Нелл Хадсон

Только сегодня

Маме и папе

Простите –

Моя душа здесь с Цезарем во гробе.

Пока я с ней в разлуке, замолчу.

Уильям Шекспир. Юлий Цезарь, акт III, сцена 2 (пер. А. Фет)

Nell Hudson

JUST FOR TODAY

©2022 Nell Hudson (P)2022 Headline Publishing Group Ltd

© Медведько Ю., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Пролог

С тех пор как мы завели традицию обмениваться нашими дневниками, я пишу с мыслями о тебе. Ты как будто восседаешь где-то высоко на галерке моего сознания. Я слышу тебя. Интересно, всегда ли так будет. Будет ли все, что я смогу написать, эхом тебя.

Надеюсь на это.

Возможно, если я опишу все произошедшее с нами за последний год, то тогда осознаю, что же произошло. Пока я притаилась в закутке между Рождеством и Новым годом, и жизнь затихла. Мне нечего было делать, да я ничего толком и не могла делать, кроме как писать. Это помогало, как всегда. Соприкосновение стержня ручки с бумагой замыкало во мне электрическую цепь, соединяя голову с сердцем, отождествляя меня сегодняшнюю с той, кем я была год назад.

Последние двенадцать месяцев приходят ко мне в снах в образах морской воды и запаха загара на коже. Высвечиваются всполохами: любимое созвездие, моя голова на чужих подушках, театр, теплое тело, прижавшееся к моей наготе. Я перескакиваю от пейзажа к пейзажу: поля и утесы сменяются городскими огнями, мерцающими в сумерках. Вереницы домов. Круговерть комнат. Наше веселье.

Воспоминания ранят. Я переворачиваю один камень, а под ним нахожу множество других, и под каждым оживают события далекого прошлого. Происшествие нескольких месяцев давности рождает другое или сразу несколько более поздних, которые предстают передо мной с такой ясностью, что у меня перехватывает дыхание. И я пишу. И каждая картина, всплывающая в моем сознании, с предельной ясностью указывает на неизбежность надвигающейся катастрофы, что в конечном итоге и произошло.

Из моего окна видна трепещущая на ветру дикая яблоня. Иногда яблоню навещает малиновка, и я вынуждена отрываться от своих воспоминаний. Птица смотрит мне в глаза, и я чувствую что-то родное, что-то радостное. И я возвращаюсь к своей писанине с обновленной решимостью.

1

Я арендовала душную мансарду в доме практикующего психотерапевта в Северном Лондоне и работала няней в семье, которая проживала неподалеку. На работу и с работы я ходила пешком. Каждую пятницу по пути домой я покупала в местном гастрономе итальянскую шоколадку, ту, у которой под оберткой спрятано предсказание, отпечатанное на полоске вощеной бумаги. Лакомясь шоколадом, я затевала переписку с друзьями, строя планы на вечер. У нас каждый день что-нибудь да намечалось, а если вдруг нет, мы делали все, чтобы это исправить: устраивали купание при луне в пруду Хэмстида, затевали пикник в парке, который заканчивался часа в четыре утра в среду в каком-нибудь неизвестном ночном клубе.

Но это было неважно, ничего не имело значения.

Вернувшись в свою захламленную конуру, я спешила сменить подчеркнуто благообразный наряд няни на что-нибудь созвучное предстоящей ночи. Обувь должна была соответствовать тому стремительному ритму, в котором проходили наши увеселения. Но кроссовки исключались – на всякий случай, так как в некоторые заведения города в кроссовках не пускали. Такие места были рассчитаны на богатую и знаменитую публику, но время от времени нам удавалось просочиться вместе с толпой, и мы всегда стыдились своего мелкого мошенничества, когда симпатичная администратор (которая исподтишка приторговывала кокаином) вносила нас в список гостей. Зато, преодолев все препоны, вы попадали в другие миры. Это могла быть обстановка величественного загородного дома: массивные полки, заставленные книгами, дровяные камины, роскошные обои по сотни фунтов за квадратный метр. Или же перед вами открывалась зала флорентийского палаццо, где загорелые хипстеры курили вейпы, собравшись вокруг фонтана. В другом месте вас встречал благоухающий сладкими ароматами разнообразных растений восточный риад или вы оказывались в подпольном баре прямиком из 1930-х. В крайнем случае вас ожидал подвал, залитый золотистым светом неоновых ламп, где вы запросто могли оказаться за соседним столиком с восходящей поп-звездой. Такие заведения работали круглосуточно, и я просто ненавидела уходить оттуда. И когда танцевальный марафон, начавшийся еще в предрассветные часы, приближался к полудню, можно было переместиться в ближайший ресторанчик, чтобы позавтракать и провести несколько часов, пролистывая свежие газеты, похрустывая тостами. Но тут, как правило, объявлялся кто-нибудь из знакомых, а это минус еще несколько часов за кофе со сплетнями. В конце концов вы решаете заказать чего-нибудь поесть, а там не успеваешь оглянуться – приходит осознание, что пора бы и выпить.

Бесконечные выходные – подобный образ жизни стал для меня абсолютно естественным. Таким было и прошлое лето в Корнуолле: круговерть гедонизма в тесной компании друзей. Там никто никогда не оставался в одиночестве, даже если принимал ванну. Кто-нибудь приходил и присаживался на край ванны, проливал в воду импровизированные коктейли и трепался в ожидании своей очереди освежиться. Время утратило свою власть. Казалось, солнце, едва успев закатиться, вновь появлялось над горизонтом. Сон перешел в разряд дополнительной опции. Никто толком не знал, какой сейчас день недели.

В городе жизнь летела стремительно. Времени в обрез: за удовольствиями нужно охотиться и, выследив желаемое, немедленно хватать его. Если медлить, оно ускользнет, ведь эти редкие мгновения эйфории невозможно наколдовать из пустоты, для этого должна вызреть особая атмосфера. Можно размалевать физиономию, обвеситься драгоценными побрякушками и выйти в свет, бурля желаниями и решимостью, но, если атмосфера не вызрела, все будет напрасно. Вы будете громко смеяться, хлестать алкоголь или закидываться чем похлеще, пытаясь оживить ночь, но это не сработает. В конце концов вы, подобно призраку, исчезающему с первыми солнечными лучами, вернетесь домой.

В канун Нового года образуется сгусток энергии. Ее так много, что в любой момент ситуация может выйти из-под контроля. Она как ядерная реакция – взрывоопасна, если ее не распределить правильно. Возможно, поэтому мы тусуемся все вместе или прячемся друг от друга, пытаясь усмирить эту энергию.

Мне повезло: я не отлучалась из дома с самого Рождества – одно сплошное безделье. Мои друзья оказались менее удачливы – им пришлось ходить на работу. Офисы не терпят бездельников. Закончив трудовой день, мои неудачники первым делом мчались ко мне в берлогу, где я во фланелевой пижаме, включив обогреватель почти на максимум, развлекалась писаниной, периодически прерываясь на перекус. Они так радовались нашей встрече, эти мужественные эмиссары реального мира, появляясь томимые жаждой, с распахнутыми воротниками.

Найл заявился с шампанским. Мила присовокупила четыре косячка, скрученных аккуратными трубочками. Вскоре должна была подтянуться Джесс, она занималась пиаром вечеринки, которую устраивал лондонский еженедельник «Лайн», и ей нужно было присутствовать там хотя бы какое-то время, чтобы потом, улучив удобный момент, незаметно улизнуть.

Найл и Мила, как обычно, флиртовали, прикрываясь взаимными оскорблениями.

«Столько денег вбухано в твое образование, Найл, а ты так и не научился распознавать сарказм».

Найл был самым старшим среди нас. Ходил на скучную высокооплачиваемую работу и бескомпромиссно щедро распоряжался своими доходами. У него были несколько старомодные манеры, и он одинаково общался как с двухлетними детьми, так и со стодвухлетними стариками. Он разбирался в кредитных ставках и с легкостью мог поменять колесо на автомобиле. Такого персонажа приятно было иметь в команде.

Пока я причесывалась в ванной, мы разминались шампанским. Хихикали и сплетничали о тех, кого можем встретить на тусовке. Попутно разрабатывали пути отхода на случай, если нарвемся на нежелательных знакомых. Таких, как Сильвия – пухленькая, в общем-то, весьма милая девушка, днем официантка, по вечерам – поэт, но уж если она сядет вам на уши, то единственное, что вы почувствуете, так это то, что все веселье проходит мимо вас. Правда, есть еще более утомительные собеседники: не задав вам ни единого вопроса, они уже всем своим видом показывают, как вы им осточертели. За такими снобами идут перебравшие кокса девицы и пожилые мужики с плохими шутками и дурным запахом изо рта.

Традиционно за пять минут до выхода меня посетило привычное желание остаться дома. В комнате было жарко. Шампанское в моем бокале нагрелось и приобрело кисловатый вкус. Подступившая апатия подхватила меня под руку, приглашая скинуть неудобные туфли на высоком каблуке, стянуть лифчик и влезть во все еще теплую фланелевую пижаму. Воодушевленный междусобойчик Милы и Найла вызывал у меня чувство одиночества и горечи. Но я боялась сказать им, что хочу остаться, это обломает их. И Мила просто убьет меня. А Пэдди, увидев, что наши влюбленные заявились без меня, внесет мое имя в черный список и больше не будет никуда приглашать. Я не могла этого допустить. Подчинившись приливу воодушевления своих друзей, я выползла на улицу и, глотнув ледяного воздуха, вновь ощутила зов надвигающейся ночи.

Где-то в стороне брызнул одинокий преждевременный салют. Мы припустились во всю прыть, раскурив на ходу один из душистых косячков Милы, и, передавая друг другу, постарались прикончить его до того, как погрузиться в духоту станции Северной ветки. Все пассажиры были разодеты и возбуждены. Мы разговорились с компанией девушек, чья благопристойность болталась на нескольких ниточках с блестящими пайетками.

– Едете смотреть салют?

– Нет, просто семейные посиделки.

На улице все еще работали кофейни, распространяя ароматы кофе и мускатного ореха. Взявшись за руки и распевая «Я настроена танцевать»[1], мы двинули по Холлоуэй-роуд. Найл одарил бездомного пятаком и парой новых носков (он всегда имел при себе купленные для этой цели носки: «Это так дико – не иметь свежих носков»).

Пэдди открыл дверь со словами: «Блядь, ну наконец-то вы пришли». Он был актером и заметно отличался от других наших знакомых лицедеев, обычно замкнутых и пришибленных, оживающих только в момент выхода на сцену. Пэдди всех нас расцеловал и впихнул в квартиру, словно мы беглецы какие.

– Ханна заставила меня притащиться сюда еще в обед, ей на подмогу, – пожаловался он.

Ханна, наша хозяюшка, училась в одной школе со мной, Милой и Джесс и сейчас работала художником-декоратором. Она, можно сказать, взяла Пэдди под опеку сразу после того, как познакомилась с ним на праздновании восемнадцатилетия Милы.

Пэдди первым делом раздал всем креманки с игристым розовым вином.

– Джони! – воскликнул он, удерживая меня на расстоянии вытянутой руки. – Вот это платье! Я б такое позаимствовал. Ребята, давайте скидывайте пальто – гардеробная в спальне наверху, та, что слева.

Мы оставили Найла потрещать с Пэдди и пошли раздеваться. Поднимаясь по лестнице, окинули взглядом, что делается в гостиной.

Только мы вошли в спальню, как кто-то влетел вслед за нами и захлопнул дверь – Джесс. Обняв нас, она плюхнулась на кровать и засыпала нас вопросами о том, как мы провели Рождество, как наши семьи, и, не дожидаясь ответов, вывалила свои новости.

– Я разругалась с мамой в пух и прах! Опять эта шарманка про то, что у меня никого нет. Она просто не может с этим смириться.

– О господи! – вырвалось у меня.

– Вот и я о том: мама, расслабься, мои часики дотикали только до полудня.

– Моя такая же, – добавила Мила и продолжила, виртуозно подражая нигерийскому акценту своей матери: – «Когда ты найдешь себе хорошего парня и прекратишь страдать ерундой?»

Мы с Джесс рассмеялись.

– Эх, ладно, – отмахнулась Джесс. – Я припасла улетную кислоту с лайновской тусовки. Давайте закинемся.

Каждый год на следующий день после Рождества родители Ханны улетали в Малагу, и весь январь дом был в нашем распоряжении. Ханна успевала переоборудовать все под нескончаемую вечеринку, а затем вернуть все обратно и навести образцовый порядок. Ее новогодние тусовки пользовались популярностью: двери были открыты для всех желающих, алкоголь лился рекой. Поговаривали, что Ханна потратила целых два дня на подготовку дома к вечеринке, убирая с глаз все ценные вещи и украшая комнаты в соответствии с темой, которую она выбрала еще несколько месяцев назад. В этом году Ханна превзошла саму себя. Сад освещали китайские бумажные фонарики красного цвета и керосиновые светильники. Весь дом благоухал легкими ароматами сигаретного дыма и нарциссов, которые были расставлены по всем подоконникам и каминным полкам в стеклянных молочных бутылках. Создавалось впечатление, что все пространство залито золотистым светом, играющем на всех предметах и лицах гостей. Ханна всегда подшучивала, что на свои вечеринки она приглашает людей исключительно приятной наружности, что было шуткой лишь наполовину. На самом деле допускались и двойные подбородки, и одутловатость от праздничного обжорства, но все были красавцы – в своих лучших нарядах из шелков и кожи.

Мы курили в саду.

– Куда это Найл подевался? – спросила Мила.

Мы видели, как он разговаривал с Сесили Симмонс, девушкой, обладающей всеми составляющими привлекательности, но с полным отсутствием вкуса.

– Тьфу. Хорошо, что он попался, а не я, – проворчала Джесс, глубоко затянулась и сунула свою обмусоленную сигарету со следами помады мне в рот. – Меня от нее тошнит.

Джесс – одна из тех немногих людей в мире, от которой я была готова принять обмусоленную сигарету. И не потому, что я ее люблю, а потому, что она была до абсурда чистоплотной. Даже не просто чистоплотной, а холеной. Она всегда умудрялась без особых усилий выглядеть стильно. Еще в школе, когда мы с Милой одевались в шмотье из сетевика «Праймарк» и перебарщивали с тональным кремом, Джесс предпочитала вещи из секонд-хенда и минимум макияжа. Сейчас же, в роли искушенной пиарщицы, она одевалась преимущественно в черное и считала, что кроссовки годятся только для фитнес-залов. Волосы она мыла шампунем по 25 фунтов за бутылку, и за ней всегда волочился шлейф цитрусовых ароматов.

У меня брякнул телефон – СМС от Дила:

Ты здесь? Я наверху.

Сказав девчонкам, что сбегаю в туалет, я просочилась сквозь собравшуюся толпу, направляясь прямиком в маленькую комнату на верхнем этаже, которую, я точно знаю, имел в виду Дил. Он бы не позвал меня в игровую комнату на втором этаже, где двое незнакомцев нянчились с гитарой, распевая песню Бейонсе в слащавой, фальшиво-ироничной интерпретации. Не стоило искать его и в бывшей детской спальне Ханны этажом выше, где группа наркош уничтожала коксовые дорожки с томиков «Сумерек». Нет. Он имел в виду уединенную комнатушку под самой крышей дома, где из мебели были лишь деревянные стол да стул. Вот и он – курит у окна, и бодрящий воздух обновляющегося года заполняет комнату, словно колдовское заклинание.

– Привет! – выпалила я.

Дил резко повернулся всем телом, и облачко дыма окутало его лицо, когда он выдохнул.

– Фил! – расплылся он в улыбке.

Так он меня прозвал. Настоящее мое имя – Джоан, но, будучи подростком, я открыла для себя Джони Митчелл и переименовалась в Джони – однажды и бесповоротно. Скорее всего, культовая певица и не знала, что делит фамилию с толстеньким лысым мужиком средних лет – персонажем мыльной оперы Филом Митчеллом. Отсюда Дил и дернул прозвище для меня. Поначалу меня это сильно бесило, такая ассоциация серьезно угрожала моим подростковым иллюзиям. Но мое раздражение лишь раззадоривало Дила, и в конце концов я приняла шутку. Мы стали Дил и Фил. Дил – сокращенное от Дилан – в честь Боба Дилана. Да, родители Дила были круче моих. Наши матери познакомились на предродовых курсах. И мать Дила покорила мою «дикой прической» и полным равнодушием к предпочтениям других беременных женщин.

– Звоните, неистовые колокола, звоните диким небесам, звоните облаку летящему и ледяному свету бейте! Ведь этой ночью умирает год, – продекламировал Дил.

– Байрон?

– Теннисон.

– Пошли вниз, – предложила я, стараясь не позволить ему втянуть меня в разговор.

Мы виделись всего пару дней назад, но стоит нам остаться наедине, мы можем проболтать всю вечеринку напролет. Нам всегда есть что обсудить. Какое-нибудь новое откровение, которое требует анализа. Почти на телепатическом уровне мы понимали, куда каждый из нас ведет, могли одновременно развивать дискуссию в нескольких направлениях, проскакивая через неожиданные смены тем, только чтобы синхронно выйти на ко́ду разговора. Совместное молчание тоже было комфортным, правда, недолгим. И, боже мой, как он меня смешил!

– Пошли, Дил, – настаивала я. – Что ты здесь забыл, чудила?

– Подруга. Меня плющит. Перед выходом из дома втянул пару дорожек, и они оказались не в кассу.

– Ну, тогда давай выпьем. Надо тебя уравновесить.

– А Найл здесь?

– Да, мы вместе пришли.

– Хорошо.

Внизу долбила музыка.

– Давай пыхнем, – предложил Дил.

– Больше не хочу. Слегка мутит. Мила крутит слишком крепкие косяки для меня.

– У нее есть ТРАНС?

– Нет. У Джесс есть.

Он улыбнулся, и я улыбнулась в ответ. Тогда он подошел и обнял меня.

– Значит, все отлично, – сказал он, и мы стали спускаться вниз навстречу музыкальному гулу.

– Давай оторвемся, – вдруг выкрикнул Дил, задорно взъерошив пальцами волосы.

Мы уже почти спустились, когда Дил замер посередине последнего лестничного пролета. Я обернулась, чтобы посмотреть, что он там увидел, вернее – кого. В промежутке между балясинами я сразу же выхватила взглядом синевато-серую копну жестких волос, уложенных в эдвардианском стиле. На лице хозяйки прически сияло выражение крайнего самодовольства. Пышная грудь высвободилась из-под слишком узкой блузки, и на огромных бурых сосках виднелись капельки молока – Марла. Устроившись на диване, она доставала молокоотсос из сумки.

– Черт.

– Наверное, это крайне нетолерантно – думать, что она должна сейчас сидеть дома со своим малышом, да? – спросил Дил.

– Наверное, с моей стороны будет крайне мерзко предложить не подходить к ней, нет? – продолжила я.

Но было поздно.

– Джони! Дилан! Идите поздоровкаемся!

Марла Ташен числилась местной оторвой; мерилом, с которым мы соотносили нашу собственную распущенность. (По шкале от одного до Марлы: насколько я была пьяна?) Ее называли исчадием хаоса. Мы успокаивали себя тем, что нам до нее далеко. На отцовство ее ребенка претендовало сразу несколько кандидатов.

Я познакомилась с Марлой на подпольной рейв-тусовке на каком-то заброшенном складе. Мы столкнулись в туалете, обустроенном в одном из закоулков. Она была одна и закидывалась кокаином, попивая апельсиновый сок из коробочки. «Витамин С в соке уравновесит “Снежок”», – поведала она, тараща на меня глаза с расширенными зрачками, как у мультяшного персонажа.

– Знаешь моего брата? – неожиданно спросила тогда Марла, схватив меня за подбородок, и так близко придвинулась, что я подумала, она хочет меня поцеловать.

– Кого?

– Генри! – проорала Марла, явно не контролируя громкость своего голоса.

– А, да, конечно. Ну, немного.

Она прижала палец сначала к своим губам, затем к моим.

– Ш-ш-ш, не говори ему про Снежка, хорошо?

В ту ночь я стойко берегла ее тайну, а с годами узнала, что о наркотических пристрастиях Марлы был прекрасно осведомлен не только Генри, но и весь Лондон.

– Приветики! – пропела она, благоговейно глядя на нас, и взяла меня за руку. – Как делишки, детишки?

Марла была всего на пару лет старше нас, но с тех пор, как стала матерью, из нее полезло ханжество тупой училки. Мои губы невольно сжались. По-видимому, я стала уже достаточно взрослой, чтобы меня называли «детишкой», но еще не доросла до того, чтобы не обращать на это внимания.

Большой палец Марлы елозил по моей руке вперед-назад, словно ужасно медленный метроном, затягивающий время пребывания в ее компании. Я метнула Дилу многозначительный взгляд.

– Ох, знаешь, – заговорил Дил, – я сокрушен сознанием того, насколько мало преуспел в этом году. Что у тебя?

Марла захихикала.

– Умеешь ты рассмешить меня, Дилан, – сказала она, отцепляя молокоотсос от груди. – У меня все хорошо, пацан. Нравится быть мамашей, особенно когда Беар дает мне вздремнуть чуток.

– Уверен, тебе не привыкать бодрствовать ночи напролет под чмоканье юнцов, присосавшихся к твоим сиськам, – встрял Пэдди. – Так, вы двое, – обратился он к нам, – Ханна хочет, чтобы мы помогли ей подготовить танцпол.

Нас с Дилом дважды просить не пришлось. Втроем мы завальсировали между разодетых гостей, пробираясь в сад, где в специальной студии намечались танцы.

Студия представляла собой помещение высотой в два пролета с выбеленными кирпичными стенами. Повсюду стояли огромные горшки с высоченными растениями. Южная часть крыши была застекленной, поэтому создавалось двойственное ощущение – то ли это теплица, то ли цирковой шатер. К железной поперечной балке, украшенной гирляндами, были подвешены двухместные качели. Люди фотографировали друг друга, раскачиваясь на них, задирая ноги. Несколько стройных девиц спорили, какую пластинку поставить, но их опередил Фрэнк Форд, который уселся за старый рояль, что стоял в углу, и заиграл какой-то восьмитактовый блюз. Танцы еще не начались, но их приближение ощущалось по нарастанию звуков настраивающегося оркестра. По пути в студию мы потеряли Дила. Возможно, его перехватил кто-то из гостей. Мы с Пэдди плюхнулись на диван и принялись перемывать кости всем гостям на вечеринке.

– Она еще раньше спрашивала, есть ли у меня какие-нибудь колеса, – обронил Пэдди.

– Кто?

– Марла.

– Господи, – выдохнула я. – А разве это не попадет в молоко и не отравит ребенка или еще хуже?

– Да кто ж знает, но настроена она была крайне решительно.

Подражая вычурному говору девочки-подростка, Пэдди выпалил:

– «Пэдди, Пэдди, дорогуша, у тебя есть что-нибудь на кармане? Мамочка хочет праздника!»

– Черт, – передернуло меня. – А кто, думаешь, отец ребенка?

– Да, похоже, кто-то из ее братьев. Ташены слишком большие снобы, чтобы опускаться до размножения с кем-нибудь не из их семейства.

– Фу-у.

– Помяни черта, – сострил Пэдди.

А вот и Генри. Стоит, слегка ссутулившись, как это часто делают высокие люди. В руках бутылка пива, разговаривает с симпатичным рыжеволосым парнем, которого мы называем Ржавый. Генри не был похож на свою сестру, ну, кроме густых, практически черных волос и голубых глаз. Правда, у него они были не такие опустошенные, наверное, потому, что он не так плотно сидел на наркотиках. Он был красив какой-то детской красотой – чистой и почти противоестественной. Генри был одним из тех знаменитых щеголей из Моссхед – привилегированной школы для мальчиков, которыми мы с Милой были просто одержимы в детстве, а я конкретно была одержима Генри. Он практически не обращал на меня внимания вплоть до прошлого лета, когда мы переспали после карнавала в Ноттинг-Хилл. Мне просто не верилось в происходящее: когда он целовал меня, моя подростковая самооценка выписывала головокружительные сальто. Затем он пропал. Я была слегка уязвлена, но нисколько не удивилась. С тех пор мы не виделись. Ходили слухи, что теперь у него в подружках Имоджен – пугающе красивая контент-мейкерша, девушка его уровня.

– Знаешь, она его бортанула, – сказал Пэдди, проследив за моим взглядом.

– Что?

– Ну, эта коза Имоджен. Теперь встречается с австралийской моделью. Ударилась в здоровое питание, йогу и всякое такое дерьмо.

– Что, стала лесбиянкой?

– С мужчиной-моделью, дубина.

Вдруг возникла Джесс и плюхнулась прямо нам на колени. Своими возгласами и возней мы привлекли внимание нескольких человек. В том числе и Генри. Наши взгляды встретились, и… Неужели я нафантазировала? Искрометный всполох грядущего.

– Хотите слегка закинуться? – спросила Джесс.

– Да.

Мы собрались в ванной комнате на втором этаже. Найл и Мила сидели на краю ванны, балансируя и держась друг за друга. Дил, подтянув колени к подбородку, курил на подоконнике. Джесс и Пэдди скручивали из папиросной бумаги «Ризла» маленькие пельмешки с начинкой из психостимуляторов и раздавали нам.

– Эта ванная комната больше, чем вся наша квартира, – отметила Джесс, проглотив свою порцию.

– Зачетно! – отозвалась Мила.

– А вы в курсе, что из этого торчат уши антисемитизма? – спросил Пэдди, запив свой «пельмешек» водой из крана.

– Из чего? Из психотропов?

– Из празднования Нового года! По григорианскому календарю канун Нового года – это День святого Сильвестра, который был самым махровым антисемитом из всех пап.

– Ой, отвали, а!

– Да это правда!

– Ни хрена себе! – всполошилась Джесс. – В Бразилии есть уличная гонка, называется – гонка Святого Сильвестра. Мой двоюродный брат вечно пишет об этом в «Фейсбуке»[2]. Бесит.

– Естественно, – подхватил Пэдди, – в Бразилию перед Нюрнбергом слиняли все нацисты.

– Ты хочешь сказать, – вмешался Дил, – если я представитель избранного народа, то не должен праздновать Новый год?

– А вот в Бельгии, если женщина не успевает закончить свои домашние дела к закату в канун Нового года, то на нее падает проклятье, и она не сможет выйти замуж весь следующий год, – сменил тему Найл.

– Так себе проклятье, – фыркнула Джесс.

– А ты откуда это знаешь? – спросила Мила.

– Лина, – горько усмехнулся Найл.

Лина – бывшая Найла. Полгода назад она на ровном месте, безо всяких разборок, бросила его.

– Так, может, она поэтому и бросила тебя, – резюмировал Пэдди, – не смогла кончить в канун и решила не мучиться еще целый год.

Мы все закатились от хохота – «пельмешки» подействовали.

Повсюду горели свечи с ароматом инжира. В памяти всплывали мимолетные обрывки пустых разговоров, во время которых я постоянно ощущала присутствие Генри на моей орбите. Вон он на другом конце гостиной, а я просто коротаю время, перебрасываясь словами то с одним, то с другим.

– Привет!

Наконец-то.

– Привет!

Пока суд да дело, мы решаем угоститься коксом на пару. Он увлекает меня в туалет под лестницей и закрывает за нами дверь. Его рука скользит по моей талии, чтобы повернуть замок, его тело нависает надо мной, и на долю секунды его губы появляются на уровне моих глаз.

– Ржавый дал, – говорит Генри. – Надеюсь, нормальный.

– Хочу танцевать, – заявляю я, пробежав по своей «дорожке».

Генри улыбается, глядя на меня сквозь длинные ресницы.

– Круто.

Вернувшись на танцпол, мы обнаружили, что народу там стало как минимум в три раза больше, чем пятнадцать минут назад. Музыка звучала громче, для разговора приходилось орать, даже стоя близко друг к другу, и народ зашевелился, кружа по площадке.

Заиграл «Коричневый сахар»[3]. Генри и я втиснулись в людской круговорот. Мы и раньше танцевали вместе, и у нас хорошо получалось. Вспомнилось, как Генри вытащил меня из толпы на парапет где-то на Лэдброк-гроув, чтобы я танцевала рядом с ним. Он был идеальным партнером: время от времени брал меня за руку и кружил, оставляя мне пространство для движений, увлекал за собой и, наконец, заключал в объятья, прижимая к своему телу. Я чувствовала его запах, ощущала трепет его руки в моих волосах. Наркота расползалась по всему моему телу. Свет от ламп стал расплываться в моих глазах.

И вдруг музыка оборвалась. Ханна вскочила на стул и зашикала на толпу. Хриплыми голосами мы начали обратный отсчет: десять, девять, восемь…

– ОДИН!

С Новым годом!

И вот знакомое и нереальное ощущение прикосновений губ Генри к моим губам. На какое-то время я потеряла его из виду, когда Мила и Джесс потащили меня с собой танцевать, но сердце мое продолжало биться так сильно, что ему просто не хватало места в груди.

Вскоре я вышла в сад и обнаружила там Генри и Дила. Попыхивая косяком, Дил что-то рассказывал, корчась от смеха.

– Над чем смеетесь? – поинтересовалась я.

Дил был уже в хлам пьян, чтобы адекватно реагировать, а Генри просто пожал плечами. Я забрала косяк у Дила и смачно затянулась, надеясь снять напряжение.

– Если хочешь, я тебя туда поселю, – сказал Генри Дилу.

– Это куда? – встряла я.

– Да моя семья владеет домом в Корнуолле. Удаленное и тихое место. Я говорю Дилу: заселяйся, сможешь там спокойно писать.

Видно было, как Дил пытается сосредоточиться. Наконец он ответил:

– Я был бы просто счастлив. А ты это серьезно или, ну, просто так, к слову?

– Я просто так ничего не говорю, – спокойно ответил Генри и затянулся сигаретой.

– Ты лучший, Генри.

Откуда-то издалека послышались хлопки, в воздухе запахло порохом. Мы увидели, как над Лондоном вспыхнуло несколько белых звезд.

На танцполе рок-н-ролльные вихляния вытеснила дикая пульсация хаус-музыки.

– Черт! – вырвалось у меня.

– Вперед! – заорал Дил и ринулся в студию, чтобы слиться с беснующейся толпой.

Генри привлек меня к себе в раскрытую полу пиджака и, укутав ею, поцеловал, на этот раз настойчиво и требовательно. Экстаз тепло и мягко наполнил все мое тело.

– Вот дерьмо, – прошипел Дил, остановившись в дверях, и повернулся к нам. – Генри, тебе не захочется на это смотреть.

Из студии доносились хохот и аплодисменты, толпа явно потешалась над каким-то зрелищем. Не имея возможности разглядеть, что там произошло, я уставилась на Генри. Он со своим ростом под метр девяносто мог послужить эдаким человеческим перископом. И я сразу поняла, что что-то не так.

– Генри! Генри, что там? – тормошила я его.

На скулах Генри заходили желваки.

– Там Марла, – ответил он.

– Что она?

Мне удалось протиснуться сквозь столпотворение тел к центру танцпола, и я увидела старшую сестру Генри, абсолютно голую. Из-за высокого роста и распущенных волос она напоминала воздушного змея. Почти с гимнастической ловкостью она извивалась вокруг Ржавого, который и сам выглядел совершенно невменяемым.

Я обернулась к Генри и прокричала:

– Хочешь уйти отсюда?

– Да, – кивнул он, – да, спасибо.

В такси Генри положил голову мне на колени и поэтому не мог видеть блаженную улыбку на моем лице, с которой я никак не могла справиться. Он издал глухой стон, зарывшись в складки моего платья.

– Мне так стыдно за нее, – наконец заговорил Генри. – Завтра она сама ужаснется этому, и у нее может случиться настоящий нервный срыв.

Мне было знакомо это чувство. Слава богу, в этот раз оно было не моим.

– Да не переживай, – попробовала успокоить его я. – Это ж Новый год, все упиваются в стельку. Никто и не вспомнит.

– Кроме меня.

– Ну, хорошо. Эта картина, похоже, навечно отпечаталась на сетчатке твоих глаз. Но больше никто не вспомнит.

Он рассмеялся. Мы все еще были под кайфом.

Как только мы миновали электронные рекламные щиты на площади Пикадилли и отсветы «Кока-Колы» вперемешку с новейшими технологиями «Эппл» отплясали на моих оголенных коленках, Генри попросил водителя остановиться.

– Мы что, в клуб сейчас? – спросила я, выбираясь из такси.

Он взял меня за руку и поставил лицом к черной металлической двери, затесавшейся между огромными витринами магазинов. В руке у него позвякивала связка ключей.

– Генри, ты что, здесь живешь?

Должно быть, я десятки раз проходила мимо этого места по пути на выставки в Королевской академии, но никогда не замечала этой двери. Возможно, она появляется только в новогоднюю ночь.

Черная дверь тяжело закрылась за нами, и мы оказались в небольшом фойе. Швейцар в униформе, такой же идеально рождественский, как и гигантские медведи перед магазином игрушек «Хамли», мимо которых мы только что проезжали, приветствовал Генри: «Мистер Ташен». Я не сдержала ухмылку. Генри пожелал ему счастливого Нового года и потащил меня в просторный внутренний двор, где с каждой стороны располагались то каменные, то деревянные стойла для лошадей.

– Прости, мы что, переместились в прошлое?

– Анахронизм восемнадцатого века, – пояснил Генри. – Престарелым рыцарям, которые здесь жили раньше, нужно было где-то держать своих боевых коней.

– Точно, – прошептала я, изо всех сил стараясь подавить в себе желание расхохотаться.

Снова бряцанье ключами, затем три лестничных пролета, покрытые ковром. Воздух слегка влажный, попахивает затхлостью.

– Вот и пришли, – сказал Генри, и я проследовала за ним в очередную дверь.

Несколько шагов – и я в Лондоне давно минувшей эпохи. Неимоверно высокие потолки, огромные окна, обрамленные метрами и метрами тяжеловесных бархатных штор. Старинная мебель, словно выставка древесных пород Англии: комоды из орехового дерева, книжные полки из вишни и дубовые столы. Единственное, что напоминало о современности, – это потрепанный провод от телефонной зарядки, нестройный ряд нескольких пар кроссовок и музыкальные колонки фирмы «Боуз».

Я переходила из комнаты в комнату, пытаясь осмыслить увиденное, и в недоумении устроила Генри допрос:

– Почему ты здесь живешь? Ты что, шпион? Нам чуть больше двадцати, никто из нас не стал бы здесь жить.

Генри пустился в разъяснения: это здание называется Олбани, построено в конце 16-го столетия как прототип рыцарских апартаментов. Мать Генри – Кристиана – получила эту квартиру в наследство от своей тетки Беатрис, которая вышла замуж за кондитерского магната, но детей с ним не имела. Сама Кристиана предпочитает жить за городом, так что Генри получил эту квартиру в свое распоряжение просто за символическую ренту.

– Ну ты и говнюк, – только и смогла выдавить я.

– Так было задумано… – сказал Генри, но не закончил, поперхнувшись смехом.

– Ну-ну, – закивала я, изображая сарказм.

Мы оказались в спальне, и Генри включил лишь один светильник. На стене вытянулись наши тени. Плюхнувшись на кушетку, расположенную в нише у окна, он начал расшнуровывать ботинки. Какое-то время я наблюдала за ним, затем подошла и опустилась сверху, обхватив коленями его бедра. Я взяла его голову в свои руки и поцеловала. Так, как хотела бы, чтобы целовали меня.

Я не помню, как уснула. Помню, что зазвонил телефон. Генри не реагировал, похоже, не слышал. После трех мучительно громких звонков я пихнула его.

– Генри, черт возьми, – проскрипела я, – ответь на звонок.

Он с шумом глубоко вдохнул и, путаясь в простынях и спотыкаясь, выбрался из постели, как был, нагишом. Я потянулась к своему мобильнику, лежавшему на ночной тумбочке с мраморной столешницей, и повернула светящийся экран к себе. Ярко-голубое пятно окончательно выдернуло меня из сна в бледную реальность предрассветных часов первого дня наступившего года. Генри принял звонок, послышался его хриплый со сна голос. У меня было пять пропущенных вызовов от Пэдди. Скорее всего, он спьяну звонил, чтобы отчитать меня за исчезновение с праздника. Послышался глухой стук, я обернулась – Генри уронил телефон.

– Марла умерла, – сказал он.

– Что… – только успела выговорить я, как он перебил меня:

– Моя сестра умерла.

Обхватив голову руками и рвано дыша, он заметался по комнате. От его наготы вдруг повеяло беззащитностью и нелепостью.

– Нет, не шути так, – пыталась я что-то сказать.

– Блядь, – хрипел Генри, сотрясаясь всем телом. – Блядь!

Мне хотелось подойти к нему, обнять и защитить его своим теплом, но я не могла даже шевельнуться, будто меня приковали к кровати.

– Нет, – только и могла твердить я. – Нет. Нет.

– Мне надо идти туда.

Я кивнула.

– Оставайся здесь.

Натянув на себя одежду, свой праздничный наряд, Генри сказал:

– Я вернусь.

И ушел.

2

Одному богу известно, как я снова смогла уснуть. Проснулась от холода. От него у меня разболелся позвоночник. Укутавшись в халат Генри, я подошла к окну. Уже смеркалось. Я глянула вниз в глубь мощеного внутреннего двора, будучи практически уверенной, что именно сейчас увижу, как Генри возвращается ко мне.

Это неправда. Этого просто не может быть. Мы видели Марлу всего несколько часов назад. Лично я видела даже больше Марлы, чем хотелось бы: видела ее голую жопу, вихляющуюся на танцполе, видела огромную грудь, сочащуюся молоком, держала ее руку в своей – теплую, ЖИВУЮ! Умерла? Нет. Марла и до этого часто перебирала, но всегда очухивалась. Большая часть ее жизни – это жесткая вечеринка. Потребовалась бы лошадиная доза, чтобы остановить ее, – или какая-нибудь левая таблетка. Тут я подумала о Пэдди. Я должна позвонить Пэдди!

Он тут же ответил:

– Блядь, где ты?

Я слышала раньше, как он орет, но сейчас в его голосе появилось какое-то бесформенное дребезжание, от которого у меня защипало в носоглотке.

– Я у Генри.

– Поздравления, – дребезжание перекрылось ехидством.

– Пэдди, это правда?

– Она мертва, Джони. Блядь, она умерла… лежала на полу в ванной, все столпились вокруг и ничего не делали.

– Господи…

– Знаю, знаю…

– О боже…

– А где Генри?

– Ушел, нет его. Не могу сказать когда.

– А ты что делаешь?

– Ничего.

– Приходи к Ханне, ты должна быть здесь. Иди сейчас же, мы все здесь. Кроме Дила, он уехал вместе с ней на скорой, и я не могу с ним связаться.

– А почему Дил поехал?

– Дил ее нашел.

Я поняла, что не могу ничего выговорить. Перед глазами стояла картина – Дил держит безжизненную руку Марлы, сидя рядом с ней в несущемся с воем сирен автомобиле скорой помощи.

– Джони? – рявкнул Пэдди.

Я закрыла глаза. Время, которое здесь, в этом старинном здании, казалось практически остановившимся, вдруг понеслось с бешеной скоростью. Меня мутило, я была полностью дезориентирована.

– Генри… он просил меня оставаться здесь, – промямлила я.

– Дорогая, у Генри сейчас будут более серьезные заботы, чем беспокоиться о твоем местонахождении. Возвращайся. Будь с нами.

– Я должна оставаться здесь. Он просил меня, – твердила я, чувствуя, что просто необходимо делать так, как сказал Генри.

– Прекрасно, – отрезал Пэдди. – Будь на связи, – и отключился.

Я вытаращилась на экран телефона – часы показывали четыре двадцать пополудни. За окном начинало темнеть, а Генри все еще не вернулся. В одном углу комнаты, на комоде, оставался включенным высоченный китайский светильник. Его тусклого света хватало лишь подсветить этот угол.

С трудом, до боли в руках, я открыла медные краны, чтобы набрать ванну, и древние трубы с присвистом засопели, подавая воду. Я подалась к единственному моему компаньону – собственному отражению в зеркале. Под глазами засохли черные потеки, губы распухли и стали малиновыми. Крошечные пятнышки блесток, оставшиеся на плечах и груди, подмигивали мне. Я разглядывала вены на груди, которые, пересекаясь, сплетаясь, образовывали что-то вроде карты вокруг солнечного сплетения. «Прямо на моем сердце», – подумалось мне, но потом я сообразила, что сердце находится под ребрами с левой стороны. Я погрузила свое тело в обжигающую воду ровно в тот момент, когда последние проблески света на небе поглотила тьма.

Я пыталась не думать о том, как Генри увидит гроб с телом сестры. Я отгоняла от себя мысли о том, как долго еще будет происходить лактация в покинувшем жизнь теле и не вздумают ли они откачать это мертвое молоко для ребенка. Я старалась не думать о том, как Дил ехал в машине скорой помощи и теперь пропал бог знает куда. Я представляла себе улыбающееся лицо Генри, его голубые глаза, смотрящие на меня из-под длинных ресниц. Господь всемогущий, сделай так, чтобы сейчас он лежал рядом со мной вот в этой парящей ванне.

Возможно, в какой-нибудь более счастливой параллельной реальности в этот новогодний день мы бы заказали себе еду прямо из ванной, а потом, облачившись в чистые пижамы, ели бы ее и с наслаждением похмелялись после вчерашнего. Задержав дыхание, я погрузилась под воду и ощутила наслаждение от наступившей тишины. Вода мягко удерживала меня в своем безмолвии.

* * *

На второй день я проснулась очень поздно. Сообщения сыпались ото всех, кроме Генри, и, что тревожило сильнее всего, не было ничего от Дила. Я выключила телефон.

Кухня, судя по всему, имела счастье подвергнуться обновлению годах эдак в шестидесятых прошлого века: сплошной линолеум и пластик. Я изучила содержимое холодильника: остатки увядшей руколы, открытая банка анчоусов и бумажный пакетик с кофейными зернами. Обследование шкафов прибавило трофеев – пара протеиновых батончиков и липкая бутылочка с соевым соусом. Воистину холостяцкая берлога. Я заварила кофе и поняла, что не ела почти два дня.

Тишина стояла невыносимая. Я слонялась по квартире в обнимку с кружкой кофе, разглядывая наиболее необычные предметы: покрытый патиной самовар, от которого пахло подгнившими фруктами, парчовая шкатулка для украшений с ключами для отопительных радиаторов вместо драгоценностей, небольшая фарфоровая статуэтка в виде забавного попугая. На стене прямо над дверью, где могла бы уместиться и полноценная картина, висел рисунок лошади, явно намалеванный детской рукой. Цвета – серо-буро-малиновые, пропорции животного очаровательно неверные – туловище слишком длинное, а глаза явно человеческие. В нижнем углу рисунка широкой кистью весьма небрежно были оставлены инициалы – МТ. Скорее всего, это существо нарисовала Марла, когда была маленькой девочкой. Мне нужно было выпить.

В гостиной стоял отлично укомплектованный антикварный барный столик. Среди марочных коньяков и портвейнов, без сомнений, дорогущих, стояла бутылка бурбона, которую я схватила и без промедления сделала один обжигающий глоток прямо из горлышка. Сладкий напиток одновременно смягчал и согревал мое нутро приятным и живительным образом. Пустой желудок отреагировал на алкоголь мгновенно. Прихватив бутылку с собой, я снова зарылась в постель.

На третий день случился нервный срыв. Я лежала в постели и голосила. Протяжные, громкие с надрывом стенания эхом разносились по пустой квартире. Бедная, несчастная Марла! Я выкрикивала ее имя, словно надеясь, что ее призрак явится ко мне. Я снова и снова звонила Генри, но он не отвечал. Мне нестерпимо хотелось поговорить с Дилом, но молчание с его стороны действовало предостерегающе. Придется звонить Пэдди и признать, что обо мне все забыли.

Складывалось ощущение, что мир закрылся от меня. А всего лишь через пару улиц бурлила жизнь в Сохо, проникая ко мне звуками и запахами: шуршанием льда в шейкерах, ароматами жарившейся курицы. Народ отчаянно куролесил перед тем, как наступит время возвращаться на работу. Это как вдруг поселиться в другой вселенной. Даже роскошная обстановка квартиры, казалось, насмехалась надо мной, будто я принцесса, втиснутая в рамки некой изысканной картины.

Вернулся голод и присосался к моему желудку, как ненасытная пиявка. Я набросилась на протеиновые батончики Генри, давясь их подслащенной кислятиной и своими всхлипываниями. В это самое время раздался звонок телефона, заставивший меня чуть ли не выпрыгнуть из собственной кожи. «Да разве ж у кого-нибудь еще остался стационарный телефон?!» – дико вытаращившись, думала я, мчась по коридору на звук древнего аппарата.

– Алло?

– Джони, хорошо, что ты там.

– Генри, о боже, Генри. Когда ты придешь?

– Вечером.

– Сегодня?

– Да.

– Я приготовлю ужин, ты чего хочешь?

– Да что угодно. Буду часам к семи. Если понадобится выйти, там у двери под половиком есть запасные ключи.

– Хорошо.

И он отключился.

Единственное, во что я могла одеться для выхода, – это мое праздничное новогоднее платье. Облачившись в него, я не смогла удержаться от идиотского смеха. На Риджент-стрит все еще горели рождественские гирлянды в виде светящихся контуров северных оленей, скачущих над вереницей туристических автобусов. В каждой витрине светились неоновые вывески – РАСПРОДАЖА. В магазинах было оживленно. В одной из витрин мое внимание привлек ярко-желтый джемпер, и я поняла, что запала на него, эта бескомпромиссная желтизна проповедовала веселье, чего я так жаждала. Мощная волна тепла, способного генерироваться лишь центральным отоплением, обдала меня с головы до ног, когда я вошла в магазин. Ряды вешалок с вечерними платьями, печалившимися о том, что в эти праздники их уже не пригласят на танец. Итальянская мама что-то выговаривала своей обиженной дочери по поводу белого пальто. Повсюду были разложены груды перемеренной одежды.

Я сняла джемпер с вешалки и примерила перед ближайшим зеркалом. Сразу ощутила на себе электростатический разряд дешевой ткани, а мое отражение при резком освещении выглядело чертовски шутовским. И музыка в магазине вдруг сразу показалась слишком громкой вперемешку с женским галдежом, а воздух – очень сухим. Я стянула с себя джемпер и, спотыкаясь, выскочила на Глассхаус-стрит. Закрыв глаза, я повернулась лицом к ветру, чтобы он смахнул с него растрепавшиеся волосы и в надежде успокоиться. Вспомнились уроки дыхания от моей хозяйки-психотерапевта: на четыре – вдох, задержка на четыре и на четыре – выдох.

В супермаркете я загружала свою корзину, отдавая предпочтение свежим и здоровым продуктам, но не удержалась, однако, и от некоторых вредных ингредиентов. Мне хотелось, чтобы Генри явился к пышному пиршеству в атмосфере изобилия и спокойствия. Для основного блюда я купила стейк и картофель, к этому присовокупила разнообразную свежую зелень и бутылку красного вина. Сознавая, что на все набранное у меня не хватит денег, я решила перевести сотню фунтов со своего сберегательного вклада, ведь ситуация-то была поистине чрезвычайной. Нехитрые манипуляции с банковским приложением в телефоне, и проблема решена.

Когда я выйду на работу, то смогу вернуть деньги, и родители никогда не узнают, что на наследство бабушки Хелен было совершено покушение.

Вернувшись в квартиру, я физически ощутила давление тотального запустения. Теперь обстановка показалась мне убогой, простыни на кровати – спутанными, и от всех вещей веяло затхлой сыростью. Разложив продукты, я извлекла из-под кухонной раковины моющие средства, губки, тряпки и приступила к уборке: я пылесосила, скребла и терла все подряд. Застелила постель, взбила подушки. Когда стемнело, я зажгла все светильники. Посмотри, Генри, как я все хорошо сделала. Оцени, какой прекрасной подружкой я могла бы быть.

Когда Генри наконец появился, я только что вылезла из ванной.

– Ты вернулся! – воскликнула я, заметив его фигуру в дверях.

Он был бледен, небрит и выглядел еще более худым, чем обычно.

– Я не слышала, как ты вошел, – затараторила я, потянувшись за полотенцем.

Он молча подошел, взял полотенце из моих рук и закутал меня, словно ребенка, прежде чем прижать к себе.

– Привет, – прошептала я, уткнувшись в его рубашку.

– Привет, – ответил он.

Я подняла голову и посмотрела ему в глаза. Он заключил мое лицо в свои ладони и поцеловал, сначала мягко и нежно, затем более жестко и страстно. Скинув пальто, он стал расстегивать рубашку.

– Не нужно ничего говорить, – просипел Генри сквозь учащенное дыхание, и я повиновалась.

Спустя какое-то время мы лежали на полу в ванной комнате, и Генри наконец-то расслабился. Я чмокнула его в нос и поднялась.

– Я купила на ужин стейк, – похвасталась я, облачаясь в его рубашку.

Сохранившееся тепло его тела ощущалось как чистая нежность.

– М-м-м, – промычал Генри, лежа с закрытыми глазами.

– Я не могу оставить тебя здесь одного, валяющегося на полу.

– Вообще-то я бы принял ванну, – отозвался Генри, переворачиваясь на бок.

– Отлично, а я пока приготовлю ужин. Хочешь бокал вина?

– Да.

Я оставила Генри понежиться в ванне в компании с бокалом «Риохи», а сама принялась шинковать овощи, не обделив вином и себя. Единственная станция, свободная от помех, которую я отыскала на старом кухонном радиоприемнике «Робертс», транслировала какой-то фортепианный концерт – в ритме аллегро, но слух не напрягало. Постепенно кухня наполнялась паром и становилось все теплее. Масло, которое я разогревала на сковороде для приготовления стейка, вдруг вспыхнуло. От неожиданности я взвизгнула и тут же рассмеялась. Пришлось открыть окно. Ворвавшийся холодный ночной воздух принес своеобразный землистый запах, появляющийся после дождя. Этот запах называется петрикор, и я вспомнила, как разучивала это слово со своими подопечными детьми (Джем, что помладше, произносила его как «Пэт-трикол»[4]). Я высунулась из окна, опершись на мокрый подоконник, и ощутила, как петрикор ускользает от меня, в то время как я пыталась удержать его глубокими вздохами. Окна кухни выходили на север, и я устремила свой взор поверх крыш в том направлении, где находилось мое жилье, представляя, как в раковине по-прежнему стоят невымытые фужеры, а на полу валяются клубком мои колготки. Как бы мне никогда туда не возвращаться?

– Как вкусно пахнет, – подал голос Генри.

Вскоре он появился в халате с персидскими узорами из «огурцов» и, подойдя сзади, уткнулся лицом мне в шею.

– Я закрою, а то здесь холодно, – сказал он и опустил створку окна.

Ели мы молча, погрузившись в процесс нарезания и пережевывания пищи. На фоне скрежета и бряцанья столовых приборов о фарфор мне ужасно резали слух звуки моего собственного жевания. Закончив, Генри встал и отнес свою тарелку в раковину и так и остался стоять ко мне спиной. Вино кончилось.

– Как дома? – спросила я.

Он молчал, лишь голова поникла. Затем плечи стали еле заметно подергиваться. Он смеялся. Наконец, потерев лоб рукой, он со стоном выдохнул и ответил:

– Да хреново, как еще.

– Сочувствую, – промямлила я, таращась на его затылок. – А что конкретно?

Генри снова взял паузу и принялся мыть тарелку. Я машинально начала ковырять кутикулу большого пальца на руке.

– Ненавижу, когда родители собираются в одном доме, – снова заговорил Генри. – Они как будто соревнуются, кто горюет сильнее.

Я хихикнула. Он не поддержал.

– Твои братья тоже были? – поспешила спросить я.

– Да, – проронил Генри и, обернувшись в пол-лица, попросил: – Свернешь нам по сигарете? У меня в пальто все есть.

– А, да, конечно.

Я сходила в ванную, подняла с пола пальто, вернулась и повесила его на угол кухонной двери. Извлекла из кармана табак, бумагу, фильтры и скрутила нам по сигарете.

– Придется мне с твоих рук дымить, – сказал Генри, намывая посуду.

Я присела рядом, прикурила обе сигареты и, потягивая одну, другую подносила к губам Генри.

– Как братья справляются-то? – возобновила разговор я.

– Не знаю. Старший, Ник, он странный и скрытный.

– А младший? Как его зовут?

– Эд.

Я знала, что Эд Ташен был самым младшим, родился спустя почти десять лет после Генри. Ходили слухи (от Пэдди), что этот ребенок был последней отчаянной попыткой родителей Генри спасти свой брак.

– В первую ночь Эд пришел ко мне в комнату весь в слезах, – продолжил Генри.

– Черт, – проронила я.

– Он сказал, что понял теперь, что он совсем ее не знал. Она же на двенадцать лет его старше. К тому времени, когда Эд стал ходить и только начал говорить, она уже практически жила в Лондоне.

– Ага, – поддакивала я.

– Ну вот, – Генри кивнул мне, давая понять, что хочет затянуться. – Марла, – выпустив дым, продолжил было Генри, но осекся и громко откашлялся. В его кашле явно чувствовалась агрессия. – Ее исключили из школы в шестнадцать лет, и никто не знал, что с ней делать. Папа к тому времени практически не жил дома, а мама просто опустила руки. Я думаю, она устала тянуть лямку плохого полицейского. Так что они позволили ей свалить и жить в этой квартире.

– В шестнадцать лет?

Я окинула взглядом неброскую кухню и попыталась представить, как подросток Марла здесь обитала – готовила себе еду, читала журналы, красила ногти на ногах.

– Видели мы ее только тогда, когда она заявлялась, без всякого предупреждения, за деньгами. Обычно под кайфом и всегда с новым мужиком.

– Жуть.

– Ага. Ну так вот, заявляется ко мне посреди ночи Эд весь в соплях. – Генри вздохнул. – Ну, я его успокоил кое-как, и тогда он объяснил, что плачет, потому что чувствует себя виноватым.

– Виноватым? Типа, вина живого перед умершим?

– Нет, – спокойно ответил Генри. – Потому что на самом деле он не любил Марлу.

Я не знала, что и сказать. Ведь все мы должны были признаться в том же самом. И теперь наше умалчивание показалось мне смертным грехом.

Рукава халата Генри намокли, а он продолжал утирать лицо тыльной стороной ладони, размазывая по щекам мыльную пену.

– Еще он сказал, что порой желал ей передоза.

– Что? – обомлела я. – И что ты сказал?

– Сказал, что понимаю его, – ответил Генри, закрыл воду и забрал у меня свою сигарету, а я ощутила легкий укол огорчения, что больше не поднесу к его губам свои пальцы.

– Она же превратила жизнь нашей семьи в сплошной кошмар, Джони. Переспала с половиной моих друзей. Если посреди ночи раздавался телефонный звонок, значит, это из клиники или полицейского участка. В принципе, это и добило брак наших родителей.

– Но это ж, я полагаю, не только из-за нее, да?

Генри глубоко затянулся остатком сигареты и ничего не ответил. Так мы и стояли молча некоторое время. Я даже не знала, хочет ли он, чтобы я оставалась здесь с ним.

– Пошли в кровать, – наконец сказал Генри.

Я подняла на него взгляд, на темной щетине все еще блестели капельки воды. Я действительно крепко запала на него.

– А пойдем, – сказала я.

3

Генри трахал меня как солдат, вернувшийся с войны. Последующие несколько дней мы были заняты только этим. Мне было стыдно признаться, что ощущение того, как я сейчас нужна Генри, доставляло мне большее наслаждение, чем секс с ним. Я позвонила Терри, этой доброй и чудаковатой мамаше детишек, с которыми я нянчилась, и попросила выйти на работу на день позже, так как иду на похороны. А когда я сказала, что скончалась моя подруга, она отпустила меня на всю неделю. Я написала всем, кроме Дила, что смогу увидеться с ними только в церкви. От него по-прежнему не было никаких вестей, и я, изо всех сил игнорируя омерзительное чувство вины, продолжала убеждать себя, что это знак того, что он не хочет общаться. Но, по правде сказать, я бы не смогла встретиться с ним, если бы он объявился. Ведь тогда мне пришлось бы вылезти из кровати Генри, покинуть упоительный альков его неуемного желания, где мы только и делали, что спали, трахались и время от времени выбирались на кухню за тостами. Генри часто плакал – просто рыдал в голос, – и я не знала, что мне делать. Иногда я просто обнимала его и молча гладила по волосам, иногда начинала целовать, и, как правило, это приводило к сексу. Вечером накануне похорон мы сидели на кухне и пили какао. Из одежды на нас были только шорты, которые мы в течение дня то снимали, то надевали.

– Завтра утром все соберутся здесь перед церемонией, – сказал Генри.

– Кто? – спросила я, чуть не поперхнувшись глотком горячего напитка.

– Моя семья, – ответил Генри, не отрывая взгляда от своей чашки.

– Ах да! Точно, – спохватилась я и зачем-то прикрыла рукой обнаженную грудь. – Я пойду домой тогда.

– Да нет, зачем. Ты можешь остаться, они не будут против.

– Я уверена, Генри, что будут.

– Нет, просто…

– Все нормально. Мне все равно нужно переодеться.

– А что с твоим платьем?

– Ты имеешь в виду мое новогоднее?

– Ну, оно черное.

Я улыбнулась в ответ.

– Да все правильно. Я пойду домой. Вам всем надо утром собраться, а мне здесь не место.

– Наверное.

Я опустила свою чашку в раковину и пошла собираться. Генри поплелся за мной в спальню.

– Вызову тебе такси, – сказал он.

– Да не надо, я на метро доеду.

Но он уже достал телефон и, похоже, делал заказ.

– Какой у тебя адрес?

Я замешкалась:

– Квадрант-гроув, семь.

– Будет через семь минут, – сказал Генри, закрывая приложение.

– Здорово.

Через какое-то время мы вышли на улицу и стали ждать такси. Я чувствовала себя так, будто меня без разговоров вышвырнули из фантастичной Нарнии. К тому же сразу разболелись ноги, отвыкшие от каблуков.

– Генри? – спросил таксист, открыв окно.

– Да, спасибо, – ответил Генри, открывая дверь. – До завтра, – сказал мне и склонился для поцелуя – быстрого и формального.

Он вытянулся так, будто старался как можно дальше держаться от меня.

– Пока, – обронила я.

Генри захлопнул дверь. Автомобиль покатил по улице.

– Вечер добрый, как поживаете? – приветствовал меня таксист.

– Отлично, спасибо, – отозвалась я, отвернувшись к окну.

Слезы застили мне глаза, размывая название ювелирных магазинов на Брутон-стрит. Я достала телефон и наконец-то написала Дилану:

Завтра увидимся??? Надеюсь, у тебя все хорошо. Фил.

– На Рождество получили что-нибудь особенное?

Я отвлеклась от экрана телефона и перехватила взгляд водителя в зеркале заднего вида.

– Ой, да ничего особенного. Все как обычно. А вы?

– О, миссус преподнесла нам… ой, как это вы называете? Премиум-подписку. Там куча всего.

– Да, это здорово.

– Ага! Так здорово. У вас есть?

– У меня? Э-э, нет, у меня нет.

– Заведите. Классная вещь, – твердил таксист.

Не найдясь, что ответить, я решила просто улыбаться, но, сообразив, что таксист меня не видит, передумала.

Лондон сиял. Когда мы вывернули на Парк-лейн, я опустила стекло. Из-за деревьев Гайд-парка доносились визг и смех с аттракционов ярмарки «Зимняя страна чудес», которая будет открыта все двенадцать дней рождественских праздников. Затем за окном потянулись умопомрачительные дома Риджентс-парка; состоятельные семьи, набив животы шоколадом, возлежали перед телевизорами. Я потерялась в окнах жилищ других людей: плетеные абажуры, забитые книгами шкафы, безупречные жизни. На Хейверсток-хилл была пробка.

– Уже почти приехали, – со вздохом оповестил меня таксист, будто я не ведала, что мы находимся за несколько улиц от моего дома.

На крыльце Королевской социальной больницы стояли пациенты в белых халатах, наброшенных на мешковатые больничные пижамы, и курили. А вдруг сюда скорая привезла Марлу? Я стала прикидывать, не ближайшая ли к дому Ханны здешняя станция экстренной медицинской помощи? Моему взору открывалось здание станции, желтые окна палат складывались в своеобразную мозаику. Оставалось надеяться, что никому не пришлось встречать Рождество в этих стенах.

Дома было тепло и тихо. Моя арендодатель, Фиона, большую часть зимы гостила у своей дочери в Австралии. Я отправилась на ее кухню, которая была намного больше и чище кухонного уголка в моей студии, оборудованного лишь микроволновкой и мини-баром. Открыв холодильник, я на пару минут повисла на массивной дверце, таращась на содержимое. Завтра похороны. Шестые в моей жизни. Пятыми были похороны моей бабушки Хелен, чье наследство я раскупорила несколько дней назад. До этого мы похоронили моих дедушек. (Мамина мама еще жива и пребывает в доме престарелых в Херрагейте.) Была еще девочка моего возраста в школе, которая умерла от кистозного фиброза, но я ее едва знала. А вот первыми были похороны младшего братика Дила. Я захлопнула дверцу холодильника. На столе в строгом симметричном порядке лежали разнокалиберные коробочки, аккуратно завернутые в праздничную упаковку, – рождественские подарки, которые Фиона получила от своих клиентов, – и, без сомнения, в них были шоколадные конфеты. Я прихватила пару коробочек с собой с расчетом купить такие же до того, как Фиона вернется, – хотя в любом случае она бы не возражала. Приняв душ, я забралась в постель в компании коробки конфет и ноутбука, на котором запустила американский ситком, но вскоре отвлеклась на телефон, разглядывая фотографии в сети, на которых люди баловались наркотой или резвились на песчаных пляжах, – они прекрасно проводили время, пока мне оставалось лишь забыться сном.

Когда раздался звонок домофона, за окном было темно, персонажи сериала заметно постарели, а телефон все еще находился у меня в руках. Звонок повторился. Я глянула на телефон – четыре пропущенных вызова от Дила. Время – 3:25 утра.

Поднявшись с кровати, я поплелась к домофону.

– Дил?

– Фил, привет. Извини, что беспокою, я могу подняться?

– Да какого черта?

– Я звонил, но ты не отвечала.

– Так я сплю.

– Извини, могу войти?

– Ты под кайфом?

– Нет. Уже нет. На улице реальный дубак, Фил!

Со стоном я нажала кнопку домофона. Оставив дверь приоткрытой, я вернулась в кровать. По неровной поступи, которой Дил взбирался по лестнице, я убедилась, что он все же под кайфом или как минимум пьян.

– Фил! – излишне высокопарно прошептал он, подкрадываясь в потемках к кровати.

– Я сплю, Дил, – отозвалась я, не открывая глаз.

– Ну, извини, извини. – Было слышно, как он переминается с ноги на ногу. – Я был у Найла, потом решил пойти домой, а оказался здесь.

– Ты пришлепал из Воксхолла? Да что случилось-то?

– Ничего, мы выпивали, потом он пошел спать. А я не мог уснуть, ну, знаешь, всякие мысли. И тогда решил прогуляться. Я оставил ему записку. И знаешь, это была великолепная прогулка.

– Ложись спать.

– Ага. Сейчас, подожди.

Я слышала все: как он прокрался в ванную, как прикрыл за собой дверь, как включил воду и как потом выругался по поводу ее температуры, залезая под душ. Я уже снова засыпала, когда он полез на кровать, задержав дыхание, стараясь не разбудить меня своим сопением. Такое истязание собственного организма в угоду мне вызвало у меня жалость. Я прильнула к нему, устраиваясь поудобнее в изгибах его фигуры, так хорошо мне знакомой. Его жилистое тело все еще сохраняло тепло горячего душа, и запах алкоголя смешивался с жасминовым ароматом моего мыла.

– Фил, – прошептал он.

– Что?

– Как там Генри?

– Завтра расскажу.

– Хорошо.

– А ты как? – спросила я.

Он вздохнул, потом поцеловал меня в макушку и прошептал:

– Я в порядке.

Утром я металась по комнате, примеряя разную одежду, а Дил сидел на кровати и пил крепкий кофе.

– Первый прикид был ничего, – сказал он, потягиваясь.

– Нет, слишком распутно. Я хочу понравиться матери Генри.

– Но у вас же не свидание, Джони.

Странно, он с детства не называл меня этим именем. Я приняла это за показатель крайней степени похмелья.

– Кстати, а в чем ты собираешься идти? – спросила я, снимая брючный костюм. – Ты принес что-нибудь с собой?

– А это совершенно незачем, – ответил Дил. – Мы для них невидимки, подруга. Никто на нас даже не взглянет.

– Все будут пялиться только на тебя, если заявишься в окровавленных джинсах.

– Знаешь, мать Генри совершенно игнорировала меня в госпитале. Будто меня там и не было.

Я даже отвлеклась от поиска колготок в комоде:

– Ты серьезно?

– Абсолютно.

– Наверное, она просто не поняла, кто ты… Ну, в том смысле, что ты там делал. К тому же, – я вдруг поперхнулась, и это прозвучало так, будто я то ли охнула, то ли хихикнула, – ее дочь только что умерла. Может, не стоит от нее ждать любезностей?

– Она и медперсонал не поблагодарила.

– Ну, привет, – хмыкнула я, снова зарываясь в комод, – Марла уже умерла – за что благодарить-то.

– Но они же пытались ее спасти, разве нет? Да она просто… – Дил умолк и пожал плечами. – Да все они такие. Титулованные. Генри – нет, но все остальные – да. Пафосные придурки.

Я подошла и положила руки ему на плечи.

– Сегодня не тот день, товарищ, – улыбаясь, сказала я, но он не поднял взгляда. – Может, тебе хотя бы черное пальто надеть, а? Наверное, у Фионы найдется что-нибудь подходящее.

Перед уходом мы перекусили сухими хлопьями. Я переборщила с макияжем, а Дил в черном женском пальто из восьмидесятых с подкладными плечиками выглядел шикарно, что меня раздражало.

Нам нужно было проехаться на автобусе до метро, затем с пересадкой с одной ветки на другую и, наконец, пешком до чудного сквера в Челси. В конце пути я поймала себя на мысли, что на протяжении всей поездки вела монолог о Генри. Дил лишь невнятно бурчал в ответ и, похоже, сдерживал рвотные позывы. На пути к церкви мы миновали компанию в черных одеждах. С несколькими знакомыми я обменялась скорбными приветствиями. Дил сердито следил за моими реверансами. Неподалеку на тротуаре курили Пэдди и Найл. В длинных пальто и шарфах они выглядели привлекательно.

– Привет, милашки, – сказал Пэдди, целуя меня в щеку и крепко сжав плечо Дила. – Адская вечеринка.

– Дай курнуть, – сказала я, обнимая Найла.

– Что с тобой случилось ночью? – обратился он к Дилу, протягивая мне пачку «Мальборо».

– Дурные сны, – кисло улыбаясь, ответил Дил.

– Ну а вы как? – поинтересовалась я.

– Потряхивает слегка, – сказал Найл.

– Вот. – Пэдди запустил руку во внутренний нагрудный карман пальто и вынул серебряную фляжку.

Мы все сделали по глотку перед тем, как войти в церковь.

Мила и Джесс были уже там, расположившись посередине зала. Мила выглядела крайне серьезной, а Джесс – чрезвычайно очаровательной. Я присоседилась к ним на узкой скамье, приобняв обеих одной рукой. Орган заиграл похоронную мелодию.

– Все хорошо? – спросила Джесс.

– Нормально. А вы?

Мы обменялись еле заметными улыбками и придвинулись поближе друг к дружке, чтобы согреться.

Я огляделась в поисках Дила и увидела его вместе с Пэдди и Найлом в заднем ряду. Впереди я разглядела мать Генри – Кристиану. Она сидела с непроницаемым лицом рядом с пожилой женщиной, как я поняла, – бабушкой Генри. По другую сторону прохода стоял отец Генри со своей смазливой второй женой. Я понаблюдала, как он пожимал руки приглашенным и благодарил за то, что они откликнулись, причем брал их руку в обе свои. Основываясь на личном опыте (правда, скромном), я бы сказала, что Генри скорее фантазировал, рисуя отца главным злодеем своего детства. По мне, так он больше походил на добродушного, слегка солдафонистого метрдотеля.

Под женскими шляпками угадывались знакомые лица. За вычурной миниатюрной вуалью пряталась Ханна. Рядом с ней сидела Сесили Симмонс, которая обращала на себя внимание большинства морщинистых старикашек. Несколько задних скамеек занимала пестрая компания молодежи чуть постарше нас. Я так поняла, что это были друзья Марлы по тусовкам. У всех был какой-то желтушный вид, а от их дубленок и накидок а-ля рыболовная сеть веяло затрапезной романтикой. «Кто же из них мог быть отцом Беара?» – прикидывала я.

Орган смолк. Все встали и повернулись к открывшимся дверям. Я посмотрела поверх толпы и увидела Генри. Вместе со своими братьями и еще парой мужчин, которых я не узнала, он нес на плече гроб, склонив голову и подняв одну руку для равновесия. Промежутки между несущими гроб заполняли венки из белых роз и лилий. На крышке гроба из цветов было составлено слово, которое я не смогла разобрать со своего места. Когда процессия двинулась вперед по проходу, зазвучала молитва «Радуйся, тело истинное»[5]. Генри должен был пройти прямо мимо меня. От перспективы попасться ему на глаза меня передернуло.

– Мы можем поменяться местами? – прошептала я Миле и оттеснила ее, прежде чем она успела что-то сказать. Когда гроб проносили мимо нас, я увидела, что Генри побрился. Он по-прежнему не поднимал головы и смотрел себе под ноги. Когда они опускали гроб с плеч и устанавливали перед алтарем, стало понятно, сколько усилий требовалось, чтобы удерживать его на плечах в горизонтальном положении. Я даже покачнулась, словно ощутила на себе вес этого лакированного деревянного ящика с человеческим телом внутри. После того как гроб надежно укрепили на положенном постаменте, я смогла прочитать слово на крышке, выложенное из бутонов роз, – МАМОЧКА. Генри с братьями заняли места рядом с Кристианой.

Музыка прервалась. Поднялся священник.

– Давайте встанем и исполним первый гимн: «Господь – пастырь мой».

Все встали, и орган снова заиграл. Тщедушный хор голосов прихожан не мог достойно противостоять силе звучания органа.

Господь – пастырь мой, я не буду

ни в чем нуждаться.

Он покоит меня на злачных пажитях.

Мила пела так красиво, что я постаралась петь как можно тише.

Если я пойду и долиною смертной тени,

Не убоюсь зла,

Потому что Ты со мной.

По неподвижным плечам Кристианы Ташен я понимала, что она не поет, а просто держится за руку своего старшего сына Ника и смотрит строго перед собой.

Так благость и милость

Да сопровождают меня

Во все дни жизни моей,

И я пребуду в доме Господнем многие дни[6].

Священник сошел с амвона и встал перед алтарем лицом к нам. Руки его безжизненно свисали вдоль туловища, он силился изобразить на лице скорбное сочувствие.

– Сегодня мы собрались здесь, чтобы воспеть жизнь Марлы Люси Ташен, забранную от нас так скоро. Богу угодно, чтобы она была рядом с ним.

Далее он стал развивать все в том же духе. Упоминая о сибаритском образе жизни Марлы, он ловко пользовался различными эвфемизмами и упирал на то, что ее смерть произошла по «воле Божьей». Я занялась своей кутикулой и ковыряла ее до тех пор, пока Мила не пихнула меня в бок.

– А сейчас брат Марлы Николас вспомнит о своей сестре.

Ник освободился от цепких рук матери и направился к кафедре. Его можно было бы считать красавцем: высокий, с характерным гэльским телосложением Ташенов, но вот лицо… складывалось впечатление, что оно состоит из нескольких различных типов, которые никак не подходят друг к другу. Я пересекалась с Ником несколько раз, причем последний раз он заявил, что видит меня впервые. Голос его зазвучал как-то пародийно вкрадчиво.

– Сегодня я обращаюсь к вам от лица моей скорбящей семьи, – начал он и глубоко вздохнул. – Марла! Сегодня нам выдался шанс поблагодарить тебя за то, как ты скрашивала нашу жизнь, хотя на это тебе было отпущено совсем мало времени. Мы всегда будем чувствовать себя обделенными из-за того, что ты ушла от нас такой молодой. Но мы должны быть благодарны просто за то, что знали тебя.

Кристиана приглушила всхлипывания носовым платком.

– Только теперь, когда ты ушла, мы по-настоящему оценили то, чего лишились. Твоя жизнерадостность и твоя безграничная энергия, которую ты едва могла сдерживать, передавались всем и везде, где только ни загорались твоя улыбка и искры твоего веселья.

Позади меня раздался громкий кашель, с характерным знакомым тембром. Я обернулась и увидела Пэдди. Склонив голову, он натужно хрипел, стараясь вынуть салфетку из пластиковой упаковки.

– Марла и я самые старшие в нашей семье, поэтому в детстве много времени мы проводили вместе. По сути, она так и осталась моей озорной младшей сестренкой, которая дралась со мной в школе и неизменно развлекала меня всю дорогу во время наших долгих поездок на автомобиле. Никогда она не изменяла себе.

Скамья была очень жесткой и высокой, годной лишь для того, чтобы на нее можно было вскарабкаться, как на насест. Зато я могла видеть макушку Генри, которую всего сутки назад наблюдала между своих ног.

– Я хотел бы закончить свою речь, поблагодарив Бога за то скромное милосердие, которое он оказал нам в это страшное время. Марла оставила после себя сына, который никогда не будет знать своей матери. И я прошу всех, кто знал Марлу, постараться передать ему, когда он подрастет, нашу память о том, каким замечательным человеком была его мать. Спасибо.

Волна вздохов прокатилась по церкви. Макияж жестко сковывал мое лицо, а от глотка из фляжки Пэдди меня клонило ко сну.

Снова взял слово священник.

– Спасибо, Николас. Какое теплое посвящение. А сейчас послушаем стихотворение, которое близкая подруга Марлы Сильвия посвятила этому скорбному событию.

– Господи, – прошептала Джесс.

Сильвия поднялась на кафедру и откашлялась, прочистив горло.

– Жизнь! – начала она громко с нажимом.

Затем сделала паузу, окинув взглядом весь зал, и выкрикнула:

– Прошла! – теперь она смотрела прямо на нас.

Я отвела взгляд.

– Любовь! – вопила Сильвия. – Вечная нота!

Зал ощутимо напрягся.

– Дочь. Сестра. Мать. Друг. Не иссякнет светлый лучик вдруг.

Слева от меня послышались странные звуки. Это Джесс, уткнувшись лицом в ладонь, пыталась задавить смех. Ее грудь колыхалась. В отчаянье она повернулась ко мне, слезы истерического хохота набухали на нижних ресницах. Это оказалось крайне заразительно Я уронила голову на грудь, смех раздирал меня, от усилий сохранять тишину у меня свело живот. Мила продолжала внимательно слушать Сильвию, но челюсти ее заметно сжались.

– Лети, извечный мотылек! – изрекала Сильвия, запрокинув голову и мечась взглядом по потолку. – Взмахни! – гнусавый голос Сильвии сорвался.

Похоже, ее глубоко тронули собственные слова. Лицо Милы исказилось.

– Взмахни крылами!

Теперь мы уже втроем, скукожившись, тряслись от беззвучного смеха так, что дрожала скамья.

– Извините, – прохрипела Джесс, обращаясь к паре, сидевшей по левую руку от нее.

Тем временем в стихотворении Сильвии появился бит, она практически читала рэп, активно помогая себе руками. Мила так сильно сжимала мое запястье, что у меня на коже отпечатались следы от ее холеных ногтей. Когда декламация наконец завершилась, с задних рядов раздались жидкие аплодисменты друзей Марлы.

– Ну, хоть кому-то понравилось, – сказала Джесс.

Поминки собирали в квартире отца Генри, в паре кварталов от церкви. Мы всей толпой двинулись туда. День выдался прохладным и ярким, солнечные лучи отражались от белых домов Челси. Я щурилась, глядя на них, и курила, глубоко затягиваясь. Под это сияние я вдруг вспомнила лицо Генри, когда он нес на плече гроб своей сестры. Нежданные слезы навернулись на глазах. Смерть Марлы, без вопросов, была трагедией, но жалость я испытывала к нему, к Генри, который, я знала точно, ни за что не опустил бы гроб со своих плеч, если бы это могло хоть что-то изменить.

– Я извиняюсь, – сказал Пэдди, сделав глоток из своей фляжки, – но неужели больше никто не заметил чудовищный плагиат в речи Ника Ташена?

– Что? – переспросил Дил.

– Мне показалось, прозвучало довольно мило, – сказала Мила, забирая у Пэдди фляжку.

– Никому ничего не напомнило?

Мы дружно помотали головами.

– Эх вы, натуралы!

– Алле! – возмутилась Джесс.

Пэдди отпустил в ее сторону воздушный поцелуй и продолжил:

– Эта речь практически слово в слово слизана с речи Чарльза Спенсера, которую он толкнул на похоронах принцессы Дианы.

– А как будто похоже, – призналась Мила.

– А как будто ты ее помнишь, – съязвила Джесс.

– Вот попомните мои слова, он просто погуглил в сети «траурная речь брата на похоронах сестры», первое, что выскочило, скопировал и распечатал это дерьмо.

– Ну, скажем, ему досталась совсем уж не простенькая задачка, – примирительно сказал Найл.

– Ой, да пошел ты, Найл. Хватит тащиться от этого дешевого пафоса.

В это время мы нагнали группу людей, тоже идущих с похорон, они разом обернулись и холодно посмотрели на нас.

В доме повсюду стояли прыщавые подростки с бокалами красного и белого вина на подносах, а стол был заставлен тарелками с треугольными сэндвичами и слоеными рулетиками с мясом.

Квартира Роба Ташена располагалась на втором этаже четырехэтажного дома в георгианском стиле, светлая и скромно обставленная. Жилище без детей. Широкий арочный проем отделял кухню от огромной гостиной, где высокие створчатые окна выходили на улицу. Я огляделась в поисках Генри, но его нигде не было, как и остальных Ташенов, впрочем. Дил, зная мои предпочтения, протянул мне бокал красного вина, и мы уселись на один из плюшевых диванов.

– Какая-то чушь собачья, – проворчал Дил.

Я откинула голову на высокую спинку дивана и лениво созерцала происходящее вокруг нас. Сесили Симмонс упорно сверлила нас взглядом.

– Терпеть не могу всю эту бредятину о «Божьей воле», – не унимался Дил. – Ей было всего двадцать девять. Нет здесь никакой «Божьей воли» – это была трагическая случайность.

– А где ребенок-то? – спросила я. – Весь день его нигде не было видно.

Дил пожал плечами. Мы потягивали вино, привалившись друг к другу, и я ощущала тепло его тела. Сесили перехватила мой взгляд и стала пробираться к нашему дивану.

– Шухер, – прошептала я, прикрываясь своим каре.

– Привет, Дилан, привет, Джони. – Сесили склонилась и, поцеловав нас по очереди в щеку, присела рядом на оттоманку. – Печальный день, да?

– Ага.

– Мне так жаль ее родителей.

– Ясно дело.

– Она была единственной дочкой среди сыновей.

– Ага.

– Ты как? – Сесили целиком переключилась на Дилана. – Это было так смело – сесть к ней в скорую.

Дил убрал ногу с ноги и уселся поглубже на диване.

– Да ладно. Чего сейчас об этом говорить.

– Не каждый решился бы на такое. Наверное, ужасно было?

– Честно сказать, я и не помню ничего. Помню только, подумал, что она не должна оставаться одна.

– Ого.

Дил наклонился веред, опершись локтями на колени. Без его тепла я сразу ощутила, как в комнате холодно.

– Отлучусь в одно местечко, – сказала я.

В ванной комнате я долго держала руки под горячей водой, надеясь, что тепло распространится на все мое тело. Голоса гостей за дверью сливались в общий низкий гул.

Я присела на унитаз, чтобы проверить телефон.

В общем чате нашей компашки было сообщение от Джесс:

А мы можем пойти перекусить, пожалуйста!

И СМС от мамы:

Сегодня по телику «Добрый доктор»! «Би-Би-Си Один», в 21:00.

Ручка двери задергалась.

– Извините, секундочку! – я посмотрелась в зеркало, вытерла остатки туши под глазами и открыла дверь.

Это была Кристиана Ташен.

– Здрасьте! – выпалила я. – Соболезную и сожалею о вашей потере. Мы виделись с Марлой на Новый год. Служба была просто прекрасной.

Кристиана зашла в ванную и захлопнула дверь.

Я поплелась обратно в гостиную в надежде найти дружескую руку, на которую могла бы опереться. Сесили уже сидела рядом с Дилом на диване и хихикала над его разглагольствованиями, прикрываясь ладонью. Следующим в ход пойдет молескин со стихами. Тут я увидела Генри, он разговаривал с одним из тощих старичков. И вдруг меня словно молнией ударило, я поняла, что передо мной совершенно незнакомый человек. У Генри было настолько красивое лицо, что оно часто служило ему непроницаемой маской, но в тот момент некие эмоции явно овладели всеми его чертами. Об этом кричали его глаза, каждая пора его кожи. Что же это было? Я уже собиралась уходить, когда Генри наткнулся на мой взгляд. Он резко вскинул подбородок, словно ретивый конь, подзывая меня. Я одним глотком осушила свой бокал и подошла.

– Джони, это мой дядя Лохлан, – представил нас Генри.

– Здравствуйте, – сказала я, протягивая руку.

Старикан проигнорировал мой жест, подошел и поцеловал в обе щеки. От него несло хересом, и какое-то время я чувствовала на коже оставленные им холодные мокрые пятна.

– Вы подруга Марлы, не так ли? – спросил дядя Лохлан.

Его голос напомнил мне голос моего школьного директора: педантичный, пропущенный через нос.

– Хм, да. Правда, скорее друг Генри, но в какой-то мере и Марлы.

– Всего лишь друг, а? – Старикан пихнул локтем Генри, который, похоже, где-то витал.

– Соболезную и очень сожалею о вашей потере, – забубнила я. – Вы со стороны семьи Ташен или…

– Боже упаси, – гаркнул дядюшка Лохлан. – Я брат Крисси.

– Ах да, точно! – поспешила исправить оплошность я, подумав, что могла бы сама догадаться.

У него были такие же соломенного цвета волосы, как и у Кристианы. Во всем облике не угадывалось даже и намека на ту мягкость и теплоту, которой обладал отец Генри. Я взглянула на Генри – ничего общего.

– А у тебя потрясающие сиськи, – огорошил дядя Лохлан неожиданным признанием, скалясь в свой бокал с хересом, да еще с такой бунтарской гордостью на физиономии, будто он один осмелился высказать замалчиваемую правду.

– Господи, Лохлан, – поморщился Генри, вперив взгляд в пол.

Я попыталась рассмеяться, но получилось нечто похожее на мяуканье.

– Пойду подзаправлюсь, – сказала я, глупо жестикулируя пустым бокалом.

Избавившись от бокала и махнув рукой на Дила, который продолжал свой флирт на диване, я выскочила наружу. Там уже собрались все наши и пускали по кругу тонкий косячок Милы.

– А вот и ты! – улыбнулся мне Пэдди.

– А вот и вы! – улыбнулась я всем в ответ. – Дил попался в сети Сесили Симмонс, а меня сально домогался дядюшка Генри.

– Фу, это тот старикан, что стоял с Генри? – поинтересовалась Мила. – Я не почувствовала от него позитивной энергетики.

– Да уж, – согласилась я. – Тьфу на него. А не пойти ли нам лучше перекусить, а?

– А Дила не будем ждать? – спросил Найл.

– Что-то подсказывает мне, что он не хочет, чтобы его ждали, – заверила я всех. – Так что пошли.

В итоге мы вернулись в квартиру Найла. Он заказал на всех индийской еды, а по пути мы прикупили пару бутылок виски. Найл был из богатой семьи и сам зарабатывал больше всех из нас, поэтому он единственный жил без соседей (моя студия не в счет – потому что я и была соседкой).

Квартира Найла была совершенно лишена вкуса. То есть это не значит, что у него был плохой вкус, нет, просто у него отсутствовал всякий вкус. Квартира располагалась на шестом этаже современного многоэтажного дома из стекла и бетона, жильцы которого имели право пользоваться общим спортзалом, гаражом и зимним садом на крыше. Насколько я поняла, эта невыразительная и функциональная обстановка досталась Найлу вместе с недвижимостью. Голые стены – украшенные двумя черно-белыми фотографиями африканской саванны. Такие же голые бетонные полы. Кухня под гранит, гостиная в коже, а ванная оштукатурена. Окна от пола до потолка с выходом на северо-восток прямо на реку. Один раз в неделю к Найлу приходила уборщица, а если он устраивал вечеринки, то и пару раз в неделю. В общем, это было бы последнее жилье, которое я выбрала бы, будь у меня доходы Найла. Однако сегодня такая обстановка действовала успокаивающе и совсем не раздражала.

– Какой мрачный день, – загадочно выразился Пэдди, когда мы входили в квартиру.

Скинув обувь, мы остаток вечера посвятили поглощению огромного количества дал с лепешками наан, запивая их остроту виски. Кто-то включил гигантскую плазменную панель Найла и выбрал именно тот сериал, под который я уснула прошлой ночью. Пэдди нагуглил речь Чарльза Спенсера на похоронах принцессы Дианы и зачитал ее нам, подражая (очень точно) манере Ника Ташена. Из огромных окон открывался панорамный вид на Лондон. Небо над городом представляло собой своеобразную радугу, где голубой цвет переходил в молочно-лавандовый, который, в свою очередь, трансформировался в жутковато-оранжевый, и все это подпирал черный. Дил так и не появился.

Где-то ближе к полуночи Джесс и Пэдди засобирались уходить.

– Кому-то завтра с утра на работу, – с легкой укоризной сказала Джесс. – Доброй ночи, любимые мои.

– Чао, дорогуши, – попрощался Пэдди. – Надеюсь увидеть всех вас на своем спектакле.

Остались Мила с Найлом и я плюс закадровый смех из телевизора. На протяжении всего вчера Мила и Найл неуклонно сближали свои тела и наконец прильнули друг к другу, расположившись на диване.

– Давайте-ка я разберусь с этим, – сказала я и принялась собирать использованную посуду.

– Оставь, не беспокойся, – запротестовал Найл, страдавший аллергией на любую помощь кого бы то ни было, если это касалось его дома.

– Расслабься, приятель, – не уступила я, направляясь на кухню. – Ты заплатил за все. Считай, это мой вклад.

Сквозь журчание воды я слышала резкое сопрано смеха Милы, поддерживаемое басовыми нотами Найла. Возможно, сегодня ночью они наконец-то переступят порог между платоническими и романтическими отношениями. Бог свидетель, время пришло. Чувства Милы к Найлу были столь очевидны и глубоки, что мы никогда не касались этой темы, как обходят стороной банальность вроде той, что все мы смертны. В свою очередь, чувства Найла к Миле послужили, как мы все подозревали, причиной загадочного ухода от Найла его подружки Лины. Но лично я опасалась их сближения. Мила была второй моей давнишней подругой после Дила, и что-то внутри меня говорило: если она и Найл нарушат пакт о дружбе, она всецело будет принадлежать ему. То есть всеобъемлющим, духовным образом станет его половинкой, что мне только предстояло испытать, и поэтому я отойду для нее на задний план.

– Мы закругляемся, – объявил Найл, оказавшись рядом со мной, и по-братски положил руку мне на плечо.

– Класс! – улыбнулась я. – Доброй ночи.

Я обняла его в знак благословения. Кажется, он понял меня.

– Там на диване есть свободное одеяло для тебя.

– Спасибо, дружище.

Я расположилась на диване и, завернувшись в синтетическое флисовое одеяло, бездумно ковырялась в телефоне, когда пришло сообщение от Генри, словно призванное силой моих мыслей.

Извини за моего дядюшку, хотелось припечатать ему за такие слова. Хотя сиськи у тебя действительно классные.

«Припечатать родственнику на семейных похоронах – всегда круто…» – напечатала я, но потом удалила.

Спасибо! Особенно горжусь левой. Надеюсь, у тебя все ОК…

Я ждала ответа минут двадцать, но его не последовало.

* * *

Биг-Бен, обитающий прямо напротив за рекой, разбудил меня, пробив одиннадцать часов. Январское солнце заливало комнату. В квартире стояла тишина. Я сделала себе кофе с помощью шикарной кофемашины Нила и подошла к окну – внизу поблескивали мутные воды Темзы. Поскольку ребята уже ушли на работу, я не смогла устоять перед соблазном обследовать квартиру: спальня Найла пропахла кокосовым кремом Милы, шкафчик в ванной с зеркальной дверцей не содержал никаких соблазнительных рецептурных препаратов, в гардеробе добрая половина одежды висела в мешках из химчистки. И никакой грязи – ни в прямом, ни в переносном смысле этого слова. Я нажала кнопочку на чудо-аппарате, чтобы сварить еще кофе, и позвонила Дилу.

– Приветики, приветики, приветики, – раздалось в трубке.

– Ну, слышу, ты уже жутко бодрый.

– Жаркая ночка.

– Ой, заткни хлебальник.

– Да, да.

– Сесили Симмонс?

– Она.

– Срань господня!

Он рассмеялся.

– Не один ты отличился, – не утерпела я.

– Опять кувыркалась с Генри?

– Не-а. Интереснее.

– С кем? С одним из старичков Ташенов? Завела себе папика?

– Фу-у! Не я, Мила и Найл.

– Хорош!

– Правда, я сейчас еще у Найла.

– Не тройничком, Фил?

Теперь рассмеялась я.

– Ну, все к тому и шло. И правильно.

– Ага.

– Где-то тут собака зарыта, – помолчав, сказал Дил. – Не думаешь, что смерть так действует? Говорят, что она возбуждает выживших. Вон как узники в Освенциме, известный факт – сношались как кролики.

– Какая херня.

– Мне можно об этом говорить, я еврей.

Я вспомнила Генри, когда он вернулся в квартиру в Олбани и был просто одержим сексом. В словах Дила явно был смысл.

– Пойдем пообедаем, – предложила я. – Хочу знать все подробности про Сесили.

На улице было морозно, но сухо, и я решила прогуляться по Ламбетскому мосту. В дорогу включила «Кровь на рельсах» Боба Дилана. Как-то Дил сказал мне, что песня «Простая ирония судьбы»[7] всегда заставляет его задуматься о нас, конкретно о том, что мы как близнецы. Я стояла и смотрела в направлении течения реки на колесо обозрения на южном берегу и на Вестминстерский дворец на северном. Прогулки по городу всегда так на меня действовали – обнаруживалось что-то новое в улицах и зданиях, которые я хорошо знала. Было забавно иногда взглянуть на город глазами туриста.

Воды реки были неспокойны и непроницаемы. Если спрыгнуть с моста, погибнешь? Мне стало страшно.

Как я и ожидала, вновь встретиться с моими подопечными детьми было здорово. Эта работа подвернулась мне совершенно случайно. Объявление я увидела в кафе, куда мы зашли с Дилом после променада в Хэмпстед-Хит в очередное похмельное будничное утро.

– А что, попробуй, – посоветовал Дил, заказав нам по бутерброду с сыром. – Ты уже который месяц собираешься уйти из паба.

– Не знаю вообще, нравятся мне дети или нет? – размышляла я вслух.

– А кого это волнует? – пожав плечами, аргументировал Дил. – Зато это хоть какая-то зацепка. Так продолжаться дальше не может. Каждый вечер я зависаю в твоем пабе – моему кошельку нужна передышка. Да и у тебя никогда не будет времени что-то писать, если ты по ночам работаешь, а потом весь день спишь.

Я думаю, Терри с ее мужем Рафом наняли меня только потому, что я согласилась приступить немедленно. Ну, еще получилось так, что их дети сразу прониклись ко мне, причем без видимых на то причин, и как я поняла уже теперь, это было для них просто нормой. А вот к чему я не была совсем готова, так это с какой легкостью и скоростью я полюбила детей в ответ.

Когда я вошла, дети бросились мне навстречу с криками: «Няня Джо! Няня Джо!» Кларе было семь, Джему – пять. Его макушка все еще источала тот сладковатый младенческий аромат. Первой меня обняла их мать.

– Здравствуй, родная, – мягко сказала она, удерживая меня в объятиях.

– Здравствуйте, Терри, как вы?

– Прекрасно, родная, все хорошо. Мне так жаль твою подругу.

– Да, спасибо, все нормально.

– Представляю, как это ужасно для тебя.

– Я уже в порядке. Спасибо за предоставленный отпуск.

Терри выпустила меня из объятий, но продолжала пристально всматриваться в глаза.

– Дети, – сказала она, – сегодня вы будете вести себя очень хорошо, так ведь? У няни Джо была тяжелая неделя.

Джем судорожно вздохнул. Я ему подмигнула.

– Почему твоя подруга умерла? – спросила Клара.

Я посмотрела на Терри в надежде на подсказку, но она просто стояла и, грустно улыбаясь, смотрела на меня.

– Ну, это был несчастный случай, – справилась я сама.

– А сколько ей было лет? – теперь спросил Джем.

– Очень молодая, всего двадцать девять.

– Это старая.

– Ну, не такая старая, чтобы умирать.

– Наш кот умер, а ему было восемнадцать, – подхватила Клара.

– У кошек не такая долгая жизнь, как у людей, Клара, малышка, – вмешалась Терри.

– Он на одиннадцать лет был моложе, чем твоя подруга, – не сдавалась Клара.

– С математикой у тебя все хорошо, – сказала я.

Терри ушла, и дети повели меня к себе наверх и показали подарки, которые они получили на Рождество: Клара – айпад, а Джем – замок «Лего» с подъемным мостом и драконом. Клара сердилась, что я выказала больше интереса к замку, что было правдой.

Мы решили пойти в парк. Джем позволил натянуть на него толстенную куртку и укутать шарфом, но Клара настояла на том, что ей будет тепло в одном джемпере. В парке я так высоко раскачала Джема на качелях, что он визжал от страха и восторга. Клара стояла неподалеку и болтала с девочками из своей школы – руки в боки, волосы растрепаны. Я всегда замерзала быстрее детей и, чтобы соблазнить их пойти домой, пообещала им купить в кафе «бэби-капучино» – просто взбитое молоко, налитое в маленькие стаканчики навынос. Они очень любили его из-за пенки, состоящей из сотни или тысячи пузырьков. Дети пили его на ходу, как «мама делает». Вернувшись домой, дети расположились за столом на кухне рисовать, пока я отваривала брокколи и запекала котлеты по-киевски.

Мне нравилось погружаться в рутину их семейной жизни: красивые детские спальни, аккуратно заплетенные волосы Клары и пухленькие ручки Джема. Нравилась энергетика всего их дома с развешанными повсюду разномастными картинами, с антикварной мебелью. Терри и Раф, наверное, во всем этом разбирались. У обоих была престижная и творческая работа, но они всегда находили время для приятного общения как друг с другом, так и со своими детьми. Они по-прежнему были влюблены друг в друга. Иногда, перед тем как забрать детей из школы, я заскакивала на минутку в дом и натыкалась на трогательные свидетельства прошлого семейного вечера: окурок косячка в камине, два бокала, оставленных в ванной. Они оба смотрелись непринужденно стильными как в своих выходных нарядах, так и в интерьерах собственного дома: она, неравнодушная к анималистическому принту, а он – приверженец неподражаемой замшевой куртки с бахромой на широких плечах. Они были просто классной парой. Глядя на них, думалось: какая забавная молодая семейка.

После ужина я купала детей – с пеной, игрушками и хихиканьем по поводу попок. Затем укладывались спать: сначала Клара, за ней Джем. Иногда я читала им сказки на сон грядущий, но они больше любили, когда я сама сочиняла всякие истории прямо на ходу. Я называла героя или героиню их именами и погружала их в мир, который, знала, им точно понравится. Для Джема что-нибудь, связанное с драконами, желательно, чтобы он в конце пожирал злого короля. Клара же предпочитала, чтобы героиня с ее именем оказывалась на концерте одной из любимых ею звезд и чудесным образом ее приглашали потанцевать на сцену. Сначала они начинали посапывать, потом наконец засыпали, а я спускалась вниз, чтобы успеть навести на кухне порядок до прихода родителей, и затем покидала их уютный устоявшийся мир, чтобы вернуться в свой собственный – зыбкий и неопределенный.

4

Младшего брата Дила хоронили в ноябре. День был холодный и пасмурный. Такую погоду мама называла «пресной».

– А денек-то сегодня пресный, не находишь? – обратилась мама к отцу, сидя на переднем сиденье нашего старенького «Фольксвагена».

Помню, как мне было неудобно в новом черном платье. Мама купила его на благотворительной ярмарке за день до похорон. Я теребила застежку на куртке и таращилась в окно, считая телеграфные столбы. В автомагнитоле играла кассета с альбомом «Малыш Джеймс»[8] Джеймса Тейлора. В то утро, когда я уже собралась идти в школу, отец рассказал мне, что случилось неделю назад.

– Пап, знаешь что? – обратилась я к отцу, спускаясь в гостиную. – Мне приснилось, что я плыву в лодке, точно как в стишке «Филин и Кошка»[9]. Так странно!

– Правда?

– Да, в лодке еще был Дил. Мы в открытом море, а волны такие огромные, просто ужас!

– Ого.

– Да! Я думала, что мы вот-вот потонем.

– Джоани, подойди сюда и присядь на минутку, пожалуйста. Я должен сказать тебе кое-что.

Я села.

– Сегодня тебе не надо ходить в школу.

– Почему?

Отец сделал такое лицо, которое означало, что сейчас он скажет что-то очень важное. Но мне его физиономия показалась потешной, и я уставилась на свои ботинки, чтобы не рассмеяться.

– Случилось несчастье, – произнес отец.

Его правая рука лежала на столе, но выглядело это так, будто отец удерживал стол, чтобы тот не сбежал.

– Малыш Бен умер.

Я молчала. По правде, я ничего не почувствовала, но понимала, что весть печальная, и постаралась изобразить соответствующее выражение на лице.

– Это была чудовищная случайность. Дилан и Бен вместе плескались в ванне, и Дилан ушел, оставив Бена одного. Нельзя такого маленького оставлять одного в ванне с водой, и Бен утонул.

Мне показалось это маловероятным. Да, Бен был еще совсем маленький, но ведь и ванна не такая большая, чтобы в ней утонуть.

– Ты понимаешь, что нельзя оставлять малышей одних в ванне с водой?

– Да.

– Даже если высота воды в ванне будет всего дюймов шесть, ребенок может захлебнуться и умереть, – пояснял отец.

«Шесть дюймов – это сколько?» – пыталась сообразить я, зная, что воду измеряют в миллилитрах.

– Да, – снова согласилась я, а сама думала: почему же родители Дила оставили его присматривать за младшим братиком, если понимали, что Бен еще совершенно беспомощный? Он даже вставать самостоятельно не мог, его и на секунду нельзя было оставить одного. Совсем недавно мы с Дилом играли с ним, и Бен свалился с кровати, когда мы отвлеклись буквально на минуту. Тогда мы огребли кучу неприятностей. Присматривать за ним было очень нудное занятие.

– Пап?

– Да?

– Значит, это Дил виноват?

– Нет. Дил не виноват, но он не должен был оставлять Бена одного, понимаешь?

– Да.

– Я думаю, ты представляешь, как расстроены Дэвид и Шерон. И наша мама очень расстроена. И я тоже.

– И я, пап.

Отец положил руку мне на плечо. На удивление она оказалась очень тяжелой.

– Нам придется вести себя очень мужественно, – сказал отец и, вернув руку снова на стол, похлопал по нему ладонью, как обычно подбадривают собак. – Знаешь, то, что произошло, – это просто ужасно, но когда мы увидимся с Дэвидом и Шерон и с Диланом, мы ради них должны быть сдержанными, понимаешь?

Я кивнула, а сама пыталась придумать, что скажу Дилу, когда мы встретимся.

– Так, пап, мне не надо идти в школу сегодня?

– Нет.

После завтрака, поднимаясь в свою комнату, я проходила мимо спальни родителей. И тут я услышала жуткие стоны, доносившиеся из-за двери. Звуки походили на звериные, будто кому-то было очень больно из-за того, что его придавило чем-то большим и тяжелым. Раньше я никогда не слышала, чтобы мама так плакала. Мне захотелось заглянуть за дверь и посмотреть, что там происходит, но я испугалась: в ее стонах слышалось что-то очень интимное и неловкое. Оказавшись в своей комнате, я отыскала свою старую куклу Пеппер и пошла с ней в ванную. С Пеппер я не играла уже несколько лет. Игры с куклами стали казаться мне слишком детскими и еще очень девчачьими. Я наполнила ванну и залезла в воду вместе с Пеппер. Я нянчилась с ней, намыливала, а затем опустила в воду вниз лицом. Она плавала.

Где-то на сто сорок восьмом телеграфном столбе я сбилась со счета, и мы подъехали к небольшому дому. Только это был не просто дом, а молитвенный зал.

– Вот мы и на месте, – сказала мама.

«Как быстро», – подумалось мне. Я не хотела, чтобы поездка заканчивалась. В машине было тепло и спокойно, а снаружи все незнакомо и холодно. Дила я еще не видела и неожиданно для себя не желала встречи. Я смущалась своего тесного платья и детских носков с рюшками.

– Можно я останусь в машине? – заканючила я.

– Нет, родная, – отрезала мама. – Пошли, Дилан обязательно захочет увидеться с тобой.

Я топталась рядом с папой и мамой, пока они разговаривали с другими взрослыми. Мои голые ноги на холодном ветру покрылись багровыми пятнами. Мало того, накрапывал дождь. От моего шерстяного пальто запахло мокрой собакой. Мы все расположились вокруг могилы. Дил вместе с родителями стоял по другую сторону небольшой свежевырытой ямы, и все они были в драных куртках. Я с удивлением пялилась на них: почему они пришли в старой рваной одежде? Возможно, они просто не могли позволить себе что-то новое. Это как-то смягчило мое беспокойство по поводу моего платья с благотворительной ярмарки. Мать Дила едва держалась на ногах, постоянно склоняясь к мужу, который открыто рыдал. Это зрелище плачущего при всех взрослого мужчины завораживало и одновременно пугало меня. Потом мне стало стыдно за него, за его покрасневший нос и сопли, текущие по подбородку. Почему никто не догадался дать ему носовой платок? Многие взрослые тоже плакали, их всхлипывания и завывания время от времени заглушала речь мужчины в смешной шляпе. Казалось, это никогда не кончится.

Наконец все двинулись вокруг могилы, бросая по очереди горсть земли в яму. Я обрадовалась, когда отец спросил меня:

– Хочешь бросить немного земли на гроб, Джоани?

Я закивала. Отец выщипнул из ведра горстку земли и положил мне в ладошку, которую я приготовила маленькой лодочкой. Но этого было слишком мало, я бы хотела бросить больше, но он уже передал ведерко следующим за нами людям. Я заглянула в могилу. Гроб был очень маленький, но все же больше колыбельки для моей куклы Пеппер. Сверху лежало черно-белое покрывало. Я постаралась бросить свою горстку земли так, чтобы она красиво рассыпалась по белой полосе покрывала, но попала на край гроба. Мне захотелось попробовать еще раз, и я думала попросить отца дать мне земли, но не решилась.

Когда мы вернулись в машину, мама лишь проронила:

– Ну, дела.

Во время скоротечной поездки к дому Дила я успела спросить, почему и Дил, и его родители были в куртках с дырками.

– Так еврейский народ обычно показывает свою скорбь, – пояснил папа.

В доме все зеркала были завешены простынями. Помню, что пахло вареными яйцами.

– Давай пойдем в мою комнату, – предложил Дил.

Я была рада убраться из гостиной с ее странной атмосферой.

– Ты сильно расстроен? – спросила я, когда мы оказались в его комнате.

– Да.

– А почему ты оставил Бена одного в ванне?

Дил растерянно пожал плечами:

– У меня на пальцах появились старушечьи морщины. Захотелось просто уйти.

– Но ведь нельзя оставлять детей в ванне одних. Они могут захлебнуться и умереть в воде высотой шесть дюймов.

Дил заплакал.

Я поспешила его успокоить:

– Папа сказал, что ты не виноват.

– А моя мама говорит совсем другое, – прохныкал Дил. – Она кричала: «Смотри, что ты наделал!»

– Но ты же ничего не делал, да?

– Я просто хотел вылезти из этой ванны! – задыхаясь, прокричал Дил. – Мы просидели там целую вечность, и никто не собирался забирать нас.

Я подхватила с кровати плюшевого медвежонка и поднесла к его лицу.

– Не плачь, Дилан! – прорычала я низким голосом.

Дил нахмурился, но плакать перестал.

Я заставила медвежонка поцеловать Дила.

– Давай поиграем в фильм, – предложил Дил.

История с игрой в фильм началась примерно за год до этих событий. Наши родители отправили нас в мою комнату смотреть видик, пока сами ужинали в гостиной. Я выбрала кассету с замысловатым названием, чтобы впечатлить Дила, так как он вступил в период верования «все бабы дуры». Фильм оказался очень скучным. Люди в строгих костюмах говорили о деньгах и сосредоточенно перемещались по коридорам. Мы, естественно, ничего не понимали, но никто не хотел признаваться в этом. И вдруг ни с того ни с сего главный герой оказывается наедине с женщиной в одних трусиках и лифчике и начинает ее целовать. Затем он снял с нее лифчик, трусики и принялся целовать ее между ног. Далее он разделся сам, и теперь они вдвоем кувыркались на кровати, издавая смешные звуки и обливаясь потом. Я знала, что это называется сексом.

– Они занимаются сексом, – объяснила я Дилу.

Он захихикал и прошептал:

– У меня пипка взбесилась!

Я испугалась.

– Покажи, – попросила я.

– Не-е.

Фильм снова вернулся к мужчинам в костюмах, болтающих о деньгах.

– Перемотай, – попросил Дил.

И я перемотала. Потом еще и еще, и так много раз. Помню, что от многочисленного просмотра сексуальной сцены у меня горело.

В следующий раз мы увиделись с Дилом уже у него дома. Начали играть с его грузовиками, и он вдруг спросил:

– А помнишь, мы фильм у тебя смотрели?

– Да.

– Давай поиграем в этот фильм, я буду мужчиной, а ты женщиной, давай?

– Давай, – согласилась я, – только у меня лифчика нет.

Дил озадачился.

– А я тебе мамин дам! – придумал он.

Мы прокрались в спальню родителей и выдвинули верхний ящик комода матери Дила. Он был полон всяких волнующих вещей и источал легкий аромат пудры. Дил выбрал черный лифчик, похожий на тот, что был на женщине в фильме, и мы побежали обратно в комнату Дила, истерично хихикая.

Я надела лифчик, но он оказался слишком велик, тогда мы набили чашечки носками Дила.

– Так, ну теперь я играю мужчину.

– Хорошо.

Помню, мы даже изобразили какой-то диалог, прежде чем начали целоваться. С тех пор мы стали называть эту игру «фильм». Какое-то время мы играли в нее каждую нашу встречу. Это уже становилось единственной целью визитов к Дилу: когда я хотела поиграть в фильм, я намеренно просилась пойти к нему домой. Но потом, где-то год спустя, прямо во время игры Дил вдруг сказал:

– Все, больше не хочу играть в фильм.

И теперь я была удивлена, что он снова захотел поиграть в фильм именно в день похорон своего брата.

– У нас и лифчика нет, – сказала я.

– Да мы можем просто притворяться, – отмахнулся Дил.

Он разделся первым, потом я. Мы начали целоваться стоя, потом легли на кровать. Я чувствовала, как мое лицо наливается жаром, а тело становится все напряженней, и вдруг дверь распахнулась. Это была мать Дила.

5

С похорон Марлы прошло несколько недель, и с тех пор от Генри не было никаких вестей. С каждым днем во мне росли сомнения, а стоит ли отказываться от возможности проводить выходные с друзьями, ожидая, что Генри вдруг понадобится мое присутствие в его кровати, как это было в первые дни нового года. И вот наступал очередной вечер пятницы, а от него снова ни слуху ни духу, и я отчаянно пыталась втиснуться в планы моих друзей повеселиться. Но, оказавшись в компании, я докучала остальным вопросами о Генри: как он себя чувствует, почему не звонит?

– Хватит! – не выдержала Джесс в один из таких пятничных вечеров, переорав клубную музыку. – Забудь о нем! Иди танцевать!

Танцевать я могла, но забыть Генри – это уж слишком. Опрокинув порцию текилы, я присоединилась к остальным девчонкам и Пэдди на танцполе. Тесный кружок наших потных тел лоснился в свете стробоскопов. Вполне себе симпатичный парень в мешковатой футболке все пристраивался ко мне, ловя мой взгляд и приноравливаясь к моему ритму. Я улыбнулась в ответ. Пэдди чрезмерно высоко вскинул брови, одобряя мои действия. Я повернулась спиной к мистеру Мешковатая Футболка и позволила прильнуть ко мне сзади и уткнуться лицом в шею. Наши бедра раскачивались в единой амплитуде.

– Может, покурим? – крикнула я в толпу, в надежде, что кто-нибудь из наших услышит.

Отозвался Пэдди, и мы выбрались с танцпола. Мешковатая Футболка переключился на Джесс. Без претензий! Удачи!

В курилке Пэдди назвал вещи своими именами.

– Ты влипла, – констатировал он, поднося мне огонь.

– Знаю, – прошипела я, прикуривая. – Педик.

– Это прекрасно, дурочка, – улыбнулся Пэдди. – Ты нравишься ему.

– Нет, не нравлюсь, – канючила я, нервно затягиваясь. – Это повторение карнавальной истории в Ноттинг-Хилл.

– Ты ему нравишься. Я знаю.

– Заткнись.

Голос Пэдди изменился, его родной порт-тэлботский говор трансформировался в идеальный «королевский английский»:

– «Все знают, – произнес он величественно и повелительно. – Мир знает. Всем известно. Но они никогда не узнают, они никогда не узнают. Они живут в другом мире!»[10]

– Что за хрень?

– Пинтер, – пояснил Пэдди, в мгновенье ока став самим собой. – Из моего спектакля. Кстати, когда вы придете?

– Ой, мамочки! – вскрикнула я, глянув в телефон.

Встретимся в Олбани через полтора часа.

– Это он, да? – спросил Пэдди.

Я кивнула, стараясь скрыть ликование.

– Проваливай, – махнул сигаретой Пэдди. – Насладись своим прекрасным принцем.

В этот момент появилась Мила.

– Ты вовремя, – обратился к ней Пэдди. – Джони сваливает на охоту за живым дилдо.

– А где Джесс? – спросила я Милу.

– Да трещит с какой-то девахой в баре, – отмахнулась Мила. – А ты что, встречаешься с Генри?

– Да, извини. Я дрянь?

– Ага, – согласилась Мила, обнимая меня. – Не парься, все равно я тоже скоро отваливаю.

Мы обменялись взглядами, и я поняла, что она тоже спешит насладиться своим прекрасным принцем.

– Люблю вас, – пропела я на прощание.

Через полтора часа я была в Берлингтон-Гарденс. Генри подкатил на старомодном «Мерседесе».

– Садись, – сказал он.

Было около часа ночи, и, скорее всего, он уже выпил, но предложение сесть в машину к Генри Ташену я приняла с готовностью и без лишних вопросов. Мы проехали через весь город, миновали пригороды, вот уже остались позади указатели на Леголэнд и Виндзорский замок. Мир за окнами автомобиля погрузился во тьму, будто мы путешествовали глубоко под водой. Не было видно ни зданий, ни дорожных знаков, лишь едва различимые контуры живой изгороди вдоль дороги. Я закуталась в пальто Генри, свернулась калачиком и, подперев ладонью щеку, облокотилась на ручку двери. Потеряв счет времени, я закрыла глаза и погрузилась в теплоту кашемирового пальто Генри и его запах.

– Господи, Генри, можешь ехать чуть помедленнее, – пробормотала я.

Судя по всему, я стала засыпать, но рев двигателя, резко набирающего обороты, заставил меня вздрогнуть, и я очнулась. Мы обогнали другую машину.

– Все нормально, – сказал Генри, не отрывая взгляда от дороги.

И я вдруг заметила тени под его глазами, и от этого он выглядел сильно изможденным. Вскоре мы свернули на проселочную дорогу и поехали вдоль высокой кирпичной стены, которая показалась мне бесконечной. Наконец Генри сказал:

– Приехали.

Мы остановились у высоких кованых ворот, за которыми пролегала уходящая в темноту подъездная аллея. Я опустила стекло. Деревенский воздух. Он был заметно холоднее, чем в Лондоне.

– Черт, Генри, где мы?

– В мамином поместье. Мы проскочим незаметно. Гарантирую, до завтрашнего утра мы никого не встретим.

– Но она знает, что ты приедешь?

– Ну, типа того. Предполагалось, что приеду на ее званый ужин.

– А почему ты не приехал?

– Не мой формат развлечений.

Мы двинулись по узкой аллее, которая была вся в рытвинах и усеяна овечьими какашками. Впереди в лунном свете стали появляться контуры огромного кирпичного строения. Я подумала, что только такие чудаки из старинных богатых фамилий оставляют свои дома незапертыми. Хотя с подъездной аллеей в милю длиной в этом нет необходимости. В дом мы вошли через черный ход, который вел в теплую и неприбранную кухню. Стол был уставлен противнями со следами подгоревшего розмарина и чеснока. Раковина завалена тарелками, и повсюду, где только можно, стояли бокалы, заляпанные красным вином. Грязное белье свисало из стоявшей на чугунной плите плетеной корзины. Каменный пол затоптан грязной обувью и усеян собачьей шерстью.

– Проходи, – прошептал Генри.

Миновав кухню, мы пошли по узкому коридору мимо дверей, со счета которых я сбилась. Далее попали в большущий холл с мраморными полами, на стенах висели картины с изображением лошадей. Через приоткрытую дверь я мельком углядела гостиную со следами прошедшего званого ужина: сталактиты оплавленного воска на канделябрах, стулья, отодвинутые от стола, облачко дыма, повисшее в воздухе, словно припозднившийся гость, не желавший уходить. На втором этаже Генри взял меня за руку и, проведя через три двери подряд, затащил в большую комнату, где первое, что бросалось в глаза, была кровать с балдахином. Генри тут же принялся разводить огонь в камине.

– Ого, – вырвалось у меня.

– Что?

– Это здесь ты рос?

– Да.

– Ого.

– Что?

– Просто тяжко, наверное, вот отсюда перебраться в Олбани.

Генри усмехнулся:

– Иди на хер.

Кристиана Ташен, прямо скажем, не была рада моему появлению. По большей части она просто игнорировала мое присутствие, что, кстати, было наилучшим выходом из положения. И дело было даже не столько в том, что она пугала меня, просто я понятия не имела, что я могу ей сказать. Обычная учтивая болтовня на фоне ее горя действовала бы раздражающе.

В субботу к тому времени, когда мы с Генри спустились в гостиную, все гости очередного званого ужина уже разошлись – кроме дядюшки Лохлана.

– Ни за что не ушел бы, не повидав вас! – завопил он, оторвавшись от своей тарелки с копченым лососем.

Генри заметно напрягался в его присутствии, что, похоже, лишь подхлестнуло Лохлана взвинтить до предела свое агрессивно-скабрезное поведение.

– Выглядишь ужасно уставшей, цыпочка, – пустился старикан в атаку, как только Кристиана вышла из зала. – Всю ночь кувыркались, да? – не унимался Лохлан, хихикая в тарелку.

Я принялась нарезать хлеб.

– Будешь тост, Генри? – спросила я.

– Нет, спасибо.

Повернувшись спиной к мужчинам, я принялась намазывать на хлеб «Мармайт» и сливочное масло в равных пропорциях.

– Чем собираетесь сегодня заняться? – обратился к нам Лохлан. – Не хотите прогуляться с ружьями?

Генри молчал.

– Джони, ты охотишься? – Старикан уставился на меня, оскалив свои желтые зубы.

– Нет.

– Но ты же не из этих чокнутых веганов?

– Нет!

– Молодчина! – Лохлан встал, отнес свою тарелку к мойке и запустил в таз с водой.

На обратном пути он склонился ко мне и пробурчал:

– Значит, ты глотаешь? – и захрипел мне в затылок, задыхаясь от раздиравшего его смеха.

Я посмотрела на Генри, он гладил Долли, добродушную собаку, и, похоже, ничего не слышал. Лохлан так и ушел, посмеиваясь.

Весь день я провела на диване с книгой «Анна Каренина» в руках и с Долли в ногах. Генри погрузился в толстенный фолиант с биографией человека, о котором я даже и не слышала. В камине потрескивал и урчал огонь. Лохлан, как и обещал, ушел на охоту, так что я могла спокойно шастать на кухню и обратно за кофе и печеньями. Стива и Левин страница за страницей вели скучный разговор о крепостных крестьянах, мое внимание постепенно покинуло книгу, и я сосредоточилась на профиле Генри. Темная прядь волос свисала на лоб, сморщенный от глубокой сосредоточенности. Время от времени он шевелил губами, беззвучно проговаривая слова, которые читал, – процесс настолько интимный, что я смущалась за свое подглядывание.

– Генри, – позвала я, потягиваясь, – как мне сегодня вечером добраться до Лондона?

Долли явно не понравилось, что я нарушила спокойствие. Я почесала ее большую плюшевую голову.

– Хм? – отозвался Генри, возвращаясь в реальность.

– Как мне отсюда добраться до Лондона?

– А, – наконец-то понял меня Генри. – А тебе необходимо?

– Ну, положим, необходимости как таковой нет. Дети уехали на каникулы.

– Тогда почему бы тебе не остаться?

– Просто у меня с собой нет кое-чего необходимого, – заюлила я, зная, что лукавлю.

Выходя из дома в пятницу, я инстинктивно запихнула в сумочку пару запасных трусиков и свою походную зубную щетку.

– А мне бы хотелось, чтобы ты осталась, – сказал Генри и, протянув руку со своего логова на ковре, схватил меня за лодыжку.

– Вот как?

– Вот так.

На ужин мы ели кролика, которого Лохлан подстрелил днем ранее, сам же освежевал и разделал.

– Лучше, если дать ему отвисеться пару недель, – разглагольствовал старик с набитым ртом, при этом накалывая на вилку следующий кусок темного мяса.

– Очень вкусно, – похвалила Кристиана, при этом едва притронулась к своей порции. – Ты кудесник.

Она разреза́ла свою порцию мяса на множество маленьких кусочков и после тщательного пережевывания каждого обильно запивала красным вином. Пили они с Лохланом много. Когда мясо было съедено, пустовали четыре бутылки, хотя мы с Генри выпили всего по бокалу.

– Большое спасибо, – поблагодарила я, забирая у всех тарелки и смахивая холодные объедки в одну.

Я уже приступила к мытью посуды, когда Кристиана вмешалась.

– Не надо этого, завтра придет уборщица.

– Да мне не сложно.

– Пойдем покурим, – предложил Генри.

И мы оставили стариков допивать вино.

Генри повел меня по саду в самый конец к ограде. За осыпающейся кирпичной стеной сразу начинался крутой спуск. Генри одним движением подтянулся на ограду и, усевшись как Питер Пен, закинув ногу на ногу, закурил. Я залезла по выступам в стене и примостилась рядом. Он передал мне сигарету, и мы стали вглядываться в мрачный пейзаж.

– А что там внизу? – спросила я, скорее для того, чтобы нарушить затянувшееся молчание, чем утолить любопытство.

– Река. Завтра собираюсь тебя туда сводить. У нас будет настоящий поход.

– Звучит заманчиво.

В воздухе витало нечто утробное, первородное, и мне показалось, что я могу обонять реку, не видя ее.

– Не волнуйся, – сказал Генри, – он завтра утром уедет. Я спрашивал маму – у него в городе встречи.

– Уф, круто! – вырвалось у меня, хотя я и не была уверена, позволено ли мне выражать восторг и удовольствие от того, что теперь мне не придется ходить по дому в постоянном страхе наткнуться на Лохлана с его оскалом рептилии на физиономии.

– У него довольно своеобразное чувство юмора, но он очень много значит для мамы.

– Конечно.

– Просто другое поколение, ты ж понимаешь. Дремучие.

– Ах да. Другое поколение. В викторианские времена было принято комментировать сиськи незнакомок.

Генри даже не улыбнулся. Он затушил сигарету об ограждение и положил окурок в карман.

– Не бросай бычки на землю, – наказал мне Генри. – Мама это ненавидит.

В ту ночь секса у нас не было: мы читали свои книги, лежа бок о бок, пока Генри не выключил светильник. Он отвернулся и мгновенно уснул, с чем у мужчин, похоже, не бывает проблем. Какое-то время я лежала без сна. Крольчатина – неизвестная моей пищеварительной системе – дала двойной эффект: я чувствовала, что желудок полон, но в то же время не ощущала сытости.

На стене прямо напротив кровати висел зимний пейзаж: по заснеженному полю пробирается повозка, запряженная лошадьми, в повозке закутанная фигура ездока, а вдалеке виднеется деревушка, и из окон домов пробивается желтый свет. Эта картина навеяла мне сцену из «Анны Карениной»: Левин видит в проезжавшей мимо карете Кити. Эта встреча – чистая случайность. До этого он месяцами думал о ней и пытался забыть. И вот она перед ним. В этот момент он осознает, что по-прежнему любит ее.

Я ощущала рядом с собой глубокое, но тихое дыхание Генри.

Казалось, прошло не больше пяти минут, как я почувствовала в ногах чье-то присутствие. Я села, предполагая, что это Долли, но нет – в темноте явно просматривалась фигура мужчины. И это был Дил.

– Ты что здесь делаешь? – зашептала я.

– За тобой пришел.

– Иди домой, Дил!

Он встал и направился к двери.

– Пошли, – снова позвал он, остановившись в дверях, но не оборачиваясь.

– Нет, Дил. Я не могу с тобой уйти.

Тогда он обернулся, и я увидела слезы на его лице.

– Ну пожалуйста, Дил, не плачь, – шептала я, пытаясь встать, но кровать словно спеленала меня.

И он ушел.

А я проснулась. Генри по-прежнему глубоко и размеренно дышал у меня под боком. В ушах звенело от ночной тишины. Частота моего пульса не позволила мне остаться в кровати. Я натянула джемпер Генри и на цыпочках стала пробираться на кухню, цепляясь в темноте за холодные лестничные перила.

На кухне горел свет, и до меня донесся мужской голос. Подойдя к двери, я заглянула внутрь. Лохлан придавил ногой хвост Долли и не давал ей сбежать.

– Ах ты тупое животное, – ворчал старик. – Заткнись!

Долли поскуливала и царапала каменный пол, пытаясь вырваться из плена.

– Вы чего творите! – выпалила я от негодования.

Лохлан встрепенулся и, выпучив на меня глаза, потерял равновесие.

Долли выскочила вон.

– Привет! – промямлил старик.

Он был пьян.

– Я пришла попить.

Лохлан отступил на шаг и торжественно указал рукой на раковину:

– Прошу!

Я сняла с полки стакан и стала наполнять его, в это время Лохлан подошел ко мне сзади.

– А ты очень сексуальная девушка, – просопел он, и меня обдало запахом портвейна.

Он оперся руками на раковину по обе стороны от меня, и я оказалась в загоне.

– Может, и вы глотнете воды, Лохлан? – сказала я и, закрыв кран, повернулась к нему лицом.

Меня встретили водянистые покрасневшие глаза. Я подняла стакан, выставив барьер между нашими лицами. Вблизи лицо Лохлана оказалось еще более морщинистым и вялым. Одним словом – старпер. Я не понимала, как вести себя с ним.

– Ну, напои меня, – прохрипел старикан.

Трудно поверить, но я была готова на все, чтобы притормозить его, попытаться хоть чуточку отрезвить. И я поднесла стакан к его рту, он приложился и сделал глоток, но я вовремя не убрала стакан, и вода полилась ему на подбородок. Лохлан отступил назад, утираясь и хихикая. Воспользовавшись моментом, я пулей выскочила из кухни.

– Не заставляй Генри долго ждать, – донеслось мне вслед.

Взбежав на второй этаж, я остановилась перед дверью в нашу спальню и разрыдалась. Этот дом был такой огромный, старый и равнодушный. Сколько поколений вот таких глупых девчонок рыдало тут по ночам? А старинные дедушкины часы продолжали тикать, и предки на портретах взирали на меня с высокомерным безразличием. Так я и стояла в полной темноте, заглушая рыдания рукавом джемпера, пока не послышались пьяные шаги Лохлана, подымающегося по лестнице, подстегнувшие меня вернуться в спальню, где крепко спал Генри.

* * *

Похоже, больше всех предстоящей прогулке радовалась Долли. Она беспрестанно металась от Генри к двери, пока он не сказал: «Ну все, все, мы идем» – и взял ее на поводок. Мне выдали резиновые сапоги и непромокаемый плащ, и около одиннадцати часов мы двинулись в путь.

Спустившись к реке, мы долго шли вдоль извилистого берега. Долли неизменно семенила впереди нас шагах в двадцати, периодически останавливаясь, чтобы удостовериться, что мы следуем за ее хвостом. Генри захватил покрывало для пикника и немного еды, которую мы, прошагав где-то час с небольшим, разложили на рыбацких деревянных мостках. Над нами нависала плакучая ива, на ее длинных ниспадающих ветвях едва начинали набухать почки. От реки поднимался землистый, терпкий дух. Я села и закурила.

– Что с тобой? – спросил Генри. – Ты какая-то тихая.

– Да все нормально, – ответила я.

Он взялся чистить апельсин и пристально смотрел на меня.

– Мне приснился странный сон про Дила, – решила поделиться я.

– И что там было? – отвлекшись от апельсина, спросил Генри.

Я силилась вспомнить подробности.

– Ну, знаешь, когда это бывает как наяву? Я проснулась, я имею в виду, так сон начался – я просыпаюсь, а Дил рядом. Сидит у меня в ногах на кровати.

– Чудно́, – проворчал Генри, пережевывая дольку апельсина.

– Он просил меня идти с ним. Заплакал, а потом ушел.

– И все?

– Ага.

– Хм-м.

Я выпустила струйку дыма и наблюдала, как она затанцевала над рекой и постепенно растворилась над поверхностью воды.

– Звучит, конечно, глупо, но иногда, когда мне снятся сны с Дилом, мне кажется, как будто он хочет мне что-то сообщить.

– Да ладно тебе, – усмехнулся Генри.

– Да честно! Однажды мне приснилось, будто он катается на ярмарочном аттракционе и ему становится плохо. Я позвонила ему на следующий день, и он рассказал, что тогда его всю ночь выворачивало от пищевого отравления.

– Жуть! – саркастически прошептал Генри.

Уставившись на тростник, который изогнулся дугой под течением реки, я стала тихонько напевать любимую песню Дила «Простая ирония судьбы».

– Чего говоришь? – спросил Генри.

– Так, ничего.

Прилетела крошечная суетливая птичка и села так близко ко мне, что я слышала шелест ее крыльев. Повертевшись, она принялась пить из реки.

– А давай искупнемся? – предложила я.

– Что? – оторопел Генри. – Ты хочешь поплавать? Холодрыга же!

– А мне плевать. – Я уже скинула сапоги и начала раздеваться.

– У нас и полотенец нет, – растерянно бормотал Генри.

– Давай, будет здорово! – подначивала я. – Потом будешь чувствовать прилив сил.

– Ты чокнутая.

Не успела я спуститься с мостков в воду, как у меня перехватило дыхание – холодрыга действительно была невыносимая. Склизкий ил полез сквозь пальцы ног, как только я ступила на дно. Не оставалось ничего другого, как плыть – я нырнула и поплыла на середину реки, ледяная вода обжигала тело. Я непроизвольно повизгивала и когда поняла это, то рассмеялась.

– Залезай! – закричала я Генри. – Это волшебно!

Долли выскочила на самый край мостков и начала лаять.

– Она думает, что ты тонешь, – разъяснил Генри.

– Долли! – заворковала я слащавым голосом. – Все хорошо, милая, я просто плаваю!

Судя по всему, это ее не вполне убедило, издав душераздирающий вой, Долли уселась на мостках с видом измученной мамаши, подчинившейся воле своих жизнерадостных детенышей. Генри стоял рядом и снимал меня на телефон, приговаривая:

– Ну ты окончательно спятила!

Я вдруг остро ощутила, что и воздух, и вода, и мое тело – это части единого целого. Восторженно вскрикнув, я поплыла вверх по течению прочь от нашего лагеря, наслаждаясь тем, как мои растопыренные пальцы рассекают шелковистую воду. Ивовые ветви на противоположном берегу склонялись к воде, словно приветствовали меня, а сквозь них в гуще леса виднелись белые пятна – это оказались островки распустившихся подснежников. Генри исчез из виду за ветвями плакучей ивы, и я поплыла на спине, погрузившись в беззвучное таинство вод.

– Ты много потерял, – прокричала я Генри, подплывая обратно к нашим мосткам.

Он подал мне руку и укутал в свое пальто. Долли активно помогала моим ногам обсохнуть, орудуя шершавым языком.

– Вот, – сказал Генри, протягивая мне термос.

Я сделала большой глоток, внутри оказался горячий виски с медом. Потом мы занимались любовью прямо на коврике для пикника, мое бледное тело покрылось гусиной кожей и стало невероятно упругим. На обратном пути я чувствовала себя бодрой, обновленной и нестерпимо голодной.

Кристиана застала нас поедающих оладьи с джемом прямо у плиты.

– Ох, здравствуйте, – сказала она с некоторой долей удивления, направляясь к холодильнику, чтобы выложить покупки.

– Джони только что купалась в реке, – сообщил Генри.

Кристиана оставила свое занятие, обернулась и посмотрела мне прямо в глаза. Насколько я помнила, это случилось впервые с тех пор, как я появилась здесь.

– Ты плавала? – спросила она, заметно приподняв брови.

– Да. Это было волшебно.

– Рада за тебя. Я плаваю круглый год. Очень хорошо для сердца. А ты окунулся, Генри?

– Боже упаси! – закачал головой Генри и откусил добрую порцию своего оладушка. – Ни одна часть моего существа не воспримет такое удовольствие.

– Вам помочь с продуктами? – обратилась я к Кристиане.

– Не беспокойся. Ты не знаешь, что куда положить.

– Генри знает.

Она хохотнула. Мы обе посмотрели на Генри.

– Замечательно, – промямлил он и поплелся к холодильнику. – А что у нас на ужин?

– Смотрите сами. Есть рыбные котлеты, можете приготовить свиные отбивные, разогреть лазанью…

Для женщины, не проявляющей большого интереса к еде, Кристиана выказала завидную щедрость в ассортименте продуктов.

– А почему бы мне не заняться ужином? – спросила я.

– Ну, если есть желание, – не поднимая взгляда, ответила Кристиана.

Я приготовила пасту путтанеска, которую мы ели перед телевизором в комнате с горящим камином. Между мной и Генри на диване втиснулась Долли. Кристиана осилила лишь крошечную порцию пасты, сдобрив ее целой миской листьев руколы, но, перед тем как отправиться спать, она поблагодарила меня за стряпню.

В ту ночь, которой суждено было стать моей последней ночевкой в поместье, мы с Генри остались в доме одни. Кристиана на несколько дней отбыла в Олбани, чтобы нянчиться с Беаром.

– Папаша ваш решил прошвырнуться в Санкт-Петербург со своей девочкой-женой! – заявила она нам с раздражением, хотя было видно, что ей не терпится провести время со своим внуком.

Дом Ташенов казался совершенно изолированным от остального мира. Я даже и представить себе не могла, что можно провести все детство в атмосфере остановившегося времени. Лично для меня возможность полностью отгородиться от реальности была весьма кстати – и я решила запрятать свой телефон во внутренний кармашек сумки. В глубине кармашка я что-то нащупала – маленький пакетик. Я поспешила показать его Генри. Он принимал ванну, читая свой фолиант с биографией.

– Генри, – помахивала я находкой перед его носом.

Он оторвался от книги.

– У меня осталось немного дури с прошлой пятницы, как раз для двоих.

Помимо библиотеки и множества приемных, которые все были в нашем полном распоряжении, в доме имелась бильярдная. В ней-то мы и расположились. Под пластинку группы Steely Dan мы потягивали ром и гоняли шары. Генри оказался на удивление искусным игроком, но что еще более удивительно, меня это реально возбуждало. Мы закинулись в районе одиннадцати часов. Генри включил альбом Дэвида Боуи «Все путем»[11], и мы танцевали вокруг бильярдного стола, выкрикивая слова песни «Жизнь на Марсе». Потом Генри заявил, что всегда мечтал заняться сексом на бильярдном столе. Мы тут же воплотили его мечту. Когда дыхание восстановилось, я поднялась, накинула свой халат и, прихлебывая ром, стала подпевать следующей песне.

– Эй, – позвал Генри, все еще лежавший на зеленом сукне стола.

Я продолжала танцевать и уже в полный голос подпевала Боуи.

– Джони, – снова позвал меня Генри. – У меня идея! – Теперь он поднялся. – Джони, давай вылезем на крышу.

Сверху открывался вид на реку – переливающаяся серебром лента извивалась в сгущающейся темноте. Мы сидели на парапете, свесив ноги вниз. Генри смотрел на чистое ночное небо – роскошь, доступная лишь живущим за городом.

– Вот нас занесло! – восторженно сказала я.

– Да, меня аж уносит.

Я уставилась на Генри.

– Нет, – начала я и рассмеялась, – я имела в виду, – занесло на крышу!

– А, – дошло до Генри. – Нас на крышу занесло, и меня там унесло! – теперь рассмеялся и он.

– Чем выше занесло, тем круче унесло! – развила я.

Мы зашлись в истеричном хохоте. Мои ноги свисали с парапета в темную пропасть, и мне чудилось, будто я парю. Я начала раскачиваться из стороны в сторону. Генри снова затянул «Жизнь на Марсе», и я подхватила.

Мы допели до припева, я вскочила на ноги и вскинула кулаки к небу. Генри тоже поднялся и влез на парапет, размахивая руками.

– Генри, блин, слезай! – закричала я.

Он откинул голову назад и закрыл глаза.

– Чувак, спускайся. Ты упадешь!

Но Генри начал кружиться на самом краю парапета, за которым была отвесная стена футов в пятьдесят.

– Прекрати! – заорала я и, обхватив его крепко обеими руками, стащила на плоскую часть крыши.

– Расслабься, – спокойно сказал Генри.

– Ты напугал меня, – отвечала я, чувствуя, как трепыхается сердце.

Я прижалась к нему всем телом.

– Извини, – прошептал он, целуя меня. – Я увлекся.

– Я тоже.

Генри держал мое лицо в ладонях, и я знала, что он чувствует мой бешеный пульс.

– Генри, – заговорила я, сама не понимая, что делаю. – Я должна тебе что-то сказать, – слова вырывались из меня по собственной прихоти, поднимались из глубин моего нутра и выливались наружу.

– Да?

– Твой дядя Лохлан, ну, типа, подкатил ко мне прошлой ночью.

– Что?

– Я спустилась вниз попить воды после того, как увидела этот сон с Дилом, а он был на кухне, ужасно издевался над Долли. Затем он прижал меня к раковине и заставил поить его водой. Он говорил, что я очень сексуальная девица и что-то еще. Это случилось все очень быстро. А когда я вернулась в комнату, ты по-прежнему крепко спал, и я рассердилась на тебя за то, что ты не защитил меня. За то, что привез сюда. Иначе ничего бы этого не случилось, – я выпалила это все на едином дыхании.

Генри побледнел.

– Но теперь все хорошо, – поспешила я его успокоить. – И тогда ничего дурного не случилось. Я свалила пронто-пронто! Не волнуйся. Я, безусловно, рада, что приехала сюда с тобой. А сегодняшний вечер вообще замечательный.

Неожиданно Генри отшатнулся от меня, перегнулся через парапет, и его стошнило. Дом был такой высокий, что шлепок послышался лишь спустя секунды три.

– Эй. – Я опустилась рядом с ним на колени и стала гладить по спине, ощущая каждый его позвонок.

– Ты как?

Генри несколько раз глубоко и судорожно вздохнул, сполз с парапета и сел, привалившись к стене.

– Все нормально, – успокаивала я. – Сейчас полегчает.

Вскоре его дыхание выровнялось.

– Зачем ты говоришь такое? – спросил он, не глядя на меня.

– Что?

– Ничего же не случилось. Сама же сказала, что все прекрасно.

– Да, но…

– У моего дяди плохое чувство юмора, но он бы не стал приставать к тебе, Джони.

– Э-э…

– Просто думать надо, что говоришь о незнакомых людях.

– Извини, ты думаешь, я все выдумала?

– Я этого не говорил.

– Отлично…

– Да просто он со всеми так себя ведет. Марла вечно про него всякие гадости несла. Несчастная жертва всех и вся. Лохлан грубиян, но он никогда бы…

– Подожди, он что-то сделал Марле?

– Нет!

Я взяла паузу. Злобное насекомое жужжало и металось у меня внутри, стараясь вырваться наружу.

– Так это что же получается? – я сорвалась на визг. – Я просто ничего не должна была тебе говорить? А наоборот, должна была позволять твоему дядюшке втихую домогаться меня и…

– Я говорил вот о чем! – перебил меня Генри. – Нельзя всем подряд говорить, что кто-то домогался тебя, если он этого не делал!

– Я не говорила всем подряд! Я только тебе рассказала!

– Не вижу здесь предмета для разговора.

– Во как! Замечательно. Тогда забудь. Просто я и так уже была шокирована сном с Дилом, а потом еще Лохлан со своими штучками – или называй это как тебе хочется…

– О господи, да когда ты заткнешься со своим сном? Твоя духовная связь с Дилом! – Генри рассмеялся и, мне показалось, сделал это нарочито жестоко. – Это же чушь, – не унимался он.

«Между нами пропасть» – эта мысль как обухом по голове ударила меня. Я не могла заставить его понять. Мы словно говорили на разных языках. Я плюхнулась рядом с ним и достала две сигареты. Прикурив обе, одну протянула ему:

– Держи.

Какое-то время мы сидели и молча курили. Огромное темное облако поглотило луну, как акула беззвучно поглощает свою добычу.

– Может, ты пойдешь спать? – в итоге сказала я. – А я приберусь в бильярдной.

Последовал короткий и неубедительный протест, после чего он согласился на мое предложение.

В бильярдной вновь звучала первая песня альбома Боуи «Ах вы, милые создания». Я собрала все шары в треугольник, установив его у края стола, сполоснула наши бокалы и выключила свет. На следующее утро первым поездом я уехала в Лондон.

6

Афиша с изображением синих и пурпурных листьев на станции «Ватерлоо» сообщила мне, что в Национальной галерее открылась выставка Матисса. Моя поездка на поезде до Лондона оказалась на удивление скоротечной. Всю дорогу меня сопровождали воспоминания о налитых кровью глазах дядюшки Лохлана, худом теле Генри на зеленом сукне бильярдного стола и плачущем Диле из сна. Я занесла этот сон в заметки на телефоне, намереваясь переписать его в свой дневник, когда вернусь домой.

Я решила прогуляться от вокзала до Трафальгарской площади и посмотреть выставку Матисса. Лавируя в полуденной толпе горожан, я двигалась к галерее. Картины Матисса всегда были для меня целыми мирами, куда я страстно хотела бы впрыгнуть, прямо как герои повести «Мэри Поппинс», которые входят в картины спичечника Берта, нарисованные мелом на асфальте. Я проскользнула мимо оравы студентов, вооруженных аудиогидами, протиснулась между туристами, экипированными словно для покорения арктической зимы, и оказалась в абсолютно квадратном зале, где табличка извещала: Парижские годы. 1910–1917 гг. Рядом с табличкой висела фотография – художник в очках, с бородой, склонил голову, сосредоточенно вглядываясь в бронзовую фигуру женщины.

Под картиной «Интерьер с аквариумом и красной рыбкой» висела цитата Гертруды Стайн:

Все чаще люди стали приходить к нам смотреть картины. Матисс приводил своих знакомых, эти знакомые приводили своих, и в любое время дня и ночи у нас толпились люди, это уже стало надоедать, но именно так рождались Субботние вечера.

О да! Такой жизни я бы желала: бесконечный поток друзей и возлюбленных, несмолкаемый гул разговоров, опера радости. Я задержалась возле синей картины, улыбаясь на несчастную, раззадоренную кошку, навострившую уши на аквариум с рыбкой[12].

– Ваша любимая? – раздался позади меня женский голос явно с французским акцентом.

Я обернулась – высокая дама, с большим ртом, в очках, смотрела на меня с долей изумления.

– Ох, – рассмеялась я, – м-м… в общем-то, нет. Мне больше по душе та, что с футляром для скрипки. Вон там, – и я указала на открытые двери в соседний зал. – В принципе, мне нравятся все его картины с открытыми окнами.

– Хм-м, – женщина скривилась в такой пренебрежительной, характерно французской манере, что я невольно усмехнулась. – Вам нравятся открытые окна? А вы знаете, что это означает?

– Простите?

– Открытое окно – это всегда взгляд во внешний мир и никак не во внутренний. Значит, вам не нравится оставаться наедине со своими собственными мыслями.

– Точно, – ляпнула я, ошарашенная таким диагнозом.

– Правда? – спросила француженка с лукавой улыбкой.

– Возможно, – уклончиво ответила я. – А ваши предпочтения?

Она пожала плечами:

– Я даже не знаю. По правде, у меня здесь нет фаворита.

– Что ж, просто получайте удовольствие, – откланялась я и покинула галерею.

Сотни людей заполонили улицы: всем было куда спешить и чем заняться. Нацепив наушники и включив Эми Уайнхауз, я потопала по Чаринг-Кросс-роуд к станции метро. В подземке было жарко и душно. Самодовольная физиономия француженки с ее грубыми чертами преследовала меня. Это ее: «Правда?» Что за разговоры с незнакомым человеком? Да и вообще, это же просто чушь – если бы мне не нравилось оставаться наедине со своими мыслями, то как бы я тогда писала? У меня целые тетради стихов, рассказов и другой писанины, доказывающих, что оставаться наедине со своими мыслями и есть одно из моих желанных времяпрепровождений. Это даже больше, чем какое-то там времяпрепровождение, – писательство есть единственно известный мне способ самовыражения.

Поезд пришлось ждать долго – все движение было приостановлено из-за человека на путях. Такие случаи не редкость в лондонской подземке, и я всегда отмечала, что бюрократическая официальность подобных оповещений не соответствует уровню произошедшей трагедии.

Добравшись до своей станции, я вышла на улицу и попала под дождь. От шлепанья по мокрым тротуарам у меня промокла обувь, и штанины джинсов потемнели от влаги. Фиона в гостиной принимала пациента. Я успела заметить его руку, когда он, сидя в клиентском кресле в эркере, потянулся за бумажной салфеткой на кофейном столике.

В тот вечер мы столкнулись на кухне. Австралия выше всяких похвал. Ее дочь Дженни там очень счастлива. Они посещали виноградники в Тасмании – «лучше французских!» – а Рождество встречали на пляже. Я поведала ей о своем Рождестве, что наконец-то осилила «Большие надежды» и теперь корплю над «Анной Карениной». Сказала, что вернулась на работу и с детьми все идет хорошо, и, наконец, рассказала о Марле. Фиона прекратила нарезать чеснок.

– Могу я тебя обнять? – спросила она.

– Да все нормально, – замялась я, – я не… ну, мы не были так уж близки.

Фиона занялась готовкой ризотто со сливками, а мне наказала откупорить одну из привезенных ею бутылок вина, которое и впрямь оказалось восхитительным – настоящий фруктовый сад. И пока она кашеварила, я приютилась за столом, поджав под себя одну ногу, и оприходовала свой бокал.

– Может, тебе помочь? – спросила я, скорее для приличия, и взялась скручивать сигаретку.

– Нет, нет, спасибо! Смастери-ка мне тоже такую, курочка.

Я смастерила.

– Пойдем покурим на улице, – сказала Фиона.

Дождь прекратился, уступив место на удивление теплой ночи.

– Как сегодня прошло? – спросила я, занимая свое кресло в саду.

Фиона поморщилась, глубоко затянулась сигаретой и тут же закашлялась.

– Черт! – просипела она, потянувшись за своим бокалом вина.

– Ты как? – спросила я, подскакивая. – Принести тебе воды?

Она глотнула вина и махнула мне, чтобы я садилась, ее кашель перешел в смех.

– Уф! Так себе денек, – наконец ответила Фиона на мой вопрос. – Оба пациента после обеда попались туговатые.

– О боже, – вздохнула я. – А в чем проблема?

Фиона лишь улыбнулась. Я знала, что она не может отвечать на такие вопросы в целях защиты частной жизни своих пациентов.

Я оглядела сад, на вишне стали появляться первые признаки пробуждения жизни.

– Это те, кто действует на меня как кривое зеркало, хотя, конечно, и у них я тоже учусь. Вот, для примера, погляди на меня, – посмеиваясь, сказала Фиона и высоко подняла сигарету. – Я знаю, что это вредно, но все равно делаю это.

– Конечно.

– Ты сама должна знать, что это такое.

Я решила, что она в такой форме пытается донести до меня свою точку зрения, но когда подняла взгляд, то оказалось, что на меня смотрит психотерапевт, смотрит открыто, пристально, словно видит меня насквозь. Я невольно поежилась.

– А, ну да, конечно, – бессмысленно захихикала я. – Косяки, например. Бухло. Зависимость от телефона.

Фиона протянула руку и тронула китайский колокольчик, который отозвался своеобразной песней, лишенной мелодии. Я вдохнула полной грудью сладковатую микстуру из ароматов сада и вина в бокале.

– Мы все так поступаем, – заговорила Фиона. – Снова и снова суем руку в огонь, просто чтобы проверить, обжигает ли он еще. Возвращаемся к прежним отношениям, вновь и вновь…

– Ты думаешь, некоторым людям просто нравится боль? – спросила я ни с того ни с сего. – В смысле, в отношениях.

Брови Фионы на мгновение вздернулись.

– Ну, на сей предмет существуют разные теории, – собравшись с мыслями, начала Фиона. – Одни считают, что да, есть определенный тип пациентов, которые ищут боль, чтобы постоянно утверждаться в унаследованном чувстве низкой самооценки, мол, мы получаем то, что, по нашему мнению, заслуживаем. Другие полагают, что любой вид боли, будь то физическая или какая-то иная, – это такая же зависимость, как и другие признанные: потребность в боли – своеобразный щит от неприятных мыслей или чувств.

Я обратила внимание, что, слушая Фиону, ковыряла кутикулу большого пальца, и немедленно прекратила.

– Лично я, – продолжала Фиона, пожимая плечами, – склонна придерживаться другой точки зрения.

– Какой?

– Некоторые люди, – Фиона поднялась со своего места, – просто не могут ощущать себя цельными без привязки к другой личности.

– А это не есть любовь?

– Нет. Любовь – это не потребность в ком-то еще с целью обрести цельность и чувствовать, что ты как личность обладаешь индивидуальностью и значимостью. Любовь – это союз двух цельных натур по их обоюдному желанию, а не по необходимости.

– Но это же так печально, – сказала я. – Эта отдельность.

– А я думаю, это прекрасно, – возразила Фиона. – В этой свободе есть своя прелесть.

Я притихла. Определенно я не нуждалась в Генри, чтобы ощущать свою цельность, то же самое и со всеми предыдущими моими любовниками. Ни с одним из них я не чувствовала удовлетворения тем, что все хорошо. В моем сознании вдруг всплыли строки из «Анны Карениной»: Только одно было на свете существо, способное сосредоточивать для него весь свет и смысл жизни. Левин о Кити. Для меня таким существом был только один человек.

– Кстати, милая моя, – всполошилась Фиона, – пора перемешать наше варево!

Я условилась поужинать с Дилом в понедельник, чтобы, так сказать, подсластить пилюлю возвращения на работу после бурных праздников.

На нашем месте? Завтра в 7?

Заметано.

У школьных ворот Джем с визгом бросился мне навстречу.

– Привет, малыш! – Я подхватила его на руки. – Как тебе Франция?

Он прикрыл рот пухлыми ладошками, и растопыренные пальчики обхватили круглые щечки, словно крылья гигантской бабочки.

– Хорошо, – пробурчал он.

– Правда? Что, значит, весело тебе было? – подсказала я возможный ответ.

– Ага!

Он снова стал застенчивым. Все дети страдают этим. После короткой разлуки им требовалось время, чтобы привыкнуть. Как с золотыми рыбками, которых первое время нужно подержать в маленьком мешочке, чтобы они адаптировались к новой температуре, и лишь потом запускать в большой аквариум.

Вскоре появилась Клара, но она уклонилась от моих распростертых объятий, прошипев:

– Не надо меня обнимать!

Обниматься – это отстой.

– Запросто, – сказала я, стараясь сохранять невозмутимое выражение.

Подхватив ее рюкзак и взяв Джема за руку, мы направились прямиком к дому.

– Как тебе Франция, Клара? – прощупывала я почву.

– Так.

– Было тепло?

Клара в ответ лишь пожала плечами. Она шла впереди нас на пару шагов, протянув руку к тротуарной изгороди, словно считала штакетины. На самом деле она периодически посматривала на противоположную сторону улицы, где братья-близнецы из ее класса гонялись друг за другом в игривой потасовке.

– Мы видели корпиона! Ой, как его, скорпиона! – захлебываясь от волнения, выкрикнул Джем.

– Ого, и что? – я постаралась поддержать уровень драматизма. – Вы испугались?

– Джем испугался, – опередила Клара.

– Нет! – прокричал Джем. – Я не испугался, – сказал он уже не очень уверенно и добавил извиняющимся тоном: – Я только чуть-чуть испугался.

Честность всегда побеждала в нем браваду, и это немного брало за живое.

– А я бы струсила, – нарочно призналась я.

Вернувшись домой, мы соорудили в большущем заросшем саду футбольное поле, воткнув в землю ветки в качестве ворот. Команда в составе Джема и меня играла против Клары.

Клара сразу ринулась в атаку и сильным ударом послала мяч в наши ворота, я отчаянно кинулась на защиту и перехватила мяч. Клара била издалека, но от досады схватилась за голову, будто промахнулась в пустые ворота. Я накатила мяч на Джема, и он снова ввел его в игру от ворот. Получив передачу, я водила Клару до тех пор, пока она, разгоряченная, не завизжала от азарта. Тогда я сделала пас Джему, и он ринулся к воротам Клары. Удар.

– ГОЛ! – заорал Джем и, вскинув руки над головой, совершил круг почета по саду.

Клара разрыдалась и убежала в дом.

– Да чтоб тебя! – вырвалось у меня.

Джем плохо скрывал свою довольную ухмылку.

Я оставила его отрабатывать пенальти, а сама пошла в дом за Кларой. Нашла ее распростертой на лестнице: она лежала, уткнувшись лицом в ладони, чтобы прикрыть наигранность сцены.

– Пошли, Клара! Ты можешь нас обыграть.

– Это нечестно! – закричала она, не поднимая головы. – Двое против одного!

Я присела рядом и положила руку на ее щуплую спину.

– Да, но… – Дальше я продолжила полушепотом: – Играешь-то ты лучше Джема.

Клара подняла голову, слез уже не было, но лицо пылало от надрыва.

– Наверное, мы оба примерно на равных, – пошла она на уступку.

– Да, возможно, – согласилась я. – Хочешь Джема в свою команду?

– Нет!

– Хорошо, тогда вперед. Перерыв окончен.

Клара забила дважды, и я закатила один, теперь мы могли закончить игру вничью. Справедливость – главная доктрина детства. На ужин у нас был лосось и китайская капуста пак-чой. Какие эти современные городские дети неженки – хрустящих блинчиков и макарон-колечек из моего детства они и в глаза не видели. Чтоб утолить жажду, они просили «дло» – вода по-креольски – одно из тех словечек, которых они нахватались у отца и которые любили ввернуть в разговоре. Раф был британцем во втором поколении, но часть детства провел на Тринидаде.

Клара и Джем для формирования собственной неотразимости отобрали из лексикона отца пару «креолизмов»: так, например, иногда они каждое предложение заканчивали словом чел или супле́ (спасибо), а Джем порой, когда знакомился с новыми детьми на игровой площадке, вдруг представлялся «Джеммаркусом».

Я назначила Клару ответственной за чистку зубов, а сама загружала посудомоечную машину, когда появилась Терри. Руки у нее были заняты огромным букетом цветов, тяжеленными сумками и в придачу вечерней газетой.

– Привет! – закричала она с порога.

Я вытерла руки и подошла помочь с покупками.

– Как Франция? – спросила я, пристраивая сумки на полку.

– Уф, все скомканно, – отдуваясь и массируя себе плечи, ответила Терри. – Раф просидел в номере над своим чертовым монтажом.

– О нет! – откликнулась я, выгружая мюсли из сумки в буфет.

– Да-да! Я сказала ему, не дай бог, если этот ваш фильм не сорвет кассу.

Я рассмеялась. Раф снимал нишевые документальные фильмы, о которых, несмотря на высокую оценку критиков, большинство людей даже и не слышали. Я подозревала, что львиная доля семейного бюджета поступала от Терри, которая занимала должность главного архитектора в узкопрофильной лондонской фирме.

– А как у тебя, дорогая? Как прошла выходная неделя? Случилось что-нибудь примечательное?

В моем сознании, словно в видоискателе, возник новый кадр – Генри, стоящий на крыше своего дома детства с распростертыми руками и лицом, обращенным к звездному небу.

– Э-э, да ничего особенного. Виделась с друзьями, читала.

– Что-то увлекательное?

– «Анну Каренину».

– О да! – оживилась Терри и схватила мою руку, – «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».

Она умудрялась цитировать, ну, если не первые строки, то места, которые ей особо приглянулись, из любой книги, которую мне доводилось читать. Книжные полки в этом доме были забиты всякой всячиной – от «Ада» Данте до «Дневника Бриджит Джонс».

– Мамочка!

На кухню ворвались дети – Клара в ночнушке, а Джем совершенно голый, и это не очень-то хорошо характеризовало меня как няньку.

– Джем, а пижама? – изобразила я удивление.

– Привет, мои лягушата! – расцеловала детей Терри.

А они оба соперничали за право прильнуть к материнскому телу, их маленькие коготки впивались в него в остром желании получить обильный чувственный контакт.

– Извини, – попыталась я оправдаться, – я уже собиралась к ним подняться, только хотела сполоснуть тарелки.

– Да не говори глупости, – отмахнулась Терри, – обнюхивая своих детенышей. – Я дома, а ты иди домой, дорогая.

По пути к метро я, в нарушение своей «только пятничной» традиции, купила любимый итальянский шоколад: себе и Дилу, на встречу с которым и ехала. На станции «Кинг-Кросс» я пересела с Северной линии на линию Пикадилли и покатила до станции «Мэнор-Хаус». Находясь в подземке, я развлекала себя ностальгическими воспоминаниями о прогулках по парку Финсбери (особенно в подростковые годы, когда мы летними вечерами курили травку в укромной беседке). Наконец я добралась до нашего места в Страуд-Грин.

«Нашим местом» было небольшое французское бистро «У Теодора», где за десятку подавали стейк с картошкой фри и наливали вино со времен нашего несовершеннолетия. В те времена, когда еще разрешалось курить в заведениях, мы занимали столик в отдаленном углу и, бравируя «Мальборо лайт» с бокалом пино нуар, обменивались своими свежеиспеченными рассказами и стихами. Эл, шустрый менеджер-итальянец, как всегда, был на месте. Я подозревала, что он питал к нам некоторую привязанность. Сюда мы приходили после каждой нашей разлуки, здесь встречались, чтобы отпраздновать какое-нибудь событие. Однажды Дил так напился, что заблевал весь туалет. Иногда я приходила сюда и без никого, особенно после неудачных свиданий, когда не хотелось оставаться одной. Столы были украшены пестрыми клеенчатыми скатертями, а по центру, вставленные в старые винные бутылки, потрескивали свечи гранатового цвета. Меню никогда не менялось и состояло из трех блюд: стейк с жареной картошкой, мидии в соусе маринара и курица в вине. Однажды я привела сюда Милу, она проходила стадию увлечения вегетарианством, и Эл просто выставил нас, когда она попросила принести ей только чипсы.

Дил был уже на месте и поглощал кусочки хлеба из плетеной корзинки, макая их в оливковое масло и уксус.

– Как себя вели твои маленькие гоблины? – спросил он, когда я уселась за стол.

– Хорошо. Вина заказал?

– «Мальбек». Сойдет?

– Кто бы знал.

– И стейк тебе заказал, – сообщил Дил, жуя хлеб.

– Идеально.

Зазвонил мой телефон.

– Черт, мама. Позже перезвоню.

– Я поговорю.

Не успела я сообразить, как он выхватил телефон у меня из рук.

– Мо! – сказал Дил, изображая благодушие. – Это Дилан. Как у вас дела?

Принесли вино, и я наполнила бокалы. Дил угодливо смеялся в ответ на слова моей матери.

– Конечно, я так и сделаю. Я уверен, они посылают своих. Да, передаю ей трубку.

– Привет, мам.

– Здравствуй, любимая.

– Уф, – выдохнула я, закончив разговор несколькими минутами позже, и приложилась к вину. – Совсем не в кассу мне сейчас ехать домой.

– А зачем ты должна ехать?

– Да папа купил новую машину, а старую отдают мне.

– Ах ты бедняжка.

– Пошел ты.

– А что за автомобиль?

– Э-э, «Вольво», кажется.

– Приличная тачка.

– Будто ты в них что-то понимаешь.

– Ну, есть немного, – застенчиво сказал Дил. – А может, с тобой поехать?

– Куда?

– К твоим родителям.

– Господи, ты серьезно?

– Конечно. Будет здорово с ними повидаться. Я не догоняю, чего ты так гонишь на старика Майка и бедняжку Мо.

Я закатила глаза:

– Да там одно и то же дерьмо по кругу. Одна и та же еда неделя за неделей: в пятницу запеканка, в субботу – рыба с картошкой. Потом очередная муть по телику – и в койку. Вгоняет в депрессняк. – Я снова наполнила наши бокалы.

– Ну, Фил, ты становишься снобом.

– Они не такие, как твои родители! Господи, я к чему, ну вот если я попытаюсь заговорить с ними, ну не знаю, о Симоне де Бовуар, например, так они даже не поймут, о ком я. А если я предложу посмотреть что-нибудь другое вместо Пуаро, их просто удар хватит.

– Эй, – перебил меня Дил, – не трожь Пуаро!

Я рассмеялась.

– Вот ты не испытываешь такой легкой клаустрофобии, когда видишься со своими родителями? Может, у меня это потому, что я единственный ребенок в семье.

– Так и я, – сказал Дил, – типа, один.

– Ой, дружище, извини…

Дил махнул рукой, давая понять, что в эту тему мы углубляться не будем.

– К тому же, знаешь, – забуксовала я, подыскивая, что еще сказать, – они опять заведут свою шарманку: когда ты наконец найдешь настоящую работу, бла, бла, бла…

Оказалось, что у Дила уже были планы на три недели вперед. – «С каких это пор ты такой популярный?» – Поэтому мы условились навестить моих родителей в следующем месяце.

Принесли еду: мне стейк, почти сырой (как мне и нравилось), а Дилу – мидии. Мы откинулись на спинки кресел, заказали вторую бутылку вина и окунулись в серьезные темы. Я выложила Дилу все и о моем сне, и о сальных выходках дядюшки Лохлана.

– Черт! – Его рука с бокалом застыла в воздухе. – Извращенец!

– Знаю.

– Он и выглядит как мерзкий старый извращенец. Сразу можно понять, кто перед тобой, так ведь?

– Ага.

– Я что хочу сказать, вот если кто-то выглядит как извращенец, то уж наверняка он и есть извращенец, правильно?

– Согласна. Мне вот интересно, сотворил ли он что-нибудь с Марлой.

Услышав это имя, Дил побледнел. Я забыла о его присутствии при смерти Марлы. Каково ему было, в той поездке на скорой?

– Ну ладно, – поспешила я сменить тему. – Что у тебя произошло за неделю?

– Да так, – поморщился Дил. – Ходили танцевать. Правда, я там чувствовал себя пятым лишним. Пэдди никак не мог отлепиться от какого-то парня на танцполе, а Мила с Нейлом так и ушли вместе.

– Это так необычно, что у них интрижка.

– Да уж.

– А с другой стороны – самая банальная история в мире.

– Пожалуй.

– А что насчет Джесс? – поинтересовалась я.

– Джесс не очень-то ко мне благоволит.

– Как это?

– Не знаю. Возможно, даже думать о том, что я ей сколько-то интересен, есть верх самонадеянности. Просто иногда у меня возникают на ее счет такие ощущения. Она всегда так язвит по поводу моей писанины.

– Да она никогда не читала ничего твоего, Дил.

– Ну да, а язвит по полной. Черт, а ведь у меня иногда неплохо получается.

– Точно? Ну так давай оценим.

Я пошла проводить Дила до автобусной остановки и вскоре обнаружила, что безудержно воспеваю предмет моей слабости – Генри.

– Дело в том, что я считаю его по сути глубоко порядочным человеком, понимаешь, о чем я? Например, он в действительности придерживается очень жестких моральных ориентиров.

Дил не слушал меня. Склонившись над телефоном, он лихорадочно барабанил большими пальцами по экрану.

– Хочешь пойти на вечеринку? – спросил он.

– Что, прямо сейчас?

– Ага.

Я что-то нащупала в кармане.

– Вот, – протянула я Дилу шоколад, купленный для него. – У кого вечеринка?

– О, ура! Будем здоровы! – насмешливо выкрикнул Дил, разворачивая шоколадку. – У Сесили Симмонс.

– Да пошла она на хер.

Он поцеловал меня в лоб, крутанулся на каблуках и свинтил.

– Увидимся! – крикнул, заскакивая в автобус.

По дороге домой, в метро, я съела свою шоколадку за три сытных укуса. Расправив обертку, я извлекла из-под пленки маленькую полоску вощеной бумаги с запиской-предсказанием:

Быть глубоко любимым кем-то дает нам силы,

А глубокая любовь к кому-то придает нам мужество.

Лао-цзы

7

Фиона, знавшая язык Фрейда и Юнга, научила меня одному немецкому словечку. Как-то вечером, угощаясь тирамису, я жаловалась ей на свое состояние, которое определяла словом «бурление». Немцы же называют это Fruhjahrsmudigkeit, что можно перевести примерно как «весеннее уныние». И это самое близкое определение из всех, что я могла найти для описания моего состояния последних нескольких недель. Такое случалось каждый год – извечное напряжение. И это ощущалось не просто как уныние. Я испытывала какой-то зуд, одинокое беспокойство, которое нельзя было унять ни прогулками вдоль реки, ни бокалами вина. И этот переломный момент, ежегодную трансформацию, никак нельзя было миновать без перестройки всех моих молекул. Каждый год весна раздавала намного больше обещаний, чем могло исполнить лето, и получалось так, будто я оплакивала свое разочарование задолго до его наступления. Все, на что я была способна, – это лежать на кровати, уставившись в потолок, и безучастно наблюдать за вихрем чувств, будоражащих мое существо. Я пыталась писать, сливая излишки эмоций на поля чистого листа. Помогало курение, а может, я просто поэтизировала этот процесс, не знаю. Лучшим лекарством было пребывание с детьми, которое приобщало меня к чему-то цельному и доброму. Процедура обезболивания воспаленных чувств посредством образа Генри превратилась в неконтролируемый процесс, который поглощал не только мое время, но и огромное количество умственной энергии. После нашей с Генри первой ночи, случившейся еще прошлым летом, Дил посоветовал мне дистанцироваться от него. «Позволь ему самому приблизиться к тебе, – сказал он. – Мужики как звери, ненавидят, когда за ними охотятся». Джесс же сказала, что это просто чушь, а Дил, будучи женоненавистником, своими советами полностью извратил мое понимание противоположного пола. Я не могла не отметить очевидную иронию в том, что на защиту моральных качеств мужчин из всех нас выступила лесбиянка. В конечном итоге Генри не «приблизился» ко мне, и на этом все закончилось. Я поклялась больше никогда не следовать советам Дила, потому что все это было просто похоже на детский сад. Однако теперь, после потрясения, вызванного смертью его сестры, я не могла не дать Генри пространства.

– Что я должна была сказать? – удрученно вопрошала я Милу по телефону. – «Я знаю, что ты скорбишь, но можно я приеду перепихнуться?»

После выходных за городом мы виделись с Генри всего один раз. Было дождливое воскресенье, мы посмотрели фильм, потом занялись сексом, а потом у Генри случился нервный срыв. Я обняла его, укачивала, гладила по голове, а он рыдал у меня на груди. Рыдал и просил прощения снова и снова, пока я не шикнула на него. Я хотела ему сказать, что это я должна была извиняться перед ним за то, что не смогла облегчить его боль, что не сумела разобраться в хитросплетениях его внутренней жизни, раздиравших его в моменты молчания, к которым он последнее время все больше тяготел. Мне было совестно, что я, не имея родных братьев и сестер, не могла представить себе, каково это – потерять единственную сестру, и что после первоначального шока смерть Марлы в моем сознании всплывала лишь в контексте эгоистичных размышлений о ее влиянии на чувства Генри ко мне. Он обратился ко мне с единственной просьбой.

– Могу я попросить тебя об одном одолжении? – спросил он, утирая нос одеялом.

– Запросто, – живо откликнулась я. – Все что угодно.

– Ты же за детьми ухаживаешь?

– Ну и? – я была ошарашена тем, что он вдруг вспомнил о них. Наблюдая глубину его страдания, я едва ли могла предположить, что Генри вообще помнит о том, что я работаю няней.

– Мог бы я… Господи, наверное, это прозвучит странно… просто я хочу больше помогать с сыном Марлы, – он судорожно откашлялся, – с Беаром. И я подумал, ну, ты этим зарабатываешь. Так что я мог бы как-нибудь прийти. Посмотреть, помочь тебе. Извини, вот говорю и сам понимаю, что это действительно странно.

– Да без проблем! – согласилась я, не представляя, как можно было ему отказать.

В пятницу, перед тем как я собиралась поехать к родителям, Генри пошел со мной на работу. Конечно, с моей стороны это было не совсем профессионально, но что тут сделаешь? Генри попросился провести со мной время, давая мне возможность стать той единственной, кто сможет облегчить его сердечные муки, хоть и на полдня.

Клара сразу пошла на контакт. В глазах девочки его бледная кожа, изможденные черты лица, должно быть, рисовали образ вампира, соблазнительно опасного. Джем сдался после того, как спросил у Генри, нравятся ли ему драконы, на что Генри сказал, что знает одного, и стал изображать его, гоняясь за Джемом по игровой площадке, рыча и взмахивая руками.

Вдруг проявилась иная сторона Генри – более светлая, более теплая. И выглядело это так легко и просто, что я не могла не задаться вопросом – а где этот другой Генри прятался все остальное время? И тут я поняла, почему он так хотел общения с детьми. Он играл с ними так, словно сам был ребенком, а не взрослым, лезущим из кожи вон, чтобы соответствовать своему возрасту. Клара попыталась разыграть для Генри акробатическое представление, но, к несчастью, что-то пошло не так. И теперь она висела вниз головой на перекладине шведской стенки с совершенно безразличным выражением, будто решила передохнуть.

– Ничего себе, Клара, а ты молодец! – подбодрила ее я, сидя на скамейке рядом с их школьными рюкзаками.

– Что? – переспросила Клара, хотя я точно видела, что она услышала меня.

– У тебя здорово получается висеть вниз головой! – повторила я. – Ребята, смотрите, Клара висит вниз головой уже целую вечность!

Генри, возившийся с Джемом, развернул его, чтобы тот тоже смог видеть Клару.

– Ого! – воскликнул Генри. – Гигантская летучая мышь!

Воспользовавшись его вниманием, Клара подняла руки к коленям и соскочила с перекладины с помощью эффектного сальто.

– Здорово! – похвалил Генри. – Ты можешь стать гимнасткой.

Клара подбежала ко мне и принялась взволнованно рыться в своем рюкзачке.

– Ты что ищешь, гимнастка? – спросила я.

– Мою бутылку с «дло», – ответила Клара.

Наконец она вытащила из рюкзака бутылочку с водой и спешно припала к горлышку.

Сделав несколько глотков, Клара замешкалась, не зная, чем ей теперь заняться.

– Джем, – позвала я. – Может, тебе тоже глотнуть воды?

– Не, я нормально! – отмахнулся Джем.

– Да ладно, нормально, ты же верещал во всю мочь. Могу поспорить, тебя жажда мучит.

– Ох, меня вот точно жажда мучит, – вмешался Генри. – Я бы не отказался от глотка воды.

– Ну, я вообще-то тоже немного пить хочу, – подумав, решил Джем.

Они наперегонки подскочили к скамейке. Я передала Джему его бутылку, и он жадно пил, запрокинув голову назад.

– Ну как, весело тебе, Джем? – спросила я, когда он утолил жажду.

– Да! – тяжело дыша, выпалил Джем. – Генри очень страшный дракон.

Внезапно послышалась музыка. Мелодия была знакомая, но я не помнила ее названия. К игровой площадке впервые после зимнего перерыва подъехал фургончик с мороженым. Лица детей вытянулись от крайнего искушения.

– Няня Джо, – пропела Клара своим самым сладким голосом, – пожалуйста, можно нам с Джеммаркусом фруктовый лед?

– Даже не знаю, – засомневалась я. – А вам не кажется, что еще прохладно для мороженого?

– Нет, мне не кажется, – заявил Джем.

– А ты как считаешь, Генри? – спросила я.

– Я думаю, – с серьезным видом начал Генри, – одному дракону просто необходим фруктовый лед после того, как он полдня изрыгал пламя.

Я вручила Кларе пятерку и позволила им с Джемом самостоятельно пойти к фургону, где уже образовалась очередь. Мы с Генри остались на скамейке и присматривали за ними.

– Ты знаешь высказывание Рильке о драконах? – спросила я Генри.

– Не припомню.

– Хочешь послушать? Это очень красиво.

– Давай, раз так.

– «Быть может, все драконы нашей жизни – это принцессы, которые ждут лишь той минуты, когда они увидят нас прекрасными и мужественными. Быть может, все страшное в конце концов есть лишь беспомощное, которое ожидает нашей помощи»[13].

Генри молчал.

– Ну и? – поинтересовалась я.

– Да, – откликнулся он, – хорошо звучит.

На пути домой я периодически покрикивала на скачущих впереди мальчишек: «Притормозите!» – а Клара шла рядом, шоркая подошвами по асфальту. Так мы подошли к двери дома Терри и Рафа.

– Ну ладно, я тогда пойду, – сказал Генри, поглаживая дверной молоточек в форме лисицы.

– Нет! – закричал Джем.

– Я снова приду поиграть с тобой, обещаю, – уверил Генри и нежно ущипнул мальчугана за щечку с ямочкой.

Затем он повернулся ко мне:

– Хорошо тебе провести время с родителями, – сказал Генри и поцеловал, едва прикоснувшись губами к моим губам. – До встречи.

Мимолетный поцелуй заставил детей восхищенно вскрикнуть. То же самое произошло и внутри меня.

Двумя часами позже я поджидала Дила на Кинг-Кросс. Завидев меня, он направился ко мне своей фирменной расхлябанной походкой, которую я распознаю за милю. В руках у него был полиэтиленовый пакет, который, казалось, вот-вот порвется под тяжестью пивных банок.

– Привет, бродяга, – сказал он, целуя меня в лоб. – Я затарился жестянками.

Усевшись в вагоне за столиком друг против друга, мы обменялись дневниками.

– Это нечестно, – предупредила я, передавая свой, – у меня уже несколько месяцев не пишется ничего сносного.

– Чем больше перемен, тем больше неизменного, – ответил Дил французской поговоркой, откупорил банку лагера и принялся листать исписанные мной страницы.

Я открыла рубиновый молескин Дила, подавляя желание заглянуть ему в лицо, чтобы увидеть реакцию на прочитанное. О, этот его мелкий почерк! Читать стихи и рассказы из блокнота Дила было не только моей привилегией, но и личной победой над его каллиграфией. Его каракули были просто нечитаемы, и мне потребовались годы, чтобы научиться бегло их распознавать.

– Начни вот с этого. – Дил, перекинувшись через стол, стал листать блокнот. – Вещь недлинная. Интересно твое мнение. Не могу определиться, не слишком ли получилось абстрактно.

Он остановился на рассказе под названием «ПУСТОТА», в котором рассказчик концентрирует все свое внимание на пятне плесени на потолке, описывая его, прибегая к интуитивным, в стиле Джойса, деталям. Получалась своего рода развернутая метафора разрушающейся психики героя.

– Я думаю, то, что надо, – резюмировала я и подняла на него взгляд.

Он уже успел достать карандаш и теперь делал пометки в моем блокноте.

– Ты чего там чиркаешь, засранец? – возмутилась я, открывая банку с коктейлем «Мохито».

– Стихотворение, – не отрываясь от дела, ответил Дил. – Очень хорошее на самом деле. Я просто записал пару предложений.

– Ах, вот как?

– В строке «мало-помалу боль проходит», я предлагаю «улетучивается» – «мало-помалу боль улетучивается». Так лучше, как ты думаешь? Я в курсе твоей аллергии на аллитерацию…

– Нет, ты прав, так лучше, – перебила его я. – Твое здоровье!

Он скорчил в ответ нелепую гримасу, и мы вернулись к дневникам. Так прошла первая половина нашей поездки: Дил, пожевывая карандаш, делал загадочные пометки на страницах моего дневника, а я, с одной стороны, была впечатлена его творческим ростом и с другой – встревожена усиливающейся мрачностью избираемых им тем.

– Итак, – Дил отложил мой дневник и открыл пачку чипсов с солью и уксусом. – Как делишки?

– Хорошо, – сказала я со вздохом, и мы улыбнулись друг другу. – Нет, я хотела сказать, что все у меня в порядке. Генри, – начала я и остановилась, засомневавшись, стоит ли ему об этом рассказывать, – приходил сегодня ко мне, чтобы вместе погулять с детьми.

– Серьезно?

– Да.

– Зачем это ему?

– Захотел. Я думаю, он собирается помогать воспитывать Беара.

Дил бросил на меня оценивающий взгляд.

– Что? – спросила я.

– Это твое стихотворение под названием «Весна», это же о нем? Этот «ты» – это же Генри, да?

– Вообще-то, это задумывалось как песня, – уклончиво ответила я. – Черт, как я скучаю по Эдинбургу! Все-таки здорово иметь пианино в доме.

– Вечно ты вспоминаешь Эдинбург, будто там училась.

– Я практически перевелась, – буркнула я в оправдание.

Уйдя с факультета английского языка в Бристоле, я приехала к Дилу в Эдинбург повидаться. Предполагаемая единичная ночевка в студенческой квартире Дила превратилась в полноценное проживание. Я нашла временную работу и планировала перевестись, но до дела так и не дошло. О, это было золотое время нескончаемых тусовок, крепких ног (все мы перемещались исключительно пешком) и отсутствия любых обязательств.

– Ответь на вопрос, Фил, – сказал Дил.

Я рассмеялась:

– Ну, конечно же, это Генри.

Он демонстративно поднял брови, глядя на меня, но я сдержалась, чтобы не ответить ему тем же.

– Кстати, я виделся с Генри на прошлых выходных, – вдруг заявил Дил.

– Да ну? – как можно спокойнее отреагировала я, засовывая руку в пачку с чипсами.

– Не хочешь меня спросить?

– Спросить о чем?

– Да ладно тебе, Фил.

– Ну, что?

– Не хочешь знать, что он сказал о тебе?

Я повернулась к нему. Теперь мы сидели лицом к лицу, и он ухмылялся, облокотившись на маленький вагонный столик, заставленный опорожненными пивными банками. Конечно же, я хотела, но еще больше я хотела не иметь такого желания.

– Ну что ж, продолжай, – смиренно сказала я, покручивая свою пустую банку и делая вид, что читаю входящие в напиток ингредиенты. «Подавать со льдом» – советовал производитель. Мы выдули все в теплом виде.

– Он был совсем никакой.

– Пьяный?

– Похоже. Но, во всяком случае, он снова пригласил нас всех этим летом в Корнуолл.

– Да ладно? Надо бы поехать. Мы можем взять «Вольво».

– Да, да. Хорошо было бы собрать всю банду, посмотрим, смогут ли Найл с Милой отпроситься с работы.

– А Джесс?

– Джесс пиарщица, она всегда может взять выходной. А Пэдди, скорее всего, к тому времени уже и так будет безработным.

– Бля-я-я! – протянула я, чувствуя, как сжимается мой желудок. – Я пропустила спектакль Пэдди, да?

– Именно так.

– Боже, он сильно злится?

– Нет, не злится. Он не очень-то и надеялся, что ты придешь.

– Это почему?

– В соревновании на надежность тебе не светит даже самой последней грамоты, Фил.

– Что? Да это…

– Да, да, да. – Дил удовлетворенно откинулся на спинку кресла.

– Я, блядь, няня, Дил. Я сама надежность.

– Сдаюсь.

Я стала смотреть в окно, за которым тянулись незнакомые сельские пейзажи Кембриджшира. Мои родители продали наш дом в пригороде Северного Лондона, в котором прошло мое детство, вскоре после того, как я уехала учиться в университет. По правде, я до сих пор не могу им этого простить, хотя не скажу, что часто приезжала домой. После того как я почувствовала вкус свободы, назад дороги уже не было. Будучи маленькой, я думала, что этот родной и безопасный дом останется таким навсегда, даже несмотря на его тишину и скуку, ведь родной дом есть родной дом. А потом, когда я уехала, мне открылись суровые радости выживания. Откровения скудного существования. Перманентное пребывание на мели, когда тратишь все до последнего пенни на бутылку самого дешевого красного вина, чтобы скрасить субботний вечер. Когда готовишь огромную кастрюлю спагетти болоньезе, чтобы растянуть на неделю. Урезание потребностей превратилось в форму искусства. Пришлось учиться расставлять приоритеты: если притормозить с выпивкой, можно купить больше табака; если сговориться разделить одну пиццу на всю компанию, то можно взять больше пива. Везде и всюду я ходила пешком, так как общественный транспорт стоит денег. Кроме экономии средств, пешие прогулки позволяли знакомиться с городской жизнью. И вольготно дышать. Если шел дождь, то я мокла, потому что зонт был излишеством. Все было превосходно: в хорошие времена все легко и просто, в плохие не было ничего такого, что не могла бы скрасить горячая ванна. Вокруг меня всегда гудел рой нищенствующей братии. Ночи с DVD под косячок. Ночные загулы с липкими шотами и танцами до рассвета. Я поняла, что куда больше чувствую себя дома, отрубившись в обнимку с друзьями или каким-нибудь парнем на чьем-нибудь диване, чем за убогими разговорами в обывательской атмосфере родительского жилища. А когда они переехали в провинцию, то у меня практически не осталось причин навещать их.

– В конечном итоге у нас вышел очень глубокий разговор. – Дил снова напомнил мне о Генри.

Я промолчала, продолжая смотреть на постоянно сменяющиеся пейзажи за окном. От волнения у меня вспотели ладони, и я незаметно вытерла их о джинсы.

– Знаешь, вот наркотики… Все это вылезает наружу в свое время.

– Согласна.

– Иногда я задаюсь вопросом, наркотики своим действием выявляют нашу истинную сущность или же просто, скажем, повышают личностный…

– Наверное, это просто дерьмо и больше ничего.

– Генри спрашивал меня о гибели брата, – вдруг сказал Дил ровным голосом.

– Что? – я резко повернулась к нему лицом. – Черт, это…

– Похоже, я единственный из его знакомых, кто тоже потерял родного человека, как и он.

Почему эта параллель ни разу не пришла мне в голову? Тогда бы я могла спросить у Дила совета, как мне лучше вести себя с Генри, чтобы утешить его. Я могла бы пригласить их двоих пойти куда-нибудь выпить и по ходу дела аккуратно подтолкнуть к откровенному разговору на эту тему. Или же меня настолько ослепил мой романтический угар по Генри, что его горе стало восприниматься мною как помеха? Впрочем, скорее всего, мне просто не хотелось напоминать Дилу о Бене.

– Но, мне кажется, это не совсем одно и то же… – начала я, но Дил перебил.

– Не тебе судить, Фил.

– Не мне, извини. Черт…

– Ох, и еще он сказал, что влюбился в тебя.

Я была ошарашена и просто таращилась на Дила.

– Погоди, что ты сказал?

– Ну, дословно это было так: «Я думаю, я увлекся Джони, дружище, возможно, я влюбился в нее».

Чувствовалось, что для Дила это было не больше чем какая-то жестокая, странная шутка. И я уже собиралась спросить, что же он ответил на это заявление Генри, но в этот самый момент мягкий голос с северным акцентом из громкоговорителя сообщил, что поезд прибыл на стацию Или.

– Черт! – выругалась я, хватая дневник и ручку. – Это наша остановка!

– Как? Господи! – подскочил Дил.

Мы вывалились на платформу с кучей мусора, одежды и сумок в руках. И я поняла, что плачу.

– Ну-ну, Фил, – обнимая меня, сказал Дил, предварительно бросив весь наш скарб на грязный асфальт.

Я разрыдалась, уткнувшись в его плечо.

– Извини меня, – запричитала я, прижимаясь к нему. – Прости, что никогда не спрашиваю тебя о Бене. Я просто не знаю, хочешь ли ты говорить о нем, но если хочешь, то давай говорить. Ты же знаешь, со мной ты можешь говорить о чем угодно, правда же? Просто эти разговоры о смерти мне хреново даются. Я даже не просекла эту параллель между тобой и Генри. Господи, какая я тупица.

– Ш-ш-ш, – успокаивал меня Дил, положив свою теплую руку мне на затылок. – Все хорошо, и никакая ты не тупица совсем. – Он выдержал паузу и добавил: – Ты просто немножко сучка.

Я фыркнула, обдав его слюной, и начала смеяться. Слезная истерика перешла в неудержимый гогот. Мы оба, согнувшись в три погибели, ржали на платформе, среди разбросанных по всей платформе наших вещей. Такой смех – катарсический, сотрясающий все тело, мог вызвать у меня только Дил, вмиг развернув мое настроение на сто восемьдесят градусов от горя к радости.

– Ну все, двинули, – сказал Дил, успокоившись. – Где мы, черт возьми?

Я глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. Мы собрали наши вещи и тронулись в направлении главной городской магистрали, совпадавшей с направлением к дому моих родителей. Солнце уже зашло, и рыжий свет фонарных столбов лениво освещал тихие улочки. Или был типичным тихим одноэтажным провинциальным городком, утопающим в зелени, и мне казалось, будто я нахожусь в павильоне звукозаписи. Это сводило с ума. Несколько старичков толпились возле паба, покуривая и перебрасываясь короткими репликами. Мы прошли мимо индонезийского ресторана. Я отметила, что только один столик был занят. За ним сидела пара средних лет – он, здоровенный, в очках, она, миниатюрная, с явными признаками развивающегося остеопороза. Персонал ресторана терпеливо выстроился вдоль бара, готовый исполнить любое желание и прихоть своих единственных посетителей.

– Безумный пятничный вечер, – констатировал Дил, выпуская струю сигаретного дыма во влажный вечерний воздух.

– В буквальном смысле, – подтвердила я. – Что люди вообще здесь делают?

– Далеко еще, Фил?

– Я думаю, уже рядом. Да, вот магазин, значит, еще минут пять.

– А почему они тебя не встретили?

– Я не просила. Подумала, что сначала нам лучше прогуляться и покурить.

– Ку-ку! – послышалось отцовское распевное приветствие, такое же назойливое, как дверной звонок.

Родители стояли в дверях, мама – опершись на косяк, а папа – на маму.

– Здравствуйте, Майк, Мо, – вырвался вперед Дил, обнял маму и пожал руку отцу.

– Привет, ребята! – сказала я.

– Уф! – сморщилась мама, высвобождаясь из моих объятий и размахивая рукой перед своим носом. – Кто-то накурился!

Новый дом родителей – дом, который не имел ничего общего ни со мной, ни с моим детством, – пах кошками, хотя родители не держали никаких животных. Крайний дом недавно возведенной коттеджной застройки, три дома на три. Мы собрались в кухне-столовой. Это пространство было мне незнакомо, ни удобного кресла, ни привычного места за столом, где я могла бы приткнуться, поэтому я слонялась где-то посередине, невольно ощущая собственное табачное амбре.

– Что будешь пить, Дилан? Бокал вина? Пиво? – спросил папа.

– Красного, если можно, Майк.

– Джо?

– И мне красного.

– А у нас сегодня запеканка, – объявила мама. – Пятничная традиция!

Мы с Дилом переглянулись.

– Пахнет аппетитно, – подмазался Дил. – Великолепный дом. Даже поверить не могу, что раньше здесь не побывал.

– Нам надо будет устроить тебе экскурсию, – сказала мама.

– Как родители, Дил? – спросил папа.

– Я так полагаю, вы с ними разговариваете чаще, чем я в последнее время, – ответил Дил. – Но хорошо, я думаю, у них все прекрасно.

– Хорошо, хорошо.

– Что-то горит? – встряла я.

– Да что ж такое, все еще чувствуется гарь? – Папа поднялся, чтобы открыть форточку. – Это наш пудинг слегка подрумянился.

– Я безнадежна, – улыбнулась мама и посмотрела на папу с выражением типа: «Ну что со мной не так?»

Моя мама никогда не умела готовить. Сколько себя помню, всегда готовил папа, а когда ему было некогда, мама обходилась полуфабрикатами. В детстве я обожала эти пересоленные, переслащенные каши в картонных коробочках. Это было необычно и напоминало еду из американских сериалов. Я даже была готова прочесть молитву перед такой трапезой, чтобы быть еще более похожей на персонажей. В нашей семье верующих не было, и когда однажды мама увидела, как я, сцепив ручонки, бормочу что-то там о дарах, нахватавшись из телепередач канала «Никелодеон», она назвала меня «чокнутой». Она неуклонно называла меня «чокнутой» всякий раз, когда мое поведение было ей непонятно.

Мы ели запеканку, и Дил взял на себя тяжелое бремя вести беседу, а я старалась смыть неприятный привкус водопроводной воды красным вином. Вода в этом городе была «жесткой», что означало высокое содержание минералов или, наоборот, низкое – точно не помню. В любом случае она не подходила ни для питья, ни для мытья. С моей сухостью в горле она точно не справлялась.

– А вот и он! – провозгласила мама, поднося слегка почерневший противень с бисквитом.

– Шикарно, – первым отреагировал Дил, отодвигая свой уже третий раз наполненный вином бокал, чтобы мама могла поставить десерт на стол.

– С чем? – спросила я, чувствуя, что уже давно не подавала голоса.

– С яблоком, – ответила мама, – еще добавила чуточку корицы – подумала, гулять так гулять.

Я глянула на Дила, надеясь на взаимность, но он подливал папе сливки. Мама передала мне внушительную порцию. Затем папа произнес слово, которого я опасалась весь вечер.

– Итак.

Я успела занять рот куском бисквита, чтобы выиграть время.

– Как продвигается поиск работы?

– М-м, – закивала я, прикрывая рот рукой, показывая, что должна дожевать.

Все смотрели меня с вилками наизготовку.

– Ты куда-нибудь еще подавала заявку? – подключилась мама.

– Ага, – проглотив бисквит, ответила я. – Подавала.

– Ну и?

– Ну и жду ответа из пары мест.

– Когда же они ответят? – напирала мама.

– А куда ты подавала? – не отставал папа.

– Эм, на стажировку, в издательства.

– Стажировка? – насторожился папа. – Но ведь это, кажется, не оплачивается?

– Не уверена.

– Так ты что, не уточнила, когда подавала заявку? – продолжала допрос мама.

– Да, да, думаю, оплачиваемая. В любом случае, кроме этого, есть еще один вариант, в книжном магазине.

На самом деле мне уже отказали и там и там – и в магазине, и в издательстве. Похоже, в деле трудоустройства неоконченное образование служило печатью проказы.

– Ну, ладушки-оладушки, – сказал папа. – Скрестим пальцы тогда.

– Погоди, но тебе же нравится быть няней, – влез Дил.

– Она не может вечно оставаться няней! – рассмеялась мама.

– А разве это не оставляет тебе больше времени, чтобы писать? – не унимался Дил.

– Ну да.

– И этих ребят ты уже полюбила.

Я посмотрела на Дила, в его добрые глаза, на кудрявую шевелюру, которая казалась взлохмаченной, даже когда была причесана.

– Да, полюбила. И они меня любят.

– Да никто не говорит, что ты плохая няня, дорогая, – вмешалась мама. – Мы просто хотим, чтобы ты росла, вот и все. Так ведь, Майк?

– М-м? – встрепенулся папа с набитым ртом. – Что? Да, конечно. Надо расти.

– Я понимаю, велик соблазн использовать деньги бабушки Хелен, но они пригодятся, когда действительно прижмет, – суровым тоном сказала мама. – Ты ведь не трогаешь их, дорогая, нет? Знаешь, так легко все спустить, и оглянуться не успеешь…

– Нет, конечно же, нет, – поспешила заверить я.

– Хорошо.

Повисла пауза, и я чувствовала, как Дил пристально рассматривает меня.

– Не возражаете, если я курну по-быстрому? – сказал он.

– Ну, если у тебя такая потребность, – с напускной неохотой сказала мама. – В этот раз я ничего не скажу Шерон.

– Ой, мама уже отчаялась пытаться подкупить меня, чтобы я бросил, – отшутился Дил. – Джони, составь мне компанию. Спасибо огромное, Майк, Мо. Это было бесподобно.

– Да, спасибо, ребята. Объеденье, – подхватила я, вылезая из-за стола. – Мы потом все уберем.

Я с благодарностью последовала за Дилом в сад, плотно закрыв за собой стеклянные двери.

Растоптав несколько кустиков розового морозника, мы подобрались к садовой ограде, оседлали ее, закурили.

– Спасибо тебе, – сказала я.

Дил положил руку мне на плечо и коротко пожал.

Ограда оказалась прохладной и слегка влажной, что действовало отрезвляюще. Я стала медленно отклоняться назад, пока не улеглась на спину, обратив взгляд вверх. Казалось, что небо обтягивало землю, как кожа – барабан.

– Ты как? Нормально? – спросил Дил.

– Ага, – отозвалась я и выпустила в небо пару колечек дыма – трюк, которым по-ребячьи гордилась.

– Не хочешь сходить в паб? – спросил Дил.

– Что? – Я выгнула шею, чтобы посмотреть на него.

Дил безучастно смотрел в сторону города.

– Ты серьезно?

– А почему нет? У тебя кошелек с собой?

– Нет.

– Ну, у меня есть. Пошли, пропустим пару бокалов. Пятница же!

– Дил, нет. Мне еще надо посуду помыть.

Он бросил окурок вниз на дорогу и попал точно на середину проезжей части.

– Потом помоем.

– Нет.

– А может, тогда посмотрим какой-нибудь фильм?

– Ну, не знаю.

– Отлично, а что же тогда хочешь ты, неунывающая Поллианна[14]?

Я поднялась и вытерла лицо руками:

– Я хочу прибраться и лечь спать.

– Замечательно, – кивнул Дил и спрыгнул с ограды на улицу.

– Ты чего творишь?

– Хочу наколдовать себе еще выпивки.

– Пойдешь в паб?

– Ага. Ты со мной?

– Нет.

– Счастливо оставаться, – сказал он и не спеша удалился.

Я смотрела вниз на дорогу, где остался лежать его окурок, в котором все еще тлел красный огонек, и эта искорка выглядела вызывающе урбанистической в тихом провинциальном закоулке.

Я слышала, как родители обмениваются какими-то замечаниями по поводу телевизионной передачи. Сполоснув тарелки, я загрузила посудомоечную машину и как можно тише стала подниматься наверх.

– Ты идешь спать, дорогая? – спросила мама, не отрываясь от телевизора.

В присутствии своего единственного ребенка ее чувства всегда обострялись до сверхчеловеческого уровня.

– Думаю, да, – отозвалась я. – Спокойной ночи.

– Дилан тоже?

– Он еще курит.

– Вам надо это прекращать, вам обоим, – прикрикнул папа.

– Знаю, знаю. – Я уже подходила к двери спальни.

– Увидимся утром! – донесся снизу голос мамы.

Гостевая спальня почти всегда пустовала. Поэтому, как я поняла, мама решила пустить ее под свои эксперименты с дизайном интерьеров. Стены были выкрашены в грязно-фиолетовый цвет – мама называла его «баклажановый», а светильники и все постельные принадлежности подобраны в желто-зеленых тонах. Изголовье кровати было отделано черной кожей с прострочкой. Стену украшал триптих холстов без рамок с изображением алых сердец на желтом фоне, отдаленно напоминавших логотип «Макдоналдса». Я забралась в постель с намерением как можно скорее забыться сном, но, как только я легла и оказалась в темноте, лавина мыслей обрушилась на меня и придавила с такой силой, что пришлось сесть и зажечь светильник цвета ликера шартрез. В сумочке у меня лежали дневник и журнал, который я рассчитывала почитать в поезде. Журнал – очередное желтое дерьмо под глянцевой обложкой, нацеленный на женскую аудиторию (хотя он сам явно транслировал ненависть к этим самым женщинам), но мне нравилось разглядывать наряды и ворошить сплетни о знаменитостях: это помогало отключить мозг. Но сначала – дневник, решила я. Надо наконец выплеснуть что-нибудь.

В ночь умирающего года

Сказал ты, что не изменился

С тех самых пор, когда детьми

Играли мы, не понимая смысла

Этих игрищ.

– Эй, тук-тук! – объявился Дил и прямиком шмыгнул в душ.

Вскоре послышалось его пение под шелест воды. Он исполнял «Дом в деревне» Blur[15]. Я быстро убрала дневник и уже просматривала последнюю страницу интервью с какой-то сериальной звездой, когда он вышел из душа, по-женски замотав голову полотенцем. Как вы расслабляетесь? Я люблю пилатес!

– Возбуждающее чтиво? – сгримасничал Дил.

– Усохни.

– Что это, «Виста»?

– Да.

– Давай, интервьюируй меня.

– Как прошло в пабе?

– На удивление весело, – ответил Дил, сдерживая отрыжку.

– Ты свинтус.

– Продолжай интервью!

– Ладно. Кого ты позовешь скоротать вечер?

– Тебя. – Дил активно растирался полотенцем.

– Твой коронный номер на тусовке?

– Высокая устойчивость к синтетической дури. Дальше.

– Лучшее место для первого свидания?

– У Теодора, – ответил он, улыбнувшись.

– Ты встречался там с девушками?

– Ясное дело.

– Приглашал туда Сесили?

– Нет, она бы не поняла. Кстати, ты чего так зациклилась на ней? Ревнуешь?

Дил натянул трусы, футболку и плюхнулся на кровать рядом со мной.

– От тебя бухлом несет, – сказала я.

Он высунул язык и выдохнул мне в лицо.

– Фу, отвали, – сморщилась я, отпихивая его. – Что ты любишь готовить?

– Я предпочитаю, чтобы готовили для меня.

Я внимательно посмотрела на него с прищуром.

– Что? – простодушно удивился он.

– Лучшее место для отдыха?

– Лаос. Дальше.

– Как ты расслабляешься?

– Косячком. Дальше.

Он забрался под одеяло, улегся на бок лицом ко мне, одну руку подложил под щеку, а другой дотянулся до моего живота.

– Как ты поддерживаешь себя в форме?

– Ха, ха, ха!

– Любимое телешоу?

– Все, что касается подглядывания за частной жизнью.

– Животные или младенцы?

– И те и другие.

– Кому ты благодарен?

– Национальной службе здравоохранения.

– Перед кем бы ты хотел извиниться?

– Уф. Перед каждым.

– Расскажи нам какой-нибудь свой секрет.

– Ты и сейчас выглядишь на двенадцать лет.

– Это не секрет.

– В каком-то роде секрет. Никто, кроме меня, этого не знает.

– Нет, не пойдет, это скукотища. Я хочу забористое.

– На самом деле нет у меня никаких секретов. А что говорит, – он приподнялся, чтобы посмотреть имя интервьюируемой звезды в журнале, – Шейла Шелкросс?

– Шейла Шелкросс говорит: «Я страшная расистка».

– Блядь. Ничего такого у меня нет.

Я бросила журнал на пол рядом с кроватью и выключила светильник. Мы лежали в полной тишине и темноте, что способствовало продолжению теперь уже наших внутренних монологов. Генри. Дил. Бен. Марла.

– Дил? – прошептала я.

– Что?

– Твои стихи становятся очень мрачными.

Он засмеялся и дотянулся до моей руки под одеялом. Так мы и уснули.

Затем появился Лохлан, он наступил на хвост Долли, пялился на меня, свирепо смеялся, лапы Долли неистово царапали пол… а потом собакой была уже я, Лохлан нависал надо мной, и я не могла дышать, а он твердил, что мне это нравится…

Я проснулась с бешеным сердцебиением и вся в холодном поту. Прильнув к теплой спине Дила, я уставилась в непроглядную темноту. Много-много раз я вот так просыпалась посреди ночи в одиночестве, зависая в плотной бездне неопределенности где-то в безвременье и теперь была благодарна присутствию рядом живого существа. Я потерлась щекой о спину Дила, ощутив нежность его старой хлопковой футболки. Дил зашевелился, резко вздохнул и повернулся ко мне лицом.

– Что случилось? – пробормотал он.

– Извини, – зашептала я в ответ, – плохой сон.

Он привлек меня к себе и заключил в крепкие объятья. Я уткнулась лицом в его плечо и почувствовала губами его горячую гладкую кожу. Инстинктивно я поцеловала его в углубление между шеей и ключицей. Он тихо муркнул от удовольствия. Я поцеловала его еще, теперь дольше, наслаждаясь успокаивающим контактом своих губ с его кожей. А потом, в полной тишине, мы стали целовать друг друга. Он все крепче и крепче прижимал меня к себе, то ли призывая меня остановиться, то ли продолжать, я не понимала.

Проснувшись раньше Дила, я заперлась в ванной, приняла душ и оделась. За завтраком мама загрузила меня деталями о том, сколько скинули и набрали ее знакомые с занятий по зумбе. Когда Дил спустился к завтраку, мама встретила его ехидным замечанием: «Кто-то выглядит слегка потрепанным!» Папа провел мне подробнейший инструктаж по устройству и эксплуатации «Вольво». Я горячо поблагодарила родителей за машину и пообещала, что скоро позвоню.

– Держи нас в курсе поисков работы! – напутствовала мама, демонстрируя скрещенные пальцы на обеих руках.

– Обязательно! – заверила я.

– Помни – неэтилированный бензин! – пригрозил пальцем папа. – Не повтори моей ошибки!

Родители рассмеялись и посмотрели друг на друга с выражением: «Да что с нами не так?»

Как только мы тронулись, пошел дождь. Дил закурил.

– Вот и апрельские ливни, – проронил он после продолжительного молчания, которое для меня стало первым мучительным молчанием в его компании.

«Интересно, он тоже это почувствовал», – гадала я, а вслух сказала:

– Сейчас март.

– Через неделю уже апрель.

– Черт, как быстро пролетает этот год.

Потребовалось некоторое время, чтобы тело вновь вспомнило технику вождения. Прошли годы с тех пор, когда я могла не задумываясь переключать передачи и контролировать зеркала. Но, как только мы выехали на автостраду, я почувствовала себя достаточно уверенной, чтобы включить радио. Я перебирала станции, пока не услышала финальный проигрыш песни «Я не хочу танцевать» группы Scissor Sisters[16]. Барабаня пальцами по рулевому колесу, я стала подпевать.

– Отстой, – фыркнул Дил.

– А мне нравится.

– А есть кабель? – спросил Дил, открывая бардачок.

Порывшись, он обнаружил лишь документы на машину и пару CD-дисков.

– Сомневаюсь, что здесь есть такая функция, машина реально старая.

– Наверное, твоему отцу это уже не пригодится? – спросил Дил, рассматривая этикетки на CD-дисках.

– Наверняка.

– Ну ладушки, тогда Guns n’ Roses или U2?

– Черт! А какой альбом U2?

– «Дерево Джошуа».

– Включай.

Дил вставил диск в стереосистему и пролистал первые пару треков. Я наблюдала за его руками – пальцы слишком длинные, движения неуклюжие. Но как ловко он ими орудовал прошлой ночью.

– О да! – прошептал Дил, когда зазвучала композиция «С тобой или без тебя»[17].

– Господи, – усмехнулась я.

Он закинул ноги на приборную панель и стал прихлопывать ладонями по бедрам в такт музыки.

– Не надо так, – не стерпела я, спихивая его ноги с панели. – Следы останутся.

Зазвучал припев – гнусаво и напыщенно, я потянулась к стерео и, нащупав кнопку, перевела диск на следующую песню. Джазовая гармония и переливающиеся арпеджио моментально взбодрили меня.

– Ой, я кайфовал от нее.

– Для вождения то, что надо.

– У меня тогда случился момент истины вместе с Боно[18].

– Придурок ты.

Так продолжалось всю дорогу: мы курили и спорили о том, какую музыку слушать и по какой дороге ехать, пока наконец не добрались до города. Мы вели себя резко по отношению друг к другу. Произошедшего прошлой ночью не касались, и Дил не поинтересовался о моих дальнейших планах, что для субботнего вечера было совершенно невероятно. Он поспешно и неуклюже выскочил из машины, когда я остановилась на красный свет светофора на Кэмден-роуд совсем близко от своего дома.

– До скорого! – крикнула я, когда он захлопнул дверь, словно посторонний пассажир.

Дил склонился и прижался губами к дверному стеклу, отчего меня слегка передернуло. На стекле остался слабый отпечаток. Поток машин снова двинулся, и Дил побрел своей шаркающей походкой прочь. Я опустила стекло на своей двери и закурила, вместе с дымом я впитывала запахи и образы Лондона: старые рокеры на Кентиш-Таун-роуд, цыпленок по-ямайски, шипящий жиром на противне уличного ларька, старинные фонари, установленные специально для съемок фильма «Мэри Поппинс возвращается». Теперь, за рулем автомобиля, я чувствовала, что этот город мой. Я уже забыла это головокружительное ощущение свободы, которое дает машина.

Дома я нашла записку от Фионы: «Курица в холодильнике, ее нужно съесть. Если захочешь, конечно!» Она, как и я, навещала своих родителей в Глазго. Я отправила в чат нашей группы сообщение: «Барбекю сегодня вечером у меня? Фиона уехала».

Мила ответила в личный чат, что у нее уже запланирован ужин с Найлом. Джесс дала согласие. Позвонил Пэдди и, как обычно, перед началом разговора cпел песню Джони Митчелл. В этот раз выбор пал на хит «C обеих сторон»[19], который он весьма прилично спел в манере релиза 2000 года.

– Привет, – подала я голос, дождавшись, когда он допоет.

– Так что там с сегодняшним вечером, что-то намечается? Мое хреновое свидание отменилось, так что я весь ваш.

– Как же так?

– Да не бери в голову. Я думаю, он все равно натурал. Так, праздное любопытство.

– Слишком праздное.

– В самый раз. Дело в том, что я рассчитывал перекусить, сам-то на мели.

– Фиона мне оставила полный холодильник.

– Господь благослови эту женщину!

– Джесс тоже свободна.

– Чудесно! Тогда я скоро приеду или как?

– Чем быстрее, тем лучше.

Я приняла ванну в надежде смыть налет жесткой воды вкупе с грехом прошлой ночи. Орудуя мочалкой между ног, я почувствовала не то чтобы боль, но легкое покалывание. Мое тело упорно цеплялось за воспоминания, которые я отчаянно пыталась изгнать из своего сознания. Позже, лежа на кровати, я добавила еще несколько строк к последней записи в дневнике.

В ночь умирающего года

Сказал ты, что не изменился

С тех самых пор, когда детьми

Играли мы, не понимая смысла

Этих игрищ.

Чем больше перемен,

Тем больше неизменного,

Сказал ты в поезде,

Вручая мне, как думала,

Секреты все свои.

Не знала большего

Я удивленья:

Что это было прошлой ночью,

Кромешный ад

Иль несказанный свет?

Я захлопнула дневник. Теперь о том, что на странице, можно забыть. Пэдди отписался, что идет от метро, и я, закурив сигарету, вышла на улицу его встретить. Синева неба помрачнела, и температура воздуха упала на пару градусов. Я побрела в направлении Хаверсток-хилл, рассчитывая издалека увидеть Пэдди. Стоп-сигналы автомобилей и автобусов то вспыхивали, то гасли, преодолевая вечерние пробки. Люди выходили на улицу в поисках субботних развлечений. Атмосфера наэлектризовывалась, учащался пульс активности и ожиданий: ожиданий, что сегодня вечером она обратит на тебя внимание, что он тоже будет там, что деньги, которые были потрачены на новое платье / рубашку / грамм кокса, были потрачены не зря. Эта пульсация передалась и мне, я захлебывалась от желания напиться и ринуться танцевать.

Подоспел Пэдди с раскрасневшимися щеками и потоком извинений за то, что ему нечего добавить к нашему столу. Чуть позже на такси подкатила Джесс, груженная хорошим вином и шоколадом. Мы разожгли камин в большой кухне и устроились вокруг кувшина с импровизированным «Негрони» (вермута не нашлось, мы использовали херес), чтобы отвести душу, осуждая отсутствующих членов нашего сообщества.

– Вы думаете, они поженятся? – задала вопрос Джесс после получасового обсуждения отношений Милы и Найла.

– Полегче, подруга, – сказала я.

– Ой, да как пить дать, – высказался Пэдди, растянувшись возле камина.

– Серьезно? – удивилась я.

– Я думаю, ты просто позабыла, какой наш Найл традиционалист.

– А мне кажется, ты совсем забыл, насколько коварна наша Мила.

– Верно, – поддержала меня Джесс.

– Хорошо, тормозните, – заупрямился Пэдди, приподнявшись на локтях. – Вы что же, обе считаете, что Мила может превратиться в эдакую Алекс Форрест…

– А это кто еще? – перебила я его.

– Ну фильм, «Роковое влечение»! – выкрикнули они в один голос.

– Я просто хочу сказать, что пока не видел никаких предпосылок!

Возникла пауза.

– Ну давайте, – подначивал Пэдди, – колитесь. Сейчас самое время.

Мы с Джесс переглянулись, чтобы удостовериться, что обе готовы поделиться с Пэдди нашей информацией, ну и заодно признаться друг другу, что нам стыдно за эту готовность. Пэдди умел выпытывать секреты. Он давал вам почувствовать, что вы как рассказчик располагаете неисчерпаемым лимитом его доверия, хотя, конечно же, все с точностью наоборот.

– Ну, – Джесс сделала глоток «Негрони» и сморщилась, – в свое время она подбила нас создать фейковый аккаунт в «Инстаграме»[20], чтобы уличить Дэниэла в изменах.

– Пардон, мон шер? – потешно вытаращился Пэдди в явном замешательстве.

– Черт, а я забыла об этом! – вырвалось у меня.

– По правде говоря, он действительно ей изменял, – сказала Джесс.

– Что еще? – допытывался Пэдди с лукавой ухмылкой.

– Самое гнусное, что я помню, – перехватила эстафету я, – это когда она после разрыва с Томом сохранила его пароли и несколько месяцев шпионила за ним через «Фейсбук».

– Да-да, – подтвердила Джесс. – В конце концов она призналась, насколько я понимаю.

– Как это? – удивился Пэдди.

– Ну, позвонила ему и попросила сменить пароль, потому что поняла, что сама остановиться уже не может.

Пэдди восторженно гоготнул.

– Но ведь есть что-то еще, да? – не унимался он, и было видно, как загорелись его глаза.

– Это было всего один раз, – сломалась я.

– Джони, нет. Я чую, нам не нужно в это лезть, – спохватилась Джесс, но по ее тону было понятно: доверяет она своему чутью лишь наполовину.

– Ничего не выйдет за эти стены, – поспешил с заверениями Пэдди. – Клянусь!

– Ты это начала, – сказала мне Джесс, – я умываю руки.

Пэдди умоляюще посмотрел на меня с такой невинной физиономией, будто это ученица просит своего учителя объяснить ей теорему Пифагора.

– Фу, черт, – дала я обратный ход, – нет, не могу, это не мой секрет, не для передачи.

– Нет, нет, нет! – возмутился Пэдди, вскакивая с пола. – Недопустимо! Точка невозврата пройдена! Вы уже не можете соскочить!

Я рассмеялась и тоже поднялась.

– Извини, мне все равно пора браться за ужин, – отрезала я и начала выкладывать продукты на стол, не обращая внимания на приступ его раздраженного нытья.

Пока мы готовили ужин, он еще несколько раз призывал нас смягчиться, но ни я, ни Джесс не повелись.

Наконец вино было открыто. К нему мы запекли курицу с тосканской капустой и морковью. Джесс обильно сдобрила блюдо апельсиновым соком и кориандром, которые перебили вкус всех остальных ингредиентов.

Пэдди, уставший от своих домогательств, сменил тему.

– Сегодня я видел пчелу! – заявил он.

– Боже, какой ты молодец, – подколола Джесс.

– Нет, послушай, – отмахнулся Пэдди и продолжил, подняв указательный палец, словно дирижер палочку: – Это было реально проникновенно. Я шел домой сегодня утром, и на Кингсленд-роуд прямо рядом со мной прожужжала пчела. И я заорал, – тут он выдержал блестящую паузу. – Скоро лето! – и поднял свой бокал с вином.

– Скоро лето! – подхватили мы, чокнулись и выпили.

В камине потрескивали дрова, наполняя кухню приятным ароматом дымка. Пэдди заставил нас корчиться от смеха, изображая своих коллег-актеров, уже довольно пожилых, но весьма «милых», особенно точно передавая телесную пластику некой пожилой дамы, а потом заворожил сплетнями о пристрастии весьма известного и далеко не молодого актера к юношам с избыточным весом.

– Ох, Пэдди, мальчик мой, – замурлыкал он, изображая старого сладострастника, – я буквально падаю в обморок при виде юного толстячка.

Мы с Джесс забились в истерике, ухватившись за край стола, чтобы не брякнуться со стульев.

Несколько часов спустя посудомоечная машина была запущена, пустые бутылки сложены в мусорное ведро, и Джесс заказала себе такси.

– Пэдди, тебя до метро подбросить? – спросила она, надевая куртку.

– Я здесь заночую, – отмахнулся Пэдди, даже не глянув в мою сторону.

Ему и в самом деле не нужно было спрашивать моего согласия.

– Боже, я завидую, – сказала Джесс. – Но у меня завтра эта благотворительная муть, и я не могу не быть.

– Скоро снова повеселимся, – пообещала я, обнимая ее. – Спасибо за вино. Люблю тебя.

– Мне только кажется, – говорил Пэдди спустя полчаса, стоя перед зеркалом в трусах и моей старой футболке, которую я дала ему для сна, – или я действительно выгляжу неотразимо в этом топике? Типа, убийственно, нет?

– Прямо в точку, – сказала я, развалившись в кровати. – Убийственно! Тебе такой точно нужен.

– Ох, дорогуша, я бы никогда не осмелился на такое.

– Это твое на все сто.

Он запрыгнул на кровать, улегся рядом и изобразил трогательный многообещающий вздох, будто вечер только начинался:

– Итак, расскажи мне все о вас с Генри Ташеном.

– Бог ты мой.

– Каков секс? Любишь ли ты его? И что, он по-прежнему неутешен?

– Э-э… По порядку: хорош; не знаю; да.

– Ответ настоящего писателя.

Я рассмеялась.

– Извини. Дело в том… Ладно, хорошо. Кое-что произошло за эти выходные.

– Продолжай.

Возможно, сработала темнота, иллюзия анонимности; вкупе с ночной тишиной они подготавливают почву для исповеди. А может, раз я до этого раздразнила воображение Пэдди секретом Милы, а потом обломала, то теперь почувствовала, что должна одарить другой жемчужиной доверия. А скорее всего, мне просто нужно было выговориться. Короче, каковы бы ни были причины, я все вывалила. Я рассказала, что хочу быть девушкой Генри еще с шестнадцати лет, что Генри сказал Дилу, что любит меня, и что это слишком здорово, чтобы быть правдой, а тут еще прошлая ночь.

– Стоп, – прервал наконец свое молчание Пэдди, когда я добралась до последнего пункта моей исповеди. – Ты и Дил?

– Я знаю, знаю. Гадость.

– Ну, я так полагаю, рано или поздно этому суждено было случиться. По крайней мере, одной проблемой меньше.

– Что?

– Ой, да перестань, дорогуша. Мы с Джесс были убеждены, что вы переспите, еще в прошлом году после июньского фестиваля. А вспомни тот скандальный Хэллоуин, когда он вырубил парня, который лапал тебя. Да мы уже несколько лет делаем ставки на вас.

– Прости, ты это о чем?

– Детка, неужели ты думаешь, что ты единственная, кто наслаждается словесным препарированием наших друзей, когда их нет рядом?

– Никому не говори, – взмолилась я.

– Не буду.

– Серьезно. Никто не должен знать. Возможно, у нас с Генри что-нибудь получится, я не хочу все испортить.

– Я унесу это с собой в могилу, – заверил Пэдди, нащупал мою руку под одеялом и сжал ее. – Хотя вообще-то склонность к саморазрушению не в твоем характере, – добавил он, источая сарказм.

– Ха-ха-ха, – только и смогла ответить я.

Вскоре Пэдди уснул. А я лежала и слушала, как он дышит, и мне казалось, что это длилось очень и очень долго.

8

Жара раскаляла город. Горожане переоделись в футболки. В автобусах окна не закрывались. Напитки до обеда, напитки после обеда, затем кофе с ванильными канноли в итальянском баре, неоновые лампы подсвечивают потный лоск наших тел. Домой только пешком, ведь так здорово пройтись на воздухе. Подростки, слоняющиеся по улицам в предвкушении близящихся летних каникул. Манящая таинственность частных сквериков: мы перелезаем через кованую ограду и пробираемся внутрь. Примостившись под рододендронами, пускаем по кругу косячок, сквозь гигантские бутоны растения к нам просачивается свет от фонарного столба. Мила смеется. Новая татуировка Джесс улыбается мне в полумраке – усатая морда леопарда с укоризненным и умным взглядом, как у хозяйки.

Я, как наркоман, подсела на встречи с Генри, и хотя они становились все более частыми, все равно оставались такими же непредсказуемыми, как результат брошенных игральных костей. Случалась неделя, когда после свидания в понедельник он писал мне во вторник на работу, сможем ли мы снова встретиться вечером; зато потом следующая неделя проходила, и от него не было ни слуху ни духу. Отнюдь не расстраиваясь от такой эмоциональной болтанки, я все же была у него на крючке. Я уверилась, что он может в любой день признаться мне в любви. Это стало моей потребностью – услышать от него эти слова. Потому что, когда он их скажет, я буду точно знать глубину своих собственных чувств, которые теперь бушевали во мне с такой силой, что унять их было просто невозможно.

С нами случались до боли кинематографичные моменты: вот мы, застигнутые дождем, укрываемся под платаном; вот между нами пробегает наэлектризованный перекрестный взгляд, возникший за совершенно незначительным занятием; вот мы держимся за руки, сидя на заднем сиденье такси. И я постоянно всматривалась в Генри, впиваясь глазами в прекрасные черты лица, думая лишь об одном: ну, скажи, скажи, скажи.

Мои утренние часы перед работой, которые я раньше посвящала сочинительству (или, по крайней мере, проходившие с пользой: либо творческой, либо бытовой), постепенно деградировали в тупое лежание на кровати, похмельную маету и завтраки в ближайшей забегаловке со следами вечернего макияжа под глазами.

И вот утреннее пробуждение в кровати Джесс – отутюженное постельное белье, запах лаванды. Еще полусонная, я чуть пошевелилась, и этого хватило, чтобы понять – головной боли, похоже, нет, но вот тошнота тут же стала угрожающе расползаться по моим внутренностям. Но ничего фатального, с чем не справилась бы пара лишних часов сна. Джесс, как всегда, уже была на ногах. Мила, скорее всего, спала в соседней комнате. И вдруг взвыл пылесос. Возможно, Джесс просто просыпала немного кофе, и сейчас пытка закончится. Но она не заканчивалась.

– Доброе утро, детка! – крикнула я, выскочив босиком в коридор.

Джесс при полном параде, стоя на четвереньках, пылесосила пылевой насадкой стык между ковром и стеной. Глянув на меня, она выпалила:

– Блядь! Извини, мама уже на подходе, – и впилась взглядом в плинтус.

– Ой, жопа!

– Знаю. Совсем забыла про нее.

– Черт. Мне уйти?

– Нет, нет, оставайся. Она будет рада видеть тебя.

– Хорошо. Одолжи тогда что-нибудь надеть, а то у меня только вчерашнее платье.

– Не вопрос. Похозяйничай там сама.

– Ладно. Только сначала приму душ. Миле сказала?

Мила сама появилась в дверях своей комнаты, ночной платок наполовину сполз с ее головы, на припухшем лице читалось раздражение.

– Сегодня суббота, – заявила она строго.

– Лин скоро придет, – сказала я, так как Джесс продолжала уничтожение последних молекул пыли, притаившихся в квартире.

– Шутишь? – вытаращилась Мила.

– Не-а, – сказала я. – Душ мой.

Мила застонала и ретировалась в свою комнату. Я приняла душ и нарядилась в стиле псевдо-Джесс: брюки а-ля Кэтрин Хепберн, которые были мне длинноваты, и черная водолазка. Мать Джесс – Лин – появилась двадцать минут спустя.

Мы боялись Лин. Я даже думаю, ее боялись вообще все. Как-то раз Дил, увидев ее, прошептал мне: «Ого, это прямо криат ям суф». На что я тогда, совершенно справедливо, спросила, что за чертовщину он несет. И Дил пояснил, что имеет в виду расступающиеся воды Красного моря. И он был прав. Создавалось впечатление, что своим присутствием она сотрясает атмосферу вокруг себя. И чувствительные натуры ощущали потребность спрятаться. Мы с девчонками до сих пор хихикали от недоумения, когда вспоминали, как Лин на родительском собрании довела до слез нашего учителя математики мистера Макинтоша.

За все годы, что мы дружим с Джесс, я так и не постигла правила приветственных объятий с ее матерью. Собственные объятия Джесс с матерью были настолько формальными, что вызывали лишь печальные чувства: изящные руки моей подруги обвивали Лин ровно на одно мгновение, за которое Лин успевала демонстративно кашлянуть. Поэтому Джесс, взращенная на строгой диете благопристойности, за рамки которой она не позволяла себе выходить, постоянно нуждалась в более теплых отношениях.

– Я заварила свежий жасминовый чай, – сообщила Джесс, машинально заправляя якобы выбившуюся прядь волос.

– Можно просто воды, дорогая, спасибо, – ответила Лин.

Стол, за которым мы расселись, был безупречно чист. Одному богу известно, как рано Джесс пришлось встать, чтобы навести такой блеск.

Вообще-то, я завидовала квартире девчонок. Сочетание перфекционизма Джесс с живой фантазией Милы придавало этому месту абсолютную женственность. На полках соседствовали ароматические свечи Джесс с толстенными томами по истории, хранившимися со времен учебы Милы в Эдинбурге. В холодильнике ореховое молоко уживалось со свежей рыбой. На диване уступчиво контрастировали старый батик бабушки Милы и роскошный кашемировый жаккард Джесс. Коротание вечеров в этом девичьем царстве никогда не вызывало ощущений, что вы пропускаете что-то более интересное где-то там в городе, что было основным синдромом моих бдений у себя во флигеле в компании с тоскливой сигаретой. Но при этом, приютившись вечером в их жилище – когда окна нараспашку, магнолии склоняют свои восковые бутоны, распита вторая бутылка вина, а мы ведем непринужденный разговор, – я снова чувствую себя четырнадцатилетней, когда мне предлагают облегченные задания по математике, так как для серьезных задач я еще не доросла. И мне кажется, меня выводят за скобки нашего тройственного договора о дружбе. Я представляла себе, как они, ужиная перед телевизором после долгих трудовых будней, делятся кучей мельчайших подробностей, составляющих их повседневную жизнь. Обсуждают действительно взрослые проблемы, такие как корпоративные встречи или в каком вагоне метро обычно больше свободных мест. Мои же вкрапления в общий разговор в виде анекдотических историй о проделках Клары или Джема или коротенькие видеоролики, заснятые на телефон, выглядели детским лепетом на лужайке по сравнению с их ежедневными поездками на работу и служебными перипетиями. Девчонки всегда смеялись над моими россказнями, неизменно умилялись моим видео, но все это с видом взрослых членов семьи, снисходительно выслушивающих непримечательные, незначительные сплетни.

– Как у тебя дела, Джони? – спросила Лин, так искусно завуалировав свое равнодушие подчеркнутой вежливостью, что оно едва улавливалось.

– Спасибо, хорошо, – ответила я чуть ли не с поклоном головы.

Джесс, стоя за спиной Лин, заметила это и усмехнулась.

– Ты по-прежнему няня?

Совершенно резонный вопрос, но почему-то прозвучал как оскорбление.

– Ага, да, – стараясь не мотать головой, ответила я. – Мне нравится. Дети чудные существа, такие обворожительные. У малышей многому можно научиться, я считаю.

Лин молчала, словно ожидая, что я конкретизирую свое утверждение и, ссылаясь на личный опыт, докажу его правдивость. Джесс поставила на стол чашки с чаем для себя и меня и стакан воды со льдом и кусочком лайма для Лин.

– А как ты, мам? – спросила Джесс, усаживаясь рядом со мной.

Лин сделала несколько жадных глотков, запустив в рот кусочек льда.

– Прекрасно, – ответила она и раскусила лед.

От хруста я невольно поморщилась.

– Утром пробежала десять километров меньше чем за час, – сообщила Лин, посасывая лед.

– Ого! – вырвалось у меня.

– Не настолько, но я работаю над этим. Чтобы было «ого», надо сократить до пятидесяти минут.

– Как работа? – спросила Джесс.

– Работа как работа, – пожала плечами Лин, и проглотила остатки льда. – А что у вас новенького, девочки? Есть чем похвастаться?

Мы с Джесс переглянулись.

– Э-э… – начала было я, но Лин перебила:

– Как там твой друг, Джони, который еврей? Забыла имя. Он мне понравился.

– Мам, не надо так говорить.

– Как?

– Еврей.

– Почему? Он не еврей?

– Нет, он еврей, но…

– Ну так а в чем тогда проблема?

– Просто это неэтично – идентифицировать кого-либо исключительно по его национальности, – сформулировала Джесс и добавила: – Я так думаю.

– А ты что думаешь, Джони?

– Ну… Я не думаю, чтобы Дила это сильно расстроило, но…

– Дилан! – воскликнула Лин. – Вспомнила! Ну и чем он занят?

– На втором курсе аспирантуры, – ответила я.

– Какая специализация?

– Английский язык. Литературное творчество и журналистика.

– И как, достиг чего-нибудь стоящего?

– Да, да, он настоящий талант.

– Да, он мне сразу понравился. У меня глаз наметанный в таких делах.

– Кстати, я встречаюсь с ним сегодня вечером, – заторопилась я и предприняла попытку встать, потому что это «вечером» уже начало приближаться. – И я скажу ему, э-э… передам привет от вас.

Джесс, глядя на меня, удивленно вскинула брови. Я знала, что она не хочет, чтобы я уходила, но жасминовый чай пробудил во мне зверский голод, мне отчаянно захотелось безотлагательно съесть рамен. Я попрощалась с Лин и перед уходом заскочила в комнату Милы. Она все еще лежала в постели.

– Иди туда и помоги Джесс, – прошипела я.

– Я подыхаю.

– Та же херня.

– Она учует, что от меня разит перегаром.

– Иди!

День выдался великолепный. Солнце, пейзажи, звуки – все это в моем хрупком состоянии воспринималось слегка гипертрофированно. Я добралась до закусочной в Пэкхеме, где готовили отменный рамен, и проглотила гигантскую порцию прямо за стойкой у окна.

«Может, выпьем перед посиделками?» – написала я Дилу.

У нас на вечер был запланирован ужин с его родителями в каком-нибудь более-менее пафосном ресторане в Вест-Энде. В ответ он прислал смайлик – с поднятым вверх большим пальцем, а затем триколор и домик, по которым я поняла, в каком пабе на Дин-стрит его встретить.

Я заскочила домой, приняла душ и снова нарядилась в одежду, которую одолжила у Джесс, добавив лишь сережки и подкрасив губы красной помадой. В зеркале на меня смотрела совсем другая девушка. Изысканная одежда Джесс, оказавшись на мне, производила совершенно обратный эффект: я выглядела как подросток, напяливший на себя наряды старшей сестры или, возможно, даже матери. Если на Джесс эти вещи элегантно подчеркивали ее андрогинные формы, то мой короткий торс выглядел незрело-угловатым. Я примерила туфли на высоком каблуке – слегка помогло. Тогда, чтобы добавить образу je ne sais quoi[21], я свернула себе сигаретку.

Дил опоздал на десять минут и, появившись, тут же заорал:

– Это не твоя одежда.

Он уже был нетрезв.

– С днем рождения, – сказала я.

Мы выдули по полторы пинты пива, и все это время я сотрясала воздух излишне подробным рассказом о ночи у девчонок. Наконец мы выползли на улицу и побрели через Сохо к площади Пикадилли на встречу с родителями Дила. Справа от нас появился особняк Олбани. Я ничего не сказала Дилу, но украдкой взглянула на фасад величественного здания, и мое сердце сжалось от странного чувства, колебавшегося где-то между надеждой и страхом.

Вечер принес свежесть и позолоту. Мужчины в деловых костюмах покидали торговый квартал Мэйфэр, сняв галстуки и расстегнув воротники. Мы выгребали против течения толпы разодетых в тройки служащих, стекающихся к Олд-Комптон-стрит.

– Тормозни, я хочу еще курнуть, – сказал Дил, схватил меня за руку и затащил в нишу ближайшего подъезда.

– Эй, мы уже опаздываем, – попробовала возразить я.

– Да они придут еще позже.

Мы стояли очень близко друг к другу, наши тела практически соприкасались, и меня поразило, что до того ночного происшествия в Или, о котором мы так и не поговорили, я бы даже не заметила этого нюанса. И в этот самый момент мне показалось, что мои чувства обострились настолько, что я начала улавливать его малейшие телесные проявления: я думала, что чувствую в его дыхании запах спиртного, которое он употреблял еще до нашего пива. Я содрогнулась при виде его обгрызенных ногтей. Выхватив у него сигарету, я глубоко затянулась. И вот снова влажный фильтр сигареты вызвал во мне совершенно новые импульсы. Странно, но я хотела сказать ему об этом. А самым противоестественным из всего этого оказалось то, что я просто не могла выдавить из себя слова: «Эй, это так странно. Я сейчас так явно осознала твое физическое присутствие!» Цензура была неизученной стороной нашей дружбы. И поскольку никто из нас не осмелился сказать: «Ну вот, у нас был секс», – значит, теперь все больше и больше дум останется болтаться между мыслью и словом. Если и дальше так будет продолжаться, не зачахнет ли наша дружба? Или же наши отношения внешне останутся дружественными, но по сути превратятся в формальность? Я поклялась себе обсудить с ним все это сегодня же – после ужина, когда мы распрощаемся с его родителями, я непременно открою свои карты.

Дэвид и Шэрон, как и предсказывал Дил, прилично задержались.

– Давай закажем бутылочку чего-нибудь, – предложил Дил, когда мы уселись за столик.

– Может, лучше подождать?

И тут объявились они – его родители, непостижимым образом заполнив собой все пространство. Весь ресторан заметил их появление: бархатистое и раскатистое «Добрый вечер» от Дэвида, словно он обращался к зрителям переполненного театра, а затем объявление от Шэрон: «У нас заказан столик, у моего сына день рождения!»

Дальше – объятия и восклицания, пальцы Шэрон, мерцающие драгоценными кольцами, теребят мои щеки, долгие дебаты по поводу винной карты и, наконец, остановка на фокачче с оливковым маслом и бальзамическим уксусом под большие бокалы восхитительного бургундского. Дил еще заказал себе двойной джин с тоником. Затем еще тридцать минут пересудов с набитым ртом, в течение которых Дэвид и Шэрон определялись, что заказать из еды (Шэрон все не могла решить, чего ей больше хочется – венского шницеля или шукрута по-эльзасски, поэтому она заказала шницель для себя и шукрут для Дэвида, при условии что он поменяется с ней, если шницель ей не понравится).

– Джони! – Развязавшись с меню, Шэрон добралась и до меня. – Что ты пишешь? Так же стихи? Давай, рассказывай мне все!

Я замялась. С другой стороны стола на меня был устремлен добрый взгляд Дэвида (копия глаз Дила), на его лице отражались все страдания мужчины, которому было неудобно за настойчивость своей жены и который в то же время страстно ее обожал.

– Да, пока стихи. С некоторыми экспериментирую, чтобы сделать из них песни. Правда, это сложно, потому что у меня нет возможности заниматься на пианино у Фионы.

– У мозгоправа нет пианино? – вспыхнула Шэрон.

– Нет.

Шэрон издала фыркающий смешок, означающий, что комментарии излишни.

– Еще написала пару рассказов, – продолжила я. – Не знаю. В начале лета я чувствовала прилив творческих сил, а сейчас… Тяжело каждое утро садиться писать, когда знаешь, что в любую минуту могут позвонить и нужно будет бежать в школу забирать детей.

– Старо как мир! – рубанула Шэрон. – Добро пожаловать в ряды женщин-творцов! Подожди, вот появятся у тебя собственные, тогда и попробуй выкроить время на творчество. Нет, тебе нужна дисциплинированность, Джони, именно сейчас, пока ты молода. Это странно, что ты добровольно влезла в хомут няньки! Кстати, а что твой мозгоправ? Она может сказать что-нибудь по этому поводу? Ты думаешь, что ты занята? Да в твоем распоряжении все временное пространство! Все течение мирового времени у твоих ног. Вас это обоих касается, – переключилась она на Дила. – Этот персонаж тоже постоянно твердит, что у него нет времени прыгнуть в автобус и приехать повидаться с матерью.

– Я грызу аспирантуру, что ты от меня хочешь? – сказал Дил, миролюбиво улыбаясь.

– Вот когда я училась в Калифорнии, – начала Шэрон и пустилась в длинную историю, которая началась с нелегких взаимоотношений с занудной соседкой Дианой и закончилась наказанием пошляка профессора Калифорнийского университета, который набросился на нее, когда они совместно раскуривали косячок возле кампуса. Целая глава была посвящена дотошным описаниям ощущений Шэрон от прикосновения густой бороды профессора к ее лицу.

– И я пнула его! – воскликнула Шэрон. – Пнула прямо по лодыжке и сказала: «Какой позор!»

Вид у нее был откровенно разгневанный. Всякий раз, когда Шэрон пускалась рассказывать какую-нибудь историю, казалось, что она переносится во времени прямиком на место действия.

– Мама, – обратился Дилан, который все это время смотрел на Шэрон с нескрываемым раздражением, – а какое отношение это имеет к нам?

Уже на улице я поблагодарила Дэвида за ужин.

– Да на здоровье, на здоровье. – Он радушно замахал руками в ответ.

Траекторию движения Дила от дверей ресторана до проезжей части, где мы благополучно усадили его родителей в такси, нельзя было даже приблизительно назвать прямолинейной. Он раскраснелся, а язык начал заплетаться. Но к тому времени и я выглядела ненамного лучше.

– Приезжайте к нам в гости! – хором выкрикнули с заднего сиденья такси Шэрон и Дэвид. – Мы и твоих родителей пригласим, Джони, столько времени уже не виделись!

– Было бы здорово, – отвечала я. – Спасибо!

– С днем рождения, Дилан, мой мальчик, – пустив скупую слезу, сказала Шэрон и прошептала: – Хаим шели[22].

– С днем рождения, дорогой! – присоединился Дэвид.

– Куда теперь пойдем? – спросил Дил, как только отъехало такси.

В конце концов мы оказались в подвале клуба «Св. Мориц», смахивающего на маленький дайв-бар, где точно можно было натанцеваться. Я отписалась всем остальным, приглашая их присоединяться.

«У меня до сих пор похмелье, подруга, извини», – пришло от Милы.

«На свидании. Может, позже, но надеюсь, что нет – этот парень настоящий Адонис», – отписался Пэдди.

«Перекусываю – увидимся через двадцать минут», – от Найла.

Первой появилась Джесс.

Застолбив за собой маленькую кабинку, мы попрятали наши сумочки под куртки и пошли танцевать. Диджей предпочитал музыку в стиле ска, раскачивающийся ритм которой пьянил меня еще сильнее или, наоборот, подсказывал мне, насколько я уже и так пьяна. Найл оказался на удивление приятным танцевальным партнером, отчасти потому, что забавно было наблюдать, как ему это нравится. На первый взгляд Найл казался увальнем, но в танце он преображался. Просто целиком отдавался чувствам. И нам с Джесс было на руку иметь рядом двух парней – для предотвращения нежелательных приставаний.

Возраст большинства посетителей клуба навевал ощущение собственной старости. Новоиспеченные совершеннолетние мальчики и девочки, рожденные, скорее всего, уже в новом веке, смущенно толклись вокруг нас. Один парнишка в панаме пытался привлечь внимание девчонок, дергаясь точно на рейве – его пульсирующие конвульсии совершенно не ложились в такт звучащему фанковому регги. Он то и дело натыкался на Найла, который терпеливо игнорировал доставляемые им неудобства. Похоже, что парни в таком возрасте не могут танцевать без напускной иронии, в то время как девчонки танцуют только парами, взявшись за руки и задрав носы. Меня накрыло волной симпатии к одной из таких пар, танцующих рядом, и я улыбнулась им. Они вытаращились на меня как на умалишенную, а потом захихикали, уткнувшись друг в дружку. У одной из них на зубах поблескивали брекеты.

Мы с Джесс решили перевести дух и прикупили пару бутылок дорогущего ямайского пива «Ред Страйп».

– Как прошло с мамой? – прокричала я в ухо Джесс.

Она закатила глаза и залпом ополовинила бутылку пива. Я рассмеялась.

– Как бы я ни пыталась избегать этой темы, – закричала в ответ Джесс, – она все равно всплывает под тем или иным соусом.

Я сочувственно закивала, зная, что она имеет в виду тему своей сексуальной ориентации, по поводу чего у Лин имелся неистощимый арсенал колких замечаний.

– Может, она сама задавила в себе эту склонность, – пустилась я в размышления, – и поэтому теперь злится на тебя?

Джесс посмотрела на меня так, будто я только что отвергла факты изменения климата на Земле.

– Извини, – смутилась я, сжимая ее запястье. – Прозвучало грубо?

– Не знаю, – ответила Джесс, пожимая плечами. – Наверное, нет, если не считать, что я постоянно вынуждена переваривать ее издевки. И еще я думаю… – Высвободив руку из моих тисков, Джесс поднесла горлышко бутылки к губам и продолжила: – Я думаю, что тебе не следует все так глубоко анализировать.

– Черт, извини, подруга. Это Фиона на меня так действует.

Послышался чей-то отчаянный вопль, загудели крики – звериное рычание мужской агрессии. Мы выскочили из нашей кабинки – на танцполе суета: здоровенный вышибала тащит Дила к выходу, у того кровоточит нос. Панамку сдерживает один из его приятелей – у него разбита губа, – еще несколько парней задирают Дила оскорбительными выкриками. Найл пытается разрядить обстановку, словно папаша, полный самообладания, он удерживает Панамку за плечи.

– Блядь! – выругалась я и повернулась к Джесс, которая с ужасом взирала на все происходящее.

Собрав наши вещи, мы подхватили Найла и потащили к выходу. На улице Дил сцепился с вышибалой.

– Ты это, блядь, серьезно? – орал он. – Этот зарвавшийся молокосос первый полез в драку, а ты вышвыриваешь меня?

– А ты имеешь что-то против? – Физиономия вышибалы лопалась от наглого самодовольства. Он был раза в три крупнее Дила.

– Хватит, дружище, – вмешался Найл, вставая между ними.

– Пошел ты, ебаный халдей, – сплюнул под ноги вышибале Дил.

– Дил! – завопила я в отчаянии.

– Это ты на что намекаешь, а? – явно распаляясь, прорычал вышибала.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я, – не унимался Дил, которого Найл настойчиво отстранял от соперника. – Тебе дали крошечную власть, и ты возомнил, что ты теперь тут главный, – продолжал хрипеть Дил, и по его лицу струилась алая кровь.

– Уймите своего друга, – обратился вышибала ко мне и Джесс.

– Да, конечно, – первая среагировала я, – мы отведем его домой.

– Просто цирк бродячий, – сказала Джесс, сдерживая смех, когда мы засеменили по Уордор-стрит.

– Мелкий говнюк, – ворчал Дил, утираясь рукавом.

– Так что там произошло? – спросила я.

– Да этот парень в панаме, – взялся рассказывать Найл, – все натыкался и натыкался на нас. А потом сработал эффект домино – парень врезался в меня, я в Дила, а он в девчонок. Одна возмутилась, шум подняла, хотя на самом деле с ней ничего не случилось, ну совсем ничего.

– Внимания захотелось, – вставил Дил.

– Ага, чересчур захотелось, – продолжил Найл. – Короче, этот прыщ решил заделаться мачо и защитить ее запятнанную честь. Без всякого предупреждения он просто заехал Дилу исподтишка, мелкий трус.

– Я почувствовал удар и почти сразу привкус крови. Кстати, как там, совсем плохо? Черт, щиплет. Меня уже много лет не били по физиономии, я и забыл, как это больно.

На Сохо-сквер пахло мочой. Было еще тепло, воздух мягкий и влажный. Мы усадили Дила на свободную скамейку и постарались привести в порядок. Вскоре Джесс извинилась и поспешила к метро, чтобы успеть на последний поезд. Спустя некоторое время у Найла, судя по всему, иссяк разговорный ресурс, и он, предварительно взяв с нас обещание позаботиться друг о друге, ушел.

– Пойдем в Милройз? – предложил Дил, когда мы остались одни.

– Боюсь, тебя не пустят в таком виде, дружище.

– Да я уже совсем не пьяный. Этот дуболом меня протрезвил.

– Ты весь в крови, придурок.

– А! Ясно… Тьфу, – сплюнул Дил. – Послушай, подруга. Мне двадцать шесть! День рождения миновал, и теперь я просто двадцатишестилетний олух с окровавленной рожей в зассанном Сохо.

Я рассматривала памятник Карлу II и силилась выдать какую-нибудь шутку, сравнивая Дила с королем, но ничего не шло на ум.

– Мила как-то рассказывала мне про такое явление, как возвращение Сатурна. – Я решила зайти с другой темы.

– Что это?

– Возвращение Сатурна. Короче, когда мы рождаемся, Сатурн находится в определенной точке орбиты по отношению к Земле, а поскольку Сатурн находится намного дальше от Солнца, чем мы, то и орбита у него значительно больше. Чтобы снова оказаться в той же точке орбиты по отношению к Земле, у Сатурна уходит около двадцати семи лет.

– И что?

– Ну, я думаю, что мы все проходим через определенные изменения каждые двадцать семь лет. Потому что Сатурн оказывает мощное влияние.

– Чушь, – поморщился Дил. – А почему бы не возвращение Юпитера, тогда? Или Меркурия? Просто орбитальный период совпадает с социальными обязательствами, которые наваливаются на нас после двадцатипятилетнего возраста.

– Может быть, – спасовала я.

– Мне просто надо уехать из города, – задумчиво сказал Дил. – Вот и все.

– Скоро, – бодро пообещала я. – Я почти всех завербовала в Корнуолл.

– «Где сланец сыпется в прибой»[23].

– Что это?

– Бетджемен.

На мгновение я представила себе скалистые утесы и поля, поросшие можжевельником.

– Фил? – позвал Дил изменившимся тоном.

Я обернулась. Он тер одной кроссовкой о другую, стараясь соскрести каплю засохшей крови.

– Чего?

– Это странно, что я продолжаю думать о Марле?

– О Марле?

– Ага. Никто не удалил ее странички в социальных сетях. Все до сих пор там как склеп. И я брожу по нему.

– Блин, это точно странно.

– Вот же блядь, я что, извращенец?

– Нет, – спохватилась я, – Нет, я имела в виду, странно, что никто не удалил это.

– А, ну ладно, – сказал Дил с облегчением. – Я так полагаю, это все, что у нас от нее осталось.

– Господи.

– Вот-вот.

Мне следовало поговорить с ним. Если бы я просто призналась, что между нами возникла небольшая недосказанность, это бы сняло напряжение. Возможно, тогда он поведал бы мне, что за чертовщина с ним происходит. И я сказала бы: «Так», – а он повернулся бы ко мне и тоже сказал: «Так», и нам ничего другого не оставалось бы, как с облегчением повалиться на скамейку в гомерическом хохоте. Но вместо этого я сказала:

– Ну ладно, формально-то мы все еще празднуем твой день рождения. Пошли пропустим по стаканчику перед сном. Я предвижу, нас примут в «Триш».

9

Дни становились светлее. Меня все больше донимала клаустрофобия в моей крошечной конуре, и я все сильнее тосковала по природе и морю. Я часами бесцельно бродила по Лондону, коротая время до того часа, когда нужно забирать детей из школы. Плутая по жилым улочкам, я протаптывала замысловатые маршруты, чтобы выйти к парку Хит, и потом пыталась представить свой путь с высоты птичьего полета. Оказавшись в парке, я создавала интересные пешие узоры на его лужайках. Иногда, прихватив блокнот и ручку, я устремлялась по Молден-роуд в Камден. Отыскав там дешевое кафе с видом на канал, я набрасывала несколько абзацев всякой бессвязной ерунды.

Это было начало одного из таких дней – яркое и туманное утро пятницы.

Снизу донесся взволнованный голос Фионы.

– Джони? – нетерпеливо звала она.

– Да? – отозвалась я, высунувшись в дверь.

– Не могла бы ты помочь мне? У меня с компьютером проблема.

Спустившись в кухню, я обнаружила Фиону сидящей за столом перед ноутбуком и взирающей на него, как будто это был еще не научившийся говорить ребенок, который чего-то настоятельно требовал.

– Ах! – воскликнула она, увидев меня. – Спасибо тебе, воробушек мой. Я просто с ума схожу.

– Я даже не знаю, будет ли от меня какой-нибудь толк, – сказала я, наклоняясь, чтобы взглянуть на экран. – Я в этой технике совершенный ноль.

– Да снова этот чертов скайп. Программа зависла, я перезагрузилась, а теперь хоть убей не смогу вспомнить свое имя пользователя.

– А, вот что. Это не страшно. Мы можем найти эти данные в твоей электронной почте.

Фиона подвинулась, чтобы я смогла воспользоваться клавиатурой. Когда приложение радостной трелью оповестило о возвращении пользователя в сеть, Фиона облегченно вздохнула.

– Ты супергерой! – воскликнула она. – Сегодня вечером у меня с Дженни важный разговор.

В благодарность она взялась готовить мне капучино.

– Ты прямо сияешь, – ни с того ни с сего заявила она, как будто только что увидела меня.

– Нет, – смутилась я. – Наверное, просто после душа еще не остыла.

Она улыбнулась своей всепонимающей улыбкой.

– Много дел на этих выходных? – спросила я.

– Да, буду работать над докладом для выступления в Амстердаме.

– Ах да, это на конференции?

– Совершенно верно.

– Ты не боишься? Ну, выступать перед таким количеством людей?

– Нет. Я освоила публичные выступления. Сложность в том, чтобы речь была написана правильно. Я пытаюсь не впасть в горячность, потому что тема меня очень волнует.

– А о чем? – виновато поморщилась я.

– Наркозависимость.

– Ах да, конечно.

– Ну а что у тебя?

– В эти выходные? Сегодня вечером увижусь с Генри и…

– Нет, – перебила Фиона. – Ты пишешь?

– А, ну, понемногу.

– Подожди-ка! – вдруг встрепенулась Фиона, вскакивая. – Я видела в газете объявление о проведении конкурса и вырезала специально для тебя. Сейчас я найду его.

– Ой, это так любезно с твоей стороны, Фиона, но…

– Ты должна участвовать, Джони, – отрезала она, открыла один из кухонных ящиков и, прищурившись, принялась разглядывать содержимое. – Куда же я засунула эту бумаженцию?

– Да не беспокойся, Фиона, – забормотала я. – Честно говоря, я уверена, что не готова для такого.

– Победителям – денежный приз, – пролистывая вырезки с рецептами, объявила Фиона. – Несколько тысяч фунтов.

– О черт!

– Вот именно, черт тебя возьми! – улыбаясь, сказала она. – Я позже найду и оставлю его на лестнице, чтобы ты почитала.

Поднявшись к себе, я высунулась в окно и закурила. Сегодня вечером после работы у меня была запланирована встреча с Генри; он вел меня в Альберт-холл, где филармонический оркестр исполнял оперу «Тристан и Изольда». Естественно, сегодня намечалась та самая ночь – воплощение романтики, не говоря уже о внушительном бюджете мероприятия. Была еще только половина первого, и солнце уже начинало прогревать конек черепичной крыши. По собственной инициативе я решила пораньше отправиться к дому Терри и Рафа, чтобы заранее приготовить для детей какое-нибудь развлечение после школы: может быть, викторину или охоту за сокровищами в саду? Точно. Так бы мне удалось продержать их (и себя) на открытом воздухе не меньше часа. Я напишу маленькие загадки-подсказки, которые будут их направлять, а шоколадки и игрушки спрячу в цветочные горшки, под кустами и на ветках. Мне бы в детстве такое точно понравилось, но никто так не заморачивался ради меня.

Воспоминания о собственных школьных днях затребовали послушать Belle and Sebastian, зарядив через наушники альбом «Если ты чувствуешь себя зловеще»[24], я чуть ли не вприпрыжку пустилась в путь, открытая маленьким сюрпризам, которые приготовила для меня сегодняшняя прогулка: водопад волос склонившейся завязать шнурок девочки; свет, пробивающийся сквозь сморщенные листья конского каштана; запах корицы и бекона, одурманивший меня, когда я проходила мимо кафе. В супермаркете я набрала полную корзину конфет и шоколадных батончиков. Я даже прихватила несколько блокнотиков неонового цвета: конечно же, я понимала, что они заинтересуют детей гораздо меньше, чем подарки на основе сахарозы, но для их родителей, которые вернутся домой, когда все сладости будут уже съедены, канцелярские призы будут выглядеть более здраво.

Завидев дверной молоточек в виде маленькой лисы, я поставила музыку на паузу и намотала наушники на маленькую шпульку, с которой они обязательно улизнут, чтобы потом бродяжничать по карману. Я уже распланировала, как расположусь за кухонным столом, откуда через большое французское окно буду высматривать подходящие для игры предметы в саду (купальню для птичек, клумбу с тюльпанами) и сочинять рифмованные загадки-подсказки для поиска сладких сокровищ:

Тот, кто хочет вкусным шоколадом угоститься,

Должен угадать, где зырянка и крапивник

могут воды напиться.

Это была своего рода легкая разминка для мозга, и мне нравилось писать вот так – без самоанализа, без напряжения. Я оставила сумку в коридоре и направилась прямо на кухню, чтобы приступить к делу. Но кухня оказалась закрытой, что выглядело весьма необычно – дверь из прихожей на кухню была рудиментом, которым никто не пользовался. И я открыла ее, не задумываясь о причинах и не прислушиваясь к звукам, доносящимся с кухни.

– О черт! – вскрикнула я и тут же закрыла дверь обратно.

Подхватив на ходу сумку, я выскочила из дома со всей прытью, лисица подпрыгнула на своих петлях, возмущенно лязгнув мне вслед. Удаляясь от дома, я лихорадочно соображала – куда идти? В школу? Было еще только два часа дня. Клара и Джем освободятся только через час. Значит, просто прочь, прочь. Я нырнула в первое подвернувшееся кафе, купила бутылку воды и плюхнулась в угловое кресло, выдохнув: «Блядь!» Две пары глаз, которые несколько минут назад перехватили мой взгляд, похоже, следили за мной; я чувствовала себя голой, мне было стыдно. Я прикрыла глаза рукой и позволила горячим слезам прорваться наружу. В кармане зазвонил телефон – Терри-Мобильный. Я переключила телефон на беззвучный режим и с излишней агрессией бросила его на стол перед собой, ожидая, когда звонок прекратится. Две женщины за соседним столиком обернулись, чтобы выпустить в меня дуплетом неприязненные взгляды, прежде чем продолжить свой разговор. Они вели именно такую беседу, какой можно было бы ожидать от двух женщин в этой части Лондона, в этом кафе, в полуденные часы пятницы.

– Я к чему говорю, ведь у меня даже не было времени на массаж на этой неделе, – проворчала одна скрипучим изможденным голосом, как будто она выдавливала из себя слова, которые обычно за нее проговаривал кто-то другой.

– Бог ты мой! – промямлила собеседница.

Я их возненавидела. На экране телефона всплыло уведомление о поступившем сообщении. Я прочитала первые строки, не поднимая телефон.

Джони, тысячи извинений, не ожидала тебя так рано. Пожалуйста, перезвони. Это не то, что…

Мне нужно было разблокировать экран, чтобы прочитать сообщение целиком. Не поднимая телефон со стола, я указательным пальцем ткнула в экран и открыла сообщение:

Джони, тысячи извинений, не ожидала тебя так рано. Пожалуйста, перезвони. Это не то, что ты думаешь. Петр – мой старый друг, я не видела его с детства. Он приехал из Нью-Йорка всего на несколько дней. Все очень сложно. Я была бы признательна, если бы ты ничего не говорила Рафу. Я сама разберусь с этим. Т.

– Ха! – вырвалось у меня. Теперь женщины посмотрели на меня как на опасную сумасшедшую. Это не то, что ты думаешь. А что, по ее мнению, я могла подумать? Не прошло и десяти минут, как я открыла эту дурацкую дверь, за которой Терри стояла, прильнув к кухонному столу, упираясь ладонями в дверцу верхнего шкафчика, как будто она потянулась за консервной банкой, завалявшейся на задней полке. Ее модные джинсы были спущены до лодыжек, и к обнаженному заду прилепился, как огромный паразит-вредитель, мужчина, который яростно совершал акт размножения. Одной рукой он ухватил Терри за волосы и тянул на себя с такой силой, что ее голова практически касалась спины, а шея выглядела болезненно изогнутой. Самец был невысокого роста, пухловато-розовый, с русыми волосами, потемневшими от пота. Когда они оба обернулись, испуганные, как животные, услышавшие выстрел, я успела разглядеть его бледно-голубые глаза и жиденькую козлиную бородку, которая покушалась на рыжий оттенок. Но главным, очевидным качеством, характеризующим этого человека, этого мелкого бесенка, было то, что он не являлся мужем Терри – Рафом. Отцом ее детей. Рафом, к которому я в данный момент почувствовала прилив нежности. Милый, добрый Раф, в своих старых «конверсах» и с громким смехом. Раф, благодаря которому у Клары и Джема появились ямочки на щеках, длинные темные ресницы и стройные ножки. Я не сопротивлялась пафосу нахлынувших на меня эмоций. Склонив голову на грудь, так что упавшие волосы закрыли большую часть лица, я тихо заплакала, уткнувшись носом в рукав.

Пошла ты в жопу, Терри! «Это не то, что ты думаешь». Ой, прости, или ты не трахалась с другим мужчиной? Или ты хочешь сказать, что это не настоящий роман, а случайный перепихон в вашем семейном доме? В комнате, где ваши дети едят, рисуют и делают домашние задания?

Конечно же, я не отправила ей такое сообщение.

Я повела Клару и Джема на игровую площадку. Хотя была уверена, что Терри к этому времени уже ушла из дома, но я не могла заставить себя готовить апельсиновый сок и оладьи в том месте, где я видела то, что видела. Я преподнесла детям пакет с угощениями просто в качестве подарков – вот вам и охота за сокровищами, – но они были в предсказуемом восторге. Я с гордостью наблюдала, как они делились своими сладостями с другими детьми.

«Худший день в моей жизни, – написала я Генри в сообщении. – Не могу дождаться, когда наконец выпью».

Когда небо на западе стало персиковым, а на востоке кобальтовым, я повела детей домой, чтобы успеть накормить их ужином до прихода отца. По пятницам Раф приходил домой раньше, и это означало, что игры и ужин оставались за мной, а он брал на себя вечернюю часть – ванна, укладывание, сказка на ночь. Призрак увиденного не покидал мою память, он так и висел у кухонного стола, не позволяя подойти к ящику со столовыми приборами. Пришлось обойти это место стороной и воспользоваться вилками с сушилки, чтобы дети могли съесть свои порции лосося с горошком.

– Няня Джо? – позвал Джем, сложив свои крошечные ручонки домиком. – Я наелся.

– Доешь горошек.

– Я не могу! – закричал он, схватившись за живот.

– Давай, еще три ложечки, и дело сделано.

– А я уже доела, – похвасталась Клара.

– Вот, отличная работа, милая.

Джем тяжело вздохнул и отправил в рот остатки горошка. Спешно прожевав и проглотив горошек, он гордо выпятил грудь и спросил:

– Что на десерт?

В холодильнике осталось три фруктовых йогурта. Клара выбрала клубнику, Джем – малину, мне достался абрикос. Заслышав, как Раф ключом открывает дверной замок, я постаралась взять себя в руки, но, повинуясь инстинктивному импульсу, бросилась щекотать сидящего рядом Джема. Подняв тем самым шквал визга и хохота, я надеялась, что под его прикрытием смогу протянуть следующие пять минут приветствий и любезностей.

– Эй, ребята! – позвал Раф, закатывая велосипед в коридор, его очки слегка съехали набок.

– Привет, пап, – промурлыкала Клара, уткнувшись в свой йогурт.

– Привет, папа! – эхом отозвался Джем.

Дети не соскочили со своих мест. Нет, они любили своего отца – это было видно по тому, с какой гордостью они называли его антильским словом «папа», которому Раф их научил. Любовь светилась в их глазах, когда они приходили в восторг от какого-нибудь дурацкого фокуса, придуманного для них отцом. Ее нельзя было не слышать во взрывах смеха, когда он хватал одного из них за запястье и лодыжку и начинал кружить с такой легкостью, будто кружит куклу. Однако, может, просто в силу возраста или какого-то фундаментального различия между родителями мужского и женского пола, разница между тем, как они встречали возвращение домой Рафа и Терри, была очевидна и вызывала обиду за отца. Чтобы поприветствовать мать, они срывались даже из самого дальнего угла дома и устремлялись к входной двери, набрасываясь на нее, как стервятники, жаждущие поглотить свою добычу. В те же вечера, когда отец приходил домой первым, они редко отрывались от своих занятий, а иногда даже выражали разочарование тем, что эта была не Терри. Я наблюдала, как он старается справиться с этим, иногда скрываясь за насмешкой – «Боже, спасибо, ребята, за такой теплый прием!» – а порой и с откровенной обидой – «Эй, как вы думаете, что я чувствую, когда вы не подходите, чтобы поздороваться?».

Будучи третьей стороной, я поначалу не знала, как мне вести себя в такой ситуации. Но по мере того, как время шло и мы все больше сближались, я стала ощущать себя вправе попытаться играть свою небольшую роль в деле эмоционального воспитания детей. И начала интриговать за главу семьи. Обычно втайне: «У папы сегодня нелегкий день, наверное, его нужно будет крепко обнять, когда он вернется!» Но случалось и открыто: «Ребята! Папа пришел! Идем здороваться!»

Сегодня я едва могла смотреть на него. Встав из-за стола, я слегка смутилась тем, что поглощаю йогурт «без кусочков!», который он купил для своих детей.

– Привет, Раф! – бросила я в его сторону и поспешила заняться посудомоечной машиной.

Он прошел на кухню. День был жаркий, и под мышками у него расплылись темные пятна пота.

– Привет, корнишончики мои! – Он расцеловал Клару и Джема. – Как ваш день прошел? – спросил он меня, его улыбающееся лицо сияло.

Я оторвала взгляд от циферблата машины – он стоял в нескольких сантиметрах от места преступления.

– А, отлично! Была такая чудесная и теплая погода, мы хорошо провели время на детской площадке, правда, ребята?

– Няня Джо угостила нас всякими сладостями! – выпалил Джем.

– Ну, сегодня же пятница, – нервно рассмеялась я. – Но мы разделили их на всех ребят на площадке, правда же?

– Надеюсь, ужин ты все же весь съел? – спросил Раф, приложив ладонь к щечке Джема.

– Мы ели лосось с горошком, – пояснила Клара.

– У, пальчики оближешь! – сказал Раф. – Да, Джони, тебе удалось отдать разрешение на плавание?

– Да, мы вручили его мисс Келли, скажи? – радостно обратилась я к Кларе, понимая, что веду разговор через детей.

– Планируете что-нибудь интересное на выходные? – спросила я Рафа и заставила себя взглянуть ему в глаза.

– Вообще-то да! У нас годовщина! Так что мы идем в театр, а потом поужинаем в каком-нибудь умопомрачительно дорогом заведении, которое отыскала Терри.

– О, как мило, – сказала я. – Извините, не знала. С годовщиной!

– Спасибо! Двенадцать лет. Начинаешь чувствовать себя старым.

– Поздравляю. Я не… вам нужно, чтобы я присмотрела за этой парочкой?

– Нет, они будут у моей мамы, не волнуйся.

Я снова рассмеялась, возможно, слишком громко, потому что Раф посмотрел на меня, немного смутившись.

– Что ж, желаю приятно провести время! – засуетилась я. – А вы двое ведите себя хорошо.

Получив от детей поцелуи, я ушла, унося ощущение влажных губ на своих щеках.

Мы с Генри сидели за столиком в банкетном зале Королевского Альберт-холла. Бутылка восхитительного «Лорен-Перье» охлаждалась в ведерке со льдом.

– Это не смешно, – сказала я, вытирая шампанское с уголков рта, который предательски кривился все сильнее по мере того, как Генри смеялся все безудержней.

Когда я поведала ему о своем дневном происшествии, у него отвисла челюсть, но стоило мне описать ему гремлина Петра, он тут же загоготал, прикрыв рот сложенными чашечкой ладонями.

– Что тут такого смешного? – возмущалась я. – У нее интрижка, а в эти выходные у них годовщина! Эти бедные дети…

Генри унял смех и выпрямился.

– Дело не в ней, а в тебе, – сказал он.

– Во мне?

– То, как ты это излагаешь. Не обижайся, но ты ведешь себя так, словно играешь в дешевой мыльной опере.

Он снова засмеялся, и даже громче прежнего.

– Что?!

– Извини. Ты просто очень нервничаешь. – Генри взял меня за руку. – Послушай, почему тебя это так волнует? Тебе не кажется, что ты немного преувеличиваешь? Я имею в виду, что у людей бывают интрижки. Мои родители, черт возьми, только этим и занимались. И, знаешь, в любом случае это не твои дети.

– Это не… – начала я, но осеклась, не зная, что возразить.

И вдруг до меня дошло: как здорово, что Генри смеется. Смеется по-настоящему! Вот он вытер глаза, вот он сидит прямо напротив меня в этом освещенном свечами баре с отделкой из красного дерева, с раскрасневшимися щеками, вот последние приступы веселья отступают, и его тело расслабляется, и в этот момент я понимаю: он не смеялся так целый год. Улыбки – были. Ухмылки, сопровождающиеся вежливым «ха-ха-ха», безрадостные смешки – сколько угодно, но ничего настоящего. Это принесло мне огромное облегчение: наконец-то после всех моих напряженных усилий я случайно доставила ему радость.

Мы уютно устроились в нашей отделанной бархатом ложе, свет в зрительном зале погас, и заиграла музыка. Всего через полторы минуты после начала пролога последовало впечатляющее по своей интенсивности крещендо, которое увенчалось самым печальным созвучием, что мне доводилось слышать. Я так вцепилась в руку Генри, что он удивленно повернулся ко мне и принялся вытирать слезы, которые ручьем текли по моим щекам.

Позже, уже вернувшись в Олбани, мы лежали на кровати лицом друг к другу.

– Знаешь, тот момент, когда ты схватила меня за руку… – сказал Генри, разглаживая мои волосы.

– Что?

– Это очень знаменитый момент. Это один из самых известных и душераздирающих во всей классической музыке.

– О-о, – протянула я разочарованно. – Значит, мне нравятся лишь очевидности? Ты намекаешь, что я мещанка?

Он улыбнулся.

– Нет. Как раз наоборот. Он знаменит, потому что Вагнер применил здесь изобретенный им новый тип гармонии.

– Как можно изобрести новый тип гармонии?

– Ну… Ты знаешь, что обычные аккорды состоят из трех нот, которые отстоят друг от друга на терцию?

– Да, Генри, в общих чертах я разбираюсь в аккордах, спасибо.

– Извини, я просто…

– Хотел как лучше.

– Да, извини.

– Продолжай.

– До тех пор никому – во всяком случае, в европейской музыке – не приходило в голову создавать аккорды, состоящие не из терций. Этого просто не было. Принято было, что аккорды должны звучать, ну, скажем, красиво.

– Логично.

– Постепенно нетерцевая гармония становилась все более модной, но Вагнер был первым, кто по-настоящему использовал ее, поэтому впоследствии структуру таких аккордов назвали в честь его оперы – «тристан-аккорд».

– Итак, он изобрел аккорд? Значит, никто раньше не играл ноты в такой последовательности?

– Ну, я уверен, что кто-то играл. Думаю, тут лучше сказать, что он первый запатентовал этот тип гармонии.

– А! Кто успел, тот и съел! – перевернувшись на спину, резюмировала я и уставилась на стеклянную люстру, рука Генри скользнула мне на бедро. – Так как именно это выглядит в нотной грамоте?

– Ну, помогай. Я думаю, что тристан-аккорд – это фа… си… – Он прищурился и провел пальцами по моему животу, как по воображаемой клавиатуре, нажимая на то место, где должна быть та нота, которую он называл: – …ре-диез и соль-диез? Но это может быть любой аккорд, состоящий из этих интервалов: увеличенная кварта, увеличенная секста и увеличенная нона над басовой нотой.

– Умница, – сказала я и поцеловала его.

– Мне кажется, я влюбилась в Генри, – сказала я на следующее утро, глядя на свой «полный английский завтрак».

Мила и Джесс уставились на меня. Меня действительно переполняли чувства. Любовь. Черт. Я была влюблена в Генри. Стоило мне произнести эти слова вслух, как внутри меня словно разблокировался какой-то крошечный, забытый клапан, и я заревела.

– Простите, – сказала я, закрывая лицо руками.

– Эй, успокойся, – рассмеялась Джесс. – Алло, подруга, да все с тобой нормально. – Она подскочила, пересела на мою сторону стола и обняла меня.

– Я тоже влюблена, – заявила Мила.

– Не перетягивай одеяло, – приструнила ее Джесс.

– Я вам еще не рассказала, девочки, – проигнорировав замечание Джесс, продолжила Мила. – Мы с Найлом обменялись словом на букву Л.

– Да вы с Найлом танцуете вокруг этого слова со времен Эдинбурга, – фыркнула Джесс.

– Это здорово, подруга, – сказала я, вытирая слезы.

– Спасибо тебе, Джони. Вот это правильный ответ. Это случилось на прошлой неделе. Мы ходили в парк развлечений в Блэкхите, и он признался, когда мы на колесе обозрения поднялись на самую вершину.

– Какая патока, – язвила Джесс.

– Это вышло так мило. Найл совсем не фанат высоты. Вы знали об этом? Он так сильно сжимал мою руку, что мне было больно. И вот мы оказались на вершине, оттуда виден весь город, это просто потрясающее зрелище. Линия горизонта словно плавала в дымке. И я такая: «Я люблю Лондон». А он такой: «А я люблю тебя!»

– Блевотина, – скривилась Джесс.

Мила бросила на нее свой знаменитый убийственный взгляд – взгляд, который спасал наши шкуры, когда мы были подростками и над нами издевались хулиганы из других школ. Она редко использовала его по отношению к нам.

– Детка, – спасовала Джесс и взяла ее за руку. – Я рада за тебя, правда.

– Спасибо, – сказала Мила и свободной рукой дотянулась через стол до моей руки, так что теперь мы замкнули круг рукопожатий. – Я призналась, что тоже люблю его. Это какое-то безумие. Ведь все это время мы были друзьями.

– Наконец-то свершилось! – пробубнила Джесс.

– Могу я поделиться с вами одним бредом? – заговорщицки спросила Мила.

Мы с Джесс с готовностью закивали.

– Мне кажется, я всегда его любила.

– Ой, погоди, – начала я. – Это с универа, что ли? Я в том смысле, мы все подозревали, что он тебе нравится.

– Нет, – ответила Мила. – До университета. Ну, типа, задним числом. Я чувствую, что любила его, когда он был ребенком, потом подростком, вплоть до того, как мы впервые встретились в этом чумовом баре студенческого профсоюза. Любила до встречи с ним. Это бессмыслица, я понимаю.

– Это сильно, – в растерянности сказала я.

Джесс демонстративно кашлянула – мы вышли за рамки перевариваемой ею сентиментальности.

– Короче, когда ты собираешься признаться Генри, Джо? – спросила она.

– Господи, – взмолилась я. – Понятия не имею.

На лестнице обнаружилась газетная вырезка, которую Фиона обещала оставить для меня:

ЕЖЕГОДНЫЙ КОНКУРС РАССКАЗОВ

Первый приз: 3000 фунтов стерлингов.

Второй приз: 2000 фунтов стерлингов.

Третий приз: 1000 фунтов стерлингов.

Отбор заявок производится экспертной комиссией писателей и критиков.

Последний день для подачи заявок: 1 октября.

Я отправила вырезку в свой блокнот. Пришло время позвонить Дилу.

– Ага, – ответил он после первого же гудка.

– Ждал чьего-то звонка? – спросила я.

– Не без этого.

– Короче, мне нужно с тобой поговорить. О той ночи в доме моих родителей…

– Уф, свершилось. А я все терзался, когда мы поговорим об этом.

– Что?

– А что?

– Есть необходимость говорить об этом? – растерялась я.

– Ты ж сама только что заговорила об этом.

– Срань господня, нет. Послушай, – запутавшись, я сделала глубокий вдох.

– Так что? О господи, что, Фил? Ненавижу это твое «послушай».

– Есть новость. По-моему, новость хорошая.

– Выкладывай уже.

– Я… я, похоже, нет, я действительно, на самом деле влюбилась. В Генри.

Последовала пауза.

– О-о, – в голосе Дила прозвучало облегчение, возможно, с оттенком разочарования. – Я ожидал более драматической развязки.

– Ну, вот так.

– Поздравляю. Это благотворно влияет на цвет лица. Насколько я слышал.

– Так что никому не рассказывай, Дил. О том, что произошло там, у моих родителей, хорошо? Теперь все серьезно.

Он издал такой звук, как вздох, только с закрытым ртом.

– Мой рот на замке, – торжественно произнес он, и я внезапно вспомнила его губы, прижатые к стеклу дверцы моей машины.

– Спасибо, – поблагодарила я.

– Это все? Я отключаюсь, жду другого звонка.

10

Наконец план был утвержден. На согласование ушло много страниц переписки в чате – Дил почти не отвечал, Джесс строчила однотипное: «Дам знать как можно скорее», а Мила бомбардировала нас капслоком и обилием восклицательных знаков, но в итоге все было устроено. На следующих выходных я, Дил, Пэдди и Джесс отправимся на машине в Корнуолл, в семейный коттедж Ташенов на берегу моря. Генри будет уже там, на него оставили Долли, так как мать проводила лето на юге Франции. Мила и Найл приедут на поезде, о чем они постоянно нас информировали. Любовь окончательно превратила их в голубков.

Что касалось наших с Генри отношений, то они по-прежнему оставались неровными. С тех пор как я поняла, что влюблена, я вдруг стала вести себя неловко и неестественно в его присутствии. Эта новая застенчивость охватывала меня всякий раз, когда требовалось высказать свое мнение по любому вопросу – от обыденного «Что ты хочешь на ужин?» до серьезного «Я не уверен, справляется ли мой отец с воспитанием Беара». Раньше я не раздумывая стала бы закидывать Генри советами, с легкостью набрасываясь на любые его идеи, как на тарелку с макаронами, но теперь во мне что-то переклинило. Все, что я отныне говорила, должно было быть правильным, то есть соответствовать тому, что сказал бы сам Генри, что мог подумать; моим субъективным мыслям места больше не осталось.

Меня охватила творческая лихорадка, я заполняла страницы блокнота рассказами и любовной лирикой, задаваясь вопросом, наберусь ли я когда-нибудь смелости показать ему все это.

В конце недели детей отпустили на летние каникулы. У школьных ворот царила атмосфера ликования.

– Лето пришло! – выбежав из школы, объявил новость Джем.

Клара не торопилась, появившись пятнадцать минут спустя с разрисованным ручкой лицом.

– Клара! – ахнула я. – Ты сделала татуировку?

– Это не по-настоящему, – ответила она. – Да-да, нам учительница разрешила.

Дети были нагружены всяким хламом, скопившимся за весь учебный год: тут и пакеты с грязным спортивным инвентарем, и забытые коробки для бутербродов, и папки с рисунками, и даже пророщенный в пластиковом лотке кресс-салат. Я навьючила все это добро на себя, позволив детям побегать и попрощаться с друзьями, с которыми они расставались на целых шесть недель.

Стихийная прощальная вечеринка организовалась в парке. Здесь собрались почти все дети из школы, с родителями и нянями в придачу. Я отыскала свободный участочек в парке и первым делом скинула с ног эспадрильи. Затем, соорудив небольшой холмик из кучи детских вещей, я плюхнулась на траву и откинулась на этот холм.

– Я буду ждать вас здесь, хорошо? – предупредила я детей.

Обычно после школы мы задерживались в парке минут на тридцать, но сегодня все ограничения отменялись. Я достала «Анну Каренину» – мне оставалось всего около шестидесяти страниц. Вот уже несколько недель мятая книга валялась у меня в сумке. Иногда, вот как сейчас, я доставала ее где-нибудь в кафе или в общественном транспорте и просто держала в руках, чтобы иметь возможность все же решиться на последний штурм. Но и на этот раз штурм не состоялся, книга осталась нераскрытой у меня на коленях. Я разомлела на солнышке, закрыв глаза и слушая детский хор. День выдался сухой и жаркий, над верхней губой и на лбу под челкой проступили бисеринки пота. Я думала о Корнуолле и море, в которое скоро смогу погрузить свое тело.

Джем вернулся в компании маленькой девочки, которую я раньше не видела.

– Няня Джо? – слегка потеребил меня Джем, решив, что я уснула.

– Что, милый? – отозвалась я, прикрывая глаза рукой от солнца, чтобы разглядеть его серьезное личико.

– Я проголодался.

Я отыскала пару тюбиков с йогуртом, которые уже согрелись от жары, и вручила Джему и его новой подружке.

– Как тебя зовут? – спросила я девчушку.

Она усердно высасывала йогурт из тюбика.

– Это моя подруга Оливия, – радостно сообщил Джем.

– Привет, Оливия.

Девочка положила подбородок на плечо Джема и так и осталась стоять, что-то там напевая себе под нос. Дети стояли против солнца, и лучи искрились сквозь пряди их растрепанных волос. Меня охватило чувство дежавю. То ли это образ из моей собственной памяти или же просто фотография, которую я видела? Дил и я, ненамного старше этих двоих, моя голова у него на плече и золотистый свет на гладкой коже.

– Извините! – К детям притворной трусцой подбежал мужчина. – Она что, уничтожает ваши сладости? – спросил он, кивая на девочку.

– Привет. Вы отец Оливии?

– Да, привет! Я Рич, – представился мужчина. – Ты сказала этой милой девушке спасибо, Ливви?

Оливия проигнорировала отца.

– Не волнуйтесь, у нас тут большие запасы, – сказала я. – К тому же они уже разогрелись на солнце.

– М-м, вкуснятина.

Я мельком взглянула на него. Для папаши он был весьма привлекателен: худощавого телосложения, аккуратная черная борода уже немного серебрится на скулах.

– А вы, должно быть, гувернантка Джема и Клары?

– Да. То есть я их няня. Я не живу с их семьей.

– Нам надо устраивать игровые свидания, – сказал он. – Теперь у них куча свободного времени, и надо его чем-то заполнять.

– Ура! – закричал Джем. – Няня Джо, мы же сможем?

– Да, конечно. Мне надо будет посоветоваться с их родителями, но идея неплохая.

– Круто, – сказал Рич. – Может, я дам вам свой номер и мы что-нибудь сообразим?

– Э-э, да, хорошо.

Я достала мобильный и сохранила его номер как «Рич-Оливия».

– Отлично. Джо, не так ли? – спросил он.

– Джони.

– Неужели? Ваши родители поклонники Джони Митчелл?

– Вообще-то нет.

– Эх, жаль. Я люблю ее, – он улыбнулся. – Пошли, Лив. Скоро увидимся!

Вернувшись домой, дети скинули обувь, сняли носки, и мы ели манго, лежа в саду. В разросшейся жимолости жужжали пчелы. Клара попробовала сделать колесо, которое я оценила на все десять баллов (щедро); Джем сплел из ромашек бусы и повесил мне на шею.

– Как я выгляжу? – поинтересовалась я.

– Красиво выглядишь, няня Джо!

Приехал Раф и вышел в сад поздороваться:

– Поздравляю с началом летних каникул! – Он подхватил Клару на руки и поцеловал в щеку. – Я так понимаю, все прошло хорошо?

– Просто замечательно, – подтвердила я.

– Отлично, отлично.

– Пап, смотри, я сделав няне Джо бусы из ромашек!

– Сделал, – поправил Раф.

– Я сделал няне Джо цепочку из ромашек!

– Отличная работа, дорогой.

– Мне очень нравится, – сказала я.

Раф казался более усталым, чем обычно.

– Можно тебя на пару слов, Джони? – попросил он.

– Конечно, – откликнулась я, поднимаясь с лужайки и отряхиваясь.

Раф нередко отводил меня в сторону, чтобы расспросить, как дети вели себя на протяжении недели, но я еще не оставалась с ним наедине с тех пор, как застала Терри с Петром за актом измены, и теперь мне было немного не по себе.

Джем увязался за нами в дом.

– Джемми, пожалуйста, дай папе и Джони минутку, – попросил Раф.

– Я хочу с вами.

– Мы не задержимся надолго. Иди в сад, пожалуйста.

– Но я хочу с вами, – заупрямился Джем, вцепившись в мою ногу.

– Эй, – присела я к нему. – Можешь сделать мне еще такое же? – Я дотронулась до цветов у себя на шее. – Мне бы очень хотелось, чтобы к ожерелью был браслет.

Джем торжественно кивнул и потрусил обратно в сад. Раф почесал затылок.

– Как ты, Джони, у тебя все в порядке?

– Да, все в хорошо, спасибо. И погода прекрасная.

– Да, точно. Хочешь чаю или еще чего-нибудь?

– Нет-нет, я нормально.

– Я тогда сделаю себе. – Раф включил чайник и достал с полки кружку.

Он прислонился к кухонному столу, ожидая, пока закипит вода. Я присела на край скамьи у стола.

– Ты же скоро уезжаешь? – спросил он.

– Ну да. Я собираюсь с друзьями пожить в Корнуолле, пока вы, ребята, будете на Тринидаде.

– Ах да, точно. Извини, Терри же мне говорила.

Я улыбнулась.

– Что, ждете не дождетесь отпуска? – спросила я, пока Раф наливал себе чай.

– Господи, я даже не знаю, жду ли я его вообще. – Он рассмеялся. – Для начала нужно будет пережить девятичасовой перелет с этими двумя.

– О да.

– Ну вот и все. – Раф заварил чай и выбросил пакет в мусорное ведро. Затем он сел за стол напротив меня. – Итак, я хочу поговорить с тобой.

– Хорошо, – кивнула я, чувствуя, как участилось мое сердцебиение.

– Короче – не буду ходить вокруг да около, – мы с Терри поговорили и поняли, что, похоже, пришло время нам взять инициативу в свои руки – относительно детей.

– Ого.

– Да, мы обсуждали это, и Терри действительно чувствует, что ей следует проводить с ними больше времени, пока они в таком переломном возрасте.

– Ну, это замечательно.

– Да, замечательно, все верно. И знаешь, ты проделала фантастическую работу. Джем и Клара просто обожают тебя.

У меня к горлу подкатил ком.

– Мы, честно говоря, даже не знаем, как отблагодарить тебя за все, что ты сделала для нас. Серьезно, ты же наш спаситель! – распалялся Раф. – И, естественно, мы дадим тебе выходное пособие, ну, знаешь, небольшой бонус.

– Бонус?

– Конечно. И еще: тебе решать, захочешь отработать следующую неделю – мы будем только рады, – решишь поставить точку сегодня – что ж, пусть так. Тем более, сегодня конец семестра и все такое.

– Хорошо.

– Хорошо… Значит, ты хочешь остаться еще на неделю – или?..

Я посмотрела на детей. Они нашли гусеницу и сидели на корточках бок о бок, завороженно наблюдая, как она ползет вверх по руке Клары.

– Это было ваше обоюдное решение? – вместо ответа спросила я. – Или Терри так решила?

Вопрос явно озадачил Рафа.

– Это инициатива Терри? – настаивала я.

– Да, возможно, это ее инициатива. И это для того, чтобы она могла проводить больше времени с детьми, как я уже сказал.

– Да, конечно.

– Да. И мы с Терри обсудили это и пришли вот к такому решению, которое, как мы считаем, будет лучше для всех нас.

– Включая детей? – не сдержалась я.

– Для детей нет ничего лучше, чем как можно больше времени проводить со своей мамой.

– Ну естественно.

– Как я уже сказал, Джони, мы безмерно благодарны тебе за все, что ты сделала, и если ты хочешь остаться еще на неделю…

– Да все нормально, спасибо.

– Не хочешь?

– Лучше я поставлю точку сегодня.

– Ну, если ты так решила…

– Думаю, мне пора пойти попрощаться с детьми, – сказала я.

– Да, обязательно. Тут еще такое дело. – Раф сморщил нос, чтобы вернуть на место съехавшие очки. – Терри и я, мы думаем, что будет лучше, если мы сами им все расскажем, потом.

Прошло почти два года с тех пор, как я впервые пришла в этот дом с его колоритом, наполненный яркой жизнью, бурлящей за дверным молоточком в форме лисы. Дети появились в моей жизни, как привидения появляются из стены. Во время нашей первой встречи они нервничали не меньше, чем я. Конечно, любопытство быстро взяло верх, и уже через несколько минут Джем сидел у меня на коленях, а Клара допытывалась, какое мое самое любимое животное. Затем в течение первых нескольких недель начали возникать мимолетные, нежные моменты. На обратном пути из детского сада Джем взял меня за руку раньше, чем я решилась на это. Клара позволила мне обнять ее, когда плакала, испытав унижение во время игры в лапту. Мы всегда вместе праздновали их дни рождения – я наполняла дом воздушными шарами, чтобы по возвращении из школы им казалось, что дом полон гостей, даже если их родители еще не пришли с работы. Были в нашей жизни и кровь, и моча, и слюни, и выпавшие зубы, и рвота, и даже однажды фекалии. Проливалось и много слез, в том числе и моих собственных. И дети всегда были мне очень чуткими и добрыми утешителями, нежно поглаживающими меня по щекам своими маленькими пухлыми ручками. Случались и драки, синяки, споры над домашними заданиями, разочарования, секреты, игры, смех, победы, объятия, угощения, фильмы, прогулки.

Самым трудным в моей работе стало прощаться с детьми до понедельника.

Раф проводил меня до двери и вручил конверт, набитый наличными. Значит, выходное пособие было уже при нем. Продолжая благодарить меня, Раф просил, чтобы я оставалась на связи, и пожелал мне удачи во всем.

И вот я стою на улице одна. Мир не изменился: голуби на фонарном столбе, гудящий Лондон, люди едут домой на своих автомобилях. Я пересчитала купюры в конверте. Пятьсот фунтов: выкуп за мое молчание. Я запрокинула голову, чтобы посмотреть на небо. Оно по-прежнему было голубым.

* * *

Поскольку Фиона уехала на конференцию, в тот же вечер я пригласила всю нашу банду – плюс Генри – на ужин, чтобы провести сеанс сплочения перед Корнуоллом: мексиканская еда и море «Маргариты» собственного приготовления.

– Выше нос, дорогая. Безработица – это замечательно, – сказал Пэдди, прикуривая сигарету от газовой плиты.

Я готовила фрихолес и теперь заправляла фасоль нарезанной колбасой чоризо.

– Можно валяться в постели целый день, постоянно видеться с друзьями. И ты наконец сможешь сосредоточиться на собственном творчестве … – продолжал успокаивать меня Пэдди. – К тому же сейчас лето. Боже мой, дорогуша, да разве могут быть более идеальные условия.

– Идеальные условия для чего? – появилась Мила с бокалом «Маргариты».

– Быть безработным, – пояснил Пэдди. – Лучше не бывает.

– Отстой, – простонала я, склоняясь к кастрюле, но меня вдруг осенило. – Да точно! Все к лучшему. Знаешь что? Все просто великолепно. Я получила кучу денег и найду какую-нибудь другую работу. Действительно, лучше не бывает.

– Молодчина, – одобрил Пэдди.

– Я могу найти другую работу. Возможно, мне и нужен был этот пинок под зад, чтобы решиться на что-то большее, ну, знаешь, на что-то творческое.

Мила обняла меня и крепко сжала в объятиях.

– Так ты думаешь, он догадывается, что Терри левачит? – спросила она.

– Бог знает.

– Я просто поверить не могу, насколько это все тривиально. Ты ловишь ее на адюльтере, и – бум – ты уволена.

Я разрыдалась.

Заглушив слезы тремя порциями «Маргариты» и преисполнившись легким сарказмом, я сочинила по дороге в туалет сообщение Ричу – папаше из парка:

Привет, Рич, это Джони с детской площадки. Просто чтобы вы знали, я больше не буду няней у Джема и Клары, так что, если вы хотите договориться о детском свидании, лучше свяжитесь с их родителями напрямую. Я могу дать вам номер телефона, если он понадобится. Пока.

Он тут же ответил:

Это катастрофа. Я надеялся снова вас увидеть.

Мы дружно вынесли кухонный стол на улицу и поужинали при свечах – приятный пятничный вечер, изобилующий смехом и текилой. Найл приготовил фруктовый крамбл, Мила поучаствовала в процессе, собрав немного вишни в саду, демонстрируя собственные навыки добывания пищи – что, как я знала, было исключительно заботой Найла.

Позже Дил увязался за мной на кухню.

– Фил.

– О, привет еще раз.

– Ты как?

– Норм. А ты? – Я занялась загрузкой посудомоечной машины.

– Нет, подожди, что у тебя? Я знаю, с работой было…

– Да нормально все, – не поднимая глаз, перебила его я.

– Но это же не так?

– Я не хочу об этом сейчас говорить, ладно? Возвращайся к ребятам. Развлекайся.

Дил молчал.

Моя обида разрасталась во мне с каждой грязной тарелкой, которую я отправляла в машину, и наконец прорвалась наружу:

– Я просто… я столько души вложила в них. И, может быть, с моей стороны даже и думать об этом эгоцентрично, но когда я представляю, как Клара и Джем узнают, что я ушла… – тут я оторвалась от машины и обернулась – Дил уже был в саду, как я и просила.

Наша самодостаточная парочка ушла первой – рука Найла на талии Милы. Дил – пьяный вдрызг – поволокся следом в поисках продолжения банкета в городских клубах. Пэдди и Джесс помогли мне с уборкой и забурились в гостевую комнату Фионы. Генри остался со мной.

– Знаешь, есть еще один плюс в том, что ты потеряла работу, – сказал он, когда мы улеглись в постель.

– И какой же?

– Ну, ты можешь подольше пожить у меня в Корнуолле, если захочешь. Я планировал зависнуть там до конца августа или типа того.

– Генри, «типа того» звучит как-то не «того».

– Ну извини. Так что скажешь? Я знаю, что Дил хочет остаться, чтобы закончить свое эссе, так что он тоже составит тебе компанию. И Долли.

– Ах, Долли.

– И ты могла бы что-нибудь писать. Там очень красиво. Я уверен, что ты найдешь эту красоту, ну, вдохновляющей, – он произнес это слово так, словно использовал малоизвестный иностранный термин. – Эй, твои бусы из ромашек порвались.

– Гадство. – Я встала и аккуратно разложила увядающие цветы вдоль книжной полки. Они уже начали облетать. – Я с удовольствием осталась бы с тобой в Корнуолле, – сказала я.

На следующее утро Пэдди вызвался пойти и заказать нам всем что-нибудь на завтрак.

– Подожди, я дам тебе немного наличных, подожди, – предложила я. Это был лучший способ использовать откупные деньги, полученные от Рафа.

Конверт стал заметно тоньше: нескольких банкнот не хватало. Я порылась в сумке, чтобы убедиться, что они не выпали, но я уже знала, что их нет. И я точно знала, кто их взял.

11

Дорога до Корнуолла заняла много часов, и когда мы свернули с шоссе, солнце уже садилось. В преддверии сумерек казалось, что деревья, тянувшиеся по обе стороны дороги, выгибались дугой, образуя зеленый туннель. В конце узкой проселочной дороги нас встретил старинный дом.

Утопающее в розовом клематисе здание с высокими окнами смотрело на юго-запад, в сторону моря. Перед входом, на заросших травой каменных плитах, стоял длинный деревянный стол, окруженный изящными металлическими стульями, белая краска на которых потрескалась и кое-где свисала хлопьями. За террасой начиналась лужайка, простиравшаяся вплоть до обрывистого берега. С трех сторон лужайку окружала живая изгородь, заросшая кустами спиреи вперемежку с таволгой, из дерна торчали обручи для крокета. С западной стороны дома был разбит огород, обнесенный заборчиком. Чего там только не росло: помидоры, морковь, редис и всякая зелень, о существовании которой я и понятия не имела, – сущее пиршество ароматов. Главный сад, примыкающий к заднему фасаду дома, казалось, уходил в бесконечность, завлекая прогуляться все дальше и дальше. Старые деревья – дубы, ивы, ясень и клены, – как стражи, выстроились по периметру сада. Гравийные дорожки окаймляла лаванда, а на самой окраине сада по гладким плоским камням журчал ручей.

Мы размяли наши затекшие тела, щурясь на море, искрящееся в последних лучах заходящего солнца, и потянулись в дом, чтобы разнести сумки по своим спальням. Несмотря на то что Генри называл этот дом «коттеджем», в действительности это был полноценный дом. Из прихожей, заставленной резиновыми сапогами, вел широкий коридор прямиком в большую кухню, дальше в гостиную, из которой можно было попасть в кабинет, столовую и подвал. На верхнем этаже со скрипучим полом располагались пять спален. В просторной главной туалетной комнате на постаменте у окна стояла чугунная ванна, расположившись в которой можно было созерцать море. Две дополнительные ванные комнаты поменьше располагались в дальних углах верхнего этажа. Нам с Генри выпала «голубая комната» – аккуратная квадратная спальня с видом на сад. Я оставила свой чемодан на полу и присела на край кровати. Итак, это место должно было стать моим домом на следующие несколько недель. Мягкий вечерний свет ласкал мои колени. Снизу поднимался запах жареного чеснока. За стеной было слышно, как Пэдди смешит Джесс, а из окна доносилось тихое бормотание Дила и Найла, разговаривающих в саду. Казалось, мое тело полностью расслабилось вплоть до костей. Я принялась распаковывать вещи: повесила свои самые красивые платья в шкаф, положила книгу на прикроватный столик… и на этом остановилась, решив спуститься вниз за холодным пивом и пообниматься с Генри.

– А вот и она, – объявил он, когда я вошла на кухню.

Генри метался между сковородой на плите и столом, где в строгом порядке небольшими кучками были разложены ингредиенты его блюда, а также открытая банка светлого пива, на которую я и нацелилась.

– Эй, возьми себе в холодильнике.

– Что ты готовишь? – спросила я, принюхиваясь к содержимому сковороды.

– Да что-то вроде летнего варианта минестроне. Могу добавить немного макарон, вы ж, наверное, умираете с голоду после такой поездки.

– Объеденье.

– Как добрались? – поинтересовался Генри.

– Прекрасно. Мы по очереди выступали в роли ведущего викторины.

– Ах, вот как? И кто победил?

– Дил, естественно. Где Мила?

– Я послал ее в магазин купить что-нибудь на десерт.

– Божественно.

Прихватив с собой пиво, я вышла в сад к парням. Найл вскочил, чтобы поздороваться, но его опередила подбежавшая Долли.

– Привет, собачка. – Я почесала ее за ушами.

– Ты выглядишь очень по-летнему, – заявил Найл.

– Это эвфемизм с намеком на что-то? – рассмеялась я.

– Нет, конечно же, нет. Да и на что тут намекать?

– На распутство, – вставил Дил, развалившись на траве.

– Спасибо, – отвесив поклон, сказала я и пнула его под зад. – Дай-ка нам закурить, Дил.

Он вытряхнул содержимое карманов на траву, я выбрала принадлежности для курения и принялась скручивать сигаретку.

– О, здравствуйте, – сказала я, извлекая из пакетика с табаком маленький шарик порошка, завернутый в пищевую пленку.

– Это для нас всех?

Дил вскочил и выхватил его у меня.

– Ладно, не хочешь, не делись, – успокоила его я.

Закурив сигарету, я села рядом с Долли, которая перевернулась на спину, чтобы я погладила ее розовое пузико.

– Найл, тебе удалось выклянчить недельный отгул? – спросила я.

– Почти. В четверг у меня встреча, на которую придется пойти, но в остальное время я в вашем распоряжении.

– Ты собираешься в Лондон? – оживился Дил.

– Встреча назначена там, поэтому да.

– Не привезешь кое-какие мои вещи?

– Какие, например?

– Просто я кое-что забыл, – замялся Дил. – Не волнуйся, потом обсудим.

В доме заиграло фортепиано, вскоре послышался голос Пэдди, исполняющий популярную джазовую песню. Мы заулыбались и, развалившись на траве, стали слушать. Солнце уже опустилось за горизонт, но его лучи все еще окрашивали небо. Земля подо мной была мягкой, а запах травы – сладковато-душистым. Мелодию подхватил женский голос – Джесс. В небе над нами пикировали ласточки. Заслышав гул машины раньше нас, Долли начала лаять – Мила вернулась из магазина. Генри вышел на террасу сказать, что ужин готов.

В тот вечер мы все рано улеглись спать, уставшие от долгого пути и отяжелевшие от сытного супа. Генри открыл окно в нашей спальне, и под ритм доносящихся с моря раскатов волн я думала: ну, скажи, скажи это, ну, давай.

* * *

В субботу я проснулась на рассвете, в доме стояла полная тишина. Спустившись вниз, я решила посидеть в саду, пока остальные не проснулись. Подняв подбородок, я подставила лицо утренним лучам. Было уже тепло и очень тихо. Туманно-белый оттенок неба, такой характерный для летнего утра, обещал прекрасный день. Роса, отражая солнечный свет, бисером покрывала лужайку. С другой стороны дома, обращенной к морю, доносились резкие крики чаек, придававшие пейзажу некоторую дикость.

– Доброе утро, – раздалось позади меня.

– Господи! – вскликнула я от неожиданности, обернулась и увидела Дила в халате и кроссовках. – Откуда ты?

– Я проснулся около шести и решил прогуляться с собакой.

– А я-то думала, что я единственная, кто встал.

– Нет, – усмехнулся Дил. – Найл и Мила уже отправились на пробежку. Я столкнулся с ними на прибрежной тропе.

– Догадываюсь, на какую они пробежку отправились.

– Не волнуйся, я сказал им, что меня лично от них тошнит.

– Правильно.

– Как спалось на новом месте, Фил?

– В общем, хорошо. Лучше, чем обычно. А тебе?

– Бе-е. Уж больно здесь тихо.

Мы зашли в дом и сварили себе кофе. Джесс в шелковой пижаме, раскрасневшаяся ото сна, вскоре присоединилась к нам. За ней подтянулся Генри и, наконец, Пэдди.

– Почему ни у кого из вас нет похмелья? – возмутился он, оглядев всех.

– Ну извини, приятель, – отозвалась Джесс.

– Фу, кажется, я слишком воодушевился вчера. Все ж начало отпуска, первая ночь, знаете ли.

– Где я могу подключить свой ноутбук? – обратился Дил к Генри.

– Делаешь выбор в пользу учебы?

– Ну, типа того.

– Ради бога, Дил! – взмолился Пэдди. – Ты можешь хотя бы до понедельника не корчить из себя душнилу? Давай насладимся выходными.

– Как только я сдам это эссе, я включусь в игру, обещаю, – сказал Дил. – Кроме того, ты безработный. Для тебя все дни выходные.

– И я выпью за это! Твое здоровье, Джони!

Мы с Пэдди чокнулись кофейными чашками, и я показала Дилу два пальца.

Ввалились Найл и Мила с мокрыми волосами и лоснящейся кожей. У Найла под мышкой была газета.

– Доброе утро! – радостно воскликнули они.

– Вы что, бегали? – спросила Джесс.

– Да! – хором ответили мы с Дилом.

– Разбудите и меня в следующий раз, ладно? – попросила Джесс. – Или это парное мероприятие?

– Нет, присоединяйся, будет здорово, – ответил Найл.

– Какой великолепный день, – защебетала Мила. – Мы прошли всю тропу вдоль берега и спустились к пляжу, и море выглядело таким соблазнительным, что мы не удержались и быстренько окунулись.

– Вот вы козлы, большинство из вас, – заявил Пэдди. – Генри, мне нужно что-нибудь съесть. Где у тебя хлеб?

– В кладовке, – сказал Генри, кивая на маленькую дверцу в углу кухни.

Пэдди с трудом поднялся и поплелся в кладовку, громко постанывая на ходу.

– Кто-нибудь еще хочет тосты?

Оказалось, что хотели все.

– Генри? – позвал Пэдди из кладовой. – Не хочу тебя пугать, но, похоже, у вас здесь поселилась семья иммигрантов.

– Что? – обвел нас удивленным взглядом Генри и последовал за Пэдди в кладовую.

– Ой, срань господня! – послышался его возглас.

Мне тоже захотелось посмотреть, что там обнаружил Пэдди. Кладовая оказалась больше, чем я ожидала: ее обустроили в пространстве под лестницей, проходившей вдоль задней стены дома. Деревянные полки изобиловали консервными банками, коробками с крупами, десятками крохотных склянок со специями. Генри и Пэдди стояли у маленького окна, уставившись на его раму.

– Муравьи, – констатировал Пэдди.

Извилистая цепочка черных точек тянулась прямо от окна, спускалась вниз по стене и перекидывалась на ближайшую полку, где в кишащей массе насекомых проглядывал открытый пакетик тростникового сахара.

– Поселяне! Вас Англия взрастила, – так теперь явите мощь свою, нам показав, что вы ее сыны[25], – обратился Пэдди к муравьям.

– Ну, кажется, они вполне безвредные, – сказала я, наблюдая, как крошечные насекомые перетаскивают сахар на своих спинах: некоторые взваливали тяжелые комочки слипшихся сахаринок, а другие брались лишь за один кристаллик.

– Нужно раздобыть какой-нибудь яд, – задумчиво сказал Генри.

– Нет! – запротестовали мы с Пэдди в один голос.

– Нельзя же, чтобы они ползали по всем припасам.

– Так они и так не трогают другие припасы, – выступила я на защиту муравьев. – Они набросились на сахар, что, я думаю, совершенно справедливо.

– Ну папочка, пожалуйста, можно мы оставим их себе? – промямлил Пэдди с американским акцентом.

– Убедительно, – усмехнулся Генри.

– Какого хрена вы там делаете? – крикнула Джесс из кухни.

Мы гурьбой вышли из кладовой.

– В сахар забрались муравьи, – сообщила я новость всем остальным.

– Фу, – поморщилась Мила.

– Кто-нибудь, погуглите, муравьи могут переносить болезни? – попросил Пэдди.

– Да ради всех святых, – фыркнул Генри.

– А знаете, они очень умные, – увлеченно заговорил Найл. – Известно, что, когда их жилище заливает вода, некоторые виды муравьев сцепляются друг с другом и образуют плоты из своих тел.

Мила с обожанием посмотрела на него.

– Посмотрим… – сказал Дил, поднимая телефон. – Кстати, это садовые или фараоновы муравьи?

– Садовые, я думаю, – сказал Найл.

– Ты же их даже не видел, – ласково улыбаясь, заметила Мила.

– Да, но фараоновым муравьям, как правило, требуется постоянный источник тепла. Их находят под батареями или чем-то таким, но, я полагаю, это не наш случай?

– Нет, – подтвердил Генри.

– «Садовые муравьи не распространяют и не переносят болезни, но доставляют не меньше хлопот своими потребностями повсюду добывать пищу», – прочитал вслух Дил.

– Значит, получается, – сказала я, – муравьи могут остаться.

– Пусть едят сахар! – заявил Пэдди.

Остаток выходных мы потратили на то, чтобы распределить роли в ведении домашнего хозяйства. Следующие две недели в основном прошли на свежем воздухе: мы лениво поигрывали в крокет или бадминтон, курили, развалившись на траве, читали книги, неторопливо прогуливались по пыльной тропинке, ведущей к пляжу. Алкоголь стал приемлем в любое время суток: «Кровавая Мэри» на завтрак, затем холодное пиво в полдень, дальше время коктейлей, а ближе к ночи в ход уже шло все, что осталось, – обычно дешевое вино. Еда всегда появлялась спонтанно. Тот, кого меньше всех разморило на солнце (или от количества выпитого), примерял на себя роль шеф-повара. Больше всех всем в этой роли понравился Найл. Они с Милой привозили из города кучу разных продуктов, и Найл, пролистав одну из потрепанных кулинарных книг Ташенов, пускался в эксперименты, которые заканчивались неизменными триумфами. Несмотря на всеобщий хаос, Дил единственный умудрялся придерживаться распорядка дня: вставал на рассвете, выгуливал Долли по тропе вдоль побережья и затем уединялся в кабинете за работой, выпивая по ходу огромное количество кофе. Он утверждал, что работоспособен только по утрам, когда его мозг еще «гигроскопичен». Генри и Найл тоже порой уделяли внимание своим ноутбукам, хотя и находились в законном отпуске. Найл пару раз отлучался в Лондон на деловые встречи – он появлялся на кухне рано утром, одетый в деловой костюм и при галстуке, и на фоне общего бардака выглядел немного сверхъестественно. Чтобы разбавить долгие поездки на поезде, он иногда оставался ночевать в городе. В его отсутствие Мила заметно нервничала. Пэдди тоже пару раз вызывали на прослушивания, причем без предварительного уведомления. Джесс весь день помогала ему с читкой по ролям, а вечером, перед отъездом Пэдди, они потчевали нас подготовленной сценкой.

Что касается меня, в покое и симметрии «голубой комнаты» я нашла идеальную среду для творчества: сидя за столом у окна, я набросала несколько стихотворных строк в свою тетрадь.

Высоко в чистом небе – Цапля,

Она манит меня сбежать.

Но лишь ты своей улыбкой

Игривой

Можешь меня задержать.

12

Где бы я ни была – в доме или где-то на территории, – я всегда чувствовала, где находится Генри, как будто между нами существовало подобие орбитального притяжения. Я расстраивалась, если не удавалось сесть рядом с ним во время обеда, страстно желала, чтобы он навестил меня в нашей комнате, пока я писала (если я заполню эту страницу, он придет), жаждала, чтобы он невзначай, ненароком коснулся меня. Стихосложение часто уступало место порнографическим рассказам с участием Генри в роли солдата, Генри в роли учителя, Генри в роли рыбака…

Проще говоря, я не могла им насытиться. И это было блаженство.

После особенно вкусного ужина от шефа Найла в виде сибаса с морской спаржей мы отвалились на спинки наших кресел, Джесс открыла еще одну бутылку вина, а Мила передала по кругу свой фирменный косячок. Язычки пламени свечей выхватывали наши лица из темноты комнаты, которая казалась пещерой. Окна этой комнаты выходили на северо-восток, поэтому дневной свет покидал ее первой, и тогда стеновые панели из красного дерева и низкие потолочные балки окутывали тени.

Окна были открыты, и сквозняки бодрили нас влажно-соленым воздухом, от которого трепетало пламя свечей. Я прижималась плечом к плечу Генри, наши обнаженные руки переплелись. Дил сидел во главе стола и разглагольствовал о романе «Миссис Дэллоуэй», периодически прерываясь на то, чтобы качнуться на стуле и стряхнуть пепел с сигареты в окно.

– Интересно, – неспешно размышлял он, выпуская длинную струйку дыма, – не описала ли Вульф самоубийство Септимуса как своего рода пособие для себя.

– Господи, – прошептала Мила. – Немного жутковато, Дил.

– С чего ты так думаешь? – решилась возразить я. – Она написала «Дэллоуэй» в двадцатых годах, так? А покончила с собой гораздо позже… Кажется, в сороковых. Разве может это быть как-то взаимосвязано? Многие авторы пишут о самоубийствах. Это отличный драматический материал.

– Верно, – парировал Дил. – Но я думаю, что в данном случае они все же связаны. И восхищение Клариссы решением Септимуса говорит о том, что Вульф уже тогда размышляла над этой идеей. Фактически, – Дил резко выпрямился, – можно утверждать, что образ Клариссы отражает ту сторону автора, которая скована общественными рамками и семейной жизнью, а образ Септимуса представляет ее внутреннюю сущность, ее личность, измученную и трагичную, но свободную.

– Ну, тебе лучше все это оставить для своего эссе, – посоветовал Генри.

Дил рассмеялся.

– Похоже, оно уже все там, – предположила я, и Дил бросил на меня раздраженный взгляд, который доказывал правоту моего предположения.

– В таком случае, мой юный ученый, – сказал Пэдди напыщенным менторским тоном, – вы намерены утверждать, что каждый персонаж романа является отражением самого автора или, по крайней мере, какой-то его грани?

– Да! – вмешалась Джесс. – Как говорит Фрейд о снах: все, о чем мы грезим во сне, по сути, является творением нашего собственного подсознания. То есть все в наших снах – это только мы. Возможно, неисследованные или невыявленные наши стороны, но заключенные в нас.

– Нет, – заговорил Дил. – Я думаю, что в художественной литературе персонажи могут быть созданы и на примере людей, с которыми автор сталкивается в своей собственной жизни.

– Согласен, – поддержал его Найл.

– Спасибо, друг, – улыбнулся Дил, а Мила поцеловала Найла.

На какое-то время мы все как будто подвисли, отклонившись в русло собственных размышлений.

Дил налил себе еще один бокал вина и обратился ко мне:

– А что ты тогда думаешь об Анне, Фил? Ты наконец-то домучила роман?

– Да, – солгала я.

Ситуация выглядела двойственно. Технически я добралась до последней страницы, осилила ее и закрыла книгу как прочитанную, но с оговоркой, что я пропустила некоторые главы.

– Надо признать, ты крайне неторопливый читатель, – сказал Дил.

– Да пошел ты.

– Ну так что ты об этом думаешь? – не унимался Дил, откидываясь на спинку стула и весело поглядывая на меня поверх своего бокала.

– Думаю, что это гениально, – ответила я. – Гениально во всей своей чертовой эпичности.

Дил язвительно ухмыльнулся.

– Просто я не смогла переварить всю эту галиматью о Боге, о правах рабочих и о правах на землю.

Генри рассмеялся.

– А что так? – наседал Дил.

– Нет, я уверена, что в то время это было действительно круто. Но у меня такое чувство, что все эти длиннющие пассажи Левина, этот поток сознания – результат попыток Толстого разобраться в своих собственных чувствах. Это все равно что наблюдать за человеком, который проходит лечение. Тут слишком много эзотерики.

– А ты разве не слышала о термине «эгоцентристское возвышенное»? – спросил Дил. – Левин – мой любимый художественной персонаж в литературе, – добавил он с сознанием своего превосходства.

– Ой, заткнись, а? – попросила я.

– А что не так с этим Левиным? – спросил меня Генри.

– Он такой… ну, не знаю. Такой достопочтенный.

– Я считаю, что это прекрасный персонаж, – упорствовал Дил с совершенно невозмутимым лицом, и мне захотелось встать и влепить ему пощечину. – Тот эпизод, где он просит Кити прочитать его дневник, чтобы она могла полностью понять, какой он человек, просто невероятен. Для меня это самая бескорыстная форма любви: дарить другому человеку самые темные и уязвимые стороны себя. От этого захватывает дух.

– Ой, не смеши, – закипела я. – Просит ее прочитать свой дневник? Ты ведь шутишь, да? Это он-то бескорыстный? Он всучил ей свой дневник, чтобы она узнала о всех женщинах, с которыми он был до нее. Это не раскрытие самых сокровенных своих тайн, а просто псевдохристианское желание заставить ее отпустить ему грехи за предыдущие проступки. А еще манифест мужской гордыни. Это как в той сцене из «Четыре свадьбы и одни похороны»…

– Ну наконец-то! – радостно воскликнула Мила. – Хоть что-то мне знакомое.

– Если ты говоришь о той сцене, где Энди Макдауэлл перечисляет всех мужчин, с которыми она когда-либо спала, а Хью Грант вроде как находит это непристойным, но в то же время совершенно очарован ею, то вот это – настоящее дерьмо.

– Аминь, – вставила Мила.

– Извини, – не сдавалась я. – Но разве Левин делает не то же самое, когда показывает, а фактически заставляет Кити читать свой дневник?

– Тут гораздо глубже, – возразил Дил. – Он обнажает свою душу, пытаясь дать ей возможность понять его.

– Если это так, то почему он не поделился с ней своим духовным откровением в завершение всего? На самом деле он упорно не хочет этого делать.

Дил забормотал что-то о вере.

– Послушай, – перебила его я. – Возможно, опять же, в то время это действительно прозвучало как откровение. Я полагаю, что в те дни люди были гораздо более закрытыми, и это выглядело радикальным поступком.

– А что ты думаешь об Анне? – вмешался Генри.

– Я ее полюбила, – не раздумывая ответила я.

– А суть в том, – снова оживился Дил, – что ты способна принимать только женскую точку зрения.

– Я не…

– Могу поспорить, что Стива тебе тоже не понравился, – заявил он, стряхивая пепел прямо на подоконник.

– А что, должен обязательно нравиться? – отпарировала я. – Он распутный слизняк.

Дил усмехнулся.

– Это примитивно.

– Все, ребятки, – подал голос Пэдди. – Хватит препираться.

– Присоединяюсь, – сказала Джесс, закуривая. – Вы как старые супруги.

Я уставилась на Пэдди. Неужели он проболтался обо мне и Диле? Пэдди никак не отреагировал на мой пристальный взгляд.

– Извините, – пробормотала я и, нащупав под столом руку Генри, сжала ее.

Дил промолчал, но вышел из-за стола и переместился к полке со спиртными напитками у камина.

– Ладно, – как бы ставя точку, сказал Генри и посмотрел на меня. – Наша очередь?

Сложилось неписаное распределение обязанностей: если кто-то из нас готовил еду, другой мыл посуду, а третий варил на всех кофе, который был просто необходим после каждого приема пищи. В тот вечер мы с Генри взялись за уборку. Я споласкивала тарелки и загружала их в посудомоечную машину, а Генри убирал столовые приборы и бокалы в шкафы. Я начала замечать, что любая деятельность, какой бы обыденной она ни была, становилась приятной и успокаивающей, если Генри был рядом со мной. Самые проникновенные, самые интимные беседы мы часто заводили, меняя простыни у себя в спальне или измельчая зелень на кухне.

Появился Пэдди, столкнувшись в двери с Генри, который выходил из кухни, чтобы принести оставшиеся грязные тарелки из столовой.

– Мы что, прикончили все белое? – спросил Пэдди, открывая холодильник.

Я выключила воду и бросилась к нему.

– Пэдди, – зашипела я, – ты что, все рассказал Джесс?

Он присел на корточки, чтобы заглянуть в ящик для овощей.

– Что я рассказал Джесс? – машинально переспросил он.

– Нет там ничего, – рявкнула я и захлопнула дверцу холодильника. – Обо мне и Диле, – произнесла я одними губами, практически не издавая звуков; как будто децибелы могли что-то изменить в сложившейся ситуации.

– Что? – переспросил Пэдди, начиная догадываться, чего от него добиваются. – Нет. Боже упаси! Что за глупости ты говоришь!

– Клянешься?

В этот момент появился Генри и остановился позади меня. Кончик его носа коснулся моего затылка и затем скользнул к уху.

– Приветик, – сказал он, и я почувствовала сладковатые пары алкоголя в его дыхании.

– Приветик.

Пэдди вальяжно удалился.

– Когда все это закончим, – сказал Генри, кивая на стопку тарелок в своих руках, – не хочешь искупаться?

– Сегодня вечером? В море?

– Да.

– Остальные тоже пойдут?

– Нет. Только мы.

Дождавшись, пока все улягутся, мы улизнули на пляж. Только мы. Время было уже очень позднее. После ужина случилась спонтанная спевка за пианино под руководством Пэдди, затем, лежа вповалку в гостиной, мы пили торфяной виски, здесь верховодил Дил, постоянно пополняя наши стаканы, так мы чуть-чуть не досидели до рассвета. Генри сбегал наверх и принес нам пару полотенец, а я натянула поверх своего летнего платья дождевик, висевший в прихожей. Когда мы уходили, Долли с надеждой провожала нас до двери, рассчитывая на свою утреннюю прогулку, пусть и на несколько часов раньше обычного.

– Не сейчас, сладкая моя, – шепнула я ей, погладив по голове на прощание.

Когда мы спускались по пыльной тропинке к заливу, у меня возникло ощущение, словно мы двое были единственными бодрствующими душами в мире. Я едва различала в темноте, куда иду, лишь смутная фигура Генри в нескольких шагах впереди указывала мне путь. Дул теплый ветерок, взъерошивая волосы, а в воздухе, наполнявшем наши легкие, чувствовалась соленая морская влага. Когда мы спустились на пляж, высокие скалы вокруг бухты, казалось, заключили нас в крепкие объятия, оградив даже от легкого дуновения ветра. На гладком, ровном песке мы сбросили обувь и начали молча раздеваться, слегка запыхавшись от спуска. Генри предстал передо мной совершенно голый. Он виделся мне самым прекрасным существом во вселенной – очень крепким и сильным, но в то же время хрупким и беззащитным, как цветок.

– Готова? – спросил Генри.

И мы бросились в воду, смеясь и задыхаясь от первоначального шока. Энергично двигаясь, я поплыла брасом по лунной дорожке все дальше и дальше от берега. Шелковистая морская вода струилась сквозь мои растопыренные пальцы и обвивала обнаженное тело. По мере того, как я удалялась в открытое море, таинственный подводный мир углублялся и ширился подо мной, наталкивая на размышления о его обитателях. Генри, плывший позади, схватил меня за лодыжку, я завизжала и повернулась к нему. Теперь я увидела, как далеко мы отплыли, неясные очертания скал едва виднелись в лунном свете. Генри приблизился и попытался поцеловать меня, пока мы оба старались удержаться на поверхности воды – наши губы были солеными и прохладными. Держась за руки, мы поплыли на спине, глядя на звезды.

– Вот бы узнать названия всех созвездий, – мечтательно сказала я.

– А сколько ты знаешь?

– Только Орион и Большую Медведицу.

– На два больше, чем я.

– Серьезно? – удивилась я и рассмеялась.

Генри, казалось, знал все. Не было ни одной темы, в которой он не разбирался: будь то равенство в европейском законодательстве или тип камня, который использовался при строительстве Мачу-Пикчу.

– Видишь вон те три звезды в ряд? – спросила я, ткнув пальцем в небо. – Это пояс Ориона. Ты наверняка видел их раньше, видел?

– Ну, очевидно, мне никогда ничего не мешало их видеть, но я не видел, – ответил Генри. – Я никогда серьезно не увлекался астрономией. И уж тем более астрологией.

– Я тоже. Хотя на самом деле у меня есть дурацкое суеверие насчет этих двух созвездий.

– Расскажи.

– Ну, получается так – если я увижу первым Орион, это плохой знак. А если первой замечу Большую Медведицу, все будет хорошо.

– Понятно, – сказал Генри, я уловила в его интонации насмешку. – И что, есть примеры, когда это заклятие срабатывало?

– Ну, когда я была еще маленькой и только научилась находить Орион, случилось что-то плохое, наверное, поэтому у меня и связались эти два события.

– Так ты даже не помнишь, что плохого случилось?

– Нет, но зато потом, позже, когда я изучила Большую Медведицу, то, мне кажется, я сама решила, что пусть это будет хорошей приметой, в противовес правилу Ориона. И теперь каждый раз, когда я смотрю на ночное небо – разыгрывается лотерея.

– И что ты разглядела первым сегодня?

– Я не уверена, – честно призналась я.

Грубый и настораживающий звук вывел нас обоих из задумчивости. Он исходил прямо из воды и совсем близко: низкий, агрессивный рык.

– Это что такое было, а? – спросила я, мое сердце бешено заколотилось.

– Я не знаю.

Мы прислушались, затаив дыхание насколько это возможно, но единственными звуками, которые мы смогли различить, был шум волн. Затем звук раздался снова, на этот раз ближе, всего в нескольких футах от меня: отчетливо узнаваемое рычание животного. Первое, за что смог ухватиться мой мозг, – это собака, это Долли, лихорадочно думала я, каким-то образом выбралась из дома и нашла нас.

– Генри? – в отчаянии позвала я.

– Смотри!

Я последовала за его взглядом и увидела два светящихся глаза, покачивающихся неподалеку в темноте и пристально смотрящих на нас. Я заорала. Я орала и плыла так быстро, как только была способна, отчаянно выгребая обратно к берегу; мой разум опустел, все мое существо было наполнено только одним желанием – выбраться из воды. Очень скоро мои руки и ноги словно налились свинцом и уже казались совершенно беспомощными, но все же старательно, дюйм за дюймом, продвигали меня к отмели. Нащупав дно, я уцепилась за Генри, чтобы он тащил меня дальше. Я шаталась, рычала, стонала, пока наконец не выбралась на сушу.

Мы оба судорожно хватали ртом воздух, вцепившись друг в друга, как перед смертью.

– Боже мой, – твердила я, глядя на море в поисках существа, от которого мы только что сбежали.

Мы простояли так некоторое время, дрожа и покрываясь гусиной кожей. И вот он появился среди волн совсем рядом с берегом: тюлень, его усатая морда была такой же кроткой и улыбчивой, как у лабрадора.

Со смеху я рухнула на колени.

– А я думала, что это блядское морское чудовище, – поперхнувшись от смеха, промычала я.

– Что-что?

– Да не знаю, как так получилось. Просто звуки, которые он издавал, были такими страшными, а потом я разглядела только глаза и подумала: «Все, пиздец, мы сейчас умрем».

Генри тоже корчился от смеха.

– Это же море! – вопила я. – Это могла быть акула или что там еще есть!

– Господи, – простонал Генри, вытирая слезы.

– По правде, я никогда так ужасно не пугалась за всю свою жизнь. Мне казалось, что мы убегаем ото льва или кого-то в этом роде.

– Ага, и ты подумала, что надо бросить меня на съедение зверю, так?

– Что?

– Ты практически перепрыгнула через меня, чтобы вырваться вперед.

– Нет, я просто…

– Да, буквально отпихивала меня назад, чтобы самой смыться.

Я так смеялась, что просто не могла отвечать.

– Да все в порядке, – поглаживая меня, приговорил Генри. – Зато я теперь знаю, где мое место. Я просто кормежка для льва. Не бери в голову. Я – мясо для жертвоприношения.

– Генри…

– Все нормально, теперь я знаю твое истинное лицо, – твердил он, улыбаясь во все зубы. – Что поделаешь, если ты так чувствуешь.

– Я люблю тебя, – пролепетала я.

Вот так оно и случилось. Я потупилась на свои босые ноги, бледные, почти призрачные, с песком между пальцами. К лодыжке прилипла полоска морских водорослей, которая выглядела как богатое украшение.

– Я тоже тебя люблю, – сказал Генри.

Он нежно убрал мокрую прядь волос с моего плеча и поцеловал меня. Из наших носов все еще текло.

– Извини, – прошептала я, утираясь. – Отвратно.

– Я давно хотел тебе это сказать, – не обращая внимания на мое смущение, признался Генри.

– Серьезно?

– Да, просто как-то не складывалось. Мы постоянно в компании. Я никак не мог улучить удобного момента.

– Я тоже давно хотела признаться.

Он обнял меня, его каменное тело было немного скользким. Мы оба слегка дрожали.

– Пойдем, – предложила я. – Давай одеваться.

Стало чуть светлее, и теперь уже можно было разглядеть рельеф бухты.

– Светает или просто глаза привыкли? – спросила я.

– Это морские сумерки, – ответил Генри.

– Что? Как это?

– Морские сумерки – это время перед самым рассветом, когда звезды светят ярче всего и уже виден горизонт. Тогда можно ориентироваться в море. В это время рыбаки выходили на дневной лов.

Мы взбирались по тропе обратно к дому. С появлением солнца поля и живые изгороди являли свое великолепие.

– Постой-ка, – догадалась я, дергая Генри за руку. – Если ты с самого начала понял, что это тюлень, почему ты тоже бежал от него?

– О, – улыбнулся он, – ты так орала, что, похоже, меня просто захватил драматизм ситуации.

Впереди, в лучах восходящего солнца, уже виднелись нечеткие очертания дома, казалось, что он излучал тепло спящих в нем тел. Когда мы подошли к главным воротам, из них вышел Дил в сопровождении Долли. В своей поношенной футболке и шортах он выглядел, как я сразу отметила, еще более изможденным, чем обычно. Его вечно растрепанные волосы казались поредевшими, а тени под глазами более заметными.

– Доброе утро, – поздоровался он, увлекаемый Долли, бросившейся к нам навстречу. – Где это вы, любовнички, были?

– На пляже, – поспешила ответить я. – Генри, я задержусь.

– Ладно, – кивнул он, направляясь к двери. – Спасибо за такую заботу о собаке, Дил.

– О, это исключительно в эгоистических целях. Она спасает мой разум.

Генри рассмеялся и закрыл за собой дверь, оставив нас одних на садовой дорожке.

– Ты прекрасно выглядишь, – сказал Дил.

– А ты нет.

– Я в порядке.

– Уверен?

– Да. А с чего бы мне не быть?

– Ну, не знаю.

Долли захрипела, дергая поводок. Ей не терпелось броситься на прогулку.

– Неужели не можешь хоть раз передохнуть? – спросила я, кивая на собаку. – Ты же не высыпаешься.

– Не могу, – ответил Дил, пиная пучок травы. – У меня уже вторая отсрочка.

– Что у тебя?

– Я просрочил сдачу. Дважды. Больше жизней не осталось.

– Что? – не поняла я.

– Да все под контролем. Мне просто нужно закончить это вонючее эссе. – Он прищурился, утренний свет обнажил тени на его лице.

– Хочешь, вместе выгуляем Долли? – предложила я.

– Нет. Спасибо. Я на ходу обдумываю свою работу.

– Ну хорошо, – сказала я, заулыбавшись, не в силах держать в себе волшебство прошедшей ночи. – Мы видели тюленя, – выпалила я, образ покачивающейся морды навечно запечатлелся в моем сердце. – Плавал всего в нескольких футах от нас.

– С вами плавал тюлень?

Я кивнула.

– Какая честь, – еле заметно усмехнулся Дил и направился к тропе, ведущей на пляж.

Собака сосредоточенно уткнулась носом в землю, исследуя ее запахи.

13

Пэдди пригласили на прослушивание на роль Гамлета в небольшом, но довольно престижном театре в Южном Лондоне. Мы с Милой неустанно подтрунивали над ним, наблюдая, как он, изображая датчанина, обхаживает на лужайке Джесс – на удивление хорошенькую Офелию. Генри и Найл не участвовали, они были поглощены своими собственными «репетициями».

Вечером накануне моего дня рождения мы с Дилом повезли Пэдди и Найла на вокзал, а потом планировали заехать в соседний городок выпить по пиву.

– Я рассчитываю, что, если изредка буду появляться в офисе с утра, это предотвратит излишние сплетни, – рассуждал Найл на заднем сиденье моего «Вольво».

– С оговоркой, что ты вернешься к моему праздничному ужину, – предупредила я.

Мы пожелали Пэдди порвать всех на прослушивании и покатили в Альбион, куря в открытые окна и врубив на полную громкость Марвина Гая.

– Может, нам просто купить пакет макарон? – предложил Дил, когда я припарковалась. Стремясь побыть наедине, мы сказали остальным, что поедем купить чего-нибудь на ужин.

– Правильно. Тем более что завтра у нас будет полно вкусной еды.

Мы устроились за угловым столиком у камина, который из-за жаркого лета, естественно, бездействовал. Местные жители, отличавшиеся сильным корнуолльским акцентом, весело балагурили за барной стойкой. Остальные посетители явно были приезжими: длинноволосые мальчишки (некоторые еще не достигшие возраста, чтобы покупать выпивку), приехавшие сюда заниматься серфингом, и несколько семейных пар с неряшливыми детьми. Маленькая девочка катала по каменному полу игрушечную лошадку. Я подумала о Кларе и Джеме. Им бы здесь понравилось: Джем бы упивался местными легендами о пиратах, прятавших свои сокровища в глубоких пещерах, а Клара хвасталась бы, как далеко она может заплыть, пугая своих родителей.

– Ты что-то грустная, – прервал мои думы Дил.

– Ага.

– Из-за дня рождения?

– Из-за детей. А у тебя какая отмазка?

Обычно такая ремарка вызвала бы у него смех, но на этот раз Дил никак не отреагировал. Он знал: лучше позволить мне понаблюдать за маленькой девочкой, играющей со своей лошадкой, и попивать свое пиво, глядишь, моя грустинка и пройдет, и тогда я смогу сосредоточиться на его печалях.

– Итак, – сказала я, переходя ко второй порции местного пива, – поведай мне о своем эссе.

– О боже, – застонал Дил, уронив голову на стол и закрыв ее руками.

– Давай-давай, – теребила я. – Чем могу, помогу.

– Сможешь прочесть? – спросил он.

– Конечно.

– Боюсь, я угрохал на него так много времени, что оно уже потеряло всякий смысл.

– В смысле? – удивилась я.

– Ну, не знаю. У меня случались долгие перерывы в работе, и сейчас все написанное кажется каким-то разрозненным. Каждый раз после перерыва я как будто начинал сначала, с другой задумкой, даже в другой манере.

– Это не художественная литература, Дил. Твоя манера никуда не может подеваться. Я уверена, что с этим все в порядке.

– Ты так думаешь? – спросил он с искренней серьезностью.

Я потянулась через липкий стол и взяла его за руку.

– Уверена, что буду трястись от зависти, сознавая, насколько это блестяще, – заверила я. – Ты просто конченый неврастеник.

– Я мог бы просто писать для тебя, а учебу вообще бросить, – сказал он, ухмыльнувшись.

Я рассмеялась, но на его взгляд не ответила. Мое погружение в нахлынувшее блаженство любви нас разобщило, и я чувствовала себя виноватой. У Дила назревал кризис, и он хотел удержать меня рядом с собой. Ему всегда все давалось с легкостью: без особых усилий он мог заполучить приглянувшуюся ему девушку, он развлекался в разы больше всех нас, но тем не менее получил диплом с отличием и умудрился отхватить работу репетитора, за которую платили в четыре раза больше, чем получала я, горбатясь по ночам в баре. Это я была из тех, у кого кризисы случаются циклами: то меня бросал возлюбленный, то я бросала университет, то я надрывала жилы, чтобы заработать на аренду жилья. Теперь сложившееся положение вещей нарушилось, перекосилась привычная траектория. И хотя в данный момент формально я была на подъеме, я ощущала полную дезориентированность. Я планировала поговорить с ним о деньгах, которые он украл у меня. Сказать, что все путем, понятное дело, он был пьян, и все же ему нужно вернуть деньги. Но это новоприобретенное чувство вины – наряду с жестокостью, которая только что промелькнула на его лице, – снова лишило меня дара речи в присутствии моего самого старого друга. Между нами образовалась мембрана, и с каждым днем она становилась все плотнее.

– Я начинаю всерьез задумываться о пиршестве Аяваски[26].

– Ой, лучше заткнись.

– Серьезно, Фил. Тебе никогда не хотелось, ну, знаешь, типа, перезагрузить свой мозг?

– Возможно. Но бесконтрольное психоделическое путешествие в сопровождении жуткой рвоты – не лучший способ.

– Народ поговаривает, что это может круто изменить жизнь.

– Вот народ пусть и блюет.

– Ты захватила свой блокнот? – вдруг спросил Дил с оживлением.

– Да.

– Тогда гони его мне.

Он достал из заднего кармана джинсов свой молескин. Обменявшись дневниками, мы погрузились в чтение. Маленькая девочка, катающая по полу лошадку, время от времени перехватывала мой взгляд.

– Что это? – спросил Дил, обнаружив среди страниц газетную вырезку.

– Да так, ничего, – отмахнулась я. – Фиона, добрая душа, мне всучила. Так я и разбежалась.

– Три штукаря? – спросил Дил, помахивая вырезкой, будто золотым билетом на шоколадную фабрику. – Может, мне разбежаться?

– Тебе следовало бы, – согласилась я.

Он достал телефон и сфотографировал вырезку. Я допила пиво и предложила вернуться к ребятам.

Домой мы привезли пачку макарон и чеснок. Дилу – я скорее надеялась, чем знала, – немного полегчало. Он принес с огорода немного базилика и тимьяна, и мы приготовили соус песто, чтобы подать его к пасте. В тот вечер мы поели за деревянным столом на кухне, отказавшись от нашего сложившегося ритуала ужинать в саду или в столовой. После обильной углеводистой трапезы все выглядели довольно утомленными – сказывалась многодневная жара, – и отправились спать незадолго до полуночи, что в нашем случае считалось детским временем.

У нас с Генри закончилась зубная паста. Я отправилась поживиться чем-нибудь в центральной ванной, но обнаружила, что дверь заперта. Я постучала.

– Да? – послышался голос Джесс.

– Это я, подруга. Можно мне стащить немного зубной пасты?

Джесс лежала в ванне, ее темные волосы были собраны в пучок на макушке, но несколько прядей ниспадали на лицо и плечи.

– Ты такая хорошенькая, – не удержалась я.

– Спасибо, подруга.

В двери появилась голова Милы.

– Ага, все понятно, – зашептала она. – Вечеринка – и без меня.

Она вошла и принялась убирать свои волосы под шелковый шарф, пытаясь завязать его узлом на лбу.

– Черт, – выругалась Мила, резко сдернув шарф с головы. – Ненавижу это.

– Что именно? – поинтересовалась я.

– Когда Найл уезжает.

– Это всего на одну ночь, – сказала Джесс. – Да ладно тебе, неужто так сильно скучаешь по нему?

– Я по нему не скучаю, – отрезала Мила.

Мы с Джесс переглянулись, понимая, к чему она клонит.

– Милая, тебе не о чем беспокоиться, – заговорила я. – Найл самый порядочный человек, которого я только встречала.

– Железно, – поддакнула Джесс.

– У него на работе есть одна женщина, – начала заводиться Мила.

– Постой, что? – возмутилась Джесс. – Тогда я беру свои слова обратно. Женщина на работе? Да как он посмел?

Я улыбнулась, но Мила не поняла иронии.

– Красотка, – продолжала она, нервозно наматывая шарф на запястье. – Она занимается кикбоксингом.

– О боже, прекрати лазать по «Инстаграму», – посоветовала Джесс. – Серьезно, детка, это похоже на самоистязание.

– Иди ко мне, – сказала я, обнимая Милу. – Он любит тебя. Не волнуйся.

– Угу, – промычала она, уткнувшись лицом в мои волосы. – Они все лжецы.

– А твой – нет. Я точно знаю, что он исключение.

– В этот раз все сложнее. Я никогда раньше ни к кому не испытывала таких чувств.

– Знаем, знаем, – подала голос Джесс. – Ты любишь его с тех пор, когда он писался в подгузники. Ты педофилка.

На это Мила наконец-то рассмеялась.

– Извините, – сказала она. – Ой, черт, подруга! У тебя день рождения меньше чем через двадцать минут!

– Ага! – закивала я, готовясь чистить зубы.

Присев на край ванны, я с наслаждением вдыхала поднимающийся от воды цитрусовый аромат.

– Ну и? – не унималась Мила. – Как тебе твой двадцать пятый?

– Ну что ж, – сказала я, немного поразмыслив. – У меня было триста шестьдесят пять попыток укротить его. И я бы сказала… около трехсот из них были успешными.

– Я считаю это хорошим соотношением, – сказала Джесс.

– Черт возьми, согласна, – поддержала Мила.

– Так что, с завтрашнего дня мне будет уже под тридцать?

– Нет! – воскликнули они в один голос.

– Лет двадцать с небольшим? – спросила я.

– Точно.

День моего рождения выдался еще более душным, чем предыдущий. Даже муравьи, снующие туда-сюда по стене кладовой, казались вялыми. Дил вернулся с утренней прогулки, раскрасневшийся и лоснящийся от пота. Когда я с утра босиком вышла пить кофе на лужайку, каменная дорожка перед домом уже нагрелась. Я прищурилась от яркого солнечного света и задумалась, знаменует ли этот прекрасный день, что мой двадцать шестой год на земле будет чудесным или, наоборот, ужасным.

После круассанов с клубничным джемом мы все отправились на городской пляж, находившийся в нескольких минутах езды. Нас с девочками явно охватил один и тот же порыв позаботиться о полезности всего сущего: я надела льняное платье, Джесс собрала корзинку для пикника (пиво, французский багет, сыр и яблоки), а Мила спряталась под хозяйскую соломенную шляпку, которую она прихватила с вешалки в коридоре. Уже на пляже Генри, смеясь, взялся фотографировать нас, расположившихся на своих полотенцах, – открытая плетеная корзина, солнечные очки и улыбки, Дил лежит на животе и презрительно смотрит в камеру, Долли с высунутым языком разлеглась под палящим солнцем. Мы ходили купаться по очереди, один или двое оставались присматривать за нашим пожитками, собака без устали сновала между нами. С раскрытыми книгами в руках мы то затевали ленивый разговор, то прекращали его. Я присмотрела на полке в нашей спальне потрепанный экземпляр «Пробуждения» Кейт Шопен.

– Ты читал эту книгу? – спросила я Генри прошлой ночью, когда мы забрались в постель.

Он отрицательно покачал головой.

– Возможно, она мамина, – пояснил он. – Или Марлы.

Я и представить себе не могла, чтобы кто-нибудь из женской половины семьи Генри имел склонности к романтике, не говоря уже о том, чтобы питать слабость к ранней феминистской американской литературе. Я взяла Генри за руку, ожидая характерного всплеска эмоций, которые последнее время случались при упоминании имени сестры, но он всего лишь улыбнулся в ответ.

– Могу я рассказать тебе кое-что странное? – спросил он тогда.

– Что угодно.

– Конечно, это покажется глупостью. – Он по-детски прикрыл глаза ладонями. – Ой, нет, это даже не глупость, а какое-то безумие, я не могу.

– Эй, – подскочила я на кровати. – Сказал «а», говори и «б».

– Ты решишь, что у меня крыша поехала, – пробурчал Генри.

– Я? Ни за что!

– Обещай не осуждать меня.

– Клянусь! – Я поцеловала его в плечо. – Генри, это ж я! У меня уйма глупых предрассудков – я выучила два созвездия и придумала для них приметы, верю, что все мои сны о Диле – вещие, а однажды я увидела лебедя, и это заставило меня…

– Так мне рассказывать или нет? – перебил Генри.

Я провела пальцами по своим губам, давая понять, что мой рот закрыт.

– Ну так вот, – начал он, обращаясь к противоположной спинке кровати. – Ты помнишь тюленя, которого мы видели той ночью?

– К сожалению, он не представился, а так да, мы знакомы.

Я подняла глаза и увидела, что он закипает.

– Прости, прости, прости, – затараторила я. – Давай рассказывай.

– Я думал об этом случае, – продолжил он. – Ведь тюлени довольно редко подходят к людям так близко. Да, они очень игривые и любопытные животные, но этот-то появился всего в ярде или около того от нас, так ведь? Для дикого животного это недопустимо близко.

Судя по всему, Генри не хотел смотреть мне в глаза, поэтому, пока он говорил, я наблюдала за его руками. У него были красивые руки. Он перебирал пальцами правой руки, сильно вдавливая ноготь большого пальца в кончики остальных пальцев, – самоуспокоительный тик, который я замечала раньше.

– И мне вдруг пришло на ум, может быть… Господи, я сбрендил… Когда он смотрел на меня, то этот зрительный контакт показался мне очень знакомым. У меня даже дыхание перехватило. И в тот момент я просто был уверен… Я точно знал, что передо мной она – Марла. Навестила меня, чтобы сообщить, что с ней все в порядке.

Теперь его кисти были неподвижны, крепко сжаты вместе. Я молчала.

– Ты думаешь, я чокнулся? – спросил Генри. – Сейчас уже я меньше уверен, но в тот момент это было так очевидно, так бесспорно. Я чуть не поздоровался с ней. Знаешь, что-то вроде: ой, вот ты где!

Наконец он посмотрел на меня. В его глазах читалась мольба о понимании.

– Если ты ее видел, значит, это была она, – сказала я.

И вот теперь, прикрывшись книгой Кейт Шопен, я тайком рассматривала Генри: он лежал на животе на пляжном полотенце, опираясь на локти, и, нахмурив брови, читал книгу Ричарда Докинза толщиной в три дюйма. Я улыбнулась сама себе, нежась на солнышке.

Рядом со мной присела Мила, ее стройные икры облепил песок.

– Найл прислал сообщение, – сказала она с нескрываемым облегчением. – Они только что сели в поезд, прибудут без четверти пять.

– Отлично.

– И еще, – добавила она, выдавливая на плечо крем для загара, – у них для тебя сюрприз.

Джесс купила нам всем мороженое в пляжном кафе (мне досталось мятное с шоколадной крошкой – два шарика в вафельном рожке), и мы загрузились обратно в машину, все в песке и с взъерошенными ветром волосами.

Найл самоотверженно приступил к приготовлению ужина сразу же, как только вернулся из Лондона, просто закатав рукава рубашки и ослабив галстук. В меню входило: по одному жареному перепелу на каждого, картофель хассельбек такого иссиня-фиолетового цвета, которого я никогда не видела, цветная капуста, запеченная в духовке, и огромная миска салата, посыпанного обжаренными лесными орехами. Как имениннице, мне было запрещено что-либо делать, поэтому я сидела в халате Дила, потягивая коктейль «Апероль Шприц», и наблюдала, как Найл, Мила и Пэдди нарезают и чистят овощи в душной кухне.

– Как думаешь, ты получишь роль? – спросила я Пэдди, подливая ему виски.

– Посмотрим, – ответил он. – Но, должен признаться, все прошло на редкость хорошо.

– Ты был на седьмом небе, когда мы встретились в Паддингтоне, – подтвердил Найл.

– Класс! – сказала я. – Так волнительно. Признаюсь, здесь есть и мой личный корыстный интерес, но я действительно желаю, чтобы ты получил эту роль. Я никогда не видела «Гамлета».

Пэдди, чистивший морковь, так и замер с ножом и овощем в руках.

– Никогда не видела «Гамлета»? – переспросил он, не скупясь на интонацию полного разочарования. – Это же вторая по популярности пьеса Шекспира во всем мире.

– Неужели? – удивился Найл. – А которая тогда первая?

– Долбаный «Сон в летнюю ночь», – ответил Пэдди.

– А что в нем «долбаного»? – спросила Мила.

Пэдди мучительно застонал.

– Ну, это всего лишь комедия, – сказал он. – Вся эта путаница из-за того, что кто-то кого-то не узнал, – чушь собачья. Играть просто скучно. Абсолютно не за что зацепиться.

– Роль Пака вполне достойная, – возразил Найл.

– Если я получу Гамлета, – заявил Пэдди, – я думаю сыграть его геем.

– Потому что ты сам гей? – спросила Мила.

– Ха-ха, – проскандировал в ответ Пэдди. – Если хотите знать, я всегда думал, что Гамлет был геем. Он одержим своей матерью и ее сексуальной жизнью, он отвергает Офелию, и он явно влюблен в Горацио.

– А такая интерпретация раньше имела место быть? – спросил Найл.

– Вероятно, особенно среди бесконечных научных исследований. Но на сцене я лично никогда не видел.

– Может, ты представишь нам какой-нибудь монолог сегодня? – спросила я. – Мне нравится тот, о заросшем саде.

– Может быть. В качестве подарка на день рождения.

Мила вернулась из кладовой с бульонными кубиками.

– Эти муравьи, – сказала она, – просто неутомимые.

– Да, действительно, достойны восхищения, – присоединился Найл.

– Согласна, – поддержала я. – Даже привязалась к ним. Приятно каждое утро видеть, как они заняты своими грузоперевозками.

– Да они повсюду, ребята! – неожиданно возмутилась Мила. – Это уже выглядит отвратно.

В дверях появилась Джесс в шортах и объемной клетчатой рубашке.

– Так, именинница, – обратилась она ко мне. – Убирайся отсюда. Нам нужно подготовить сад для торжества. И не подглядывай.

– Разве это не Дила халат? – спросил Генри, зайдя ко мне в ванную.

– Что? – замялась я. – Это? Э-э, да. А что такое?

Генри лишь пожал плечами.

Он остался со мной, пока я принимала ванну, встал, прислонившись спиной к подоконнику открытого окна, теплый вечерний ветерок играл его волосами.

– Я тебе кое-что приготовил, – сказал он. – Вот.

Генри достал маленький белый сверток из марли.

– Это из нашего сада – лепестки роз, лаванда, листья герани, немного розмарина. Если ты положишь их в ванну, то всю ночь будешь благоухать цветами.

Опустив сверток в воду, он поводил им вокруг меня. Божественный, целительный аромат начал подниматься с поверхности воды и наполнять комнату. Я погрузилась в ванну и представила, как растительные компоненты проникают в мои поры, совершая какое-то волшебство.

– А там очень миленько, – сказал Генри, обернувшись на открытое окно. – Ты очень избалованная девочка.

– Ага, – согласилась я. – Я такая.

В тот вечер все постарались по-особому принарядиться. Никто из нас не знал, сколько еще мы здесь пробудем. В любом случае рано или поздно нам всем придется вернуться в город – к нашим домашним делам и работе (в моем случае – к поиску работы), к ранним подъемам, к стирке по выходным – и этот вечер был чем-то вроде прощального ужина, овеянного меланхолией, с которой я решила бороться посредством алкоголя.

Сад действительно преобразился и выглядел сказочно: Джесс повесила на сливовые деревья фонарики, зажгла свечи, расставила на столе полевые цветы и напротив каждого стула разложила камушки, собранные на пляже, на них мелом были написаны наши имена, чтобы каждый знал, где его место за столом.

Было выпито бесчисленное количество вина. Огромные тарелки и миски с различной едой загромождали стол, не оставив ни одного свободного пятачка. Я произнесла что-то типа приветственной речи, поблагодарив всех за то, что они здесь собрались, сказала, как сильно я их люблю. Они улыбались мне в ответ, и их радостные лица светились в золотых лучах заката. Когда тарелки опустели, пришло время для подарков: Мила и Найл вынесли из дома торт, покрытый белой глазурью, с горящими свечами. По окружности торт был обложен бутонами белой гардении. Прозвучала песня «С днем рождения», за которой последовали бурные аплодисменты и тосты.

– За Джони!

– За лето!

– За Корнуолл!

– За дружбу!

– За нас!

Солнце, отвесив последний поклон, скрылось, и только свечи на торте теперь освещали нашу трапезу. Я терпеть не могла их задувать.

– Загадай желание, – напомнила Мила.

И я загадала.

Торт оказался восхитительным: ванильный бисквит с густой глазурью из сливочного крема в американском стиле. Я отхватила себе внушительный кусище и налила еще вина, желая сохранить ту веселую стадию опьянения, которой достигла.

– Давай, Пэдди, – выкрикнула я. – Пришло время твоего выступления.

– О, черт возьми, – заворчал он. – Я не могу, я слишком пьян. Я все позабыл.

– Это вы о чем? – спросил Дил.

– Сейчас Пэдди представит нам своего «Гамлета», – объявила я, слизывая глазурь с пальца.

– Нет, – запротестовал Пэдди.

– Да! – закричали все хором.

Долго нашего артиста уговаривать не пришлось. Мы расставили стулья полукругом и расселись, держа в руках бокалы с вином. Мощеная терраса перед дверью на кухню превратилась в сцену.

– Хорошо, – сказал Пэдди, стоя на сцене, заметно покачиваясь. – Какой уровень мрачности вы желаете?

– Чем мрачнее, тем лучше, – отозвался Дил.

– Да там все довольно мрачное, разве нет? – подала голос Джесс.

– Бис! – выкрикнула Мила.

– Я еще даже не начинал, – пробубнил Пэдди.

Он шумно задышал через нос, стараясь сосредоточиться, на глазах его тело становилось словно каменным, и мы все погрузились в благоговейное молчание. Пэдди-Гамлет устремил свой взгляд поверх нас, в глубину темного сада. У него на лице появилось выражение ужаса, настолько явное, что я оглянулась, чтобы посмотреть, на что он смотрит.

Да охранят нас ангелы господни! —

Блаженный ты или проклятый дух,

Овеян небом иль геенной дышишь,

Злых или добрых умыслов исполнен, —

Твой образ так загадочен, что я

К тебе взываю: Гамлет, повелитель,

Отец; державный Датчанин, ответь мне!

Никто из нас не шелохнулся. Мы были в восторге, целиком во власти Пэдди, прикованные к своим стульям.

Не дай сгореть в неведеньи; скажи,

Зачем твои схороненные кости

Раздрали саван свой; зачем гробница,

В которой был ты мирно упокоен,

Разъяв свой тяжкий мраморный оскал,

Тебя извергла вновь! Что это значит,

Что ты, бездушный труп, во всем железе

Вступаешь вновь в мерцание луны,

Ночь исказив; и нам, шутам природы,

Так жутко потрясаешь естество

Мечтой, для наших душ недостижимой?

Скажи: зачем? К чему? И что нам делать?[27]

Вдруг Мила вскрикнула. У меня перехватило дыхание. Я схватила Генри за руку. В дверях кухни за спиной Пэдди появился мужчина: высокий, грозный, со зловещей улыбкой на губах.

– Не обращайте на меня внимания. Я не ожидал, что я помешаю выступлению. Пожалуйста, пожалуйста, продолжайте, – послышался голос дяди Лохлана.

14

Никто не знал, когда Лохлан уедет. И хотя большую часть времени, порой с полудня до глубокого вечера, он проводил в Альбионе, в его отсутствие мы все пребывали в постоянном страхе, ожидая его пьяного возвращения. Вот он, сгорбившись, как огромный паук, с утренней газетой «Телеграф», разложенной на кухонном столе; а вот дремлет на диване в гостиной, разинув рот; или вот – откинувшись на спинку садового стула на террасе перед домом, он притаился, как злобный сторож, готовый перехватить кого-нибудь из нас на пути с пляжа. Обеды и ужины стали недолгими и напряженными: Найл задавал дяде Лохлану вежливые вопросы об истории дома, а рассказчик пускался в разглагольствования и параллельно истреблял наши запасы вина. Однажды в субботу Лохлан возомнил себя знающим садовником, и мы все вынуждены были сидеть в доме, как пленники. Утренние прогулки Дила становились все продолжительнее, так как он поставил себе амбициозную цель – исследовать коварную линию побережья вплоть до следующего городка и обратно. Найл проводил все больше и больше времени в Лондоне, Мила часто ездила с ним, а Джесс, которая почти не отрывалась от своего ноутбука, стала поговаривать о возвращении в город. Частная инвестиционная компания, где работал Генри, еще со смерти Марлы снисходительно относилась к его рабочему графику, но он уже тоже чувствовал, что срок нашего безделья истекает. Да и я сама, обнаружив, что не могу написать ни строчки, когда Лохлан в доме, отправлялась в лес и убивала пару часов среди цветков альпийского чародея, устроившись на пледе с ручкой и блокнотом в руках. Здесь я в очередной раз наткнулась на газетную вырезку и прочитала объявление. Первый приз – 3000 фунтов. Этого бы вполне хватило, чтобы заполнить брешь, которую я проделала в своем наследстве, и еще осталось бы достаточно, чтобы я могла блаженно забыть о воровстве Дила. Я пролистала свои исписанные страницы. Стоило ли что-нибудь из того, что я написала, такой суммы? Конечно, нет. Премия достанется состоявшемуся писателю, человеку с квалификацией и публикациями. А я всего лишь еще одна девушка, заполняющая блокнот эфемерными мечтами.

Пэдди пригласили на повторное прослушивание на роль Гамлета, и, поскольку встреча была назначена на пятницу, он заявил, что останется в городе на все выходные, так как хочет пообщаться со своими соседями по квартире и встретиться кое с кем, «устроить себе кардионагрузку». Джесс тут же вызвалась поехать с ним. Прослышав про такой план, Мила с Найлом тоже решили не упускать возможности смыться.

– Может, и нам поехать? – спросила я Дила, покуривая сигарету, пока мы шли к морю выгулять Долли.

– Я еще не готов, – ответил он. – Пока не могу предстать перед жизнью с открытым забралом.

– Я тоже, но по мне, кажется, лучше уж иметь дело с жизнью, чем с жутким педофилом, что поселился с нами.

– Понимаю, – задумчиво сказал Дил. – Может, тебе стоит поговорить с Генри насчет этого дядюшки?

На пляже воздух остро пах солью, палящее солнце поджаривало выброшенные приливами водоросли.

– Генри не так все понял, когда я как-то попыталась поговорить с ним о Лохлане, – призналась я, собирая волосы в пучок.

– Что ты имеешь в виду?

Мне вспомнился Генри, которого тошнит на краю зубчатой крыши загородного дома Ташенов.

– Он просто стал его защищать. Ну, в том смысле, что это его дядя.

– Вот козел. Он точно должен был встать на твою сторону в такой блядской ситуации.

– Не называй его козлом.

– Пожалуйста, – усмехнулся Дил, расстегивая рубашку. – Ну, если тебе понадобится поддержка, я готов.

– Спасибо, – сказала я, оборачиваясь к нему. – Господи, Дилан! У тебя ребра торчат. Вон, все как на параде.

– Фу, не называй меня Диланом.

– Тогда съешь какой-нибудь сраный сэндвич.

Дил побежал и нырнул в набегавшую волну, Долли последовала за ним.

В конце концов я все-таки решилась поговорить с Генри о своем отъезде.

– Это дом твоей семьи, – начала я. – Может, нам лучше оставить твоего дядю в покое?

Генри ответил, что Лохлан вряд ли задержится здесь надолго: во второй половине августа он собирался перебраться на юг Франции к матери Генри.

– Давай дождемся, когда он уедет, – предложил Генри. – В любом случае мне скоро придется возвращаться на работу. А пока есть возможность, нужно пользоваться по максимуму.

На следующее утро Мила и Найл вышли из своей комнаты с упакованными чемоданами. Пэдди и Джесс уже погрузили свои вещи в машину.

– Ты ведь вернешься, правда? – спросила я.

– Конечно, – заверил Пэдди. – Честно говоря, я сомневаюсь, что лондонская сцена готова принять Принца Датского как открытого гея.

– Я уверен, мы что-нибудь придумаем, – сказал Найл без особого энтузиазма.

По лицам ребят я поняла, что в следующий раз увижусь с ними уже в городе.

Проводив друзей и оставшись одна в машине, я проплакала весь обратный путь от станции до дома. Я опустила стекла дверей, и салон наполнился новыми запахами – воздух стал совсем другим, сладковато-приторным, почти гнилым. Без ребят дом показался мне пугающе пустым. Я немного постояла в коридоре, надеясь распознать какие-нибудь признаки жизни, но ничего не услышала. Только отдаленный шум моря, неизменный и раздражающий.

* * *

Когда в субботу утром на горизонте появились облака, я подумала, что совсем забыла об их существовании, настолько мы были избалованы ярко-синим небом, ублажавшим нас на протяжении последних нескольких недель. Ночь выдалась ужасной, я практически не спала. Разбуженная Лохланом, который, спотыкаясь, ввалился в дом уже под утро, в самый ведьмин час, заснуть снова я так и не смогла. Ну, по крайней мере, теперь я могла рассчитывать, что не увижу его весь день: закрывшись в своей комнате, он будет отсыпаться с похмелья. Оставив мирно спавшего Генри, я вылезла из кровати с надеждой присоединиться к Дилу и Долли в их утренней прогулке.

– Дил? – шепотом позвала я, заглядывая в дверь его спальни. Там никого не оказалось. Постель не убрана, подоконник и столик заставлены пустыми стаканами, по полу разбросаны книги и распечатанные листы, а из раскрытого чемодана возвышается гора грязной одежды. Я поняла, что не была здесь уже несколько недель. До меня долетел слабый запах чего-то такого, с чем, по моим подозрениям, я уже сталкивалась однажды, но теперь не могла определить – нечто резко-кислое.

Я поплелась вниз по лестнице на кухню, голова гудела от недосыпа, и все тело болезненно задеревенело. Один из стульев на кухне был опрокинут. У раковины валялась пустая бутылка джина, остатки напитка растеклись по столешнице. На плите были оставлены грязная сковорода и засаленная лопатка, а на столе разбросаны нож, вилка и тарелка, заляпанные жиром. Должно быть, Лохлан ночью готовил себе закуску – его обувь и пальто валялись тут же на полу. Превозмогая вялость, я пошла в кладовую за хлопьями, чтобы подкрепиться перед тем, как начать разгребать бардак на кухне.

Все муравьи были мертвы – и на подоконнике, и на полках – повсюду. Эти прилежные маленькие труженики, которых я называла нашими летними друзьями, все погибли. Теперь их крошечные черные тельца стали такими же неподвижными, как и крупинки сахара, которые они перетаскивали. Их было так много. Я уловила запах яда. Очевидно, Лохлан ночью, набравшись джина, отомстил им за вторжение. Недолго думая, я осторожно собрала всех до единого в подол своей ночной рубашки. Несмотря на огромное количество тел, мертвый муравейник ничего не весил. Я отнесла трупики в дальний конец сада и вытряхнула в ручей, втайне надеясь, что они оживут, когда омоются чистой водой. Течение быстро увлекло их за собой, как ворох крошечных невесомых былинок.

Набегавшие с моря облака заволокли небо, сквозь них пробивался яркий и необычный свет. Ветер развевал подол моей ночнушки. Я задержалась возле ручья, наблюдая, как вода струится по серым камням, увлекая за собой рой песчинок. В доме хлопнула дверь. Я обернулась, усилившийся ветер посвистывал в уши. Должно быть, это Лохлан, нашел все ж таки какой-нибудь повод, чтобы выплеснуть на Генри свою похмельную агрессию. Я направилась к дому, готовая, если потребуется, встать на защиту своего возлюбленного. Пробираясь по садовой дорожке, заросшей лавандой, я услышала голоса. Но это были голоса не Лохлана и Генри. Это Генри разговаривал с Дилом.

Я нашла их в коридоре: Дил метался от стены к стене, как зверь в клетке, Генри стоял в странной позе – одной рукой подбоченясь, а другой схватившись за горло.

– Успокойся, – говорил Генри. – Да черт возьми, успокойся, пожалуйста.

– Привет, – сказала я.

– Ох, Фил, – увидев меня, Дил закрыл лицо руками. – О господи.

Я подошла к нему и взяла его за запястья:

– Эй, что случилось?

– Он потерял Долли, – сказал Генри, на что Дил сложил руки рупором и изверг поток ругательств.

– Что? – сразу не поняла я.

– На утренней прогулке, – пояснил Генри, – Долли убежала и не вернулась.

– Боже, я звал, постоянно звал ее, – простонал Дил, снова заметавшись по коридору. – Но она не пришла.

– Черт, – вырвалось у меня, и я тут же пожалела об этом.

Вытаращив полные страха глаза, Дил вцепился в свои волосы и запричитал:

– Прости, Генри, мне очень, очень жаль. Я не понимаю, что случилось. Она всегда возвращалась, когда я ее звал.

– Да, она знает, когда ее зовут, – согласился Генри, но его согласие прозвучало зловеще.

– Мы найдем ее, – решительно заявила я. – Мы поедем ее искать. Наверное, она просто заблудилась, погналась за кроликом или еще за кем-нибудь.

Я посмотрела на Генри, он мрачно уставился в пол.

– Я уверена, с ней все хорошо, – настаивала я. – Она умная старушка.

– Да, точно, – лепетал Дил. – Черт. Я просто кретин. Я уеду. Я на поезде вернусь в Лондон.

– Заткнись, – рявкнула я. – Иди выпей кофе. Или виски. Мы с Генри сейчас поедем ее искать. Его голос она лучше знает, я уверена, она найдется.

Генри молчал.

– Так ведь, Генри?

– Да, – отозвался он.

– Расскажи нам, где вы ходили?

– О боже, – опять запричитал Дил. – Далеко, за несколько миль отсюда. Где-то у Порткарно, на прибрежной тропинке.

– Вот ведь дерьмо, – пробормотал Генри себе под нос.

– Извини, мне жаль, – бросился к нему Дил. – Мне очень, очень жаль, Генри. Я идиот, я просто должен исчезнуть.

– Что все это значит, черт вас возьми?

На верхней площадке лестницы, покачиваясь, стоял Лохлан.

Одной рукой он крепко держался за перила, на нем все еще была вчерашняя мятая одежда.

– Долли убежала, – сказал Генри. – Мы едем ее искать.

– Тупая скотина. Я всегда говорил Кристиане, что она порченая. Бесполезная для охоты псина.

– Пошли, – резко бросил мне Генри и вышел через парадную дверь, прежде чем я успела ему что-нибудь ответить.

– Дил, – сказала я, сжимая его костлявое плечо. – Оставайся здесь. Все будет хорошо. Я обещаю.

Мы проехали часть пути, двигаясь на самой низкой скорости, звали Долли из открытых окон, вглядываясь в придорожные кусты. Добравшись до следующей бухты, мы припарковали машину и пошли по пешеходной дорожке вдоль побережья. С моря дул сильный ветер, разнося и заглушая наши крики. От утесника, ковром устилавшего землю, исходил запах кокоса. Каждый раз, когда я выкрикивала кличку собаки, я ожидала, что ее голова появится из зарослей золотарника, и она бросится к нам, высунув язык, и ее уши будут радостно хлопать на бегу. Генри шел впереди меня, пробираясь все дальше и дальше, ничего мне не сообщая. Когда мы тронулись в путь, солнце грело мне спину, пробиваясь сквозь облака, теперь оно забежало вперед нас, спеша на запад. Проходя мимо пляжного кафе, я с тоской посмотрела на посетителей, наслаждающихся чаем со сливками. Физические последствия бессонницы, которые отступили во время первоначальной паники, снова завладели моим телом. Если это была та тропа, по которой Дил шел этим утром, то куда могла исчезнуть бедная псина, если только не сорвалась с высокого утеса в пену обрушивающихся на берег волн?

– Долли! – кричали мы, пока окончательно не охрипли.

Как мы ни вглядывались в окрестности, никакого движения не наблюдалось. А мы все бродили и чего-то ждали, возможно, что скалы сами заговорят с нами.

Наконец Генри направился в старую приморскую таверну, и я с благодарностью поспешила за ним.

– Иди садись, – кивнул он на свободный столик, направляясь к бару.

Через несколько минут Генри вернулся с пинтой крепкого пива и поставил ее передо мной.

– Вот, пей, – сказал он, явно не собираясь оставаться со мной. – Тебе станет лучше. Я заплачу, когда вернусь. В этой суматохе забыл взять бумажник.

– А ты куда?

– Я вернусь по этой же дороге, еще поищу, а потом приеду за тобой на машине. Дай мне ключи.

Я отдала ключи.

– Генри, все будет хорошо. Ты вернешься, и она будет сидеть на пассажирском сиденье, я это чувствую.

Он кивнул.

– Я попросил барменшу, чтобы она поинтересовалась у местных, и скажу владельцам того кафе, мимо которого мы проходили, чтобы они тоже поспрашивали.

Генри ушел. Я приложилась к густому темному пиву. Напиток был очень горьким, но живительным, под его воздействием я почувствовала, что мои мышцы расслабились. Пока Генри не было, любезная барменша успела налить мне еще две пинты. Он был один.

– Поехали, – буркнул он.

В машине его молчание стало настолько гнетущим, что я даже не решалась смотреть ему в лицо.

– Я все же думаю, что она объявится, – решилась сказать я без особой уверенности. – Однажды старый кот Фионы пропадал где-то целую неделю.

Генри ничего не ответил, продолжая смотреть строго перед собой, стиснув зубы.

– Я знаю, ты расстроен, но не злись, пожалуйста, на Дила, ладно? Он сейчас в трудном положении. Несмотря на всю эту внешнюю браваду, на самом деле он невероятно ранимый. Ему гордость не позволяет признаться, что он просрал все сроки, и это выглядит так, как будто…

Неожиданно Генри с силой ударил ладонью по рулю.

– Да что за херня! – заорал он.

– Что? – спросила я, содрогаясь от шока.

– Какие сроки? Чушь собачья. Ему пора повзрослеть.

– Я не совсем…

– Ой, просто заткнись на хер, будь добра.

– Не говори со мной в таком тоне, – выдавила я сквозь подкативший к горлу ком.

Некоторое время мы молчали, затем Генри сказал:

– В этом году я похоронил свою сестру, Джони.

Я открыто посмотрела на него впервые с тех пор, как мы сели в машину. Костяшки его пальцев, сжимавших руль, побелели, в прекрасных зеленых глазах стояли слезы.

– Я понимаю, Генри. Я все понимаю.

– А Долли, – начал было он и осекся, а прочистив горло продолжил: – Она у нас с тех пор, как я еще учился в школе.

Наконец я набралась смелости и положила руку ему на колено.

В течение следующих нескольких дней Дил все больше и больше отстранялся от нас. Я не видела, чтобы он когда-нибудь ел. Особенно тяжело было по вечерам. Ему была ненавистна мысль о том, что Долли снова окажется одна в полной темноте, потерянная и испуганная, блуждающая по зарослям золотарника. Когда мы с Генри вернулись в пустой машине, Дил поджидал нас у входной двери с потухшим окурком в руке. Мы не смогли остановить его, когда он рванул через сад к заливу, отказавшись прекратить поиски. С тех пор каждое утро он надолго пропадал из дома, исследуя каждую тропинку по всему побережью Корнуолла в поисках Долли. Возвращался в послеобеденные часы, взъерошенный, обветренный и молчаливый, но как только солнце начинало клониться к закату, он снова уходил. Что касается меня, то я изо всех сил цеплялась за малейшую надежду когда-нибудь снова увидеть бедняжку Долли, но эти надежды одна за другой утекали, как вода в канализацию. Между Дилом и Генри искрило напряжение, а я безнадежно застряла где-то между ними. Я пыталась сохранить видимость счастья, которым мы наслаждались все лето, предлагала устроить пикник и отправиться к морю купаться, но все безрезультатно. В конце концов я полностью погрузилась в домашние дела: убирала ванные комнаты, стирала белье, взвалила на себя единоличную ответственность за приготовление пищи. Дом, который казался безопасным убежищем, затерянным и прекрасным пристанищем вдали от грозной реальности, казалось, утратил свое волшебное очарование. Я больше не могла отгонять мысли о неизбежном отъезде в город.

Однажды я заснула за чтением, а проснувшись, обнаружила, что уже начало смеркаться. Окно было широко открыто. Не помню, чтобы мы закрывали его хоть раз с тех пор, как приехали сюда несколько недель назад, но теперь я впервые почувствовала, что снаружи тянет холодом – преждевременный намек на приближающуюся осень. Я натянула шерстяной рыбацкий джемпер Генри и вышла на лестничную площадку. Из ванной доносились голоса. Приблизившись, я распознала голос Генри, принявшего мягкий, успокаивающий тон, который я слышала от него только в общении с Кларой и Джемом. Остановившись у двери, я прислушалась.

– Не волнуйся. Просто постарайся помолчать минутку, хорошо? Я ничего не расскажу Джони.

– Чего не расскажешь? – спросила я, открыв дверь.

Дил сидел в ванне, на его сгорбленной спине просматривался каждый позвонок, он что-то бессвязно бормотал. Генри примостился на краю ванны, поливая плечи Дила горячей водой из кувшина.

– Что ты мне не расскажешь? – повторила я, подходя к ванне, чтобы заглянуть Дилу в глаза.

– Ничего, – сказал Генри, вставая и мягко пытаясь увести меня. – С ним все в порядке, просто он слишком долго пробыл в море.

– Где? – настаивала я, отводя от себя руки Генри. – Дил, что случилось?

– Я позже расскажу тебе, – прошептал Генри, преграждая мне путь.

– Что произошло? Ты ходил купаться?

– Да, просто поплавал, – тихо отозвался Дил.

Генри пристально смотрел на меня, черты лица его странным образом исказились эмоциями, которых я не могла понять.

– Генри? – обратилась я.

Он молчал. И я ушла.

Все дальше и дальше от дома, в глубь сада, до самого ручья. Я ступила в воду, она была такой холодной, что обжигала кожу; ледяной до боли, которую почти невозможно было терпеть. Мне пришлось пересилить себя, чтобы не отступить на берег. Ледяной поток несся поверх моих лодыжек, боль вытесняла мысли и чувства, пока не наступило онемение.

Я уже лежала на берегу в полной темноте среди кустов спиреи, когда меня нашел Генри. Он прилег рядом со стаканом виски в руке.

– А вот и Орион, – сказал он, указывая бокалом на небо.

Некоторое время мы лежали неподвижно, окруженные травой.

– Как он?

– Спит.

Ручей продолжал свое мелодичное журчание по камням. Запах виски, исходящий от Генри, привлек меня, я села, взяла у него стакан и осушила его одним глотком.

– Итак, что случилось?

– Он просто идиот. Пробыл в воде слишком долго и чуть не заполучил переохлаждение. С ним все будет в порядке.

– Ладно. – Я поджала ноги и натянула джемпер Генри на колени.

– Не делай так, ты его растянешь, – сказал Генри.

– Мне холодно.

– Тогда надо было надеть плащ.

– О чем Дил не хотел, чтобы ты мне рассказывал?

– Что?

– Ты сам сказал: «Не волнуйся, я не расскажу Джони».

– Да ничего такого. Просто не хотел, чтобы ты волновалась. Засмущался.

– Дил никогда меня не смущается.

– Ну и прекрасно, – отрезал Генри. – Раз ты знаешь его лучше, чем кто-либо другой, так пойди, разбуди и спроси сама.

– Почему ты себя так ведешь?

– Это ты ведешь себя так, словно являешься для него высшим авторитетом. Он делает то же самое по отношению к тебе. Это чертовски раздражает.

Генри перешел на северолондонский акцент Дила, более вальяжный, чем у него самого:

– Что ты должен понимать о Джони – это то, что она… О да, типичная Джони… Ну, Джони никогда бы тебе в этом не призналась, но…

– Прекрати.

– Извини, но это сводит с ума. Ты хоть представляешь, как трудно любить того, при ком постоянно находится гид?

Я рассмеялась.

– Дил, конечно, много значит для меня, но никакой он не дурацкий гид. Он хорошо знает меня – да, наверное, лучше, чем ты, ведь мы дружим всю нашу жизнь. Но это не значит, что мы…

– Мы?! – взвился Генри. – «Мы» – это ты с кем-то другим. Вот о чем я говорю. Вы ходите, как тени друг друга. Ты, блядь, совсем запуталась или что?

Я откашлялась. Шум моря сливался со свистом ветра. В лунном свете старая ива казалась призрачной и безучастной.

– Я только хотела сказать, что мы, а это ты и я, Генри, мы не должны позволить кому-либо мешать нашим отношениям.

Генри издал что-то между смехом и вздохом.

– Думаю, завтра нам следует вернуться в Лондон, – сказал он.

– Да, – согласилась я. – Думаю, следует.

Лохлан был в Альбионе, когда мы тронулись в путь – Генри рядом со мной спереди, а Дил лежал на своем рюкзаке на заднем сиденье. Когда мы выехали на автостраду, пошел мелкий дождь. Генри запустил один из компакт-дисков, которые я уложила в бардачок, – это были Arctic Monkeys, их сменил сборник «Вот что я называю музыкой», и наконец мы остановились на Леонарде Коэне, который и сопроводил нас в город.

– Скоро увидимся, – сказала я Дилу, остановившись напротив его дома.

– Да. Генри, спасибо тебе. За все.

– Пока, – сухо кивнул Генри.

Я не вышла обнять его, но проследила, как он поднялся по ступенькам крыльца к входной двери, открыл ключом замок и вошел, не оглянувшись.

– Я еду к тебе или?.. – спросила я Генри, не глядя на него.

– Если хочешь, – ответил он.

Это была долгая поездка.

Когда я открыла окна в затхлой квартире в Олбани, небо уже расчистилось и снова выглянуло солнце, его лучи цвета сепии пролились на пыльный ковер.

В ту ночь, когда мы легли в постель, Генри начал целовать меня. Сначала я была шокирована – ведь мы почти не разговаривали весь день. Потом я стала отвечать, надеясь, что поцелуи откроют мне что-то важное. Страстная настойчивость, с которой он действовал, подсказывала мне, что он тоже ищет что-то. Что именно, я не знала, но, подозреваю, мы оба остались ни с чем.

15

Однажды вечером, когда нам было лет по шестнадцать, я сказала родителям, что останусь ночевать у Милы, а Дил своим родителям ничего не сказал. Ему казалось, что, поскольку он мальчик, ему можно отсутствовать хоть всю ночь без лишних объяснений. Никакого особого плана у нас не было, кроме как просто гульнуть, прошляться ночь напролет. Мы оба достигли апофеоза подросткового разочарования, в частности, это выражалось в злоупотреблении такими словами, как «апофеоз». Сидя на диете из «Мальборо лайт», мы готовились к заполнению анкет на портале для поступающих в колледжи, решив, вероятно, что мы уже в состоянии выбрать дело, которому посвятим остаток свей жизни.

Это была рядовая пятница, примерно в середине первого семестра учебы в старшей школе. Эйфоричное лето после экзаменов на аттестат об общем среднем образовании осталось позади. Сложность и процедура этих экзаменов теперь казались нам смехотворными: все эти задания с подчеркиванием правильного ответа и дополнительные тесты выглядели как прогулка в парке по сравнению с тем, к чему мы готовились сейчас. Мы думали, что достигли вершины холма, но обнаружили, что всего лишь вышли на плато перед реальной горой. Мы оба почувствовали, что пришло время оторваться.

Начали мы свой отрыв с самой дешевой бутылки красного вина, какая только нашлась в кафе «У Теодора». Я помню, что Дил явился в берете, в котором выглядел и симпатичным, и нелепым одновременно. В сумке у меня были припасены четыре банки светлого пива, которые я стащила из родительского холодильника. К нашему столику подошел официант по имени Эл, его черные набриолиненные волосы были лихо зачесаны назад.

– Что-нибудь закажете, кроме шираза? – спросил он, одной рукой опершись на стол.

Мы застенчиво заулыбались ему в ответ.

– Извини, Эл, – сказала я. – У нас бюджет ограничен.

– Ну да, ну да. Вино, однако ж, вам по карману.

– Как сам, Эл? – спросил Дил, меняя тему разговора.

– Я? Как я? Ужасно. Кошмарно. Жутко.

– Ой нет, – сказала я, привыкшая к его гипертрофированному пессимизму. – Что такое?

Эл испустил долгий раздраженный стон.

– Моя жена, – начал он, как бы через силу, – хочет дом побольше. Я говорю ей: «Устройся на работу, и мы сможем купить дом побольше».

– И что она?

– Она заявила, что не хочет ездить на метро каждое утро и каждый вечер. Видите ли, люди набиваются туда, как сельди в банку.

– Вполне резонно.

– Она очень избалованная, моя жена. Каждую неделю я покупаю ей красивые вещи: новую сумку, новые туфли. Ты же знаешь, она обожает туфли. Очень избалованная женщина.

– Да, повезло ей.

– Но ей все мало! Она хочет жить в большом дворце. Я говорю ей: «Для этого ты должна найти работу».

– А она разве не может работать здесь, с тобой? – спросил Дил.

Эл скорчил такую оскорбленную гримасу, будто мы только что предложили ему нанять на работу команду неизлечимо больных детей.

– И лицезреть ее здесь целыми днями? Нет, нет, нет. Это вредно для брака.

– Да уж, – посочувствовала я.

– Знаете, жизнь, – сказал Эл, устремив взгляд на какой-то далекий мысленный образ, – не для слабонервных.

– Выпьем за это, – предложил Дил, поднимая свой бокал.

– А где та милая девушка, с которой ты был здесь на днях? – спросил его Эл.

– Мы расстались, – уныло ответил Дил.

Я усмехнулась. Дил бросил свою последнюю пассию, потому что она, по его мнению, была «слишком милая».

– Это очень плохо, – резюмировал Эл. – Я принесу вам что-нибудь поесть за счет заведения.

– О, спасибо, Эл! – воскликнула я. – Ты лучший.

Он проигнорировал мое восклицание и вернулся через несколько минут с парой мисок французского лукового супа.

– У, аппетитно, – оживился Дил. – Спасибо тебе.

Эл удалился, лаконично поиграв пальцами одной руки.

Из кафе мы вышли захмелевшие и сытые, наши губы и зубы окрасились в бордовый цвет терпкого вина.

– Что теперь? – спросила я.

– Написал своему барыге, – сказал Дил, – но он не отвечает. Ты кого-нибудь знаешь?

– Я нет, но Пэдди должен. Сейчас напишу ему.

– Это тот Пэдди, кого мы встретили на параде в честь Прайда?

– Да, тот самый.

Пэдди прислал адрес некоего Джона Джонсона с паролем – нам следовало сказать: «Мы друзья Кэролайн». Минут сорок спустя, заметно нервничая, мы позвонили в дверь квартиры на цокольном этаже, располагавшейся на шикарной улице с величественными четырехэтажными зданиями Викторианской эпохи. Окна домов ограждали кованые решетки, а над входными дверями висели камеры видеонаблюдения. Я сказала Дилу, чтобы он снял свой дурацкий берет.

– Да? – раздалось из домофона, на заднем плане слышалась громкая музыка.

– Привет, – сказала я. – Мы друзья Кэролайн.

– Подождите, – ответил голос.

Прошло несколько минут, и мы подумывали, не позвонить ли еще раз, но в итоге дверь открылась, и на пороге появился мужчина лет пятидесяти, его редеющие волосы были зачесаны в остроконечную челку, а солидный живот обтягивала футболка с надписью Metallica.

– Заходите, заходите, – пригласил он, и мы проследовали за ним по узкому коридору в квадратную комнату.

Мужчина сел за стол и жестом указал нам на низкий футон, стоявший у стены. Футон был застелен выцветшим индийским пледом со следами собачьей шерсти. Мы осторожно примостились на краю футона, прижавшись друг к другу. Напротив маленького столика, уставленного грязными чашками из-под кофе, стоял еще один диван, на котором сидели тощий мужчина и толстый бульдог.

– Так-так, – сонно проронил тощий мужчина.

– Привет, – кивнул ему Дил.

Из пары розово-серебристых динамиков, расставленных по углам, бубнил монотонный хаус. Воздух был спертым и сырым.

– Ну, чего вы хотите? – спросил Джон Джонсон, крутясь на своем офисном стуле.

– Нам восьмушку, пожалуйста, – заказал Дил.

– Травки? – переспросил Джон Джонсон.

– Ага.

Тощий курил нечто, что я поначалу приняла за обычный косяк, но оно пахло не так, как любая другая травка, с которой мне приходилось сталкиваться раньше, – это нечто отдавало уксусом. Тощий вдруг всполошился, словно вспомнил о правилах гостеприимства, и предложил свой «уксус» нам. Мы вежливо отказались. Пес печально смотрел на нас.

Джон Джонсон достал огромный пакет марихуаны, такого я еще не видела в своей жизни, извлек из него щепотку травы и высыпал на цифровые весы, что стояли у него на столе.

– Вот так, три и шесть десятых: чуть больше сделаю вам, – подытожил он.

– О, здорово, – сказала я.

Джон лизнул указательный палец и извлек из дозатора маленький пластиковый пакетик, в который аккуратно пересыпал зелье, затем выжидающе посмотрел на нас. Дил достал двадцатифунтовую банкноту и протянул ему. Джон Джонсон отдал нам травку и вернулся к своему столу, заставленному какими-то подозрительными предметами. Я бросила на Дила вопросительный взгляд: мы можем идти? Дил пожал плечами и развалился на футоне.

– Ничего, если мы попробуем товар? – спросил он.

Джон Джонсон уже над чем-то колдовал за своим столом.

– Будьте как дома, – сказал он, не поднимая головы.

Дил достал сигаретную бумагу, пакетик с табаком, размельчил порцию травы в своем гриндере с портретом Джими Хендрикса и начал сворачивать косяк. Я наблюдала, как в его руках образовывалась изящная Г-образная самокрутка. Действия Дила явно произвели впечатление на тощего мужика, который визгливо рассмеялся и сказал: «Видно, не новичок в этом деле».

Я прижала каблуком своих «мартенсов» носок кроссовки Дила. Пошли отсюда. Но он убрал ногу из зоны моей досягаемости и раскурил косяк. И тут мое внимание привлек странный коллаж возле стола Джона Джонсона, покрывающий стену от пола до потолка: газетные вырезки, фотографии, обрывки рукописных заметок. Это смахивало на работу криминалистов. Первое, что мне бросилось в глаза, – слово «Стоунхендж» и еще конверт, обратная сторона которого была исписана математическими вычислениями, причем красным карандашом.

Дил выпустил длинную струйку дыма мне в лицо.

– Ого, мужики, – он несколько раз кашлянул, – классная дурь.

Дил протянул косяк тощему. Тот наклонился, чтобы взять его, и опрокинул полупустую кружку с черным кофе. Коричневая жидкость пролилась на джинсы Дила.

– Блядь, – выругался Дил, вскакивая.

– Ой, извини, брат, – сказал тощий, посмеиваясь.

– Пятно же останется, – проворчал Дил, стряхивая жидкость со штанины. – Можно воспользоваться туалетом?

– Вторая дверь налево, – кивнул Джон Джонсон.

– Я пойду с тобой, – заявила я, не желая оставаться наедине с мужчинами.

Закрыв дверь туалета, я набросилась на Дила:

– Давай свалим отсюда, ну пожалуйста?!

– Погоди секунду. Наконец-то я нашел винтажные джинсы, которые идеально сидят на мне. Таких больше нет.

– Ты мудак.

Дил открыл кран и стал плескать воду на испачканную штанину.

– Да еб твою мать, – зашипела я, отчаянно желая поскорее покинуть это место. – Сними их на секунду, я сама все сделаю.

Дил выругался, сбросил кроссовки, снял джинсы и швырнул их мне.

– Держи.

– Ты имел в виду – «будьте любезны», – сказала я, подставляя пятно под струю воды.

С помощью какого-то собачьего шампуня следы кофе были удалены, хотя практически вся штанина стала влажной.

– Господи, – процедила я, возвращая джинсы, – неужто ты такой аккуратист, что лучше будешь выглядеть обоссанным? Просто постирал бы их дома, и все.

– Слушай, не мог я так рисковать.

Когда Дил начал одеваться, я вдруг заметила у него на ляжке белые и красные полосы.

– Дилан, это что за херня? – спросила я.

В этот момент раздался громкий стук в дверь, от неожиданности я вскрикнула.

– Хорош, ребята, – раздался голос Джона Джонсона. – Здесь вам не отель.

Я смотрела на Дила, но он не поднимал на меня взгляд, возясь с молнией. Застегнув джинсы, Дил открыл дверь и шмыгнул обратно в комнату. Я беспомощно последовала за ним и уселась на футон.

– Эй, приятель, – обратился Дил к Джону Джонсону. – А у тебя найдется герыч?

Я еще не оправилась от шока, полученного в туалете, и теперь мой мозг изо всех сил пытался переварить новый поворот событий.

Джон Джонсон резко обернулся, устремив на нас свой непроницаемый взгляд. Он буравил нас своими, казалось, совсем не видящими глазами. Я ждала, что сейчас Джонс начнет орать, но он неожиданно расхохотался. За ним, с небольшой задержкой, загоготал тощий. Я в панике посмотрела на Дила.

– Эх, – вздохнул Джон Джонсон, поднимаясь из-за стола. – Парню захотелось немного «хмурого». Хорошо. А у тебя есть еще наличные?

– Дил. – Я наконец-то подала голос, со страхом наблюдая, как Дил снова достает бумажник.

Тощий продолжал содрогаться от своего визгливого смеха.

– Давай показывай, – помахивая бумажником, сказал Дил.

Джон Джонсон выдвинул ящик стола и достал миниатюрный металлический сейф. Подойдя к дивану, он склонился к бульдожке.

– Хорошая девочка, – сказал он и погладил ее морщинистую голову. – Хорошая девочка, – приговаривал он и вдруг обхватил рукой шею собаки.

Я обмерла, решив, что Джон Джонсон собирается придушить ее, но он всего лишь повернул ошейник, на котором оказался кошелечек на застежке. Из кошелька Джон извлек маленький ключ.

– Абракадабра, – произнес он, отпирая сейф. – Высший сорт, из Марокко.

Дил подскочил, чтобы посмотреть на предлагаемый товар, как будто он был знаком с марокканским героином. Я перекинула сумку через плечо и крепко вцепилась в ремень, словно это был ремень безопасности в несущемся на большой скорости автомобиле.

– Сколько? – спросил Дил.

– Сорок, – ответил Джон Джонсон. – За первую покупку со скидкой.

Я чувствовала, что тощий таращится на меня.

– Дил, – позвала я, – пошли.

– Хорошо, – сказал Дил, но не мне.

– Дил, – снова позвала я, на этот раз громче. – Прекрати херней страдать.

– Подруга нервничает, – подал голос тощий.

Я подскочила с футона, и Джон Джонсон окинул меня ледяным взглядом.

– Куда это ты собралась? – спросил он.

– Успокойся, Фил, – вмешался Дил. – Чего тут такого особенного?

– Я хочу уйти. Ты идешь или нет?

Дил рассмеялся.

– Да подожди пару минут.

Я уже направилась к выходу из комнаты, когда раздался звонок в дверь.

– Эй! – прикрикнул на меня Джон Джонсон. – Сядь.

Я замерла на месте.

– Ждите здесь, – сказал он и вышел в коридор.

Мы молча ждали, прислушиваясь.

– Да? – рявкнул Джон Джонсон в микрофон домофона.

Кто-то ответил, и мы услышали, как изменился голос хозяина:

– О, привет, дорогая. Подожди, секунду.

Вскоре он вернулся с девушкой: высокой, темноволосой, всего на несколько лет старше нас с Дилом. Это была Марла Ташен. Мы познакомились летом на рейв-вечеринке.

– Привет, – поздоровалась я.

– Привет! – отозвалась она вполне дружелюбно, но определенно меня она не помнила.

Джон Джонсон лебезил вокруг нее, как подобострастная тетушка.

– Тебе что-нибудь принести, дорогая? Пиво? Комбучу?

– Спасибо, Джонни, все хорошо, – сказала Марла, сбрасывая балетки и направляясь к собаке. – Привет, Моди, девочка, – она крепко поцеловала животное. – Как поживаешь, Ли?

– Хорошо, – ответил тощий.

– Как дела, Джонни? – обратилась Марла к хозяину.

– Да не, ничего, дорогуша, все не так уж плохо. Конечно, после шмона бизнес немного затих.

– Да что ты, – с сочувствием сказала Марла.

– Ты берешь или как? – спросил Джон Джонсон у Дила, прикрывая шкатулку мясистой рукой.

– Нам хватит, – опередила я Дила. – Мы уходим.

– Как знаете, – пожал плечами Джон Джонсон и захлопнул шкатулку. – Выход сами найдете.

Дважды повторять мне не требовалось. Я ринулась вон из квартиры. Дил последовал за мной. Наконец мы вышли на улицу – было уже темно.

– Дилан, какого черта? – ворчала я, продолжая просто идти вперед, желая как можно скорее и дальше уйти от этой квартиры, ужасная хаус-музыка все еще пульсировала в моей кровеносной системе.

– Да в чем дело? – догнав меня, спросил Дил. – Я же не купил!

– Ты бы купил, если бы не сестра Генри.

– Так вот это кто? Мне сразу показалось, что-то знакомое.

– Блядство какое-то, – не унималась я, продолжая маршировать по улице.

Не сбавляя темпа, мы добрались до кладбища. Желание спрятаться непреклонно тянуло меня убраться с улиц, и я нырнула за железную ограду. Сворачивая наугад с одной аллеи на другую, мы удалялись все дальше и дальше от уличного шума. Наконец я остановилась у деревянной скамейки, плюхнулась на нее и достала из сумки банку пива. Появился Дил, слегка запыхавшийся.

– Я думаю, мы оторвались от них, капитан, – отрапортовал он, усаживаясь рядом.

Дил скрутил косяк, и мы молча выкурили его. Потом Дил начал читать имена на надгробиях и придумывать биографии почившим.

– Инид Уиндхэм, – начал он. – С 1811 по 1863 год. Обожаемая мать семейства и по совместительству садомазохистская госпожа.

– Хью Стэнли, – подхватила я. – С 1890 по 1915 год, коллекционер марок и любитель кошек.

– Джеймс Мур: таксидермист.

– Сьюзен Пресли: дальняя родственница Элвиса.

Расслабившись и слегка захмелев, мы покинули кладбище через Часовню раскольников и вышли в ночной город. Липкий туман обволакивал дома, отчего свет в окнах казался ярким и загадочным. Неукротимая подростковая свобода, будоражащая прогулка по ночному городу вскружила мне голову. Мне чудилось, что мы можем идти вот так вечно, миновать Лондон и вырваться на просторы полей, лесов, вплоть до моря, сесть на лодку и добраться до континента, а там совершить паломничество к экватору. Почему бы и нет? Мы шли вдоль канала, от лодок исходил запах угольных топок. Все вокруг было покрыто влагой, и в свете, льющемся из окон, улицы казались лощеными. У Риджентс-парка мы отклонились от канала и двинули на север, через розарий, мимо зоопарка, медленно поднимаясь по извилистой дорожке на Примроуз-Хилл.

– Может, это потому, что я под кайфом, – сказал Дил, – но, реально, эта ночь чертовски хороша.

Из-за деревьев проглядывал силуэт Лондона, величественный и мерцающий. Вокруг не было видно ни души. И пустынный парк, и весь город казались целиком нашими. Это смахивало на апокалипсис.

– Что бы тебя больше напугало… – озвучила я новую забаву, открывая очередную банку пива.

– Ой, не продолжай, – заскулил Дил. – Меня начнет штырить.

Я рассмеялась.

– Что бы тебя напугало сильнее: если бы мы увидели женщину в белом, просто гуляющую между деревьями…

– Прекрати.

– Или викторианских детей-уродцев, крадущихся за нами.

– Подруга, – поморщился Дил. – Ты мне весь кайф обломаешь.

– Ты должен ответить, – настаивала я.

– Бр-р… Я думаю, что дети будут пострашнее. Женщина в белом могла быть просто девушкой, припозднившейся на вечеринке в Кэмдене в пятницу вечером.

– Ну хорошо, – сказала я, лихорадочно соображая, что еще выдумать.

Я понятия не имела, почему мне хотелось напустить страху. Возможно, этому способствовала мистическая атмосфера темной ночи, которой я прониклась сама и не могла не поделиться с Дилом.

– Я придумала!

– Валяй.

– Что страшнее: если бы мы увидели викторианских детей-уродцев, висящих на этом фонарном столбе, или если бы мы увидели нас.

– А?

– Ну, если бы мы увидели самих себя. Наших двойников. Тебя и меня. Вон, шагах в двадцати отсюда. На них точно такая же одежда, говорят они то же самое, нашими голосами с теми же лицами.

– Черт, – прошептал Дил и содрогнулся. – Вот это был бы кошмар.

– Точно! – согласилась я, завороженная собственной выдумкой.

На некоторое время мы оба оцепенели, представляя своими промарихуаненными мозгами такую встречу.

– Нам пришлось бы их убить, – разродился новой мыслью Дил, отчего я рассмеялась.

Красные огоньки с верхушек башенных кранов подмигивали нам. Заметно похолодало, усиливался ветер. Мы прижались друг к другу.

– Дил, – спросила я, когда мы допили последнюю банку пива. – Ты ведь это не серьезно, там, на квартире? Ну, насчет покупки «герыча»?

Он ухмыльнулся, вглядываясь в горизонт.

– Не знаю, – ответил и рассмеялся. – Сейчас это кажется безумием, да?

– Еще каким.

– Да просто понты кидал, как придурок.

Я плотнее прижалась к теплому телу Дила. От него пахло куревом и дешевым лосьоном после бритья.

– Там у тебя на ноге… – начала я.

– Не надо об этом, – перебил Дил.

И я послушалась.

16

– Я не буду ходить вокруг да около, Джони, – начала Фиона, когда мы устроились в саду на расстеленном под ясенем клетчатом коврике. – Виза Дженни истекает через месяц, и я сказала ей, что она может занять пристройку, когда вернется. Ну, на время, пока не найдет работу.

– О, – смутилась я. – Значит, мне нужно съезжать?

– Боюсь, что так, дорогая. В любом случае, я думаю, время пришло. Дженни нелегко принимать то, насколько мы с тобой стали близки, учитывая, что вы примерно одного возраста. Я думаю, она чувствует себя как бы отодвинутой или, прямо скажем, замененной. Я уж не стала напоминать ей, что это она переехала в свою чертову Австралию.

Я рассмеялась.

– Но вот так получилось, – продолжала Фиона, разглаживая уголок ковра. – Возможно, ей нужно было поскучать по мне.

– Я буду скучать по тебе, – призналась я.

– Я тоже буду скучать по тебе.

Прихлебывая имбирный чай, я наблюдала, как малиновка ныряет с бортика каменной ванночки для птиц, наполненной водой, прямо на середину и радостно там барахтается.

– Тогда сегодня и соберу вещи, – объявила я.

– Ой, – отмахнулась Фиона. – Дженни не будет еще несколько недель. Не торопись, птенчик.

Листва на деревьях потемнела. Солнце хотя и светило ярко на чистом небосклоне, но траектория его движения с каждым днем становилась все ниже, а тени от деревьев все длиннее.

– Все в порядке, Фи, – сказала я. – Думаю, ты права, время пришло.

– Я не имела в виду сегодняшний день! – запротестовала Фиона, смеясь, хотя на глазах выступили слезы. – Я почти не вижу тебя в последнее время – ты же здесь никогда не бываешь. Я надеялась, что мы сможем нормально проститься, приготовлю тебе прощальный ужин.

Она была права: я действительно не жила здесь с тех пор, как мы вернулись из Корнуолла. С того момента стало само собой разумеющимся, что я каждую ночь оставалась в Олбани. Здесь, у Фионы, осталось не так уж много моих вещей: мой летний чемодан был у Генри, и сюда я наведывалась всего пару раз, чтобы забрать книги и теплую одежду. В какой-то мере это было облегчением, когда она попросила меня съехать. Я уже больше не могла платить арендную плату, какой бы щадящей она ни была.

Я поднялась в свою мансарду, где обитала последние два с половиной года. На сбор оставшегося имущества не ушло много времени, я не стала задумываться над нужностью или ненужностью каждой вещи, а просто распихала все по чемоданам. Закончив, я решила выкурить финальную сигарету у окна опустевшей спальни, как проделывала это сотни раз за эти два с половиной года. Я стала перебирать самые запомнившиеся мне сигареты, те, которые унимали мои слезы, которые ставили точку в затянувшемся загуле, и те, которые я выкуривала после секса. Невольно я задумалась о сексуальных происшествиях, которые случались со мной на этой кровати, – количество симулированных оргазмов превалировало над числом реальных. Перед моим внутренним взором промелькнули баталии с друзьями, которые мы здесь затевали, и дни спокойствия, когда эта комната просто убаюкивала меня. Я задумалась о том, как много всего произошло за время, которое я здесь провела. Я заехала сюда в двадцать три года. Теперь этот возраст казался таким юным. Я вглядывалась в себя тогдашнюю, впервые вошедшую в эту комнату: дешевые джинсы, плохой макияж, нарочитая непочтительность и тайные надежды.

Все, чем я владела, уместилось в два больших чемодана и одну хозяйственную сумку. Меня подмывало все это выбросить.

Фиона обняла меня на прощание и просила заходить в любое время. Она обещала приготовить мое любимое блюдо, которое к этому времени уже не было моим любимым, но у меня не хватило духу сказать ей об этом. Я уезжала из этого дома, завершая очередную главу своей жизни. Я больше не работала на Терри и Рафа и не жила в этом доме в Северном Лондоне. Все вещественные доказательства моего существования на земле находились при мне в машине, устремляющейся в туннель у Гайд-парка.

Пэдди получил роль, и мы вчетвером пришли на премьерный спектакль: я с Генри и Мила с Найлом. Мы впервые тусовались в формате двойного свидания, и все было необычно, как бы по-взрослому. Мы не собирались всей компанией после Корнуолла. Все словно заразились лихорадочной атмосферой детской поры, когда осенью приходилось возвращаться в школу, – и мои попытки собрать всех вместе натыкались на одну отговорку в различных вариациях: «Слишком много работы, извини». Генри тоже приходил домой усталый, и наши ночи в Олбани все чаще и чаще заканчивались перепалками. Я была рада наконец-то встретиться с друзьями.

Спектакль был потрясающим, а Пэдди неотразимым. Скромность и непритязательность постановки – простота декораций и костюмов – выводили на авансцену его величество текст и действие. Сидя в темноте зрительного зала, где сотня незнакомцев, слившись в единый разум, чутко воспринимала каждое слово, произнесенное на сцене, я была поражена тем, как много в этой пьесе оказалось мне знакомо. Не только сюжет, но и целые строки, монологи, написанные Шекспиром столетия назад, находили свое место в системе моих взглядов. И у меня складывалось ощущение, что мне рассказывают историю, которую я, возможно, слышала в детстве. Пэдди совершенно перевоплотился. От моего друга ничего не осталось. Я видела Гамлета – страдающего, умного, отчаявшегося. Но именно эта неузнаваемость и ощущение того, что тот, кого я так хорошо знала, теперь обращается словами великого автора непосредственно и исключительно ко мне, по-настоящему завораживали.

После спектакля мы отвели нашу восходящую звезду в маленький бар, расположенный в здании рынка Боро-маркет, чтобы выпить за его успех.

– Браво, – произнес Найл, поднимая бокал.

– Поздравляю, – присоединился Генри.

– Ты был так хорош! – восхитилась Мила.

– Мощно, – добавила я. – Невероятно.

– Ну пожалуйста, – замялся Пэдди и резко провел рукой по лицу, словно сорвал маску. – Не останавливайтесь!

Я самозабвенно расхваливала его. Мы несколько раз сходились в интеллектуальных баталиях, обсуждая пьесу.

– Я в восторге, – говорила я. – Полное перевоплощение.

– Спасибо, дорогая, правда, я очень тронут, – отвечал он. – Честно говоря, для меня это стало прекрасным поводом решить некоторые проблемы с отцом.

Я рассмеялась.

– Хочешь, я тебе кое в чем признаюсь? – сказал Пэдди, все еще улыбаясь, несмотря на заметную смену настроения.

– Хочу, – с готовностью согласилась я.

– Иногда, произнося фразу: «О, какой негодяй», я смотрю в зрительный зал, и мне кажется, что среди публики я вижу его – своего отца.

– А разве ты знаешь, как он выглядит?

– Я и не знаю. Понятия не имею. Просто я вижу в зале какого-то случайного мужчину средних лет, и мое сердце замирает, и я думаю: а что, если это он? Смахивает на шизу, не находишь?

– Нет, – ответила я. – В какой-то мере я тебя понимаю.

– Знаешь, мне кажется, что именно ради этого я стал актером, – Пэдди, как по щелчку, принял насмешливо-залихватское выражение. – Итак, я становлюсь ужасно богатым и знаменитым, и мой отец неизбежно ищет встречи со мной, чтобы спустить часть моего состояния на сидр «Стронгбоу» и женщин.

– И что бы ты сказал ему? – спросила я.

– Я бы послал его отсосать у себя самого.

– Ты должен включить это отдельным пунктом в свою автобиографию, – посоветовала я.

– Ха-ха! – рассмеялся Пэдди и продекламировал: – Пэдди Мирс учился в Королевской академии актерского мастерства. В числе его успехов – пьеса Артура Миллера «Все мои сыновья» на сцене Королевского театра, и все это он сотворил ради мести.

Мы выпили и за это.

– А вот эта фраза, – вспомнила я, хватая Пэдди за руку, – о былинке, в твоем последнем монологе?

– «Истинно велик, кто не встревожен малою причиной, но вступит в ярый спор из-за былинки, когда задета честь»[28], – тут же процитировал он.

– А о чем это?

– О том, что настоящее величие не только в том, чтобы сражаться за великие дела, но в том, чтобы биться насмерть, если задета твоя честь.

– Ух…

– Так написано.

– Честь. А это о чем? На самом деле в наше время нет чести, разве не так?

Пэдди рассмеялся и спросил:

– По-твоему, честь мертва?

– Просто сейчас это кажется таким анахронизмом. Ну, само понятие чести как нечто священное и неприкосновенное, за что стоит биться насмерть.

– Не волнуйся, – сказал Пэдди. – В ближайшем обозримом будущем никто не попросит тебя сражаться за твою честь.

– Так я не думаю, что она у меня есть! – воскликнула я, взмахнув рукой, и опрокинула свой стакан с остатками водки с колой. – Вот черт!

– Генри, можешь принести мне еще выпивки? – попросила я.

Генри посмотрел на меня так, будто перед ним валялась сломанная табуретка, и выдавил:

– Э-э…

– Пойдем со мной к бару, Джони, – опередил его Найл, вскакивая со своего места.

– Спасибо, Найл, – сказала я, отворачиваясь от Генри.

Пока мы шли к стойке, Найл придерживал меня за талию своей сильной рукой, и меня переполняли теплые чувства к нему.

– Ты такой добрый, – сказала я. – Всегда прикроешь и подкинешь боеприпасов.

Он рассмеялся.

Когда мы подошли к бару, Найл налил мне большой стакан воды из кувшина на стойке.

– Выпей это, – сказал он. – Потом уже алкоголь.

– Я не хочу воду.

– Давай пей, или завтра будешь ужасно болеть.

Я осушила залпом стакан и показала Найлу язык.

Генри не разговаривал со мной, пока наше такси пробиралось по темным городским улицам. Я чувствовала себя провинившимся ребенком, отправленным на заднее сиденье. Прильнув головой к стеклу, я сонно наблюдала за проплывающими мимо зданиями. Мы вышли на углу Сэвил-роу, молча прошли через двор и поднялись по лестнице в квартиру.

– Я иду в душ, – буркнул Генри.

Сон стал одолевать меня, как только голова коснулась подушки, но я пыталась придумать, чем мне занять завтрашний день. На ум приходило только одно – бродить по городу с блокнотом и ручкой наготове. Мое устоявшееся правило не пить до пяти часов вечера начало сдавать позиции. Выпив, я часто доставала газетную вырезку из своего блокнота и просто пялилась на нее, будто ожидая появления джинна. Октябрь был на носу, и срок подачи работ на конкурс истекал.

Мне нужна была работа, но у меня не было никакой квалификации. Я могла бы снова устроиться няней. Терри, без сомнений, из чувства вины дала бы мне самую блестящую рекомендацию, но мысль о том, что придется нянчиться не с Кларой и Джемом, останавливала меня. И главное, что-то внутри подсказывало мне, что перемены – лучший стимул движения вперед.

Пришел Генри и лег рядом, началась рутина бессловесного и механического секса. Потом он заснул, как всегда, раньше меня, а я осталась лежать, гадая, что мне сделать, чтобы между нами снова все зацвело. И еще, почему Дил не отвечает на мои сообщения? И кстати, как, черт возьми, мне снова вернуться в ряды платежеспособных граждан? И, в конце-то концов, какого черта я вообще делаю?

* * *

Кадровое агентство находилось в Сити, где готические дворцы и здания из стекла и бетона разбросаны вдоль берега, как обломки гигантского корабля. Я шла по мокрому тротуару. Мои колготки постоянно сползали, и каждый раз, когда я останавливалась, чтобы подтянуть их, ремень сумки соскальзывал с плеча, и сумка падала в лужу. Пока я боролась со своими вещами, мимо шествовали мужчины в строгих костюмах, некоторые пристально изучали мою фигуру, другие просто игнорировали само мое существование.

Зеркало в лифте немилосердно выпятило на обозрение розовые пятна, проступающие сквозь мой густой макияж. Рубашка предательски топорщилась из-под юбки, а волосы стали влажными и слиплись. Я нажала кнопку пятого этажа и отвернулась от зеркала лицом к дверям.

– Привет вам, – поздоровалась я с секретаршей. – У меня назначена встреча с Памелой. Меня зовут Джоан…

– Присаживайтесь, пожалуйста.

Зал ожидания был заполнен женщинами разных возрастов. Все одеты с особой тщательностью – волосы собраны сзади, однотипные коричневые брючные костюмы, простенькие крестики на цепочках. Я заняла место среди них на одном из стандартных пластиковых стульев. От высокой девушки, сидевшей рядом со мной, исходил ужасный запах, возможно, так ее тело реагировало на нервозность или стресс. Она улыбнулась мне, я ответила тем же. Через некоторое время секретарша назвала мое имя и повела в другую комнату, где уже находились несколько женщин и мужчин. Они сидели, сгорбившись, за столами с компьютерами и хмуро глядели в мониторы.

– У вас есть двадцать минут, – предупредила секретарша.

Началось с теста на правописание. Это было довольно просто. В итоге компьютер сообщил мне, что я набрала девяносто процентов очков. Далее немного элементарной математики – восемьдесят пять процентов. Затем меня попросили выполнить ряд технических задач с помощью самого компьютера: Откройте Excel. Создайте электронную таблицу из пяти столбцов. С помощью клавиатуры добавьте еще один столбец. Используйте столбец C для вычисления произведения множителей из столбцов A и B. Это уже выходило за рамки моих компьютерных знаний. Задачи все усложнялись. Я почувствовала, что у меня на спине выступает пот. Компьютер сообщил, что я набрала пятнадцать процентов. Последний тест предложил мне расставить несколько изображений в определенной последовательности (шестьдесят процентов). После этого я вернулась в комнату ожидания. Похоже, я оказалась ярым ретроградом. Я бы хотела получить работу в Британской библиотеке: следить за тем, чтобы люди вели себя тихо и возвращали прочитанные книги на нужные полки. Я бы носила шерстяные джемперы и широкие вельветовые брюки, а для завтраков приобрела бы эмалированный ланчбокс, куда складывала бы сэндвичи и фруктовый сок. Очевидно, я хотела работать в пятидесятых.

– Джоан? – в дверях боковой комнаты появилась худая женщина с лицом заядлой курильщицы.

– Да, привет, это я, – подскочила я со своего пластикового стула и проследовала за женщиной в кабинет.

На бейджике курильщицы значилось: «Памела Хиггинботтом». От напряжения я прикусила внутреннюю сторону щеки.

– Хорошо, – сказала Памела, не отрывая глаз от монитора компьютера. – Значит, вы хорошо справились с правописанием и математикой, так?

– Да.

– И у вас все в порядке с критическим мышлением, но вам явно не хватает IT-навыков, верно?

– Извините, у меня «макбук», – попыталась оправдаться я. – Поэтому я совсем не знакома с другими системами.

– В таком случае вам следует пройти курс, чтобы это исправить.

– О, точно.

– Я не смогу найти вам работу, если вы не умеете пользоваться компьютером. Ясно?

– Ясно. Извините.

– Ступайте и пройдите курс обучения. Вы можете получить всю дополнительную информацию о курсах у Даймонда на стойке регистрации, ясно? Я буду присылать вам новые вакансии, которые будут появляться за это время, но я ничего не могу обещать при таком уровне компьютерных знаний, ясно?

– Ясно, – согласилась я. – А могу я получить работу, не связанную с компьютером? Я просматривала вакансии в Британской библиотеке, потом звонила им, интересовалась, нет ли у них чего-нибудь для меня, и они послали меня к вам.

– Британской библиотеке требуются технически грамотные сотрудники, ясно?

– О, конечно.

– Теперь все понятно?

– Теперь все.

– Тогда спасибо, – сказала Памела с улыбкой, которая недвусмысленно означала, что мне пора уходить.

По пути к выходу я встретилась с дурно пахнувшей девушкой.

– Удачи! – сказала она с йоркширским акцентом.

– Спасибо, тебе тоже.

Я отправилась в ближайший паб и заказала рюмку водки.

– Тяжелое утро? – поинтересовался пожилой бармен.

– Ага, – кивнула я и осушила рюмку одним глотком.

– За счет заведения, – сказал бармен и подмигнул.

Я чуть не расплакалась.

Генри, вернувшись с работы, нашел меня в ванной. Я вылила в воду три четверти флакона геля для душа и, лежа в облаке пены, читала «Макбета». Желая перечитать «Гамлета», я обнаружила в квартире полное собрание сочинений Шекспира в шикарном кожаном переплете и сбилась с намеченной цели.

– О, привет, – поздоровался Генри, входя в ванную, не сняв пальто.

– Привет, – откликнулась я. – Как прошел день?

– Э-э, нормально, как обычно. А у тебя?

– Дерьмово. Это кадровое агентство полная чушь. Сейчас все настолько забюрократизировано, до идиотизма. Что их не устраивало в добром старом резюме?

– А что нужно было тебе сделать?

– Чертов тест по правописанию и математике, как будто я ребенок. А потом у меня выявили отсутствие навыков работы на компьютере, и женщина стыдила меня, словно я греховодница.

– Ясно. Значит, ты провалила тест на профпригодность?

– Что? Нет. Я ничего не провалила. Эта дама просто посоветовала мне пройти курс информационных технологий или что-то в этом роде.

– И что, будешь проходить?

– Упаси боже.

Генри вышел в коридор, я слышала, как он роется в шкафах.

– Что ты хочешь на ужин? – крикнула я. – В холодильнике кое-что осталось. Можно по-быстрому приготовить что-нибудь с овощами. Или ты хочешь куда-нибудь пойти?

Он не отвечал.

– Генри? – снова позвала я.

Вскоре он вернулся, все еще в пальто.

– Куда-то идешь? – спросила я, заметив у него в руке зонт.

– Да, собираюсь выпить с друзьями.

– С какими друзьями?

– Старые школьные друзья. Сто лет их не видел.

– Ты мне не говорил. Я кого-нибудь знаю?

– Возможно. Сейчас не могу сообразить. Ты помнишь Гарри?

– Нет.

– Ладно, я не поздно, – сказал Генри, выходя из ванной.

– Тогда пока, – крикнула я, заслышав, как он открывает входную дверь.

Старый медный кран вдруг выплюнул в ванну брызги темной воды. Я вытерла руки и подняла с пола телефон. Может, мне пригласить Джесс? Она как раз скоро заканчивает работу, и ее офис совсем недалеко, размышляла я. На экране высветилось новое сообщение от «Богатая Оливия». Сначала я не поняла, кто это. Что еще за Оливия, да к тому же еще и богатая? Но потом я вспомнила – папа девочки Оливии с детской площадки![29]

Привет, Джони. Надеюсь, у тебя все хорошо. Я просто хотел сообщить тебе, что Оливия пригласила Джема поиграть вместе, и он наговорил о тебе много приятных слов. Рич.

Я улыбнулась и написала ответ:

Привет, Рич. Я в порядке, благодарю. Как сам? Спасибо за сообщение. Что же он наговорил такого?

Я увидела, что Рич тут же начал писать в ответ. Меня охватило волнение, пока я наблюдала, как на экране колеблется многоточие.

Ну, я просто не мог не спросить о тебе… И он сказал, что ты лучшая няня на свете, а его новая няня ужасно скучная.

У меня сжалось сердце. Новая няня. Я прочитала старое сообщение, которое Рич отправил мне еще тогда, когда узнал о моем увольнении.

Это катастрофа. Я надеялся снова вас увидеть.

«Определенно флиртует», – подумала я и написала:

Ого! Спасибо, что поделился со мной. Я очень скучаю по нему (и по Кларе).

На это сообщение ответа не последовало.

Джесс согласилась прийти. Но не допоздна. Завтра у меня презентация.

Я приготовила фасоль, и мы раскупорили бутылку розового вина. Я рассказала о спектакле Пэдди, о том, как он восхитительно играл, и настаивала, чтобы Джесс обязательно посмотрела спектакль, а я с радостью пойду с ней. Я посетовала, что не могу дозвониться до Дила, и она подтвердила, что тоже ничего о нем не слышала. Я призналась ей, что наши отношения с Генри стали натянутыми, так как мне нечем себя занять. Потом я немного поплакала, рассказав о посещении кадрового агентства.

– Ну, здрасьте! – рассмеялась Джесс, погладив меня по щеке своей мягкой, холеной ладонью. – Пошли они в жопу. Не позволяй этим ублюдкам принижать себя.

– Спасибо, подруга, – промямлила я, икая в бокал с вином.

– Я могу научить тебя основам работы с компьютером, если хочешь.

– Да в том-то и дело, что я не хочу. Я хочу заниматься тем, что мне нравится. И если ради этого придется трахаться с таблицами, я лучше суну башку в духовку.

– Ну конечно, – усмехнулась Джесс.

– Что? – с вызовом спросила я, слегка захмелев.

– Просто уже большинство людей умеют пользоваться компьютером, подруга. Это не высшая математика. Но все в порядке. Ты знаешь, что делаешь.

– Ты думаешь, они на самом деле умеют? А вот я считаю, что большинство предпочитают просто умалчивать, что профаны в этом деле, как это принято у взрослых людей.

– Все нормально. Я вижу, вот она – классическая Джони. Небольшая неудача, и все! Теперь мы и слышать не хотим о мерзком компьютере. – Джесс снова рассмеялась.

– Это ты про что?

– Да ладно тебе, я просто ерничаю.

– Но все же – о чем ты?

– Подруга, да все о том же. Ты открещиваешься от всего, что не по тебе.

– А разве не все так делают?

– Некоторые делают, но ты особенно. Ты же страус.

– Это я страус?

– Да. Прячешь голову в песок. Когда ты расстаешься с кем-то, или тебя увольняют, или, я не знаю, тебе просто что-то не нравится, мы все должны притворяться, что ничего не случилось.

– Господи, подруга, это что, лекция по саморазвитию?

– Ну прости. Все, забыли. Это все неважно. Не обращай на меня внимания, я просто выпила лишнего.

– Черт.

– Послушай. А чем реально ты хочешь заниматься? – спросила Джесс, выпрямив спину.

– М-м-м…

– Давай, – требовала она. – Я знаю, что у тебя есть ответ.

– Ну, я планировала писать. Я всегда хотела писать. Но, похоже, это перестало быть моей главной целью. Даже не знаю, почему и когда это случилось.

– Хорошо. Какого рода писательством ты хотела заниматься?

– Я не знаю…

Джесс посмотрела на меня, и я поняла, как тяжело ей выглядеть веселой.

– Ну хорошо, для начала возьмись за любую писательскую работу. Составляй рекламные тексты, пиши статьи, обзоры, отзывы, что угодно. Просто начни. Посмотри, есть ли какие-нибудь творческие конкурсы, в которых можно поучаствовать.

С ее слов все было довольно просто: возьми и найди работу! Писательскую работу! Возьми и заработай денег! Возьми и будь писателем! Эти посылы были почти осязаемы – осталось только протянуть руку через стол и взять их у Джесс, сидящей в шелковой блузке с бантом на вороте. Меня вдруг сразила мысль: ведь она была полной противоположностью той высокой девушки из зала ожидания кадрового агентства.

И тут я вспомнила, что срок подачи произведений на конкурс, заявленный «Хроникл», истекает как раз сегодня.

– Черт! – вырвалось у меня, когда я разливала вино по бокалам. – А ты-то как поживаешь? Извини, что я только о себе и о себе.

– Подруга, у меня новостей ноль. Как всегда – работа. Завтра вот устраиваю рандеву с этой самодовольной сучкой Сарой, зожницей. Я как-то рассказывала о ней.

– О да.

– Так что это будет утомительно. Слушать ее восторги о чудодейственных свойствах ботвы швейцарского мангольда или какой другой травы.

Я рассмеялась.

– А кто же тебе нравится? – спросила я, ухмыляясь ребячеству собственного вопроса.

– Подруга, представь, никто! – всплеснула руками Джесс. – В моей личной жизни засуха.

– Как в Калахари, – добавила я.

– Точно. Даже как в Гоби, – поправила Джесс.

– Черт возьми, только не в Гоби! Ну нет же?

– Почти.

– Ну, тогда нам просто необходимо куда-нибудь сходить! – заявила я. – Мы уже сто лет никуда не выбирались, давайте соберемся все вместе и пойдем танцевать.

– Можно.

– Нужно! – крикнула я, хлопнув ладонью по столу. – Ну пожалуйста! Давайте запланируем. Пришла пора оторваться по-дикому. Когда мы в последний раз сходили с ума?

– Давненько, – сказала Джесс, приглаживая рукой свой конский хвост.

– Придумала! Мы должны пойти в «Веретено»!

«Веретено» – огромный ночной клуб на южном берегу реки, расположенный в здании бывшей текстильной фабрики. В клубе было четыре больших зала, каждый имел свое название, являющееся эвфемизмом к названию наркотика, который принимали посетители этого зала. Клуб открывался в 10 часов вечера и закрывался в 10 часов утра.

Джесс собрала наши тарелки и понесла их к раковине.

– А тебе не кажется, что мы уже староваты для него? – спросила она, начиная мыть посуду.

– Я сама помою, – запротестовала я. – Оставь их, подруга.

– Тогда я лучше пойду домой, любовь моя. Обожаю наши посиделки.

В коридоре мы обнялись на прощанье, и Джесс пообещала, что завтра пришлет мне несколько ссылок, где можно подать заявления о приеме на работу.

– Честно говоря, мне самой скучно до смерти. Найди мне какое-нибудь занятие.

Проводив Джесс, я налила себе бурбона со льдом и взялась разбирать последний нераспакованный чемодан. Съезжая с квартиры Фионы, в этот чемодан я сложила вещи с полок: шкатулку для украшений, деревянные подставки для книг в форме лебедей, пару фарфоровых безделушек, которые я купила на барахолке Портобелло, и несколько старых записных книжек. Я раскрыла первую, и мне в руку выскользнул браслет из ромашек, который Джем сделал для меня в тот день, когда я потеряла работу. Теперь он был едва узнаваем – засохший и бесцветный. Я подползла к корзине для бумаг, и браслет полетел с моей ладони прямо на дно. Почему-то он напомнил мне мертвых муравьев.

Напольные часы в прихожей пробили одиннадцать. Расположившись на полу, я просматривала записные книжки. Задержалась на стихах, которые, должно быть, я писала еще в Эдинбурге, – в одном упоминался Старый Город. Другое претендовало на элегию о моей юности. Я поджимала пальцы на ногах от стыда. Несколько последних страниц занимал рассказ, который увлек меня. Я полностью потеряла счет времени, все глубже и глубже погружаясь в каракули, запечатлевшие перипетии моего юного «самосознания».

– Привет! – донесся до меня возглас Генри.

Я вздрогнула так, что записная книжка чуть не выпала из моих рук.

– Извини – сказал он, появившись в дверях. – Я звал тебя, но ты не отвечала. Я увидел со двора, что свет горит, подумал, значит, не спишь.

– Который сейчас час? – спросила я, захлопывая записную книжку.

– Не знаю, где-то около половины первого. Что делаешь?

– Читаю свои старые опусы, – ответила я, бросая блокнот обратно в чемодан.

– Я вымотался, пойду спать.

– Хорошо. Как прошло?

– Нормально. Все в порядке.

– Куда ходили?

– Сначала в паб, а потом в бар в Сохо. – Генри заметно поморщился, а затем с усилием сглотнул.

– Перебрал немного?

– Немного.

Пошатываясь, он прошел в спальню. Я последовала за ним, наблюдая, как он на ходу снимает пиджак и галстук, и продолжила допрос.

– Ну и кто был?

– Я.

– А еще?

– Том.

– И все?

– Потом Расти пришел.

– Круто.

– А, я видел Дила на улице, – щелкнув пальцами, добавил Генри так, будто эта деталь неожиданно всплыла в его памяти.

– Что?

– Мы столкнулись на улице, что весьма странно, ведь это Лондон.

– Ты поговорил с ним? Спросил, какого черта он не отвечает на мои звонки?

– Мы так, очень коротко перебросились.

– О чем?

– Да не помню, просто «привет» и «пока». Он направлялся в какой-то клуб.

– В какой клуб?

– Откуда я знаю? – Генри рухнул на кровать. – Джони, мне нужно поспать, завтра на работу.

– Об этом надо было думать, когда бухал до часу ночи.

– Фу, не будь занудой. Тебе это не идет.

Я развела руками, но продолжила допрос, смягчив тон.

– С кем он был?

– Блядь, – простонал Генри. – Ты просто одержима им.

– Совсем нет.

– Да, черт возьми, одержима! И это тебе вредит. Почему он шляется по улицам в невменяемом состоянии посреди рабочей недели?

– То же самое и у тебя можно спросить.

– Отвали, я не виделся с друзьями несколько месяцев. Я могу себе позволить выпустить пар.

– Ну, может быть, Дил тоже выпускает пар.

– Ну да, конечно, – пробормотал Генри, уткнувшись в подушку. – Перегрелся от великих трудов. Закипел от своих демонов.

– Как ты можешь так говорить? Ты же знаешь, что случилось с его братом.

– Блядь, двадцать лет назад, Джони! Когда ты поймешь это? Дил токсичен.

– Не надо так.

– Как скажешь. Все, я спать.

Хмель еще не выветрился из меня. Я подошла к туалетному столику, где была разбросана моя косметика, быстро расчесала волосы, слегка подвела глаза и схватила телефон.

– Я ухожу, – бросила в сторону Генри, выходя из комнаты.

Он не ответил. Возможно, уже спал.

Разношерстная публика толпилась у входа в ночные клубы в надежде попасть внутрь: девушки в откровенных платьях, трансвеститы в еще более откровенных нарядах. Я пошла вниз по Олд-Комптон-стрит и отправила Дилу сообщение.

ПОЗВОНИ ПРЯМО СЕЙЧАС. СРОЧНО.

Проходя мимо гей-клуба «Корабль», я посчитала, что в это время здесь будет самое безопасное место, чтобы выпить в одиночестве. Я зашла и заказала «Ред булл» с двойной водкой, а потом еще одну порцию вдогонку. Здесь я была невидимкой, и мне это нравилось – сидеть за барной стойкой и снисходительно подслушивать чужие разговоры. Рядом со мной, прильнув друг к другу, сидела парочка. Я едва могла разобрать их голоса, пробивающиеся поверх ремикса Дайаны Росс.

– Все же это меня пугает, – сказал один, что выглядел выше ростом.

– Меня тоже, – поддержал другой.

– Но я слышал, что когда мы перестаем есть красное мясо, то наш организм выбрасывает в атмосферу углекислого газа так мало, что по эффективности это даже превосходит отказ от автомобиля.

– Ох, дорогуша, я стал веганом много лет назад, задолго до того, как у тебя появился член.

Позвонил Дил.

– Алло? – раздалось в трубке, как будто это я ему звонила.

– О, да он, оказывается, жив, – не удержалась я от сарказма.

– Привет, Фил!

Несмотря на то что и сама была изрядно подвыпившей, я сразу поняла, что он пьян в дым.

– Ты где-то в Сохо? Я в «Корабле».

– Мы в «Ловушке». Приходи!

Я не стала уточнять, кого он подразумевал под «мы». «Ловушка» находилась в двух шагах от «Корабля», в одном из ближайших переулков. Очередь в клуб была такая многолюдная, что со стороны ее можно было принять просто за неорганизованную толпу пьяных людей, которые забыли, зачем они здесь собрались.

– Там, в клубе, меня ждут друзья, – сказала я вышибалам, улыбаясь. – Можно мне войти?

– Ах, где же вы, мои друзья-товарищи, – пропел тот, что стоял ближе ко мне.

Я не стала перечить – если ему скучно и он решил немного подшутить надо мной в качестве платы за вход, прекрасно.

Я искренне рассмеялась.

– Мы должны были встретиться на улице, но я поссорилась со своим парнем и опоздала.

– Отшей его, красотка, – подключился второй вышибала.

– Ладно, ладно, иди к своим друзьям, – сказал первый и пропустил меня.

«Ловушка» мало чем отличалась от любого другого ночного клуба. По дизайну напоминала стрипушник: впереди сцена, по бокам кабинки, в дальнем углу бар с позолотой и зеркалами. На сцене извивалась рослая девица, полностью обнаженная, если не считать пары туфель на убийственно высоких каблуках. Она исполняла танец с обручами. В зале было так тесно, что я едва могла передвигаться, не говоря уже о том, чтобы разглядеть Дила. Я постаралась пробиться к бару, застревая на липком полу при каждом шаге. От бара открывался вид на весь зал. Возле одной кабинки упитанные охранники отбивались от подвыпивших посетителей, которые пытались сделать селфи с теми, кто занимал эту кабинку, – наверное, какая-нибудь знаменитость. В соседней кабинке девушки в мини-юбках танцевали прямо на скамейках, радуя своих мужчин, сидящих за столом, отличными ракурсами. Один мужчина предложил мне угоститься кокаином, я отказалась. Другой откровенно стал заигрывать, я вежливо его отшила. Я решила сделать круг по залу. Где же, черт возьми, Дил?

– Эй, эй! Джони! – раздался за спиной девичий голос.

Я обернулась. Это была Сесили Симмонс.

– О, привет! – обрадовалась я. – Ты здесь с Дилом?

– Что?

– Ты здесь с Диланом?

– Ха! – Сесили вдруг рассмеялась в голос, словно я очень смешно пошутила. – Нет, я здесь с друзьями. Он тоже здесь?

– Должен быть, – сказала я. – Ладно, увидимся позже!

Я вышла в курилку, но и там Дила не нашла. Мне очень хотелось закурить, но мне не улыбалась перспектива стоять здесь в одиночестве, рискуя навлечь на себя приставания пьяных извращенцев. Стали одолевать мысли: что за чушь собачья! Зачем я вообще здесь оказалась? Оставила Генри одного. И это в будний-то вечер. Нет, нужно взять себя в руки.

– Фил!

А вот и он. Рубашка расстегнута до пояса, недельная щетина на подбородке топорщится клочками, глаза налиты кровью и глядят куда-то в пространство. Весь его облик смахивал на карикатуру монстра Рейка.

– Ты вовремя, – буркнула я. – Уже собиралась сваливать.

– Еще чего, – сказал Дил, притягивая мою голову к своей оголенной груди.

От него пахло как-то по-другому – плохо.

– Ты пришла с Генри? Я видел его на улице с какой-то противной мочалкой.

– С девушкой? – насторожилась я.

– Да там целая компания была, Фил. Ничего такого.

– Хочу танцевать, – заявила я, выхватывая у него сигарету.

– Ты по адресу.

– Кстати, а ты с кем здесь?

– Так, знакомые.

Я посмотрела ему в глаза.

– Они тебе понравятся, – заверил он. – Умеют отрываться.

– Если под «умеют отрываться» ты подразумеваешь «имеют кое-что для отрыва», то я обязательно воспользуюсь.

Потом мы танцевали. Меня конкретно накрыло после «кое-чего» от друзей Дила. Ими оказались Поппи и Отис. Как только мы сошлись на танцполе – потные, в эйфории от музыки и кайфа, – я узнала их – они были в группе маргиналов на похоронах Марлы.

– Эй! – прокричала я в ухо Дилу, танцуя рядом с ним. – Я знаю, что это ты украл у меня из сумочки деньги.

В тот же момент меня осенило, как это глупо, что я до сих пор не сказала ему об этом. Дил кивнул. Правда, он и до этого кивал в такт ритму. Неважно. На мгновение он прижал меня к себе.

– Я все верну, – крикнул Дил. – Обещаю.

Он вернет мне долг. Это прекрасно. И вообще, все хорошо. Мы снова стали самими собой. Мы смутно улыбались друг другу, улыбались Поппи и Отису, а они улыбались нам в ответ.

В 4 часа утра в зале зажегся свет. Всех выпроводили на улицу. Я предложила перебраться в другой клуб – мне хотелось вытанцевать остатки наркоты, курсирующей по моим венам, – но Поппи настояла, чтобы мы рванули к ней. Это было недалеко, минут пятнадцать езды по Фицровии, мимо брендовых бутиков и старых индийских ресторанов.

– Это все твое? – спросила я Поппи, когда мы подъехали к четырехэтажному таунхаусу.

– Напополам с братом, – ответила Поппи. – Вообще-то это наших родителей, но они большую часть года живут в Швейцарии.

– Ну естественно, – съязвила я.

– Тут небольшой беспорядок, извини. У нас постоянно много людей зависают.

Место было реально богемным: огромная библиотека, живопись, изящные кувшины, какие-то эскизы, наброски, скульптурные заготовки, в глаза бросались огромные афганские ковры. На всем этом великолепии лежал легкий налет лондонской пыли. Мы расположились на кухне вокруг большого захламленного стола. Отис сразу же встал у плиты и начал готовить кетамин в кастрюльке. Запахло прогоркло-сладким. Поппи изображала гостеприимную хозяйку, предлагая нам бутерброды и чай, но нас все еще штырило, есть не хотелось совсем, и мы отказались. Повсюду были следы собачьей шерсти, но сама собака так и не появилась. Отис и Поппи вдохнули пары кетамина через пластиковую соломинку и вскоре застыли, откинувшись на ворсистом диване, с остекленевшими глазами.

– Пошли, – сказал Дил, беря меня за руку.

Мы вышли из кухни, спустились вниз по старой деревянной лестнице в подвал, где не было никакой мебели, кроме кровати. Повсюду, прямо на полу, валялись вещи Дила: его книги, сложенные вдоль стен шаткими башнями, лампа в виде гавайской танцовщицы, которую он купил в Эдинбурге.

– И давно ты здесь поселился? – спросила я.

– Ой, пару недель, – сказал он, залезая на кровать, не снимая обуви.

Порывшись по карманам, Дил достал табак, затем перевалился через край кровати и поднял с пола большую книгу в твердом переплете с лежащими сверху принадлежностями для скручивания косяков. Осторожно, чтобы ничего не упало, он положил книгу себе на колени и начал сворачивать косяк. Я сняла ботинки и забралась на кровать рядом с Дилом, укрывшись скрипучим синтетическим одеялом. В створчатом окне было несколько разбитых стекол, которые кто-то пытался залатать клейкой лентой.

– Господи, Дил, здесь как-то мрачновато, – сказала я, дрожа от сырости.

– Можешь идти домой, если хочешь, – ответил он, раскуривая косяк.

– Ладно, не бесись. Я просто в шоке. У тебя же отличная комната в Кэмдене.

– Меня выперли оттуда.

– Что?

– Выгнали меня. Я там больше не живу.

– Почему?

– А это имеет значение?

– Кончай, расскажи, что произошло.

Дил тяжело вздохнул, будто я сморозила какую-то глупость.

– Просто возникли непреодолимые разногласия с соседями, – сказал он, выпуская дым.

– Ну естественно, – проворчала я. – А из-за чего?

– Да ни из-за чего.

– Чувак! – я пихнула его локтем.

– Да забудь.

– Ну здорово! Господи, Дил, я просто пытаюсь поговорить. Мне не уснуть еще как минимум час, – почти прокричала я, нервно щелкая ногтями под одеялом.

Дил ничего не ответил. Он продолжал глубоко затягиваться, выпуская ядреный дым, который все больше заполнял маленькую комнату. От этого дыма меня стало подташнивать.

– Ужасная вонь, – поморщилась я.

– Ага, блядский запашок, – прохрипел Дил с явным удовольствием.

– Меня тоже выперли, – сказала я. – Нет, без скандала, просто дочь Фионы возвращается из Австралии, так что мне пришлось съехать.

– Хреново. И где ты остановилась? У Генри?

– Ага.

– Ну и как?

– Да нормально, думаю. Охрененно удобно, но мы уже действуем друг другу на нервы.

– Понятно.

– Правда, я еще не спрашивала, могу ли я у него жить, так сказать, официально. Но остаюсь почти каждую ночь, как само собой разумеющееся.

Дил рассмеялся.

– Значит, вы стали жить вместе, а он даже не знает об этом? – спросил он, задыхаясь от смеха.

Я тоже рассмеялась. В тот момент его замечание показалось мне очень забавным. Нас охватил долгий приступ удушливого хохота.

Покончив с косяком, Дил снял пальто, кроссовки и лег в постель.

– А чем Поппи занимается? – спросила я, устраиваясь поудобнее, чтобы немного согреться от тела Дила.

– Она классная. Ее родители безумно богаты. Брат, правда, немного придурковат. Он наезжает на всех нас, а потом закатывает настоящие истерики, орет на Поппи, обвиняет ее, что она губит свою жизнь, и требует, чтобы она наконец разобралась с собой. Я его затыкаю, говорю, послушай, папенькин сыночек, ты сам разберись с проблемами своего папаши и отвали от нас.

– Господи.

– Ага.

– А делает-то Поппи что? Работу, я имею в виду?

– Она художница, но я так понял, она хочет создавать экологичную одежду или что-то в этом роде. У нее толпа подписчиков в «Инстаграме».

Некоторое время мы лежали молча, тесно прижавшись друг к другу, чтобы согреться. Я не могла не думать о том случае в доме моих родителей, когда мы вот так же лежали в одной постели. Казалось, это было много лет назад. И в другом мире.

– Дил, – шепотом позвала я.

Но он уже отключился. Я прижалась к его спине, костлявой и горячей.

Когда я проснулась, в окно лился тягучий золотистый свет – уже подступал полдень. Дила рядом не было. Я проверила телефон, чтобы узнать, интересовался ли Генри, куда я пропала. В нашем групповом чате было только сообщение от Пэдди со ссылкой на рецензию на их спектакль.

Невероятно проницательно и привлекательно. ЧИТАЙТЕ!

В комнате стало еще холоднее по сравнению с ночью. Покинуть теплую постель оказалось равносильно тому, чтобы окунуться в ледяную воду. Я кинулась рыться в вещах Дила в надежде отыскать какой-нибудь джемпер, открывая коробку за коробкой – безрезультатно. Наконец я дошла до потертого рюкзака.

Я сразу поняла, что это героин, как только увидела сверток. Спрятав пакетик в карман, я решила выбросить его в уличную урну где-нибудь на Оксфорд-стрит по дороге в Олбани.

Дил был на кухне, наливал густой темный кофе из кофеварки.

– Хочешь? – спросил он, когда я остановилась в дверях.

Этот дом был именно таким, в каком мне хотелось бы жить, по крайней мере, так мне казалось. Полное отстранение от внешнего мира. Горнило творчества: выпивка и наркотики, одни приходят, другие уходят, общая еда и, возможно, общие любовники. Можно читать старинную книгу, закинув ноги на читающего соседа. Студия Матисса. Возможно, мне следовало остаться здесь – ведь Генри на самом-то деле не хотел, чтобы я жила с ним. Мы с Дилом могли бы запираться в одной из комнат наверху и писать весь день до вечера, пока не придет время открывать вино. Поппи казалась милой девушкой – настоящей хиппи в душе. Я была уверена, что она позволила бы мне остаться, если бы я попросила. Мы могли бы по очереди готовить еду, делиться выпивкой, обсуждать наши работы. Какая соблазнительная фантазия. Доверься Дилу, ведь он нашел это место.

– Я в норме, – ответила я Дилу. – Мне нужно возвращаться.

Поппи, в красивой викторианской ночной рубашке, лежала на лохматом диване и курила сигарету. Хлопковая ткань ночнушки была настолько легкой и тонкой, что казалась практически прозрачной – я видела контуры выступающих сосков и темный треугольник лобковых волос между стройных ног. Интересно, трахал ли ее Дил?

– Спасибо за ночлег, – кивнула я Поппи.

Она приветливо улыбнулась и сказала:

– Еще увидимся.

Швейцар в Олбани остановил меня, когда я появилась у ворот.

– Добрый вечер, мисс. Вы Джони, не так ли?

– Да, привет, то есть здравствуйте.

– Не был уверен, увижу ли вас, – сказал он, отпирая калитку. – У меня для вас сообщение от мистера Ташена, мисс.

– О?

– Он просил передать вам, что уехал в деревню повидаться с матерью, на случай, если вы вернетесь в квартиру.

– Хорошо. Прекрасно. Спасибо, что предупредили.

Что мешало Генри самому сообщить мне об этом? Ну, скажем, по СМС или просто позвонить? Может быть, мне все же стоило остаться в фантастическом доме Поппи?

Я поднялась в квартиру и написала ему сообщение.

Получила твое сообщение от швейцара. Думаю, увидимся в воскресенье.

Через несколько минут пришел ответ:

Нам нужно поговорить.

17

Секс с Ричем – по значимости событий моей жизни – я могла сравнить лишь с потерей девственности. Весь мой предыдущий сексуальный опыт обернулся неловким недоразумением. В первую же ночь с Ричем я кончила несколько раз подряд. Я чувствовала себя чуть ли не виноватой. Я даже хотела признаться, что люблю его, хотя это было и не так – просто я не находила другого способа, чтобы выразить свои новые ощущения. И дело было даже не в оргазмах, какими бы мощными они ни были, а во всех остальных его действиях. Предыдущие партнеры тоже доводили меня до оргазма – некоторым это удавалось легко, другим сложнее. И я всегда была им благодарна, благодарна просто за то, что это случилось. Но, переспав с Ричем, я поняла, насколько неестественно тяжело все происходило раньше. Я всегда смущалась просить партнера сделать что-то конкретное, что доставит мне удовольствие, а потом всегда стыдилась своих просьб. И не только из-за интимности самой просьбы, но и из-за постыдного чувства, что я осмеливаюсь намекать своему партнеру, что его собственные методы неэффективны. И еще я поняла, что до Рича я всегда разыгрывала в постели некое представление – или просто откровенно притворялась, или же чувствовала потребность принимать, как мне казалось, эффектные позы, изображать лицом страстные выражения, издавать нужные звуки, искренне желая, чтобы партнеру было со мной лучше, чем мне самой. Я даже думала, не без легкой истерики, что я уже никогда не отделаюсь от этой фальши. Но Рич сам все решил за меня. И это произошло совершенно непринужденно, естественно и легко. Словно ты ведешь разговор со своим собственным телом. И до Рича было много разговоров – втайне я всегда недоумевала по поводу этих вербальных ласк. Мы с Милой смеялись до колик, пересказывая друг другу псевдоэротические откровения наших любовников. Неужели они действительно думали, что это сексуально? С Ричем мы говорили по-иному. Мы откровенно спросили друг друга о своих ощущениях. Сказать, что он был «хорош в постели», было бы слишком циничным упрощением. «Хорош в постели», скорее всего, подходит к тому, кто намеренно оттачивает свои сексуальные приемы, а в этом больше тщеславия и щегольства. Рич же позволил мне почувствовать впервые, что такое «правильный» секс. Типа – это должно быть вот так, а не иначе.

Получив сообщение от Генри: «Нам надо поговорить», я тут же собрала свои вещи. Сначала я подумала вернуться к Поппи, но от перспективы снова оказаться в мрачном холодном подвале я чуть не расплакалась, а я не могла себе позволить лить слезы в такой ситуации. Можно было пойти к Фионе, но Дженни наверняка уже вернулась. Конечно, была еще квартира Милы и Джесс, но я бы не вынесла их образа жизни – тотальная организация быта, не исключая контроля над содержимым холодильника. Какой-то спонтанный импульс подвиг меня написать Ричу. Я еще не протрезвела со вчерашнего вечера. Противопохмельные таблетки оказали странное воздействие: в теле чувствовалась головокружительная легкость, тогда как губы распухли.

Ты занят?

Нет.

Можно мне приехать? Извини. У меня небольшой кризис, я не знаю, что делать.

Конечно. 38, Синдер-роуд.

Рич жил на одной из красивейших, утопающих в зелени улочек города, в том же самом районе, где находились дома Фионы и Терри с Рафом. К тому же в двух шагах от итальянского гастронома, где совсем недавно я покупала свой любимый шоколад. Этот район – мой старый добрый приятель. Между нами возникло своеобразное чувство близости – не совсем как у закадычных друзей, но что-то похожее возникает, когда вы случайно столкнетесь на улице со своим бывшим школьным учителем спустя годы после окончания школы – какая-то теплая ирония. Рич встретил меня в джинсах и футболке, босые ноги мягко шлепали по крашеному деревянному полу.

– Привет, – поздоровался он с такой непринужденностью, как будто мы виделись всего несколько часов назад.

– Привет, – ответила я и рассмеялась.

Он накормил меня пастой болоньезе, судя по всему, оставшейся после обеда, и мы распили за разговором бутылку хорошего, выдержанного красного вина. К моему облегчению, Рич не спрашивал о моем «кризисе» и о том, почему я оказалась у него. В основном мы говорили о нем. Он окончил юридический колледж, но теперь работал графическим дизайнером в небольшой студии («Я недостаточно педантичен, чтобы быть юристом»), где и познакомился с Алекс, своей бывшей женой. Они развелись почти три года назад.

– Вот черт, – сказала я. – Мне жаль.

– Спасибо.

Затем он поведал мне о своих горьких попытках объяснить Оливии, что же произошло между мамой и папой, ведь она в то время была еще совсем малышкой. Он пожаловался, что Алекс вела себя нарочито холодно на их встречах с адвокатом по разводам. Он признался, что плакал, когда она получила полную опеку над дочерью. У меня сложилось впечатление, что Рич еще никому не рассказывал полную версию этой истории – от начала до конца, поскольку было видно, что он подыскивает нужные слова, как будто выуживает их из какого-то глубокого, тихого озера. То обстоятельство, что мы ничего не знали друг о друге, одурманивало, позволяя нам быть предельно открытыми и абсолютно свободными, не опасаясь ни дальнейших последствий, ни предвзятых суждений.

– Не возражаешь, если я закурю? – спросила я.

Желание выкурить сигарету под вино терзало меня в течение последних сорока пяти минут, но я посчитала невежливым прерывать исповедь Рича.

– Если хочешь, – сказал он. – Но давай выйдем на улицу.

Он надел войлочные тапочки – такие можно носить как дома, так и на улице, и стоят они не меньше сотни фунтов. Я не сдержалась, чтобы не съязвить на их счет. Рич воспринял мою эскападу спокойно.

– Примерь, – предложил он, скидывая тапки со своих ног в мою сторону. – Тебе понравится.

Я примерила. Тапочки оказались чрезвычайно удобными.

– Вот гадство, – насторожилась я. – Подожди, я где-то слышала, что сразу перенимать все буржуазные привычки опасно. Может, мне лучше оставить этот шикарный бокал натурального вина, если уж я нацепила эти туфли?

Рич расхохотался.

Сад был небольшим, но красивым: в старой кухонной мойке рос розмарин, а в вазоне из оцинкованной стали – оливковое дерево. Мы сидели за круглым столом на подернутых ржавчиной стульях, и я ощутила разочарование, прикинув, что ему будет неудобно целовать меня с такого расстояния. Я курила и потягивала вино – превосходная комбинация.

– Не хочешь остаться на ночь? – спросил Рич.

В этом не было ни похоти, ни самонадеянности, просто жест великодушия. Я бы не удивилась, если бы он отправил меня в гостевую спальню.

– Если это удобно, я с удовольствием.

Он кивнул и наклонился, чтобы вырвать сорную траву, проросшую между плитами. Пучок выдранного сорняка он бросил на крохотную полоску газона. Этот незначительный поступок тронул меня. Мне показалось, вот так должны вести себя взрослые люди.

Рич одолжил мне зубную щетку и полотенце. Я привела себя в порядок и пришла в его комнату в одной футболке и трусиках. Он откинул одеяло, чтобы я могла лечь. По стенам поплыли наши тени в теплом свете ночной лампы. Он убрал волосы с моего лица.

– Если тебе нужно, можешь пожить у меня, – прошептал он, целуя меня, несколько часов спустя, уже глубокой ночью.

– Ты уверен? Не хочу, чтобы это отразилось на Оливии, ну, знаешь, смутило ее или что-то в этом роде.

– С ней все будет в порядке, – сказал он, нежно поглаживая мне шею. – Она проводит со мной только одну неделю в месяц. Черт, у меня здесь не было женщины с тех пор, как мы с Алекс расстались. Я думаю, Оливии будет приятно, если в нашей компании появится еще одна девушка.

Рич назвал меня одновременно и женщиной, и девушкой. В качестве пожелания спокойной ночи он поцеловал мои веки.

В воскресенье вечером от Генри пришло сообщение: Привет. Я только уютно устроилась на диване под флисовым одеялом с чашкой горячего шоколада. По телевизору шел старый мюзикл. Рич на кухне готовил нам еду. Я ждала, что Генри напишет дальше. Успел начаться и закончиться целый джазовый номер, но сообщений больше не было. Поэтому я написала сама: Не волнуйся. Я ушла.

Телефон тут же зазвонил – это был Генри. Я не ответила. Он позвонил еще раз.

Подожди, – послала я эсэмэску.

Заглянув на кухню, я сказала Ричу, что отлучусь ненадолго, мне просто нужно срочно позвонить.

– Все в порядке? – спросил он, отрывая взгляд от булькающей кастрюльки.

– Да, да, все хорошо, – сказала я, слегка заикаясь.

Рич внимательно посмотрел на меня, словно на моем лице малюсенькими буковками было написано слово «помоги» и он пытался разглядеть его.

– Ладно, – кивнул он. – Жду тебя.

Я надела его дорогущие тапочки – хотя они были мне великоваты, но из-за открытой пятки ходить в них было очень комфортно – и направилась к входной двери. Листья захрустели у меня под ногами, когда я вышла на улицу и зашагала прочь.

– Алло? – ответил Генри после первого же гудка.

– Привет, – сказала я, глубоко вдохнув свежего октябрьского воздуха.

– Ты где? – спросил он.

– Остановилась у друга.

– У Дила?

– Нет.

– Милы?

– Нет.

– Так у кого?

– Ты не знаешь, Генри. Просто друг.

– Ладно. Хорошо.

– Как ты сам? – спросила я. – Как мама?

– Не очень хорошо. Потеря Долли, похоже, всколыхнула воспоминания о Марле. Она почти не разговаривает. Практически не ест.

Я удержалась от замечания, что она всегда ест мало, и сказала:

– Сочувствую. Похоже, тебе действительно нелегко с ней.

– Да. Так и есть.

– Мне очень жаль.

– Спасибо, – поспешно сказал он. – Послушай, я подумал, нам нужно поговорить, потому что…

– Да все ясно, Генри, не нужно ничего говорить. Я забрала свое барахло. Тебе не обязательно объясняться.

Я зажала большой палец в кулаке, пытаясь удержаться от того, чтобы начать ковырять ноготь.

– А о чем, по-твоему, я собирался поговорить? – спокойно спросил Генри.

Это обескуражило меня. Неужели я ошибалась?

– Ну, что ты понял, что у нас не складывается. Что больше не хочешь, чтобы мы были вместе.

Генри не отвечал так долго, что я замедлила шаг, пытаясь расслышать ритм его дыхания.

– Ты все еще там? – спросила я, останавливаясь у светофора.

– Ага.

– Ну, что скажешь?

На светофоре замигал зеленый человечек, и я перешла улицу.

– Ну да, – ответил Генри. – В этом-то все и дело.

– Я так и подумала.

– Прости, Джони, ты действительно замечательная…

– Похоже, недостаточно замечательная.

Он раздраженно вздохнул, и от этого я почувствовала себя еще хуже.

– Просто, знаешь… – сбивчиво заговорил он. – Все так перепуталось. Ты, Марла, Дил, Долли. Весь этот год… Твои друзья, твой образ жизни и все такое…

– Что за бред ты несешь, Генри?

Я шла не разбирая дороги – вперед, вперед.

– Я хотел сказать, что мог бы отчасти разделять твой образ жизни, но у меня есть обязательства перед семьей. Я не могу позволить себе так жить. У меня есть работа, обязанности в компании… А у тебя все непредсказуемо.

– Ух ты! Ты как будто об инвестициях рассуждаешь.

– Ну извини. В инвестициях я знаю толк. В остальном, возможно, не силен.

Настала моя очередь раздраженно вздыхать.

– Ну что ж, прекрасно, – сказала я. – Я понимаю тебя. Не переживай.

– Мне очень жаль, – снова начал он извиняться, – правда очень. Знаешь, трудно говорить, но я все еще… – Он замолк.

– Да, я тоже.

Какое-то время мы оба молчали. Я слышала лишь эхо моего собственного, тяжелого, сбивчивого дыхания. Когда он снова заговорил, я наконец остановилась, сообразив, что пришла к дому Терри и Рафа.

– Ну что же, тогда увидимся как-нибудь, я надеюсь, – сказал Генри, не в силах скрыть своего облегчения.

– Да. Прощай, Генри.

Жаль, что у меня не хватило сил сразу же повесить трубку, но я дождалась его «прощай, Джони» и только тогда оборвала связь.

Мимо медленно ползли автобусы и автомобили. Люди разъезжались по домам. Завтра утром снова на работу. Выходные закончились.

На Хэллоуин Рич должен был забрать Оливию к себе. Рассчитывая произвести хорошее впечатление как на папу, так и на дочь, я решила украсить дом, пока Рич был на работе. С утра зарядил мелкий дождь, ровным метром барабаня в кухонные окна. Я вынула мясистую сладковатую мякоть из самой маленькой тыквы и вырезала хэллоуинскую рожицу. Еще две тыквы большего размера я припасла, чтобы сделать такие же физиономии, но уже вместе с Оливией. Отыскав ящик с канцелярскими принадлежностями (такой должен быть в каждой семье, где есть ребенок), я вырезала бумажных летучих мышей, чтобы подвесить их к потолку. Потом, использовав пищевой краситель, я приготовила ярко-красную карамель и сделала вампирские глазированные яблоки. Такими домашними делами обычно хорошо заниматься под музыку – какую-нибудь легкую, например, под Вана Моррисона или Пола Саймона, но я поняла, что меня устраивает просто слушать шум дождя, тихий и немелодичный. Я выходила в сад выпить кофе и выкурить сигарету прямо под дождем, а затем приняла ванну с пеной. Нежная, воздушная пена густо укрывала поверхность воды, как одеяло.

Поселившись у Рича, я вдруг стала больше контактировать со своим телом: и снаружи, и изнутри. Внимание, которое уделял моему телу Рич, пробудило мою собственную любознательность: вот пальцы ног, здесь локти, а там ямочки на крестце, – как будто его поцелуи обладали чудодейственной силой пробуждать части моего тела. Эдакая спящая телесная красавица.

Вот уже несколько дней я не выходила из дома. Все случилось так естественно – оказаться в объятиях этого человека, погрузиться в его жизнь – жизнь, такую же теплую и уютную, как эта ванна, в которой я сейчас отмокала. Мир за витражными окнами ванной комнаты медленно уплывал все дальше и дальше. Большинство моих вещей все еще оставались в машине – тотемы старой жизни, которую я больше не считала своей. После многих лет охоты за Генри Ташеном он наконец-то был пойман мною, но я все изгадила, по своему обыкновению. Я снова оказалась безработной, бездомной и одинокой. Здесь эти факты было легче не замечать. Я играла в семейную пару с Ричем, мой разум был взбудоражен новым отношением к собственному телу, и я убеждала себя, что такой превосходный секс что-то означает. Мне не хотелось отвечать ни на чье «как дела», поэтому я избегала пользоваться телефоном, равно как и что-либо писать.

Я с нетерпением ждала, когда мы с Оливией отправимся на хэллоуинскую охоту за сладостями. Сама я так развлекалась всего один раз, и то когда была далеко не ребенком: мы с Милой нарядились распутного вида существами и ходили по домам, требуя сладостей. Некоторые люди, обескураженные нашим появлением, отдавали приготовленные сладости, но были и такие, кто отвечал, что у них сладости только для маленьких детей. Тогда мы наглели, кривлялись, обзывали их педофилами и, хохоча, убегали. Совсем не такого рода «веселое мероприятие» я планировала для Оливии. Я хотела создать для нее атмосферу праздничного волшебства, напустить легкого страха, чтобы захватывало дух, как на американских горках или при просмотре мультфильмов о привидениях.

От Рича пришло сообщение:

Привет, прелесть. Совещание затягивается допоздна. Соскочить не получится. Не могла бы ты забрать Лив?

Рич так много сделал для меня – позволил мне остаться у него без всяких условий, ублажал меня каждую ночь, пока я, обессилев, не забывалась глубоким сном без всяких сновидений. Вся домашняя работа, которую я выполняла, была отчасти моей благодарностью ему, попыткой возместить расходы на свое содержание. Конечно, я могла забрать Лив, естественно, могла. Просто я не хотела столкнуться с Кларой и Джемом.

Я с ненавистью вспоминала то, как меня вынудили уйти, не попрощавшись с детьми, как лишили возможности объясниться самой. Меня до сих пор мучила мысль о версии Терри, которую она им изложила. Естественно, я понимала: с точки зрения милосердия лучше свалить вину на меня. Было бы проще, если бы они никогда больше не видели меня, если бы они совсем забыли обо мне. А что, если я столкнусь с самой Терри? Или с Рафом? Какое объяснение я могла бы дать – что теперь работаю на Рича?

Конечно, смогу, – ответила я.

Ты мой ангел-спаситель. Я предупрежу в школе.

В конце концов, я не нарушу никаких правил, если встречусь с ними. Мне не запрещалось видеться с детьми только потому, что я больше не работала на их родителей.

Джем увидел меня первым.

– Это няня Джо! – услышала я его восклицание, и сердце мое екнуло от ноток ликования в детском голосе.

Я обернулась – он стоял в нескольких шагах от меня с незнакомой женщиной. Должно быть, это их новая няня. Она покровительственно положила руку ему на плечо, а Джем указывал на меня обеими руками. Он был одет в костюм пирата, черная повязка для глаза болталась у него на шее.

– Видите? – твердил Джем. – Вон она!

Я одарила новую няню миролюбивой улыбкой и подошла.

– Привет, Джем-Крем, – проворковала я. – Все чики-чики?

– Да! – рассмеялся мальчишка.

– Я не видела тебя лет сто, – сказала я и не удержалась, чтобы не присесть и не обнять его.

– Это я не видел тебя сто лет, – вторил Джем.

– Извините, – сказала я, вставая и обращаясь к Новой Няне. – Меня зовут Джони, я раньше ухаживала за Джемом и Кларой.

– Здравствуйте, – тягуче выговорила она. – Мария. Теперь я работаю на миссис и мистера Каурз.

Она была намного старше меня: практически женщина средних лет. Мышиного цвета волосы, испещренные седыми прядями, были заплетены в косу, которая спускалась до самой талии. На ней были толстый джемпер, непромокаемый жилет, пышная ярусная юбка и коричневые сапоги с голенищами до колен. Вид – буколический, как будто она только что вышла из конюшни, а теперь направлялась кормить кур. У глаз проглядывали «гусиные лапки», из-за которых казалось, что она улыбается, хотя улыбалась ли она когда-нибудь вообще? Сразу видно – здравомыслящий человек, здравомыслящая няня. Мария.

– Как в «Звуках музыки»! – не удержалась я, чтобы не пошутить.

– Что?

– Ну, как «фройляйн Мария».

– Ох, извините, я не говорю по-немецки, – с полной серьезностью ответила Мария. – Это ваша?

Оливия появилась в наряде принцессы Жасмин, немного помятом и увядающем.

– Привет, Оливия, – поздоровалась я. – Помнишь меня? Раньше я была няней Джема. – Я старалась не смотреть на Марию. – Сегодня я тебя забираю, и мы подождем твоего папу дома.

– Хорошо, – кивнула Оливия.

Джем изобразил, будто пронзает Оливию своим пиратским мечом.

– А-а-а! – подыграла она. Ей понравилась предложенная игра.

– Мы не причиняем вреда людям, Джеммарк, – наставляла Мария.

Появилась Клара. Заметив меня, насторожилась.

– Привет, – сказала она Марии, протягивая ей свою школьную сумку.

– Я чем-то могу помочь тебе, Клара?

Клара закатила глаза и отчеканила:

– Мария, вы не могли бы понести мою сумку, пожалуйста?

– Конечно, потому что ты вежливо попросила меня, – невозмутимо ответила Мария.

– Клара, смотри! Это няня Джо! – выкрикнул Джем, продолжая колоть Оливию.

– Не называй ее так, – сказала Клара. – Она больше не наша няня.

– Привет! Как твои дела? – спросила я Клару.

– Прекрасно.

Ее доверие ко мне было подорвано, и теперь она выставляла защиту. Я так гордилась ею, что чуть не заплакала.

– Весело было? – спросила я.

Клара оглянулась и молча посмотрела на меня через плечо. На ней был джинсовый костюм, включая джинсовые туфли, а на голове повязана красная бандана с узорами из «огурцов».

– А в кого ты нарядилась?

– Лил Спики.

Я понятия не имела, кто это, а может, и что.

– Круто! Выглядишь страшновато.

– Пора домой! – протяжно вывела Мария елейным голосом.

Она действительно походила на фройляйн Марию. Только совсем не фигуристая. Я возненавидела ее.

– Дети, скажите «до свидания».

– Пока, няня… ой, то есть пока, э-э-э… Джо! – попрощался Джем.

Клара промолчала.

– Приятно было познакомиться, – кивнула я Марии.

– До свидания, – чопорно ответила она.

Я наблюдала, как они уходят все дальше и дальше, Оливия покорно стояла рядом, пока я не сказала: «Пошли и мы, дорогая». Мой голос прозвучал неожиданно хрипло. Я взяла крошечную ручку Оливии, и мы пошли домой.

Большую часть пути мы молчали, двигаясь размеренным (очень медленным) шагом Оливии. Пару раз останавливались, чтобы я подвернула края ее шаровар, которые постоянно сползали и пачкались об асфальт.

– Когда мне грустно, – вдруг заговорила Оливия, возвышаясь надо мной, когда я снова подворачивала ее шаровары, – я думаю о милых крошечных котятах!

Неплохой совет. По дороге мы заглянули в гастроном, и я купила нам обеим по шоколадке.

18

Суббота. Я не могла дышать. Проснулась, судорожно хватая ртом воздух, – дурной сон. На часах 6:02 утра, в комнате непроглядная темень и тепло, Рич пребывает в своем глубоком безмятежном сне. Стараясь не шуметь, я сделала упражнение для восстановления дыхания (вдох на четыре, задержка на четыре, выдох на четыре), но тело мое было настолько переполнено адреналином, что оставаться в постели я уже не могла. Накинув куртку Рича, я спустилась в сад выкурить сигарету. Еще даже не начинало светать. С улицы доносился непрерывный шелест колес по мокрому асфальту.

Устроившись в шезлонге на кухне, я стала читать корейскую кулинарную книгу. Мне казалось, если постараться усвоить базовые принципы корейской кухни (которые, как оказалось, почти совпадают с основами средиземноморской: травы и специи плюс чуть-чуть алкоголя, затем мясо, потом помидоры), то позже я смогла бы приготовить что-нибудь новенькое, по-домашнему оригинальное, и это произвело бы на Рича приятное впечатление. В книге все выглядело так вкусно: курица, обжаренная в соевой пасте кочхуджа; тонко нарезанные ломтики маринованной говядины пулькоги; глубокие тарелки с сытным пибимпапом.

Когда Рич проснулся, я была в душе, и он присоединился ко мне. Я изумлялась тому, насколько различаются наши тела. У него практически не было подкожного жира – чего я очень стеснялась (мое собственное тело – зыбкое и мягкое – местами мне нравилось, а местами – нет), но его священное благоговение перед моей анатомией поддерживало и даже повышало мою самооценку.

– Я не разбудила тебя? – спросила я, смывая пену с его спины.

– Естественно.

– Разбудила? Черт, извини. Я так старалась не шуметь.

– Я шучу, – сказал он, целуя меня в нос. – Не разбудила ты меня.

Это была его фирменная нешуточная шутка, которыми он любил подкалывать меня:

– Ты будешь чипсы с кетчупом?

– Нет, спасибо.

– Эх, поздно.

И затейник Рич, ухмыляясь, протягивал мне тарелку с чипсами – БЕЗ кетчупа. Я полагаю, это был тот тип примитивного, безобидного юмора, которым приходилось овладевать родителям маленького ребенка. Ха! Я обманул тебя!

Мы приняли душ, оделись и уселись выпить кофе за воскресной газетой. Рич читал свежие новости, а я просматривала цветные приложения к авторским колонкам. Меня позабавил рассказ писательницы о том, как она в первый раз делала маммографию.

– Может, выберемся сегодня куда-нибудь? – спросил Рич.

– Куда, например?

– Ну, не знаю. Что-нибудь пристойное, например, пойдем прикоснемся с прекрасному – осмотрим какие-нибудь произведения искусства.

Я рассмеялась. Мы решили пойти в Музей естествознания.

В автобусе было битком народу и очень душно – пожилые женщины с поблекшими глазами, без умолку болтающие друг с другом, выставив в проход свои тележки для покупок; подростки пубертатного периода, едущие в город, чтобы пошляться по магазинам и потусоваться возле пабов, куда их еще не пускают. Я достала телефон: три пропущенных звонка от мамы – нет, спасибо. Я беспечно игнорировала контакты со всеми. В нашем общем чате маячило пятьдесят три непрочитанных сообщения. Звонок от Джесс, еще один от Милы. Голосовое сообщение от кадрового агентства. Фиона звонила мне пару раз и оставляла сообщения. Экран телефона был усеян разъяренными красными циферками, словно приключилась цифровая ветрянка – циферки зудели, напоминая, что я упускаю что-то, наверное, важное.

В очереди перед входом в музей мы наблюдали за бездомным мужчиной, кормившим голубей. Выражение его лица было безмятежным и доброжелательным – святой Франциск Ассизский на Кромвель-роуд. Я не призналась Ричу, что никогда раньше не бывала в этом музее. В детстве меня сюда не водили, и, в отличие от фланирования по художественным галереям, одной ходить в научный музей мне было неловко. В полном изумлении я вошла в огромный атриум – скелет гигантского синего кита парил под сводами. Его кости были подвешены так мастерски, что создавалось впечатление движения, будто он плыл по воздуху. В атриуме пахло старым камнем, как в церкви.

Взявшись за руки, мы с Ричем бродили по залам, лавируя среди толп туристов. Я пыталась впитать в себя все, что видела в этой базилике знаний. Ревущий тираннозавр, сказочные морские беспозвоночные, чучело кенгуру с детенышем в сумке. Мы посмотрели короткометражный фильм о происхождении человека, в котором известные люди из разных сфер деятельности рассказывали историю их ДНК. Я задумалась: может, я тоже на один процент неандерталец? Рич заявил, что умирает с голоду – на завтрак мы выпили только кофе, – и я предложила ему отправиться в кафе и подождать меня там. Мне хотелось ознакомиться с остальными экспонатами выставки. Я остановилась перед колбой с формальдегидом. Настоящий человеческий мозг вместе со спинным мозгом плавал в желтой жидкости. Был ли желтый естественным цветом формальдегида или его специально покрасили в такой зловещий цвет, я не знала. Этот человек, без сомнений, был очень высоким и, скорее всего, мужчина. Такие люди, жертвующие музеям свою центральную нервную систему, как и те, кто завещает черепа для постановок «Гамлета» (об это мне поведал Пэдди), стремятся увековечить себя с помощью науки и искусства. Пытаются обмануть смерть любыми способами.

Рич поджидал меня с кусочками пудинга «Бейквелл», который оказался намного вкуснее, чем можно было ожидать от выпечки в музейном кафе. Я подумала, что это может послужить веским основанием посещать музей самостоятельно.

– Есть какие-нибудь пожелания на ужин? – спросил Рич, давя зевоту.

– Есть! Сегодня я желала бы сама приготовить его. Пибимпап, что скажешь?

– Конечно, – согласился Рич, слегка удивленный. – Очень вкусно.

Когда мы вернулись домой, Рич пошел вздремнуть. Я откупорила бутылку пива и принялась за пибимпап. Выяснилось, что без руководства приготовить его я не смогу. Тогда я решила загрузить рецепт на телефон, чтобы, если Рич войдет, передо мной не было открытой кулинарной книги и задумка поразить его не сорвалась бы.

Количество пропущенных звонков от мамы возросло до двенадцати. Прибавились и от Пэдди, Милы, Джесс, Найла. Шквал звонков. И лес сообщений:

Джони, перезвони мне, пожалуйста.

Подруга, позвони мне, это срочно.

Привет, Джони, пожалуйста, позвони мне, когда получишь это сообщение.

Подруга, какого хрена

ПОЗВОНИ ПРЯМО СЕЙЧАС

Меня охватил невыразимый ужас. Я залпом допила пиво и набрала номер Милы.

– Алло? – произнесла я, услышав, что на звонок ответили.

Но никто ничего не говорил. Вдруг послышались рыдания.

– Детка, что случилось? Что там у вас происходит?

Звуки ее плача рвали мне сердце. Неужели Найл предал ее? Неужели случилось то, чего она больше всего боялась? Да не может быть…

– Мила! Расскажи мне, что случилось.

Я не могла разобрать ни слова из того, что она говорила.

– Мила, черт возьми, да что происходит?

Послышалось, как телефон передается кому-то другому, рыдания Милы стали отдаляться, как будто она тонула. Раздался голос Найла:

– Джони?

– Пожалуйста, скажи, что у вас случилось. С ней все в порядке?

Я почувствовала, что заикаюсь.

– Ты ничего не слышала? Мы все тебе звонили. Я думал, может, ты поговорила со своими родителями…

– Найл? – перебила я.

– О господи. – Его дыхание стало сбивчивым. – Тебе лучше сесть.

Последующие слова утратили смысл, превратившись в шум. Я бросилась из кухни. Ключи от машины. Рич спит на кровати. Не смотреть на него. К двери, под ледяной дождь. Я вела машину как робот. Содрогаясь. Молча. Мозг активировал кнопку отключения внешних звуков. Я поймала свое отражение в зеркале заднего вида – белое лицо, как у призрака. Мне нужно добраться до остальных. В моей руке была граната. Если доберусь до них, наверняка кто-то сможет обезвредить ее. Вперед, через мост. Вторая передача, третья. Указатель: Держись левой стороны. Съезд, поворот на автостоянку. Поднимаюсь в лифте, в зеркале все тот же призрак. Только при входе в квартиру Найла звук включился.

Вот они все: Найл, Мила, Джесс, Пэдди, а теперь и я. Кроме одного.

Мой рот широко открыт, шире нельзя. Но я не могу дышать. Из меня вылетают животные звуки, раньше я была неспособна на такое. Я на коленях, они разъезжаются в стороны, туловище наклоняется вперед, голова утыкается в пол. Я прижимаюсь головой к полу сильнее, еще сильнее, как будто молюсь. Мои легкие надорвались от напряжения, но я не могла остановиться. Новая коварная волна боли. Крик. Я молочу кулаками по полу. По себе. Найл хватает меня, прижимает к себе. Он держал меня так крепко, будто пытался выжать из меня всю боль. Кто-то дал мне таблетку и немного водки. Из-за слез я ничего не видела. Поднялась с пола, заметалась, как лев в клетке. Необузданная паника. Мы должны что-то сделать. Снова на пол – груда травмированных конечностей. Найл просто навалился на меня, ш-ш-ш, ш-ш-ш, прижал к полу и держал, пока тело мое не обмякло.

– Это я виноват, – сказал Пэдди, обхватив голову руками. – Спектакль подтолкнул его.

– По твоей логике, – отозвалась Джесс, помахивая почти пустой бутылкой джина, – во всем виноват Шекспир.

Прошлой ночью Дил приходил смотреть «Гамлета». Со слов Пэдди, он выглядел довольным и даже счастливым, разве что немного сумбурным – но ведь он всегда таким был.

Пэдди все еще не снял костюм со своего дневного спектакля – поверх туники он набросил неоновую стеганую куртку.

Мила снова закурила. Я смутно стала что-то вспоминать.

– Черт, – промямлила я. – Мне мама звонила.

– Она в курсе, что ты все знаешь и что ты с нами, – успокоил Найл. – Я сказал ей, что ты завтра позвонишь.

– Спасибо, – только и успела сказать я, как снова залилась слезами.

Пересохло в горле. Помогла водка.

Меня уложили на диван, голову пристроили на колени Джесс, ее пальцы методично перебирали мои волосы. Кажется, это успокаивало больше ее, чем меня. Я ничего не чувствовала. Все мы, кроме Пэдди, которому через пару часов нужно было выходить на сцену, осаждали домашний бар Найла. Сигареты не покидали наших рук. Тонкая сизая пелена дыма расползлась по всей квартире. Джесс время от времени раздавала всем валиум, припасенный для своих особо неврастеничных клиентов. Иногда кто-нибудь заводил разговор о том, что в это невозможно поверить, что это все не по-настоящему, он, наверное, просто завис у какой-нибудь новой подружки, и мы отыщем его завтра. Завтра, завтра, завтра. Что-то просто пошло не так.

Я все время порывалась позвонить ему. Ведь когда у меня появлялась потрясающая новость, я всегда звонила ему первому, чтобы поделиться. Мой мозг никак не мог уловить этой иронии. Просто еще один разговор. Подождите, подождите, подождите! Мне многое нужно сказать ему, я должна сказать ему еще очень много всего. Мои мысли напоминали поезд-призрак на обветшалом ярмарочном аттракционе: резкие смены направления движения, внезапные падения с кручи, от которых выворачивает желудок, ужасные образы, выпрыгивающие из темноты. Его родители. Теперь они бездетные. Будут похороны. Похороны Дила. Нет, это какая-то бессмыслица. Опять тошнота. Я закрываю глаза.

– Так, – произнес Пэдди, вставая. – Я должен пойти и сыграть главную роль в спектакле.

– Ты не сможешь, – предупредила Мила.

– Скажи, что заболел, – посоветовала Джесс.

Найл тоже поднялся, чтобы проводить Пэдди до двери.

– После возвращайся сюда, хорошо? – сказал он, обнимая его. – Думаешь, справишься?

Пэдди кивнул, лицо выдавало его крайнюю подавленность.

– Думаю, справлюсь. Сегодня будет то еще зрелище.

На ночь я осталась с Джесс на огромном диване, прижимаясь к ней всем телом. Время будто застряло в удушающей петле тьмы. Я просыпалась, плакала, Джесс утешала меня, я засыпала и снова просыпалась. Казалось, солнце уже никогда не взойдет, что я проведу остаток вечности в коконе черноты, рыдая, пока не ослепну. Джесс предложила, если я хочу, она будет звать меня «Фил», и я сказала: «Валяй», но сочетание другого голоса с этим словом прозвучало так странно и фальшиво, что я снова заплакала.

Проснувшись уже утром, я лежала с закрытыми глазами и видела перед собой эту призрачную свечу надежды с тусклым пламенем: не приснилось ли мне все это? Но как только я открыла глаза, пламя погасло, словно бы его задуло взмахом ресниц. Я здесь, в одноцветной квартире Найла, с опухшим лицом и ужасным похмельем.

Из гостевой спальни вышел Пэдди и, не говоря ни слова, забрался под одеяло у нас в ногах, поперек дивана. Мы трое лежали так некоторое время, соприкасаясь друг с другом, словно делили один спасательный плот. Вскоре появились Найл и Мила, держась за руки. Чувствовалось, что нам всем требовалось постоянно физически контактировать друг с другом. Держаться за теплую плоть, образуя неразрывную линию соприкосновений.

– Как у тебя прошло? – спросил Найл у Пэдди после долгого совместного молчания.

Найл сидел в кресле напротив нас, Мила примостилась на полу на подушке у него в ногах. Его руки лежали у нее на плечах.

– Ну что, – начал Пэдди обреченно. – Либо это настоящий шедевр, либо полная катастрофа.

В другой ситуации такой ответ вызвал бы у меня смех.

– Как так? – спросила Мила.

– Ах, – всхлипнул Пэдди, готовый расплакаться. – Я не думал об этом раньше, но после вчерашнего я впервые сыграл Гамлета, не желавшего умирать.

Мы все молчали, уставившись на него.

– Каждый вечер я выходил на сцену и изображал человека, обдумывающего самоубийство. Это заставляло меня постоянно размышлять о смерти. Простите мою претенциозность, но, когда вы долгое время притворяетесь кем-то другим, этот другой неизбежно начинает проникать в вас. Проникновение. Растворение. Называйте как хотите.

Найл кивнул.

– И вот я всем нутром стал чувствовать, что Гамлет хочет умереть. Он сознательно идет к этому. Просто он слишком… нет, не напуган… слишком неврастеничен. Слишком погружен в свои размышления. Но прошлым вечером, – Пэдди издал еще один вздох-всхлип, – прошлым вечером я реально не хотел умирать. «Нет, – подумал я, – только не в этот раз». Сегодня я хочу жить.

Кто-то всхлипнул. И это вывело Пэдди из задумчивого состояния.

– Ну вот, раньше я никогда не играл в таком ключе. И не думаю, что снова смогу, – заключил он.

Мила ушла варить кофе и вернулась с кофейником и пачкой парацетамола для всех нас. Я закурила. После первой же глубокой затяжки что-то внутри меня надломилось, и я снова сорвалась. Джесс пришлось снова обнимать меня. Я кричала, заглушая свои гортанные вопли одеялом. Мне казалось, что мою душу разрывают на части, и я ору, сопротивляясь этому. Надо продолжать курить, надо восстановить дыхание, надо прижечь рану. Мила села с другой стороны от меня, чтобы растереть мне спину.

– У кого-нибудь еще осталось чувство, что все это сон? – спросила Мила.

Я кивнула. Со всех сторон послышались бормотания в знак согласия.

– Кто-нибудь сообщил Генри? – спросила я, гася сигарету и следом раскуривая другую.

Удивленный обмен взглядами.

– Нет, – сказал Найл. – Я с ним не разговаривал.

– Никак нет, – по-военному отрапортовал Пэдди.

– Подожди, – повернула меня к себе Мила. – Разве ты была не с ним, когда мы звонили вчера?

– Нет, у нас с Генри все кончено.

Ни у кого, включая меня, не оставалось ресурса, чтобы как-то отреагировать еще и на это событие.

– Но, мне кажется, я должна сообщить ему, как думаете?

– Да, – поддержала меня Джесс. – Если чувствуешь, что сможешь.

Генри, Рич, родители – три телефонных звонка. Мне ведь это по силам, не так ли?

– Можно мне еще полтаблетки, Джесс? – попросила я.

– Конечно.

Я запила таблетку кофе и удалилась на балкон, прихватив четыре самокрутки и пуховое одеяло, которым обернула ноги, как старики укутываются пледом, сидя в саду. Дождь перестал, но небо по-прежнему было зловеще свинцовым. Город притих. Воскресенье всегда было самым скучным днем недели. У меня дрожали руки.

– Посмотри, что ты со мной делаешь, – обратилась я к Дилу. – Видишь, через что я должна пройти из-за тебя, придурок ты сраный.

Сначала мама.

– Алло? – ее голос был звенящим, натянутым, как струна, которая может вот-вот лопнуть.

– Привет, мам.

– Значит, теперь ты все знаешь?

– Да.

– Вот так.

– Да.

– А я еще и никак не могла до тебя дозвониться. Понятия не имела, знаешь ты, не знаешь, что там с тобой…

– Пожалуйста, мам, не ругай меня. Только не сейчас.

Она фыркнула.

– Ну если я не могу тебя ругать, о чем мы еще можем поговорить?

Я непроизвольно коротко рассмеялась. Мама тоже. Мы обменялись информацией, поступавшей каждому из своих «источников». Его родителям предстояло официальное опознание тела. Они уже вели разговоры о переезде в Израиль. Я рассказала ей, что виделась с ним накануне. Но умолчала о наркотиках.

– Он всегда казался мне заблудшей душой, – сказала мама.

Я пообещала держать ее в курсе событий и попросила отвечать тем же.

Мы попрощались.

Следующий Генри. Он не взял трубку.

Я отправила ему сообщение.

Позвони мне. Разговор не о нас.

Третья сигарета – Рич.

– Джони, господи. Что случилось?

Рассказывая, я не расплакалась. Чувство вины за то, что я бросила его без всяких объяснений, каким-то образом вышло на первый план на время. Для меня стало облегчением почувствовать хоть что-то иное. Я много извинялась.

– Вот ведь дерьмо, – сказал Рич, выслушав меня.

– Да.

Я ждала, что он скажет что-нибудь еще – выразит соболезнования или даже отчитает меня за то, что я так себя повела. Но я лишь слышала, как он учащенно дышит носом. И тут раздался входящий звонок с другой линии.

– Черт, мне звонят, это мой друг. Он еще не знает.

Рич так ничего и не сказал. Я отключилась.

– Привет. Ну что там у тебя? – начал Генри.

– Привет. Ты как? – невольно спросила я.

– Нормально. А ты?

– Вообще-то не очень.

Хлынули ручьем слезы. Затем прорвались рыдания.

– Да ради бога, Джони, что там еще приключилось?

– Тебе лучше сесть, – сказала я, заимствуя слова Найла.

Думаю, я и дальше просто повторила сказанное мне Найлом двадцать четыре часа назад; слова по-прежнему не имели большого значения.

– Да ебаный в рот, – выругался Генри и начал бормотать извинения.

– Не надо, – прервала его я. – Теперь это не имеет никакого значения.

И действительно, это было так, ничто не имело значения.

Мы оба плакали в трубку. Я смотрела через реку в направлении его дома.

– Где ты? – спросил он.

Я села, как если бы он вдруг мог увидеть меня.

– У Найла… И ты… то есть, конечно, если ты захочешь…

– Нет, нет, все в порядке, – сказал он.

Я почувствовала облегчение. Если бы он пришел, я бы захотела переспать с ним.

– Люблю тебя, милая, – сказал он.

– Я тоже тебя люблю.

Я выкурила четвертую и последнюю заготовленную сигарету.

19

Перед отъездом я зашла повидаться с Фионой. К счастью, Дженни дома не было. Впервые за все время мы расположились в гостиной, где Фиона принимала своих клиентов. Она предложила мне чай в фаянсовой кружке, которую я пристроила себе на колени, и в моем распоряжении была коробка с салфетками, стоявшая на кофейном столике. Вся обстановка комнаты, безусловно, производила успокаивающее впечатление – большое, глубокое кресло и приглушенные цвета создавали иллюзию того, что ты в надежных руках. Открыв дверь, Фиона прямо с порога одарила меня одним из своих фирменных, излишне долгих объятий. Я вдруг обнаружила, что невосприимчива к предполагаемым утешительным свойствам этого жеста.

Фиона спокойно отнеслась к моему угнетенному состоянию. Как врач, она даже в самой ужасной болезни не видела ничего особенного. Такое отношение стало для меня своего рода отдушиной после той обстановки, которая сложилась в нашей компании, где ко мне начали относиться с неестественной осторожностью, постоянно предлагая горячее питье. А ведь они и сами нуждались в утешении. Я вспомнила, как после смерти Марлы мы с Генри бесконечно занимались любовью, чтобы справиться с депрессией. Вспомнила, как Дил сказал, что это смерть толкает людей к совокуплению.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Фиона, расположившись напротив меня.

– Не знаю, – ответила я, пожимая плечами. – У меня просто не укладывается все это в голове. Я все еще думаю, что однажды проснусь, и все снова будет как прежде.

– Ты злишься?

– Временами. То накатит, то отпустит. Иногда мне хочется наорать на него, а иногда, блядь, врезать по яйцам.

Фиона грустно улыбнулась.

– Хочу напомнить тебе, что так называемые пять стадий горя никогда не проходят последовательно, а зачастую меняются, повторяются, смешиваются. Депрессия, отрицание, торг, гнев и принятие. Ты пройдешь через каждую, пропуская ту или иную, возвращаясь к той, которую уже прошла.

– Ура! – наигранно воскликнула я.

– Ты уверена, что разумно сейчас возвращаться к родителям? – невозмутимо спросила Фиона.

– А разве нет?

– Возвращение в дом, где прошло твое детство, может спровоцировать разные воспоминания, а я бы не хотела, чтобы они добавились к тому водовороту чувств, который ты сейчас испытываешь.

– Нет, мое детство прошло не в этом доме.

– Ах, так, – сказала Фиона. – Ну, мои извинения.

Я ждала с нетерпением, когда мне скажут, что делать: не только о том, куда ехать, но и обо всем. Мелочи повседневной жизни: чистка зубов, завтраки, обеды, ужины – теперь казались настолько бессмысленными, что исподволь я просто хотела сбежать домой, надеясь освободиться от этих забот.

Некоторое время мы сидели молча. Часы, висевшие на стене за моей спиной и расположенные так, чтобы Фиона, а не ее клиенты, могла отслеживать начало и конец сеансов, старательно тикали. Мне казалось, что я смогла бы просидеть здесь вечность. Мягкое, глубокое кресло поглотило бы меня под беспрерывное тиканье часового механизма.

– Ну а как насчет всего остального, дорогая? – спросила Фиона. – Что было в твоей жизни до того, как это случилось?

– Лучше не надо об этом.

– Почему?

– Потому что это был бардак.

– Бардак?

– Да. Я жила со случайным человеком, совершенно мне незнакомым. Просто влезла в его жизнь. У меня не было ни денег, ни работы, ни жилья. У нас с Генри ничего не получилось. – Я рассмеялась.

И вдруг меня словно озарило, и я продолжила:

– Все, чего я хотела с шестнадцати лет, – это быть девушкой Генри. Да, как будто это каким-то образом преобразило бы меня и я достигла бы своего совершенства – стала бы девушкой, с которой он может встречаться. И это в конце концов будет доказательством, что я чего-то да стою. Я была так одержима идеей стать его девушкой, что совершенно потеряла себя.

Я на секунду остановилась, обнаружив, что стою на ногах, но тут же продолжила:

– Я потеряла свою работу, потеряла возможность быть с детьми, которых, черт возьми, полюбила! Я потеряла Милу из-за того, что она полюбила Найла. Я не умею пользоваться базовыми программами компьютера с операционкой от ебаного «Майкрософта». Все как-то живут и справляются, и никому нет до меня дела.

Было так приятно жалеть себя – мучительно и сладостно.

– Я потеряла своего лучшего… – У меня сперло дыхание. – Я потеряла…

Фиона протянула мне салфетницу. Я с ожесточением выхватила одну салфетку, разбросав еще несколько по полу.

– Почему я не поняла, к чему это идет? Все, что происходило с ним, я считала то стрессом, то показухой, но на самом деле это были предупредительные сигналы. А я проигнорировала… Он остался совсем один – меня не было рядом, чтобы остановить его, я не заметила, я не смогла…

Что-то надломилось внутри меня. Я как будто одновременно и плыла, и стремительно падала.

– Почему он не поговорил со мной? Почему он мне ничего не рассказал? Боже, я эгоистичная сука. Он остался совсем один. Должно быть, он чувствовал это абсолютное одиночество, Фиона…

Я вдруг поняла, что кричу во весь голос.

– Джони, самоубийство нельзя списывать на чью-либо вину. Никогда. Люди сами несут ответственность за это решение.

– Но почему он не попытался сопротивляться?

– Я не знаю. В такие моменты ощущаешь лишь сплошной мрак…

– Все, чему я придавала значение… Все это такая глупость. Просто наивная мура. Господи! В чем же тогда смысл? Честно говоря, я не вижу никакого смысла ни в чем.

Фиона встала. Она хотела обнять меня, как я поняла, но, судя по всему, запуталась в своих ролях друга и терапевта.

– Возможно, ты не в состоянии сейчас услышать меня, дорогая, – заговорила Фиона, – но со временем этот опыт станет одной из твоих самых сильных сторон. Когда ты проходишь через нечто ужасное, ты становишься пуленепробиваемым. Все мелкие житейские неурядицы и заботы бледнеют в сравнении с таким переживанием. В конечном итоге настоящее спокойствие и мудрость приобретаются из трагедий подобного рода, если, конечно, ты примешь это.

– Да на хуй все это, Фиона, – завопила я. – Не все происходящее можно принимать как очередной урок. Иногда жизнь сама по себе просто невыразимый ужас.

Фиона позволила себе лишь намек на улыбку. И я почувствовала признаки облегчения.

– Извини, извини меня, – сбавила я тон. – Знаю, я чудовище. Я самая мерзкая эгоистичная тварь на планете.

– Нет, это не так.

– Точно так. Я ненавижу себя.

Я застонала. Силы покидали меня. Я постоянно ощущала себя физически больной. Казалось, тошнота уже никогда не пройдет, она стала моей новой нормой жизни. А впереди еще предстояла большая поездка – в одиночестве.

– Сколько ты пробудешь у родителей? – спросила Фиона.

– Не знаю.

– Ладно. Что ж, на прощанье я припасла кое-что для тебя.

Она уже собралась выйти из гостиной, но вдруг вернулась и нежно взяла мое лицо в свои ладони.

– Я так сочувствую твоей потере, милая моя, – сказала она и поцеловала меня в лоб.

Пакет гуманитарной помощи от Фионы содержал шоколадные конфеты, виски, книгу о том, как пережить горе, и новенький блокнот.

– Попробуй вести дневник, – посоветовала она. – Выплесни все на бумагу. Это поможет, я обещаю.

– Спасибо.

Мы вышли на улицу. Солнце, пытаясь пробиться сквозь пестрые облака, раскрашивало их флуоресцентными красками.

– Ты береги себя, – сказала Фиона, удерживая пальцами мой подбородок и вглядываясь мне в глаза.

– Я постараюсь.

И вот снова я перевожу артефакты своего существования из одного места в другое – мимо серых высоток, мимо складских помещений, мимо облезлых таунхаусов, обступивших кольцевую дорогу, я вырываюсь на просторы полей. Обратно в Или, где я не была с тех пор, как мы с Дилом приезжали сюда, чтобы забрать эту чертову машину.

Распаковывая вещи в фиолетовой гостевой комнате, я нашла прозрачный пластиковый пакетик с героином и положила его в прикроватную тумбочку.

За ужином отец сетует о том, каким эгоистом он был по отношению к своим бедным родителям.

На моем ноутбуке появляется окно со ссылкой на сайт «Самаритян».

По ночам я пробую мастурбировать.

Мама снимает запрет на курение в доме, но только на кухне с открытыми дверями на террасу.

Сообщение от Рича: «Думаю о тебе».

Книга Фионы твердит мне, что скорбь – это плата за любовь.

Я иду на прогулку в поисках водоема. Река Уз такая же уродливая, как и ее название.

– Почему у вас никогда не было домашних животных? – спрашиваю родителей, сидящих у телевизора. Слишком хлопотно, отвечают они.

Я лежу в постели и читаю.

Я разговариваю с ним вслух.

Входит мама и кладет руку мне на спину. Когда она уходит, я вижу, что она купила мне рождественский календарь.

* * *

В день похорон отец сел за руль: мама рядом на переднем сиденье, а я на заднем, совершенно опустошенная.

– Не забывай включать указатели поворотов, Майк! – предупредила мама.

– Ой! Прости, любимая, – торопливо ответил папа.

Генри сидел рядом с Расти, который не снимал темные очки ни на улице, ни в помещении, несмотря на сумеречный зимний день. Родители Дила в своем горе все сильнее погружались в иудаизм. Прощание с Беном проходило в маленьком молитвенном зале, но сегодня мы собрались в большой синагоге. Пахло свечным воском. Вся служба велась на иврите. В каком-то смысле это было к лучшему, легче переносить церемонию, когда не понимаешь, о чем идет речь. Я положила голову на плечо Милы (теперь она заняла место моей старейшей подруги) и под журчание незнакомой речи разглядывала витиеватые формы канделябров. По сути, все эти заведения одинаковые – синагоги, церкви, музеи: затхлый воздух и благоговейная атмосфера. Гроб Дила был сделан из необработанных досок, некрашеный, с веревочными ручками. Не хотелось смотреть на это изделие, а тем более на того, кто лежал внутри.

Кладбище находилось в нескольких минутах езды от синагоги. Мы втроем втиснулись на заднее сиденье такси – я, Джесс и Пэдди.

– Как ты? – спросил Пэдди.

Я пожала плечами:

– Думала, сегодня все закончится, я смирюсь со случившимся, но нет.

– Нет, – согласился Пэдди. – Я все ждал, что он вот-вот появится.

– Я тоже, – созналась я. – Постоянно думаю об этом. Все кажется, что сейчас он придет. Почему он не возвращается?

– А я читаю книгу о стадиях скорби, – сказала Джесс.

– Я тоже, – подхватила я.

– И как? Там говорится, что принятия случившегося не произойдет, пока мы не пройдем через четыре предыдущие стадии.

– А в моей говорится, что скорбь – это наша плата за любовь.

Дила похоронили рядом с Беном.

Поминок не было. Родители Дила собирались провести шиву с близкими родственниками, недельный траур. Все остальные разошлись по домам.

Мы курили на автостоянке.

Мила прильнула к Найлу, греясь о его пальто.

– Ты с нами? – спросила она меня, щурясь от холодного ветра.

Я могла бы пойти с ними. Могла бы поселиться в чистой, теплой гостевой спальне Найла. Окружить себя людьми, плотно прильнуть к ним – создать барьер. Я бы напивалась, плакала, ела пиццу, смотрела грустные фильмы и курила. И делала бы все это снова и снова. Снова, и снова, и снова. И что потом?

– Нет, я вернусь домой, – ответила я.

Все закивали, немного растерявшись.

– Люблю тебя, – сказала Джесс, обнимая меня.

– Я тоже тебя люблю. Очень, – ответила я.

Затем я повторила эти слова Миле, Пэдди, Найлу, обязательно начиная фразу с «я». Мы так часто произносили это словосочетание – «люблю тебя». Произносили так же механически, как «привет» и «пока». Но с прибавлением местоимения «я» эта словесная терция обретала теплое звучание, и я вкладывала ее в каждого из них, где она не распадется, а будет надежно храниться. И это имело важное значение.

Наконец я подошла к родителям Дила, чтобы попрощаться. Я заглянула в глаза Дэвида, точно такие же, как у Дила, и они были пусты.

20

В книге о преодолении скорби, которую дала мне Фиона, нашлась единственная полезная фраза: «Только сегодня».

Только сегодня я не могу поговорить с тобой.

Только сегодня я не могу увидеться с тобой.

Только сегодня я не могу обнять тебя.

Только сегодня я не могу позвонить тебе.

Только сегодня я не могу рассказать тебе о книге, которую я читаю.

Только сегодня я не могу поделиться с тобой забавным случаем, приключившимся со мной.

Только сегодня я не могу посмеяться над твоим остроумным ответом.

Только сегодня я не могу пожаловаться тебе на своих родителей.

Только сегодня я не могу пойти с тобой в кафе «У Теодора».

Только сегодня я не могу выпить с тобой пива на солнышке.

Только сегодня я не могу крикнуть тебе: «Отвали, чувак!»

Только сегодня я не могу прикоснуться к тебе.

Только сегодня я не могу видеть твоего лица.

Только сегодня я не могу наблюдать, как твои губы изгибаются в кривой улыбке.

Только сегодня я не могу стащить у тебя сигарету.

Только сегодня я не прочитаю последнюю запись в твоем дневнике, разгадывая корявый почерк.

Только сегодня я не почувствую твоего противного мальчишеского запаха.

Только сегодня я не услышу, как ты по-особенному называешь меня.

Только сегодня я не могу удержать тебя.

Потому что, Дил, мысль о том, что я не смогу сделать ничего из этого списка никогда, невыносима.

* * *

Когда я пришла в себя после всего произошедшего, оставалось только писать. Это было все, что я могла делать. Страница за страницей, пока у меня не отнималась рука. Сначала были письма: с извинениями Генри, с благодарностью – Найлу. Пэдди я написала, как горжусь им. Письма Миле и Джесс мало чем отличались друг от друга, в них я признавалась, как много они для меня значат.

И наконец – ты.

Все, что я написала, было адресовано тебе. Все началось с вала яростных слов, нацарапанных с таким нажимом, что я порвала бумагу. Ты можешь догадаться, о чем они были. Потом я начала писать, потому что мне хотелось поговорить с тобой. Спрашивала тебя: «Почему?» Писала тебе, что мне было наплевать на деньги, которые ты у меня украл, и на наркотики, я просто нестерпимо сильно хотела, чтобы мы поговорили – и мне очень жаль, мне очень, очень жаль, что мы этого не сделали. Писала о песнях, которые напоминали мне о тебе (Боб, конечно же, ну и Ник Дрейк). Я поведала тебе о прекрасной сексуальной жизни, которая была у меня до того, как ты в нее вторгся. Кстати, большое спасибо, ты и правда отбил все желание.

Еще написала о случившемся со мной во время поездки по мокрой трассе, когда я возвращалась в Или. В машине стало влажно, и я включила обогреватель. А теперь вспомни, как несколько месяцев назад, когда мы ездили забирать машину, ты вышел на светофоре и поцеловал стекло пассажирской двери. Ты оставил на нем след своих губ. И вот когда я уезжала из города, через три дня после того, как узнала, что ты умер, он снова появился. Твой поцелуй появился на окне автомобиля – конденсат вернул его к жизни. Твой призрак был рядом со мной всю дорогу домой.

И ты сдержал свое обещание. Ты вроде как вернул мне деньги. Твои родители захотели, чтобы я получила денежный приз, который ты выиграл за свой рассказ. Тот, что о человеке, который зациклился на плесени на стене своего дома. Первое место, говнюк.

Может быть, есть параллельные Мы, и наши шестнадцатилетние двойники, слоняясь по парку Примроуз-Хилл, поступили бы совсем по-другому.

Дил. Я чувствую себя полностью раздробленной. Я – паразит, кукушка, которая рассовала себя по частям в разные места: часть осталась на чердаке Фионы, часть все еще нянчится с детьми, часть зависла в Олбани. Часть застыла во времени на том корнуольском пляже, когда Генри сказал мне, что любит меня. Я в твоих объятиях на вокзале, плачу навзрыд. Я ору песни Дэвида Боуи на крыше дома Генри. Я притаилась в объятиях Рича. Я под деревом в лесу, пишу в блокнот. Я повсюду.

И это те части, которые я способна вернуть. Они могут снова воссоединиться, как птицы, возвращающиеся домой с зимовки.

Но ту часть, которая досталась тебе, дорогой друг, мне уже никогда не вернуть.

Она с тобой. И надеюсь, будет проливать тебе свет, где бы ты ни был.

Благодарности

Спасибо Зои Астон, которая познакомила меня с замечательной командой «Литературного агентства Сохо», с которого и началась история этой книги. Спасибо Марине де Пасс, моему замечательному агенту, чья доброта, поддержка и мудрость сделали мою жизнь спокойнее и богаче. Мне очень повезло, что ты одновременно и поддерживала меня, и направляла. Спасибо за понимание моей героини Джони, всего романа и меня.

Спасибо Эми Перкинс, моему блестящему редактору. С самого первого нашего телефонного разговора я почувствовала, что нахожусь в надежных и опытных руках. Спасибо за то, что раз за разом вы вычитывали эту книгу с неослабевающим вниманием и тщательностью. Спасибо за ваше исключительное внимание к деталям и вашу безмерную поддержку.

Спасибо моей собаке Мэгги, которая не оставляла меня ни на минуту во время написания этой книги, сидела на коленях или вытаскивала на прогулки, где и сформировались многие из моих лучших идей.

Спасибо Джейку Чаттертону, моему первому читателю. Спасибо, Джейк, за твою проницательность, за твою любовь и за поддержку.

Я хочу поблагодарить своих главных читателей, которым и посвящена эта книга: моих родителей – Чарльза и Крессиду. Отправлять вам свои первые наброски стоило больших волнений, поскольку именно ваше мнение так много значит для меня. Но мне не стоило волноваться. Как всегда, вы были невероятно добры, горды мной и всячески поддерживали меня. Спасибо, что прислали мне бутылку шампанского, как только я окончила рукопись – момент, который я никогда не забуду. Спасибо, что не просто позволили, а вдохновили меня стать писателем. Спасибо сестре и брату, Вайолет и Габриэлю, которые тоже влились в ряды моих первых читателей. Я люблю вас больше, чем способна выразить словами. Всей моей семье: спасибо за то, что вы являетесь моими постоянными читателями и авторитетными критиками.

Спасибо Александре Дадли, которая сама изъявила желание ознакомиться с моей рукописью, а затем высказала много добрых слов о ней. Спасибо тебе за то, что ты всегда была рядом со мной, несмотря ни на что.

Элис, Ориону, Джеку и Али, всей моей банде в «Ватсапе». Спасибо вам за то, что прислали цветы, когда узнали, что эта книга будет опубликована, и за то, что не позволили сойти с ума в течение этого чертовски сумасшедшего года.

Спасибо Оливеру Слингеру, Натали Дэй, Хамфри Хендрикс и Руби Фетман, известным как Team HORN и исполняющим обязанности агентов в группе Independent Talent, за всю вашу поддержку.

Примечания

1

I’m in the Mood for Dancing – сингл ирландской поп-группы The Nolans Sisters. (Здесь и далее примечания переводчика и редактора.)

2

Принадлежит организации Meta, деятельность которой запрещена на территории РФ.

3

The Rolling Stones – Brown Sugar.

4

Здесь непереводимая игра слов: Пэт-трикол состоит из двух английских слов и в буквальном переводе означает – Любимец-патока, что может интерпретироваться как – «Любимец сладенький» или «любимая сладость».

5

Имеется в виду католическая молитва Ave Verum Corpus.

6

Ветх. Завет, псалом 22.

7

Simple Twist of Fate – композиция из пятнадцатого студийного альбома Боба Дилана «Blood on the Tracks».

8

Sweet Baby James – второй студийный альбом Джеймса Тейлора.

9

The Owl and the Pussy-Cat – стихотворение английского художника и поэта Эдварда Лира.

10

Цитата из пьесы английского драматурга Гарольда Пинтера «Предательство».

11

Hunky Dory – четвертый студийный альбом Дэвида Боуи.

12

На самом деле такой картины у Матисса нет, скорее всего, речь идет о знаменитом арт-фейке, где картину Матисса «Интерьер с аквариумом и красной рыбкой» дополнили изображением черной кошки.

13

Перевод М. Цветаевой.

14

Героиня одноименного американского романа воспитания о жизнерадостной девочке, после смерти родителей отправившейся жить к суровой тетке.

15

Country House – трек из четвертого студийного альбома Blur «The Great Escape».

16

Scissor Sisters – I Don’t Feel Like Dancing.

17

U2 – With or Without You.

18

Псевдоним автора-исполнителя группы U2 Пола Дэвида Хьюсона.

19

Both Sides – трек из альбома Джони Митчелл «Live radio broadcasts».

20

Принадлежит компании Meta, деятельность которой запрещена на территории РФ.

21

Французское выражение, означающее красоту, которую нельзя выразить никакими словами.

22

Жизнь моя (ивр.).

23

Строчки из стихотворения «Корнуолльские скалы» британского поэта и писателя сэра Джона Бетджемена.

24

«If You’re Feeling Sinister» – второй студийный альбом шотландской группы Belle and Sebastian.

25

Уильям Шекспир, «Генрих V» (пер. Е. Бируковой).

26

Психоделический напиток шаманов индейских племен.

27

Перевод М. Лозинского.

28

Перевод М. Лозинского.

29

Имя отца девочки Рич (Rich) буквально означает «богатый».

Content

Нелл Хадсон
Только сегодня

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Благодарности

Примечания