих.

Когда она поняла, что женщина, ведущая ее за руку в нарастающую темноту, вовсе не Тень и она не ведет ее обратно в безопасное место, чтобы встретиться с близнецами и остальными их спутниками, было уже слишком поздно. Невозможно было узнать, как далеко они зашли или куда направляются.

В первый момент, когда они столкнулись лицом к лицу на окраине Хайка, женщина без слов затянула веревку вокруг запястий Эминель. На лице похитительницы не отразилось никаких эмоций, даже когда она затянула путы так туго, что девочке стало больно. Когда незнакомка протянула длинный отрезок веревки, а затем сильно дернула, чтобы показать девочке, как она поведет ее вперед, словно вьючное животное, отчаяние накатило на Эминель волной. Она боролась, чтобы не утонуть. Эминель напомнила себе, что никогда не позволяла своим эмоциям захлестнуть ее, и не собиралась делать этого сейчас. Она все еще не оплакала потерю Джехенит, хотя, по ее мнению, с момента ее смерти прошло уже полгода. Ход времени трудно было отследить точно. И вот теперь это. Какое-то оцепенение охватило ее, не ощущалось никаких чувств. Она сказала себе то, что всегда говорила в такие моменты: просто прими и не пытайся понять.

Было ощущение, что она это заслужила. Эминель бежала и пряталась уже много лет, уклоняясь от судьбы, которую ничуть не понимала. Это была ее вина. Ее мать умерла от таинственной, не поддающейся отслеживанию магии; вероятно, в этом была и ее вина. Теперь ее забрали из единственной семьи, которую она знала, и потащили по открытой дороге в неизвестном направлении, что казалось созвучным всему, что произошло до сих пор.

Пока солнце садилось и разрушенный праздничный городок исчезал позади них, она десятки раз открывала рот, чтобы выразить протест, но так и не произнесла ни звука. Любой вопрос, любая жалоба умирали на ее губах, не успев прозвучать. Что она могла сказать? Верните меня к моей семье? Они не были ее семьей, как бы это ей ни казалось. Между ними не было кровного родства ни с ней, ни с умершей матерью, которая навязала ее им. Куда вы меня ведете? Если бы женщина хотела, чтобы она знала, то уже бы сказала. Все свои десять лет Эминель была бдительной, внимательной, она всегда думала, прежде чем действовать.

Сегодня она не изменится, просто потому что все, что знала в этом мире, было потеряно для нее. Опять.

– Ты хорошая и тихая, – сказала женщина, остановившись в тени дерева у реки, чтобы наполнить свой бурдюк водой. Ее темная коса раскачивалась при движении. Она сняла халат, который надела поверх туники и краг, сложила его в рюкзак, засунула обратно в лямки, и все это с легким изяществом. – Я довольна.

Эминель безучастно смотрела на нее. Если бы только она обладала настоящей силой, сейчас было бы самое время высвободить ее. Ее мать говорила: «Ты должна сделать все возможное, чтобы не использовать это». – Мать называла это ее проклятием. Но Гермей сказал ей, что это может быть нечто совершенно иное, нечто почти невообразимое. В каком-то смысле смысл был тот же – она не должна была даже пытаться использовать эту силу, но было что-то мощное, почти опьяняющее в мысли, что она может быть втайне достаточно могущественной, чтобы бояться.

И ее похитительница, как Эминель окончательно поняла в этот момент, была магом. Когда женщина откинула голову назад, чтобы выпить воду, Эминель увидела, что в глубоком вырезе ее туники покачивается псама. Песочные часы, свисавшие с черного кожаного ремешка, поблескивали в лучах угасающего солнца. Кем бы ни была эта женщина, она обладала какими-то способностями. Так что же ей было нужно от Эминель? Знала ли она, в чем на самом деле заключается сила Эминель? Расскажет ли она ей, если та спросит?

– Вельи зубы, хватит таращиться, – сказала маг, раздражение наконец-то скривило ее неестественно ровные брови.

Эминель заставила себя отвести взгляд, но обнаружила, что не может не смотреть на незнакомку, которая издала вздох раздражения.

– Отлично. Смотри. Но иди тихо, – сказала маг, снова пускаясь в путь и натягивая веревку Эминель так, что девочка была вынуждена спотыкаться.

– Я должна доставить тебя. И не обязательно с языком. Посмотрим, сколько пользы принесет тебе твоя сила.

«Моя сила? – подумала Эминель. – Мое проклятие, ты имеешь в виду».

– Как бы ты это ни называла, – сказала женщина.

Потрясенная, Эминель не смогла сдержаться, хотя реакция была безмолвной:

– Ты слышишь мои мысли?

– Какой бы я была Ищейкой, если бы не могла слышать их?

– Я не знала, что ты Ищейка.

Как бы приятно спокойным ни было ее лицо, голос Ищейки был совсем другим: полным эмоций, злым, ехидным.

– О том, чего ты не знаешь, девочка, можно было бы записать тысячу книг Бастиона.

– Я знаю, что ты не можешь говорить в моей голове.

– Почему ты так решила?

Если бы могла, то не говорила бы вслух.

– Игни морами, – выругалась маг. – Если женщина может что-то сделать с помощью магии, это не значит, что она не сделает это без нее. Ты думаешь, что все тратят магию по своему усмотрению, таская ее с собой, как рюкзак? Для чего? Для развлечения?

Эминель получила достойный отпор.

– Понятно.

– Ну, я полагаю, что тогда мы к чему-то пришли.

– Так куда ты меня ведешь?

– Во Дворец Рассвета, – ответила Ищейка.

Эминель уперла ноги так сильно, что веревка между ними натянулась, остановив Ищейку. Она нахмурила брови, повернулась к Эминель и резким рывком дернула веревку так, что та обожгла ей запястья и девочка упала.

– Больше так не делай, пожалуйста, – сказала Ищейка. Впервые она сказала пожалуйста в присутствии Эминель. В ее устах это слово прозвучало почти мерзко.

Уткнувшись лицом в грязь, Эминель думала обо всех словах, которые мать предупреждала ее не произносить, обо всех изобретательных эпитетах, которые она слышала из кривых, пестрых уст Фасик. Гнойник. Членоголовая. Хренова морда. Задница. Херонос.

– Называй меня, как хочешь, – сказала ей Ищейка, ее голос снова перешел в рычание, – но делай это шагая.

Поэтому Эминель следовала за ней, как и раньше, воздерживаясь от вопросов. Теперь она знала больше, но знание не улучшило ее положения. Возможно, было бы лучше, мрачно сказала она себе, если бы она не знала.

* * *

Прошло много лет с тех пор, как Эминель была в Арке, но когда она увидела ее, то сразу же узнала.

Там, где они пересекли границу, она не была обозначена каким-либо четким образом; дорога была более или менее одинаковой с обеих сторон. Они шли по ухабистой тропе в кустарнике, над ними сияло солнце, как на паксимской стороне невидимой границы, так и на арканской.

Но когда они пересекли границу, произошло два события.

Эминель услышала, как Ищейка едва заметно вздохнула.

И сама она почувствовала, как что-то встало на свое место.

Описать это чувство было почти невозможно. Может быть, это было не столько осознанием, сколько волнением. Отблеском. Было ли это ее проклятием, вернувшимся, когда она вошла на родину? Было ли это тем, от чего ее увезла мать многие годы назад? Что ж, она не могла бежать сейчас, привязанная к этой Ищейке с каменным лицом, имени которой она до сих пор не знала. По мере того как они углублялись в Арку, скудная растительность становилась все более редкой, кустарник все реже скрашивал пейзаж. Дорога под ногами Эминель стала песчаной. Когда она впервые осознала, что под ногами песок, ее одолело другое чувство: развязался узел из прошлого. Она чуть не заплакала.

То, что последовало дальше, было всепоглощающим страхом. Шок от него пронесся по ее венам, такой резкий и холодный, что ей захотелось закричать. Затем она с ужасом осознала, что именно в этом страхе было таким странным.

Страх был не ее.

Страх излучала Ищейка. Вместе с ним приходили и слова. Личные мысли женщины, которые Эминель могла слышать так же отчетливо, как и все произнесенные, точно так же, как Ищейка, должно быть, слышала мысли Эминель раньше. Они не были произнесенными, и все же они доносились до девочки.

«Велья оберегает меня, – подумала Ищейка, страх пульсировал в ее горле. – Эта девочка – сплошная магия. Она такая сильная. Слишком сильная. Если бы она хоть немного знала, то задушила бы меня этой веревкой в мгновение ока. Лучше держаться подальше от ее разума. Так безопаснее».

Эминель шла позади Ищейки, боясь неправильно дышать, неправильно двигаться, боясь выдать себя. К счастью, Ищейка просто продолжала идти вперед. Обе они шли так, словно были спокойны и уравновешенны. Забавно, но Эминель не была уверен, кто из них больше напуган.

«Королева не предупредила меня, – подумала Ищейка. – Интересно, знает ли она?»

Страх метался между ними, возрастая, перескакивая от одной к другой, пока Эминель не подумала, что теряет от него сознание. Знала ли моя мать, насколько сильна моя магия? Поэтому мы скрывались все эти годы? Почему она не сказала мне?

Эминель не могла действовать в соответствии со страхами Ищейки: она была слишком занята своими собственными бурлящими мыслями, пытаясь разобраться во всем происходящем. Какими бы ни были ее способности, какие бы причины ни скрывала от нее мать, Эминель не могла позволить Ищейке затащить ее во Дворец Рассвета. Оттуда никто не возвращался. Все это знали. Не потому ли Джехенит скрывала от нее ее истинную природу? Неужели она так сильно боялась потерять Эминель во Дворце Рассвета, что предпочла бы держать дочь на поводке и в неведении, чем рисковать? И все же, подумала Эминель, в ее ошеломленном сознании боролись противоречивые идеи: будущее, которого так боялась ее мать, было не единственным будущим, которое могло быть. Она считала себя некомпетентной целительницей, истощающей добрую волю матери, разочаровывающей ее. Но кем она была на самом деле? Девочкой, обреченной спотыкаться и падать под бременем непонятной ей силы, или девочкой, наделенной магией, такой редкой и дикой, такой огромной, что она может довести ее до самого трона?

Сила даров всемогущей девочки определяет ее судьбу, и Эминель знала о крайностях благодаря объяснениям Гермея в ту ночь в трактире. В худшем случае она может умереть ужасной и быстрой смертью в испытаниях, раздавленная, разорванная или сожженная заживо своими же чарами. Но с другой стороны, что может ждать ее впереди? Она может стать правительницей всего народа. С практической точки зрения, думала Эминель, она была одной из самых молодых арканцев. Никто не знал, когда девочки смогут родиться снова. Если королеве понадобится преемница, а рано или поздно она понадобится, разве не разумно будет найти самую молодую из возможных? И почему бы Эминель не стать ею?

Чем дальше они шли по Арке, тем больше росла ее уверенность. В конце концов, Ищейка перестала паниковать, ее мысли перешли от крика к шепоту, а затем и вовсе угасли. Но те первые, подслушанные мысли уже сказали Эминель все, что ей нужно было знать: Ищейка была бы беспомощна против всей магии, которой обладала Эминель, если бы только Эминель могла понять, как ее использовать.

К сожалению, она понятия не имела.

По мере того, как они шли, пейзаж становился все более бесплодным, песчаным. Зелени больше не было видно. У Эминель пересохло во рту, и даже ее кожа изменилась под жестким светом неумолимого, нещадного солнца. Она слишком долго пробыла в Паксиме. Арка казалась ей чужой, хотя когда-то была ее домом.

Эминель подумала, что может попытаться действовать, когда они устроятся на ночлег, когда Ищейка будет наиболее уязвима. Но был только поздний вечер, солнце еще сияло на небе, когда она услышала, как у Ищейки перехватило дыхание. Она сосредоточила все свое внимание на задней части черепа женщины и была потрясена, осознав, что по собственному желанию может заставить себя слышать мысли женщины.

«Наконец-то, – подумала женщина. – До дворца час или около того. Мы сможем увидеть его за следующим холмом. Тогда я отдам эту девку, получу свою награду и закроюсь от нее навеки. Слава Велье».

Услышав это, страх Эминель достиг лихорадочной точки, мгновенно распространившись во все уголки ее существа.

Все, кого она любила, все ее родные исчезли. Вряд ли ее ждали несметные богатства во Дворце Рассвета; надеяться на это было просто смешно. Гораздо вероятнее, что эти шпили из песчаника означали ее смерть. Она так много потеряла. И собиралась потерять все, что у нее осталось. Ей надоело быть бессильной, брошенной на произвол судьбы, обузой для всех.

Ее печаль и гнев вырвались наружу, их невозможно было сдержать.

Голубой свет вырывался из нее, как материя, полотнищами, ярдами, растекаясь во все стороны, и мчался по земле, обжигая все вокруг.

Ищейка вспыхнула оранжевым пламенем так быстро, что крик замер на ее губах, даже когда она вдохнула воздух. Ее форма просто вспыхнула огнем и поглотила сама себя, оставив лишь пепел, который быстро превратился в клубящийся воздух.

Как только веревка исчезла, сгорев дотла, Эминель повернулась и побежала обратно к Паксиму. Она не понимала, кто и зачем убил Ищейку, но не было смысла оставаться здесь, чтобы та же неведомая сила могла в свою очередь убить и ее. Она не видела фигуру неподалеку в тени, наблюдавшую за ней голодными глазами и восхищенной улыбкой. Она не могла знать, что сама способна на такое разрушение. Что она, в сущности, сама разрушила все это своей, теперь уже неограниченной, всемогущей магической силой.

Что оставила после себя Эминель, она так и не узнала и не увидела – она ушла, не успев ничего осознать. На следующий день и все последующие дни другие это видели, но ничего не понимали. Они не знали, почему следы вели именно оттуда, из ничем не примечательной долины, и почему уничтожен песок, который лежал там на протяжении лиги во всех направлениях.

Эминель убежала от того, что натворила, даже не зная, что именно она совершила, оставив после себя сверкающее, безупречное озеро стекла.

28

Обучение

Вблизи границы Арки с Паксимом

Сессадон, Эминель

Ее волосы спутались, как водоросли. Медленный пульс, слабое дыхание. Внешне никаких признаков ее потенциала, но внутри – пульсация в крови, магия, бурлящая в венах, затаившаяся в ожидании воя, грома, рева.

В каком-то смысле, подумала Сессадон, смотреть на Эминель было все равно, что смотреть на воспоминания о себе. Девочка выглядела так, как, наверное, выглядела сама Сессадон, когда ее выбросило на берег кварцевого острова сотни лет назад.

После того как она убила Ищейку, Эминель просто бежала, слепая от отчаянной неуверенности, делая один поворот за другим, пока не наткнулась на берег Насмешливых Вод, и больше бежать было некуда. Еще немного, и она бы утонула – нелепый конец для мага, у которого весь мир на ладони. Планировала ли она погасить свой собственный свет? Неужели она так боялась огня, что думала только о том, чтобы погасить его, хотя он ее и не касался? Но она опустилась на ровный мокрый песок у кромки воды как раз в момент отлива. Она была в безопасности от плещущегося языка Насмешливых Вод, хотя и беспомощна в бессознательном состоянии, если бы надвигалась какая-нибудь другая опасность.

Когда обессиленная Эминель уснула, колдунья смогла по-настоящему взглянуть на девочку, встречи с которой так долго ждала. В каком-то смысле все, что она сделала с момента пробуждения на том одиноком острове, было сделано для нее, все благодаря ей. Эминель вырастет могучей, как дуб из желудя, и теперь перед ней был тот самый желудь. Семейное сходство было налицо, передаваясь из поколения в поколение. Сессадон казалось, что она узнает гордый прямой нос своей сестры, тонкие пальцы мотылька. Большие, внимательные глаза – она не знала, откуда они взялись. Какая-то другая ветвь семейного древа. Ее тело выглядело достаточно крепким: хорошие крепкие ноги, широкие плечи. Это была та девочка, которую она ждала. Теперь она наконец-то появилась.

Когда глаза Эминель открылись, она в тревоге огляделась вокруг, но не закричала и не убежала. Она не спеша рассматривала незнакомку, которая стояла на коленях рядом с ней на мокром песке. Сессадон ничего не делала с ее разумом, с тех пор как вскоре после смерти матери вложила в голову девочки одно точное и сильное видение, побудившее ее оставить тех бандитов позади; она воздерживалась от того, чтобы направлять путь девочки. Она хотела позволить Эминель самой принимать решения. Так будет лучше для них обеих.

– Кто ты? – спросила Эминель спокойнее, чем ожидала Сессадон. – Ищейка?

– Нет, совсем нет. Друг.

– У меня нет друзей, – запинаясь, сказала девочка, и хотя Сессадон не была в ее сознании, было очевидно, что она хотела бы дополнить его содержимое.

– Ты в порядке? Нигде не ранена? Помнишь, как сюда попала?

– Там был… я видела… – Она подыскивала слова. – Кто-то сделал что-то невероятное. Возможно… возможно, это была я.

– Возможно, так и было, – подтвердила Сессадон, говоря тихо, чтобы не напугать девочку. Эминель была как жеребенок: норовистая, быстрая, хрупкая. Но колдунья чувствовала, как кипящий потенциал энергии Эминель греет ее лицо, словно солнечный свет. Трудно было не рассказать девочке обо всем; они должны были правильно начать.

Эминель прищурилась.

– Откуда ты знаешь?

– Я даже могу сказать, что ты – всемогущая, – Сессадон осторожно положила свою руку на ладошку девочки.

Эминель отдернула руку.

– Как?

– Потому что я такая же.

– Постой. Кто ты? – спросила Эминель. Теперь она выпрямилась, насторожившись и все понимая, а помутнение ее бессознательного состояния спало, как одеяло.

Сессадон ощутила грань между правдой и ложью и осторожно перешагнула ее. Истина здесь.

– Меня зовут Сессадон.

– Как сестру первой королевы Арки.

Сессадон почувствовала боль.

– Да, именно так.

– И ты знаешь мое имя?

– Да. Тебя зовут Эминель.

Девочка держалась прямо, полностью владея собой, и резко смахивала мокрый песок, налипший на ее одежду. Сессадон даже почувствовала покалывание в воздухе, когда ее энергия изменилась. Сознательно или бессознательно, она собирала свою силу. Она могла попытаться наложить чары. Это может привести к катастрофе.

– Я не случайно нашла тебя, – сказала Сессадон, позволяя правде тяжело упасть на землю, чтобы доказать свою искренность. Она осталась стоять на коленях на песке, пока девочка посылала телом послание, которое она сдерживала своим разумом: «Я не представляю угрозы. Я хочу помочь тебе. Уберечь тебя».

Эминель опустила глаза, ее лицо помрачнело.

– И зачем ты это сделала? Ради девочки, которую ты даже не знаешь?

– Мы с тобой одной породы, ты и я.

Теперь глаза девочки расширились. Сила, которая кипела в ней, утихла.

– Моя мама никогда… Она сказала, что никого не осталось.

– Твоя мать так старалась уберечь тебя. – Сессадон говорила низким и убедительным голосом, серьезно глядя на девочку. – Но сейчас ты в большей опасности, чем когда-либо. Что будет, если королева найдет тебя? Она может назвать тебя следующей королевой, а может убить на месте.

– Ты знаешь об Ищейках? Можешь ли ты сделать так, чтобы Ищейки не нашли меня?

– Могу. – Сессадон кивнула. Она подумала о том, чтобы встать, но осталась стоять на коленях, чтобы девочка была выше. – Но королева не остановится ни перед чем. Она в ужасе от того, насколько могущественной ты можешь стать. Твоя… твоя бедная мать. Пусть она покоится в объятиях Вельи.

Глаза Эминель были устремлены на смущенное лицо Сессадон, ее рот был открыт от шока и ужаса. Колдунья снова нащупала грань между правдой и ложью и остановилась на той стороне, которая поможет заключить сделку. Правильные слова, сказанные в этот момент, скрепят узы, не уступающие по силе никаким чарам.

– Это была королева, – сказала Сессадон. – Королева убила ее.

Теперь девочка упала на колени, на песок рядом с колдуньей. Сессадон сопротивлялась желанию протянуть ей руку. Вместо этого она внимательно наблюдала за девочкой, давая ей время и пространство для чувств. То, кем она была в этот момент, могло показать, кем она станет.

Даже когда глаза девочки наполнились слезами, Сессадон увидела, как они сузились, как ее взгляд стал железным. При всей ее мягкости, в глубине ее души было что-то твердое. И это было очень хорошо. Для них обеих.

Эминель вытерла слезы с глаз двумя быстрыми, решительными движениями, точно так же, как смахнула песок с одежды. Совершенно серьезная.

– Ты сказала, что я могу быть очень сильной?

– Никто пока не знает, на что ты способна. Но если ты будешь учиться – да. Ты очень сильная.

Девочка выдержала взгляд Сессадон, и колдунья почувствовала вибрацию магии в ее силе. Пришло время для самого главного. Последний аргумент, момент, который покажет, достаточно ли было сказано слов.

– Ты сможешь победить ее, – сказала она Эминель. – Когда-нибудь. Ты сможешь стать достаточно сильной.

– Я? Могу победить королеву? – Она подвинулась, оказавшись лицом к лицу с Сессадон, почти вплотную соприкасаясь с ней коленями.

– И народ Арки скажет тебе спасибо. Она навредила стольким невинным.

Эминель попыталась встать, но Сессадон схватила ее за руку. Девочка замерла и позволила удержать себя на коленях.

– Но Эминель, ты еще не готова. – Она выразила сожаление, как будто ей было неприятно сообщать плохие новости. – Потребуется время. Может быть, годы.

Эминель рассудительно кивнула.

Не испугалась. Хорошо. Пришло время озвучить свое предложение.

– Я могу научить тебя. Могу показать тебе, как приручить твою силу, овладеть ею. И когда ты будешь готова…

– Это чудовище. Она еще пожалеет, – сказала Эминель, сверкнув глазами. Сессадон ответила:

– Она даже не успеет пожалеть. Она умрет.

Взгляд девочки был полон торжества, но колдунья заметила, как дрогнул уголок ее рта. Только намек, начало улыбки.

Вот и все. У нее появилась наследница.

Долгое одинокое путешествие Сессадон закончилось; пришло время начать их общий путь.

* * *

Остров Удачи был таким же прекрасным, каким его помнила Сессадон: сверкающая жемчужина у тихого южного побережья Паксима, ее великолепный храм из песчаника резко выделялся на фоне синего-синего неба. Но она не увидела жреца, которого пощадила несколько лет назад. Это обеспокоило ее. Она, по крайней мере, не планировала никого убивать, чтобы завладеть храмом.

Эминель все изменила.

Сессадон так привыкла быть одна, просто делать то, что должно быть сделано. Теперь ей нужно было думать о том, как ее действия будут выглядеть для ее невинной, необученной наследницы, которой еще так многому предстояло научиться. Это была, по крайней мере, приятная сложность. Колдунья только окрепнет от такого испытания. Если бы она хотела только отомстить, все это было бы давно решено. Эминель сделала гораздо больше. Она ни о чем не жалела.

Когда они поднялись по ступеням, навстречу им вышел молодой человек в некрашеном одеянии из грубой телячьей шерсти. Черты его лица были достаточно приятными, но незнакомыми; Сессадон не узнала его. Его одежда была одеждой слуги, а не жреца, а она во время своего предыдущего визита мало обращала внимания на лица служителей храма.

– Кто ты? – грубо спросила Сессадон. – Где жрец?

– Я с сожалением должен сообщить вам, верующие, – сказал молодой человек, сцепив руки. – Наш жрец сейчас болен. Мы попытались распространить весть об этом; если вы пришли за благословением, мне жаль, что вы проделали такой путь. Возможно, вы могли бы прийти в другой день. Конечно, мы приглашаем вас помолиться и оставить подношение богу.

– Болен? – спросила Сессадон. – В каком смысле?

– Болен, – повторил он, его приятное лицо превратилось в маску.

– Отведите меня к жрецу, пожалуйста, – сказала Сессадон.

– Я не думаю, что смогу это сделать.

Значит, придется воспользоваться магией, но тонкой магии должно быть достаточно.

– Я уверена, что ты сможешь, – подтолкнула Сессадон. Она ощутила толчок в груди, будто бы кварцевое сердце забилось. – Мы со жрецом старые друзья.

Молодой человек расслабился.

– Да, конечно. Вы правы. Он будет рад видеть вас.

Сессадон чувствовала на себе взгляд Эминель. Неужели она ощутила магию? Позже у нее будет время все объяснить. Сначала она займется делом.

Солнечный свет не проникал в комнату глубоко во внутренних закоулках храма, где лежал жрец, и лампа возле его головы давала скудный свет. Сессадон подошла поближе, чтобы получше его рассмотреть, сделав Эминель знак не приближаться.

Поначалу жрец не выглядел умирающим – его кожа была золотистой и блестящей, а цвет ее – здоровым, что заставило Сессадон скептически хмыкнуть. Она оглянулась на юношу, готовясь войти в его разум. Возможно, он лжет, не зная, кто она такая. Выяснить правду было бы просто.

Но тут жрец втянул в легкие воздух, и ужасный звук, в чем-то похожий одновременно и на шипение, и на скрежет, сообщил о случившемся.

Сессадон подошла к нему и опустилась на колени.

– Достопочтенный. Мне очень жаль слышать, что вы недомогаете.

Жрец смотрел на нее, его взгляд был глубоким и неподвижным. Он не ответил – но, конечно, заставить себя дышать через горло, чтобы произнести слова, было невозможно.

Сессадон повернулась к молодому человеку.

– И давно он в таком состоянии?

– Несколько недель, – ответил он.

– Он что-то ел, пил что-то, что привело к такому состоянию? – спросила Эминель.

– Насколько нам известно, нет, – печально сказал он.

– Как вы пытались исцелить его?

– Молитвой.

Эминель вышла вперед и положила руку на плечо Сессадон.

– Могу ли я исцелить его? Ты можешь научить меня? В детстве я не смогла, но, может быть, сейчас я попытаюсь.

Сессадон остановила ее. Она была удивлена бесцеремонностью девочки, ей это понравилось, но сейчас было не время.

– Не сегодня.

– Но ему нужно…

– Позволь мне.

Когда Сессадон произнесла эти слова, рука жреца поднялась – не быстро, но поднялась – пока кончики пальцев не коснулись запястья Сессадон. Колдунья удивленно посмотрела на больного. Холодные кончики пальцев жреца паутинкой пробрались к руке колдуньи, на мгновение легли на мягкую ладонь, а затем с небольшой силой, но с явным намерением оттолкнули ее.

Она позволила себе проникнуть в сознание жреца так мягко, как только могла, как перышко, мягко приземлившееся в гнездо.

«Нет, – подумал жрец. – Мой бог так решил».

Больше никто этого не слышал. Эминель обратилась к молодому человеку:

– Ты сказал недели? Сколько?

– С уборки урожая, – сказал юноша.

Сессадон обратилась к нему:

– Ты можешь оставить нас.

– Вы слишком много себе позволяете, – сказал он в замешательстве, его гладкое молодое лицо омрачилось. – Это вам следует уйти.

Когда Сессадон заговорила, ее голос изменился:

– О, но мы же заслуживаем доверия. Верно, Эминель?

– О да, – сказала девочка. В ее голосе не было той магии, что была у Сессадон. Она не знала, как ее туда вложить, пока не знала. Но Сессадон была рада, что девочка инстинктивно последовала ее примеру. Произнесенное согласие усиливало эффект заклинания убеждения. Это была одна из бесчисленных тонкостей, которым колдунья с нетерпением ждала возможности научить свою наследницу.

– Почему бы тебе не показать Эминель, где мы будем спать? – предложила Сессадон молодому человеку, и сила заклинания, стоявшая за ее словами, стала почти неотразимой. – Мы останемся на некоторое время.

Теперь на его лице не было ни тени тревоги. Юноша поклонился. Когда он поднял голову, то жестом руки попросил Эминель следовать за ним, и они пошли прочь.

Оставшись, наконец, наедине с больным жрецом, Сессадон присела рядом с его неподвижным телом. Слова казались излишними, поскольку жрец не мог говорить. Было бы неразумно заставлять его пытаться. Разговаривать в здравии собственного разума было бы проще.

– Много боли? – спросила Сессадон.

– Слишком.

– Хочешь, я ее уберу?

– Нет. Я же сказал тебе. – Его мысли оставались непреклонными, даже когда из едва приоткрытого рта вырвался еще один ужасный, затрудненный вздох. – Бог так решил.

– Бог не хочет, чтобы ты страдал.

– Кто из нас может знать, чего Он хочет? – Мысли жреца прозвучали укоряюще, а на губах появилась тень улыбки. – Мы лишь читаем знаки.

– Вот как я читаю знаки, достопочтенный. – Проявить твердость настала очередь Сессадон. – Ты был болен и не выздоровеешь. Теперь я и моя подопечная здесь. Мы заменим тебя. Мы будем приветствовать паломников и толковать знаки. Я буду хорошо заботиться о твоем храме, клянусь тебе.

– Правда? – И затем: – Будешь.

– Вот так, достопочтенный, – сказала Сессадон, и магия ее была столь нежной, что в ней чувствовалась почти искренняя любовь, – теперь ты можешь идти.

Последний хриплый вдох сменил тихий стон, затем вздох, затем тишина. Жрец умер.

* * *

Трудно поверить, подумала Эминель, но теперь, оглядываясь назад, она была рада, что ее украли у Скитальцев.

Она поступила так глупо, рискнув их жизнями. Как она могла не подумать о том, какой опасности подвергает их? Прятки и уловки не смогли бы навсегда уберечь их. Королева послала бы еще Ищеек, возможно, даже пришла бы сама. Сессадон сказала Эминель, что однажды она сможет сражаться с королевой – только представьте себе! – но не сейчас. Она не смогла бы вынести эти смерти на своей совести. Веселые близнецы, тихая фехтовальщица, добрый вор, энергичная великанша. Без нее они могли бы вернуться к своей разбойничьей жизни, более счастливой и безопасной. Должна ли она благодарить за это Велью? Она не поклонялась Велье ни одного дня с тех пор, как они с матерью покинули Арку. Джехенит настояла, чтобы она не делала этого в Паксиме, не желая выдавать их происхождение. И уж точно она не видела никаких признаков благосклонности богини, когда магия убила Джехенит. Возможно, если Эминель наконец-то начала получать должное, то благодарить за это следовало никого иного, кроме Сессадон.

Она не знала многого из истории колдуньи, пока не знала, но она понимала, что та была одинока. Колдунья рассказала ей лишь самые общие сведения о себе. Как и Эминель, ее однажды похитили, лишив всего, что ей было дорого, и, как Эминель, она сбежала от похитителей. Так она оказалась на дороге. Вместо того чтобы, рискуя жизнью и головой, искать дорогу обратно в дом, где ее не ждала семья (опять же, их истории были так похожи) – и она продолжала скитаться, пока благодаря своей магии не узнала об Эминель. И тогда поиски ее последнего родственника стали единственным, что имело значение.

Теперь они прибыли на Остров Удачи, и казалось, что сам Бог Удачи одобряет их присутствие. Здесь, на острове, у них было все необходимое, начиная с уединения, чтобы спрятаться от посторонних глаз. Чем место более уединенное, говорила ей Сессадон, тем легче его охранять. А еще они собирались высвободить много магической силы, проверяя и изучая способности Эминель. Паломники принесут в жертву животных и фрукты, хлеб и молитвы, сказала ей Сессадон, это даст им еще две необходимые вещи: пищу для собственных нужд и жизненную силу для подпитки экспериментов с магией Эминель. Горстка храмовых жрецов, как и молодой человек, который их приветствовал, могли помочь с любыми другими нуждами.

Казалось, это идеальный вариант.

Но не слишком ли идеальный?

Эминель подавила в себе змею беспокойства. Сессадон была ее родственницей, она так и сказала, поэтому и хотела помочь. Они принадлежали к одному матриклану: линии, в которой были не только целители, как утверждала ее мать, но и женщины, владеющие всемогуществом. Та сила, которую мать скрывала от нее, была той самой силой, которая, если ее правильно развивать, могла сместить королеву, не заслуживавшую права управлять страной. Пора было перестать прятаться от своей судьбы. Пришло время строить, расти, учиться и в конце концов атаковать. Если бы Сессадон желала Эминель зла, она могла бы уже тысячу раз избавиться от нее. Или вообще не искать ее.

Но теперь они были вместе, и Сессадон обещала начать ее обучение, как только ей будет удобно. Они были готовы к учебе уже через неделю после того, как Эминель сбежала от Ищейки.

Они шли вниз по склону от храма, лицом к Насмешливым Водам. День выдался прекрасный, солнечный, но не жаркий, с легким бризом с безбрежного моря. Как только они оставили позади ступени из песчаника, маленькие тропинки разветвились в зелени травы и леса, петляя, как молнии. Не зная, куда они направляются, Эминель просто пошла следом.

Сессадон окинула взглядом открывающиеся возможности, немного задумалась и повернула в сторону леса. Оказавшись в тени деревьев, колдунья подвела Эминель к ближайшей роще берез, бледные стволы которых наклонялись внутрь, образуя своеобразное укрытие.

– Отлично, – произнесла она. – Такое место поможет нам сосредоточиться.

– Но есть ли здесь песок? Хватит его?

– Умница. Этого пляжа будет достаточно. Моя сила способна черпать его без проблем даже отсюда.

– Но мы не знаем, могу ли я делать так же, – заметила Эминель.

– Что ж, – сказала Сессадон, и на ее лице с резкими чертами расплылась утешительная улыбка, – давай выясним.

Колдунья села на землю, поджав ноги, и жестом велела Эминель сделать то же самое. Они встали лицом друг к другу, Сессадон протянула руки к рукам Эминель, слегка обхватила их и позволила переплетенным конечностям мягко опуститься на землю. Земля была прохладной там, куда не проникал солнечный свет, и Эминель чувствовала ее прохладу под своими руками вместе с теплом другой женщины. Она все осознавала, все чувствовала. Наконец-то она узнает о своем всемогуществе. Наконец-то она сможет быть той, кем должна была стать.

– Давай начнем с чего-то простого. Спой.

– Что именно петь?

– Что угодно. Все, что первым придет в голову, – сказала Сессадон. Эминель закрыла глаза и открыла рот, напевая колыбельную, которую, как она помнила, пели ее мама и мужья ее матери, когда она была совсем маленькой, всего два куплета, которые она слышала много раз:

Арканка всесильные чары творит,

Перед истиной не устоять.

Стеклянная гладь пески поглотит,

Ты поймешь – я люблю тебя.

Арканка к магии воззвала,

И ответ за тысячу лиг,

Когда девочка девочке помогла

Мир тебе, о земля, усни.

Она потеряла себя в воспоминаниях, но когда пропела последнее слово, поняла, что колдунья опустила руки.

Эминель открыла глаза и увидела, что глаза другой женщины расширились. Она никогда не видела ее такой – испуганной, почти испуганной? Неужели?

Сессадон нерешительно сказала:

– В твоей песне… сильная магия.

– Всего лишь колыбельная.

– Это вовсе не колыбельная, – с силой сказала она. Она подумала и заговорила снова, немного более мягко: – Во всяком случае, не в моем детстве. Когда я была ребенком, люди умирали за этот стих.

– Что?

– Стихи не совсем такие, но части те же. Они изменились. Я полагаю, что за эти годы их учили и разучивали тысячу раз, и каждый раз они портились. Но эти слова – Эминель, ты больше не должна их петь.

– Не буду, если это опасно, – сказала Эминель.

– Опасность – это лишь перспектива.

Эминель призналась:

– Я не понимаю.

– И тебе это не нужно. Не сейчас. – Нарочито веселым, резким голосом Сессадон сказала: – Но я собиралась научить тебя кое-чему! Спой песню, не причиняющую вреда, вот что нам нужно. Спой «Моя мать была камнем».

– Я не знаю этой песни, – сказала Эминель, и тень беспокойства легла на ее брови.

– Вот, я научу тебя ей. – Сессадон запела тонким, но вполне сносным сопрано:

Моя мама камнем была,

Деревом был мой отец,

Я – стремительная река,

В моих водах найдешь свой конец.

Эта песня показалась Эминель гораздо более мрачной, чем колыбельная, которую она выбрала, но улыбка Сессадон оставалась широкой, а мелодия, безусловно, была простой для разучивания. Сессадон снова протянула к ней руки, слегка сжав их, и заставила ее снова и снова петь слова.

– Песня не так уж важна, – сказала Сессадон четко и достаточно громко, чтобы поющая Эминель ее слышала. – Она должна занять твой разум, чтобы ты могла освободиться от мешающих мыслей. Всемогущество требует от тебя многого. Я не буду лгать, Эминель; всемогущество – это отнюдь не чистый дар. Это вызов. Я помогу тебе совладать с ним, но это все еще очень опасно как для тебя, так и для других, поэтому ты должна тщательно следовать моим инструкциям. Хорошо?

Эминель кивнула, не переставая петь:

В моих водах найдешь свой конец.

Моя мама камнем была…

Сессадон надавила на руки Эминель так, что девочка не могла дать этому определение: не ущипнула или сжала, а именно надавила со всех сторон, хотя ничьи руки не могут полностью обхватить руки другого человека так равномерно. Давление было одновременно на костяшках, на тыльной стороне и ладонях, на кончиках пальцев и внутри ногтей – внутри? Каким образом?

– Не прекращай петь, – предупредила Сессадон.

Деревом был мой отец,

Я – стремительная река

В моих водах найдешь свой конец.

Давящее чувство распространилось по ее рукам вверх, набегая, покрывая ее, как мох, масло или вода, прямо на лицо, давление было везде, в глазах, носу и рту, и она боялась, что не сможет дышать…

– Пой, – хрипло сказала Сессадон.

Моя мама камнем была…

И тогда, впервые Эминель почувствовала свою силу. Она опьяняла.

Давление обращалось и внутрь, и наружу, наполняя ее, охватывая все вокруг, взмывая во все стороны одновременно. Все было самого чистого, самого прекрасного голубого цвета, и она была везде, и все жило в ней, дышало, пульсировало, соединялось, и все было голубым светом.

Она плакала, чтобы почувствовать его тепло, и плакала, когда оно покинуло ее, вся эта синева перешла в черное, потом в белое, а потом в пестрый узор из зеленого и коричневого вокруг нее. Она снова оказалась в своем теле, просто в своем теле, ее руки выскользнули из рук Сессадон и лежали на прохладной сухой земле. Девочка больше не пела. Она вообще не слышала никаких звуков.

Ее юное лицо блестело от слез, Эминель смотрела на Сессадон, не в силах выразить словами то, что только что почувствовала. Колодец силы, связь со всем и везде, это было так, как если бы свет расширял само ее существо. Этого было слишком много. И все же в каком-то смысле этого было еще недостаточно.

– У тебя потенциал больше, чем я даже могла вообразить, – сказала Сессадон. – Ты удивительная.

При словах колдуньи Эминель почувствовала в груди то, чего никогда не ощущала раньше: гордость. Вздымающуюся, растущую. Осознание всех этих возможностей внутри нее распространялось, как неконтролируемый огонь по иссушенному полю травы.

– Ты чувствуешь его? Свой потенциал? – спросила Сессадон.

И Эминель снова положила руки на ладони Сессадон, ее влажные глазки ярко блестели, и она сказала:

– Покажи мне больше.

29

Миссия

514 год Всея Матери

На севере Паксима

Азур, Тамура

Наблюдая за тем, как наконечник ее стрелы исчезает в горле первого врага, Азур дха Тамура наконец-то поняла, для чего она была рождена.

Она испытывала чувство удовлетворения на охоте, лишая жизни существ, но это было намного лучше: опьянение, которое пронизывало ее от кончиков пальцев до самого сердца. Она мгновенно пристрастилась к ощущению смерти, к тому, чтобы уничтожить жизнь, равную ее собственной. Она снова возблагодарила Скорпиона за то, что он привел ее к сестрам-воительницам, освободив от тех безымянных, хаотичных лет в Арке. Мысль о том, что она могла прожить всю жизнь, не испытывая подобных чувств, была кощунственной.

Накануне вечером их путешествие на куфаи было ужасающим: они плыли в темноте на покачивающихся суденышках. Пустой плот, который они тащили за собой, шел высоко по воде, постоянно ударяясь и толкая их собственную куфаи. Азур была уверена, что сейчас соскользнет в воду и пойдет ко дну, даже не успев закричать. Но Айсилеф, бывшая рядом с ней, увидела ее страх. Она принялась рассказывать длинный, бессвязный, сальный анекдот о сестианском костесжигателе, арканском маге огня и паксимском сенаторе. Когда они причалили к тихому берегу Паксима, Азур уже хихикала, а когда Айсилеф повторила под нос: «Простите меня, сенатор, это не кость», – ей пришлось подавить искренний смех.

Они так долго тренировались перед своим первым заданием, что Азур была давно готова к нему. Это был подходящий способ напоить первые стрелы человеческой кровью. Вернувшиеся скорпиканки принесли с собой много сведений, полученных во время пребывания в других королевствах, и королева Тамура «просеяла» их, чтобы составить план. Это не было актом войны, внушала она им. Это просто испытание. Возьмите оружие любым способом, а затем уходите. Одна небольшая вылазка, резкая и быстрая, как жало хвоста скорпиона.

Недалеко от северного побережья Паксима, как рассказала им вернувшаяся воительница, находился огромный тайник с оружием, собранным за многие годы в ближайшем торговом пункте под названием Централия. Местный торговец, справедливо или нет, никогда не доверял скорпиканским бойцам. Он накапливал оружие, поступавшее через пост, и хранил его в сарае на своем участке, на значительном расстоянии от поста. Об этом знали все в округе, но никто за ее пределами, и тайник особо не охранялся, сказала воительница. Купец и соседний фермер не раз прилюдно спорили о спрятанном оружии; если бы оружие украли, а купца убили, подозрение пало бы на голову фермера. В поместье жили только купец, его жена и пять или шесть сыновей, большинство из которых были слишком малы, чтобы уметь сражаться. Паксимские женщины, видимо, были менее способны воздерживаться от удовольствий с мужчинами, чем скорпиканки, или, возможно, они не понимали результатов этого; даже при общем уменьшении числа рождений Паксим все еще кишел молодыми сыновьями.

Бохара была их капитаном в этой миссии и командовала группой из пяти человек, причем Азур и Айсилеф были самыми молодыми среди них. Еще несколько воинов могли бы пригодиться хотя бы для того, чтобы нести награбленное оружие, но Бохаре нравилось число пять – на удачу, и Тамура одобрила этот выбор. Три мечницы атаковали бы напрямую, Бохара во главе, а две лучницы обстреливали бы противника с ближайшего возвышения. По словам вернувшейся воительницы, для сложившейся ситуации этого было достаточно.

И если бы все действительно было так, то так бы и случилось.

Поначалу все шло по плану. Элемент внезапности был на их стороне. В свете раннего утра они обнаружили мужчин семьи, беззаботно и с песнями грузивших бочки на телегу. Бохара возглавила атаку: ее меч пронзил живот рослого мужчины – купца, как предположила Азур, – прежде чем он успел поднять свое оружие. Три младшие фехтовальщицы шли позади нее, выискивая и уничтожая цели в шквале плотных, сосредоточенных действий. Именно тогда первая стрела Азур нашла горло одного юноши, и он упал замертво, горячее чувство пульсировало в ней, и она быстро наложила еще одну стрелу, готовая повторить эту радость.

Но когда она прищурилась на следующей стреле, то увидела, что мужчин гораздо больше, чем должно было быть. И не просто молодых сыновей, а зрелых мужчин, выходящих из соседнего здания. Они приняли его за очередной склад, и, очевидно, когда-то он таковым и был, но неужели теперь его использовали как какую-то ночлежку? У нее не было стратегического мышления, просто слепая догадка. Может быть, торговец обучал других людей владению оружием, которым он запасся, раз уж скорпиканские стражники ушли?

Азур выпустила еще одну стрелу, в панике промахнулась, вскрикнула и достала еще одну, снова прицелилась.

Мечи столкнулись, лязг металла был таким громким, что даже на таком расстоянии отдавался болью в ее ушах.

Она выпустила стрелу и удовлетворенно закричала, когда ее стрела попала другому человеку в живот. Она на мгновение опустила лук, наблюдая за его предсмертными муками. Он согнулся и упал, корчась в грязи. Этот мужчина умирал дольше первого и боролся со смертью сильнее, выдергивая стрелу и прижимая сжатый кулак к ране, словно его голые костяшки могли удержать кровь внутри. Когда он, наконец, затих и она подняла голову, битва продолжалась уже без нее, и она поняла свою ошибку.

Азур увидела Айсилеф, щит которой упал на землю, лицом к лицу с противником. Ее лицо было мрачным, решительным. Противник поднял меч, насмехаясь, танцуя. Кровь Азур стучала в ушах, мир кружился вокруг ее ошеломленной головы. Бойцы стояли слишком тесно, и ее лук был бесполезен. Она все равно подняла его, по привычке наложила стрелу на тетиву, но опоздала.

Айсилеф не видела человека позади нее, пока он не нанес удар. У второго мужчины не было меча, только кинжал, но он глубоко вонзил маленький клинок в бедро Айсилеф. Затем он отпрыгнул назад, как бы удивленный своим успехом, пораженный видом крови. Когда она повернулась от внезапной боли, стоявший перед ней противник поднял меч и пронзил ее насквозь. Рот Айсилеф распахнулся в беззвучном крике. Инстинктивно, или так показалось Азур, Айсилеф обхватила меч руками. Кровь была на ее руках и бедре, кровь хлынула изо рта, и она неловко завалилась на бок.

Азур бежала, она мчалась вперед, бросив свой пост. Стрелы свистели мимо ее ушей – должно быть, другая лучница пыталась прикрыть ее, – но она не видела ничего, кроме тех мужчин, что стояли над Айсилеф. Они смеялись от удовольствия? Действительно смеялись? Она бежала все быстрее и быстрее, желчь подступала к горлу. Рев в ее ушах стал настолько громким, что заглушил весь мир.

Но к тому времени, как она добралась туда, где была Айсилеф, все уже было кончено. Она моргнула; вокруг все застыло, обрело четкость. Человек, пронзивший кинжалом бедро Айсилеф, теперь получил тот же кинжал в собственное брюхо, а скорпиканская лучница, оставшаяся на своем посту, расправилась с мечником. Бохара и другие мечницы разделались с остальными мужчинами и очистили дом, убедившись, что там не прячутся другие бойцы. Они добивали мечами раненых, противных взгляду воинов, чтобы убедиться, что те не поднимутся, и приносили их в жертву со священными словами. Бой окончен, бой окончен, бой окончен.

– Плохая информация. Мы попали в ловушку, – сплюнула Бохара. – Слепы и тупы, как кучка хероносцев.

Азур зарычала от злости, вытаскивая кинжал из кишок мужчины и снова нанося ему удары. Его кровь брызгала ей в лицо, по которому катились слезы. Снова и снова она наносила удары, обезумев от ярости, пока не почувствовала, как чьи-то пальцы впиваются ей в плечи. Позади нее раздался крик. Руки с силой оттолкнули ее от мертвеца, заставив упасть в грязь. Когда она моргнула, то увидела рядом с собой сидящую на корточках Бохару, выражение ее лица изменилось.

– Убирайся, – крикнула Бохара в лицо Азур, выводя ее из оцепенения. – Ты слышишь меня? Прочь. Все кончено. Будь воительницей. Скажи что-нибудь.

Она должна. Она не может. Она должна.

– Скорпион пьет кровь побежденных, – всхлипывала Азур, нанося еще один удар, а затем отводя окровавленные руки, отбросив кинжал.

Бохара схватила Азур за шею и подтянула ее к себе.

– Все, – приказала она.

Азур выдавила из себя последние два слова:

– Бой… окончен.

Затем Бохара сказала, что им надо делать. Спрятать тела в сарае, взять оружие и уйти. Исчезнуть. Азур двигалась так, словно чей-то разум управлял ею. В каком-то смысле так оно и было. Она просто двигалась так, как приказывал ей капитан. Бохара приказала достать кинжал из тела мужчины, где она его оставила; она так и сделала. В некоторые моменты она была в сознании, но были и моменты черноты, когда она качалась на ногах, каким-то образом сохраняя вертикальное положение.

Они взяли тело Айсилеф с собой – другие фехтовальщицы подняли ее, Азур не разрешили, чтобы никто не мог доказать, что здесь были скорпиканки. Когда они переправлялись обратно в Скорпику, их плот был доверху набит награбленным добром, сама Бохара утяжелила тело Айсилеф камнями и столкнула ее с куфаи. Азур все еще плакала, находясь на грани истерики. Тело ее мертвой подруги тонуло точно так же, как, по ее представлению, тонуло бы ее собственное тело во время переправы. Казалось, что это было много лет назад. Но с того времени не прошло и дня.

Как только они оказались в безопасности в Скорпике и их куфаи аккуратно причалили к берегу вместе с плотом оружия, которое они награбили, Бохара указала на землю и приказала разбить лагерь.

– Мы останемся здесь на ночь, – сказала она. – Немного поохотимся, не торопясь, отдохнем. Соберем силы для обратного пути.

Вместо того чтобы последовать за своими товарищами по оружию к безопасному лагерю, Азур отвернулась и уставилась на воду. Она не пошла в глубь острова. Она не могла даже смотреть, как другие воительницы разбивают лагерь, едят холодное мясо, поздравляют друг друга с удачно проведенной битвой. Она не могла притворяться, что мир все еще имеет смысл, когда Айсилеф больше нет. Вместо этого она села на песок и пробыла на берегу несколько часов, глядя в сторону Паксима, в ноздри ей ударял запах соли, железа и крови.

Со временем небо потемнело, волны на пляже стали ближе, когда начался прилив. Время было бессильно, чтобы охладить боль, все еще бурлящую внутри нее, ее неистовая кровь все еще требовала, чтобы она что-то сделала. Азур не знала, как справиться с этим, как подавить ее. Она знала только, как надо бороться, а бороться сейчас было не с чем, некого было колоть или резать. Только ее боль. Ей хотелось засунуть кинжал себе под ребра и упереться в него, пока тьма, а затем смерть не затмят свет в мире. Только тогда она поняла, что Бохара не оставила ей кинжала. И вообще никакого другого оружия. Ее лука не было, колчан был пуст. Ее командир не сказала ни слова, когда она осталась на берегу, но, очевидно, перед этим она забрала все, что Азур могла использовать для причинения вреда себе или кому-либо еще.

Когда солнце начало опускаться над Соляной Пастью, а все ее тело все еще пылало, Азур решила, что пора. Ее тело требовало действий. Она не могла придумать, что еще можно предпринять, не имея под рукой оружия. Поэтому сначала она встала на берегу и пошла туда, где песок менял цвет под ее ногами. Боль в груди все еще ныла. Тогда она сделала еще несколько шагов, пока вода не покрыла ее лодыжки и ступни. Все еще боль. Она попробовала пройти до колен, вода была теплая, как кровь, потом до пояса, но поскольку ей было больно, она продолжала идти.

Она погрузилась уже до плеч, когда почувствовала, как знакомая сильная рука схватила за шиворот и потащила ее, брыкающуюся, обратно на мелководье.

Бохара, слегка задыхаясь, повалила ее на песок и проговорила:

– Ты слишком хорошая воительница, чтобы мы тебя потеряли. Ты останешься в этом мире.

Азур слегка пожала плечами, что было трудно сделать, когда она полулежала у ног своего капитана.

Бохара схватила бурдюк, наполовину полный и все еще надутый, с плоского камня, где она оставила его прежде, чем погналась за Азур в прибой. Даже лежа, когда соленая вода вытекла у нее из носа, Азур чувствовала тяжелый привкус «расколотого вина» в дыхании своего капитана.

Отпив из бурдюка, Бохара повторила попытку.

– Ты можешь кое-что сделать.

– Да, – сказала Азур, – я пыталась.

– Не это. Жить в мире после потери.

– Не проси меня забыть ее. Она была моей подругой.

– И ты злишься, – сказала Бохара, сжимая кулак, чтобы повторить сказанное ею. – Преврати свой гнев в действие.

– Какое действие?

– Когда мы вернемся к Тамуре, расскажи ей об Айсилеф. Расскажи ей о своей потере, о своем горе. Скажи ей, что она никогда не должна была посылать непроверенных воинов, драгоценных девушек, на такую миссию. И посмотрим, что она ответит.

– Она наша королева, – сказала Азур, – и моя мать. Я никогда не проявлю неуважения к ней.

– Привлечение к ответственности – это уважение. Она должна ответить за свои действия, – сказала Бохара, ее голос звучал решительно. – От такого никто не застрахован, даже королева.

Азур провела рукой по мокрым волосам и уставилась на воду. Каждый раз, когда она расслаблялась, даже на мгновение, она видела того мужчину с кинжалом, который стоял позади Айсилеф, готовый нанести удар. Она видела, как беззвучно кричала ее подруга.

– Сегодня, – сказала Бохара мягче, – не думай об этом.

– Легко сказать.

– Есть способы. Например, вот этот, – ответила Бохара, протягивая «расколотое вино» девушке. – Хочешь?

– Мне не нравится вкус.

– Кто пьет его ради вкуса? – Бохара спросила, явно не рассчитывая на ответ, откинув голову назад, чтобы сделать еще один глоток.

Когда Бохара снова предложила ей напиток, Азур наконец выпрямилась и села, вытянув ноги и направив ступни к воде, чтобы можно было взять бурдюк обеими руками. Она поднесла его к губам и глотнула. Затем, покачав головой, протянула его обратно.

– Плохо?

– Плохо.

– Все еще думаешь о том, о чем не следует?

– Да, – ответила Азур, боль внутри нее нарастала, и ей было стыдно. Она считала себя воином. Она родилась не в том королевстве, но судьба привела ее в правильное место, и она нашла свою радость, свое предназначение с луком в руках. Этой слабостью она обесчестила Скорпику. И все, чего ей хотелось в этот момент, – это наполнить свою тунику камнями и бежать обратно в воду, на этот раз до конца. Чтобы присоединиться к своей подруге в смерти, оставив позади мир, который, казалось, не хотел ее.

– Есть только одна вещь, которая так же хорошо помогает освободить разум от беспокойства, – сказала Бохара, отложив бурдюк с вином и присев рядом с Азур на песок.

С пояса она сняла резной предмет, похожий на небольшую дубинку. Она была длиной с указательный палец, но гораздо толще, с достаточно большой петлей на одном конце, чтобы просунуть палец. Она была сделана из какой-то кости или рога, скорее всего, из рога, с толстыми гребнями по всей длине от петли до дальнего закругленного конца.

– О, – воскликнула Азур, указывая на него, цепляясь за возможность отвлечься. – Мне всегда было интересно, что это такое. Что это за оружие.

– Это… не оружие.

– А что тогда?

В усмешке Бохары промелькнуло что-то, чего Азур не поняла.

– Это инструмент удовольствия. Мелочь, которую я однажды подобрала в Сестии во время обрядов. Он сделан из рога барана, специально отполирован и обточен для этой цели. Не одобренный богом, конечно, но очень хороший для того, что бог любит делать там, внизу.

– Внизу?

Бохара рассмеялась.

– Я говорила о Сестии, ну да, еще… там, внизу.

Она протянула руку с рогом и коснулась им колена Азур. Сначала игриво. Потом воздух вокруг них словно затих. Она снова прикоснулась рогом к колену, на этот раз с внутренней стороны, и медленно, маленькими кругами провела кончиком по обнаженной коже.

– Разведи колени, – сказала Бохара почти обыденно.

Азур так и сделала, переместившись, чтобы положить одну руку на песок позади себя, поддерживая равновесие. Она чувствовала себя очень далеко, наблюдая, как роговой стержень с мягким, уверенным нажимом поднимается вверх, прочерчивая круги по внутренней стороне бедра, пока не скрылся под мягкой кожей юбки.

– Я доставлю тебе удовольствие, если ты этого захочешь, – сказала Бохара. – Я помогу тебе забыть.

Азур почувствовала, как рог достиг места соприкосновения ее ног и прижался к ее отверстию, продолжая кружить, волнуя там мягкую влажность.

Бохара тихо спросила:

– Хочешь?

Азур кивнула, раз, второй.

– Ложись.

Она опустилась на песок, руки по бокам, колени расставлены, лицо обращено к небу. Закрыв глаза, она услышала, как Бохара приблизилась. Через мгновение Азур почувствовала, как вторая рука скользнула под юбку. Эта рука двигалась не кругами, а линиями, кончики пальцев скользили по нежной, мягкой коже, пока подушечка большого пальца Бохары, более мягкая и проворная, чем рог, не достигла соединения. Когда палец дотронулся, надавил, подразнил набухший узелок, Азур охватило тяжелое, сочное тепло.

В одно мгновение характер поглаживаний изменился: большой палец и рог стали двигаться вместе в ритмичном созвучии, и это ощущение заставило ее громко вскрикнуть. Когда ее рот раскрылся, затылок сильнее вдавился в песок. Сама того не желая, она отклонила бедра назад, подалась всем телом вверх, жаждая большего.

Поглаживая ее, Бохара тихо сказала:

– Теперь ты понимаешь. Та, что ближе всех для меня, сейчас на задании в Ущелье Скорпиона. Я знаю, что значит тосковать. Что бы мы ни делали здесь, ты не станешь мне ближе, чем она.

Даже когда тело Азур поддалось прикосновениям более опытной женщины, про себя она мрачно рассмеялась. Как глупо было со стороны Бохары думать, что Азур привяжется к ней только из-за удовольствий. Привязанность Азур к Айсилеф была самой сильной из всех, что она когда-либо испытывала, такой же сильной она была и в смерти, хотя они никогда не ласкали друг друга вот так. Наслаждение не имело ничего общего с привязанностью. Она могла прикасаться к себе подобным образом, когда хотела, хотя это никогда не было даже близко к такому яркому, такому мощному, только своего рода механическому высвобождению. Экстаз, этот вид экстаза, казалось, не имел ничего общего с истинной радостью. Она радовалась дружбе Айсилеф и удовлетворению от битвы. Первое было навсегда потеряно для нее. Она не была уверена, что сможет вновь обрести второе. Позволив теплу охватить себя, она получила сладострастное утешение. Позволив себе перестать беспокоиться и тревожиться, хотя бы на время. Она раздвинула ладонями песок, погрузила в него пальцы, снова высоко подняла бедра, чтобы получить больше того, чего хотела.

Бохара умело работала рогом, вставляя и вынимая его, большим пальцем поглаживая пульсирующую точку замкнутыми, тесными кругами. В теле Азур накапливалось напряжение, сильное и горячее. Мир вокруг исчез – соленый воздух, запах кожи и мускуса, тягучая железная вонь битвы, даже другая женщина, казалось, находилась на большом расстоянии, теперь не имея для нее значения. Она была наедине с наслаждением.

Все сжалось в этот маленький, твердый узел, а затем, когда он напрягся слишком сильно, чтобы можно было терпеть, этот единственный свет в мире взорвался.

Азур полностью отдалась экстазу, ошеломленная его силой, которая удерживала ее в подвешенном состоянии в запредельном мире в течение неизвестного времени. Может быть, она издала какой-то звук, а может быть, и нет. Рог глубоко вошел в нее, и она сильно выгнулась, ее бедра испытали пульсирующее ощущение, а когда оно утихло, исчезло, по собственной воле нижняя часть ее тела замедлилась и замерла.

– Вот так, – сказала Бохара. – Я не ошиблась?

Азур не могла найти слов, но она кивнула, ее короткие мокрые волосы терлись о песок.

Бохара засмеялась, отвернулась и одним движением подняла бурдюк с «расколотым вином».

– Мир велик, – сказала Бохара. – Не думай, что ты уже все видела, малышка.

Через мгновение она уже исчезла, уходя от хрупкой Азур в сторону лагеря воинов. Азур услышала, как она снова засмеялась, как будто услышала шутку, которую стоило оценить по достоинству.

Азур лежала неподвижно, обессиленная, задумавшаяся. Между ней и событиями этого дня образовался разрыв. Завтра будет достаточно времени, чтобы подумать о них. Сейчас ее клонило в сон, может быть, немного от вина, но в основном, как она полагала, от удовольствия. Она позволила себе задержаться в его теплой тени, думая только об этом ощущении, об этом подъеме блаженства изнутри самой себя. Момент счастья, который этот мир позволил ей получить, когда она чувствовала себя вне мира. Она уже жаждала найти способ почувствовать это снова. Это было единственное, что приносило столько же удовольствия, сколько и убийство, и это притупляло все остальное.

Это чувство длилось недолго, но на данный момент этого было достаточно.

* * *

Азур должна была познать триумф, когда они вернули в Скорпику груз оружия. Вместо этого она чувствовала пустоту внутри. Пропасть, оставленная Айсилеф, была темной, неизмеримой пустотой. Однако никто больше не думал об их поражении, только о победе. Бохара и остальные с гордостью шли в лагерь, гордясь своим успехом, принимая похвалу и удивление как должное.

– Смотрите! – крикнула одна, и другие вторили ей: Смотрите, смотрите, смотрите.

Воительницы приветствовали их, приветствовали их возвращение. Оружие было разложено на запасной ткани палатки, чтобы оружейница Голхаби могла осмотреть его, поднять клинки, чтобы проверить их на наличие зазубрин, провести большими пальцами по рукояткам и эфесам. Собрались воительницы всех возрастов и одобрительно зашумели.

Одна лишь Азур мрачно стояла в стороне. Только одно оружие имело для нее значение, и только с одним воином она собиралась обсудить этот вопрос. Больше чем воин, гораздо больше, конечно, но в глубине души такой же воин, как и все они.

Прошло около часа, прежде чем появилась королева. Когда она пришла, то торжественно вскинула руки, приветствуя вернувшихся с задания воительниц, и похлопала Бохару по плечу.

– Отлично! Я вижу плоды твоей миссии, и я довольна. Могу ли я поговорить с воинами, которые принесли это благо? – спросила она, и Бохара подтолкнула четверых вперед.

При виде четверых брови королевы мгновенно сошлись. Азур увидела, как на ее лице промелькнуло понимание: капитан и четверо воинов, на одного меньше, чем ушедших. Настало время нанести удар. Бохара, снова давшая ей совет на обратном пути, убеждала ее действовать быстро.

«Если она не сможет дать достойный ответ, – сказала ее капитан, – то будет выглядеть недостойно. А если она проявит свой гнев, если обвинит тебя или причинит тебе боль, что ж. Тогда ты можешь предпринять любые действия, на которые способна. Даже если захочешь бросить ей Вызов. Ты будешь в своем праве как воительница».

Азур вышла из строя, бросилась вперед и встала перед Тамурой, зажав в кулаке меч своей погибшей подруги, вложенный в ножны.

– Не все мы вернулись, – обратилась она к королеве, ее голос был резким и твердым. – Нас было слишком мало. Вы послали нас – нас пятерых, плюс наш капитан, – нас было слишком мало.

Десятки собравшихся воинов осматривали склад оружия, но при звуке гневного, обвиняющего голоса Азур все до единого замолчали.

– Она была моей подругой, – сказала Азур, хотя знала, что это ничего не меняет. Воин был воином. Но потеря разрывала ее, и ей нужно было что-то сделать, чтобы выпустить ее наружу. Говорить правду – вот что она могла сделать. – И теперь она мертва. Если бы вы… если бы вы… – Азур не знала, что она ожидала увидеть в глазах Тамуры в ответ на это обвинение. По словам Бохары, все было несложно. Гнев молодой женщины завел ее так далеко. Теперь боль утраты заглушала гнев, ослабляя ее. Меч тяжко оттягивал руки, и она не знала, что с ним делать.

Тамура встретилась с ней взглядом. В нем Азур увидела глубокую печаль. Ни малейшего гнева, даже когда дочь, ради которой она так много сделала, бросала ей открытый вызов.

– Это ее оружие? – спросила королева. Ее глаза были мокрыми, Азур видела это. Воительницы не должны плакать, так им всем говорили, и все же при одном только упоминании о погибшем воине их королева растрогалась до слез.

– Да.

Тамура протянула руки, и Азур переложила в них меч в ножнах.

Королева неподвижно и скорбно смотрела на меч.

– Произнеси имя моей погибшей дочери. – Затем она добавила: – Пожалуйста.

Азур едва ли могла выговорить свой ответ. Она изо всех сил сдерживала собственные слезы, боясь, что если даст им волю, то снова погрузится во тьму, охватившую ее на том берегу после переправы. Но ее королева, ее мать, просила ее говорить. Она заговорила:

– Айсилеф.

– Айсилеф дха Тамура, – сказала королева. – Моя первая погибшая дочь, да не будет она забыта никогда. Она пала смертью храбрых?

– Да.

– А ее тело?

– На дне Соленой Пасти.

Лицо Тамуры исказилось от горя и боли, но она взяла себя в руки.

– Спасибо, что вернули домой ее оружие. Мы должны запомнить эту утрату. – Повернувшись к собравшимся воинам, Тамура воскликнула: – Мы почтим ее жертву. Присоединяйтесь ко мне, чтобы почтить память нашей погибшей сестры, дочери, друга. Айсилеф дха Тамура, пусть на поле битвы за гранью ты будешь владеть мечом прекраснее, чем этот.

Сжав меч так крепко, что костяшки пальцев побледнели, Тамура опустилась на колени. Она положила меч на землю и прижалась к нему лбом.

Азур опустилась на колени рядом с ней, прижавшись лбом к земле. Она почувствовала, как рука королевы потянулась к ее руке, и держала ее, пока они лежали вместе, склонившись к земле. Вокруг них воительницы присоединились к трауру: упав на колени, прижав головы к земле, они молчали в память об убитой сестре.

Из глубины толпы Гретти наблюдала, как воительницы падают, словно поваленные деревья. Одна за другой они опускались на колени, затем клали лоб на землю, подражая своей королеве. Но последним упал не тот воин, которого ожидала Гретти.

Бохара, не так охотно, как другие, опустилась на колени. На ее лице было что-то помимо печали. Это было случайное мгновение, но его было достаточно, чтобы встревожить Гретти. Она знала, что все события истории писались и переписывались в шальных мгновениях: кто-то ловил их, кто-то игнорировал, кто пропускал, потому что видел только то, что хотел видеть. Однажды она уже подвела королеву, чей Вызов ей не хватило ума преодолеть, когда она его предвидела. Она не повторит эту ошибку.

* * *

Глубоко в лесу рядом с летним лагерем, на следующий день после того, как миссия в Паксим принесла внушительный запас оружия, Тамура натянула свой лук и выпустила стрелу. Ее стрела пробила правую сторону шеи кролика и вышла из левой. Животное остановилось только через три шага после того, как было уже мертво: споткнувшись, кувыркаясь, затем упав неподвижно. Стоя рядом со своей королевой в прохладной тени леса, Гретти ждала своего часа, чтобы заговорить. Момент, когда Тамура уже не была вооружена, казался подходящим.

– Послушайте меня, – сказала она. – Вы должны что-то сделать с Бохарой.

– Сделать что-нибудь? – спросила Тамура, подбирая упавшего кролика. Она извлекла стрелу тренированной рукой и бросила тушу в сетку, в которую собирала принесенную дичь. Полдюжины пар длинных ушей теперь свисали до земли. – Тебе нужно выражаться конкретно.

– Она хочет бросить вам Вызов.

– Она так сказала?

– Нет. Но я могу сказать, что она причастна к тому, что вчера сделала та девушка.

– Девочка видела, как умерла ее подруга, – сказала Тамура совершенно серьезно. – Мы тренировали ее, но ты знаешь разницу между тренировкой и настоящим боем. Конечно, она расстроена. Я ее мать, и она принесла свое горе мне, как и должна была.

– Это нечто большее. – Гретти разочарованно покачала головой. – Думаете, такая молодая воительница, одна из ваших собственных дочерей, стала бы противостоять вам, если бы кто-то не подговорил ее на это? Эти слова принадлежали не ей. Бохара была ее капитаном всего несколько дней. Подумайте об этом.

– Не будь смешной. Бохара никогда бы не предала меня. Мы вместе были в Фингернейле. И ты забыла, что она была моим секундантом?

– Вы вместе служили в Фингернейле почти десять лет назад.

– Девять, и мы служили там два года, так что с тех пор прошло всего семь. Ты думаешь, женщины забывают о своей верности за семь лет? Скажи мне, сколько лет прошло с тех пор, как ты служила Кхаре? Держу пари, ты можешь сказать мне с точностью до дня.

– Те самые семь лет, – сказала Гретти, ее взгляд горел огнем, – с тех пор, как вы убили ее.

Тамура осознала свою оплошность, но не позволила сожалению проявиться на своем лице. Она сохранила бесстрастность и резкий голос.

– И ты предпочла бы стать ее советницей, да. Думаешь, я не знаю об этом? Я хочу сказать, что…

– Ваше мнение мне известно, – сказала Гретти, и в ее голосе кипел настоящий гнев, пожалуй, самый яростный, что Тамура когда-либо слышала от нее. – А вот мое. Вы знаете, что я предпочла бы переплыть Соленую Пасть на ржавом щите, чем быть королевой. Но Бохара другая. Я думаю, у нее могут быть планы насчет вас, которые вам не понравятся.

– Ты уверена?

– Нет. Я не уверена. Просто прошу быть внимательной. Наблюдайте за ней. Примите свое собственное решение. Вернитесь ко мне и скажите, что она все еще с вами, и мы больше никогда не будем вести этот разговор.

Наблюдая за Бохарой в следующие несколько дней, Тамура вынуждена была признать, что та изменилась. Она всегда принимала активное участие в обучении девушек, но теперь, казалось, она сплачивала их ради себя, а не ради королевы. Когда Тамура шутила, Бохара смеялась, но как только ей казалось, что королева отвернулась, ее лицо снова становилось задумчивым и невеселым. Когда она не знала, что за ней наблюдают, она обводила взглядом лагерь, что заставляло Тамуру нервничать – что она ищет? За чем следит? Каждая из этих вещей может быть пустяком, подумала Тамура. Но все вместе они вызывали беспокойство. Лучше действовать, пока они не превратились во что-то другое.

Три дня спустя, в тихой безопасной обстановке собственного шатра, Тамура сказала Гретти:

– Хорошо. Я думаю, что Бохара что-то замышляет. Как ты думаешь, что мы должны с ней сделать? Убить ее?

Ее советница отреагировала спокойно, но на ее лице отразилась неприятная эмоция, что-то между разочарованием и отвращением.

– Неразумно. Она, в конце концов, одна из ваших самых надежных капитанов.

– Это ты сказала мне, что она задумала захватить власть!

– Я сказала, что она может это сделать. И, похоже, что вы согласны.

– Не могу не согласиться, – раздраженно сказала Тамура. – Что ты хочешь, чтобы я сделала?

– Отправьте ее в Ущелье Скорпиона.

В некотором смысле Скорпика существовала только благодаря Ущелью Скорпиона. Скорпика была создана во время Великого Договора, чтобы наградить лучших воинов мира собственным государством, отличной охотой и свободными землями. Взамен эти воительницы жили на берегу того места, откуда, согласно преданиям, было совершено единственное нападение на королевства. Высокие горы на северо-востоке страны образовывали естественную стену между Пятью Королевствами и всем, что могло находиться за их пределами. Единственным путем через стену был один узкий горный проход. Они назвали его в честь Вечного Скорпиона.

Все эти столетия охрана ущелья была для скорпиканского воина таким же двухлетним назначением, как и для любого другого, за исключением того, что исполнялось оно в пределах границ страны, а не за их пределами. Воительницы, приписанные к ущелью, охотились, отдыхали, тренировались, играли. Но поскольку Бледных не замечали веками, единственное, чего никогда не делали стражницы – не сражались. Как рассказывали вернувшиеся воительницы, большую часть времени они проводили за игрой в кости, сделанные из фаланг пальцев, и почти беспрерывно обменивались друг с другом одним и тем же немногочисленным имуществом.

– Туда? – Голос Тамуры был полон сомнений. – Она одна из наших лучших воительниц. В ущелье никогда ничего не происходит, и, по воле Скорпиона, никогда не произойдет. Будет очевидно, что это наказание.

– Нет, потому что там служит женщина, которую она любит. Ее зовут Сефиха. Продлите поручение Сефихи, пошлите к ней Бохару и объявите, что это награда за хорошо выполненную работу.

– Она все поймет.

– Все поймут. Но все достаточно правдоподобно, и они смирятся с этим. Каждый сохранит репутацию.

Тамура нехотя кивнула. Она потянулась, чтобы взять Гретти за руку, но женщина замешкалась, прежде чем вернуть жест, и ее пожатие было слабым и неуверенным.

– О, только погляди, – усмехнулась Тамура, рассерженная таким пренебрежением. Она ненавидела, когда ей напоминали, что Гретти просто терпит ее. В глазах этой женщины она никогда не сравнится с Кхарой, убийцей ее матери. – Так хочется, чтобы Бездевичье закончилось, и ты наконец избавилась от меня.

– Конечно, я хочу, чтобы это закончилось. Если этого не произойдет, мы все обречены, – сказала Гретти.

– Я знаю, – огрызнулась Тамура. – Если говорить о вещах, которые мы хотим закончить, то я думаю, что наш разговор закончен. – Она указала на полог шатра, и Гретти, небрежно пожав плечами, ушла.

Но в ту ночь Тамура не переставала думать о словах Гретти. Не о Бохаре и ущелье, а о самом Бездевичье и о том, что ее окончание будет означать для всех них.

Конечно, она хотела, чтобы Бездевичье закончилось. Она должна была верить, что так и будет. Однажды она снова увидит лица молодых воительниц, говорила она себе. Она споет колыбельную песню для них. Она вложит луки, копья и мечи в руки молодых девушек, только что впервые узнавших, что значит быть воином, быть частью этой гордой и могущественной традиции. Лучшие дни Скорпики не могли остаться позади. Они должны быть впереди. Всякий раз, когда она ослабевала, когда ей казалось, что она больше не в силах выдерживать нагрузки, она с нетерпением ждала того дня, когда закончится Бездевичье, когда впервые прозвучит крик нового воина. Но если этот день наступит не сразу, не раньше, чем она продвинется в другие королевства, соберет больше богатства и славы для своих сестер и дочерей-воинов – так ли уж это плохо?

Военная мощь была их главным достоянием. Если бы они использовали эту силу, чтобы посеять страх в других королевствах, они могли бы вымогать другие необходимые им активы – монеты, товары, продовольствие, еще больше воинов – и при этом предотвратить угрозу будущего насилия. Несколько ударов, пока потенциальные враги были еще слабы. Несколько решающих побед. Может быть, этого будет достаточно. Нужно было только иметь силу духа, чтобы довести дело до конца.

«Если Скорпион пожелает, – сказала она себе, – у нас снова будут девочки. Но… не сейчас».

30

Остров удачи

516 год Всея Матери

Паксим

Виш, Эминель

Из всех Пяти Королевств в Паксиме легче всего заблудиться, думала Виш. Она посетила Бастион, когда преследовала переодетых воинов, напавших на Эминель, – решение, изменившее ход ее жизни, – но она никогда не собиралась здесь оставаться. В Виш безошибочно угадывалась воительница, и она выделялась в Бастионе, как козел среди кроликов. Паксим дал ей то, в чем она нуждалась. В те годы, когда она путешествовала с бандитами, пряча юную Эминель от опасности, анонимность была ее спасением. Но теперь, когда она предавалась усердным поискам, те же бескрайние просторы обернулись против нее. Возможно, это пошло ей на пользу. Это было ее наказанием, ее погоней. Она найдет Эминель во что бы то ни стало.

После года бесплодных поисков она была на волосок от того, чтобы сдаться. В тот момент, когда Эминель украли, она импульсивно решила, что не вернется к Скитальцам. Этот выбор стал окончательным. Хотя ее решимость давно угасла, найти кочующих, действующих по обстоятельствам Скитальцев, которые могли находиться буквально где угодно, было невозможно. Даже если каким-то чудом их пути пересекутся, сказала она себе, ее не примут обратно. Фасик никогда не простит ей этого второго оскорбления, этого дезертирства, вдобавок к тому, что она не смогла уберечь Эминель. Она никогда больше не сможет расслабиться в теплых объятиях мускулистых рук Фасик. Поэтому она бросила всю себя на поиски Эминель, искала повсюду, где угодно, в торговых поселениях и городах, надеясь, вопреки ожиданиям, найти ее.

В самом деле, ее задача была настолько безнадежной, что она обнаружила, как становится суеверной, а может быть, даже хуже – религиозной. Она всегда смеялась над Фасик – ах, как больно было вспоминать нежные, сонные глаза великанши, когда они просыпались рядом друг с другом с первыми проблесками зари, когда та настаивала на том, чтобы останавливаться у каждого храма Бога Разбойников. Но теперь Виш обнаружила, что при каждом удобном случае ищет храмы Бога Удачи, склоняясь перед алтарем с подношением.

В каждом храме были свои правила, но во многих из них одна монета означала один вопрос. Подбросить монетку: на юг или на север? Бросить монету: остаться или уйти? Бросить монету – налево или направо? И оракул давал ей какой-то ответ, или говорил, чтобы она выбирала сама, или мурлыкал, что результаты неясны и нужна еще монетка. Это придавало ритм дням и ночам Виш и прерывало бесконечное путешествие, которое, если она не найдет девушку, не будет иметь земного конца.

Она уже почти сдалась, когда услышала крик глашатая, призывающий новобранцев в армию паксимитов. В этом она, конечно, преуспела бы. Виш могла сражаться, обучать других, выплескивать свое разочарование и агрессию, орудуя своими короткими мечами, что давно ждали своего часа.

Женщина дошла до тренировочного поля, наблюдая за учебным боем солдат, и увидела проблеск уродливого будущего. Сотни паксимских мужчин с жадностью тренировались, размахивая в воздухе мечами и копьями под нетерпеливые крики ликующих мальчишек. Недисциплинированные, раскрепощенные, жаждущие крови. Когда один из капитанов пренебрежительно отмахнулся от нее, сказав: «Ты похожа на скорпиканку, а таких у нас достаточно», – она почувствовала не оскорбление, а облегчение. Если наступит страшный день, когда мечи Паксима и Скорпики столкнутся, она не видела себя ни на одной из сторон. Она не стала бы сражаться в армии, возглавляемой Тамурой, и не смогла бы воевать против женщин, которыми когда-то правила Кхара. Все было просто.

И вот она покинула тренировочное поле и вернулась к своим безрассудным поискам. По собственной воле она пересекла границу с Аркой, увидев стеклянное озеро, которое, как ей сказали местные жители, было обещанием Вельи уничтожить тех, кто воспользовался Бездевичьем, чтобы улучшить свое положение. То, что она увидела, было ясно как день: стеклянное озеро, рожденное раскаленным песком, последствием горения. Невозможно было определить его причину. Возможно, именно поэтому людям нужны были разные байки.

Направляясь снова на север, она услышала рассказ об Острове Удачи, на котором возвышался большой храм Бога Удачи и жили два мудрых оракула, которые называли его своим домом. Почему бы не попробовать, подумала Виш. Возможно, все ее жертвоприношения во всех этих храмах по пути окупятся. А если нет, что ж, название земли звучало прекрасно. И, возможно, эти оракулы лучше других ответят на ее вопросы. Где она – на юге или на севере? Близко или далеко? Живая или мертвая?

Она думала, что ее вопросы связаны с Эминель. Но не могли ли они быть в равной степени и вопросами об Аме?

Скольких девочек она поклялась защитить, а потом потеряла, покинув на произвол судьбы? Возможно, в конце концов, был бог, который был к ней неравнодушен. Удача, или Хаос, или кто-то еще. Возможно, ее удача состояла в том, что у нее был надежный друг в лице Кхары, а необыкновенная любовь в лице Фасик означала, что теперь она обречена на несчастье, чтобы уравновесить мировые весы.

Она поднималась по ступенькам в этот храм и задавалась вопросами.

Близко или далеко? Здесь или там? Обречен ли ее план, или ему предназначено сбыться? Она не была уверена, что ей понравятся ответы, но опять же, она даже не была уверена, что задаст правильные вопросы.

* * *

Вскоре Эминель исполнилось четырнадцать лет, и теперь она была такого же роста, как и Сессадон, и на расстоянии почти не отличалась от своей родственницы, если не считать белой россыпи в черных волосах Сессадон. И действительно, паломники, казалось, не могли их различить, да им это и не требовалось. Во многих отношениях они были похожи.

Сессадон была терпеливым и настойчивым учителем, помогая Эминель овладеть сначала теми видами магии, которые она уже инстинктивно пробовала, например, слушать мысли, манипулировать огнем и залечивать мелкие раны. Слухи об ее успехах как целительницы распространились далеко, и хотя Бог Удачи традиционно не славился врачеванием, к нему стало приходить все больше раненых и страдающих паломников. Это было благом, потому что чем больше паломников приходило, тем больше даров и жертв они приносили, облегчая жизнь Сессадон и Эминель. Теперь колдуньи не тратили время на выращивание или добычу пищи. Они просто ели то, что им давали, и возвращались к работе, ухаживая за паломниками или упражняясь в магии, а обычно занимались и тем, и другим.

Когда собирались толпы, Сессадон использовала их как возможность продемонстрировать магию разума, и Эминель замирала от удивления, глядя на то, как легко ее учительница, казалось, могла заставить десятки людей выполнять ее волю. Прикосновения должны быть нежными, объяснила Сессадон, а с группами людей работать намного сложнее, чем с отдельными людьми. Сама Эминель не любила практиковаться только на одном паломнике за раз, подталкивая его к тому, что он и так хотел сделать, например, упасть на землю и плакать, простоять всю ночь на песчанике в знак покаяния или отдать золото Богу Удачи. Все это начинало казаться повторяющимся, но Сессадон была требовательной наставницей. По словам колдуньи, пока она не сможет в совершенстве владеть магией разума, любая попытка будет рискованной. Слышать мысли людей, что она когда-то в детстве делала инстинктивно, – еще далеко не значит действовать. И хотя она не стала уточнять, Сессадон сказала ей твердым, бодрым тоном, что она не хотела бы увидеть, что происходит, когда магия разума дает неверный результат.

И как она ни тренировалась, попытки Эминель были далеки от совершенства. Однажды, наблюдая за Сессадон, Эминель попыталась подтолкнуть разум жаждущей кающейся, чтобы та выпила из мелкого бассейна. Но когда в последний момент кающаяся пошевелилась, Эминель пришлось неожиданно переместить толчок, и, пересилив себя, она резким толчком отправила голову грешницы под воду. Девушка нахмурилась и рассердилась, обращая свое недовольство внутрь. И только когда Сессадон щелкнула пальцами перед лицом Эминель, напоминая ей о необходимости снять заклинание, она сделала это; только тогда кающаяся поднялась, отчаянно задыхаясь.

После долгого мгновения, когда вздохи грешницы были слышны даже на расстоянии, Сессадон спокойно и четко проговорила:

– Осознаешь ли ты свою ошибку?

– Конечно, – раздраженно ответила Эминель. В тот момент она была раздражена лишь тем, что колдунья прервала ее; о том, что из-за своей ошибки она могла убить невинную, она как-то не подумала.

Сессадон продолжала:

– И ты думаешь, что королева Арки будет спокойно стоять перед тобой, пока ты будешь ее толкать?

– Конечно нет.

– Тогда сделай это снова, – сказала Сессадон, и они без промедления вернулись к тренировке.

Следующая кающаяся, поднявшаяся по ступеням, была высокой женщиной в плаще с большим воротником, стройной и подтянутой. Она шла как воительница.

Когда она откинула капюшон, Эминель узнала ее лицо, и ей потребовались все силы, чтобы не закричать.

Это была Тень.

Эмоции расцвели в сознании Эминель, заставив ее попятиться. Что делать? Когда Эминель впервые рассказала о Скитальцах, Сессадон без колебаний осудила их за то, что они не смогли спасти ее от Ищейки. Если бы она узнала, что это одна из тех друзей – та самая, которая позволила ей ускользнуть, – она бы причинила ей боль? Она не могла этого допустить. Снова увидев лицо Тени, ее умное, настороженное лицо, она была почти побеждена. Нельзя было допустить, чтобы этой женщине причинили вред. Это было бы несправедливо. Она сделала все, что могла.

– Преклони колени, кающаяся, – сказала Эминель вслух.

Тень встала на колени, опустив голову, и Эминель воспользовалась моментом.

Обладала ли она способностями к этой магии? Есть только один способ убедиться в этом.

«Я знаю тебя, – сказала она в сознании женщины. – И ты знаешь меня. Но мы не должны показывать, что знакомы».

Мысли Тени вихрем пронеслись в голове, вызывая подозрения:

«Откуда я могу знать тебя, жрица?

«Я не жрица. Я… Эминель. – Она добавила, почти не в силах сохранить неподвижность своего тела под белой мантией: – Я в безопасности».

Голова Тени осталась опущенной, но ее рука начала двигаться к рукояти одного из мечей.

«Остановись!» – подумала Эминель.

Рука замерла, затем отстранилась. Грань между обращением к чьему-то разуму и побуждением этого разума к действию была тонкой, а она была отнюдь не знатоком. Не толкнула ли она случайно Тень? Что случится, если она надавит слишком сильно? Ее охватила новая волна паники.

Сессадон положила руку на плечо Эминель и заговорила вслух. По договоренности они не вмешивались в мысли друг друга; Сессадон называла это жестом доверия. Ей казалось, что Эминель застыла в нерешительности. Голос колдуньи был искренним и нежным. По крайней мере, так показалось Эминель, когда она негромко спросила: «Тебе нужна помощь?»

Эминель похлопала Сессадон по руке и покачала головой. Колдунья, казалось, ничуть не обеспокоенная, отошла на шаг, чтобы понаблюдать за происходящим, когда она двигалась и снова останавливалась, ее одеяние жрицы обвивалось вокруг лодыжек.

Под пристальным взглядом Сессадон и стоящей на коленях у ее ног Тени Эминель не могла сделать ни малейшего движения. Любое действие, любое слово могли оказаться неверными. Она разрывалась между той девушкой, которой была раньше, и той, которой стала, – магической жрицей, наделенной силой.

Она вспомнила Ищейку, которая сказала ей, что даже люди с сильной магией не используют ее, когда это не нужно. Она напомнила себе о задаче. Она должна была направить кающуюся к действию. Что бы она ни делала, это должно выглядеть именно так.

– День теплый, – сказала она стоящей на коленях женщине. – Не хочешь ли ты испить из бассейна?

Она приглушила заклинание, чтобы его было труднее обнаружить и легче управлять им. Достаточно, чтобы услышать мысли Тени, но недостаточно, чтобы был слышен ее голос. «Не могу поверить, что ты здесь, – подумала Тень. «Ты так выросла, я бы тебя не узнала, но это ты, это действительно ты. Мне так жаль».

Тень посмотрела на Эминель, и даже если бы она не могла услышать боль в мыслях Тени, Эминель увидела бы ее в ее глазах.

– Подожди, – сказала Сессадон.

Эминель обернулась. Выдал ли взгляд Тени ее мысли? Неужели колдунье, обладающей такой силой, достаточно только этого?

– Я прошу прощения, – мягко сказала колдунья Тени. – Эта девочка еще учится. Девочка, какой первый вопрос мы задаем всем паломникам, которые приходят просить помощи у бога?

Не было никакого способа избежать этого. Эминель заставила себя быстро заговорить, как она сделала, если бы Тень была незнакомкой, просто другим паломником.

– Добро пожаловать, кающаяся, – сказала она. – Какого счастья ты ищешь у Бога Удачи?

Взгляд Тени метался туда-сюда между Сессадон и Эминель. Она больше не выглядела страдающей, только слегка растерянной. Она должна была точно рассчитать, что и кому сказать. Эминель отчаянно надеялась, что Тень несмотря ни на что сохранит спокойное выражение лица.

– Я занимаюсь поиском, – сказала она. – Тебя, Эминель, я никогда не переставала искать.

– Паломники часто что-то ищут, – сказала Сессадон, ее тон был снисходительным. – Что ищешь ты?

– Девочку, – сказала Тень, – которой нужна моя помощь.

Внутри Эминель что-то перевернулось, сердце сжалось, горло перехватило. Показалось ли Сессадон странным, что кающаяся посмотрела на Эминель, когда произнесла слово «девочку»? Что она может сделать, чтобы все это казалось нормальным?

– Ты воительница, – сказала она вслух. Об этом любой оракул догадался бы по одежде Тени; Сессадон не удивилась, услышав это. – И героиня.

Тень склонила голову, принимая слова девочки, как подобает смиренному кающемуся, принимающему слово бога.

– Но ты пребываешь в заблуждении, – продолжала Эминель.

Эминель заметила, как Тень осеклась, сдерживая удивление, которое вызвали в ней слова Эминель. Она опустила голову и смотрела на ступени из песчаника. «Хорошо, подумала Эминель. – Хорошо».

– Ты должна отказаться от этой миссии, – проговорила Эминель, подбирая звонкий голос, который Сессадон любила использовать, играя в жреца. – Поворачивай назад.

– Но, почтенный Оракул, – сказала Тень, все еще глядя вниз, изображая смирение, – почему ты так уверена? Я не сомневаюсь, что моя миссия благородна и правильна. Без меня человек, которого я ищу, окажется в серьезной опасности.

Эминель знала, что она – именно тот человек, которого имела в виду Тень. Она не была в опасности; она вступала в свои права, овладевая силой, о которой и не мечтала. Она сказала тоном ложного пророчества:

– Девочка, которую ты искала, не нуждается в тебе. Есть другая, которая нуждается в тебе больше.

– Другая?

Эминель позволила себе еще на волосок мягко и легко проникнуть в мысли Тени. Два сожаления выскочили наружу. Она отмахнулась от образа Фасик, который, словно гадюка, вонзился в ее сердце, и сосредоточилась на бормочущем незнакомом воине, улыбающемся спящей девушке.

– То, в чем ты поклялась много лет назад. Это миссия, к которой ты должна вернуться. – Она подняла руку и указала туда, где, как она надеялась, был север. Она не знала, о чем именно сожалеет Тень, да это и не имело значения. Воительница была бы в большей безопасности где угодно, только не здесь.

– Как я…

– Бог изрек, – сказала Эминель над головой Тени, над головами всех собравшихся.

И она повернулась спиной к Тени, к толпе, к ступеням, ко всем. Она повернулась лицом к Сессадон, но не встретила ее взгляда, и вместо того, чтобы идти навстречу своему наставнику, она прошла мимо нее и пошла дальше.

Эминель не останавливалась, пока не дошла до алтаря Бога Удачи. Она достала монету из чаши на алтаре и подбросила ее в воздух, с легкостью поймала на ладонь, обратилась за советом.

Что ей делать дальше? Притвориться, что Бог Удачи дал ей какое-то другое указание?

Затем Сессадон подошла к ней, и они встали спиной к кающимся, их плечи почти соприкасались.

Она встретила взгляд Сессадон. Неужели она все-таки узнала, кем была Тень? Что совершила Эминель?

– В следующий раз у тебя получится лучше, – тихо сказала Сессадон голосом, который могла слышать только Эминель. – Тебе не нужно тратить так много времени на каждого. Отдохни немного и подготовься.

Эминель кивнула. Сессадон забрала у нее монету и бросила ее вниз по лестнице. После того как монета дважды подпрыгнула, она услышала, как Тень поймала ее в воздухе: металлический звон был приглушен ее быстрыми пальцами.

Сессадон провозгласила:

– Иди, кающаяся.

Не проронив ни слова, Тень исчезла. Вся встреча длилась всего несколько минут.

Эминель чувствовала себя опустошенной. Она не могла показать этого. Вместо этого она вдохнула, выдохнула и снова спустилась по лестнице туда, где стояла раньше, готовая приветствовать следующего паломника.

Он поднялся по ступеням навстречу ей, дородный мужчина с приветливым лицом, тяжело опиравшийся на посох. Она приготовилась подтолкнуть его, чтобы попрактиковаться в умении, которым еще не овладела как следует. И ей не надо задерживаться, подумала она, вспомнив выговор Сессадон.

Она не позволяла себе думать о Тени, о том, кем она была, и о том, почему Эминель прогнала ее. О жизни, прожитой ими обеими со Скитальцами. Все это могло ослабить ее решимость.

У нее было достаточно времени и внимания только для одного: накопить силы, чтобы победить королеву Арки. Цель, к которой она стремилась с того момента, как Сессадон сказала ей, что это возможно. Она не успокоится, пока не достигнет этой цели.

– Добро пожаловать, кающийся, – сказала она человеку с посохом, ее голос был серьезным, но теплым. – Какого блага ты ищешь у Бога Удачи?

Рядом стояла Сессадон, которая одобрительно кивнула.

* * *

Когда весна пришла на Остров Удачи в четвертый раз с тех пор, как она и ее наследница завладели островом, Сессадон сказала себе, что наконец-то пришло время.

Эминель была отличной ученицей, оправдав все надежды Сессадон, и многому научилась за то время, что они провели вместе. Она прошла путь от необученной девочки, которая всегда держалась в стороне, словно боясь занять не свое место, до уверенной, любопытной колдуньи. Никто не мог требовать от ученика большего желания учиться. Когда Сессадон показывала ей простое заклинание, например, перемещение камешка по песку дюйм за дюймом, она сразу же могла его имитировать. Более сложная, рискованная магия, например, дыхание под водой, требовала больше практики, но все равно у нее получалось. И ее магия была сильной, очень сильной. Она могла вскипятить пруд, вызвать бурю, вырастить дерево – и все это путем привлечения любой жизненной силы, которая ей была нужна, без видимых усилий и видимых последствий.

Конечно, были и недостатки, и ошибки. Буря прошла не там, где хотела Эминель, и, начав кипячение пруда, она не смогла его остановить. Эти недостатки не волновали Сессадон в долгосрочной перспективе. Чем дольше жила Эминель, тем больше она узнавала. Сейчас ей было всего четырнадцать. Насколько сильной она будет через пять, десять, пятьдесят лет?

Тем более что противостояние с ее заклятым врагом должно было произойти сейчас, пока Сессадон могла наилучшим образом контролировать его исход. Сессадон сведет Эминель лицом к лицу с королевой Арки, как и обещала, но она не хотела, чтобы девушка победила королеву. Она ожидала, что та попытается и потерпит неудачу. Если Эминель действительно поймет, насколько могущественной она может стать, опасалась Сессадон, то может попытаться сделать это самостоятельно. Единственным, чего боялась не пережить Сессадон – снова быть брошенной. Лучшим способом удержать Эминель рядом было одно: показать девушке ее собственную слабость так, чтобы она не скоро это забыла.

Пришло время встретиться с королевой Арки вживую. Сессадон знала, что, несмотря на более чем столетнее пребывание на земле, та была все так же полна сил, как и прежде, благодаря жизненной силе, которую черпала из стольких всемогущих девушек. И теперь, когда до третьего Обряда Солнца в период Бездевичья оставались считаные месяцы, она начала свой путь.

Когда Сессадон справилась о том, что случилось с Мирриам, ее бестолковой дочерью и неверным мужем, она была потрясена тем, как все обернулось. Она знала, что королева всегда была немного неадекватной, но никогда бы не подумала, что она настолько безжалостна, чтобы убить собственную дочь и украсть ее земной облик. Она вызывала у нее отвращение, и вместе с тем невольное восхищение. Сессадон уже не терпелось убить Мирри, или как там ее теперь называли, сейчас, когда она ходила по земле в другом теле. Это так волновало. А когда Сессадон завладеет всей этой украденной жизненной силой, кто знает, что сможет ее удержать? Ничто, подумала она. Совершенно ничто.

Даже за пределами Арки Мирри посылала сигнал, который легко было обнаружить на любом расстоянии, – резонанс окружающей магии, который гудел и жужжал. Должно быть, у нее была псама, зачарованная так, чтобы вмещать в себя огромное количество песка, питающего ее магию во время путешествия. Может, у Сессадон и не было псамы, но у нее было гораздо, гораздо большее.

Все, что потребуется, – это путешествие. Она и девочка будут присутствовать на Обрядах Солнца, занимая свои места, когда придет время. Стоя рядом с теми, кто должен был пасть, чтобы род Сессадон, род Эминель, возродился. Тогда те, кто должен пасть, падут. Все это разворачивалось перед Сессадон как ровная зеленая равнина, по которой можно было идти, светлое будущее сияло на горизонте.

31

Приманка

Из Паксима в Сестию

Сессадон, Мирри, Эминель

На свободных равнинах Паксима, на ночном небе, где знакомые звезды располагались в незнакомых ракурсах, королева Арки отчаянно скучала по своей королевской страже. И не только потому, что ей нравилось смотреть на них – а ей нравилось смотреть на их прекрасные скорпиканские лица, как на солнце, – но и потому, что их надежное присутствие успокаивало в такие ночи, как эта, наполненные необъяснимыми звуками в темноте. Впервые на пути в Сестию ей пришлось обходиться без королевской стражи, и ей это не нравилось.

Саркх и остальные умерли два года назад, но рана все еще была свежа. Скорпиканки были честными, стойкими, надежными во всех отношениях, как и полагается воинам. Арканцам нельзя было доверять, кем бы они ни были. Ее возвращение с последнего Обряда Солнца окончательно подтвердило эту мысль. Она слышала, что другие королевы собирали королевскую гвардию из своих подданных, как только Скорпика призвала своих воинов домой, но поскольку она не доверяла никому во всей Арке, никакая стража не могла обеспечить ее безопасность лучше, чем она сама.

Конечно, все считали, что она впервые участвует в Обряде Солнца; именно дочь Миррида, а не мать Мирриам, считалась их королевой. Поэтому она сидела, слушая бесконечные описания, предупреждения, инструктажи, и позволяла своим мыслям блуждать. Без Королевской охраны, особенно когда отношения между королевствами становились напряженнее с каждым днем, они предупреждали ее, что дорога стала опасной. Конечно, самые обычные трудности ей не грозили. По обычаю она спала одна в маленькой палатке, а другие палатки ее свиты располагались кольцом вокруг ее шатра. Мирри притворялась дочерью, перенимающей обычай своей матери – она поступала так во многом, – и повторение успокаивало ее. Все было в порядке. Чем выше по рангу были придворные, тем ближе их палатки располагались к шатру королевы, а слуги, погонщики и паломники располагались на своих местах.

В самом ближнем кольце, на расстоянии вытянутой руки от ее собственного шатра, спали две последние всемогущие девушки высокого происхождения, оставшиеся в стране. Она отказалась взять другого мужа взамен неверного Эвера, и больше не было кандидатов в маги, которых можно было бы спонсировать, поэтому эти молодые женщины были важны для поддержания равновесия среди придворных матрикланов. Она публично хвалила и Архис, и Элиф, воздавала им почести, позволяя всем думать, что они претендентки на королевский титул. Все считали, что это самые молодые из всех оставшихся в Арке всемогущих: одной восемнадцать лет, другой семнадцать.

Мирри, конечно, знала, что где-то есть младшая всемогущая. И это очень беспокоило ее. Прошло уже много лет с тех пор, как Пом и Аламаж исчезли, и каждая следующая Ищейка и Приносящая, которых она посылала, докладывала, что все следы исчезли. Но ведь девочка должна где-то быть, не так ли? Если только она не умерла, но что может убить всемогущую девушку, чья сила была достаточно велика, чтобы скрывать ее? Возможно, королеве нужна была еще одна пара Ищеек, причем лучшая. В какой-то момент девушка оступится, покажет свою силу. Вечно прятаться невозможно.

Если Мирри надоест править – а может ли такое быть? – Архис или Элиф были ее единственными вариантами. Она сама была племянницей предыдущей королевы, дочерью сестры, и хотя кровь помогала в таких ситуациях, только талант имел значение. Она наблюдала за этими девушками всю их жизнь, ведь они родились в лучших матрикланах при дворе. Они произносили заклинания еще до того, как научились ходить. Как только они произносили свои первые настоящие слова – не просто мама и молоко, а свет и дыхание, – вскоре начинались испытания.

Архис была старшей из них, с седой прядью в волосах и ужасным шрамом на руке. Шрам она заработала во время обычного испытания всемогущества: в возрасте восьми лет ее заперли в замкнутом пространстве с тигром, бараном и медведем. Она вышла победительницей, чудом оставшись в живых, и ее целительских способностей едва хватило, чтобы вернуться к жизни. Теперь она была дерзкой молодой женщиной, уверенной в себе, непредсказуемой. Некоторые считали, что седая прядь в ее волосах – знак Вельи, что она достойный маг; королева, присутствовавшая на ее испытании, полагала, что это место, где коготь медведя вонзился в ее череп.

Элиф, напротив, была мрачной и сосредоточенной. Ее таланты были сильны – в том же испытании она просто парила вверху, пока тигр и медведь нападали на барана, а затем использовала магию разума, чтобы настроить хищников друг против друга, – но она использовала свою магию экономно, как будто она могла иссякнуть. Когда она все же использовала заклинание, то делала это медленно и обдуманно, почти как перфекционист. В глубине души королева, известная теперь как Мирри, не была уверена, что эта девушка способна править королевством. Если уж ты собираешься провозгласить свою власть над целым народом владеющих магией, сильных женщин, то должна быть готова хотя бы немного повеселиться.

Держа обеих девушек рядом, она сохраняла равновесие между группировками, которые их поддерживали. Матрикланы Джале, Кутси и Бинаж поддерживали Архис; Мерве, Сабит и Волкан предпочитали Элиф. Конечно, одна из всемогущих девушек могла бы отказаться, чтобы дать возможность подняться другой, но сколько поколений прошло с тех пор, как одна возможная королева милостиво позволила другой возможной королеве подняться на престол без спора? Десять, двадцать? Разумеется, всемогущество и бескорыстие не рождаются в одной и той же группе девушек.

Была ли другая всемогущая, та, которую звали Эминель, такой же эгоисткой, как и все остальные? Какой она была? Мирри сгорала от желания узнать это. Если бы она нашла эту девушку, все бы изменилось. Возможно, она медлила с поиском новых Ищеек, потому что сама мечтала найти Эминель, полную магии. Если Велья приведет девушку к ногам Мирри, значит, она действительно благоволит ей, одобряет все, что она сделала до сих пор. О, как бы Мирри тогда повеселилась!

Открыв глаза в темноте, думая о девушках и звездах и простирая заклятье до тех пор, пока оно не оборвалось, Мирри показалось, что она услышала шум. Не стук ли это? Возможно, ей это показалось. В последнее время она все чаще и чаще слышала голоса возле своего уха, четкие, как медный гонг. Возможно, дело было в ее возрасте или в том, как ее искра перешла в тело ее дочери, и что-то было не так в этом новом носителе. Она искала магическую причину, но так и не смогла ее найти. Иногда голоса были низкими и гулкими, иногда высокими и пронзительными, но в целом тихими и неясными. Она редко могла разобрать слово. Иногда она слышала «Сейчас» или «Да». Однажды прозвучало «Я». Голос повторял это снова и снова: «я, я, я, я, я».

Сегодня ночью она не могла разобрать, что говорит голос. Шепот был резким, хриплым. Она гадала, был ли это вообще голос или ветер?

Опять какой-то шум. На этот раз не голос. Звук падения чего-то тяжелого на землю, что-то между ударом и падением. Не дерево, не металл, ничего столь грубого. Мягкое, подумала она, но все же твердое. Больше похоже на кость и плоть.

Что бы это ни было, оно не пугало ее. Она была самым старым и самым могущественным магом на земле. Чего ей бояться?

Королева Арки поднялась на ноги. Она нагнулась, чтобы выйти через полу шатра, опустив голову и откинув в сторону тяжелую ткань. Затем с любопытством вышла навстречу тому, что ждало ее в темноте.

Вокруг стояли шатры, и пока она шла, вокруг нее сгущалась тишина. Но за шатрами она увидела светящийся голубой огонек. Какой-то факел? Нет. Свет был слишком холодным и ровным. Машинально она подняла руку, чтобы коснуться стеклянной змейки на шее. Она не излучала свет, а только отражала его, но он был точно такого же голубого оттенка. Любопытно.

Она пробиралась между шатрами, продвигаясь сквозь темноту. Свет усиливался или она приближалась к его источнику? Он становился все сильнее и ярче. Как тихо было в палаточном лагере, как спокойно. Были только она и свет. Он предназначался ей, должен был предназначаться. Она шагнула между двумя последними шатрами внешнего ряда и вышла на поляну. Теперь между ней и светом ничего не было. Затем на фоне голубого сияния появился чей-то силуэт.

Девочка.

Широкоплечая, но не крупная. Крепкая. По внешнему виду Мирри не могла определить ни возраст девочки, ни выражение ее лица, не могла разобрать ее черты, но она чувствовала ее силу. И в тот же миг, в благоговейном порыве, она поняла.

«Эминель», – прошептала она себе под нос и прибавила шагу, пока не перешла почти на бег.

* * *

И вот наконец-то, наконец-то королева Арки приближалась к ней. Эминель сказала себе, что она готова. Она должна была быть готова. Если она не готова, значит, мертва.

– Вперед, – прошептала Сессадон со своей позиции в двадцати ярдах от нее.

На лице королевы появилось нетерпеливое выражение, и она с поразительной быстротой сокращала расстояние между ними. Только когда она приблизилась достаточно близко, чтобы разглядеть лицо девочки и увидеть, как та делает пассы руками, она замедлила бег, и ее взгляд стал мрачным и суровым.

Пришло время нанести удар.

Вскинув руки, Эминель создала бурю так, как учила ее Сессадон: вовлекая воду в воздух, закручивая воздушные потоки, заставляя холодный и теплый воздух сталкиваться в нужной области, чтобы влага обрушилась вниз. Небо мерцало от ее силы. Воздух над ними казался теплым и тяжелым, готовым взорваться дождем, до которого оставались считаные удары сердца. Затем начали сверкать молнии – один, два, три разряда яркого белого света возникали беззвучно и внезапно, и это было великолепно. Это была самая большая гроза, которую Эминель когда-либо создавала, и никогда еще она не призывала ее так быстро. Взглянув на свое творение, идеальный источник сильной опасности, она увидела именно то, чего так долго хотела.

Но Миррида протянула руки, с огромной силой ударила в ладоши и почти мгновенно рассеяла бурю.

Эминель запаниковала.

– Помоги! – крикнула она Сессадон, и женщина постарше каким-то образом уже была рядом, ступая перед ней плавно, нетерпеливо, словно распахивая ворота, которые она так хотела открыть.

Она жестом велела Эминель отойти, и та послушно отошла, не готовая к тому, что все разворачивается совсем не так, как она ожидала. Неужели она была так слаба? Столько усилий, чтобы в один миг потерпеть неудачу? Она сделала еще один шаг назад, споткнулась, чуть не упала, но устояла на ногах, и горячая кровь прилила к ее щекам.

«Не подходи! И обязательно держись подальше от ее разума, – предупредила Сессадон, приближаясь к королеве Арки. – Она сильнее, чем мы думали».

– Но, – пробормотала Эминель, слишком потрясенная, чтобы использовать свою магию, и поэтому слова давались ей с трудом, а непослушный язык во рту распух, – я хочу посмотреть, как она будет страдать.

«Я знаю, и ты увидишь, – сказала Сессадон. – Но издалека. Огради себя. Я покажу тебе все».

Эминель выполнила приказ и отступила. Затем она щелкнула пальцами и начертила вокруг себя щит – простое заклинание, которое Сессадон втолковывала ей до тех пор, пока оно не стало таким же естественным, как дыхание, даже когда по ее пылающим щекам текли слезы.

– Я не знаю, кто ты, и мне все равно, – сказала королева Мирри. – Но если мне придется убить тебя, чтобы добраться до нее, будь уверена, я это сделаю. Отойди в сторону, и ты останешься невредимой.

Вместо того чтобы ответить на обращение королевы, Сессадон, повернув голову, громко и четко обратилась к Эминель через плечо:

– Во-первых, я сломаю ей запястья.

Руки колдуньи вытянулись вперед, рассекая воздух, и даже со своего места Эминель услышала тошнотворный треск костей.

Королева закричала от боли, как будто ее горло было охвачено огнем.

Затем она подняла свои руки, болтавшиеся под немыслимым углом. Вскричав во второй раз, еще громче, она вернула кости на место.

– Старуха, – сказала она. – Если ты думаешь, что я не могу вынести немного боли, то ты не представляешь, кто я на самом деле.

– Это она, – вслух объявила Сессадон, – не знает, кто я на самом деле.

Еще одна волна магии прокатилась по воздуху, на этот раз видимая, между колдуньей и королевой.

Эминель насторожилась, но королева не выглядела обеспокоенной. Она казалась даже слегка веселой, как бы беззаботно гадая, что будет дальше.

– Я подожгу ее, – сказала Сессадон серьезным, но на этот раз достаточно громким голосом, чтобы его услышала Эминель.

Королева действительно вспыхнула. На этот раз не было даже крика, когда огонь превратился в неестественное зеленоватое свечение, а гладкая кожа королевы все еще была видна сквозь марево. После еще одной вспышки пламени словно и не было.

Сессадон улыбнулась, и Эминель поняла: приближается настоящий смертельный удар. Она должна была быть там. Так и будет.

Одним лишь крохотным движением пальца невидимая Эминель опустила щит и прыгнула в разум королевы. Эминель так давно ждала этого момента, и она не упустит его, даже после предупреждения Сессадон, как бы ни был велик риск.

«Вот, – со злобным восторгом шипела Эминель королеве. – Вот что происходит. Ты заслужила эту участь. За убийство Джехенит из Адажа».

И она услышала ответ королевы, ясный как день:

«Твоя мать? Я даже не знала, что она умерла».

Время для Эминель тянулось, расширялось, рушилось. Она, потрясенная, не могла думать ни о чем, кроме чистого удивления от искренних мыслей королевы.

Ее собственный разум был пуст, тело застыло. Каждый вдох тянулся бесконечно долго.

Затем Сессадон тихо сказала:

– Теперь она будет таять изнутри.

Под ребрами королевы словно застрял раскаленный уголь, но это был не уголь, и горел он не только там, где касался. Он жег повсюду.

– Ее тело не сгорит, – бесстрастно добавила Сессадон. – Но ее разум верит в то, что огонь настоящий.

Эминель почувствовала то же самое, что и королева, когда ее мысли вылились в чистую боль, чистый ужас, и больше уже не было ни слов, ни мыслей, и лишь мгновения спустя не стало и королевы.

* * *

Эминель склонила голову, когда Сессадон надела на нее изящную псаму, тонкий черный кожаный ремешок на шею, яркое стекло кулона упало точно между двумя изгибами ее маленьких грудей.

– Вот, – сказала Сессадон. – Тебе очень идет.

Эминель зажала псаму между большим и безымянным пальцами. Стеклянная подвеска была не больше первого сустава ее мизинца. Как и все псамы, она имела форму символа бесконечного хаоса: две капли слез, соединенные в самых узких местах. Но это была необычайно маленькая псама, тонкая и изящная, предназначенная для того, чтобы незаметно исчезнуть. Эминель даже не могла разглядеть песок внутри, но она знала, что он там есть.

– Я никогда не носила такую псаму.

– Так и должно быть, – ответила Сессадон. – Она была предназначена для тебя.

Теперь Эминель разглядела на стекле небольшое темное пятно. Похоже, это была кровь, засохшая, коричневая и запекшаяся. Но она наблюдала за смертью королевы Арки как со стороны, так и из разума ее врага, и у женщины не пролилось ни капли крови. Должно быть, эта кровь принадлежала кому-то другому, и появилась когда-то давно.

У самой Сессадон не было псамы, что не преминула заметить Эминель.

Колдунье не нужно было черпать силу из песка. Теперь Эминель знала, хотя и не должна была знать, что причиной тому было кварцевое сердце в груди Сессадон. Сила, которую оно отдавало Сессадон, никогда не иссякнет, никогда не угаснет. Она нуждалась в псаме не больше, чем Бастион в ведре гравия.

Изящные руки колдуньи потянулись к Эминель, и теперь, чтобы не вздрогнуть, ей потребовалось все самообладание, до его последней крупицы, которая не питала ее магию. Одной рукой колдунья подняла псаму. Другой оттянула ткань туники Эминель от шеи, меньше чем на расстояние вытянутой руки. Колдунья плавно опустила стеклянный кулон, чтобы он лежал под тканью, а не поверх нее.

– Пусть это останется в тайне, – сказала она. – Пока что.

Эминель ответила – ее голос был настолько ровным, насколько это было возможно:

– Скоро все поймут.

– Когда придет время, да, – согласилась колдунья. – Все поймут.

Они были одни, или почти одни. Элегантная повозка, в которой они ехали, грохотала на высоких колесах. Тонкие паутинки занавесок на окнах колыхались на ветру и то поднимались, то опадали. Дорожная карета королевы Арки была в высшей степени роскошной, с богатой отделкой. Ее скамьи были обложены глубокими подушками. Можно было часами разглядывать замысловатые узоры на потолке и постоянно открывать для себя что-то новое. Заколдованный кувшин с чистой прозрачной водой, стоявший на столике, никогда не иссякал; рядом с ним стояла чаша с идеально созревшими фруктами: груши были самыми спелыми, какие Эминель когда-либо видела, а яблоки – пунцовыми, без единого пятнышка. Были ли эти фрукты волшебными или натуральными, Эминель не знала, но когда Сессадон выбрала грушу и впилась в нее зубами, аромат грушевой мякоти благоухал в воздухе.

У Эминель, однако, не было аппетита. Возможно, она больше бы наслаждалась комфортом кареты, если бы в ней не находилась мертвая королева Арки. Ее тело Сессадон оживила, чтобы провести от шатра к карете. Лежавшая на противоположном сиденье и выглядевшая свежей, как живая, с синей стеклянной змеей королевской власти, все еще висевшей на ее бессильной шее, королева была неприятным спутником.

Откровения последних минут жизни королевы тяжело дались Эминель. А сведения, которые она извлекла из разума Сессадон после этого, заставили ее оцепенеть. Как только она узнала, что королева не убивала Джехенит, Эминель поняла, что есть только одна причина, по которой Сессадон могла придумать эту ложь. Она не могла больше придерживаться их соглашения. Она пробралась в разум своей наставницы, как вор, и вырвала правду.

Сессадон была названа так не в честь древней колдуньи в изгнании; она и была ею, воскресшей и одержимой властью, и представляла опасность для всех женщин на земле. Без угрызений совести она убивала всех, кто вставал на ее пути. Эминель видела их смерти, когда заглядывала в сознание колдуньи. За ее глазами все еще мелькала пустая, впалая кожа той несчастной охотницы, мозг которой превратился в жидкость внутри ее черепа.

Как поступить с этим ужасным знанием теперь, когда она его получила, – вот что было настоящим испытанием.

Как победить самую могущественную колдунью в мире? Казалось безрассудным думать, что она сможет перехитрить хитреца. Но если бы в честном бою юная Эминель сошлась с многовековой магией Сессадон, девушка была бы стерта с лица земли. Значит, придется прибегнуть к хитрости. Можно ли сыграть на самоуверенности Сессадон, на ее высокомерии? Как ужасно она поступила с королевой Арки, которая теперь безжизненно лежала на расстоянии вытянутой руки, доказывая, насколько хорошо сработала ее уловка.

Эти мысли проносились в голове Эминель, но она предприняла меры, чтобы Сессадон не смогла их услышать. Девушка оградила свои мысли от колдуньи, а затем обезопасила сам факт наличия щита. Она создала постоянный поток безобидных мыслей, которые крутились и метались в ее голове в слое за пределами ее истинных мыслей.

Сессадон не научила ее этому заклинанию, но она видела, как это можно сделать: как только Эминель погрузилась в голову Сессадон, заклинания, которые знала та, обрели для нее смысл, и она копировала их структуру более или менее инстинктивно. Слой безобидных мыслей – день длинный, солнце высоко, путешествовать лучше с хорошим спутником, интересно, когда же мы, наконец, прибудем, – эти мысли прочла бы колдунья, если бы нарушила соглашение так же, как Эминель.

Когда караван остановился на привал и раздался легкий стук в наружную дверцу, Эминель напряглась.

– Войдите, – приказал голос королевы, хотя Эминель смотрела прямо на умершую королеву и знала, что говорила не она.

У женщины, вошедшей в повозку, была белая прядь, выделявшаяся на фоне чернильно-черных волос. Сначала Эминель подумала, что ей немало лет, но, присмотревшись к ее лицу внимательнее, она увидела, что новоприбывшая старше ее всего на несколько лет.

– Королева, добрые спутницы, – приветствовала их изящными кивками молодая женщина. – Мы остановимся всего на час или около того, чтобы волы отдохнули, поскольку день очень жаркий.

Эминель одновременно и удивилась, и не очень удивилась тому, что посетительница ничуть не встревожилась. Конечно же, Сессадон наложила заклинание для их защиты. Они не стали невидимыми, просто стали неприметными, и создавалось впечатление, что они были «своими».

– Спасибо, Архис, – прозвучал голос королевы, и снова только Эминель, казалось, заметила, что ее губы не шевелятся.

– Не хотите ли размять ноги? – продолжила Архис.

– Мы просто отдохнем здесь, спасибо, – сказала ей Сессадон, на этот раз обращаясь от своего имени. После паузы она повторила слова Архис: – День очень жаркий.

Архис сказала:

– Я только немного приберусь, прошу прощения, моя королева. – Ее руки двигались короткими рывками, независимо друг от друга: левая делала изящную петлю, а правая многократно пощипывала воздух пальцами. Подушки были надуты, незаметный отсек для отходов опорожнен, занавески расправлены. Направление ее движений изменилось, и она сосредоточенно наморщила лоб; к яблокам и грушам, уже лежавшим в миске, добавилась небольшая горсть пухлых фиг с бледно-зелеными прожилками.

Тело королевы торжественно и одобрительно кивнуло. Затем ее рука взметнулась, приказывая ей удалиться.

Архис кивнула головой, сначала королеве, потом двум собеседницам, и грациозно вышла из роскошной повозки, закрыв за собой дверь.

– Бахвальство, – сказала Сессадон, когда она ушла. – Тратить всемогущество на фекалии и фиги. Скорее оскорбляет, чем впечатляет, честно говоря.

Появление незнакомки обострило напряжение Эминель, но ее уход не принес облегчения. Сессадон лишь скучала, наливая себе воду из зачарованного кувшина и потирая подушечкой большого пальца пятно на боку чашки.

– Не волнуйся, – сказала Сессадон Эминель. – Мы скоро прибудем.

– Скоро, – отозвалась Эминель.

– Почему бы тебе не прилечь? Может быть, сейчас будет легче заснуть, пока мы не едем. Давай.

Ее голос был нежным и мягким.

Эминель послушно отошла к дальней стене повозки и положила голову на огромную плюшевую подушку. Она знала, что у нее нет ни малейшего шанса заснуть. Но с закрытыми глазами было гораздо легче притворяться, что все в порядке.

Насколько Эминель могла судить, ее щиты надежно защищали ее, но она не могла знать наверняка. Если ее магия не справится с задачей удержать колдунью от околдовывания ее разума, поняла Эминель, то у нее не будет мыслей о сомнениях или замешательстве. Она просто будет думать то, что хочет от нее Сессадон. А если бы случилось то, что гораздо хуже, она бы сделала то, что хотела от нее Сессадон. Эминель не знала границ магии Сессадон, и это пугало ее. Но она несколько утешилась, сделав вывод: Сессадон тоже не знала пределов магии Эминель.

Теперь Эминель пришлось вести двойную жизнь, доводя свою несовершенную магию до, как она подозревала, крайних пределов. Ей нужно было найти первую возможность остановить колдунью, убить ее, если потребуется – а это почти наверняка потребуется, – и не дать ни малейшего намека на то, что она не согласна с намерениями своей наставницы.

Это было балансирование на острие кинжала, с использованием эмоциональных и магических резервов, о которых она и не подозревала. Еще вчера она и представить себе не могла, что сможет откинуться, улыбаясь, на роскошную мягкую скамью внутри элегантной кареты с трупом королевы и женщиной, убившей королеву. Вчера она и представить себе такого не могла. Сегодня это просто было тем, что она должна была делать. И она делала это.

После такого дня невозможно было предугадать, что принесет завтрашний день.

Она знала, что сведет с ней счеты на Обряде Солнца.

Часть IV

Схватка

516 год Всея Матери

Третий Обряд Солнца после наступления Бездевичья

32

Обряд

Середина лета 516 года Всея Матери

В Священном Городе, Сестия

Сто раз за первые пятьсот лет существования Пяти Королевств Обряды Солнца собрали весь мир, чтобы отпраздновать и поддержать будущее Королевств. Каждый раз королева Паксима проводила переговоры и заручалась обещаниями присутствовать, королева Бастиона приносила драгоценную Книгу Миров для записи церемонии, королева Арки прибывала как посланница Хаоса, королева Скорпики доставляла священный клинок. Сама королева Сестии, Верховная Ксара, с помощью клинка совершала жертвоприношение Так продолжалось пять веков, цикл неуклонно повторялся, предсказуемый и простой.

В сто первый раз, в самом начале Бездевичья, королевы и их свиты прибыли к месту обряда неохотно, их взгляды были полны сомнений. В сто второй раз королева-воительница привела свою стражу в священную рощу за день до обряда, и только умение королевы Паксима быстро мыслить не позволило напряжению вырваться наружу.

Поэтому по мере приближения сто третьего Обряда Солнца каждая делегация серьезно задумалась о том, как лучше подготовиться к борьбе с насилием. Каждая королева беспокоилась, что такие меры станут самоисполняющимся пророчеством, но все равно каждая королева готовилась. Так и случилось: эти обряды стали известны как Обряды Кровавой Руки, но не по той причине, которую могла предвидеть каждая из пяти королев. И никакие приготовления свит не предотвратили бы той крови, которая пролилась, когда начались эти нечестивые обряды.

На этот раз, когда королевы собрались в священной роще, чтобы вкусить вишен, Верховная Ксара выставила у входа в рощу стражу, чтобы туда не вошел ни один королевский стражник. Она сама решила не иметь королевской стражи, и арканская королева сделала тот же выбор; но королевские стражи Паксима, Скорпики и Бастиона подчинились требованиям своих хозяев. Все три группы расположились на траве, притворяясь безучастными, и бросали друг на друга коварные взгляды, не убирая рук с рукоятей своих мечей.

Как только они вошли в рощу, в воздухе повисло напряжение. Королевы не разговаривали и даже не смотрели друг на друга. Они ели молча, уходили поспешно. Но таким образом сохранялся мир и соблюдался ритуал.

Страх и ужас, сопровождавшие эти обряды задолго до того, как стало известно об их опасности, по-разному проявлялись среди жителей Королевств. Сестиане, как правило, проводили больше времени в молитвах, вознося мольбу за мольбой к Святой, чтобы она сочла жертву следующего дня достаточной и девочки смогли, наконец, опять рождаться. Скорпиканки держались более скромно, чем обычно, и только трое из делегации тайком предавались утехам, тогда как годами раньше так поступали все, кроме королевы. Тем не менее не все скорпиканки придерживались того же мнения. Воительница восемнадцати лет по имени Азур предавалась утехам с такой энергией и энтузиазмом, что, по меньшей мере, дюжина молодых мужчин и несколько молодых женщин впоследствии утверждали, что спали с ней в Священном Городе, и лишь немногие из них лгали.

Две самые юные девочки, оставшиеся в Пяти Королевствах, родившиеся в самый последний день перед Бездевичьем – четвертый день четвертого месяца – присутствовали в городе Сестии на третьем Обряде Солнца. Им было четырнадцать лет, они стояли на пороге женственности. Скоро в Пяти Королевствах не останется ни одной девочки. Все они, даже самые юные, станут женщинами.

Одна из них, Эминель, въезжала в город в пышно убранной карете королевы Арки, разглядывая тело мертвой королевы и колдунью, которая управляла телом, и страшась момента расплаты, о котором знала лишь она одна.

Другая, Оливи, была привезена в город, чтобы умереть. Ее выбрали согласно жребию, который бросали меж сестианок в возрасте четырнадцати лет, и привязали веревками к костяному ложу, а ее шею поместили в желоб, чтобы пролитая кровь попадала на зерно, благословляя урожай следующего года и воздавая почести Святой.

Однако именно Оливи первой поняла, что Обряд Солнца пошел не по плану.

После танцев, когда ее крепко привязали к костяному ложу, жертва увидела приближающуюся Верховную Ксару. Ее профиль был благородным, а осанка – властной. На ней были тончайшие одеяния цвета шафрана, легкие, как шепот, утяжеленные лишь витиеватой вышивкой – повторяющимся узором из бараньих рогов, опоясывающим шею, запястья и подол.

Верховная Ксара Согласия пересекла помост и сначала склонилась над мальчиком, проверяя и перепроверяя его узы. Она поглаживала каждую петлю веревки с почти чувственной осторожностью. Оливи отвернулась. Что вообще может твориться в голове у этой женщины? Та смотрела на них обоих, девочку и мальчика, с чем-то похожим на нежность, на заботу. Как могло показаться, что она их любит? Через несколько минут она убьет их своими руками. Похоже, Ксара могла любить и одновременно убивать их.

Оливи поняла, что она точно умрет. Теперь пути назад не было. Не помогут ни развязанные узлы, ни помилование бога в последнюю минуту. Пока она будет привязана здесь, ее будут колоть, убивать, пускать кровь. Ее кровь смешают с семенами кукурузы будущего года и оставят под открытым небом высыхать. Всю долгую зиму эта кровь должна была лежать в ожидании, подобно семенам, которые она покрывала, полная невидимых возможностей. Весной, когда кукурузу высаживали и поливали, лаская ее часами и днями солнца, она, наконец, раскрывала свой потенциал.

Ее кости сожгут и рассеют над землей, чтобы накормить растущие растения, когда те взойдут. Месяцы спустя после ее смерти, после того, как ее тень ускользнет через врата в Подземье, она станет лишь кровью и костями без духа, – таково было ее будущее. Мать не спасла бы ее, никто не смог бы помочь ей. Здесь, сейчас, когда солнце готовилось взойти, а в темноте за горизонтом дышал хор из тысячи зрителей, она чувствовала, что ее ждут. Земля жаждала ее смерти.

– Подойдите, – мягко позвала Верховная Ксара, но не ее. – Проверьте узы. Узрите.

Эти новые фигуры – королевы, поняла Оливи – нависали над ней. Седовласая женщина в царственном пурпуре, воительница с суровым взглядом в кожаных одеждах, писарь в мантии ученого, женщина под капюшоном, в темном бесформенном одеянии. Единственное, что их объединяло, – это абсолютная власть.

Поочередно ее касались руки. То легко поглаживая, то яростно дергая. У той, что в капюшоне, руки были жесткими и какими-то восковыми, казалось, она лишь проводила тыльной стороной ногтей по узам Оливи. Так ли это было принято, девочка не знала, но любопытство отвлекало от гудящего, преследующего ее страха. В просторе за гранью рассеянности лежала лишь окончательная уверенность в смерти.

– Вы довольны? – громко произнесла Верховная Ксара.

– Да, – раздалось несколько голосов, ни один из которых не звучал внятно.

Должно быть, был подан какой-то сигнал. Снова прозвучал горн, призывая к вниманию, чистый и сильный звон в ясном, прохладном предрассветном воздухе.

– Королева Паксима, дипломат и посредник, – сказала Верховная Ксара.

– Да.

– Привела ли ты всех пять королев со всего известного мира, чтобы они исполнили свои роли сегодня?

Голос женщины звучал гордо и решительно.

– Привела.

После паузы жрица произнесла:

– Королева Бастиона, писарь нашего священного обряда.

– Да, – раздался поблизости молодой голос.

– Готова ли ты записать все то, что сегодня произойдет?

– Готова.

– Королева Скорпики, полная боевого духа и силы.

– Да, – в этом голосе звучала безусловная ярость, нотки вызова, которых она не слышала ни у одной из других, как будто голос женщины был выкован из железа.

Верховная Ксара спросила ее:

– Принесла ли ты священный клинок Святой для священного обряда, который сегодня ждет нас?

– Принесла.

Оливи снова открыла глаза, она не могла заставить себя держать их закрытыми, и увидела толстый железный клинок, более грозный, чем она ожидала. Рукоять из чистой, белой кости была так близко, что она могла почувствовать ее запах. Пахло смертью.

– Королева Арки, – обратилась Верховная Ксара официальным, провозглашающим тоном, – я призываю тебя стать устами Хаоса.

И ничего не произошло.

Пауза удлинялась и растягивалась, разворачиваясь под только что посветлевшим небом, и казалось, что она длится вечно. Остальные королевы откликнулись на призыв жрицы с немедленной, абсолютной уверенностью. Сначала первая, вторая, третья – все они вышли вперед и ответили, как только Верховная Ксара заговорила.

На этот раз не было ни движения, ни действия, вообще ничего. Единственным ответом была тишина.

И тогда даже Оливи – как бы она ни была напугана, как бы ни была невинна, как бы ни была ошеломлена – смогла понять, что происходит нечто ужасное.

33

Говорит колдунья

Сессадон

С уст королевы Арки не сорвалось ни слова.

Позади нее появилась еще одна фигура в капюшоне, которая встала рядом с молчаливой королевой. Когда она опустила капюшон, толпа увидела, что у этой особы темные, подозрительные глаза и черные волосы, перемежающиеся белыми кудрями. Выражение ее лица было непроницаемым, но все же оно было недобрым.

Верховная Ксара тихо сказала так, чтобы не услышала толпа:

– Что это? – Она обратилась не к женщине, опустившей капюшон, а к королеве Арки, которая по-прежнему ничего не говорила.

– Не беспокойся о ней, – сказала женщина с откинутым капюшоном. Она подняла палец, провела им по воздуху небрежным, почти ленивым движением, и королева Арки упала.

Ропот прокатился по помосту, когда она рухнула на землю, как кукла. Когда она опустилась на землю, капюшон упал с ее лица, и бормотание перешло в крики.

Королева была не просто мертва, а полностью истощена. Плоть едва держалась на ее костях. Глаза стали высохшими и белыми. Оставшиеся волосы, тонкие, как трава, клочьями рассыпались по плечам и капюшону. На шее висело синее ожерелье в виде змеи, но оно упало, когда труп рухнул. От шеи почти ничего не осталось.

Недалеко от помоста, в зоне, отведенной для делегации Арки, закричала молодая женщина с белой прядью в волосах.

Женщина с откинутым капюшоном сделала еще одно движение, и голова той, что с белой прядью, качнулась назад, как будто ей дали пощечину. Она с криком упала на землю.

– Одно предупреждение, – пробормотала женщина с откинутым капюшоном. – Второго не будет.

Девушка с расширенными от ужаса глазами смотрела вверх, ее взгляд метался от одного лица к другому. На щеке у нее красовался контур красной и грубой руки.

– Сейчас, – сказала незнакомка. Ее руки сплели в воздухе узор, витиеватый и в чем-то прекрасный, пока толпа восторженно слушала ее.

* * *

Ее магия разума сработала идеально, даже в такой большой толпе, с удовлетворением подумала Сессадон. Она чувствовала укол неуверенности, собираясь применить столь масштабное заклинание разума, но успех опьянял. Она немного успокоила тысячи умов, стоявших перед ней, сделав их более восприимчивыми, так что она могла быть уверена, что ее слова упадут на плодородную почву. Они не были загипнотизированы или контролируемы. Не в этом была ее цель. Они были просто открыты. Остальное должны были сделать ее слова. Это была последняя задача, которую она поставила перед собой перед захватом власти.

– Слушайте внимательно, – начала Сессадон. – От этого зависит ваша жизнь.

Она впитывала их шок и ужас. Кварцевое сердце в ее груди почти пело от энергии, которую они отдавали ей, не понимая этого. Они были подобны овцам. А она умела обращаться с овцами.

– Меня зовут Сессадон, – сказала она. Колдунья услышала, как вздохнула девушка, которой она дала пощечину, та, которую звали Архис. Ей было приятно знать, что ее имя известно. Сестра Сессадон не стерла ее с лица земли до конца, и теперь ее звезда поднималась. Удовольствие Сессадон было настолько велико, что она решила пока не убивать Архис, хотя, конечно, нельзя было оставлять в живых ни одного потенциального соперника Эминель. Позже придет время для этого. Она не была лишена милосердия, подумала Сессадон.

Она посмотрела на Эминель, сидящую в первом ряду зрителей, и встретила ее взгляд. Девочка была очень спокойной. Она не выглядела испуганной. Ее яркие глаза сияли, она была готова ко всему, что может произойти, и была очень привлекательна. Через годы, десятилетия или столетия, когда Сессадон устанет править, она сделает ее королевой всего этого мира.

Оглядев своих новых подданных, выстроившихся в шеренги по всему амфитеатру, Сессадон высоко подняла руки и провозгласила:

– Я не королева Арки. Но я – ваша королева. Я родилась задолго до Пяти Королевств, чтобы царствовать над всеми вами.

Затем, находясь слишком близко к Эминель, она почувствовала, как энергия другой арканки начала мерцать и вздыматься. Серьезная Элиф медленно развела руки в стороны и снова изящно и грозно свела их вместе. Такого нельзя было допустить. Оставаясь неподвижной, Сессадон подняла один палец и уничтожила магию женщины, а вместе с ней и ее жизнь. Еще одно тело с глухим стуком упало на землю, еще один всплеск страха охватил толпу. Она даже не повернулась посмотреть на смерть, которую принесла, и знала, что это пугает их не меньше, чем все, что она делает или говорит. Смерть была для нее ничем. Для них – всем. Пропасть между ними была черным простором ужаса. И она воспользуется этим.

– Ваша магия не может соперничать с моей. Если вы сомневаетесь в моей силе, то хочу спросить вас, почему за целое поколение не родилось ни одной девочки?

Шепотки шуршали, звенели и роились по всему амфитеатру. Страх толпы поднялся, как ветер в пшеничном поле. Она питалась этим чувством, пьянящим, как любое вино, любое зелье. Будь у нее в груди сердце из плоти, а не из кварца, оно бы пылало от гордости.

– Вы думали, что это какое-то безликое существо. Какой-то бог, – кричала она над их головами, гнев наполнял ее при одной только мысли об этом, из ее рта вырвалось рычание. – Это была я. Это была только я, всегда я.

Она сделала паузу, чтобы убедиться, что они все слышали. Они услышали, и она продолжила:

– Я могущественнее, чем Сестия, которой некоторые из вас поклоняются. Сильнее, чем Скорпион, которого вы, воительницы, восхваляете. Я могущественнее жизни, войны и самой смерти. Смотрите.

Она вырвала священный клинок из руки Верховной Ксары. Поразительно, но женщина не отпустила его, и Сессадон восхитилась этим. И появилось что-то столь же сильное, что заставило ее захотеть убить жрицу за ее непослушание.

Но ей было все равно, ослабила ли эта идиотка свою хватку; все, что ей было нужно, это нож, и если к нему прилагался человек, то так тому и быть. Она щелкнула пальцами и заставила нож направиться в нужное ей место. Жрица попятилась назад. Сессадон на мгновение задержала нож и жреца, покачивая их взад-вперед между двумя жертвами, а затем приняла решение.

Когда нож по самую рукоять вошел в грудь юноши, жрица упала на колени с резким, тихим вскриком.

– Какому бы из ваших богов вы ни поклонялись, он не сравнится со мной, – воскликнула Сессадон, ее голос был надменным и властным. – Я могу отменить дары Богини Изобилия. Я могу создать Хаос, который сравнится со всем, что Велья уже создала и когда-либо создаст. Я могу принести смерть и отправить любого, кого пожелаю, присоединиться к Эреш в Подземье так же легко, как могу подумать об этом. Кто будет следующей? Одна из ваших королев? Они лгуньи, ваши королевы, и лицемерки. Я знаю все их секреты. Рассказать вам об их развратном поведении, об их запретных желаниях? Как они убивали, добиваясь власти? Об их хитрости и обмане? Или я окажу услугу вам, жителям каждого из этих безрассудно созданных королевств, и убью их всех?

Повсюду раздавалось эхо, одни звуки вырывались на свободу, другие сдерживались. Сессадон слышала каждый из них, ее магия разума была настолько настроена на толпу, что она могла чувствовать их всех одновременно. Зрители, королевы, девочка, привязанная к костяному ложу, ровесница Эминель. Она кричала всей душой, но почти не издавала звуков, она едва дышала, взгляд был диким.

Теперь они были в ее власти. Или, как она поняла, большинство из них. Позади раздался толчок: кто-то сопротивлялся ей, кто-то уклонился, оттолкнулся от ее захвата. Она повернулась.

– Пожалуйста, – сказала королева Паксима, ее густые черно-седые локоны струились по спине, как полотно, ее пергаментная кожа покраснела от ужаса, который явно видела Сессадон. Ей было страшно, но она боролась с ужасом так же, как и с воздействием Сессадон.

– Пожалуйста, что? – «Терпение, терпение, пусть толпа увидит, как все происходит, – сказала она себе. – Это часть игры».

– Пожалуйста, остановись на мгновение. Подумай о том, что ты делаешь, подумай о том, чего ты хочешь.

– О, я знаю, чего хочу, – сказала Сессадон, подавляя желание усмехнуться. Она легко могла бы обратиться прямо к разуму женщины, но она наслаждалась представлением, показывая зрителям, насколько все они слабы.

– Власть, – сказала королева Паксима. – Я чувствую это в тебе. Ты очень могущественная женщина и хочешь еще больше власти.

«Какая глупость», – подумала Сессадон.

– В самом деле.

– Мы можем все обсудить.

– Правда? Мы можем обсудить вашу капитуляцию?

Королева моргнула. Ее ужас снова нарастал, накатывая, как волна, и Сессадон смаковала каждую дрожащую, беспомощную каплю.

– Я не это имела в виду, – продолжала женщина, неуклонно продвигаясь вперед. – Я могу объяснить лучше. Позвольте.

Сессадон была вынуждена отдать должное упорству Гелианы, даже если оно граничило с глупостью. Такие высокородные женщины, как она, были неспособны отличить глупость от храбрости.

Королева протянула руки ладонями вверх.

– Я хочу сказать, что понимаю, о чем ты просишь, чего ты хочешь. Возможно, существует лучший способ получить желаемое.

Сессадон ответила:

– Да, думаю, существует.

На лице дипломата была умиротворяющая улыбка согласия, которая начала исчезать по мере того, как она поднималась в воздух. Когда она была уже на высоте десяти футов, от улыбки остался лишь призрак. К пятнадцати футам ее рот превратился в жесткую линию. К двадцати он раскрылся, выражая молчаливое «О», которое могло означать любую из дюжины различных эмоций, но к этому моменту с земли уже трудно было разобрать выражение ее лица. Ее волосы струились вокруг нее сероватым облаком, которое, чтобы позабавить себя, Сессадон окрасила в белоснежный цвет. К ее чести, королева не выкрикнула ничего глупого, вроде «Отпусти меня», хотя Сессадон, устав от этой игры, именно это и сделала.

Когда колдунья сняла магическую хватку, королева Паксима рухнула с неба с высоты двадцати пяти футов, как гнилая ветка дерева. Звук, который раздался при ударе о помост, был на удивление приглушенным. Сессадон рассчитывала на большее. Теперь, когда королева Паксима оказалась на земле вместе со всеми, выражение ее лица снова стало различимо. Ее карие глаза были затуманены и как будто остекленели. Видела ли она мир, сказать было невозможно. Какая-то паксимская служанка бросилась вперед, упала на колени и протянула руки к лицу упавшей королевы.

Она с ненавистью повернулась к Сессадон, ее взгляд пылал.

Какое неуважение. Сессадон щелкнула пальцем. Взгляд служанки не изменился, но на одной стороне горла появилась яркая полоса крови, а затем мгновенно пересекла другую. Линия прорезалась быстро, прямо и глубоко. Часть крови, вытекшей из раны, попала на белоснежные волосы павшей королевы, окрасив их первозданную белизну пунцовыми брызгами, выделявшимися, как ягоды на снегу.

Последний вздох служанки вырвался так быстро, что когда она безжизненно упала на землю, ее глаза смотрели все так же пристально. Лишь постепенно их затуманила мертвенная тишина смерти. Порез на ее горле раскрылся, как второй рот, зияющий и красный.

– Вот так-то лучше, – произнесла Сессадон.

Еще больше паники, еще больше криков, а Сессадон питалась хаосом, как голодная мышь, брошенная в мешок с кукурузной мукой. Так много всего вокруг, и она хотела получить все это, хотя оно грозило задушить ее. Так чудесно, так вкусно. И она так долго ждала этого.

Она снова обратилась к толпе, наблюдая, как все озираются и дрожат, посылая в их сознание мягкую, теплую волну магии, чтобы даже в состоянии паники они могли слушать ее.

– Арканцы должны понять, что я происхожу из рода первых королев, – объяснила она, ее голос был терпеливым и поучительным. – Я выбрала другую, которая будет править после меня, и тоже из этого рода. Но мы будем не просто королевами Арки. Время Арки закончилось. Вы слышали о времени до Пяти Королевств, но не совсем все понимаете. А я понимаю, потому что жила тогда. И я верну те золотые дни, объединив все наши силы в одно целое. Больше никаких воинов против магов, против писарей. Все вместе. Все сильны. Каждый из вас может стать частью этой мечты. Ваша преданность – это все, что мне нужно.

Некоторые в задней части амфитеатра бежали. Вначале она позволила нескольким зрителям бежать, чтобы они распространили весть по городу и за его пределами, но теперь ей нужно было передать другое сообщение.

– Позвольте мне пояснить, – обратилась она к задним рядам трибун.

Сессадон подняла руки и захлопнула двери наружу, посылая волны голубой энергии через арки, сбивая людей, устремившихся к выходам. Она не могла четко разглядеть их фигуры, но чувствовала запах крови и слышала крики, и знала, что донесла именно то, что хотела.

– Каждый житель королевства вправе выбирать.

Она вытягивала энергию из всех окружающих, ослабляя их, не причиняя им вреда, накапливая свою магию, в которой бурлила и кружилась жизненная сила тысяч людей. Ранее она проявляла милосердие. Теперь время для жалости прошло.

И вот она поставила их перед выбором. Самый простой, смелый и понятный выбор, который должен был сделать каждый из них. А если они откажутся выбирать, что ж, и это тоже выбор.

– Выбрать смерть, – прокричала колдунья, – или следовать за мной!

34

Единственный путь

Эминель

«Я родилась задолго до Пяти Королевств, я родилась, чтобы царствовать над всеми вами», – заявила Сессадон плененной толпе, и Эминель поняла, что пора действовать, даже если она погибнет при попытке.

Так много смертей, страха, разрушений. Ее тошнило от того, что она позволила этому случиться. Она не могла успокоиться с тех пор, как увидела правду в разуме королевы Арки, с тех пор, как раскрылся весь план Сессадон. Она должна была остановить это еще до того, как все началось, если бы только знала, как это сделать.

Вместо этого Эминель сосредоточилась на собственной безопасности, следуя за Сессадон по всей земле и в Священном Городе, позволяя колдунье поверить, что она – добровольная, даже нетерпеливая последовательница, и при этом выстраивая в своем сознании щит за щитом. Эминель с ужасом думала о том, что произойдет, если она хоть на мгновение ослабит эти щиты, чтобы направить свою магию на атаку. Даже самая маленькая щель в черепашьем панцире была достаточно широка, чтобы просунуть туда лезвие ножа, а затем повернуть. Как только Сессадон поймет, что преданность Эминель исчезла, что она осознала реальность, молодая девушка превратится из наследницы в мишень.

Эминель все еще была в ужасе, но теперь ей было все равно, что с ней случится. Не было никакого выхода: слишком многие погибли. И еще столько же погибнет, если она не предпримет никаких действий. «Так пусть я умру», – подумала она. Пусть колдунья порвет меня на лоскутки. Лишь бы это дало кому-то другому возможность довести дело до конца.

Какое заклинание она может сотворить? Времени было мало, но возможности почти безграничны. Под туникой она носила псаму бывшей королевы Арки. Ее песок мог питать любую магию, о которой она только могла мечтать. Жизненная сила тысячи людей пульсировала и вихрилась вокруг нее. Теперь ей не хватало только одного – того, что может быть совсем невозможным: заклинания, чтобы превзойти своего учителя.

В мгновение ока Эминель вспомнила себя пятилетней; что случилось, когда она пыталась вылечить девочку со сломанными крыльями. В девочке было что-то такое грустное, такое тревожное, что Эминель не смогла удержаться, чтобы не протянуть руку помощи. Но она сделала все неправильно. Она причинила девочке боль, пытаясь исцелить ее, украла дыхание у взрослого мужчины, пытаясь все исправить. Она могла так легко убить того человека, и если бы Джехенит не остановила ее, то так бы и произошло. После этого прошло столько лет в размышлениях о том, что она недостаточно хороша, и было столько неудач.

И теперь она понимала, почему терпела неудачи. Ей никогда не суждено было стать целительницей. Ее судьба заключалась в другом. Но в чем? Суждено ли ей было следовать за этой помешанной на силе колдуньей, этой нестареющей женщиной, которая избавлялась от людей, как от сорняков в саду? Она не могла больше ждать, не теперь, когда узнала правду. Неужели Эминель должна была убить Сессадон? Для этого ли в ней родилась эта сила?

Все правильно, решила Эминель. Это была ее судьба. Остановить разрушения, прервать основанное на страхе правление колдуньи в зародыше. Она не могла победить Сессадон, но она была единственной, у кого был шанс. Она не могла больше тратить время на раздумья.

Пока Сессадон бесновалась и кричала, Эминель приложила кончики пальцев к псаме и начала быстро изменять защиту. Раньше она внушала Сессадон мысль, что Эминель непоколебима, достойна, заслуживает доверия. Теперь она сделала небольшой трюк: колдунья вообще не будет думать об Эминель, пока Сессадон занята тем, что носится по амфитеатру, донося свои безумные желания до жителей Пяти Королевств. Девочка словно стала невидимой, обладая силой невидимости.

А если заклинание сработает?

Теперь, находясь вдали от мыслей своей наставницы, Эминель думала о том, как женщина обращалась со смертью. Спокойная смерть жреца Бога Удачи, которую она наблюдала в воспоминаниях колдуньи. Жестоко, например, когда она подожгла разум королевы Арки – убийство, которое Эминель видела сама. Жизнь можно было вырвать, разорвать, уничтожить, выкачать. Было очень много способов. Она совсем не была уверена, на что способна. Возможно, зная ее собственную природу, лучшим способом будет мягкий путь.

Эминель сложила руки перед собой, вспоминая о Сессадон и жреце, чтобы произнести краткое заклинание, затем протянула правую ладонь вперед к колдунье и послала сосредоточенную, ищущую волну, которая должна была уничтожить все живое, что найдет.

Она почувствовала, как волна попала туда, куда она целилась, прямо в грудь Сессадон, и тихо произнесла слова освобождения.

– Теперь можешь идти.

Она затаила дыхание, наблюдая за лицом колдуньи в ожидании удара, двух ударов, трех, пяти, и все еще… ничего.

Заклинание не произвело никакого видимого эффекта. Глаза Сессадон все еще сверкали жаждой и яростью, когда она повернулась к королеве Паксима, которая, казалось, пыталась ее образумить. С колдуньей, конечно, ничего не выйдет, и Эминель почувствовала, как сжалось ее сердце от осознания того, что ее неудача почти наверняка повлечет за собой еще одну смерть, которую она должна была предотвратить. По крайней мере, она пыталась.

Она выдохнула сдерживаемое дыхание, вместе с которым выплеснулось разочарование, и приготовилась к новой попытке.

Возможно, ее магия не действовала на расстоянии, как у королевы Арки. Она решила, что должна подойти ближе.

Но как только она попыталась, то увидела, что и это бесполезно. Позади нее была людская давка, куда она даже не пыталась проникнуть, но перед ней было нечто почти столь же непроницаемое: цепь королевских стражниц, сцепивших руки, чтобы отделить тех, кто находился на помосте, от остальной части амфитеатра. Думали ли они, что защищают своих подданных от колдуньи? Может быть, сама колдунья использовала их, чтобы не дать другим приблизиться? В любом случае разницы не было. Эминель неуверенно потянулась, чтобы коснуться их разума, но ничего не нашла. А может быть, их защищало сильное заклинание, или ее собственная магия была слишком слаба, чтобы что-то изменить. Эминель запаниковала. Ее спокойствие, в котором она так нуждалась, ускользало, и девочка знала, что в таком состоянии никому не поможет, да и паника вокруг заражала ее, как яд. Она была недостаточно хороша. Она была слишком молода. Слишком неопытна. Возможно, она была единственным магом, обученным и достаточно мотивированным для борьбы с колдуньей, но даже она не была достаточно могущественна, чтобы сражаться и победить.

Пока она наблюдала, колдунья подняла королеву Паксима высоко, высоко, высоко в воздух, а затем бросила ее вниз, как камень.

Не задумываясь, Эминель вскинула руки, словно стояла достаточно близко, чтобы поймать падающую королеву, и хотя она была в дюжине ярдов от нее, она почувствовала, как королева приземлилась на ее руки, даже когда тело женщины свободно упало на помост. Живая. Эминель тоже это почувствовала. Удар не убил королеву Паксима, хотя должен был, но магия Эминель смягчила ее падение.

Когда она пыталась использовать магию, у нее ничего не выходило. Когда она не старалась, то добивалась успеха. Она тренировалась годами, но все еще была некомпетентна; а что, если единственный способ надежно творить магию – это работать под руководством убийцы и сумасшедшей? Неужели ее уверенность в собственной судьбе, которую она ощущала всего несколько минут назад, все-таки была совершенно ошибочной?

С чувством яростной беспомощности, напомнившим ей о смерти матери, о том, как Ищейка похитила ее, о тех последних минутах в сознании умирающей королевы Арки, когда она обнаружила самую страшную ложь Сессадон, Эминель подумала: «Я задушу ее своими собственными руками».

Но она никак не могла добраться до помоста. Даже если бы она смогла овладеть умами на своем пути, что казалось ей непосильным, заклинание, которое она использовала, чтобы не дать Сессадон вспомнить о ней, не смогло бы действовать, если бы они столкнулись лицом к лицу. Даже когда она пыталась придумать другой вариант, она видела, как Сессадон перерезает горло служанке паксимской королевы – еще одна бессмысленная смерть, еще одна неудача – и красная кровь хлещет на белые волосы.

И все же ей удалось спасти одну жизнь, напомнила себе Эминель, и эта мысль помогла ей прогнать панику. Пусть и нечаянно, но в тот момент ей это удалось. Она не была полностью лишена магии. Ей нужно было успокоиться, выбрать одно средство, с которым она могла бы справиться. Должен быть другой способ.

Может ли она коснуться только одного разума? Если она сделает мудрый выбор, сделает идеальный выбор, хватит ли ей одного сознания?

Она закрыла глаза, отгородившись от окружающего хаоса, и заставила себя мыслить осознанно и медленно. Конечно, она могла прикоснуться к одному разуму. На Острове Удачи она занималась этим годами, практикуясь с кающимися. Можно было заставить человека сделать почти все, но легче всего было подтолкнуть его к тому, на что он и так был готов. Плыть по течению его природы, а не против нее. Просить от женщины не больше или, по крайней мере, ненамного больше, чем она сама от себя требовала.

Правильный разум, правильный толчок. Если она сможет принять эти два правильных решения, она сможет добиться успеха. Она должна была добиться.

Эминель открыла глаза и посмотрела на помост.

Колдунья, мечущаяся с дикими глазами. Остатки скелета королевы Арки. Мертвая служанка. Еле дышащая королева Паксима. Мертвая жертва, мальчик, и живая, девочка. Верховная Ксара, сгорбившись между ними, бормотала себе под нос одни и те же слова, явно какую-то молитву.

Позади колдуньи стояли две фигуры. Одна, королева Бастиона, скорчилась в явном страхе. Другая возвышалась неподвижно, как статуя.

Тамура, королева Скорпики.

Да.

Эминель вспомнила молитву, которую слышала от своей матери. Недлинную молитву, ничего сложного, но ту, что она произносила, когда протягивала руки к больному, чтобы исцелить его. Джехенит всегда произносила ее вслух, поэтому Эминель тоже повторила ее вслух. Забавно, что она никогда не думала об этом, что такое не приходило ей в голову, когда она обучалась магии Сессадон, следуя путям колдуньи. Но теперь она не была созданием Сессадон. Если все получится, если она выживет, то будет принадлежать себе.

Эминель призвала всю свою магию, собрав ее в узел потенциала в своем сердце, готовая действовать.

– Велья, будь со мной, – помолилась она.

Затем она протянула руку, чтобы коснуться разума королевы воинов, осторожно, чтобы не надавить слишком сильно – она знала об опасности, – но просто посадить семя, подтолкнуть, поощрить то, что уже было там. Она увидела, как глаза воительницы остановились на Сессадон. Она видела, как та повернулась всем телом, напрягшись и собравшись, как львица, готовая к прыжку.

Теперь ей нужно было отвлечь Сессадон. Потребуется ли для этого ее собственная смерть? Колдунья не воспринимала Тамуру как угрозу, иначе она бы уже убила ее, но как только королева воинов начнет двигаться вперед, ее намерения станут ясны. Эминель не могла рисковать. Она тяжело сглотнула и приготовилась.

Неожиданно в нее ворвалась огромная сила и потекла сквозь нее.

Это не была сила Сессадон; ей было знакомо ощущение ее силы, колючей, как щетинки кабана. А эта сила была гладкой и текучей, наполненной ровным теплом, как темное полированное эбеновое дерево, оставленное на солнце. Нечто совсем другое.

Для принятия решения у нее был всего один удар сердца. Но ей казалось правильным – просто необходимым – впустить эту силу.

И в этот момент казалось верным сказать три слова, которые привлекли бы внимание Сессадон до тех пор, пока расплата не будет завершена.

Тогда она говорила с голосом, или голос говорил с ней, сила струилась, горела, сияла.

Три слова.

Я. Вижу. Тебя.

И Эминель поняла, что это Я – это не она. Кто это был, она не знала. Важно было то, что колдунья подняла голову и встретилась взглядом с Эминель.

Если бы среди всего этого безумия Эминель посмотрела вниз, то увидела бы голубую стеклянную змею, ползущую к ней. Девочка бы почувствовала, как она, словно по волшебству, движется вверх по ее ноге, между кожей и мантией, пока не появляется из выреза, формируя свободную, приятную спираль вокруг ее юного горла. Она бы увидела, как змея укладывается на место, как жемчужные глаза мерцают на свету. Но она не смотрела, не двигалась, не замечала ничего, что не было бы взглядом колдуньи. В этот миг в мире не было ничего, кроме них двоих и послания, обманчиво простого, которое резонировало внутри и между их разумами.

Я. Вижу. Тебя.

Жребий был брошен. Заклинание ударило в сердце.

35

Безоружная

Тамура

В двух шагах от Тамуры возвышалась спина нечестивой сверхъестественной колдуньи. Вместе с остальными она с ужасом наблюдала, как Сессадон выставила на всеобщее обозрение безжизненное тело королевы Арки, отняла у Верховной Ксары кинжал, а затем, что было ужаснее всего, подбросила королеву Паксима в небо над головой и швырнула ее вниз, как маленький ребенок швыряет тряпичную куклу. Королева могла быть мертва, а могла и не быть, но ее помощница точно была мертва. Тамура не испытывала особой любви к королеве Паксима, но вид ее тела, болтающегося, как кукла, заставил кровь в жилах Тамуры закипеть.

Она держалась неподвижно, как лань на ветру. Привлечь внимание колдуньи было бы почти наверняка смертельно опасно, а она не хотела умирать сегодня. И все же ее внутренняя ярость росла и росла с каждым мгновением. Эта потенциальная узурпаторша осквернила самые священные ритуалы их мира. Колдунья заявила, что станет королевой всего, и не проявила никакого уважения к истинным королевам этих земель, женщинам, которые годами трудились, правили, вели всех за собой. А бесхитростные толпы в амфитеатре могли только смотреть, как бараны. Она была могущественной колдуньей – неужели она управляла их разумом? Возможно ли это? «Вполне может быть», – сказала себе Тамура. Каким-то образом ее собственный разум не был замутнен, но она стояла на помосте позади непрошеной гостьи. На этом помосте их было трое, прежде чем королева Паксима выступила, чтобы противостоять безумной женщине, бросившей ее оземь. Только Тамура и королева Бастиона стояли на ступень выше, чем Сессадон, которая сейчас командовала толпой, но она, казалось, не обращала на них внимания. Ее внимание было приковано к помосту и куда-то вдаль.

Эта древняя колдунья была готова отнять у них все их королевства, править всеми жестоким, кровавым кулаком, даже любимыми воинами Тамуры. Она не могла с этим смириться.

И хуже всего было то, что Сессадон – эта женщина всего в нескольких шагах от нее – утверждала, что именно она причина Бездевичья. «Она так много украла у Скорпики», – подумала Тамура, всех тех воинов, которых они должны были вырастить за долгие годы, прошедшие с тех пор, как она стала королевой. Десятки, сотни молодых, свирепых женщин, которым теперь не суждено было появиться на свет. Ее заклинание все это время держало Скорпику в заложниках; теперь она требовала все последующие годы. Эта женщина была слишком могущественна, чтобы даже самые сильные маги могли бороться с ней. Что мог сделать кто-то другой против колдуньи? На что надеяться?

Ответ промелькнул в голове Тамуры, как искра, высеченная кремнем, как будто его подбросил кто-то другой.

Мокх! Это она, Тамура Безрукая. И она знала, что делать.

Не успела она еще немного обдумать это, боясь выдать себя, как бросилась вперед.

Приземлившись позади колдуньи, даже не остановившись, чтобы убедиться, что приземлилась удачно, она схватила ее.

Шея Сессадон ощущалась тонкой в ее руках.

Голос – это был женский голос, но одновременно глубокий и высокий, рокочущий, полный яростной угрозы и глубокой печали – произнес три слова.

Я. Вижу. Тебя.

Тамура поняла, что откуда бы ни исходил этот голос, кому бы он ни принадлежал, он говорил не с ней. Колдунья резко обернулась, все ее тело мгновенно устремилось к голосу, который, казалось, доносился из первого ряда толпы. От девочки? Хотя руки Тамуры были на шее колдуньи, тепло ее кожи пульсировало. Каждая частичка ее существа была сосредоточена на голосе.

Это был дар. Тамуре не нужно было понимать его, чтобы принять с благодарностью и использовать по назначению.

Подведя одну ладонь под подбородок женщины, а другой запустив ее в волосы, она всем своим весом и всей своей силой направила обе руки в противоположные стороны.

В ее голове внезапно вспыхнуло пламя, казалось, это был взрыв света, ужасный вой, но колдунья опоздала. Руки Тамуры уже были в движении, уже совершали поворот.

Шея колдуньи, хвала Скорпиону, была уже сломана. Даже когда тело обмякло, Тамура не отпустила его. Голова безвольно свисала с шеи. Она болталась, как у сломанной куклы, тело ее изгибалось.

Тамура никогда раньше не сворачивала шею женщине, но она сломала шеи бесчисленным животным во время охоты, и видела, как одна женщина умерла таким образом во время неудачного побега из Фингернейла. И люди, и животные умирали, когда их позвоночник переставал быть прямым. Дыхание прерывалось, мысли исчезали, а вместе с ними мгновенно угасала и жизнь.

Только вот мертвая женщина со сломанной шеей повернула голову и уставилась прямо в глаза Тамуре.

Королева-воительница была так потрясена, что уронила тело, из ее горла вырвался стон, который она не успела заглушить.

Тело, которое она считала мертвым, открыло рот, как бы повторяя за Тамурой «Слава Скорпиону», хотя никакого звука в тот первый момент не последовало. Тамура подумала, что если тело действительно заговорит, то она сможет убежать. Никогда еще ее сердце так не трепетало в груди, словно пойманная птица, жаждущая освобождения.

Затем в голове она услышала успокаивающий голос, не тот, который сказал «я вижу тебя», но с теми же нотками, мрачный и уверенный.

«Положи руки ей на плечи», – сказал голос, и Тамура повиновалась. Как только она это сделала, то поняла, что голова тела болтается безвольно, и хотя глаза и рот были открыты, сил у тела было мало; Тамура легко смогла прижать тело к себе. Она увидела, что тело пытается поднять руки, и даже без инструкций знала, что делать. Она опустилась на колени, зажала между икр болтающиеся руки колдуньи и удерживала ее тело, одновременно усиленно размышляя. Ноги пинали ее, но слабо. Жизнь колдуньи поддерживалась магией или чем-то наподобие, но отсутствие связи между разумом и телом замедляло магическое действие, превращая в нечто бесполезное, по крайней мере, на данный момент. Как долго продлится этот момент? Именно тогда Тамура увидела свет, мерцающий в груди женщины. Голубой свет, пульсирующий под кожей. Неестественный. Сияющий.

«Как только ты извлечешь свет, – сказал голос, не приказывая, а просто объясняя, – все будет кончено».

Тамура посмотрела вверх и по сторонам, и снова увидела ту девушку, единственного спокойного человека в море хаоса, взгляд которой был неподвижен. Она должна быть источником голоса, но кто она? Ответ был важен, но не требовал срочного решения. Тамура взвесила желания неизвестной девочки и безумные заявления колдуньи, которая теперь лежала под ней. Выбор оказался простым.

Приготовившись погасить свет, Тамура потянулась к поясу за кинжалом, но его там не оказалось. Конечно. Она сдала свое оружие у входа, как это было принято. Она только что отняла жизнь – почти жизнь – на территории священного амфитеатра, в святейшем из мест, в святейший из дней. Богиня Изобилия, если бы она существовала, могла бы поразить ее насмерть за то, что она уже совершила. Пусть уж лучше она доведет дело до горького конца.

Единственное оружие здесь было погружено до рукояти в тело юноши, который лежал, принесенный в жертву. Вытянув руку, чтобы дотянуться до него, с трудом удерживая под собой корчащуюся, почти мертвую колдунью, королева-воительница снова схватилась за оружие.

Тело колдуньи на мгновение выгнулось, когда Тамура отклонилась слишком далеко, и ей пришлось броситься обратно на тело, сжав руки колдуньи, прежде чем сделать еще одну попытку достать нож. Она не могла упереться одной рукой в тело мертвого юноши, чтобы выдернуть клинок, но смогла бы дотянуться до ножа, если вывернется до боли, и была готова сделать это.

Тамура тихо прошептала что-то, молитву или извинение, или и то, и другое, и свободной рукой выдернула клинок с костяной рукояткой, блестящее железо которого окрасилось свежей кровью.

Затем в тот же миг она повернулась, вонзила клинок в грудь колдуньи и двинула острие к источнику света.

«Еще немного, сейчас, – подбодрил довольный голос, звучащий моложе и ярче. – Почти готово. Почти конец».

Кто-то кричал. Она слышала много голосов. Один был рядом, и она посмотрела вверх. Девушка-жертва билась и извивалась в своих путах. Королева воинов не почитала Богиню Изобилия. Но это не означало, что она развяжет девушку, предназначенную для использования богом. Пусть жрица решает, стоит ли пощадить жизнь девушки. У Тамуры была своя миссия, которую она должна была выполнить.

Сосредоточившись, Тамура вернулась к делу. Глубоким и быстрым движением она разрезала место свечения и отодвинула плоть. Когда кожа вокруг исчезла, свет стал еще ярче. Кровь заструилась вокруг и над сиянием, но не помешала Тамуре. Она погрузила пальцы по обе стороны от источника света и освободила из груди мертвой женщины – что это было? – кусок кварца размером с сердце. Когда Тамура подняла кварц, он засветился голубым светом, но после трех, четырех, пяти биений свечение угасло. На свету ее руки казались черными. Как только свет погас, они приобрели истинный цвет. Кроваво-красный.

Кварц в руках Тамуры стал холодным. Окружающий мир вновь обрел четкость.

Она подняла голову, и на нее смотрели две тысячи глаз.

Люди разевали рты, размахивали руками, но она ничего не слышала. Они подбадривали ее или жаждали ее крови? В любом случае задерживаться она не собиралась. Священный клинок скользил в ее окровавленных руках, и она небрежно бросила его на землю.

Не обращая внимания, движимая порывом, она спрыгнула с помоста и помчалась по полу амфитеатра. Никто не остановил ее. Все смотрели, но не двигались. Некоторые даже не смотрели. Она бегом взлетела по лестнице и распахнула двери наружу, убегая, как лиса. Она остановилась только для того, чтобы забрать свое уже никем не охраняемое оружие. Пристегнув его, она почувствовала себя в безопасности.

Теперь Тамура знала, что еще нужно сделать.

Мир только что расцвел, как цветок, и она не собиралась тратить ни минуты на объяснения, на защиту своего решения. Никто другой не смог бы сделать то, что сделала она, и никакого стыда она не испытывала. Она сделала все, чтобы спасти Пять Королевств.

Теперь сделает все необходимое, чтобы спасти Скорпику.

Дар за даром. Она не отказывалась от них. Она не опозорит неизвестного дарителя.

Не останавливаясь, она поднялась по лестнице, пройдя сквозь двери, вышла на улицы Священного Города.

За ее спиной воцарился хаос.

36

Свободные

Три месяца спустя

В Скорпике

Гретти, Тамура, Азур

Воительница Ламидха рожала под открытым небом, стояло прохладное осеннее утро, несмотря на то, что две минуты из каждых трех она не ощущала холод. Каждый раз, когда она вскрикивала, ее голос дрожал и уносился вдаль, исчезая, поглощенный горизонтом. Время от времени она поднималась, чтобы идти, но так и не смогла уйти далеко. Она снова опускалась на колени, упираясь ладонями в землю, и вскоре раздался еще один вой, еще один звук, который поглотило огромное небо.

За каждым ее движением следили сотни глаз. Повитуха сдерживала толпу воительниц, но женщин было так много, что их дыхание было слышно почти осязаемо. Гретти сжала руки так крепко, что короткие ногти оставили на ладонях глубокие розовые полумесяцы. Она не смотрела на воинов, находящихся по обе стороны от нее. Она знала, кто здесь, а кто нет. Вряд ли кто-то мог остаться в стороне. Роды начались ближе к рассвету. Было уже за полдень, тонкие солнечные лучи пробивались сквозь скопления облаков над головой, когда Гретти почувствовала, как сильная рука схватила ее за плечо. Она повернулась.

Саркх снова пристально посмотрела на нее.

– Ты нужна ей.

Гретти жестом указала на Ламидху, чьи крики становились все слабее, хриплыми от усталости, хотя повитуха не сказала ничего, что свидетельствовало бы о скором появлении ребенка.

– Она должна быть здесь.

– Я не спрашивала о твоих мыслях. Я пришла сказать тебе, что ты ей нужна. Не заставляй меня повторять в третий раз.

Какой смысл противиться? Она пошла.

Сначала воздух в палатке Тамуры показался ей спертым, но Гретти быстро поняла, что это просто запах, к которому она не привыкла: запах бумаги, причем большого количества. По всей палатке были разбросаны карты, начертанные на тонких листах из толченого тростника. Они покрывали стены, койку, сундуки, все поверхности. Одна карта была даже прикреплена к центральному шесту, державшему крышу.

– Гретти, – сказала Тамура, указывая жестом на эту карту, самую заметную, – мне нужны твои соображения по поводу этого маршрута.

Женщина встала рядом со своей королевой, но даже не взглянула в ту сторону, куда указывал палец Тамуры.

– Нет необходимости в переговорах, – сказала она. – У нас в считаные минуты может появиться новая воительница.

– А если нет?

– Хотелось бы надеяться, что да, – ответила Гретти.

– Мы надеемся, – сказала Тамура. – Но я королева. Я несу ответственность. И ты обещала помогать, пока не закончится Бездевичье. Бездевичье не закончилось.

– Если Скорпион пожелает, – сказала Гретти, – то все закончится сегодня.

Тамура сжала кулак. У Гретти возникло тревожное чувство, что это может быть тот самый момент, которого она боялась уже много лет, момент, когда Тамура, наконец, устанет с ней препираться и просто ударит ее кулаком в лицо. В некотором смысле это принесло бы облегчение.

Но Тамура с усилием разжала пальцы и сказала:

– У Скорпиона могут быть другие планы.

Гретти задумалась над тем, чтобы привести свои аргументы, но она уже приводила их раньше. Колдунья была мертва, а с ее уходом конец Бездевичья был лишь вопросом времени – все это знали. Она даже видела, как Ламидха рисовала на животе круг окровавленным кончиком пальца – по старинному обычаю, чтобы помочь ребенку внутри родиться девочкой. Гретти уже лет десять не видела, чтобы кто-то этим занимался. Конечно, гораздо вероятнее, что мать из другого королевства родит девочку первой; Гретти ожидала, что в любой день гонец принесет эту новость. Они все ждали, она это чувствовала. Каждый день солнце восходило в надежде, но спустя несколько часов заходило в разочарованном молчании.

Но возможно, возможно, сегодня все изменится. Если бы не оставалось надежды, думала она, все эти воительницы занялись бы своими делами, охотой и тренировками, разведением костров и заточкой мечей, подготовкой к войне. Ламидха была первой из скорпиканок, рожавшей после того, что получило название Обряда Кровавых Рук. Она призналась, что у нее был любовник в Бастионе, ученый, который то и дело ублажал ее в каком-то тайном месте для встреч, укромно спрятанном в углу крепости, прижимая к холодному камню то свою спину, то ее. Если бы не смерть колдуньи, Тамура, скорее всего, наказала бы ее. Вместо этого она игнорировала женщину, ни разу не обратив внимания на ее вздувшийся живот или нестриженые волосы. Гретти знала, что большинство воинов молились, чтобы этот ребенок стал первой девочкой, родившейся в Скорпике почти за пятнадцать лет. Она могла бы ознаменовать собой рождение нового поколения.

Она могла освободить Гретти от ее обещания.

Что тогда будет делать Гретти? Не бросать Вызов Тамуре, нет – она все равно не сможет победить – но она представила себе другие варианты. Она могла бы просто уйти. Как бы она ни любила Скорпику, она могла исчезнуть на просторах Паксима, сдаться на милость бастионцев, даже превратиться в сестианскую фермершу. Быть неизвестной – это и есть свобода. Или она могла бы украсть куфаи и до конца своих дней жить отшельницей на западных островах, где когда-то исчезла ее сестра Хана. Она даже подумывала о том, чтобы отправиться к Ущелью Скорпиона и пройти через него, не обращая внимания на предупреждающие сигналы самых северных воинов, и стать первой, кто узнает, что находится по ту сторону. Иногда она мечтала об этом, но всегда просыпалась с тревогой: либо ее собственные соплеменницы стреляли ей в спину, либо сон просто заканчивался, как будто даже в воображении другая сторона ущелья должна была оставаться тайной.

Но пока что в стране царило Бездевичье. А коль оно продолжалось, Гретти была обязана посмотреть на карты Тамуры, высказать свое мнение о подготовке к войне, дать мудрый совет, как победить их врагов. Она сделала это неохотно, но сделала. Тамура хотела напасть, пока другие страны еще слабы. Королевой Арки была назначена девочка на пороге женского возраста, но она была совершенно необученной, не имела ни одного союзника во дворце, так гласили слухи. Шпионы Тамуры сообщили ей, что королева Паксима выжила после страшного падения с неба, но ее здоровье было хрупким из-за полученных травм. Если Арка и Паксим были слабы, у Скорпики были шансы против одного или другого королевства, но не против обоих. Если война необходима, согласилась Гретти, то сейчас для нее самое подходящее время, пока другие королевства не восстановили свои силы. Но война должна вестись с умом и смелостью. Гретти не хотела, чтобы войска скорпиканок сражались, но если им придется, она должна быть уверена, что они победят.

Еще через час, с быстрой вспышкой солнечного света через передний вход в шатер вошла Саркх.

Тамура медленно повернулась, чтобы посмотреть на нее. Гретти видела, что королева пытается скрыть свое волнение и тревогу, но актерское мастерство не входило в число ее самых сильных сторон. Ее глаза блестели, а голос слегка дрожал, когда она произнесла:

– И?

– Мальчик, – сказала Саркх без предисловий. – Мне жаль.

– Отвези его к Дереву Сирот, – сказала Тамура, ее голос был тверд, как железо, и она уже снова вернулась к своим картам.

Саркх кивнула и вышла.

Гретти импульсивно повернулась и поймала полог шатра, когда тот начал закрываться за женщиной. Не сказав ни слова королеве, она проскочила в проем и покинула шатер Тамуры.

Она вполне ожидала, что королева будет кричать ей вслед, но стояла тишина. «И зачем Тамуре вообще кричать», – подумала Гретти. Королева знала, что Гретти вернется. Тамура знала, что, связанная обещанием, Гретти поддержит ее, воплотит в жизнь самые сильные военные замыслы. Уход из шатра давал лишь временную передышку. Когда Гретти ушла, она не пыталась избежать своей участи. Она знала, что выхода нет.

Ей просто хотелось спокойно поплакать.

* * *

Шесть месяцев спустя, с наступлением весны, тысячи ног скорпиканок без устали маршировали по красной земле Божьих Костей.

Эти женщины маршировали не строем, а стаей и группами, как животные, которые наблюдали за их шествием. Некоторые группы шли молча, другие болтали и перешептывались между собой. Многие воительницы похлопывали друг друга по плечу и указывали на далекую фигуру в скалах, на исчезающие хвост или крыло, нервно бормоча.

Не все из них буквально верили в эти рассказы, но все они выросли, слыша об опасностях, которые таят в себе Божьи Кости. Теперь, когда их ноги были покрыты красной пылью, было легко представить, что все эти истории разворачиваются вокруг них. Вон та арка из красного камня – не могут ли это быть внешние ворота в Подземье? Разве это сухое, изрытое русло реки не похоже на тропу, по которой когда-то ходил второй супруг Эреш, Мечта, разыскивая странников, протягивая длинные пальцы, чтобы притянуть их к своей истощенной, но приветливой груди?

Существа Божьх Костей, с другой стороны, наблюдали за ними издалека. Стервятник мог пролететь над головами воинов, а затем приземлиться в ближайшем кустарнике, чтобы закричать им вслед. Гнездо землероек, разоренное обутой в сандалию ногой, взбудораженно рассыпалось по красной глине, когда десятки, сотни других ног спускались по тому же пути, твердые, устойчивые, многочисленные. Но не возможность появления стервятников или землероек беспокоила некоторых скорпиканок.

Героическая Скорпион заслужила свое бессмертие за пять сокрушительных, почти смертельных испытаний, и одно из них включало в себя победу над пятью невероятными существами Божьих Костей. Для более впечатлительных воинов, впервые ступивших на красную землю, любое существо вдалеке могло оказаться одним из этих пяти. Ядовитая лиса. Двухголовый бык. Плотоядный ястреб. Огромный рогатый белый волк. А пятое существо, невидимого аспида, они никогда не увидят, пока не станет слишком поздно. Старшие скорпиканки дразнили младших, притворяясь, что видят рога легендарного белого волка, подражая его далекому вою.

Настоящие враги хранили молчание, наблюдая издалека. Возмущенные нарушением порядка, они начинали кипеть от гнева. Пока они ничего не предпринимали. Но наступит день, когда предел будет достигнут. Когда это произойдет, твердая почва Божьих Костей окрасится в другой оттенок красного.

В данный момент тысячи скорпиканок маршировали по значительной части территории Божьих Костей, и солнце отражалось от их доспехов. Даже те, кто ничего не говорил, не двигались беззвучно. Их мечи и копья звенели и стучали, предвещая звуки грядущей битвы.

Рожденные в Скорпике, а также их матери до них, готовились к этому буквально всю жизнь. Целые поколения самоотдачи, целеустремленности служили основой их силы. Они шли, полные решимости использовать эту подготовку и эту силу, независимо от того, выживут они или нет.

Среди них были женщины и девушки, родившиеся за пределами Скорпики: кем бы они ни были раньше, теперь все стали скорпиканками. Выйдя на поле боя, они ничем не отличались от своих соратниц. И если погибали на острие меча или копья, их ждала та же справедливая награда: вечная, блаженная загробная жизнь на поле битвы, за гранью. В общем, нельзя было отличить бывшего арканца или бывшего паксимита от воинов, рожденных в Скорпике; в этом и заключался смысл того, что все они были воинами. Но Тамура, когда собирала армию, сделала одно исключение, выискивая молодых женщин, родившихся в Арке. Она взяла их в ряды войск, всех до единой, вместо того чтобы оставить охранять родину, участвовать в стычках на севере Паксима или оттачивать свое мастерство в азартных играх, дежуря в Ущелье Скорпиона. Когда они приблизятся к песку Арки, возможно, у них проявятся силы, которые укрепят армию скорпиканок.

И вот молодая воительница, известная как Азур дха Тамура, ехала с армией, несмотря на тяжелый живот, круглый и упругий, как большое яблоко. Восемь лет назад она пришла в Скорпику без имени, низкорослая и почти бессловесная, но под именем Азур дха Тамура она расцвела: продемонстрировала мастерство прирожденной лучницы, первой пролила кровь в первых северных походах, даже встала плечом к плечу с собственной королевой, страстно отстаивая признание жертвы сестры-воина. Уже дважды она заслужила право присутствовать на Обрядах Солнца с делегацией Тамуры, по собственному выбору предаваясь там удовольствиям, как только вступила в женский возраст. Если у нее родится девочка – а были те, кто все еще молился и страстно надеялся, что это произойдет, – это будет девочка-скорпиканка.

Тамура обращалась с Азур так же, как и с последней беременной скорпиканской воительницей, делая вид, что не замечает ее состояния, но, конечно, она все прекрасно понимала. Весь день, пока они шли, и каждую ночь, когда она ложилась спать, ее мысли были заняты тем, когда Азур начнет рожать и что будет, когда она родит.

Тамура напомнила себе, что, несмотря ни на что, планирование в том или ином случае невозможно. Война была абсолютной необходимостью до тех пор, пока не закончится Бездевичье. И если кто и был готов недрогнувшей рукой нести смерть, так это Тамура. Она убила и королеву, и колдунью, прожившую много веков, причем одну лишь щитом, а другую – голыми руками. Она напоминала себе об этом в те редкие моменты, когда ее решимость начинала ослабевать. Ей понадобится весь ее гнев, весь ее дух, вся ее гордость, чтобы вести эту войну и победить в ней.

Гретти больше не скрывала своего недовольства, когда они обсуждали стратегию, но совет был более воодушевлен, без возражений одобрив план войны Тамуры. Несколько советниц сказали Тамуре, что согласятся на все, что она предложит, учитывая ее героизм во время Обряда Солнца. Ее руками была убита колдунья, которая могла захватить мир; ее заслуга – слава, ее право выбирать.

И теперь пришло время.

Войска направлялись для сражения на северном побережье Паксима, под покровом темноты они заняли свои куфаи, но это был всего лишь отвлекающий маневр. Паксим с его обученными армиями был слишком силен для открытого вторжения.

Но Арка была сливой, созревшей для того, чтобы ее сорвать, несмотря на все ее риски. В некотором смысле это была самая опасная страна для вторжения, учитывая ее невероятные магические возможности. Судя по данным, которые присылали воительницы, тысячи женщин в Арке владели магией не более страшной, чем способность заставлять тыквы расти быстрее или способность разжигать пламя кончиком пальца, а не кремнем. Но Тамуру волновали оставшиеся тысячи. Маги тела или маги разума, воздуха или воды, земли или огня: в талантливых руках любая магия могла стать смертоносной. Вода могла убить, если ее было достаточно. Земля могла стать роковой, если ее было много. Магические дары, которые сами по себе кажутся безобидными, могут быть объединены с другими дарами, чтобы создать смертоносное оружие, прочную защиту, фатальную внезапность.

И все же сейчас было самое подходящее время. Новая королева Арки, Эминель, молодая и неподготовленная, еще не зарекомендовала себя как та сила, с которой нужно считаться. Тамура не сомневалась в шансах Скорпики на победу.

И хотя Паксим был слишком силен для вторжения в него, он также был слишком слаб, чтобы вмешиваться в эту войну, по крайней мере, пока. Их королева все еще лежала в постели, медленно исцеляясь, или, по крайней мере, так говорили шпионы. Ходили слухи, что королева Гелиана действительно умерла, а двор просто скрывает это, хотя, по правде говоря, Тамура сама пустила эти слухи. Внутренние распри отвлекали Сенат и Ассамблею, они были слишком разрозненны, чтобы активно выступать против войны. Они не смогли бы объединить другие королевства, чтобы поставить Скорпику в невыгодное положение.

Все двери были открыты. Глупо не войти, – сказала себе Тамура.

Время от времени по ее телу пробегал холодок сомнения насчет воительниц, оставленных для охраны Ущелья Скорпиона. Неужели они были бесполезны? Может, они пригодились бы здесь, на подступах к Арке? Те же старые предания о нападениях Бледных в прошлом рассказывались тысячу раз – о группе из трех незнакомцев, приближавшихся вместе, о бледнокожем разведчике, чей рогатый шлем не защитил его от смертоносной стрелы скорпионьего стрелка, – но их никогда не видел никто из живых. Тамура не могла не задаться вопросом, не были ли Бледные просто сказкой, выдумкой, чтобы держать в узде самых первых скорпиканок. Но если она сделает неверную ставку и какая-то внешняя сила воспользуется неохраняемым проходом и распространится по Королевствам, как лесной пожар, она будет королевой, которая позволила этому случиться. Тогда о ней будут петь песни, но не те, которые она хотела бы услышать. Она не хотела войти в историю именно так.

Цель их похода определить было легко; выбрать путь оказалось сложнее. Весть о том, что армия прошла через ворота Бастиона, долетела бы так же быстро, как самый быстрый бегун, до каждой столицы, до каждого уголка. Тамуре не нравилось протаптывать длинные мили через Божьи Кости, как и ее воинам, но это был единственный способ сохранить свои силы в тайне в течение длительного времени. Врагам не доложат, если их не увидят. Имело смысл идти туда, где стервятники и землеройки были единственными живыми существами, которые могли наблюдать за ними. Она не верила рассказам и не верила, что за ними наблюдают посторонние глаза. Никто никогда не видел входа в Подземье в Божьх Костях; возможно, его там вообще не было. Если Подземье вообще существует. Если уж на то пошло, Тамура не верила ни во что, кроме Скорпиона, своих сестер-воинов и собственных рук.

Наконец они подошли к цепи гор, обозначавших границу между Аркой и Божьими Костями, и остановились у основания скалистых, полузаросших лесом красных холмов, где земля начинала уходить вниз. Здесь им предстоял последний отдых перед переходом границы. Как и на протяжении всего пути, они расположились на ночлег под открытым небом без шатров, ели холодную провизию и спали тесными, аккуратными рядами под одеялами, чтобы сохранить и разделить созданное ими тепло.

Они отдохнут еще ночь, чтобы быть готовыми на заре следующего дня.

* * *

Днем Азур передвигалась вместе с остальными. Езда верхом означала бы слабость, а она не хотела выглядеть слабой среди своих сестер-воинов. Но ночью, когда все меньше глаз оставались открытыми, когда другие воительницы укладывали свои одеяла на твердую землю, возницы повозок с припасами позволяли ей устроиться среди мешков с зерном. Были и другие послабления, каждое из которых было незначительным. Несколько коз бежали рядом с повозками с припасами на случай, если у новоиспеченной матери не будет молока. После рождения ребенка, если он не станет воином, козы недолго останутся в этом мире. Обожающие азартные игры воительницы даже делали ставки на то, будет ли ребенок мальчиком, и если да, то сколько часов проживут козы, прежде чем их убьют и съедят. Самой популярной ставкой было пять часов, но только потому, что пять было счастливым числом.

Поскольку Азур спала среди мешков с зерном, она проснулась в одиночестве, когда резкая волна боли разбудила ее. Первая мысль была об Айсилеф, которая умерла почти три года назад, но по кому она скучала каждый день. Если бы только Айсилеф была со мной. Если бы только она была здесь, чтобы держать меня за руку.

Но боль была с ней, а ее подруга – нет. Айсилеф была далекой тенью, а боль была слишком реальной, слишком настоящей, внутри тела Азур, изматывая ее.

Задумавшись, она поняла, что в последний день появлялись и другие боли, слабые и нередкие, на которые она не обращала внимания. В походе боль игнорировали. После того как она уже несколько недель шла по красной земле Божьх Костей, у Азур болело все – от бровей до живота и пяток, и она не различала неприятные ощущения. Но эта новая боль, о, эту боль больше нельзя было игнорировать.

Следующий приступ пронзил ее, как лезвие. Она изо всех сил старалась не закричать, но спазмы были сильнее, чем она ожидала, сильнее, чем она когда-либо испытывала. Так ли это должно быть или случилось что-то неординарное? Никто не подготовил ее. Ей снова захотелось, чтобы Айсилеф была рядом. Если бы жизнь Азур сложилась иначе, она попросила бы о помощи мать, которая родила ее, но она больше не помнила эту женщину: знала только то, что та позволила отдать ее чужакам. Ей повезло, что эти чужаки оказались достойными. Воительницы были ее семьей, ее друзьями, ее всем. И теперь, когда рождался ее ребенок, они станут свидетелями.

Пока хватало сил, Азур сдерживала свои крики. Когда она завыла достаточно громко, чтобы хоть кто-то понял, насколько ей тяжело, какая-то воительница – она никогда не узнает, кто именно, – подняла тревогу и отнесла ее к своим сестрам. Десятки людей окружили ее, поддерживая, когда ей нужно было двигаться, и подбадривая, когда она ослабевала. Тогда она позволяла себе закричать, потому что знала, что они хотят ее услышать. И тогда она позвала Тамуру – свою мать, командира и королеву.

Азур дха Тамура рожала в темноте ночи, в розовом свете рассвета, под ярким солнцем дня. Часы тянулись, сменяли друг друга, истончались, разрушались. Наконец боль достигла своего апогея, стала другой, сменившись тяжелым давлением между раздвинутых ног.

– Тужься, – призывали ее сестры-воительницы, их песнопения были низкими и настоятельными. – Тужься. Тужься.

Она знала, что нужно делать, и все делала как надо. Весь остальной мир исчез. Были только боль и давление, огромный сжимающий кулак, изнуряющее чувство, что у нее не осталось ни единого вздоха, но, когда она очень старалась, у нее получалось.

Затем давление ослабло, и она почувствовала, как мокрая, скользкая масса прижалась к ее бедрам, и даже без потуг остальная часть тельца вышла, и ребенок появился на свет.

Азур взяла ребенка на руки и задохнулась, заливаясь смехом, ей казалось, что с ее плеч свалилось огромное бремя, даже когда на ее грудь положили влажного ребенка. Ей потребовалось некоторое время, чтобы открыть глаза. Она так долго мучилась, но теперь все закончилось, хотя в это было трудно поверить; ей нужно было время, всего несколько мгновений, лишь передышка между старой и новой жизнью.

Она отдыхала там, в этом промежутке, растворившись в долгой темноте.

Только когда до нее донесся тоненький крик ребенка, Азур смогла собраться с последними силами и открыть глаза, чтобы посмотреть малышу в лицо.

У нее это получилось, и она кое-как смогла улыбнуться.

Ее ребенок был воительницей.

Затем Азур увидела лицо королевы, присевшей рядом с ними, устремив взгляд на младенца.

– Добро пожаловать, – сказала Тамура новорожденной девочке, ее голос звучал хрипло и благоговейно.

Толпа воительниц, окруживших новую мать, молчала, потрясенная. Все они надеялись на такой исход, но не были уверены в нем. Они были ошеломлены, увидев, как их надежды воплотились в плоть – живое тело, такое уязвимое и маленькое, но все же во плоти, и все же здесь, и все же настоящее.

– Возможно, ты не знаешь колыбельную, которую мы поем, – сказала Тамура, на этот раз обращаясь к Азур. – У нас так долго не было новорожденных воинов, чтобы спеть ее. Если ты позволишь, я спою ее твоей дочери.

Азур, сдерживая слезы, склонила голову.

Тамура запела, не отрывая глаз от крошечного испуганного личика девочки:

Когда женщина-воин с победой пришла

По камням и по кручам домой

Средь сестер своих возлегла она.

Спи, земля, мир пребудет с тобой.

Когда Скорпион призывает нас в бой,

Сон смахни ты с дремлющих глаз

Когда девочка девочке помогла

Будь сильна, на ногах крепче стой.

Тамура поднесла два пальца к губам, поцеловала их, а затем осторожно прижала ко лбу ребенка.

Она оглядела собравшуюся толпу и увидела Гретти, увидела восторг на ее лице и слезы на ее щеках. Она знала, что на уме у Гретти, как если бы та была Ищейкой арканцев, ее мысли были так же ясны, как и слова. Гретти была благодарна, взволнованна, испытывала облегчение. Бездевичье закончилось, и теперь она была свободна, освобождена от своего обещания, и верила, что эта война, которую она поддерживала так неохотно, больше не нужна. В тот момент для Гретти все изменилось.

Но для Тамуры эта перемена, открыв новые возможности, не отменила старые. Вчера война была предрешена; она не могла забыть об этом в одно мгновение, каким бы чудесным оно ни было. Она чувствовала железный запах крови в ноздрях, видела ее красное пятно на земле. Кровь всегда была для нее знаком. Как в тот момент, когда она убила Кхару, принимая на себя обязанности королевы. И в тот момент, когда она убила того мужчину, что заявил о своем скорпиканском происхождении, перед тем как послать своих воинов привести ее дочерей. В тот момент, когда она сломала шею той колдунье, вырезала ее кварцевое сердце, спасла мир. Когда она говорила – в воздухе витал аромат крови, – ее воительницы слушали. От нее не ускользнуло, что рождение детей, как и битва, пропитало землю кровью.

И Тамура дха Мада, королева Скорпики, приняла решение.

Поднявшись на ноги и вскинув руки, Тамура повернулась к собравшимся воинам, восторженным и готовым. Они смотрели на нее с нетерпением, ожидая, что она скажет им, как быть и что делать дальше. Куда бы она ни пошла, они последуют за ней.

– Это знак, воительницы! – крикнула Тамура толпе, и ее слова разнеслись по красным, негостеприимным скалам. Ее крик были гордым, свирепым. – Мы благословлены и не потерпим поражения! Мы готовы! Мы посвящаем нашу битву Скорпиону!

Ее бойцы закричали в ответ, их голоса прозвучали как раскаты грома.

– За Скорпиона!

На лице Гретти ожидание сменилось ужасом – и, чтобы не видеть дальнейших изменений, Тамура отвернулась. Если Гретти что-то и сказала, то она была слишком далеко, чтобы это услышать. Любые слова тише крика терялись, тонули в криках жаждущих воинов.

– По местам! – призвала она, и воительницы начали перестраиваться, разыскивая своих капитанов, объединяясь по принципу: всадники вместе, лучники вместе; те, кто был слишком ценен, чтобы рисковать ими, как Азур и ее новая, все еще безымянная воительница, оставались позади в безопасности.

Когда все ее воительницы развернулись в боевом порядке, королева оглядела их. Она рассматривала силы, которые собрала вместе – создала, во многих смыслах – а затем повернулась, чтобы окинуть взглядом землю, на которую они собирались вторгнуться. Отныне пути назад не будет. Ей следовало бы чего-то опасаться, сказала она себе, но вместо этого ее охватило блаженное предвкушение, жар и нетерпение.

За спиной у Тамуры стояли шеренги готовых к бою женщин, она смотрела в сторону горизонта, где ее ждал золотой песок Арки. Плавным движением она выхватила меч и подняла его высоко над головой, солнечный свет сверкнул на лезвии.

И она обратилась к своим воительницам:

– Во имя Скорпиона, да начнется война!

Конец первой книги

Благодарности

Очень многие люди вносят свой вклад в то, чтобы сделать мои книги такими, какие они есть; и я всегда боюсь, что забуду упомянуть кого-то из них. И, вероятно, забываю. Однако, как и при написании самой книги, так и при выражении благодарностей многое кажется непосильной задачей.

Большое, большое спасибо команде, ответственной за выход «Скорпики» в свет: Холли Рут из Root Literary и Джо Монти и Мэдисон Пенико из Saga Press. Не могу дождаться, чтобы повторить это снова и снова, когда мы будем знакомить читателей всего мира с Пятью Королевствами. Я также глубоко признательна Элизабет Уид и Хэлли Шеффер из The Book Group за первые редакторские отзывы. Кэт Ховард, Шелли Нолден и Трейси Келли за то, что они читали варианты рукописи в процессе ее написания, Алисе Мур и Кейт Куинн за их горячую поддержку именно тогда, когда я в ней нуждалась, Мэдди Эйткен за исследование и фантастического, и нашего мира, Мелиссе Марр за щедрый обмен опытом боя на мечах, Хизер Барор за то, что подняла Королевства на международный уровень. И моему мужу Джонатану за многочасовую совместную работу по созданию этого воображаемого мира.

Я также хочу поблагодарить всю команду S&S, включая Дженнифер Бергстром, Дженнифер Лонг, Джейми Путорти, Кэролайн Паллотта, Элисон Грин, Айрис Чен, волшебников издательского дела Кейтлин Сноуден и Сару Райт, а также специалистов по оформлению прав на дочерние компании Пола О’Халлорана и Кордию Люн. Глубокая благодарность арт-директорам Лизе Литвак и Джону Вайро, а также художнику обложки Викту Нгаи, сделавшему книгу такой красивой. Первоклассный редактор Валери Ши огромное количество раз спасала меня от меня самой, и, несомненно, она обнаружит все ошибки в списке благодарностей.

И спасибо работникам книжной торговли, библиотекарям, читателям, коллегам-авторам и другим любителям книг, которые с таким энтузиазмом поддерживали мои предыдущие работы. Самое приятное во всей писательской деятельности – это возможность поделиться ею. Надеюсь, вы полюбите этот сложный, фантастический матриархальный мир, который я создала для вас.

Content

Грир Макаллистер
Скорпика

Часть I До наступления бездевичья

1 Бесплодная королева

2 Дорога домой

3 Путь

4 Целительница

5 Сдерживающая магия

6 Бездевичье

Часть II Опасность 505 год Всея Матери Три года Бездевичья

7 Дочь

8 Уроки целительства

9 Жертва и охотница

10 Испытания

11 Вызов

12 Сила для колдуньи

13 Предательство

14 Дерево сирот

15 Бог разбойников

16 Воительницы

17 Промах

18 Кухни

19 Кварцевое сердце

20 Просьба

21 Похитители

22 Хаос

23 Комфорт

Часть III Перелом 511 год Всея Матери Второй Обряд Солнца после наступления Бездевичья

24 Вишневая роща

25 Кровь

26 Праздник

27 Спасена

28 Обучение

29 Миссия

30 Остров удачи

31 Приманка

Часть IV Схватка 516 год Всея Матери Третий Обряд Солнца после наступления Бездевичья

32 Обряд

33 Говорит колдунья

34 Единственный путь

35 Безоружная

36 Свободные

Благодарности