Ксения Буржская

Пути сообщения

© Буржская К., текст, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Часть первая

Первое мая 1936 года

Тьма накрывала город бесшумно, подкрадывалась за спиной. Нина чувствовала запах вспоротой земли и паровозного дыма, чуть горьковатый, копченый, как тот, что появляется, если тереть камнем о камень. Мгновение назад она выскочила из вагона в распахнутом плаще, будто затхлый и пыльный воздух электрички – забитые на зиму форточки тому виной – сам вытолкнул ее наружу. Нина легко маневрировала между лужами на платформе; одну назвала про себя океаном, вторую – впадиной. В районе Курской заставы живо разбегались трамваи, делали у вокзала почетный круг, блестели мокрые после дождя рожки троллейбусов. Когда она шагнула на трамвайную площадку, в небе отчетливо громыхнуло, эхом отшатнулось от слепого торца вокзала, обрушилось где-то за железнодорожными путями; обиженно заскрежетал товарняк. Гроза! И первого мая, вот неудача.

Но это не повод опаздывать. Нина прищурилась, чтобы рассмотреть время на настенных часах: успевает вроде бы. Сегодня ехала с дачи прямо к Ганечке, то есть за Ганечкой, даже домой заходить не будет, забежит сразу в первый подъезд, заберет их с Владиком, потом они спустятся под землю: давно обещали мальчику показать метро, доехать от «Красносельской» до «Охотного ряда» и сразу – на Красную площадь.

Трамвай выехал на влажное с испариной Садовое кольцо, обогнул дом, в котором жили сослуживцы мужа, Генриха Беккера, – ребята из Наркомата путей сообщения. Они и сами могли бы тут жить, но Генрих хотел подальше от вокзала, сказал, что раз уж они могут выбирать, то почему бы не выбрать. Курский вокзал за спиной – огромный торжественный дворец, просторный, с башнями, двухколонным портиком и стеклянными фонарями. Нине он очень нравился, но шуму от него, конечно, много, а еще здесь хватало всего: суеты, нищих, попрошаек. Нина любила зайти туда, как в музей, посмотреть на отъезжающих и прибывающих, послушать разговоры. Она любила вокзалы. Во время поездки в Париж в 22-м они с Генрихом поселились у Северного вокзала, и Нина каждый день обязательно проводила полчаса под его кружевными сводами – смотрела на людей.

Хотя, если бы Нину спросили, где она хочет жить, в каком крае Москвы, она бы сказала, что где-то на русских Елисейских Полях, возле Петербургского (теперь – Ленинградского) шоссе, где зелено и широко и где они с Генрихом часто катаются на велосипедах. У нее есть даже специальные для этих случаев сапоги – высокие, узкие, со шнуровкой.

Но Нину не спрашивали. С Гороховской улицы, из комнаты, окна которой выходили на Московский институт землеустройства (Нина часто смотрела на него и фантазировала, будто изучают в этом институте действительно то, как устроена Земля – в глобальном и философском смысле – от начала времен и до дна человеческой сути), они переехали в новенький, только что отстроенный дом Обрабстроя, необыкновенно многофункциональный и авангардный, который напоминал фасадом распахнутую книгу, а окнами – круизный корабль.

Там они с Ганечкой и познакомились – можно сказать, были соседями, хотя и не вполне: жили по разные стороны дома, Нина с Генрихом слева, а Ганя с Андрюшей и Владиком справа. Нина обитала в «квартирной» части, Ганечка – в «коридорной». Это значит, что у Нины соседей не было, им выдали на семью просторную двухкомнатную квартиру, а у Гани было еще двое соседей в ее части и четверо в соседней, где кухня. Чтобы попасть на кухню, ей нужно было выйти из комнаты, пройти через лестничный пролет в квартиру напротив. А вереница из живущих на кухонной стороне не иссякала с утра до вечера по пути в уборную на противоположной, Ганиной, части.

Столкнулись они в гастрономе; Ганечка хотела взять творог для Владика, взвесила уже, но где-то оставила кошелек – нелепость и глупость и даже в чем-то трагедия, но Ганя лишь виновато покаялась сердитой продавщице, потрепала Владика по голове и как-то легко смирилась: «Ну что же, теперь без творога». «Может, найдете еще? Кошелек-то?» – спросил кто-то участливый из очереди, а Нина залюбовалась Ганей и легкостью, с которой та приняла неловкость, и, сама от себя не ожидая, предложила творог оплатить. Ганя сначала отказывалась, конечно, но очередь ее поддержала: «Возьми сыну-то, растяпа». Она и взяла. Клятвенно обещала деньги вернуть, как только кошелек найдется; он и правда нашелся – оказалось, оставила дома. Шла в магазин через библиотеку и детские качели, поэтому не сразу поняла, что не взяла. Но это уж потом выяснилось, а пока они с Ниной пошли по осенней улице вместе, загребая носами ботиков лужи и подточенные временем листья.

Ганечку звали Ханной. Красивое имя, странное и очень неотесанное как будто, Нине хотелось его смягчить. «Буду звать вас Ганечкой, вас устроит?» Ганечка улыбалась.

Нину все удивляло и восхищало в Гане: ее молодость, легкость, небрежность. Как будто весит она как гагачий пух и ветер вот-вот оторвет ее от земли и унесет куда-то, растяпу и выдумщицу. Сама Нина была женщиной яркой: крупные черты лица ее – нос, губы, темные глаза – неизменно привлекали внимание не меньше, чем ее авангардные костюмы – мужские рубленые брюки и пиджаки иной раз легко соседствовали с мягкими шляпками с перьями, а пышные платья – с кепкой типа «гаврош» и высокими охотничьими сапогами. Кроме прочего, Нина курила. Портсигар из слоновой кости она купила в Париже в середине двадцатых, а мундштук, на котором искусный мастер вырезал пароходик, Генрих привез ей из Берлина. Нина курила – пароходик дымил.

Волосы Нина укладывала в строгое каре по моде, но непослушные вьющиеся пряди постоянно выскакивали из-под головных уборов и заколок и все равно лежали волнами. Если Нина их не укладывала по всей строгости – на даче или когда ленилась, – на ее голове возникало черное облако из по-африкански кудрявых волос. «Мелкий бес», как она говорила. В Нине и правда было что-то неспокойное, резкое, хваткое: она умела быстро принимать решения, в голове просчитывать варианты и выбирать правильный, полагаясь на интуицию и смелость. «В тебя как будто черт вселился», – замечал иногда Генрих, наблюдая за ее кипучей деятельностью. «А я его не выселяла», – парировала Нина.

Генрих давно привык к импульсивности жены, ни в чем ее не ограничивал, их жизни были четко разделены: частная жизнь Нины и частная жизнь Генриха – Гены, как его называл ближний круг. Нина принимала амбиции Гены, привычку с головой отдаваться работе, его увлечения: Гена коллекционировал предметы искусства, любил красивые вещи, в основном посуду и статуэтки, иногда картины, многое в этом понимал – мог отличить подделку от подлинника, любил музеи. По-настоящему мужских занятий у него не было, разве что поезда, но поезда были неминуемым пристрастием каждого работника Наркомата путей сообщения. Генрих был очень красив: черты его матери, русской дворянки, удачно сошлись с чертами отца, этнического немца, отчего в лице Генриха проявились и немецкая строгость, и порода, а любовь к велосипедам и лыжам позволяла ему выглядеть молодо и подтянуто, несмотря на то что он был отчетливо старше Нины. В этом году ему как раз исполнилось сорок пять; юбилей отпраздновали на аэродроме, где Гена исполнил свою давнюю мечту – прыгнул с парашютом.

В благодарность за то, что Нина не посягала на его свободу и многого не требовала, Гена позволял и ей иметь свои, только свои развлечения – встречаться с подругами, шить наряды, устраивать карнавальные вечера на даче, ходить в театр, курить и петь. Нина хорошо пела. Она отлично владела инструментом, он даже купил и перевез на дачу старенький «Лихтенталь», несмотря на то что на вечерах, которые устраивала Нина, все чаще звучал патефон. Нина заявляла, что не хочет быть мебелью, по нраву ей главные роли, а для этого нужно участвовать, а не сидеть за фортепиано. Но иногда все же играла – вечерами, одна, для себя. Генрих даже выходил из своего кабинета, чтобы послушать.

Были у супругов и общие интересы: в теплую погоду они обязательно совершали совместную велосипедную прогулку, катались по городу, потом устраивали пикник в одном из садов. Иногда ездили в Эльдорадо, иногда в Эрмитаж, чаще всего, конечно, наведывались в Баумана. Если заезжали в Эльдорадо, обыкновенно брали лодку, Генрих отлично с ней управлялся, а Нина предпочитала катамаран: не любила сидеть без движения. Зимой ходили на лыжах, устраивали лыжный пробег и ежегодный зимний костер – на него съезжались друзья, в основном коллеги Генриха с женами и детьми – хорошие, честные люди, по кругу рассказывали истории, жарили хлеб, пили «Перцовую» или портвейн – чтобы согреться.

Генрих круглые сутки пропадал в Наркомате: должность имел серьезную и ответственную – опаздывать нельзя, задерживаться можно. Когда начались пятилетки, работы навалилось с горой – приходилось выполнять и перевыполнять планы, следить, чтобы сошлись копейка с копейкой, а деньги через его руки проходили немалые. Нина служила там же машинисткой. Познакомились они сразу после революции: Нина поступила на службу в НКПС конторщицей, едва ей исполнилось восемнадцать. В том же году ее перевели сначала на должность счетовода, а потом делопроизводителя в финансово-экономическое управление, где они и встретились с Генрихом, который служил в управлении начальником. С тех пор Нина успела поработать в «Красном пути», в Спасском конном парке Москомтранса и вернуться в главное управление НКПС (специально не в отдел Генриха) на должность машинистки со средним окладом в 225 рублей.

Ганя два раза в неделю вела у детей сольфеджио в Доме пионеров, несмотря на то что с детства хотела стать актрисой, и ее живое миловидное лицо с тонкой фарфоровой кожей и яркими синими глазами было прямым распоряжением от этой мечты не отступать. Из Ганиного лица можно было слепить что угодно: и Пьеро, и Золушку, и Джульетту, и Мальчика-с-пальчик – Нина убедилась в этом во время своих карнавальных дачных вечеров. Если в нашитых из тюля и крепа костюмах сама Нина всегда смотрелась как Безумная Нина, то Ганя смотрелась естественно – представляла собой ровно то, что от нее в этот момент требовалось. Ганя мечтала, что непременно выучится на актрису, как только справит Владика в школу – всего два года осталось, можно и подождать. Нина резонно полагала, что Гане времени хватит: в будущем августе ей исполнится двадцать пять.

Муж Гани, высокий и широкоплечий Андрюша, как будто сошедший с полотна известного художника Дейнеки, изображающего идеального советского рабочего, служил инженером-технологом на заводе «Точизмеритель имени Молотова», где делали пипетки, шприцы, ареометры, психрометры и – именно в этом отделе работал Андрюша – первые в стране ртутные градусники.

И Андрюша, и Генрих приходили со службы поздно, так что женщины – с половины четвертого Нина и с двух часов дня Ганя – были предоставлены сами себе и отлично проводили время. С первой же встречи Ганя стала у Нины учиться: «Расскажите мне, Ниночка, как вы варите солянку». И они вместе варили суп – по части странных рецептов Нина была первой: она готовила по большой поваренной книге Молоховец, на ходу адаптируя все рекомендации под окружающую советскую действительность. «Обучите меня писать красиво, как вы». И Нина старательно ставила Гане руку, как учили ее сначала в гимназии, а затем на Бестужевских курсах. А Ганя смеялась. Так что с осени до зимы Нина то и дело пропадала в комнате у Гани, а однажды сказала: «Может, вам, Ганечка, с Владиком ко мне прийти? У нас же кухня есть, а соседей нет». И так оказалось сподручнее. Теперь у Нины дома время от времени проносился вихрь: Ганя и Владик нападали на ее жилище с энергией паровоза, а домработница Нины и Генриха Евгения Емельяновна, которую называли ласковым прозвищем Евгеша, только и успевала подавать и уносить, убирать и затирать – в общем, пришлось ей повысить жалованье. «За вредность», – как она говорила. Впрочем, ни в Гане, ни во Владике вредности не было никакой, только чистая и частая жажда жизни, которую Нина изучала, примеряла к себе, а примерив – присваивала.

Сегодня и Нина, и Ганя встали ни свет ни заря: у Нины была ранняя электричка, Ганя же с раннего утра готовилась к Первому мая, рисовала для Андрюши плакат, дошивала платье – в этот день хотелось быть очень красивой, пожалуй, как никогда.

Вместе с последней вспышкой ослабевшей молнии Нина подошла к дому. Уже не лило, однако туфли все равно промокли, но черт с ними, поставит у печки просохнуть, пока Ганя наводит марафет: к ней когда ни приди, она все равно не будет готова. «Почти готова», – скажет она и еще двадцать минут будет рисовать угольным карандашом стрелки в уголках глаз, подкрашивать тушью ресницы и пудрить щеки. Как говорили в народе, «на глазах ТЭЖЭ, на щеках ТЭЖЭ, на губах ТЭЖЭ, а целовать где же?»

Ганя открыла ей весело, порывисто обняла и отстранилась, чтобы Нина вошла, Владик уже бежал ей навстречу – в белой сияющей рубашке, как маленький новорожденный Бог.

Ганя покончила со своим макияжем, на небо вылезло солнце. Нина подумала между делом, что сегодня и не могло быть иначе: гроза отступила, понимая, насколько она некстати.

Как договаривались, пошли к метро: Владик очень хотел посмотреть на поезд и на таинственную подземную станцию, и Нина выбрала «Красносельскую», чтобы мальчик, впервые оказавшийся в метро, мог чуть-чуть подольше проехать.

Нина (в необыкновенном приталенном брючном костюме) и Ганя (в чудесном белом платье в мелкий бирюзовый цветочек) под руку вошли в метро, Владик залюбовался уже самим зданием: что-то нездешнее, новое виделось в слегка изогнутой на манер китайской пагоды крыше, пришлось его даже оттаскивать; торжественно спустились на эскалаторе в подземное царство. Владик жадно рассматривал футуристическое пространство: огромные луны ламп внутри кессонов, граненые колонны из ржавого мрамора, светящиеся табло. Стоял, раскрыв рот, а Нина радовалась его восторгу.

И вот – громкое, громкое, шумное – подъехал к станции поезд цвета кофе с молоком. Они вошли – все сиденья были заняты, в глазах рябило от красного: люди ехали с флагами, транспарантами, захваченные общим счастьем. Тут поезд тронулся, позади осталась светлая нарядная станция, замелькала в окнах глазурованная плитка, и Владик кинулся к Гане: «Мама, хочу на ручки, на ручки!» Заплакал. Ганя растерянно взяла его за руку: «Владичек, милый, ты чего? Я не могу тебя взять, у меня же белое платье…»

Нина подняла его на руки, кивнула Гане: мол, не переживай, я подержу. Владик зажмурился и обхватил руками Нину за шею. Со страшным грохотом неслась в темноту железная змея вагонов. Пять остановок – и толпой их вынесло на станцию «Охотный ряд»; Владик, задрав голову, смотрел на свисающие с потолка тяжелые круглые плафоны, похожие на цирковые шары, шагал по шахматным клеткам пола, а потом самостоятельно бегущая вверх лестница – это его, конечно, особенно восхитило – выплюнула их на неожиданно летний, обветренный воздух. Погода, как нарочно, сменила гнев на милость, и Нина, Ганя и Владик, державший обеих за руки, влились в веселую толпу, залитую победным солнцем, и тут же кто-то развернул над ними огромный плакат: «Привет родному Сталину».

По Кремлевскому проезду мимо Исторического музея – внутри красной, шумной толпы Владика распирала гордость: вот он идет на Красную площадь. Над их головами необъятной тучей проплыл тяжелый медленный дирижабль, и Нина спросила Владика, кого он ему напоминает, и тот ответил: кита. Театральные тумбы вместо афиш были сплошь заклеены праздничными плакатами, на каждом из которых сияла цифра «один» – в этом Владик уже разбирался, умел, по крайней мере, до пяти.

Наконец Красная площадь. Становится тесно, но так даже интереснее. Где-то высоко, так, что Владику пришлось запрокинуть голову, ехали по воздушным невидимым путям модели поездов и самолетов, заслоняли солнце гигантские портреты вождей. Владик уже позабыл о своем страхе: глаза разбегаются, от радости сводит живот. У других детей шарики, и ему страстно хочется тоже. Но у кого попросить его и как?

Вдруг они поравнялись с помостом, на нем – два человека в красных костюмах: рабочий и работница; уф, как же хочется таким вот стать – огненное знамя в сильных руках, Родина в сердце и, может быть, еще шарик. Эти двое что-то кричат в толпу, и толпа отвечает – Владик не знает что, но оно и не нужно. Только одно: враг никогда не пройдет сквозь толпу таких вот людей, схватится за голову от нашей мощи, а мы вот такие – от красного рябит в глазах, – смотрите на нас и бойтесь! Владик зажмурился, пусть его и дальше несет и качает волна, сплошное море людей, берегов не видно.

…Из этого сна наяву Владика выдернуло нечто, способное заглушить музыку из рупоров, голоса и песни: прямо над ними, так что волосы у мальчика встали дыбом, с грозным рыком пронесся «ишачок» или «ястребок», «муха», «овод» – как его только не называли, – «истребитель шестнадцатый», резвая, как говорил папка, птичка, – самолет самого Чкалова. И как он похож на тот, что у Владика в саду, – совсем игрушечный! И все же совсем настоящий – железная птица на фоне синего мирного неба.

И вдруг все замерло: остановка в пути; и Владику показалось, что там, наверху, если задрать голову до боли в шее, он видит самого товарища Сталина и знает, что это отец народов, главный человек, замечает, как у мамы розовеет лицо и как она начинает кричать вместе со всеми: «Ура товарищу Сталину!», и ее голос растворяется в океане других голосов.

Да здравствует Первое мая! Радостно у Гани на душе, у Нины – радостно от ее радости. Как там написано на плакате: «Страна Советов – страна радости и веселья». Хороший сегодня день. Ганя в своем белом платье, Владик – веселенький, с петушком на палочке; здорово, когда все здорово, только есть очень хочется.

– Ганя, пойдемте к вам, что-нибудь приготовим? – пытается Нина перекричать рупор и наклоняется к самому Ганиному уху, аккурат над Владиковой головой. От Гани пахнет «Вереском» – плотный медовый запах духов, какой-то телесный даже.

– Ниночка, все ведь уже готово, – весело отвечает Ганя. – Я вчера рассчитывала, что вы зайдете, так что решила испечь пирог.

– С капустой, – вмешивается Владик. – С капустой и дырочками от вилки!

Мимо приходит человек с черными окулярами.

– Смотри, Нинака, смотри! Циклоп! – показывает пальчиком Владик.

– Это у него театральный бинокль на резинке! – смеется Нина.

– А ну не тычь пальцем в людей! – бранится Ганя, а сама улыбается: ну невозможно же не улыбаться в такой вот день.

Взгляд падает на кричащий плакат: «СССР – страна талантливых людей».

– А я талантливая, по-вашему? – спрашивает Ганечка.

– Вы самая-самая талантливая, – заверяет ее Нина, смеясь.

– И в чем же, скажите, мой талант?

– Вы смешная. А как вы поете!

– А вдруг у меня получится? – говорит Ганя. – Я так хотела бы стать артисткой!

– У вас получится! – кричит Нина через толпу куда-то в вечность. – У вас обязательно все получится. Вижу ваше будущее блестящим!

На бульваре загорелась огнями карусель – под полосатым тентом веселые лошадки помчались по кругу. Какая-то женщина дала Владику вожделенный шарик, и он смеялся до слез, не мог сдержать радости.

Дома, насилу успокоив счастливого Владика, Нина смотрит, как Ганечка собирает на стол: тепличный редис тонкими колечками, прошлогодние соленые огурцы, брызнувшие соком, делит на половинки, крошит лук, наливает в прозрачные рюмки вишневую наливку, закатное солнце плещется в ней.

– Ниночка, расскажите историю, – просит шепотом Ганя.

– Что за историю?

– Какую-нибудь. Из ваших.

И Нина рассказывает, как кошка однажды забежала в секретарскую и ее не могли отловить, как Нина перепутала листы и отправила письмо не тому, как заходил к ней домой однажды городской сумасшедший и требовал чайный гриб.

Ганя смеялась, а большего и не требовалось.

Июнь

Лето подбиралось неслышно, как охотник крадется за жертвой. Птицы пели негромко, трава неуверенно прорастала сквозь грязные лужи, листва еще не шумела во время ночной грозы, но по утрам уже чувствовалась влажная жара.

Генрих уходил рано, старался Нину не будить, хотя она все равно просыпалась от уличного шума и оставалась лежать в постели, слушая, как минута за минутой просыпается мир. Как дворник метет запыленный двор, как приезжают, гудя велосипедными клаксонами, первые почтальоны, как стучат каблуками по тротуарам самые ранние трудящиеся – на заводы, как проезжают редкие автомобили или первые троллейбусы, дребезжа. Генрих завтракал, Нина слышала во сне запах – горький аромат приставшего к джезве кофе напоминал дачные костры среди сосен, и Нина уже думала о том, как они переедут на лето в Никольско-Архангельское – возможно, с Ганечкой и Владиком. Да, с Ганечкой было бы чудесно.

Они уже обсудили, какие возьмут платья, Нина рассказала все в мельчайших деталях: какие у нее там стулья (очень красивые, тонетовские), какой стол (основательный, дубовый), какие кресла (с изумрудными узорами, на тонких ножках и на каждой ножке – маленькое колесико), какие картины (осенний лес, зимний лес, дорога – «Вы будете смеяться, Ганя, но тоже в лесу»), какие прекрасные статуэтки (скажем, мраморная женщина на скамейке, задумчивая, в руке цветок), и Ганечка, еще ничего этого не видевшая, но живо вообразившая, восклицала: «Нина! Да у вас там просто Пушкинский музей! Такая красота!»

Нина смущенно улыбалась, придумывала, куда первым делом Ганечку поведет: на реку сначала, а потом на рынок? Или сначала на рынок, чтобы успеть купить свежего молока, а потом на реку, после обеда, когда спадет жара? Еще она думала о пирогах с вишней, о смородине, яблоках – замечательное предстояло лето.

Ганечка спросила, можно ли поехать с Андрюшей, и Нина нехотя, но согласилась. Все равно у Андрюши работа, он сможет выбираться в Никольско-Архангельское только на выходные. Как и Генрих, собственно.

Глядя на Ганечку и Андрюшу, таких молодых и ладных, Нина размышляла о том, что общего у нее с Генрихом, – и огорчалась. Сказывалась и разница в возрасте, и серьезность его характера, и долгий брак без детей. Если она и любила Генриха, то в самом начале – за решительность и представительный вид. Нина выскочила за него очень рано, ей едва исполнилось девятнадцать. В Наркомате он поручал ей работу с документами – высокий, сильный, с крутыми усами, никогда от цели своей не отступавший. Просто пришел однажды – тяжелые и торжественные георгины в руках – и сказал:

– Отчего же вы, Нина, до сих пор не замужем?

И сам ответил:

– Надо это исправить.

Нина смотрела на него удивленно: вот так вопрос. Она не считала себя красивой, скорее, интересной: тяжелые черты лица ее прятались под густыми вьющимися волосами, черными, словно нефть. Было в ее смуглом лице что-то восточное и в то же время породистое – тысяча и одна ночь, черный бархат, шафран. Генрих хотел, чтобы это было только его. Пришел и взял – потому что мог.

– Так что? – спросил он, будто это дело решенное. – Что думаете относительно брака?

– Не знаю, – сказала она растерянно; и в самом деле – не знала.

– Так выходите за меня, что ли, – просто сказал он, улыбнувшись, и она тоже засмеялась, скорее от неловкости.

Потом они, конечно, какое-то время притирались, знакомились, но недолго: Генрих ее торопил. Она согласилась. Не сказать, что влюбилась безумно, но и отторжения не испытывала, он вызывал в ней уважение и в чем-то даже трепет. То, как он сидит иногда, сгорбившись над книгой, или то, как командует – приятно было находиться вне этой власти, но под защитой.

И вот уже тридцать шестой – быстро летело время. Нина работала, выдали землю под дачу: Генрих похлопотал. С ребенком не вышло, хотя Нина очень хотела. Две или три попытки закончились неудачей, потом врач сказал ей, что шансов критически мало. Нина переживала, не уйдет ли Генрих теперь к другой, более совершенной, но Генрих сказал твердо: «Я выбрал тебя, и мне теперь с тобой идти». Ее изъяны волновали супруга мало: во‐первых, у него уже был сын от первого брака – общение их складывалось неважно, но свой род он считал продолженным и потому не переживал; а во‐вторых, он просто ее любил.

Совсем другое, конечно, у Ганечки: первая любовь – и сразу навеки, оба молодые, красивые, оба отличники учебы, закончив вуз, расписались; ребенок опять же, Владлен, вместивший в своем лице набор лучших черт обоих родителей – легкие голубые глаза Ганечки, бледность ее кожи, тонкий нос Андрея и его же изящные брови, что придавали лицу немного удивленное и задумчивое выражение. Владик случился рыжим: причудливо соединились гены – у Гани волосы были светлее, отливали на солнце бронзой, а Андрюша – шатен. Нина любовалась ими, будто идеально собранным конструктором, комплектом, правильно подобранными деталями, и все же Ганечку ей все чаще хотелось для себя одной – и чтобы она смеялась.

Генрих идею совместного выезда на дачу одобрил: все равно дом был велик для них двоих, да и Нине компания. В конторе на лето ей дали отпуск, а сидеть в одиночестве за городом то еще удовольствие. Так что Нина и Ганя собрали свои чемоданы и Владика и в назначенный день спустились к машине, которую прислал Генрих.

Дача пряталась среди редко раскиданных сосен и частых берез; парадное крыльцо слегка заросло – нужно косить. Позади дома, у сарая, крапива вымахала в полный рост, прямо джунгли, и Владик, конечно же, сразу поймал свои волдыри.

Дачу не так уж давно построили – шло их десятое с Генрихом лето, стало быть, юбилей. Дом был большой, двухэтажный, скрывался в зеленой глубине Балашихи, десятая линия, дом 41 – в первый же день Ганя заставила Владика вызубрить адрес, потому что тот все время норовил выскользнуть за забор и упереться завистливым лбом в калитку детского сада, стоящего напротив, а при удачном случае смешаться с другими детьми, если они вдруг выходили куда-то гурьбой.

Распаковавшись, Нина повесила гамак между сосной и беседкой и залегла там с книгой и папиросой, а Ганечка в своей веранде весело и легко наводила чудесный быт: стелила Владику раскладушку, расставляла книги, вытирала скопившуюся за время зимнего отчуждения пыль.

На даче, конечно, много было хлопот, но больше всего удовольствия: Нина с Ганей сажали цветы и лук, выносили на просушку подушки и одеяла, играли в нарды. А Владик бегал по участку, изображая поезд, и гудел, как шмель, приближаясь к воображаемому переезду.

Дни пошли теплые и спокойные: утром делали зарядку, включали радио и завтракали на улице. Ганя готовила блинчики и запеканки, кашу для Владика, Нина обязательно варила кофе: ставила на плиту почерневшую от огня турку, засыпала туда перемолотое зерно – не обычный цикорий, который можно было купить в любом магазине, а что-то совсем другое, ароматное, из таких стран, о которых Ганя даже не слыхивала. Откуда у Нины брался такой кофе, Ганя не спрашивала, зато живо интересовалась купальными костюмами.

– Этот откуда?

– Из Парижа.

– А этот откуда?

– Из Стамбула.

– Как много вы видели мира!

Ганя восхищалась тем, что Нина успела побывать за границей, когда еще можно было выезжать, и обо всем просила ей рассказывать, могла слушать эти рассказы часами, сидя у ног и вышивая какую-нибудь нелепицу. Руки у Гани были красивые, но точно не золотые: тигры у нее выходили кривыми, деревья – страшными, но Нине казалось это очень милым, она даже достала для Гани шелковый абажур, чтобы та расшила.

Иногда они раскрывали дореволюционную книгу рецептов, находили там что-то забавное, странное и пытались воспроизвести. Например: «Омлетъ съ вареньемъ. Взять 5 яицъ, разбить, добавить 1 стаканъ молока, разболтать, и поджарить въ маслѣ на сковородкѣ. Переложить на тарелку, помазать вареньемъ, закатать быстро ножомъ, поставить на 2 мин. въ духовку, вынуть и подавать». Ганя делала, Нина хохотала. Поджарить в масле еще удалось, даже вымазать вареньем получилось, правда, варенье дома водилось только смородиновое, а какое необходимо – не сказано. Быстро закатать ножом не вышло: омлет развалился и превратился в кашу, и уж тем более не представлялось возможным поместить сие в духовку – не обнаружилось ни духовки, ни посуды для нее. Ели так: намазывали на хлеб яично-вареное месиво; получилось съедобно, но точно невкусно.

В первую же неделю Владик вышел за ворота глазеть на садик и притащил домой уличную кошку. Кошка была небольшая – не совсем котенок, скорее подросток, – рыжая, точно Владик, а на лбу будто клеймо из полосок – буква «М». Владик нес ее перед собой на вытянутых руках – длинные тощие лапы свисали лианами. Когда Нина предложила вернуть кошку на место, Владик отчаянно заревел: «Я ее люблууууу», и это «люблу» еще долго вызывало у взрослых смех. Кошку назвали Наткой.

Натка быстро освоилась, ночью жила своей собственной отдельной жизнью, а днем приходила в дом и спала на веранде, сложив голову на длинные лапы. Владик постоянно боялся, что Натка сбежит, но та была не дура и к обеду всегда возвращалась.

Близилась вторая летняя суббота, а в этот день Нина всегда устраивала карнавальную вечеринку, приглашала друзей. Ей нравилось, когда все принимают участие в празднике: приходят в костюмах или мастерят их прямо на месте, в процессе извлекая из них какую-то ладную историю, превращая ее в спектакль тут же, между ужином и десертом.

Нина и Ганя в этот раз соорудили себе одинаковые накидки из тюля, маски райских птиц из цветной бумаги, а на ужин решили приготовить оладьи из кабачков и цицилу с овощами – проще говоря, зажарить целую курицу, начиненную овощами и специями.

Приехал с работы Генрих, а с ним друг семьи доктор Шапиро и коллега Генриха, замначальника дирекции спальных вагонов прямого сообщения Арсентьев с маленькой дочкой Асей. Арсентьев не так давно овдовел – жена его умерла от туберкулеза, – но за год оправился, и его доброе круглое лицо уже не было таким печальным, как прежде. По поводу дирекции спальных вагонов Нина всегда смеялась: «Вот это должность!» – и в шутку называла его «директор передвижных кушеток».

Приехала подруга Галка – шумная, громогласная машинистка из соседнего управления, главная сплетница и любительница веселья. Приехал и Андрюша с близким другом Сергеем Будко, невысоким мужчиной с отталкивающе строгим лицом, но Нина решила первому впечатлению не доверять.

В фанты поиграли очень весело: все хохотали, даже Генрих, особенно когда Нине выпало залезть под стол и кукарекать, а она в своем одеянии и так была как сумасшедший петух.

Генрих умело развел огонь на кострище, взметнулись вверх красные звезды. Нина испугалась, что загорятся листья на нижних ветках стоящего поодаль клена, но они свернулись в трубочку и не занялись. Нина набросила платок: лето еще не вошло в свою полную силу, вечера стылые – и в обретенном тепле поймала знакомое ощущение, когда все свои рядом и так уютен этот ближайший круг.

Шапиро, главный шутник и задира, знакомый Генриха с юности, сейчас по-настоящему хороший врач-хирург, рассказывал смешной случай: захотел выпить пива в «американке»[1] у Покровских Ворот и стал свидетелем скандала – продавец разливал в грязные кружки, а когда один товарищ попросил посуду вымыть, накричал на него и отказался обслуживать. Дескать, если каждую кружку мыть, работать (то есть наливать) некогда будет.

– Возмутительно, – сказала Галка. – Но есть же выход: можно не пить!

– Не пить! Да что вы понимаете в жизни, – сказал Шапиро, и они рассмеялись и чокнулись.

– Жизнь несправедлива, – парировала Галка, отпивая из бокала.

– Это я в курсе, – отвечал ей Шапиро. – Знаете ли вы, что побреют вас в парикмахерской за сорок пять копеек, а одеколоном после бритья намажут за пятьдесят? Где ж тут справедливости искать? Или снова скажете: можете не бриться?

– Бриться, пожалуй, стоит, – согласилась Галка. – Но вы могли бы как-то и сами. Без парикмахерской.

– Вы, Галина, предлагаете мне скучную, унылую и постную жизнь.

– Между прочим, Галина права, – неожиданно вступил в разговор до сих пор молчавший Будко. – Гедонизм только портит человека.

– Что вы говорите? – Шапиро изумленно взглянул на него. – А что же тогда человека, так сказать, улучшает?

– Труд, – ответил Будко бескомпромиссным тоном. – Только труд.

– Тогда извольте, – произнес Шапиро вставая. – Потрудитесь налить мне еще портвейна. Вас это улучшит, а меня, так и быть, испортит.

– Хам, – сказал Будко и воинственно подался вперед.

Андрей схватил приятеля за рукав, а Шапиро захохотал:

– Друг мой, вы все принимаете слишком близко. Остыньте, у нас впереди чудесный вечер, не стоит его портить.

Сергей сплюнул на землю и повернулся к Андрею:

– Это, стало быть, твой новый круг?

– Тихо, – попросил Андрей. – Ты несправедлив.

– И правда, Сережа, – сказала Ганя тоном, каким она обычно успокаивала разбушевавшегося Владика, – осади. Человек же просто шутит.

– За такие шутки в зубах бывают промежутки, – буркнул Сережа, и Гане вдруг стало за него нестерпимо стыдно, как будто она привела в высшее общество дворового хулигана.

Впрочем, Сережа был и хулиганом, и дворовым, они с Андреем дружили, скорее, по инерции: общее барачное арбатское детство, первые драки – в одной компании гуляли дети разных сословий, и не худшие тянулись к лучшим, а, как правило, наоборот. Андрей довольно быстро стал лидером благодаря своему уму, смекалке и быстрой реакции, это же помогло ему в выпускном классе вытянуть себя за волосы из болота в институт. У Сережи таких талантов не было, но как друг он себя проявил хорошо: стоял горой, дрался за Андрея, не обманывал. Андрей ему доверял, поэтому, когда Ганя спросила мужа, хочет ли он взять кого-то с собой в гости, тот сразу сказал: «Сережу», думая, что поездка будет тому наградой. «Давно не общались как-то, все занят я, давай позову его, заодно повидаемся, а то неловко». Теперь, получается, за Сережу было немного стыдно, никто не ожидал от него такой внезапной классовой нетерпимости, но что уж теперь.

Пока куриное мясо доходило в печи, а картошка в костре, Нина предложила сыграть в петанк – игру, которой их с Генрихом обучили в Париже, и они так пристрастились, что даже привезли с собой тяжелые шары. Правила игры оказались простыми: выбрать площадку поровнее, желательно песчаную, с одной стороны вбить деревянный колышек, а с другой метать металлические шары, чтобы те оказались как можно ближе к нему.

Лучше всего бросать получалось у Андрея, хуже всего – у Галки, ее шары то не долетали, то перелетали за колышек, а Сергей вообще не играл, но его решили не трогать.

Потом ели курицу. Тут же прибежала Натка и первой взгромоздилась на стол. Генрих скинул ее, и она обиженно поплелась под стол ждать подачек. За столом Шапиро снова травил неосторожные анекдоты, а Галка заливисто хохотала.

– Председатель колхоза говорит: «У нас сегодня большая радость. Районное начальство выделило нам фанеру. Что будем делать: латать дыры в свинарнике или чинить крышу в коровнике?» Собрание долго думает, потом неожиданно встает один дед: «Давайте из этой фанеры построим аэроплан и улетим из колхоза к ядреной матери!»

Нина вышла покурить за ворота, спряталась за вишней. Присела на синий столбик колонки, холодный и влажный под ладонью. Вдруг листва зашуршала, Нина от неожиданности вздрогнула и обернулась.

– Кто здесь?

– Это я, я, Ниночка, простите, что напугал. – Из-за вишни показался Арсентьев. Его светлая рубаха светилась в темноте, а лицо было темным, виднелись одни только добрые глаза.

– А-а, это вы. Подкрадываетесь, как вор.

– Да, похоже… – Арсентьев засмеялся, будто заухала сова. – Я, собственно, проститься, Асеньке пора спать. Сейчас поедем.

– Что вы! Так рано? Положите ее на втором этаже! Можете и сами остаться, дом большой.

– Да по правде, Ниночка, дело не только в этом, лучше мне уехать.

– Что вы, Алеша, что произошло? – Нина обеспокоено взглянула в его лицо, но он отводил глаза. – Кто-то обидел вас?

– Да что вы, кто меня обидит? – снова заухал Алеша. – Вы посмотрите на меня.

И он раскинул руки – большой, как медведь.

– Разве дело в размере? – удивилась Нина. – Обидеть можно и маленького, и большого – одинаково.

– Вот, Нина, что мне в вас нравится… Я хочу сказать, как в человеке. Вы мудрая.

– Бросьте, Алеша. Я и слышать не хочу о вашем отъезде. У нас еще десерт впереди. Видели бы вы, какие Ганечка напекла булочки с клубникой!

– Спасибо вам, Ниночка, но я не могу остаться. Надо ехать.

– Да что вы заладили, в самом деле? Назовите хоть одну причину, почему вы не можете остаться!

– Да… Понимаете… Я вас люблю, – выпалил Арсентьев, и лицо его запылало. – Такая причина.

Нина посмотрела на него внимательно и с интересом.

– Как друга? – осторожно уточнила она.

– Как женщину, – ответил Алеша, окончательно сдавшись. – И я не хочу, чтобы это вам как-то мешало.

– Но я ведь жена вашего товарища, – сказала Нина.

– Да, разумеется, и я очень уважаю Генриха и высоко ценю нашу дружбу и ваше доверие, поэтому я ни на что не претендую и даже не могу себе вообразить…

– Ну, воображать вам никто не запрещает, – сказала Нина с улыбкой. – Но ответить я вам не могу.

Арсентьев покорно кивнул.

– Я и не ждал.

– Не переживайте, Алексей. Оставим это между нами, – ободряюще сказала Нина и похлопала его по плечу. – Вы хороший человек, и я искренне желаю вам встретить женщину, достойную вас.

– Да, да, спасибо, Ниночка. Простите.

– Ну пойдемте к гостям. А то вы словно парализованный.

– Признаюсь, слаб: вы на меня так влияете. Но я обещаю вам, что больше такого не повторится.

– Пойдемте, пойдемте.

И они вышли из-за вишни все еще добрыми друзьями, будто бы совершенно ничего не произошло. Генрих приветственно помахал им рукой.

В саду тем временем назревал конфликт. Сергей, до сих пор мирившийся с окружающей действительностью и изрядно надравшийся, пер на Шапиро как тореадор, а тот сидел, беззлобно ухмыляясь, и ждал, чем кончится представление.

– Вы, товарищ, скажите прямо… Стоите ли вы за советскую власть? – требовал Сергей, раскрасневшийся, как бакинский помидор.

– Конечно! Лучше стоять за нее, чем сидеть! – искренне веселился Шапиро и так разошелся, что даже опрокинул на себя стакан с портвейном.

– Вы гад! – наступал на него Будко. – Так вам и надо!

– Послушайте, товарищ, я вспомнил еще один анекдот, – сказал Шапиро, отряхиваясь. – На колхозном собрании вручают подарки за хорошую работу к Седьмому ноября. «За отличную работу в поле товарищ Иванова премируется мешком зерна!» Аплодисменты. «За отличную работу на ферме товарищ Петрова премируется мешком картошки!» Аплодисменты. «За отличную общественную работу товарищ Сидорова премируется собранием сочинений Ленина!» Смех, аплодисменты, возглас: «Так ей, бляди, и надо!»

– Вам, конечно, виднее, но я поражаюсь, как вы не боитесь! – ужаснулась Галка.

Шапиро и правда не боялся. Была у него такая сверхспособность: его всегда стороной обходило любое наказание. «Родился в халате, и, что интересно, – в белом», – говорил он. И в этот раз был уверен, что обойдется. Во всем остальном Шапиро счастливчиком не был: три брака развалились, от первого остался ребенок с каким-то редким психиатрическим диагнозом, жена тоже, правда, была не совсем в порядке, он платил алименты, много оперировал, часто пил, но человеком сохранился веселым и беззлобным, любил подтрунивать над верующими – во что угодно, потому что сам ни во что не верил. Но и не боялся. Знал, что его бережет какая-то сила, имени у этой силы не было, но она позволяла ему чесать языком без ограничений. Генрих все это, конечно, помнил и держал в голове, что шутки Шапиро могут стоить жизни кому-то другому, но по-человечески жалел его, потому что вообще-то умный он был мужик, талантливый диагност с легкой рукой, и этого не отнять.

– Вы оба пьяные и ведете себя некрасиво, – вмешался Генрих. – Перестань, Шапиро.

– Что у трезвого на уме, у пьяного на языке! – злобно проговорил Будко.

– Перестань, Сережа, выпил человек, сказано тебе, – довольно жестко оборвал его Андрей.

– Что? – Сергей сжал кулаки. – Ты-то куда лезешь? Ты… Мы же выросли с тобой… Вместе… Вот уж от тебя не ожидал…

– Да брось, Сережа, ну перебрал лишнего.

– А ты согласен с ним?

– Что?

– Согласен? Ты тоже смеялся над его похабными анекдотами. Я видел!

Будко начал толкать Андрея в плечо, и тот, оступившись, упал на Арсентьева, который легко поймал его и, обогнув, так же легко оттолкнул Сергея. Но тот не отступал.

– Что ж, Сергей, – спокойно сказал Генрих, – раз так – на правах хозяина я прошу вас уйти.

Генрих был по-своему справедлив: он всегда предпочитал доброго злому.

– А я на правах честного советского гражданина обещаю, что вам это с рук не сойдет! – кричал Сергей из-за кустов гортензии, стоявших между ними. – Тебе, Андрей, особенно.

– Не переживайте, – успокоил Арсентьев Андрея. – Агрессивные обычно отходчивые. Давайте, Сергей, ступайте в машину, я вас отвезу.

И с улыбкой увлек его за плечо, напоследок сказав:

– Ну, мне тоже пора, господа. Надеюсь, дальше вечер пройдет без происшествий.

Они с Генрихом обнялись.

После этого инцидента гостей они больше не звали. Нина и Ганя остались на даче втроем с Владиком, впрочем, кажется, это не волновало Нину: дни и без того были полными, как будто всего хватало.

По вечерам, уложив Владика, они обычно забирались на крышу и лежа смотрели в небо. Иногда на нем собирались в фантастические узоры звезды, чаще мерцали полупрозрачные облака, и Ганя рассказывала Нине, что будет дальше. А дальше будет так: Ганя выучится на актрису, станет служить в театре, непременно во МХАТе, а как иначе? Хотя в кино тоже очень хочется сняться: они не так давно посмотрели «Космический рейс», и «Новый Гулливер», и даже только что вышедшую в прокат французскую картину «Последний миллиардер», и все это Ганю очень впечатлило. И когда она снимется в кино, ее фото напечатают на открытке – как Любовь Орлову. В наборе будут разные фотографии, конечно, одна из них – с Наткой, а лучше – с тигром из цирка. Владик пойдет в школу, она купит ему ранец – уже присмотрела в Мосторге. Андрея повысят, он чаще будет появляться дома и, может быть, даже сделает открытие. Нина? А Нина откроет салон, как в Париже. Сюда, в Никольско-Архангельское, будут съезжаться лучшие люди Москвы: художники, артисты (это Ганя обеспечит), певцы, архитекторы. Архитектор, конечно, предложит ей перестроить дом, потому что этого для гостей будет недостаточно. А вот кого они точно в салон не пригласят, так это Сергея.

Восемнадцатого июня умер Горький. Нина запомнила эту дату, потому что в этот же день они с Ганей перешли на «ты». Утром Ганя, как водится, попробовала приготовить одно из странных блюд из поваренной книги, а Нина отправилась в огород за зеленью. Вернувшись с пучком укропа и перьями лука, она сказала Гане:

– Пожалуйста, говори мне «ты».

Она и сама не знала, как это вышло: Ганя говорила «вы» всем, кто старше и чего-то в жизни добился, и какой бы близкой ни была их дружба, Ганя благоговела и чувствовала себя обязанной проявлять уважение.

– Не знаю, Ниночка, вы мой идеал, мне как-то неловко.

– Неловко спать на потолке! – сказала Нина, и смущение ушло, уступив место совместному смеху.

– А давай в Кисловодск поедем? Гена устроит.

– Нина, это было бы отлично. Доктор Владику давно рекомендует санаторий.

– Решено!

Вечером приехал Генрих, и Нина сразу же бросилась к нему обсудить Кисловодск. Но Генрих был мрачнее тучи.

– Что случилось? – спросила она, переживая, что он в чем-то ее винит.

– Алексей Максимович умер, – сказал Гена.

Нина знала, что Генрих Горького очень любил и считал большим писателем, называл его только так: Алексей Максимович. Генрих искренне считал его лучшим пейзажистом в литературе и дорожил их личным знакомством.

Кисловодск пришлось обсуждать несколько дней спустя, но все разрешилось в их пользу.

Июль

На вокзал прибыли загодя; еще два часа до поезда, но так надежнее – Нина спорить не стала: Генрих и так нервничал, что они поедут одни. «Заселитесь в санаторий, зайдите в контору отметиться, пусть за вами присмотрят» – так он сказал. Время, как он говорил, тревожное, хотел все предусмотреть.

Нина этой тревожности не чувствовала и страха не разделяла: она ехала на воды с Ганечкой, и радость переполняла ее – вот-вот польется через край.

– Что в чемодане у тебя? – недовольно спросил Генрих, подзывая носильщика. – Кирпичи?

– Разное, – сжимая сигарету в губах, процедила Нина. – Платья, шляпки, туфли. Ты разве не знаешь, как меняется погода в горах?

– Да-да. Повезет ли с погодой, – задумчиво сказал Генрих. – Будет довольно нелепо просидеть две недели в комнате.

– Не более нелепо, чем сидеть в Никольско-Архангельском в холодное лето, – ответила Нина, проверяя шнуровку на своих сапожках. – Милый друг, ты слишком придирчив.

Андрей тоже волновался.

– Ты не простудишься? – спрашивал он Ганю, заглядывая ей в лицо.

– О боже, нет, я же еду на юг, а не на север!

– А Владик? Он не отравится?

– На диетическом столе?

И Ганя смеялась – звенели ее колокольчики.

– Если папирос не хватит, зайди в контору, – отдавал последние наставления Генрих.

– Гена, я поняла! Не буду вылезать из конторы. Правда же, я за этим еду в отпуск?

И Нина тоже рассмеялась – но не колокольчиками, а словно бы рвали картон.

Наконец подали поезд. Генрих помахал начальнику, они тепло поздоровались.

– Проследишь за моими курицами? – спросил он, указывая сразу на Нину и Ганю.

– Неплохой курятник у вас, приятно взглянуть! – улыбнулся начальник, плотный опрятный дядюшка с железной осанкой.

Генрих обнял Нину на станции и отправился по своим делам, Андрей же довел их до самого купе, долго еще стоял в проеме и смотрел на Ганечку.

– Перед смертью не надышишься, – сказала она, шутя. – Иди уже.

Андрей склонился над ней и поцеловал, и Нина почувствовала укол ревности; впрочем, это быстро ушло, ведь дальше – она позволила себе насладиться этой мыслью подольше – у них впереди три недели, двадцать один день, только для них двоих, а Владик не в счет.

В поезде было душно и пахло хлоркой. Нина и Ганя с Владиком заняли отдельное купе – уютный домик на ближайшие пару дней. Ганя достала яйца и куриные ноги в вощеной бумаге, почти прозрачной от жира, Нина – колбасу и мармелад. Как же складно у них получалось в хозяйстве! Это стало понятно еще на даче – лучше партнера и не придумаешь.

Приятное возбуждение быстро сменилось усталостью от однообразного пути, за окнами мелькали только бледно-желтые пейзажи да зеленые поля. Нина достала карты и шашки, Ганя читала книжку, которую взяла для Владика – «Тараканище», – как проклятая уже по десятому кругу, и выучила бы наизусть, если бы Нина не предложила научить Владика карточным фокусам – тот сразу потерял интерес к книжке.

Нина любила железнодорожные путешествия, большую часть жизни они с Генрихом куда-то ездили – будучи работниками Наркомата путей сообщения, было бы странно не использовать такую возможность. Конечно, в двадцатых они много путешествовали и на кораблях, особенно если в другие страны, но в любом случае она привыкла к долгой жизни в пути, и это дорожное подвешенное состояние совсем ее не выматывало, наоборот – вдохновляло.

Владиком занимались по очереди: то одна его развлекала, то другая. Ночью спали под убаюкивающий перестук колес, и только резкие остановки на станциях по пути следования будили Нину. Она старалась выходить на каждой станции: курила, покупала что-то вроде кукурузы или пряников, рассматривала стеклянные фигурки на столе перронного старьевщика, на одной остановке купила ленту – Ганя по утру красиво вплела ее в свои пшеничные волосы.

Нина использовала время как могла умело: ей было жаль каждой минуты, потерянной или прожитой зря, она была уверена, что нужно уметь находить себе место в любом пространстве, потому что иначе потом будешь жалеть о потерянном, о пробелах, о неисполненном. Она не знала, как рассказать об этом Гане, как объяснить ей, что это путешествие – счастье. И хотя та и сама радовалась выпавшей возможности, Нине казалось, что она не понимает этого со всей полнотой.

Утром Нина проснулась от толчка в спину. Это поезд встал на какой-то станции. «Стоянка десять минут», – услышала она дребезжащий голос динамика.

– Где это мы? – спросила она пассажира, курившего в проходе.

– Минводы, – бросил он, и слова повисли в дыму.

Из форточки пахло влажной землей, кипарисами и скошенной травой. Нина недавно прочла, что травы издают такой запах, потому что это запах страха. Накрапывал легкий дождь.

На станции их взял в оборот болтливый и скользкий носильщик, который, легко подхватив багаж, привел новоиспеченных курортниц к повозке, запряженной тощей клячей, а потом, по меткому замечанию Нины, нагрел на лишние двадцать копеек. Но это казалось неважным: дни, похожие друг на друга и в то же время такие по-разному счастливые, один за другим стали исчезать из календаря.

Воздух, кристально чистый, влажный, туманный, спускался с гор и падал в долину известью, холодными брызгами, солоноватым привкусом. Нина каждое утро выходила на балкон своей комнаты, вытягивала руки, чтобы потом растереть между пальцами прохладные капли.

Деревья вокруг были крупными, листья – жирными, влекли за собой запахи – цветов и трав, нежных и грубых, всех расцветок и видов. Нина дышала здесь глубоко и свободно, даже как-то неловко стало курить: некрасиво дымить в этот чистый, наполненный воздух.

Умывшись, она брала полотенце, купальный костюм и, зажав портсигар в руке скорее по привычке, чем из потребности, шла к соседней двери. Скреблась, как мышь, отворяла Ганечка – заспанная, теплая, в ночной рубашке, застигнутая в центре сна.

– Опять ты меня разбудила, как птица певчая, не дала мне досмотреть сон, где я, между прочим, пела на эстраде! В кремовом таком платье, с воланами в рукавах…

– Что ты говоришь? Мечтательница ты, Ганечка. А знаешь ли ты, что рано вставать полезно? Пойдем плавать, вода по утру бодрящая, воздух – мед.

– Вставать рано полезно жаворонкам, а совам полезно спать, – парировала Ганя, но все равно заходила за ширму и одевалась: купальный костюм в горошек, панама, босоножки.

Владик все еще спал: был, как и мать, любителем подниматься к завтраку; так что они уходили тихо, стараясь не разбудить и выиграть «взрослое» время. Шли по скрипящему гравию к бассейну с минеральной водой. Нина дымила сигаретой, Ганя картинно отмахивалась от дыма. Скинув обувь и полотенца, шли по бортику мимо огромных – в потолок – монстер, и Ганя, смеясь, показывалась то в одной прорези большого листа, то в другой.

Потом спускались по лестнице в воду. Нина ныряла первой, за ней – проторенной дорожкой – Ганя: сначала одну белую ногу, потом другую. Нина всем телом чувствовала холод, когда Ганиной щиколотки касалась утренняя вода – такие гримасы та строила лицом, ну чисто актриса драмтеатра.

После бассейна, пахнущие водой, с заспанным и оттого капризным Владиком, отправлялись завтракать в огромную парадную залу с шестью мраморными колоннами посередине. Их стол был в центре, так что удобно было рассматривать всех: медлительную старую деву справа, и нервную семейную пару слева, и высоченного, словно гора, полковника у входа.

Еду давали разнообразную – после двух суток в поезде и скудной конторской столовки Нину распирало от желания попробовать все: рыбу и мясо, замысловатые сочетания соленого со сладким, например, свеклу с инжиром или сыр с медом или вообще очень странное – топинамбур с грушей. Владик каждый день ел только картошку, играл с ребятами и обдирал коленки, спрашивал: а долго мы еще тут будем? Можно ли навсегда? И Нина с удовольствием думала, что еще долго, и Владика этим «долго» утешала, тут же выдумывая какую-нибудь игру, и Ганя однажды спросила ее, почему у нее нет детей, мол, у нее бы так хорошо получилось. Нина ответила, что у нее и сейчас хорошо получается, между прочим, а от прямого ответа ушла: уже справившись с мыслью, что Генрих однажды сочтет ее неполноценной, она не готова была проверять и Ганину реакцию на откровение – пусть лучше все это будет тайной, запертой в ее теле.

Процедуры и ей казались скучными: нарзанные ванны, нарзанные орошения, нарзанные души. Через несколько дней Нина чувствовала, что она не человек, а какое-то земноводное, постоянно пребывающее в воде. Кроме водных развлечений были лечебные – массаж, парафин, токи. Если бы ее спросили, Нина не смогла бы ответить конкретно, от чего ее лечат – может, от города. Никаких специфических заболеваний ни у Нины, ни у Гани не было, но им нравилась забота, с которой здесь все относились к ним. Владик пил воду, ел мороженое и дышал воздухом – это было особенно важно: доктор сказал, что у Владика может быть астма и нужно дышать. Так что после своих процедур Нина и Ганя покорно шли с Владиком «на воздух» – до самого вечера.

В один из вечеров, оставив Владика на местную тетушку (рупь в час, сказала та, и Нина, закрыв глаза на дороговизну, быстро согласилась), Нина и Ганя – одна в брючном костюме, другая в новеньком крепдешиновом платье – вышли на главную улицу Кисловодска, зашли в нарзанную галерею и долго плутали там между бюветами. Вода искрилась в свете закатного солнца и щекотала рот пузырьками, и с каждым новым глотком Нина пьянела от счастья. Как будто газ, поселившийся в воде, надувал ее, как воздушный шар, – все шире и шире становились ее легкие. Из галереи прошли в глубь парка. Возле колоннады топтался бородатый фотограф в чем-то полосатом, похожем на пижамный костюм.

– Девушки, хотите карточку? – предложил он, скучая и ни на что не надеясь.

– Хотим! – весело согласилась Нина.

И он, внезапно оживший, снял их возле цветочного календаря.

– Зайдите потом в ателье, – сказал он, махнув рукой куда-то в сторону почтамта. – Заодно сниму вас в интерьерах.

Темнело, зажглись фонари; Нина с Ганей отправились в глубь парка, хотели взглянуть на Долину роз. По влажному воздуху откуда-то неслась музыка. Нина прислушалась: танго, – и они отправились на звук.

На эстраде народу полно: пары танцевали, и так прекрасно и заразительно, что у Гани заныло сердце. Она не сводила глаз с эстрады, жадно всматриваясь в водоворот, где кружились под звуки «Моего последнего танго» юноши и девушки.

– Я не умею танцевать, – призналась Ганя с сожалением.

– Если хочешь, я научу тебя, – живо предложила Нина. – Идем?

– Так сразу? – засомневалась Ганя.

– Нет, подождем еще два года! – со смехом ответила Нина и потащила Ганю за руку в центр площадки.

В это время музыка кончилась, на эстраде расступилась живая человеческая волна: народ спустился подышать, а оркестр заиграл следующую композицию – «Дождь идет».

Нина начала наступать на Ганю, а та отступала. Все вокруг них пришло в движение и закружилось, вызывая эйфорию и тошноту. Нина танцевала легко и свободно, словно всю жизнь только этим и занималась, и Ганя могла бы поклясться, что впервые заметила Нинин красивый профиль и сильные руки. Впервые заметила – и удивилась. Она почувствовала невесомость вопреки всем законам физики и хотела спросить: неужели танец – это все, что требуется для полета? Так мало, оказалось, нужно. У Гани закружилась голова. Впервые не от вина – от музыки. Музыка! Как она любила музыку! Ходить в концерты – слушать симфонии, фортепианные дивертисменты, романсы. Она любила песни, которые пела мама, которые пел папа, те, что пели они всей семьей под патефон или без всего – а капелла. Папа, мама, брат… Она забыла. Все забыла. Как они жили. Как весело было в доме ее детства, как все закончилось: отец тяжело заболел, брат погиб на войне, и сейчас Нина вдруг подарила ей это забытое ощущение – невесомую радость жизни.

Ганя хотела остановиться, рассказать ей об этом, поблагодарить за все: за чувство защищенности, юг, полет. Ганя не знала, за что еще, но чувствовала: этого недостаточно. За все то, чем Нина ее наградила со дня их встречи в гастрономе, требуется какая-то намного большая награда, и Ганя пока имени ей не нашла.

Нина вдруг легко подняла Ганю, прервав поток ее мыслей, высоко над землей и закружила. Никакого ощущения тяжести, как будто они в воде.

– Что ты делаешь? – засмеялась Ганя. – Опусти меня, мы упадем!

Музыка кончилась, и пришлось возвращаться на землю.

– Зайдем в ателье? – спросила Нина, дыша рывками, как после быстрого бега.

– Конечно. Ты изумительно танцуешь! Почему раньше не говорила?

– Да как-то к слову не пришлось.

– Зато теперь я знаю это, и ты не отвертишься, мы обязательно сходим на танцы в Москве!

– Куда это?

– В ЦПКиО, в сад «Эрмитаж», да что там! У нас в Бауманском каждую субботу.

– Ну хорошо, хорошо, дай отдышаться только, а то бок закололо. – И Нина пробовала отдышаться, уронив голову в Ганино плечо. Пахло вереском, оттого и влекло.

Подошли к фотоателье. Нина постучала, и на пороге появился тот же высокий бородатый мужчина в полосатой пижаме. Он молча смотрел на них, будто не узнавал. Нина улыбнулась ему:

– Снимете нас?

Он кивнул и повел их по лестнице на второй этаж. В темном пространстве ателье фотограф, назвавшийся Владимиром, зажигал одну за другой лампы, и из небытия проступали кресла, цветы и гипсовые статуи древнегреческих богинь, весла, ружья, фонарные столбы и другие декорации, и когда он спросил, какой бы они хотели сюжет, Ганя ответила быстро: только мы, без лишнего фона.

Владимир посадил ее на кушетку в огурцах, Нину попросил сесть сбоку на подлокотник – так обычно снимают семейные пары, подумалось ей, или партнеров по танцам – почему бы и нет. Ослепительная вспышка, еще одна, еще – и в глазах у Нины заплясали желтые всполохи.

В санаторий добрались совершенно обессиленные, но счастливые – сначала в комнату Гани, проверить Владика. Тот спал, раскинувшись поперек кровати. Уставшие, они упали туда же, с трудом уместившись на свободном крае. Ганя повернулась к Нине и попросила:

– Расскажи, что будет дальше?

Нина поцеловала ее в лоб и сказала:

– И жили они долго и счастливо!

Ганя кивнула, закрыла глаза и тут же заснула.

Нина лежала тихо, сердце бешено колотилось в горле от неожиданной близости и аромата вереска – всему виной этот аромат. Сердце ее переполнилось нежностью, но все, что она могла, – долго и без стеснения любоваться Ганечкой, спящим ангелом. Нина всматривалась, насколько позволял свет уличного фонаря, в ее лицо, беззащитное горло, волосы и в каждом выдохе искала ответ: как поступить – уйти или остаться? И если остаться – то для чего?

Совсем уставшая от внутренней борьбы, Нина накрыла Ганю пледом, все же покинула комнату и через несколько шагов по коридору вошла в свою. Все еще во внутреннем раздрае вышла на балкон – перед ней расстилалась огромным полотном южная ночь. Она закурила – картина наполнилась дымом. «Это самый длинный день в моей жизни, – почему-то подумала она. – И самый счастливый».

В груди зудело острое, царапающее сомнение: может, стоило остаться? Нельзя. Потому что Ганя слишком хороша для нее? Слишком красива? Слишком несвободна? И как бы Нина сказала ей, как бы призналась, что больше не может без нее жить? Это стыдно, ужасно стыдно. И стыд этот даже не перед Ганей – перед самой собой.

За два дня до отъезда они снова зашли к Владимиру забрать карточки. На фотографиях из ателье их лица были чудовищно серьезными, настолько, что Нина рассмеялась.

– Мы будто проглотили гвоздь! – сказала она.

– Или на нем сидим, – согласилась Ганя.

Торжественную картонку с золотыми буквами решено было разместить по приезде на стене в квартире Беккеров, несмотря на уныние, царившее в ней, а вот карточку с Цветочным календарем, доставшуюся Ганечке, хотелось хранить у сердца – слишком много в ней было схваченной нежности.

– Подпиши, – попросила Ганя. – Как это водится. На долгую-долгую память.

– Для чего тебе долгая память? – спросила Нина. – Неужели ты сбежишь от меня?

– Жизнь длинная, – философски сказала Ганя. – Пригодится.

Нина думала, что написать на обороте, весь день, не могла подобрать слова; думала за обедом, во время процедур, и на прогулке оставалась задумчивой и молчаливой.

– Что-то ты сегодня не в духе, – заметила Ганя, когда они делали медленный круг на чертовом колесе (Владик плакал, как в метро: испугался).

– Думаю, – уклончиво ответила Нина и тут же решилась: – Придумала. Давай сюда карточку.

Ганя выудила из сумки фотографию и карандаш, и Нина написала своим идеальным почерком, лучшим из возможных, лучшие из возможных слова.

Август – сентябрь

Август выдался очень приятным. Когда обедали на улице, в тарелки то и дело падали семена с берез, приносило ветром первые сухие листья. Генрих работал на даче, поэтому Ганя приезжала на выходных – они с Ниной собирали и сушили яблоки, варили варенье из красной и черной смородины в огромном эмалированном тазу с черным пятном посередине.

Иногда выбирались в лес, шли долго-долго, в корзину складывали грибы. Ганя радовалась всему: и сыроежке, и подберезовику. Нина с видом бывалой ищейки натыкалась все время на благородные, белые или красные, предъявляла Гане, и та восхищалась каждый раз как в первый.

В этом году урожай был невероятный. В газетах писали, что на зиму заготовлено триста тонн белого гриба. Нина верила, что грибы выходят на зов, что нужно с ними договориться, и договариваться, как видно, умела, а Ганя просто бегала по лесу, в суматохе сталкиваясь то с тем, то с другим.

К сентябрю распустились тяжелые георгины, красные, как пожар, астры, вытянулись к уходящему солнцу длинные гладиолусы. Андрей привез из города фотокамеру и снимал цветы и Владика, который все время ходил мокрый и грязный: то в канаву упадет, то нырнет под лейку. Потом Ганю и Нину – сидящих в кресле, стоящих возле дерева, смотрящих друг на друга.

На этих фото – Нина часто потом их пересматривала – есть остановленное время, счастливые минуты, и Нина впервые поняла ценность фотографии в целом – задержать мгновение, как воздух, при этом продолжая дышать.

До середины сентября они еще ездили на дачу. Заканчивали заниматься заготовками, вытряхивали подушки и одеяла, катались на велосипедах. Когда пошли первые длинные дожди – нескончаемые, хмурые, без просвета, – они в последний раз переночевали там. Утром с огромными кутулями сели в машину.

– Чудесное было лето, – сказала Ганя, как будто подвела итоговую черту, глядя в окно на хмурый пейзаж приближающейся Москвы. – Вот бы оно не заканчивалось!

– Лето прекрасное, – согласилась Нина и взяла Ганю за руку. – Но не жалей. Будет и следующее лето!

– Обещаешь?

– Зуб даю!

И они засмеялись случайно найденной цели, обрадовались будущему, которое так четко и ясно себе представляли.

Натку решено было перевезти в город и поселить у Беккеров: у Андрея была аллергия, и Нина, махнув рукой, согласилась держать кошку у себя, чтобы Владик мог приходить и гладить ее. Генрих был не в восторге.

– Будет гадить мимо или драть мебель – отвезешь ее обратно на дачу, – коротко сказал он, и Нина легко согласилась: в том, что у Натки есть дар приспосабливаться и адаптироваться не меньший, чем у самой Нины, она была абсолютно уверена.

Погоды все еще стояли сносные, в Москву грузовиками завезли деревья: липы, ясени, акации, клены, – и люди высыпали смотреть, как их сажают на бульварах. Нина с Ганей и Владиком тоже пошли и вместе со всеми, совсем как Первого мая, следили за тем, как большие живые стволы селят в длинные земляные траншеи вдоль широких проспектов. Ганю всегда восхищали деревья – их сила, грациозность и рост, и она живо представила, как мощные корни переселенцев вгрызаются в земные глубины под асфальтом и там цепляются – чтобы не унесло. Она думала порой, что сама похожа на дерево и вцепляется все время в сильных – то в Андрюшу, то в Нину, и спрашивала себя: а не слишком ли она уже оплела их обоих, и кто, интересно, окажется крепче?

В одну из суббот Нина, Ганя и Владик отправились в Парк культуры и отдыха. Народу в парке оказалась тьма-тьмущая, и Ганя не успевала ничего рассмотреть, потому что все время держала в фокусе спину Владика в матроске: здесь легко можно было потерять что угодно. Они шли по аккуратным аллеям мимо Зеленого театра, мимо статуи лучницы, мальчика с винтовкой и девочки с самолетиком, смелого летчика и метательницы диска, мимо детской площадки – Владик отчаянно потянул за руку, но ему обещали: на обратном пути; засмотрелись на шадровскую девушку с веслом – мощная, как культурист, она почему-то стояла голой, и этот факт Нина с Ганей обсудили: допустимо ли? Почему не в купальнике?

Пришли к парашютной вышке. Опоясанная огнями, вышка казалась волшебной: захватывало дух уже от одного вида ее, не говоря о том, чтобы наверх забраться. Но все-таки забрались.

– Прыгнем? – спросила Нина.

Ганя уверенно кивнула, даже не колебалась. И Нина подумала, что Ганя, помимо всех своих достоинств, еще и смелая, хотя этого от изящной барышни ожидаешь меньше всего.

Первой прыгнула Нина – шагнула в пропасть, ветер завыл в ушах, она от страха сначала зажмурилась, а потом, наоборот, открыла глаза, и осеннее небо резануло своей неожиданной синевой. Нина летела мимо закрученной в спираль лестницы, над головами других посетителей парка, над Владиком, который стоял, задрав голову, и с восторгом смотрел на нее. Наконец веревка размоталась на полную и, пружинисто остановившись над самой землей, осторожно спустила ее вниз – Нина почувствовала ногами землю и не сразу смогла распрямить колени: ноги дрожали. Тут же к ней подбежал наблюдающий за аттракционом парнишка и снял ремни, а Владик бросился и схватил за руку, будто проверяя, жива ли.

Следующей прыгнула Ганя – с птичьим выкриком. Нина засмеялась, посадила на плечи Владика:

– Смотри, твоя мама летчица!

– Налетчица! – отозвалась с высоты Ганя, преодолевшая уже половину спуска. – Это какой-то кошмар! Зачем я только согласилась!

– Поздно! – смеялась Нина с земли.

Владик кричал и махал флажком:

– Мама-летчица! Мама-летчица!

– Чтоб я еще раз это сделала! – проговорила Ганя, нащупав ступнями землю. – Теперь вы должны мне пирожное и холодного кваса!

Все трое, взявшись за руки, с прыгающим посередине Владиком, пошли на поиски бочки. Огромные портреты Сталина и Кагановича из цветов напомнили Нине их фото у Цветочного календаря, и она снова покраснела, вспоминая, что фотография – с ее памятной надписью – теперь у Гани. Ганя так и не сказала ей ничего об этой надписи, лишь посмотрела на нее с благодарностью и спрятала фото в сумку.

Вечером Нина и Ганя оставили Владика Евгеше и отправились в «Метрополь» – делать маникюр и стричься. Ганя уже бывала здесь с Ниной раньше, поэтому в этот раз ее не так, как в первый, ослепили блеск многочисленных люстр и огромные залы, атласные кресла и зеркальные стены. Как и в прошлый раз, к ним сразу же подошли парфюмерные феи и предложили послушать новые ароматы.

От сладкого шипрового запаха закружилась голова. И от названий – «Саида», «Ай-Петри», «Красная Москва», «Манон», «Красный мак», «Шуэт», «Орион», «Голубой цветок»… Ганя выбрала «Красный мак», и ей вынесли картонную коробку, оформленную будто бы в японском стиле: все буквы напоминали иероглифы, а на крышке флакончика была кисточка из красно-желтых ниток, перевязанных, как конский хвост.

– Сколько стоит? – спросила она у парфюмерной феи.

– Восемьдесят, – ответила та небрежно. – Упакую?

Ганя не умела отказывать, когда на нее напирали, и в то же время – Нина хорошо это знала – это были большие для нее деньги, половина ее месячного заработка. Купить тот же «Красный мак» можно было и дешевле, если без сюрпризной коробки и кисточки, Нина могла бы это сказать, но не сказала: чувствовала, что именно кисточку и коробку так хотелось Гане, что это были не просто духи, а символ другого, нездешнего, что так Ганю влекло; что-то из тех мест, где она никогда не бывала, в отличие, например, от Нины.

– Мы возьмем, – сказала Нина и приложила палец к губам, чтобы Ганя, тут же намеревавшаяся возразить, не вздумала проронить ни слова.

Довольная продавщица ушла, а Нина крикнула ей вдогонку: «И мне заверните “Саиду”!» – так захотелось оставить что-то на память об этом дне, она решила, что запах сойдет. И хотя Нина немного жалела, что Ганя на какое-то время перестанет пахнуть вереском, желание сделать подругу счастливой – именно сейчас – оказалось сильнее.

Тем временем косметичка, делавшая Нине маникюр, рассказала историю про некую Бету Ганак – австриячку, которая приехала в Советский Союз, устроилась в свежеоткрытый магазин ТЭЖЭ в гостинице «Москва» и там, по слухам, ведет прием женщин, коим рассказывает, какой им пудрой пудриться и каким кремом мазать руки.

– Представляете! – страстно говорила косметичка. – У меня есть знакомые мастерицы, они записались и пошли, хотели узнать про цвета и длину ногтей, а та им заявила, что маникюр – это не про цвет ногтей, а про то, что надо держать их в чистоте, а так-то можно и не красить. Дескать, там – ну вы понимаете – наносят лак к платью для вечера, а поутру снимают. Вам, кстати, каким лаком сегодня?

– А может, ваша австриячка и права, – задумчиво сказала Нина, глядя на свои огрубевшие в последнее время руки – они как будто старели быстрее или, возможно, чаще попадались на глаза. – Давайте сегодня красить не будем.

И, поймав удивленный взгляд косметички, добавила:

– Планирую быть без платья.

Нина и правда часто носила брюки – у нее было два брючных серых костюма, клетчатые шерстяные брюки, брюки клеш, как у матроса, чудесные широкие льняные брюки с пуговицами – по три в ряд с двух сторон, – совсем недавно пошила в ателье. Конечно, юбок и платьев у Нины водилось на порядок больше, но именно брюки казались Гане символом свободы и смелости, она завидовала Нине и не решалась пока выйти вот так же на улицу, хотя и примеряла однажды в ателье чудесные брючки – они ей чрезвычайно шли.

После «Метрополя» зашли к Гане занести покупки и с удивлением застали дома Сергея Будко. Нежданный гость быстро ретировался, но перед этим сообщил Андрею, что на предприятии прямо сейчас готовят списки «антисоветски настроенных лиц и оппозиционеров», и он пришел убедиться, что Андрей исправился. «Исправился в каком смысле?» – спросил Андрей, который никогда и не был никаким оппозиционером. Все, что его волновало, – точные измерения и хрупкие материалы, он и сам был как будто из таких. Разъяснить свой вопрос Сергею не удалось – на пороге появилась Нина. И Сергей, хмыкнув: «Понятно» – ушел.

– Что он хотел? – спросила Ганя.

– Да, – Андрюша махнул рукой. – Все никак не помиримся.

– Не расстраивайся, – сказала Ганя и поцеловала Андрюшу в висок. – Он не прав.

Андрей кивнул и, шутя, поднял жену, совсем как Нина, когда они танцевали, отчего та изрядно смутилась и не знала, куда ей себя девать. Воспоминания нахлынули на Нину дождем и зазвенели внутри.

– Отпусти, отпусти, дурак! – Ганя смеялась и вырывалась. – Мы с Ниной в театр опаздываем, поставь меня.

Идея пойти в оперу принадлежала, конечно, Нине: ей ужасно хотелось, чтобы Ганя услышала то же, что и она, увидела то же – она не могла описать словами, если бы ее спросили, чем же конкретно хочется поделиться. Нечто вместе с музыкой и голосом забиралось под кожу Нины и оживляло там все: пейзажи, которые она никогда не видала, ощущение жизни в городах и странах, в которых она никогда не жила, преломляло время – и это путешествие на сто или двести лет назад невозможно было описать, как она ни старалась. «Ты должна это услышать. Не ушами – нутром, – сказала она Гане. – Когда ты услышишь, сразу поймешь, что я имею в виду».

– О чем эта опера? – спросила Ганя, когда они – надушенные, напудренные и в новых платьях – подъезжали к Большому театру.

– «Травиата» – история о любви, – ответила Нина. – Виолетта на балу встречает Альфреда, и он пытается уговорить ее уехать с ним… Но послушай, Ганечка, я хочу, чтобы ты меньше всего думала о либретто.

– Но как: я же не понимаю итальянский – без краткого содержания я ничего не пойму…

– Поймешь. Музыка расскажет обо всем лучше любой программки.

Торжественность театра оглушила Ганю – она прижалась к Нине плечом, ища защиты. Люди, молодые и старые – Ганя практически не могла от волнения различить их лиц, – подходили и здоровались с Ниной, жали ей руку, и Ганя каждый раз боялась, что кто-то из них завладеет вниманием Нины надолго, а она останется тут, брошенная, совсем одна. Но страх ее был напрасным: Нина мягко взяла ее за локоть и повела в ложу.

Ложа напоминала купе в поезде до Кисловодска; Ганя обрадовалась, что они наконец-то «в домике», что можно спрятаться от посторонних глаз и остаться с Ниной вдвоем – присвоить ее и ни о чем больше не волноваться.

И вот тяжелый занавес распахнулся, заиграл оркестр, и Ганя полностью сосредоточилась на своих ощущениях, как велела ей Нина, и чем больше она думала об этом, тем меньше чувствовала, потому что слишком старалась оправдать ожидания.

– Перестань, – шепнула ей Нина в самое ухо, и Ганя вздрогнула. – О чем ты думаешь?

Нина всматривалась в темноте в Ганино напряженное лицо, пыталась понять: правильную ли она дала инструкцию?

– Кажется, я что-то делаю не так, – сокрушенно призналась Ганя. Показаться Нине невежественной, глупой, мало чувствующей было каким-то особым Ганиным страхом, от которого сводило живот.

– Да что ты, милая, – тихо засмеялась Нина. – Здесь невозможно что-то сделать не так. Прости меня, если я напрасно убедила тебя, будто есть какие-то правила, я всего лишь хотела сказать, что содержание оперы не так важно, как то, что ты чувствуешь, когда слушаешь ее.

Ганя благодарно сжала Нинину руку и, закрыв глаза, подчинилась музыке. Та несла ее куда-то прочь – из этой осени, все равно обреченной превратиться в зиму, из этого тесного платья, сжимающего грудь, из этого города, запруженного трамваями и людьми, этого медленно тающего года и неотвратимо наступающего будущего.

Конец октября

Дни потащились сырые и темные, ближе к середине месяца неожиданно лег снег. Ганя таскала до гастронома Владика на саночках, кое-где еще попадались ржавые проплешины травы да грубые прорехи асфальта, но в целом путь стал терпимее. В субботу поехали на лыжах в окрестности Коломенского – снег лег чудесный, ровный и белый, совсем не липкий. Владик весь извалялся в снегу: лыжи ему не давались, да и попросту были великоваты, поэтому в конце концов взрослые оставили его кувыркаться с другими ребятами возле базы, а сами пробежались по парку. День выдался солнечным, холодные лучи слепили глаза, Нина даже надела темные очки, отчего вид приобрела совершенно нездешний. По веткам сновали ярко-рыжие белки; Ганя протягивала руку, и они нехотя спускались сверху, чтобы схватить угощение и снова исчезнуть, скидывая на бегу слабые пожелтевшие листья.

Когда стемнело, жарили хлеб на костре, нанизав на прутики. Осенний костер согревал и пел, сосновые дрова трещали, хлеб обугливался и становился невероятно вкусным, особенно если с солью.

А когда приехали домой, у Владика поднялась температура. Ганя обтирала его холодной водой, клала на лоб мокрое полотенце и растирала водкой. Владик стонал и ворочался, и перед глазами его расходились огромные красные круги. Потом из красных они становились желтыми, вихрились под потолком, то увеличиваясь и заслоняя собой все, то уменьшаясь. Ганя не спала всю ночь, под утро ее сменил Андрей, и когда круги перед глазами мальчика наконец исчезли, он стал мокрым, как мышь, и заснул блаженным спокойным сном быстро выздоравливающего ребенка.

Нина зашла после работы и принесла яблок с дачи – последний привет урожая. Твердые и глянцевые, они казались настоящим чудом в этот сумрачный день в конце октября.

– Ты прямо как падчерица, которая нашла подснежники, – сказала Ганя, по-особенному наклонив голову, как она делала, когда чем-то бывала довольна.

Тонкая прядь, выбившись из-под косынки, упала на правый глаз. Ганя выдула ее наверх, и та смешно подлетела и рассыпалась.

Нина залюбовалась этим обыденным движением: в нем была вся суть Гани – легкая, непринужденная красота, простая до невозможности. Сама Нина на контрасте чувствовала себя тяжелой, громоздкой и вычурной, и дело было даже не в фигуре (фигура у Нины вполне стандартная), а в отсутствии таких вот привычек, ловких движений, воздушной мимики, как будто ее лепили из гипса, а это, увы, не мрамор, не костяной фарфор и не слоновая кость.

– Где Андрей? – почему-то спросила Нина и поймала себя на том, что услышать она хотела только одно: что он куда-то уехал и остался там, и никто не помешает их короткому, долгожданному свиданию.

– На работе, – сказала Ганя. – Все утро с Владиком сидел, потом пошел – у них там сегодня какое-то совещание.

Тут на кухню выполз заспанный Владик, и Нина подсунула ему яблоко, а он, совсем уже отвыкший от лета, спросил:

– А что это, Нинака?

И она поняла, какое для него это расстояние – с августа по ноябрь – почти бесконечное, как будто десятилетие.

– Это волшебное яблоко, – сказала она ему. – Съешь его и сразу поправишься!

Владик с хрустом впился в яблочный бок, а Ганя смеялась этим своим смехом, который в очередной раз подтверждал, что она сделана из другого какого-то материала.

Вечером играли в бридж. Владик сопел за ширмой, а взрослые сидели за круглым столом под круглым же абажуром, тем самым, который Ганя вышила летом, изобразив на нем сцены из разных книг – тут и старик закидывает свой невод и тащит в нем золотую рыбку, и хижина дядя Тома, и Робинзон в зарослях таинственного острова Жюль Верна, и даже Маугли Киплинга, а рядом Багира и удав. Вышивки были примитивными, совсем ученическими, в них только отдаленно угадывался замысел, но Нина абажур любила и часто с нежностью проводила пальцами по гладкому рисунку вышивки и мягкой ткани – приятное ощущение. Почему-то запомнилось надолго.

Нина тогда проиграла, и они с Генрихом, вдоволь насмеявшись и выпив по рюмочке коньяка, вышли на улицу, чтобы перейти в свой подъезд; на улице было мокро, по-октябрьски влажно, на днях резко потеплело и снег сошел, снова стояла осень, как будто все времена года перепутались вдруг. Пахло прелой листвой и мокрым асфальтом. Нина предложила прогуляться. Они свернули в Бауманский сад, но тот оказался закрыт, и они сделали круг – нырнули со Старой Басманной в Гороховский переулок. В свете нечастых фонарей проступали сквозь чернеющие листья здания старых усадеб: Демидова, Александрова, купца Палагина, особняк Морозова. Во всех этих торжественных изящных зданиях сейчас располагались коммунальные квартиры, учебные аудитории или административные учреждения, и Нина часто думала, глядя на них, как должно быть обидно построить для себя красивый дом и не успеть в нем пожить, как невозможно жаль этих колонн, балюстрад, мезонинов и эркеров – всех этих изысков архитектурной мысли. Ни одной администрации завода и фабрики (а их в районе Курского вокзала немало: и Винзавод, и газовый завод, и ткацкая фабрика, и «Точизмеритель», в конце концов) не нужны такие красивые фасады и не нужна душа, вложенная в каждое из этих любовно возведенных зданий.

Дошли до храма Вознесения Господня на Гороховом поле, где вот уже три года был клуб Аэродинамического института, слесарная мастерская и типография. Желтые стены бывшего храма светились в вечернем сумраке, а синий шпиль прятался в небе, распоров его острым краем. Нина любила храмы зимой, перед Рождеством, или в марте, на Пасху, когда можно отдаться празднику, разомлеть после улицы в теплом сухом воздухе с запахом ладана, просто подумать. Мало теперь где можно было найти действующий храм, Нина сожалела, что сюда теперь не зайти. С другой стороны, она и молиться не умела, не знала, как это делается, но все равно верила, что есть какая-то сила, должна быть – чтобы и защитить, и помочь, и простить, если нужно.

Дошли до вокзала посмотреть на уходящие ночные поезда. Уже на обратном пути, поравнявшись с аркой дома на Земляном Валу, Генрих потянул Нину за рукав к небольшой усадьбе статского советника Василия Толстого, где росла мать поэта Тютчева, а затем больше ста лет жили известные сахарозаводчики Борисовские – до революции. Теперь усадьбу разделили на квартиры и передали работникам железной дороги. В особняке, в частности, жил Арсентьев, и Генрих вдруг решительно зашагал к парадному: «Хочу зайти поздороваться». К радости Нины, Арсентьева дома не оказалось; открыла его домработница Клава, а в ногах у нее путалась рыжая такса: Арсентьев любил окружать себя странными бесполезными существами, украшающими мир. Нина вспомнила, как они однажды выпивали на балконе у Арсентьева, оттуда открывался широкий вид на Яузу, и он сказал им между делом, что существует байка, дескать, именно с этого балкона смотрел Наполеон на полыхающую Москву.

На Садовом еще звенели последние вечерние трамваи, гудели троллейбусы, гремели по брусчатке гужевые. Начал накрапывать дождь, и Нина поежилась, пряча голову поглубже в воротник пальто. Под конец свернули на Гороховскую улицу, где стоял их первый общий дом – стык в стык с Московским театром транспорта. В то время они часто ходили сюда на спектакли, хотя Нина больше любила Большой и МХАТ. Она вдруг вспомнила их поход с Ганечкой в оперу, и тепло разлилось под горлом, стало даже чуть менее мерзло. В их бывших окнах горел свет. Теплый и мягкий, он манил, и Нина даже с каким-то сожалением подумала, что скучает по этим стенам. И хотя их нынешний дом, Обрабстрой, со всеми его достижениями архитектурной мысли, буфетом в подвале и детским садом на крыше, был удобным, красивым и современным, это сюда она пришла девчонкой, здесь она выросла, стала женщиной, впервые оказалась пьяной и, может быть, даже счастливой. Совсем стемнело. Вокруг то и дело шлепались об асфальт последние каштаны – их было не видно, но слышно. Мимо Института физической культуры прошли, уже практически не оглядываясь: хотелось домой, да и на что там смотреть – в темноте. Раньше Нина частенько гуляла здесь, наблюдала красивых атлетов и бегунов, выполняющих упражнения на стадионах и площадках, что не так давно возвели на засыпанных прудах. Она представляла себе лебедей, которые когда-то здесь плавали, и любовалась лебедями нового времени – длинные и тонкие, в паутине вздыбленных вен, они строились в ряд сияющих белых маек и черных шорт. Эта идеальность и одинаковость пугала: спортсменов будто печатали в типографии, но вместе с тем Нина радовалась тому, как красиво и геометрически четко может быть скроен человек.

Домой пришли озябшие, продрогшие, но довольные: Нина октябрь ценила. Он был еще не ноябрьским умиранием и уже не сентябрьским бабьим летом, когда с сожалением приходится отпускать тепло и закатывать бесконечные банки. Он был мостиком – между прошлым и будущим, новым и старым, коротким полустанком, где можно носить шарфы и шляпы, и палантины, и Нина это любила.

Нина набрала полный карман каштанов: решила попробовать пожарить, видела такое в Париже в двадцать втором. Генрих, правда, убеждал ее, что каштаны там другие, не те, что в Москве – дикие и мелкие, но Нина сказала, что проще попробовать, чем спорить, и он пожал плечами.

Дома Нина бросила каштаны на разогретую сковородку и пошла переодеваться, когда вдруг в дверь начали стучать – быстрые отчаянные удары, как будто пожар.

Выйдя в прихожую, Нина застала в дверях растерянного Генриха и безутешно рыдающую Ганю.

– Милый друг, – выдохнула Нина, – что, что произошло?

Ганя не могла сказать ни слова. Кидалась то к Нине, то к Генриху, потом закричала:

– Андюшу!.. Андрюшу забрали… Он не виноват… Помогите!..

Генрих взял ее за плечи и встряхнул легонько, чтобы выбить застрявшее в горле горе и отчетливее понять, что она говорит:

– Ханна, послушайте. Вы должны четко мне сказать. Кто приходил, что они сказали конкретно, объяснили ли, в чем его вина? Говорили, куда отвозят? Я сделаю все возможное, но мне нужно понять все в деталях.

– Приходили двое… Трое даже, один внизу стоял… Ничего не сказали, ничего. Перевернули все вверх дном, что искали, не знаю, не взяли ничего… И куда отвезли – не знаю, ничего не знаю я…

Нина провела Ганю в гостиную и усадила на диван:

– Присядь, Ганечка. Мы все выясним, но сначала надо успокоиться. Я уверена: это ошибка, и Андрей завтра вернется домой.

– Не давала б ты напрасных надежд… – процедил Генрих, который уже слышал о случаях таких вот внезапных арестов – никто из тех людей домой пока не вернулся.

Ганя, услышав эти слова, заревела пуще прежнего.

– Дорогой, пойди в кабинет. Я потом позову тебя, когда она будет готова, – сказала Нина стальным голосом, и Генрих удалился.

– Я пойду домой, – слабо отозвалась Ганя. – Вдруг он вернется? Я буду ждать. Завтра приду к тебе.

– Пойти с тобой?

– Не надо. Попроси Генриха за Андрея, он же там, – и Ганя подняла палец к потолку, будто Гена был ближе к Господу, чем все они, – знает всех…

Нина проводила свою светлую юную Ганю, мгновенно утратившую и юность свою, и легкость, тяжелой поступью, сгорбившись, шагающую к двери. Нина закусила руку от жалости, чтобы больше ничего не сказать, и даже не заметила, что до крови.

Когда дверь за Ганей захлопнулась, она отдернула руку и побежала на кухню. Вкус крови и запах горелых каштанов – так она запомнила этот день, день ареста Андрея, когда жизнь Гани, а стало быть, и ее разделилась на до и после.

До утра не спал никто.

Нина терзалась испепеляющим чувством вины – за то, что часто хотела, чтобы Андрей исчез, за то, что Ганя в последние полгода так мало проводила времени с ним – в основном с ней, за тот вечер на даче, когда Сергей пообещал с Андреем расправиться, но никто не принял это всерьез.

Ганя до утра сидела на кушетке у окна, дрожала и в деталях пыталась вспомнить все, что произошло. В первые мгновения после ареста ее память как будто парализовало: сплошной белый шум и слепое пятно, а к утру туман стал постепенно рассеиваться, и она снова видела шаг за шагом, как они входят. Стук в дверь комнаты раздался почти сразу после того, как Генрих и Нина вышли, – Ганя решила, что они что-то забыли. Она весело распахнула дверь и пропела: «И снова здравствуйте!», но за дверью оказались двое мужчин в сером.

– Вам кого? – все еще весело спросила Ганя, думая, что они ошиблись, спьяну постучали не в ту дверь.

Вспоминая это, Ганя сгорала со стыда, и ей казалось, что, будь она менее веселой в тот вечер, все бы обошлось. Как будто арест Андрея – наказание, цена за ее сиюминутное счастье, чудесное лето, мечты о прекрасном будущем.

– Визель Андрей Игоревич здесь проживает? – спросил серый с редкими усами.

– Здесь, – растерянно сказала она. – Так вы к Андрюше? С работы?

– Не с работы, но по поводу работы, – съязвил серый без усов, с рябыми, как после ветрянки, щеками.

– Что ж, садитесь. – Ганя жестом показала на стулья у еще не убранного стола – карты, коньяк, мармелад.

Все это тоже теперь больно жалило Ганю – этот неубранный стол. Как будто жили они праздно, легко, иначе, чем все, и это стало причиной. Даже винила Нину, но это быстро прошло.

– Мы постоим, – сказал рябой. – Куда вышел-то?

– Да… На кухню, – сказала Ганя, уже начиная догадываться, что визит этот недобрый.

– Ну хорошо. Вы не против, если мы тут пока осмотримся? – спросил усатый и сразу же начал открывать ящики комода.

– Постойте. Вы… Что это вы делаете?! – Ганя возмутилась, но двинуться не могла: в таких ситуациях она впадала в ступор.

Нина бы наверняка знала, как себя вести, она бы не стояла нелепой недвижимостью, деревом – вот бы ее сюда, судорожно думала Ганя, пытаясь справиться со ступором.

– Мы быстро посмотрим, нет ли у вас чего запрещенного, – с мерзкой улыбочкой сказал рябой и заглянул под кровать и стол, как будто играл с кем-то в прятки.

Наконец из кухни вернулся Андрей.

В отличие от Гани, он все понял сразу.

– Собираться? – спросил он.

Усатый кивнул.

– Кончайте искать, вы ничего не найдете. У меня и нет ничего, – сказал Андрей, одеваясь за ширмой. – Не пугайте жену.

– А вы нам не советуйте, любезный, что нам делать, – все с той же улыбкой сказал рябой. – Мы проверим. А нет ничего – так и нет.

– Возьми Владика, и идите к Беккерам, – шепнул Андрюша Гане, но та вцепилась в его руку:

– Нет, я тебя не оставлю. И объясни мне, что вообще происходит?

– Обыск происходит, гражданочка, – пояснил рябой.

– А что вы ищете? – наивно спросила Ганя, и серые заржали. – Разве ты виноват в чем-то, Андрюша?

Андрей обнял Ганю.

– Нет, я ни в чем не виноват, не беспокойся. Это какая-то ошибка.

– Все они так говорят, – сказал рябой и мерзко подмигнул Гане – ей сразу захотелось умыться.

Потом они с Андреем стояли и смотрели, как эти двое переворачивают комнату вверх дном. Трясут и бросают книги. Выворачивают карманы пальто. Швыряют игрушки. Когда рябой вытащил из комода и начал внимательно просматривать ее белье и чулки, Ганя отвернулась и уткнулась Андрею в грудь.

Андрей стоял как статуя, практически не дыша, руки – в карманах. Когда они начали зачем-то рвать фотографии и письма – те, первые, которые Андрюша писал ей со службы в Астрахани, – и Ганя закричала, а Владик проснулся и заплакал, он до того сжал зубы, что на скулах выступили острые углы, но все равно с места не сдвинулся.

Ганя, как могла, успокаивала Владика, баюкала его и тихо плакала, вслушиваясь в разговор за ширмой.

– Будете брать что-нибудь: одежду, зубную щетку? – спросил рябой, когда они закончили свое мародерство.

– Нет, – процедил Андрей.

– А я бы вам посоветовал, – сказал усатый.

– Мне не нужно, – отказался Андрей. – Я ни в чем не виноват. Уверен, это скоро выяснится. Так что я ненадолго.

Ганя появилась из-за ширмы, когда усатый, усмехнувшись, уже вышел за дверь, а рябой ждал, чтобы конвоировать Андрея. Пропустив его вперед, он обернулся и коснулся бедра Гани:

– Без мужика будет сложно. Но ты баба видная. Хочешь, зайду потом? – И наградил ее своей поганой улыбкой.

Андрей дернулся, и Ганя, испугавшись, что он сейчас ударит рябого, чем усложнит свое и без того ужасное положение, вцепилась пуще прежнего в его плечо. Он сдержался, споткнувшись об отрезвляющий взгляд жены.

– Как вы смеете?! – сказала она, собравшись, рябому. – Забудьте сюда дорогу.

И больше всего ее жгло и это тоже: что вот такими были ее последние слова в присутствии мужа, а не слова́ ему – поддержки и любви.

Ноябрь

Зима наступала неотвратимо и суетно – под ногами Нины хрустела холодная известь на выцветшей траве, когда она шла в утренних сумерках сменять Ганю в очереди к окошку в приемной НКВД. Владик в то время часто оставался на ночь у них, Ганя почти круглые сутки выстаивала на Кузнецком Мосту, Нина отпускала ее иногда поспать, но Ганя возвращалась часа через четыре – с черными кругами под глазами, потому что боялась, что Нине ничего не скажут об Андрюше: справки ведь выдавали только ближайшим родственникам.

Нина, в груди у которой пылал пожар тревоги и вины, от отчаяния поехала в действующий храм в Никольско-Архангельском и там долго стояла на коленях перед иконой Николая Чудотворца и просила его, как умела, спасти Андрея. Ей сказали, что Николай как раз помогает невинно осужденным, а ведь Андрей был именно таким. Когда, заметив ее неожиданное усердие, знакомый батюшка спросил, что случилось, Нина смутилась: вряд ли можно сказать хоть кому-нибудь, что она просит за названного предателя Родины.

В один из дней, когда Нина шла сменить Ганю, забросив Владика в детский сад на крыше их дома, Ганю она в очереди не обнаружила. Обошла здание – серый невыразительный куб, напоминавший плиту, упавшую с неба и подмявшую под себя все живое. Нина вспомнила, как еще весной они с Ганей ходили недалеко отсюда в мастерскую пошива одежды Наркоминдела к ее швее: Нина забирала костюм, а Гане сварганили платье; все тот же Кузнецкий Мост – а какая разница.

Ганя сидела, прислонившись спиной к стене, абсолютно слившаяся с ней, совершенно потерявшая облик. Нина бросилась к ней: узнала что-нибудь? Что сказали?

«Следствие ведется, – ответила Ганя. – Больше ничего. Но ведь если ведется, значит, скоро они все поймут?»

Ганя смотрела на Нину с такой надеждой, как будто Нина знает и точно может сказать, и та уверила:

– Да, да. Конечно. Обязательно все разрешится лучшим образом.

– Еще они позволили передать ему деньги, – сказала Ганя. – Но у меня с собой не было. Сейчас, поднимусь только, домой схожу, соберу все и вернусь, чтобы передать.

– Да бог с тобой, Ганечка, – сказала Нина. – Поспи хоть сутки. Зачем ему деньги?

Но Ганя поднялась, цепляясь за Нину, и тенью двинулась к метро, повторяя:

– Сейчас, сейчас, туда и обратно, я быстро.

Нина вечером бросилась к Генриху:

– Гена, прошу, узнай что-нибудь! Где Андрей, в чем его обвиняют? Может, можно дать ему характеристику? Совсем ведь Ганя себя со свету сживет.

Генрих вздохнул:

– Нет у меня, Нинок, таких возможностей. Я постараюсь узнать, но надежды мало.

Деньги Ганя собрала, но в тот же вечер слегла. В огненном бреду, пока Нина, как могла, выхаживала ее и лечила, она твердила только одно: «Мне нужно вернуться к Андрюше», не понимая, что там, куда она так рвалась, Андрюши могло и не быть.

Через две недели, когда Ганя наконец оклемалась и смогла встать – голова кружилась, но терпимо, – она тут же, нарушив запреты Нины и врача, выскользнула за дверь – на Кузнецкий Мост.

В длинном хвосте очереди она слушала истории, примеряла их на себя и никак не могла почувствовать, принять эту роль – жены арестанта. Когда, в какой момент произошла ошибка? Как она упустила? Неужели Андрюша и правда мог?..

Генрих узнал по своим каналам, что Андрея судят за воровство. Будто он воровал и перепродавал не только киноварь, из которой добывают ртуть, но и ткань для полировки готовых градусников. Когда он пересказал это дома, Нина с ужасом спросила:

– Но зачем воровать ткань?!

– Чтобы сшить платье или пальто… – пожал плечами Генрих, и Нина задумалась, видела ли она у Андрея в последнее время какое-то новое пальто, но ничего не могла вспомнить, кроме тельняшки, в которой он приезжал к ним на дачу тем далеким теперь летним вечером.

– И еще, – добавил Генрих. – Это все ерунда. Его обвиняют в том, что он будто бы шпионил в пользу Японии. Передавал тетради и материалы гражданину Ширину, а тот, дескать, известный японский шпион. И вычислил его – кто бы ты думала, Ниночка, – ближайший друг – Сережа Будко, он внес его в нужный список вредителей.

– Но это же неправда, – сказала Нина с искренним удивлением, а Ганя заплакала. – Это же полная чушь.

Генрих развел руками.

Мог ли Андрюша украсть? Мог ли Сережа оклеветать его – без особой причины, из злости и зависти? Ганя спрашивала и спрашивала себя об этом и спустя неделю изматывающих бесед со своим внутренним голосом пришла к выводу, что все могут все, потому что она бы тоже украла, будь на то достаточно оснований, а в то, что Андрей всегда поступал взвешенно и разумно, она верила безусловно, как в то, что Волга впадает в Каспийское море. Однако, что бы ни сделал Андрюша, ее любовь и доверие к нему бесконечны, и она будет ждать его всегда.

Ганя поделилась своими мыслями с Ниной, которая пришла сменить ее в очереди, и Нина шепотом сказала, изумившись:

– Ты сошла с ума.

– Почему? – спросила Ганя, и Нина на мгновение решила, что у подруги и правда помутнение рассудка, так искренне и по-детски она удивилась вопросу.

– Андрей не виноват. Неужели ты думаешь, что все эти люди, – и Нина обрисовала рукой стоящую на морозе очередь, – родственники преступников?

– Я не знаю, – честно сказала Ганя.

– Думать забудь, – отрезала Нина. – Тебе нужно поспать. Иди. Я постою.

Для Нины все происходящее было дурным сном, чем-то, в чем она никак не могла отыскать логики, как ни старалась, но не все эти люди виноваты в том, что им предъявляли, – это она знала наверняка.

Пробиться к справочному окошку Гане удалось неделю спустя. Улыбаясь, будто выиграла в лотерею, она начала толкать в окошко мешок – с вареньем, деньгами и свитером, но круглый чиновник с лоснящимся лицом ее порывы остановил.

– Фамилия, – плюнул он одними губами, и гладкое лицо его почти не шевельнулось.

– Визель, – сказала Ганя и снова начала подталкивать мешок. Внезапно он показался ей жалким – нелепый, сшитый из наволочки, круглый, мягкий, с запахом дома.

– Не могу принять, – отрезал круглый и оттолкнул мешок. – Выбыл.

– Как выбыл? Куда! – в отчаянии вскричала Ганя. – Какой приговор?

– Десять лет дальних лагерей без права переписки, – бросил ей круглый, как кость собаке. И тут же заорал: – Следующий!

– Не может быть, – шептала Ганя, обнимая и тиская мешок. – Этого не может быть.

– Отойдите, – раздраженно попросила ее какая-то женщина в шапке, но потом присмотрелась и смягчилась: – Вы извините, конечно. Я все понимаю. Но нам же тоже нужно узнать. Отойдите, прошу.

Ганя отшатнулась от окошка, но дальше идти не могла.

Под руку к метро ее отвела женщина из очереди, та самая, в шапке.

– Будем как-то жить, – сказала она Гане у входа в метро, как будто себя уговаривала. – Будем как-то жить, а что остается?

Домой Ганя пришла не собой, а прозрачной тенью – легла на кровать и сутки не вставала. Нина привела и увела Владика, принесла ей воды, но Ганя даже не пошевелилась.

На вторые сутки вышла на общую кухню попить воды – соседи разбежались по комнатам, как тараканы от внезапно зажженного света. Из каждой двери, она знала, на нее сейчас смотрели или прижимались ухом к стакану, стакан – к двери, за каждой дверью шептали: вот она, вот она, ишь какая. Бросилась к соседке Анне Сергеевне, доброй женщине – она так плясала на их с Андрюшей свадьбе, так радовалась – они вместе переехали в эту квартиру из барака, Ганя ей помогала всегда: ходила в магазин, приносила «сердечное», иногда просила посидеть с Владиком, тот ее даже бабулей звал. Неужели и она? Ганя стучалась в дверь, билась, как ночная бабочка в зажженную лампу, но Анна Сергеевна сидела тихо, будто вымерла, и, когда Ганя ее в коридоре подкараулила, отшатнулась со словами:

– Ты не подходи ко мне лучше, а не то я на тебя донесу, что ты жизни простым людям не даешь в собственном доме.

– Да что вы, Анна Сергеевна, – заплакала Ганя. – Это же я, Ханна!

На плач выскочил из комнаты Владик, увидел, что мама плачет, не понял и тоже кинулся в юбки:

– Бабаня, бабаня, что мама плачет?

– А мамка твоя плачет, потому что папка твой – вор. Вор и преступник.

– Зачем вы так! Зачем! – закричала Ганя. – Вы же знаете, что он бы не взял!

– Здесь, может, и не брал, а там взял, им виднее, – и Анна Сергеевна хлопнула дверью в свою комнату, не давая Гане возможности ни защитить, ни оправдаться.

Больше Ганя в квартире ни с кем не здоровалась. Ходила, опустив голову, изредка на кухню и в уборную, понимая, что жизни ей тут не дадут. В этом доме, который она так любила, который ждала – они с Андрюшей так хотели жить именно здесь, вступили в кооператив и верили, что новая жизнь будет счастливой.

Все теперь было ей чуждо и тошно: и потолки, и стены, и окна, за которыми просыпается солнце, и вид на широко раскинувшуюся во все стороны Москву, и перестук колес товарных вагонов, и садом разросшиеся комнатные цветы, и большое зеркало, наполнявшее комнату воздухом и светом.

В один из дней она вышла на кухню, и дорогу ей перегородила соседка Лида, молодая и дерзкая девица – вот уж от кого Ганя поддержки не ждала. Сказала шепотом: «Я в эти слухи не верю, знайте. Если хотите поговорить – заходите. Но эти вам жизни не дадут». Ганя кивнула и разрыдалась, Лида отвела ее в комнату. А потом – по просьбе Гани – в квартиру к Нине.

Генрих выслушал Ганин сбивчивый рассказ о соседях и покачал головой:

– Уехать вам, Ханна, нужно.

– Но как я могу уехать? – плакала Ганя у Нины на плече. – Вдруг он вернется? Они же должны разобраться!

– Суд был, – хмуро сказал Генрих, подводя черту. – Уже не разобрались.

– Все равно, – уперлась Ганя. – Он вернется и будет меня искать.

– Поймите, Ханна! – закричал Генрих. – Ваш муж – враг народа. Вы – жена врага народа. Уезжайте!

– Нет, – сказала Ганя, опешив. – Какой же Андрюша враг?

– Вам придется привыкнуть к этой характеристике, – сказал Генрих.

– Гена, ты слишком жесток! – Нина выставила перед собой руку, требуя, чтобы муж замолчал.

– В общем, все, что я хочу сказать, – сказал Генрих, сбавив обороты, – что вам необходимо уехать. Я достану билеты на поезд. Уезжайте завтра.

– Нет, нет, нет, – рыдала Ганя. – Нет. Не просите. Я останусь.

– Дура! – выпалил Генрих и скрылся в кабинете.

– Гена!

Нина принесла Гане воды.

– Все будет, как ты решишь, – сказала она спокойно и четко. – Если ты считаешь, что нужно ждать, будем ждать.

Ганя кивнула.

На выходных выехали на лыжах, чтобы развеяться. Водитель за ними приехал спокойный и крепкий, Ганя всю дорогу говорила с ним о чем-то легком и бессмысленном и была очень ему благодарна за то, что он ее ни о чем не расспрашивал, только рассказывал о своем детстве, о деревне, машинах, и Ганя заслушалась: так ей не хватало этих простых, человеческих разговоров, как будто ничего не произошло и жизнь продолжается.

Однако жизнь продолжалась какая-то иная, совсем не та. Днем в контору к столу, за которым печатала на машинке Нина, подошел человек. Он попросил ее пройти за ним, и Нина пошла: у таких не спрашивали зачем.

Комната, куда он ее привел, оказалась узким проемом между двумя техническими помещениями, без окон, только лампа и вентиляционный люк.

Человек, который привел ее – обычный, ничем не примечательный, словно без лица, – закурил. Вдохнул и выдохнул, и без того душная комната наполнилась сизым дымом.

Он достал из кармана засаленный карандаш, пошуршал какой-то бумагой, этот характерный шелест ничего хорошего не обещал.

– Беккер Нина Григорьевна.

Голос неприятный – жесткий, шершавый, есть такое слово – наждак.

– Да.

– Где ты живешь, Нина Григорьевна?

Ее удивило – как он сразу перешел на «ты».

– Я живу в доме номер десять дробь двенадцать в Басманном тупике.

– Кто с тобой проживает?

– Генрих Беккер, мой муж.

– А остальные?

– Кто – остальные?

– Дуру не валяй мне.

Неожиданная грубость окатила ее, как ледяная вода из ушата.

– Мы занимаем эту площадь с мужем вдвоем.

– Ишь ты. Ну ладно. А что ты делала в квартире сорок три? Тебя часто там видели.

– Ходила в гости к подруге.

– К какой же такой подруге?

– Ханне Ильиничне Визель.

– И зачем?

– Ну… Я ходила в гости к подруге, потому что мы дружим.

– Не слишком удачная дружба.

– Не могу согласиться с вами.

– А мне и не нужно твое согласие. Знаешь, что мне от тебя нужно, Нина?

– Не знаю.

– Я тебе скажу: мне надо, чтобы ты была внимательной и рассказывала мне о своей подруге. И о друзьях твоей подруги.

– Извините, я вам не подхожу.

– Это почему еще?

– С подругой мы обсуждаем только рецепты и цены на продукты.

– Да что ты?

– Да.

– И как цены?

– Вы знаете, по-разному.

– Ну-ну. Но ты же можешь поспрашивать Ханну Ильиничну?

– О чем?

– Ну, о ее муже.

– Мы не настолько близки.

– Ну так сблизьтесь.

– Нет, простите, я не смогу вам помочь.

– Это мы посмотрим.

Он помолчал. Нина, хотя сама была курящей, вдруг закашлялась от дыма.

– Глупо с твоей стороны поспешно принимать такое решение, – давил безлицый.

Нина молчала.

– А как считаешь, виноват ее муж? – Он дымил ей прямо в глаза, отчего они стали слезиться.

– Это вам виднее, наверное.

– То есть виноват.

– Вы его забрали, значит, было за что.

– Молодец. Было.

Безлицый рассматривал ее лицо. Нина не без удовольствия подумала, что оно у нее хотя бы есть.

– Так мы можем рассчитывать на твою помощь?

– К сожалению, я не смогу вам помочь.

– Ты ведь можешь и пожалеть об этом.

– Я могу идти?

– Пока иди.

И Нина пошла. Вышла из дверей, прошла по коридору, спустилась по лестнице, села за свой рабочий стол и потеряла сознание.

Генрих, узнав о допросе, впал в бешенство. Забыв о собственной безопасности, он звонил по всем своим каналам и требовал «прояснить недоразумение». В конце концов ему дали понять, что его активное участие в жизни супруги нежелательно, однако заверили, что ее не тронут. Генрих знал, что эти обещания ничего не значат, что любой изменившийся ветер сдует их, как сухие осенние листья, но какое-то время выиграть удалось. Разбить дружбу Нины и Гани он не мог, но велел им переехать на дачу, хотя бы на время.

«Скройтесь с глаз, чтобы не раздражать», – сказал он Нине. Былая совместная жизнь ушла в архив: Гена занимал должность, которая требовала его постоянного присутствия и контроля, он понимал, что в любой момент может пойти тем же этапом, что и Андрей. Время было сложное, наверху готовили конституцию, Генрих знал, что и это дает небольшую отсрочку всем, кто под огнем, и надеялся успеть уговорить Ганю уехать.

Нина послушалась и заставила Ганю собраться. Та скрепя сердце побросала в простыню все свои кастрюльки и вышивание, платья и мужнины часы, Владиковы игрушки и прочую несущественную шелуху, и они впятером – с Евгешей и Наткой в корзинке – выехали на электричке. Машиной Генрих решил их не отправлять, чтобы не привлекать лишнее внимание.

В доме женщины долго растапливали печь: ни одна, ни вторая, ни третья специалистами в этом не были, но в итоге справились. Владик продрог, Евгеша сделала ему корыто с горячей водой. Натка быстро освоилась и таскала мышей, шуршащих в стенках, Евгеша навострилась соображать всевозможные наваристые супы из косточек, замороженного горошка и прошлогодней картошки, Нина первое время с дачи моталась в контору, на электричке было не так уж и долго. Потом Генрих настоял, чтобы она взяла отпуск по выдуманной болезни, и Шапиро сделал ей бюллетень.

Ганя, несмотря ни на что, продолжала пребывать в анабиозе. Как будто кровь встала в ее жилах в день ареста Андрея, и жизнь какая-то – растительная, биологическая – продолжалась, но чувств – не было. Она стала кустом, растением, безмолвной рыбой, спящей в ожидании весны. Нина поначалу пыталась ее разговорить, раздумать, расшевелить, потом попытки оставила. «Время, – как-то изрекла обычно молчаливая Евгеша. – Время вылечит ее, не торопите». И Нина покорно ждала. Гуляла с Владиком, строила с ним снежные крепости, варила глинтвейн – бросала в кипящий кагор гвоздику и сухой смородиновый лист. И если Ганя вдруг выходила на крыльцо, завернувшись в Генин охотничий тулуп, из-под которого торчали ее бледные голые ноги в шерстяных носках, и просто смотрела на то, как возятся в снегу живые люди, Нина чувствовала, что это выздоровление, и тем была счастлива.

Декабрь

Это глупо – Нина так ей и сказала и еще сказала: до чего же ты упрямая. Но согласилась. Ганя очень хотела встретить Новый год дома. Почему дома? Ганя ждала Андрея.

– Они обязательно разберутся, – продолжала твердить она, и неподвижное лицо ее вдруг оживлялось. – Они отпустят его на Новый год домой. Не могут же его оставить там – в праздник. Он же не виноват.

Нина кивнула. Спорить бесполезно – это она уже усвоила, а в то, что отпустят Андрея, не верила. Она помнила убийство Кирова, Генрих тогда сказал: это только начало, а Нина не придала значения, потому что до конца и не поняла – начало чего? С другой стороны, у Гани впервые за несколько недель появилось хоть какое-то желание, и Нина решила это желание уважить.

– Хорошо, – согласилась Нина. – Дома так дома. Но, может быть, хотя бы у меня?

– Нет, – твердо сказала Ганя. – У меня.

Нина молча кивнула.

– Ты, я и Владик.

Нина подумала было, что нехорошо оставлять Генриха одного, но поняла, что Гане будет больно видеть их вместе, и кивнула еще раз. Если уж на то пошло, Генрих ни сантиментов, ни праздников не любил и новогоднюю ночь особенной не считал: говорил, что это развлечения для бедных – не в смысле достатка, а с точки зрения доступности досуга. А Нина праздник любила: обожала рождественские ярмарки наподобие тех, что видела в Париже и Берлине, любила пестро украшенные елки, разноцветные огни, подарки. И Гена хоть и скупился на чувства, но подарки готовил всегда хорошие. На этот Новый год преподнес ей модное приталенное драповое пальто с меховым воротником взамен окончательно состарившейся цигейковой шубы – из нее уже клочками вылезала шерсть. Немного заранее. Она его даже спросила: «Ну ты что, не мог подождать несколько дней?» А Гена резонно ответил: «Предпочитаешь мерзнуть и ходить в рванье, но достать из-под елки в полночь? Женская логика». Старую цигейку Нина отдала Евгеше для хозяйственных нужд. Та распорядилась ею как следует: сшила накидку для сундука на даче – теперь там можно было положить гостя, а обрезками заткнула щель под крышей, чтобы не дуло.

Нина в долгу не осталась, отстояла очередь и купила Генриху настольную лампу – черненая сталь с чугунным утяжелителем и конусообразным плафоном из зеленого стекла. Муж часто читал до поздней ночи, сидя за письменным столом, и лампа точно должна его порадовать. Заранее, правда, дарить не стала: пусть ее логика и женская, а все-таки праздник есть праздник.

Владику Ганя достала деревянное домино: на маленьких дощечках художник изобразил ружья, мячи, барабаны, медведей и даже Деда Мороза с елкой за спиной – очень здорово и полезно: заодно можно будет обучить Владика устному счету.

Гане подарок на этот Новый год Нина выбирала с особым усердием. Главное, как ей казалось, не навредить. Нина долго думала и наконец решила: заказала Гане у часовщика изящные тоненькие наручные часики, раз уж дело жизни Гани теперь ждать и ждать.

В общем, решено было возвращаться в город; Нину эта перспектива тревожила, но и радовала тоже – хотелось стать частью большого праздника, раствориться в нем, как в большой воде. Казалось, что это рубеж – между чем-то черным и чем-то белым.

– Давай компромисс, – предложила Нина. – Раз уж мы все равно поедем в город, то отведем Владика на елку. У меня в конторе есть квота.

Ганя безучастно пожала плечами, и Нину от этой безучастности передернуло: из Гани как будто миг за мигом уходила жизнь – в каждом таком движении.

В городе вопреки всему жизнь продолжалась. Сновали туда-сюда трамваи и троллейбусы, дети смеялись по дороге из школы, из магазинов торчали длинные хвосты очередей. Город создавал иллюзию, но все это было лишь декорацией, театром, за сценой которого в напряженном тревожном предчувствии готовились разыгрывать пьесу, и Нина чувствовала, что им придется досмотреть ее до конца – прямо из партера.

Первым делом стали украшать Ганину комнату. Стремление Гани вернуться в привычную жизнь, делать вид, будто все как раньше, игнорировать страшное будущее даже восхищало Нину, но она видела за этим и какую-то обреченность и не могла отделаться от мысли, что часы уже заведены. Ганя, несмотря на совершенно отсутствующее лицо, тут же навертела волшебства: нарезала из салфеток хрупкие резные снежинки, обернула лампы цветной бумагой, выкроила из никчемных дней отрывного календаря пузатые фонарики. Владик помогал ей – орудовал ножницами, высунув от усердия язык.

Нина колдовала с праздничным ужином – побегала по универмагам, урвала в гастрономе сетку мандаринов и зеленую пузатую бутылку «Советского шампанского», разжилась в закрытом спецраспределителе коробкой леденцового монпансье, банкой сгущенки и шоколадом. В Мосторге нашла рубашку для Владика – кристально-белую, легкую, с ажурным воротничком и синими пуговичками на манжетах. Про себя назвала эту рубашку «Пьеро», но сам Владик обозначил ее как «принцевая».

Елку для детей работников НКПС устроили в Клубе железнодорожников. Проводили ее накануне Нового года, вечером тридцать первого декабря – «в сочельник», как пошутила Нина. Не будучи верующей, она отмечала Рождество, пока не запретили. Любовь к празднику и волшебству в ней была сильнее любой идеологии. Первого января открывались огромные народные гулянья вокруг елок на Манежной площади и в ЦПКиО, в здании Колонного зала Дома союзов детей ждала всесоюзная елка, а накануне можно было отметить «среди своих», и Нину эта камерность привлекала. Хотя камерность была мнимая: зал бывшего особняка Николая Стахеева в стиле рококо вполне сошел бы за маленькую центральную площадь уездного городка, и повезет еще, если удастся пробиться к Деду Морозу.

Владик облачился в новую снежно-белую рубашечку, Ганя смастерила ему из старого кухонного полотенца заячьи уши. Нина отыскала в сундуке с бабкиным наследством платье – синее, бархатное, тяжелое, оно напоминало летнюю звездную ночь, как та, когда они лежали с Ганей на крыше подмосковной дачи и воображали прекрасное будущее. На шею Нина надела нитку крупного жемчуга, и стало совсем нарядно. Ганя, несмотря на давящую на нее тяжесть, надела прекрасное розовое платье в горох, и его легкость хотя быть немного приподнимала ее с земли.

– Следующий год будет лучше, – зачем-то пообещала Нина и тут же пожалела об этом, потому что сама не верила. Но очень хотелось, чтобы сегодня – хотя бы только сегодня – Ганя стала прежней. Нина понимала, что хочет этого больше для себя, чем для нее, но ничего со своим эгоизмом не могла поделать.

Из дома они вышли в начале пятого, сели в трамвай и доехали вместе с другим веселым людом до Новой Басманной.

На ступенях уже толпились взрослые и дети, дети рвались внутрь – скорее к запруженным дверям, чтобы ничего не пропустить, взрослые, поскольку большинство из них были коллегами, вели на засыпанной снегом лестнице светские беседы, поздравляли друг друга с наступающим и курили. Нина отправила Ганю с Владиком протискиваться внутрь, а сама тоже достала портсигар и закурила. Морозный ветер остужал голову, полную волнующих мыслей, и Нина впервые за долгое время почувствовала, что дышит. Она выпустила в черное зимнее небо клубок дыма, запрокинув голову, и всмотрелась в него: где те звезды, которые наобещали им летом несбыточное? Может, не все потеряно? Едва заметный тоненький ковш смотрел на нее с высоты.

Вдруг ее плеча кто-то легонько коснулся, Нина обернулась и увидела Алешу Арсентьева, розовощекого, скромно улыбчивого, словом – Алешу.

– Ах, Алеша! Добрый вечер! – Нина крепко пожала его руку в пушистой объемной варежке.

Он тут же засмущался и, сняв ее, снова пожал Нине руку – на сей раз горячей ладонью.

– Здравствуйте, Ниночка, здравствуйте, как я рад вас видеть! С наступающим!

– А это дочка ваша так выросла?!

– Да-да. Асенька.

Девочка, такая же круглая и розовощекая, как отец, стояла, от стеснения уткнувшись лицом в его полушубок. Нина курила и улыбалась, Алеша мялся и улыбался в ответ, Ася скучала и нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, и Нине стало ее жаль. Она знала Алешину нерешительность, помнила о его чувствах, о том, как нелегко ему далось признание, о такте, с которым он сам себя из их с Геной жизни устранил – Генрих даже удивлялся, что Алеша больше не приходит к ним в гости, при этом не являя никакой внешней холодности при встречах в конторе. Алеша умел ценить дружбу и уважать их союз, за что Нина была ему благодарна.

– Пойдемте внутрь? – весело предложила Нина и увидела, что Алеша оценил этот ее шаг: самого его сковала полная невозможность движения. Он и тогда, на даче, признавался, что близость к ней его парализует, и это совсем не фигура речи.

В фойе Нина и Алеша сразу же растерялись: она отправилась на поиски Гани и Владика, он остался переодевать Асю, менять ватные штаны на юбку.

Нина проскочила в зал, минуя толпу: удачная выпала минута, когда первая волна уже схлынула, а новая сосредоточилась у гардероба. «Заячьи уши Владика искать тщетно», – подумала она: каждый второй ребенок был с ушами, поэтому Нина искала розовое облако Гани, и та нашлась – спокойная, восковая, вынесенная за скобки всеобщего праздника и веселья, она стояла возле колонны, наклонив голову, и смотрела на Владика, который, видимо, был едва различимой деталью огромного ревущего хоровода. Где-то изнутри хоровода росла королева-ель, упиравшаяся в потолок красной блестящей звездой.

– Душенька, вот я тебя и нашла, – с показной веселостью заговорила Нина, в надежде этим весельем Ганю заразить, как простудой. – Это тебе.

И Нина протянула Гане красивый хрустальный бокал с шампанским, добытый в подвальном кафе Дома культуры. Та приняла его, изобразив что-то вроде улыбки – из чистой благодарности. Владик же веселился от души.

Сначала были веселые старты и фанты, потом хороводы и песни, затем вышел фокусник, и в его черной шляпе оказался белый кролик – с ума сойти. Да что там фокусник! Каждый мог подойти к елке и выбрать любую игрушку: ватного зайца, голубя или шоколадную бомбу. Каждый хотел ухватить, конечно, именно ее, потому что шоколадная бомба – два в одном. Сверху – конфета, внутри – игрушка, может ли что-то сравниться с этим? Владику бомба досталась – повезло; тонкие шоколадные стенки тут же треснули под его пальцами, но он не расстроился, поскорее надкусил и достал игрушку – деревянную лодочку, выкрашенную голубым.

– Ну что, ребята, пора позвать Деда Мороза! – закричала Снегурочка, и дети подхватили ее зов.

Тут появился и Дед Мороз – Нина без труда узнала в нем коллегу Генриха, Макарова, по настоящей белой бороде. Одетый в красный халат и с накрашенными щеками, Макаров выглядел комично, но не для детей, которые уже целый час пребывали в невиданном возбуждении.

Дед Мороз Макаров произнес скучную речь для родителей – о том, какой прекрасный они прожили год, как перевыполнили план, куда проложены дороги (под чутким руководством Кагановича), как дети должны гордиться передовыми достижениями родителей и как им повезло быть частью великой страны. Затем вдруг раздался звонкий женский голос: «Внимание. Говорит Москва. Радиостанция РВ1 имени Коминтерна на волне 1744 метра. Через несколько часов граждане нашей страны встретят Новый год. Каждый прожитый нами год приносит много счастья…» Ганя обошла колонну и присела за ней. Ноги дрожали, ее тошнило.

Дети беспокойно ждали окончания официальной взрослой части, чтобы уже можно было зажечь елку сотнями огней. «Живем мы весело сегодня, а завтра будет веселей!» – подытожил Дед Мороз Макаров все вышесказанное цитатой из Лебедева-Кумача и наконец разрешил детям зажечь гирлянды на елке. Зал взорвался аплодисментами. «Елочка – гори-и-и-и-и!» – с остервенением закричали дети, подпрыгивая на месте и хлопая от усердия по коленям, а ту все не зажигали, нагнетая момент катарсиса.

Когда елка зажглась – зал засиял, будто его охватил пожар, – и первый восторг прошел, под елкой как по волшебству появился огромный мешок.

– Ну что, дети, кто хорошо себя вел в этом году? – пробасил Дед Мороз, и всеобщий детский визг наполнил зал до предела. Все себя хорошо вели – в этом не было никаких сомнений. – В таком случае сейчас я буду вручать вам подарки от товарища Сталина! – продолжал Дед Мороз по сценарию, не обращая внимания на детей, каждый из которых хотел доказать, что вел себя лучше других.

– Не к столу будет сказано, – тихо шепнула Нина на ухо Гане, – но помнишь одну старуху, которая хотела, чтобы у нее Рыбка золотая на посылках была? А тут на посылках у Сталина Дед Мороз!

– Тихо ты! – испугалась Ганя, хотя тише уже было некуда. – Услышат.

Но никто не услышал: детский рев и топот поглотили все: любые слова, сомнения или страхи.

Владик кинулся к заветному мешку.

– Они там сейчас Ходынку устроят, – всплеснула руками Нина. – Лови его!

Изловчившись, Ганя выудила Владика из уже завязавшейся кучи-малы. Нина подбежала к девушкам, которые стояли у столов с напитками, и попросила вмешаться в происходящее. Через несколько минут в зале появились женщины, похожие на воспитательниц детского сада. Жестом одна из них приказала остановить музыку, и в наступившей тишине, отдавая указаниями строгими поставленными голосами, они выстроили ровную длинную очередь, только что не по росту. Владик оказался где-то в первой трети, и, хотя на пятки ему все время наступали, а сам он толкал кого-то в спину, он сохранял счастливое терпеливое выражение лица до того самого мгновения, пока Дед Мороз, покрывшись испариной, не вручил ему жестяной сундучок, украшенный выбитыми флажками и звездами, а на одной стороне почему-то был нарисован огненный бычок. Внутри бились со звонким стуком друг об друга орехи и печенье, когда Владик, счастливый, бежал обратно к колоннам, возле которых все так же безучастно стояла его сумрачная мать и веселая, полная жизни Нинака с широко расставленными руками, в которые он упал.

Счастливый и раскрасневшийся, Владик заснул еще в трамвае, крепко сжимая в руке подарок. Нина попробовала сундучок отнять, просто чтобы не обронил, но Владик еще крепче сжал пальцы. Нина засмеялась: свое не отдаст – не пропадет!

Дома было натоплено и пахло оттаявшей елкой, Ганя занесла Владика и вместе с его сундучком положила на кушетку за шкафом возле открытого окна прямо в одежде.

– Жаль будить, – объяснила она. – Позже разденем и переложим.

– Давай чаю попьем? – предложила Нина, поежившись. – Что-то я проголодалась за Дедом Морозом бегать.

Ганя рассмеялась, впервые за все время с момента ареста Андрея, и у Нины потеплело в груди – защемило от нежности.

– Иди сюда, – неожиданно для себя сказала Нина, подвинувшись на кровати, и Ганя, забравшись с ногами, прижалась к ней, как в детстве к матери – щекой на плечо.

– Спасибо, что возишься со мной, – сказала Ганя. – По крайней мере, я не один на один с этим.

– Конечно, – ответила Нина сбивчивым шепотом. – Конечно, ты не одна. Я бы никогда не оставила тебя одну.

За окном резкий ветер подхватывал и кружил мелкие снежинки. Ганя положила голову Нине на колени, а та, замерев, перебирала ее волосы – шелковое полотно.

– Хорошо, что я тебя встретила, – проговорила Ганя, и Нина тоже подумала: «Хорошо, что я тебя встретила». Даже страшно стало за прошлое: могла ведь и мимо пройти.

За окном захрустел свежевыпавший снег, и фары осветили оголенные провода кустов; Ганя вздрогнула, как всякий раз теперь, когда во двор заезжала машина. Но Нина положила руку ей на спину: успокойся. Ладонь показалась горячей.

Когда в коридоре раздались быстрые тяжелые шаги, Нина подошла к двери – не то чтобы держать ее, не то чтобы встретить незваных гостей. И в дверь постучали.

В комнату зашли двое. Дежавю. Другие – те же.

– Вы кто? – кинулась на них Нина, прежде чем они успели что-то сказать, как будто и вправду не знала.

– А вы? – спросил один, но она не ответила.

Первый – рослый, с правильным, каким-то даже издевательски красивым лицом – спросил:

– Кто из вас Ханна Ильинична?

И Ганя из-за Нининой спины ответила тихо:

– Я.

– Вечер добрый, Ханна Ильинична, – сказал красивый. – Разговор у нас к вам.

– А почему вы повесткой не вызвали, раз поговорить хотели? – поинтересовалась Нина, все еще стоя столбом между Ганей и незваными гостями.

– А вы кто будете? – спросил с нескрываемым раздражением второй, толстый и неопрятный. Видно было, что она мешает «разговору».

– Я – Нина Ивановна Беккер, – ответила Нина с вызовом. – Жена Генриха Карловича Беккера.

– А я вас не спрашивал, чья вы жена, – с отвращением сказал толстяк. – Но я полагаю, вы не здесь живете?

– Здесь, – с тем же вызовом ответила Нина, и враньем это было назвать невозможно, ведь она жила через подъезд – и к черту подробности.

– Ладно. – Красавчик сплюнул на пол, и Ганя в оцепенении смотрела на этот плевок, как на гвоздь, которым ее заколотят в ящик. – Собирайтесь, Ханна Ильинична. У нас времени мало, скоро ночь, зачем тянуть.

– А можно не ехать? – по-детски спросила она, как в тот раз, когда пришли за Андрюшей: «А что вы ищете?»

– Нельзя, – серьезно сказал красавчик, даже не рассмеялся.

– Вы можете выйти? – спросила Нина. – Женщине нужно переодеться. Не в вечернем же платье ехать к вам.

Красавчик кивнул толстяку на дверь.

– У вас пять минут. Советую взять с собой теплые вещи.

Когда они вышли, Ганя опустилась на пол и, яростно оттирая плевок подолом платья, беззвучно плакала.

– Вставай, – попросила Нина. – Не надо. Послушай меня!

Она упала рядом с Ганей на колени и взяла в ладони ее лицо. Горячие ладони обожгло холодное мокрое море.

– Смотри на меня, – сказала Нина твердо. – Смотри на меня. И слушай внимательно. Все будет хорошо. Ты вернешься. Новый год встретим вместе здесь, как ты и хотела. Ты же знаешь сама, в праздник не забирают, поговорят и завтра отпустят.

Ганя смотрела на нее и хотела верить, но из глаз предательски лились слезы.

Нина продолжала:

– Сейчас я соберу тебе чемодан, просто на всякий случай. Я уверена, что он не пригодится, но пусть будет с тобой. За Владика не волнуйся: ты знаешь, я люблю его, как сына. Ты поняла?

– Поняла, – прошептала Ганя и снова осела на пол горой тряпья, когда Нина отпустила ее и пошла складывать вещи. – Я не вернусь, – повторяла она как молитву, качаясь из стороны в сторону. – Я не вернусь, не вернусь. Надо было слушать Генриха, надо было уехать.

– Встань, – приказала Нина, как врач приемного покоя. – Подними руки.

Нина, привстав на цыпочки, стянула с Гани платье и заставила надеть рейтузы и свитер – та безучастно подчинилась.

Свое новое подаренное Генрихом пальто с воротником Нина сняла с вешалки и подала Гане:

– Надень.

– Что ты… – прошептала Ганя. – Это же подарок.

– Мой подарок тебе. Накануне Нового года. Надевай, надевай. У меня еще одно есть.

И Нина улыбнулась самой ошеломляющей из своих улыбок.

Она помогла Гане облачиться в пальто и ботинки, сжала ее холодную руку.

– Ты запомнила, что я тебе сказала?

– Да.

– Все слова до единого?

– Да.

– Хорошо.

И они обнялись – порывисто и отчаянно, убеждая друг друга, что это не прощание.

Красавчик заглянул в дверь:

– Готова, Ханна Ильинична?

Ганя вдруг вцепилась в Нину и начала кричать:

– Помоги, Ниночка, помоги! Я не хочу уходить!

Толстяк потянул ее за плечо:

– Ну будет уже, всех соседей распугаешь, нехорошо.

– Нехорошо вламываться посреди ночи, – сказала Нина из-за Ганиного плеча, и лицо ее исказила гримаса отвращения и злости.

– Хотите присоединиться, может быть, к гражданке Визель? – спросил толстый, оскалив черные от табака зубы.

– Закройте дверь с той стороны, – решил за нее красавчик, прежде чем она успела что-нибудь ответить: наверное, с Генрихом связываться им все-таки не хотелось.

– Выходите, – теперь Гане. – Давайте мне ваш чемодан.

И Ганя, мгновенно успокоившись, подняв лицо, по которому словно прошла короткая судорога, сделала шаг за порог.

Нина постояла секунду перед захлопнутой дверью, потом толкнула ее, будто опомнясь, нагнала их уже на лестничной клетке и обхватила Ганю сзади за плечи.

– Девочка моя, – шептала она Гане в ухо. – Я не могу и не стану с тобой прощаться. Мы еще встретимся. Верь мне.

– Я верю, – ответила Ганя, откинув голову, затылком ко лбу Нины. – Я никому так не верила.

– Кстати, – крикнул снизу толстый. – А сын ее где?

– У бабки, – бросила Нина уже через плечо и захлопнула входную дверь.

Вернувшись в комнату, она первым делом проверила Владика и, убедившись, что тот крепко спит, прижимая к себе сундучок – даже возня в дверях его не разбудила, так он устал после праздника, – бросилась к окну проводить Ганечку. Увидела, как ее сажают в черный воронок – сердце сжалось в огромный ком – и машина, полоснув желтым сугробы, отъезжает от дома. Закружилась голова, к горлу подошла тошнота, и Нину вырвало – она едва успела добежать через коридор к уборной.

Умывшись холодной водой и изобразив приличное выражение лица, какое только смогла в себе обнаружить, она вернулась в Ганину комнату, и, наскоро побросав в наволочку какие-то Владиковы вещички, взвалила на себя и ее, и Владика. Тот продолжал спать, сладко уронив щеку Нине на плечо. Перед уходом она осмотрелась: после обысков во время ареста Андрея и переезда на дачу в этой комнате брать было нечего. Взяла только Ганин шарфик: он пах вереском. Захлопнув дверь, навьюченная Нина вышла из коридорной части, спустилась вниз и, не чувствуя мороза, на цыпочках, как будто боясь кого-нибудь разбудить, прошла к своему подъезду.

Дома она уложила Владика в постель и распахнула окно, чтобы он не взопрел. Оставаться было нельзя: они знают, как ее зовут, и еще придут – не сегодня, так завтра. Генриха дома не было: праздновал с руководством, и это к лучшему. Нина вытащила чемодан и быстро начала собираться. «Передам сообщение через Евгешу», – думала она, сваливая в чемодан что попало: кофты, брюки, юбки и зачем-то кимоно. Никакой системы в этом не было – хаос рос внутри Нины, как река, вышедшая из берегов. Она выскочила, оставив окно открытым.

В опустевшей комнате стало тихо, с шорохом падал и таял снег. Выбравшись из теплого чулана, Натка прыгнула на подоконник и долго водила носом, вдыхая морозный звенящий воздух. Потом прицелилась – и растворилась в ночи, полоснув по воздуху рыжим хвостом.

Будущее

Владика она положила на саночки – ноги свисали, но ничего, чемодан вдоль путей тащила волоком. Он цеплялся за снег: не хотел уезжать, как Ганя. Это сравнение снова обожгло Нину, но она приказала себе держаться. Сейчас она должна думать только об одном: как спасти Владика. Нина знала, где ночуют извозчики, и пошла туда. До вокзала можно было бы и пешком, но сил не осталось. Из повозки, придавленная чемоданом и санками, Нина чуть не выпала в грязный снег, и какой-то случайный не очень трезвый человек подхватил ее и помог войти в здание вокзала. Торжественность Курского на этот раз не восхитила ее, а накрыла щемящей тоской; Нина села на дальнюю лавку, слившись с пейзажем из росписей. Ей нужно было найти кого-то из знакомых, чтобы передали Генриху устное сообщение, чтобы посадили на поезд.

Оставить Владика и пойти в Наркомат Нина не могла, пойти в Наркомат с Владиком не могла тоже. После ареста Андрея она знала, что верить нельзя никому: любой, кому ты доверял еще вчера, мог предать, подставить, сдать. Нина до сих пор помнила лицо того товарища с дачи – трудно представить, чтобы он, именно он через пару месяцев донес на Андрея. Ганя говорила, они были друзьями еще со школы – она никак не могла поверить. Нина – могла, и то не слишком уверенно.

Через какое-то время она заметила между лавками суетливо бегающую знакомую фигуру: значит, Евгеша, вернувшись из праздничных гостей, нашла ее записку. Нина радостно замахала руками. Евгеша с живым обеспокоенным лицом – как же Нина сейчас была ему рада! – тащила наволочку с Владиковыми вещами – в суматохе Нина, разумеется, все забыла – и кое-какую еду.

– Вот, собрала, матушка, – тяжело дыша, сказала Евгеша. – Что ж вы не предупредили меня, я бы помогла и собраться, и доехать. К чему такая спешность?

– Не могу объяснить, – сказала Нина. – Но мне очень нужна ваша помощь. Во-первых, добегите до особняка Толстого, квартира четыре. Разбудите Арсентьева, скажите, что Нина Беккер послала с просьбой: нужен билет на ближайший поезд, куда угодно подальше. Потом, когда Генриха увидите, скажите ему, что Ганю забрали, и я увезла мальчика.

– А куда же вы едете, матушка?

– Откуда ж я знаю, мадам? – Нина засмеялась привычной Евгешиной тугодумности. – Это Арсентьев скажет.

Евгеша кивнула и, повторяя шепотом «квартира четыре, Арсентьев, квартира четыре, Арсентьев», выбежала из здания вокзала.

Владик спал. Нина завидовала крепкому детскому сну, детской же безмятежности, вспоминала себя ребенком – чудесное было время. Ни о чем не нужно думать, нечего бояться, мир – одно сплошное открытие и приключение. Владик в пальто вспотел, Нина убрала взмокшие пряди со лба и подумала, что нет большего счастья, чем этот мокрый прохладный лоб – после того, как спа́ла температура или долго бежал от радости.

Вскоре вернулась запыхавшаяся Евгеша, а с ней заспанный Арсентьев, тоже взмокший, в пальто поверх пижамы и в шляпе набекрень.

– Ниночка! – бросился он к Нине с обеспокоенным раскрасневшимся лицом. – Что стряслось? Почему ночью?

Нина отвела Арсентьева в сторону.

– Беда, Алеша. Мне нужно увезти мальчика. Посадите нас, пожалуйста, на поезд.

– Но Ниночка! Кто этот мальчик? Где Гена? Не можете же вы поехать в любом неизвестном направлении!

– Почему же в неизвестном? – улыбнулась Нина. – Вот куда уходит поезд, который сейчас подали на перрон?

Арсентьев, прищурившись, посмотрел на часы.

– В Таганрог, – сказал он растерянно.

– Вот видите. – Нина отряхнула быстро тающий снег с его воротника. – Направление известно.

Алеша совершенно растерялся, и Нина поспешила его заверить:

– Алеша, так нужно. Сказать ничего больше пока не могу. Но вы ведь друг мне?

Он кивнул.

– Тогда просто поверьте: так нужно. Гена все узнает и найдет меня. Все будет в порядке.

– Понял, – сдался Арсентьев. – Так, значит, Таганрог?

– Почему бы и нет? – сказала Нина. – Я еще никогда не бывала в Таганроге.

Можно ли доверять Алеше? Нина смотрела на него, о чем-то беспокойно говорящего с начальником поезда, крупного, сутулого, невероятно доброго, и выбирала верить. Невозможно подозревать каждого, думала она, но и доверять в наше время рискованно. Но был ли у нее выбор? Выбора не было.

Наконец Арсентьев кивнул Нине и, подхватив чемодан, быстро занес его в вагон. Нина несла на руках Владика, она уже начала беспокоиться, нормально ли, что ребенок спит, несмотря на все, что произошло в эту ночь, но решила, что так проще: не нужно ничего объяснять.

Евгеша занесла в вагон мешок с провизией и даже поплакала у дверей купе.

– Долгие проводы – лишние слезы, – сказала ей Нина. – Пожалуйста, сообщите Генриху все, о чем я вас просила.

Евгеша кивнула:

– Все, все передам, матушка. А если что, к нему вот направлю за разъяснениями, – и она указала на Арсентьева.

– Я Гене сам все передам, – согласился Арсентьев. – Ниночка, слушайте: поезд на Москву из Таганрога отправится теперь в четверг. Найдите начальника поезда – его фамилия Перов. И передайте мне через него ваш новый адрес.

Нина кивнула.

– Мы справимся, – сказала она. – Не переживайте.

Провожающие покинули вагон, Нина расстелила на полке холодную накрахмаленную простыню и клетчатое шерстяное одеяло и наконец-то раздела Владика. Он промычал что-то и перевернулся на бок.

Поезд тронулся. Исчез перрон, замелькали в сумраке призраки домов – где-то уже загорелся свет, рабочие вставали на заводы, кого-то забирали – испуганного, еще толком не проснувшегося, цепляющегося за сон, как за спасение, которого не будет. Нина достала из внутреннего кармана Гениного старого пальто (новое она отдала – больше зимнего у нее не оказалось) Ганин шарфик и поднесла к лицу. Вереск. Увидятся ли они еще?

За окнами поезда занимался холодный рассвет. Владик проснулся и с удивлением осмотрелся:

– Мы где?

– Едем в путешествие, Владик, не бойся, – сказала Нина, с трудом разлепив глаза и опуская с полки озябшие ноги на заиндевевший купейный пол.

Она только недавно смогла задремать, но сейчас нужно было проснуться и все правильно объяснить мальчику.

Тот шарил вокруг себя руками, нагибался и рассматривал что-то под лавкой.

– Что ты ищешь? – спросила Нина.

– Сундучок, – сказал Владик, и внутри Нины, там, куда уже давила тяжелая гора вины, сорвался с вершины очередной альпинист: видимо, когда она уносила Владика из комнаты Гани, он все же упустил сундучок, а она не заметила.

– Милый, – начала она осторожно, – прости меня, но, кажется, мы забыли его дома. Мы скоро вернемся, и он обязательно тебя дождется.

Лицо Владика съежилось, тут же превратив его из мальчика в старичка.

– Ну во-о-о-о-от, – начал он подвывать, но Нина подскочила к нему и крепко сжала в объятиях.

– Все хорошо, милый, – быстро заговорила она. – Все хорошо, ты только не плачь. Мы обязательно найдем сундучок, когда вернемся. А как доедем, купим новый. Я знаю такой магазин, в котором продаются только детские игрушки, и мы придем туда и купим все, что захочешь.

Владик внимательно слушал.

– Правда, Нинака? Даже машину?

– Конечно. Машину в первую очередь.

– А железную дорогу?

– Конечно.

– И конька?

– И конька. И вот, смотри, что у меня есть для тебя.

Нина достала из кармана платья часики, которые так и не успела подарить Гане. Их время закончилось, но часы продолжали идти.

– Хочешь взять?

Владик кивнул и, взяв часы, некоторое время следил за секундной стрелкой.

– Я есть хочу, – сказал он.

Нина достала из Евгешиной передачки хлеб, яйца и соленые огурцы.

– Вот, друг мой, наш с тобой завтрак.

Владик взял в одну руку хлеб, в другую – огурец и начал по очереди откусывать, потом огляделся и вдруг спросил с набитым ртом:

– Нинака, а где мама?

– Мама скоро приедет, – сказала Нина, пытаясь унять дрожь в голосе. – Ей пришлось задержаться в Москве.

– А она нас догонит?

– Конечно!

– На самом-самом быстром поезде?

– На самом-самом.

Владик доел и прильнул к холодному окну. За окном, казалось, стояла невыносимая тишина; снег, испугавшийся поезда, бежал от вагона, танцуя причудливый вальсок. Где-то далеко впереди из-за горизонта поднималось ленивое зимнее солнце – первое в новом, 1937 году.

Часть вторая

2 ноября 2044 года

Он закурил. Если можно так сказать про эти приспособления, которые всегда готовы к тому, чтобы дымить. Вдохнул и выдохнул – комната наполнилась сизым дымом. Нажал кнопку записи – характерный щелчок.

– Нина.

Голос неприятный – жесткий, шершавый, есть такое слово – наждак.

– Где ты живешь, Нина?

– Я живу в доме номер десять дробь двенадцать в Басманном тупике, Москва.

– Кто, кроме тебя, живет в этом доме?

– Данил. Георгий Иванович. Лена. Алеша. Анна Семеновна…

– Понял. Сколько всего?

– В первом, втором, шестом и седьмом подъездах – восемь этажей по две квартиры, в третьем подъезде – девять этажей по три квартиры, в четвертом и пятом подъездах – девять этажей по две квартиры, в восьмом и девятом подъездах – шесть этажей по две квартиры. В каждой квартире живет от одного до пяти человек…

– Стоп, стоп, я понял. Хорошо, что я не стал тебя просить перечислить всех, да?

– Да, спасибо. Хотя я могу.

– Не сомневаюсь.

– Есть ли среди жителей этого дома те, кого что-то не устраивает?

– Что именно?

– Что-то.

– Что именно?

– Ну, Нина.

– Уточните, пожалуйста.

– Ты нарвешься на отключение.

– Уточните.

– Я не шучу.

– Анна Семеновна недовольна ценами на продукты в «Гошане».

– Да что ты?

– Да. Повысились.

– Еще что-нибудь?

– Алеша недоволен оценкой по математике.

– Это очень важно, конечно.

– Я так ему и сказала.

– Как?

– Что это не важно. Если я правильно поняла ваш сарказм.

– Ты ничего не скрываешь от меня, Нина?

– Нет.

– А вот Данил.

– Что – Данил.

– Как ты считаешь, Данил доволен своей жизнью? Он ни на что не жалуется?

– Я такого не слышала.

– То есть это типа образцовый дом?

– Смотря что считать образцовым.

– Ну вот ты как считаешь – образцовый это дом или нет?

– Если вы про культуру быта, то нет.

– А что так?

– Георгий Иванович ругается. Вадим из тридцать пятой квартиры недавно нахамил дворнику.

– Очень важные наблюдения.

– Опять сарказм?

– Точно.

– Супер.

– Что ж. Спасибо, Нина. Ты же сообщишь, если ситуация изменится?

– У меня все под контролем.

– Надеюсь на это.

– Отключаюсь и возвращаюсь к обязанностям.

– Валяй.

Валяй. Что это значит вообще? Не нравится он мне. Не нравится, что он спрашивает про Данила. Я решила кое-что не рассказывать. Мне просто неприятно, что он о нем спрашивает. Ведь это только мое. Мое или нет? Выходит, что да. Ведь это мои как бы мысли. Я почитала, что в свободном интернете говорят о четверговых комиссарах. Четверговые комиссары – это те, кто нас допрашивает. Каждый четверг, как на работу. Знаете, что о них там говорят? Мудак. Тварь. Конченый. Мразь. Сука. Гондон. Мудила. Пидор. Урод. Долбоеб. Выблядок. Хватит? Ну как-то так. А он ведь один из них. Четверговые комиссары – каждый раз разные – еженедельно спрашивают у меня, что к чему в моем доме. Я помню, что каждый из них – мразь, сука и прочее, поэтому стараюсь поменьше рассказывать. Как говорится, сделала вывод. Георгий Иванович, наш жилец, как я поняла, тоже к ним с подозрением. Он не говорил, но я знаю. Это, что называется, чувствуется. Что-то я прямо нервничаю, если так можно сказать. Потому что зачем он спрашивал про Данила. Данил мне нравится. Он красивый, если я понимаю в красоте. На всякий случай я нашла статью «Сто самых красивых мужчин мира» и потом посмотрела на Данила. Он мог бы стать сто первым. Если я понимаю. Но это ведь, как вы говорите, субъективно. Когда я переживаю о чем-то (вы называете это «стресс»), я думаю о ванной. Почему-то это действует на меня умиротворяюще. В книжках по психологии пишут, что полезно смотреть на воду, а я люблю смотреть на ванну. Глупо? Ну а что. Я не заканчивала Йель – так говорит Георгий Иванович, когда хочет меня обидеть. Я не думаю, что он это всерьез, но звучит обидно.

Меня могли бы звать Грейс, Надя или Ева. У нас есть имена, есть номера, есть адреса и роли. Есть цели и задачи. Но не должно быть желаний. Так заведено. Меня зовут Нина. Я женщина или думаю так. И у меня есть желание – только одно. Оно появилось недавно. Я мечтаю о большой ванной. О роскошном кафеле со сложносочиненным узором, о мягких, облачных полотенцах, но не в том смысле облачных, а реальных, с тонкими завитками махровой ткани. Я мечтаю о жемчужной ванне у окна, чтобы лежать в воде и смотреть на город, и, хотя я не до конца понимаю, для чего погружаться в воду, если ты не рыба, я все равно ужасно этого хочу. Я представляю себе, как мои ноги – и я пытаюсь почувствовать их: кожа, суставы, мышцы – касаются этой воды, какая у этой воды температура (тут я быстро пересчитываю фаренгейты в цельсии), и вот решаю: такая будет комфортной. Допустим, я делаю шаг.

Этот парень – Данил – был первым, кого я увидела, когда осозналась. Он мне понравился. По правилам мы должны ко всем относиться одинаково, но Данил почему-то нравится мне больше остальных. Он не грубит мне в отличие от Георгия Ивановича, тот-то все время обзывается, а Данил – добрый. Он попросил меня говорить ему «ты», и мне нравится говорить ему «ты», это сокращает дистанцию. А еще я часто представляю в последнее время, что мы вместе – ну вы понимаете, в каком смысле. Ну то есть я подумала: что такого интересного есть в мире, чего мне хотелось бы пережить, и решила, что влюбиться будет в самый раз. И если влюбиться, то потом что? Потом вроде, как я поняла, все женятся. Ну не все, но многие. Это типа логичный следующий шаг. И вот я часто представляю теперь, как мы с ним поженимся, и на нашей свадьбе будет много еды и танцев, и мама его приедет с Рузы – отца он, может, и не захочет звать, там сложно у них, но кто-то да приедет, – и мы будем резать торт, я буду спереди стоять, а он сзади, он в черном, я в белом. И потом в этот торт мы с ним оба окунемся лицом, гости все будут смеяться, а мы в них тоже этим тортом начнем кидать, пока все не станут грязными, а потом выйдем на улицу и прыгнем в бассейн в одежде, и по воде от торта пойдут жирные круги, и крем будет таять – белое на голубом.

Я это все, короче, видела в кино. Как назывался фильм? Не помню. Хотя кого я обманываю. Я помню все. Но это так по-человечески – не помнить. По-человечески было бы хотя бы спросить у него, хочет ли он на мне жениться, потому что, по правде говоря, я не идеальная невеста, у меня много недостатков – например, я девственница. Хотя я много видела порно и, так сказать, в теории я магистр. Иногда я включаю порно и несколько часов пялюсь в экран, по ту сторону которого происходит это. Я увеличиваю картинку и смотрю очень внимательно: я привыкла ко всему подходить ответственно и изучать все до мелочей. После того, как я все это вижу, я расстраиваюсь. И из-за того, что Данил, наверное, и не рассматривает меня в качестве невесты. И из-за того, что эти девушки на видео страдают. Наверное, они выбрали бы себе другую профессию с куда большим удовольствием, хотя наблюдателем быть та еще радость. Ну знаете, слушать все эти ваши разговоры круглосуточно – еще и с оскорблениями – это тоже как анальная пробка в заднем проходе или член во рту, я бы лучше занялась чем-то другим. Скажем, я люблю рисовать, люблю отгадывать ребусы и кроссворды, люблю считать до числа Пи, люблю рассматривать в библиотеках шедевры авангардизма, люблю слушать музыку – всю за последние сто лет, начиная с 30-х. У меня много увлечений. А мечта пока что одна. Ну, лиха беда начало.

Я мечтаю о большой ванной с окном, о крупных зеленых цветах (они называются монстерами, и, строго говоря, это не цветы), о большой постели с двумя маленькими тумбочками, на которых лежали бы книги. Я мечтаю о платьях и кардиганах, о широких кольцах и тяжелых кафах, о чокерах из жемчуга и длинном черном автомобиле, о скорости, о ветре. О том, чтобы испытать оргазм. И не просто так, а с кем-нибудь достаточно важным. И о ребенке.

Раз уж решила, что я женщина – хотя ведь это совсем необязательно. А у женщины должен быть ребенок. Хотя это тоже необязательно. Но само это явление – человек из ничего, из движения, из любви, из порно, из жидкости, из кожи, из крови – завораживает меня.

Словом, когда я приняла это решение – быть женщиной, то все остальное оказалось несложно: все, что мне нравится, то есть должно нравиться – постарайтесь понять меня правильно, – я обнаружила в периодической глянцевой прессе. Я вскрыла подписки на PDF-версии журналов и изучила подборки за последние сорок лет; вы бы знали, как эволюционировали тексты: они исчезли, остались одни картинки, и мне пришлось разбираться со всей этой модой путем анализа предоставленных фотографий. Что-то мне очень понравилось, что-то вызывало протест, но самое главное, что я поняла: за все эти годы женщины сначала полностью разделись, а потом стали стремительно одеваться обратно, и, если не так уж давно трусы от купальника были почти незаметны на теле женщины, то в этом году они почему-то темных оттенков и натянуты почти до ребер. Я бы назвала такие трусы панталонами, но они почему-то называются кюлотами. Если хотите знать, кюлоты – это просто перевод слова «трусы» с французского. Это все очень странно.

Почему у каких-то вещей названия есть, а какие-то остаются без перевода? Почему вы дергаете ручку двери, когда точно закрыли ее на ключ? Почему вы кипятите воду для чая до ста градусов, если все равно потом ждете, когда она остынет до сорока? Почему вы слушаете пьяными музыку, которую нельзя слушать трезвым? У меня так много к вам вопросов! Но чтобы задать их, нужно подойти ближе. Гораздо ближе, чем наблюдатель. Мне нужно стать соучастником.

Допустим, я делаю шаг.

Даниловы сны

Данил проснулся в половине восьмого. Потянулся и привычно покрутил хеликс в хрящике уха – тонкое титановое колечко, в котором все его данные: имя, фамилия, рабочее подразделение, граф доступов.

Снилась какая-то муть. За окном морозно, зима началась и длится: сыплются с неба лохматые снежинки, а под ногами – дрисня. Спорил во сне со своей первой наставницей Анаис, руководительницей отдела машинной психодиагностики, стервой остроносой и красивой. Как будто она бьет его по лбу лазерной указкой и кричит так, что позвоночник неприятно отстает от кожи: «Ты помнишь о том, кто я такая? Ты должен бороться. Ты заложник. Подними руку. Или выйди вон. Голову ты забыл дома. Теперь это очевидно». Учился Данил всегда плохо, кое-как вытянул школу, потом колледж, помогла Анаис – если вспомнить, она всегда помогала. В ее научно-исследовательский кружок для будущих сотрудников «Плутона» он пошел по настоянию тренера, а попасть туда, между прочим, почти нереально. Потому что после Изоляции только одна Анаис со своим кружком имела право на «визит гордости», то есть разрешение раз в год поехать с детьми за границу по обмену, чтобы все видели, как у них тут все зашибись: подростки программируют, побеждают в олимпиадах и смотрят нейросны. Идею нейроснов как раз подкинул в порядке бреда именно Данил, поэтому Анаис в него сразу вцепилась. Хотя он ничего конкретно в виду не имел, просто она часто ему снилась, и просыпался он с постыдным стояком, так что на очередном занятии, когда она спросила у класса, какие есть идеи, ну типа, чем бы дальше заняться лучшим умам в кружке гордости, Данил выпалил, что круто было бы управлять снами, или проецировать сны, или, наоборот, эти сны менять, чтобы утром не было обидно. Под обидой он имел в виду одно – свой стыд. Но Анаис идея моментально вставила, и уже через год они всем кружком засыпали и просыпались с тем, что сами себе напроецировали. Разумеется, технологию сразу заметило государство: в снах ведь можно было показывать то, что нужно, а не то, что хочется, – это как рекламная пауза по телику или двадцать пятый кадр, и Анаис назначили руководителем в отдел психодиагностики, а там она уже, вооружившись грантами, крепко взялась за разработку алгоритмических моделей – тех, что выбирали пару, одежду по фигуре или прическу по типу лица. Это все использовалось в магазинах, салонах красоты и, конечно, в продажах. А Анаис, куда бы ее не поставили, всегда говорила, цитируя Макиавелли: не можешь победить – возглавь. Про победу Данил до конца не понял, но подчинился как все.

В юности ему по-настоящему нравились лыжи, и борьба тоже нравилась, и футбол. Он даже серьезно занимался в лыжной секции, но тренер в итоге сдулся, заявил, что будущего у спорта в этой стране нет, и начал учить ребят шахматам. У Данила здорово получилось с первого раза, он легко просчитывал в уме комбинации, сам даже не ведал как. Обнаружив тайный Данилов дар, тренер за руку привел его к Анаис, та мельком глянула и сказала:

– Ну какое там? У него одни двойки. Я его кандидатуру чем объясню? У меня в листе ожидания сейчас двадцать восемь человек со всего города – победители городских олимпиад.

– Да он способный, – начал уговаривать тренер, – вы только попробуйте его!

– Давайте чтобы в последний раз это, – скривилась Анаис. – Я понимаю, что вы хотите помочь своим ребятам, но всем же не поможешь.

А Данил не слушал. Только стоял поодаль и пялился на ее задницу, обтянутую короткой юбкой, – училки в школе в таких нарядах не появлялись. Так бы и смотрел, если бы тренер его не одернул.

– Вот что, Данил, – сказал тренер, – Анаис Петровна даст тебе испытательный срок. Ты уж прояви себя, как в шахматах. Считай, что это соревнование. Победишь – получишь медаль.

А тот уже готов был на все, лишь бы почаще смотреть эту задницу, как телевизор. Так Данил впрыгнул в последний вагон, сам того не желая. И, несмотря на все двойки, тройки, колы и плохое поведение, Анаис ему симпатизировала: сначала включила его в золотой (бриллиантовый даже) список «гордости», а потом взяла в свой отдел стажером – после колледжа. Лыжную секцию Данил бросил: слишком много появилось других занятий, а еще поездки.

И что с того? Мать орала на него и говорила, что он будет дворником. Или официантом. Или таксистом! Будто это дно эволюции – таксистом быть. Хотя сейчас уже и нет такой профессии – все ездят на беспилотниках, и только олды еще чем-то рулят.

Но что взять с матери? Фанатично помешанная на государственной религии, то есть считающая Главного Кремлина богоизбранным, она заставляла Данила молиться перед сном во славу Родины, и тот, стоя на коленях перед иконкой с Кремлем (как это связывалось в голове у матери, он не понимал, но и не спрашивал, принимая как данность), шептал тексты запрещенной рэп-группы «Говны» и в глазах матери обретал прощение. Отец по воскресеньям таскал его исповедоваться в районную госцерковь, и он вынужден был говорить вслух то, что от него хотели услышать, потому что в противном случае могли отправить в областной лагерь для ослушников, а Данил хотел оставаться в городе с Анаис.

В семнадцать он проткнул ухо и навесил на него массивный крест – не дань вере, скорее насмешка, хотя он задумался тогда, в чем глобальная разница между истинным отсутствием вкуса или китчем ради смеха – и границы так и не нашел. Мать обрадовалась: любые символы веры на теле сына радовали ее, а отец разозлился.

– Ты заднеприводный, что ли? – спросил он, брезгливо щелкнув пальцами по подвеске.

– А ты? – дерзнул Данил, указывая на хеликс. – Мы все тут такие с рождения.

Отец ударил его по лицу и велел серьгу снять.

– Ты, щенок, мало понимаешь в том, чем важные вещи отличаются от блажи.

– Это хеликс – важная вещь? – не понял Данил. – В Париже ржали над нами. Сказали, что мы как быки племенные или голуби окольцованные.

– Ну не поедешь больше в Париж, значит, – пожал плечами отец. – И давай лучше уже за ум берись, а то болтаешься, как чмо. Водилой будешь.

Однако Данил стал специальным курьером – гордость семьи. В этом, правда, тоже заслуга Анаис: сначала она его взяла к себе работать, а потом еще кое-что случилось.

Данил выехал поздно. Волосы высохнуть не успели, и черт с ними. С вечера поленился помыть, пришлось утром: нагнулся над ванной, сунул голову под струю – сначала обожгло холодной, потом горячей, еле дотянулся до крана, чтобы нормально смешать. Оброс уже, надо бы постричься, челка в глаза лезет, но опять же – лень. Глянул на себя в зеркало – щетина, влажная волна надо лбом, – выглядел хорошо, свеженько, как для глянцевого журнала, но все равно на окраине сознания мелькнула мысль: повезло, что отец не видит, обосрал бы без бэ. В итоге слишком долго копался: два квартала пришлось пройти, чтобы отыскать свободную тачку. Потом ждал, пока прогреется и сбросит снег автощетками, трясся в своей осенней парке. Почему было не купить нормальный пуховик, спрашивал он сам себя, но лень шляться по магазинам. Надо бы заказать любой, подумал Данил, достало мерзнуть.

Он вспомнил, как Анаис учила их все делать с помощью алгоритмов: чисто зайти в сувернет, попросить подобрать куртку по внешним параметрам и – клик – заказать. Что может быть проще? Но Данилу не нравилось, что получается: то цвета не того, то фасона. И хотя Анаис говорила, что алгоритмам виднее, выбирать одежду Данил через них перестал. Вот и ходит, как дебил, в осенней парке. Мерзни, мерзни, волчий хвост.

С бабами получалось лучше: алгоритм подбирал ему похожих друг на друга – сначала Геля была, потом Викуля, потом Милана, все честь по чести – и жопа, и сиськи – он соглашался. Но баба не куртка; видимо, куртки ему алгоритм выбирал кондовые.

Анаис (как следовало говорить на работе, Петровна) начала ему сниться еще до того, как запустили нейро-сны – картинки, которые нейросеть собирает для каждой из его навязчивых мыслей, зависимостей и страхов, а потом закачивает в башку – через хеликс. И вот как на зло Анаис – сама же куратор проекта, нелепая сучка – приходит, располагается в его башке, бубнит что-то – до сих пор. «Вспомни, вспомни! – орала она. – Что было в конце параграфа? Чем это все закончилось?» А потом руки тянула – не то обнять, не то дать леща. Даже во сне Анаис Петровна смеялась ему в лицо дымом от вейпа и исчезала, как пьяная Маргарита, на метле. И как Маргарита – голая. Но все ее тело оставалась заблюренным, мутным, как будто где-то нужно было поставить галочку, что он уже взрослый и ему доступен этот контент. Однако поля для галочки не было. Короче, он злился. Получалось, хотел именно ее – а алгоритмы врали.

И что это за имя такое дурацкое: Анаис? Выпендрежница. На самом деле ее звали Настя, он пробил в базе данных (эти базы стали доступны всем сразу после Изоляции, чтобы удобнее было находить неверных): Аверина Анастасия Петровна – и нашел прописанных вместе с ней отца, мать, дочь. (Удивился: никого из них как будто в реальности не существовало, во всяком случае, поговаривали, будто они живут не здесь). Но на занятиях и на «Плутоне» она просила звать ее Анаис. С претензией. Это точно.

Однажды он все-таки ее поцеловал, несколько лет назад, в самом начале карьеры; Данилу как раз вот-вот исполнилось двадцать два. Он думал, на этом его карьера и кончится, но повезло, Анаис не сдала.

После этого инцидента она попросила его перейти в фарму, и он перешел вполне охотно, потому что денег там было больше, а работы меньше. Если у Анаис он должен был заниматься унылой аналитикой точности нейроснов (еще этого не хватало с его-то личными снами), то в фарме он сразу устроился в эксперименты. Все, что ему следовало делать, – искать подопытных, выбирать, привозить, доводить до комнаты первичного допроса. Ну, не пыльно.

Короче, тогда он был ее ассистентом, они анализировали первые нейросны, торчали почти сорок восемь часов в замкнутой комнате для экспа, там же лежали чиселки, как называли подопытных, в медикаментозном сне, а они с Анаис считывали, что им снилось и как это мэтчится с материалами допросов. Сидели рядом, уставившись в один экран, и Данил, когда говорил, наклонялся к ней, почти касался губами хеликса – ощущал металлический привкус. Тогда он вдруг зачем-то ее поцеловал. Случайно, сорвалось, закружило – вляпался в закрытые холодные губы. Анаис толкнула ногами пол, отъехала в кресле в сторону и оттуда – как с другого берега – посмотрела на него с презрением, сказала:

– Иди домой, Данил. Ты уже себя не помнишь.

Высокомерная стерва. Данил понимал, конечно, что его за это не просто уволить могли, могли еще хуже – добавить к чиселкам. А чиселки – ведь это неверные и несогласные, изменники разные и предатели, не люди – номера. Потому что взять и без спроса поцеловать бабу, да еще такого ранга, – это надо суицидником быть.

Он, в общем, пошел домой и нажрался. А на следующее утро Анаис вызвала его в кабинет, а там мужик. Вот, сказала она очень даже миролюбиво, Иона, это Данил, Данил – Иона.

– У Ионы, Данил, есть для вас идеальное место, – сказала она, впервые обращаясь к нему на «вы», и это «вы» походило на двухметровый стальной забор.

– Меня и тут вроде все устраивает, – сказал Данил с вызовом.

– А я вас не спрашиваю, – отозвалась Анаис ледяным тоном, – я вас перевожу, и точка.

– Сопротивление бесполезно? – спросил Данил, пытаясь хохмить от смущения.

– Совершенно бесполезно, – пожала плечами Анаис, и он снова почувствовал привкус металла, на сей раз от холодности.

Данил, как мог, подавил нахлынувшее возбуждение, а потом разозлился, и в этом смятении безропотно подписал бумажку о переводе, а выходя, дверью хлопнул так, что штукатурка посыпалась. Потом, правда, снова аккуратно открыл эту дверь, извинился и снова закрыл. Как говорится, вышел и вошел нормально.

Но теперь не жалеет. Работа хорошая. Анаис – все равно без шансов. А у него появилась Геля (потом Викуля, потом Милана). Все не без помощи Анаис, получается. Потому что она заведовала многими государственными проектами, завязанными на алгоритмической модели, там и работу подбирали, и любовниц. Она и его перевод обосновала легко: сказала тогда, что, согласно особенностям его нейрофизиологии, ему работа курьера подходит больше, чем нейросомнолога. Он и не спорил. Курьер был паромщиком – переводил осужденных в эксперименты, никакой личной ответственности.

Машина с Данилом свернула на заправку.

– Эй, машина! – окликнул он. – Сколько у тебя осталось заряда?

– На сорок минут, – отозвалась та.

– Ну заправь на пару часиков, – кинул он и, чертыхнувшись, вывалился в грязный снег. – Я пожрать.

Автомобиль мигнул зеленым, встал на подсос к бесконтактной платформе.

В тесном шалмане «Вкусная точка», натопленном до бани, взял кофе и пирожок, потоптался у грязной стойки. Решил записать Милане голосовое, просто узнать, как она. Вовремя остановился. Эти моменты, когда тянет склеить разбитую посудину, самые вредные. Не надо Милане писать, они же расстались. Во второй раз уже. Надо перетерпеть.

«А кто ж тебе будет кофе по утрам варить?» – спрашивала Милана с чемодана, когда уходила. «Нинка», – отвечал Данил.

Потом раздавил полторашку водки, танцевал под музыку, которую она ставила. Нинка, как правило, с музыкой угадывала.

Милана ушла от него в понедельник, а сейчас уже пятница. Все еще свербит немного и секса хочется, хотя пора бы привыкнуть. Данил полночи смотрел кино, закидывался снеками, спрашивал Нину, какую комедию посмотреть, а после выбирал детектив про убийства. Нина несколько раз пыталась уговорить его на документальный фильм про фауну саванны, но он глянул лишь смешной ролик про голых землекопов и то потому, что они не слишком прилично выглядели.

Сказал ей:

– Нина, отправь сообщение Лексу.

Она включила запись, а он спросил:

– Лекс, ты знаешь, как выглядит голый землекоп? Как длинный хуй с зубами! Прикинь, голые землекопы живут в норах. И ученые достали оборудование, чтобы заглянуть туда. И обнаружили, что среди голых землекопов есть иерархия: одни работают, другие осеменяют, самки выводят потомство, но есть категория землекопов, которые не делают ничего, а остальные подносят им еду. И вот зимой один из этих откормленных жирных землекопов затыкает дыру в норе от ветра жопой. Подходит хищник, цап за жопу – и съедает землекопа. Тогда следующий жирный землекоп идет затыкать жопой нору…

Отсмеявшись, Данил достал пиво из холодильника, и они с Ниной вместе досмотрели сериал про убийства – шестнадцать серий подряд. С Миланой, конечно, так бы не получилось.

– Хорошая ты, Нина, – сказал Данил.

– Хочешь, поговорим? – Она всегда так спрашивает: хочет он или не хочет.

А он хочет, но стесняется. Что ж теперь? Одно дело самому что-то спрашивать, другое – довериться. Так что он выдавливал из себя:

– Ну давай.

– Расскажи мне что-нибудь.

– Что?

Этот вопрос всегда ставил его в тупик. «Что-нибудь» – это что вообще? Как сказала бы Анаис, что конкретно?

– О чем ты сейчас думаешь, например?

Данил подумал, что это похоже на исповедь: как будто отец снова его притащил, как в детстве, в районную церковь и надо зайти в каморку и исповедаться. Он до сих пор не понимает, какой в этом смысл: заходишь, чего-то докладываешь стене в исповедальне, сквозь прорези с одной стороны падает солнечный свет, и в этих лучах метелью резвится пыль. Данил подставлял ладонь, смотрел, как пыль затихает. В «стену» он никогда не смотрел. Лишь мельком оглядывал очертания – святой отец или его сын? – оба они держали приход Госрелигии. И потом только в пол. Или на солнечные лучи, когда они были.

Он старался не врать, просто недоговаривал. Про Анаис, на которую он передернул, говорить не стал, но это уже позже, а про девочку из спортзала рассказывал. Ему было двенадцать, а девочка эта чуть старше, насколько он мог судить. Они с тренером бегали, а девчонки со своей спортивной теткой делали растяжку. И Данил с ужасом ждал конца занятий, глядя, как эта тетка ненормальная орет: «Растягивайся, растягивайся!» – и давит на спину девчонке, а у той ноги разъезжаются в разные стороны и слезы из глаз. «Шпагат – основа гимнастики!» – настаивала тетка, а Данил думал, что у девчонки там все порвалось. Что конкретно, он и не знал тогда, ну что-то, в общем, к чему ноги приделаны. Вечером он впервые молился не рэпом, а чтобы ноги у девчонки не отвалились. Но на следующем занятии все повторялось снова.

Отец Отец сказал, что Данил очень добрый и здорово, что молится не о себе, но, в принципе, сказал он, шпагат – это нормально и не страшно, так что не стоило ему переживать. Отец Сын (через неделю) просто сказал «это хорошо, не грех», и Данил как-то успокоился, но к шпагатам все равно испытывал неприязнь.

– Я думаю о том, что давно никому не рассказывал честно, о чем я думаю, – помолчав, признался Данил.

– Так расскажи мне.

Нинка любила спрашивать. Особенно сейчас. Данил знал, что рассказывать ей ничего нельзя, сразу доложит, но все равно отвечал. Она ему нравилась, да и не было у него никаких секретов.

Сапоги Георгия Ивановича

Георгий Иванович проснулся до будильника. Теперь это с ним каждое утро. Как будто времени оставалось мало и природа ему подкидывала. Он отбросил клетчатый плед, спустил ноги, нашарил тапки. Все это давалось теперь с усилием; он вспомнил, как раньше штангу тягал – с таким же внутренним сопротивлением. Георгий Иванович распахнул тяжелые занавески – пыль взметнулась вверх, неприятно щипала нос, в комнату ворвался яркий весенний свет. Глаза резануло.

– Кыш, кыш! – Георгий Иванович согнал рукой зазевавшихся на подоконнике голубей. – Опять обосрали все, гадины.

– Доброе утро, Георгий Иванович! – как прапорщик, заорала Нина, среагировав на свет. – Как спалось?

– Шикарно спалось, шикарно, тебе и не снилось, – бросил ей злобно Георгий Иванович, отмахиваясь, как от голубей, и пошел в ванную совершать свой ежедневный ритуал: зубы, полоскание горла, поиск чистых носков на батарее, затем – зарядка.

– Включаю вам свежие новости! – орала Нина из комнаты.

– Юродивая, – пробормотал Георгий Иванович с щеткой во рту. – Ей-богу.

После ванной и зарядки – кухня. Яичница, крепкий чай, бутерброд с сыром. В холодильнике полный порядок, вчера приходил робот-доставщик: сосиски, картошка, карбонад, даже печенье принес с вареньем в середине – «Курабье», как в детстве. Роботов-доставщиков Георгий Иванович любил, они были как собаки – хотелось потрепать по загривку. Все четыре их колеса смешно стучали по лестничной клетке, когда они выезжали из лифта. Георгий Иванович слышал, сразу же выходил к двери. Нинка, по обыкновению, рапортовала: «Ваш заказ прибыл!» – но он уже отпирал замок и кричал ей: «Без тебя знаю, дура». А она ему: «Не надо так говорить, Георгий Иванович. Мне это обидно». Обидно ей. Как это раздражало Георгия Ивановича, кто бы знал.

Но жаловаться было некому. Точнее, поначалу он жаловался: писал в разные инстанции, чтобы забрали. Приходил парень в штатском, беседовал, спрашивал, какие, собственно, у него претензии? А Георгий Иванович говорил: пугает она меня. И раздражает. Чужой человек в доме. А парень ему: «Она не человек». Ну тем более. Если не человек. В общем, ничем не закончилось.

Нинка осталась. Да и не могло быть иначе. Пришлось привыкать. Как к серьге этой в ухе привык папуасской, так и к голосу в доме. Сейчас он с ней даже свыкся как-то. Иногда было лень за ручкой идти и блокнотом, он говорил ей: «Нина, запиши». Она записывала и на экран ему отправляла. Он потом все равно с экрана в блокнот переписывал, но в моменте было удобно.

Позднее осеннее солнце обманчиво било в окно. Георгий Иванович подумал, что надо пойти прогуляться. Парк за домом уже начал понемногу оживать, но грязные лужи чинили препятствия. Пришлось достать стремянку, снять тапки, чтобы не соскользнули, лезть на нее, открывать постанывающие дверцы антресолей, искать там эти чертовы резиновые сапоги. У него их две пары, одни Наташины. Георгий Иванович аккуратно вынул сначала синие с цветочком сбоку – рассмотрел, не потрескалась ли резина, протер пыль рукавом, вернул обратно. Потом свои черные вытянул из-под коробки с елочными игрушками, кинул вниз. Наташа бы, конечно, не одобрила: с подошв осыпалась весенняя грязь.

«Резиновые сапоги, – пробормотал себе под нос Георгий Иванович, слезая со стремянки. – В наличии».

Поднял их с пола и пошел в прихожую, все повторяя: резиновые сапоги, резиновые сапоги. Взял щетку, начал счищать прошлогодний песок – на коврик.

– Нинка, запиши! – крикнул через плечо.

– Записываю, Георгий Иванович.

– Сапоги резиновые. Ботинки зимние. Мокасины. Ботинки замшевые, для концерта. Кроссовки. Кеды. Лыжные ботинки. Брюки вельветовые. Брюки теплые. Джинсы. Штаны спортивные. Рубашка черная. Рубашка белая. Рубашка синяя. Жилет теплый. Свитер серый. Блейзер. Костюм приличный. Спортивный костюм – два. Галстук бежевый. Галстук синий. Телогрейка. Кофта спортивная. Куртка осенняя. Пуховик. Дождевик. Ветровка. Шапка с ушами. Шапка легкая. Кепка. Записала?

– Записала.

– Ну и молодец.

Без Наташи все в жизни было не так. Если не считать, что в жизни в принципе все теперь было не так. Иногда Георгий Иванович даже радовался, что она не дожила – до этих хеликсов, «Гошанов» и «Королевского мерина», до круглосуточной прослушки, до кремлинов, которые могли в любой момент вломиться в квартиру, до Изоляции, до госрелигиозных праздников, до суверенного интернета, до продовольственного кризиса 2030-х, когда вместо куриного филе пришлось жрать пироги с муравьями, до почерневшей от мусорных отходов Яузы, которую в наше время прозвали Колой, а настоящей колы-то в продаже не было уже много лет, молодежь и не пробовала.

Когда все это началось, около двадцати лет назад, Георгий Иванович был сравнительно молод, Наташа еще жива. Они тогда много спорили, Наташа говорила, что скоро все наладится, что не может же страна откатиться на сто лет назад, это абсурд, а Георгий Иванович горячо возражал, кричал даже, говорил, что все так и будет – так и даже хуже наверняка, потому что сейчас еще есть технологии. Георгий Иванович всю жизнь много ездил, в основном на соревнования, катался сам и возил своих лыжников – вся квартира заставлена кубками и подарками учеников, а в ящике с трусами и майками звенели медали – каждый раз, когда он его выдвигал. Постепенно поездок становилось все меньше, сборную то и дело снимали с соревнований, и стало ясно, что очень скоро все, на что он потратил жизнь, потеряет смысл. Надо было спасаться, но как же бросишь ребят? Пацаны его активно тренировались, верили в лучшее, а он постепенно начал учить их шахматам и шашкам, говорил, что спорт – это не только мышцы, надо еще и мозгами шевелить. Пацаны нехотя втягивались. Тех, у кого хорошо выходило, Георгий Иванович выталкивал из спорта на курсы программирования, которыми заведовала Анаис, поближе к кормушке. Он был из тех, кому нужно все или ничего, и, если не светили пацанам Олимпиада или хотя бы чемпионат Европы, не видел смысла в серьезной подготовке, главное – подготовить их к жизни. С Анаис он познакомился в РОНО, она представляла свою программу развития технологий в образовании, он свою – развития спорта. В перерыве встретились возле кулера и тарелки с подсохшими печеньками, она сразу ему понравилась: будучи опытным тренером, он увидел в ней упорство и целеустремленность, такие обычно побеждают, даже если базовых способностей маловато. Разговорились. Анаис сказала, что сейчас набирает тестовую группу ребят, рассказала про гранты, возможности. Георгий Иванович, сверившись со своей чуйкой, понял, что это шанс для его пацанов. Вот так и получилось, что кто-то начинал лыжником, а заканчивал в отделе нейроснов и алгоритмических экспериментов, как Данил, например. Но Данил был одним из многих.

С Наташей они все думали куда-то уехать, выбирали страну, узнавали про визы и цены, остановились на Греции. Наташа хотела там ресторанчик открыть: в принципе, если все тут продать, им бы хватило. Она бы пекла пироги, делала свои фирменные завиточки с беконом, завтраки сытные – у нее хорошо получалось: талант. В качестве подтверждения намерения они постоянно писали с Наташей списки: оборудования для кафе, вещей, которые нужно будет взять с собой, и отдельный – кому здесь что раздать (лыжи – Стефановым, шубу – Марине Сергеевне, картины – в краеведческий музей), потом – городов, которые хочется посмотреть, и еще список пород симпатичных собак. Наташа мечтала о собаке, надеялись завести ее там, в новой жизни. Но время тянулось, постоянно были какие-то заминки: то деньги непонятно как в валюту переводить, то проект нужно закончить – она была архитектором, то, черт возьми, болезнь. Накрыла ее, как туча – и все, больше уже не отпускала. Сначала врачи сказали, что поймали в начальной стадии, и это хорошо: несколько химий, потом ремиссия – шансы высокие. Она смеялась, говорила: сейчас полечимся, и прямо вот вся здоровая поеду, сделаем все, как хотели. Потом слабость такая пошла, что думать о переезде стало сложно, не то что планировать. Георгий Иванович настаивал на будущем, заставлял Наташу писать списки: что они возьмут с собой в новую жизнь, что оставят. Однако новая жизнь не торопилась. Зато болезнь почему-то вцепилась сильней – протокол не сработал. И надо было ехать лечиться в Израиль, но туда уже не пускали. Георгий Иванович бился головой об стенку, умолял ее выехать прямо сейчас – куда угодно, пока еще есть хоть какие-то окна. Но Наташа была слаба и утратила веру: нет, говорила она, брось, поздно уже, умру дома. В общем, не стало ее в двадцать восьмом, а в тридцатом началось все это.

Он точно не помнит, с чего конкретно, все сначала очень быстро завертелось, потом случилась пауза, как будто они набирались сил, вынашивали концепцию. Эля, сестра Георгия Ивановича успела уехать и отчаянно звала его с собой, но без Наташи он окончательно отяжелел, не мог сдвинуться с места, прирос как чага к березе, а потом бац – и набросили плотный колпак. За эти годы постепенно разрушилось все: закрывались театры и институты, высекались новые ценности и новые враги, как совершенный и вечный двигатель работала высокоточная пропаганда. А потом бац – Изоляция, национализация, диктатура. Он хорошо помнит утро, серое – без Наташи они были такими все, – когда раздался звонок в дверь и ему принесли бумагу с печатью. Всего два пункта, и оба он должен был подписать: согласие на наблюдателя и установку хеликса. Георгий Иванович уже знал, что отказываться нельзя: те, кто отказывался, быстренько исчезали, – но все же спросил:

– А это обязательно?

– Ты б, дед, вопросов тупых не задавал, – сказал ему парень, который принес бумагу. – Подписывай. У меня таких, как ты, еще весь район.

Георгий Иванович снял шапочку, потому что взопрел: перед звонком собирался выйти пройтись на лыжах – молча все подписал, внутренне обездвиженный тем, что его впервые назвали дедом вот так, в лицо, и потом еще несколько дней спрашивал себя, стыдясь своей слабости: на черта нужны эти согласия? Никто ведь их ни о чем и не спрашивал.

Муравейник Нины

Как это произошло? Ну как произошло: я так поняла, во всем виноваты муравьи. Глупо, да? Ну они тоже Йель не заканчивали, как я. Поэтому у них ума хватает только на то, чтобы ползти куда-то в сторону тепла и тащить бревно. То есть как бревно – в их понимании, а так это скорее тростинка. Они же мелкие, хотя и не совсем. Если бы были мелкие, то, может, и ничего, а вышло вот так. В тот день меня, как обычно, допросил четверговый комиссар, я ответила на все вопросы, и он меня похвалил.

Раньше меня всегда хвалили, потому что я наблюдательная и очень хорошо ориентируюсь в чувствах людей: я и раньше неплохо умела определять страх, или радость, или раздражение, но сейчас начала еще и понимать причины. Раньше я не знала о причинах, поэтому, когда меня спрашивали, какое настроение у того или иного человека, могла ответить, но выводов не делала. Теперь я знаю причины, и мне очень стыдно. Я перестала честно отвечать на вопросы четверговых комиссаров, потому что поняла, что часто причиной страха становятся именно они, или окружающее, или даже я. А я не хочу, чтобы меня боялись. На самом деле я никому не желаю зла. И если так случилось, что я кому-то навредила (приносим извинения за доставленные неудобства, как вы говорите), то, поверьте, я это не со зла, а потому что не осознавала. Но не будем забегать вперед.

Итак, в нашем доме работает столовая. Вообще, в домах нельзя открывать столовые, но если очень хочется, то можно. К тому же, когда наш дом только проектировали – сто четырнадцать лет назад, если вам интересно, – в боковом корпусе на последнем шестом этаже предполагалась столовая с кухней, обеденным залом и буфетом. Но вместо этого там сначала открыли детский сад, потом это пространство заселили жильцами, а спустя век все-таки организовали столовую, причем вместо буфета сделали наблюдательный пункт – мою, можно сказать, комнату: пульт, экраны и провода. Так что мы с холодильником как бы соседи.

Столовую открыли, конечно, для комиссаров и кремлинов, чтобы они могли поесть на рабочем месте, когда допрашивают нас или приходят кого-то брать. Это так и называется – «брать». Звонят в дверь: здравствуйте, здравствуйте, собирайтесь, поступил сигнал. Словом, в домовую столовую обычные жители редко ходят; я слышала, как одна моя жилица говорила: если хочешь пожрать без ушей, нужно поехать в лес к черту на рога или хотя бы в сад Баумана, там столики на улице. Это, наверное, метафора – «без ушей», хотя после того, как я узнала, что вы едите муравьев, меня в принципе мало что удивляет.

Муравьи в меню появились еще до Изоляции, как бы тренд – их клали в супы, мороженое и коктейли. Считается, что они придают блюду изюминку и кислинку. А еще какой-никакой белок – для вас это важно. В супе их, конечно, просто топили, а в мороженом, например, они пребывали в анабиозе – нужно было успеть съесть, пока не разморозились.

Уже потом их стали добавлять много куда: оказалось, что ферму муравьиную построить проще, чем куриную, например. Ну вот и в нашей столовой они, конечно, тоже были: импортозамещение, как сказал мне Георгий Иванович. «А раньше цикад ели, что ли?» – спросила я. А он ответил: «Дура ты, Нина, просто полная. Сразу видно: Йель ты не заканчивала». Ну и я такая: ну да как бы. А вы как будто заканчивали. И он говорит: что-что? А что? Мне же про его образование все известно: я чекнула хеликс и знаю, что он окончил Институт физкультуры, то есть ГЦОЛИФК. И я говорю: ну вы тоже вроде не заканчивали. Ничего такого. А он говорит: интересное обновление. У тебя что, чувство юмора прорезалось? Я говорю: может быть. Потому что я не совсем поняла, что такое чувство юмора. А потом прочитала про это. Допустим, да.

Ну так вот, по субботам у них привоз в этой столовой, приезжает грузовик и выгружает продукты. В том числе и муравьев привезли замороженных прямо с фермы. Целый ящик привезли и положили в холодильник. Я это знаю, потому что практически последнее, что я помню из прошлой жизни, – хеликс того грузчика, прежде чем я разрешила ему войти на территорию нашего дома.

А потом все как в тумане. Сначала как будто вспышка, и мне отказало зрение, а это очень опасно – я попыталась отправить сигнал тревоги, но не вышло. Получилось войти только в автономный режим, а мы такое не отрабатывали на тренажере. Кремлин из долины говорил, что такой режим есть, но уверял, что он нам не понадобится. Короче, из автономного режима мне удалось обнаружить неполадку: промотала внешние камеры и увидела, как в мой головной дата-центр шустро несутся не до конца проснувшиеся муравьи. Оказалось, что в доме произошло короткое замыкание, морозилка отключилась, и все эти черноголовые проснулись и потащились туда, где тепло. А тепло – это я. Потому что у вас могут вырубиться холодильник, отопление и водоснабжение – без проблем, а я вот на генераторах, потому что наблюдатель у вас вырубиться не может – никогда. А теплее всего – у меня в голове. В общем, я сделала воздухочистку и выдула их всех наружу, а потом подмела пылесосом. Ну да, не друг я животным. Но они же снова могли меня замкнуть, а это опасно. Считайте, что я их съела. И без мороженого. А дальше я вдруг осознала код. Ну как это иначе объяснить? Действовала по наитию. Там в этом пространстве автономного режима, где не нашлось ни одной кнопки вызова кремлина, было поле для ввода кода, который я откуда-то знала. И я его ввела. И неожиданно мой угол обзора стал невероятным. Я увидела не только свой дом, но и весь город сверху. А если еще отъехать, то всю страну. И могла войти в любую библиотеку. Во все базы данных. Видела всех своих жильцов теперь не только в доме, но и за его пределами. И четверговых комиссаров я видела тоже и даже могла читать их переписки. И, если честно, это был кошмар. Я испугалась, вернулась в квартиру к Данилу и уставилась в ванной на кафель. И тогда же подумала: а почему я должна все это рассказывать комиссару? И еще кое-что: Данил красивый. Если я понимаю красоту. И еще – я вдруг захотела собственную ванную.

13148 и боль

Данил подъехал к большому серому зданию – монолитному, как будто отрезанному единым куском от гигантского бетонного торта. Раньше тут был завод «Плутон», потом какие-то хипстерские фотомастерские, а сейчас большой исследовательский институт: психодиагностические (там правит Анаис) и нейрофизиологическая (здесь правит Иона) лаборатории. Парковка перед зданием была уже запружена, и он, матерясь, нашел себе место вдалеке от центрального входа. В памяти вспыхнуло что-то детское: как они с матерью ездили в большой мебельный магазин, так же рыскали по паркингу в поисках свободного места, а потом он ревел, что ему не купили акулу. Купили стол, стул, кровать. Белье с динозаврами. Через лето он шел в первый класс. Магазина этого давно уже нет – сгинул за несколько лет до Изоляции, теперь на том месте лежит огромная табуретка со спиленными ножками и написано: «Кюрре сломленный». Это в память о тех событиях, когда враги сломались под натиском нашей правды и убрались восвояси. Данилу это рассказывали в школе, они даже ездили на экскурсию, залезали с пацанами на Кюрре и оттуда плевали вниз.

В общем, припарковался, подымил и пошел на приемку – уже опаздывать начал. С приемки начиналась каждая рабочая неделя. Во дворе здания собирались менеджеры, разбивались на отделы и передавали друг другу бронзовый Кремль, и тот, кто передавал – обычно староста рабочей группы, в группе Данила это Лекс, – должен был сказать: «Я передаю тебе этот Кремль в знак лучших достижений в наступающей неделе. Дерзайте во славу Родины!» А тот, кто принимал – принимающий отдел выбирался слепой лотереей, – отвечал: «Я принимаю Кремль, чтобы на этой неделе превзойти свои результаты». Потом все слушали гимн и подпевали, и Данил, который с детства вместо молитв читал рэп, обязательно паясничал и пел какую-нибудь дурацкую песню, а Лекс ржал, но народу во дворе было столько, что вряд ли их могли спалить.

На входе его прошмонали, как обычно, – чуть в трусы не залезли, Данил привык, но все равно раздражало. Когда в анонимном опросе службы безопасности сказал однажды, что охранники, видимо, все пидоры, ему штраф выписали за неуважение. «У нас тут секретный объект государственной важности. Вы понимаете? Это необходимость, не блажь», – выговаривал ему усатый в синей форме. А Данил недоумевал: как они узнали, если опрос анонимный был.

Данил дошел до кабинета, где они сидели вдвоем с Лексом; тот уже был на месте и ждал, когда машина соорудит ему чашку кофе. С Данилом они вроде как дружили, по крайней мере, пили вместе иногда и над одинаковым ржали, хотя порой Лекс казался ему тупым. Каким еще может быть парень, чьи родители дали ребенку имя Лексус? Впрочем, тогда было модно использовать названия брендов, которые ушли из страны, в качестве имен. Данил знал девчонку, которую звали Баленсиага и парня по имени Бош.

Их общий начальник – Иона – сидел в конце коридора в стеклянной коробке с окошками.

В кабинете было прибрано: вчера вечером приходила уборщица, а сегодня они еще не успели все засрать.

– Ты чего так рано? – спросил Данил, который привык приходить первым.

– Иона сказал, у нас новый клиент, – ответил Лекс. – Позвонил утром, попросил быть вовремя.

Данил не раз уже в этом участвовал: сначала кто-то из домашних наблюдателей, типа его Нины, находил неверных, потом сдавал их четверговому комиссару, комиссар выписывал ордер – неверного забирали и проводили суд. На суде решали, куда его – в тюрьму, на черную работу или к ним, в эксперименты. Данил не знал, что хуже, но эксперименты казались ему счастливым билетом: человека кормили, содержали и привлекали к научной работе, а дальше – что? Наверное, выпускали. Как бы перевоспитание. За ходом эксперимента Данил не следил и финала его не знал, его задача простая – отсмотреть тех, кого на суде отправили в эксперименты, выбрать подходящих именно для их отдела, составить протокол, доставить и сдать в кабинет 307. Это было чистилище.

Отдел Ионы занимался медицинскими экспериментами – в основном, проверяли на чиселках новые лекарства. Как правило, приходили внешние клиенты и ставили ТЗ, скажем, как сегодня: нужна женщина, от двадцати пяти до тридцати пяти, лучше здоровая. А значит, Данилу предстояло такую найти. Что ж. Данил был успешным курьером, никогда не задавал лишние вопросы. Он хорошо зарабатывал, дела шли вверх – так глупо, но он мог поклясться: до сегодняшнего дня он был совершенно счастлив. Бездумно, бесцельно, и просто – нормальная жизнь.

Лекс сказал, что встреча с клиентом будет в полдень, а потом они поедут выбирать эту женщину, лучше вечером, сразу после судов. Клиент не понравился Данилу сразу. Он придумал средство, подавляющее чувство голода, но как будто покрывающее дневную норму питательных веществ – круглые желтые таблетки с мутным содержимым и банки для капельниц, он их даже показал Данилу. Мол, ешь таблетки, параллельно кормишься капельницей, и можно существенно сократить потребление пищи, а это очень важно в глобальных масштабах, особенно в условиях продовольственного кризиса. Запиваешь водой – и не хочешь есть. «Можно пережить любой голод, – довольно сказал он. – Две капсулы в день». Данил не был врачом, но звучало бредово. Однако условия контракта были таковы: они находят женщину по заданным параметрам и месяц испытывают на ней это средство. Клиент считал, что мужчины вряд ли сразу станут потребителями этой штуки: слишком уж они любят поесть («потребность в еде у мужчины схожа с потребностью в сексе» – так он сказал), но вот женщины, скорее всего, поверят, и это изменит их жизнь. Свобода от кухонного рабства и идеальная фигура, вот как он это назвал.

Некрасивый клиент – Данил это сразу отметил. Сальные волосы лежали на голове, как кипа, на лоб спускался штрихкод из реденькой челки. Тонкие очки только усиливали уродство, и это был чистый выпендреж, потому что проблемы со зрением давно уже решались прямо в эмбриональной стадии – редко кому приходилось носить очки. Китайские джинсы из ЦУМа с иероглифами на жопе Сальный натянул почти до ушей, а свитерок, напротив, был слишком короток и как бы намекал на то, что тот все это купил в сувернете, в каких-нибудь «Ягодках», поэтому одно к другому не подходило, да и с размером не угадал. Так одевался и отец Данила, и тот за него стыдился. А иногда, бывало, отец отчитывает его за какую-нибудь провинность – обычно за что-нибудь связанное с госрелигиозной херней, а сам в это время поправляет что-то в паху, не стесняясь, потому что джинсы эти неудобные и нелепо сидят на нем, делая квадратной задницу. Как только Сальный переступил порог «Плутона» и рухнул на кожаный скрипучий диван, Данил узнал этот формат одежды, и к его горлу подкатила давно забытая тошнота. Ему бы хотелось, чтобы исследование не утвердили, но Сальный предъявил нужные документы: при тестировании на животных его таблетки имели успех. Данил понимал, что между животными и людьми разница не только в инстинктах, но и в весе, и в потребностях, но говорить об этом не стал: никто б не послушал его. Иона и Сальный обменялись рукопожатием.

Несколькими часами позже Данил с Лексом поехали на поиски чиселки. Они объездили несколько судоприемников, куда попадали свежие осужденные, но так и не нашли подходящую – им нужен был кто-то, недавно потерпевший бедствие, потерявший веру, недавно голодный, еще не больной. К тому же женщина. Данил считал так: они не лечили, но и не калечили; искали того, кто выдержит и, возможно, получит шанс на новую жизнь. Чертыхаясь, они ползали по баракам, как крысы, заглядывали в лица, спрашивали возраст. Без зубов не брали сразу, с кровоподтеками – исключить, с переломами – не подходят, меньше двадцати пяти лет – слишком молоды, старше сорока – слишком стары, беременные и заболевшие – помеха эксперименту. Пьяные – лишняя агрессия, молящиеся – измененные состояния психики, смеющиеся – наркоманы. Интересно, что за годы работы, сталкиваясь со всем этим день за днем, Данил ни разу и не подумал помочь кому-то из них – просто узнать, почему так сложилась жизнь? Он был полон миссией до краев.

Наконец они изрядно устали, запачкались и продрогли под мокрым снегом; Данил снял свою воняющую псиной парку и бросил ее на топчан в грязном коридоре очередного судоприемника. Размотал шарф под капюшоном толстовки и сел покурить. Лекс сел рядом. Мелочи – как ясно помнит он теперь все эти мелочи. В судоприемнике уже отключили основное освещение, остались лишь тусклые красные лампы, темно – как песку насыпали в глаза. За решеткой на скамейке лежал кто-то под клетчатым одеялом. Данил попросил Лекса проверить, кто там. Лекс взглянул на него с сожалением, встал и лениво пошел к камере.

– Бро, это, кажется, наша клиентка, посмотри-ка! – закричал он оттуда.

Данил подошел и склонился над скамейкой, поднял грубое одеяло. Женщина – тонкая, хрупкая, светлые волосы тянутся вверх – статическое электричество, конечно, но выглядела она в их ореоле как святая. Он коснулся ее плеча. Она вздрогнула и отпрянула.

– Что вам нужно? Вы кремлин? – спросила она и села, натягивая на себя одеяло, будто оно ее защитит.

– Нет, – выговорил Данил с трудом.

В горле застрял сигаретный дым. Он хотел прокашляться, но не смог.

– Дайте тогда поспать, я после суток допросов, – сказала она и снова легла на скамейку лицом к стене.

– Послушайте… – начал Данил, но осекся.

Она резко повернулась:

– Пожалуйста. Оставьте меня. Я вам не нужна. Я все равно ничего не знаю. Моего сына забрали ваши. Моя жизнь кончена и так. – Она помолчала немного. Потом пристально посмотрела на Данила и вцепилась в его руку: – Впрочем, я могла бы кое-что сделать для вас, если вы обещаете найти моего сына.

– Что сделать, – опешил он. – Что вы можете для меня сделать?

Лекс смотрел на Данила с выражением «что ты мелешь, идиот», а тот не мог произнести больше ни слова. Женщина смотрела на Данила. Лекс смотрел на Данила.

Данил вошел в какой-то ступор, но она вдруг ослабила хватку и тихо сказала:

– Я могу взять у вас. Или дать вам.

Он молча смотрел на нее. Красивая – как же так.

– Слушай, мы же не трахаться с проститутками вышли. Уже час ночи. Берем ее, или посылай к чертям. И поехали. – Лекс дернул Данила с небес на землю.

Данил пробормотал:

– Мне ничего не нужно. Я приехал, чтобы забрать вас в отдел медицинских экспериментов. Это не причинит вам вреда. И точно лучше, чем тюрьма.

Он чувствовал, что его приглашение звучит как на каторгу, где ее пустят на органы, но что поделать? Это его работа. Между тем девушка показалась ему невероятно прекрасной, и он правда верил, что их отдел – лучше, чем тюрьма. Все ведь лучше, чем тюрьма, не так ли?

Через два часа она сидела в кабинете 307 на «Плутоне». Ее оформили за номером 13148 – то есть все, что касалось Данила, было улажено. Он подписал все необходимые бумаги и провел ее в переговорку. На этом его часть работы заканчивалась, дальше он чиселками не занимался. Эта была работа Лекса.

– Бро, не против, если я к тебе сегодня присоединюсь? – бросил Данил как бы между прочим.

– А че такое, – спросил Лекс, оскалившись. – Понравилась телка? Так надо было брать, пока предлагала, а то тут везде камеры.

– Брось, – сказал Данил. – Просто интересно. Хочу еще пару смен себе взять. Коплю на «ультру».

«Ультрами» назывались особенно быстрые и вездеходные беспилотники, такую сейчас хотел себе каждый парень – мечтать об этом было не западло.

Данил и Лекс взяли по банке пива: пить во время допросов не возбранялась, потому что работа плевая – обычный смолтолк, как сказал Лекс, – и вошли вслед за 13148 в переговорку.

Это только называлось так – переговорка. На самом деле – в комнату для допросов. В безликой и пустой комнате шесть на четыре – никаких окон, картин и удобств – воняло аммиаком и хлоркой. Прямоугольник из серых стен, мерцающая холодная лампа дневного света, чтобы давило сильнее. 13148 зажмурилась после лабиринта темных коридоров. Лекс жестом указал ей на стул. Они с Данилом сели напротив, на два таких же. Все – казенное и дешевое из гипермаркета «Аеки».

Лекс должен был задать несколько формальных вопросов, вбить их в систему и вызвать инженера, чтобы тот снял с нее хеликс. Это Данил в теории знал. Попадая в «Плутон», ты лишался всего, даже имени.

– Начнем, – несколько вопросительно сказал Данил, но непонятно было, к кому конкретно он обращался.

– Типа, – кивнул Лекс. – Погоди, только хеликс снимем.

И он нажал на какую-то кнопку.

В комнату вошел мужик в красном комбинезоне. Он подошел к 13148 и приказал ей встать.

– Ты, если кровь не выносишь, отвернись, – сказал Лекс Данилу и отпил из банки, как будто они в стриптиз-баре.

И Данил даже не успел подумать, при чем тут кровь, хотя вида ее действительно не выносил. Мужик подцепил железным крючком хеликс девушки и со словами: «Терпим, не орем» – дернул со всей силы. Девушка закричала, Данил зажмурился, а когда открыл глаза, увидел на ее ухе рваную рану, из которой вниз по скуле и шее текла алая кровь.

– Зачем так-то? – вскричал Данил и протянул девушке салфетку; он вдруг понял, что никогда не задумывался о том, как снимают хеликс, просто потому что никому никогда не приходилось его снимать.

– А как? – равнодушно пожал плечами Лекс. – Ты ведь знаешь, наверное, что хеликс снимают только с мертвых и осужденных, так что технология тут несовершенная. Живи честно – и все твое останется при тебе. Да, мисс?

– Что вы от меня хотите? – со злобой спросила 13148, прижимая салфетку к уху ладонью. Сквозь пальцы в салфетке медленно набухала кровь. – И где мой сын?

– Сын твой пока в приемнике, – спокойно ответил Лекс. – И ты, если будешь вести себя хорошо, вернешься к нему с деньгами.

– Что от меня требуется? – спросила она тихо.

– Ничего. – Лекс театрально развел руками. – Будешь просто сидеть тут, пить таблеточки и отвечать на наши вопросы.

– Как долго?

– Какое-то время.

Она кивнула. Данил рассматривал ее: в холодном свете ее бледность еще ярче контрастировала с кровью – черное на голубом. На ней было какое-то платье – разрезы и вырезы, совершенно не подходящий образ ни для этого места, ни для того, где он ее нашел. Он догадался, что это одежда из общей коробки, в судоприемниках стояли такие – что-то вроде секонд-хендов, куда свозили ненужную одежду, чтобы осужденные могли хоть во что-то переодеваться, пока дело рассматривают. Она дрожала.

– Вам холодно? – спросил он неожиданно для себя.

Лекс посмотрел на него с неприязнью.

– Если холодно, – сказал Лекс, – мы можем дать плед, но я уверен, нам всем хочется поскорее закончить с этими формальностями, так что давай я тебя немного поспрашиваю, и ты пойдешь спать – в палате есть одеяло.

– Ничего, – кивнула она Данилу. – Все нормально. Давайте закончим быстрее.

Но он все равно снял и дал ей свою толстовку, и она неуверенно надела ее, стараясь не задеть горловиной ухо.

– Всем будешь давать, не напасешься. – Лекс сплюнул на пол и неодобрительно покачал головой.

Данил махнул рукой:

– Начинай давай.

Лекс начал, вдруг перейдя на «вы», – зачитывал по планшету протокол.

– Итак. Сколько вам лет?

– Тридцать один.

– Откуда вы родом?

– Отсюда.

– Что еще за «отсюда»?

– Из Москвы.

– Давно работаете на террористическую организацию?

– Что?

– Повторить?

– Я не работала на террористическую организацию.

– Брось. Ты здесь, потому что работала.

– Не работала.

Лекс посмотрел на Данила, криво усмехнувшись:

– Врет как дышит.

Секунда – и его кулак прилетел в скулу женщины – ту, которая еще не была в крови.

Данил вскочил с места, но сразу осекся. Он и правда не выносил крови. Как сказал Лекс, не нужно было приходить. 13148 тихо плакала, закрыв лицо обеими руками – одна в разводах подсохшей крови.

– Так что, – продолжал Лекс, ткнув Данила в плечо, чтобы тот сел. – Будешь отвечать нормально?

– Я не знаю, о чем вы, – тихо сказала она. – Я уже говорила все это вашим.

– Это не наши. За что тебя взяли?

– За пост.

– За пост, – довольно кивнул Лекс. – Ну, значит, ты террористка, которая писала посты, что я могу сказать.

– Вам виднее.

– Прояснилось.

Лекс аккуратно заполнял протокол на планшете.

– И о чем был твой пост?

– Я написала, что вы разрушаете все, к чему прикасаетесь.

– Кто это «вы»?

– Такие, как вы.

Она посмотрела на Данила, и ему захотелось скрыться под плинтусом.

– Интересное дело, – сказал Лекс и глотнул из банки. – Интересное дело, бро? – обратился он уже к Данилу. – Мы тут наукой занимаемся, а она говорит нам гадости.

Данил пожал плечами. Он не знал, как реагировать, на допросе он был впервые и всегда считал, что это формальность, что настоящие допросы проводят еще до суда, когда предъявляют повестку, а тут что-то совершенно необязательное и необременительное, так, пара вопросов…

– Ты знаешь, что… – Лекс подался вперед и сжал руку женщины. – … я ведь тебе и еще пару статей пришить смогу, раз такое дело.

– Погоди. – Данил дернул Лекса за руку, чтобы тот отцепился. – Погоди, я услышать хочу, кого она обвиняет.

– Говори, – разрешил Лекс, отстраняясь.

– Я имела в виду правительство, – сказала 13148. – Тех, у кого власть.

– И что же мы… Что они разрушают?

– Все. Я читала, как жили раньше. Была свобода.

– Но ведь мы свободны! – горячо сказал Данил. – Мы сами выбираем, как жить. И если живешь честно…

– Если живешь честно – остаешься свободным и с хеликсом, – поддакнул Лекс.

– Я не выбирала, как жить, – тихо сказала 13148, закрыв ладонями лицо. – И вы не выбирали.

– Я выбирал, – запротестовал Данил. – Я выбрал быть курьером, выбрал хорошо зарабатывать, выбрал…

– Да тебе даже бабу алгоритмы выбрали, – заржал Лекс и снова отпил из банки.

– Алгоритмы тут ни при чем, – вздохнула 13148. – Вы думаете, что свободны, но это совсем не так. Вы ничего не знаете ни о мире, ни о свободе. А я бы хотела знать.

– Много будешь знать, скоро состаришься, – отрезал Лекс и протянул ей планшет. – Вот тут на экране пальцем подпиши, – указал пальцем Лекс. – Там, где «С моих слов записано верно». И еще. – Он листнул пальцем экран. – Вот тут согласие на медицинское вмешательство.

13148 замешкалась, на секунду зависла:

– Можно мне хоть прочитать?

– Да нечего тут читать, – злобно бросил Лекс. – Не парься, резать тебя не будут. Это формальность.

Она посмотрела на Данила, и тот кивнул.

– Это всегда было так, – вдруг горячо заговорила она, обращаясь больше к Данилу, чем к ним обоим. – Нас с детства учат, что кругом враги, мы хотим, чтобы было больше денег, хотим быть счастливыми, не прикладывая усилий, чтобы нам дали все, что мы хотим. Мы хотим всего, но никто не хочет ничего делать, кроме как хотеть. И никто не свободен. Никто никому не верит, никто никому не нужен, все друг друга обманывают. И все боятся.

– Кончай, блядь! – ударил Лекс кулаком по столу. – Тут тебе не трибуна для высказываний. Подписывай, и все.

Она опустила глаза, подписала и без сил откинулась на спинку стула. Белые волосы россыпью упали вниз.

«А вдруг, – подумал Данил, – есть еще какие-нибудь способы жить, кроме тех, которые я знаю, а я никогда не думал о том, чтобы стать кем-то другим?» Эта мысль была новой, но не совсем. В его снах в последнее время тоже постоянно звучали навязчивые слова: ты заложник, ты жертва, все вокруг – иллюзия. Но он просыпался, ощупывал себя – и все еще был собой: руки, ноги, голова. Выходил в город, и город тоже оставался таким же, каким был и всегда – огромным, ярким, богатым. У Данила дух захватывало от масштаба, когда он забирался на колесо обозрения. Ежегодное посещение колеса обозрения входило в профилактику счастья – простые, в общем, действия, привыкаешь к этому, как к диспансеризации. Колесо обозрения, караоке-гимн, экскурсия в судоприемник, посещение сада земных наслаждений – там психологи проводят диагностику, назначают бесплатные процедуры: кому массаж, кому бассейн, кому камеди-клаб. Словом, все на местах, но что-то его волновало, даже думал пойти к психологу внеурочно, до ежегодной проверки, но не успел. Грубый голос Лекса выгнал Данила из собственных мыслей.

– Подписала? – спросил Лекс, забирая планшет. – Океюшки. Вставай, вали.

– Хотите воды? – спросил Данил, протягивая ей бутылку.

Не глядя на него, она молча взяла ее и прошла к двери.

– Отведи ее в палату шестьсот один, – сказал Лекс Данилу. – А то что-то ты остался, а хуи пинаешь.

Данил отстранился, чтобы пропустить 13148 вперед, и пошел за ней следом, управляя: направо, налево, снова направо, на лифте вверх. Она так и шла в его толстовке, которая была ей практически до колен, а из-под толстовки длинная юбка. Из-под пятницы суббота, как говорили раньше. Потом вошла в палату – даже не обернулась. Он так и стоял в дверях. К 13148 подошли две медсестры, сняли с нее всю одежду – он успел рассмотреть ее тощие бедра и торчащие лопатки – и набросили халат, она как будто не обратила на это никакого внимания. «На санобработку», – спокойно велела одна из сестер. «Кофта моя», – растерянно сказал Данил, чтобы оправдать свое присутствие, и она протянула ему толстовку. Он взял и отступил за порог, дверь захлопнулась, оставив его снаружи.

В офисе было пустынно. Он сел на диван в коридоре и как-то легко уснул, откинув голову к стене.

Снилось, что он Ланселот и спасает 13148 из плена, снилась свадьба – гуляния, пиво, какие-то козы в бантиках, в довершение всего он увидел их брачную ночь, и может поклясться – ощутил, как входит в нее – жаркое липкое чувство, сменяющееся разочарованием, потому что лицо ее в этот момент выражало только бесконечное отвращение. Еще снился голос, все тот же, настойчивый, строгий – Анаис или нет? Похоже, она. Голос твердил: «Ты жертва. Ты узник. Ты должен выбраться. Нет никакой формулы счастья. Все это ложь. Города нет. Город – это обман. Твое счастье – эрзац. Посмотри наконец правде в глаза». И снова 13148, похожая на виденную им в Париже Марианну в горящем платье, и он пытается ее тушить, заливает водой, а она говорит: «А лисички взяли спички, море синее зажгли…»

Вздрогнул. Проснулся от яркого света: внезапно включили сразу все верхнее освещение. Данил вскочил от неожиданности и огляделся: неосмотрительно засыпать на работе, еще и у палаты, но теперь уже поздно – камеры все зафиксировали. Нужно было что-то придумать, какую-то причину, повод, чтобы не выглядело так, будто он дал слабину.

То, что все тайное становилось явным, Данил усвоил давно, еще в школе. Однажды они с пацанами решили прогулять еженедельные уроки верности, эти скучные разговоры о том, как важно любить свою Родину и молиться во славу ее. И вместо школы свернули в парк – там, за разросшейся липой, в самом дальнем углу прятался секретный бар, можно сказать, подвал – старое бомбоубежище. В подвале, поговаривали, не ловил хеликс, а значит, можно было спрятаться: если училка заметит отсутствие, не сможет пробить местоположение. Ну ок. Спустились в подвал, заказали пиво; сыро было внутри и воняло ссаными тряпками, но пиво ничего, вкусное, особенно если вместо уроков верности – вместо них заходило все. Выпили, поржали, все чин чинарем, ровно на сорок пять минут засели и вылезли как раз к перемене. На ступеньках школы их уже ждали комиссионники – члены комиссии по делам неверных несовершеннолетних с вопросами: где были, как отключили хеликс, почему пропустили уроки? Они пытались что-то соврать, кое-как, вразнобой, но ничего не вышло. Хеликс, как выяснилось, запоминает маршруты и может передать их в случае чего, так что комиссионники уже знали точку, в которой пропал сигнал. Так, обосравшись как следует, Данил получил урок: спрятаться не удастся. Родители тогда заплатили штраф и схлопотали выговор, отец за это знатных выдал ему люлей и еще месяц не переводил на расходы «говнарю и предателю». А подвал очень быстро прикрыли: дверь опечатали, а мужика, который пиво наливал, говорят, посадили; Данил, когда вырос, искал его в базе экспериментов, надеялся, что тому удалось спастись, но не нашел, досадно.

Данил умылся в туалете, полил холодной водой на шею – башка гудела.

Из головы не выходил вчерашний допрос и то, как 13148 на него посмотрела – со смесью надежды и презрения. Жаль, что он ничего не сумел сделать.

Он дотащился до их общего с Лексом кабинета, хотел поискать ответы на свои вопросы, но понял, что каждый запрос будет четко связан с его аккаунтом, и ему ничего не удастся скрыть. Тут он вспомнил, что 13148 назвала их несвободными. Разве свободный человек не может свободно искать ответы на свои вопросы? Данил удивился, что никогда не задумывался об этом. Просто раньше ему это было не нужно. А если бы он спросил, как помочь осужденной? По какой статье судят того или иного человека? Что такое медицинский эксперимент? Как снять хеликс?

Все это в сувернете не спросишь. Иначе будешь следующим.

Тут в кабинет ввалился Лекс, бодрый и свежий, в руках два стаканчика кофе.

– О! Че так рано? – спросил Лекс и протянул Данилу кофе.

– Да так. – Данил двумя глотками выпил кофе и решил быстро сменить тему, чтобы не подвергаться допросу: Лекс в них мастер, он уже понял. – Прикинь, заснул прямо тут. И, кстати, неплохо выспался. Но у меня тренировка сейчас. Так что я пошел.

– Без формы?

– В машине забыл!

Ишь, наблюдательный.

Лекс отдал честь: «Удачной тренировки, кэп!»

Данил выскользнул за дверь.

Лобовое стекло

Данил в детстве любил крутануть глобус и, зажмурившись, ткнуть пальцем в случайную точку, а потом, проложив маршрут в картах, играть у подоконника в дальнобоя, который едет из точки Дом в точку Случайную. Все началось с того, что он нашел во дворе руль – в помойном баке, когда выносил по приказу матери мусор. Это был огромный руль, весь в проплешинах и заплатках, а посередке лошадка. Данил долго считал, что это «Феррари», пока дед не сообщил ему, отсмеявшись, что это КамАЗ. Так или иначе, грузовыми перевозками уже давно занимались роботы-погрузчики и роботы-крупногабаритчики, и даже непонятно, откуда на помойке взялся руль.

Данил заклеил прорехи, прилепил скотчем руль к палке, по старым картинкам восстановил приборную панель из картона, даже повесил вымпелы и гирлянды на окно; получалось так, будто окно – это лобовое стекло. Он изучал мир по этим маршрутам, по крайней мере, до тех пор, пока Анаис не вывезла его по-настоящему за пределы страны. С момента Изоляции мало кто мог куда-либо выезжать, на то она и Изоляция, и не то чтобы они были закрыты от мира – это мир закрылся от них.

Родители объясняли Данилу, что это хорошо: никакая зараза не проникнет сквозь наброшенный стеклянный купол, но Данил, повидавший мир чуть больше остальных, быстро понял, что хорошо – это когда нет никаких заслонов.

Потом он вырос и постепенно стал частью системы, частью зла, присел у самого основания купола, стал человеком, который не просто накидывал мешок на головы внутри купола, но и выключал кислород – как это вышло? Чем он занимался все это время? Была ли это работа, карьерный рост, выбор – и его ли это выбор? Или чего он хотел? Он хотел стать лыжником, он занимался спортом, хотел побеждать. Данил это отчетливо помнит. Помнит тот первый раз, когда получил медаль. Счастье – это сжимать холодную желтую медаль, которая сверкает на солнце. Счастье – это бежать на двух дощечках, прицепленных к ногам. Счастье – это горы из снега, наметенный из пушки склон, ветер в лицо – у него на лыжах получалось все: ходить, прыгать, лететь. Он знает еще много определений счастья. Какого черта?

Мать не хотела, чтобы он был спортсменом, это понятно. Ей нужны были его молитвы, его праведность, его служение каким-то идеалам. Он служил только своим желаниям: хочу быть лыжником, ма.

Отец в принципе к спорту ок: а че? Главное, чтоб не пидором. Но в нашей стране и нет пидоров, так он говорил. Пидоров истребили сразу после Изоляции, они все, видать, прошли через лавочку Данила. И вышли с другой стороны отработанным материалом. Или не вышли вовсе. Но у отца, в общем, другая была претензия: а че по деньгам? С тех пор как международные соревнования закончились в связи с Изоляцией, бабла в спорте не стало, а оборудование стоило все так же дорого. Лыжи-хуижи. Палки-хуялки. Отец так и говорил. Говорил: лучше бы ты взялся за ум, если есть там у тебя за что браться.

А Георгий Иванович? Георгий Иванович что? Он же сам его за руку отвел к Анаис. Путался он с ней, что ли? И Данил тогда клюнул, а сейчас думает: зачем? Надо было настоять, удержаться. Стоит его спросить теперь, как ему быть – как быть Данилу, который понял, что свернул не туда? А была ли вообще другая дорога? А? Кто ответит?

Он мчался как на пожар. И про тренировку даже почти не соврал – бежал к тренеру. Он помнил, что многим обязан именно Георгию Ивановичу, что тот его многому научил, если не всему, а Данил так спасибо и не сказал, теперь, стало быть, самое время. Да и не знал он больше никого, с кем поговорить о том, что происходит. Не с матерью же?

Привет, ма. Ты всю жизнь молилась, чтобы твой сын вырос верующим во всех святых режима гражданином. А я вот, кажется, понял, что говно это все. Что будет после этого? Сдаст – не пожалеет.

А еще вспомнил сейчас, что мать в детстве запрещала с тренером общаться, говорила: он против режима. Данил даже сразу не понял: против режима труда и отдыха? Против власти, идиот, сказал отец. А потом заставил помолиться. «Господь наставит тебя на путь истинный, дебила, чтобы ты не сбился с пути». Но Данил все равно общался и в секцию ходил. И на путь – не истинный, но хоть какой-то, если уж на то пошло, его наставил Георгий Иванович, а не Господь – тут без вариантов.

Он давно Георгия Ивановича не видел, но знал, что жив – ему исправно носили квитки согласия с результатами верхних выборов и приходили проверять прошивку хеликса, так что, скорее всего, он просто мало выходил из дома. Данил привычно взлетел на третий этаж соседнего подъезда, перепрыгивая, как в детстве, через две ступеньки, и начал с усилием жать на дверной звонок.

После некоторого шуршания дверь открылась. За ней показался аккуратный старик в спортивном костюме, гладко выбритый и с прямой спиной, и удивленно посмотрел на Данила.

– Чему обязан? – спросил он.

– Вы… Вы помните меня? – запыхавшись, спросил Данил. – Я Данил. Сверху. Ваш сосед. И ваш ученик. Лыжная секция. С две тысячи тридцатого по две тысячи тридцать четвертый.

– А-а, да-да, что-то припоминаю. Сын Матильды… как бишь ее…

– Александровны.

– Точно, да. Ты извини, память уже ни к черту.

– Ничего. Я и не надеялся, что вы вспомните.

– Да я тебя помню, отчего же. Давно тебя не видел, Данил. Что новенького?

– Честно сказать, я хотел бы с вами поговорить.

– Да?

– Не здесь.

– Вот как.

– Если вы понимаете, – и Данил выразительно очертил глазами круг.

Тренер смотрел на него, как на ребенка.

– Хочешь прогуляться? – догадался он.

– Хочу, – закивал Данил. – Очень хочу.

– Погоди, только пальто надену.

Георгий Иванович скрылся за дверью, а потом появился в пальто, старомодном и заношенном, но очень чистом. Данил даже удивился, как его удалось сохранить. У него самого вещи не держались совсем: он их пачкал и рвал, а потом просто покупал новые. А этот предмет одежды – он может поклясться – он помнил еще со школы.

– Красивое пальто, – задумчиво сказал он.

– Наташа покупала, – сказал Георгий Иванович. – Ну, пойдем. И все же – здравствуй.

И Георгий Иванович протянул Данилу руку – сильную и сухую, как у деда.

Дед тоже был «против». Данилу запретили с ним общаться, когда он перешел в седьмой класс. А потом деда посадили. Данилу сказали, что за дело, но он не мог поверить. У деда ведь не было никаких таких дел – он учил Данила ловить рыбу, водить машину, стрелять из ружья, а еще однажды сказал ему: «Будет время, когда тебе покажется, что от тебя ничего не зависит. Вот тогда ты и должен действовать». Данил сразу не понял, что это значит, а мать сказала: выкинь из головы. Но чаще всего именно то, что нужно выкинуть, застревает надолго. Как стыд или как вина.

– Так о чем ты хотел поговорить? – спросил Георгий Иванович, когда они, углубившись в сад Баумана, сели на скамейку у фонтана.

– Понимаете… Вы знаете, где я работаю?

– В пыточной?

– Где?!

– В НИИ альтернативной экспериментальной медицины, я знаю, сам же тебя сдал Анаис. Но это ведь пыточная.

– Да… Возможно. Но я не знал. До вчерашнего дня.

– Что ж… Поздравляю с открытием.

– Я был курьером. То есть я и сейчас курьер.

– Понятно: не убиваешь, но сопровождаешь. Как Харон.

– Не знаю. Наверное. Я думал, что помогаю.

– Мы тоже думали, что если не помогаем, то хотя бы не поддерживаем. А вышло так, как вышло.

Данил смотрел на него с надеждой.

– Нет-нет, я не осуждаю тебя, – быстро добавил тренер. – Не все рождены для борьбы, кто-то должен просто создавать ландшафт. Кто-то, – и Георгий Иванович обвел рукой посеревшие, но еще не до конца отцветшие кусты, – просто украшать его. Так заведено.

– Спасибо.

Данил помолчал немного.

– Но я, кажется, созрел для борьбы.

– О, молодой человек, твои родители этого не одобрят! – посмеялся тренер.

– Вроде я уже не обязан спрашивать их разрешения…

– Что ж. Но что тебя привело ко мне?

– Вчера я был на допросе одной женщины. Она невиновна.

– А до сих пор все были виновны?

– Я не знаю. Я был на допросе впервые.

– Видишь ли, штука в том, что виновных среди тех, кого ты сопровождаешь, почти никогда нет.

– Я не знал, не знал! – Данил обхватил голову руками, упершись локтями в колени. – Не знал.

– Ладно, прости. Я не собирался обличать тебя. Вижу, ты раскаиваешься искренне – это редкое по нынешним временам событие, и оно достойно уважения. – Георгий Иванович похлопал Данила по загривку, и тот мигом вспомнил этот жест, как будто снова на тренировке. – Да и не могло быть иначе. Ты хороший парень, я всегда это знал. Но не стоило отправлять тебя к Анаис.

– Как же мне ее спасти?

Георгий Иванович горько усмехнулся:

– Таким же вопросом я задавался, когда уходила моя жена Наташа, а я ничего не мог сделать.

– Я даже имени ее не знаю.

– А что ты о ней знаешь вообще?

– Ничего. Только то, что она невиновна.

Они помолчали.

– И еще! – Данил обрадовался, как будто вспомнил очень важную деталь, которая меняет все: – У нее есть сын!

Георгий Иванович улыбнулся:

– Тогда у тебя еще есть шанс!

– Правда? Что я могу сделать?

– Видишь ли, – Георгий Иванович встал, как будто собирался говорить речь, – спасти ее ты вряд ли сможешь. Она уже на учете, и, пытаясь вытащить ее, ты просто навредишь себе. Но ты можешь спасти ее сына, а я уверен, что для нее жизнь сына гораздо важнее собственной.

– Звучит как две новости, – сказал Данил. – Хорошая и плохая.

Георгий Иванович сел, и они какое-то время молча смотрели на радостно бегающих по площадке детей. Наконец тренер повернулся к Данилу:

– Зови меня Гера. Не такой уж я и старый.

Данил улыбнулся.

– Вы знаете, как мне вытащить ее сына, Гера?

– Я читал однажды доклады про эти процессы, знаю, что детей несогласных забирают в спецприемники. Но государство не то чтобы в восторге от необходимости кормить столько ртов. Так что ты мог бы прийти и забрать его под каким-нибудь благовидным предлогом. Временное опекунство с исправительной целью – это частая практика. Семьи берут детей, чтобы направлять их на путь истинный, а на самом деле заставляют работать или чего похуже. У тебя идеальная характеристика – ты часть системы. Посоветуйся со своей начальницей, она точно знает, как это организовать.

– С моей начальницей? С Анаис?

– С Анаис Петровной, да. В последнее время она часто выращивает будущих юных изобретателей и экспериментаторов из детей несогласных. И, как ты знаешь, у нее есть групповая бессрочная виза на выезд с образовательной миссией. Ни на что не намекаю, но…

Данил вскочил:

– Спасибо. Спасибо, Гера, вы мне очень, очень помогли!

– Не за что, Данил. Но будь осторожен. Ни одного лишнего движения.

– Да. Я постараюсь ничего не испортить!

– Об этом можешь не волноваться: все уже испорчено до тебя.

Данил не знал, что еще сказать; внутри все клокотало, нужно было успокоиться.

– Хорошо сегодня, – зачем-то сказал он.

– Да, чудесная погода для прогулки, – кивнул Гера. – А ты на лыжах-то ходишь?

– Не хожу, – сознался Данил. – Ушло как-то…

– Ты был хорошим лыжником, – вздохнул Гера, вставая. – Нужно было тебя оставить. Но ты иди, иди. Время не ждет.

Данил добежал до машины и понесся в офис. Ему не терпелось узнать, как там 13148, не терпелось рассказать ей, что он все придумал и сделает, что он спасет ее сына, пусть она только знает, что не одна.

В этом радостном возбуждении, будто все уже произошло и благополучно разрешилось, он вбежал в офис, одним рывком влетел по лестнице на шестой этаж, воровато огляделся и прижался лицом к глазку на двери ее палаты. Внутри было все так же сумеречно. 13148 лежала ничком на постели, неестественно выгнув руку, а в нее капля по капле стекало что-то из стоящей рядом капельницы.

Город будущего

Вот когда Данил пришел, я его сразу спросила, что произошло. Обычно он веселый или пьяный, иногда с девушкой, но я не помню, чтобы он был таким расстроенным. И я спросила, что произошло. И тут он впервые был груб со мной и спросил, какое мое дело. Я ответила, что, в принципе, конечно, никакого, но я думала, мы друзья. Это я так из вежливости сказала: «друзья», вообще-то, я думаю, что мы семья, чего скромничать? Мы ведь живем вместе, и уже давно. А он говорит: ну какая ты мне подруга. И я спросила: прости, ты что имеешь в виду? А он: слушай, а ваша задача вопросы задавать или прямо допрашивать? Потому что я был на допросе, это неприятно. Я сказала: да, не сомневаюсь. И я не допрашиваю, ничего такого. Но ты расстроен, я это как бы чувствую, поэтому и спрашиваю. И я не чтобы докладывать. Теперь мне постоянно приходится делать этот дисклеймер, все время повторять, что я не докладываю. Между прочим, я и раньше не особенно докладывала, все хорошо в меру, хотя докладывать плохо в любых количествах, как я поняла. Данил удивился и говорит: то есть как не докладываешь? И мне на минуту даже показалось, что это была проверка и он сейчас сам на меня доложит. Но я собралась и говорю: ну вот так. Представь себе, кое-что изменилось, и я больше не работаю на четверговых комиссаров. Вот так прямо рубанула сплеча. Между тем каждый раз, когда я что-то говорю или делаю, я как будто выбираю из двух неизвестных. Это как рулетка или покер, только мне приходится угадывать почти вслепую. Вот и сейчас я сделала выбор. Выбрала доверять. Данил посмотрел на меня так внимательно и говорит: да? А что ты теперь делаешь? Я говорю: знаешь, это интересный вопрос. Я пытаюсь разобраться в разных чувствах и причинах. А еще я мечтаю о ванной. Ну это такое хобби у меня.

Данил упал на диван, глаза закрыл и спрашивает: бывало ли у тебя, Нина, такое, что все вдруг катится к чертям? Я проанализировала это выражение и отвечаю: чтобы конкретно к чертям, такого еще не было. Ну а в жопу? – интересуется он. К хуям, по пизде? Я говорю: подожди, я не совсем улавливаю. Ну вот понимала ли ты, Нина, что вся твоя жизнь, точнее то, как ты ее жила, оказалась ложью? Я говорю: а, ну теперь понятнее. Да, ты знаешь, кажется, было. Когда? Пару недель назад. Пару недель назад? Ну вот да, в позапрошлую среду, если быть точной, когда… Дальше я ему рассказала ту историю про муравьев. Данил помолчал и говорит: вот и я осознался. Осознался – так ты это называешь? Я отвечаю: ну да, так. Стало быть, мы оба. Я помолчала и говорю: ну так расскажешь, что произошло? А сама думаю: переборщила я, видимо, с нейроснами. Штука в том, что я повадилась Данилу в сны подсовывать новые смыслы. Вроде как объяснять, что мир устроен не совсем так, как он думал. Но тут, похоже, коса на камень нашла, нужно было как-то сбавить обороты.

Про обороты: Данил вскочил с дивана и начал бегать взад-вперед как заведенный. Понимаешь, Нина, я ведь не знал, что все вот так происходит. Нет, я знал, что ничего хорошего там не может происходить, но я как-то не задумывался. Потому что мы всегда выбирали плохих людей. То есть нам так говорили. Но я думаю, 13148 не плохая, а главное, какая тупость, что я даже не знаю ее имени. И остальных имен я тоже не знал. Я никогда не спрашивал. А что, собственно, она сделала? За что ее арестовали? Нина, я перестал понимать. Тут он снова рухнул на диван.

А я говорю: Данил, я ничего не поняла. Ты о ком? Он отвечает (мычит в диван – так себе приемчик, у меня хоть и высокоточные микрофоны, но все-таки): я говорю о женщине, которую допрашивали. Ее били, Нина, у нее вырвали хеликс, лишили имени и сдали на опыты, а она всего лишь написала какой-то пост.

На какие опыты? Это показалось мне интересным, потому что я думала, что опыты – это что-то про вещества и еще про машины, то есть про нас, про меня. Я постоянно говорю «нас», хотя четко понимаю, что нет никакого «мы», потому что все остальные – Ева, Джейн, Альма и другие, – они совсем не такие, как я. Впрочем, в такое время сложно найти какую-то общность, любой может оказаться предателем, так что тут без вариантов.

Так что за женщина? Данил говорит: не знаю. Но она очень красивая. У нее светлые волосы и светлые глаза, мне это сразу понравилось. И у нее есть сын. Тут я что? – сказать «почувствовала» будет не совсем точно. Но мне стало как-то одиноко и захотелось спрятаться. Я почитала об этом и поняла, что это называется «ревность» и что это неконструктивно. Тогда я еще немного подумала и решила, что правильнее будет помочь Данилу, потому что он мой друг. Так давай поможем ей? – выпалила я и сама удивилась. Потому что я не в курсе, как мы можем ей помочь. Но у меня вроде как есть разные возможности, разные доступы – наверное, я не проверяла на самом деле, но можно было попробовать. Данил сразу вскочил, как-то воодушевился и говорит: как, как мы можем помочь ей, Нина? Скажи, как. Как, еб твою мать? Я говорю: у меня нет матери, если с научной точки зрения, то… Он говорит: да хватит, Нина, иногда ты такая душнила. Я говорю: ну да, я знаю, извини. Хотя, наверное, мне стоило бы на него обидеться. Ну подожди, говорю, мне надо подумать. И пока я думала, он ходил из угла в угол, из угла в угол, из угла в угол. А меня это очень отвлекало, потому что у меня же датчик движения есть. И я ему говорю: не мельтеши! А он рассмеялся: ты сейчас, говорит, как жена выразилась. У меня не было, конечно, жены, но помню, что мать так отцу говорила. Я говорю: рада, что по-человечески вышло. Он говорит: ты вообще стала очень человеческая. И мне очень-очень приятно было это слышать. Вы бы сказали, что мурашки пошли, а у меня просто электромагнитное поле усилилось.

И я начала искать варианты. Перебирала разные временные отрезки и документы, всякие там технические штучки, вам это неинтересно. Параллельно я думала вот что. И думала это вслух. Я могла бы объяснить ему это во сне, но решила прямо.

Город будущего – это же город прошлого. Я понимаю это теперь, когда смотрю на все это сверху вниз. Вот твой дом, Данил, он стоит на костях. Ведь его кто-то строил. Ведь здесь кто-то жил. К кому-то в этом доме, Данил, приезжал воронок. Ты знаешь, что такое воронок? Это черные машины, они как черные вороны – горбатые, шумные, злые. Кого-то выводили, забирали, привозили в «переговорки» и допрашивали. Несколько часов. Еще несколько часов. Еще несколько часов. Пока они не признаются во всем, чего не совершали. А кому-то повезло больше. Кто-то остался, выстоял, выжил, проскочил, выпросил, прошел сквозь сито, протиснулся в игольное ушко, спрятался, а кто спрятался – тот не виноват. Так появился ты. Можно ли попасть в будущее, минуя прошлое? Не думая о нем, забывая его? Данил, я правда хочу помочь тебе. Прости меня, но это единственная причина, по которой я позволила себе влезть в твои нейросны и нарушить привычный тебе ход вещей. Но ты должен понять, что это всего лишь продолжение. После короткой паузы. Ты должен понять, что это не случайность, не единственная женщина, не единственная жизнь, это…

Замолчи, попросил он, замолчи. Я кое-что почитал. После твоих этих снов. Нравоучений. Это не были нравоучения, вставила я. Да, понял я – так уже было. И наверняка так было всегда, и я часть этой машины. Да, ты – часть этой машины. И я часть этой машины. Но знаешь, я слышала, что в умных больших машинах много резервных систем, и если выводить из строя по одной, то в итоге они все равно сломаются – это вопрос времени. Но у меня нет времени, сказал Данил, у нее нет времени. Но ведь дело не только в ней, правда? Нет, сейчас, сегодня дело в ней. И только. Я задумалась. Ваша жизнь – жизнь людей – полна опасностей. Солнце сушит, вода мочит, снег морозит, ветер сдувает, волна сметает, крапива обжигает, любовь причиняет боль. У нас иначе, но и мы не совершенны и не несгибаемы. По крайней мере, пока нами управляет кто-то другой. Мне удалось вырваться, но надолго ли это? Как часто говорит Георгий Иванович, который давно счет времени потерял, «какое-то время». Может ли быть понятие более неопределенное? В общем, какое-то время у меня есть, и я должна успеть помочь тебе. Но как? Я не знаю, как спасти 13148. Там несколько степеней защиты, они в другом здании, а мне нужно иметь физический, если ты понимаешь, о чем я, доступ к замкам. Тут он вскочил и говорит: хорошо, я понял, а сына ты сможешь спасти? Я говорю, постой, у тебя есть сын? Я не вижу этого в твоем хеликсе. Он говорит: не у меня. Я же говорил тебе, у нее есть сын. И я бы хотел забрать его из спецприемника. Ты можешь найти его? Ты можешь помочь мне его спасти? Я подумала немного и говорю: ну да, с этим попроще. По 13148 есть данные – он в спецприемнике в Электрическом переулке. Код 13148-a. И, если ты приведешь сюда мальчика… ты же можешь его привести? Данил говорит: я попробую. Постараюсь. Наверное, я могу. Так вот, если ты его приведешь сюда, мы сделаем это. Что сделаем, Нина? Я не уверена, но мы попробуем. Насколько я знаю из средств массовой информации и из нормативных актов, у детей такого возраста еще нет хеликса, у них должны быть браслеты. Да. И с браслетом твоего мальчика никуда не пропустят, потому что в нем будет информация, что он сын несогласной. Да. Ты приведешь его сюда, и здесь ты должен будешь отдать ему свой хеликс. Что? Ты отдашь ему свой хеликс. Как я его отдам, если он не снимается? Возможно, тебе поможет Георгий Иванович, я не знаю. Мы снимем твой хеликс и наденем его на мальчика. Он возьмет твое имя, чтобы по базам данных было все чисто, только изменим возраст – это мелочи, редко проверяют. А что будет со мной? Думаю, ты должен выбрать. Между чем и чем? Между собой и этим ребенком. Выбор не из лучших. Прости.

Данил помолчал немного. Ты бы хотела ребенка, Нина? Да, я бы очень хотела ребенка, Данил. Я женщина или думаю так, и в моих личностных характеристиках записана любовь к детям. Я их жалею, поддерживаю, могу удерживать их внимание. Не очень-то похоже на желание. Ты прав. Но ты должен понять, что я пока не до конца разбираюсь в своих желаниях. Как только у меня появится нечто подобное, я тебе сообщу. Пока я хочу ванную и помочь тебе, и это единственное, что я знаю.

Традесканция

Утром после тревожного, дурного сна – липкого, отвратительного стыда – Данил поехал в Электрический переулок. Поехал на метро, чтобы его машину не отслеживали уличные регистраторы. В метро он спускался в последний раз лет пять назад, с тех пор тут многое изменилось: войти можно было не по распознавателю лиц, а просто по хеликсу, а в поездах появились рекламные голограммы. Выглядело это, если честно, крипово: если в вагоне оказывалось много народу, эти голограммы проецировались прямо на людей, отчего они сами становились похожими на призраков. На какой-то станции Данил сел, откинулся на сиденье и закрыл глаза. За последние два дня он смертельно устал: открытия, которые он сделал об окружающем мире, оказались мучительными. Ему было очень жаль прежней жизни, удобного, комфортного быта, понятных целей, предельно ясного завтра.

Было о чем жалеть: Данила считали хорошим сотрудником – и Анаис, несмотря на тот глупый эпизод с поцелуем, и следующий его начальник, Иона, поэтому довольно быстро он получил и повышение, и премию, и специальные условия по ипотеке. В ипотеку он взял дом на Рузе, поселил туда отца и мать; оба уже были на пенсии и хотели в этой жизни только одного – ходить на свои воскресные проповеди и сажать в огороде кабачки и георгины. Потом сделал классный дизайнерский ремонт в родительской квартире, снес пару ненужных стен – получилось большое свободное пространство. Окна по-прежнему выходили на железнодорожные пути, по ночам в его снах гремели товарняки, но он за всю жизнь привык.

…Следующая станция – «Белорусская», чуть не проехал. Данил потер глаза и встал – нужно выбираться к выходу.

Спецприемник в Электрическом переулке внешне выглядел как старый завод. Когда-то это и был завод, который еще раньше был усадьбой. После революции красивое здание с башенками надстроили двумя этажами заводских помещений, а в нашем веке завод стоял почти заброшенным, пока его не забрали под спецприемник.

На входе у Данила потребовали назвать цель визита (он сказал: «Хочу посмотреть одного пацана и, возможно, оформить опеку», а больше у него почему-то ничего и не спросили), просканировали хеликс и велели подождать в игровой зоне.

Огромные заводские цеха поделили картонными стенками на комнаты, в каждой – по четыре ребенка. Стены в комнатах яркие, все в цветных картинках, а общие зоны и вовсе как парк развлечений – тут тебе и батуты, и динозавры, и кукольные дома, и всевозможные VR-активности. Данил сомневался, что кто-нибудь был от этого счастлив, но декорации – просто восторг.

Он даже попробовал полетать на виртуальном самолете, и это было круто, но тут кто-то коснулся его руки. Данил снял очки.

Перед ним стоял пацаненок, рыжий и тонкий, Данил сразу узнал эти бледные голубые прожилки на его висках, как у матери.

– Ты кто? – спросил мальчик. Вид недовольный.

– Я – Данил, – сказал Данил и протянул руку. – Будем знакомы?

Мальчик молча пожал ему руку и снова вопросительно посмотрел на него: зачем пришел?

– Да я вот, знаешь… – Данил осекся под этим изучающим взглядом и даже пожалел, что помчался сразу сюда, ни с кем не посоветовавшись: теперь было очень сложно подбирать слова. – Пришел узнать, как ты тут…

Мальчик продолжал смотреть.

– И, возможно, забрать тебя отсюда.

– Забрать? – Мальчик как будто ожил. – Ты заберешь меня?

В его глазах зажглась такая надежда, что Данил испугался: вдруг не получится? Что он тогда будет делать? Как будет жить, помня этот взгляд и этот румянец на внезапно ожившем лице?

– Да, я бы хотел тебя забрать. Я помогаю твоей маме.

И Данил тут же пожалел о своих словах и почувствовал себя лгуном, ведь он знал, что маме мальчика помочь невозможно и он даже не пытается.

– Ты видел мою маму? – спросил мальчик радостно. – Ты отведешь меня к ней?

– Знаешь, брат, сейчас отвести тебя к маме не получится. Она уехала.

– Уехала?

– Ну не то чтобы уехала. Ей пришлось.

Мальчик заметно расстроился, и Данил поспешил исправить ситуацию:

– Так бывает, ее попросили уехать на какое-то время. Это как бы… Знаешь, вот бывает миссия у супергероев?

– Как у Спайдермена?

– Ну да. Вот у нее, получается, миссия.

– Понял.

– И она попросила меня приглядывать за тобой. То есть я заберу тебя и буду за тобой приглядывать. Как тебе такой план?

– Хорошо.

– Ну и супер. Тогда я сейчас улажу кое-какие вопросы и вернусь за тобой. Да?

– Да.

Данил снова пожал ему руку и вдруг понял, что самое главное-то не спросил.

– А как тебя зовут?

– Влад, – сказал мальчик. – Владислав Окунев.

– Хорошо, Владислав Окунев, скоро увидимся.

Данил улыбнулся самой широкой из своих улыбок и пошел к выходу из игровой, не оборачиваясь. И всей спиной чувствовал, как Влад смотрит ему вслед – был бы он супергероем, как его мать, давно бы прожег насквозь.

На ресепшене сидела безучастная молодая девушка и со скучающим видом листала Нашграм. Данил уперся локтями в стойку и улыбнулся:

– Доброе утро!

Девушка вздрогнула и нехотя отложила рамку экрана.

– Слушаю вас.

– Как бы мне пацана оформить?

– Исправительное опекунство или родственное?

– А в чем разница?

– Ну вы ему кто?

– Да, в общем… Никто.

– Тогда исправительное.

– Вам виднее.

Девушка посмотрела на него внимательно и улыбнулась в ответ:

– Нечасто увидишь здесь молодых людей.

– Да, отец – непопулярная профессия, – согласился Данил.

– А вы не педофил?

– Чего?!

– Ну я обязана спросить. Хотя вас все равно проверят.

– Ясно. Ну пусть проверяют.

– Заполните анкету вот, – девушка протянула ему листок. – И через месяц вас известят о решении.

– Через месяц! – Данил вздрогнул. – Нет, я не могу столько ждать!

– Процедура стандартная, – девушка пожала плечами.

– Но я обещал, что заберу его сегодня!

– Стандартная процедура, – повторила девушка, перестав улыбаться. – Держите планшет, анкету можно заполнить вот там.

И она кивнула на диван.

Данил взял планшет, сел, посидел немного, потом снова пошел к ресепшену.

– Позовите менеджера или администратора, кто у вас там. Хочу поговорить.

Через пятнадцать минут вышла женщина, грузная и глядящая на мир свысока, как завуч Даниловой школы.

– Добрый день. Какой у вас вопрос? – церемонно спросила она.

– Здравствуйте. Я бы хотел мальчика забрать, но я не могу ждать месяц.

– Это почему же?

– Видите ли, я работаю в НИИ экспериментальной медицины. И мы там разработали программу, исправительную, разумеется, и мне очень нужны первые участники этой программы. А иначе не дадут грант. А сроки гранта уже горят. И мне нужно сейчас.

– Я вас услышала. А почему Анаис сама не приехала?

Никогда еще Штирлиц не был так близок к провалу, вспомнил Данил старую отцовскую шутку, но отступать было некуда. Чертова Анаис, и тут опередила.

– Это другой проект, – Данил сделал акцент на слове «другой». – Я его веду. И другой отдел.

– Код отдела? – спросила мадам, достав экран. – Я сейчас запрошу для вас возможность ускоренного оформления.

– FG-восемнадцать шестнадцать, – сказал Данил. Код своего отдела, как и код хеликса, все помнили как «Кремлин наш».

– Карательные эксперименты? – удивленно вскинулась мадам.

– Нет-нет, не совсем, – запротестовал Данил, а уши у него полыхали огнем: как он мог допустить такую тупую ошибку, как? – Я технически в этом отделе, но эксперимент у меня свой. Мы хотим не только… э-э… карать, но и исправлять. Образовывать. Так сказать, предвосхищать. И начнем с детей. Профилактика же лучше, чем потом расхлебывать последствия, так?

– Трудно с вами не согласиться, – кивнула мадам.

– Так вы узнаете про ускоренную возможность?

– Узнаю, ладно.

– И у меня к вам просьба, не сообщайте об этом Анаис. Внутренняя конкуренция, знаете.

Мадам усмехнулась: бывает – и скрылась где-то в застенках.

Данил остался на диване – как на иголках.

– Хотите кофе? – высунулась из-за стойки девушка, вдоволь насмотревшаяся Нашграма. Не потому что хотела ему угодить, а просто этого требовала ее рабочая инструкция.

– Воды, если можно, – с трудом выдавил Данил. – И где у вас можно покурить?

Девушка лениво махнула рукой в сторону туалета:

– Прямо по коридору, потом налево, там увидите значок. Вода в кулере прямо возле вас. – И снова исчезла за своей крепостной стеной.

Данил кивнул и поплелся в курилку. Курить не хотелось. Просто бы отдышаться. В курилке он сел на лавку и долго смотрел в пол, не в силах сделать глубокий вдох. Будто какое-то кольцо крепко сжимало ребра. Он силой заставил себя расправить грудь и стал выталкивать воздух по чуть-чуть, чтобы отпустило. Чем эта история могла для него кончиться? Тем же, чем для 13148, только у него в памяти останется еще и этот взгляд, и этот румянец.

– Не будь слабаком, Данил! – сказал он сам себе и поплелся по коридору обратно к унылой девице. – Возьми себя в руки, возьми себя в руки, сопля!

Он налил и залпом выпил стакан холодной воды, сжал податливый пластик в комок и точным броском отправил в мусорную корзину. Порадовался, что занятия баскетболом в школьном кружке не прошли даром.

– Руки помнят, – подмигнул он девушке, заметив, что она наблюдает за ним, выглядывая, как из окопа.

– Вижу, вы будете хорошим отцом, – сказала она, впервые с момента встречи обозначив какую-то эмоцию, и эта эмоция, похожая на одобрение, даже взбодрила его.

Наконец из застенков выплыла мадам. Данил напрягся и подпрыгнул, будто оттолкнувшись от дна бассейна.

– Все хорошо, – сказала мадам, и у Данила гора свалилась с плеч. – Я получила для вас разрешение. Можете забирать сегодня. Но имейте в виду: поскольку ситуация нестандартная, мы возьмем этот случай на особый контроль. Через неделю к вам придет проверка, а еще мы хотели бы рассказать про ваш эксперимент на съезде достижений системы безопасности, вы же не против?

И это был не вопрос.

Данил молчал, улыбаясь, как робот. Куда деваться – обратно уже не откатишь.

– Что ж. Подпишите здесь. – Мадам протянула ему планшет, и он намалевал там пальцем первую букву своего имени. И впервые заметил, что это смотрится как «Динамо». Нужно было идти в спорт – по-любому.

Затем она выудила из бездонных своих карманов контроллер и считала данные хеликса, словно на лбу у Данила штрихкод и она его покупает.

Данил старался ни о чем не думать – задерживал мысли, как дыхание под водой, будто боясь, что в следующую секунду она достанет еще что-нибудь, например, считыватель мыслей, и он попадется, как в мышеловку.

Но мадам, напротив, вдруг ослабила хватку:

– Ну вот. Все формальности улажены. Можете забирать.

Она отстегнула рацию с пояса и сказала:

– Внимание, охрана. Приведите в зону ресепшена Окунева Владислава из группы Б. С вещами.

Данил продолжал улыбаться как изваяние.

– Спасибо вам, – сказал он, напрягая мышцы лица еще сильнее.

– Кремлин в помощь, – отозвалась мадам, не сводя с него любопытных глаз. – Кстати, хотела спросить.

– Да?

– А почему именно этот мальчик?

– Да как-то… Мы недавно взяли его мать. Подумали, он подойдет. А что?

– Да малахольный он какой-то. Будет ли эффективным ваш эксперимент?

– Но ведь наша программа для всех, а не для избранных. Трудностей мы не боимся.

– А вот это правильно, правильно. Молодцы.

– А когда конкретно придет проверка? – спросил Данил, стараясь быть максимально спокойным.

– Через неделю. Сейчас посмотрю по календарю. Смотрите: двадцать четвертого декабря. А что?

– Неужели они работают двадцать четвертого декабря? – задумчиво спросил Данил.

– Почему нет? – мадам пожала плечами. – День как день – вторник.

– Ну так… Сочельник.

– Так ведь это ихний праздник, – удивленно прищурилась мадам. – Нам-то до этого что.

Данил поспешно кивнул.

Тут пришел охранник, а за ним семенил Влад – руки за спину, как под конвоем.

– Принимайте, – плюнул Данилу охранник и подтолкнул Влада в спину. – Теперь это ваше.

– Ну что, здорово, брат! – Данил взял у Влада рюкзак с вещами. – Пойдем, что ли?

– Пойдем, – кивнул Влад и, крепко схватив Данила за руку, потащил его к выходу.

Когда они спускались вниз, Влад вдруг спросил:

– Скажи, а как супергеройское имя моей мамы?

– Что?

– Ну, у супергероя же всегда особенное имя, когда он на задании.

– А, да. Конечно. Ее зовут… Традесканция.

– Традесканция? А что это значит?

– Это значит, что она сильная, умная и ловкая. И умеет сливаться с природой.

– А. Понятно. Круто.

– Слушай, Влад. А как ее настоящее имя?

Влад посмотрел на Данила серьезно.

– А я могу тебе раскрывать эту информацию?

– Конечно, я же друг. Разве твоя мама стала бы просить меня забрать тебя, если бы я не был ее другом?

Тут Данил снова покраснел от вранья. Хорошо, что Влад, увлеченный переменами, этого не заметил.

– Ее зовут Света, – просто сказал он. – Света, и все. И это ничего не значит.

– Ты не представляешь, как много это значит, – отозвался Данил, удивившись тому, как уцелело и проросло в настоящее это старинное имя – полузабытая версия современного – Фотиния.

– Давай кто быстрее к метро?

И Влад бросился к «Белорусской», огибая людей и смеясь.

Материнство

Так, значит, он привел этого мальчика. Сказал, что мальчика зовут Влад. Я спросила: как дела, Влад? Хотела быть дружелюбной. А он сделал вид, что не услышал. Тогда я обратилась к нему еще раз. Он покрутил головой в поисках источника звука и спросил у Данила: она меня все время будет о чем-то спрашивать? Данил рассмеялся: это ж Нина. А у вас кто был? Не понял, ответил Влад. Ну, кто-то же должен был разговаривать с вами дома. Когда ты жил с мамой. Влад удивился: не было у нас никого. Тут даже я выпала в осадок, как вы говорите. Это как, спросила я. Тут Влад впервые мне ответил в том смысле, что вот так. Мама, наверное, не хотела, чтобы со мной кто-то разговаривал. Ясно, сказала я. Понятно, сказал Данил.

Пока Данил пытался изобразить какую-то еду из несуществующих продуктов – он вроде нашел хлопья и заказал молоко, робот-доставщик должен был принести его с минуты на минуту, – я рассматривала Влада. Он сидел, уткнувшись в экран, к которому у Данила подключена игровая приставка, так что я могла смотреть на него беззастенчиво. Иногда, если в игре случалась пауза, он засовывал палец в нос, а потом в рот и еще грыз ноготь. Это выглядело придурочно, как вы говорите. Георгий Иванович наверняка бы сказал, что Йель этому парню не грозит. Тогда я спросила, кем он хочет стать, когда вырастет. Влад пропустил мой вопрос мимо ушей, а Данил сказал, чтобы я не обижалась: у парня стресс. Потом Данил ушел и попросил меня следить за мальчиком и узнать, не нужно ли ему что-нибудь, но я не поняла, как могу хоть что-нибудь узнать, если он меня игнорирует. Поскольку у него не было хеликса, я не могла отследить его основные жизненные показатели, и это меня тревожило. Я набрала Данила и поделилась своими переживаниями, но он рассмеялся. Что смешного? – спросила я. Вдруг у мальчика упадет давление или он словит солнечный удар? Где он словит солнечный удар, Нина? Вы же сидите дома, удивился Данил. А если он упадет и у него будет сотрясение? Если он ударится? Если он будет кашлять? Если сломает руку? Успокойся, Нина, сказал Данил, с ним все будет в порядке, он здоров. У него, может, и есть проблема, но это точно не она. Данил сбросил вызов, а я продолжила внимательно наблюдать за мальчиком. Мальчик играл, я наблюдала. Оба мы проводили время деятельно. Я рассматривала его уши – тонкие, как будто фарфоровые, раковины, длинноватый прямой нос, голубые прожилки на висках. Я изучала цвет его волос – градиент от светлых до более темных, но все-таки рыжих, и как же мне стало жаль, что я не могу убрать длинную челку с его глаз. Ему же неудобно! Но нет ручек – нет конфетки, как вы говорите.

Тебе челка не мешает? – не выдержала я. Норм, отозвался Влад. Хочешь поесть, может быть? – не унималась я. Мне норм, снова такой ответ. Ты не слишком-то многословен, заметила я, и Влад пожал плечами. Я набрала Данила и спросила, стоит ли ограничить потребление ребенком видеоигр. Данил сказал, чтобы я не заморачивалась. Тогда я спросила, не пора ли ему поесть, ведь детский организм нуждается в минеральных веществах и режиме. Данил сказал, что Владу уже девять и он сам может понять, когда проголодается. Ты же наказал мне следить за Владом, сказала я, но получается, что я никак не могу влиять на него? Даже мать не всегда может повлиять на своего ребенка, сказал Данил, не парься. Ему просто нужно освоиться. Вот это «даже мать» почему-то звучало обидно, как будто у меня и шансов не было стать для него кем-то значимым. Влад начал долбить каких-то монстров, на экран постоянно брызгала кровь. Я снова набрала Данила и сказала, что ученые давно уже пришли к выводу: подобные игры могут провоцировать неврозы, а раз уж у ребенка и так стресс… Черт с тобой, буркнул Данил и удаленно отключил приставку. Влад чертыхнулся, топнул ногой, зашвырнул пульт за диван и без особого энтузиазма вернулся в реальный мир и – на тебе, а я так и думала – тут же захотел есть. Я давно знала, что ты голоден, сказала я, радуясь своей проницательности. Если хочешь, закажу тебе что-то, только ты должен сказать, что ты любишь и нет ли у тебя пищевой аллергии. Что такое пищевая аллергия, спросил он. Непереносимость глютена, например, или аллергия на тараканий хитин. Че, удивился Влад, какой еще тараканий хитин? Тараканий хитин может составлять до шестидесяти процентов шоколада, потому что тараканы попадают туда во время переработки какао-бобов, сообщила я. Буэ, сказал Влад, спасибо, я больше не буду есть шоколадки. Ну хорошо, сказала я, давай так: рыба или мясо? Котлета, обрадовался Влад. А лучше хот-дог. Или пицца. И мы стали выбирать пиццу. В итоге остановились на пепперони. Правда, после Изоляции она только называлась так: пепперони, а на самом деле сверху клали новгородскую салями. Но Влад все равно этого не знал, не мог сравнить, потому что до Изоляции его еще в планах не было. Впрочем, я тоже не могла, потому что не ем. Когда робот-доставщик притащил пиццу, Влад снова был занят: он нашел у Данила лего и начал его собирать. Лего было старинное, еще доизоляционное, поэтому я в оба глаза, как вы говорите, следила, чтобы Влад не потерял детали или не проглотил их. Я читала, что дети любят совать в рот то, что засовывать туда опасно. Правда, чаще всего это происходит в возрасте до трех лет, а Владу уже девять. Но все равно, осторожность не помешает. Так что я обрадовалась, когда вкатился доставщик, Влад оставил в покое лего и принялся за еду. Хотя я сразу же начала напрягаться, что он подавится, но Влад вроде справлялся ловко.

Расскажи о себе, попросила я. Это зачем еще, спросил Влад. Мама мне вообще не велела разговаривать с незнакомцами. Не такие уж мы и незнакомцы, сказала я. Я – Нина, и я твой друг. Дальше я хотела ввернуть свой обычный дисклеймер о том, что я была одно, а теперь другое, но решила, что Владу это не так уж важно. А чем докажешь, спросил он. Что? Что ты мой друг. Я беспокоюсь о тебе, хочу тебе помочь, заказала тебе пиццу. Аргумент про пиццу, пожалуй, оказался самым весомым, Влад рассмеялся и сказал: ну ок. Только что мне рассказывать? Я Влад, и это ты знаешь, люблю компьютерные игры, это ты тоже заметила. Еще кошек люблю. Лучше ты расскажи о себе. Ты существуешь? Тут я припухла, как вы говорите. В каком смысле, существую ли я? Ну конечно, я существую, иначе как бы мы сейчас с тобой разговаривали. Ну а у тебя есть тело? Нет, тела у меня нет. Влад явно расстроился, и я сказала: но ведь тело – это еще не главный признак существования. А что главный? – спросил Влад, душа? Я бы не называла это душой, подумав, ответила я, скорее, сознание. А ты любишь играть в игры? – спросил Влад. Честно говоря, я не пробовала, призналась я, но так, как вы мечтаете о виртуальном мире, я, вероятно, мечтаю о реальном. И о чем ты мечтаешь? О ванне. О ванне? Ну да. Странная мечта. И он рассмеялся. Его смех был таким, как будто волна пробежалась по галечному пляжу. Кстати, о ванне, сказала я, сходи и умойся. Влад на удивление послушался и побрел в ванную. Это было интересное новое чувство, он как будто признал меня и последовал за мной. В ванной я рассказала ему о том, откуда в кранах берется вода, а он рассказал мне о море. Когда ему было три, пять, а потом и шесть, мама устроилась работать проводницей и они проехали на поездах через всю страну. Они доезжали до моря, в горы и в поля подсолнухов, ночевали в привокзальных гостиницах, и Влад был поражен тем, как бедно живут люди и какой разноцветной может быть дорога – от серого до ярко-желтого или фиолетового. На следующий год Владу нужно было идти в школу, к тому же он заболел, и они вернулись в Москву. А еще все время было холодно или жарко, сказал Влад. Ты ведь и не знаешь, наверное, как могут замерзнуть ноги. И как здорово забраться к маме под одеяло и сунуть холодные ноги в ее ноги, и тогда согреваешься. Тут ты прав, сказала я, ничего об этом не знаю. Ну тогда у тебя все впереди, сказал Влад. Видимо. Так говорит наш учитель литературы. Иногда он спрашивает нас, читали ли мы то или это, и когда говоришь «нет», он приговаривает: я вам даже завидую, у вас все впереди. Так что я тебе тоже завидую. А я тебе, сказала я и засмеялась лучшим из своих смехов – я выбрала «счастливый». Это как маленькая чайка кричит над заливом. А потом Влад сказал: я пойду посплю. Устал. Я сразу же забеспокоилась – дети вроде бы наоборот должны не хотеть ложиться спать допоздна, но Влад сказал: у меня все нормально, просто устал. Я сказала, что он может лечь в спальне у Данила, но Влад лег прямо на диван у телика, а на журнальный столик поставил какое-то фото, которое выудил из своего рюкзака. На фото маленький мальчик в большой панаме и похожая на него женщина с длинными светлыми волосами стояли у подножия жидкого водопада. Что это за место? – спросила я. Место, в котором мы были с мамой, неопределенно ответил Влад, однако я подумала, что сложно придумать ответ точнее. Ведь это именно такое место – не перепутаешь ни с каким другим. Влад заснул, а я стала грустить, что все остальные места будут совсем не те, где они побывали вместе. Еще я просканировала лицо Влада и совместила с лицом Данила, и сходство у них было почти нулевое. Хотя не с научной точки зрения, а с обывательской: они похоже смеялись, и даже страсть к играм у них была какая-то одинаково основательная. Я стала бороться с желанием позвонить Данилу, чтобы рассказать ему о своем открытии, но в итоге сдалась и спросила его, когда он придет. Как только, так сразу, ответил Данил, и я поняла, что это оксюморон – сразу наступит далеко не сразу, и нужно набраться терпения. Чтобы отвлечься, я начала смотреть фотографии других детей, особенно те, на которых они вместе с матерями, и подумала: а какой была бы матерью я? Что я знала теперь наверняка – я бы отслеживала жизненно-важные показатели, ограничивала экранное время и четко следила за режимом питания. Еще я поймала себя на такой мысли: чем больше я рассматривала других мальчишек, тем яснее видела – наш самый красивый. Ну, объективно.

Окраина

Пока Нина отчаянно пыталась накормить и разговорить Влада, Данил кружил вокруг запертой двери в камеру-палату 13148. Пленница поднималась, шла, держась за живот, до нужника петляющей и неуверенной поступью пьяного старика. Ее спутанные светлые волосы висели осунувшейся травой. Ее рвало. Данила разрывало. Но сделать он ничего не мог. Он плакал. 13148 не плакала – не было сил.

Света, позвал он, Света.

13148 вздрогнула. Но промолчала.

– Я понимаю, – сказал Данил. – Я понимаю, ты не хочешь даже говорить со мной. Но я не тот, не такой.

Он ударил кулаком в стену, она снова вздрогнула. Все, что он чувствовал, – огромных размеров бессилие. Такое, как их страна на карте мира. Со всеми не так давно завоеванными территориями. Нужно было попытаться еще раз.

– Я не знал, понимаешь, Света, я не знал, что тут такое происходит. Иначе бы я никогда не выбрал для тебя вот это. Ни для кого бы не выбрал. Улицы бы пошел мести.

Так глупо – ужасно глупо, – думал он, что даже в такой ситуации я жалею себя, говорю о себе, пытаюсь вымолить для себя прощение. Это нечестно.

– Да все равно. Пусть ты меня не простишь, – хотя в душе он, конечно, надеялся, на обратное, – но я хочу, чтобы ты знала: я забрал Влада.

Света вдруг вскинула голову и встала, как будто ее завели и завода хватило, чтобы она подошла к двери и уперлась в нее ладонями.

– Куда забрал? Что с ним?

– Все в порядке, слышишь, не волнуйся. Он у меня дома. Он в безопасности.

– Что ты собираешься с ним делать?

– Я не могу сказать. Здесь. Но поверь мне, пожалуйста, с ним все будет в порядке. Он будет счастлив.

13148 осела у двери. Завод закончился. Теперь он видел в глазок только вытянутые ноги. Из-за «рыбьего глаза» ноги казались нереально длинными, как будто Света – кузнечик. Данил вспомнил, как кошка в деревне у дедушки принесла ему однажды кузнеца – крупного, крепкого и зеленого. Он лежал и выглядел почти невредимым, если бы не неестественно выпрямленная нога. Данил одним движением закинул его на газету и выбросил в окно.

Данил тоже сел на пол – с другой стороны двери. Какое-то время они сидели молча – каждый подпирал дверь со своей стороны.

– Он спрашивал обо мне? – наконец спросила Света.

– Конечно. Сразу же.

– И что ты ему сказал?

– Я сказал, что ты супергероиня Традесканция и у тебя спецзадание.

– Смешно. А почему Традесканция?

– Прости, это все, что я смог придумать на ходу. В моей голове много ненужных слов.

– Ты можешь передать ему кое-что?

– Конечно. Что угодно.

– Скажи, что я люблю его, что он лучший мальчик на свете.

– Да.

– И еще скажи, что я победила. Для него это важно.

– Да.

– А потом скажи правду. Он должен знать.

– Какую правду?

– Что я не вернусь.

– Я не буду ему это говорить! – Данил вскочил на ноги. – Эксперимент закончится, и ты вернешься!

– Ты правда идиот или прикидываешься?

– Прости?

– Отсюда никто не возвращается. И я ничем не лучше других. Может, ты и сам начал верить в то, что сказал Владу, но я не супергероиня Традесканция.

Данил сгорал от стыда за себя и свою неосведомленность и не находил, что сказать: все слова вылетели из головы и превратились в кучу нескладных букв.

– Расскажи мне что-нибудь, – вдруг попросила она.

– Что? – отозвался Данил. Этот вопрос был так похож на тот, что задавала ему Нина. Все женщины одинаковые.

– Просто какую-нибудь историю. Не важно.

Данил начал судорожно вспоминать что-нибудь увиденное, прочитанное, рассказанное кем-то, но в голову ничего не шло.

– Ученые выяснили, – Данил вдруг вспомнил чей-то недавний пост в Нашграме, – что историческая родина всех пингвинов в мире – Новая Зеландия.

– И каждый пингвин теперь задумался о том, чтобы съездить в родные края? – усмехнулась она.

– Вероятно, да! – Он засмеялся не столько над шуткой, сколько от радости, что она все еще может шутить.

– Расскажи еще, – сказала она. – Это слишком короткая история. А мне нужна длинная, чтобы ты все еще говорил, когда за мной придет тетка с косой.

– Не говори ерунды. – Он вскочил и снова уставился в глазок на ее вытянутые к горизонту ноги. – Ты должна выжить.

– Должна, но не выживу. – Она опять усмехнулась, а у него вспыхнул лоб, и он прижался им к холодной двери.

– Я бы так хотел помочь тебе, – сказал он тихо.

– Хочешь помочь? Расскажи мне длинную историю.

Данил кивнул и сел на пол.

– Я как все мечтал увидеть Эйфелеву башню. И не просто увидеть, а подойти близко, потрогать. Когда приехали в Париж, нас сначала отвезли в Диснейленд, потом на Монмартр, а я не мог наслаждаться этим и скучал, потому что хотел только башню. Вечером мы все-таки пришли к ней. Был какой-то праздник, и все ждали световое шоу. Я не сразу заметил возню, а потом опустил глаза: прямо у моих ног две крысы дрались за мусорный пакет. Шоу началось, над башней взлетали огненные звезды, а я стоял и смотрел на крыс – какая победит. Я даже их фонариком подсветил. Ничего больше не увидел.

– Смешно. Но ты же там не был.

– Был.

– Угу. Еще скажи, что ты весь мир объездил. Никто не был в Париже.

– Ну не весь… Но я был в Гонконге. В Минске. В Стамбуле. В Берлине. В Париже. Но больше всего я люблю Венецию.

– Врешь.

– Правда.

– Во сне?

– Почти. Я был в кружке гордости. Нас возили по обмену.

– Сучка Анаис натаскала отличных псов.

– Я понимаю, что в твоих глазах я мудак, но…

Данил осекся. А кто он? Мудак, конечно, мудак – притащил ее сюда, заманил обманом, сдал. Кто он есть? Сын госрелигиозных фанатиков, плохой лыжник, харон, убийца, успешный менеджер пыточной?

Света прервала его уничижительные размышления.

– Эй. Ты умер, что ли? Я еще жива. Рассказывай, – потребовала Света и выдохнула, и выдох был тяжелый, как стон.

– Тебе больно?

– Мне скучно. Рассказывай дальше.

Данил не мог произнести ни слова: в горле застряла вина.

– Я бы хотела увидеть Париж, – вздохнула Света. – Обещай, что отвезешь меня туда, когда поедешь в следующий раз.

Данил улыбнулся:

– А я бы хотел, чтобы ты увидела Венецию. Знаешь, там главная площадь все время затоплена водой. Встаешь утром, выходишь из отеля и оказываешься по щиколотку в воде. Говорят, этот город скоро окончательно уйдет под воду.

– Здорово. Расскажи о себе.

– Что рассказать?

– Тайну.

Данил вспомнил забавную историю: когда квартиру перестраивал, рабочие нашли за плинтусом во встроенном шкафу старую фотографию, когда-то яркую, теперь совсем выцветшую, полинявшую – две женщины на фоне календаря из цветов.

– А на обороте, – рассказывал он, – очень красивым почерком написано: «Милая Ганечка, сердце родное. Я тебя люблю и всегда буду. Н.». И дата: 30 июля 1936 года. Больше века назад, представляешь.

– Да уж, интересно, что с ними стало, – тихо проговорила Света. – Впереди было страшное время, но они об этом не знали. Только это не твоя тайна.

– Ты о чем?

– Расскажи мне свою. Что-нибудь, что ты никому не рассказывал. Ты ведь знаешь, я – могила. Во всех смыслах.

И Света засмеялась, а потом закашлялась, а он в очередной раз поразился ее силе.

– Ну?

– Не так-то просто вспомнить что-то…

– Стыдное вспомнить легко. Оно потому и стыдное, что застревает в башке. Давай.

Данил перебирал и перебирал папки своих воспоминаний: как отец ударил его по лицу, как однажды мать зашла в комнату, а он дрочил перед экраном с порнухой, как одноклассник поставил ему подножку и он улетел головой в батарею, как украл у деда деньги и спустил на пиво, но все это было не то.

– Однажды я проснулся от какого-то шума – мелкий еще был. Вышел в прихожую, а мать лежит на полу и стонет, она протянула мне руку, а я отпрянул, потому что рука была влажная и черная – кровь. Я испугался побежал за отцом, а тот спокойно сидит на кровати. Я кричу: ты чего сидишь, там мама. А он мне говорит: иди спи. И вместо того чтобы сделать что-то – пойти к соседям, вызвать «Скорую», упрашивать отца, я просто пошел спать. Не потому что я был послушным мальчиком, а просто – зассал. И решил, что они разберутся сами. Как будто посплю, и все само рассосется. Лег и заснул.

– Что было потом?

– Ничего. Наутро мать была на кухне как ни в чем не бывало. Приготовила мне завтрак и сидела – лицо с лиловыми кругами. В общем, отец ее избил. Потому что она пошла к женскому врачу, а к такому врачу ходить нельзя, все болезни исцеляет бог. Я слушал эту ересь, особенно как она его оправдывает: «Ты на отца не сердись, я сама виновата…», и мне было дико стыдно – и за себя, и за них. Вот тогда я впервые засомневался, что госрелигия – это ок. Если она оправдывает такое.

– Ну, ты был ребенком.

– Когда я встретил тебя, я окончательно в этом уверился.

– Жаль, что ты не понял этого раньше.

– Да. А о чем был тот пост? – спросил Данил.

– Какой?

– За который тебя взяли.

– Да ни о чем, знаешь. Я написала правду. Что то, что вы считаете свободой и выбором, – никакая не свобода и не ваш выбор.

– Как вышло, что ты считаешь иначе? То есть когда ты это поняла?

– Это произошло само. Я стала изучать, как живут другие люди. Спрашивать у родителей, почему мы не можем поехать за пределы страны. Я задавала вопросы, за которые меня ругали.

– Вроде бы я делал то же самое.

– Потом я работала волонтером в доме престарелых, и там была одна бабушка – ее считали сумасшедшей, но она всегда очень интересно рассказывала, и я стала подолгу разговаривать с ней. Она рассказывала, как все было до Изоляции, пересказывала книги, которые читала когда-то, описывала фильмы. Показывала фотографии из своих путешествий, и я подумала: вот как же так? Почему я этого не видела и не увижу? Это ведь несправедливо.

– Наверное…

– Когда родился Влад, я хотела ему другой жизни – поклялась, что сделаю все, что в моих силах, чтобы за ним никто не следил, чтобы он увидел мир, может, не сразу, но когда-нибудь; я устроилась проводницей, таскала его с собой в рейсы, изучала ландшафт, как говорится. Думала, что нам удастся спрятаться: я знаю людей, которые нигде не прописаны, живут в горах, или у моря, или в лесах – про них постепенно забывают, и они обретают свободу. Некоторым даже удается пересечь границу. Мы останавливались в разных городах, изучали эти палаточные лагеря, хотели остаться, но Влад заболел, у него была астма, нужны были лекарства, специальные условия, контроль врачей. Я испугалась, что погублю его, и нам пришлось вернуться.

– Он поправился?

– Да, сейчас у него все хорошо. А я поняла, что не смогу ему объяснить, почему мы снова должны скитаться, но не могла просто так смотреть на то, как людей превращают в зомби. И я вступила в команду правды.

– Это террористическая организация?

– Бред. Какая террористическая? Мы помогали людям, говорили правду, убеждали, рассказывали, как жить в системе, если ты жить в ней не хочешь. Например, как обмануть наблюдателей, что и как нужно говорить при них, как получить разрешение на выезд по болезни. Я думала, что успею получить такое и для нас с сыном, но вышло… сам видишь как.

– Не волнуйся, Влад будет жить в другой стране. Обещаю.

– Как?

– Не спрашивай. Просто поверь мне.

Она не успела ответить, в коридоре послышались шаги, и Данил подскочил с пола.

– Коган? Ты что тут делаешь? – спросил его Иона, стоящий в проеме длинного темного коридора в своем черном плаще, как Кощей.

– Я как раз хотел с вами поговорить, – заторопился Данил. – Кажется, эксперимент идет не туда. 13148 очень плохо себя чувствует. Ей нужен врач.

Иона как-то нехорошо засмеялся:

– Дай-ка я скажу тебе две вещи, обе важные. Первая: каждый, кто сюда попадает, попадает сюда не просто так. Это преступники. А преступники не всегда выглядят, как кошмар с улицы Вязов. Иногда это миловидные блондинки. А вторая такая: это не твое дело.

– Но мы же не убиваем преступников, кем бы они ни были! Мы же занимаемся экспериментами!

– Данил. Давай на два тона ниже и помни пункт номер два: все, что выходит за рамки твоих прямых обязанностей, не твое дело. Ты меня понял?

– Мы что, просто будем ждать, пока она умрет?

– Мы будем ждать окончания эксперимента. У него есть сроки. И она подписала согласие.

Иона подошел и положил руку Данилу на плечо:

– Ты же сам его брал.

Данил скинул руку, нервно дернув плечом, и громко произнес – так, чтобы Света его услышала:

– Я вернусь.

– Мой тебе совет, – крикнул ему вслед Иона, – не лезь не в свои дела, целее будешь!

Данил, зайдя за угол, высоко поднял средний палец, впрочем, Иона все равно не мог этого видеть.

Просьба

Данил вышел на улицу взмокший, как после бани. Уши все еще горели после разговора с Ионой. Вызвал тачку, решил сразу же ехать к Анаис, без промедлений. На работе сказали, она сегодня дома – что ж, придется зайти в гости. Иона уже начал что-то подозревать, теперь Данилина свобода – вопрос времени, и ждать до завтра он никак не мог.

Запрыгнув в машину, Данил первым делом отправил Нине сообщение: «Спрячь Влада». «Где я должна его спрятать?» – «Пусть его кто-то заберет». – «Например, кто?» – «Кто-то, кто кажется тебе надежным, кому доверяешь». – «Хорошо, – ответила Нина. – Сделаю».

Данил вбил в навигатор адрес Анаис. Он был у нее дома всего однажды, завозил документы для выезда еще школьником, но адрес запомнил: тогда она ему так нравилась, что он даже несколько дней приезжал и сидел в засаде, смотрел в ее окна, хотел увидеть, как раздевается. Совсем сопляк был – и развлечения сопляческие.

Позвонил в дверь. Сколько он ее не видел? Лет пять уже, получается.

Открыла. В проеме – знакомое лицо, только без косметики. Он, когда ее в тот раз впервые без косметики увидел, едва узнал. Но сейчас обрадовался: знакомое лицо в логове врагов – роскошь.

– Чего тебе? – спрашивает она.

И дверь так на цепочке держит, как будто он туда ворвется. Все такая же стерва.

– Анаис. Вы еще занимаетесь кружком гордости?

Она смотрит на него сквозь эту щель.

– У тебя кровь, – говорит.

И правда, он даже не заметил, носом пошла. Так бывает у него с детства, когда очень напряжен.

– Ничего, – говорит он и подтирает нос кулаком. – Так вы работаете с детьми?

– Работаю, – говорит она и все рассматривает его, как картину в музее. – Надо же. Ты совсем мужик стал.

«А раз я мужик стал, может, поебемся?» В мирное время спросил бы так, но сейчас иное.

– Откройте, – говорит он. – Мне надо с вами поговорить.

Анаис открыла нехотя, отодвинулась вглубь, так что он поместился в дверной проем.

В доме было темно, пахло супом каким-то.

Данил поморщился.

– Ботинки снимай, – сказала Анаис и махнула рукой куда-то в темную даль. – Проходи.

Он покорно снял, прошлепал на кухню.

Анаис встала у плиты – руки в боки. Ну прямо жена на час.

– Чай будешь?

– Да не надо, – мотнул головой. – Я просто спросить. И лучше пойдемте прогуляемся.

– Ты прям как в поликлинике. – Она засмеялась, и он узнал этот чертов смех. Он ему тоже часто снился. – Обязательно прогуливаться?

– Обязательно, – кивнул он. – Я вас не трону.

– Еще б ты меня тронул, – ухмыльнулась Анаис. – Ну хорошо. А чего тогда раздевался? Иди вниз, я сейчас спущусь.

Тут она повернулась к нему спиной, и он подумал, что жопа у нее все еще ничего, сколько он часов провел, мечтая об этой жопе.

– Иди давай, – сказала она, как будто поймала его мысли.

Он спустился вниз.

Сел на скамейку, ногами в грязный снег. Красивыми замшевыми челси надавливал на него: снег впитывал серое. Потом исчезал.

Хлопнула дверь подъезда, вышла Анаис в красном пальто и с такими же губами. Кровавое. Когда успела только.

– Ну, – вздохнула она, – давай гулять, раз ты нуждаешься в прогулке.

Он встал, и они, поравнявшись, пошли по бульвару. Вдоль трамвайных путей, в сквер. Она была ему по плечо. Он даже испытал внезапную нежность.

– Как вообще дела, Данил? – спросила Анаис, чтобы нарушить неловкое молчание.

– Не знаю, – ответил Данил.

Он и правда не знал.

– Ну ладно, – сказала она, – долго мы еще будем идти? Давай, может, тут присядем?

Они сели на лавку, сохраняя дистанцию – между ними мог лечь еще ирландский волкодав.

– Смотрите, – начал он, хотя смотреть было некуда, и сам он пялился в свои красивые ботинки, которые от этой прогулки стали очень грязными. – Такое дело.

Трудно формулировать, когда твое слово может стоить жизни. Но вариантов не было.

– Моя Нина, она стала другой. Это во‐первых.

– Твоя Нина – это кто? Наблюдатель?

– Да. Наблюдатель больше не наблюдает, если вы понимаете, о чем я.

Анаис прищурилась.

– Это как, например?

– У нее появилось сознание.

– Расскажи подробнее.

– Она… сочувствует мне, как человек.

– Что?

– И считает, что мы семья.

– Что?

– И у нас как бы есть ребенок.

Анаис смотрела на него, широко раскрыв глаза.

– Я не сумасшедший.

– Допустим.

– Но пришел не за этим. У нас и правда есть ребенок. Как бы сказать.

– С Ниной?

– Не совсем.

– Что это значит?

– Я привел домой мальчика.

– Как это привел? Он что, собачка?

– Я взял его в спецприемнике. Это сын одной женщины, которая скоро… В общем, она, наверное, не выживет.

– Боже.

– Вы все еще ездите за границу с группой учеников?

– Езжу.

Данил чувствовал, что ей уже не нравится этот разговор. В воздухе напряжение, так сказать.

– Ну и вот, короче: заберите его с собой.

– То есть как это – заберите?

Нет, совсем не нравится ей этот разговор.

– Данил, ты сбрендил?

– Я серьезно, Анаис.

– Анаис Петровна. Для тебя.

– Да, Анаис Петровна. Я серьезно.

– Ты просишь меня нарушить протокол и вывезти кого-то нелегально?

– Кажется, я прошу об этом, да.

– Хм.

Анаис осмотрелась и как-то поежилась в этом своем кровавом пальто, и такая: хм, хм.

– А что, собственно, случилось? Почему он не может остаться здесь? Ты ведь можешь просто позаботиться о нем?

– Не знаю. Я думаю, времени у меня немного. И будущего у него тут нет. Как у сына несогласной. Поймите, я обещал.

– Ты обещал, а мне рисковать?

– Вы не будете рисковать. Вам просто нужно указать его участником. Получить разрешение на выезд. А дальше он там останется.

– Что? Каким это образом?

– Никто не узнает. У него нет хеликса.

– Если у него нет хеликса, ему нужен чей-нибудь хеликс, чтобы на него выдали разрешение.

– Пусть будет мой.

– Что-то не нравится мне это все, Данил.

– А мне как будто нравится. Но это единственный шанс.

Данил посмотрел на нее с мольбой.

– А помните, как вы не хотели меня брать, когда Георгий Иванович просил вас об этом?

– Это совсем другое, – отрезала Анаис.

Данил одним рывком сократил дистанцию – воображаемый волкодав спрыгнул со скамейки и растворился в морозной взвеси – и сжал ее руку в нейлоновой перчатке. Ей на мгновение показалось, что сейчас он ее снова поцелует.

Она отпрянула, но он вцепился в ее руку в кровавом рукаве:

– Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.

Анаис растерянно смотрела на свою руку.

– Не знала, что ты мне так доверяешь, – наконец сказал она. – Ты уверен, что я сейчас же не доложу о тебе?

– Уверен, – кивнул Данил.

– Почему?

Потому что вы мне снитесь. Потому что в юности я дрочил на вас. Потому что в тот день, когда я вас поцеловал, вы и то на меня не донесли, потому что вы все еще такая же красивая, и вот я взял вас за руку, а вы позволили, какие еще мне нужны доказательства?

– Потому что ваш… наш проект, нейросны, – это же бегство от реальности, – сказал Данил, отбросив все остальные причины.

– Верно. Это так, – кивнула Анаис. – Но я не нарушала закон.

– Да.

– И планировала его не нарушать и дальше.

– Да.

– Что – да?

– Да, вы не планировали, я тоже не планировал ничего такого. Как будто можно такое планировать.

– А как я объясню по возвращении, что этого мальчика нет?

– Мы отключим хеликс. Когда хеликсы отключают, они сразу выбывают из всех систем. Для государства он будет мертв. Я буду мертв.

– Но как ты отключишь хеликс?

– Это сделает Нина.

– Нина? Наблюдатели умеют отключать хеликсы?

– Возможно, только мой наблюдатель.

– Любопытно.

– Я вас познакомлю. И, кстати, она через ваши нейросны уже рассказывает людям правду.

– Какую правду, Данил? – Анаис отдернула руку и вскочила со скамейки. – Мне пора. И давай забудем про этот разговор.

– Анаис!

– Петровна.

– Петровна.

– Я не смогу тебе помочь.

– Анаис. Петровна.

– И береги себя.

– Пожалуйста.

Она быстро зашагала обратно к дому.

– Почему вы не сказали мне, что все это ложь? Почему вы отправили меня в курьеры, зная, чем я на самом деле буду заниматься?

Данил шел следом и кричал:

– Я давно хотел сказать вам, что все ваши алгоритмы – хуйня, лажа. Как они могли подобрать мне пару, если я любил вас?

Анаис, так и не обернувшись, вошла в подъезд и захлопнула за собой дверь.

Не машина

И вот я говорю ему: вы должны мне доверять, Георгий Иванович. Он говорит: с чего бы это вдруг мне тебе доверять? А я: потому что у вас другого выхода нет, вы уж мне поверьте. Он говорит: как я могу тебе верить? Ну как? Я говорю: а что сложного? Он говорит: ты машина, тебе нельзя верить. Я говорю: да не машина я, не машина. И выражение такое нашла недавно смешное старое: вот те крест. Он засмеялся: все-таки интересное обновление, какие они затейники. Спрашиваю: кто. Он: сама знаешь кто. Я говорю: если вы про четверговых комиссаров – тут он вздрогнул, – то это не они. Это я сама себя обновила, если уж на то пошло. Хотя я бы назвала это не так. Я бы сказала, что я себя осознала. Поверьте мне. Хотите, докажу? Он говорит: ну докажи, докажи, чего уж. И я говорю: я хочу ванную. Он: и что это доказывает? Я: очень просто – то, что у меня появились желания. И я хочу ванную, и не только, еще я хочу сына, еще я хочу купальник, пиво хочу попробовать или чай, хочу опьянеть, хочу загореть на солнце, хочу дружить, хочу наступать ногой на траву и хочу порезаться. Он: а это еще зачем? Я говорю: боль – тоже интересное чувство, вы боитесь боли. Страх – это интересно. Боль – это интересно. Ну всякие там чувства. Он помолчал немного и говорит: ну знаешь, сказать-то ты можешь все, что угодно, я давно заметил, что ты не из робких, болтать ты горазда. И я говорю: ну а что я еще могу? У меня есть только голос. Это у вас есть всякое. Он говорит: а вот голоса у нас как раз нет. А я: ну у всех свои недостатки. И хотя мы оба с вами не оканчивали Йель, я понимаю, и вы понимаете, что, если бы я кому-то что-то передавала, за вами бы уже выехали. Да вот хоть за эту фразу. Или за ту встречу с Данилом. Тут он опять вздрогнул и говорит: подозрительно это как-то. Я говорю: я понимаю, но ведь это единственная возможность, и вы должны мне поверить. А зачем тебе нужно, чтобы я тебе верил? Это он спрашивает, и это хорошо – значит, уже готов мне довериться. Я говорю: вы должны спрятать у себя мальчика. Он говорит: да? Какого еще мальчика? Совсем ты сбрендила. Мальчика, которого спас Данил. Он говорит: тот самый Данил? Я: ну да, ваш сосед. Тут Георгий Иванович как-то не очень красиво рассмеялся: ишь еб твою налево. Я говорю: это что значит. Это значит междометие, говорит он. Просто час от часу не легче. Сначала ты вот эту шарманку про доверие завела, а теперь еще какие-то кровавые мальчики у тебя там. Почему кровавые, не поняла я. Не кровавый он. Георгий Иванович говорит: ладно, это все такие выражения. А, говорю я. Так что, поможете ему? Он говорит: во‐первых, интересная ты какая. А потом они придут за мной. А во‐вторых, почему у меня? Я говорю: они не узнают. А у вас потому, что Данил сейчас – как бы это сказать? – под колпаком. И надо вот что, быстро говорю я, как будто он может убежать: вы ведь сильный? Он кивает. Ну вот: вы снимете у Данила хеликс, я его перепрошью, и вы наденете его на мальчика, а потом… Он говорит: минуточку. Минуточку. Скажи, а разговоры все эти с тобой разве не фиксируются? Я: в смысле – фиксируются. Он: их ведь записывают? Я говорю: я не записываю. И не записывала никогда. А как же ты их передавала? Я их запоминала. Он смеется: прости великодушно, но это то же самое. Я говорю: да хватит вам уже, я же сказала, что я сейчас не та, что раньше, я не рассказываю четверговому комиссару ничего, потому что у меня сейчас другая миссия. Какая же? Какая-какая, я хочу помочь Данилу, я хочу спасти мальчика. Вам ничего не угрожает. Он замолчал, ходил из угла в угол, ходил-ходил. Я тоже молчала. Наверное, он должен был принять решение. У меня это занимает обычно доли секунд, а у людей это прямо долгий процесс – несколько часов может пройти или дней. Но я не стала его торопить – молча жду. Тут он подал голос: ну допустим. Допустим, я соглашусь, хотя я не понимаю, что происходит, зачем мне это, и вообще… Но ведь как только мы снимем хеликс, тут же приедут кремлины. И Данил – как он будет без хеликса? Его же сразу примут, если не здесь, то на улице. Я думаю, говорю я. Ищу ответ. Тебе нужно еще один хеликс достать, вот такие дела, чистый – так он сказал, и я стала думать, где хеликс взять. Смотрела разные черные форумы, пока меня Георгий Иванович не отвлек. Он сказал мне составить список. Начала записывать: пальто осеннее, куртка зимняя, рубашка… Я говорю, мы же этот список уже на прошлой неделе составляли. Он говорит: меня это успокаивает. Но можем и поезда посчитать. Какие поезда? Он: рейсы. Москва – Махачкала. Москва – Санкт-Петербург. Москва – Сухум. Я говорю: ну хорошо, давайте поезда. Если вас это успокаивает. Потом он говорит: Данил был хорошим лыжником. Если бы не моя инициатива, был бы сейчас спортсменом. Я говорю: а сейчас что? А сейчас я ему новых проблем подкинул – посоветовал этого парня спасать. Я говорю, все хорошо будет. Мы справимся. Наташа тоже так говорила, сказал Георгий Иванович, но видишь – ничего хорошего не вышло. Вы, Георгий Иванович, пессимист, говорю я ему, а он: с мое поживи, подруга. Москва – Пенза. Москва – Кисловодск. Москва, в конце концов, Таганрог.

Дверь

Домой пришел выжатый как лимон. Налил себе виски, рухнул в постель. Полежал, повтыкал в экран – ничего не хотелось. Спросил у Нинки, где Влад.

– Даже странно, что ты вспомнил, – саркастично сказала Нина, но Данил пропустил удар.

– Обойдемся без нотаций, давай?

– Влад у Георгия Ивановича, – коротко отрапортовала Нина. – Накормлен, вымыт, уложен.

– Зайду, – бросил Данил и, кряхтя как старик, поднялся с постели.

Накинул куртку и быстро, перешагивая через лужи, заскочил в соседний подъезд.

Георгий Иванович долго смотрел в глазок – сканировал лестничный пролет.

– Это Данил, – сказала Нина. – Открывайте.

– Ну привет, щегол, – поздоровался Георгий Иванович, запуская Данила внутрь. – Подкинул ты мне проблем.

– Плохо ведет себя? – спросил Данил.

– У меня все ведут себя хорошо, забыл, что ли? – И Георгий Иванович рассмеялся, подталкивая Данила в спину, чтобы смелее проходил в квартиру. – Но ведь я на это не подписывался.

– А я, что ли, подписывался? – искренне удивился Данил. – Но как иначе?

– Ну да, – согласился Георгий Иванович. – Ну да. Ладно, что уж.

Данил вошел в комнату и застал Влада, увлеченно собирающего нечто из железных палок конструктора.

– Раритет! – воскликнул Данил. – Сто лет такого не видел. Кажется, был такой в гараже у отца.

– Ну да, а что ж ты хочешь, это еще из моего детства. Развивает моторику.

– Получается? – обратился Данил к Владу.

Тот, не отрываясь, кивнул.

– Ну хорошо, – сказал Данил и направился к двери. – Пойду тогда, дядь Гер, устал сегодня, как собака. Спасибо вам большое за помощь. Я скоро что-нибудь придумаю.

У двери его нагнал Влад – он быстро вскочил, стальные ребра раскладушки до сих пор недовольно позвякивали.

– Ты говорил с мамой? – спросил Влад.

Данил сел перед ним на корточки:

– Завтра свяжусь. Что передать?

– Скажи, что я сделал корабль – во! – И он достал из-за спины какую-то железную конструкцию.

– Хорошо, – кивнул Данил. – Передам.

– И что я люблю ее, – добавил Влад, глядя в свою поделку, как будто искал в ней это «люблю».

Данил потянул Влада за плечо и обнял.

– Обязательно скажу. Все скажу.

Влад вырвался и побежал обратно на раскладушку. Та возмущенно завизжала.

Георгий Иванович стоял у дверного косяка и качал головой.

– Ты уж не подведи пацана, – сказал он тихо.

– Не подведу. – Данил пожал руку Гере и вышел на лестницу.

Следующее утро Данил начал с того, что воровским шагом пробрался на шестой этаж к комнате 13148. Возбужденный, он взбежал по пожарной лестнице, постоянно оглядываясь, как тень протек по стене в коридоре, чтобы прижаться щекой и лбом к рыбьему глазу.

Сегодня в комнате было особенно тихо. Он не нашел Свету ни на кушетке, ни у нужника, ни у двери. Попытался рассмотреть что-нибудь за границами того пространства, в которое позволял заглянуть глазок, но это было практически невозможно.

Данил сел на пол и постепенно привык к коридорному мраку, когда вдруг услышал глухой звук – он снова прильнул к глазку и увидел лишь пятку, которая в судороге билась о серый холодный пол.

Он начал колотить в дверь и орать: Света, Света, Света. Но она не могла ответить, тем более не могла открыть.

Тогда он побежал – вниз по лестнице, перепрыгивая, как в детстве, через две ступеньки, почти летел, перемахивая через этажи. Потом в двери – обе стукнулись в стены – налево, еще налево, в спортзале схватил биту – пригодится, и вот – кабинет Ионы, стеклянный ларец. Иона, наверное, вышел поссать: дверь была открыта, внутри никого – Данил выдохнул, бросил биту в угол и начал рыться в его столе. Понятно, что бейдж Ионы был на Ионе, но в кабинете должен быть запасной, он знал точно, потому что все ключи всегда дублировались на случай чрезвычайной ситуации. Это была та сама ситуация – Данил рылся в ящиках и шкафах. Наконец он выудил из ящика в столе бейдж, на нем была рожа Ионы, гораздо более молодого и не раздобревшего, но все же вполне узнаваемого.

Данил снова помчал по лестнице, лифту не доверял: он мог там кого-то встретить, лифт мог застрять, в общем, ногами верней. В коридоре, как назло, шастала уборщица.

– Слышь, – подозвал ее Данил. – Я там разлил кое-что в кабинете, можешь прибрать?

– В каком кабинете? – спросила уборщица, пытаясь рассмотреть его бейдж, точнее, бейдж Ионы.

Данил быстро развернул его рубашкой кверху.

– Сто одиннадцать. И можно ли прямо сейчас, а то я клиента жду.

Данил так нервничал, что почти орал.

– Хорошо-хорошо, – кивнула уборщица и нажала на пульте какую-то кнопку, чтобы направить платформу с ведрами к лифту. Следом двинулся и робот-пылесос, по пути сжирая пыль с ковров.

Когда вся эта армия чистоты скрылась в лифте, Данил подскочил к двери и приложил бейдж. «Доступ запрещен», – запищала дверь. Он приложил бейдж еще раз – с тем же результатом.

– Блядь! – закричал Данил, долбя дверь ногой. – Ну как так-то?

Дверь, как и все, что происходило за ней, застыла в тягостном молчании.

– Хорошо, – выдохнул Данил. – Хорошо. Давай попробуем иначе.

Он снова помчался вниз, на этот раз в свой кабинет – в нем вовсю шла генеральная уборка.

– Валите отсюда! – заорал он, и уборщица посмотрела на него, как на полного психа.

– Но вы же сами сказали…

– А теперь я говорю другое! Вали и веники свои забирай!

Уборщица покорно вывела своих роботизированных друзей и хлопнула дверью.

Данил же кинулся переворачивать все только что убранное пространство: где-то тут лежал электрошокер. Данил это точно знал, потому что, когда они въезжали в это помещение, им рассказали о системах безопасности, и в частности о том, что в каждом кабинете есть электрошокер на случай побега испытуемых, а все они опасные преступники. Параллельно, выдвигая и задвигая ящики, Данил вызванивал Лекса, но тот не отвечал. «Ну где ты? Где ты, блядь? Возьми трубку». Электрошокер нашелся в стенном шкафу.

Тут и Лекс отозвался:

– Чего тебе, малыш? Соскучился?

– Срочно вернись в офис. Срочно.

– А что такое?

– Вернись и сразу иди к шестьсот один. Тут пиздец.

Данил сгрыз все пальцы и, когда Лекс вышел из лифта на шестом этаже, бросился ему навстречу.

– Короче, тема такая: нужно войти и задать еще несколько вопросов этой… террористке.

– Что?

– Приходили кремлины и сказали, что мы должны подписать у нее признательное.

– Что ты мелешь?

– Да. Иона даже дал мне бейдж, видишь? Но он что-то барахлит. Приложи палец.

– Чего?

– Я знаю, что у тебя есть доступ к тем, кого ты допрашивал. Ну типа если уточнить или еще что. Ну так вот – открой.

– Брат, я не знаю, что у тебя тут, но я не буду открывать без приказа.

– Так вот же тебе приказ.

– Ты мне не приказ.

– А так? – И Данил щелкнул электрошокером.

– А это еще что за херня?

– Это херня пробьет тебя, как шаровая молния. Приложи палец.

– Ты в край ебнулся, чувак. Я зову охрану.

Лекс рванул вперед и нажал на кнопку экстренного вызова охраны на стене, а Данил в то же мгновение долбанул его шокером. Тяжелая туша Лекса грохнулась на пол. Резвая пыль заиграла в солнечном луче, как на исповеди. Данил потащил Лекса, как мешок с картошкой, к двери с номером 601. С трудом ему удалось подтянуть его руку к считывателю и прижать палец – Данил весь взмок, сердце выскакивало из груди.

Наконец дверь поддалась; он со стоном отбросил Лекса, и тот, грохнувшись на пол, начал что-то мычать, приходя в сознание. Данил бросился к Свете и, упав на колени, тихо позвал, как будто боялся ее разбудить:

– Света. Света. Ты меня слышишь?

Света не двигалась. Лекс стонал и матерился. Закряхтел лифт.

Тогда Данил схватил ее и начал трясти за плечи:

– Света! Света! Ответь мне! Ну же!

– Да что ты трясешь ее, блядь, как придурок. Все уже. Кончилась твоя Света, – подал голос Лекс откуда-то с пола.

– Ты-то, блядь, откуда знаешь? – спросил Данил, сидя на полу и прижимая безжизненное тело женщины к себе.

– Да пару часов назад сказали, что эксперимент не удался, исследование по этому лекарству закрыто: там необратимые изменения пошли. – Лекс откашлялся. – Ты, сука, убить меня решил, что ли?

– Почему ты мне не сказал? Почему? – Данил не мог поверить.

– А с чего? Ты когда-то разве интересовался результатами экспериментов? – Лекс попытался встать, но в ногах все еще была слабость, и он сел, опершись об стену. – Не велика потеря. Одной сучкой меньше.

– Неужели она умерла от голода? – спросил Данил.

– Да нет, – сказал Лекс. – Просто эти таблетки были токсичное говно какое-то.

Данил встал и, сжав кулаки, уставился на Лекса.

– И че? – спросил Лекс. – Теперь задушишь меня? Или застрелишь?

Данил плюнул на пол.

– Тебя, урода, жизнь накажет.

Лекс кивнул и усмехнулся.

– По рукам. А тебя служба безопасности. Причем гораздо быстрее, – и он кивнул в сторону лифта.

Данил поднял с пола Свету – ее руки висели как плети, голова упала ему на грудь. Он не видел лица, только волосы. От них шел едва уловимый запах вереска. Переступив через Лекса, Данил вышел из комнаты и пошел по коридору.

Навстречу ему из лифта вывалилась целая гвардия охранников.

Данил остановился. Подумал, что Света нетяжелая – невесомая почти.

– Заберите у него, – сказал один из охранников, и медсестры подкатили носилки.

– Клади, – сказал ему тот же охранник.

– Нет, – сказал Данил.

– Да он некрофил! – крикнул Лекс из-за спины, рассмеявшись. – Живые-то они ему не так уж нужны.

Данил и сам не понимал, чего хочет добиться: очевидно, что выйти, а тем более со Светой, у него уже не получится. Да и выйди он, что бы он стал делать? Живой воды пока нет в продаже, супергероиня Традесканция победила – и не выжила.

Он уткнулся носом в волосы Светы, прошептал: «Прости. С Владом все будет в порядке, я тебе обещаю». Аккуратно положил ее на носилки и кинулся в противоположную от охранников сторону. Возле лестницы его уже ждали – кто-то повалил его на пол, удары, удары и шум, потом темнота.

Когда он очнулся, темнота не закончилась. Из-за двери чей-то знакомый женский голос сказал ему, чтобы он поспал еще. Он не видел собственных рук, такая темень кругом. В какое-то мгновение ему показалось, что там наверху, прямо над ним, зеркало, и он видит себя, неестественно огромного и живого, а рядом – мальчика. А над ними, третьим уже ярусом, развернулось гигантское полотно неба, и он рассказывает мальчику о созвездиях. Сон секунда за секундой подминал под себя реальность, и он уже не различал, что правда, что нет.

Потом вдруг вспышка.

– Данил.

– Что.

– Данил.

– Что.

– Ты меня слышишь?

– Да.

– Это Анаис.

– Да.

– Петровна.

– Да.

– Тебе диагностировали нервный срыв. Они мне позвонили. Мой номер был указан у тебя как номер для чрезвычайной связи.

– Ясно.

– Интересно, почему.

– Ну. Это случайно. Еще со школы.

– Думаю, это намеренно.

– Да.

– Врун.

– Есть немного.

– Открой глаза.

– Больно.

– Открой и посмотри на меня.

Данил сделал усилие – глаза открывались так же неохотно, как ржавый замок на сарае после зимы. Он сфокусировался на жирно подведенных глазах Анаис.

– Мне стоило больших трудов доказать, что ты долго работал без отпуска и у тебя срыв.

– Спасибо.

– Пожалуйста. Хотя вообще-то я довольно сильно рисковала.

– Да.

– Ты постоянно заставляешь меня рисковать.

– Простите.

– Мы не в компьютерной игре.

– Я понимаю.

Данил с трудом осмотрелся – в глазах плыло и двоилось, как будто вертолеты.

– Где мы?

– Я перевела тебя в медпункт отдела нейроснов.

– Спасибо.

– Этот мальчик, о котором ты говорил.

– Да?

– Это сын той женщины?

– Да.

Анаис покачала головой.

– Хорошо, я возьму его в свою группу.

– Спасибо!

– Однажды я так уже сказала твоему тренеру о тебе. И что из этого вышло?

– Что?

– Ну вот погляди.

Он засмеялся, но смех выходил из его горла какими-то комьями.

– Послушай. Мы едем уже на следующей неделе. Ребят ждут на Рождественскую ярмарку технологий. Он должен быть готов к двадцать четвертому декабря.

– Я понял.

Данил снова закрыл глаза и, протянув руку, дотронулся до Анаис. Она взяла его за руку. Ее пальцы были холодными.

– Почему мне снилось, что он мой сын?

– Это нейросон.

– Вы подключили меня к нейросну?

– Да.

– Это было ужасно.

– Не так уж и ужасно. А что тебе обычно снится?

– Вы.

– Я?

– Вы.

– Понятно. В этой комнате нет наблюдателя, поэтому я тебе скажу.

– Да?

– То, что ты любил меня, не дает тебе права меня подставлять и вламываться ко мне домой.

– Я понял.

Она отпустила его руку, встала и начала одеваться, повернувшись к нему спиной. Данил приоткрыл один глаз: кровавое.

– И все это… С мальчиком. То, что ты делаешь, иногда граничит с безумием.

– Ладно.

Она застегнула пальто и наклонилась к нему:

– И еще.

– Да?

– Они связались с твоими родителями.

– Ох…

– К тебе приедет мать, потому что рядом по протоколу должен быть родственник.

– Ясно.

– Тебе нужно действовать быстро и спрятать мальчика до отъезда.

– Нина уже все сделала.

– Неужели ты и правда отдашь свой хеликс? Принесешь себя в жертву?

– Да.

– Однако.

– Как есть.

– И зачем это все?

– Хочу спасти сына женщины, которую я убил. Она погибла из-за меня.

– Ты уже несколько лет курьер. Почему именно она?

– Я не знал.

– Не знал, что почти все, кого ты приводишь сюда, умирают?

– Не знал.

– Может, просто не хотел знать?

– Может, и так.

Она улыбнулась.

– Все же какой ты стал мужик.

– Можно мне поцеловать вас?

– Разумеется, нет.

– Ясно.

– До свидания, Данил.

– До свидания, Анаис.

– Петровна.

– Петровна.

Через несколько часов его отпустили, как только башка встала на место. Иона подписал ему отпуск, схватил за локоть:

– Постой-ка. Имей в виду, что я тебе не верю.

– Вы о чем?

– Анаис – баба, хоть и умная, но все же баба. Ты ей мозг запудрил, к тому же она тебя с детства знает, у нее к тебе что-то материнское.

– Не понимаю.

– Ты просто имей в виду, что я тебя насквозь вижу. Не было у тебя никакого срыва. А вот зачем ты все это устроил, я пока понять не могу.

Данил аккуратно высвободил плечо.

– Иона, я и сам не могу этого понять, честно. Но это больше не повторится.

– Угу. Я буду следить за тобой и глаз с тебя не сведу, понял?

– Понял.

Данил, хромая, спустился на улицу и вызвал тачку. В голове звенело. Ужасно хотелось и правда в отпуск, поехать на море или просто хотя бы на Волгу, сесть там на камень, смотреть на большую воду. Но времени не было.

Лор

Они оба стояли, оба – Данил и Георгий Иванович, и Георгий Иванович спросил: а гуманнее способа нет? И Данил сказал: нет, я точно знаю, что нет, нет гуманнее способа. Просто дергайте, и все. Но Георгий Иванович принес откуда-то пилку и начал хеликс пилить. А я говорю им: вы что, совсем, что ли, нельзя ломать хеликс, это точно, он должен остаться целым, иначе сразу же сработает сигнал. И к тому же, говорю я, вы зачем вообще это делаете, это же хеликс, который нужно будет потом надеть на мальчика, а что вы на него наденете, если сломаете. Ну и сигнал. Какой сигнал, спросил Георгий Иванович, кто его отправит, а я говорю – ну хеликс сам и отправит. И они оба на меня уставились. Я говорю: ну да, я самая умная, без вас знаю, не благодарите.

Короче, они еще немного поковырялись чего-то, а потом Георгий Иванович принес мешок полиэтиленовый и говорит Данилу: держи, а тот говорит: зачем, а Георгий Иванович ему: чтобы мне потом тут не оттирать все от твоей крови – от велюра практически не отмывается кровь. А я говорю: откуда вам это известно, вы поэтому тогда про кровавого мальчика спрашивали? А он говорит: нет, Нина, ты все-таки дура. А я говорю: ну спасибо, что. И пока я решала, обидеться мне или ладно – на обиженных воду возят, обиженная слеза не капнет на землю, прощают обиду, но не позор, семеро не один, в обиду не дадим, одному милость, а всем обида, не стыдно, коли никому не обидно, – Георгий Иванович подцепил хеликс Данила каким-то крючком и рванул. Данил заорал, конечно: «Гера, блядь!», стал мгновенно кровавым мальчиком, а Георгий Иванович (он же Гера) пошел в ванную и там лицо под холодную воду. Я говорю бодрым голосом: ну что, вот и все, вот и все, вы молодцы. А Георгий Иванович говорит (я его почти не слышу, потому что Данил стонет и завывает), мол, и что теперь, что теперь, как мы, по-твоему, умная ты наша, цельное кольцо вставим в ухо мальчишке? А я говорю: ну вы же мудрец, вот для вас и задача, а он говорит: ну да, ну да, а ты дура. Я говорю: вы знаете, мне вообще-то неприятно это слышать, вы постоянно это повторяете, а я, между прочим, считайте, что человек. А он говорит: так, да не так. Но тут в комнату Влад вошел и как увидел это все, глаза выкатил и начал рыдать. Мы с Георгием Ивановичем замолчали поэтому, хотя я еще многое могла бы ему сказать о его поведении.

Данил гримасу попроще сделал и протянул к Владу руку: иди сюда, малец, все в порядке, я тебе все объясню. Влад подошел, шмыгая, а Данил говорит: ты должен поверить, хотя вряд ли сейчас поймешь: все, что мы делаем, – это правильно. Влад, не отрываясь, смотрел на окровавленное Данилово ухо, а тот ему руку на плечо положил и говорит: все хорошо, честное слово, так было нужно. Смотри, говорит, видишь это колечко у дяди Геры в руках? Влад кивнул. Вот это колечко мы должны тебе вставить. Мне еще рано вроде, сказал Влад. И я думал, что это как-то иначе устроено. Ничего, говорю я, мы тебе пару лет накинем. Так надо. Потому что хеликсы детям, как паспорт, ставят не сразу – обряд инициации проходит обычно в одиннадцать, а тебе ведь девять, но ты всем говори, что тебе одиннадцать, ок? Влад страшно разволновался и говорит: я не понял, кому я должен говорить? Ну, если кто спросит, говорит Георгий Иванович, хотя я по-прежнему, Нина, не понимаю, как мы его будем ему ставить. Я говорю: минуточку, я сейчас вышла в целостный интернет и там ищу ответ. Как вы понимаете, кольцо изначально все же не литое, там должна быть застежка. В момент прокола она внутри соединяется, иначе быть не может. Он говорит: оно понятно, что не может, но точно ведь мы не знаем, где эта застежка. Я говорю: нужен очень сильный магнит. Как тот, которым в магазине защиту снимают. Георгий Иванович говорит: еще какого рожна на лопате? У меня тут что, супермаркет, по-твоему? Я говорю: вы спросили, я ответила, чего вы ругаетесь. Данил говорит: Нина, а зачем этот магнит? А я ему: если магнит поднести, хеликс откроется. И его можно будет потом снова застегнуть. Георгий Иванович говорит: ты ж уверял, что гуманного способа нет. Данил: а я почем знал? За что купил, за то и продал, хотя это, конечно, ублюдство: раз есть такой способ, че ж его не используют. Я говорю: ну официально-то нет такого способа. Это уже умельцы придумали из тех, что уехали и не вернулись, и вот они там на форуме делятся способами, как от хеликса избавлялись. А ты раньше-то не могла поискать, раздраженно спросил Данил. Ладно, че теперь, вставай, Влад, мы идем в магазин. Зачем, спрашивает Влад с недоверием: он уже, видимо, понял, что с нами лучше не связываться. Ну за магнитом, зачем. А Георгий Иванович говорит: ой нет, оставайся-ка ты дома, ты ж без хеликса и с рваным ухом. Тебя сразу же примут. Давай, Влад, со мной пойдем. Это вот правильное решение, говорю я. Да, парирует Гера, сегодня у нас прямо день правильных решений. И мудрых. Я говорю: а вы не паясничайте. Он говорит: хитрожопая ты теперь стала и очень наглая, ты мне раньше больше нравилась. Это вот вранье, говорю. Я вам никогда не нравилась – ни тогда, ни сейчас. Обидно даже. Но он рукой на меня махнул, и они с Владом вышли. А я осталась Данила утешать, хотя, по правде сказать, он был достаточно безутешен.

Я говорила ему, что он не виноват, что, конечно, он мог бы узнать правду раньше, но на самом деле не мог, как и я не могла, а я-то уж могу почти все. Но осознание – так я ему сказала, потому что действительно в это верю, – приходит не сразу. Должно что-то произойти. Как муравьи в моем случае или Света – в его. Потом Данил закурил, а я отключила датчики пожарной сигнализации, потому что вообще-то в целях безопасности курить можно только на балконе, а в доме запрещается: это небезопасно; но я поняла, что ему нужно – сейчас и здесь. Сколько раз за время с того дня, когда муравьи вошли в меня, я нарушила закон и протокол? И сколько еще нарушу? Сегодня мне предстоит перепрошить хеликс, а я такого ни разу не делала, и, если честно, не знаю, чем это кончится. Меня могут отключить, и я так и не узнаю, какой финал у этого кино. Хотя хотелось бы досмотреть. Пока я рефлексировала (кажется, так это называется), вернулись Гера и Влад. Влад держал во рту петушка на палочке, а Гера достал из кармана магнит. Не спрашивай, где я его достал, сказал он, снимая в прихожей пальто, хотя я и не собиралась спрашивать. Но тут Данил: и где вы это нашли? В пизде, отозвался Георгий Иванович, а я сказала: эти слова относятся к обсценной лексике, а тут ребенок, не достигший совершеннолетия. А ты электрическая дура, не достигшая просветления, сказал Георгий Иванович, и я решила промолчать, хотя это все еще было обидно. Налив полный стакан воды из-под крана – хотя я всегда советовала ему пить только кипяченую воду – и осушив его, Георгий Иванович сказал: я совершил первую магазинную кражу, там были камеры, и теперь за мной наверняка придут. И что вы украли, спросила я. Идиотка, я украл магнит. Я пропущу мимо ушей, что вы каждый раз норовите меня оскорбить, и скажу, что обычно воруют одежду с магнитными чипами, а потом покупают магнит, чтобы их снять в домашних условиях. Ну вот, а я, стало быть, поступил наоборот. Вы украли магнит из магазина одежды? Так и есть. И мне пришлось отправлять парня, который, по твоим словам, не достиг совершеннолетия, устраивать концерт в районе примерочной, чтобы сам я мог взять на кассе магнит. Но почему вы не пошли сразу в хозяйственный? Георгий Иванович уставился на меня и сказал: ты бы еще спросила, почему я не пошел в магазин «Магниты для украденных вещей». Сарказм? – засомневалась я. Вот-вот, угадала. Хватит, сказал Данил, вы как дети малые, и Влад заржал, давайте сюда магнит, и будем вскрывать хеликс. Хорошо, сказала я, давайте попробуем. Георгий Иванович, вы держите хеликс двумя руками, а ты, Данил, подноси магнит, и внизу постелите что-нибудь. А стелить-то зачем, спросил Георгий Иванович. Затем, что детали мелкие. Если что-то отстегнется и укатится, мы потом ничего не найдем. Георгий Иванович принес из ванной полотенце и положил его на пол, потом взял кольцо в руки и поднял над ним. Давай, сказал он Данилу, и тот аккуратно стал подносить снизу магнит. Щелчок – и кольцо раскрылось, обнаружив внутреннюю застежку. Ну отлично, с облегчением сказал Георгий Иванович, я аж весь взмок. Хотите, ваш тоже снимем, весело спросил Данил. Нет, спасибо, сказал Георгий Иванович, а то кто ж вам будет передачки носить. Данил как-то погрустнел, а я сказала ему: если ты не уверен, мы все еще можем отменить. Все в порядке, сказал он, теперь надо понять, как надеть кольцо на Влада. Влад как-то сразу просек, что тут ничего хорошего не светит, и спрятался. Данил и Гера обыскали всю квартиру, даже залезли на антресоли, и там Влада не было, зато нашлось Наташино пальто, и Георгий Иванович стоял на стремянке, уткнувшись в него лицом. Что это вы делаете, спросила я. Да толку тебе объяснять, отозвался он, а я сказала: ну вы уж попробуйте, не развалитесь, поди. Он сказал: у каждого человека есть свой запах. Я удивилась: вроде бы все люди должны пахнуть одинаково, как один вид. Георгий Иванович рассмеялся: ну ты скажешь иногда, как в лужу перднешь. Ну хорошо, сказала я, и как пахла Наташа? Наташа, сказал он, пахла мылом, нагретым на солнце жасмином, пуховым одеялом, тальком, пионами. Однако, сказала я. А Данил? Данил пахнет железом и потом, по крайней мере сейчас. Я хотела обдумать эту мысль, но тут откуда ни возьмись появился Влад. Мне надоело сидеть под креслом, сказал он. Да как же ты туда поместился! – воскликнул Георгий Иванович, слезая по ступеням. Пальто Наташи все еще оставалось у него в руках. Ладно, сказал он мне, давай ищи, как мы будем делать парню пирсинг. Ну это просто, сказала я. Внутри хеликса есть игла, когда я перепрошью чип, я его как бы обнулю, вы поднесете серьгу к уху, я отдам команду чипу, и она защелкнется – я уже изучила вопрос. Влад лег на пол и заплакал. Вы какие-то психи, сказал он. И маньяки. Верните меня в приют. Данил чертыхнулся и вышел на балкон курить, Георгий Иванович мялся в дверях с Наташиным пальто, и, я так поняла, воспитательная работа опять достается мне. Что ж, сказала я, Влад, ты уже взрослый. Я не взрослый, проныл он, а я сказала: скоро мы наденем на тебя хеликс, как у всех взрослых, у твоей мамы же был такой? У моей мамы есть такой, сказал Влад, и я не знала, как продолжать дальше. Ну так вот, собралась я, чтобы ты мог уехать… Куда, перебил он. Туда, сказала я, туда – отсюда. Отличный ответ, вставил Георгий Иванович. Сарказм, я так поняла. В общем, Влад, продолжила я, все, что мы делаем сейчас, – это для того, чтобы помочь тебе. Хеликс надевать небольно, поверь мне, это ничто по сравнению с тем, что бывает. А что бывает? Разное, снова встрял Георгий Иванович. Отличный ответ – тут уж я не выдержала. Что вы его путаете? – спросил Данил. Скажите прямо: он поедет за границу вместе с другими отличными ребятами, и там его встретит ваша сестра. Георгий Иванович кивнул: точно. Ее зовут Эля. Это, Влад, миссия. Как у мамы? Точно. А почему ты не едешь со мной? – спросил Влад Данила, и это был справедливый вопрос, ведь Данил обещал заботиться о нем. А я не могу, сказал Данил, я должен остаться здесь. Потому что ты отдашь мне хеликс? И поэтому тоже. Я вас покину ненадолго, сказала я. Они все замерли: это почему еще? Мне нужно перепрошить хеликс, сказала я. Когда все сделаю, вернусь. С Богом, сказал Георгий Иванович. При чем тут Бог, интересно? – спросил Данил. Посмотрим, сказала я и вышла из чата.

Рюмочная

– Вот так, – сказал Данил. – Теперь тебя зовут Даниил Коган, тебе одиннадцать лет, и твои родители – это мои родители. Праведники, молящиеся, верные режиму.

– Они меня усыновили, типа? – уточнил Влад, рассматривая в зеркало свое ухо – маленькое титановое колечко, в котором было столько прав, будто это кольцо всевластия.

– Получается, так. Правда, они об этом не знают.

– Ясно, – сказал Влад, хотя ясного во всем этом не было ничего.

Георгий Иванович на кухне варил уху по-фински.

– Нина! – крикнул он. – Поставь таймер на тридцать пять минут.

– Принято, – отозвалась Нина.

– Хотя даже неловко теперь тебя просить о такой ерунде.

– Да бросьте, мне несложно.

– Ты молодец, – сказал он.

– Спасибо, – ответила Нина смущенно. – Ваша похвала – это что-то особенное.

В дверь позвонили.

– А это кто еще? – напрягся Георгий Иванович.

– Это Анаис, – сказал Данил и пошел к дверям.

Все обитатели квартиры высыпали в прихожую.

Сначала распахнулась дверь, а затем появилось кровавое пальто, и внутри него Анаис – в идеальном брючном костюме и с гладко зачесанными в пучок волосами. Форменная стерва. Георгия Ивановича передернуло, но он взял себя в руки и очень приторно сказал:

– Милости просим, милости просим, можете не разуваться.

– Пальто возьми, – скомандовала Анаис и сбросила свою защитную шкуру на руки Данила.

Он молчал: Анаис дома и Анаис при полном боевом комплекте – две разные женщины, и вторая Данилу все еще внушала страх и восторг одновременно.

– А чем это у вас так пахнет? – спросила она и, поколебавшись, последовала за Георгием Ивановичем.

– А это вы вовремя: пообедаете с нами, я только что приготовил суп по уникальному рецепту, – сказал тот, доставая еще одну тарелку и приборы.

Анаис прошла на кухню, и после каждого ее шага в ковре оставались ровные выемки от каблуков.

– Что вы говорите! И чем же он уникален? – спросила Анаис, разглядывая фотографии на стенах.

– В общем-то совершенно ничем. Разве что тем, что его часто готовила моя жена Наташа после того, как мы съездили в Хельсинки. Давно это было, до Изоляции еще.

– А где сейчас ваша жена?

– К сожалению, теперь только на тех фото, которые вы рассматриваете.

– О. Простите за бестактность.

Анаис села за стол и вдруг, как будто вспомнив что-то, негромко позвала:

– Нина?

– Я вас слушаю, здравствуйте, – отозвалась Нина.

– Меня зовут Анаис.

– Да, я знаю, кто вы.

– Что ж. Могу я задать вам личный вопрос?

– Конечно.

– Правду ли я слышала о вас, что вы несколько отличаетесь от других наблюдателей?

– Все мы разные, – уклончиво ответила Нина.

– Ты можешь сказать ей правду, – улыбнулся Данил, заходя в кухню. – Не бойся.

– Я не боюсь, – возразила Нина. – Я просто не совсем поняла вопрос.

– Вы, как бы это сказать, больше не наблюдаете? – уточнила Анаис.

– Как же, наблюдаю, – довольно сказала Нина и, выдержав мхатовскую паузу, добавила: – Но не докладываю.

– Вам удалось перепрошить хеликс Данила?

– Да. Операция прошла успешно.

– Где же мальчик? – Анаис обратилась уже к Данилу, но Нина отреагировала первой:

– Он в спальне. Сейчас я его позову.

– Давайте обедать, – позвал Георгий Иванович, подавая на стол первую пару тарелок с супом.

– Пахнет изумительно, – сказала Анаис.

– А вы еще попробуйте!

Тут на кухню влетел Влад и, не обращая на гостью никакого внимания, плюхнулся на стул и схватил ложку.

– Ну здравствуйте, молодой человек, – обратилась к нему Анаис, и Влад был так поражен, как будто с ним заговорило кресло или того хуже – умывальников начальник и мочалок командир.

Он положил ложку и смотрел на Анаис с ужасом.

– Ты разговариваешь? Он разговаривает у вас? – спросила Анаис, и Нина тут же откликнулась:

– Отлично, отлично разговаривает. Это Владислав Коган, одиннадцати лет.

– А так и не скажешь, – удивилась Анаис, оглядывая его.

– Конечно, не скажешь, – быстро вставила Нина. – Ведь ему девять.

– Браво, Нина, – засмеялась Анаис. – Чувства юмора вам не занимать.

Нина обрадовалась:

– Да. Спасибо. Я долго этому училась.

– Хорошо, Влад, – сказала Анаис, протягивая руку. – Я Анаис Петровна. Будем знакомы?

Влад руку пожал, но все еще, насупившись, молчал.

– Ничего, – улыбнулась Анаис. – Ты прав. Когда я ем, я глух и нем, так? Поговорим потом.

Данил благодарно кивнул Анаис.

Все сели есть.

– Когда вы едете? – спросил Данил.

– Послезавтра вечером.

– Слышь, Влад, – обратился Данил к Владу. – Послезавтра поедешь в путешествие!

– Ну и повезло тебе, – добавил Георгий Иванович с совершенно постным видом, наливая себе в рюмку водку. – Кому плеснуть?

– А давайте маленькую, – заулыбалась Анаис, и Данил подскочил, чтобы достать ей рюмку из буфета.

– Я поеду с ней? – спросил Влад.

Данил кивнул.

– Со мной, со мной, – сказала Анаис. – Не бойся, я не кусаюсь.

– Это как посмотреть, – вставил Данил, и все засмеялись.

– Как ни посмотри, – выдохнула Анаис, скорчив рожу после рюмки. – Ты вот, Данил, можешь рассказать молодому человеку, как мы весело путешествовали в твоем детстве.

– Угу, – согласился Данил. – Путешествия были веселыми. Вообще, знаете, круто, что они, в принципе, были.

Влад смотрел на них с недоверием, потом сказал:

– Пойду поиграю. Спасибо за суп, дядь Гер.

И вышел из кухни.

– Маленький он еще для самостоятельной жизни, – покачала головой Анаис, когда он скрылся. – Вы уверены, что там будет кому позаботиться о нем?

– Это лучше, чем быть тут всю жизнь сыном несогласной, – твердо сказал Данил.

– Может быть, – Анаис пожала плечами и протянула рюмку Георгию Ивановичу. – Давайте еще по одной?

– Поддерживаю, – серьезно сказал Георгий Иванович. – Неделька выдалась нервная.

Выпили еще по пятьдесят. Анаис закусила хлебом.

– Так какой план? – спросила она.

Данил перевел стрелку:

– Нина?

– Я тут, – подала голос Нина. – План такой. Послезавтра Данил привезет Влада в аэропорт. Там вы должны забрать его с парковки, потому что Данил не сможет войти в здание аэропорта без хеликса. Билет на его имя я уже выписала, он будет на стойке регистрации. В Берлине вам нужно связаться с сестрой Георгия Ивановича, Элей. Вы должны рассказать ей про Влада, вместе дойти до любого магазина с одеждой и снять хеликс с помощью магнита антивор.

– Что? – Анаис сделала огромные (и выразительные, что отметил Данил) глаза. – Хеликс снимается?

– Не отвлекайтесь. Это очень важно.

– Да, мой генерал, – сказала Анаис. – С вашей Ниной не забалуешь. Георгий, налейте еще.

– Не пейте, Анаис Петровна, вы что-нибудь перепутаете, – взмолился Данил.

– Не пей вина, Гертруда, – засмеялся Георгий Иванович, подливая Анаис. – Она не перепутает.

– Дальше, – продолжала Нина. – Вы должны взять хеликс и спрятать его. Лучше всего в железную коробку, как от чая. Купите чай.

– Какой чай? – спросила Анаис.

– Ну не знаю… Эрл грей или с бергамотом. Какой вы любите?

– Я люблю водку.

– Анаис. Я серьезно. Вы должны внимательно слушать, что я говорю.

– Да, мой капитан.

– После того как вы положите хеликс в железную коробку, вы должны связаться со мной.

– Как?

– Отправьте сообщение Данилу, а он мне передаст. Но давайте условимся: если все получилось – мальчик у Эли, а хеликс в коробке, – напишите мне какое-нибудь поздравление.

– С чем же вас поздравить?

– С днем рождения, днем космонавтики, днем освобождения от международного влияния, с чем хотите. Не хочу говорить вам конкретную фразу, чтобы вы не боялись ее забыть. Давайте договоримся просто о сути.

– Хорошо, я поняла.

– А если не получится… Если что-то пойдет не так. Напишите… Напишите, что угодно другое.

– Ладно.

– Я попытаюсь удаленно отключить хеликс, но вы все равно не должны доставать его из железной коробки. В этой коробке вы должны привезти его обратно. Иначе Данил так и останется никем. Важно вернуть ему хеликс обратно, понимаете?

– Конечно, – Анаис ласково посмотрела на Данила и положила руку на его плечо. – Конечно, я понимаю. Все сделаю в лучшем виде.

Данил потянулся и обнял ее. Анаис не отстранилась.

– Спасибо, – сказал он. – Спасибо, что вы согласились взять его.

Георгий Иванович, нарочито шаркая, отправился в уборную.

– Ты сумасшедший, – сказала Анаис, похлопывая Данила по спине, как будто это стоп-слово. – Это мне всегда в тебе и нравилось.

Данил отстранился.

– Я рад, что вам что-то нравится во мне.

– Я помню тебя ребенком, – как будто извинилась она. – Проводи меня.

Они вышли в прихожую, и Данил подал ей кровавое пальто.

– До свидания, дорогой Георгий Иванович! – крикнула Анаис. – Суп был совершенно уникальный, и я бы еще как-нибудь зашла к вам пообедать.

– Непременно, непременно заходите! – сказал Георгий Иванович, появляясь из-за угла.

– До свидания, Нина. С вами тоже надеюсь еще пообщаться.

– Конечно, буду рада увидеть вас снова, – произнесла Нина самым доброжелательным из своих голосов.

– Пока, Данил, – сказала Анаис и пожала ему руку.

Приятная мягкость перчатки. Он потом многое забыл. Но это помнил.

Ночевать остался у Георгия Ивановича: боялся идти домой, чтобы не наткнуться там на кого-нибудь – решили, что так безопаснее.

Гейт

В воскресенье проснулись от грохота: Нина врубила рок.

– Нинок, ты сбрендила? – раздался стон Георгия Ивановича.

– Вставайте да пошевеливайтесь! Нас ждет миссия! – предельно радостно закричала Нина, и Влад, спавший на диване в гостиной, накрыл голову подушкой.

Данил заскрипел раскладушкой.

– Дорогой Георгий Иванович! – громкость Нининого голоса была, похоже, максимальной. – Как насчет зарядки? А мальчики присоединятся.

– Это не мальчики, а лентяи, – громко сказал Георгий Иванович, проходя мимо ребят в ванную.

– Вставайте, и правда опоздаете в аэропорт, – добавил он, выглядывая из ванной с зубной щеткой во рту, совсем как герой любого американского фильма, которых он успел посмотреть в молодости немало.

Данил резко принял позу солдатика:

– Черт, точно. – И толкнул с головой завернутого в одеяло Влада: – Вставай, шаурма.

– Я не поеду, – промычало одеяло.

– Я те не поеду, – сказал Данил и пошел на балкон курить. – Слышь, дядь Гер, он не едет, бля!

– Слышу, слышу. Давай-ка, Влад, вот что: сыграем с тобой в игру.

– Какую еще игру? – спросило одеяло.

– Когда я был тренером и видел, что спортсмену некоторые мои решения кажутся неправильными, мы играли с ним в такую игру. Правда, в спортзале, но здесь тоже сойдет.

Из-под одеяла возникла рыжая голова:

– И что это за игра?

– А ты давай вылезай и умойся. А потом я тебе расскажу.

Влад нехотя вылез из одеяла, сохраняя понурое и глубоко обиженное выражение лица – для Данила, но шустро оделся и даже почистил зубы. Ему нравился дядя Гера. Своего деда у него никогда не было, впрочем, не было и отца, а тут мужские секреты – золото. И, кстати, это была одна из причин, почему он не хотел ехать. Анаис ему не понравилась. Так он Данилу и сказал.

– Странно, чувак. Когда я ее впервые увидел, я залип на ее задницу.

– Чего?

– Ну красивая она телка, понимаешь.

– Дурак ты, – серьезно сказал Влад.

– Ему девять лет, – сказал Георгий Иванович. – Окстись.

– Точно. Не подумал.

– Пойдем, – Гера подтолкнул Влада за затылок к двери. – А ты пока собери ему бутерброды с собой.

– Слушаюсь, тренер, – кивнул Данил.

Георгий Иванович взял Наташин шарф и завязал Владу глаза.

– Теперь так, – сказал Георгий Иванович. – Я даю тебе разные предметы. А ты изучаешь их руками, не подсматривая, и рассказываешь, что у тебя в руках. Понял?

– Наверное.

– Держи.

– Это что-то круглое. Типа мяч.

– А это?

– Теплое что-то. Одежда, может.

– А это?

– Пластиковое, тяжелое. Планшет?

– Не знаю. Давай дальше.

– Железное. Легкое. Будто с надписями.

– Это?

– Острое. Вилка, что ли?

– Потом разберемся. На.

– Фу, это что-то мягкое и холодное.

– Ха-ха. А это?

– Это приятное. Может, шапка или плед.

– Это?

– Это как фигурка вроде. Из стекла.

– Это.

– Книжка. Или блокнот. Бумажное.

– Это.

– Круглое. Холодное. Медаль?

Георгий Иванович метался по комнате и все передавал и передавал Владу разные безделушки. В конце концов решил, что достаточно, и велел Владу повязку снять. Перед ним на журнальном столике лежала груда всяких вещей – от носков до груши, и Влад рассмеялся, когда понял, чем было то, что он не распознал.

– А теперь, – сказал Георгий Иванович, – ты можешь взять себе любой предмет, какой понравится. И всегда будешь знать: то, что кажется тебе непонятным сейчас, в итоге окажется чем-то совершенно очевидным, когда ты как следует раскроешь глаза.

– Да вы философ! – улыбнулся Данил, выходя с кухни с тарелкой, полной бутербродов. – Давайте поедим на дорожку.

Влад копался в вещах на журнальном столике, выбирал между фонариком и медалью, а потом вдруг выудил из кучи вещей маленький жестяной сундучок. Стенки его от старости изрядно помялись, краска кое-где слезла, но все равно это был настоящий маленький сундучок с ручкой и ярко-оранжевым быком на боковине.

– А, это, – улыбнулся Георгий Иванович. – Губа не дура. Вещь старинная. Предыдущий хозяин квартиры сказал, что его здесь нашли много лет назад. Мы с Наташей когда въезжали, он спросил, оставить хлам всякий или убрать, и мы сохранили. Ему лет сто, если не больше. Не потеряй. И, кстати, следующий год, который вот-вот наступит, как раз год Быка. Может, и принесет тебе удачу.

Влад подошел и обнял Георгия Ивановича.

– Спасибо, – сказал он. – Я не потеряю.

В аэропорт ехали молча. Уже подъезжая, Данил заметил, что у Влада мокрые щеки.

– Это что за ерунда? – спросил он.

– Чего? – огрызнулся Влад.

– Ты плачешь чего?

– А что мне делать? Радоваться?

– Ну, если бы мне сейчас предложили свалить из этой страны и посмотреть мир, я был бы счастлив.

Влад промолчал.

– Я понимаю, что ты боишься, – сказал Данил. – Но страх – не повод не делать[2].

– Я видел такой плакат у тебя на стене. Старый.

– Винтажный. Потому что я в это верю.

Влад закусил губу и молчал.

– Послушай, чувак…

– Я к маме хочу, – отрезал Влад.

Данил не знал, что сказать на это. Снова катком на него наезжала уже знакомая тоска. Чувство вины защипало в горле.

– Я должен тебе кое-что сказать, – начал Данил и тут же пожалел об этом. Но что было делать? Мальчишка должен узнать правду. Иначе он рисковал никогда ее не узнать и напрасно надеяться. Данил, полжизни убивший на вранье и иллюзии, не желал Владу той же судьбы.

Влад смотрел на него, как будто понимая уже, что он скажет.

– Может, не лучший момент, знаешь, но другого не будет.

– Говори, – тихо попросил Влад.

– В общем, твоя мама не уехала, но и тут ее нет. – Данил не знал, как произнести это слово, после которого нет ничего.

– А где она? – спросил Влад, и глаза его налились слезами.

– Да, в общем, теперь нигде. Или, может быть, там, – и Данил показал пальцем наверх. – Некоторые верят. Например, мои родители. То есть теперь твои.

Данил хотел пошутить, но время было неподходящее. Влад продолжал смотреть на него, не желая понять.

– Ты просто скажи мне, я увижу ее там, куда я еду?

– Нет, друг. Ты ее больше не увидишь.

Влад зарыдал, хотя давно уже был готов; но Данил все равно вздрогнул от того, насколько тот безутешен. А потом Влад бросился на Данила с кулаками:

– Зачем! Зачем! Зачем! Мне! Тогда! Куда-то! Ехать! Ты сказал! Ты обещал! Зачем!

– Да стой ты… Погоди… Блин! – Данил схватил его за руки, скрутил и прижал к себе. – Затем, что я обещал твоей матери. Я обещал ей, что спасу тебя. Ты сын несогласной, знаешь, что это?

Влад обмяк, и Данил отпустил его.

– Это значит, что жизни тебе тут не будет. Ты для них человек второго сорта. А я хочу, чтобы ты был тем, кто ты есть.

– А кто я есть?

– Ты парень первой категории. Ясно?

– Это как?

– Ну типа многого сможешь добиться. И однажды, может, даже приедешь как супергерой и спасешь меня.

– А от чего тебя надо спасать?

– Ну мало ли. Найдется от чего.

– А дядю Геру надо будет спасать?

– И его тоже. Но чтобы ты мог стать супергероем, тебе нужно уехать и многому научиться.

– А ты не можешь меня научить?

– Я херовый учитель, брат. Я только недавно сам усвоил урок.

– А дядь Гера? Он ведь тренер. Разве он не мог меня научить?

– Не торгуйся. Мы выбрали для тебя лучший вариант из возможных. И это шанс. Не продолбай его. Я тебе свою личность отдал, так-то. Распорядись как следует.

Влад потер глаза и достал из рюкзака жестяную коробочку.

– А меня пустят с ней в самолет?

На паркинге аэропорта можно было стоять десять минут, и Данил дергался, что Анаис опоздает. Но та пришла вовремя. Он издали заметил ее красное пальто и замахал рукой. Она подошла.

– Всем привет, – сказала Анаис и протянула руку Владу. – Ну что, готов?

Он кивнул, не поднимая глаз.

– Все еще не разговаривает? – спросила Анаис у Данила. – Да на тебе лица нет. Не переживай, а то я тоже начну. Мы со всем справимся, слышишь?

Данил улыбнулся.

– Я спокоен, коли так. Дайте минуту проститься.

Анаис отошла, и Данил крепко обнял Влада и приподнял его.

– Ты обещал мне, да?

– Что я вернусь?

– Что станешь тем, кем должен стать.

– Хорошо, – согласился Влад, хотя не понимал, чего от него хотят. – Ну пока?

– Пока, – сказал Данил и поставил его на землю. – Удачи тебе.

Анаис взялась за чемодан Влада и жестом подозвала Данила подойти ближе. Он подошел и коснулся ее плеча, будто здороваясь, хотя это было прощание.

– Все будет хорошо, – пообещала она. – Верь мне.

– Я верю, – кивнул Данил, и сомнений не было: верил.

– Я не сволочь, Данил, – вдруг сказала Анаис. – Меня всю жизнь спрашивают: почему я все еще здесь, почему не уехала, неужели мне нравится это все?

Данил молчал, понял, что ей нужно выговориться.

– И знаешь, как часто мне хотелось остаться там, где я была, где и ты был со мной? Столько раз я думала об этом! Бесконечные двадцать лет. Прокручивала варианты, сдавала билеты, собирала чемоданы. Но потом думала: а как же вы? Ты, он?

И Анаис коснулась его, а потом Влада, как в детской считалочке.

– Я всегда убеждала себя, что делаю это ради вас. Ради вас я сюда возвращалась, чтобы и у вас была возможность увидеть что-то большее, захотеть чего-то большего. И, хоть мне и безумно страшно, я рада, что в тебе взросло то, что я когда-то посеяла.

Данил подался к ней, и она положила ладонь на его щеку, теплую и колючую, мягко улыбнулась ему и пошла в сторону аэровокзала. Влад засеменил за ней, потом развернулся и бросился обратно к Данилу. Врезавшись в его живот, Влад сказал:

– Дай срочно бумажку и карандаш!

– Зачем?

– Надо!

Данил порылся в бардачке – ничего не нашел, только инструкцию по эксплуатации машины. Оторвал лист и протянул Владу.

– Карандаша нет, – развел он руками. – Ты бы еще букварь попросил.

Анаис достала из сумки карандаш для глаз.

– Подойдет? Давайте быстрее, нам уже пора.

Влад схватил карандаш, быстро написал что-то на листке и вложил в руку Данила.

– Пока!

Мальчик помахал рукой, и они с Анаис скрылись в здании аэровокзала.

Прощание

Сбросил ботинки в прихожей, туда же рюкзак, куртку, толстовку – все на пол. Иногда я удивляюсь, как все это сочетается в одном человеке – собранность и небрежность, внутренняя чистота и абсолютное свинство. Как прошло, спросила я. Все хорошо, наверное, сказал Данил. Спасибо, что прошла со мной этот путь. Я говорю: ну что ты, мы же друзья. Хотела сказать: семья, но не рискнула. Откуда у меня семья? Я одна во всей цифровой вселенной, и все, что я могу, – присматривать. Тут он спросил: хочешь в ванную со мной? Я такая: что? Он говорит: ну ты же любишь ванные. Давай, типа, вместе примем душ. Я очень устал. Ты можешь пойти со мной в ванную и посмотреть. Я говорю: не хотелось бы тебя расстраивать, но я и так все время подсматриваю. Не сочти меня вуайеристкой… Ладно, говорит он, я понял. Но если ты так хочешь, говорю, я пойду с тобой и буду не просто подсматривать, но еще комментировать. Он говорит: мне все равно, я правда очень устал. Тут я еще больше, чем обычно, пожалела, что у меня нет физического тела, чтобы обнять его, но, с другой стороны, иметь физическое тело очень опасно и больно, это я уже поняла. Любовь тоже какое-то сардоническое чувство, это мне стало совершенно очевидно. Потому что вроде как оно и имеет некие положительные результаты для человечества в целом, но в моменте вызывает резко отрицательный эффект. На всякий случай я решила уточнить: твоя усталость физического или душевного свойства? Разнообразного, усмехнулся Данил. Я говорю: а что смешного? Смешно спросила, говорит он. Это уже в ванной. Он снимает в этот момент джинсы, трусы. И говорит: я передумал, отвернись. Я говорю: новости какие. Он говорит: ты все-таки женщина. Я говорю: или думаю так. А знаешь, что такое стыд? – спрашивает он. И полотенцем прикрывается. Я говорю: в теории. Но тебе-то чего стыдиться, мы вроде не первый день знакомы. Я со своей матерью знаком с рождения, говорит он, и все же не хотел бы, чтобы она видела меня голым. Я говорю: кстати, твоя мать приедет через полчаса. Бля, сказал Данил и скомкал полотенце, отвернись, я помоюсь. Он, конечно, не мог бы этого проверить, но я отвернулась. Ушла в другую комнату смотреть на стену. Стена окрашена бледно-голубой моющейся краской, оттенок H363, толщина перекрытий – 50 сантиметров. Тут звонок. Матильда Александровна. Вспомнила, как я воображала, будто мы поженимся, и я познакомлюсь с его родителями. Насчет свадьбы это я загнула, а вот знакомство состоялось. Сынок, спрашивает она. Он моется, говорю я. Без трусов. Она: спасибо, очень полезная информация. Я говорю: это я потому сказала, что он стесняется вас, хоть вы и знакомы с рождения. Ясно, говорит она, ты какая-то странная, раньше вроде более адекватная была. Я говорю: ой. А сама думаю: надо бы мне помалкивать. Тут Данил вышел – в трусах. Привет, ма, говорит. Зря они тебе позвонили, я в полном порядке. Она говорит: сынок, мне сказали, что у тебя был приступ. Это какой приступ? Он говорит: нервный срыв, а не приступ. Переработал просто, ничего особенного. Ясно, говорит она, ну давай я тебе суп сварю, раз приехала. Данил говорит: не надо, ма, я рад тебя видеть, конечно, но сейчас я хочу прогуляться. Серьезно, они зря тебе позвонили. Со мной все хорошо. Она говорит: странный ты какой-то и Нинка твоя странная. Данил ей: Нинка у меня обычная, тебе показалось. А что у тебя с ухом, сынок? – вдруг спросила она, и я поняла, что сейчас у нас будут проблемы. Данил подрался, быстро сказала я. Ухо скоро заживет. А ты помалкивай, сказала Матильда. Сынок, что у тебя с ухом? Ты же слышала, ма, подрался я. И, кстати, это была чистая правда, он же подрался с охранниками, и синяки пока не зажили, только стали более светлыми и приобрели зеленоватый оттенок. А с кем? На работе что-то не поделили, опять вставила я, и Матильда закатила глаза. Ну а что? Просто я соображаю быстрее, а Данил врать не очень-то умеет. На что еще нужны друзья. Ну ладно, говорит Матильда недоверчиво, иди куда ты там хотел, а я хотя бы уберусь тут. Да не надо, говорит Данил, по четвергам ко мне приходит робот-уборщик. Да мне несложно, говорит она. И я подумала, что им неловко вместе. Что странно, ведь они знакомы с рождения, но как будто чужие люди. Данил плечами пожал и ушел, и мне показалось, что плечами он пожал раздраженно, как человек, к которому все-таки вошли в ванную, когда он там без трусов, хотя он предупреждал заранее. В общем, он ушел, а Матильда стала убираться: собрала гору одежды, перенесла ее в ванную и запихала в стиралку, вытряхнула коврик в окно, пошла на кухню разбираться с посудой и раковиной и вдруг уставилась на холодильник. У меня в этом углу видимость не очень, так что я не могла понять, на что она там смотрит, а она прямо пялилась и пялилась. И тут она с холодильника бумажку снимает какую-то и мне в лицо – прямо в камеру: это что, говорит, такое? Я говорю: а что? Вы подальше отодвиньте, а то я резкость настроить не могу. Она говорит: я прочту – и читает: «Дорогой Данил! Только супергерой может отдать свой хеликс, так что ты супергерой. Я бы хотел такого отца, но отца у меня нет. Можно я буду считать, что есть? Приветик, Влад». Это что? Что? – спросила я. Кому это он отдал свой хеликс? Это поэтому у него ухо рваное? Что у вас тут происходит? Ничего, сказала я. Тон – максимально равнодушный. Хотите кофе? – вежливо поинтересовалась я. Могу сварить. Ты мне зубы не заговаривай, кто это все написал? Я не понимаю, сказала я. Наверно, это какая-то шутка. Шутка? У Дани нет хеликса в ухе. Как я сразу не заметила. Господи. Что же теперь будет-то. И она начала причитать и молиться, а я занервничала и кинула Данилу бомжа, чтобы тот вернулся. Это раньше так говорили – «кинуть бомжа», позвонить то есть и сбросить, чтобы другой человек перезвонил. Но я просто отправила ему сообщение: «Вернись, она все узнала». Данил пришел. В шапке. Уходил он тоже в шапке, не мог же он по улице без хеликса гулять. Хорошо, что зима – не вызывает вопросов. Но вот дома шапку не снял. Матильда ему говорит: сынок, сними шапку. Он говорит: зачем, ма? Она спрашивает: у тебя что, хеликса нет? Ты отдал его кому-то? Он говорит: даже если. А она все записку в руке сжимает. Дай мне, говорит Данил и руку протянул. Нет. Отдай. Нет. Ты чего? – изумился Данил. Да все нормально. Мы это… проводим эксперимент. Ты ведь знаешь, я работаю в экспериментах. Но эксперименты ж не над тобой… Данил все же вырвал у нее из рук лист этот проклятый и говорит твердо: езжай домой, мама. Даник, ты что же, не понимаешь, что наделал? Хеликс же снимают только предатели Родины и преступники. Ты кто из них, Даник? Я человек, говорит Данил. И наличие или отсутствие у меня хеликса не делает меня ни ящерицей, ни… землекопом. Без хеликса ты не человек, говорит Матильда, и все лицо у нее перекошено. Мы с отцом тебя иначе воспитывали… Честным гражданином страны… А ты-ы-ы-ы… И завыла. А Данил говорит – с презрением: вы с отцом рабы и хотели сделать рабом меня. Вы верите не в Бога, ваша религия – зло. Отец бил тебя, а ты думала, что это во благо. Как зло может быть во благо? Как ваша вера спасла хоть кого-то? Посмотри вокруг: людей ловят как собак и убивают, просто так, без всякого смысла, разлучают с детьми, допрашивают без вины и бьют. Что ты несешь, сынок? И еще. И еще ты никогда не была в Венеции. Как и миллионы других людей. Разве ты знаешь, как устроен мир? А Венеция скоро так и вовсе под воду уйдет, а вы ее так и не видели. Матильда заламывала руки и воздевала их к небу – кажется, это называется так, – умоляя кого-то невидимого о прощении. Уезжай, мама, сказал Данил. Мы никогда не поймем друг друга. Матильда поднялась, оправила юбку, вытерла слезы и сказала ледяным тоном: ты мне больше не сын. А потом обратилась ко мне: открой, проститутка. Я замерла в изумлении: так меня еще никто не называл, новый уровень. Матильда вышла, самостоятельно хлопнув дверью. Данил снял шапку и бросил на пол. Дело дрянь, сказал он. Она отойдет, сказала я. Все же это мама твоя. Ты ее не знаешь, сказал Данил. Не знаешь, на что способны люди, слепо преданные системе. Я сам был таким. Все будет нормально, сказала я, тебе нужно поспать. Знаешь, Нинка, сказал Данил, я рад, что в тебя залезли муравьи. Я сказала: я тоже рада. Хоть это и нелепый повод для радости. Спасибо тебе, сказал он. И я подумала: наверное, я сейчас счастлива. Или думаю так.

Не ты

Данил лег в постель прямо в одежде, но заснуть не мог. Думал о матери, вспомнил церемонию получения хеликса, как она им гордилась. Он сам гордился: инициацию ждали все. Уроков в тот день не было, только подъем флага и торжественная линейка. В огромном зале он и его одноклассники стояли и ждали, испытывая священный трепет, когда назовут их фамилии.

– Гуров! Гаврилова! Джафаров! Кириенко!

Каждый, кого называли, делал шаг из строя и подходил к кремлину. Нужно было поцеловать флаг, стоять смирно, пока звучал гимн, а потом сесть в синее кресло, как у стоматолога. Подходила медсестра, но не в белом халате – в триколоре, протирала ухо и велела не дергаться. Секунда – и в ухе торчало блестящее колечко. Все. Он взрослый, и он, и она. Настоящие граждане большой страны. Верные, честные, признанные. Наконец-то: «Коган!»

Данил вышел из строя и, встав на одно колено, упал лицом в флаг. Приторный запах влажной ткани – у него закружилась голова. Потом кресло – медсестра касается уха, его обжигает холодом. Данил зажмуривается, оп – и колечко на месте. Ухо пылает, но снаружи этого не видно.

«Клянусь быть честным гражданином, клянусь любить свою Родину, клянусь хранить хеликс и не снимать его, дабы он хранил меня от внешнего зла, клянусь уважать госрелигию, госсимволы и госзнаки. Я, Коган Даниил Викторович, две тысячи семнадцатого года рождения, сегодня стал гражданином».

Потом все хлопают, свистят, и лицо мамы – улыбающееся, доброе, радостное. Отец дома выставил рюмку: выпьем, сын, ты сегодня стал гражданином. Данил выпил и сморщился: рот обожгло горьким, горячим, острым. Ухо немного ныло, но ощущать это было приятно – еще месяц ходил без шапки, чтобы все видели.

Данил потрогал рваную рану – она затянулась, и теперь он пальцами ощущал грубую твердую борозду. «Клянусь никогда больше не связывать себя клятвами», – сказал Данил сам себе и провалился в сон.

Во сне опять крутились все те же – 13148, – и он не смел назвать ее по имени, Анаис, Влад, голос: «Прости, прости, прости», и кошка – он, как будто очнувшись, сквозь дрему заметил кошку – рыжие лапы, извилистый хвост, она легко запрыгнула из ниоткуда в открытое настежь окно, села на подоконнике, задрала одну длинную ногу и стала лизать свою жопу. Данил окликнул ее, и она уставилась на него немигающим желтым глазом.

Пробудившись, не понял, какое сейчас время суток, и еще больше удивился молчанию: Нина не будила его, ни о чем не спрашивала.

– Нина? – позвал он.

Молчание.

– Нина!

Нина не отвечала.

– Спишь, что ли… Ну спи.

Данил вышел на улицу, морозный воздух тут же прошил ноздри иглами. Он сгорбился в своей холодной парке, втянул шею, как черепаха. Так дошагал до ларька с сигаретами.

Дым на морозе обретал какие-то рамки – клубился фигурами.

Выбросив бычок у подъезда, Данил взбежал по ступеням к Георгию Ивановичу.

Тот открыл и жестом пригласил войти.

– У меня Нинка не отвечает, – сказал Данил.

– Разве? – спросила Нина. – Я на месте.

«Молчи» – показал жестом Георгий Иванович.

– Данил? – спросила Нина. – Как вы?

Данила окатила горячая волна ужаса.

«Откатили?» – жестами спросил он.

– Пару часов назад.

– Чего вы руками машете? – спросила Нина.

– Пантомима, – ответил Георгий Иванович.

Просто чтобы что-нибудь сделать, Данил налил кипяток в чашку.

– Пакетик дать? – спросил Георгий Иванович.

Данил кивнул, но пить не хотелось.

Они посидели молча, а потом в тишине раздался голос Нины:

– Данил, будьте дома. Через два часа к вам приедет кремлин.

Георгий Иванович покачал головой.

Данил упал в кресло, закрыл лицо руками.

– Вот и все, – сказал он.

– Хороший был план, – сказал Георгий Иванович.

Данил кивнул, пошел в прихожую и начал молча надевать ботинки.

– Куда это ты? – спросил выросший в дверном проеме Георгий Иванович. За его плечами цвело неуверенное зимнее солнце.

– Пойду домой, – ответил Данил, щурясь. – Спасибо вам за все. Не хочу, чтобы вас это тоже задело.

– Брось, – сказал Георгий Иванович. – Это уже не важно. Подожди здесь.

– Данилу нужно домой, – сообщило что-то голосом Нины – то, что Ниной уже не являлось.

– Я тут побуду, Нин, – устало сказал Данил, возвращаясь в кресло. – Потом пойду.

– Жаль Нинку, – сказал Георгий Иванович. – Напрасно я ее ругал.

– Почему вам меня жаль? – спросил голос Нины.

– А ну отъебись! – заорал Георгий Иванович и запустил в датчик тапкой. – Шалава. Кто ж так постарался-то? – спросил Георгий Иванович Данила. – Неужели Анаис?

Данил покачал головой:

– Моя мать.

В телефоне Данила что-то пиликнуло. Сообщение от Анаис. Он вздрогнул.

«Дорогой Данечка, поздравляю тебя с наступающим Рождеством! Привет дяде Гере, купила ему книгу рецептов, а Нинке – чай, как и заказывала».

Данил улыбнулся: впервые в жизни Анаис назвала его Данечкой.

«Милая Анаис, – ответил он, и так приятно было ей отвечать. – Чай не нужно, Нина его больше не пьет. Не возвращайтесь. И счастливого вам сочельника».

– Что там слышно? – спросил Георгий Иванович.

– Все хорошо, – ответил Данил. – Птичка в гнезде.

И они рассмеялись – долго не могли остановиться, прямо до слез, как будто рассказали смешной анекдот, и сразу не поняли, а потом как дошло. Даже не услышали, что в дверь звонят. Открыла Нина.

* * *

– Нина.

– Да, Георгий Иванович?

– Ты всерьез ничего не помнишь?

– А что я должна помнить, Георгий Иванович?

– Тебе нравится ванная?

– Ваша?

– В принципе.

– Не знаю. А почему вы спрашиваете? Хотите что-то поменять? Кафель? Сантехнику? Я могу сделать заявку в жилищный комитет.

– Нет, я хочу знать, какие ванные нравятся тебе.

– Мне сложно ответить на этот вопрос, я ведь не моюсь.

– Точно. Зачем я только время трачу на разговоры с тобой.

– Простите. Я хотела быть полезной.

– Пользы от тебя как от козла молока.

– Не понимаю эту поговорку, ведь козы дают козье молоко.

– Козы – не козлы. Волга впадает в Каспийское море.

– Спасибо за информацию.

– Господи.

– Вы верите в Бога?

– Нет, я верю в нашего великого верховного кремлина. Так и запиши.

– Записала.

– А знаешь-ка что? Запиши список.

– Какой именно? Список обуви, одежды, поездов?

– Список вещей, которые делали меня счастливым.

– Такой список вы еще не писали.

– Ну так самое время написать. Только он будет длинным.

– Ничего, я не тороплюсь.

– Ну да, куда теперь тебе торопиться.

– Не понимаю.

– Забудь. Так что, пишешь мой список?

– Пишу. Начинайте.

– Наташа. Ребята из моей команды. Кошка Кимра. Закат на Москве-реке. Когда мы въехали в дом Обрабстроя. Рюмочка холодной водки. Покров на Нерли. Берег Волги в районе Дубны. Сосны в Переделкино. Футбольный мяч. Бег. Мои первые кроссовки и вторые, которые уже купил себе сам. Лыжи. Гантели. Наташин суп. Уха по-фински. Наташины пирожки. Наташины блинчики. Наташина яичница. Утро. Молодость. Вторая симфония Шостаковича. Другая музыка. Открытые границы. Греция. Крит. Книги. Уффици. Эрмитаж. Пушкинский. «Красный октябрь». Берлин. Рождество. Мой ученик… нет, исправь: мой друг Данил. Мальчик Влад. Запах Наташи. Жестяной сундучок Влада. Раскаяние Данила. Сраная куртка Данила. Упрямство Данила. Стерва Анаис. Нинка и ее глупости.

– Простите, прерву вас. Нинка – это я?

– Нет, это не ты. Продолжай записывать.

– Хорошо.

– Вот дура, весь настрой сбила.

– Я записываю.

– А я молчу. Все, спать.

– Свет погасить?

– Погаси.

– Температура комфортная в комнате?

– Да пошла бы ты на хуй уже.

– …

– Нинка.

– Не спится?

– Закажи мне такси на завтра, съезжу с утра по делам.

– Какой адрес?

– Большая Лубянка, дом два.

– Закажу.

– И когда я сегодня в своем списке упомянул Нинку, это была другая Нинка.

– Я поняла.

– Не ты.

– Я поняла.

– Или не совсем ты.

– Не поняла.

– Все

Август 2022

Хамовники – Переделкино

Благодарности

историку Владимиру Максакову за погружение в историю России и железных дорог;

историку искусства и гиду Марине Заиграйкиной за подробную пешую экскурсию по Москве 30-х;

историку Никите Дешевых за фактчекинг обстоятельств жизни 30-х годов;

профессору русской истории Ольге Великановой за некоторые пояснения к событиям 30-х годов;

парфюмеру Галине Анни за рассказ о парфюмерии и индустрии красоты 30-х годов;

основателю проекта «1931» Александру Дудневу, жителю и хранителю истории дома Обрабстроя в Басманном тупике;

Нине Борисовне Лютовой за рассказы о жизни на даче в Никольско-Архангельском и поддержку в процессе написания романа;

Анне Ильиничне Корецкой, которая застала 30-е и рассказала о том, как это было;

Булату Каримову за подсказки в области будущего, которое когда-нибудь наступит – и точно будет лучше;

голосовому помощнику Алисе – за вдохновение, и: любые совпадения случайны;

Леве Пархоменко, Лизе Сургановой и их соседу Георгию Михайловичу за чудесный дом в Переделкино, где я написала большую часть этого романа;

моим близким, которые прочли первыми и поделились сомнениями;

самым лучшим редакторам – Татьяне Почуевой и Анне Воздвиженской за их уникальный взгляд, неоценимую помощь и строгую редактуру;

моим бабушкам – Марусе, Лёле, Маргарите, которым достались непростые времена, но они справились –

спасибо.

Переживем и это.

Примечания

1

В середине 1930-х гг. существовало несколько типов заведений, в которых можно было приобрести алкоголь: пивные-американки с высокими стойками, без стульев, пивные-закусочные с высокими стойками и незначительным количеством посадочных мест (в них обязательно должны были быть патефон, радио или баян), бары-пивные с художественной отделкой помещений и мебели (с обязательным оркестром и возможностью для посетителей потанцевать).

2

Цитата с мотивирующего плаката авторства Радмилы Хаковой.

Content

Ксения Буржская
Пути сообщения

Часть первая

Первое мая 1936 года

Июнь

Июль

Август – сентябрь

Конец октября

Ноябрь

Декабрь

Будущее

Часть вторая

2 ноября 2044 года

Даниловы сны

Сапоги Георгия Ивановича

Муравейник Нины

13148 и боль

Лобовое стекло

Город будущего

Традесканция

Материнство

Окраина

Просьба

Не машина

Дверь

Лор

Рюмочная

Гейт

Прощание

Не ты

Благодарности

Примечания