Марианна Ионова

Рюбецаль

© Ионова М., текст, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Ионова Марианна Борисовна – прозаик, критик. Родилась и живет в Москве. Окончила филологический факультет Университета Российской академии образования и факультет истории искусства РГГУ. Как критик печаталась в литературных журналах, автор книг прозы «Мэрилин» (M., 2013), «Мы отрываемся от земли» (M., 2017). Лауреат независимой литературной премии «Дебют» в номинации «эссеистика» (2011).

Жизнь рудокопа

Но вот в обеих, в земле, а также и в плоти твоей, сокрыт свет ясного божества, и он пробивается насквозь и рождает им тело по роду каждого тела: человеку по его телу и земле по ее телу; ибо какова мать, таким бывает и дитя. Дитя человека есть душа, которая рождается из плоти из звездного рождения; а дети земли суть трава, зелень, деревья, серебро, золото, всякие руды.

Якоб Бёме. «Аврора, или Утренняя заря в восхождении»[1]

К тем играм в Альпах наш азарт не стих. Мы и сейчас, мой друг, играем в них. Когда бледнеет в прошлом дивный свет. Наш путь лежит наверх за ним вослед.

К. Ф. Майер[2]

1

Начало этой истории лежит в солнечном ноябре позапрошлого года.

Оно опирается на небывало чистую для позднеосеннего времени твердь, и небесную, и земную. На ясное небо и неяркий, однако, свет, равно и на черные, печатные, как в апреле, стволы деревьев, золотисто-голубоватую взвесь за ними, гладь асфальта, металлически-матовое сияние которого напоминало о водной глади, на распыленную даль – на все, отсылающее к весне.

Тем, что это подобие на поверхности переместилось со мной, когда я спустилась под землю, где отличия времен года только усугубляются в одежде людей, объясняется факт, ставший завязкой истории, а именно свежее пристальное внимание, оживляющее и того, кого оно избирает, и того, от кого исходит.

Я не стыжусь признать, что мой взгляд в поезде метро был весеннего происхождения. Взгляд снизу вверх от меня сидящей на стоящего надо мной мужчину. Он держался левой рукой за горизонтальный поручень, а в правой был раскрытый журнал, достаточно низко опущенный, чтобы мне видеть лицо.

Впрочем, можно ли приписать то, что я стала всматриваться в этого человека, лишь неурочной весне?

Он выделялся. Ростом – очень высоким. Длиннополым черным пальто из толстого сукна, какие не носят с 90-х. Родимым пятном, не столько темным, сколько крупным, вверху левой щеки, под глазом. Наконец, уже для меня лично, его выделяло и, возможно (оправдываю я себя), прежде всего мой взгляд притянуло серебряное кольцо с молитвой на безымянном пальце держащей журнал руки – в точности как у меня.

А помимо: волосы, прямые, тускло-золотистые, обрамляющие лицо, скорее широкое, и прикрывающие уши, чуть закручиваясь концами наружу. Прическа эта, слишком женственная для роста, тяжелого пальто, кондового кожаного портфеля, прислоненного к ноге; для напряженности переносицы и рта, уверенно отнесенной мною насчет личностного субстрата отличной от преходящей естественной сосредоточенности тем, что чтение не вызывает ее, а выявляет, – эта прическа отвечала и всему мутно-гнетуще-тревожно-архаично-основательному, как «рыцарская», сиречь «романтическая». (Не забыть и журнал, узурпировавший место айфона и наверняка разделивший его обязанности на пару с мобильником – ровесником слова «мобильник».) Да, по убедительному, пусть и малодостоверному свидетельству давно листанных книжек с картинками, прапрадед Шумана, пес на Чудском озере или благообразный любовник Ундины, повторился в праправнуке предпочтением именно такой длины. Кристально-бледная голубизна вокруг точечных зрачков, из-за чего глаза попервоначалу казались большими и даже навыкате, хотя были немногим больше среднестатистических, золотистый отсвет на прямых, чуть сально лоснящихся волосах и скуластость, и этот редкий изъян, почти равнодостойный шраму, и говорящее кольцо, для слишком многих соблазн и безумие, составляли что-то, внутри чего оспаривали друг друга вызывающе-капризное и упрямо-угрюмое, дерзкое и беззащитное, неустойчивое в себе и монолитное, мужское и женское.

Я пыталась вообразить школьные годы мальчика, затем юноши с родимым пятном. Дразнили ли его, скажем, Горби! Тогда уж посконнее и циничнее – Пегим, например. Отваживала ли от него девушек эта метка или, наоборот, как любая метка, притягивала? Неужели он не сознает, что даже чуть отстающая от норматива стрижка привлекает праздно-беглое внимание к лицу, стало быть, и к пятну?.. Значит, собственный облик как целое ему недоступен, у него нет участливого зеркала других глаз. Ведь настолько не видит себя лишь тот, кого не видит никто бескорыстный, но не беспристрастный. Выполняет ли кольцо с молитвой на безымянном пальце обязанность обручального? Непроизвольность этих вопросов, так легко слагающихся, тоже удивляла меня, хотя и не смущала, более того – радовала, как будто избавляла меня от меня же привычной.

Глядя на него, я читала журнал без обложки, которую отвернутые страницы прячут в себе. Неметафорический, бумажный журнал между тем я не могла читать вовсе: мне доставался слепой обрез, а то, что может быть понято, удаляющее всякую таинственность, слова, кроме гравированных на кольце, находилось по ту сторону, по его сторону.

При подходе поезда к очередной станции он отпустил поручень, сложил журнал (мелькнувшую обложку я рассмотреть не успела), наклонился к портфелю и затем, с портфелем в руке, стал продвигаться на выход. Он встал у самых дверей и, когда те раздвинулись, шагнул первым. И в ту же секунду я поднялась и, почти прилепившись к спинам последних покидающих вагон, вышла на платформу.

Минутой ранее моя поездка еще оканчивалась через две станции, и мой день еще сулил то, что сулил и утром, но мужчина в поезде обнулил его, сбросил, как цифры прежнего счета перед новым таймом. Нет, это я обнулила мною же предрешенное, перерешила его, но только зачем? Пустившись вслед за человеком, который приведет меня в никуда, в приграничную зону между жизнями его и моей, где невозможно находиться, потому что не на чем стоять и нечем дышать, я пустилась в небывалую для себя авантюру, столь же бессмысленную, сколь и безопасную, то есть по бессмысленности и безопасную. Я понимала, что последую за ним до первой же отрезвляющей и отчуждающей меты чужого пространства и поверну назад, и на ходу уничижала и стыдила себя, но вот за что? За безрассудство преследования или за безрассудство саморазоблачения перед собой же? Или за недостаточное безрассудство, за отчаянность, тем более жалкую, что оно мне ничем не грозит, что оно – чужое, взято напрокат у собирательной романной героини и умещается в один абзац, вырванный из текста?

Стоя позади него на эскалаторе, я видела небольшую, кое-как зачесанную лысину. Черный массив пальто, особенно под светлым затылком с его ущербной золотистостью, казался вдвойне тяжелым.

И что было моей наживкой – моей для меня же? То есть какую цель я преследовала, преследуя? Но как ответить, не ответив прежде на вопрос о природе единственности, найденной мною в одном из сонма ежечасных пассажиров метро. Среди них встречались диковины, не то что представляющие – воплощающие бронебойный романтический нонконформизм почти маскарадно… Впрочем, в том-то и крылась их слабина – в не задорого приобретенной полноте выражения, в целесообразности, целенаправленности всех черточек и знаков изъятия себя из презренной злобы дня, в уютной гармонии фронды. Ведь романтическое (согласно Гегелю, по крайней мере мною перевранному) нецелесообразно, части в нем не подчинены целому, тогда как целое покрывает, примиряя с собою, части. Незрячий до самого себя, мой пассажир не проектировал, не осмысливал своей непримиримости с модой, трендом, каноном – как ни определи, не стремился к ней, а потому не являл какого-либо из щедрой линейки типажей, будь то пользователь эксклюзивно-серийного сплина или владелец дизайнерской модели пассеизма. Все, чем он отрицал моду, тренд ли, канон, было единично и случайно, и сама доведенность деталей в общее случайна. Однако скажи я, что он был самим собой, как тут же его замкнул бы жадный циркуль скороспелого и самозваного совершенства, на службе у страха остаться Витрувием без золотого сечения, зодчим без проекта, проектом без чертежа, пятном, постоянно теряющим и заново находящим свою кромку. Как теряло на миг его пятно, словно подразмываемое с краю в зависимости от угла преломления света.

Ни одна составляющая его облика еще не говорила сама за себя. Все то, что я отнесла в нем к романтизму, но не округлила до романтизма, существовало не для его рефлексии, а лишь для моего стороннего взгляда. И именно потому не для любого стороннего взгляда как навязанное, указанное, а только для моего. Для моего, «под свою руку» изготовленного романтизма, с которым никто не мог быть сличен, и выдержать, потому что лекала не было. Вряд ли бы кто-либо другой увидел в случайном смешении – черноте и долготе расстегнутого, под собственным весом расходящегося полами пальто (ладно бы еще кожаного, так матерчатого, с поясом), почти в извращенно-смешном соседстве прически, которая могла бы подчеркнуть благородную нежность юноши, но не придать ее лысеющему мужчине за сорок, и родимого пятна – увидел бы дух. Дух, нелепостью своей формы и неясностью своей сути пугающий, и опять же только меня. А где дух, там и тайна. Тайна, которая мне поручила ее раскрыть, но сначала доделать, доглядеть ее и за нею.

Улицу, где мы вышли, я не опознала, но передо мной тут же восстал скорее образ, чем план, и скорее гений, чем образ, района, в который лет восемь – десять назад меня часто приводила не надобность, а фланерство. Эта нежданная встреча с тенью давнишней беззаботности была тем более кстати, что мое предприятие начинало меня пугать. Не исходом, мною купированным, обезвреженным, но который, однако, все оттягивался – хотя от меня бдительно не отставала строка вроде электронной, гласящая, что конец преследованию должен наступить чем раньше, тем лучше, и каждую условную межу, только уловив издали, я намечала себе как знак повернуть обратно. Нет, меня пугал не марш на чужое, не то, что могло бы меня подстеречь, как партизанская засада, а, напротив, причина этого захватнического похода. Я сама. Меня пугала та я, которую показал мне не подготовленный даже смутным и скомканным решением рывок в сторону за мало что незнакомым – неизвестным мужчиной. Пугало звеняще-отрешенное хладнокровие, с которым я прикидывала, не безумна ли. И страх вдруг осыпался, обнаруживая под собой сухую скорбь о себе как об обреченном родственнике.

Коротким рабочим днем был ознаменован канун ноябрьских праздников, и я не сомневалась, что тот, за кем я иду, направляется, как и я, домой. Но впустило его светло-серое четырехэтажное здание в стиле функционализма, оттесненное от обочины небольшим мощеным пустырем-стоянкой, с несколькими разномастными табличками справа и слева от белых пластиковых дверей – деловой центр средней руки.

Все полтора километра от павильона метро я соблюдала не навлекающий подозрений отрыв и дала ему увеличиться, у дверей нарочно помедлив. Когда я вошла, до меня уже доносились шаги на лестнице слева за проходной. Я стояла перед турникетом, приручая неумолимую данность своего бесправия, но опомнилась прежде, чем ко мне обратился охранник. Очутившись снаружи, снова перед дверьми, я, по счастью, додумалась изучить таблички. Нотариальная контора, столовая (не иначе, как для своих), остальное – офисы фирм. Я списала названия, ни одно из которых не откликалось в памяти. Впервые я сожалела о том, что прежде от моего спартанского телефона ничего, кроме благ его телефонной природы, не требовала, а то до поисков в Интернете не пришлось бы терпеть. Дома, едва разувшись, я включила компьютер. Из-под плохо прилаженных, великоватых, с чужого плеча, англизированных имен выступали фирмы, производящие оборудование для стоматологических кабинетов, торгующие комплектами постельного белья, предлагающие туры в ОАЭ, кафельную плитку из Италии и грузоперевозки по России… В одни я деспотично его не «пускала», другие милостиво оставляла как вариант. Что-то, что взнуздывало досаду на необходимость довольствоваться гаданием, а затем и его изжить не солоно хлебавши, заточило и мою смекалку, и теперь ее лезвие играючи секло мантры удушливого пораженчества.

Среди офисов был пункт выдачи заказов интернет-магазина. Вместо того, чтобы застолбить за собой первый же календарь со щенятами или набор фломастеров, я отсеивала товар за товаром. Вещь на роль предлога должна была, точно «звезда» в эпизоде, отдать свое лучшее целому, но как часть обогатить его, но смиренно, подстроившись и сообразовавшись. Я прочила эту вещь в сувениры, в память о незадачливой вылазке за пределы себя. Мою привередливость утолил неказистый и несуразный предмет – футляр для ключей, шматок искусственной кожи, словно забракованный при выкройке того портфеля.

Не прошло и десяти минут после того, как я, кликнув на «самовывоз», выбрала из адресов искомый, и мне позвонила девушка-оператор. Бог весть почему, но я опасалась мужского голоса в трубке, как опасалась узреть через стойку выдачи того, благодаря кому существовало светло-серое здание со всеми вобранными ужавшимися возможными мирами. Такая, не по возрасту и по стати, работа не его унижала, а меня обкрадывала – как если бы deus ex machina спустился на середине спектакля и к тому же повелел освободить помещение в связи с угрозой пожара.

Столковавшись о том, что пропуск мне будет заказан на первый рабочий день после праздников, я написала письмо своему начальству, испрашивая этот день в счет отпуска.

Мне предстоял карантин двоящихся, как в дурноте, выходных. Коротать их помогал вопрос, попадавшийся на глаза то и дело и между делом, как мои руки. Чего я хочу от того, к которому добиваюсь? Не знакомства. На это я не посягала из чувства меры, а может, чести. Но, пусть не сближение, однако что-то мне нужно, без чего я не успокоюсь. Увидеть его еще раз? Закрепить ничего не держащий узелок, само же событие, к которому отсылает?

Я ежедневно наведывалась в район, где ждало меня – но не раньше срока – светло-серое здание, и я избегала его так же честно и трепетно, как мыслей о единственном, кто вошел при мне в его двери.

Это был старый московский северо-восток, застроенный некогда в меру довоенной индустриальной деловитости, и плотно, и скупо, чтобы после войны не утеснившись вместить жилые кварталы, под рост медленно усыпляемым фабрикам, поновляемым больницам – четыре-пять этажей. Он словно не притязал быть чем-то более города вообще, до сих пор лишь кое-где меченный неразборчивым и ленивым находом девелопера, и официозно-хипстерское живописное бодрячество еще не покорило его пуританскую безвидность. Он донашивал грифельно-серую штукатурку, алый и палевый кирпич, хворостяные, постные в угоду ноябрю кроны рощ, прикрывающих жилые дома, как растительные ризы – прародителей. Он во всем был скромен и щедр, скромен на краски и объемы и щедр на простор, не терпящий пустоты. Я отражалась в нем лицом женщины без возраста и без макияжа, разве что больше тронутым усталостью, чем мое, но и несравнимо больше – кротостью. Кротостью от долгого молчания, а не от рождения.

Это лицо обещало, не дожидаясь, пока я доведу узор своего желания. Не льстиво-беспечно, а справедливо и потому веско обещанием не убаюкивающим, но утишающим, не утешая. Что все исполнится и придет, хоть и много позже, и придет в исполненности отказа, потери и конца, предвестник которой – тишина, налетающая бурей.

По пути к светло-серому зданию я одергивала свою задиристую веселость, изобличавшую меня перед совестью, как нервный оскал, как неправедная защита-нападение. Я едва ли не надеялась на крах, который мог быть засчитан как смягчающее вину обстоятельство и который был почти единственной вероятностью: откуда было мне знать график работы того, кого я собиралась подкараулить? Да и ничто не давало уверенности в том, что сюда на моих глазах его привела накатанная рутина, а не случай, как заказчика, покупателя, просителя.

Помня, что в прошлый раз оказалась у делового центра между четырьмя и половиной пятого, я для перестраховки положила себе быть на месте не позднее четырех. Сорокаминутное стояние на посту – поблизости не было ни скамьи, ни пригодного бордюра – понемногу оглушило, и грубую эту корку конечной вечности не могли прокусить вьющиеся вокруг стыд и тревога. Тем чувствительнее впились жала, стоило показаться черному пальто и – выше смотреть я боялась – кожаному портфелю, в раскачке которого отзывалась ширина шага.

Я поспешила войти, предъявила вахтеру паспорт в обмен на пропуск и, толкнув перекладину, ринулась к лестнице, перед которой и замерла. Пропустив его на пару ступенек вперед, я осведомилась, правильно ли иду в пункт выдачи заказов.

– Правильно, – он обернулся сверху через плечо, – вам на третий этаж, налево по коридору, и там увидите. – Голос у него был не высокий и не низкий, мелодичный, чуть гулкий. Снова он предварял меня на подъеме, и я смотрела в его затылок с казавшимися еще светлей поверх проплешины волосами, на широкий пояс пальто, на расслабленную ладонь, перехватывавшую перила с той же ложной бездумностью, с какой я за ней наблюдала.

Он поднимался выше, на четвертый.

Я свернула в левый коридор даже слишком проворно. Пока девушка за стойкой выдачи, по голосу – мой же оператор, снимала с полки сверток, разрезала ножницами скотч и пупырчатый целлофан, изнутри меня тщилась пробить целлофан благоразумия и порвать скотч хорошего тона трель, птичий позывной, выстрел децибелами по одиночеству в счастье или беде – вопрос, признание, самое беззаботно-пустое замечание о соседях сверху. Что угодно, приобщившее бы эту девушку к моей эскападе, разрядившее бы в нее накопленный за эти праздничные дни и праздничные минуты восхождения ток.

Но мой как на углях пляшущий голос прозвучал лишь словами благодарности и прощания.

Я мешкала покидать вестибюль, темноватый, но настолько партикулярный в своей свободе от каких-либо признаков, что не мог называться ни мрачным, ни даже унылым. Щелкал турникет, впуская и выпуская, а я, как несколько дней назад, не в силах была развязаться и поставить хотя бы многоточие.

Уже уперев ладонь в перекладину, я повернулась к вахтерскому окошечку: тот мужчина в черном пальто, который прошел до меня… И хотя я решилась скорее на облегчительное кровопускание, чем на выпытывание чего-либо у вахтера, которого миновали после мужчины в черном пальто десятка два мужчин, тот почти дружески подхватил: из**

Он приготовился выслушать мой бесстрастный и гладкий, как стальная перекладина турникета, вопрос. Я пробормотала, что обозналась, и выскочила вон, спеша свериться с одной из табличек. Интернет подтвердил дома то, что припомнилось по дороге. Эта фирма производила карманные фонарики, а может, лишь торговала ими, но ничем больше. У нее не было ни сайта, ни страницы в соцсетях. «Яндекс-карты» давали, правда, два контактных номера: городской и мобильный. Я набрала второй. Мне ответил чуть искаженный поношенностью обоих, моего и другого, аппаратов голос, который я впервые услышала на ступеньках в светло-сером здании.

«Продаете ли вы в розницу или только оптом?» – «Разумеется, продаем и в розницу, но со склада, подъезжайте на склад и выбирайте, у вас есть на чем записать адрес, или лучше послать вам его в смс?» – «Диктуйте, я запишу».

Купить – вряд ли у него, маловероятно, чтоб он был и за кладовщика, – фонарик, сломать, позвонить и пожаловаться на низкое качество? Но моя отчаянность, видно, достигла пика и теперь повернула вспять. Я не поехала на склад и провела следующие два дня так, как проводила их до нынешних ноябрьских праздников. Доверилась ли я Богу или только выдохлась, одно ясно: пару часов спустя после предварительного сговора о покупке я снова себя узнавала в той, которая разбросанно болтала с родителями, заваривала чай, читала текущую книгу и смотрела передачу канала для путешественников. Она будто бы этим утром выписалась из больницы, где ей была сделана недолгая и несложная, но неотложная операция.

От продавца фонариков, как я его, конечно же, про себя не определяла, но до сих пор не дерзнула определять хоть как-то, я не отреклась и вообще не отреклась ни от чего, а лишь отказалась, и то не отказалась, а просто, когда иссякла инерция пущенного безумием колеса, согласилась, что так лучше.

На третий день вечером я на себе испытала описанное явление: телефон только подал первый сигнал из сумки в прихожей, но я, хотя не ждала звонка, знала, кто звонит.

«Вы не приехали на склад. Не могли бы вы сказать, почему передумали?»

Я села на пол. Собственно, я удержалась в последний момент, чтобы, послушно телу, не лечь на пол навытяжку, но достоинство выручил рассудок, напомнивший о родителях, которые могут меня увидеть.

«Потому что мне не нужен фонарик».

Пауза. «Кажется, я знаю, что вам нужно».

От догадки о его догадке меня накрыл смех, но зато лицо матери, заглянувшей из комнаты, вынудило подняться. Нет, на самом деле я не поднялась, а рухнула – вместе со смехом, валившим, как оползень, на обломки того, что грохотом своего падения лавину и вызвало.

«Мне не нужны наркотики!»

«У меня их и нет. Но, судя по вашей реакции, вы не от моей матушки. Как помилованная, я робко опешила. Не от нее. Я с ней даже незнакома. Тогда… Тогда не понимаю».

В тоне его не было колкого нетерпения. Растерянный, но не рассерженный, а, похоже, и заинтригованный, он не заслужил уверток, и уж если я тратила его время, то покрыть траты должна была чем-то редким и ценным, к тому же всяко полезным для нас обоих.

К маме присоединился отец, поэтому я прошла с телефоном в ванную и закрылась.

«Вы когда-нибудь шли за понравившейся незнакомой женщиной, просто чтобы узнать, куда она идет? Где работает. Как звучит ее голос».

Долг этих дней я платила честностью и за честность удостоилась венца – голову объяла пульсирующая ледяная боль.

«Нет… но я вполне способен такое себе представить. (Его тонкость превышала отметку сочувственного минимума.) В том смысле, что это нормально…»

«Пожалуйста, простите за то, что отняла ваше время попусту и напрасно обнадежила. Я поспрашиваю коллег, возможно, кто-то ищет карманный фонарик. Да и сама куплю у вас…»

«Вам удобно подъехать?..»

Я еще занималась своей триадой, возясь в ней, как в искусственной, особо вязкой грязи, а его слова уже были тут, и я отпрянула на них, словно ненароком ступив из лужи на сухую почву. И, как уличенный в проделке ребенок выпаливает, что это не он, выпалила, что завтра весь день работаю.

«Я тоже. Вам удобно в субботу днем подъехать на “Дмитровскую”?»

Венец врезался в черепную кость словно бы напоследок.

«На “Дмитровскую”?..» Я не уточняла, а как бы проверяла, понимаю ли смысл слова, вспышкой боли засвеченный.

«Там несколько выходов, так что давайте встретимся прямо внизу, в центре зала. Когда вам удобнее: в час, в полвторого? В два?»

В час.

Тогда до субботы.

До субботы, повторила я, и он отключился.

Чем объяснить, что с нас все-таки не довольно получать только сторге, родственную любовь, и необходимо, чтобы хоть раз чужой, свободный человек вдруг по собственной воле пошел за нами? Не инстинктом же продолжения рода из советского учебника биологии для старших классов (почему тогда не гнездования?..). Скорее нам хочется, чтобы нас любили незаслуженно, но чтобы мы при этом ничего не должны были за эту незаслуженность, как должны родным, даже зная, что они ничего в ответ не ждут, – мы сами ждем от себя отдачи им. Чувство человека со стороны просто падает на вас вдруг, но падает именно на вас, этому чувству почему-то нужны только вы, а почему, ни вы, ни тот человек понимать не обязаны; выпадает благодатно-блажными осадками, уверяя в непредсказуемости благодати и в законности блажи. То есть в нашей оправданности.

По пути к «Дмитровской» я повторяла, уже дремотно, поскольку давно отточила и затвердила инструкцию: какое предложение отвергну сразу, над каким подумаю, но знала и что, для чего бы ему ни понадобилась, безоговорочно соглашусь, и решимость уже не пугала меня как первая ласточка психоза, как маска на самоуничтожении. То, к чему я неслась, сидя в вагоне с сумкой на коленях и сложенными поверх сумки руками, не могло навредить мне. Это знание (не убежденность, не вера) уже было во мне, когда я проснулась, – покоем, который я вынесла из крепкого сна, и скорее покоем-знанием, чем мыслью-знанием, и тем более прочным, чем менее правомочным.

Но что я знала о человеке, для которого наша третья по счету встреча – свидание вслепую? Что он в ссоре с матерью, что его бизнес дышит на ладан, а потому, вероятно, он работает в двух местах, деля день между ними.

Я смотрела на то, на что эти несколько дней запрещала себе смотреть. Не зажмуриваясь, я видела разложенные на косой пробор, свисающие вдоль щек волосы, родимое пятно, кольцо с молитвой, журнал в правой руке, водянисто-голубые глаза, и я спрашивала:

– Ты любишь меня?

Он стоял чуть сбоку от черного литого барельефа в торце, вполоборота к платформе, противоположной той, на которую я сошла, и держал обеими руками, у живота, букет бледно-розовых георгин. Когда я приблизилась не с той стороны, откуда меня ждали, он повернулся, не резко, а как бы отставляя на время некое размышление. Углы губ его пошли вверх, брови же были чуть сдвинуты, что могло выдавать принуждение себя к улыбке, но тут значило обратное: нахмурился он заведомо, а улыбнулся – на меня, как на нечто гораздо менее безнадежное, чем сулил разговор по телефону.

Я поблагодарила за букет, правдиво добавив, что люблю георгины, и придержав, что раньше мне вообще не дарили цветы.

– Это георгины? – Он глянул на свое подношение со спокойным любопытством.

Что открывала мне его деланая ровность? Ему хотелось увидеть женщину, так далеко зашедшую в своем интересе, и вот он видит. Ему остро хочется узнать, когда и где я увидела его, при каких обстоятельствах, как выяснила место работы, однако он молчит, боясь быть бестактным, но и не в силах сронить что-то вопиюще необязательное, безразличное, предсказуемое. Он не решается запустить программу, которая конвертирует меня в то, что легче всего принять и открыть, – в заполнение промежутка между последней и очередной длительной связью. Не решается потому, что наш незваный, даровой случай обязывает к бережному обращению – слишком уж хрупок тщеславной и утлой хрупкостью: то ли хитрое изделие, то ли ломкий хрящ.

Он представился Кириллом, я назвалась, и мы как будто поставили подписи под свидетельством о том, что встреча – ошибка. Мы признали, что в тупике, куда нас завела ненасытность: перейдя рубеж телефонного разговора, мы переступили через триумф, после которого следовало почивать на лаврах. Мы попрали нашу награду – и отменили победу.

Та, в вагоне, готовая служить чем и чему угодно, проехала «Дмитровскую» – ее дожидался запасник, архив, хранилище невостребованного возможного. Я не досмотрела фильма, на место героини которого со сладостной прилежностью подставляла себя в каждом кадре, но тоскливо-страстное самозаклание экранной бедовой меланхолички свертывалось, стоило только подставить ее на место меня. На своем единственном месте в той же, но трехмерной истории я могла быть только ничтожным средством к ничтожной цели.

На эскалаторе он пропустил меня вперед и еще отступил вниз на пару ступенек – механическая галантность или соображение выгоды для обзора, но то, что теперь, легализовавшись, уже я стою выше и впереди, и пристыжало меня, и тяготило стыдом за него.

Как только мы вышли на улицу, Кирилл спросил, хотела бы я погулять или посидеть в кафе. Я выбрала кафе, чтобы больше не нести букет, упруго валившийся то влево, то вправо. Прогулка между тем досталась в придачу: ведь если Кирилл жил где-то здесь, то ел либо дома, либо вблизи работы, стало быть, и здешний общепит существовал для него немногим более достоверно, чем для меня. Среди вывесок, мимо которых мы шли, попадались и вывески заведений быстрого питания, но таких, где ритм задан бургером – утрамбовывать в этот ритм беседу было бы смешно. Подходящим показалось кафе азиатской кухни на другой стороне улицы. Я не навыкла посещать такие места, да и Кирилл, вероятно, судя по равнодушному замедлению, с которым повел меня вдоль столов. Мы сели за последний в ряду у окна. Кирилл снял пальто, и я вспомнила, что тогда, в вагоне, одет он был так же: черные кожаные брюки и оливковая рубашка, из матово-переливчатой, имитирующей шелк ткани.

Я заказала только кофе, и Кирилл вдогонку – кажется, просто чтобы услать официанта. Тот, почти благоговейно вызволивший от меня цветы, через некоторое время поставил их на стол в стеклянном кувшине для лимонада.

Изумление Кирилла нашим одинаковым кольцам, как всякое безотчетное и бескорыстное изумление, вышло радостным, и я первой, за него, внутренне осеклась, но тут же и он, глянув на меня коротко, чуть откинулся и стал смотреть в окно.

Я сказала, что свет совсем апрельский. Нет, Кирилл покачал головой, слишком много меди – апрель скорее серебряный. Приложив его «медь» к тому, что видела, я сразу уверилась, насколько он точен. Медная искра бежала по каждой волосяной грани, и песочная розовость оседала на плоти и на бесплотном, пригашая изжелта-газовые рефлексы, разрыхляя остроту свечения. Равно голуби и «сталинский» вал фасадов, укреплявший тот берег Бутырской улицы, обменивали сизый пепел масти на эту розовую соль, и в воздушной середине между асфальтом и небом, в самом воздухе этого, для глаз и дыхания, пространства цвет оживал; цвет возвращался свету и его пальцами мимолетом разносился повсюду – сдержанно-семейная обоюдная ласка твари.

За то, что я это вижу, способна видеть, даже теперь, когда я не одна, за то, что оно не исчезло рядом с Кириллом, за это я была благодарна Кириллу.

Да, скорее сепия. Может, сравнение с металлами ему ближе, предположил Кирилл, потому что его специальность – металлогения, он окончил Горный институт. Мне, перехватила я, пришла на ум метафора из области фотографии потому, наверное, что – «фотос», свет, а не потому, что я фотограф или художник. Я всегда невольно отмечаю, какой свет, – не знаю, откуда это, но сколько себя помню. И меня уже давно интересует философия света. Гегель называл свет первым «я», источником субъективности, то есть различения, личности в чувственном мире, который был бы иначе лишь грузно, непроницаемо, невыносимо-вязко объективен. Но верно и то, что свет не смотрит на лица и примиряет различия…

Но ведь я не философ? Профессиональный, он имеет в виду. С дипломом.

Надежда и брезгливость в его тоне застали меня врасплох, как волна из-под колес проскочившего на пешеходный «зеленый» автомобиля.

Нет. Диплом у меня документоведа. А профессия, как в трудовой книжке значится, – делопроизводитель. Но о философском факультете я действительно всерьез подумывала и в старших классах, и даже на первом курсе Историко-архивного, чуть было не собралась переводиться, но, видимо, мне, слава Богу, дано трезво смотреть на вещи – трезво не для философии, а для того, чтобы оценить свои способности, может быть, не спорю, и, как вы дали понять, сомнительные просто по факту пола…

Что значит «дал понять»?

Ну, мне показалось, может, я ошибаюсь, что вы к женщинам профессиональным, дипломированным философам относитесь иронически.

«Я?!» Как первое его изумление походило больше на радость, так это было дистиллированным изумлением, не шутливым, не оскорбленным, но в своей образцовости доверчивым. Сто процентов показалось. Его родил профессиональный философ, буквально родил, – какая уж тут может быть ирония. Мать – доктор философских наук, профессор, член-корр. РАН. Он помолчал. Так что я должна извинить его, он совсем не хотел меня задеть.

Я спохватилась о Горном.

Да, он изучал горное дело, конкретнее – обогащение полезных ископаемых, в дипломе у него так и значится. Только пусть я сразу забуду куваевские романы и весь этот задушевный мачизм. (Мне было нечего забывать.) В горную промышленность он не стремился, со старших классов метил на геофак МГУ, при котором посещал студию, а до нее кружок при минералогическом музее имени Ферсмана. Он мечтал посвятить себя минералогии, а именно, геммологии – науке о самоцветах, правда, и кристаллохимию рассматривал как более общее направление. Но Бог ссудил так, что он попал в Горный, хотя иначе как теорией заниматься тогда еще не мыслил, твердо знал, что будет ученым-геохимиком. А что диплом писал по обогащению драгметаллов, предпослав, таким образом, себе прикладную специальность, – то так сложились обстоятельства. Подавляющее большинство – ну или, по крайней мере, когда он поступал, таковых еще было большинство – идет в геологи ради образа жизни, ради экспедиций, это радикально иной человеческий тип, с представителями которого ему никогда не удавалось найти общий язык. Они всерьез мнят себя последними романтиками. Между тем нет ничего более антиромантического, чем экспедиция. Он был в экспедиции однажды, и одного раза ему хватило. Миф экспедиций стоит на двух заблуждениях: что если ты проводишь в них жизнь, то, значит, тобою движет любовь к природе – раз и бегство от социума – два. На самом деле в экспедиции легко дышат те, у кого социальный инстинкт переразвит, пчелиного уровня, которым пресловутая природа вне общения с себе подобными задаром не нужна. В экспедициях ты постоянно среди людей. Невозможно остаться наедине с собой. Не одному – это-то пожалуйста, правда, максимум на час, – но не наедине с собой…

Он же мечтал не о мужском бродяжном братстве, а о камнях и металлах, которые полюбил еще в отрочестве, – драгоценные камни и металлы прежде всего. Все началось со школьной экскурсии в Кремль, их, четвероклассников, повели смотреть Оружейную палату, и, пока девчонки дивились на платья всяких Екатерин, а парни – на мушкеты и пищали, он не мог оторваться от окладов, потиров, панагий, царских регалий. Он впервые видел драгоценные камни и тогда же понял, что ничего прекраснее не увидит никогда, что ничего более прекрасного просто не предоставлено человеческому зрению. По счастью, сгоряча он поделился восторгом с матерью одноклассника, которая их сопровождала, и та рассказала ему о музее имени Ферсмана, куда он на другой день помчался и бывал там уже при всякой возможности, а вскоре записался в кружок…

Меня уже распирало имя аббата Суггерия, так ладно и навечно объединившего собою наши пристрастия – философию света и драгоценные камни, и что-то вроде многоточия в монологе дало мне отмашку. Рефлекторное недовольство моим перехватом и новизна имени сначала насторожили Кирилла, но он пожелал узнать, о чем я, и в итоге богослов и строитель, чье восхищение блеском каменьев как физической зримостью того Божественного света, о котором учил Псевдо-Дионисий, создало цветной витраж, – малый средневековый гигант представил ему свои плечи для опоры.

Вот это и есть любовь к природе. Любовь, основанная на знании и понимающем наслаждении. Только такая любовь неэгоистична, потому что ей достаточно своего предмета издалека. Любить ходить в горы не значит любить горы. Чтобы любить горы, необязательно подниматься на них и совсем уж противно любви их покорять.

Но он-то горы любит?

Смеет утверждать, что да.

«Это злое усердие в удвоении, усилении, сметь утверждать, эта надменная задиристость – не ресентимент ли, – думалось мне, – обожателя гор, подвизающегося по коммерческой части? Идеал одинокого восхождения, банальность про любовь издалека – романтизм, тем и вполне ходовой, и людный, открыточный, как «Странник над морем тумана», Auf die Berge will ich steigen[3], вырос передо мной, вспугнув прежний, ранненоябрьский, только мой». Но и этим, принадлежащим Кириллу, кондовым, как его кожаный портфель, я понимающе наслаждалась.

«…Совершенно лишне доказывать кому-то или самому себе любовь к горам, связывая с ними профессиональную деятельность и тем более досуг (от альпинизма его тошнит; а от высоты?..» – подумалось мне безо всякой, впрочем, издевки). Как эта любовь проявляется у него, вообще едва ли можно продемонстрировать. Так сложилось, что работал он всегда только в пределах Москвы. И так вышло, что практически никогда не по специальности. Одно время профессионально занимался музыкой. С другом и однокурсником Иваном, плюс еще трое из Института стали и сплавов, они играли – не смейтесь – индастриал-метал (а что еще?), вдохновлялись «Rammstein», разве что размах и уровень были по возможностям и способностям: получалась Neue Deutsche Härte, «новая немецкая тяжесть» на русский лад. Из уважения к «первоисточнику», точнее, преклонения, Кирилл дважды брался учить немецкий и со второй попытки освоил бы азы, кабы не Иван, убедивший-таки, что главное – не буква, а дух. Группа называлась Konrad. Никакого особого смысла здесь нет, это анаграмма его инициала и фамилии – К. Андронов. Они выступали в ДК, а как-то раз случился и стадион, на разогреве у одной команды из Германии, название которой вряд ли мне что-то скажет. Группа продержалась, однако, шесть лет, был даже записан альбом, который, правда, расходился потом еще лет десять, но, в конце концов, весь тираж был продан, а это немало.

Тевтонская нота, которую я считала своим домыслом, никому и ничему, кроме меня, не обязанным и Кирилла ни к чему не обязывающим, теперь точно динамиками приближенная, ударила по барабанным перепонкам, хлестнула через край, обесценив мой вклад. Чувство, будто меня разжаловали, уравновешивала, льстя, моя проницательность, хотя и слишком чудесная, чтобы не быть поддавками мне Провидения. Она, эта нота, уже вплелась в мое понимающее наслаждение грамотной, хорошо артикулированной – правильной, спрямленной речью Кирилла.

Кстати, вся фирма – они двое с Иваном; это Иван нашел поставщика, зарегистрировал бренд, снял офис, а Кирилла позвал коммерческим директором, что было не совсем последовательно. Они хотели бы расширить бизнес, торговать не только фонариками, но и разными светодиодными лампами, однако ниша уже плотно занята, а с тех пор, как фонарики встроены во все гаджеты, дела идут откровенно плохо. Так что он уже год как на полставки преподает основы геологии в Строительном колледже. А до их с Иваном бизнеса поработал в нескольких инжиниринговых компаниях.

Говоря, Кирилл иной раз исподволь прокручивал кольцо, довольно свободно сидящее на пальце, – само по себе движение не было нервно-суетливым, но все же очевидно навязчивым. Когда он улыбался, напряжение, тоже, как и речь, выправленное, спрямленное, словно натягивалось, особенно если Кирилл молча слушал, склонив голову набок, и давало на выходе приторность. Когда же он нарочно серьезнел, например подтрунивая над собой времен музыкальных опытов, то лицо его, наоборот, расслаблялось, делалось ясно и мирно-скучным.

Он не каждую секунду мне нравился, а иную – был неприятен, но я любовалась им.

Извинившись за, возможно, слишком личный вопрос, я спросила, почему все-таки не МГУ, а Горный и что заставило его поменять теоретическую науку на прикладную.

Вопрос личный, но есть личные вопросы, на которые стоит отвечать, и он ответит. На геофак МГУ был большой конкурс, по сведениям из проверенного источника, собирались нещадно «валить», а попасть в «отвалы» значило армию. Он решил подстраховаться Геологоразведочным институтом, благо университет всегда проводит экзамены чуть раньше других вузов, но руководитель кружка посоветовал Горный, куда Кирилл и подал документы после непроходного балла в МГУ, и, как уже сказал, Бог судил за него. А направление на третьем курсе Горного поменял потому, что маячило создание семьи, в итоге сорвавшееся, и он, не без некоторых мук, конечно, решил иметь специальность более перспективную с точки зрения трудоустройства и достаточного для прокорма семьи заработка.

По умолчанию я перенесла выданный мне лимит и на второй сугубо личный вопрос, защищаясь перед собой тем, что, упомянув о сорвавшемся браке, Кирилл не может не ожидать засева им самим подготовленной почвы.

Нет, семьи нет и сейчас. Женат он никогда не был, живет один. А я не была замужем, правда, и планов на этот счет не вынашивала, живу с родителями.

Чем дольше длилась встреча, тем дальше нас разводила, но, вопреки разрушительной избыточности того, что длилось, пока мы сидели друг против друга, я была счастлива. Это, длящееся, было нашим ребенком, и премиальные цветы, туповато громоздящиеся в кувшине, словно все поздравляли и поздравляли меня, не умея остановиться сами, пока их не уберут с глаз. И пусть «новорожденный», сразу встав на ноги и не нуждаясь в заботе, великодушно отторгнул родителей. Бесплодное само стало плодом, разрешив собой и избавив «мать», да и «отца» от круговорота сожалений о нерешительности и угрызений об опрометчивости. Но тогда уж это родители выпростались из плаценты мелкого маловерия, скаредной самоохраны. Преступив, да, неблагоговейно преступив, приступили к жизни – вызывающе под землей, – к жизни на вольном воздухе.

Когда я сказала, что заплачу за свой кофе, Кирилл не стал натужно протестовать. С заботливостью, клонящейся в деловитость, он поинтересовался о следующем разе: где и когда мне удобно. Нигде и никогда. Я сама удивилась верному тону и единому выдоху. Я очень счастлива. И буду счастлива еще долго. И поэтому следующего раза не будет. Он не нужен.

Кирилл не позволил мне насладиться этой, к нему относящейся, ему воздающей честь, горно-белоснежной необратимостью.

Кому? Мне следующий раз не нужен? А если нужен ему?

Его почти возмущение было настолько поперек, что и меня почти возмутило, вырвав: «Как это?»

А вот так. Я счастлива – флаг мне в руки, но то, что произошло, касается нас обоих. Я не могу поэтому просто сбежать. Он констатировал, до такой степени не прося, что даже не упрекая. Я именно сейчас ему необходима. (Утвердительность поясняюще смягчилась.) И я не должна бояться: он не сделает мне ничего плохого. Он произнес это без снисходительного поддразнивания волокиты, которому льстит девичья опаска. Не прося, он просил и всей возможной для себя пуританской серьезностью вкладывался в эту просьбу. Просьбу, которая, недвусмысленно, ясно, как на просвет, не касалась мужского и женского.

Но зачем была я необходима? Вызвать чью-то ревность? Устрашить или, наоборот, умиротворить его матушку? Обеспечить ему фиктивный брак? Ничто из этого не стоило моего страха.

Я и не боюсь его. Тут дело в другом. Просто по пути сюда все успело закончиться. Слишком быстро все закончилось…

Из памяти подло высунулось, что так говорят о половом акте, и меня, наверное, бросило в краску. Но либо Кирилл был чище меня, либо я была для него чище его, а значит, и меня подлинной.

Ну, раз так, раз все закончилось (не только тон, но и голос его пустотело, в горькой легкости от обиды приподнялся), тогда он может открыть мне без обиняков, что вынес из нашей встречи.

Эта «встреча», которая у меня внутри всегда опережала «свидание», укоряла меня. Укора мне от меня же, которой вдруг стало больно не знать и не узнать никогда, о чем он собирался просить.

Разобрать, за себя или за него эту боль, а вернее, разлепить ее на боль за себя и боль за него, не получалось тем паче, что я уже видела подоплеку моей вероломной принципиальности – прежде всего, если не лишь сознание несексуальной и неромантической сути его нужды во мне.

Где та точка, в которой я уже знала об этой сути, а посему и знала, что бояться мне нечего? Я понимала это уже в вагоне. Постановщица, исполнительница и зрительница малобюджетной урбанистической драмы, не без – благопристойной, вымученно-атмосферной – эротики, с обязательным катарсисом открытого финала. Перебирая, что с ходу отклоню, как особа порядочная и воцерковленная, а что взвешу, и не собираясь отклонять ничего, я обманывала себя с другим обманом. Как особе порядочной и воцерковленной, мне тем дешевле давалось парение над предрассудками, что пикировать на них и рвать в мясо заведомо не придется. Полно: неужели я верила в то, что на станции «Дмитровская» фантазия и жизнь сыграют химическую свадьбу, что человек, к которому я приближаюсь, заговорит со мной немного отретушированными репликами сценария? Не по добродетельности или чистоплюйству я не могла быть ничтожным средством к ничтожной цели, а потому, что цели как истца и целомудрия как ответчика нет. И жертва (по пути), и отступничество от нее (по прибытии), и безоглядность, и своевременная разумность летели в молоко, но прямой, моей же наводкой.

Я понимала все еще за два дня, с вечера среды, с телефонного разговора, если не прежде звонка. На платформе понимала, что он в мыслях не имеет заполнять мною паузу, – не потому, что опять-таки сверхъестественно чистоплотен или милосерден, а потому, что любила я, а не он, я искала его, а не он меня, я нуждалась в нем, а не он во мне.

Но это ведь означает еще один радиус самообмана. Безотчетно успокоенная тем, что заранее соглашалась на все, чего он от меня захочет, дурачу себя, сочиняю себя и его, я тем самым по-настоящему заранее соглашалась на все. На его настоящее «все», а не сочиненное мною. На «все» как на круглый ноль. Понимая, что назначенная мне встреча – подачка, ну, не так патетично, отправление чуткости, я зачем-то ведь ехала на «Дмитровскую». Ноль подрос до единицы: от меня все-таки что-то нужно, но что-то буднично-благонамеренное, опрятно-человеческое.

Но теперь, когда самый внешний обруч самообмана лопнул, переигрывать поздно. Поставить себя перед ним в той невинности, которую он боялся смутить, вернуть себе эту невинность – я не представляла, как взяться. С одной стороны, раз решила за нас я, то у меня было право отменить решение, с другой – после того как я объявила, что все закончилось, все закончилось и для него, здесь уже он был в своем праве. Напрямик извиниться? Или окольно, любезностью показать, что откладываю бегство и готова к услуге?

Так что же он вынес?.. Когда на платформе он меня увидел, мой взгляд и как я взяла букет, то понял, что это не жалость.

Последнее слово, вопросительно повторенное мною, он выговорил почти горделиво, даже подбородок как будто чуть подался вперед, так что шея стала заметнее.

Да. Жалость. Он притронулся к пятну костяшками пальцев, не опуская подбородка и продолжая глядеть на меня в упор. То есть сначала он думал, что я посредник его матери (так уж вышло, что напрямую они с некоторых пор не общаются), а когда выяснилось, что нет, предположил, что я… просто проявляю сострадание, в котором, как мне кажется, он нуждается.

И он не рассердился?

Зачем?

Не почувствовал себя оскорбленным?..

Зачем… Напротив. Решил посмотреть на человека, который отважился сломить инерцию, по которой мы все движемся друг мимо друга, можем даже наступить на самолюбие, прикинуться… изобразить увлечение, чтобы другой человек поверил в себя. Подарить другому человеку… надежду… На слове «надежда» он повел плечами, как бы отдавая его тем, кто охотнее и увереннее им пользуется.

Но когда… (Кирилл опустил глаза и прочистил горло, и на миг мне до ненависти стало страшно, что он сейчас прослезится.) Когда я появилась, тут он совсем растерялся, потому что увидел, что… что это не жалость, а…

Он понял, что перемахнул и подать назад невозможно. Это был самый момент, чтобы, придя ему на помощь, спасти себя.

Так зачем я необходима ему?

Это уже не важно.

Небрежность скороговорки наказывала меня, но я не далась. Важно.

Хорошо. (Он словно ставил тире вместо звена «Пеняйте на себя».) Ему нужна сестра.

Медицинская?

Чья-то, подложная язвительность другим концом огрела меня саму, но Кирилл или не уловил ее, или наскоро простил, или принял как заслуженную.

Нет. Родная.

Это связано с наследством? Я не буду участвовать в юридических махинациях!

Мое самоотвержение треснуло с мстительным смаком, как вдруг трескается расхваленное изделие на глазах покупателя. Но Кирилл простил мне и это: улыбка, которая вывела на его лицо мое уже второе после «наркотиков» подозрение в криминальном умысле, пусть и исковерканная наконец объединенными силами приторности и напряженности, еще упорствовала быть нашей связкой, нашей перемычкой.

Он же сказал, что мне нечего бояться. Только заранее предупреждает: то, что он сейчас будет говорить, возможно, и даже наверняка никакого отношения не имеет ко мне настоящей, так что я смело могу не принимать на свой счет того, что покажется чересчур. Ну, покажется бестактным… Так вот, мой взгляд, когда я подошла на платформе. В нем была уязвимость. Не то чтобы стрелка развернулась и он понял, что это я нуждаюсь в его жалости, не то чтобы я смотрела на него не сверху вниз, а снизу вверх – фигурально выражаясь, понятно. Но когда ему открылось, что я не жалею его, а… Скажем так, для меня он кто-то, кого жалеть не за что… Тогда-то он вспомнил, что всегда мечтал… Лет в шестнадцать-семнадцать-восемнадцать мечтал о младшей сестре. Ну вот нет у него сестры!.. (Последнюю фразу Кирилл подоткнул в конце, для устойчивости, смешком, похожим на сбивку дыхания, покаянным и недоверчивым.) И именно сейчас сестра ему необходима. Именно такая, как я. Вот я не мечтала в детстве о старшем брате?..

Он недолго ждал, что я уступлю подсказке, и мое оцепенение перевесило.

Ладно… Простите мне Бога ради этот какой-то бред о сестре… Кирилл положил и секунду удерживал на столе ладони, как на только что захлопнутой крышке, после чего легко, будто оттолкнувшись, встал. Но и я вскочила, то ли поспевая за ним, то ли преграждая ему дорогу.

Мне тогда было двадцать, и уже четыре года, как я знала о некой своей физиологической особенности, подробно в «механику» которой меня не посвящали и которая сказывалась моей свободой от ежемесячной тяготы женского племени. Когда к шестнадцати годам у меня, не отстающей от ровесниц внешне, так и не наступило половое созревание, мать отвела меня к гинекологу. Гинеколог зачем-то направила меня на рентген, а после была ее часовая беседа с матерью в кабинете. Я занимала этот час единственным достойным мыслящего подростка журналом из разложенных на столике в приемной – об экзотике дальних стран, вроде «GEO». Помню даже, что там было много Индии, фотографии уличной жизни Варанаси на разворот, с непременным ступенчатым спуском к Гангу, цветной ветошью и столбами дыма.

В тот же день дома родители сообщили мне только, что менструаций у меня не будет никогда. На положение вещей, преимущества которого били в глаза, я отозвалась миролюбиво-попустительским пожатием плечами. Прошло несколько лет, и отец попросил у меня времени для важного разговора. Так я узнала имя своей «особенности» – синдром Морриса. У меня нет матки и яичников, потому нет и менструаций, потому и не будет детей. На хромосомном уровне я – мужчина. Чем раньше, тем лучше удалить недоразвитые тестикулы, спрятанные у меня внутри и грозящие однажды переродиться в злокачественную опухоль; неотложность операции и подвела к разговору.

Отнятое материнство меня, двадцатилетнюю и еще не влюблявшуюся, не удручало. Предстоящая операция, первая операция в моей жизни, тревожила. Но была ли я раздавлена или, наоборот, захвачена правдой о своей сущности? Своим невидимым, считай умозрительным, как бы отделенным от меня, слишком глубоко загнанным в недра, выбрасывающим меня из меня самой, мужским полом?

Я смотрела на себя точно с широкого конца подзорной трубы. Я старалась проникнуться не трагизмом, так хоть античной трагичностью, фатальностью меня саму предварившего сбоя во мне, своей ложностью, кажимостью. Но все это будто, не впитываясь сквозь кожу, скатывалось с меня, оставляя сухой, бесплодно-сухой, не приносящей плода очистительного отчаянья. Одно под видом другого, я была аппликацией, наклеенной на чуждый фон, но чуждость этого фона оставалась для меня вчуже: зная, что другая, я не могла прочувствовать, насколько другая. Мой «химический» пол не отвечал мне, как мозоль на прикосновение, и я не отвечала ему. Поощряемыми мужскими качествами я похвастаться не могла, равно и щегольнуть предосудительными. Не оправдав посулы Интернета, синдром поскупился на «отступные» своих фейных даров. Стать, выносливость, мужество и воля Жанны д’Арк (во второй редакции синдром носит ее имя), обусловленные высоким уровнем тестостерона острый ум и великолепие шевелюры затерялись на почте. Я была не сверхчеловеком, а только минус-женщиной. Я была меньше самой себя.

С удалением зародышей тестикул я лишилась и истинного, исконного пола, я опустела.

На какой-то день после выписки из больницы, лежа в кровати и уже засыпая, я ощутила судорогу, прошившую меня вдоль. Я вспомнила, что лет с десяти до тринадцати тосковала о старшем брате, которого не было. Тлеющий ли сигнал гонад или заурядное детское одиночество, но в каждое событие повседневности я подселяла брата, через него пропуская, его взглядом и голосом просвещая белесоватый поток.

Тем толчком с той ночи тоска вернулась в меня, но в изменившуюся меня – изменившаяся. Вернулась спокойно-внезапной, как все печальные и спасительные уяснения, мыслью, что я и есть мой собственный брат.

Дюжину лет с той ночи я носила его, не помня о нем. И вот срок истек. «Тайна» Кирилла явилась передо мною доконченная и раскрытая. А точнее – я перед ним, заключенным во мне все эти годы братом, теперь вышедшим и стоящим напротив, точно лакановское зеркало.

Я мечтала. То есть я мечтаю. Он может не верить мне, но я тоже мечтаю именно о таком брате, как он.

Знак уклончивого скепсиса, грустно-вежливую усмешку, я приняла бы не то что как правомерный, а как почетный, но Кирилл уставился на меня до почти режущей светлоты вокруг черных точек. Он верил и потому не мог поверить. Зависший взгляд стал предпоследней в тот день его репликой, не считая выказанного желания проводить меня до метро.

Над ступеньками оглянувшись на «сталинскую» вереницу, я увидела цвета грунта, цвета пород и подумала о том, что земные цвета должны быть по необходимости и земляными.

– Я позвоню вам, сказала я, но успела разглядеть изнаночное лукавство формулы и тут же поправилась: лучше вы позвоните мне. Да, ответил он, и я быстро стала спускаться.

За год до знакомства с Кириллом мне приснился сон.

Я стояла по щиколотку в солнечной вечерней воде лесного озера. Позади, из-за деревьев, донесся младенческий плач. Я пошла на плач, но тем временем плач превратился в смех, как если бы за время моего продвижения чуть в глубь леса для ребенка прошло несколько месяцев и он научился смеяться, а впрочем, не знаю, с какого возраста дети издают звуки радости. Я углублялась в лес и наконец увидела яркий свет, который лился оттуда же, откуда и смех, – из дупла. Там на трухе и прелых листьях лежал примерно годовалый мальчик. Источником сияния был какой-то участок его лица, может быть, на лбу, или этот источник постоянно по лицу перекатывался. Ликующий ребенок потянулся ко мне, и я вынула его. Я шла по тропинке, держа ребенка очень высоко, почти на плече – вероятно, потому, что не умею носить детей, – как Венера, несущая Амура, с картины Нарсиса Диаса, и тут я проснулась.

В воскресенье после церкви я забыла вернуть звук телефону, а когда спохватилась днем, увидела замороженный, от одиннадцати утра, звонок Кирилла. Я тут же вызвала номер, и на мои извинения, а вернее, в обход них Кирилл спросил – как бы перебивая, хотя не перебивал, – бывала ли я у Ферсмана. Даже и негеолог много потеряет, не посети он хоть раз Минералогический музей – к тому же этот находится прямо напротив входа в Нескучный сад. Собственно, мы могли сходить сегодня, но теперь уже поздно: касса закрывается, он узнавал, в пять, да и у меня наверняка планы на вечер. Обвинение в планах на вечер я отклонила, но согласилась, что ноябрьские сумерки – не самое уютное время для прогулок, тем более по Нескучному саду, который поэтому пусть вместе с музеем ждет до утра субботы.

Мне понравилось, что Кирилл употребляет слово «уютный» и не исповедует культ темного времени суток, который для меня был невыигрышной стороной романтизма, но больше всего мне понравилось, что он не спешит любой ценой встретиться. Пусть я предпочла бы увидеть его сегодня, а не заодно с музеем и парком ждать до субботы, но понимала, что этой «братской» несуетностью Кирилл уверяет, упрочивает и возделывает наше Geschwisterlein. Уповая на терпеливое превосходство над нами того, чему мы положили начало, веря в независимость его от наших усилий, я попускала себе хотя бы до времени не понимать, что же значит мой статус сестры и что значит он для Кирилла; назвав меня именно такой сестрой, каковая необходима ему, какой он видит меня; какой сестрой я должна быть, чтобы оправдать его ожидания?

Привязывая необходимость во мне, и непросто во мне, а в сестре, к насущному сейчас, какой помощи ждал от меня Кирилл? Брось его женщина (вряд ли он располагал на данный момент подругой, если был готов уделить мне два дня подряд), он испытывал бы необходимость в утешении равновеликом, а если допустить, что он виртуозный лицемер и всех своих «сестер» проводит одним путем, то перенос встречи ему же невыгоден.

Я ощупывала свою необходимость в нем, как слепой, а до его необходимости во мне не могла и дотянуться. Под моими пальцами только болью вскрикивали воспаленные бугры нагноившегося неразделенного чувства. Я знала, каково безнадежно влюбленной, но не каково влюбленной сестре. И если бы еще я воочию видела, что у влюбленной перевес над сестрой или сестра – всего лишь код доступа, чтобы влюбленная проскочила на закрытую территорию, но влюбленность не зачеркивала и не умаляла сестринства.

Будь даже у меня родной брат, разве я лучше понимала бы, что означает названое родство взрослых мужчины и женщины, когда из него отжаты порочная игривость и шкурная прагматика? Суперобложку для дружбы, вываренной в годах взросления до безвредности и бесполезности? Но, вскочив накануне из-за стола, в полный рост представая своему зеркалу, я отдавала себе отчет, что проскакиваю и между смыкающимися дверьми вагона, который умчит меня по линии наибольшего сопротивления, по еще никем не опробованному, экспериментальному, бесконечному сверхкольцу.

Я не умела дружить и не тяготилась своей замкнутостью. Мне был нужен не друг, но кто-то, кого нельзя выбрать, зато можно, если от рождения не имеешь, найти, кого, как я Кирилла, а он меня, вначале нужно совсем, вчистую не знать – именно для того, чтобы узнавать, возрастая рядом.

Я нашла брата, потому что потеряла мужчину из вагона поезда, мужчину из светло-серого здания. Или мужчину, потерянного прежде, чем я была? Я нашла брата, потеряв того, кого все равно не имела бы, – и после, и благодаря, и по причине потери. Брата, который был нужен мне еще раньше – раньше как в значении «до», так и в значении «уже не». Противоречия снимались в синтезе, как в фильме по сценарию, финал которого прописан, но реплики отданы на откуп актерской импровизации.

Рассудительное откладывание нашей встречи на неделю успокаивало меня не столько как признак искренности Кирилла в его «братстве», которая и без того была налицо. Оно успокаивало, намекая на достаточный запас времени. Нам предстояло взаимно узнавать и взаимно открываться.

Но наш телефонный разговор не закончился согласием о субботе. Удобно ли мне поговорить еще какое-то время? Тогда не могла бы я рассказать подробнее о философии света у Гегеля. Интернет, со светом не церемонясь, навел тень на плетень, но и не звонить же матери за консультацией – это бы ее убило.

Каламбур служил обелению сарказма, но служба вышла дурная: и каламбур, и сарказм были слишком топорными, чтобы второй мог спрятаться за первым. Я сказала, что Интернет можно понять: как таковой отдельной философии света у Гегеля нет. То, что Гегель говорит о свете, становится философией у меня или для меня, когда я соотношу его восприятие со своим. Гегель назвал свет нематериальной материей. Свет сродни духу: и свет, и дух проясняют, делают видимым, разница в том, что свет делает видимым другое, а дух – самого себя. Однако, по-моему, свет тоже делает видимым самого себя, а не только другое. То, что светом привносится – я говорю о солнечном свете, – невозможно объяснить, обосновать, разложить, но оно зримо помимо зримости освещаемых предметов.

То есть свет выше духа, раз ему доступно больше, чему духу?

Эта дикарски неподкупная логика, без малейшего подвоха и вызова, с точки зрения европейской метафизики и бурлескная, и кощунственная, обескуражила меня. Да нет, просто свет ближе к духу, чем того хотелось Гегелю; интуиция не подвела скорее Псевдо-Дионисия и его последователей в XII веке.

А почему он псевдо? Впрочем, нет – лучше продолжайте про свет.

Свет показывает, что красота не держится ни на чем. Он показывает это тем, что сам и есть эта красота, которая не обусловлена чем-либо материальным: формой, цветом предметов, на которые он проливается, их совершенством самих по себе. Ты смотришь, например, в перспективу улицы, куда угодно… и только рама кадрирующего взгляда полагает границы совершенству, носитель которого внутри этой рамы ты не можешь выделить. В тварном мире ничто не обладает красотой. И везде красота может быть явлена. Потому что физической, природной красоты вообще нет, красота духовна. В тварном мире ничто не обладает красотой, и она ничем в нем не владеет. Вот об этом свидетельствует свет. У света, хотя он и сотворен, ничего здесь нет, как и у духа. И здесь он всегда у себя – как и дух. А вообще-то мне трудно рассуждать о том, что в данный момент не перед глазами, иначе это уже разглагольствование, а не песня. Я собиралась сказать «не хвала», но окоротила себя.

Второй раз за наш разговор Кирилл вступил так, будто, выслушав до конца, перебивает. Он очень хочет, чтобы я увидела минералы, мне непременно нужно их увидеть. Это переубедит меня относительно того, что красота не держится ни на чем, что в тварном мире нет ничего, обладающего красотой. Царство минералов, сокровищница земли, там подлинная красота совершенного в самом себе творения, которую солнечный свет, конечно, раскрывает, но дарует не он.

А самоцветы?..

Вот уж кому, а им точно не нужен естественный, солнечный свет, недаром Кирилла они покорили сквозь музейную витрину дважды – в Оружейной палате и затем у Ферсмана, и, кстати, эта вторая встреча, теперь с первозданным, нешлифованным и тем более неограненным камнем показала, насколько вообще спровоцированная ювелирным искусством игра бликов безвкусна и бессильна против природной красоты. Впрочем, теперь Кирилл и по себе понял, что слова выхолащивают самое дорогое, когда не видишь его непосредственно. А ведь он не был в музее Ферсмана со студенческих лет, он будет всю неделю ждать этого праздника, как ему уже сейчас не терпится, скорей бы суббота. Тем не менее, если ему захочется поговорить о чем-нибудь стоящем, может ли он на неделе позвонить?

Я снизошла к его просьбе, а закончила тем, что и для меня вся неделя пройдет под знаком будущей субботы, ожидаемого переубеждения.

В чем я буду переубеждена? Что всякой плотной вещественности нужно зажечься извне, чтобы ее красота состоялась? И взамен убеждена в чем? В том, что если солнечный свет есть тело красоты, то лишь над поверхностью Земли, а ниже Земля справляется без него? Что красота – свойство предмета, пребывающее неотъемлемо, неизменно и независимо от переменчивых внешних условий вроде компоновки света и тени? Что однажды сотворенное уже несет в себе всю полноту качеств?.. Наконец, что подлинной красотой наделены только минералы, во веки веков, аминь.

Но не Кириллу ли с его естественно-научным образованием пристало знать, что плотная на глаз вещественность иллюзорна, что фотоны такие же материальные частицы, как любые другие, а чувственно осязаемая плоть так же бесплотна по существу, как луч на вид. Разногласие видимости и сущности, а лучше сказать, наружного и внутреннего – как мой мужской генотип при женском фенотипе. Ведь имеем мы перед собой то, о чем разглагольствуем, или нет, все равно наша болтовня елозит по плоскости, в лучшем случае попутно стирая пыль, но это стекло закрашено с обратной стороны.

Пятнадцать – двадцать лет назад музыка не имела для меня такого жизнеподдерживающего значения, как для большинства моих сверстников, но издали мне импонировал косолапый напор «металла», перегоняющий силу в громкость, кромсающий ее наивно-толстыми ломтями, чтобы оделить детей, женщин и просто слабаков. И я, когда мне перепадала порция, чувствовала подобие электрического зуда в мышцах и собственной власти над собой, не принуждающей, дружески-мягкой и дружески-крепкой.

Группа «Konrad», уже лет пятнадцать не существующая, удивила безропотностью и обилием, с которыми представлял ее Интернет. Но втройне удивительна черная подводка глаз, черный лак ногтей и, главное, замазанное тональным карандашом, но и сквозь грим себя выдающее пятно. Многажды воспроизводились несколько однообразных афишных фотографий, безыскусно-исчерпывающих, как учебная иллюстрация. Стоя, в согласии со званием фронтмена, чуть на переднем плане и строго по центру, молодой, статуарно красивый, весь темно-светлый – мучнистое от грима лицо, незагорелые подкачанные руки, черная одежда, жирно темнеющие из-за бриолина волосы – Кирилл смотрел, как полагается, прямо и немного исподлобья. Кольца еще не было, его замещали четыре перстня, по два на каждой руке.

Видео концертных выступлений в Сети не было, а скорее, их не было вовсе. Я скачала единственный альбом и прослушала от начала до конца. Альбом назывался «Что остается», и двоякость толкования казалась в этом обществе лобовой и ломовой прямизны чем-то рафинированным. На обложке, восприняв слегка пластилиновую фактуру и буровато-лягушачий глянец компьютерной графики двадцатилетней давности, коробились в куче ржавые не то броневики, не то танки, под искрасна-фиолетовыми, какими они бывают от фейерверков, но не от залпов орудий и не от грозы, небесами.

Автором музыки значился уже известный мне Иван, текстов – один из троих, изучавших сталь и сплавы. Непричастность Кирилла к самому сердцу творчества и огорчила, и тронула меня, но она же свела на нет мой интерес к словам. Тексты напоминали пышущую здоровой шизофренией лирику неглупого и неравнодушного к поэзии старшеклассника, впрочем, почему напоминали, если, скорее всего, ею и были. В них не упоминались ни рудники, ни копи, ни сталь, ни золото, ни уголь, ни шахты, ни пещеры горного короля, ни вырываемые с корнями буйством Рюбецаля на вершинах ветром сосны. В них, как и положено ему, стариковски куксился бестелесный юношеский бунт. Температура их была комнатной, за именами стояли понятия, а не вещи, и слово «кровь» не встречалось даже как абстракция. Сколь бы мизантропически ни резонерствовали стихи, сколь бы гностически ни мертвили хамскую материю, если в них проникло слово «кровь», дело сделано – они уже не могут сопротивляться жизни. Кровь сополагаема с жестокостью и страданием, но никогда со смертью.

Если инструментальное грохотанье с гоном перкуссионной отбивки и зубовным скрежетом синтезатора было мертвой водой, в хлесте которой слова кувыркались и захлебывались, перед которой тление отступало, то живой водой был голос Кирилла, несильный чистый баритон, пусть и обязанный электронике медной гулкостью, – на него возвращалась душа. Голос выдыхал и выплевывал кровяной жар человеческого в ледяной вихрь обстоятельств, внутри которого тело, зерно тепла, стегалось, секлось и жглось, как вокал внутри музыки. Льдистое крошево забивало рот и ноздри, наждаком шлифовало кожу, и сиянием кожи поглощалось его сверканье. Немея от стужи, тело не остывало. У любви мог отняться язык, любовь могла разучиться своему языку, но, разучившись себе, забывая, не узнавая и отвергая себя, тем яростнее в этом самоуничижении себе и служила. Исполняя свою мистерию, Кирилл с командой будто исполняли волю той, что скована собственной тяжестью и нелюбящей властью, а потому призывает власть любящую и любовь властную, – волю земли. Магма гудела в багряной мантии, металлоносный панцирь резонировал шуму крови. И там, в толще коры и под нею, тоже не было ничего нечеловеческого, ибо ничего не было, человеком созданного, там не было его руки, приносящей студеный, умерщвленный металл машин в родильный рудный сад. Не могло быть ничего человеческого в утробе Земли, в очаге человеческого дома. В этом неорганическом нутре была жизнь, а в организме на поверхности – смерть, жизнь в делах земли, смерть в человеческих. О смертности, смертельности нечеловеческого в делах человека была игра, о жизни человеческого в делах земли – пение.

Все это я торопилась выложить перед Кириллом, когда сама, наперерез, позвонила ему в среду вечером, сочтя то, чему он шесть лет отдавал себя, стоящей темой. Нет, выложить все это ему я не могла уже потому, что тогда, в ту неделю, этих слов у меня еще не было. Я хотела спросить, что отмерило шестилетний срок; не пытался ли Кирилл сочинять тексты, по крайней мере, как-то участвовать в их написании – но нет, этот вопрос, этого непоседливого ребенка, надо было, поборов в себе безответственную мягкотелость, удержать, ибо ущерб от него достоинству Кирилла был непредвидим. Имел ли Кирилл решающее слово лидера в коллективе, ему почти тезоименитом? Смирился ли перед большей стихотворной талантливостью, если вообще большей, а не противостоящей нулю с его стороны? Но вопросы остались при мне, во мне, до лучшей поры.

Я послушала альбом?! Интонация была та же, с которой он ровно неделю назад признал свое непонимание причины моего ложно-делового звонка, – она была непонимающая. Зачем мне его суперменские потуги, если ему самому они настолько незачем, что он, будь то возможно, променял бы эти годы на годы нормальной профессиональной деятельности. Но где для него суперменские потуги, там для меня, во‑первых, музыка, а во‑вторых, то, что, пусть полжизни назад, было ему дорого.

Дóроги – в тварном мире и после нескольких людей – ему всегда были только камни.

Как если бы вместо того, чтобы вручить подарок, Кирилл в меня им выстрелил. На внимательность к моим словам, во зло примененную, пришлась основная выработка боли, а поскольку боль тем самолюбивее и мстительнее, чем внезапнее, то я, благо сбереженные слова Кирилла вспомнились кстати, не замедлила отдарить.

А металлы?.. Ведь в геологию его привела мечта не о мужском бродяжном братстве, но о камнях и металлах, драгоценных прежде всего, однако последние почему-то, раз названные, исчезли со сцены. Между тем, питай он безразличие к металлам, в дипломе у него вряд ли возникла бы та запись, которая возникла, – одного попечения о будущем молодой семьи мало, чтобы отвернуться от единственно дорогого.

Раскаянье и страх ссоры подействовали сразу, не успела я договорить, как наркоз, впрыснутый мне по пути в операционную, только наркоз наоборот.

Да, действительно, я права. Золото. Странно, что он упустил. Золото.

Кирилл произнес это слово дважды, прежде чем, вновь запоздало перебив, но теперь себя самого, перенес нас в субботу. Поскольку в поисках музея, примыкающего с тыла к тылам жилых домов, я могу заплутать, да и все равно от метро пара остановок наземным транспортом, Кирилл предложил встретиться опять на платформе станции, теперь «Октябрьской»-кольцевой.

Автобус подъехал сразу, как мы вышли из метро, и все десять минут поездки мы не разговаривали. Я молчала потому, что молчал Кирилл, щурясь в суетливой сосредоточенности, и то глядя вниз, то за окно, то оборачиваясь на других пассажиров, но всегда минуя меня, будто путь до цели нельзя было засчитывать и использовать. Расчет времени оправдал скрупулезность Кирилла, чем тот был скорее весело доволен, чем горд: у музея мы оказались точно к открытию. Под темно-синей паркой, которую Кирилл снял в гардеробе, был белый джемпер с треугольным вырезом, надетый поверх рубашки персикового цвета, что, над черными кожаными брюками, как бы отчитывалось по пиршественной нарядности. Скорее весело-нервно, чем нервно-весело Кирилл отметил, что здесь все, ну, точь-в-точь, как двадцать лет назад, и призвал меня не пренебрегать самой обстановкой, законсервированной если не со времен основания, то со времен его детства, самим длинным, единственным залом бывшего усадебного манежа. Призыв был излишен, но я попробовала, не подыгрывая напоказ, сыграть в эту игру с собою. И вот, принявшись от моего глубокого вдоха, задышала школьница, которую ампирная роспись гризайлью на потолке, золоченые люстры, огромные вытянутые окна с полукружиями и лепные венки между ними, подпираемый ионическими колоннами заглубленный помост в торце, деревянные витрины, ковровая дорожка, бидермайерскими дворянско-усадебными розами защищающая Boden, пол и почву от попрания и презрения после буквально верховенствующей патетики, – все это уже не тешило и умиляло, как меня, но вырывало из прежнего и готовило к незнаемому.

В вестибюле, откуда мы по нескольким ступеням сошли в зал, Кирилл оставил и парадно-вступительную веселость. Свое волнение он опять, как и по дороге сюда, не мог разбазаривать. Кирилл не позабыл обо мне, не остался наедине с образцами (назвать их экспонатами казалось не то чтобы нечестием, но анахронизмом, словно я относила этот специальный термин в его роботоподобной моложавости ко дню сотворения суши, как будто глубь земной коры была и глубью времени). Скорее он, наоборот, не отпускал меня и, комментируя то, на что я смотрю, как будто направлял мой взгляд туда, куда его взгляд поспел секундой ранее. Он не смотрел на меня, но как бы подталкивал мое зрение. Не тащил меня за собой, а был сзади и чуть сбоку, благо загородить ему зрелище я не могла, и я, не чувствуя никакого давления, ощущала напряженность его водительства.

Я не спрашивала, хотя это воздержание трудно давалось, есть ли у него любимцы, подозревая свой вопрос в оскорбительности, не для Кирилла, разумеется, а для предмета: ведь выбор как раз уравнивал, разравнивал множество до однородной массы, примысливал ему изначальное безличие, которое произволом, выхватывающим что-то одно, якобы и снималось. Да и Кирилла должно было покоробить такое холодно-ленивое замазывание пестроты и дробности, чтобы нанести поверх пару-другую штрихов. Но, когда мы приближались к последним неосмотренным витринам, Кирилл вдруг сам спросил, понравился ли мне какой-нибудь минерал особенно. Кварц, ответила я наобум, не запасшись своим ответом на свой же вопрос. Кварц в чистом виде – или какая-нибудь из его полудрагоценных разновидностей, например розовый кварц, горный хрусталь, аметист или гелиотроп? Пожалуй, чистый кварц или горный хрусталь, как наиближайший к нему. Что ж, Кирилл меня понимает, однако у него кварц все-таки на втором месте, а на первом – пирит. Почему? Мы нагнулись к стеклу, и Кирилл сказал с улыбкой, которую я услышала, не увидев, потому что смотрела на вышколенные, выточенные из блеска, а потому не блещущие, но железно, изжелта-лоснящиеся кубики словно бы наименее земного, хотя и чуть ли не самого затрапезно-земного питомца коры: если честно, не знаю сам; но теперь знала я: подражанием золоту.

Кирилл рассказывал о разновидностях пород, о процессах генезиса, о том, что минеральные индивиды, как и человеческие, могут объединяться в сообщества – агрегаты, агрегаты же – скучиваться в минеральные тела; какие из них склонны к псевдоморфозе, что цвет кристалла зависит от преобладающего элемента и примесей, а текстура, которую мы воспринимаем как форму, – от примесей и от условий протекания роста. Он сообщал о редкости или распространенности минерала и какие свойства его в какой отрасли использует человек, но чаще становился голосом моих глаз: посмотрите, какая красота, какое чудо, какое совершенство. «Красота», «чудо», «совершенство» он произносил, не вознося и не заглубляя тон, без малейшей экзальтации и мечтательной раздумчивости. Вспоминая потом, я поражалась, какую точность в подборе слов способно дать видение. Кирилл ни разу не назвал то, о чем говорил, прекрасным, и вообще, как мне припоминалось, обходился без оценочных прилагательных, только этими тремя субстантивами, не признающими степеней и градаций. Кирилл не описывал, а называл, и значило это, что он не смотрит, то есть не любуется (потому и внутрь обращенной, одобрительной улыбки любующегося своим достоянием демонстратора я не застала ни разу), а видит.

И я видела, а не любовалась. Ребристые, игольчатые, губчатые, комковатые текстуры, тонущее в собственном искрении зерно на разломе, ровная гладь как она есть для стереометрии – плоть абстракции, шероховатость как она есть для осязающей руки, стремящейся от шершавого к гладкому и от гладкого обратно к шершавому, родному человеческой ткани… Впервые видела совершенство материи, совершенство, принадлежащее этому определенному, ограниченному ее сгустку. Чудо в установленных раз и навсегда параметрах и пространственных характеристиках. Каждый кристалл был совершенен. Совершенство каждого было создано специально и только для него. Я видела совершенные в себе вещи, совершенство которых имело пределы, поскольку их имеет любая вещь.

Опровергало ли это меня, мог ли Кирилл торжествовать переубеждение? Ни капли. Я видела совершенство и чудо. Но не красоту.

С первого же образца в первой же витрине я начала готовиться к отчету, который потребует с меня Кирилл, когда окончится наше путешествие по царству минералов: ну как, переубедил? И к возвращению мне уже было что развернуть перед ним, чтобы, не выказав безнадежной в косности и слепоте, отстоять себя, чтобы справедливо почтить чужое, не предать своего. В вестибюле, пока гардеробщица несла нам верхнюю одежду, а потом, пока мы одевались, я на изготовке держала ответ, держала его, как плывущий держит во рту то, что понадобится на другом берегу, но оно осталось без надобности. Кирилл так ни о чем меня и не спросил, вероятно, считая, что уже стал очевидцем моей перестройки и сдачи. Теперь, наконец, собрав увиденное в себя, он желал остаться с ним наедине и не поинтересовался, а поделился, но как бы через порог, не привечая меня: у него такое чувство, будто двадцать лет все это пребывало без хозяйского глаза.

Вечер только занимался, но мы оба, без слов, дали друг другу понять, что слишком устали для Нескучного сада. Мы вышли на проспект мимо Александрийского дворца, принадлежащего Президиуму Академии наук, и мне вспомнилась та, чьего сына я, казалось мне, ступая с ним бок о бок и не соприкасаясь, подпираю, как сестра милосердия раненого по пути в лазарет.

Я пыталась почувствовать, что, шагая рядом, несет этот человек на закорках в добротно перевязанном тюке усталости. Какими он уносит свои кристаллы и куски пород – благостно-невесомыми или вдвое потяжелевшими, разрешением или осуждением. Я билась, лучше или хуже теперь ему, посетившему свое хозяйство после двадцатилетней отлучки, прощена ли хозяину измена, восстановлен ли мир. И если нет, то какова доля моей вины в том, что через эту трехстороннюю встречу вина одной из сторон лишь усугубилась. И мне казалось, что нас, бьющихся, двое: я и его мать, посредником которой я все-таки становлюсь.

Я хотела сказать Кириллу о земле и о свете: то, что не принадлежит никому, отнимет у тебя только смерть. Но до самой «Октябрьской», где мы простились, я не нарушила его молчания, как не нарушали молчания редкие и вязко-пустые реплики самого Кирилла, которыми он обозначал себя рядом.

Кирилл позвонил в воскресенье. Не исключено, что цикл «встреча – звонок» он закреплял сознательно: я уже разбирала отдельные строчки его натуры, в том числе стремление структурировать все, что мало-мальски этому поддается.

Накануне вечером, придя домой, он думал о нас. А сегодня утром, как часто бывает, расступилось то, что загораживало искомую суть. Он хочет, чтобы я понимала: он всерьез говорил о сестре. Он убежден, что родство по выбору не только допустимо, но это благословил Христос, неоднократно указывая в Евангелиях на возможность родства не по плоти, например, когда пообещал каждому, кто оставит мать, отца и прочих родственников, во сто крат раз больше новых и когда назвал Своими матерью и братьями Своих учеников. И вообще, негативное отношение Христа к кровным узам общеизвестно. Рассчитанная практичная простота этой экзегетики меня удивила, и я сказала, что у креста Христос соединил в семью Свою Мать по плоти и другую «мать», ученика, тем самым примирив кровное и духовное.

Я опознала подошедший момент и не струсила.

«Вы поссорились с матерью?»

«А мы и не были в мире!»

Ядовитый задор и готовность, словно ответ только и ждал, когда его пустят в ход, отрезали путь любой моей, еще не сложенной реплике, но это был не обратный пас, к которому свелся ответ, а броский заголовок ответа.

…Мать, как он уже говорил, зав. сектором в Институте философии РАН, доктор наук. Занимается проблемой искусственного интеллекта и постгуманизма. Докторская ее, которую она защитила в восьмидесятых, посвящена, впрочем, марксистскому гуманизму. Мать не может примириться с тем, что Кирилл не пошел в науку, что столько лет отдал рок-музыке и при этом не поднялся выше, как она считает, любительства. Что у него нет ученой степени. Нет детей. Что он крестился, наконец, – тому уже двенадцать лет, а это по сей день «незаживающая рана». Как и в целом его жизненный провал по всем перечисленным пунктам.

Я подумала о том, что мои родители не пеняют мне на мой провал, и, хотя этой мыслью обличила свое наиотчетливейшее понимание сути провала, спросила, в чем же он.

Например, что Кирилл не завел семьи. Мать сватала ему свою аспирантку, чуть не сломала жизнь этой девушке, впрочем, там заведомо ничего серьезного не получилось бы, Кирилл имел в виду не ее. Он дружил с одной девочкой в геологическом кружке, и спустя много лет они столкнулись на улице. У нее были муж, дочь. В какой-то момент она переехала к Кириллу; муж не давал развода, по крайней мере, так говорила она; Кирилл не возражал, чтобы с ними жила ее дочь, но девочку забрала свекровь, которая, естественно, приняла сторону сына и даже видеться не позволяла – ситуация мучительная для женщины и для того, кому эта женщина небезразлична. Долго так продолжаться не могло, он имеет в виду совместную жизнь, и тем не менее год они прожили вместе, а там ее муж попал в какой-то финансовый переплет, ему даже грозила тюрьма…

И она вернулась к мужу?

Да. Все друг перед другом покаялись. Семья воссоединилась.

Две эти фразы, предуготовленные для сарказма и без него, казалось бы, нежизнеспособные, не содержали в себе ни грана его. Кирилл словно выдернул из них жала или выдавил заранее едкий прогорклый сок. Они были чисты почти до невразумительности, и от печали и воздыхания, и от стоической лицемерной прохладцы. В них еще перекатывалась какая-то капля спокойствия, чуть окрашивая самое донышко, но это и было все «личное», не то последнее, не то изначально единственное.

Преломившимся в этой прозрачности лучом попалилось бы и все «личное» моего вопроса – как давно произошло воссоединение, – но Кирилл уже спешил после интермедии о себе к рассказу о матери.

Сама же мать никогда не была замужем. В тридцать пять, только что защитив кандидатскую, рассудила, что, если хочет ребенка, надо решить этот вопрос прежде, чем сядет за докторскую, когда будет уже не до того, – и заполучила ребенка (я чуть не подсказала: по-немецки bekommen, иначе и не скажешь). Никто ее не поддерживал; если б она, допустим, забеременела от женатого и отказалась делать аборт, это бы еще поняли, но заводить ребенка без мужа целенаправленно казалось безумием – что говорить, годы самые «застойные» во всех отношениях.

И ведь как раз на те же годы в капстранах пришлось становление феминизма.

Ну так мать с юности истая феминистка: она ведь из-под Владимира; в колхозной читальне чудом пережил все разгромы какой-то остаток библиотеки, конфискованной у владельцев ближней, опустошенной, дворянской усадьбы, и мать читала, например, Аристотеля… Она, можно сказать, шагнула из своей семьи и своей среды в никуда. Она словно всю жизнь и оставалась нигде, в каком-то вакууме. Даже ее родители не знали, кто отец Кирилла. Когда Кирилл лет в десять спросил ее, она пообещала, что в свое время расскажет, и выполнила обещание накануне его совершеннолетия – четко. Кирилл несколько раз в детстве видел этого человека и как будто чувствовал с его стороны какую-то особую симпатию или даже нежность. Он был безнадежно влюблен в мать, хотел жениться на ней, когда та ждала ребенка, но встретил отказ. В семнадцать лет Кирилл возмущался тем, как мать поступила с этим человеком, использовав его, да и со своим сыном, лишив его отца, но позже понял ее. Возможно, единственная положительная черта матери – ее неизменная стопроцентная честность с собой и другими.

А стопроцентная честность – черта всегда положительная?

Всегда. Даже и тем более положительная, когда требует быть жестоким. Но того же требует и справедливость. К честности надо иметь призвание, нет, для нее нужны психофизические задатки, как для хирургии. Да, честность – это как хирургия. Однажды становится ясно, что ромашковый отвар не поможет, и тогда ложатся на хирургический стол. Да, честность – это та же хирургия, она спасает, когда уповать больше не на что.

Разве, когда уповать больше не на что, спасает не милосердие, милость, любовь?

Каким бы ходульным паролем для узнавания христианина христианином, в котором мы уже не нуждались, ни было каждое из трех слов, нанизанные одно за другим, они будто не выдержали собственного избытка, расплескали розовую жидкость и, как прежде те две фразы Кирилла, опустели, очистились. Это услышала я, и это услышал Кирилл, выдвинув навстречу верности опровержения утяжеленную, оборонительную уверенность взятого тона.

В бóльших масштабах – безусловно, но не в частных жизненных ситуациях, и мать поступила правильно, не выйдя за нелюбимого человека.

То была уверенность самосбывающейся правоты, тон словно заверял правоту поступка, но и сам Кирилл верил своей уверенности, не столько разоружая, сколько умиряя меня, только теперь, как бы снаружи, увидевшую, что секундой назад боролась, и не от имени постулатов, а за себя, а значит, совесть не то что позволяла – приказывала мне сдаться. Да, пожалуй, правоту, стоящую за поступком его матери, не оспоришь. Нет любви выше жертвенной, но Господь же говорит: «Милости хочу, а не жертвы».

Вот-вот – Кирилл словно или впрямь выдохнув, точно я отодвинула его, уже начавшего изнемогать, от штурвала и привела нас в бухту консенсуса; Евангелие вообще полно таких противоречий, и каждое на своем месте.

Эта, уже вторая паролевая банальность ублаготворила нас, а для меня к тому же смазанный финал окупался довольством своей быстротой на цитаты. Правда, я еще могла ухватиться за то, что Христос цитирует пророка Осию, и источник противоречия в данном случае – разница этик новозаветной и ветхозаветной, но побоялась отвратить Кирилла въедливостью «на лестничной клетке».

Однако на той же лестничной клетке стоял и Кирилл, словно мы с ним вышли за порог плотно меблированной квартиры, только чтобы продолжить в пространстве более гулком.

Если бы эта стопроцентная честность передалась ему хоть вполовину, он сказал бы матери, что не любит ее и никогда и не любил, хотя уважает сейчас, когда они почти не общаются, больше, чем когда-либо.

Может, это как раз и свидетельствует о том, что честность – все-таки не последнее?

Скорее о том, что он пошел в отца.

Шутливостью, которая тем удобна как сигнал отбоя, что не оседает на дно, подобно (само) иронии, а бесстрастно улетучивается, Кирилл подвел черту.

И я не возражала, поскольку лишь за финальной чертой могла сказать со стопроцентной честностью – себе ли, Кириллу – то, что он знал и что Бог весть зачем и Бог весть откуда знала и я: что мать пыталась его полюбить, призвав на помощь всю мощь марксистского гуманизма, и наконец нашла спасение от своего бессилия в постгуманистической доброй ссоре; впрочем, мне ли судить о материнской любви?

Но если сейчас мать вызывает у Кирилла уважение больше, чем когда-либо, не значит ли это, что он согласен с нею считать свою жизнь провальной. И если и впрямь страх приходит от тех пределов, где царит безнадежный минус, то у меня не похолодало внутри, а я словно поймала себя на том, что мой взгляд уже давно вперен даже не в глыбу льда, а в смерзшийся ком песка и глины.

Но я более чем не имела права этот провал признать, то есть допустить, – я должна была предотвратить его задним числом. Не потому, что, признавая провал за Кириллом, признавала провал, таким образом, и за собой, не остепенившейся и не остепененной; бездетной. Пусть оба они, Кирилл и его мать, видят этот провал, бесперспективный, нерентабельный рудник, даже не вычерпанный, а впустую, в пустоту вырытый, – я видела гору. Я видела ее потому, что не могла не видеть, и обязана была видеть, чтобы предотвратить провал. И с вершины, а не из провала, меня холодило страхом; там, наверху, мерзлые кремниевые комья укрывал снег, а взгляд мой принадлежал не им, а ему.

Мы снова увиделись спустя месяц после похода в музей. За месяц устоялся порядок, никем не предложенный, но как бы себя навязавший, так что мне и, подозреваю, Кириллу казался результатом договоренности: в субботу или воскресенье всегда звонил он, на неделе – один раз он и один раз я. В выходной мы обычно разговаривали дольше, чем в будний день, но не потому, что располагали избытком времени, а потому, вероятно, что субботний или воскресный телефонный разговор заменял встречу.

Мы говорили о том, о чем кто-то из нас в этот день подумал; отправляясь от этой, всегда безличной темы, мы, случалось, попутно рассказывали эпизод из своего прошлого, даже из детства. Христианство, как преднайденная общая почва, так и сохраняло ведущее положение среди тем, но понемногу мы наращивали круги, мы лепили берег. Нас не соблазняла подмога дежурно-анкетных вопросов о любимых книгах, фильмах, художниках и т. п., но поскольку мы так или иначе говорили о человеке, каждый на своем примере, и так, сохраняя презумпцию отвлеченности, могли говорить о себе, то искусство и литература как-то между прочим – правда, почти всегда с моей стороны – замешивались в разговор, но они же уподобляли его продвижению по щербатым мосткам. Будь Кирилл только мало начитан, мне было бы проще, но он был начитан избирательно, его эрудиция зияла прорехами безо всякой системы; или наоборот: где думалось километрами не видеть суши, там паче чаянья снизывался из островков целый архипелаг. Упоминая какое-либо имя, событие, понятие и исходя, согласно крошеву своих знаний о нем и своего знания людей, то из осведомленности Кирилла, то из его беспомощности, я, точно в сказке про вершки и корешки, просчитывалась. Так, апеллируя к Тейяру де Шардену в одном случае и к Якобу Бёме в другом, на первого я сослалась без имени, и его Кирилл назвал, как бы дополняя, прежде, чем я закончила фразу, со вторым, не утаенным, я ударилась о стену из сгущенного воздуха. По читанному Кириллом можно было идти со списком и проставлять галочки либо прочерки. Бердяев и Булгаков, но не Флоренский и Соловьев; за всю, помимо школьной программы, русскую классику, включая Достоевского и православным показанного Лескова, представительствовал Тургенев (вот так бомба!), однако без крупных романов; за весь европейский романтизм – Клейст, минуя Гофмана (опять же бомба); за всю мировую литературу до романтизма – Данте с «Комедией» и «Новой жизнью», без Шекспира и Гёте; Кьеркегор в отсутствие Ницше (бомба, бомба…); у Гессе – только «Степной волк» (мною как раз не читанный), зато «Волшебная гора» и даже «Доктор Фаустус» его соотечественника, впрочем, читавшиеся давно и, по словам Кирилла, забытые напрочь. Еще прихотливее был укомплектован багаж знакомого понаслышке, вернее, прихотливы были лакуны этого багажа, вроде платонизма, неоплатонизма и идеализма, при том что Кирилл читал «Исповедь» блаженного Августина; зато наличествовал Федоров; Тиллих и Бонхёффер известны были, а Симона Вейль – нет. Познания-привязанности Кирилла в изобразительном искусстве напоминали арктическую пустыню, над которой колыхалось северное сияние почему-то Тёрнера (Блэйк не нравился, о прерафаэлитах не слыхал), Рембрандта и Караваджо (Дюрера мало видел и равнодушен). В архитектуре «золото» было отдано романскому стилю, готическому же «серебро» (ни одного памятника обоих назвать не мог), все дальнейшее делило «бронзовый» пьедестал – до стиля «модерн», отношение к которому было активное и активно-неприязненное, с эпитетом «тошнотворный». Над Арктикой академической музыки простиралась ничем не озаряемая полярная ночь.

Кирилл никогда не лавировал, запутывая следы и уводя от очередной ямы, но и напрямую, как о Суггерии в первую нашу встречу, больше не спрашивал, и только по скачку обычного ровного напряжения, точно полость по глухому звуку, я распознавала пробел. Оговорюсь, что это многофигурное панно во всех подробностях проступило не за месяц разговоров между двумя встречами – месяца бы ему не хватило, а за то время, что мы с Кириллом друг друга знаем.

Кто направлял его, чьи интересы и вкусы на него повлияли? Кто прочертил для него эти зигзаги – неужели мать? Скорее он, будучи предоставлен себе, хватал, что подсовывал случай, а искать самому недоставало привития книгочейства от старших, но и витальной, душевной энергии, центробежной (тогда как духовная центростремительна), устремленной вовне и прославляемой под псевдонимами «интеллектуального любопытства», «потребности саморазвития», «жажды знаний», наконец. Но поскольку мне и самой ее было отмерено мало и мои познания были тучны для документоведа, однако едва ли для того раскинувшегося, подобно кедру ливанскому, гуманитария, в которые я когда-то метила, то терры инкогниты и табулы расы Кирилла не внушали мне негодования или высокомерия.

Зато, когда опыт не требовал подпорок и эти подпорки не замешивались палками в колесах, разговор словно катился впереди нас, и мы не управляли им, но были им направляемы, как если бы кто-то не то что расчищал, а прокладывал нам дорогу на несколько шагов вперед. Мы не переходили на «ты», потому что наше сближение опережало нас, и, чтобы пометить его формальным значком, пришлось бы создать заминку, но, слава Богу, ни мне, ни Кириллу это не приходило в голову.

Однажды он спросил меня, вновь, после музея, повернув ко мне вопрос, который я слишком долго собиралась задать ему: как произошло мое обращение?

Что я могла ответить?.. Что обращения не было и потому я немного завидую ему, как и всем, у кого оно было. Только через обращение можно стать христианином – а точнее, христианином можно только стать, не быв, обратившись на 180° от прежнего, прошлого, ветхого. Христианин должен иметь прошлое, он может быть только блудным сыном, только взрослым. Поэтому воспитать в христианской вере – это воспитать в немного другой вере, близкой, но чуть другой. Сказать, что меня воспитывали в православии, будет преувеличением, да и попросту ложью, но о Боге я узнала, видимо, очень рано, поскольку не помню, что когда-либо не знала о Нем. Когда я была ребенком, мои родители не собирались воцерковляться. Меня не водили в храм, со мной не говорили о Боге. Полузнание заставляло меня додумывать, искать. Бог не был «домашним», близким, и Он был для меня тем более личным, чем более на расстоянии. Он интересовал, беспокоил Своей непонятностью, и так же был непонятен позднее Сын Божий, и мне казалось порой, что непонимание – единственный способ любви для меня. Именно способ, а не условие. Я не то, чего не понимаю, только и люблю, а я способна любить только непониманием.

Но ведь это и значит обращение, просто не однократное, а постоянное. Ищите лица Моего, и я буду искать лица Твоего, Господи.

Даже если такова и была задача Кирилла – сострадательно обнадежить меня, он меня действительно обнадежил.

Что до него, то его обращение вовсе не было обращением раскаявшегося грешника или чудесно прозревшего, подобным удару молнии, и не вызревало оно трудно, но неуклонно; не предшествовали ему и броски за насущной духовной пищей в разного рода этномистику. Возможно, когда-нибудь он расскажет, почему именно Христос, но не сейчас, не по телефону, впрочем, телефон здесь ни при чем. Просто однажды он понял, что если так и не научился к двадцати восьми годам вслед за умными и тонкими людьми видеть бессмысленность мироздания, даже ту тщету жизни, как бы сказать, травоядную, о которой у Екклесиаста, еще тогда не прочитанного; если находит именно бессмысленным охватывать «мироздание» или «жизнь» взглядом с высоты птичьего полета и оценивать, при том, что прерогатива такого взгляда сверху должна кому-то принадлежать, поскольку мироздание, безусловно, существует как целое и жизнь – как целое, то это означает не просто «Бог есть», это означает веру. Он обратился, когда понял, почему всегда знал то, что знал.

Что нет ничего бессмысленного, потому что из этой точки, где я, смысл не виден?

Да. Пожалуй. Именно так. Тот, кто отрицает смысл, или, что то же самое, бытие Бога, по сути, просто отделяет Его бытие от своего, противопоставляет себя Ему, как бы смотрит на Него с большого расстояния. Мать как-то заявила, что Бог – это фигура гипостазирования, на что Кирилл сказал, что скорее уж атеист гипостазирует безблагодатность и называет ее отсутствием Бога. (Опять же, не владел ли Кирилл философским словарем лучше, чем хотел показать?) Но знать о смысле мало. Поэтому он так долго тянул, как многим, включая священников, казалось, с крещением, а на самом деле не тянул, а тянулся. Десять лет понадобилось, чтобы дотянуться хотя бы до подножья.

Прийти к подножию, откуда можно начинать подъем…

Он имел в виду подножие Креста, но пусть будет и так.

Кроме прочего (кроме чего – ведь как именно он тянулся к подножию, Кирилл не раскрыл), слишком многое долго не давалось его разумению. Так, он долго не понимал, что значит искать правду Царства Божьего, то есть ему было понятно, что это значило для иудея I века н. э., чаявшего воцарения Мессии и восстановления Израиля, но он не понимал, как и какую правду следует искать ему, живущему в России XXI века; проще говоря, до какого-то момента не понимал главного – что есть Царство Божье и чего он ждет от прихода Царства.

Я не решилась подтолкнуть его дальше односложным вопросом, вовремя пресекла этот инерционный шажок, который вывел бы нас с Кириллом за черту нас. Кирилл, и так достигший пограничья, остановился, будучи, вероятно, убежден, что мне ничего объяснять не надо.

В первый после музея разговор я зачитала Кириллу песню рудокопа из «Генриха фон Офтердингена», после чего Кирилл попросил меня вернуться к первой строфе, точнее, к двум первым строчкам: «Лишь тот земли властитель, / Кто в глубь ее проник…» Он не прокомментировал их иначе, как длившимся не дольше полуминуты, но плотным, напруженным молчанием, понадобившимся, видимо, чтобы повторить их пару раз про себя, заучивая.

Я сказала, что Новалис называл штольни телескопами Земли, и как лавры выпускнику Фрейбергской горной академии от способного понимающе наслаждаться почти однокашника приняла чудо, умащенное однажды и навсегда впитавшимся благоговением. Чудесно сказано, оценил Кирилл, однако кто на кого смотрит в телескопы Земли: мы ли приближаем ее глубь или ее глубь приближает небо стволами наших штолен?

Да ведь это прямо один из афоризмов Новалиса! На гребне нашего тройственного единодушия я принялась рассказывать об авторе «Генриха…», но вскоре Кирилл, до того и после только перебивавший сказанное мною, давая этому отзвучать, но не прерывавший меня, сделал это единственный раз. Что такое, по моему мнению, голубой цветок?

Я бы сказала, что это универсум, все бытие, собранное в одной точке.

Произнеся это, я, хоть и по факту запоздало, не усомнилась в том, что читавший Соловьева Кирилл не только понимает, но, насколько это возможно вне капсулы пророческого откровения, представляет себе подобное.

В одной точке? Универсум?

Снова лишь задним числом я углядела то, через что перемахнул меня раж любомудрствования, – третий этап, третье «п»: понимать и представлять было бы даже кощунственно, не принимая. И тон, с которым были повторены мои слова, и упавшая между фразами звуковая тень, что-то вроде хмыканья, словно обличали во мне лгунью, попавшую на более компетентного знатока.

Для Новалиса – да. Он был во многом последователем Бёме…

Ну а для меня?

Спрашивая, Кирилл уже подводил меня вплотную к молчанию, нашему общему; оба мы не имели эзотерической оснастки, чтобы двигаться вперед, но Кирилл, увидевший это первым, первым и нашел брод.

Нет, он отнюдь не скептически относится к попытке изобразить бытие собранным в одной точке. Когда ему было лет пять-шесть, он по-своему понимал связь мнемонической фразы про охотника, который желает знать, где сидит фазан, и радуги. Ему представлялась картинка: зеленый дол, из леса с краю только что вышел охотник, перед ним во все небо полная радуга, и на ней, не венчая ее, скорее чуть сбоку от ее зенита, сидит фазан. Как выглядит фазан, Кирилл понятия не имел, зато знал, по иллюстрациям в книжках Бианки, тетеревов и глухарей, правда, путал их, поэтому на радуге у меня восседал тетерев-глухарь. Вся эта яркая олеография переливалась радостью охотника, в шапочке с пером, как из сказок братьев Гримм, наконец-то нашедшего, выйдя на опушку, своего желанного фазана-тетерева-глухаря. И Кириллу было очевидно, что стрелять фазана охотник не собирается.

Но и пусть бы с ним, с этим охотником, и с этим фазаном, и даже с этой радугой, если бы и позже, будучи старше, Кирилл изредка не спрашивал себя, где эта радуга, этот охотник и этот фазан.

Где же?

В той фразе, каждое слово которой означает цвет радуги. В иудействе и христианстве нет представления о некой блаженной стране, куда можно попасть после смерти или даже при жизни, вроде земного рая (что бы ни присочинил Данте – хотя он величайший из писателей), каких-то блаженных островов / островов Блаженных и тому подобного. Рай невозвратим, новое и другое принадлежит времени, а не месту, но слово «Царство», Kingdom, Reich, слишком напоминает о чем-то размещенном и ограниченном, о пространственных категориях, о царстве, в которое можно прийти, тогда как это Царство само приходит. Но и его ухитряются трактовать как место.

Что поделать, миф о месте, которое где-то есть, один из самых древних, самых прочных…

Потому что в основе его мечта.

Не воспаряющий захлеб, не водящий захват поставили под ударение «мечту», а гнев, вполголоса, вполсилы, но все же гнев, опознаваемый на слух безошибочно.

Что хотел мне сказать этот гнев? Что хотел сказать мне Кирилл картинкой и ее толкованием? Что искать надо не цветок, не фазана, не радугу, не иную точку; не лес и дол, виденья полны, а прежде всего не локализованную нигде правду Царства? Что мечта неизбывна, но преодолима?

Так или иначе, картинка Кирилла, разжалованная им, как аутентичный фазан, стала теперь моей, дотошно-четкая, лаково-свежая и ничуть не фантасмагорическая. Тетерев-глухарь был аппликацией, вырезанной из учебника по природоведению и наложенной на пусть несколько экзальтированный, но вполне достоверный пейзаж в духе Людвига Рихтера или Антона Коха. Слишком большой, он к тому же рос и рос под взглядом охотника, вернее, под моим, чем дольше я смотрела, и я, в конце концов, сняла его с радуги.

Была ли я единственным человеком, с которым Кирилл мог говорить о том, о чем мы говорили, обозначить ли эти темы как «вера», «Бог», «богословие», «христианство»; почти с самого первого разговора я непреложно знала, что да, не от него самого, а от себя, и это не было самомнение. Он был единственным и первым, ради которого и благодаря которому я поднимала на поверхность залегавшее так глубоко, что сама только ближе к свету начинала видеть содержимое вагонетки. В тоне Кирилла я узнавала свой. К моему фрагменту пазла он должен был приставить единственный смыкающийся, такой, по сути, механической, очевидной, прямой была эта взаимная единственность. У нас не было понимания с полуслова, о котором закатывают глаза, близнецового единодушия и единомыслия, унисона. Кирилл был старше на десять лет, другому учился, думал скорее о другом, чем по-другому, и его вера была настолько другой, насколько и будет сумма всех отличий. Мы смотрели не в одном направлении, а друг на друга, но мы видели друг друга, как не всегда смотрящие в одном направлении видят там одно и то же.

Судя по обмолвкам, он пристально следил за текущей политикой, особенно внешней, однако я все же не могла уверенно приписать Кириллу охранительные или либеральные взгляды, западничество или славянофильство; я и тут собирала урожай ботвы с репы и клубней с петрушки. Его удручала конфронтация России с Западным миром и особенно с Европой, удручала как некий фатальный самодостаточный факт, а не как следствие целенаправленного курса одной из сторон, и такое отмежевание от причины и сосредоточение на факте вскрывало не наивность, а экономию мысли, опускающую краткий обзор предыдущей серии. Ухудшение отношений России с Европой – обоюдная трагедия, и для той, и для другой грозит уходом от христианства; при этом никакого «кризиса» христианства нет и не может быть в принципе: Христос раз и навсегда один и тот же, так и Его Благая Весть, Его Искупление и Воскресение раз и навсегда есть; можно было бы говорить о кризисе христианской идентичности или, иначе говоря, народа христианского, если забыть сказанное по поводу «остатка», «малого стада», – идет нормальный процесс его выделения. Европа и Россия – Запад и Восток одного пространства; у России, безусловно, особый путь, но нет никакой особой миссии, и то же можно сказать о любой стране.

Узнавая Кирилла, я не узнавала его жизни. Ни разу не слышала от него слов «мой духовник», но значило ли это, что у Кирилла, как и у меня, нет духовника?.. Как он проводил свободное время: выходные, вечера в отсутствие причитающейся ему по возрасту семьи? Едва ли за хобби или волонтерством. В Интернете за просмотром скачанного фильма (ни разу не слышала я от него названия хоть одной киноленты), за чтением гомилетических текстов, например упомянутого как минимум однажды митрополита Антония Сурожского, комментариев к Священному Писанию – и новостной ленты, чересполосицей? С самим Писанием? С журналами вроде «Русского репортера», на который Кирилл пару раз ссылался и обложку которого, вероятно, в вагоне метро я когда-то так и не увидела, или «Наука и жизнь»? С минералогическим атласом или «металлическим» альбомом?..

Иногда Кирилл брал на заметку то или иное названное мною имя, и принцип выбора всегда бывал непрозрачен. Так, он обмолвился однажды, что читает Гофмана и, пока я прикидывала, непогрешима ли без исключения максима «лучше поздно, чем никогда», упомянул не «Крошку Цахеса» или «Повелителя блох», а «Фалунские рудники», новеллу, мне неизвестную и сейчас же найденную в Интернете.

Одним из памятников Всемирного культурного наследия ЮНЕСКО, сообщал тот же Интернет, является старинный медный рудник в шведском городе Фалуне. Фалунский рудник эксплуатировался свыше 650 лет и закрылся в начале 1990-х годов. Добыча медной руды достигла наибольшего расцвета в середине XVII века, когда эксплуатацию рудника обеспечивали профессиональные немецкие рудокопы, эмигрировавшие в Швецию из-за религиозных войн.

Гофман рассказывает историю молодого моряка по имени Элис, который однажды, сойдя на берег, узнает, что его единственный близкий и родной человек, его любимая, добрая мать умерла. С нею, потерянной невосполнимо, утрачен и смысл жизни. В горе юношу застает и пытается утешить незнакомый рослый и могучий старик. Оказавшийся рудокопом, он превозносит перед Элисом горное дело как самое достойное и благородное и уговаривает променять на него мореходство, тем более что, как убежденно заверяет старик, Элис с рождения предопределен к тому, чтобы посвятить себя земным недрам. Юноша, которому теперь не мило и море, колеблется, но в ту же ночь видит сон: он плывет на корабле, но вот небо над ним оказывается породой, водная гладь – гигантским минералом, искрящийся многоцветный каменный и металлический сад прорастает со дна, прямо из сердец прекрасных, нежно поющих дев. «Невыразимое чувство страдания и блаженства охватило юношу, целый мир любви, неутолимой тоски и сладострастной неги возник в его душе»[4]; наконец и сама царица являет ему свой величественный лик… Элис решается переменить поприще и, ведомый своим загадочным вдохновителем, выросшим теперь до исполинского роста, приходит в Фалун, где поначалу рудник кажется ему жерлом ада, но затем располагает к себе честный и благонравный уклад жизни горняков. Юношу берет под опеку староста общины, арендатор рудника и смотритель в плавильном цеху; у него прекрасная дочь, немедленно пробуждающая любовь пришельца. Элис трудится в шахте, мечтая повести под венец Уллу. От своих новых товарищей он узнает, что в лице старого рудокопа, склонившего его сменить мореплавание на горняцкий промысел, встретился с Торнбьерном, духом-покровителем рудокопного дела; тем, кому Торнбьерн покровительствует, он показывает богатейшие жилы. Между тем отец Уллы как будто сватает ее за молодого купца; помрачившись умом от отчаянья, Элис бежит к шахте и призывает Торнбьерна стать отныне его вожатым и открывать ему лучшие жилы. Он вверяет себя подземному миру, отрекаясь от мира надземного с его обманчивыми надеждами. И тут же вновь – «…райские кущи дивных металлических дерев и растений, среди ветвей вместо цветов и плодов пламенели огнями самоцветные камни»[5]. Поют девы; царица прижимает Элиса к груди, а его грудь в тот же миг словно пронзает луч… Когда Элиса находят товарищи, тот в беспамятстве. Тут выясняется, что его добрый домохозяин и отец его возлюбленной сам прочит за Элиса дочь и только хотел испытать серьезность его чувства и намерений. Радости Элиса и Уллы нет предела, но уже слишком поздно. Элис теперь отдается работе с каким-то остервенелым рвением, все меньше времени проводит он на поверхности; богатые жилы видятся ему всюду, как бы другие ни уверяли его, что никакой жилы нет; но он уже лицезрел то, что скрыто от них, и он принадлежит подземному миру, он живет им и в нем, тогда как они лишь спускаются туда за добычей. Он любит Уллу по-прежнему и даже день ото дня сильнее, но чем ближе свадьба, тем реже и неохотнее покидает забой. Прямо перед венчанием он спускается в шахту, чтобы, как говорит невесте, добыть вишневый альмандин, прозрачная ясность которого откроет им их судьбу, и так они навсегда обретут счастье. Происходит обвал, погребя Элиса, и лишь через пятьдесят лет, когда рудокопы случайно находят окаменелый труп, верная Улла, каждый год в день гибели возлюбленного приходящая на рудник, прижимает к груди своего жениха прежде, чем тело его рассыпается.

Во время следующего разговора я напомнила Кириллу о его чтении и поблагодарила за наводку, обрадовав тем, что сходство с «Хозяйкой медной горы» не затуманило для меня своеобразия этой вещи, которую, конечно, Бажов вполне мог знать. Я сказала, что сходству, для источника которого безразлично, знал ли Бажов гофмановскую новеллу, поскольку источник и ее, и уральских сказов – вненациональная горняцкая мифология, так вот, сходству фабул здесь прямо пропорциональна разница в осмыслении и воплощении. Преображенный подземный мир и его царицу, не произносящую, кстати, ни слова, видит только Элис. Он не нуждается, как мастер Данила, в откровении тайн мастерства от земли-возлюбленной; его изделие – не малахитовая чаша, а целый мир, им, романтическим художником созданный, единственный, где он может дышать, в котором спасается и жертвой которого становится.

Кирилл не принял моего прочтения. Тут притча не о художнике, но об обычном, слабом человеке; Элис гибнет не потому, что ищет спасения в им же созданном, а потому, что ищет спасения от реальности. Кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее. Это работает независимо от того, чем спасается имярек, художник он или – филистер, подсказала я. Но тогда спасавшиеся в Швецию немецкие рудокопы предвозвестили, заложили сюжет новеллы, независимо от того, гибли они под обвалами или отходили на одре болезни, дожив до старости. Нет, сказал Кирилл, Гофман взял за основу реальный случай: в конце восемнадцатого века из фалунской шахты действительно извлекли человеческие останки, полностью замещенные пиритом, которые смогла опознать только невеста погибшего: потому Кирилла и привлекло название, что «Фалунский феномен» – хрестоматийный пример псевдоморфозы пирита.

Как-то, позвонив, Кирилл начал с того, что в Москву после большого перерыва приезжает немецкий коллектив, честь разогревать публику перед выступлением которого выпала когда-то группе «Konrad»; концерт ровно через неделю, они с Иваном собираются идти уже как слушатели, и я, если мне интересно и нет других дел, могла бы присоединиться. Я подтвердила и свою незанятость, и свой интерес, уже из того проистекающий, что я никогда не бывала на таком концерте, то есть на концерте такой музыки. Вот и он так подумал, поэтому билет для меня уже есть, впрочем, его еще можно вернуть, так что я не должна чувствовать себя связанной.

Это простодушно упакованное в скользяще-деловой тон кокетство насчет моей связанности билетом я списала на то, что произносятся эти слова уже как бы в присутствии третьего, друга, на, возможно, еще нерешенность, как меня отрекомендовать. Прежде всего о том, что прочту во взгляде Ивана, когда буду представлена, разумеется, просто по имени, без определения, которое будет дано или уже дано заранее, – об этом я думала по пути на «Семеновскую», но также и о том, стоит ли, из кокетства же, напомнить Кириллу, что на «Семеновской», где теперь встречаемся мы, месяц назад я выскочила из вагона вслед за человеком, у которого не было еще ни имени, ни музея имени Ферсмана, ни нойе дойче хэрте, ни Ивана, ни такой сестры, как я. Зная, что не напомню, я отвлекала себя этой, второй мыслью от мысли первой.

Мы встречались на «Семеновской», чтобы зайти за Иваном в офис. Помнил ли Кирилл о том, что в светло-серое здание я вхожу не впервые, не удалось понять, так как всю, оказавшуюся совсем недолгой, дорогу от метро до офиса он вел по телефону переговоры с поставщиком.

Иван выглядел моложе Кирилла и был ниже как минимум на голову. В их единовременности рядом было что-то странное, сугубо странное тем, что и странно раздражающее, и странно приятное, – как я сообразила потом, контраст и равновесие тезиса и антитезиса. Не только субтильностью, короткими темными волосами и бородкой, очками, как-то мельчившими черты лица, но даже камуфляжными штанами с армейским ремнем и ботинками «гриндерсами» Иван отвечал на Кирилла и отрицал его. Нельзя было измыслить пары друзей более гармонично-завершенной, но, как всякая удовлетворенная завершенность, эта была и печальна, поскольку закрыта к внешнему, одинока. Так ли было на самом деле, но я бы только кивнула, окажись, что Кирилл единственный друг Ивана, а Иван – единственный друг Кирилла.

Как я и ожидала, Кирилл просто назвал мое имя, поскольку все, объясняющее мое положение при нем, было сказано без меня, и во взгляде Ивана, когда тот вышел навстречу нам из-за хлипкого и мальчикового, себе под стать компьютерного столика, не прочитывалась эмоция, как-либо оценивающая это мое положение при друге.

Мужчины были настроены, вероятно, состоянием дел фирмы, ничуть не празднично, почти сумрачно, или при мне, девице, полуосознанно подмораживали свое обхождение до приличествующего их полу градуса. На стоянке Иван привел нас к бордовому «Пежо» довольно старой модели, я не смогла бы сказать, против чего оно вопияло пронзительнее: против камуфляжа и «гриндерсов» или против чего-то еще третьего в Иване, знаком чего бедно тускнела сзади под с тусклой же тщательностью остриженными жесткими волосами серебряная цепочка; хотя и правильный ответ не подобрала: «Урал», джип-сафари, есаульский конь?..

Когда мы разместились, я на заднем сиденье, Кирилл рядом с водителем, Иван сказал, что Полина в последний момент решила все-таки пойти, и мы сейчас заедем за ней к бассейну. Полина, объяснил он для меня, это его девушка, в бассейне она работает тренером и, между прочим, может устроить мне абонемент. Кирилл с неожиданной серьезностью подхватил, повернувшись ко мне: да-да, и я поняла, что на весь вечер очутилась в реальности, чем-то подобной салону «Пежо», рассчитанному на четырех человек.

Полине было лет двадцать восемь. Ее правильно-незначительное лицо напоминало пустой формуляр, но пустотой-чистотой, успокаивающей и, без приветливости, внушающей готовность открыться. Одна из тех всегда немного зажатых, немного недоверчиво-строгих молодых женщин, которые часто имеют низковатый для своей стопроцентной женственности тембр, именно такой и обнаружила Полина, поздоровавшись со всеми, а со мной без малейшего обособления меня как «новенькой». Под капюшоном белой пуховой, очень короткой куртки, когда Полина откинула его, сев рядом со мной, оказалась стрижка, о которой следовало бы сказать «под мальчика», не поблескивай по бокам несколько заколок для придания большей аккуратности или большего изящества.

В том, что мы четверо сидели не попарно со своими спутниками, а мужчины впереди, эдак прикрывая, женщины же, эдак уютно доверившись, за их спинами, было что-то мирное и теплое, чем будто надо было запастись перед не самым уветливым местом и не самой умиренной музыкой. Сепарированные, мужская и женская двоицы как бы забыли друг о друге: Иван, озадачив было Полину абонементом для меня и остановленный мною, говорил до конца поездки с Кириллом, Полина же, которую на руках перенесли через барьер застенчивости, обратилась ко мне с вопросом из учебника по этикету: бывала ли я в этом клубе раньше. Сама она была один раз, с Ваней, Ваня тогда все рассказал ей о группе, которую они услышат, и сейчас тоже подробно рассказал, потому что вообще-то она в этих метал (л) ах плохо разбирается. Я тоже; наши улыбки, моя – ей и ее – мне, поддержка на поддержку, как бы возводили в данный от века, но нетяжкий и благодарный удел перенимать если не вкусы, то образ жизни своего мужчины.

Хотя я сразу поняла, что она имеет в виду под «метал (л) ами», меня словно кольнуло, по мне пробежала дрожь, и я увидела как бы освещенное вспышкой… что? Таблицу Менделеева? Переливающуюся рудную глыбу? Неопределенный предметно блеск?

Припарковавшись, где было дозволено, то есть далеко от цели, мы шли по переулку, в бесснежной полутьме дающему различить свой промышленно-жилой орнамент, так же, как ехали. Вспугнуто-рассеянный взгляд Кирилла дважды пересекался с моим, когда тот оборачивался, то ли уловив какое-то сказанное мной или Полиной слово, то ли проверяя, не отстают ли женщины, один раз по пути и один раз перед шлагбаумом, за который мы прошли на территорию бывшего завода.

Два пролета узкой лестницы, на которой мы, прибыв одними из последних, все же застали толчею, от собственно концертного зала отделял бар. Сесть можно было только на высокие стулья вдоль стойки и на черный кожаный диван-каре, и все места уже были заняты. Кирилл, Иван и Полина встали, прислонившись с внешней стороны к спинке дивана и нависая над головами занимавших диван. Начало концерта задерживалось. Эссенция «Konrad», Кирилл с Иваном, однако, не привлекли ничьего внимания, и даже знакомые среди этого просеянного по преданности жанра люда у них не нашлись – во всяком случае, к ним никто не подошел. Мои спутники взяли по стакану, Кирилл – пива, другие двое – колы. Чаем и кофе для не пьющих ни газировку, ни алкоголь вроде меня бар не располагал, но мне не хотелось пить, и я встала чуть поодаль от своей компании, чтобы не слышать их, даже Кирилла, словно в прорехе между общением по пути и самим действом нужно было находиться нигде, без других и без самой себя.

Зал со сценой когда-то был цехом. Там тоже было негде сидеть, вернее, не было сидений, а возможности сидеть как раз были, как и возможности стоять, не ограниченные даже стенами, вдоль которых тянулись пожарные лестницы, образуя два яруса «балконов», и на этих лестницах стояли и сидели. Я рассмотрела публику. Преобладали совсем юные, годившиеся Кириллу в дети, за ними по численности – его ровесники, между тем как людей в возрасте от двадцати пяти до тридцати пяти можно было пересчитать по пальцам. Некоторые девушки оседлали плечи своих спутников. Видимо, несмотря на Полинин статус девушки, их отношения с Иваном уже миновали стадию, когда такое естественно, потому что Полина поднялась на нижний «балкон», я последовала ее примеру. Вскоре к нам присоединился Иван, Кирилл же остался внизу. Стоя в самом центре толпы, над которой возвышался, он неотрывно глядел на сцену и, если слушал, то, насколько такое возможно, слушал глазами, которые не были мне видны, но казалось, что и анфас чуть сверху – макушка, лоб, щека, нос, шея – выдает взгляд, совсем не тот, каким Кирилл смотрел через стекло витрин. Почему Кирилл не общался весь вечер со мной, было мне понятно, хотя логически и грамматически оформленное объяснение меня саму убедило бы в последнюю очередь. Но он казался отсутствующим здесь, на этом концерте и в этом вечере, и находящимся где-то, где был с этой музыкой наедине, где исполнял ее и где она его исполняла.

Когда музыканты поднялись на сцену, встреченные никаким не «ревом», а скорее как если бы птичий гвалт с его восходящими отрывистыми стонами вытянули в стройный хоровой запев, когда загремела первая композиция, я на себе узнала, что радость в толпе не передается, как факельный огонь, извне, а возгорается внутри у каждого, будь то радость восхищенного, но и домашнего узнавания или, наверное, только у меня из всех, радость новизны. Однако сказалась ли моя непривычка к живому слушанию подобной музыки или усталость, но вскоре мое ухо перестало разделять издаваемое на сцене и вне сцены, все мои чувства канули в ощущение шума. Я знаками показала Ивану и Полине, что больше не могу выносить громкости и ухожу, и попросила передать Кириллу мои извинения. Я спустилась вниз, обходя сидящих на ступеньках. Сверху казалось, что яблоку негде упасть, но люди стояли не так уж плотно, и по стенке я прошла на улицу. Постояла во дворе. Здесь музыку приглушали и кирпичная кладка, и как будто бы чернота неба, и мороз. Слабо рябящая городская полутьма казалась тишиной. В автобусе, везущем меня до станции метро, я думала о том, как быстро возникли эти, первые новые после огромного перерыва люди, и с ними у меня нет ничего общего. Я разыгрывала перед собой, что думаю о музыкантах немецкой группы и ее поклонниках, но, как светящаяся ячейка целого, видела троих, с которыми пришла на концерт, и среди них Кирилла. С ним что было у меня общего, кроме одинаковых колец да невидимых другому под одеждой крестов? Старая дева, живущая с родителями почти в центре Москвы, канцелярский работник на низкооплачиваемой, но спокойной службе, нездоровая, но и не слишком тяготимая своим нездоровьем – искала ли я другую себя, которую в любой момент можно бескровно оставить? Но не далеко ли зашла, оставив позади, наоборот, бескровность?

Кирилл позвонил на следующий день, в первой половине, и первым я услышала именно то, чего ждала. Ответить, как мне концерт, было легко, но тяжело отвечалось. Кирилл, видимо, также услышал то, чего если не ждал, то желал, и, по обыкновению, перебил, не прервав. Может ли он позвонить мне вечером, если вечером у меня есть время для разговора? Нынешний неурочный дневной звонок был, похоже, пробным и не замещающим вечерний, а готовящим и потому был обиден. Меня расчетливо заинтриговывали и ради этого отчуждали, ведь в воскресенье вечером, как, впрочем, и в любой день, у меня всегда было время для разговора с ним, и прежде у Кирилла не возникало на этот счет сомнений. Он обижал меня, как сестру, но я не стала выговаривать, как обиженная сестра, имеющая право и обидеться, и выговаривать, а коротко подтвердила, что вечером время у меня есть.

То, с чем спустя несколько часов позвонил Кирилл, своим весом выдавило обиду. Он счел нужным рассказать, почему была распущена группа. Если бы я не ушла вчера с концерта, он вряд ли бы стал ворошить, но мой уход напомнил ему, то есть, лучше сказать, символизировал для него его уход из той музыки, которой, совершенно верно, он отдавал себя, не без кризисов, как-никак шесть лет. Он ушел, потому что обратился. Он больше не мог быть в этой музыке, жить ею. Его и раньше смущало в ней слишком многое, что, мало того, что не смущало, а было дорого его товарищам по группе. Даже Ване тогда. Им нравилось устрашать. Им нравилось казаться агрессивными, ненавидящими, казаться хуже, чем они есть. Им нравилась ненависть эстетически. Кирилл вовсе не выставляет себя добряком, он не добр, но он никогда не любил злости, возможно, потому, что еще в детстве понял, что ее назначение – разрушать, как назначение любого оружия – разрушать живое тело; однажды он почувствовал это и с тех пор оружие вызывает у него отвращение на грани физической боли.

Кирилл, когда слушал «Rammstein» и вначале исполнял их композиции, когда только замысливал свою группу, видел «Konrad» немного иначе, чем то, что стало получаться у них уже в первый год, и намного иначе, чем то, что являла собой группа на седьмой. У тех же «Rammstein» ему дорог – Кирилл запнулся, подбирая слово, значит, говорил он вживую, если мысленный «черновик» и был, то совсем схематичный, – драматизм, даже не экспрессия и не агрессия тем более. Тогда он не смог бы так формулировать и, уж конечно, с ребятами заикнуться этим словом, «драматизм», для них это было бы слюнтяйство. Herzeleid, Sehnsucht, «сердечная скорбь», «томление» – так назывались два первых альбома «Rammstein», и это были первые для него осмысленные немецкие слова. Слушая эту музыку, он слышал выкрученное до предела, всегда хотящее быть выкрученным до предела, которое, если злится, то уперевшись в предел, – томление, отчаянье и любовь; он слышал рыдание от предельности. Даже сейчас только в разговоре со мной он может произносить эти слова, в разговоре с Ваней, например, они его самого покоробили бы, хоть он и знает, что слюнтяйства тут ни на йоту. Вот что должно было его коробить, да, кстати, и коробило, хоть он и запрещал себе пестовать недовольство, так это некоторые строки и даже целые тексты их же собственных, конрадских песен. Кирилл, увы, полностью лишен поэтических способностей, тексты поставлял человек, который даже не был участником группы. Это была его тогдашняя спутница. Да, С. Шумейко (фамилию решено было оставить, как, в шутку, разумеется, вполне себе «индастриал», а вот инициал не раскрывать – не раскрыл мне его и Кирилл, – мол, мы же все-таки не «Ария», нас женское авторство скомпрометирует). Ему казалось, что ее стихи не до конца соответствуют духу нойе дойче хэрте, но Ване и остальным они очень нравились.

А каков он, этот дух, по его мнению? Будь у Кирилла поэтические способности, о чем бы он писал?

Поскольку способностей нет, он никогда не давал себе труда задумываться об этом как следует. Во всяком случае, слов точно было бы меньше. И не было бы рифмы, или она служила бы только для опоры, а не для благозвучия, нарочно примитивная, вообще они не походили бы на тексты Линдеманна, пусть даже те по большому счету Кириллу нравятся… Проще было бы сочинить хоть один текст для примера, чем объяснить, но как раз это и невозможно, как невозможен подчас самый простой и прямой путь.

…Собственно, крещение только подтолкнуло то, что уже вовсю шаталось. Первое время, конечно, неофитский ригоризм не подпускал его даже к бывшим товарищам по группе, однако и с «металлической» тусовкой он порвал, как выяснилось, навсегда. Друзья обижались, думая, что он видит нечто греховное в музыке, но он никогда не приписывал музыке то, что может быть применено только к человеку, ее исполняющему. Нет зла в Боге, как нет его и в музыке.

Я не сказала Кириллу, что благоволением свыше ответы ровно на те мои вопросы, которые я однажды не смогла задать, пришли ко мне сами, и тем более не сказала о том, что было еще разительнее. О совпадении, которое отворяло молитвенные слезы географу доспутниковой эры, когда мореходы подтверждали бытие им предположенного; о совпадении человека, читающего в метро журнал, с тем, что я на него спроецировала, а человека, поющего внутри грозовой метал (л) ической тучи, с тем, что расслышала из этой бури.

Почему не сказала – Бог весть; как не сказала о том, что тоже учила немецкий, с помощью онлайн-курсов, просто из любви к этому языку, и читаю на нем. Предположительно и Кирилл утаивал от меня что-то, в чем открыться было бы ничуть не зазорно (хватало и того, скрытие чего поощряемо, вроде моего синдрома, о котором я, сомневаясь, не напрасно ли, молчала), но ведь не соображение баш на баш двигало мною – тогда что же? Не то же ли, что заставляет нас, заприметив в магазине или в транспорте знакомого, вполне нам приятного, прятаться за стеллажами или спинами?

С того дня и до конца года Кирилл звонил каждый вечер.

Я нашла в Интернете и заложила страницу Горной энциклопедии, к ней добавилось несколько иллюстрированных изданий по геологии для школьников. Родители подсмеивались, чтобы только не дрожать слишком явно для самих себя над тем, в чем видели исполнение чаемого, да и я старалась вышучивать свою преданность, поминая заповеданный женский удел. Гуманно умолчав родителям о своем сестринстве, я так же молчаливо поддерживала в них уверенность, что они разделяют мои вполне естественные надежды и понимают, почему я скрываю свои штудии от Кирилла, чего не понимала и я.

Как бы то ни было, втайне от Кирилла я завела в пандан к его горам свои, такие же бесправно-картонные, как я, такие же покорные братской воле, как подобает сестрам. И, как любой секрет, только и ждущие о себе проговориться. Углубления и возвышенности наших разговоров словно стали воплощаться в вырастающих горе Кармель, горе Чистилища. Как-то я сказала, что меня пугают ледяные вершины духа. Ледяные вершины духа?.. Выражение показалось ему знакомым: не из Бердяева ли?.. Я не помнила откуда, но выражение казалось знакомым мне самой, как нечто, что точно нельзя приписать себе. Кирилл попросил меня подождать и, пока я ждала, не зная, чего жду, сделал запрос в Интернете, вернувшим ледяные вершины духа по месту проживания: Томас Манн, «Тонио Крёгер».

Мне приснилось, что мы с Кириллом едем на поезде через ущелье так высоко в горах, где очевидно не прокладывают железных дорог. Кирилла, сидящего напротив, нет в кадре, потому что я смотрю за окно, но чувствую и его неотрывный взгляд на том, что вижу, и так – его присутствие. Я не вижу никакой заскорузлой могучести. Только снег, но как будто растаявший и воскресший.

2

Он отдал ей все силы, С ней связан сердцем он И, как невестой милой, Всегда ей восхищен[6].

В один из последних дней декабря Кирилл спросил, где я буду встречать Новый год. Я всегда встречаю дома с родителями, это наш праздник, а вот на Рождество мы идем к родственникам, там большое застолье, оба торжества – семейные и домашние. Кирилл секунду помедлил, как бы принимая к сведению, и я, откуда ни возьмись легко, пригласила его на Новый год к нам. Усыновление Кирилла моими родителями вдруг представилось с безгрешной непогрешимостью. Вместо согласия он торопливо задал вопрос, который, видимо, готовил вопросом о встрече Нового года: не хочу ли я, в свою очередь, поехать тридцать первого вместе с ним, Иваном и Полиной за город к их общим друзьям, супружеской паре. Там обычно собирается компания из двенадцати – пятнадцати человек, считая детей, дом со всеми удобствами, отлично отапливаемый и просторный – два этажа плюс мансарда, две комнаты для гостей, у кого нет пары ночуют в детской и на веранде. Начинается отмечание в одном пабе с боулингом при коттеджном поселке, словом, бывает довольно весело; так заведено уже не первый год.

Я отказалась, сославшись на невозможность отнять у родителей праздник, праздничный для них только втроем, как бы они сами ни выталкивали меня в гости, узнай о приглашении. Кирилл неожиданно охотно понял и, казалось, не словом, а тоном одобрительно удивился.

Мне не хотелось жертвовать своим, родительским и нашим общим с ними праздником ради чужих людей, чужого коттеджа и паба с боулингом, но я также знала, что пусть не я сама, но мое присутствие растворится для Кирилла в его кругу. Его отказом на мое приглашение выступило это поперечное приглашение, выступило, но не было должно исходно чему-то перечить – напротив, я перехватила ход, когда Кирилл собирался позвать меня в свой круг. Вряд ли мой оттолкнул его узостью и интимностью, скорее мои родители, как родители, а не как мои, общество тех, кто именно мог бы его усыновить.

Тридцать первого Кирилл прислал поздравительное смс, в первые дни наступившего года вечерних звонков от него не было, что я объясняла последней неделей поста. На Рождество тоже было послано смс. Я ждала встречи, хотя бы для того, чтобы вручить подарок. Из единственной поездки за рубеж, в Дрезден, пришедшейся на рождественские каникулы, я привезла образчик местного кустарного промысла, горняцкой резьбы по дереву, не игрушечно-безыскусной, а ради почтения к теме реалистической и потому тонкой, – скульптурка высотой менее пяти сантиметров, изображающая Святое Семейство. Это не был привычный «вертеп»: св. Иосиф, нависая над Богоматерью и Младенцем у нее на руках, как бы прикрывал их полами своего плаща и замыкал себя вместе с ними в подобие одушевленной пещеры, каковой видимости способствовал и близкий к цвету песчаника сливочный оттенок некрашеной древесины, а вся группа получала яйцевидную форму. Маркетинговый умысел, покушавшийся на продажи и под Рождество, и под Пасху, ненароком проложил стезю богословского толкования, впрочем, благочестивая непритязательность трехмерного образка отводила любые мысли.

Шли Святки, но Кирилл не звонил. Исчезновение тревожило, и несколько раз я чуть не доводила до отправки смс с вопросом, не случилось ли чего-нибудь, но поворачивала назад, смущаемая наивнейшим и тем наглейшим намеком, который несправедливо, но оправданно мог усмотреть адресат. Страница Кирилла в социальных сетях, какой я застала ее, зайдя единожды еще осенью, оставалась почти нетронутой владельцем с прошлого лета, когда была создана, об оживлении ее радели «друзья», делившиеся юмористическими и, реже, музыкальными видео. Свою страницу я проведывала тоже редко, хоть и не настолько. От себя Кирилл успел вывесить, примерно с месячными промежутками, несколько ссылок на довольно многоумные прогностические статьи, трактующие о политическом, социальном и религиозном будущем Европы. «Обложкой» служил тёрнеровский «Ангел, стоящий на солнце». Но обновлением, опять-таки месячной давности, я была так счастлива, что счастье на миг ослепило тревогу, чтобы тотчас вооружить ее сверхмощными линзами: от «Песни рудокопа», сопровожденной ссылкой на статью о Новалисе в Википедии, вернее, от счастья за себя мне стало страшнее за Кирилла. Этот пост был предпоследним, не считая чьей-то любительской видеозаписи декабрьского концерта, которой поделился Иван. Сколь ни мерзко было предстать перед ним глуповато-лукавой упрямицей, истерически заговаривающей свою брошенность, я спросила его через мессенджер, как давно он общался с Кириллом, все ли у того в порядке. Ответ был таков, что Кирилл, сколько Иван его знает, вообще не склонен общаться с кем бы то ни было ежедневно и даже еженедельно, они, например, последний раз виделись на концерте, одним словом, волноваться рано. Что-то удержало меня возразить, что мне Кирилл звонил ежедневно еще пару недель назад.

Я дала своей гордости времени до субботы, а в субботу отправила смс. Кирилл перезвонил: он тронут моим беспокойством и очень жалеет, что причинил его мне; у него все в полном порядке и даже больше, но об этом распространяться он сейчас не может и просит только совсем немного подождать. Такого Кирилла, который говорил таким голосом и так, я прежде не знала. Этот голос, немного сказавший, был говорлив, он был родниковый, струйный, и мне почти виделись свивающиеся, ребрящиеся на бегу водные пряди. Он был нежнее и подвижнее, но не собеседнику предназначалась эта нежность. Так мог говорить, таким мог быть только человек, у которого все действительно более чем в полном порядке, настолько счастливый, что счастьем забито его жилище от пола до потолка, и он при всем желании не смог бы привести туда гостя. Этого мне хватало надолго вперед, и я как будто сразу забыла и бывшее, и будущее ожидание.

Его день рождения был на третий день по Богоявлении, и я решила, что Кирилл нашел разумным сделать из своего личного праздника как бы коду, и два моих разом врученных подарка кстати впишутся в его замысел. Ожидая у стойки почтового отделения, пока сотрудница вынесет бандероль с заказанным через Интернет и присланным из другого города зеленым томом «Литературных памятников», я думала о том, что любовь известна мне единственно как невидный труд мысли, как спрятанная трубой и от грунта, который когда-то омывала, и от людей наверху, для кого и сам грунт спрятан уличным покрытием, гудящая в бетонные стены, пополняющая такой же бесславный катакомбный резервуар умственная, а потому и душевная работа. Sehnsucht могло замутить ее, но деятелем в этой работе был интеллект, а не чувство, свет, сосланный в потемки, а не тьма, вылезшая на свет. И, анализируя чужие описания любви, я обнаруживала, как нерв ее, мысль, разогнанную до такой скорости, которая делает ее невидимой. Если бы я, подобно пишущим о любви, осмелилась выйти со своим контрафактом на мировой рынок, то есть объявить касающееся доподлинно только меня касающимся каждого, я сказала бы, что любовь – безответная мысль, а к безответной любви это относится вдвойне. Любой может хотя бы раз в жизни полюбить безответно, но некоторым дано любить лишь так, что их любовь рождается безответной, потому, что по своему рождению мысль. Безответная от рождения любовь начинается во взгляде, взрывающем косную породу тьмы. Безответная от рождения, она зряча, в этой зрячести иногда прозорлива, но всегда бесстрашна. Безответная от рождения, она ставит вопрос, исследует, все проясняет и никогда не находит.

Кварц вернулся ко мне непроглядным январским светом, ночным аметистовым и утренним цитриновым, потому что январю не положены дни, его сутки состоят из затяжного утра и безвременья ночи. День рождения Кирилла миновал меня.

Кирилл позвонил в феврале. Он не стал извиняться, но его тон списал необходимость извинений, и если я знала, что приму их, то, едва услышав Кирилла, поняла, что он никогда не был мне их должен.

Накануне Кирилл виделся с институтским другом, тот сам вызвал его, хотя они не общались уже n лет. В «вызвал» неспроста слышится некоторое самоуничижение: этот Леня очень преуспел, что, по совести говоря, их и развело. Но если Кирилл и позволял себе обижаться, то обида его покрыта с лихвой: золотодобывающая компания, одна из крупнейших в России, создает дочернее предприятие, и Леню назначают директором, это дело решенное, так что он подбирает себе сотрудников и вот вспомнил о нем, которого он к тому же знает как геолога по призванию и студента-отличника. Предстоит собеседование, но Леня говорит, что это формальность. У Кирилла для меня небольшой запоздалый подарок, так что надо бы встретиться, в любой по моему выбору будний день вечером на «Семеновской», там поблизости имеется какая-то особняком стоящая пиццерия, где, возможно, не будет чересчур людно.

То, что наша первая в году встреча назначена на будний, а не на выходной день, казалось естественным смирением всех прежних устоев перед шквальной новизной. Этот шквал был распластан в голосе Кирилла и ежесекундно укрощался, уплощался до мелкой поземки-повестки, где предусмотрен и пункт «занятость». В его голосе уже не было январского струнного струения; чему бы он ни был счастлив месяц назад, нынешнее, свежее счастье легло вторым слоем, придавив, утяжелив и упрочив тон. Этот закрепляющий слой уже не прозрачно нежил и сладко изумлял, он взыскивал серьезности. Радостный ужас, который можно было только, не смея глянуть, ровно сложить вчетверо, как лист А4, и спрятать в папку. И мое признание в радости за Кирилла звучало бы легкомысленно. Я просто сказала, что готова встретиться в любой день, когда ему удобно, и Кирилл, недолго выбирая, назвал понедельник.

Тот понедельник на работе просвечивал для меня сквозь сусальное напыление. Золото заглядывало мне в лицо, оно конвоировало меня всюду, но своей неотлучностью, будто сон, который, по поверью, надо толковать наизнанку, учило от противного. «Их золото раздавит, / Их сгубит алчный спор, / А он лишь вольность славит, / Владыка ясных гор».

Я знала, что фирма больше не приносит дохода, что Иван ликвидирует ее со дня на день и уже устроился продавцом-консультантом в магазин спортивного инвентаря. Четыре года как разведенный, он платит алименты на сына, правда, сын уже в одиннадцатом классе, но бюджетный вуз ему вряд ли светит… Мысль об Иване, трезвящая, как китайский пластик спорттоваров, почему-то играла на стороне того сказочного, сундучно-хоромного злата, которое мешало увязать его с тяжелой промышленностью и тяжелой обыденностью, с крупным бизнесом и худосочным трудоустройством, предостерегая, прогоняя от себя, от греха подальше. Но не было ли мое предвзятое недоверие золоту накипью ревности к нему? И не к самому золоту даже, а к тому, что оно синекдохой знаменовало, тому, что упрочивалось в жизни Кирилла и, упреждая его отдачу, уже начало отдавать ему сторицей?

По уговору Кирилл ждал меня за столиком. Он постригся, и его лицо оказалось неприкрыто широким. Кирилл был в костюме того цвета синей сливы, который с некоторых пор утвердился как корпоративная «классика», хотя уже успел понизиться до среднего звена; белая рубашка под пиджаком, галстука не было. Утром было собеседование. Кирилл улыбался и напряженностью будто только сдерживал себя. Теперь я могла поздравить его и поздравила.

Компания еще ведет маркшейдерские работы на коренном месторождении в Иркутской области, но строительство рудника – дело уже решенное, обогатительную и аффинажные фабрики начнут строить параллельно, так что отъезд Кирилла не раньше, чем через полгода. Его взяли на ставку инженера-технолога; он предпочел бы лабораторную работу с образцами или, уж если ехать на рудник, что совсем не манит, так вот уже если ехать, то он надеется хотя бы раз, любопытства ради, побывать… Кирилл запнулся.

Под землей? Обычные слова для меня и обыденные для того, кому были подсказаны, меня саму испугали смелостью, смелостью, возможно, бездумной, против осторожности Кирилла.

Ну, строго говоря, под землей ему делать нечего – Кирилл опустил глаза на кольцо, обегавшее с его помощью вокруг фаланги, – но вот непосредственно на руднике он себя представлял… наблюдать за подъемом руды, а добывать там будут закрытым, шахтным методом… Впрочем, добывать золото предстоит как раз ему, освобождать золото из руды, он будет держать в руках то природное целое, еще не прошедшее аффинаж, еще не очищенное от примесей, не разделенное искусственно на золото и серебро; настоящее золото, пред-золото для большинства и единственное для Земли. Он часто думает о том, что у Земли все существует вместе: золото с серебром, железом, свинцом, а человек разрушает это единство. А с другой стороны, именно так человек возвращает элементам самостоятельность и чистоту, существующую в Божьем замысле. Есть мнение, что золото занесли на Землю метеориты, пробившие земную кору, то есть оно попало в глубь Земли с неба. С небес – сразу под землю, удивительная судьба, если вдуматься.

Значит, человек возвращает элементы к их идеям. Он как бы возвращает их на небо.

Если меня мои слова заставили притихнуть, то Кирилла взволновали, мне захотелось протянуть палец и затормозить шестереночное верчение кольца, и я вспомнила, что мы с Кириллом еще никогда друг до друга не дотрагивались.

Его оперативное возвращение с небес на землю разрубило гордиев узел, не дав тому затянуться. Отсрочка позволит ему пройти курс повышения квалификации, но первую зарплату он получит уже через месяц; положили пока пятьдесят тысяч, однако перспектива вырасти до начальника фабрики сулит в разы больший оклад.

Я не была уверена, что вправе спросить, знает ли мать о его новой работе.

Мы уже вставали из-за столика, когда я вспомнила о подарках, которыми мы так и не обменялись. Кирилл подарил мне осколок горного хрусталя, не пояснив, откуда тот, но я вспомнила, что в вестибюле музея имени Ферсмана отведен уголок под сувенирную лавку.

Он без фальшивой благоговейности, но с ненаигранной серьезностью рассмотрел, держа большим и указательным пальцами изделие саксонского умельца, а отставив, сразу стал листать в поисках стихотворения. Здесь другой перевод, и даже лучший, одна последняя строчка чего стоит: «Тебе достались горы, веселый властелин!»[7] Мы засмеялись, и даже если это был не первый раз, когда я услышала смех Кирилла, то уж точно первый, когда смеялась вместе с ним.

В тот день, по желанию Кирилла, мы перешли на «ты». Когда мы уже стояли перед входом в метро, я сказала: «Ты господин Земли. Der Herr der Erde». Мне хотелось повторить смех вдвоем, но я добилась того же, чего и когда-то давно, в ноябре, сказав, что всегда мечтала о таком брате, как он, – взгляда, зависшего под собственной прозрачной тяжестью.

Кирилл снова звонил регулярно, не ежедневно, как в конце прошлого года, но на неделе раз, однако теперь всегда по будням. Я объясняла это графиком курсов, как новой нагрузкой, требующей более основательного отдыха, объясняла укороченность разговоров в сравнении с прежним. Мы говорили обо всем том же, о чем в прошлом году, но Кирилл не касался предстоящей ему работы.

Золото больше не стращало собой. Уже не затхлое злато, злобно-блестящее, злобно-людское, а кто-то, кто ждет Кирилла, оно грело нас обоих через километры дали и глубины.

Шли первые дни марта с их палевым сланцеватым горизонтом; в один из них Кирилл сказал, что хочет кое с кем меня познакомить. Место встречи, которое он назвал с ходу, как решенное, «Старбакс» на Тверской, не просто было новым, а в нем было что-то вечно-новое, забывчиво-новое, как всегда новыми и не помнящими прошлогоднего кажутся его постоянные посетители.

На низком диване перед таким же низким столиком сидели Кирилл и женщина примерно моих лет. Кирилл встал при виде меня, и показалось, будто он раздвигает простор, устраняясь с пути моего взгляда на сидящую рядом. Одновременно замахала мне рукой женщина и пришел в движение тойтерьер на ее коленях, проявившись, поскольку его одежка-футляр повторяла цветом железной фольги хозяйкину дутую безрукавку, из которой выходили розовые рукава тонкого эластичного свитера и вдоль которой ниспадали два льняных потока, убранные надо лбом солнцезащитными очками, открывавшими таким образом бронзовое от напыления загара по натуральной смуглости лицо и тепло-темные глаза.

Кирилл представил нас с Лантой друг другу и предоставил друг другу, только попеременно глядя на каждую и за два часа подав всего несколько реплик.

Ее полное имя было Иоланта. Психолог по образованию, работала Ланта по призванию – дизайнером праздников. Я и не могла слышать о такой профессии, ведь Ланта сама ее придумала: дизайнер, а не организатор – а то все путают! «Дизайн праздников» было отпечатано на визитной карточке, тут же мне врученной, с увещеванием прибегать к услугам для корпоративов и всегда получать пятидесятипроцентную скидку. Я отблагодарила Ланту, к ее же чести позволив себе оспорить первопроходство за счет преемства от гениев эпохи Возрождения, по должности штатных художников при дворах, сочинявших от начала и до конца праздничные зрелища вроде того шествия, во время которого выкрашенный золотой краской мальчик изображал Золотой век, все знают эту грустную историю. Да-да, Ланта в детстве читала: он ведь, бедный, задохнулся. Так думали во времена Леонардо, а теперь ученые считают, что мальчик умер от переохлаждения. От переохлаждения? Это в Италии-то? Господи, бывает же не повезет! Ланта обожает Италию, особенно Венецию, ее лучшая, наверное, и самая дорогая ей работа – новогодний корпоратив в стиле венецианского карнавала XVIII века, условно, конечно, исходя из бюджета заказчика. Помогает ли ее профессия?.. Она давно училась на психфаке, еще дома, в Астрахани. Уже в Москве окончила аудиторские курсы. Ланта долго шла к своему призванию, хотя по-своему оно всегда давало о себе знать. Сколько Ланта себя помнит, ей хочется, чтобы людям было хорошо.

Ланта жестикулировала, и стоило ее ладоням оторваться от Рикки, как малыш начинал сиротливо суетиться, и тогда три пары глаз сходились на нем, и позже этот человек-зверек в хромированной оболочке, по недоразумению приписанный к псовым, стал для меня фокусом щемящего чувства, которое призвано было быть радостью и к которому призывалась я, которое вменялось мне как радость третьего за единство двоих.

Я простилась с Кириллом и Лантой на тротуаре перед кафе, Ланта обняла меня, передав Кириллу на это время Рикки; мы должны обязательно впредь выбираться куда-нибудь в таком составе, а еще лучше расширить компанию за счет друзей, их и моих. Кирилл и Ланта направлялись к Пушкинской площади, мне доставалась Триумфальная, и когда наши спины достаточно разошлись, я отпустила клапан, и потекли слезы.

В легкости моей болтовни с Лантой не было притворства, и, выйдя на улицу, я ушла за кулисы не как лицедейка, скинувшая образ, а как трюкач, впустивший боль перелома. Не ревность столкнула меня с трапеции, не она раздробила кость, ревность была уже слишком истерта – об золото еще недавно, так, по крайней мере, мне казалось, истерта до дряблой пленки, которую, готовую, на Ланту достаточно было перенести, и я перенесла ее, не глядя. Слишком законная, чтобы сокрушить, ревность полагалась мне, в конце концов, по праву сестры – но именно правом сестры я не обладала, потому что не была сестрой, не была ею ни минуты и быть не смогу. Невозможность, Кон-рад, со-радоваться сокрушала меня, потому что, поняла я, Sehnsucht и Herzeleid лютуют не когда мы чувствуем нечто, а когда не можем чувствовать того, что должны.

Я не разделила с Кириллом праздник обновления и поделиться праздником не сумела, я не могла сделать так, чтобы ему было хорошо, подарить ему сверканье самоцветов и самородков. То, что подарить я могла, утратило вид: в отличие от турматинов и смарагдов, этому серебряному кольцу, парному к тому, которое я носила, вредили и тьма тайника, и лежка. Несколько раз, считая детские влюбленности, я доставала его на свет, оно впитало отказы и многолетние периоды между, усвоило их, и они проступили на нем чернотой, в которую почти ушли буквы на ободе. Но мой неликвидный дар, прежде, чем стать им, прошел плавление, ковку и чеканку, за ним была мастерская с ее одиночеством и выдумкой. Дары Ланты прошли только творение, и за ними были живые недра.

Честная, карнавальная подделка ее льна и загара, эта шествующая впереди, напоказ, не стыдясь, ибо не лицемеря в своем обмане, краска лишь прилагалась к ее первозданности, не снимая ту. Разнобой ее пластмассовой яркости, напоминающий о контрафактной «Барби», для Москвы архаичный и тем свежий (так ли давно она в столице, как говорит), по-женски чистые, не по-женски кукольные цвета делали ее настоящей, как может быть только одушевленная кукла, неестественность которой досталась ей по естеству, и чем больше в ней было сделанного, тем крепче было природное. Кукла, которая всегда ближе к природе человека, чем любой человек. Льняные волосы и розовые рукава, ее панцирь из фольги, ее латы, явился бесполезный, не бодрящий каламбур, Брюнхильды, Жанны, Ланселотты, ее конь, чарами какой-нибудь волхвующей интриганки сведенный до беспомощного уродца, но не брошенный и сопутствующий иконографическим атрибутам, воплощенной верностью ему его госпожи. Она была архаична, как все новорожденное и вечно молодое. Как бы давно Ланта ни обреталась в Москве, она казалась только начавшейся.

Я думала о Кирилле, но видела Ланту. Она была одним из ключей к нему – не только как та, кто был ему нужен, но и как та, кому был нужен он. Ланта была тем, что Кирилл заслужил. В ее любви к нему был он сам. По сути, она была им не меньше, если не больше, чем я.

Кирилл позвонил на следующий вечер и начал с главного: я понравилась Ланте.

Это был вердикт, но не мне, а Кирилла себе самому; это он прошел испытание, не от Ланты, а от себя.

Она мне тоже. Она добрая. И с ней, наверное, весело.

«Она очень позитивная», – нажимом не опровергая меня, а как будто для себя уточняя, сказал Кирилл.

Где они познакомились? На новогодней вечеринке. За городом? Нет-нет. На другой. Ланта ее оформляла? Нет, она была гостьей; Кирилл замер перед границей, пересечение которой было чревато физической болью, и нам удалось вернуть его на несколько шагов назад прежде, чем завершился разговор.

Он обязан мне и этой работой, и Лантой, сказал Кирилл. Я появилась, и ему стало везти. Я принесла ему счастье.

Мне показалось, что я зажала его слова в кулаке и, пока сжатие не ослабло, должна донести их туда, где ржа истребляет мое невостребованное, возвращенное приношение, – как будто соседство этого уже мне сделанного подарка истребит ржу. Но не было теперь тайника с отринутым даром, не было никаких даров. Было наше с Кириллом сокровище, которое не могли удержать ни его слова, ни мои пальцы.

Но то, что я назвала сокровищем, а Кирилл счастьем, точно клубок, не исчезая, переставало быть, стоило потянуть за выбившийся кончик нити. Кирилл, все эти годы не желавший уезжать из Москвы, хотя работа на руднике, денежная работа, наверняка предлагалась ему и прежде, согласился по два месяца через два проводить в горняцком поселке посреди тайги за перспективу большого оклада, когда уже встречался с Лантой, почти повторяя выбор, сделанный около двадцати лет назад.

Не беспокоя ни Ивана, ни Полину, я взяла субботний абонемент в тот бассейн, возле которого, по пути к бывшей фабрике, останавливался «Пежо». Вряд ли мне нужно было присвоить тот зимний день, размыть его границы, залить до краев уже своим временем; скорее – прийти куда-то, где я еще не бывала, а бассейн для меня, нелюдимой и неспортивной, и был таким гулко- (по) сторонним куда-то, таким, куда я в последний черед пошла бы себя искать. Эхо от воды, потолка и стен, вокзальное высокое безразличие уравнивало все звуки, как уравнивало всех в пустоте воздушного и водного объемов. Рядом со мной, но словно так далеко, будто нас разделяли долины и перевалы, двигались в воде другие держатели абонементов, люди разных возрастов, разной подготовки, разных ожиданий от этого места. Кто-то льнул к стенке, ощупывая ее ладонью, кто-то нарезал борозды кролем от бортика до бортика, кто-то отрешенным брассом всегда взламывал чужие прямые траектории; кто-то озирался внутри надувного круга, будто один в открытом море. Я не свела там знакомств: выбор, фокусирование разрушили бы их разность и нашу общность, вернее, мою общность с ними, другими. В этой общей воде, в этом озвученном безмолвии, едином на всех глухонемом голосе, покрывающим нас и все наполняющим, я чувствовала себя не частью общности, но такой же, как другие, такие же, как я. Никогда и нигде прежде фиктивность «мы» не являлась так очевидно, и никогда и нигде прежде не являлось так очевидно царство людей, молчаливое царство живых выталкиваемых водой камней. (Только дома меня догнало более естественное и легкое сравнение с рыбами и покоробило своей мелкой надменностью.)

Единственный отчетливый голос принадлежал Полине и ее свистку. Я видела ее искреннюю симпатию ко мне, и главное между нами шло от меня, правда, со мною и оставалось: пока я находилась в воде, а она – надо мной, я пребывала под ее защитой, тем более крепкой, что защищать меня было не от чего.

Как-то Полина подошла ко мне, вылезшей из воды, и сначала заговорила о моей технике, дала пару советов и затем сказала, что в мае они с Ваней играют свадьбу и будут очень рады видеть меня. Я поздравила, поблагодарила и заверила, что приду; Полина опустила глаза и сжала в кулаке свисток: Кирилл и Ланта ходят плавать по воскресеньям; и покраснела. Вряд ли она подсказывала мне, скорее решилась подставить выжигательное стекло лучу своей доброжелательности, чтобы тот оставил след. Но я сделала вид, что от меня и требовалось, будто принимаю ее слова как практическую помощь. Менять абонемент на воскресный я не собиралась, но, чтобы не обидеть Полину пренебрежением к ее участию, перестала ходить в бассейн.

В голубой тальковой взвеси последних мартовских дней, в рассыпчатости их света пришла Святая Четыредесятница.

Я читала «Богословие трех дней» Ханса Урса фон Бальтазара и не могла удержаться, чтобы не одарить и Кирилла какой-нибудь мыслью швейцарского теолога, нырявшей в мою собственную судорожную глубину, тем самым и пробивая до нее ствол, и замеряя ее. Поскольку Бог не может умереть, а человек не может воскреснуть, умереть и воскреснуть может лишь Богочеловек – в этом уникальность, единичность, головокружительность Искупления. Иногда, услышав от меня что-то, Кирилл как будто ставил это на учет, что выходило наружу несколькими секундами молчания; так и теперь последовала пауза, а за ней внезапный вопрос: когда я думаю о крестной Жертве, то о чем я прежде всего думаю – об оставлении грехов или о жизни вечной? Что мне прощены грехи или что я воскресну для пакибытия? Да, конечно, это нельзя разделить, и тем не менее что-то все равно будет идти первым, что-то вторым, коль скоро наши мысли подчинены временной последовательности.

Я никогда не задумывалась над этим (структурирование не мой конек, пробросила я, разумеется, не вслух), однако, задумывавшись сейчас, вижу, что все-таки воскресение – прежде…

Что и требовалось доказать. Легче оценить воскресение, чем прощение вины, потому что в последнее верить гораздо труднее, чем в первое.

Это уличительно-учительское, едва ли не следовательское «что и требовалось доказать» стыдило меня исканием легкости, и заткнуть щель, через которую начинала сочиться обида, я могла, не перечеркивая слов Кирилла, но перечеркнув по вертикали минус, чтобы тот сделался плюсом.

А может быть, вера и должна быть легкой? Может быть, чем легче верить, тем лучше? «Христианство не религия» из уст христиан воспринимается нехристианами как снобизм, свойственный всякой религиозной группе, но среди религий именно христианство в буквальном смысле вероисповедание. Оно вера per se, начинается и заканчивается верой, и все оно – о вере. Вера – единственное, что оно предписывает. Быть христианином – значит верить. Но как я могу, живя, узнать о том, что смерти больше нет? Знать об этом может только тот, кто испытал ее невозможность, ее отсутствие. Поразительно то, что жизнь христианина проходит под знаком того, что за пределом его жизни, не над ней, не в некой параллельной реальности, а просто за временным ее пределом. Он не может познать это ни в каком трансе, ни в каком мистическом переживании. Воскресение нельзя представить, прочувствовать, оценить, пока не умер. Мы знаем, что воскреснем, но не знаем, что это значит для нас. По-настоящему оценить самую суть того, во что мы верим, мог бы только тот, кто уже узнал смерть. И мы этого не можем. Но можем верить. И эта вера непостижимее, чем вера в Бога, вера в доктринальные положения – в то, что присуще вере как таковой. Верить в то, о чем нам не расскажет настоящее, здешнее. Не видел того глаз, не слышало ухо. То, что нам открыто, принципиально не может полностью открыться здесь. Здесь мы как за стеклом, за тусклым стеклом. Все главное для нас, с одной стороны, уже произошло, а с другой – только будет.

Я спрашиваю себя, что значит для меня сейчас спасение, если я опытно не знаю того, от чего спасена? Знаю о, потому что вера от слышания. Я верю в то, что не могу сделать для себя понятным, не могу узнать. Не иметь веры значит не иметь ничего, но иметь веру значит иметь все.

Выслушав мой монолог, Кирилл спросил, как я понимаю слова «Верую, Господи, помоги моему неверию» и хотела бы ли двигать горы. Заданные подряд, эти два вопроса явно предполагали один ответ, и если Кирилл вообще адресовал их мне, то отменил задание. Только когда понадобится сдвинуть гору, я пойму, велика или мала моя вера. И надо верить ей – он имеет в виду веру, а не гору. Тем более если я называю христианство верой, а не религией, что, на его взгляд, точно, надо верить вере.

И тем более если Кирилл сказал это для меня и ради того, чтобы меня утешить, мне подумалось, что, сказав, и он навсегда поверил в сказанное.

Когда через неделю Кирилл уже сам поинтересовался моими находками у фон Бальтазара, я зачитала ему: крестной жертвой Господь разделил с человеком то, что человек с другим человеком разделить не может, – смерть, в которой каждый одинок.

В Дрездене, в музее саксонского народного искусства, я видела театр Страстей Господних. Несколько ящиков-«вертепов», каждый посвящен одному эпизоду, начиная с Тайной вечери и до Голгофы. Фигурки, которых следует называть скорее так, чем куклами, поскольку их динамичность очень ограниченна, именно как у фигур на часах, приводятся в движение с помощью своего рода ручной машинерии – веревок за сценой. На экране непрерывно возобновляется видеофильм, этот «спектакль» заснят в действии и сопровождается субтитрами, евангельским текстом. Христос на кресте, голова крупным планом, и строка внизу «Боже Мой! Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» произносится почему-то киванием головы. Некоторое время я мысленно, как воочию видела это кивание вырезанной из дерева и раскрашенной головы в терновом венце, с нарисованными на челе каплями крови, но теперь уже не вижу и пытаюсь вспомнить, воспроизводя полуосознанно эти кивки.

«Глядя на Распятие, – сказал Кирилл, – понимаешь, что Бог не создавал смерти».

Когда-то, во времена группы, вскоре после того, как Кирилл обратился, у них с Ваней вышел диспут: сотворил ли Бог смерть. Кирилл стоял на том, что смерть – результат грехопадения, то есть отпадения от Бога как абсолютной Жизни; Ваня доказывал, что ничто не может возникнуть само собой, помимо Бога, а значит, и смерть Богом сотворена; и разве возможна противоположность абсолютной Жизни? Тогда Кирилл нашел такой ответ: Бог допустил смерть, как допускает всякое проявление свободной человеческой воли, смерть в каком-то смысле сотворил человек. Теперь он не стал бы в разговоре возлагать на человека такую вину перед всем живым – и смертным. Он часто думает над словами о том, что через человека пала вся тварь и что через человека все, подверженное исчезновению, а это только смерть как исчезновение конкретной целостности, индивида – органическая материя не исчезает, а, распадаясь, включается в круговорот вещества, но та уникальная целостность, какой было живое существо, исчезает навсегда; что через человека все это должно быть и спасено. Бог сотворил круговорот материи, а не смерть ее, которой, строго говоря, быть и не может. А стало быть, исчезновение, которое мы имеем в виду под смертью, начинает казаться преодолимым, хоть и неясно как. Он пытался говорить об этом с матерью в свете тех вопросов, которыми занимается возглавляемый ею сектор: переход человека на виртуальный носитель и неизбежное выяснение, что такое личность и как, соответственно, ее сохранить, что сохранить, сохраняя личность. Но мать, чуть заслышит «поповщину», сразу встает на дыбы и до нее уже ничего не доходит.

Я написала Кириллу письмо, первое письмо, сообщением в мессенджере, – электронного адреса у меня так и не было. Если человек, получив от Бога личное начало, передал его дальше вниз (не этим ли была раздача имен Адамом?), наделив подобием личности всякое живое существо, то передал и личное исчезновение. На следующий день сообщение уже было помечено как прочитанное, но так и осталось без ответа.

Мысль обо всех переменах, произошедших в жизни Кирилла так скоропалительно, почему-то сопровождалась ощущением, будто где-то рядом зло, но откуда им веет, было неясно. Страх зла, зла неопределенного, явно невротический, всегда являвшийся в Великий пост, вызывал желание увидеть добро, увериться, как Фома, почти тактильно. Мне изнутри не хватало подтверждения благоутробия Божия. Это не было сомнением, основанным на каких-то рациональных доводах, это была тревога, норовившая выбить почву из-под ног, атаковавшая внезапно. Пытаясь найти ее корень, я, в конце концов, пришла к тому, что Добро никогда не будет вполне убедительно и доподлинно для человека, пока он не встанет с ним лицом к Лицу.

Я поделилась с Кириллом, сказала, что субстанциональность добра – самое трудное в постижении и самое необходимое для уразумения, без этого никуда. Фаустианское начало человека Нового времени имеет источником как раз развеществление, абстрагирование Добра. «Грех Фауста, – сказал Кирилл, – в том, что тот поверил, будто злой дух может ему что-то дать». Господь говорит: «Без Меня не можете ничего», и если не можем мы, то тем более ничего не может лукавый. Намеренно или нет – возможно, моя мысль была для него слишком изломанной, – он ответил о другом, но если считать, что мы отвечаем не о чем-то, а кому-то, то Кирилл попал в точку, потому что от его слов мне стало лучше. Именно тогда я поняла, что есть не просто то, о чем я могу разговаривать только с Кириллом, но есть то, что я могу сказать только ему.

Но не парадоксально ли, что при взаимной открытости и осознании, видимо, нами обоими веры как связующего этой открытости вера Кирилла оставалась для меня не в фокусе. Он знал ответы на мои вопросы и даже узнавал на свои – у себя же, беря измором (возможно, и диспут о смерти проходил внутри, но уже то, что Кирилл прикрылся подставным вопрошателем, о чем-то говорило). Его веру я назвала бы четкой, под ней ощущалась кристаллическая структура, но была ли в ней ясность не кристалла, а луча, пронизывающего кристалл? И не было ли его постоянное напряжение тоже явленностью структуры, мог ли он не быть напряжен, будучи изнутри четко задан, принадлежа своей структуре, а не себе?

Я взялась перечитывать «Доктора Фаустуса» и однажды процитировала Кириллу фразу о том, что быть художником значит сообщать непрерывному становлению характер неизменного бытия, а это значит – верить в образ. И ведь действительно, что такое образ, если не капсулированная неизменность, напоминающая о том, что движением, внутри которого мы пребываем, бытие не исчерпывается, что время – это еще не все. Я больше не смущалась говорить то, что Кирилл вряд ли поймет правильно, мне нужна была не правильность понимания меня в произнесенных мною словах, но ответ на сами слова, такие, какими Кирилл их понял. Так и теперь он отнес «образ» насчет иконы и заметил, что для нее не только времени, но и пространства нет; хотя человеку легче вообразить себя вне пространства, чем вне времени. Этот второй тезис – время тождественно самобытию, другими, задолго до Кирилла произнесенными словами – не показался мне убедительным, но еще менее убедительным показалось бы Кириллу мое доказательство обратного. Я не смогла бы ни описать, ни нарисовать остановленное пространство, благодать, даруемую долгому взгляду; неподвижность, которую не спутаешь с покоем, относящимся к действию, а не зрелищу, неподвижность, которую пересекает вдруг птица или падающий лист, не внося с собой фактор времени, но показывая что-то еще не поименованное, чем можно его заменить.

В Пасхальную ночь по дороге домой я отправила Кириллу поздравление, и он откликнулся сразу, а в понедельник позвонил. Он хотел бы встретиться, не откладывая, спешность объяснялась, как я подумала, моим пришедшимся на Страстную седмицу днем рождения. Предложив мне выбрать место, он укрепил меня и в этой догадке, и в той, что встречаемся мы только вдвоем, и последнее подтвердилось.

Уступая мне выбор, Кирилл заведомо соглашался на что-то вблизи моего дома или моей работы, я вспомнила про Нескучный сад и, не дерзнув назвать его, назвала «Шоколадницу» у метро «Октябрьская»-кольцевая. Случайно или нет, но Кирилл был в персиковой рубашке, видневшейся тогда, осенью, из-под белого джемпера. Короткая стрижка, из-за которой лицо его казалось одновременно и шире, и меньше, чем я еще помнила, была недавно обновлена и как будто стремилась раз от раза ко все большей лаконичности.

Кирилл подарил мне шариковую ручку с позолоченным корпусом, явно сувенир от его компании, и яйцо из папье-маше, оклеенное тонкими салфетками, в технике декупаж, Ланта сделала таких несколько, персональных, для меня она нашла «ренессансную тему»: растиражированный фрагмент росписи Сикстинской капеллы – соприкасающиеся персты. Мое дарственное яйцо было, нет, не золотым, а красным с золотыми буквами ХВ. Как будто повторяя за суфлером, которого едва ли не проклинала, я упомянула последнее, недоконченное Карлом Фаберже яйцо, которое мы с Кириллом не сподобились отыскать в экспозиции музея Ферсмана, но виденное мною, когда на свой день рождения я сводила туда родителей.

По церемонно терпеливой внимательности, с которой он меня слушал, мне все более становилось ясно, что для него еще длится пролог, включавший мотивом и день моего рождения. И вот титульная страница была перевернута: все поменялось, и он летит не в Иркутскую область, а в Австрию. Еще год назад одна австрийская компания, разрабатывающая железорудные месторождения, наткнулась неподалеку от рудника Эрцберг на самородное золото. Почему-то, видно, по чьей-то рекомендации, они обратились к той компании, где подвизался Леня, с просьбой прислать консультантов, помочь наладить инфраструктуру для очищения золота, но, поскольку у компании сейчас другие первоочередные проекты, этот поручен «дочке». Разве в Альпах прежде золота не находили? Только шоколадное. В этой части Центральных Кристаллических Альп – никогда. Юго-западнее, в Высоком Тауэрне, где высочайшая вершина Австрии Гросглокнер, есть старые месторождения золота, когда-то его добывали, но к XX веку запасы почти иссякли, а сейчас там природный заповедник, разработка давно не ведется – нецелесообразно с промышленной точки зрения. Но вот в Штирии, «железной» Штирии, как ее прозывают, в Айзенэрцких Альпах отродясь не находили золота. Это сенсация. Но как оно туда попало? Золото способно мигрировать. Но почему его обнаружили только сейчас? Пришел срок. Видимо, понемногу золото выходило на поверхность в течение какого-то времени, пока не стало очевидно, что количество золота в руде делает промышленную разработку целесообразной.

Значит, Земля находится в непрерывном становлении. Она живая, она меняется.

Во всяком случае, она сама знает, когда, что и кому открыть. Кирилл помолчал, как бы переключая регистр. Это было то же структурирование, которому он был привержен и искусством которого и впрямь владел, внося ритм и порядок, отчерчивая одну фразу от другой, если следующая касалась иных материй и требовала другой интонации не только взятием паузы, но и самой малой переменой выражения и позы.

Месторождения золота – вопрос государственной важности, это договор не между двумя компаниями, а между двумя странами, почти дипломатия. Если месторождение окажется большим и золото качественным, экономика страны радикально изменится. Возможно, поэтому австрийцы до сих пор не заявили о ней не то что на весь мир, но даже от своих граждан держат в секрете. Хотя Золотая лихорадка в Австрии крайне маловероятна. Почему-то сочетание слов «Австрия» и «Золотая лихорадка» показалось нам обоим смешным, и смех стал водоразделом, который провели уже мы вместе.

На улице, когда оставалось только попрощаться, Кирилл сказал как будто внезапно, прищурившись куда-то выше моей головы: «Скоро я буду зарабатывать столько, сколько не мог и мечтать».

С каких-то пор мне стало казаться, что все вокруг говорят о деньгах. И мне вдруг начали приходить мысли о том, что стоило бы, возможно, поискать более доходную работу. Я поделилась этим соображением с родителями, и они оба, не переглянувшись, посмотрели на меня с испугом. Меня это насмешило, но я, разумеется, сдержалась при них. Мне было смешно, потому что я сознавала, что мысли эти в общем-то не мои.

Разумеется, я не предложила Кириллу свои уроки немецкого. В букинистическом магазине я увидела двуязычную антологию немецкой поэзии, там были несколько стихотворений из «Генриха…», включая то самое, и еще один перевод, снабженный здесь названием – «Жизнь рудокопа». Идет его нажива / Для высшего двора, / Но он живет счастливо, / Не накопив добра[8]. Счастье, которое я принесла, не моя ли дневная дань труда? От моей, подобной долгому дню своим однообразием жизни. Счастье, отданное, чтобы вернуться снятым, чтобы возвратиться в себя уже другим, бедным и освобождающим.

Приход Кирилла на венчание, во время которого он должен был исполнять обязанности шафера, чуть не сорвался, о чем, впрочем, знала только я: как сказал Кирилл, ему стоило усилий простить Ивану и Полине их отказ от услуг по оформлению свадебной вечеринки, предложенных Лантой совершенно безвозмездно, причем отказ, уязвивший, видимо, Кирилла больше, чем Ланту, даже не был объяснен. Все же он раздумывает, идти ли после венчания со всеми в ресторан или поехать домой, тем более что Ланты не будет: первую половину мая она, с еще двумя подругами, каждый год проводит в Португалии: поездку оплачивает одна из подруг, преуспевающая дама, постоянная клиентка Ланты, и у Ланты не так много средств, чтобы лишить себя отдыха на море.

Когда в церкви я смотрела на Кирилла, держащего венец над головой Ивана, пока над Полиной держала венец ее сестра, мне не к месту вспомнилось: «Он добывает злато / И зерна хрусталя, / Чтоб искрилась богато / Корона короля».

Ресторан находился от церкви в пяти минутах весело расслабляемого и растягиваемого общением шествия, где-то посередине которого несколько молодых женщин сбились вокруг новобрачной как бы эскортом, куда вовлекло и меня, а Кирилл почти замыкал этот пеший «поезд», вместо того, чтобы, как еще трое-четверо друзей, тесниться к Ивану. Не уверена, что Полине, умалчивая тем более об остальных, было ясно, что здесь не охлаждение из-за размолвки, а многолетнее похолодание, наконец вышедшее на плато необратимой уже зимы.

За столом я сидела через несколько гостей от Кирилла, с той же стороны, и потому, чтобы видеть его, мне приходилось подаваться вперед, а это допускали только те его реплики, которые привлекали общий слух, и стало удаваться мне, только когда Иван и некоторые из гостей, уже знающие о работе Кирилла (но не об Австрии, иначе Кирилл не попросил бы меня не разглашать), интересовались у него курсом золота, процентными ставками и приобретением акций компании и, похоже, обидчиво не верили, особенно Иван, в его неосведомленность. Меняя тему, Иван спросил, видел ли кто-нибудь свежий клип «Rammstein» на песню «Deutschland», в котором Германию изображает негритянка? Мое отрицающее телодвижение затерялось в общей реакции, и разговор перешел на западную политкорректность и толерантность, на проблему мигрантов в Европе. Кирилл сначала отмалчивался, а потом вдруг упомянул, что Меркель – дочь пастора. Дочь пастора? Ну и что? А то. Что милосердие для нее не пустой звук. Милосердие к сирийским беженцам? Ну да, если только не знать, что на беженцев Евросоюз выделяет очень приличные субсидии, от которых ни одна страна не откажется, та же Германия. Что ж, выходит, Германия сама себя субсидирует? Она же в основном пополняет бюджет Евросоюза. Возражать Кириллу поднялись сразу несколько голосов, и со мной произошло то же, что на концерте: шум словно отбил меня от меня самой, я почти перестала понимать, что слышу.

Мы с Кириллом ушли одними из первых; он нагнал меня, когда я, стоя спиной к дверям, высматривала в потемках колокольню за неимением другого маяка. Был ли наш путь до метро и впрямь кратчайшим, как сказал Кирилл, справившись по навигатору, я так и не узнала, потому что мы не прошли, а проговорили его. Как не узнала, начал ли Кирилл для меня новую мысль или продолжил со склейки в том месте, где, его уходом или прежде, разорвались общие прения.

Современная Европа – это воплощенная мечта Джона Леннона, его «Imagine», которая предельно близко изображает мир, живущий во Христе. Другое дело, что христианство приобрело все атрибуты религии и внешним взглядом, да и внутренним подчас, воспринимается как культ в ряду культов.

Это хилиазм.

Кирилл пожал плечами, не желая сбавлять хода ради слова, значение которого или не знал или запамятовал. Европа как будто без пяти минут всеобщая гармония, сбывшаяся утопия, но кто-то остановил часы, и пять минут, как в другой песне, никогда не пройдут. Как будто всегда еще чуть-чуть остается до…

Общества, построенного на гармонии?..

Вместо слов «гармония» и «утопия» ему все время хочется сказать «любовь». Или даже «Христос». Или просто Европа. Настоящая Европа, Европа Христа, которой никогда не было.

Но если он говорит об идее Европы, то идея, чтобы прийти, должна воплотиться, а воплощение ее всегда несовершенно, получится то же, что есть.

То есть что было, я, наверное, имела в виду. На месте той части света, которую мы по инерции называем Европой, есть Евросоюз, но давно уже нет Европы.

Какой Европы? Той, которую оплакивали романтики и наши славянофилы? Или той, которая была им ненавистна, Европа буржуазная, Европа XIX века, которую мы знаем и любим: с нарождающимися гуманитарными ценностями, но еще без мультикультурализма? Для нас она не «Золотая легенда», а сказки Андерсена.

Кириллу понравилось сравнение: тогда послевоенной Европой сборник заканчивается, дальше идут примечания. США, Советский Союз, Китай, исламский мир и освободившиеся колонии обступили и стиснули Европу…

…Точно в одночасье выросшие горы.

Но вдругорядь не получилось: это сравнение угодило в расщелину.

Единственное, что осталось на сегодня от Европы, это ее самоуничтожение и самоотрицание. От Европы остался европейский человек.

Но разве европейский человек стремится не к самосохранению как раз? Даже уплотняясь ради пришлецев, даже подстраиваясь под них ради того, чтобы сохранить неотторжимый минимум комфорта?

…Самоуничтожение и самоотрицание, которое носится над пустынными водами, только это воды конца, а не начала, и без Святого Духа ничего не начнется.

Я видела и слышала Кирилла говорящим увлеченно, хоть и без патетики, – в музее Ферсмана, но разгоряченно, как теперь, никогда. Это был не тот жар, который пышет, исходя наружу, окутывая и грея горящего, в пылу и чаду говорения не замечающего, что он горит. Это был жар, который снедает, а не охватывает, который прожигает изнутри раньше, чем успевает прогреть. Я вдруг поняла, чем этот жар так странен: впервые при мне Кирилл говорил о других людях, не о Боге, не о человеке, не о себе, но о конкретном человеческом множестве. Европе ничего не остается, как пожертвовать собой, иначе она погибла. Пожертвовать, чтобы не погибнуть? Нет, не чтобы, а потому, что погибнуть она не может, ее принадлежность Христу глубже, чем кажется на поверхностный взгляд. Он так и говорил: «глубже» и «поверхностный». Я припомнила Достоевского, но Кирилл отмахнулся, будто я попыталась, как коробейник, что-то всучить ему на бегу. Достоевского он знать не знал, как и слишком многого, но до Европы ему почему-то было дело. Европа уходит, она уйдет все равно, и именно потому столь важно, как она уйдет – и куда. Мы достигли входа в метро, и неожиданно для меня Кирилл сказал, что еще немного пройдется, провеется, благо вечер светлый и не холодный, обиняком, но все же явно отсылая меня. Только тут до меня дошло, что он, пивший во время застолья больше многих, потому, возможно, что ему не предстояло садиться за руль, был если и не пьян, то почти пьян.

В тот вечер и на другой день я думала над его словами о жертве Европы. Не потому, что они представлялись мне достаточно осмысленными для раздумий над ними, но именно потому, что их нельзя было оставить как есть, их надлежало обогатить, выщелочить, вылущить. Мне казалось, что кропотливо, даже в Кирилловой интонации, припоминая их, я к ним подступаюсь, а навстречу мне они сами покинут материнское тело руды, и я наконец-то увижу их, получу хотя бы сырье, раз уж этот слиток Доре наверняка содержит больше серебра, больше как раз таки слов, чем молчания высокой пробы, того невысказанного, что я могла бы вернуть Кириллу своими ювелирными поделками, и лишь так узнать, из чего же они, мои поделки, – узнать его мысль. Не проще ли было спросить напрямик, что он имел в виду, говоря о жертве? Но если бы я знала, что я сама имею в виду… На вопрос не о том Кирилл дал бы ответ не о том. Если бы я не чувствовала, что Кирилл говорил не об уходе как жертве, риторика и суть чего была понятна, а о жертве как уходе. И если бы я не боялась в глубине души, что из ответа на мой вопрос последует, что Кирилл говорил все же об уходе как жертве, что его «Золотая легенда» окажется для меня не столько слишком пряма, слишком ярка и слишком стара в этой поновленной яркости, сколько, как и для свадебных сотрапезников, слишком наивна.

Но металл упористо сидел в руде и послушался бы только своего веселого властелина.

3

Святая древность веет

Вокруг его чела,

И вечный свет лелеет

Пещер ночная мгла[9].

Кирилл улетел в начале июня. За два дня до отбытия мы встретились в кафе неподалеку от московского офиса его компании. Сама я чем дальше, тем больше избегала центра Москвы. Меня раздражала уличная светская жизнь, утрированная подделка Европы, раздражали тридцатилетние граждане мира и веганских фуд-маркетов, их не различающая частного и общественного пространств то ли богемная, то ли буржуазно-хозяйская небрежность, премиум-демократичность. И вместе с тем моя чужеродность и производная от нее второсортность освобождали меня. Я могла безбоязненно эпатировать этих людей, зная, как мало колыхнется желе их интереса от моей разухабистой посадки на минималистическую пляжно-дощатую скамью, ради потрошения моей походной сумы в поисках какой-нибудь бумажки из вороха, под мой самостимулирующий комментарий. Манера одинокого человека разговаривать вслух часто объясняется невозможностью поговорить с кем-то, кроме себя. На самом деле одинокий человек говорит вслух не потому, что поговорить больше не с кем, а привычностью к тому, что никто его не услышит, если он будет говорить. Желание говорить не равно желанию общаться. Обет молчания принимается не ради отказа от общения, коммуникации, а ради хранения внутренней тишины. Человек испытывает потребность говорить, а не разговаривать. И разговор с другим не служит ли только поводом говорить? Многое из того, что, как мы привыкли думать, мы делаем для и ради других, мы делаем для и ради себя.

Та наша встреча-проводы с трудом проступала сквозь мои мысли вроде вышеизложенных, становилась в лучшем случае фоном, а то и дальним планом. Кирилл почти воодушевленно рассказывал о выставке Репина, которую они накануне посетили с Лантой, а когда рассказ был закончен и воодушевление свое отработало, обнажилась скрываемая им беспокойная робость. Не напряженным, как обычно, а, наоборот, вяло-беспокойным он при мне был впервые; он словно боялся, как бы я не сказала что-то, о чем даже не подозреваю, что могу это сказать, и, на опережение, пускал одну за другой, точно глянцевые карточки, летуче скользящие по столу темы. Зачем ему понадобилось, чтобы во время этой встречи мы открестились от нас и играли каких-то старых приятелей, которым не о чем говорить, будто забыв, о чем говорить можем, я так и не сумела себе объяснить, хотя мое провожание, то, что оба мы два месяца просидим на сухом пайке сказанного, увиденного, почувствованного сегодня, явно было мотивом. Я словно подержала в ладонях, уверяясь в ее плотности, идиому «беседа стелется»: наша беседа именно что стелилась. Мы впервые говорили о текущем и говорили по поверхности, мы впервые болтали, что мне даже нравилось бы, если бы, как на тюремном свидании, за нами в пол цепкого глаза не надзирали усилия Кирилла, чтобы разговор истово пластовался и не портил горизонталь.

Та же горизонталь, что подчинила нас, господствовала и вокруг, и в самый нежеланный для этого день она открылась мне как ось города, но не природного и не архитектурного, а людского, и ось эта была как бы только уменьшенным макетом другой – оси тварного мира. Я вспомнила слова Кирилла о том, что бессмысленно охватывать «мироздание» как целое, поскольку человеческому подступу все равно не дано никакого другого целого, кроме смоделированного, умозрительного и, в конечном счете, ложного, а значит, оболганного. Девчонка-бариста выкликает лакированно-звонким голосом: «Большой капучино на соевом готов!», чтобы тут же возобновить с того места, где на эту обязанность прервалась, повествование напарнице о своем бытье в общаге; две крашеные дамы средних лет муссируют ремонт какой-то из них принадлежащего загородного дома; рядом двое кондовых мужчин обсуждают, кажется, коллегу-новичка… Никакого целого нет, кроме того, что удерживается на вертикальной оси одного-единственного стержня, Божьего взгляда. Но ведь и все, к чему меня приобщил Кирилл, располагается в координатах верха и низа, и то, что ему дорого, существует между подъемом и спуском. И посредине столика, на пути курсирующих между нами фраз, выросло что-то в высоту и в глубину, на уровне глаз Кирилла прозрачное и его как бы обрамляющее. В эту рамку, как в слуховое окно, будто прозрачность означала и проницаемость, мне захотелось немедля выложить все, о чем я думала от начала встречи и до минувшей секунды. Но взламывать настил нашей беседы было бы нелепо и бесчинно.

Мы простились, как прощались обычно, и я какое-то время несла осадок этой обычности, пока не поняла, что, даже если бы Кирилл не покидал Москву на два месяца, мы вряд ли увиделись бы скорее. Я шла от Пушкинской площади по Большой Дмитровке, вдоль витрин ресторанов, банков, бутиков, этим перилам для взгляда, после которых взгляд хочется вымыть, как ладони после соприкосновения с поручнями, и вдруг из одной на меня дохнуло мерцанием золотое платье. Вряд ли оно вообще предназначалось для продажи, скорее это был элемент оформления. В нем было что-то абсолютное, делающее невозможным одеть им женщину, вместе с тем родное, как если бы оно переходило от матери к дочери и никогда не носилось или было найдено мною на барахолке и, принесенное домой из печального озорства, перестало быть одеждой и стало вещью. Я примерила его мысленно, отраженная не витриной, а из глуби витрины, и, примеренное, оно примирило меня с витриной, с выхолощенной, людной и необитаемой, словно ее убитое тело оживили в обход души, улицей, со всем праведным и неправедным богатством, с надземным, королевским золотом. Уже удалившись от платья, я подумала о том, что станция «Дмитровская» и Большая Дмитровка выводят, если идти до конца, к Деметре, которая также носила имя Хтонии и чья дочь была подземной царицей. Я прозвала для себя золотое платье платьем Деметры и, оказываясь поблизости, вспоминала, не то чтобы призывая для опоры, как если бы не оно могло облечь меня, а я облечь его снаружи, превратив в свой костяк; нет, скорее вспоминала точно дальнюю родственницу, связывающую меня с этими местами на всякий, но крайний случай.

Несколько раз я приезжала на «Дмитровскую», заходила в то кафе азиатской кухни, где мы сидели с Кириллом, и брала чашку кофе. Я приезжала и на «Октябрьскую», от которой доходила до увенчанного парными аллегориями изобилия на пилонах ворот, ведущих с проспекта, бывшей подъездной аллеей, к Александрийскому дворцу, минуя который и далее музей имени Ферсмана я входила в Нескучный сад. Царство минералов я ни разу больше не посетила. Снаружи ждали меня друзы освещенной листвы, уже не листва, а пещеры света, рассеиваемые движением сквозь и мимо них, это были его штольни, даль, открытая в глубину и ставшая глубиной. Земными родителями красоты были пространство и взгляд, близость и удаленность, передний план и фон создавались ими, но исполнялись светом. Свет исполнял эти простейшие параметры – и они становились, вмещая его, как что-то, чего не могло быть, но вот оно есть, чтобы з/наполниться, потому что, не з/наполнившись, не сможет быть.

Свет изменял субстанцию листьев, проводя их сквозь день. Июнь копил для июля влагу, иногда понемногу упуская, и предзакатный луч скоро залатывал, сваривал течь, а предзакатный ветерок подсушивал, и уже не было тяжелого дутого со слезой стекла в томленом свете ливневой ауры, но живой тихостью подрагивал не жгущий зеленый огонь.

Вся Земля смотрела на меня в этот миг, и Кирилл вместе с ней.

Доселе не манившие, горы звали меня, и, чтобы хоть как-то утолить этот зов, я сама их приветила, не подвинув и на миллиметр для транспортировки. После «Голубого света» Лени Рифеншталь, каждый кадр которого, под монохромной поволокой, горел южно-романтическим маслом, так что вся фильма вытягивалась в галерею комиссионного магазина на главной улице маленького, но именитого европейского города; после него я посмотрела «Священную гору» – немой, 1926 года фильм учителя Рифеншталь Арнольда Фанка. Пролог – берег моря, танец Диотимы, артистки-плясуньи в стиле Айседоры Дункан; ее роль исполняет Рифеншталь. Кадры статичны, камера не движется, движение – это танец, небо, прилив и отлив. Затем мы видим двух друзей-альпинистов; курорт в долине, эстрадный зал отеля, они смотрят танцевальный номер Диотимы, и оба влюбляются; «Она святая!» – восклицает младший. Весна; Восхождение Диотимы: женщина поднимается на альпийский луг: яблоневый цвет, пастушок с ягнятами; мужчина спускается с вершины, где еще лежит снег, где еще зима; в горах женщины – весна, в горах мужчины – зима. Мужчина ищет в горах самого себя, женщина ищет в горах красоту. Она выбирает старшего из друзей; они помолвлены; она выпрашивает взять ее с собой, туда, наверх, но горы – не дом женщины; мать героя предостерегает его: морю и камню вместе не ужиться. Но горы – не только камень, горы – это и вода; потоки с гор так же светло сверкают, как волны прилива, но они же и точат породу, смывают вниз. Соревнования лыжников, в которых участвует младший, он приходит первым и счастлив, идет поделиться счастьем с ней, склоняет перед ней колена, Диотима гладит его по волосам, не ведая, что жених – случайный соглядатай, но из-за угла дома ему не видно лицо преклонившего колена. Перед его внутренним взором, под зажмуренными веками, взрываются и опадают вершины; это он сам, его мечты, его жизнь. Но еще можно взойти к смерти, поднявшись зимой, когда никто не совершает восхождений, на «самую красивую» гору, гору Санто, и он зовет с собой друга, не ведая, что тот причина краха. Тем временем Диотима, любящая его Диотима рассказывает будущей свекрови о том, что уже сочинила танец, который посвятит ее сыну, танец будет называться «Гимн радости»… Друзья поднимаются на священную гору, а на сцене в это время исполняет свой гимн их возлюбленная; побудем еще здесь, говорит старший, но младшему уже не терпится вниз; что тебя туда тянет, что там хорошего, там, внизу? – Диотима… Правда открывается; на вершине их застигает снежная буря, младший срывается с уступа, но старший держит его на тросе; Диотима больше не может танцевать, она изнемогает, но импресарио неумолим. Из последних сил мужчина удерживает на тросе друга, из последних сил танцует женщина. Но приходит сообщение о буре; представление прервано. Младший давно замерз; за ним снаряжена спасательная экспедиция, дома молятся и ждут мать и Диотима. Лицо старшего, заиндевелое, льдисто-сияющее, на котором виден каждый костный выступ, со сжатыми веками, лицо-скала. Ему грезится: они с Диотимой, точно Кай и Герда, входят под своды величественного кристального зала, они в храме Гор, там, впереди, виден алтарь с огромной чашей; по ступеням они поднимаются к алтарю, но вдруг чаша раскалывается, обломки летят на них. Он не выдерживает, он шагает с обрыва. Весть приносят вниз, Диотиме; ее возлюбленный до последнего держал друга, уже мертвого, на тросе; это верность. Верность; женщина покидает горный край, на берегу ласкового, светлого моря она танцует в память о своем возлюбленном.

Письмо, отправленное с адреса, основой которого было konrad, пришло спустя сутки после того, как Кирилл прибыл на место. Из Вены, где сел самолет, через Грац, столицу Штирии, и до Леобена, славного первым в Австрии Горным университетом, но и старосветски-простодушно-нарядный Леобен был только перевалочным пунктом перед Айзенэрцем, городом, ближайшим к выработке. Железо здесь залегает неглубоко, его разрабатывают открытым способом, но золото таится гораздо глубже, поэтому недалеко от рудника Эрцберг построена шахта. Об Альпах Кирилл ничего написать не может – их надо видеть, причем видеть во плоти (он так и написал: «во плоти»), надо там находиться, так что он просит прощения за то, что к письму не приложены фото, – снимать он себе запретил.

Но и мне почему-то не хотелось смотреть Штирию по фотографиям в Интернете, и чем ближе к местам, где находился Кирилл, тем более нервно не хотелось. Свой ответ я начала с того, что прощать нечего: фотографии – это закрытая каста, только множат свой собственный род, и даже взяла в свидетели Барта. Я написала Кириллу о двух фильмах, звуковом и немом, и почему первый, поздний, померк перед вторым, ранним: с горами, небом, водами и даже стадами на лугах уживается только то, что так же достаточно показать, чтобы оно говорило; что не нуждается в истории, развертывании, начале и конце; основные, простые, вневременные элементы: радость, ревность, верность.

Второе письмо пришло спустя полторы недели. За это время Кирилл съездил к Зеленому озеру у подножия массива Хохшваб и поднимался в горы с проводником, а еще урвал два дня на Вену и Грац. Венские музеи – истории искусств и естественной истории – ему понравились, в остальном же столица империи разочаровала, то ли дело Грац, он и мне наверняка пришелся бы по душе, как, впрочем, и Леобен; обоснование тому, другому и третьему, то есть моей предвосхищаемой солидарности, было опущено. (В разговорах никогда не экономивший силы на причинах и мотивах, письма Кирилл, похоже, не расценивал как свою речь, а всего лишь как пунктир ее, пересказ, передачу; но, впрочем, экономить себя просто было сейчас его долгом перед нами обоими.) Один австрийский коллега участливо посоветовал ему проконсультироваться с местным дерматологом по поводу пятна – они здесь считают такие вещи опасными – и даже готов дать координаты грацкого врача. А вот коллега из компании, сосед по комнате, сторонится его, впрочем, пивным Кирилл все равно предпочитает номер, где проводит все вечера. Командировку, вероятно, продлят, но ему все чаще кажется, что она и так затянулась, и тоскует по Москве.

Чуткость отозвала уже стоящее на краю трамплина признание, что он тоскует без Ланты, но бежала перед тоской, пропустив ту в письмо; тоска была подложкой пунктира, она и съежила до него все словесное, вытребовав себе простор.

Видя эту тоску, и я могла бы ради нее утесниться, но мои ответы были жадно многоречивы. Как все, чем мы возмещаем себе убыток, они глядели на две стороны: утешением на меня, местью – на Кирилла; и я, как опять же всегда бывает, догадывалась о том, чего не вижу, но лукаво не брала догадку в расчет.

Я писала о том, что, стоит мне подумать об Австрии – не абстрактной и общей, но о феномене, возникшем от соединения той страны, которую я прежде знала как Австрию, и нынешней ее связи с Кириллом, мне вспоминались живописцы Дунайской школы. Их растекающиеся ртутью фигуры, каленый закат, плавкие облака в кузнице вечернего неба, облака, космический взрыв – зарница Воскресения Христова; вулканическое месиво людского и природного. Грубоватая сказка и рассудочная мистика. Горделивое безобразие человеческих тел, пытающих и пытаемых, пеших и конных, и доверчивое благообразие детского пейзажа, возвышающегося не столько над, сколько за этой грозной бестолковщиной. Все это намного дальше от Дюрера, которым вдохновлялись художники верхненемецких имперских окраин, чем Регенсбург от Рима. Германия появляется с Реформацией, и ее живопись до Дюрера еще под влиянием нидерландской, но начинает ее не Дюрер, а Кранах-старший. Глядя, допустим, китайскую живопись, видишь, что Китай не прекратится, как не прекратится Индия и иже с ними, что здесь нет земного конца, но когда глядишь европейскую, клеймо за клеймом эту раздробленную, разнесенную по городам и весям, по местным ремесленникам и визионерам историю Спасения в зачастую кричащих, дерущих глотку красках; или опять же сегментированную мешанину античной вариации, то видишь, что Европа прекратится, что она конечна, что она чает конца, призывает его, что ее суета, стоящая всей восточной несуетности – это щепа, подкидываемая костру; она измельчает себя, чтобы проговорить быстрее, и, когда конец грянет, а может, не грянет, а прошипит золой, замертво упадет и Россия, как зеркальный двойник, как соловей без алой розы, но и там, за пределом, за пламенем, продлится наше Geschwisterlein… К письму я подвесила несколько виртуальных репродукций с картин «дунайцев».

(Со)ответствовать такому излиянию было мудрено, и я не настраивалась на близкую присылку письма, но его не было уже две недели, когда наконец однажды под ночь мне позвонила Полина. Мать Кирилла встревожена: накануне отъезда сына они повздорили, и теперь Кирилл оборвал даже ту связь между ними, которая теплилась в Москве; она думала достучаться через Ивана, но тот сам уже несколько недель не получает известий; оба они, Иван и Полина, не сомневались, что, после Ланты (чьих координат у них нет), Кирилл поддерживает контакт со мной…

Я сразу написала Кириллу, что без вестей от него мать и остальные, кому он дорог, волнуются, и в подписи перед именем добавила: «Твоя сестра». Ответ ждал меня утром. Кирилл писал, что стыдится своей молчанки, стоившей нервов матери и мне, и что вскоре обязательно напишет пространнее; что командировка продлена пока на месяц, что он спускался в штольню и там понял, почему властителем земли может быть лишь тот, кто в глубь ее проник; его экскурсионное, «контрабандное» проникновение, конечно, не считается, и все равно он счастлив. Это слово, за которым следовало уже только «Твой брат Кирилл», я передала по цепочке дальше. Пунктир нехотя выступал уже не над тоской, а над счастьем, этим действительно было сказано все, и большего я не ждала от писем, но писем ждала. Обещанное пространное вдогонку так и не пришло.

В конце июля мне позвонил Иван. Он только что говорил с Леонидом, их однокурсником и работодателем Кирилла. В штольне произошел обвал, когда там были несколько человек и среди них Кирилл. Слава Богу, погибших нет, хотя все в тяжелом состоянии. Начато судебное разбирательство, в случившемся обвиняют начальника участка, обвал произошел после окончания рабочего дня, среди пострадавших не было ни одного рабочего, посещение выработки было ознакомительным, его попросил устроить Кирилл – во всяком случае, по версии начальника участка. Установить правду можно будет, только когда хотя бы один из попавших под обвал придет в сознание и когда найдут Кирилла.

Найдут Кирилла?

Его единственного не смогли найти, когда вытаскивали пострадавших. Под вопросом: спускался ли он вниз вообще.

Но если внизу его не было, где он теперь? И где он был счастлив, отсылая последнее свое письмо.

Если бы Айзенэрцкий хребет мог вырваться с мясом из остова Средней Европы и приползти ко мне, чтобы я уткнулась лбом в его подножие, не мечтая о восхождении; и тогда я поняла, сколько нужно веры, чтобы осознать ее превосходящую облака нехватку.

Месяц ожидания шенгенской визы я словно шла по узкой, но светлой пустынной улице вдоль отвесной стены с очень толстой кладкой, не глядя на стену, но зная о параллельных моим шагах по ту сторону.

«Святое дуновенье / Вокруг его чела, / И в каменной геенне / Ночь для него светла»[10].

Свет был нимбом земли, ею стяженным и ею самой невидимым, над открытым из-под сходящей листвы челом августа, уже чуть восковым, уже подставленным для последнего поцелуя. Особенно по утрам это отдание без печали и жалобы, как долго убывающий резонанс короткого перезвона в очень высоком регистре. Вдруг впереди и сверху крошились узкие перья листьев, нарушая изображение тишины изображением шума, как если бы я оглохла, но еще помню звуки и слышу глазами. Эти потеря и растрачивание заранее притуплены, обезболивающе сполоснуты простотой, которая и есть конец и которой с собою прощается любая отмеренная пора, когда в ней еще не затеплилось начало следующей.

Небо над Штирией в канун осени было по-сентябрьски гладко-синим, но вдыхало дольный жар августа. Через затемненное окно экспресса, везущего меня из Гарца в Леобен, мой взгляд, вскоре понаторев до автоматизма, ловил, чтобы тут же отпустить, отбить куда-то дальше пастбище, раскатанное и приподнятое на подножье, оттеснив ельник выше; село, казавшееся своей собственной новенькой копией – теми же коттеджами под двускатной кровлей и той же церковью под шпилем или барочной луковицей, что двести лет назад, только построенными позавчера; широкую плоскодонную чашу, образуемую рекой с двумя вогнутыми изнутри берегами и газово-голубой пустотой между ними, когда мы ехали по мосту; и все это были нагрудные наградные знаки, которые выставляла перед собой и которыми отгораживалась от всех и вся как бы одна и та же гряда, обнажившая над лесами склона наморщенный гребень, как сращение головы и плеч.

Леобен безгрешно красовался и простосердечно хвастал – пасхальные яйца в обшитой зеленым плюшем корзине, расшитый, из пестряди подол немецкого мира. Европа северная, южная и центральная встречались здесь на площади с фонтаном и чумной колонной, где я нашла и забронированную гостиницу, ставшую моим домом четыре из пяти дней взятого за свой счет отпуска.

Я спросила девушку на рецепции, что известно о недавнем обвале и судебном процессе. Сюда дошли какие-то слухи, но в газетах ничего не пишут, видимо, по распоряжению властей. Я купила у нее билет на утренний автобус до Айзенэрца, разместилась в номере, но, вместо того чтобы отправиться к зданию Горного университета, легла поперек двуспальной кровати, и журчащий лепет улицы под балконом сделал со мной то, что делал прежде шумовой колтун: я перестала воспринимать его и себя и очнулась, только почувствовав усталость и желание спать.

Айзенэрц в сравнении с Леобеном, как всякий младший если не по возрасту, то по рангу город, был его убылью, убылью цвета, самоуверенности, звонкости, убылью сегодняшнего; он был строже и, хоть не менее подлинный своей стариной, правдивее ее. Если Леобен напоминал загоревшего летом в деревне городского школьника, то Айзенэрц – его двоюродного брата или скорее двоюродную сестру, привезенную из деревни, чтобы сесть за ту же парту.

У официанта в кафе на главной улице я спросила, далеко ли отсюда до шахты, на которой недавно произошла трагедия, о чем он, вероятно, слышал. Про обвал, да, что-то слышал, отсюда до шахты недалеко, но территория огорожена, посторонних не пускают, да и добыча приостановлена, скорее всего, она и не возобновится. Говорят, полученное золото низкого качества, и Австрия достаточно богата и без него, затраты на разработку и производство не окупятся.

Выйдя из кафе, я еще около часа бродила по городу, полуосознанно уводя себя за его пределы, от которых просматривались террасы железного рудника на месте срытой горы Эрцберг, поживиться болезненно-первобытным сходством которых с ацтекской пирамидой заворачивали сюда туристы. Как и Леобен, как все окрестные города, Айзенэрц был бережно подоткнут лесами в гнезде отрогов. Одна сплошная лиственная крона-кровля долины здесь на исходе лета была не подкислена желтизной и еще не прорежена, словно хвоя настоящего горного леса сверху переливала в нее свою сочно-темную зелень. Я начала подниматься в лес; на крутизне тропинки меня огибали спускающиеся группы туристов с рюкзаками и ручей, словно тоже уступая мне прерогативу подъема. Здесь соседствовали буки и лиственницы, без подлеска, и синеющая пустота, простота свободно обтекали стволы. Тропинка становилась отвеснее и ломалась как будто все резче, и скоро мне стало казаться, что на ногах оседает каждый пройденный метр. Я приметила бревно у ручья, чуть срезанное сверху, чтобы служить скамейкой. Звонко шептала, полоща камни, вода, и я думала о том, что сюда достигал рокот груженных породой грузовиков, когда те проезжали по шоссе.

Я закрыла глаза и представила картинку с охотником, выходящим из леса к радуге, и пустовавшее после тетерева-глухаря место чуть ниже по скату посадила фазана, настоящего, побежалостью оперения словно преобразущего радугу в своей груди. Тут же затрепетали переливом цвета его праздничного тельца и триумфального нашеста, и им навстречу возликовало перышко тирольской шляпы, и я почувствовала на щеках слезы.

Вечером я вернулась в Леобен, а на другой день тем же ранним автобусом, что накануне, снова приехала в Айзенэрц. Зная о бревне, на котором можно передохнуть, я уже будто находила в себе больше сил для дальнейшего подъема, который и предприняла, дав ногам недолгий покой. Несколькими метрами выше я увидела вход в пещеру, с близкого расстояния оказавшуюся заброшенной штольней. Склон между тем стал почти таким же пологим, как при начале тропы, от которой я теперь, без нарочитой осторожности, могла отклониться, чтобы подойти вплотную к входу в штольню. Оттуда тянуло не холодом, но скорее запахом холода и глубины, влажного камня, а земляной порог, метр между мною и сводом, розовато мерцающий от как бы намагниченных игл хвои, пахнул еще той сентябрьской смесью, которая предвосхищает прель и перегной.

Стоя лицом к растущей вглубь темноте, на которой пошевеливало точно не ветерком, а светом ветви лиственниц, я то ли произнесла, то ли услышала, то ли повторила за мгновение до того услышанное: Конрад.

Автобус на Леобен отходил через час. Я развернулась к тропе и начала спускаться. Поравнявшись с бревном, я обернулась вверх. Кирилл стоял на тропе несколькими метрами выше. Он был в шортах до колен, как здешние туристы, и в рубашке с коротким рукавом.

«Почему ты не вошла?» – спросил Кирилл с недоумением, в котором, не укоряя, звучал укор.

Я сделала несколько шагов к нему, но тут же рухнула на колени, и он резко поднял меня, взял за руку, и мы пошли обратно к штольне. Войдя, мы недолго шли по стволу, явно наклонному, затем перед нами, как будто встроенные во тьму и ее же освещающие металлическим переливом, возникли двери совершенно новой лифтовой кабины. От касания пальцем Кирилла они расступились, и мы вошли. Кабина везла нас, как показалось мне, не меньше пяти минут, и все это время мы молчали, потому что молчал Кирилл, чуть задрав голову, словно наперекор спуску вниз. Когда двери исчезли перед нами вновь, нам навстречу ярко открылось обширное пространство, казалось, лежащее если и не под совсем открытым небом, то под разомкнутой крышей или куполом. Оно напоминало площадь или громадную арену, но не было ни тем, ни другим. Оно не было заполнено ничем, включая словно даже и время. Во все концы, но на большом отдалении от нас было видно людей, занятых как будто строительными работами, но почти бесшумными, безграничность вбирала громкие звуки. Я не заметила, чтобы Кирилл кого-то позвал, кому-то махнул или кивнул, но к нам стали подходить мужчины и женщины, разных лет, в основном молодые, и с некоторыми, кого, вероятно, еще не успел сегодня увидеть, Кирилл здоровался за руку, другим только улыбался, и все они улыбались мне и жали мне руку, а Кирилл представлял их, называя немецкие, итальянские, английские, русские имена.

«Ты, наверное, хочешь спросить, что здесь будет, – обратился Кирилл ко мне, когда его коллеги, ненадолго прервавшие ради нас работу, уже понемногу расходились. Здесь, под землей, будет другая Европа. Только за этот год в Европу прибыли почти два миллиона беженцев». – «И вы хотите переселить их под землю?» – «Наоборот: под землю уйдут жить коренные европейцы. А они согласятся жить под землей? Согласятся, если тут будет небо. Над этим мы и работаем. Над подземным небом? Можешь определить его так. Это и есть золото. Оно даст свет под землей. Оно станет тем, чем должно было быть всегда, – земным солнцем, солнцем Земли. То золото, которое мы до недавних пор знали, порождает раздор и разделение, а новое золото соединит и примирит людей. Но это не будет искусственное небо. Золото позволит из-под земли, сквозь многие километры видеть небо над землей. Вернее, тот солнечный свет, который пока доступен только на земле, будет воспринимаем и здесь, в глубине земли. Больше не будет разницы между тем, что над, и тем, что под. Вся Земля просветится до самых недр, и небо будет видно отовсюду, небо будет везде».

Направляя мой взгляд, Кирилл указывал вверх, где не было ни крыши, ни иного свода, но и привычного неба, а было сплошное сияние, слишком яркое для моих глаз, и я смотрела не на него, а на лицо Кирилла. И чем дольше я смотрела, тем дальше менялся цвет пятна, пока наконец оно не засверкало золотом, едва ли не ярче пространства над нашими головами. Блик слепил меня, я повела головой, уклоняясь, и солнечный луч, прикипевший к окну автобуса, вытопил пробуждение при завороте на автовокзал Леобена.

Профессор Андронова, Любовь Николаевна, сидела на кушетке, к краю которой прислонена была трость, в своей единственной комнате-книгохранилище, отлучки из которой даже стали за минувшее лето для нее тем же, чем давно уже выглядели для коллег по институту, как нынешних, молодых, так и сдавшихся раньше ровесников, – баловством. Грузная, со стриженными почти под машинку и потому словно еще и розовато-белыми волосами, она смотрела мимо меня, но так, чтобы я, задеваемая по касательной, могла относить взгляд и на свой счет, не возносясь над прочими, преходящими и постоянными, комнатными частностями.

Я ждала, что сходство с Кириллом не выдержит пряток и выглянет, но лицо и тело Любови Николаевны были слишком неподвижны, чтобы ожило и проклюнулось что-то еще.

«…Спрашивайте. Если смогу, отвечу». – Заученная жесткость руководителя.

«Вы не знаете, почему все-таки Конрад? Версия с анаграммой мне кажется притянутой».

«А как же, знаю. – Она вытянула руку вперед, в направлении книжного шкафа за мной. – Однотомник Джозефа Конрада видите? Я подарила Кире на окончание школы. Он прямо бредил «Сердцем тьмы». Что касается литературы, у Киры невзыскательный вкус».

«А Гессе?»

«“Степной волк”, и все. С ним, как полагается, носился в двадцать с небольшим лет. “Игру в бисер” не одолел». «Кирилл читал Бердяева». «Еще бы он не читал Бердяева!..» «И Кьеркегора…»

Она махнула рукой, то ли помазывая одним миром всех идеалистов, то ли давая понять, что не утруждает себя задуматься над моим ходом и пропускает.

«Его дразнили в детстве из-за пятна?»

«Разумеется», – ответила Любовь Николаевна величественно, даже словно бы с гордостью.

«Как именно?»

«Он не говорил мне. Знаю, что дразнили в школе. А что я могла сделать? Врач, которому я показала Киру, категорически запретил это пятно трогать!»

Защитное нападение, не на меня, а на себя саму, загоняло ее в тот чулан, лишь ее впускающий, где им с сыном было не разминуться, где они вечно топтались друг против друга, толкались плечами и задыхались и где ими обоими была профессор Андронова. В тесноте этой каморки она не исступленно всасывала воздух, а, наоборот, копила, затаивала его, становилась каменным для него сосудом; и когда я встала, не уведя за собой ее взгляд, если это был взгляд, а не слепок взгляда, слепая копия, и продвинулась к двери, мне показалось, что я не только могу не прощаться, но и не имею права прощаться.

«Почему он так со мной?» – резко-плаксиво, ибо фистула жалобы не была в ней настроена, произнесла Любовь Николаевна.

Она ждала отзвука не с моей, а с противоположной от меня стороны, туда был обращен ее усадистый корпус, туда же и вопрошание, и я молчала, как молчал Кирилл.

«А вы еще придете?» – вдруг спросила профессор Андронова доверчиво, насколько могла приподнявшись для трудоемкого разворота ко мне.

Теперь, когда она спрашивала меня, я откликнулась:

«Конечно, я буду только рада».

Я заходила к Любови Николаевне через день, доставляя ей все потребное. Прибиралась, когда нужно было прибраться, мыла оставшуюся с вечера посуду – Любовь Николаевна никогда не ела при мне и, предлагая или позволяя выпить чаю, не делила, даже присутствием, этого угощения. Я обычно заставала ее сидящей на кушетке, и все минимум два часа, что я у нее проводила, она почти не меняла позу. Расспросив меня за первых два моих визита обо всем, что позволяло ей считать человека знакомым, она, как присуще тому, кто много говорил и много слушал, но старость стерла навык слушания и тем выпятила навык говорения, дальше востребовала во мне разве лишь предлог, чтобы окружить себя не могущим наскучить. Не я стояла для нее на фоне книг за моей спиной, а книги во мне, как в раме, перемещаемой вдоль корешков. О написанном в книгах и говорила Любовь Николаевна, о технологической сингулярности, об аболиционизме, квантовых теориях сознания, о компьютрониуме – Вселенной-мозге, о фундаментальных расхождениях Циолковского и Вернадского. Не собеседник и даже не слушатель, одушевление пустующей «той стороны», я слушала со свободой, с которой не слушала никогда никого, будто меня обтекал слабый теплый поток моего собственного неалчного интереса, ежесекундно нарождающиеся частицы которого и жили секунду. Изредка я кивала в знак осведомленности, улыбалась ироническому завитку, почти не встревала за разъяснением термина, впрочем, Любовь Николаевна и не злоупотребляла философским аппаратом. Я больше не задавала вопросов о Кирилле, я не хотела быть жестокой, как и Любовь Николаевна не хотела быть жестокой к себе, и обе мы берегли ее. Лишь однажды я упомянула Кирилла – в связи с Вернадским: почти скандальная странность того, что этого имени я ни разу от него не слышала, бросила меня из немотствующей прохлады в жар. Читал ли Кирилл Вернадского и под его ли влиянием выбрал геохимию? Любовь Николаевна усмехнулась: Кира выбрал геохимию под ее влиянием. Это было, наверное, единственное влияние через ее посредство, которое он до себя допустил. А Вернадский для него сложноват – постигал в ее пересказе. Лицо профессора Андроновой расправилось, и я наконец увидела вернувшимся как бы на несколько шагов назад взглядом, что прежде, обычно в молчании и речи, ее надбровье было сведено напряжением, от которого, как стекло от подземных толчков, подрагивала выгоревшая голубая роговица. А ведь она знала, что Вернадский – его, что это Кире будет близко, соответствует его какому-то даже болезненно личному, очеловечивающему отношению к Природе, его натурфилософской жилке. Он даже написал в десятом классе что-то вроде эссе о вочеловечении Земли – так, кажется, – очень небесталанное, которое она даже давала читать нескольким коллегам. Но потом Киру повело совсем в другую степь.

Она была у себя, не принуждая меня обживать ее мир. Этот мир был словно урезан, аккуратно обрублен там, где должен был продолжаться в будущее. Пока я находилась внутри него, я не стремилась прочь, а, выходя, выходила сразу, без сожаления и послевкусия, как из цельного глухого здорового сна.

Однажды при мне зазвонил стационарный телефон на кухне, и я, не по милости, а по поручению, сняла трубку. Услышав мой голос, Кирилл произнес мое имя с вопросительностью не шквального удивления и не дежурного уточнения, как если бы попал на того, кто и был ему нужен, но посередине – удовлетворения от нечаемой удачи.

Он даже не знает, как благодарить меня за то, что я проведываю мать, о чем узнал от нее позавчера, позвонив ей впервые с июня и разуверив в моем, как она считала, посредничестве при этом звонке. Не посылая вестей, он поступил с нею так подло, как не поступал ни с кем никогда, и позавчера он сказал ей об этом. Вчера к ней должен был прийти врач, если она его, конечно, вызвала; Кирилл, собственно, и позвонил расспросить по итогам, но, раз уж попал на меня, – неизвестно мне что-нибудь?.. Мне пришлось продлить его неведение – Любовь Николаевна не обмолвилась о враче – и отклонить благодарность: после того, как в институте мне дали телефон, я еще целый месяц тянула со звонком. Возможно, укоризна слов «целый месяц» на несколько градусов увела его от матери в сторону, или все вышло грубее и я, переведя стрелку на себя, подтолкнула невольно и стрелку его внимания. Мы слишком давно не виделись, надо встретиться, тем более что через десять дней он улетает на следующие два месяца в Иркутскую область; выбор места и времени встречи за мной. Тогда пусть будет «Дмитровская» и то азиатское кафе, если он помнит. Естественно, помнит, но не лучше встретиться у ворот Нескучного сада и пойти наконец туда, благо от Любови Николаевны мне ехать до главного входа три остановки по Ленинскому проспекту? Но мною чревовещало упорство, словно знающее больше меня и отметавшее труху осторожности – ведь Кирилл мог подумать, будто я напрашиваюсь на приглашение к нему домой, – и оно отстояло «Дмитровскую».

Я нарочно пришла раньше и через широкое окно видела, как Кирилл идет мимо окна и мимо меня к дверям. Впервые после засады у светло-серого здания я видела Кирилла, вчуже, в профиль, задаваемый чуть покатым лбом и носом уточкой, видела его тревожно меня не видящим. Я смотрела на него со стороны в смысле самом правдивом и вымытом, как стекло, за которым он шел наперерез моему взгляду. Его шаг был как будто легче и быстрее, чем тогда, на пути к светло-серому зданию, и если Кириллу не шагалось и впрямь легче без тяжелого суконного пальто, то, во всяком случае, так казалось мне без долгополого черного пальто на нем.

Кирилл вошел, и его глаза, не ждущие никого застать и никого не ищущие, всегда, когда надбровье было расслаблено, ясно-пустые, девственно свободные от долга как внутреннему, так и внешнему, словно недавно впервые открылись, – вот его глаза нашли меня, и в синкопе между ничем и мной будто что-то перебежало дорогу и бросило тень, знакомую Кириллу и незнакомую мне. Не предназначенное не только для моего зрения, но и для меня и все же причиненное мною, оно дрогнуло как бы двумя подскоками графика: замешательством и вслед болью от замешательства, на миг потеснив ту немного жесткую, немного как бы жмущую ему радость, которой всегда приветствовал меня Кирилл.

На нем были асфальтово-серый костюм и бордовая рубашка, подходящие друг другу, но не ему: серый отсвечивал на коже пеплом, а бордовый словно питал и темнил пятно. Еще длилось вступление с благодарной данью нашему приюту – словами Кирилла о том, что здесь все по-старому, и моими о том, что всегда чувствуешь себя как дома там, где оказался вторично после долгого перерыва: ждешь знакомо новое и чужое, но место помнит тебя лучше, чем ты его, и потому встречает радушнее, – и все вступление я просмотрела в лицо Кирилла, сызнова привыкая к этому лицу и одновременно будто выманивая, на свой страх, то обвиняющее меня замешательство. Словно искусственный уже повтор стал бы противоядием, отмоткой назад, или словно я собиралась выспросить у призрака того, кому ненароком навредила, в чем же состоял вред.

То ли еще недавняя, проходная мысль о пятне оставила видное лишь со стороны наследство, то ли мой, извне, чересчур осязаемый взгляд притянул уже его собственный, изнутри, так или иначе, Кирилл вдруг с сухой небрежностью заговорил о том, что в поселке первоклассная поликлиника, он консультировался у онкодерматолога, и тот настоятельно рекомендовал пятно удалить, тем более это выйдет по страховке бесплатно…

А что сказал грацкий врач? И о каком поселке речь – не о том ли, куда Кирилл должен был лететь изначально, вместо Австрии, и когда он успел там побывать?

Замешательство, которое я таки выудила, рвануло на меня, обогнав вопросительный подъем, сразу после Австрии, и прежде, чем я договорила, пружина отпрянула и свилась обратно. Не я была целью броска, удар приняло нечто передо мной, видимое только Кириллу: опустив глаза, он будто сдернул и спрятал от меня мишень. В этом прятанье не было вороватости. Отведя от меня взгляд, Кирилл будто убрал экран между нами.

«Прости меня. Я все выдумал. Не нашли в Австрии никакое золото, и не летал я ни в какую Австрию. Постепенно, с конца марта, вскоре после того, как я познакомил вас с Лантой, стало нарастать какое-то ощущение мрака при мысли об этой работе, ради которой я, пусть на два месяца, покину Москву, тебя, Ланту, пусть ради нее я во все это и ввязался… мать… Мы никогда не порывали контакта совсем, она была в курсе и ругала меня за то, что я принял это предложение: ей, конечно, теперь я понимаю, было боязно оставаться на два месяца одной, хоть мы и так почти не виделись, только созванивались, но все же я был где-то тут, вблизи. Так вот, это ощущение мрака – словно мне предстоит умереть, словно я должен к этому готовиться, выбор сделан и назад пути нет; разумеется, я знал, что еще могу отказаться, даже в самый последний момент, но отдавал себе отчет, что на самом деле это невозможно, невозможно повернуть вспять. Я будто уходил в темноту; начался Великий пост, и я говорил себе, что это искушение или, наоборот, испытание, у меня бывали подобные накаты именно Великим постом, но такого – никогда. Я не имею привычки просить совета у священника по чисто житейским вопросам, но тут было очевидно, что вопрос не житейский, а жизненный, и не жизненный даже, а скорее смертный – как вцепившаяся в меня тоска, которую я так и определял: смертная. Священник на нашем приходе сказал, что я должен разобраться, зачем мне эта работа, чего я ищу; но я и так знал слишком хорошо, зачем она мне и чего я ищу, и тоска была как раз из-за неотвратимости, безысходности желаемого и найденного. И вот на Пасху случилось чудо – тогда я воспринимал это так, потому что считал избавлением, сейчас, когда я уже знаю, что это было только началом настоящего испытания, которое я не прошел, я тем более уверенно говорю: чудо. Избавлением может быть всякое выздоровление от тяжелого, а хотя бы и не тяжелого недуга, но только в испытании Бог напрямую обращается к тебе, и вот это подлинное чудо. Но, повторяю, тогда я думал, что все, то есть тоска, позади, а что произошло – уже под конец Пасхальной заутрени, на которую я притащился, зная наперед, что Праздника у меня не будет и едва ли вообще когда-нибудь что-нибудь будет, потому что меня самого почти нет, – под конец заутрени, когда вот-вот должны были зазвонить к Крестному ходу, у меня перед глазами вдруг возникли Альпы. Дело в том, что незадолго до этого Ланта показывала мне свои фото из поездки по Австрии, она была там год назад, они с ее прежним спутником – тому позволяли средства – каждый год летали на один горнолыжный курорт в Штирии… Гора Эрцберг с заброшенным рудником – аттракцион для туристов, туда всех возят. Ланта показывала мне фото в айфоне, и несколько особенно, как мне казалось, целительно на меня действующих я перекачал и смотрел дома на экране ноутбука. Так вот, я увидел там, в храме, Альпы. А дальше словно снизошло откровение: да нет же, какая Иркутская область, не в Иркутскую область я лечу, пусть там трижды красоты, как мне расписывали, – нет-нет, кто сказал, что я лечу туда? Я лечу в Австрию. Я твердо знал, что только Альпы, именно эти Альпы, на которые я смотрел, оставаясь наедине с собой (как прежде смотрел фото других мест Земли – это всегда помогало мне в разных ситуациях, начиная обыкновенной усталостью), так вот, только Альпы способны возместить тебя, Ланту, мать, город, который я, оказалось, люблю гораздо сильнее, чем думал; спрятать от меня, пусть на время, ужас будущего, ужасного тем, что в нем чего-то уже не будет, как прежде.

Это пришло как спасение, как ответ. За сутки у меня сложилась история. Мне оставалось лишь рассказать ее тебе. Почему тебе? Потому что с Лантой не прошло бы по понятным причинам, а во‑вторых, потому что тебе, я знал, будут приятны звучание и вид этих немецких слов. Но главное – потому что ты сестра. Перед тобой не будет стыдно признаться в том – а этот момент настанет рано или поздно, и скорее рано, чем поздно, – в том, что сочинил сказку. Я не считал это ложью, я считал это нашей общей сказкой – как в детстве, когда если заранее оговоришь, что это все «по игре», неинтересно играть. Наваждение? Да. Сказка – всегда ложь, но ложь не всегда сказка. Понемногу до меня дошло первое, еще в Москве, но я продолжал держаться за второе, потому что момент готовности открыться все не наступал, пока я не осознал, что он, некий момент, никогда не наступит. Я обнаружил, что как раз перед тобой мне будет во сто крат стыднее, чем было бы перед Лантой и даже матерью.

Бог испытывал меня, и я должен был испытание провалить, чтобы оно послужило мне на пользу. Перед отъездом я ломал голову, как сознаться тебе, не успел ничего надумать, а там, на месте, вновь почувствовал потребность как-то задурить, затуманить себя, потребность в Альпах. Вечерами я пересматривал Лантины фотографии и однажды чуть не вложил их в письмо тебе, чтобы выдать за свои, но Бог от такого двойного предательства уберег. Но трудно, иногда почти до невыносимости, было только первый месяц, пока не адаптировался, не освоился в новой работе, в коллективе – и пока меня не навестила Ланта… Она пробыла у меня неделю. Мы оба, кажется, не поняли, что произошло, все было замечательно, но в конце этой недели нам стало абсолютно ясно, что ничего не получится, ничего сверх того, что есть. А этого мало, если не для нас обоих, то для меня. И накануне ее отъезда я спросил ее… я задал ей один вопрос, на который она ответила отрицательно, как я и предполагал. Ланта взяла с меня слово, что я тем не менее позвоню ей, как буду в Москве. Я не позвонил. Я написал ей, она ответила, и с тех пор мы не общались. Но все это было уже потом и не имеет отношения… В общем, после отъезда Ланты я словно опомнился и бросил эту «австрийскую» игру. Я покаялся на исповеди – храм при поселке только строится, пришлось ждать до Москвы; следовало сразу после все выложить и тебе, но я малодушничал… Прости меня, если можешь».

Слушая, я удивлялась только тому, что не могу удивиться, и в то же время это удивляло меня не более, чем то, что я не могу перебить или отвернуться к окну. Когда Кирилл наконец остановился, я уже давно все знала. Не зная получасом назад, я знала все с самого начала к тому моменту, когда Кирилл закончил, будто он не рассказал мне о чем-то для меня прежде не бывшим, а привел в некое условленное знакомое нам обоим место вроде того, где мы сидели теперь. Но и это место мы на самом деле не покидали никогда.

Мне нечего тебе прощать. Если уж ты употребил слово «сказка», то поймешь, почему прощать не за что. Но и мне есть в чем сознаться. Я виновата больше: когда перестали приходить письма, я сочинила для себя, что ты пропал без вести при обвале в шахте. Тебе смешно, а мне было страшно. Да, это не было ложью, может, я не так виновата перед Богом, как перед тобой…

«Прекрати», – сказал Кирилл, уже отсмеявшись, но еще улыбаясь.

Он достал из портфеля немного обтрепанную по краям открытку с репродукцией «Портрета Адели Блох-Баэур», «Золотой Адели» Климта.

Мать была в Вене, давно. Привезла мне эту открытку и конфеты «Моцарт» – куда ж без них. А я должен был как бы «привезти» ее тебе и чуть было не прокололся: от нечего делать решил почитать о женщине на портрете и выяснилось, что с тех пор, как мать купила открытку в музейном магазине, картину вернули наследнице. Оказывается, нацисты конфисковали все имущество этой семьи, а картину передали в музей. Теперь она где-то в Штатах… Знаешь, что помогло мне перебороть стыд? Это место. Конечно, мы не те же самые, что почти год назад, и для себя, и друг для друга. Но, когда мы сидели здесь в первый раз, я где-то к середине разговора, еще ничего о тебе не зная, вдруг понял, что передо мной человек, которому я всегда все расскажу. Меня это ошеломило, потому что предпосылок никаких не было. А сейчас, сегодня, они уже есть. И надо было вновь очутиться здесь, чтобы все повторилось, но уже с другими мной и тобой. Я могу тебе все рассказать. Сказку-ложь – и правду.

И сказку-правду. Такая тоже бывает.

…Мы поженились в начале ноября. За некоторое время до этого Кирилл удалил пятно. Между тем дочерняя компания, которую возглавлял Кириллов однокашник, была ликвидирована. Кирилл остался без работы. Любовь Николаевна совсем перестала бывать в институте. Она чувствовала себя все хуже, однако не желала, как мы ни просили, переселиться к нам. Мы навещали ее дважды в неделю, приносили все что нужно. В тот первый раз, когда я видела Кирилла и его мать рядом, я попросила разрешения взять книгу и ушла с ней на кухню. Им хватило получаса, чтобы поговорить. Так бывало каждый раз, когда мы приезжали: я брала книгу и оставляла их вдвоем. Кирилл не пересказывал мне их разговоры, естественно. Зато я слышала реплики Кирилла, каждый вечер звонившего матери, спокойные, всегда о чем-то насущном.

Она умерла в конце апреля на Страстной седмице. На гражданской панихиде в Институте философии Кирилл сказал, что ему будет приятно, если коллеги матери возьмут книги из ее библиотеки. Ближайшие выходные он провел в квартире Любови Николаевны, впуская и выпуская приходящих за книгами. Предварительно мы отобрали где-то четверть книг для себя.

Я понимала, что Кирилл чувствует себя виноватым перед матерью, хотя он никогда мне не говорил об этом, чтобы не выпросить утешения, на которое не имел права и которое не получил бы от меня, потому что я не имела права его утешать.

Все лето Кирилл искал работу и в сентябре был принят на ставку младшего научного сотрудника Геологического института РАН. А в конце ноября мы подали документы на усыновление нашего сына, которому тогда сравнялось два года.

…Нет. Кирилл помотал головой, спеша отречься. Не бывает.

Я не удивилась бы, не вспомни Кирилл собственных слов, как часто бывает со словами, поданными от избытка, но эту фразу я должна была себе самой.

«Так, значит, я не принесла тебе счастья?»

Кирилл потупился, но теперь не так, как если бы прятал что-то, а так, как если бы удерживал это для себя, улыбкой задвигая от меня глубже.

«Я сказал так, чтобы тебя поддержать. Я понимал, что тебе нелегко… нелегко принять… все происходящее со мной, включая и Ланту. Я просто хотел смягчить для тебя остроту ситуации. Один человек не может принести другому ни счастье, ни несчастье, – обычная для него приторность не была здесь условным знаком “улыбки”; за ней стояло жалеющее умиление тому, что так извинительно, так закономерно, но оттого, увы, не более разумно. – Он приносит только самого себя, а дальнейшее… Вообще все, что делается, делается только Богом и мною самим, и особенно то, что якобы делает мне кто-то».

«Но тогда получается, что никто и не может пожертвовать собой за другого. А как же Европа? Помнишь, ты говорил?..»

«Да. – Сначала я поняла это сокрушенно твердое, твердо-тихое «да» как согласие: не может. – Помню. Если бы речь шла о жертвовании, то конечно. Но я имел в виду жертву. Сейчас неподходящий момент, чтобы объяснять. Когда-нибудь расскажу тебе…»

«Ты никогда ничего не рассказываешь сразу?» – Я взяла шаловливо-обиженный, мелодически-женский тон впервые.

«Но ведь рассказываю!» – подыграл Кирилл тоном обиженно-шаловливым, не вменяя мне намек на его сказку-ложь, которым я оцарапала его в первый и единственный раз намеренно.

У ступенек входа в метро я воспользовалась тем, что ни один из нас не решается попрощаться первым, и уже испробованной голубой напевностью, жеманно-полушутливой, полусерьезно-вымаливающей.

«Скажи мне ту правду, которую я знаю и которую ты еще не сказал».

Кирилл, склонив голову, уставился немного вбок, будто гротескно ушел с головой в смотр инвентаризованных правд, и я вспомнила обратное этому косому наклону – тот, уже давний взгляд поверх меня, вперед, прямой от изумления, на то, что грядет совсем скоро и о чем даже не мечталось.

«Я согласился на эту работу не только из-за Ланты, – произнес Кирилл и добавил, как будто мы вспомнили одновременно: – И вообще не только из-за денег».

Он смотрел на меня в упор, как бы выводя линию из точки после ответа, как будто подсказывал мне двигаться дальше и на всякий случай останавливая прежде, чем я двинусь дальше.

«А теперь скажи еще одну правду, которую я знаю», – попросила я уже почти своим тоном, но все-таки слыша запутавшийся в нем немощно-женский подголосок.

Упор взгляда выдерживался все так же, и спустя несколько секунд я поняла, что упор этот не в моих принимающих, а в смотрящих глазах, заблаговременный, чтобы уже наверняка ничего не спрятать.

«Ты никогда не была для меня сестрой. Мне никогда не нужна была сестра. Просто я сразу понял, что никогда не полюблю тебя так, как мог бы, если бы мог, но и не хочу тебя потерять».

Я почувствовала, как мое лицо теплым пощипыванием само вылепливает улыбку. Я встала на колени и обняла его ноги, как не позволил мне он там, в горах. Нет, я не встала, но протянула ему ладонь, и Кирилл задержал ее в своей, не пожимая и даже не стискивая, и я не смогла бы сказать, что написано на его лице, потому что не смогла прочитать эту страницу, странным образом и заполненную, и чистую. А потом я стала спускаться по ступенькам и, обернувшись на нижней без особой надежды, встретила взгляд Кирилла, все еще стоящего наверху.

К весне Кирилл познакомился с женщиной, своей коллегой-геохимиком из Иркутска, у которой от первого брака был сын-подросток; летом они поженились. Любови Николаевны к тому времени уже не было в живых, Кирилл продал обе квартиры, свою и матери, и перебрался к жене в Иркутск, а спустя полгода они купили там же новую квартиру, просторнее, ожидая прибавления. Дочь, родившуюся весной, назвали Любовью.

Незадолго до отъезда Кирилла я раздумывала, не открыть ли ему мой синдром, но так и не нашла, ради чего стоило бы открыть. Ради брата, которым я быть могла бы и быть не могла, потому что брат нужен был мне, а не Кириллу?.. Я оправдываю себя тем, что тоже о нем не знаю чего-то. Я утешаюсь тем, что навсегда знаю недостаточно.

Здесь я заканчиваю нашу с Кириллом историю. Я довела ее до того отрезка, где не осталось уже ничего, напоминающего о начале, о той мне и о том Кирилле, от которых мы оттолкнулись и с которыми тронулись в путь. Я заканчиваю ее там, где тот Кирилл и та я наконец разделены и поэтому – уже мы, где до нас долетает пусть не эхо, но отголосок эха с другой стороны ущелья, которое мы однажды проедем и услышим одну общую на всех, в каждом и каждым звучащую песню рудокопа.

Рюбецаль

1983

<…>Папа как-то сказал – мне было тогда пятнадцать-шестнадцать и у меня частенько зудели кулаки, правда, «кулаки» скорее душевные, стоило мне столкнуться с тем, что казалось или даже являлось несправедливостью, – так вот, папа как-то сказал, когда я предалась очередному праведному гневу: «Ты не представляешь, какое это зло – разделение». «Разделение?» – переспросила я, не уразумев (папа не всегда сразу находил правильное русское слово). «Да, – сказал он, – разделение между людьми, когда одни стоят на одной стороне, а другие на противоположной». «Но ведь так и должно быть, – возразила я, – это неизбежно, ведь есть правда и неправда, и одни стоят за правду, а другие…» – Я недоговорила, потому что сама вдруг увидела странность нарисованной мною черно-белой схемы: неужели кто-то будет стоять за неправду? Папа как будто не услышал мою реплику – впрочем, она и не была моей, ее выпалил кто-то более «компетентный». «В недрах, – сказал он, – все сосуществует вместе, все тяготеет к соединению, одно родится и живет среди многого, неразрывно с ним, но оставаясь самим собой, и только человек все это разделяет, потому что ему нужно каждое по отдельности. – И вдруг добавил на первый взгляд о другом: – Надо, чтобы в тебе умолк голос вражды».

– Вражды к кому? – не поняла я.

– Ни к кому, просто вражды.

Я подумала тогда, что папу подвело знание русского. Только теперь, когда на последовательность событий папиной жизни можно взглянуть как на завершенное целое, для меня очевидно, что каждое поворотное папино решение, определявшее конечный облик этого целого: сдача в плен, брак с мамой, отцовство, научная работа на новой родине, – осознанно или нет, всякий раз перекрывало голос вражды. Голос вражды звучит не над нами, он доносится не из космической бездны, земля и небо не знают этого голоса, его слышит в себе человек, но не каждому, как папе, бывает открыто, что этот идущий изнутри голос – чужой.

Папа говорил, что много раз на протяжении жизни ему вспоминались слова Гераклита, прочитанные в отрочестве и взволновавшие: война – отец всему. Веймарская Германия как будто решительно вознамерилась удостоверить эту максиму: многие молодые люди, вернувшиеся с фронтов Великой войны, – ровесники папиных старших братьев, не вернувшихся, – как будто начертали слова Гераклита на своем знамени, как будто сами себя усыновили войне и взялись нести миру весть о том, что война продолжается, что она вечна и что в признании ее всесилия и служении ей состоит достоинство благородных душ.

Под знаком спора с «эфессцем» прошла вся папина юность, особенно внимательно он вчитывался в него студентом и как-то выписал фразу: «Следует знать, что война всеобща, и что правда – борьба, и что все происходит через борьбу и по необходимости». По совпадению, именно в тот день папа увидел за витриной книжной лавки новую небольшую книжицу под названием «Моя борьба». Папа говорил, что, если б не слова Гераклита, засевшие у него в голове, он и не обратил бы на нее внимания и не купил бы ее.

Папина жизнь – словно заданная свыше проверка истинности гераклитовых слов о вечной борьбе в основе бытия как условии непрерывного обновления, созидающей разрушая. И, как я это вижу, проверка опровергла непререкаемость закона диалектики, по которому любое единство, любая гармония есть вместе с тем борьба и порождается только борьбой. У папы был свой взгляд на диалектику. Он считал, что большинство понимает ее неверно, в «единстве противоположностей», ставя под ударение противоположности, между тем как оно падает на единство. В недрах Земли происходит не борьба, а приспособление и видоизменение. Не борьба, а становление, превращение одного в другое – вот что обновляет, не разрушая, а меняя. Так рождаются и перерождаются горные породы, так слагаются руды. Путь борьбы и путь гармонии могут пересекаться, но это две силы, а не одна, и борьба не сильнейшая из них. Папина жизнь подтверждает правоту Эмпедокла, учившего, что начало Любви и начало Вражды делят власть во вселенной, попеременно уступая друг другу главенство на путях человеческой истории и человеческой судьбы. С той лишь корректировкой – позволю я себе поставить папин опыт выше теоретических обобщений древнего мудреца, – что каждое из двух мнимо объективных начал есть на самом деле один-единственный голос, которому я даю или не даю прозвучать.

Мой отец Инго Хубер родился в Либерце или, как тогда назывался этот чешский город, где компактно проживали судетские немцы, в Райхенберге. Мальчиком, со старшими братьями, позже погибшими на войне, он ходил в горы, и эти походы, а также коллекция минералов брата Кристиана очень рано определили его призвание – он станет геологом. Дальше были Лейпциг и Фрайберг с его первой европейской Горной академией, прославленной в том числе таким выпускником, как Михайло Ломоносов, изучение структурной геологии и начало научной работы, посвященной урановой минерализации Рудных гор. Приход к власти нацистов застал его молодым ученым, избравшим сферу интересов, уже прочно стоящим на ногах, женатым. Как бы мне хотелось написать, что папа презирал национал-социализм, что с самого начала держался близко к левому, антифашистскому флангу (таким знали его первые советские коллеги), как хотелось бы нарисовать идеальный образ… Однако, увы, папа, как большинство его соотечественников на излете Веймарской республики, поддался националистическому угару. Это было почти неизбежно в его случае – среди судетских немцев процветали идеи пангерманизма; «собирания» этнических немцев на землях Рейха. Изоляция от отечества способствовала тому, что их германский патриотизм зачастую приобретал болезненную взвинченность, и папина семья была в этом типична для своей среды. Папин отец неизменно отдавал свой голос Судето-немецкой партии, симпатизировал ей и папа, скорее далекий от политики; эта партия немецкого меньшинства выступала за воссоединение Судет с соседней Австрией, к которой этот регион принадлежал до Первой мировой войны, либо за расширенную автономию внутри Чехословакии. Но и когда руководитель Судето-немецкой партии Хенляйн пошел на сближение с Гитлером, папа не усмотрел в этом предательства. В тот момент ему казалось, что НСДАП – единственная партия, намеренная последовательно отстаивать, как отражает ее название, и национальные, и социальные приоритеты. Ему импонировало ее «левое» крыло, которое возглавлял Грегор Штрассер, выступавший за сотрудничество с Советским Союзом и КПГ и не разделявший расовой доктрины Гитлера. Папа считал, что гитлеровский экстремизм, хулиганы-штурмовики и проч. – только топорно-популистская тактика, своеобразный шоковый «театр», который быстро свернется, как только национал-социалисты получат доступ к управлению государством. После назначения Гитлера канцлером он ждал скорого «сглаживания углов», перехода к более уравновешенной политике. Избавление от иллюзий происходило медленно, но планомерно. Окончательно отрезвила аннексия Судет. «Возвращение домой», которого чаяли папины земляки, виделось папе как программа постепенного переселения всех того желающих судетских немцев в Германию или, на худой конец, мирного присоединения части Судет по итогам референдума. Когда германские войска вступили в Чехословакию, папа понял, что война на пороге. Возможно, он потому не любил рассказывать о своей жизни в 30-е и 40-е, даже о научной деятельности говорил скупо, что внесенная им лепта, можно сказать, грузом лежала у него на совести.

А мне, разумеется, очень не хватало хоть какой-то фактуры того самого значимого отрезка папиной жизни в Германии, на который пришлись его зрелая молодость и активная научная зрелость, – и это белое пятно закрылось неожиданно. В годы учебы на геологическом факультете МГУ мне довелось пообщаться с несколькими студентами, приехавшими по обмену из ГДР (такое общение я рассматривала как поддержку своего немецкого, на котором часто говорила с папой до подросткового возраста). Большинство этих студентов учились во Фрайбергской горной академии. Нет ничего удивительного в том, что я сразу рассказывала им о папе, о том, что он там учился и работал и что предметом его научных изысканий была урановая руда. Один студент, который собирался в дальнейшем работать в советско-гэдээровском акционерном обществе «Кобальт», сказал, что мой отец должен знать некого Клауса Хааса, выпускника Академии, «энтузиаста» поисков урана в Рудных горах при нацистах, штурмбанфюрера СС, назначенного ответственным за разведку урановой руды, крупных месторождений которой тогда, впрочем, не обнаружили. Об этом человеке идет противоречивая молва, и он пропал без вести в самом конце войны. Поскольку любая новая подробность из папиного довоенного прошлого была для меня на вес золота, я спросила папу о Хаасе. Папа смутился и подтвердил, что знал его, ему также было известно, что Хаас саботировал поиски урана, чтобы не дать в руки Гитлеру новое чудо-оружие. Среди тех, кто служил в СС, по словам папы, было немало критически настроенных к власти, не принимавших захватнические планы Гитлера, более того – некоторые вступали в эту организацию лишь затем, чтобы тем самым внушить вышестоящему начальству свою благонадежность и получить фору для самостоятельных, нередко «подрывных» действий. Подозреваю, что, как все идеалисты, папа склонен был приписывать идеализм, собственное инакомыслие и внутреннее неприятие происходящего многим из тех, с кем работал бок о бок и чьи профессиональные заслуги не мог поставить под сомнение. <…>

Папе было уже к сорока, когда он подпал под так называемую «тотальную мобилизацию» и был направлен на Западный фронт, в Нормандию. По-видимому, папе не пришлось долго воевать, сначала он попал в плен к американцам, бежал из лагеря и уже после капитуляции сдался советским солдатам. О первых годах в Сибири папа тоже вспоминал вслух не очень охотно. Вначале он был простым рабочим на железном руднике, но вскоре его, как квалифицированного специалиста, которых обескровленной войной стране недоставало, взяли в ГОК штатным геологом. Тогда и познакомились мои будущие родители – мама работала в конторе комбината счетоводом. Как-то папа попросил ее помочь выписать ряд книг из райцентра: он откладывал часть зарплаты военнопленного на покупку необходимой литературы для совершенствования своего русского, например немецко-русского геологического словаря (спустя много лет это отозвалось в нашей с ним совместной работе над немецко-русским и русско-немецким словарями горного дела). В 1949 году папа ходатайствовал о получении советского гражданства и, как только просьба была удовлетворена, зарегистрировал брак с мамой. В 1950 году у них родилась я. В свидетельстве о рождении меня записали Антониной Игоревной (Инго – Ингвар – Игорь) Твороговой, но когда я получила паспорт, то добавила к маминой фамилии фамилию отца. Папа, узнав, покачал головой, но от меня не укрылась его робкая радость. Но как была удивлена я папиному подарку к совершеннолетию, сделанному настолько заблаговременно, насколько, пожалуй, способна лишь немецкая рачительность, – деньгам на моем собственном счете. Папа открыл его, как только я родилась, и положил на него все свои сбережения.

Почему папа не стремился, как подавляющее большинство пленных, вернуться на родину? Помимо любви к маме, которую не отпустили бы с ним, тут было и другое: как сказал мне сам папа, он хотел начать новую жизнь, начать с нуля. Вероятно, Германия ассоциировалась для него с прежними заблуждениями, с катастрофой, в которую она увлекла за собой столько стран, народов, людей. К тому же там не осталось и человеческих связей: жена и сын, Антон, в память о котором я названа, погибли, когда американская авиация бомбила Кемниц, нынешний Карл-Маркс-Штадт. Наконец, не исключено, что папа рассматривал свой дальнейший труд в СССР как искупительный – на благо страны, более других разоренной войной.

Не то же ли самое отталкивание от всего, что осталось там, на исконной родине, включая собственные успехи, заставило папу в Советском Союзе резко изменить профиль научных интересов? Он уже не возвращался к изучению урановых руд, его послевоенная исследовательская работа касалась изучения Ангаро-Витимского батолита, гранитоидов докембрийских формаций Забайкалья. Отдельно упомяну папин интерес к поверхности, или границе Конрада… <…>

Папа все же был по складу своему человеком науки, склонным больше к исследовательской, лабораторной работе, но, работая на ГОКе, почти потерял надежду вернуться в науку. Счастливая находка – новооткрытый минерал (дисульфид железа), названный папой антонитом, – свела его с геологами из Института земных недр, ныне уникального в Сибири Института литосферы, и спустя некоторое время папу пригласили туда работать. Двенадцать лет папа отдал институту, где был всеми ценим, обзавелся почти дружескими связями и под конец этих в целом счастливых лет возглавил лабораторию рудогенеза – вскоре после того, как защитил кандидатскую диссертацию на тему «Структура Рудногорского рудного узла Ангарской железорудной провинции» (заметки к диссертации папа писал по-немецки, над их оформлением в окончательный, русский текст мы работали вместе). Однако пришлось проститься и с лабораторией, и с Сибирью: здоровье, в первую очередь мамино, но и папино отчасти (они были уже очень немолоды), требовало смены климата. Вот тут судьба и послала папе еще один подарок, которыми как будто на свой лад утешала его, потерявшего самое дорогое, во второй половине жизни. (К таковым подаркам я отношу встречу с моей мамой, возвращение сначала к квалифицированной работе по профессии на ГОКе и затем возвращение в науку благодаря коллегам из Института литосферы.) Так вот, маленьким чудом можно считать предложение, сделанное папе Институтом геологии рудных полезных ископаемых АН СССР (ИГРПИ – наполовину тезка, как шутили потом и даже обыграли на папином юбилейном торжестве коллеги). Начался, наверное, самый плодотворный, московский период папиной жизни. <…>

Написать этот краткий очерк о папе подвигло меня осознание уникальности его жизненного пути, который можно сравнить с диптихом, слово, – аккуратно распадается он на два почти равных отрезка, словно бы пройденных двумя разными людьми. И я не берусь сказать, двигались ли они из одной точки в противоположных направлениях или шли друг другу навстречу.

Для меня важно, чтобы об этой судьбе узнали читатели в ГДР, потому что как ученый папа, безусловно, принадлежит двум странам – Советскому Союзу и Германии, той, разумеется, которой наследует демократическая республика. Не только те, чьи имена составляют оглавления энциклопедий (Иоганн Георг Гмелин, Петр Симон Паллас, Карл Эрнст фон Бэр, Георг Вильгельм Стеллер…), но и те, чьи имена отзываются глубоким уважением и гордостью знакомства лишь у тех, кто знал их непосредственно, так называемые рядовые люди могут в каждодневной своей работе открывать двум великим народам друг друга с лучшей стороны, служить без дополнительных к тому усилий живыми мостами между нашими странами. Я не хочу противопоставлять первых вторым как исторических личностей. Мой папа, Инго Хубер, Игорь Иванович, как он любил, чтобы обращались к нему его сотрудники, – тоже история, пусть и совсем недавняя, но которая, в отличие от истории «личностей» и «фактов», никогда не станет прошлым. И не папа для меня часть этой «большеформатной» истории, а, напротив, она – всего лишь ставшая общим достоянием часть этой родной мне жизни.

Sehr geehrte Frau Tvorogova-Huber!

Ich heiße Anton Haas. Ihr Artikel über Ihren Vater in der «Geologischen Rundschau» konnte mich aus persönlichen Gründen nicht gleichgültig lassen. Zunächst möchte ich Ihnen dafür danken, dass ich die Vor— und Nachnamen meines Vaters gedruckt sehen kann. Ich bin der Sohn von Klaus Philipp Haas…

Уважаемая госпожа Творогова-Хубер!

Меня зовут Антон Хаас. Ваша статья о Вашем отце в «Геологише Рундшау» не могла оставить меня равнодушным по личной причине. Прежде всего хочу поблагодарить Вас уже за одно то, что увидел имя и фамилию моего отца напечатанными. Я – сын Клауса Филиппа Хааса, но долгие годы я был лишен этого имени, я был лишен права и произносить, и носить его. Вскоре после гибели моего отца в последние дни войны мать запретила мне называться Хаасом. В Чехии моего отца причислили к военным преступникам. Вы упоминаете его звание в системе СС, однако можно ли сказать, что мой отец был эсэсовцем? И да, и нет. Когда я решился спросить свою мать, что побудило отца вступить в НСДАП и затем в СС, она ответила, что причина первого – эйфория от присоединения Судет, откуда он, так же как и Ваш отец, был родом, а второго – растерянность и страх (ниже я изложу другую версию мотива этого поступка).

Слова некоторых коллег и сотрудников отца, особенно близких к нему, совпадают с тем, что говорил Вам о нем Ваш отец: Клаус Хаас с помощью нарочно провоцируемой бюрократической волокиты, замедления темпов работы и даже, насколько было в его возможностях, сокрытия результатов разведки целенаправленно лишал государство Гитлера выхода на крупные рудные жилы, уже после войны открытые советскими и восточногерманскими геологами. Те же коллеги трактуют вступление отца в СС однозначно: таково было условие предоставления ему контроля над разведкой урана.

Как бы то ни было, я рос с чувством разорванности своего восприятия отца, которого помню плохо (когда я был ребенком, мы, к сожалению, мало виделись в силу специфики его работы). С одной стороны, жалость к нему как к добровольной жертве ложных идеалов, смешанная с гордостью, – ведь он был солдатом и верил в то, за что умер. С другой стороны, об отце надо было помалкивать, его нельзя было признавать перед людьми, а почему, мне никто толком не объяснял. Уже взрослым я выяснил все, что мне необходимо было знать. Я не правомочен судить своего отца и не обязан оправдывать его, но, мне кажется, я никогда не переставал его любить, даже после того, как он начал уходить от меня в туман. Как и Вы по стопам своего отца, я пошел по стопам своего и стал геологом, я работаю в компании «Кобальт», и богатства Рудных гор теперь знакомы мне так же хорошо, как моему отцу.

Однако я пишу Вам это письмо не ради апологетики отца, а из-за смятения, которое вызвала во мне Ваша статья. Дело в том, что человек на фотографии в Вашей статье о Вашем отце не Инго Хубер, а Клаус Хаас. Посылаю Вам два фото, рассеивающие, как мне кажется, любые сомнения в идентичности человека из Вашей статьи и человека из моего детства (простите за плохое качество – копии сделаны с позитивов). Одно-единственное фото отца и, вообще, единственное из семейного архива, которое пережило войну, поскольку мать всегда носила его с собой. Второе в оригинале имеет дарственную надпись на обороте – его отдал мне бывший коллега отца, не побоявшийся хранить такой «документ» все годы после войны. Факт, имеющий для меня неоценимую важность, поскольку свидетельствует в пользу отца.

По репродукции одного из рисунков, которые дарил Вам Ваш отец, я узнал его руку и сюжеты тех картинок, которые отец дарил мне, тоже в дни рождения. Прилагаю в подтверждение моих слов фото одной из хранящихся у меня картинок: по-моему, нет сомнений, что они нарисованы одной и той же рукой, даже пейзажи почти одинаковые. Совпадают и детали, касающиеся детства и семьи: происхождение из Райхенберга, гибель на Первой мировой войне братьев, имя среднего – Кристиан (старшего звали Петер), принадлежавшая Кристиану коллекция минералов, походы с братьями в горы. Не говоря уже про имя сына.

Складывая одно к одному, я не могу сделать иного вывода, кроме такого, что Вы и я, говоря о двух разных людях, называем своим отцом одного и того же человека. Если у данной ситуации иное объяснение, то оно еще более невероятное и превосходит все, что я могу вообразить.

Уважаемая госпожа Творогова-Хубер, давайте же вместе разрешим эту загадку.

Искренне Ваш Антон Хаас

1

В конце мая 45-го Райхенберг, еще недавно административный центр рейхсгау Судетенланд, находился на территории советской зоны оккупации. Небольшая группа офицеров вермахта и войск СС – остатки карательного подразделения – отказалась сдаваться и совершила прорыв в сторону Баварии.

Возможно, их целью было сплотить и возглавить повстанческое движение именно там, где когда-то начался взлет той Германии, последним оплотом которой они себя считали, тогда чистый символизм выбора, отчаянно-демонстративный, заявлял о предельно крупной ставке. Или если и не поднять мятеж, то укрыться до поры в мифической альпийской цитадели Гиммлера, предназначенной под выжидательный схрон несломленных защитников Рейха. (Они могли полагать, что фюрер спасся в Баварии – такие слухи ходили.) Или Бавария была лишь транзитом на пути в Италию, в Рим, где Ватиканская комиссия по делам беженцев снабдила бы их поддельными идентификационными документами для получения нового паспорта у Красного Креста и дальнейшего бегства – уже за океан. Но возможно, что американская зона влекла большей вероятностью выжить в случае плена, между тем как на советской стороне почти безошибочно ожидал расстрел за тысячи убитых чешских партизан. Думается, что каждый участник рейда, включая командиров, верил в первое и надеялся на второе.

За семь недель своего анабазиса, после многочисленных локальных боев сначала с красноармейцами, а затем, ближе к баварской границе, и с американцами, отряд уменьшился на две трети. Бесперспективность предприятия была налицо, а потому эти еще вооруженные, но уже давно не военные решили разделиться и дальше просто спасаться – поодиночке.

Группировка недосчитывалась не только убитых: по крайней мере двое откололись от нее гораздо раньше, примерно на середине пути. За несколько месяцев до того штурмбаннфюрер СС Клаус Хаас и рядовой вермахта Инго Хубер изменили свой маршрут, повернув на северо-восток, в сторону Саксонии. Неделей ранее отряд случайно вышел на американский лагерь для немецких военнопленных и вполне успешно атаковал его, убив нескольких охранников – и пополнившись некоторым количеством примкнувших узников, в том числе Хубером, которого, правда, охранник успел подстрелить и серьезно ранить. Дальнейший путь тот проделал, опираясь на того, кто оказался в миг ранения рядом и подхватил его, – на Хааса.

Так, вдвоем, пробираясь на север почти вслепую – буквально почти вслепую, поскольку идти было безопаснее по ночному лесу, – вскоре они пересекли границу Баварии и Саксонии. Если едой сочувствующие крестьяне делились более-менее охотно, опять-таки по ночам, то взять к себе в дом раненого немецкого солдата никто не отваживался. Перочинным ножом Хаас срезал и обстрогал для Хубера палку, старался регулярно делать ему перевязку, но, конечно, не мог извлечь пулю. Хуберу становилось все хуже, и это вдвое замедляло продвижение к цели, а целью была ферма в окрестностях городка Чопау – там, как считал Хаас, его ждали жена и сын.

Еще весной, под впечатлением от Моравско-Остравской операции Красной армии, Хаас отослал жену Вальтрауд с десятилетним Антоном подальше от линии фронта. Кемниц, где жили родители жены, регулярно подвергался бомбардировкам, а вскоре после одной, особенно жестокой, 5 марта, Вальтрауд получила телеграмму о том, что дома ее родителей больше нет и их самих тоже. На ферме под Чопау жила пожилая чета, недавно потерявшая на фронте сына, молодого геолога, которого Хаас знал очень хорошо; этим людям он и написал, и те с готовностью согласились приютить Вальтрауд и мальчика. Однако с хозяевами Вальтрауд не поладила, а весть о капитуляции истолковала так, что война окончена и теперь ей пора домой, к мужу, и старики тщетно уговаривали ее повременить. Предупредив Хааса телеграммой (не дошедшей), Вальтрауд села с Антоном на поезд до Райхенберга. Но отрезок железнодорожных путей был разбомблен, женщине и мальчику пришлось сойти и идти пешком. Они разминулись с Хаасом буквально на день.

В июне, когда Хаас и Хубер шли по Саксонии, уже набирала обороты, пока несанкционированная, «дикая» депортация судетских немцев из Чехословакии. С тем же чемоданом, с которым они в Саксонии сели на поезд, Вальтрауд и Антон проделали обратный путь пешком до самой границы. В Кемнице они поселилась у сестры Вальтрауд, недавно овдовевшей и оставшейся с двумя детьми на руках.

Когда Хаас наконец-то, за полночь, постучался к хозяевам фермы, его ждал удар, с которым не выдерживало сравнение ничто из пережитого им за последний месяц. Жены и сына не просто не было на ферме – от них, с самого отбытия, не поступало вестей.

Теперь Хаасу предстояла дорога назад на восток, в город, из которого он месяц назад вырвался и от которого удалялся все это время страшной ценой.

Хуберу стало совсем плохо, он впал в забытье. Хозяева раздели его, положили в постель, наскоро обработали рану. Ему требовался врач, но где найдешь врача – многие жители ушли с американскими войсками, когда те несколькими днями ранее оставили Саксонию, которая перешла под контроль Советского Союза. Решено было обратиться к русскому гарнизонному врачу, Хубера же выдать за сына хозяев, который якобы прятался от призыва и был случайно подстрелен американским солдатом. Однако на рассвете, когда хозяин собрался идти в гарнизон, Хубер был уже мертв.

Из спальни, где еще лежало на кровати тело Хубера, в горницу, где, сидя за столом, Хаас пытался хотя бы внешне не поддаваться истерике, хозяйка вынесла тщательно сложенную вермахтовскую форму. Муж слышал, что членов эсэсовских подразделений, попадись они советскому патрулю, сразу пускают в расход; гражданская одежда без гражданских документов немногим менее подозрительна, да и у хозяина костюмная пара с рубашкой всего одна. Хаас и сам понимал, что шанс повстречать патруль по мере движения на восток растет в геометрической прогрессии. Если ему суждена эта встреча раньше, чем он достигнет Райхенберга, лучше, чтобы на нем была униформа рядового вермахта. Старики смотрели в пол, хозяйка покачала головой. Нет, они не хотят хоронить еще одного молодого солдата. Пусть мальчик будет погребен в выходном костюме их сына.

Хозяйка отпарила оба фото – из солдатской книжки Хубера и с удостоверения штурмбанфюрера СС – и вклеила в первую фотографию из второго. Документы Хубера были кое-где запачканы кровью. Хубер почти годился Хаасу в сыновья, и Хаас, надрезав палец, закапал кровью дату рождения. Хубер был немного шире и ниже, но рукава Хаас закатал, а по заправленным в сапоги бриджам не видно было, что те коротки. В графе «цвет глаз» у Хубера значился «голубой», но для серых глаз Хааса это подходило, как и неопределенное «светлые» о волосах. Графа «рост» вызвала затруднения, но Хаас аккуратно соскоблил перочинным ножом одну цифру и заменил другой. Графа «гражданская профессия» пустовала, если не считать сделанного карандашом прочерка, – вероятно, Хубера призвали со студенческой скамьи, так или иначе, он, по-видимому, не успел обзавестись профессией, и Хаас указал ту, которую получил задолго до вступления в СС: геолог.

1982

Вечером на девятый день, придя домой после панихиды, Антонина с матерью не стали зажигать в своей комнате верхний свет – только торшер. Каждая села на свою кровать, и так, друг против друга, они сидели в молчании минут десять, Антонина, поджав ноги, а мать, поставив их плотно сжатыми на прикроватный коврик.

– Скажи, ты что-нибудь помнишь из нашей первой поездки на Байкал? Тебе ведь тогда было двенадцать…

– Конечно. Немного, но помню. Помню, как мы идем на моторке вдоль берега и вдруг за поворотом, на фоне синего неба – Шаман-скала… И тут мне брызги прямо в лицо летят, и я начинаю хохотать, сама не понимая почему, и папа такой довольный – он-то ведь понял, что это от счастья… Помню синее небо и синие горы над водой. Поселок помню, но хуже… Хужир! Вот как он называется. Папа пытался болтать с рыбаками…

– … Там был рыбзавод. Папа и упросил тогда одного из них провезти нас на моторке к мысу. Видишь, как много ты помнишь. А Святой Нос? Как ты рвалась познакомиться с нерпами?..

– Еще бы! Папа меня урезонивал – говорил, что они очень устали и отдыхают.

– А как в следующем году на Орон ездили? Горы там такие суровые…

– Кодар. Папа столько лет мечтал их увидеть, а выбрались мы туда в наше последнее лето перед Москвой. Мне больше Саяны нравились. Тункинская долина…

– А подмосковные обители вспоминаешь?

– Да. Бобренев монастырь, например… Зосимову пустынь…

– Тебе понравилась надвратная церковь, помнишь?

– Помню. И что сам монастырь такой маленький, бедный, сирый.

– Все они тогда были сирыми. У меня всякий раз подступали слезы…

– Папа за тебя переживал. Мне кажется, он не понимал до конца, зачем тебе это. Зачем смотреть на то, что причиняет боль? Я об этом тогда не задумывалась, для меня все это была просто красивая старина… А вот лавра совсем не понравилась, там была толчея…

– И мы отбились от папы, помнишь, ты все высматривала его берет…

– Да-да-да. А ты боялась, что его примут за шпиона из-за акцента и того, что он постоянно щелкает аппаратом!

Они засмеялись, через неловкость и с облегчением.

Я чаще всего вспоминаю Высоцкий и Введенский монастыри в Серпухове. Правда, не во время наших поездок с тобой и твоим папой, а как посещала их еще с матерью, когда их только-только позакрывали. Потом Иосифо-Волоцкий, уж очень живописно он расположен на двух озерах. Странно, помню лица тех детдомовских мальчиков, которым папа давал поснимать[11]…

И я их помню. Но все-таки чаще вспоминаю Бобренев. Особенно дорогу туда от Коломны, вдоль поля. Я даже с открытыми глазами могу увидеть, как папа стоит впереди на тропинке, ждет нас и улыбается.

Мать беззвучно заплакала, но Антонина – взгляд ее широко раскрытых глаз как будто остановился – видела не ее. Она, с ее фотографической памятью, действительно видела в этот миг отца, стоящего на фоне бледной голубизны окоема, вполоборота, и улыбающегося из-под ладони.

– Он всегда так быстро ходил, – продолжала она. – И никогда ведь нас не торопил. Стоял и улыбался. Может быть, ему нравилось ждать…

С этого места одна уже не могла говорить, а другая слушать. Сколько-то минут обе плакали, мать все так же беззвучно, Антонина – отрывисто всхлипывая. Она прекратила первая, резко, и, когда заговорила после недолгой паузы, ее голос был глуховат, но ровен.

– Я хочу написать о папе. У него ведь незаурядная судьба. И я хочу, чтобы о нем прочитали на его родине, допустим, опубликовать сначала в «Науке и жизни», а потом в каком-нибудь гэдээровском журнале – я и перевела бы сама.

– Да?.. Вот было бы хорошо. Сам он не позволил бы…

– Жаль, нельзя написать о том, что он крестился незадолго до смерти.

– Тебе правда жаль?

Удивление матери не обидело Антонину. Мать всегда вела себя так, чтобы муж и дочь не сомневались: ее вера – дело ее сугубо личное. Ни того, ни другую она не старалась «обратить», воцерковить, но что-то происходило без ее усилий, не только с первым, но и со второй.

Проснувшись в воскресенье, школьница Тоня никогда не заставала маму дома – та вставала и уходила засветло, «по хозяйственным делам», и действительно возвращалась всегда с батоном хлеба, или головкой сыра, или с чем-то подобным. К окончанию школы Тоня уже догадывалась, что это за «хозяйственные дела», но понимала также и чем грозит здесь ее излишняя доверительность в разговорах с товарищами и товарищами. А мать знала и о том, что та догадывается, и о том, что понимает, и была безмолвно благодарна.

О религии Антонина говорила за всю жизнь дважды, оба раза с отцом. Вопрос, вырвавшийся у матери и саму ее смутивший, подразумевал другое: тебе правда не все равно, что он крестился? И Антонина ответила по существу, отчасти ради того, чтобы мать это услышала.

– Ты не представляешь, как для меня важно, что папа под конец исповедовался и причастился. Да, сама я никогда не исповедовалась и не причащалась, но папа… Я всегда считала его таким спокойным, самым спокойным человеком на свете. И только когда он уже болел, у меня как пелена с глаз упала – я увидела, что он никогда даже на минуту не бывает по-настоящему спокоен. Поэтому для меня так важно, что Бог… или просто вера… я не знаю, как это происходит…

– Никто не знает… А ведь я тоже молилась, чтобы хотя бы в последние часы увидеть наконец его успокоенным.

– И мы увидели. Правда?..

2

Клаус Филипп Хаас, 1905 г. р., появился на свет в Райхенберге, своего рода столичном городе для судетских немцев. Вскоре семья переехала в Карлсбад, ближе к семейному предприятию, унаследованному Хаасом-старшим. Окончив гимназию с отличными баллами почти по всем предметам, Клаус хотел продолжать учебу только в Германии и не рассматривал для себя иных вариантов, кроме Фрайбергской горной академии. И сам Фрайберг, и Академия, уже тогда явившаяся перед ним во всей несомненности величания alma mater, сразу пришлись ему по душе. Хаасу не хотелось никуда больше отлучаться, если бы не рекомендация провести год в Лейпцигском университете – сидеть на одном месте считалось для целеустремленного студента зазорным.

В Академии он был на хорошем счету у преподавателей и товарищей; его диссертация «Морфология строения, условий залегания и другие особенности геологии коренных месторождений урана в Рудных горах» удостоилась лестных отзывов профессуры. Сам Иоханнес Мадель взял Хааса ассистентом к себе на кафедру, а затем сотрудником в Институт по переработке и добыче полезных ископаемых, который тогда возглавлял.

В 1930 году Хаас женился. За молодой семьей окончательно закрепили квартиру при Академии. Возвращаться в Чехословакию Хаас не собирался. Вскоре сбылась мечта его отца, сторонника Пангерманского союза, о том, чтобы единственный оставшийся у него сын стал когда-нибудь германским подданным.

У Хааса-младшего тоже имелась мечта. Он мечтал принести пользу Германии. Школяр, студент, но для себя уже будущий ученый, Хаас знал, ради чего или кого избрал научное поприще, – ради Германии. Не ради науки, не ради человечества, не ради собственной славы, а лишь ради славы и процветания Германии. Он рос, испытывая чувство долга отечеству, неведомое таким же как он немецким ребятам по ту, по западную сторону Рудных гор. Этот долг был тем священнее, что его отечество ничего не дало ему. Чем недоступнее, находясь хоть и совсем рядом, но буквально за горами, было это отечество, тем весомее был его долг. Земля, на которой он жил, являлась, безусловно, немецкой, безусловно, немецкими являлись Карлсбад, Эгер, Аш, безусловно немецкими – леса на горных склонах и те камни, то есть образцы минералов, которые одержимо собирал Кристиан. Если их отец отказывал чехам в самом праве на государственность и Чехословакии – на существование, то младший сын, пусть в целом не одобряя демарши Судето-немецкой партии, считал предельно достижимым и оптимально справедливым максимальную автономию и даже особый статус немцев как государствообразующей нации наравне с чехами. Заместителя Конрада Хенляйна по партии – Карла Германа Франка – он знал с детства как товарища братьев, а те неплохо знали и Франка-старшего как своего учителя в народной школе. В книжный магазинчик, который Карл открыл через квартал от их дома и где торговал литературой с «фёлькиш»-уклоном, Хаас иногда заходил и обычно что-нибудь покупал, чтобы поддержать бизнес. На уговоры Франка вступить в партию он отвечал, что негоден для политики и принесет больше пользы, оставаясь «сочувствующим».

Судеты были, безусловно, немецкой землей. Но была и Германия, и Хаас знал лишь один способ соединить их – делать ради Германии все, что в его силах.

Он еще в раннем детстве, со слов родных, через посредство сказок и стихов (дома имелись «Волшебный рог мальчика», «Народные сказки немцев» Музеуса, Уланд, Эйхендорф, Мёрике, даже «Парсифаль» Вольфрама фон Эшенбаха, которого младшему пересказывал Кристиан) полюбил эту близкую и недосягаемую Германию. Для него она была не чисто временной целостностью, как череда исторических событий, коллективное прошлое, и не умозрительной, как соединение народного духа с гениями отдельных великих немцев, и не материально-вещной, как сумма памятников и красот. Ее нельзя было назвать целостностью сугубо пространственной, потому что это пространство не простиралось, оно не было поверхностью, заполняемой по всей широте природным и рукотворным разнообразием; оно жило во времени, но не как площадка для живущих во времени; нет, оно жило во времени само. Эта целостность называлась землей и только землей. Она уходила на сотни миллионов лет вглубь девонскими черными сланцами, силурскими и девонскими вулканитами, граувакками и флишем нижнего карбона, совсем поздними песчано-глинистыми отложениями – породами возрастом от верхнего протерозоя до кайнозоя. На фундаментах кадомского и каледонского возраста покоились структуры варисской складчатости – Шварцвальд и Гарц, Верхнерейнский и Богемский массивы; Кёльнская бухта, Вестфальский и Тюрингский бассейны, Рейнская рифтовая долина, и даже под поздней, альпийской складчатостью Северных Известняковых Альп спали уже вовсе смертным сном докембрийские породы. Когда еще юношей, чтобы читать Достоевского в подлиннике, он взялся учить русский по самоучителю, его ошеломило, что по-русски das Land, die Erde, die Masse и der Grund обозначаются одним и тем же словом. Позже он тщетно допытывался у сокурсника, эмигранта из России, полунемца-полурусского, в чем язык его матери усматривает между этими понятиями родство, хотя ответ ему был не так уж и нужен. Само тождество являлось ответом, вспышкой нездешнего излучения, озарившей нечто опорное, истинное, внерациональное и доязыковое. Что эта, немецкая земля – его земля и вместе с тем – просто Земля, что это Германия и одновременно что-то старше любого имени на географической карте, что-то, помнящее океан Палеотетис и море Торнквиста; что-то старше сознания, отделяющего «я» от всего остального, все-Земля, Пангея, изумляло Хааса не меньше, а только больше по мере того, как рос его научный стаж. У Земли была своя история и свои, не установленные человеком внутренние границы, и то, что происходило помимо человека, без учета его, все, что совершала Земля сама, Хаас однажды и навсегда увидел как единственно подлинное и прочное. Там, внизу, в глубине, таилась другая слава Германии, ничем не обязанная ни военным победам, ни культурным достижениям, ни духовным взлетам великого или простого немца.

Ему было одиннадцать, когда погибли старшие братья. Хаас сидел в их общей комнате, «комнате мальчиков», как ее называли домашние, держа на коленях коробку с Кристиановой коллекцией минералов, которые тот иногда находил сам, чаще покупал или выменивал у горняков. Он смотрел на минералы (брат рано объяснил ему, что это не «камушки» и даже не «камни», что так говорить – ребячество), но думал, впервые, о войне. И в тот год, и позже, когда Хаас думал о войне, он ненавидел людей; когда он думал о людях, то ненавидел войну. Людям постоянно грозила гибель, и люди постоянно продуцировали смерть, люди были опасны и нуждались в жалости, и война была неотделима и от этой опасности, и от этой жалости.

В четырнадцать лет Хаас прочитал в хрестоматии по античной философии речение Гераклита: «Война – отец всего и царь всего, она являет одних богами, других людьми, она делает одних рабами, других свободными». На секунду он впал в ступор от ужаса, обнаружив, что ему нечего возразить. Война царила, война заставляла вспоминать войну, призывать войну, проклинать войну и даже исключать войну в будущем. В дневник, который Хаас вел старшеклассником гимназии, а затем студентом, но потом забросил, он выписал: «Следует знать, что война всеобща и что правда – борьба и что все происходит через борьбу и по необходимости». К этому тезису он должен был найти антитезис. Хаас искал его в тех же «Фрагментах досократиков» Германа Дильса, у Гегеля в «Лекциях по истории философии», у Достоевского, которого, не составив здесь исключения из массы немецких юношей того поколения, открыл для себя и долго не желал знать ничего другого, один только «Сон смешного человека» перечитал трижды. Несколько стихов Эмпедокла, о котором он знал еще из прочитанной раньше пьесы Гёльдерлина, служили лишь временной заменой, стерегли место и подталкивали поиск. И Хаас нашел антитезис, который, правда, не понадобилось выписывать. Однажды, проснувшись отчего-то спозаранку, он лежал в постели, внезапно вскочил, раскрыл дневник и быстро набросал несколько фраз. Он воззрился на них, словно на разоблачающее свидетельство своей преступной выходки, в которой готов раскаяться, но которую уже не исправить. Хаас впервые проделал с собственными мыслями то, что прежде мог делать только с чужими, – прочитал их с листа. «Целое прежде разделенного, а мир прежде войны», – прочитал он. Ему было пятнадцать.

Если противоположности едины, то борьба не может быть всеобщей правдой. Любовь соединяет, Вражда разделяет, и там, где единство, уже нет борьбы. И если «мудрость в том, чтобы знать всё как одно»[12], то мудрость в том, чтобы знать все как Любовь. Любовь к этой Любви заставила Эмпедокла взойти на Этну и прыгнуть в кратер. Ненависть к людям заставила Гераклита подняться в горы и умереть, вымазавшись перед смертью навозом. Гераклит и Эмпедокл и были теми Враждой и Любовью, которым никак не обойтись друг без друга, и Хаас чередовал их как белые и черные клавиши, озвучивая подлинную диалектику, которая говорила о единстве больше, чем о противоположностях.

В царстве животных борьба фактически отсутствовала, поскольку победа сильнейшего была безальтернативна; более слабый конкурент за самку или территорию в схватке чаще отступался, чем погибал. Исход столкновения предрешен, это категорический императив животного мира. Вещество биосферы как бы двигалось линейно, и процессы, в которые оно было включено, напоминали движение к цели. То, что способствует цели – выживанию вида, и было высшей правдой. В глубинах Земли процессы не подчинялись цели, в царстве минералов цели не было, поэтому и считалось, что там нет жизни. Но там была жизнь – вечная изменчивость неуничтожимого и перерождение нераздельного. Человеческая правда борьбы и животная правда целесообразного равновесия обнаруживали свою относительность рядом с высшей глубинной правдой единства, и тот, кто познавал относительность первых двух правд, возвращался в единство всего со всем. Либо так, как Эмпедокл, либо оставаясь среди людей, но не с ними.

Борьба появлялась всегда и лишь там, где появлялись люди, и человек приносил с собой борьбу и превращал в борьбу все, до чего дотягивался. Борьба исчезала по мере приближения к границам антропосферы, а между тем сам Хаас раздвигал эти границы. Порой ему казалось, что любое дробление целого Земли и вынос разъятого наружу – насилие, и он насилует то, чему служит, сходствуя в этом с политиками. Но порой приходила другая мысль – что, хотя время Земли и время людей течет по-разному, работа человека с недрами принадлежит не времени людей, а времени Земли, что их взаимная отдача является одним, единым, благословенным и мирным деланием. И если человек хочет мира и чистоты, он должен работать с Землей.

По мере того, как Хаас взрослел, гераклитовский монолит борьбы для него расслаивался и распадался. Он открыл, что в царстве людей под борьбой очень часто подразумевается необходимость, и необходимость, а не борьба была правдой этого царства. И Хаас догадывался, что тому, кто принял эту правду, труднее будет однажды отринуть необходимость борьбы.

1982

Из нижнего, створчатого отделения книжного шкафа Антонина достала и положила на кровать несколько альбомов с фотографиями и толстый бумажный конверт большого формата. С конверта она и начала. Антонина вытаскивала из него один за другим акварельные и пастельные рисунки. Всего их было четырнадцать. Четырнадцать лет папа дарил ей по рисунку на каждый день рождения. Часто они изображали места, где они в тот год побывали, а иногда улицы незнакомых, ни на что не похожих городов. Антонина легла на пол и вытащила из-под кровати старый кожаный чемодан. На протяжении многих лет чемодан пополнялся елочными игрушками, которые папа делал сам: домики из папье-маше, зверей из войлока и из щепок; он клеил из картонажа фигурки вроде тех, что продавались в магазине, но такие, каких нигде больше нельзя было достать. Папа делал игрушки не только на елку, которую ставил всегда вечером 24 декабря, а разбирали ее вечером 18 февраля, и так из года в год неизменно. Он придумал и нарисовал, а мама подобрала материал и сшила собаку Бото – Бото был весь заросший, лохматый, как Клякса у Карандаша, но коричневый; на него пошли обрезки с маминой съеденной молью душегреи.

Воскресенье. Едва проснувшись, пятилетняя Тоня отбрасывает одеяло, спускает ноги, осторожно сползает вниз – кровать для нее высоковата, на ней спят они с мамой, но мама давно встала и ушла по хозяйственным делам – и бежит в папину комнату. Папа еще в постели. При виде Тони он улыбается, и Тоня еще шире улыбается в ответ. Тоня устраивается у него в ногах на диване, и они начинают разговаривать. Они разговаривают о том, как однажды, когда Тоня слегка подрастет, они пойдут в горы. Бото, конечно, возьмут с собой – специально ради того, чтобы его взяли, он оживет, но не превратится в настоящую собаку, потому что настоящих собак сколько угодно, а Бото один-единственный. (Иногда папа не может сразу назвать то, что хочет, и тогда тянется к прикроватной тумбочке, где лежит его истрепанный, с аккуратно подклеенным корешком немецко-русский словарь. Тоня испытывает к «папиной книге» трепетное почтение, как и к маминой – тоже видавшей виды, только с крестом на обложке вместо букв.) Папа и Тоня выйдут из дома на рассвете, у них будут походные палки и рюкзаки с припасами и водой. Они поедут сначала трамваем через весь город, до самого вокзала, а по пути будут смотреть в окно. Они сядут на поезд и будут ехать еще дольше и тоже смотреть в окно. Наконец они увидят лес, который будто взбирается вверх по лестнице, но ступенек за ним и не рассмотреть, такой он густой, гуще шерсти Бото, так его много – деревья, деревья, деревья, до зубчатых вершин, до неба. И когда папа с Тоней увидят лес, они поймут, что приехали. Они выйдут из поезда и встанут на лесную тропу, и начнут подниматься, медленно, вместе с лесом. Лесные зверюшки – олени, зайцы, белочки, барсуки – сначала испугаются Бото и попрячутся, а потом разглядят, что он не обычная собака, не рычит, не лает, всегда улыбается, и захотят с ним дружить. Папа с Тоней сделают привал под раскидистым толстым буком; бук непохож на другие деревья, у него зеленовато-золотистая кора. Зверюшки понаблюдают издали, а потом понемногу расхрабрятся и выйдут из чащи. Первыми олени – они самые смелые и доверчивые, а последним – барсук, он себе на уме и перестраховщик, но тоже поймет, что не надо бояться, что люди обычно бывают добрыми, когда его угостят и расскажут ему про долину и город, про то, где он никогда не бывал.

Когда Тоня оказалась в Восточном Саяне, она поняла, что это не те горы, которые описывал ей папа. Лес не покрывал и половины их высоты, и царили в нем кедры, а дубов и буков просто не было, и каменистые голые вершины словно бы начинались от подножья. Тоне не повстречался никто из папиных зверей, зато она видела – и сама опознала по определителю – следы кабарги. Как-то раз, на несколько лет раньше похода в Саяны и на несколько лет позже воскресных «походов», Тоня встретила вернувшегося с работы папу вопросом, почему тот, рассказывая о горах, никогда не упоминал кабаргу. Про кабаргу им в тот день рассказали на уроке природоведения, но оказалось, что папа о ней даже не слышал, и Тоне пришлось поправить его – чем старше она становилась, тем чаще поправляла его русский, – потому что он не смог с первого раза правильно произнести слово «кабарга».

Что-то слабо стукнуло. Антонина подняла глаза: от дуновения ветра из форточки подкосилась и съехала вниз по стене прислоненная к шкафу дорожная палка. Папа сам срезал и обстрогал эту палку и не выходил без нее в поход. Когда Антонина снова увидела папу стоящим вполоборота на тропинке в ожидании, она впервые увидела и как он держит свою дорожную палку, и по тому, как папа держал ее, Антонине только теперь стало очевидно, что палка ему не нужна. Такая палка предназначалась для восхождений, без нее было не обойтись на горных тропах, но не на тропинке вдоль поля, не на плоской земле. Антонина вдруг разрыдалась, закрыв рот ладонью и глядя на эту палку.

3

Хаасу была близка программа «левого» крыла НСДАЛ – Гитлеру он предпочитал братьев Штрассеров. Грегор Штрассер тоже использовал риторику борьбы, но, в отличие от Гитлера, это была борьба за, а не борьба против. Он называл немецкую историю борьбой немецкой души за себя и за то, чтобы найти себя. Он говорил об идее грядущего Третьего рейха, рождающейся в синтезе противоборствующих сторон, правой и левой, национальной солидарности и социальной справедливости. Штрассер не опускался до антисемитизма самого низкого пошиба, который коробил у Гитлера. К евреям Хаас не испытывал той презрительной отчужденности, какую испытывал к чехам.

Тем не менее, когда старший из братьев, Отто, все более впадавший в радикализм и «красневший», громко покинул партию и создал некий Боевой союз революционных национал-социалистов, или Черный фронт, Хаас внутренне остался с благоразумным Грегором, стоящим строго по центру между Гитлером и братом и, несмотря на известное разномыслие, сохраняющим лояльность первому. На выборах в 33-м Хаас проголосовал за НСДАП. 30 июня 34-го заставило его отшатнуться от Гитлера: как бы ни импонировало ему, что штурмовиков поставили на место, в предательство Грегора Штрассера он поверить не мог. На непримиримого к Гитлеру «большевика» Отто Штрассера, незадолго до того эмигрировавшего, и не куда-нибудь, а в Чехию (затем были, последовательно, Австрия и Швейцария), Хаас теперь смотрел иначе. Пусть и не обольщаясь насчет успешности этой очередной борьбы, себя он тоже стал числить в национал-социалистической оппозиции.

В 33-м году Йоханнес Мадель, среди почти тысячи ученых и преподавателей, подписал заявление в поддержку Гитлера. Хаас, ставший к тому времени приват-доцентом, не вменил себе в обязанность поставить подпись.

В 1935 году у Хаасов родился первый живой ребенок, после двух мертворождений за пять лет брака. Время показало правоту интуиции, подсказавшей Хаасу, что радость этого события никогда не затмит ни одна другая.

Между тем ужесточились давние боли, преследующие его после давнего неудачного падения в горах, когда он повредил кости малого таза. Из того, что выявил рентген, следовало назначение операции, с благоприятным, однако, прогнозом. Поскольку избежать хирургического вмешательства все равно было нельзя, доктор и не стал предупреждать Хааса о побочном риске: если по ходу операции будет нарушен кровоток в области малого таза или задета уретра, на супружеских отношениях придется поставить крест. О том, что подобные осложнения весьма часты, Хаас узнал постфактум.

Он готов был развестись ради Вальтрауд, но та дала понять, что ее это великодушие оскорбляет. Их горе было прежде всего родительским горем о детях, которые теперь никогда не появятся. Для среды, из которой оба вышли, один ребенок в семье был непривычен и воспринимался как нечто экстраординарное, притягивающее мысли и чувства. И если Вальтрауд единственность Антона сделала более пылкой матерью, то для Хааса означила новое восприятие себя, в котором на тревогу и чувство долга накладывалось осознание особенно крепкой и замкнутой для посторонних связи отца и сына как адресанта и адресата, передающего и принимающего.

Секс не играл в жизни Хааса самоценной роли, и все же очень скоро он поймал себя на беспокойном поиске чего-то, что стало бы новым основанием его мужественности. Он теперь чаще ходил в горы, всегда один, и положил себе каждый раз углубляться чуть дальше, подниматься чуть выше. Одновременно Хаас увеличил свою нагрузку в институте (он уже руководил лабораторией), прежде всего за счет чужих обязанностей. Других вызовов себе он изобрести не мог. Однажды, недалеко от вершины Фихтельберга, Хаас оступился и вывихнул ногу. Уже во время мучительного спуска, с помощью одного из сотрудников метеорологической станции, ему предстали безрассудство и безответственность его одиноких вылазок.

Полусознательно он стремился меньше времени уделять жене и больше сыну. Как только Антону исполнилось пять, он стал брать его по воскресеньям на прогулки и старался за какой-то час рассказать ему что-нибудь из области естествознания, что, как полагал, мальчик усвоит и сохранит даже невольно, но заметил, что тот очень скоро начинает спрашивать, скоро ли домой. Впрочем, главным было то, что Антон вообще больше тяготел к матери.

Хаасу помогало давнее увлечение фотографией. Он даже несколько раз отсылал свои работы на конкурс фотографов-любителей и однажды получил второй приз. Его огорчало равнодушие, которое выказывал к фотоснимкам Антон, никак не бравший в толк, чего ради картинки черно-белые. Тогда Хаасу пришла идея перерисовать один из своих фотографических пейзажей акварелью на большом листе бумаги и показать Антону – восторгу мальчика не было предела.

Все, что делал Хаас в 30-е годы, он делал ради Германии и Антона.

1983

Незадолго до обеденного перерыва в отдел заглянул Марк, спросил, не попадались ли кому-нибудь его очки, и незаметно положил перед Антониной записку. В записке он просил ее прийти под арку жилого дома через улицу, он будет ждать ее там. Антонина думала, что Марк хочет с глазу на глаз поделиться впечатлением от ее статьи об отце, но его взволнованность, а уж тем более то, как Марк начал разговор, плохо вязались с этой причиной.

– Дай слово, что постараешься простить меня за то, что я ничего не сказал тебе раньше.

Антонине было любопытно, и она пообещала, не раздумывая.

Их связь началась еще в пору первого брака Марка и длилась с перерывами уже десять лет. Марк говорил, что можно любить двух и более женщин одновременно; такое было выше разумения Антонины, но она примирительно допускала, что есть вещи выше ее разумения. Она знала, что занимает третье место; на первом была первая жена Вера, с которой Марк расстался из-за второй, Иры, но которую продолжал, по его словам, любить, на втором – соответственно, Ира.

Мать о Марке подозревала, отец как минимум догадывался, Антонина считывала намеки, но их разговоры с отцом никогда не касались ее интимной жизни.

– Нам с Ирой дали разрешение на выезд. В Израиль. Визы уже готовы. Я не говорил тебе о наших планах, во‑первых, потому что ничего еще могло не получиться, ну а во‑вторых… Во-вторых, нет никакого «во-вторых», ты же понимаешь.

Антонина пыталась почувствовать, что чувствует хотя бы что-то, но не чувствовала ничего, только видела, как в проеме высокой квадратной арки то вспархивают, то приземляются голуби.

– … Сейчас на каждую вторую заявку отказ. У них там, говорят, какая-то квота. Это чудо, что нас выпускают, нас обоих с Ирой. Почему ты не спрашиваешь, кто еще в курсе? Никто! Я тебе первой сказал. Ты первая узнала о том, что решение по нашей заявке положительное.

И последняя – о самой заявке.

Антонина удивилась реплике, которую подала, как могла бы удивиться, услышь она слова от суфлера; она будто подрядилась заменять отсутствующую партнершу исполнителя главной роли и даже не обязана была вживаться в образ.

Марк тяжело, но неглубоко вздохнул.

– Я понимаю, как тебе сейчас плохо. Возможно, тебе будет легче, если ты попробуешь порадоваться за нас…

– Правда? Сейчас попробую. Ой, действительно, сразу полегчало.

Антонина невольно усмехнулась, отдав должное бесхитростной живости драматургии, но и смешок, словно вырванный у нее, был частью роли.

– Я тебя не осуждаю, милая. Я сейчас смотрю на ситуацию с твоей, так сказать, колокольни и поэтому признаю за тобой… до известной степени, разумеется… право на этот сарказм. Но я надеюсь, что и ты, в свою очередь, постараешься немножко встать на мое место и как-то, что ли!.. Мне сорок один, и прикажешь еще двадцать лет долбиться об эту глухую стену?! Иру уволили – что, прикажешь мне ждать, когда и меня попрут?!

– Мне пора идти, – сказала Антонина, – а то я не успею поесть.

С минуту Марк словно пытался постфактум расслышать внутри себя недослышанное или понять непонятое.

– Ты никого не любишь, – сказал он. Это прозвучало чуть вопросительно и в то же время как бы ненароком чуть назидательно.

Антонина наконец посмотрела на него в упор.

– Сегодня годовщина смерти моего отца.

Марк отвел глаза, словно кто-то один непременно должен был смотреть в сторону и теперь настал его черед.

– С работы я поеду на кладбище, – добавила Антонина, чтобы смазать упрек. Марк молчал, но ей самой вдруг и впрямь стало легче, и потянувшееся молчание не теснило, а почти освежало.

– Твой отец меня ненавидел, – сказал Марк.

Папа не умел ненавидеть.

Антонине показалось, что Марк сглотнул усмешку, но ему хочется продержаться до конца перерыва мирно, и с этим стоило бы помочь.

– В «Науке и жизни» вышла моя статья о папе – помнишь, я говорила? Ее сильно порезали, выкинули первые несколько абзацев, принципиальных, где я говорю о папином понимании диалектики…

Наверное, она просто превышала допустимый объем.

– …О Гераклите, и концовку – последнюю фразу, которая все подытоживает. Может, перевод в каком-нибудь гэдээровском издании, если смогу пристроить, выйдет без купюр. Ну да ладно. По большому счету я писала для себя. У меня есть лишний авторский…

– Милая, ты же понимаешь, что я не буду читать.

4

К тридцати годам Хаас приобрел некоторый вес в научном сообществе. Он опубликовал заметное исследование о так называемом Рудногорском плутоне – гигантском многокупольном гранитном батолите; но все последующие работы касались различных аспектов уранового рудогенеза в западных Рудных горах. Хаас выделил факторы – тектоно-магматические, минералого-геохимические, радиогеохимические и физико-химические, – исходя из проявленности которых составил предварительную карту рудных районов Германии с масштабным урановым оруденением.

Урановые минералы попадались шахтерам в Рудных горах с незапамятных времен. Настуран, он же черный смоляной камень, он же урановая смолка, сопровождал ухудшение качества серебряных руд, почему вызывал у горняков ненависть и с особенным удовольствием выбрасывался ими в отвалы. Впрочем, и этим побочным отходам с дурной славой находилось некоторое применение как пигменту в красильном производстве. Сделанное Марией Кюри открытие в одночасье изменило репутацию смоляного камня – вплоть до Второй мировой войны радий считался едва ли не чудодейственным средством, которое норовили добавить всюду: в удобрения и косметику, в питьевую воду и хлеб. Небольшим предприятием по производству удобрений, обогащенных радием, владел отец Хааса. Он закупал препараты радия, полученного из настурана, добытого в Иоахимстале, или, по-чешски, Яхимове. Тесть Хааса владел на паях небольшим предприятием по добыче кобальта и урана для фабрики красок в Ауэ.

Все, что Хаас знал о Рудных горах, убеждало искать в саксонской части антиклинория крупные эндогенные урановые месторождения, по меньшей мере не уступающие иоахимстальскому, составившему радиевую славу Чехословакии. Он направил ряд записок во 2-е Главное управление Имперского министерства экономики, ведавшее среди прочего горно-обогатительной промышленностью, и даже имперскому наместнику и гауляйтеру Саксонии Мучману, доказывая, что если государство санкционирует разведывательные работы в окрестностях радонового курорта Бад-Шлема и города Ауэ, то Рейх почти наверняка сможет поставлять радий как минимум всей Европе. Его инициатива оставалась без внимания наверху. Те коллеги по институту, кто вступил в НСДАП, советовали Хаасу повысить вескость аргументов, сделав то же самое; однако 1934 год и Штрассеры удерживали его.

Хаас давно отвык соотносить себя с Судето-немецкой партией, когда в апреле 1938 года та всколыхнула не столько надежды, сколько обиды его юности. Хаас мог бы подписаться под всеми требованиями, выдвинутыми чехословацкому правительству Хенляйном, за которым угадывалась могучая опора соседней державы, в так называемой Карлсбадской программе, тем более что требования эти были неновы. Очередной высокомерный отказ признать равенство немцев и чехов, а судетско-немецкую этническую группу юридическим лицом, с ее законным правом на самоуправление во всех областях общественной жизни, на своих, немецких чиновников и на компенсацию ущерба, понесенного вследствие несправедливости 1918 года, на неограниченную свободу развивать немецкую культуру и немецкий дух, – отказ этот предсказуемо поднял волну протестов среди судетских немцев. Хенляйн потребовал провести референдум по присоединению Судетских земель к Германии, на что власти Чехословакии не нашли лучшего ответа, как ввести в Судеты войска и подавить мятеж. Естественно, Германия не могла спокойно наблюдать притеснение соплеменников, а Хаас – как Чехословакия развязывает новую европейскую войну. Когда, после первых вооруженных столкновений судетских немцев с полицией и войсками, Англия и Франция заявили, что в случае войны поддержат Чехословакию, он впервые за долгое время подумал о Гитлере с сочувствием, как о зажатом между двух огней. Предать таких же немцев, не по своему выбору оказавшихся вне имперского целого, или вмешаться, заглотив тем самым крючок войны? И прежде всего Гитлер заявил о том, что мысль о войне ему отвратительна, но так же немыслимо и бросать соплеменников на произвол враждебной к ним инородной власти, а, стало быть, Германия поступится миром ради их защиты, если только Англия и Франция, также заинтересованные в сохранении мира, не помогут разрешить возникший кризис чисто политическими мерами.

Хаас понимал, что значит признать войну как правду и необходимость, не желая служить ей. И еще лучше он понимал, насколько весома жертва, которую приносит войне тот, кому дорог мир. Он допустил, что его вера в невинность Грегора Штрассера могла быть близорукой. Он гордился Германией, чье поведение в этой острейшей ситуации было всецело направлено на то, чтобы не допустить войны. Он чувствовал признательность ее руководителю, изыскавшему способ наконец-то воссоединить немецкий народ, не дав ввергнуть в катастрофу другие народы.

Ну а то, что немецкую землю и Рудные горы теперь не рассекает государственная граница, что судетские немцы «вернулись домой», как выразился в письме сыну торжествующий Хаас-старший; что Исполиновы горы, которые так любил писать Каспар Давид Фридрих, приживлены к Саксонской Швейцарии и долине Эльбы; что его отечество, Германия, и его родина, Судеты, отныне не просто едины, а единое, – все это было несправедливо человеческой, слишком человеческой несправедливостью, но справедливо более глубокой, мудрой, святой справедливостью Земли. Все водворялось туда, где должно было быть, – как и он сам, возвращенный Германии, и теперь его родина последовала за ним. В начале 1939 года Хаас вступил в НСДАП.

Не прошло и месяца, как ему позвонили из приемной Мучмана и передали, что тот желает его видеть. При разговоре в кабинете присутствовал генерал из Управления вооружений сухопутных сил. Поиск крупных месторождений урановой руды – дело своевременное и чрезвычайно важное. Фюрер поручает Институту снарядить разведывательную партию, а Хаасу – ее возглавить, средства будут выделены. При этом отчеты он должен посылать лично начальнику 2-го Главного управления министерства экономики генералу фон Ханнекену с пометкой «секретно». Обязательство о неразглашении информации Хаасу дали подписать тут же.

Вопреки быстро распространившемуся мнению такой поворот на сто восемьдесят градусов совершился не благодаря новоприобретенному партбилету. Хаас не пропускал ничего связанного с ураном и, разумеется, был в курсе открытия, сделанного Отто Ханом и Фрицем Штрассманом несколькими месяцами ранее, но уже всемирно оглашенного. Мысль о колоссальной энергии, таящейся в такой малости, как ядро атома, вызывала у него головокружение и томила тоской о потере того, что он считал своим, а своим он считал только то, что узнал, изучая Землю.

Безобразному смолисто-черному камню, шлаку, который горняки веками выбрасывали в отвалы, непостижимой волей природы была дарована сила, превосходящая все, какие когда-либо высвобождала человеческая пытливость из природного вещества. «Камень, отвергнутый строителями, будет положен во главу угла», – вспомнилось Хаасу. Он был агностик, но теперь почти верил в то, что и минерал, с которым он связан, и он сам могут быть избраны Богом для миссии, которая содержит зерно спасения, но и зерно кары. Хаас достаточно разбирался в физике, чтобы, сложив вместе тон беседы, обязанность неразглашения и присутствие военного чина, верно прочитать виды фюрера на уран. Человек, полгода назад выставлявший себя миротворцем, спешил заполучить оружие, о котором, не сильно преувеличив, можно было сказать, что эффективнее его против жизни только само небытие.

Десять лет назад, когда Хаас связал свою научную карьеру с ураном, когда он мечтал о немецком уране в промышленных масштабах, радий воплощал для всех, а особенно для него, свет и жизнь. Теперь он воплощал смерть. Теперь настуран, урановая смолка, равнялся Гитлеру. Гитлер и был настураном.

Присоединение Судет означало для Хааса, что война не начнется. Раздел Чехии означал, что война началась.

Вскоре отец написал ему, что приветствовал германские войска, двигавшиеся через Судеты в Богемию, и что надо брать силой там, где нельзя иначе. 1 мая 1939 года Конрад Хенляйн был назначен гауляйтером и имперским наместником новой рейхсгау Судетенланд, а 2 мая умер отец – его сердце не выдержало счастливых потрясений. Не прошло и полугода, как за ним последовала мать. Прибывший на похороны Хаас узнал, что завод радиевых удобрений давно не окупался и за долги будет продан, причем строительная фирма покупает его вместе с землей, только чтобы ликвидировать и снести. Это показалось Хаасу символичным.

Через некоторое время его пригласил к себе начальник местного отдела СД и предложил вступить в СС. Об успехах поисков Хаас должен будет сообщать лично ему, чтобы он мог держать в курсе оберштурмбанфюрера доктора Шпенглера, контролировавшего от СД науку, и рейхсфюрера СС. Хаас рассудил, что ему оказана честь: к СС он испытывал уважение как к наименее коррумпированной организации; в СС шли немногочисленные идеалисты, которых нечего было искать среди партийцев. Единственное, что вызывало колебания, – необходимость присягнуть Гитлеру, человеку, обманувшему его лично. Хаасу припомнились слова Маделя после того, как в 1935 году его, даже не национал-социалиста по убеждениям, избрали ректором Академии вместо кандидата НСДАП: ну вот, можно считать, что это не было напрасно. Отныне Хаас уже не мог выйти из партии, только зарыться в глубь нее, как в своего рода недра. Странным образом ему казалось, что, принадлежа к СС, как бы вознесенный на несколько ступеней над рядовыми партайгеноссе, он скорее забудет о своем членстве.

С учетом образования и положения в институте Хаасу сразу присвоили звание унтерштурмфюрера; надлежало пошить униформу, к которой полагался кортик, торжественно выдаваемый в ходе церемонии приема. Не только жене и сыну, но и самому Хаасу нравился этот новый образ, являть который, впрочем, было достаточно только в дни национал-социалистических и прочих больших праздников, чем Хаас и ограничивался.

Несколько экспедиций последовали одна за другой, но предположение Хааса как будто не подтверждалось. В отчетах Хаас писал, что урановые руды, очевидно, «разложились», стало быть, крупных месторождений, пригодных для атомного проекта, на территории Германии нет.

В СД поступило донесение, что «Рюбецаль» (под этой кличкой он проходил у осведомителей) якобы саботирует поиски урана, веля обходить им же самим ранее установленные участки и не разрешая наносить на карту обнаруженные месторождения. Однако разбирательства не последовало. Инициатива запоздала: теперь Рейху принадлежал Иоахимсталь, открывать новые месторождения не было нужды.

Хаас был вовсе не рад, когда гауляйтер объявил ему, что рейхсминистр науки распорядился создать на базе Общества кайзера Вильгельма исследовательский центр в Райхенберге, который будет заниматься исключительно урановыми месторождениями, вопросами их поиска, разведки и эксплуатации, а Хаас назначается его директором. Урану отводится собственный институт (в целях конспирации он будет называться Институтом научного содействия горному делу), и это будет собственный институт Хааса.

Его прежние мечты сбывались по цепочке. Теперь Хаас мечтал о том, чтобы смотать эту цепочку назад.

Родной город и Судеты вообще пропитались для него унизительностью национального сиротства, и он отряхнул их прах со своих ног, как считал, навсегда. Он понимал и то, что назначение на административную должность знаменует его конец как ученого. Тем не менее он послушался и перевез семью в Райхенберг. Руководящая работа давалась ему через силу, долгое время он превозмогал в себе что-то, когда надо было отдавать директивы, впрочем, и это воспринимал как вызов. Хаас курировал поиски месторождений урана на территории всего Рейха, но фактически лишь в рейхсгау. Официальные секретные отчеты для министерства экономики, и неофициальные, еще более секретные для СД, адресуемые теперь лично Гиммлеру, он печатал под копирку сам. Иоахимстальский рудник эксплуатировался исправно, и Хаас ничего не мог с этим поделать. Нападение на Советский Союз для него ничего не изменило, он не подлежал мобилизации, к радости Вальтрауд и к собственному замешательству. Дело было не только в том, что его молодые сотрудники записывались добровольцами, а их родные потом получали похоронки. Идея этого «восточного похода» претила ему своим замахом, как будто его принуждали перелететь через пропасть, как будто его затянули в этот прыжок. Он вспомнил те вызовы, которые бросал себе восхождениями. Стать солдатом – это тоже был вызов, тем больший, что он ненавидел войну. Ему казалось, что он готов пролить свою кровь за отечество, и он старался внушить себе готовность пролить, если это будет необходимо, и чужую, и надеялся, что второго от него не потребуется. И главное, он должен был сбежать от урана.

Его возмутило вероломное убийство Гейдриха. Об этом человеке, при котором чехам в бытовом отношении жить стало, бесспорно, лучше, взять хотя бы рост зарплат и увеличенный продовольственный паек, Хаас слышал разные отзывы. Согласно его тогдашним убеждениям никто не мог быть подвергнут казни без суда и без права на защиту, но все-таки Хаас негодовал бы меньше, не будь ему очевидна истинная подоплека этого акта, за которым стояли не взрыв гнева и не выношенная месть, а самый подлый рычаг человеческих поступков – расчет на провокацию. И мало того – как будто может быть мало подлости уже в провокации как таковой, – расправа над представителем оккупационной власти имела целью спровоцировать ту же власть на расправу над предполагаемыми соучастниками, роль которых исполнит произвольная выборка населения, если не все население протектората, чем опять-таки спровоцирует это последнее взбунтоваться. Те, кто задумал убийство Гейдриха, бросили дрожжи в войну. Они крикнули в пещеру ненависти, вызвав удесятеренной мощи эхо, пустили по цепочке заряд насилия. Они сделали самое тяжкое и непростительное – сделали сразу многих служителями Вражды.

К началу 44-го года все подведомственные ему геологи были на фронте. Хааса все не призывали, и он чувствовал себя неловко перед семьями коллег и сотрудников, перед родными своего научного руководителя Маделя, погибшего на фронте в первые дни войны. Хаас записался добровольцем. Его отправили в Нормандию, в 7-ю армию, которой командовал генерал-полковник войск СС Пауль Хауссер, в 21-ю дивизию 1-го танкового корпуса СС. Хотя Хаас уже имел звание штурмбаннфюрера, он оказался «слишком гражданским», чтобы командовать батальоном в ходе боевых действий. Для него нашлись обязанности в штабе дивизии. Когда Хауссер присоединился к заговорщикам, Хаас был среди тех, кто поддержал его.

Не только военные вермахта, но и многие члены как войск СС, так и общих СС вынашивали планы смены режима, считая, что партия должна быть очищена и иметь исключительно моральную власть; так считал и Хаас. Гитлера необходимо отстранить, отправить на почетную пенсию, а войну прекратить; Хаас расходился с единомышленниками лишь в одном: главой страны он видел не Гиммлера, а Отто Штрассера. После 20 июля 1944 года планы были торопливо свернуты.

К началу 45-го Хаас получил отпуск и вернулся в Райхенберг. Благодаря покровительству Карла Германа Франка, ставшего к тому времени обергруппенфюрером, генералом войск СС и заместителем гауляйтера Судетенланда, его не отправили снова на запад. Фронт приближался к протекторату, к Судетам, к Рудным горам, и только здесь, у себя на родине, он мог с относительно чистой совестью воевать и обязан был воевать.

В марте к давно уже активно задействованному по всей Германии «Вервольфу» приобщились и Судеты. Местную организацию возглавил Франк, и ему были нужны проверенные люди – он затем и пошел навстречу Хаасу, оставив его при себе, что рассчитывал на него здесь. Хаас не пожелал уклоняться. Это было логично: все, что он делал прежде как ученый и чиновник, он делал ради Германии, и теперь она, и общая, единая, и именно эта, наконец-то ставшая его Германией, – Судетенланд – нуждалась в нем как в защитнике и мстителе. Он понимал, что нынешней войны Германия может не пережить. Что если по ней пройдут оккупационные войска, если она станет военной добычей, то превратится в огромные Судеты. Что само имя «Германия» может исчезнуть, и тогда потеряется связь между ним и землей, уходящей на миллионы лет вглубь, потому что только имя называло все, что он любил и понуждал себя любить, а значит – без чего его не было бы.

Под началом Хааса устраивались засады в горах против советской моторизированной пехоты, облавы на чешских партизан, различные диверсии, связанные с взрывами. Он брал в руки оружие, чтобы защищать имя, без которого единое распадалось на многое, многое же оборачивалось безразличной и случайной сцепкой человеческого и природного компонентов. Он брал в руки оружие, потому что такова была необходимость и, следовательно, правда. Эта была такая же правда, как слова Гераклита, такая же неприглядная и все-таки не столь неприглядная, поскольку правда не только недолжного, но и долженствующего.

Когда он держал пистолет, готовясь поочередно прострелить головы нескольким пленным чехам, ему показалось, что эти затылки на самом деле одно лицо, наконец, спустя столько лет, повернутое к нему, – лицо его собственной злости. Перед Хаасом стояли на коленях со связанными за спиной руками те, среди кого он родился по ошибке, в чьей стране рос как подменыш, те, из-за кого с детства научен был тянуться к невидящей его Германии, подпрыгивать и махать руками, чтобы только эта Германия разглядела его, спрятанного от нее стеной гор. Перед ним стояли те, из-за кого Германия стала сначала мечтой, затем фантазией, а затем фантомом. Те, из-за кого война оказалась и его отцом, воли которого он не смел ослушаться; из-за кого он должен теперь поочередно прострелить головы живым людям и навсегда перестать быть самим собой. Но пока Хаас раз за разом нажимал на курок, он понял, что перестал быть собой еще раньше, хоть уже не мог вспомнить когда. Тогда же, когда исчезло то, что он защищал, убивая вооруженных и безоружных.

1970

– По-моему, ты приписываешь этому Хаасу – или как его там – свой идеализм.

Антонина впервые выложила перед отцом, что приписывает ему сама, и потому немного форсировала игривую покровительственность.

– Я? Свой? – Отец как будто растерялся. – А, na ja, vielleicht[13]… возможно.

Не vielleicht, a genau[14]. Если он вступил в СС, значит, был членом нацистской партии.

– Национал-социалистической, – поправил отец. – Мы с Тоней помоем посуду, иди приляг, – обратился он к матери, и мать, понимая, что, если ее отсылают, значит, разговор предстоит либо с вкраплением немецкого (полноценное двуязычие давно вышло у отца с Антониной из обихода), либо грамматически и морально сложный для мужа, какие давались ему не более чем при одном слушателе, прикрыла за собой дверь.

Отец начал собирать со стола. – Ты считаешь, нельзя быть нацистом и идеалистом? Нацизм происходит от слова «нация», а нация – это идея.

– К чему ты клонишь? – Антонина продолжала сидеть, не помогая ему, и то, что она ведет себя как-то не так или что-то идет не так, доходило до нее будто сквозь плотную ткань.

– Я клоню к тому… – Ритм движений скрадывал паузы, охватывал своей естественностью и речь, даром что естественностью искусственной. – Я клоню к тому, что как социализм означает желать блага социуму, обществу, так нацизм означает желать блага нации, которая во многих случаях может совпадать с обществом. Конечно, видение этого блага Хитлером и мной, например, будет весьма отличное.

– Различное, – поправила Антонина машинально. – То есть… ты был нацистом? Она выговорила это с утвердительностью настолько безапелляционной, насколько безапелляционное разубеждение закладывалось ею в ответ. Она глядела отцу в затылок – он мыл посуду, стоя к Антонине спиной, и внезапно эта расстановка показалась ей неподобающей до мерзости.

– Я был национал-социалист. В определенный период моей жизни. – Отец будто ждал, когда она наконец подойдет, чтобы в промежутке между фразами протянуть ей тарелку и полотенце. Вдвоем они быстро справились, в молчании, которое заглушал шум воды. Вытерев руки, отец вышел из кухни, Антонина последовала за ним; она словно перетаскивала в себе временно смолкнувший, но длящийся разговор, своим присутствием олицетворяя его и удостоверяя, что разговор по-прежнему здесь.

– Но зачем желать блага только представителям своей нации, если можно желать его всему обществу? Так ведь щедрее, ты не согласен?

Из платяного шкафа в комнате Антонины и матери (мать, разумеется, не лежала, а читала, сидя на кровати) отец вынул гладильную доску. Вдвоем с Антониной они перенесли ее в комнату отца и водрузили посередине. Отец снял первую в стопке лежащих на тахте рубашек, затем достал из комода утюг. Антонина часто наблюдала за ним, когда он готовил себе на утро свежую рубашку и носовой платок. Рубашка после глажения вешалась на спинку стула, платок, выглаженный после стирки, складывался треугольником и убирался в нагрудный карман пиджака.

– Ты хочешь сказать, что надо любить всех. Да, ты права. Надо любить всех, потому что если любить не всех, то это и не любовь.

– Как?.. Да нет, я вовсе не это имела в виду! Ты же любишь меня, маму… а не вообще всех. И разве это не любовь? Тогда что это? Нельзя требовать от людей невозможного, нельзя ставить условия, заведомо невыполнимые.

Отец смотрел на утюг, которым совершал отрывистые и равномерные движения взад-вперед, а Антонина – на отца, его сведенные брови, сознавая, что отец чувствует ее взгляд.

– Относительное существует только потому, что есть абсолютное. Все держится на абсолютных началах. Надо всегда иметь в виду абсолютное и поступать относительно.

Неуклюжесть и точность оборота заставили Антонину и вздрогнуть, и улыбнуться.

– Интересная формула. Можешь привести пример?

Будто загипнотизированная собственным упорством и отцовской терпеливостью, она безжалостно растягивала то и другое, кляня себя за это спокойное остервенение, не в силах с ним совладать.

– Das ganze Leben ist ein Beispiel[15]. Русские, мне кажется, изначально ближе, чем народы Запада, к пониманию этой, как ты говоришь, формулы. – Антонине послышался тихий выдох, подводящий к окончанию беседы или взывающий о нем. – Нет ничего одного без другого. Отдельного от другого. И вместе с тем есть свет и есть тьма. – Рука остановилась, хотя у рубашки еще не были проглажены полочки, но отец не забыл приподнять утюг. – Das erregt… und bewundert mich immer noch[16].

Позже Антонину точило подозрение, не нарочно ли отец увел разговор от нацизма, но она скорее упрекала себя за бестактный напор, проломивший хрупкую корку, каких средств и жертв стоило отцу вырастить которую – кощунственно и воображать. Их единство мало того, что не раскололи, а даже не повредили ни отцовская тайна или, вернее, привилегия тайны, ни Антонинино подозрение, ни даже «формула», отложенная до той поры, пока не отыщется противоядие, перетолковывающее, обращающее эту формулу так, чтобы можно было в союзе с отцом ее победить. Их больше, чем союзу, их герметичному целому не могла нанести урон объявившаяся внутри него полость, мельчайший пузырь, заполненный вакуумом, отрицанием, ничем, сжатая в точку бездна. Если есть абсолютное, то поступать относительно, значит, убивать себя, таковую «формулу» Антонина не вывела наперекор отцовской, а, наоборот, отцовская «формула», как пришлая, бессильно спорила с перворожденной. Отцовская неправота была самоубийственной, но Антонина не видела для него спасения. Обе формулы, правая и неправая, та, которую не нужно было отстаивать, и та, которую отстаивал отец, словно воронки, утягивали в себя и тут же выталкивали назад, без утешения и без напутствия.

5

Хаас вместе с хозяином похоронили Хубера на опушке леса и поставили самодельный крест. Его солдатский жетон и отпоротая фотокарточка были вложены в конверт с письмом, посланным через несколько дней из Чопау в город Унна на востоке Рурской области. Мундир Хааса сожгли.

Хаас снова шел буково-дубовыми лесами предгорий. Впервые за долгое время он был один. Непривычная свобода одиночества и усталость уложили его, хотя он и торопился, на сыроватую, но все же теплую траву. Он снова почувствовал ревнивую обиду за Саксонию, которой достались пологие склоны хребта, рельеф площе, чем по ту сторону границы с Богемией. После воссоединения семьи он планировал при первой же возможности перебраться из Чехословакии вновь сюда, как бы ни стала называться или ни называлась уже эта земля, кто бы над нею ни властвовал. Эта земля, эта страна всегда здесь, всегда одна и та же, и никто не мог вбить клин между ним и ею. Никто, кроме него самого, не мог вбить клин между ним и землей, страной, которой он хотел приносить пользу и чуть не принес гибель, которой он хотел служить, а служил чему угодно, только не ей.

Он позволил себя спровоцировать. Он сам себя спровоцировал. Он служил не Германии, а Вражде. Он сам был Враждой, которой служил, и нет никакой другой Вражды, кроме той, которая – он сам.

Он почувствовал под собой холод, но этот холод шел не от прогретой в июле почвы, а сквозь нее, не замечая лета 1945 года и миллионы лет; этот холод шел из сумеречного докембрия, который не знал ничего о Германии, Гитлере, Штрассере, Хенляйне, Каспаре Давиде Фридрихе, Вальтрауд и Антоне.

Эта земля не была немецкой, и она отрекалась от него, потому что он обманул ее.

Он чувствовал, что не может думать о ней и не смог бы сейчас что-то сказать о ней, потому что больше не имеет на это права. К своему ужасу, он почувствовал, что не может сейчас думать об Антоне – и ровно потому же.

Патруль красноармейцев повстречался Хаасу на другой день. И хотя при пленении никто не спросил у него документы, не спросили их в пересыльном лагере недалеко от Фрайберга, с этого момента он стал Инго Хубером.

В Прибайкалье, куда их привез товарняк, Хубер сразу же заболел, и его положили в лазарет. Женщина-врач, услышав от него несколько русских слов, разговорила его и выяснила, что по профессии он геолог и занимался поисками урана в Рудных горах.

Лагерь для военнопленных располагался вблизи Ангарской железорудной провинции. Хубер непроизвольно улыбнулся, хотя мог и вздрогнуть, когда услышал его название – Рудногорское. Здесь ему полгода предстояло спускаться под землю простым шахтером.

По прошествии этого срока Хубера неожиданно вызвал к себе начальник лагеря, но расспрашивал его – именно расспрашивал, а не допрашивал, – через переводчика, полковник НКВД. Хуберу дали подробную карту Рудных гор, на которой он должен был отметить места поисков и выработок.

Некоторое время после Хубер раздумывал, не стоит ли ему открыться, назваться своим подлинным именем; с его прежней должностью и компетенциями Советский Союз не выдал бы его Чехословакии, где Хааса, как военного преступника, наверняка ждала бы смертная казнь, во всяком случае, не выдавал бы до тех пор, пока тот оставался бы нужен. Весьма вероятно, что его, снова Хааса, отправили бы в Германию, а там уж он попробовал бы разыскать жену и сына. Но ему пришлось бы вновь работать на «вундерваффе», теперь уже советское, и теперь ему не дали бы тянуть резину, он должен был бы представлять реальные результаты геологической разведки. Хубер, рядовой геолог, мог скосить под простака, ничего существенного не показав на карте, но Хаасу этого бы не позволили. В Германии тот и другой, что Хаас, что Хубер, были теперь немыслимы. В Хубере опознают Хааса раньше, чем тот успеет разыскать жену и сына и переправиться с ними за границу, да и вполне вероятно, что первый же его шаг на родной земле отзовется в кабинете если не того полковника, который его расспрашивал, так другого, но другой будет еще ближе, – Хубер представлял себе, что такое слежка и контроль. Путь назад был отрезан. О «крысиных тропах» и о помощи бывшим эсэсовцам, организованной дочерью Гиммлера Гудрун (по мужу Бурвиц), он и понятия не имел.

В 1947 году было создано советское (после 1949 года – советско-германское) акционерное общество «Кобальт». За первые же несколько лет геологами этого, одного из крупнейших в мире, уранодобывающего предприятия была заново открыта большая часть месторождений, которые Хаас нанес на свою домашнюю карту Саксонии еще накануне войны, но Хубер долго не знал о том, что чинимые помехи пропали втуне.

Он пробыл рабочим на руднике всего полгода, потом его зачислили в штат ГОКа геологом – квалифицированных специалистов сразу после войны не хватало. Особое положение, преимущество в зарплате настроили против него других пленных, но Хубер был только доволен этой стеной отчуждения.

Не в пример многим пленным он поверил, что Гитлер покончил с собой. Хаас несколько раз спрашивал себя, правильно ли поступил, не застрелившись в момент встречи с красноармейцами, и все больше уверялся, что поступил правильно. Не потому, что считал себя достойным жизни, и не только потому, что надеялся, как все здесь, на воссоединение с родными, которое, в свою очередь, все спишет. Эту, возобновленную жизнь он чувствовал интенсивно – вряд ли менее интенсивно, чем чувствовал раньше ту, – но уже не принадлежащей себе. Ему принадлежала та, оставленная за сотни километров отсюда, в которой так многое вызывало стыд и растерянность. Он был и Хаасом, который закончился, и Хубером Вторым, который начался, и ему не было жаль ни одного из них.

Он принял вызов неведомого им по напряженности и неотступности телесного существования – телом, в тесноте других тел, с памятью о теле через постоянный голод и мышечную боль после смены, и Хубера смяло бы этим вызовом, не помни он каждую секунду о том, что работает с Землей. Инго Хубер Второй начался с нуля и с нуля начал горное дело для бывшего Хааса. Как никогда он, постоянно слыша это русское слово, сознавал, что вся Земля – его земля. Тогда не было ни Хааса, ни Хубера, никого, но зато потом, по мере того, как подступали часы отдыха или самостоятельных занятий русским, им навстречу выдвигалась тоска по жене и сыну словно медленно. И в точке столкновения оказывался тот, кто был то ли Хубером, то ли Хаасом, то ли безымянным живым местом, всякий раз не готовым к удару.

Он попросил одного товарища из отправляемых на родину выяснить что-нибудь о Вальтрауд Хаас и ее сыне, но тайно, и написать ему; его когда-то многое связывало с этой женщиной. Письмо так и не пришло. По мере того, как отсылались домой пленные, возрастала вероятность получить письмо от кого-нибудь из родных Хубера Первого, но за все прожитые годы в СССР Хубер Второй не получил ни одного письма.

Он не ошибался: чехословацкое правительство внесло его в список лиц, совершивших тяжкие военные преступления на территории Чехии. Вальтрауд, тогда находившаяся в Райхенберге, за два дня до депортации дважды прочитала этот список. Тем же вечером у нее на глазах толпа выбросила из окна ее соседку, вдову сотрудника гестапо. На пешем пути к саксонской границе у Вальтрауд было достаточно времени, чтобы решиться. Она уничтожила свой паспорт, а чиновнику, регистрирующему немецких переселенцев, сказала, что документы утеряны, назвала вместо фамилии мужа даже не свою девичью, а девичью фамилию своей матери и при первой же возможности наказала Антону считать эту фамилию своей. При советской комендатуре Вальтрауд устроилась в магистрат, где одной из ее первых обязанностей стало составление на основании выданных свидетельств о смерти списка погибших от бомбежек. Она подписала в свою часть списка Вальтрауд Хаас и Антона Хааса. Вальтрауд обладала устойчивой психикой и ни на грамм суеверностью, и все же дома в тот день она обняла сына и долго не отпускала. Позже, когда наравне с другими женщинами, Trümmerfrauen, «женщинами руин», она разбирала каменные завалы, из-под которых тут и там появлялись обгорелые тела, редко мужские, чаще женские, ей показалось, что она пережила себя. Она не знала, что через семь лет вновь сменит фамилию, на сей раз по случаю замужества. Поиски мужа через Красный Крест в американских или британских лагерях для военнопленных ничего не дали.

Практического ума Вальтрауд хватило на то, чтобы скрыть от мальчика, где служил его отец, но не хватило на то, чтобы предвидеть, что Антон когда-нибудь захочет узнать об отце больше и неизбежно узнает правду. Со слов матери Антон считал отца геологом, погибшим на фронте, и все. Он собирался посвятить себя геологии, а поскольку способности унаследовал от отца, то по окончании Фрайбергской горной академии был принят на работу в «Кобальт».

В дальнейшем Антон простил Вальтрауд то, что считал изменой отцовской памяти, – второй брак. Он учился, как и его двоюродные сестра и брат, и послевоенные мытарства матери и тетки прошли по обочине его сознания: походы от одного крестьянского двора к другому с мешком, набитым старыми вещами, на которые у сельских жителей выменивались продукты; талоны и очереди за теми же продуктами, невозможность нигде устроиться, потому что даже на место уборщицы в городе, где почти нечего прибирать, колоссальная конкуренция. И когда вернулся из советской эмиграции давний знакомый, член КПГ, пока еще безработный, но уже востребованный, то – как выразилась Вальтрауд спустя много лет – словно забрезжил рассвет после ночи, которой не видно было конца.

Когда Антона спрашивали, что он помнит о войне, ему сразу виделось, как они с матерью медленно идут под пекущим солнцем, плотно окруженные такими же детьми, женщинами, стариками, из Райхенберга в никуда. Антон внушил себе ненависть к чехам как обязанность, это была его односторонняя отложенная война. Учась в Академии, он перенял от одного русского студента из Барнаула «Песню Алтайских партизан» и порой, в компании и в подпитии, затягивал: «Отец мой был природный пахарь, а я работал вместе с ним. / На нас напали злые чехи, село родное подожгли…» К тому времени, когда его женой стала однокурсница с чешскими корнями, Антон уже не мог припомнить, когда прошла ненависть или, сказать точнее, когда он разуверился в ней.

6

Наталия Степановна Творогова, 1915 г. р., родилась в Москве, в семье квалифицированного рабочего, цехового мастера на Литейно-механическом заводе Русского акционерного Электрического общества «Динамо». Когда в 1920 году пришли опечатывать храм, в котором отец Наталии подвизался алтарником, он попытался этому препятствовать, был арестован, несколько дней провел под стражей, а выйдя, узнал, что решением рабочего совета его родного завода, отличавшегося особо мощной и сплоченной революционной ячейкой, уволен как несознательный элемент. Из двух дочерей в доме к тому времени осталась только Наташа (со старшей сестрой их разделяли десять лет и три младенца, не доживших до годовалого возраста). Мать, прежде обшивавшая семью, начала шить для заработка, а отец вспомнил кустарное ремесло своего отца – валяние валенок и попробовал, хотя дело это было кропотливое, изготовлять войлочную обувь. Когда отец приобрел необходимую сноровку, его изделия стали пользоваться спросом, однако уже вскоре прибыль едва покрывала стоимость сырья. Наташа запомнила, что к ним домой, к отцу прежде всего, часто приходили какие-то даже по тогдашним меркам плохо одетые люди; это были монахи и монахини разоренных или еле выживающих обителей, жены и вдовы арестованных клириков, а также просто миряне, которые продолжали вести церковную жизнь и которым было хуже, чем их семье. Значительную часть своей продукции отец раздавал им. Впрочем, его предприятию положило конец не это – отец работал все меньше из-за страшных болей в желудке. Ему диагностировали рак, и в 1927 году он умер.

Наташина мать переселилась с нею к старшей дочери, чей муж работал автослесарем в гараже одного из госучреждений. Дочь и ее муж, сами предложившие родне угол, вскоре уже не скрывали сожаления о проявленной сердобольности, и в итоге Наташа почти не общалась с сестрой.

В начале 30-х мать Наталии стала духовной дочерью одного из старцев нелегальной общины, после закрытия Высоко-Петровского монастыря сложившейся вокруг архимандрита Игнатия (Лебедева). После восьмого класса Наталия ушла из школы, мать устроила ее в швейную артель, где работала сама. Одновременно Наталия поступила в вечерний педагогический техникум. К восемнадцати годам уже тоже знала, что хочет посвятить свою жизнь Богу, однако духовник не благословил ее принять тайный постриг сразу, посоветовал ей сначала завершить образование, поработать несколько лет по специальности. После техникума Наталия поступила в пединститут на математический факультет. В 1939 году ее, уже проработавшую два года, вместе с матерью арестовали и осудили на четыре года ИТЛ «за участие в контрреволюционной группировке». После лагеря их ждало поселение там же, в Прибайкалье. Они сняли угол в одном из нескольких частных домов горняцкого поселка, по большей части застроенного бараками. Наталию взяли счетоводом на рудник, мать постоянно болела, ее легкие надорвал лагерь; ей суждено было прожить еще два года. Наталия трудно привыкала к полному одиночеству. На километры вокруг не было ни одного храма и, вероятно, ни одного священнослужителя, во всяком случае, Наталия едва ли могла узнать о них откуда-нибудь. Ее духовник, будучи уже преклонных лет, умер в ссылке под Вяткой, где оставалась его келейница, одна из московских «сестер», которой после смерти батюшки и после войны некуда было возвращаться. С ней и с другой, избежавшей ареста и так и жившей в полуподвале напротив Высоко-Петровского монастыря, Наталия переписывалась все годы заключения и последующие. Тетрадь с богослужебными текстами, сопровождавшая ее в лагере, скрадывала отсутствие книг, но не могла их заменить. Библиотеки в поселке не было. В одном из писем Наталия мимоходом посетовала московской корреспондентке на то, как не хватает какого-нибудь чтения, уводящего от злобы дня и при этом собирающего душевные силы. Через месяц почтальонша, ругаясь на ношу, доставила ей бандероль – там оказались две книги: «Данте» Дживелегова 1933 года из серии «ЖЗЛ» и эккермановские «Разговоры с Гёте» издательства «Academia» 1934 года. В сопроводительном письме «сестра» объясняла, что книги достались ей от общего знакомого, у которого поменялись виды на будущее (так зашифровывалось «принял или готовится принять тайный постриг»), и он раздаривает свою библиотеку. Но в дальнейшем, писала корреспондентка, она могла бы и очень хотела добывать для Наталии книги более традиционным способом, это стало бы для нее и «служением», и отдушиной.

С тех пор Наталия посылала в Москву деньги, а ей приходила та или иная книга, какую удавалось «добыть», и оттуда никогда не сообщали о том, что деньги по пути через раз исчезают. Приобретение книг, пусть и от силы пяти в год, обходилось недешево, и Наталия начала подрабатывать шитьем, что заодно позволяло каждую книгу растянуть подольше.

Через почтальоншу в поселке быстро стало известно об этом книжном канале, и вот уже к заказу для себя добавлялся заказ чьей-нибудь жены, дочери или сына, а купюр теперь всегда было две. Однажды к Наталии обратился геолог из пленных немцев: ему позарез был нужен немецко-русский геологический словарь. Ждать эту редкость пришлось целый год, Хубер даже отпросился съездить за ним в райцентр на почту – груз явно не подходил для почтальонской сумки. В дальнейшем Хуберу удалось самостоятельно заказать кое-какую литературу из областного центра по системе «книга – почтой». Читать эти книги ему было удобнее у Наталии, чем во всегда чадной и шумной комнате общежития.

Он заходил к ней почти каждое воскресенье. Вопреки истолкованию окружающими, это было что-то вроде дружбы. Благожелательное отношение к Хуберу не потребовало от Наталии первоначального усилия – ведь ее не затронули тыловые будни, и никто из ее знакомых и родственников не воевал.

Порой совместный вечер выглядел так: Хубер листал только что полученную книгу, Наталия или тоже читала, или шила, но все же чаще они разговаривали, рассказывая друг другу о себе, а то и пересказывая прочитанное. Хубер расценивал это общение прежде всего как практику устной речи, пока не перестал отрицать, что услышанное всегда вспоминается ему после уже на немецком и долго владеет его мыслями.

Первое письмо от бывшего товарища по плену Хубер получил в 48-м. Тот писал, что на его запрос о Вальтрауд и Антоне Хаас из Международного Красного Креста пришел ответ, что те значатся среди погибших при бомбардировках Кемница. Хаас не знал, верить или нет: все, что ему было известно о местопребывании и перемещениях жены и сына в последние месяцы перед капитуляцией, исключало их гибель в Кемнице под бомбами. В начале 1950 года он, решив, что терять ему нечего, написал в МВД СССР с просьбой сделать соответствующий запрос МВД ГДР. Хубер мало надеялся, что его просьбу удовлетворят, – все-таки речь шла не о родственниках, однако спустя месяц получил ответ, со ссылкой на департамент полиции города Кемница, не противоречивший ответу Красного Креста.

К 1948 году он был единственным на руднике бывшим – таковым его теперь воспринимали – военнопленным и, главное, единственным квалифицированным сотрудником из числа бывших военнопленных. Хубер делил теперь комнату в бараке с четырьмя коллегами.

Часть денег, которые ему, как и всем пленным, платили за работу, он откладывал, сам еще не зная на что. Он просил у русских коллег книги и прессу на русском, для шлифования языковых навыков.

Хубер допускал, что в коллективе к нему будут привыкать долго, возможно, даже чураться его, и подготовил себя ко всему, что авансом оправдал как закономерное. И оказался совершенно не готов к противоестественному рутинному принятию вчерашнего врага, к равнодушной невозмутимости в отношении его даже у недавно демобилизовавшихся фронтовиков. Сыграло тут роль и его неучастие в боях на Восточном фронте, но второстепенность этой причины улавливалась из воздуха. Изредка, под давлением дурной минуты или алкоголя, кто-нибудь в горько-злобной тираде ставил Хуберу на вид «харчи», которые тот отбирает у граждан победившей страны, и жизнь как у Христа за пазухой, несравнимую с той, что влачит большинство этих граждан. Такие пени Хубер игнорировал, чтобы не накалять обстановку себе же во вред, но либо сам обидчик позднее, пусть и скупо, но извинялся за вырвавшееся сгоряча, либо его на месте осаживал, впрочем, мягко, как простительно забывшегося, другой русский. Хубер стерпел бы более частые и более агрессивные выпады, но люди вокруг чаще беспощадно и беспомощно срывались друг на друга, схватывались между собой, как бы огибая его. Вместе с тем при нем свары затихали, стоило кому-то хотя бы лишь взглядом указать на присутствие Хубера, – его стеснялись.

Обживаясь, всматриваясь и размышляя, Хубер дошел до парадоксального объяснения: свежесть памяти о войне, в чем он видел фактор злосчастный, но временный, работала не против него, а за. Пока война, коснувшаяся всех, кто окружал его, кого тыльной, тыловой стороной, кому дышавшая лицом в лицо, – пока война оставалась здесь своей, своим был и Хубер. Для них он был последышем войны, осколком войны и скороспелым памятником ей, принадлежностью ее ландшафта, чем-то досадно неизбывным и необходимым, ходячим свидетельством, призраком из плоти. Он вызывал нечто среднее между сожалением и жалостью. Он был чем-то между инвалидом войны и гримасой войны.

Когда Хубер увидел себя так, как видели его, он понял, что это гораздо более закономерно, чем ненависть, и обижаться не на что.

7

Как-то, придя с работы, Наталия застала сидящую на своей кровати девушку. Наталия почти сразу узнала племянницу, хотя, когда они виделись последний раз, Антонина была ребенком. Муж сестры погиб еще в финскую войну. В 41-м сестра с племянницей эвакуировались из Москвы, на стоянке девятилетняя девочка сошла с поезда и, поскольку стоянка предполагалась долгая, решила сходить к речке. Как раз когда она дошла до самой воды, позади, со стороны поезда, раздался первый взрыв. Несколько бомб не оставили никого из пассажиров в живых. Антонину определили в нижегородский детдом. Теперь ей было восемнадцать. Она разыскала единственного родного человека. Она была на седьмом месяце беременности. По ее недомолвкам Наталия поняла, что отец – тоже детдомовец и ребенка не хотел, большей откровенности она так и не дождалась.

Три месяца до родов Антонина прожила с нею. Наталия уступила ей свою кровать, а сама спала на полу. Хубер теперь заходил реже и ненадолго – если Антонина лежала на кровати, то Наталия занимала стул и сесть было негде. Порой он заставал Наталию читающей племяннице вслух и тогда слушал, прислонившись к стене, минут десять, сколько позволяли спина и ноги. Девушка улыбалась ему не то слабой, не то боязливой улыбкой и за все три месяца не проронила при нем ни слова.

Во время родов у Антонины отказали почки, спустя полчаса она умерла. Вскрытие показало хроническую почечную недостаточность.

В войну и послевоенные годы детдомовцам приходилось самим себя обслуживать. Так, старшие девочки полоскали белье на реке, в том числе зимой. Антонина со смехом рассказывала тетке о том, как однажды, полоща белье в проруби, уснула, растянувшись прямо на льду, от недоедания, наверное. Когда ее растолкали, Антонина не чувствовала нижней части тела – так застыла. С тех пор ее мучили боли в пояснице, а еще, из-за чего над ней смеялись, она стала очень часто бегать по малой нужде, особенно ночью. Иногда мочилась с кровью, но сказать об этом кому-либо казалось ей стыдным.

Новорожденную девочку именно Хубер предложил назвать Антониной. Он завел сберкнижку и положил на нее скопленные деньги, которые предназначались Антонине Игоревне Твороговой по достижении ею совершеннолетия. Поданный им запрос о присвоении советского гражданства рассматривался год. Как только новый паспорт на имя Инго Ивановича (должное памяти Йоханнеса Маделя) Хубера был выдан, они с Наталией подали две заявки подряд: в ЗАГС и об удочерении новорожденной.

В течение следующих трех лет для Хубера изменилось немногое и все. Он жил в общежитии, Наталия с девочкой – у хозяйки, днем по будням охотно качавшей извлеченную из сарая люльку и дававшей ребенку разбавленное молоко от своей козы. Бюджет у них теперь был общим; Хубер оставлял себе только карманные деньги, из которых приплачивал хозяйке за молоко.

Тоня смутно помнила и козу, зимой жившую в доме, и синюю ситцевую хозяйкину юбку, держась за которую ходила по комнате; но также помнила себя и сидящей на коленях у отца, и пытающейся побежать навстречу матери, пока та, войдя из сеней и сбросив платок, ищет ее взглядом.

1983

Фотографий к письму прилагалось три; Антонина держала перед собой веером все одновременно, в одной руке. Первые несколько секунд она радостно удивлялась тому, что видит его молодым, каким никогда не видела.

Фото крайнее слева: папа, в пальто нараспашку и в шляпе – так он носил и при ней, но здесь ему было не больше, чем ей сейчас, – стоял на фоне какой-то невысокой каменной ограды. На ограде сидел малыш лет трех, свесив ноги по сторонам папиного лица, а папа одной рукой придерживал его за ногу, как бы непринужденно, но крепко. Здесь у папы была в точности такая же полуулыбка, как на всех фотографиях с Антониной, а мальчик смотрел испуганно, впрочем, было понятно, что испуг его вызван не высотой посадки, а объективом камеры. Так же, половинчато, улыбался папа и на фото посередине, но это была не его полуулыбка, это была полуулыбка новоиспеченного офицера СС, впервые, вероятно, позирующего в мундире для партикулярного поясного портрета. Если жест на фото слева был непринужденным, то такой же непринужденной была и поза на центральном фото, правда, по-иному – в рамках постановочной непринужденности, с которой резонировало довольство модели, желание отвечать заданному образу, при этом облагораживая его собой. Антонина в который раз перевела взгляд с центрального снимка на снимок слева, на папины пальцы, обхватившие ножку мальчика. Равномерные промежутки между ними придавали положению руки некое почти классическое, как у античной статуи, изящество, которое казалось одновременно и личным, и опять-таки словно предписанным.

Крайнее справа фото предъявляло нечто, Антонине, напротив, хорошее знакомое, и было переснятым акварельным рисунком.

– За неделю до смерти он рассказал мне, – произнесла мама, – тогда же, когда сказал, что хочет креститься в православие. Он умолял, чтобы только ты не знала как можно дольше.

– Господи, он что, мог подумать, будто я от него отрекусь?!

– Он боялся…

Антонина впервые пыталась представить себе папин страх. Страх расстрела. Страх разоблачения. Страх собственного страха посмертного воздаяния. Внезапно осенила догадка, зачем папа перешел в православие. Раньше она считала, что ради мамы, но скорее тут был страх своего, лютеранского пастора, который, возможно, пожелает принять исповедь на немецком, и тогда пришлось бы исповедоваться в такой близости со смыслом выговариваемого, какую не замутит автоперевод. Этот страх ей было представить труднее всего, насколько она знала папу, впрочем, «насколько» теперь не утверждало, а спрашивало, и ее колола навязчивая мысль о том, что все звучащие внутри слова, включая «папа», стали неузнаваемы. Ей казалось, что она висит в пустоте; где-то рядом торчали уступы сильных чувств и эмоций, где-то вокруг вилась боль, Антонина ощущала их досягаемость, но что-то мешало потянуться и схватиться, например за обиду или безадресный гнев – безадресные обиду и гнев. А возможно, обиду и гнев на папу; это было бы что-то новое и потому более надежное.

– …боялся, что, если расскажет тебе, ты станешь его оправдывать.

Антонина по-прежнему держала перед собой фотографии, уже не видя их и только чувствуя, как свело кисть. Она прикидывала, обернутся ли вспять несколько часов, прошедших после того, как она опорожнила почтовый ящик, если вложить письмо и карточки обратно в конверт и все вместе сжечь.

– Я не буду отвечать. – Она сунула матери ворохом фотографии, письмо, конверт, словно спасая их от себя. – Я не буду отвечать.

Антонину разбудил горящий ночник, мать сидела в ногах ее кровати.

– Напиши ему. Он должен знать, что его отец не погиб.

– Что сдался в плен? Что завел новую семью в Советском Союзе? Вырастил другого ребенка? Думаешь, его все это обрадует?

– Но он ждет от тебя ответа. Иначе бы не писал. А уж радоваться или нет, он сам решит.

Этот простейший довод, довод обмена – один обращается, за разъяснением ли, помощью или услугой, а другой отзывается в меру возможного, – не ожидаемый от матери, подействовал как верный пароль.

– Хорошо. Ты права: не ответить невежливо. Я напишу ему завтра…

Мать поднялась было, но как-то тяжело или рассеянно, словно вынужденно удовлетворившись чем-то половинным.

– Мама… а что ты чувствовала, когда папа все это тебе рассказывал? Ведь получается, все эти годы его жена была жива… И, видимо, до сих пор… Мне – не папе – но мне ты можешь признаться, что тебе больно.

– Больно? – Глаза матери округлились, и ее голос стал моложе и мелодичней из-за впитавшейся в него, почти минуя губы, улыбки – рефлекторной улыбки смятения перед нелепостью. – Человек не умер, а жив – как мне может быть от этого больно?

– Ты говоришь сейчас искренне? Прости, мам, но иногда мне кажется…

– Иногда надо выговорить что-то, не важно, вслух или внутри себя, чтобы это стало твоим. – Она помолчала, отвернувшись. Если человек выжил… ты или другой… это счастье.

– Но ведь не твое. И не папино. Он ведь так и не узнал.

– Теперь, наверное, узнал.

Мать смотрела в угол, куда не доставал свет ночника; возможно, так ей легче давалось поверить, что она одна здесь. Антонина вдруг осознала, что часов, проведенных матерью в одиночестве, хватает на целую вторую жизнь. Муж и дочь были этой второй жизни героями, но не попутчиками.

– Раньше я иногда задумывалась, зачем Господь дал нас друг другу, – сказала мать в темноту. – Наверное, потому, что хотел, чтобы мы снова жили.

Она была наедине с тем, с чем могла находиться только наедине, и поскольку Антонина не дерзнула вторгаться за ней, то уставилась на ночник. Когда тот уже расплывался, а глазным яблокам передалось тепло, но еще не накал, Антонина произнесла:

– Надо иметь в виду абсолютное, а поступать относительно.

Материн непонимающий взгляд она пару мгновений удерживала, прежде чем спросить:

– Ты с этим согласна?

– Нет, – тихо от испуга и от убежденности ответила мать.

– Но если не можешь поступать абсолютно… Если не можешь любить всех…

Мать опустила глаза, но не так, как их опускают, когда сказать нечего или нельзя ответить правдиво, а как если бы в тени ей было сподручнее вывести мысль на нужное слово.

– Тогда… тогда – молчать.

Ответ не подходил и не успокаивал, но он был правильным: «Правильный ответ, – подумала Антонина, – отличается от неправильного тем, что им отвечают не только на заданный, но и на незаданные вопросы». Антонина накрыла своей рукой сложенные на коленях одна поверх другой руки матери. То ли потому, что не любила прикосновения, о чем Антонина вообще-то старалась помнить, но тут оплошала, то ли, напротив, потому, что ждала чего-то разрешительного, отпускающего, но мать сразу встала и шагнула к своей кровати. И, словно мать уходила далеко, Антонина приподнялась на подушке и повысила голос с полушепота до полноты:

– Папа ведь сожалел о том, что вступил в СС?

Она не сразу поняла, почему мать медлит; наконец та покачала головой:

– Нет, не припоминаю.

Антонину захолонуло от будничности оборота, но это чужое, поточное, безразличное и к ней, и к матери негодование не успело раздуться, как тут же опало.

– Нет, – повторила мать, качая головой, – мне он не говорил.

8

В 53-м на новой выработке шахтерам попался незнакомый минерал, по виду сульфид, сходный с пиритом и, возможно, родственной структуры. Белесовато-желтый, как волосы двух-трехлетнего ребенка, прозрачный, с металлическим блеском, он имел кристаллы не в кубической, как пирит, а в тригональной сингонии и цвет черты опять же не зелено-черный, а розовато-огнистый.

Хубер первым засвидетельствовал новизну находки, он же сообщил о ней в областной центр. Вскоре на рудник прибыл специалист из недавно основанного Института земных недр, позднее расширенного, несколько перепрофилированного и известного уже как Институт литосферы. Некто Д., зав. лабораторией рудогенеза, когда-то стажировался в Берлине и смог поговорить с Хубером по-немецки. От него тот узнал, что первенство в описании дает ему полномочие поименовать новооткрытую разновидность колчедана. «Антонит», – с ходу сказал Хубер.

Не слишком продолжительная беседа, под конец которой Д. спросил Хубера, хотел бы ли тот вернуться к научной деятельности, запустила годичное противоборство между институтом и комбинатом, в которой первый одержал верх. Формально Хубера взяли младшим научным сотрудником, на деле же его положение и обязанности превосходили регламентированные ставкой, но он был счастлив, понимая, что невозможно, по крайней мере, пока, привести зарплату в соответствие с оказанным доверием.

Семья получила двухкомнатную квартиру в одном из двухэтажных домов, построенных по индивидуальному проекту, но тиражирующих общий стиль сталинской архитектуры; возводила их бригада немецких пленных сразу после отправления домой. Наталии, только что официально реабилитированной, новый начальник Хубера помог устроиться учительницей математики в среднюю школу, где учились преимущественно дети сотрудников института. Когда-то Наталия препоручила все свои документы «сестре», и по ее письму та выслала ей институтский диплом и прежнюю трудовую книжку; на беспартийность закрыли глаза.

Как и рассчитывал, Хубер нашел в научном сообществе и у жителей крупного города еще более гладкий прием и еще больше терпимости, чем на ГОКе, но было и кое-что непредвиденное. Его добровольный отказ покидать СССР и принятие советского гражданства удивляли до восхищенно-робкого ужаса, в который как противоядие вводилась и щепоть истерического смеха. Многие любопытствовали о жизни в Третьем рейхе, о его отношении к Гитлеру, недоумевали, явно наигранно, как это Хубер столь долго верил и хранил верность «бесноватому фюреру».

Как сотрудника его ценили, но Хуберу казалось странным, что с него не больший, чем с остальных, а меньший спрос, что его не подвергают положенному для чужака испытанию, что его компетентность принимается бездоказательно, и поначалу это слегка раздражало. Даже институтской парторг сквозь пальцы смотрел на его весьма условную, вынесенную из «антифашистской школы» для пленных подкованность в марксизме-ленинизме. Хубера будто боялись ненароком задеть и разбить. Он был и неприкасаемым, и драгоценным. Хубер говорил себе, что такова участь всякого пришлого, всякого чужеземца, везде и всегда подозревая, однако, что знакомое ему по ГОКу продолжается и тут, что дело в войне, которая для него, похоже, не пройдет никогда.

И все же, по мере того как он вникал в общие задачи и работа овладевала им, и его особость, и его отношение к восприятию этой особости окружающими рассеивались.

Некоторые коллеги и знакомые, преступая деликатность, интересовались, не скучает ли он по Германии. Как-то Наталия – позже этот вопрос повторила подросшая Антонина – спросила его, вспоминает ли он родные места и прежнюю жизнь? Обеим Хубер ответил одно и то же, не погрешив против правды: Германия иногда ему снится, и это заменяет воспоминания. Предложение дочери совершить туристическую поездку в Чехословакию или ГДР, вновь посетить Фрайберг он категорически отверг и не советовал ездить ей. А как бы Антонине хотелось посмотреть на то, на что смотрел он!

– Тебе это ровным счетом ничего не даст, – настаивал Хубер, – ни один человек не видит то, что видит или видел другой. – Антонина немного обижалась, впрочем, когда через год после смерти Хубера она подала запрос о получении загранпаспорта для турпоездки в ГДР, ей отказали, не объясняя причины.

Первые годы в СССР Хубер не решался спросить себя, ради кого теперь он делает все то, что делает. Не ради советского государства, которое, на его взгляд, было слишком протяженно и разномастно, чтобы называться страной, землей. Сибирь была землей, землей была европейская Россия, которую он увидел позже, но Хубер теперь проявлял осторожность в обращении с именами. Ему приоткрылись правила игры букв, прописной и строчной, в двух русских омонимах.

Все, что он делал теперь, он делал ради З(з)емли, Erde, Masse. Она сама была достаточной целью ее познавания и использования, это в полной мере он понимал тоже только теперь. Да, использования, ведь никак иначе она пока не могла сказать человеку, что она и что он. Человек был еще ребенком – чтобы узнать, ему еще надо бы брать, ощупывать и ломать. Его время не совпадало с ее временем, и З(з)емля и ждала от него непроявлений зрелости, для которых было рано; она ждала его самого. Она все прощала ему, пока он проходил фазы роста, пока он умирал и рождался снова, чтобы отбросить свою зрелость еще на тысячу лет вперед. Другого человека у нее не было. Только ему она могла себя вручить, только через него она могла себе открыться, и она говорила с ним на его языке, пока он не овладеет ее языком.

Общую эйфорию по поводу первого человека в космосе и последовавшую за ней космоманию Хубер осудил про себя, как измену.

– Космос для человека – пустая оболочка, фантик, – так сказал он дочери много лет спустя. – В космосе человек остается один на один с собой, но ради того, чтобы остаться один на один с собой, ни к чему далеко улетать. Аргумент малостоящий, но он прикрывал, придавливал собой то, что нельзя было выносить на люди. – Подготовки к войне, – говорил Хубер Антонине опять-таки гораздо позже, не бывает, бывает лишь подготовка войны. – И он едва ли верил в незапятнанность космических программ по обе стороны железного занавеса утаенными целями.

Тут, в Сибири, З(з)емля требовала тем больше, чем больше давала. В этом она была подобна закону, управляющему жизнью народов и каждого отдельного человека, почему Хубер с некоторых пор встречал внезапные дары настороженно. Ему порой чудилось нечто вроде опеки над ним, будто кто-то расчищал избираемые им пути. Чтобы защититься от покровительства, он отдавал сколько мог тому, к чему приставляла его судьба, но ничему не отдавался и, как только ловил себя на пристрастии, пытался, в меру предоставленной самостоятельности, сменить направление.

Это распространялось и на людей. Хубер прекрасно видел, что многие коллеги по институту ищут с ним сближения, и старался ко всем быть добр, ни с кем не сближаясь.

Его немногочисленные знакомства вне работы ограничивались русскоязычной средой. В областном центре проживали высланные российские немцы, но держались они замкнуто, лютеранской общиной, и агностик Хубер был им так же чужд, как и они ему. Когда намечалась конференция с участниками из ГДР, Хубер накануне сказывался больным, благо возраст уже избавлял от выволочки. Что, если бы у Хубера Первого остались родные, которым кто-нибудь сообщил бы о неожиданной «встрече» с ним в России?

Круг знакомых Наталии был настолько разнородным, что человек со стороны тщетно бы гадал – как долгое время гадала Антонина, – кем друг другу доводятся все эти люди, почему они справляют вместе именины и сердечно здороваются, столкнувшись на улице или в магазине. А между тем двое научных работников, артист драматического театра, закройщица из ателье, больничная санитарка, пекарь с хлебозавода, электрик, продавец киоска «Союзпечать», завхоз детского сада и учительница, а также четверо пенсионеров составляли церковную общину (то же повторилось затем в Москве, с несколькими «осколками» общины Высоко-Петровского монастыря). По воскресеньям они собирались в частном доме на окраине, где служил литургию старый, так и не легализовавшийся после «отсидки» священник. У каждого имелась своя причина, чтобы ходить именно туда, но одна касалась в той или иной мере всех – штатные и внештатные наблюдатели, которые неизменно замешивались среди прихожан действующих городских храмов.

Придя домой, Наталия готовила себе завтрак (муж и дочь завтракали без нее), что открывало счет довольно многочисленным, впрочем, мелким хозяйственным хлопотам. Антонина отправлялась на прогулку с папой. Хубер считал прогулку удачной, если вместо детской площадки, где он садился на скамейку и занимал себя журналом или разговором с коллегой, пока их дети играли, – если вместо такого в общем-то вполне приятного и для отца, и для дочери времяпрепровождения Антонина соглашалась пройтись по окрестным улицам. «Потому удачной, – считал Хубер, – что тогда они были друг с другом, с городом и каждый сам с собой, по-настоящему свободные внутри этих связей, наслаждаясь ими и перекрещивая их на свое усмотрение». Но можно было сказать иначе и не менее правдиво: все шесть дней рабочей недели Хубер подспудно скучал по дочери и ждал общения с нею, а за считаные часы между его приходом домой и укладыванием ребенка не успевал толком уделить ей время. Когда Антонина пошла в школу, детская площадка перестала быть ему конкурентом. Их прогулки по улицам стали продолжительнее и осмысленнее. Сначала Хубер узнавал город, потом появились дорогие ему, не надоедающие маршруты, и он делился ими с дочерью. Однако к третьему классу у Антонины завелись подруги, она все менее охотно составляла отцу компанию. Он вынужденно полюбил гулять по городу в одиночестве, находиться только с городом и с самим собой. С собой означало с войной. С теми несколькими месяцами, когда он служил Вражде. С пленными чешскими партизанами. Хубер видел словно воочию то, что делал Хаас, но не понимал, зачем, ради чего все это делалось, – вспоминал и не мог вспомнить. Без Антонины ему было трудно остановить это обреченное вопрошание, однако город останавливал его с каждым разом еще на минуту раньше.

Бродить по городу он продолжил затем в Москве, это стало потребностью. Когда субботу сделали выходным днем, Хубер записался в библиотеку иностранной литературы и проводил там по многу часов за чтением книг и прессы на немецком.

Семейные вечера почти не отличались от вечеров в горняцком поселке, разве только концертами из приглушенного радио да помощью Тоне с домашними заданиями. Интересы Хубера и Наталии не пересекались, видимо, и опять-таки некто посторонний не нашел бы у них ничего общего, кроме дочери, и попал бы в точку, но едва ли он смог бы себе представить, как это много.

Тоня разговаривала с отцом частью по-русски, частью по-немецки, однако она не задумывалась над тем, почему оно так, до девяти лет, когда в школе на перемене к ней подошли несколько ребят классом старше и один из них спросил: «Это правда, что твой батя – немец?» – «Конечно, нет!» – выпалила Тоня. Кто же, а главное, за что так возненавидел папу, что обзывает его немцем? Какой нелюдь и враг записал его во враги и нелюди? К тому моменту, когда Тоня добежала до учительской, ее рыдания разошлись настолько, что перепуганная Наталия сама выскочила в коридор. Но, выслушав гневную жалобу, не всплеснула руками, не пообещала скорее вычислить распространителя наветов, а непроизвольно улыбнулась и сказала, что, когда придет папа, все ему передаст. Директор разрешил ей отменить остававшиеся у нее уроки и отвести домой внезапно захворавшую дочь.

Это было недалеко от истины – папу Тоня дожидалась лежа в кровати лицом к стене. Теперь уже он сел у нее в ногах и сказал, сначала по-русски, затем по-немецки, что он действительно немец, но этого никто, ни он сам, ни она, его дочь, не должен стесняться. Быть немцем не значит быть врагом, не значит быть фашистом, это значит просто-напросто происходить из другой страны, где все немного по-другому, и говорить на особом языке – как они иногда между собой. Он показал ей на карте страну, откуда он родом, и написал в альбоме для рисования: Deutschland, Vati, Tonja. На языке, который Тоня считала придуманным папой специально для нее, – кто бы мог подумать – говорит еще целая страна людей. Она была потрясена и вместе с тем успокоена, причем ее успокоенность состояла из удовлетворения и разочарования в равных пропорциях. Парадоксальным образом страна, к которой она была через папу причастна, не обрела для нее мгновенно ту же достоверность, что и место, где находятся ее дом и школа, а следовательно, она сама. Поэтому и желание в этой стране когда-нибудь побывать даже не возникло как заведомо невоплотимое. Поэтому ни тогда, ни позже Тоня не ставила под сомнение свою русскость. Она не могла не принимать в расчет, что для других она полунемка, но для себя всегда была русской, пусть и при немце-родителе. К ее великому облегчению, папа ни разу не поинтересовался, кем она себя считает, а «русская» в графе паспорта даже одобрил как более уместное. Интерес к Германии у дочери он не подстегивал, за исключением словесности и языка (с пятого класса Тоня ходила в немецкую спецшколу), но и не пресекал. Как результат, знаковые произведения немецкой литературной классики Тоня прочитала немного раньше, чем большинство советских ровесников, и сначала в подлиннике, а потом тем не менее в русском переводе. Однако особые отношения с немецкой культурой у нее не завязались.

Но задолго до этого, вскоре после открытия, скорее постигшего Тоню, чем совершенного ею, на уроке одноклассник поднял руку и спросил классную руководительницу, обязательно ли немец фашист. «Вовсе не обязательно», – ответила та сразу. – «Значит, бывают немцы, которые за нас?» – «Да, вот, например, Маркс и Энгельс были немцами и одними из самых лучших людей в истории». – «А папа Тони Твороговой? Он ведь немец?..» – «Да, Тонин папа – немец… но он наш, советский немец, то есть он немец и советский человек».

Как дочка учительницы Тоня уже пользовалась у одноклассников некоторой опасливой популярностью, но с этого времени дистанция между нею и ребятами увеличилась, хотя и заполнилась бережно-сдержанной теплотой. Тоня видела, что ею гордятся как достоянием, к которому считает себя причастным каждый из ребят в школе; и тут могла развиться спесь, поверь Тоня хотя бы на миг в то, что другие – иные, чем она. Но она всего лишь полагала себя иной, чем другие, и то совсем чуть-чуть.

Попав домой к подружке, она удивилась тому, что родители той спят вместе на одной кровати, ведь у них дома у каждого была своя койка: они с мамой спали в большой комнате, а папа – в маленькой. Папу всегда сначала принимали за дедушку, и даже маму иногда за бабушку, несмотря на молодое лицо: она рано поседела, и ее тускло-светлые волосы за какой-то год выбелились. Еще и то уподобляло Тониных родителей дедушке и бабушке, что они никогда не повышали на Тоню голос.

1983

Поскольку Марк запретил Антонине приходить на проводы, даже если кто-то обмолвится при ней о дате, это свидание было у них последним.

Антонина дотянулась до тумбочки, вынула из нее конверт, а из конверта – снимок, который, не глядя, передала Марку. Она никак не подготовила этот момент и не знала сама, зачем он понадобился ей и понадобился именно таким, безмолвным и оттого неестественным, как это могло бы выглядеть в фильме.

Марк взял карточку и после первого, еще бездумного взгляда отдалил немного от глаз, чтобы увидеть по-настоящему, а затем резко повернулся к Антонине и уставился на нее.

– Постой… Это?..

– Штурмбанфюрер СС Клаус Хаас, – сказала Антонина, глядя перед собой. – Мой отец. Он был ответственным за добычу урана в Рейхе, а после капитуляции сдался нашим с чужими документами, под именем Инго Хубера. Мне написал его сын… Папин сын. Он прочитал мою статью в переводе. Прислал это фото… Сам он тоже геолог, считал отца погибшим. Потом и мама подтвердила, что все так, – папа рассказал ей незадолго… Извини, мне плохо…

Вручая Марку снимок и приступая затем к объяснению, она не предвидела, что треснет наросшая за последние несколько дней ороговелость, позволявшая безо всяких чувств смотреть на человека в шляпе и человека в мундире. Антонина дошла до ванной комнаты, села на край ванны, пустила холодную воду над раковиной и несколько раз ополоснула лицо. Прохлада и влажность помогли: ее отпустило уже через минуту. Когда она вошла в комнату и увидела Марка, то пожалела, что, рассказывая, смотрела мимо и теперь не знает, как за время ее отсутствия изменилось выражение его лица.

Оно было полускучливым-полузадумчивым. Зажав снимок большим и указательным пальцами, Марк слегка поворачивал его вправо-влево, словно заставлял подражать движению флюгера.

– Ну что ж. Теперь все встало на свои места. Почему твой папаша в институте меня гнобил…

– Не говори ерунды.

– А, ну да. Он был другом человечества. Он не умел ненавидеть. Знаешь, я читал кое-какие публикации, так вот, все дети нацистских функционеров твердят как по прописям, что папочка был в частной жизни сама доброта, а главное, сына или дочку обожал, и про его работу, про его верную службу любимому фюреру я, мол, ни сном, ни духом, и отвяжитесь вы от меня, ради всего святого. И знаешь, от них ведь действительно отвязались. Ну что ж теперь поделать, пепел из крематориев обратно в людей не превратишь, а папы всякие нужны, папы всякие важны. И они, сыновья и дочки, живут там себе припеваючи… Как этот твой папин сын…

– Он не в ФРГ, а в ГДР живет. Работает в «Кобальте».

– Что ж, значит, немецкие товарищи тоже умеют, когда надо, делать исключение… Ты сказала «в “Кобальте”»? Ну, милая моя… Так ведь Госбезопасность перлюстрирует всю его переписку! И с нашими у них точно договоренность делиться, если что вдруг. Все, ты у них на крючке. Тебя не сегодня завтра вызовут и поставят перед выбором: либо ты сотрудничаешь, либо вы обе, ты и твоя мать, вылетаете из института, как вдова и дочь эсэсовского палача, да еще с оглаской…

– С какой стати? Для меня мой отец был, во‑первых, другим человеком, во‑вторых, моим отцом, они же должны понимать.

Шепотом крик у Марка получался пронзительнее, Антонину он почти оглушал, и она поморщилась.

– Дура! Они всё понимают, кто бы сомневался, только ты ни черта не понимаешь в том, как они понимают! А главное, что вслед за тобой и меня вызовут. Очень скоро. Думаешь, им про нас неизвестно?!

– Господь с тобой: всему институту известно, а им нет?

– Можешь ты убрать куда подальше свой сарказм, когда твой папаша и после смерти продолжает свое славное дело? Меня теперь не выпустят – ты это понимаешь? В последний момент, накануне, отзовут разрешение… Или тебе плевать? Плевать, что, если они захотят загнать меня в угол, они сделают так, что Ира про нас узнает!..

Да Ира давно все знает. Это было сказано слишком внезапно и слишком спокойно, чтобы, услышав свой голос, Антонина не увидела иллюзорности или, по крайней мере, непрочности нового ороговения.

– Ира?.. Откуда?.. Ты что, рассказала ей?

– Да.

Антонине едва ли верилось в то, что Марк искренне считает и Иру, и до того Веру настолько простодушными; она не пыталась его образумить и не высмеивала, принимая разводимую им конспирацию как игру. Но «да» произнесла потому, что всплыло со дна только оно, куцее, точно ошметок, давая понять, что все прочие слова вышли.

Марк медленно поднялся с кровати и теперь стоял над Антониной, скрестив руки на груди. Он смотрел ей в лицо, а она не опускала глаза, хотя выдержать его взгляд ей было труднее, чем если бы тот выражал негодование, злость, упрек. В этом взгляде не было ничего, кроме интенсивности рассматривания, не пристального, но обозревающего, смакующего рассматривания, с еле уловимой искрой азарта.

– Ты достойная дочь своего отца.

Мизансцена сработала и была отыграна; Марк словно переключил регистр и теперь одевался, нервно хватая свои вещи, и его губы подрагивали. Возможно, поэтому – потому, что происходило нечто обыденно-уязвимое, вновь откуда-то проступили слова, и Антонине оставалось их только озвучить.

– Нет. Я его недостойна. Но ты прав: я дочь своего отца. И я им горжусь.

Марк замахнулся, Антонина заслонилась, но рука, сжимающая свернутую жгутом рубашку, опала на полпути.

– Ну вот, – сказала она уже ему в спину, – теперь тебе будет не так тяжело без меня.

– Ты больная, – сказал Марк, обернувшись.

Минуту или две после того, как хлопнула дверь, ничего не происходило, затем Антонина сгребла в ладони лицо, и папа, за что вырвалось у нее к ее же испугу.

9

В 1963 году на юго-востоке Забайкалья было обнаружено Стрельцовское рудное поле – кладезь урана. О находке не говорили во всеуслышание, однако уже на следующий год институт посетила делегация немецких специалистов из «Кобальта», контакты с которым обещали множиться. Следующие три года прошли для Хубера в снедающей, накаленной готовности к маневру, к импровизации, попросту ко лжи. Над ним нависало не только разоблачение, но и уран, шарящий уже совсем рядом, точно ослепленный Полифем. Три года Хуберу казалось, что он убегает, оставаясь на месте, и вот, наконец, в 1966-м открылся аварийный выход.

Д. переводился в Москву – по слухам, благодаря тому, что его тестя сделали академиком, – где намечались слияние и реорганизация двух институтов, и выхлопотал троим сотрудникам из своего отдела, включая Хубера, ставки на новом месте.

По совпадению, плавно, но неуклонно ухудшавшееся здоровье Наталии – наследие лагеря – требовало сменить климат на более мягкий. Хубер обсудил с женой перспективы переезда, и было решено сделать так, как лучше для Тони, которая оканчивала девятый класс. Тоня была только рада проститься со всем, что ее доныне окружало. Минувший учебный год подвел к не просто безболезненному, а живительному разрыву прежних связей. Юноша классом старше, в которого Тоня влюбилась, мало того, что не отвечал ей взаимностью, но отчего-то испытывал к ней отвращение. По неопытности Тоня вела себя безоглядно, так, например, не таясь, провожала своего избранника от школы к остановке трамвая. Как-то, когда она на некотором отдалении шла из школы за компанией десятиклассников, в которой был и тот, ради кого она подвергала себя позору, юноша внезапно громко, явно и для нее тоже произнес: «Интересно, эта немецкая овчарка так и будет меня конвоировать?» Тоня развернулась и пошла прочь, стараясь шагать ровно и твердо.

– В Сибирь ты обязательно вернешься, – сказал ей папа, считая, что ее надо утешать (по-русски, как говорил с ней все чаще, особенно если разговор был серьезный). – Ведь ты собираешься стать геологом, а геологу иного не дано.

Однако в Сибири Тоня с тех пор не бывала. Студенческая практика на Кавказе доказала ей, что полевая работа не для нее. После университета Антонина пришла в ИГРПИ, правда, Отдел эндогенных рудных месторождений, где работал папа, уже через год она сменила на редакционно-издательский. Она так и не защитила диссертацию, занималась переводом научных статей с немецкого на русский, потом ее захватила подготовка новейшего немецко-русского и русско-немецкого словарей горного дела, к работе над которыми по ее рекомендации привлекли и Хубера. С середины восьмидесятых и до ухода на пенсию Антонина вела кружок для школьников в минералогическом музее.

После школы у нее не было подруг. Со студенчества Антонина привыкла находиться среди мужчин и год от года все больше ценила спокойный уют маргинальности в роли, которая все же не совсем была тождественной «своему парню», поскольку своей Антонина не могла стать нигде; бесполую заботу старших и безучастно-бережное отношение сверстников. Дважды ее звали замуж, оба раза из желания тем самым облагодетельствовать, и она отказывалась не потому, что этот единственный мотив был слишком небрежно скрыт, и не потому, что гнушалась браком без любви, хотя именно так обосновывала отказ; и даже не из-за многолетнего романа, который подходил ей как раз бесплодностью. Причина виделась самой Антонине размыто, отчасти совпадая со страхом потерять всякую размытость горизонта, неопределенность будущего, но и определенность настоящего; то, чего у нее еще нет, и то, что у нее есть, вместе образующее ее саму. Безграничность вариантов, бесконечность потенциальных становлений – и семью, незыблемо ограниченную тремя вершинами: отец, мать и она.

Наталия летала в Сибирь раз в год, на могилы матери и племянницы. Узнав, что поселковое кладбище собираются переносить, она добилась перезахоронения праха в областном центре, попросив знакомую по общине ухаживать за могилами. Наталия еще до войны и лагеря приняла как данность, что школа отторгает ее, а она школу, поэтому едва ли огорчилась, не найдя в Москве место преподавателя. Хубер устроил ее лаборанткой в ИГРПИ.

Две комнаты московской квартиры распределили так же, как прежние две: в комнате побольше – Антонина с матерью, в комнате поменьше – кабинет и спальня отца. К только отстроенному панельному дому на городском рубеже прилегал двор, засаженный липами и тополями, а чуть дальше заболоченный пруд, в который, пряча его контур, вдавались ракиты. Для Хубера это была уже третья земля, и он знал, что еще одну ему в себя не впустить.

1983

Она стояла на высоком плато, окруженная мутно-белым небом. Кто-то приближался к ней, но не поднимаясь по склону, а двигаясь навстречу ей по прямой и одновременно будто спускаясь сверху. Она не могла разглядеть лица, но это был ее брат, без сомнения, в короне и мантии, скрывающей ноги, отчего казалось, будто он парит. Когда он приблизился на расстояние вытянутой руки и действительно простер к ней руки, Антонина увидела в них вторую корону, и этой короной он увенчал ей голову. Они и вправду парили оба, над глубочайшим провалом, над жерлом вулкана. Брат взял ее за руки, и они начали опускаться, слишком медленно, мучительно медленно.

Liebe Antonina!

Vielen Dank für die Fotos. Jetzt weiß ich, wie mein Vater im Erwachsenenalter und im Alter aussah. Du bist wie er. Ich habe es immer bereut, dass ich nicht wie mein Vater aussah, ich ähnele meiner Mutter, aber Sie gleichen. Könnte ich denken, dass ich in Russland eine Schwester habe!

Дорогая Антонина!

Благодарю Вас за фотографии. Теперь я знаю, как выглядел отец в зрелости и в пожилые годы. Вы похожи на него. Я всегда жалел, что непохож на отца, я пошел в мать, а Вы похожи. Вы очень красивы. Мог ли я подумать, что в России у меня есть сестра!

Надеюсь, что когда-нибудь смогу простить мою мать (понять – никогда), простить то чудовищное, что она сделала, ведь из-за этого отец не вернулся. Впрочем, жалеть о том, что он не вернулся к нам, означает жалеть о том, что Вы есть, и с недавних пор я перестал жалеть о том, как сложились наши с ним судьбы вдали друг от друга.

Мне хочется думать, что Вы сказали отцу все то, чего не сказал ему я. Другими, своими словами, но Вы любили и любите его, а значит, это были те же слова. <…>

У проходной навстречу Антонине обернулся человек, секундой назад ходивший взад-вперед по вестибюлю, заложив руки за спину, в явном ожидании. Вахтер указал ему на Антонину. Мужчина подошел к ней и представился: Виктор Ю., он работает в «Кобальте», его коллега из ГДР, Антон Хаас, не знает, как связаться с ней. На днях он прилетает в Москву и хотел бы встретиться и вместе посетить могилу отца.

Услышав про «Кобальт», Антонина невольно шагнула назад. Она не знала, кто перед ней, а лучше сказать, откуда этот доброжелательный посредник. Точнее, она как раз чересчур знала – знала, чего следует ждать со дня на день, пусть возмездие медлило уже не одну неделю, а Марк благополучно отбыл в Израиль.

– Что такое? Почему вы так смотрите? Все в порядке?

– Нет, не все. Я вам не верю. – Антонина внутренне передернулась от девчачьего голоса, укравшего ее слова. А если это провокация, пояснила она уже с напором, и тут брезгливость и шок, которыми мгновенно откликнулось лицо без вины оскорбленного постороннего человека, будто сокрушили заклятие, и Антонина увидела, что напрасным было все то, чему она за последние дни позволила угнездиться в себе, и разрыдалась, впервые после того раза ровно год назад, когда тихо стукнула подвинувшаяся от ветра палка.

С Виктором, осторожно взявшим ее за плечи, они вышли на улицу. От полной растерянности и жалея, и не воспринимая плачущую женщину, Виктор предложил компромисс: пусть она скажет только название кладбища и номер участка, а уж могилу они сами найдут.

Антону доводилось летать через Москву на юг, на восток и на север Советского Союза, и всего однажды он провел в Москве пять дней как турист, гостя у коллеги Виктора, который показывал ему город. Виктор встретил Антона в аэропорту, они взяли такси, чтобы ехать сразу на кладбище, где, по договоренности с Виктором, их должна была ждать Антонина. Она ждала их в сквере напротив ворот, с четырьмя белыми гвоздиками в руке. Антон купил такой же букет у одной из женщин, расположившихся поодаль с ведрами цветов и постоянно озиравшихся, как объяснил Виктор, в страхе милиционера, и только после этого подошел к Антонине.

Виктор представил их друг другу, и Антону показалось, что Антонина, только чтобы как можно скорее оборвать вступление, устремилась, ведя его за собой, в ворота кладбища. Она шагала деловито и только пару раз и мельком обернулась, проверяя, не отстает ли Антон. Когда она остановилась, Антон в первое мгновение воспринял эту остановку как спонтанную заминку, но тут Антонина положила цветы.

Чужое имя на надгробии было выбито дважды, кириллицей и латиницей. Антон присовокупил свои четыре гвоздики и, так же как Антонина, замер, глядя перед собой и немного вниз. Он переводил взгляд с верхней строки на нижнюю и обратно, внушая себе, что здесь лежит его отец. Он взглянул на стоящую обок Антонину и внезапно понял, что с самого начала его целью тут, в России, была не могила отца, а эта женщина.

В такси они сели втроем, Антонина согласилась, чтобы ее подвезли до дома. Следующий день был понедельник. Антон попросил у Антонины разрешения прийти к ней вечером, если она после работы не очень устает. Он хотел бы увидеть, где отец жил последние годы, и узнать о том, как он жил. Он хотел, если Антонина не против, чтобы она рассказала ему о своем отце.

– Тогда, может быть, лучше ему зайти сегодня, – предложила Антонина. – Завтра они с мамой и впрямь придут домой уставшие. Кстати, он мог бы остановиться у них, ночевать в папиной комнате – их с мамой он не стеснит, а у Виктора ведь, кажется, двое детей. Пусть только машина остановится у телефона-автомата, чтобы она могла предупредить маму.

Когда такси подъезжало к дому Антонины, он вспомнил, что специально захватил фотоаппарат, чтобы сфотографировать могилу, и забыл.

Приглашение Антонины не вязалось с ее неразговорчивостью. Антону казалось, что перед встречей с ним она как будто сомкнула оборону, подобралась и застыла. Эта застылая натянутость достигла пика, когда они стояли у могилы, затем понемногу стала ослабевать. Но замкнутость, уже не напруженная, а такая, которую приписывают августейшим особам на людях, оставалась, и тем больше диссонировало с ней приглашение, вполне чистосердечное. Она не то что избегала смотреть на него прямо, но старалась даже не поворачивать шеи, а когда он скашивал к ней глаза, то как бы инстинктивно, от яркого света, прищуривалась.

Она словно боялась его, но превозмогала себя, идя навстречу.

Если улыбка Антонины напоминала легкую судорогу, то по-другому слабо и скованно улыбалась ее мать, поджидающая их в прихожей, вытянувшись и сцепив опущенные руки – видимо, от непривычки к посещениям. Она была совсем не похожа на Вальтрауд и старше, чем готовился увидеть Антон.

Квартира уже знакомого ему советского типа состояла из двух спален, чуть побольше, которая и не думала прикидываться гостиной, и совсем маленькой, и крошечной кухни, где они втроем и сели. Повинность начать беседу Антон взял на себя. После дежурных фраз о Москве и хвалебных в адрес Виктора он показал фотографии – жены Петры (лучшего имени для супруги геолога не сыщешь, передал он шутку времен ухаживания), сыновей Клауса и Яна-Йозефа; старший учится в Берлине, инженерная специальность, с геологией, увы, не связанная; младший заканчивает школу. Где позволяло знание языка, он пытался изъясниться по-русски, глядя при этом на мать Антонины, остальное той переводила дочь.

Сидя напротив, Антонина норовила опустить глаза, и рассматривание фотографий ей пособляло.

– Простите, что не отвечала на ваше письмо так долго. Первое время я и вовсе не собиралась отвечать.

(Некоторые слова она произносила чуднó, но дело было не в русском акценте, который у нее почти отсутствовал. Мать как-то сказала, что отец так и не перенял саксонский диалект и говорил как судетские немцы.)

Перед тем как выговорить следующую фразу, Антонина немного сдавила себе виски и потянула вверх наружные уголки глаз.

– Вы отняли его у меня.

– Я понимаю.

– Не в том смысле, что я не могу делить его с вами…

– Я понимаю.

– Вы отняли у меня человека, которого я знала. Наверняка вы чувствуете или чувствовали то же самое. – (Нет, сказал себе Антон.) – Но позже я поняла, что папа… не равен ни тому человеку, которого знали вы, ни тому, которого знала я. Он не равен даже им обоим, он больше их. И этого, большего человека не знаем ни вы, ни я, никто. Согласны?

Антон подумал, что ей будет легче, если он согласится, и кивнул. Антонина перевела матери то, что сказала, и та, в свою очередь, закивала.

Антонина вынесла объемистый том – немецко-русский и русско-немецкий словари горного дела, в коллективе авторов которого значились она и отец; Антон изобразил, что ему интересно. Ее мать рассказывала то, что рассказал ей незадолго до смерти отец, Антонина переводила. В какой-то момент Антон увидел, что женщины устали, да и почувствовал, что тоже устал.

Он зашел в комнату отца, где Антонина ему уже постелила. Кушетка, письменный стол, комод и два книжных шкафа – комната была скромна даже по русским меркам, и все же скромность не переходила в аскетизм. Антон подошел к окну, но не увидел ничего, кроме листвы, – квартира находилась на первом, по-русски втором, этаже, и невысокие дворовые деревья как раз достигали окон.

Тут не водилось никаких игрушек и мелкой керамики, никаких чеканок и репродукций, какими декорировали жилье по всему Советскому Союзу, независимо от достатка и образования. Вместо сувениров за стеклами книжного шкафа были выставлены образцы минералов, пять штук, подобранные по цвету к корешкам книг. Еще один лежал на письменном столе, накрытый от пыли, очевидно, изготовленным под заказ стеклянным колпаком. Антон атрибутировал его по местоположению, а не по виду – и задал тому, кто хотел каждый раз предварять работу взглядом на этот камень, вопрос, который, как тут же подумал, и Антонина вряд ли когда-нибудь задала отцу в лицо.

Над кроватью висели рядом, как бы разделенные диптихом, два фотопейзажа одинакового формата и в одинаковых рамах, напомнившие Антону огромные квадратные очки без дужки. Береговой утес с краю атласно мерцающей водной глади; несколько русских церквей, скученных и огражденных стеной, – видимо, монастырь – на пологом холме.

В ящиках стола лежали папки с машинописями опубликованных и наброски неопубликованных работ отца; все законченное было на русском, черновики – на немецком. Антон слишком утомился, чтобы более чем пролистать одну-две. Сев на тахту, он раскрыл фотоальбом, который дала ему Антонина, заполненный в основном пейзажными снимками. Луг в горной долине, ущелье с каменистой речкой, пихтовая роща на склоне сквозь прорезанную светом утреннюю дымку – знакомые отцовские сюжеты. Встречалось и новое: церкви, часто запущенные или полуразрушенные, ряд бревенчатых домов под снежной глазурью, заболоченный пруд с ветлами в тумане, похожими на пушистые сферолиты. Как и до войны, отец снимал только на черно-белую пленку. С легким раздражением Антон отметил, что так и не прочувствовал этот вид искусства.

Отец был только на трех фотографиях, включая ту, копию которой Антонина приложила к ответному письму. Заснятый, похоже, летом, в белой рубашке с коротким рукавом, отец позировал на фоне каких-то старинных, штукатуренного кирпича, капитальных, но обветшалых ворот, слегка склонив набок голову, видимо, из-за яркого солнца. Рука отца лежала на плече стоящей рядом девочки или девушки лет четырнадцати – шестнадцати, в куцем по тогдашней моде платье без талии с маленьким закругленным воротничком. Судя по зачесанным назад волосам, девочка носила «конский хвост». Другая фотография была вытянута горизонтально, и фигура отца, сидящего на пне в профиль к объективу, располагалась не по центру композиции, через который проходила лесная тропинка, а слева от него и от тропинки. Палая листва указывала на осень. Отец был в берете, куртке и сапогах, одну ногу он выставил вперед, как и палку, на которую опирался. Третье фото было сделано, похоже, на его рабочем месте в лаборатории. Отец был тут значительно старше; он сидел за столом, на краю которого, чуть ближе к камере, примостилась повзрослевшая и распустившая волосы девушка с первого снимка, а позади стоял молодой темноволосый мужчина. У всех троих поверх одежды были накинуты белые халаты.

Антон узнавал постаревшего отца, но не понимал, какое отношение имеет к этой жизни, превратившейся для него в непроявленный пунктир между снимками. Это был, несомненно, его отец, только Антон как будто не был сыном человека на фотографиях. Он подумал о том, что впустую караулит в себе колебание: ни одна вещь, ни один отпечаток не сделает человека, жившего здесь, Клаусом Хаасом, да и не обязаны. Он не любил отца, которого знал, и не знал отца, которого любил, а человек, которого любила и любит Антонина, – третий, самый далекий от него, но не дальше двух других. И именно этот третий, хозяин этого дома, любил его даже больше, чем первый, самый чувственно-реальный, оставивший памяти столько обрывков для коллажа.

Но разве этот, третий отец любил его, мужчину, сидящего сейчас на его кровати, пятидесяти, а ранее сорока, тридцати, двадцати лет? Разве обитатель этой комнаты, при жизни и по смерти известный под именем, до смешного ничего не говорящим его сыну и которое сын даже не сразу запомнил, потому, наверное, что старался не запомнить, – разве этот человек любил не мальчика, оставленного десятилетним? Мальчика, который жил для него в золотистых кристаллах на письменном столе, а еще в девочке… Впрочем, девочка тут ни при чем, она достойна быть ни при чем, быть самой собой и только, и любимой не вопреки тому, что она – это она.

Морщась от почти болезненных толчков стыда и с этими спазмами выталкивая стыд, он ловил себя на том, что человек, спавший на этой кровати, читавший эти книги, делавший эти фото, не только незнаком, но и неинтересен ему. Зато интересна девочка и девушка на фото. Антон перетряхнул альбом в поисках снимков с нею, наверняка же отец снимал ее много, но довольствоваться пришлось двумя. Он разглядывал ее и думал о ней, пока не спохватился, что она есть, она – в соседней комнате и между ними лишь тонкая стенка. И трепет, тщетно им у себя вымогаемый, скорбный трепет встречи лицом к лицу с потерей, которую встреча не разворачивает вспять, не выворачивает в обретение, а, напротив, доводит до полноты, настиг его, но уже светлый, острый, прогревающий трепет от мысли, что они лежат по сторонам тонкой стенки, разделенные и соединенные ею, и лучшего быть не может.

Лежа в постели, Антонина думала о том, что, пока папа был рядом, она не могла представить себе жизни без него, а Антон прожил так втрое дольше. И то, что до этой минуты казалось ей длящимся невозможным, перевалившей за два года нереальностью, – ее жизнь после папиной смерти – встало вдруг перед ней в полный рост как реальное.

10

На седьмой год в Москве Хубер спросил Наталию, может ли он как-нибудь пойти с нею к вечерне (Наталия, как и прежде, посещала «квартирную» церковь). С тех пор они всегда ходили на богослужения вместе. Хубер почти не удивился, увидев среди молящихся одного из своих новых сотрудников. Сам он не молился, но и не изучал происходящее вчуже. Он прислушивался к себе. Здесь ничто не избавляло его от самого себя. Ему было шестьдесят пять, и он вел учет голосам, которые когда-либо в нем звучали. Их было не так уж много; глуше всех голоса радости, тщеславия, страсти, пронзительнее – обиды, тоски, нежности. Голос Вражды никогда не повышался настолько, чтобы перекрыть все прочие, но самый мощный голос Хуберу не удавалось идентифицировать – тот, который предвещал самое важное, а самым важным было то, что Хаас/Хубер делал, работая ради (З)земли; этот голос звучал во время работы и еще среди гор – всегда.

Каждый голос был относительно прав в минуту своего звучания, относительно независим от других голосов, от самого Хааса/Хубера и даже от внешних обстоятельств. И сам Хаас/Хубер был относителен в каждом из этих голосов, частичен и обусловлен. Обусловлен столь многим, что эти условия разнесли бы его по крупицам и пришлось бы говорить об условиях, а не о нем, но в том-то и суть, что все вместе они не слагали его, так же как не слагали его Хаас и Хубер. Все голоса были им, но он, разрозненный в них, не был ими. Потому он их и слышал, потому и знал об относительности себя в них, что они звучали на фоне (А) абсолютного, которое не имело голоса. Его нельзя было услышать, его надо было просто иметь в виду, чтобы на этом фоне каждый голос звучал в своей чистоте и относительности. Надо было просто иметь в виду то, чего тебе не дано услышать. Большего Хаас/Хубер не мог.

Он не мог сделать так, чтобы не было чешских партизан со связанными за спиной руками, с головами без лиц, из одних затылков и его парабеллума; чтобы были Вальтрауд, и Антон, и Наталия, и Тоня. Он давно не жалел о погибших братьях, об обеих войнах, об уране и об СС. Все важное, когда-либо прошедшее через него, было относительно, включая даже самое важное – работу с (З)землей, включая и саму (З)землю, будь то Германия, Сибирь, Россия, Лавразия, Пангея. В теле (З)земли таилось ее время, ее тело и было вещественным, зримым и осязаемым временем, не было ничего прочнее, основательнее и изменчивее ее, ничего менее человеческого и ничего более близкого человеку. Ее реальность, самая живая, самая осязаемая и грузная, но и самая относительная, отражалась в его относительной реальности. И если человек не хотел быть одиноким, он должен был работать с (З)землей. И если хотел одиночества, он должен был работать с (З)землей.

Но и голос одиночества, мощнейший из голосов, наконец-то опознанный Хубером, звучал всегда на фоне безмолвия.

1989

Антонина всегда входила в палату молча и, только сев на стул возле койки матери, здоровалась, словно хотела, чтобы приветствие не слышал больше никто. Но в этот раз она села и молчала, и мать тоже не поздоровалась, но казалось, будто она весь день смотрела на дверь, в которую должна была войти Антонина.

– Я прочитала, мама. – Дальше следовали заготовленные фразы: – Спасибо, что решилась все открыть… спустя столько лет. Все равно вы мои родители…

– Прости, что так, в письме. Сначала я хотела, чтобы ты нашла когда-нибудь… потом… Но, когда я оказалась здесь, когда я поняла, что скоро… я не могла уйти, пока ты не узнаешь. Как бы я предстала перед Господом, бросив тебя один на один?! Твой папа взял с меня клятву, что я не расскажу тебе, пока он жив. А после того, как он отошел… я же видела, как тебе его не хватает… разве могла я тебе сказать, что он… что он тебе неродной?..

От слез голос матери почти превратился в писк.

– Он мне родной, – сказала Антонина и улыбнулась себе.

– Столько лет я откладывала постриг, чтобы не навлечь неприятности на тебя, на твоего папу, если бы вдруг кто донес. Теперь я могу постричься даже не тайно, я могла бы поселиться в монастыре. Но сейчас я уже не хочу. Знаешь, – мать усмехнулась, – мне все казалось, что я живу не свою жизнь, что это чужой подарок, который мне дали на время, пока. А сейчас я знаю, что эта-то жизнь и была моей, поэтому и не хочу постригаться. Такая жизнь недостойна того, чтобы принести ее Господу. Я жила не по-христиански. Я жила не по-христиански…

После этого она отвернулась к стене и не произнесла уже ни слова, пока не истекло время посещения.

Антонина не была уверена, что мать услышала ее слова, опоздавшие всего на несколько минут, но критически:

– И ты.

Она спохватилась, что мать не поймет, к чему эти слова относятся.

– И ты мне родная.

Они дались ей с невероятным усилием.

Мать лежала отвернувшись и молча.

– И ты мне родная, – повторила Антонина, повысив голос.

Фактически она говорила матери, что любит ее, и говорила впервые.

Антонина не узнала, что после ее ухода мать не произнесла уже ни слова до исповеди священнику, последнему человеку, который ее слушал. Разрешение ему прийти Антонина выпросила у главврача, поклявшись, что, если дойдет до разбирательства, возьмет на себя всю ответственность.

Тем утром, перед больницей, она, выполняя просьбу матери, достала из-за икон незаклеенный конверт, в котором нашла письмо на тетрадной страничке и фотографию. Ощущение дежа вю было почти сразу разоблачено: другое письмо, другие фотографии. На этой была могила – крест из двух тонких металлических трубок с прибитой табличкой: Крапивина Антонина Васильевна, 1932–1950. Дочитав письмо, Антонина некоторое время пыталась расслышать, что чувствует, но вместо этого расслышала, насколько тихо в квартире. Она сидела потрясенная неистощимостью жизни на то, что способно потрясти, вроде этой истории, похожей на губку, пропитанную человеческой жалкостью и теперь со всей мочи стиснутую в кулаке. Эта история трогала, но не имела к Антонине ни малейшего отношения и, узнанная, ничего для нее не меняла, не могла изменить. Когда что-то похожее на боль все-таки пробилось, это была не совсем ее боль. Антонина жалела маму, папу и эту чужую, давно умершую девочку, которая родила ее тридцать пять лет назад, но своим именем на могильной табличке уже ничего не могла ни отменить, ни прибавить.

Liebe Antonina!

Bitte nehmen Sie zunächst mein tief empfundenes Beileid an. Egal wie wenig ich Natalia Stepanovna kannte, sie hat es geschafft, mir nahe zu sein, obwohl es genug ist, dass sie deine Mutter ist und mein Vater sie liebte.

Дорогая Антонина!

Прежде всего, прими мои сердечные соболезнования. Как ни мало я знал Наталию Степановну, она успела стать для меня близким человеком, хотя достаточно и того, что она твоя мать и что ее любил мой отец. Перед этим горестным событием, как вообще перед смертью одного человека, отступают на задний план все события, сотрясающие общество, а именно такие потрясения, как тебе, конечно, известно, сейчас переживаем мы. Я уже не в том возрасте, чтобы они могли захватить меня так, как захватывают моих сыновей. И все же я взбудоражен и с нетерпением смотрю в будущее, которое и само нетерпеливо и будто бы каждый день отвоевывает у настоящего его владения. Мне интересно, что же из всего этого получится, впрочем, уже ясно, что экономика на Востоке в результате объединения рухнет окончательно. И все-таки какое счастье писать тебе об этом. Какое счастье говорить обо всем открыто! <…>

Lieber Anton!

Auf Russisch würde ich schreiben: Ich fange dich beim Wort. Das heißt, was du gesagt hast, nutze ich zu meinem Vorteil. Es geht nicht nur um Politik, dass es unmöglich ist, bis zu einem bestimmten Punkt offen zu sprechen. Ich möchte auch diese Freude an der Befreiung von den Fesseln der Angst erleben…

Дорогой Антон!

По-русски я написала бы: ловлю тебя на слове. Это значит, что сказанное тобой я обращаю на пользу себе. Не только о политике бывает невозможно говорить открыто до определенного момента. Я тоже хочу испытать эту радость освобождения от оков страха, в моем случае, правда, субъективных (хотя от объективных не мы сами себя освободили, но относится к делу). Так вот, настоящее имя и настоящая биография нашего отца – не единственное тайное, которое стало для меня явным спустя много лет. Меня удочерили. Папа и мама – не кровные мои родители. Я – ребенок маминой племянницы, совсем юной девушки, которая не пережила роды. Я пишу это и недоумеваю, зачем. Зачем тебе это знать – что мы не единокровные брат и сестра. Я никого не могу признать своим отцом, кроме нашего с тобой отца, моего папы. В моей жизни он связан со всем тем, с чем не связан в твоей, и наоборот. Не мы делим его – он объединяет нас, что, может быть, имеет гораздо большее значение. <…>

Liebe Antonina!

Was meinen Vater betrifft, so ist das einzige, was ich heute an ihm empfinde, Dankbarkeit – ich wollte «für mich und für dich» schreiben, aber mir wurde klar, dass die Reihenfolge umgekehrt werden sollte. Für dich und für mich, für das, was du bist, und für das, was ich bin.

Дорогая Антонина!

Что касается отца, то единственное, что я чувствую к нему сегодня, это благодарность – я хотел написать «за себя и за тебя», но понял, что порядок должен быть обратным. За тебя и за себя, за то, что есть ты, и за то, что есть я. И мне кажется, что это чувство – прости, если не согласишься со мной, – стоит гордости, уважения и даже любви.

Пусть тебя не удивляет, что я не упоминаю кровное родство, которому ты, видимо, все же придаешь какое-то значение, если пишешь об этом. По мне, весь опыт нашего поколения и отчасти поколения наших родителей перечеркнул кровь как фактор раз и навсегда. <…>

Я в деталях запомнил один сон, который видел тридцать лет назад.

Я иду по сосновому лесу. На земле лежит спящая девушка. На ней голубая военная форма, но какой страны, непонятно, и без знаков различия. Ее густые и длинные солнечно-светлые волосы застилают землю на метр вокруг головы. Я подхожу все ближе, попутно замечая, что лес уже не сосновый, это не стволы деревьев, а стебли гигантских цветов, но как бы ненатуральных, похожих на лотосы с египетских фресок, красно-сине-золотых. Я склоняюсь над девушкой и вдруг понимаю, что это вовсе не девушка, а юноша. Вот и волосы уже короткие, и черты лица тверже, явно мужские. Это я сам.

11

Антон прилетал в Москву каждый год на несколько дней, и весь год Антонина ждала тех нескольких дней. Один раз с ним была Петра, и главным образом ради нее они втроем посетили Кусково и Архангельское, Третьяковку и ГМИИ им. Пушкина, где смена выражений на лицах ее спутников перед копией портала Фрайбергского собора раскрыла Антонине горькую несуразность и бесчестье прохода здесь в эти врата, а главное – мимо них[17].

Несмотря на то, что симпатия между Антониной и Петрой зародилась почти мгновенно, все трое пришли к одному выводу: повторять опыт не стоит. В эти недолгие ежегодные визиты Антон и Антонина хотели бывать только друг с другом, и каждый год уменьшалась доля их разговоров, отводимая отцу. Они подолгу бродили по Москве, пригородной электричкой ездили в Подмосковье, наугад выбирая станцию, на которой сойти. Однажды, когда они шли по улице, Антонина спросила, почти не разжимая губ: «По-твоему, за нами наблюдают?» Антон пожал плечами.

Саму Антонину удивляло, что прогноз Марка, вполне правдоподобный, как ее убедили собственные размышления, не сбылся, что переписка с обменом фотографиями обошлась без последствий. Значит, бывает, что последствия не наступают и кара удаляется, как громыхнувшая вдали гроза; впрочем, ни ликования, ни даже облегчения это не давало. Разве что на турпоездку в ГДР и Чехословакию для Антонины кем-то наверху раз за разом накладывалось вето, пока, наконец, Антон не употребил все свои связи. Антон и Петра встретили ее и поселили у себя. Втроем они съездили на автомобиле по маршруту Карл-Маркс-Штадт – Карловы Вары (от Карла к Карлу, пошутил Антон), с остановкой во Фрайберге; до Либерца ехать было далеко, а главное, Антон не мог туда возвращаться. В отношении «карловых» пунктов отправления и прибытия путешествие доказало папину правоту, но со средневековым Фрайбергом вышло и так, и совсем иначе. Его знаменитый собор, внутри обширный и укромный одновременно, светлый и затененный, как поляна в лесу, вряд ли притягивавший отца в этом так любимом им городе, чьи виды он рисовал по памяти много лет спустя, – именно собор, особенно когда Антонина обходила вокруг резной кафедры шестнадцатого века, поддерживаемой деревянными горняками, она безошибочно узнала как место на земле отца и место отца на Земле.

1989

Когда ей стало известно о вакансии старшего научного сотрудника в минералогическом музее, Антонина недолго взвешивала «за» и «против». Директор института, как она и предполагала, сделал вид, будто чуть ли не оскорблен просьбой об увольнении, впрочем, громом среди ясного неба явилась эта просьба со стороны дочки Игоря Ивановича, а не научного редактора вполне затхлого институтского вестника. Он пытался дознаться причины, но ни первую – что в институте больше нет тех, кто ее здесь удерживал, – ни вторую – что она обязана самой себе хоть мало-мальски изменить свою жизнь, теперь или никогда, – Антонина ему, разумеется, не доверила.

В музейный коллектив Антонина вписалась лишь после того, как взяла на себя кружок для школьников по субботам, за который доплачивали копейки и который никто брать не желал. Антонине просто нужно было убить один из выходных, но об этом, для других, семейных, докучном обременении она потом не пожалела. Как всякому «молодому» педагогу, независимо от возраста, ей нравилось, что ее слушают, она наслаждалась свободой в знакомом ей до точки мире, при этом от детей многого не ждала. В ее власти был процесс, но не результат. Антонина старалась лишний раз не переводить взгляд с экспонатов на лица, и все же лица поневоле запоминались, рождали мысли и чувства, за которыми влеклось отношение.

Очередное занятие было посвящено окраске минералов и проводилось у стенда с соответствующей экспозицией. Откуда пятна другого цвета на некоторых минералах? Эти пятна – на самом деле тонкие пленки различных вторичных минералов на поверхности кристалла, их называют налетами и примазками. Один паренек толкнул другого локтем, показал на кого-то глазами, поднес палец к щеке и громогласно прошептал: «Примазка!..»; остальные изобразили подавляемый смех. Речь шла о Кирилле Андронове, чье родимое пятно как бы сползало от нижнего века вниз, закрывая полщеки, и напоминало след ожога. При этом мальчик был очень рослым, и его голова возвышалась над головами сверстников, так что изъян казался нарочито выставленным на обозрение.

На первый взгляд Кирилл сохранял невозмутимость, однако Антонина зачем-то бросила второй и приметила, что его челюсти стиснуты, а светлые, стального цвета глаза еще светлее, чем обычно, из-за сузившихся зрачков. Кирилл был ей неприятен. Не только пятно, не только глаза, почти не меняющие выражения холодной сосредоточенности и всегда наставленные на нее, когда она говорила, вдобавок под выгнутыми наподобие «крыльев» бровями, делающими взгляд то строгим, то дерзким, – этого еще не хватило бы для неприязни, которую она питала к мальчику. Истинная подоплека ускользала от нее, потому, скорее всего, что Антонина первая ускользала от подоплеки. Почему-то ее пугало то, что ростом Кирилл почти вровень с нею, и раздражала его дотошная пытливость, явно укорененная в страсти к камням, которая указывала на рано созревшее призвание, чему стоило бы умиляться. Не потому ли, что своей пытливости Кирилл давал волю не на занятиях, по-видимому, чтобы не привлекать к себе лишний раз внимание, а всегда после, сопровождая Антонину до метро? Пока она занималась с другими группами, он дожидался ее либо в музее, либо, при хорошей погоде, в парке, подступавшем прямо к музею. Антонина механически, но развернуто отвечала на его вопросы, благо они никогда не ставили ее в тупик. В тот день Кирилл почему-то молчал первые пять минут пути, хотя подавленным не выглядел, и Антонина на всякий случай приготовилась ободрять одного и обвинять других, чего не умела и не любила.

– Вам нужна собака? Щенок, кобель, два месяца, привитой. Понимаете, мамин коллега принес в Институт философии щенка…

– В Институт философии? – Антонину обескуражило начало реплики и еще более – конец.

– Мама там работает. Ему подарили, а он не мог оставить себе, и мама взяла, потому что я очень хотел собаку. Щенок у нас уже три недели, но… сейчас у меня совершенно нет на него времени: уроки, занятия в кружке, по дому опять же… Я думал, справлюсь, но собака требует очень много внимания.

Антонина едва верила тому, что слышит. Тринадцатилетний мальчишка, казалось ей, скорее забросит все «уроки» и «занятия», чем откажется от возни с собакой.

– Но он, наверное, успел привязаться к тебе.

– Что вы, он еще совсем глупый, сто раз меня забудет. А я отдаю его в добрые руки. То есть, если вы берете, это будут для него добрые… Я даже не стал предлагать его никому из ребят, начал сразу с вас.

Последние фразы должны были разозлить Антонину, но внешняя непринадлежность Кирилла к типу склонных подольщаться сделала свое дело.

– Ну что ж, сказала она, запиши мой адрес и приноси, а там будет видно.

В метро на нее обрушился правильный, отрицательный ответ на вопрос, нужна ли ей собака, – ведь на папином диване «жил» Бото. Всегда, когда она приходила уставшая, Антонина брала его на руки, но сегодня это получилось не так машинально. Зачем ей настоящая собака, если у нее есть Бото: настоящих собак сколько угодно, а Бото – один-единственный. Как могла она купиться, как позволила тщеславию или что бы это ни было увести ее от нее самой? Но что, если тщеславие слишком удобный ярлык, чтобы, наклеив его, отпихнуть от себя запечатанную коробку с раз и навсегда поименованным содержимым. Возможно ли, что совместные проходы от музея до метро, наконец критически накопившись, предрешили ее согласие. Проигрывая их с Кириллом немудреный диалог снова и снова, Антонина укреплялась в том, что он мог завершиться только так и никак иначе.

Когда мальчик принес щенка, было видно, что расставаться с ним ему труднее, чем он хотел представить, а может, начались борения, лишь как только дошло до дела. Кирилл спросил, сможет ли изредка навещать малыша. Получив разрешение, он тут же навел на себя деловитость, велев Антонине постелить какую-нибудь клеенку или хотя бы газеты, прежде чем он спустит щенка на пол. Мера себя оправдала, потому что несколько слоев бумаги почти сразу промокли.

По размеру головы и лап можно было безошибочно судить, что щенок вырастет гигантом.

– Пока он жил у меня, я звал его Малыш, но он все равно не откликался, так что надо назвать его по-настоящему.

Антонине, с учетом вскрывшегося, хотелось оставить меткую кличку, но Кирилл явно ждал чего-то иного, наречения как момента почти магического.

– Я, пока ехал, все пытался придумать что-то, ну, из геологии. Вулкан… Или Уран…

– Нет. Я знаю. Назовем его Алмаз. Помнишь, я рассказывала об алмазах? Что они родом почти из центра Земли, из ультраосновной магмы. Можно сказать, осколки вещества, которое находится в самом сердце Земли.

– Осколки ее сердца, – подытожил Кирилл с непритворной серьезностью. – Поэтому тверже их ничего нет?

– Наверное. Ну так что – Алмаз?

– Алмаз!

Кирилл выглядел счастливым, но его лицо не сделалось приятнее, а взгляд – более детским, чего, как теперь стало для нее очевидно, Антонина желала с первой их встречи.

– Так, а теперь нашему самому твердому в мире малышу надо бы налить молочка. А ты… может, чаю выпьешь?

Кирилл пожал одним плечом, как бы показывая, что отклонять предложение в общем-то нерезонно и, не сразу, сказал: спасибо.

Антонина уже поняла, что собакой мальчик привязал ее к себе.

Она пересадила Бото с дивана на шкаф, где ему не грозило стать легкой добычей. Алмаз недолго обвыкался, и, как только о нем, видимо, забыли, приступил к исследованию квартиры, впрочем, несуетному и нешумному.

Кирилл тоже обвыкся – или показывал, что не чувствует себя стесненно. После чая он прошел в ближнюю комнату, как будто не желая выпускать из виду Алмаза и, когда все минералы за стеклами книжного шкафа были, частью им, частью Антониной, названы, кивнул на фото:

– Это ваш отец? – И, словно мигом поймав «да» в распахнутую ловушку, почти подряд, без перехода внешнего и внутреннего: – Вы никогда не жалели о том, что он у вас есть?

Непринужденность и твердость вопроса исключили непринужденность и твердость в ответе, у которого для них имелось больше оснований, и Антонина замешкалась.

– Нет, никогда. Почему ты спрашиваешь?

– Я своего отца не знаю. – Кирилл пожал плечом точно так же, как принимая приглашение на чай: не знать своего отца – почему бы и нет? – Когда я был маленький, спрашивал, конечно, у мамы, где мой папа. У всех детей есть и мама, и папа, а у меня только мама, а папы нет… Мама, помню, сказала, что папа бывает не у всех. Потом, когда я уже ходил в школу, она посоветовала мне говорить ребятам, что мой папа разведчик, он засекречен. Она же понимала, что я все равно буду выдумывать сам всякие небылицы. И мне это помогало! Я и верил, и не верил, а мама как-то все время увиливала, но какое-то время я не интересовался своим отцом. Потом я, конечно, догадался, что про разведчика – выдумка. Недавно я напрямик спросил маму. Она сказала, что сначала любила моего отца, а потом разлюбила, не захотела выходить за него замуж, и теперь у него другая семья, вот и все. Я попросил рассказать хотя бы побольше о нем, кто он, как его зовут, но мама сказала, что мне не надо сейчас ничего о нем знать, кроме того, что он обычный, порядочный человек, потому что если я узнаю, то буду пытаться войти в его жизнь, а это ни к чему хорошему не приведет. Она права: я действительно первым делом попытался бы его разыскать. Он тоже знает обо мне, только что я есть… Мама запретила ему высылать ей на меня деньги. Я разозлился на маму. Чем я хуже законных детей моего отца, что он живет не со мной, а с ними, и всех остальных ребят, которые растут с обоими родителями? Мама на это сказала, что многие ребята, даже в моем классе, часто жалеют о том, что у них есть отцы. Что иметь отца – это вовсе не обязательно здорово по факту, и если я повнимательнее присмотрюсь и затем проанализирую, то есть как бы развинчу и рассмотрю изнутри эту картину, то увижу, что большинству детей отец не дает чего-то такого прекрасного в их жизни, ради чего ему надо было бы иметься. И когда я присмотрелся и даже стал намеками расспрашивать ребят, и парней, и девчонок… оказалось, что не все они своих отцов так уж особенно любят. И не всех их любят отцы. А у некоторых от отцов даже неприятности… А ваш отец вас любил?

– Да.

Это «да» прозвучало так неуверенно, так застенчиво и виновато, как могло прозвучать только что-то исчезающе редкое – слово, облеченное полным доверием.

– Наверное, потому, что вы девочка. Ну, то есть были… Девочек отцы чаще любят.

– Да, наверное, – подыграла Антонина.

– А вы знаете, что рост человека зависит от роста отца? – если отец высокий, не важно, какого роста мать, – вымахаешь к потолку. Мой отец под два метра, так мама сказала. А этого (Кирилл ткнул пальцем в пятно) у него нет…

В тот же вечер Антонина нашла телефон ближайшего кинологического клуба и на другой день после работы пришла туда с щенком. Кинолог, глянув на Алмаза, поздравил владелицу: чистопородный алабай, по-другому, среднеазиатская овчарка; восемьдесят сантиметров в холке наберет непременно. Антонина ушла через два часа, снабженная полным руководством, как следует кормить, обихаживать, дрессировать и воспитывать алабая. В течение нескольких месяцев каждое воскресенье они с Алмазом приходили на собачью площадку, вверяя их общие достижения инструктору. Алмаз учился быть собакой своей хозяйки, Антонина училась отдавать команды и наказывать. Она училась быть уверенной в своих желаниях, чтобы не наказывать безвинно и при этом обуздывать свои эмоции. Она училась выглядеть твердыней, а для этого надо было научиться внушать себе, что такое право у нее есть.

За полгода Алмаз превратился в сдержанного, неприхотливого и дисциплинированного компаньона, для которого не существовало кошек, птиц, но также «своих» двуногих, кроме хозяйки, умевшего при своих габаритах быть дома неслышным. Его покорность не нуждалась в постоянной возгонке авторитета, а преданность не требовала покупать этот авторитет задешево. Здравый смысл говорил, что именно такова должна быть и будет любая собака, если ее грамотно воспитывать, и все же Антонине казалось чудом и одновременно результатом некоего искусного расчета, что именно ей досталась именно такая собака.

В первую для щенка субботу на новом месте Кирилл зашел его проведать. По пути к метро они с Антониной говорили о собаках, о школе, в которой учился Кирилл, о его матери, об Антонинином отце, не говорили только о минералах. С того раза и впредь Кирилл не только задавал вопросы, но и отвечал.

Lieber Anton!

<…> Obwohl du sich vage an deinen Vater erinnern, habe ich einen Jungen in meinem Klub, der nicht einmal weiß, wer sein Vater ist.

Дорогой Антон!

<…> Ты хоть и смутно, но помнишь отца, а у меня в кружке есть мальчик, который даже не знает, кто его отец. Его мать, кандидат философских наук, похоже, своеобычная и своенравная особа, как-то, в ответ, видимо, на сетование или упрек, посоветовала ему… стать самому себе отцом. Как отец является примером для сына, так и ты стань человеком, с которого хотел бы брать пример. Как сыну стыдно перед отцом за дурной поступок, так пусть тебе, когда плохо поступишь, будет стыдно перед собой. А сделаешь что-нибудь хорошее – похвали себя, как похвалил бы отец. И если кто-то тебя обидел, поплачься, пожалуйся сам себе и – сам себя защити. <…>

12

Антонина села с краю на одну из скамей в последнем ряду. Папа сидел в том же ряду через проход. Он смотрел вперед, поначалу могло показаться, что, как и надлежит, на алтарь, но скорее просто перед собой.

– Удивительнее всего то, – сказал папа, не поворачиваясь к Антонине, – что нет крайностей, которые бы не сходились, нет ничего, что исключало бы другое, и ничто неотделимо от всего остального, но есть свет и тьма, «да» и «нет», и ты или любишь, или не любишь. Это узнаешь в самом начале, и под конец оказывается, что к этому ничего не прибавилось.

– И что здесь относительное и что абсолютное?

Папа пожал плечами совсем как Антон.

Liebe Antonina!

Leider werde ich dieses Jahr nicht kommen können. Die vorläufige Diagnose ist enttäuschend, aber Kindern wird empfohlen, eine weitere Untersuchung durchzüfuhren. Wie auch immer, ich fühle mich ziemlich schlimm.

Дорогая Антонина!

К сожалению, в этом году я не смогу приехать. Предварительный диагноз неутешительный, но дети советуют провести еще одно обследование. Так или иначе, чувствую я себя довольно скверно. Но не спеши представлять меня подавленным и зацикленным на своем нутре: я ведь позавчера стал дедом. Если ты не возражаешь, я очень хотел бы (Клаусу и Гитти этот вариант нравится), чтобы девочку назвали Антониной. <…>

1996

Антонина протянула Кириллу аудиокассету. – Это то, что нужно?

– Да. – Кирилл осмотрел полученное как бы наскоро, улыбаясь со смущенным удовлетворением. – Передайте племяннику мою огромную благодарность.

Двадцатилетний Кирилл учился на геологическом факультете Горного института, носил штаны из черной кожи с металлической цепью, перстень в виде волчьей головы и слушал метал – как он перевел для Антонины, «тяжелую» музыку. Антонине оба термина представлялись на свой лад неряшливыми: когда почти сразу по приходе Кирилла ее магнитофон разражался гитарными очередями и перкуссионной канонадой, то мысленному взору едва ли являлся образ налитой тяжести, будь то расплавленный свинец или матово-непроницаемый шарик ртути. Эта зримая тяжесть причиталась не музыке, разносящей материю на первичные элементы и сдувающей их в тартарары, а скорее самому Кириллу. Год назад он спросил ее, считает ли она его ненормальным, раз он способен любить только камни, и Антонина пообещала ему в ближайшей перспективе как минимум еще одну любовь. И то, что Кирилл полюбил противоположное себе – гармонию крушения, – заверяло жизнеспособность и доброкачественность этой первой любви.

– Ян-Йозеф пишет, что эти Rammstein там сейчас последнее слово тяжелой музыки. Теперь ты владеешь тем, чего ни у кого еще нет.

– Разве только теперь? – Улыбка лишь чуть, как ртутная капля, поменяла линию, но из смущенной стала самоуверенной, не юношески, а зрело самоуверенной, и Антонина, как всегда в отношении Кирилла, смирилась перед исключенностью «да» и «нет», «нравится» и «не нравится». Вопрос, не могла бы ли она давать ему уроки немецкого, полнился той же зрелой самоуверенностью или, вернее, правом быть уверенным в том, что ему не откажут, и просто приневолил Антонину ответить: – С удовольствием.

Кирилл поставил кассету и как-то угрюмо вытянулся на полу, разгородив комнату двухметровым барьером. Рядом, положив морду ему на грудь, улегся Алмаз.

– Не представляю, что буду делать, если вы уедете.

– Куда?

– Ну как же…

Он опять подводил к ответу, и Антонина не сопротивлялась.

– Нет. Нет, я никуда не уеду. Как я могу?.. Здесь могилы родителей.

Антонина ждала опять же самоуверенной улыбки, которую заслужило ее скоропалительное наивное лицемерие, но Кирилл не улыбался. Приподнявшись на локте и уставившись ей в глаза, он словно своим замороженным и одновременно взбудораженным взглядом вытаскивал что-то из ее взгляда, из-под недоумения, маскирующего испуга, и из-под испуга. Это длилось целых полминуты, а затем Кирилл снова вытянулся на спине и сказал, глядя в потолок:

– Значит, мы всегда будем вместе.

13

Из-за сепсиса у Хубера Первого был жар, иногда он бредил, и ему представлялось, что он в другом лесу, за сотни километров к востоку от Рудных гор.

В сентябре 43-го года войска Брянского фронта пытались прорваться к занятому немцами Брянску. Танковый батальон, который только пару месяцев как пополнил собой девятнадцатилетний Инго Хубер Первый, был брошен на подкрепление к оборонительному рубежу «Хаген», защищавшему Брянск с северо-востока. Когда его танк загорелся, Хаас едва успел выскочить и броситься в сторону леса. Это был первый бой в его жизни, поэтому Хубер опомнился, лишь споткнувшись обо что-то, слишком мягкое для лежачего древесного сука. Это были ноги, из которых одна над сапогом густо прокрасилась еще не потемневшей кровью. Хубер раздвинул кусты, откуда выпрастывались ноги, и увидел русского солдата, судя по форме, пехотинца, неправдоподобно бледного, видимо, от кровопотери, но живого; оружия при нем не было. Солдат был на вид чуть старше Хубера, лет двадцати двух. Хубер навел на него пистолет и терпеливо не отводил, пока тот с грехом пополам не поднялся. К счастью для Хубера, русский мог чудовищно хромая, но идти. Доставка в штаб «языка» покрыла бы и без того извинительное по невменяемости бегство с поля сражения.

За час пути они останавливались передохнуть раз шесть, ради русского. Судя по тому, что он приноровился через раз наступать на ногу, его рана не была глубокой. Во время некоторых передыхов они курили сигареты Хубера, который не выказывал спешки, отчасти из сострадания, но прежде всего из почти физиологической, ожесточенной жажды медлительности во всем.

Они шли прямо, наугад, углубляясь в лес, который будто оборачивал их слой за слоем, поглощая глухой грохот зениток, свистяще-гулкие взрывы, тарахтенье гусениц и характерную смесь гудения и потрескивания, вызывающую перед глазами пламя, а в глазах жар. Вскоре Хубера перестало заботить направление, вернее, оно больше не соотносилось с пунктом на другом конце пути и исчерпывалось одним качеством, одним смыслом – вглубь. Целью теперь было нечто не сводимое к точке – тишина. Их движение задавалось не пространственным, а временным пределом; они шли не куда-то, а пока. Пока тишина не наберет критическую массу, после чего сознание закроется для нее и освободится для всего остального.

Как раз когда в него начали пробиваться усталость и голод, вместе с тем проясняя и заостряя его, наконец показался просвет, как оказалось, обманный: вместо опушки они вышли к обширному лесному болоту. Русский что-то произнес, показал на ивняк и изобразил, что надо наломать его, обтесать и сделать два шеста. Мальчишеская привычка запасла Хуберу перочинный ножик в кармане. Без слов он объяснил русскому, что сам сделает шесты из ивняка, который тот наломает, однако тут же сообразил, что благоразумнее вручить ему нож и держать на мушке. Когда шесты были готовы, Хубер протянул русскому левую раскрытую ладонь, и тот вложил в нее сначала ножик, затем шест.

Болото было им по пояс, но то ли Хубер орудовал шестом вполсилы, другой рукой держа пистолет на весу, то ли он угодил в топь, так или иначе, он начал погружаться. Русский обернулся и крикнул ему что-то, вероятно: «Брось!» о пистолете или вроде того. Хубер не понял, но рука с пистолетом разжалась сама собой. Внезапно русский развернулся уже всем корпусом и прошагал назад, к Хуберу, который успел глотнуть болотной воды. Русский ухватил его и с натугой, вероятно, еще и по вине увечья, вытащил на берег. Позже Хубер спрашивал себя, почему русский не воспользовался единственным при его хромоте шансом, почему спас ему жизнь, и, наконец, чтобы оставить себя в покое, ему пришлось допустить, что иногда просто нельзя не спасти другого, если есть такая возможность. А тогда он боялся ловить взгляд русского, боялся получить такой ответ на свой вопрос, который опрокинет и раздавит в пыль все, что еще час назад было непреложно.

Вечерело, и им надо было просохнуть. Они набрали хворост для костра, спички в кармане у Хубера отсырели, и русский стал разводить огонь с помощью двух палочек. Хубера учили тому же еще в юнгфольке, и они терли палочки и дули на них по очереди, а когда закурилось, их накрыла истерика облегчения, и они стали смеяться. Над этим костром они, наспех отряхнув от земли и насадив на прутья, поджарили сыроежки, целую колонию которых нашли за сбором хвороста.

Лежа у костра, они назвались друг другу, сначала Хубер, дотронувшись до своей груди, сказал: «Инго», затем русский, повторив жест, произнес: «Андрей»; после этого они быстро, друг за другом уснули. Когда наутро Хубер открыл глаза, напротив, через прогорелое кострище, никого не было. Осторожно ковыляя и глядя себе под ноги, Андрей раздвигал шестом траву и мох. Хубер встал и последовал его примеру. Андрей также заглядывал в дупла, расселины у корней и под пни. Их обедом в тот день стали орехи из беличьего тайника, немного опят и лисичек.

Оба знали, что никто уже никого никуда не ведет, если и вел вначале; что они заблудились, но как будто стеснялись друг перед другом этого знания, которым все равно не могли поделиться. Тогда Хубер думал лишь о том, как бы наконец выйти из леса, но запомнил другое: белку, перелетевшую над ним с одного дуба на другой; пропахший тиной, но не размякший шоколад и деревянность, с которой Андрей отломил свою половину плитки и по которой Хубер догадался, что тот впервые видит шоколад; поляна черники и их фиолетовые рты после того, как все немногие в сентябре не расклеванные птицами ягоды были съедены; семейство косулей, вышедшее напиться к тому же роднику, что и они, но тут же скрывшееся. Бледно-пепельное лицо Андрея с опущенными от слабости веками на фоне ствола сосны, к которому он, сидя, привалился.

Как ни припоминал Хубер в дальнейшем, он не мог вспомнить, чтобы ему мешала невозможность поговорить с Андреем. Именно вспоминая, а не тогда он открыл, что лес как-то замещает речь, и все, что окружало его и Андрея, было их общением, разговором двоих, но не диалогом, потому что вместе с ними говорил лес.

Хуберу помнилась жажда – источник единственных настоящих страданий, но чего он не помнил, это страха перед лесом как таковым, нерассудочного страха горожанина. Он боялся угодить к партизанам, против чьей легендарной кровожадности могли оказаться бессильны доводы Андрея, и еще он боялся промедления, такого упоительного сутки назад, боялся задержаться в лесу непоправимо: Андрей слабел, покрывался испариной и уже не наступал на больную ногу – видимо, от болотной воды рана загноилась. Но Хубер также помнил, что, когда под конец второго лесного дня засыпал у кострища, желанию побыстрее выйти к людям, лучше к своим, желанию этому не наперерез, а словно бы в пару, из уже застланной листьями, но еще не отпустившей летнее тепло земли поднялось желание остаться здесь навсегда. «Здесь» и «навсегда» не означали мук жажды, гибели от звериных зубов или партизанского карабина, или, самой томительной, – от мертвящей, безнадежной, бесчеловечной повторяемости каждых суток. Эти «здесь» и «навсегда» не имели ничего общего с пространством и временем, а только с небом, темным, но не черным или темно-синим, потому что у этой темноты не могло быть цвета; высоко поднятым верхушками сосен, которые словно сужали его, сжимая со всех сторон, и казалось, что в недра, откуда мигают сияющие точки, ведет почти круглое жерло, и позывные ночных птиц и шорохи по кустам слышались так отчетливо потому, что за ними стояло беззвучие, исходящее из этого жерла. «Здесь» и «навсегда» были каким-то образом связаны и с Андреем, но эта связь скрывалась в темноте еще темнее той, над соснами, и вовсе не достигала сознания Хубера.

Он проснулся на заре (Андрей вновь опередил его и сидел теперь, прислонившись к сосне, хотя, скорее, он вовсе не сомкнул глаз из-за боли), потому что услышал в отдалении голоса, и говорили эти голоса по-немецки. Хубер вскочил и закричал: «Es sind Eure hier!»[18], и спустя полминуты из-за деревьев понемногу, не без настороженности вышел весь эсэсовский спецотряд, прочесывавший лес в поисках партизан. Хубер назвал свой батальон и дивизию, рассказал, что взял в плен русского и что русский спас его, когда он тонул, и что надо торопиться, потому что русский серьезно ранен и ему необходима помощь. Тогда, безотчетно повернувшись к Андрею, он и увидел то, что, как потом оказалось, запомнил: бескровное лицо с опущенными веками на фоне ствола сосны. Один из спецотряда взглянул на Андрея, сказал, что помочь тому уже нельзя, и выпустил в него очередь из автомата.

Хубера доставили в штаб, подвергли взыскательной проверке и вскоре установили, что перед ними действительно тот самый Инго Хубер, который служит в 18-м батальоне 18-й танковой дивизии.

В бреду Хубер Первый называл Хубера Второго, тогда еще Хааса, Андреем.

Примечания

Иоганн Георг Гмелин, Петр Симон Паллас, Карл Эрнст фон Бэр, Георг Вильгельм Стеллер – ученые XVIII–XIX вв., немцы по национальности, так или иначе связавшие свою научную карьеру с Россией.

Конрад Хенляйн (1898–1945) – политический деятель, лидер чехословацких фольксдойче, основатель Судето-немецкой партии в Чехословакии. Наместник в оккупированной Германией Судетской области. В мае 1945 года попал в плен американской армии и покончил с собой 10 мая 1945-го, разбив очки и перерезав стеклами паховую вену.

Граница Конрада – условная граница, разделяющая гранитный (верхний) и базальтовый (нижний) слои земной коры, выявляемая по увеличению скорости прохождения сейсмических волн. Названа в честь австрийского геофизика В. Конрада, который установил ее наличие в 1925 году при изучении землетрясения в Альпах.

Йоханнес Рудольф Евгений Мадель (1887–1939) – немецкий геолог, профессор и ректор в Горной академии Фрайберга. Погиб, участвуя в сражениях первых дней Второй мировой войны как офицер вермахта.

Иоганн Карл Август Музеус (1735–1787) – немецкий писатель, литературный критик, филолог и педагог. Выпущенный им сборник «Народные сказки немцев» включает легенды о горном духе Рюбецале.

Карл Герман Франк (1898–1946) – деятель нацистской Судето-немецкой партии, один из руководителей оккупационного режима в Богемии и Моравии, обергруппенфюрер СС, генерал войск СС и полиции. 21 мая 1946-го приговорен чешскими властями к смертной казни через повешение. Приговор был приведен в исполнение 22 мая 1946-го года на глазах у 5000 собравшихся.

Фихтельберг – гора в Рудных горах, самая высокая точка Саксонии (1214,6 м), недалеко от границы Чехии.

Антиклинорий (от греч. ντι – «против», κλίνω – «наклоняю», ορος – «гора) – крупный и сложный изгиб складчатых толщ горных пород с общим подъемом в центре. Рудные горы являются частью Фихтельгорско-Рудногорского антиклинория.

Пауль Хауссер (1880–1972) – немецкий военный деятель, генерал-лейтенант Рейхсвера (1932), оберстгруппенфюрер СС, генерал-полковник войск СС (1944), один из их создателей. В своей книге «Войска СС в действии» (1953) Хауссер уделяет немалое место попытке реабилитировать военнослужащих этих формирований.

Сингония (от греч. σύν – «согласно, вместе, рядом» и γωνία – «угол»; букв. «сходноугольность») – классификация кристаллографических групп симметрии, кристаллов и кристаллических решеток в зависимости от системы координат.

Цвет черты – цвет минералов в тонком порошке, служит одним из диагностических признаков для определения минералов и горных пород.

Лавразия – древний континент, северный из двух континентов (южный – Гондвана), на которые распался протоконтинент Пангея в мезозое. Позже Лавразия распалась на Евразию и Северную Америку.

Сферолит (от греч. σφαρα – «сфера» и греч. λίθος – «камень») – сложный минеральный агрегат округлой формы, состоит из тонких игольчатых кристаллов, образующих шарики радиально-лучистого строения.

Юнгфольк – младшее (с 9 до 14 лет) отделение гитлерюгенда.

Супермен

O Superman!

Лори Андерсон

Все, чем бы я ни стал, будет делом моих рук.

Шиллер, “Разбойники”

Кирилл Андронов, двадцати лет, стоит перед зеркалом в ванной и изучает свое лицо. Самым большим недостатком этого лица ему кажется отнюдь не родимое пятно диаметром примерно четыре на четыре сантиметра, которое сползает от нижнего века на щеку и напоминает ожог.

Хуже всего брови. Спасибо урокам литературы: из «Героя нашего времени» Кирилл однажды и на всю жизнь почерпнул, что брови темнее волос – признак породы. У него брови светлее, почти соломенные, к тому же летом они выгорают, и тогда в некоторых ракурсах кажутся и вовсе сбритыми. Между тем, будь брови темнее, заметнее выступала бы их благородная, изломанная линия в виде крыльев летучей мыши. Только с формой бровей Кириллу и повезло. Ресницы тоже чистая солома, жесткие и желтые, разве что ненадолго темнеют, когда намокают, – из-за аллергии у Кирилла порой слезятся глаза. Что до глаз, то голубизна радужной оболочки слишком уж ясная, какая-то пустая, а зрачок слишком маленький, будто надавили хорошо заточенным грифелем под прямым углом.

Губы?.. Ни тонкие, ни пухлые, а неопределенные, плохо очерченные, будто обветренные.

Лицо слишком широкое, или попросту щекастое, хотя в остальном Кирилл к полноте ничуть не склонен. Слава Богу, нос хоть более-менее удовлетворительный, пусть и какой-то переусложненный: справа и слева выглядит неодинаково. В общем, породы ни на копейку.

Секундочку, при чем здесь порода?.. Ах, не порода, а порода!.. Это слово Кирилл за три года учебы в Горном институте отвык употреблять по отношению к представителям органической материи.

Кирилл девственник. Это обстоятельство угнетает его меньше, чем могло бы, поскольку легко представимо в виде осознанного выбора: да, он верен женщине, которую безнадежно любит с седьмого класса. Но от себя полуобман не скроешь: Кирилл не исключено, что и поступился бы своей жертвенной верностью, если бы в этом ему пошли навстречу. Их отталкивает не только пятно. Что толку быть сто девяносто сантиметров ростом при не тех пропорциях: женщинам нравится, когда плечи и грудь широкие, а голова, наоборот, маленькая, тогда это Супермен, ну или, во всяком случае, мэн. У Кирилла, напротив, крупная голова, а плечи не шире остального корпуса. Как у алабая, вставшего на задние лапы. Кирилл такой же громоздкий; громоздкий – это значит, что рост и мощь не вызывают в окружающих успокоительного ощущения надежности. Можно быть верзилой, к которому тянутся женщины и дети, если при этом ты выглядишь защитником (на детей Кириллу скорее плевать, но это добавление вносит трепетно-меланхолическую ноту). И можно быть верзилой, который только отбирает пространство у окружающих. Кирилл очень силен, особенно правая рука после трех лет подач и отбиваний мяча ракеткой. У него мускулистые ноги конькобежца, хотя для привлекательности это, пожалуй, малосущественно. Его кости и мышцы весят девяносто килограмм. В нем виден чуть-чуть не состоявшийся спортсмен. Но все это пропадает втуне, потому что Кирилл не производит впечатления человека, который при первой же надобности защитит слабого, женщину, ребенка, Родину и свою семью.

В не самой глубинной глубине души Кирилл понимает, что виной его внешней недоброкачественности только пятно. Люди не любят пятен и стараются сводить их отовсюду, откуда возможно. Дерматолог, к которому мать привела Кирилла еще дошкольником, об удалении велел забыть – чревато отложенными роковыми последствиями. Пятно проделало вместе с Кириллом долгий путь через тычущие детские пальцы в садике, брезгливо-сочувственные вздохи взрослых, хладнокровно-научный интерес одноклассников, наконец, вороватое любопытство тех, кто совсем не хочет быть пойманным на любопытстве, прежде чем из тавра стать чем-то вроде личной печати, из метки – отметиной. Если не можешь победить врага, преврати его в друга, это открытие Кирилл сделал самостоятельно. Для матери пятно как было, так и осталось объектом бессильного раздражения, в то время как Кирилл носит его, не с гордостью, нет, конечно, но с вызовом. Пятно выделяет из толпы. Это второе сделанное Кириллом открытие, а вот и третье: пятно не столько уродует его, сколько тревожит тех, кто смотрит. Чужие неудобство и тревога, сами, без его усилий, создают образ неудобного и тревожащего человека. Кириллу нравится этот образ: не защитник и не обидчик, не герой и не антигерой, а просто кто-то, кто портит картину. В глубочайшей глубине души, куда он заглядывает только по необходимости, Кирилл находит нежелание отдать пятно взамен на более располагающий облик.

К своей величине Кирилл тоже привык не сразу. Первой пошла в рост голова и лет до десяти опережала все остальное. Никто почему-то не сообразил, что массивный череп может просто-напросто предвещать общую массивность – как у щенков. Мать водила Кирилла к специалистам, а когда те, один за другим, отмели подозрение на водянку мозга, ее неудовольствие приобрело характер чисто эстетический, как ранее с пятном. Неудовольствие размером головы сына проявлялось в том, что мать избегала прямо на него смотреть. Ведь что прежде всего видит взрослый, опуская глаза на ребенка? Голову (первое огорчение), а стало быть, лицо, на котором (второе огорчение) пятно. С точки зрения теории травмы, о которой в СССР начала восьмидесятых ведать не ведали, Кирилл должен был чудовищно травмироваться тем, что единственный близкий родственник, мать, старается, даже неся ложку к его рту, глядеть куда-то мимо, поверх, так или иначе надолго взгляд на нем не задерживать. Но мать и Кирилл проводили вместе так мало времени, что травмироваться Кирилл не успел.

К двенадцати годам, еще до начала пубертата, он, если можно так выразиться, догнал свою голову и с этих пор в школе смотрел снизу вверх только на физрука. С учительницами же, если брать чисто буквальный смысл, Кирилл разговаривал на равных, хотя чисто буквальный смысл все же как-то подводил к смыслу переносному. Однако изнанка давала себя знать. Двенадцатилетнего большой рост делает заметным без всяких преимуществ заметности, не говоря уж о том, что родимое пятно превращается в знамя, вознесенное на древке. Мальчик, пересядь назад, из-за тебя другим ребятам не видно. Андронов, ты у нас дядя Степа – открой фрамугу. Андронов, ты у нас верста коломенская – сними вон тот тетраэдр со шкафа. Андронов, вот что, запишу-ка я тебя в баскетбольную команду школы. Эй, ты, длинный! Ну ты, ты… Чего озираешься, я с тобой разговариваю! А он у вас до двух метров дорастет. Отец, наверное, под два метра, да?

Кирилл: Это правда, мой отец под два метра? А его дети… ну, другие… от жены… они тоже такие, как я?

Мать: Не знаю. Не видела. У него дочери. Слушай, мы же договорились, что нам нет до него, до них дела!.. Да, он высокий… достаточно… А почему тебя так заботят эти два метра? В конце концов, был же Петр Первый… И что ты имеешь против баскетбола?

Кирилл: Не хочу я играть в баскетбол. Не хочу, и все. И не хочу я быть как Петр Первый!

Мать: Ну не будешь ты как Петр Первый, будешь как Кирилл Последний! Что ты устраиваешь истерику на пустом месте? Дай мне поработать, а? И посуду, пожалуйста, вымой – у меня и так запарка.

Мать часто работала дома – готовилась к лекциям в университете и к докладам на конференциях, читала диссертации, писала отзывы, рецензии и статьи. Как старший научный сотрудник Института философии, мать хранила, изучала и, по ее мнению, развивала марксизм, его же основы раз в неделю преподавала студентам.

Кириллу было семь, когда они с матерью переехали из коммуналки, где занимали шестнадцатиметровую комнату, в однокомнатную квартиру, которую матери «выбил» руководитель отдела. Единственная комната была и кабинетом, и спальней матери, Кирилл же раскладывал себе на ночь раскладушку в кухне. К шестнадцати годам ему требовалось койко-место максимальной длины, таким образом, Кирилл всегда должен был вставать и складывать свою походную кровать прежде, чем мать проснется и пойдет в ванную, поскольку металлическая конструкция торчала из кухни, до середины перегораживая прихожую. Матери постоянно советовали сменить квартиру на двухкомнатную в районе похуже, но у нее не было ни времени заниматься обменом, ни желания поступаться близостью к институту. Впрочем, Кирилл не жаловался даже себе: он привык и если, случалось на секунду, завидовал ребятам, у которых есть своя комната, то отвлеченно.

В двенадцать лет малогабаритность жилья еще не так стесняла Кирилла, но затосковать было от чего. Денис, сосед по парте и единственный друг, посвященный в проблему, как-то на перемене вытащил из портфеля две пачки «Примы», самовольно взятые им из тайника, где отец прятал от матери то, что ему категорически запретил врач.

Денис: Что нам вечно впаривают? Будешь курить – не вырастешь. Значит, тебе надо курить. И жрать меньше – опять же помнишь, еще с детского сада: «кушай, а то не вырастешь». Лопаешь, небось, всякие котлеты? Вот, забудь о них. А главное, кури по пачке в день.

Кирилл: Мать выкуривает половину, и с фильтром.

Денис: «Мать»! Что тебе мать? Ты же мужик! Двадцать штук – моего бати дневная норма. Может, ты в баскетбольную лигу хочешь? Мячик в сетку кидать до седых мудей?

Сигареты и аргументы в их пользу Кирилл принял скрепя сердце (с самого начала решив, что пачка в день для него все же чересчур), а вот проповедь голодания легла на подготовленную почву.

Тут придется вернуться немного назад, а потом, наоборот, забежать немного вперед. До знакомства с отцом Кирилл, не имея перед собой каких-либо изображений, все же почти наверняка знал две приметы его внешности. У отца, вероятно, ясно-голубые, со зрачками-точками, глаза (раз у матери темно-серые, «селедочного цвета», как она говорила). И он толстый. А иначе почему недавно в гостях мать отвела руку Кирилла от второго куска торта, со словами: «Лучше не налегай, а то вырастешь бегемотом, как…» – и осеклась. Как кто? Не себя же, скорее худощавую, она имела в виду? Перспектива вырасти бегемотом, толстяком, жиртрестом, в отца, потрясла и ужаснула Кирилла. Потому особенно, что отец был неведом, и толщина его, соответственно, тоже была неведомой, неизмеримой, неохватной – мифической.

Пару лет спустя, в седьмом классе, Кирилл, придя домой, застал там человека, с которым знаком не был, но которого сразу узнал. Этот человек несколько раз оказывался рядом со школой, украдкой наблюдал за Кириллом в магазине. Он не был жирным. Он был большим. Не ядреным краснорожим здоровяком, а рыхлым сердечником, потливым, мучнисто-бледным и вообще блеклым, с залысиной, окруженной белесовато-русыми, на первый взгляд бесцветными волосами.

«Это твой отец», – сказала мать, не вызвав у Кирилла того удивления, которого, вероятно, ждала.

«Ну вот, – обратилась она к гостю, – ты так хотел пообщаться с сыном – общайся». И оставила их двоих в комнате. Мужчина был скован, Кирилл не меньше. Кое‑как отец выдавил вопрос об успехах в школе, и Кирилл ответил так, как обычно отвечал взрослым. Отец спросил, есть ли у Кирилла увлечения, и Кирилл сказал о геологическом кружке. Отец похвалил его, явно стесняясь такой со своей стороны бесцеремонности. Удостоверившись, что мать не слышит, и наконец-то порозовев, он попросил Кирилла в случае, если тому будут нужны деньги, обращаться к нему. Не смущаясь. Кирилл, естественно, смутился и поблагодарил. Беседа заглохла.

Мать (спустя полчаса): Ну как?

Кирилл: На редкость заурядный тип.

Он даже не обиделся, когда мать высмеяла ненароком сложившийся у него оксюморон. Кирилл знал, что ему станет легче после того, как он скажет об отце с презрением, и ему вправду сразу полегчало. Потому что в первую же минуту, как он увидел в комнате этого человека, почти не сомневаясь, кого видит, Кирилл почувствовал, что его словно придавил слой ваты, почему-то страшно тяжелой, но все равно мягко-вялой, безнадежно мягкой и вялой. Этот первый приступ тоски открыл счет многочисленным последующим, год от года все более острым, но, к счастью, не все более частым.

Но пока отец и его полнота были для Кирилла мифом, ничто не мешало буквально раздувать этот миф и, как следствие, отупляющий страх вырасти не самим собой, а им, стать, по не подлежащему обжалованью приговору генов, таким, каким быть не хочешь.

В день, когда Денис предложил верное средство, мать работала дома и, когда Кирилл пришел домой, сидела за письменным столом. Пару часов спустя, войдя в кухню, где Кирилл делал уроки, она спросила его, поел ли он, и Кирилл ответил утвердительно. Он действительно съел яблоко, которым угостил его Денис. Макароны были спущены в унитаз, а сосиски отданы дворовым кошкам, благо мать за работой хлопанье входной дверью не услышала. С тех пор так и повелось в те дни, когда готовила или, лучше сказать, обеспечивала обед мать. Когда она весь день проводила вне дома, те же сосиски (иногда курицу, если та оказывалась в продаже; мать не тяготило однообразие) и макароны отваривал, придя из школы, Кирилл – теперь только на одну порцию. Выходные усложняли задачу ненамного: в целом ссылки на невозможность идти к столу именно сейчас, по вине интересной книги или домашнего задания, убеждали мать и даже ей импонировали.

Дневной рацион Кирилла составляли пирожок из школьного буфета, бутерброд и мороженое, купленное, как правило, Денисом – собственные карманные деньги уходили на сигареты. Поэтому предыдущую фразу лучше перестроить: дневной рацион Кирилла составляли полпачки «Памира», пирожок из школьного буфета etc. Пройдет лет десять, и любой коновал диагностирует по этому перечню расстройство пищевого поведения, но в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом еще были другие болезни и заботы.

Мать: Неужели я со вчерашнего дня не проветрила?.. Бог ты мой, и от тебя несет табаком! Бедняга. Совсем тебя прокоптила… Слушай, ты какой-то безучастный. Из тебя будто всю кровь выпили. Надо бы мне в субботу куда-нибудь с тобой выбраться наконец… В планетарий… Эта апатия – от внутренней пустоты.

После школы Кирилл теперь обычно лежал – на тахте в комнате, если матери не было, или на полу в кухне, если мать дома была. Он понемногу перестал делать домашние задания. Без пяти минут отличник, как выражалась классная руководительница, он быстро израсходовал накопленный ресурс доверия, но история закончилась прежде, чем мать вызвали в школу из-за его первого кола. Однажды, записывая на доске предложение для разбора, Кирилл вдруг замер с мелом в руке, постоял так, под набирающие громкость окрики, полминуты и упал без чувств. Медсестра сразу заставила его взвеситься, послушала сердце и легкие, позвонила матери, которая в тот день работала дома, и велела отвести мальчика к пульманологу.

Кабинет пульманолога в детской поликлинике.

Пульманолог (он только что выслушал Кириллу грудь и попросил показать язык): Да ты пепельница в человеческом обличье. (Прищурившись.) Что такое ХОБЛ знаешь? Не знаешь? А сердечная недостаточность? Давно куришь? Сколько сигарет в день? С вами все в порядке? (Это уже матери.) Может, воды? Ну, не стоит впадать в кромешный мрак. Патологий, Бог миловал, пока нет… Усиленное питание, общеукрепляющая гимнастика, а в перспективе – спорт, лучше тот, который увеличивает объем легких: плавание, гребля, велосипедный, конькобежный…

Кирилл (молчавший все время осмотра): Я конькобежцем хочу. Как дядя Степа.

Следует первая в его жизни пощечина от матери – она же и последняя, но откуда Кириллу это знать? Он выскакивает из кабинета и бежит, не помня себя, пока поликлиника не остается далеко позади. Потом долго не может отдышаться и откашляться.

В переходном возрасте ровесники Кирилла стремительно вытягивались, продолжал вытягиваться и он, но плавно. К семнадцати годам ему не хватало десяти сантиметров для того, чтобы оправдать предсказание, но тут он остановился. У этого, нынешнего Кирилла уже не было оснований для комплексов. Он был сложен пропорционально, и определение «рослый» подходило ему, а «длинный» или «долговязый» – нет. Петра Первого никто уже не поминал. И баскетбол тоже. Тому, кто имеет второй разряд по теннису и готовится получить первый по скоростному бегу на коньках, он явно ни к чему.

То ли мать решила не спускать «дядю Степу», то ли всерьез отнеслась к совету врача, но однажды, после полугода борьбы за здоровые легкие, которая велась отчасти против Кирилла, во всяком случае, без его поддержки, мать, придя вечером домой, радостно сообщила, что с нынешнего воскресенья Кирилл будет заниматься теннисом. Первоначально она хотела записать его в секцию плаванья, но коллега с кафедры подсказал, что теннис гармоничнее развивает тело. Мать купилась на смутный аристократизм тенниса, а отсюда ассоциации побежали по затверженной цепочке: античный культ физического совершенства и его связь с философией; придание формы, пусть не интеллектуальной, так хотя бы телесной. (Через несколько лет, когда стали известны спортивные пристрастия Ельцина, мать первая усмехнулась своему выбору.)

Много позже Кирилл догадался, что спортивной секцией мать убила двух зайцев. Теннис укреплял сердечную мышцу, раздвигал грудную клетку и одновременно был тем недобровольным «увлечением», которое мать противопоставила геологическому кружку, самочинно выбранному сыном.

Настало время сказать о минералах.

Это была первая экскурсия в Кремль, на которую повели их класс. Там, в Оружейной палате, Кирилл встретил ее и сразу узнал, хотя не видел прежде. Тогда и еще несколько лет потом их разделяло стекло музейных витрин, но Кирилл знал, что однажды прикоснется к ней, возьмет ее в руки, и это не будет святотатством, потому что с теплом своей кожи он подарит ей себя, свои силы, способности и жизнь. В тот день явившаяся Кириллу воочию Красота не ослепила его, потому что ее сияние забивала подсветка витрин. Зато он мог, не жмурясь, смотреть через стекло витрины с царскими регалиями, книжными окладами, церковной утварью и облачениями – со всем тем, чего Кирилл как бы не воспринимал, на нее, делавшую драгоценными вещи, которые иначе никто не вздумал бы поместить в витрину. Она, как в тот день узнал Кирилл, называлась самоцветами и была, по сути, камнями. «Просто камни», брякнул, пожав плечами, Денис, и этому факту противилось все существо Кирилла. Его резануло, пусть и не так, как от слов Дениса, когда мать одноклассника, наряду с классной руководительницей их сопровождавшая и вернувшаяся за Кириллом к витрине, перед которой он так и продолжал стоять в одиночестве, сказала с улыбкой: «Красивые камушки, да?»

Но только с ней Кирилл мог поделиться тем, что его переполняло почти до боли. Она рассказала Кириллу про Минералогический музей у входа в Нескучный сад, от нее Кирилл узнал это слово, «минерал», и влюбился в это слово. Тогда он впервые опробовал одно свое качество, которое в дальнейшем будет переключать семафор на его жизненных путях, – не откладывать решенное. На следующий же день Кирилл отправился в Минералогический музей и, когда оказалось, что там есть кружок юных геологов, записался.

Там, в музее, несколько лет спустя произошла не другая, но еще одна встреча, так тесно связанная с первой, что скорее ее следующая и даже высшая ступень. Первые три года после того, как Кирилл начал посещать кружок, занятия вел аспирант-геолог, и вел живо, с безобидным юмором и неутомимой отзывчивостью на любопытство, которое в той или иной мере проявляли все, кроме Кирилла. Кирилл никогда не задавал вопросы. Не только от стеснительности, но и потому, что ему интереснее было самому отвечать на свои вопросы с помощью книг и журналов. Однажды аспиранта на обычном месте сбора не оказалось. Вместо него к ребятам подошла женщина, представилась Антониной Игоревной и сказала, что с сегодняшнего дня кружок ведет она. Почти все возроптали, а иные настолько бурно, что на шум явился директор музея и подавил фронду так же, как это сделал бы на его месте директор школы. Меры принуждения не спасли тот, первый день, но все же постепенно аспирант был забыт, а Антонина Игоревна принята. И только для Кирилла изменилось все. Все изменилось для него уже с того позорного занятия, после которого он дождался Антонину Игоревну в вестибюле, где тоже были выставлены под колпаками несколько крупных образцов минералов, и задал первый за три года вопрос (и впредь Кирилл будет задавать вопросы только после занятия): «Они вечные?»

Кирилл понимал, что вопрос звучит наивно и даже безумно, но также понимал и что никак не иначе спросить не может. Этот вопрос жил в нем давно и лишь теперь встретил ту, которой предназначался. Как и сам Кирилл.

«Ну, чтобы это узнать, нам нужно самим жить вечно, что невозможно. Вообще, если серьезно, материя находится в постоянном круговороте, одно переходит в другое… Был такой древний мудрец, Гераклит. Мы и все вокруг нас состоит из химических элементов, которые распадаются, вступают в реакции, но ничто не исчезает до конца. Одно вещество становится другим, и это перманентный процесс, то есть непрерывный. В нем участвуют минералы, животные, растения. Люди. В каком-то смысле все на Земле вечно. Потому что когда Земли не было, было то, из чего она возникла, и когда ее не будет, будет то, что останется после нее».

Чтобы досказать свой ответ, Антонине Игоревне пришлось спуститься вместе с Кириллом по ступенькам крыльца. В тот день он еще не пошел с нею к метро, потому что не запас достаточно вопросов.

Гораздо позже Кирилл посчитал, что Антонине, когда он впервые ее увидел, было тридцать девять, а тогда, тринадцатилетний, он считал, что полюбил женщину лет двадцати пяти. Первое время Антонина и то, о чем она рассказывала и что ее окружало, – мир минералов, было для Кирилла одним целым, одной красотой, одним чудом, а сама Антонина – и частью, и одновременно вместилищем этой красоты. То, чему она принадлежала, странным образом заключалось внутри нее и в ней воплощалось.

Кирилл будет любить ее много лет, но уже через год после первой встречи пути любви к Антонине и любви к минералам разойдутся и Антонина станет частью того же мира, что и он сам и все остальные люди. Кирилла поражало, насколько Антонина не похожа на его мать. Они отличались не только внешне, не только манерой держаться и говорить, но и, главное, тем, как держались и говорили с Кириллом.

Как доцента института философии и как причисляющую себя к советской (подчеркивалось) интеллигенции, мать уязвляло отсутствие у Кирилла широких гуманитарных интересов. Уязвленность находила выход в том, что мать не поддерживала разговор, если тема его лежала за гранью этой шири, а там неизменно лежало почти все, что занимало Кирилла на разных этапах взросления. Если же Кирилл вдруг касался чего-то, что было матери близко, разговора и тут не получалось, поскольку мать не слушала, а только объясняла. С присущим ей и, видимо, ей одной сочетанием обстоятельности и лаконизма она объясняла Кириллу, почему никуда не годится то, что ему в данный момент нравится, от Джозефа Конрада до «Сепультуры».

Когда Кирилл сказал матери, что записался в кружок, та спросила, чем его так привлекают минералы, и за ответом «Они такие красивые» последовал новый вопрос, хоть и не вопрос, по сути: «И это все?» Однажды, когда у них были гости, кто-то дежурно спросил Кирилла, чем он хочет стать. Тот, ни на миг не задумавшись, ответил, что минералогом, и мать поспешно прокомментировала: «Ему просто нравятся красивые камни. Ничего серьезного». К десятому классу минералогия как будущая специальность была для Кирилла прочно решенным делом, и тем больнее задела его фраза матери, оброненная кому-то по телефону: «Придется выкручиваться с армией – вряд ли Кира сможет учиться в высшей школе…» Он внял ее совету не подавать документы в университет, чтобы не тратить время на заведомый провал, и очень удивил, с первого раза поступив в Горный. Вскоре Кирилл случайно услышал обрывок очередного телефонного разговора: «… вылетит после первой сессии». Мать не скрывала свою озабоченность угрозой армейской службы, а когда Кирилл напомнил, что в Горном есть военная кафедра, ответила, как опять же могла только она, спокойно-недоуменно: «Ты что же, намерен продержаться дольше первого семестра?» Затем первый семестр превратился в первый курс, и мать наконец-то оставила тему армии, тем самым как бы соглашаясь считать учебу Кирилла в высшей школе не наваждением, которое вот-вот рассеется, а материальной действительностью.

Всему, во что не верила мать и что не поддерживала, находились вера и поддержка у Антонины. Она не была сентиментальной – лишь это, пожалуй, объединяло их с матерью, – но Кириллу казалось, что все, о чем бы он ни заговорил с Антониной, или сразу становится, или оказывается для нее важным. Иной раз Кирилл думал: нет, дело не в нем, а в том, что для Антонины нет ничего не важного; и, думая так, ничуть не огорчался. Но над всем важным и серьезным находилось то, что было под ним. Сокровенное Земли, так называла это Антонина, цитируя своего приемного отца, немецкого геолога, до войны – вполне убежденного национал-социалиста, затем попавшего в плен, женившегося на русской, принявшего советское гражданство и развивавшего советскую науку. Тот говорил о Земле как о живом существе и ее сокровенное относил к живой природе; Антонина пересказывала это с той очарованностью, с какой говорят о заблуждениях, у которых больше прав быть истиной, чем у истины. А Кирилл полностью разделял взгляды ее отца, в чем и признался, уверенный, что это лучший аргумент в их пользу. И Антонина поняла, с какой целью он признается, и сказала, что, возможно, им, ее отцу и Кириллу, открылось что-то, для большинства закрытое. Для Антонины царство минералов было так же едино с отцом, как для Кирилла – с нею. Не только она узнавала и, видимо, понимала о Кирилле все, что он сам знал и понимал о себе, но и Кирилл узнавал и понимал о ней многое. Вначале только связанные с отцом, минералы становились ей с годами все интереснее и дороже, и продолжали даже теперь, пока становились интереснее и дороже Кириллу.

Однако все это вряд ли произошло бы между ними, вряд ли бы Кирилл когда-либо узнал о судьбе рейхско-советского геолога Клауса Хааса, удочерившего девочку, которая большую часть своей жизни знала его под именем Инго Хубер; о том, что сделанными страстным фотолюбителем Хаасом-Хубером видами Сибири и Подмосковья увешаны стены его домашнего кабинета, где все сохраняется неизменным со дня его смерти вот уже почти двадцать лет; что Антонина никогда не была замужем и у нее нет детей, зато есть скотчтерьер по кличке Бото, правда, сшитый давным-давно из старой шубы…

…Если бы мать как-то не принесла домой двухмесячного щенка.

Прежде питомцев у них не было: кошек мать не жаловала, а завести собаку мешало предвидение хлопот, впрочем, и Кирилл, в отличие от большинства детей, не клянчил. Щенка кто-то подарил коллеге по кафедре, но тот не захотел или не смог оставить его себе и принес в институт. Мать, на которую иногда нападала сердобольность, забрала щенка и, казалось, радовалась приобретению больше, чем сын. Честно говоря, щенок был слишком неожидан, чтобы привести Кирилла в мгновенный восторг. Движимый чувством вины перед щенком за то, что не осчастливлен им, как полагалось бы всякому подростку, Кирилл, когда через пару дней у него обнаружилась аллергия на собак, хотя и менее серьезная, чем на пыльцу и пыль, упросил мать не придавать значения такому пустяку, как легкая заложенность носа, и не перебрасывать щенка дальше по цепочке. Матери и самой этого совсем не хотелось, и она легко уступила, пообещав, в свою очередь, полностью взять на себя уход за собакой, однако уже вскоре охладела к новым обязанностям. Щенок был головастый, со странно прилипшими к макушке ушами. Сверившись в библиотеке с атласом пород, Кирилл опознал в нем чистокровного алабая – здоровенного «пастуха», то ли разновидность, то ли родню волкодавов. Щенячья шерсть и слюна мгновенно запускали насморк, и Кирилл остерегался лишний раз приближаться к их обладателю – вероятно, поэтому взаимной привязанности так и не возникло. Предоставленный самому себе, пока Кирилл был в школе или в секции, щенок разгонял тоску вандализмом, а когда мать была дома, таскался за ней по пятам. Мать и Кирилл были попеременно вынуждены отвлекаться – первая от работы, второй от домашнего задания и от хозяйства, которое по большей части лежало на нем, – то чтобы наказать горемыку, то чтобы убрать за ним, то чтобы покормить. Однажды мать сказала, что щенка необходимо дрессировать или, как это называют собаководы, «воспитывать». Кирилл считал намек. Возможно, ему было бы тяжелее проститься с Малышом, не осени его идея, спасительная для всех троих – если не больше. В субботу, сопровождая Антонину к метро, он спросил, не нужна ли ей собака. Почему-то Кирилл постеснялся сказать про аллергию, хотя ссылка на занятость и ему самому показалась вымученной, а то и с эгоистическим душком. Антонина согласилась взять щенка. Кирилл не прогадал, поставив на связку из плоти и крови. Он на годы вперед заручился поводом быть вблизи, навещая ли своего протеже, просто ли интересуясь, как тот обживается, передавая для него игрушку или лакомство. Кирилл долго не замечал, что и Антонина охотно включилась в игру, по правилам которой они начинали разговор с Малыша, нареченного теперь Алмазом, а затем будто невзначай переходили на другое, и этим другим могло стать все что угодно. Кирилл навязал Антонине свои еженедельные посещения, но сначала он видел, что они по крайней мере не обременяют ее, а затем разглядел, что чем дальше, тем больше радуют. По субботам после занятия в музее они вместе ехали к Антонине домой. На кухне Кирилл тайком принимал таблетку супрастина – ведь предстояло изображать, что он явился в гости прежде всего к Алмазу. На какой-то по счету раз он понял, что Антонина его раскусила, но к тому времени ни ней, ни Кириллу уже не нужны были маскировка, предлог, оправдание ни для самой этой дружбы, ни для обоюдной потребности в ней.

Кирилл не собирался знакомить мать и Антонину, но неожиданно первая через него пригласила вторую к ним домой и, за чаем, напрямую спросила, сможет ли ее племянник в Германии организовать Кириллу вызов и помочь там устроиться. Кирилл, для которого эти виды на него стали сюрпризом, сказал, что не хочет уезжать, что здесь – столь безусловное нежелание нуждалось в безусловном же мотиве – его Родина, в конце концов.

Мать: Ах вот как? Может, ты рвешься послужить своей Родине на дальних рубежах или еще подальше, куда она тебя снарядит с автоматом в руках? К твоему сведению, у меня в МГУ никого нет на геологическом факультете!

Кирилл (окрыляемый присутствием Антонины): А мне не нужен «кто-то»! Я подготовлюсь и поступлю!

Мать (Антонине): Все-таки нельзя мне было беременной курить… Такую степень безмозглости он даже с отцовскими генами получить не мог.

Антонина: Зачем вы так?!

Мать: Не зарабатывайте, пожалуйста, дешевый авторитет!

Антонина встала, вежливо попрощалась с матерью, положила руку Кириллу на плечо и вышла. Мать не решилась внести ее в длинный список подлежащего осуждению и осмеянию, но больше никогда не упоминала.

Кирилл сознавал, что мириться с Антонининым влиянием на него матери помогает единственное, что она может выставить против пресловутого списка, – теннис. И Кирилл исправно доносил до нее каждую похвалу тренера, благо те были частыми. В теннисе требовались два умения: концентрироваться и ждать, а с ними у Кирилла не возникало трудностей. На корте он скорее испытывал удовольствие – от своей быстроты и силы, от упругости удара, отдающегося в двуглавую мышцу и сразу напоминающего, что это уже не столько двуглавая мышца, сколько бицепс. Удовольствие заслоняло то, что именуется в спорте соревновательным моментом, главную цель любого соревнования – победить. Возможно, поэтому, а возможно, благодаря тому что Кирилл был почему-то сильнее и выносливее даже более тренированных сверстников, он почти всегда побеждал. На корте он не знал той тянущей, упрямой злости, которая въедалась в него на уроках математики, когда учительница давала всему классу задачу, засекала время и каждый становился против всех. Победы на уроках радовали, а победы на корте – нет. Стоило Кириллу снять форму и упаковать ракетку, теннис будто переставал существовать и что-либо для него значить. Он мог бы бросить его в любой день, если бы не чувство справедливости: ведь чаша весов со стороны матери все равно не перевешивала обширный список.

Тем не менее однажды она опустела.

Иногда ребята из какой-нибудь секции задерживались во Дворце спорта, чтобы понаблюдать тренировку ровесников из другой секции, а еще лучше – старших. Так Кирилл попал на забег по шорт-треку в своей возрастной группе. Он зашел на стадион, отдавая дань своей давнишней шутке в кабинете пульманолога и не подозревая, с чем уйдет. Он понял, чего не давал и никогда не даст ему теннис, то есть понял, что ему в действительности нужно. Гонка, а не поединок. Не превзойти одного противника по очкам, а вылететь вперед многих. Стать первым. Прежде Кирилл не задумывался о подоплеке своей рано уясненной одержимости быть если не круглым отличником, то без пяти. «Пяти» по русскому языку – письмо почему-то шло мучительно, одна пара переставленных местами букв и одна орфографическая ошибка на фразу считались хорошим результатом. При этом теорию – грамматику – Кирилл усваивал с лету, и учительница не решалась ставить ему в четверти «три». По математике он класса до шестого был твердым хорошистом, а последние годы все чаще вытягивал на «отлично». Не потому, что алгебра с геометрией давались ему легче арифметики, а потому, что повысился уровень требований – требований Кирилла к самому себе. Способности у него были именно хорошистские, и учителя, хваля его за усердие, всегда отдельно воздавали должное, скажем так, преодолению натуры. Некоторые даже советовали не завышать чересчур планку, не выжимать себя до капли, но, странным образом, на Кирилла это великодушие действовало наоборот. Над домашними заданиями он, бывало, буквально прел, и ближе к концу его лоб покрывался потом. Мать не то что не учредила культ высшего балла, более того: когда во втором полугодии первого класса начали выставлять оценки, она почти велела Кириллу не гнаться за пятерками («Когда-нибудь ты поймешь, почему это пшик»). Что же заставляло его гнаться, вопреки мнению старших и природным данным? Он впервые спросил себя об этом, глядя, как гонятся друг за другом сложенные пополам фигуры, напоминающие гладкие снаряды, и сразу получил ответ. Кирилл еще не мог оценить важность того, что произошло с ним в тот день на трибуне катка. Он впервые понял себя. И не стал медлить. Кирилл нашел тренера хоккейной секции и попросил разрешения брать в долг запасные коньки, потом подошел к администратору и попросил разрешения еженедельно по часу тренироваться на катке. Почему-то он был уверен, что оба разрешат, и оказался прав. Кирилл дал себе полгода на подготовку, о которой, как и о стоящем за ней намерении, никому не говорил. Когда подворачивалась возможность, он наблюдал тренировки и разминки юных конькобежцев и позже, во время уже своей тренировки, пытался воспроизводить их движения. Выкладываясь, насколько мог, Кирилл в то же время отстраненно допускал, что его старания напрасны. Ему было уже пятнадцать, и, хотя теннис, которым он и теперь не пренебрегал, сказался на его теле и навыках, хотя Кирилл был сильнее, ловчее и выносливее любого зашедшего бы с улицы парня не только своих лет, но и постарше, он оставлял за тренером право отказать ему по возрасту безо всяких скидок. Но Кирилл также имел достаточный опыт, чтобы представлять, как мало на деле значат в спорте формальности и как много – произволение тренера.

Тренер, посмотрев Кирилла, под свою ответственность зачислил его в младшую юниорскую группу. Год Кирилл тренировался с десяти-двенадцатилетними ребятами, прежде чем его перевели к ровесникам. Естественно, с теннисом он расстался сразу же, как только конькобежный тренер вынес благосклонное решение, – и сразу же сообщил матери о своем поступке. Таков был давно заведенный у них порядок: Кирилл в довольно широких рамках самостоятелен, но подотчетен.

В отличие от секции тенниса эта не была бесплатной. Кирилл вспомнил о предложении отца, и тот с радостью уплатил за год вперед, что скрывать от матери оба сочли нечестным.

Мать отомстила. Теперь не проходило дня, чтобы она не сказала под тем или иным предлогом – Кириллу один на один, или в присутствии третьих, или кому-нибудь по телефону, – чаще с восклицательной интонацией: «Ты/Он же у нас спортсмен!» Когда интересовались, куда Кирилл думает поступать, она, торопясь опередить его, отвечала: «В физкультурный институт, куда же еще! Не пропадать же такому атлету!»

Удручало ли ее возможное избрание сыном наименее взыскательной к интеллекту карьеры? Кирилл видел, что мать верит в его будущие спортивные достижения не больше, чем в любые другие, и это притупляет ее беспокойство. Ну а удручали ли, в свою очередь, Кирилла ирония и небрежная снисходительность, которые мать, казалось, отвела для него раз и навсегда едва ли не до его рождения? Он давно к ним привык. Он рано понял, что не угодит матери никогда, потому что не угодил изначально. Когда Кирилл оканчивал школу, сын материной приятельницы перебрался в Штаты. С тех пор мать перестала звонить ей, а когда была вынуждена отвечать на звонок, всякий раз спрашивала: «Ну как там в Новом Йорке – все по-старому?» Мать не склонна была острить и ерничать, но перед завистью спасовала.

Однажды, Кириллу тогда было лет четырнадцать, он, придя из школы, застал на кухне, курящими перед уже пустыми чайными чашками, мать и некоего Владимира Юрьевича, которого прежде пару раз видел в компании материных гостей. Кирилл поздоровался и принялся, как обычно, опаливать купленную курицу, а на вопрос матери, нельзя ли подождать с этой процедурой, ответил, что хочет есть. Спустя несколько минут мать с Владимиром Юрьевичем встали и вышли в прихожую, где Владимир Юрьевич откланялся. Кирилл вышел туда же вслед за ними с куриной тушкой и пригласил Владимира Юрьевича заходить к ним еще. Сразу же как захлопнулась входная дверь, мать вырвала у Кирилла предмет, который тот держал в руке, и этим предметом хлестнула его по уху.

Возвращаясь немного назад, опрометчивым все же будет сказать, что Кирилл принялся опаливать курицу как обычно. Обычно он занимался этим в значительно более ровном настроении. Ни одному мальчику на его месте не хотелось бы сознаться себе в том, что он ревнует мать. Но в случае Кирилла ревность была скорее простительна, чем в других, поскольку имела меньше общего с избалованностью и собственничеством и больше – с обиженным удивлением тому, насколько другой умеет быть его мать для опять же кого-то другого.

Нет, и с Кириллом мать бывала разговорчива, а иногда, по-своему, ласкова. И все же Кирилл допускал – как допускал, что его, переростка, не примут в секцию с нуля, – что вообще-то мать не любит его. И, хотя он не знал наверняка, любит ли ее сам, допущение это вызывало в нем гнев. Не на мать, а какой-то безадресный и безысходный.

Кирилл был единственным в своей группе, кто не выбрал профессиональный спорт окончательно. Все, кроме него, давно подчинили свою жизнь тренировкам и махнули рукой на учебу. Первое вскоре поневоле стало и необходимостью для Кирилла, но второго, в отличие от остальных, он себе позволить не мог. Кирилл так же посещал по субботам минералогический кружок, и там у него не было сомнений в том, что его будущее – изучение минералов. Мир за стенами музея, исчезал, исчезал и другой Кирилл, тот, у которого на ледовом треке не было ни малейших сомнений в том, что его будущее – гонка. Летя по треку, он чувствовал, что скорость – это он сам, что все зависит только от него и в то же время его как бы нет. Он – нечто большее, чем он, чем Кирилл, который существовал до забега и будет существовать после. Тот Кирилл слишком мал, а этот, летящий вперед с одной целью – быть впереди, этот Кирилл больше самого себя. Тому, малому Кириллу этот был словно велик. Да он и был велик. Велик вообще. Велик, и все.

После забега Кириллу всегда требовалось несколько часов на то, чтобы прийти в себя – себя малого. Он приходил в него постепенно. Он все воспринимал и тем не менее еще как будто отсутствовал. Это было уже не то могущественное, ликующее отсутствие, отсутствие великана, это было отсутствие великанской тени, которая убывала с каждой секундой.

Если на треке Кирилл был оглушительно велик, то рядом с минералами – ослепительно мал, ничтожен. Но собственное ничтожество словно освобождало его, делало легким и незаметным для самого себя. Он и тут исчезал, превращаясь не в скорость, а во что-то столь эфемерное, что, в отличие от скорости, даже невычислимое. Кирилл помнил ответ Антонины на свой вопрос о минералах, ответ, по которому выходило, что и он вечен, но Кирилл отвергал эту привилегию, он знал: вечна Земля, что ближе к ней, то ближе и к вечности. Кирилл чувствовал вечность Земли, глядя на минералы; Земля была всё, а он – ничто, и ему было хорошо от этого.

После школы, зайдя домой только чтобы проглотить что-то сготовленное накануне, Кирилл ехал на тренировку. В метро, по пути туда и оттуда, он делал часть домашних заданий – другая часть оставалась на поздний вечер. Он жил от трека до кружка, от исчезновения до исчезновения. На уроках он превращался в автомат, принимающий и обрабатывающий информацию. Психическая энергия собиралась без остатка и фокусировалась – почти как в теннисе, и уделить какую-то ее долю общению с одноклассниками, даже с Денисом, Кирилл не смел. Его считали высокомерным даже учителя. Стена, которую Кирилл и прежде ощущал между собой и другими, стала не то чтобы толще, она стала звуконепроницаемой.

Субботу он почти целиком проводил с Антониной, сначала в музее, затем у нее дома. В воскресенье Кирилл полдня спал. Поскольку раскладушке нельзя было стоять все это время в проходе, мать, перед тем как готовить себе завтрак, будила Кирилла, и тот перемещался со своими подушкой и одеялом на ее тахту, где тут же засыпал снова. Мать если раньше нет-нет да и попрекала его тем, что он читает мало и «макулатуру», то теперь говорила с усмешкой: «Даже мурки мороком пожертвовал», и добавляла: «Ну, так ты же у нас спортcмен».

Окончить школу с золотой медалью Кириллу помешала четверка по русскому и тройка по литературе (пятерку по истории принесло вызубривание дат).

Когда тренер отобрал Кирилла для городских юниорских соревнований, которые должны были состояться только в конце года, Кирилла укололо предчувствие, что его прежнее и грядущее упорство принесет плод сейчас или никогда. Он уже учился на первом курсе. Подготовка к соревнованиям была его адом, а учеба – раем.

Кирилл выиграл в забеге на три тысячи метров. Мать на соревнования не пришла, отговорившись защитой своего аспиранта.

Стоя на пьедестале, Кирилл думает одновременно о двух вещах: о том, насколько уместно вытереть кровь, так невовремя, как раз когда ему вешали на шею «золото», побежавшую из ноздри, и о том, что не видит Антонину. Наконец-то чествование завершилось, Кирилл спускается, вытирает указательным пальцем кровь, оборачивается на оклик – Антонина здесь. Он чувствует, что сейчас потеряет сознание. Рука тренера берет его за плечо.

Тренер: Сможешь в институте отпроситься? Хочу послать тебя на всероссийский чемпионат. Ты уж их уломай. Кого еще посылать? Ты лучший.

Все это Кирилл выложил, вместе с золотой медалью, матери и почти сразу пожалел. Мать ничуть не была застигнута врасплох, а как будто готовилась к тому, что придется поздравлять, и впрок заготовила насмешливую невозмутимость. Так же спокойно мать высказала предположение, что Кирилл теперь бросит институт, какой смысл отпрашиваться в деканате ради одного чемпионата, если они валом повалят…

Она не понимала, что для Кирилла все сказанное тренером было сказано лишь ради последней фразы. Два коротких и почему-то таких простых слова звучали у него в голове весь последующий день, пока Кирилл не понял, что они означают на самом деле и кого ему предстоит уламывать. Тренер был вне себя и только что не бросился на Кирилла с кулаками: иные поприща, эти проклятые ВУЗы прежде всего, далеко не первый раз отнимали у него и у спорта потенциальных чемпионов, но терять такие олимпийские ноги!.. «Ты меня зарезал» (с мужской слезой в голосе). Кирилл не чувствовал себя виноватым, поскольку никогда не скрывал от тренера, что большой спорт – лишь одно из двух ответвлений большого Y, у развилки которого он продолжает стоять. Пусть тренер простит ему ложную надежду, ведь Кирилл и себя обманывал. Только услышав те два слова, он понял, что минералогия безраздельно получила его не сейчас, а – по меркам прожитой им жизни – давным-давно; что у спорта исходно не было на него шансов, и пять лет тренировок, режима, поездок на соревнования, самих соревнований, стоивших ему сна не накануне, а в несколько ночей после, понадобились ради двух слов, раньше чем услышит которые Кирилл не мог все это оставить. Он не мог оставить все это раньше, чем станет лучшим. Теперь он был лучшим и, значит, мог наконец уйти.

Год тысяча девятьсот девяносто шестой. Прямо под окном торчит баннер «Голосуй или проиграешь!» Кирилл закончил изучать в зеркале свое лицо и теперь одевается. Вечером они с однокурсником Пашей идут в ночной клуб. Вернее сказать, Паша берет Кирилла с собой в ночной клуб. Оба они идут туда впервые. Это клуб, по определению Паши, для мажоров. Паша вложил обильные усилия и средства, чтобы иметь право туда сегодня попасть. Он в плену идеи о том, что выгодная женитьба распахнет перед ним все двери, а осуществление этой идеи сводится к совокупности действий, называемой у Паши «заарканить богатую телку». Паша планирует использовать Кирилла с его статью и пикантным уродством как наживку для праздных взглядов, тем самым, пусть даже эта профессия в России на тот год еще безымянна, выказывая себя прирожденным пиарщиком.

Паша: Главное, ни слова про камни. Про свои конькобежные дела – пожалуйста, но только не про камни, а лучше вообще молчи. Ты картинка, я – звук. Как в транзисторе. Понял?

Паша: Ага. Я – Мария, ты – Мирабела.

Паша: Чего?..

Кирилл: Ну, мы с тобой как Мария и Мирабела в Транзистории.

Паша: А! Ха-ха. Ничего, умеешь… Но все равно – молчи. К тому же с телками ты деревянный.

Кирилл (ледяно): Это рубль деревянный, а я просто не форсирую события.

Паша: О да! Не форсируешь. Скажи лучше, что бздишь.

Кирилл (еще ледянее): С какой стати мне бздеть?

Паша: А это уже к дедушке Фрейду вопрос.

Вскоре становится очевидно, что Паша просчитался – он и не представлял себе, насколько это трудоемкая задача, завладеть вниманием «золотой молодежи». Кирилл не ставил перед собой никаких задач, ни тактических, ни стратегических, его привело сюда любопытство, и оно удовлетворено. В то время как Паша досадует на то, что приметная внешность его спутника не произвела впечатления, Кирилл осмысляет собственное впечатление от места и среды. Ему хотелось увидеть вблизи кусочек той жизни, которой живут хозяева его жизни. Да, и его тоже, он отдавал себе в этом отчет, поскольку общей для 90 % россиян (Кирилл разделяет с президентом не только некоторые физические характеристики, знак Зодиака – Водолей – и умение подавать и отбивать подачи, но и приязнь к этому торжественно звучащему слову.) Проведя меньше часа среди хозяев, даже попробовав двигаться плечом к плечу с ними под эмбиент завозного диджея, даже взяв одну таблетку и растерев ее двумя пальцами в пудру, Кирилл понимает, что его ранее сложившееся отношение уже не предвзято, а оправданно. Теперь он может уходить, но не хочется ссориться с Пашей, а Паша прибился к небольшому обществу, спорящему о преимуществах Куршевеля над Санкт-Моритцем по части того, где проще достать кокс и где тот качественней. Кириллу надоедает слушать, и он громко спрашивает, где находится Куршевель, местоположение которого заботит его не сильнее, чем вероятность показаться невеждой.

Сторонник Куршевеля (после недолгой паузы, слегка растерянно): Во Франции.

Его оппонент (с улыбкой; он явно вычислил Кирилла как чуждый элемент): В Альпах. Слыхал о таких?

Кирилл: Альпы я знаю даже очень неплохо.

Третий собеседник: Да ладно! И не знаешь при этом, где Куршевель?

Кирилл: Зато знаю, на чем Куршевель.

Противник Куршевеля (уже откровенно растерявшись): В смысле?

Кирилл: На гнейсах, филлитах и сланцах. Западные Альпы сложены в основном метаморфическими породами.

Туман благоговейного безмолвия, невидимый, но немного спирающий дыхание, накрывает присутствующих.

Кирилл: Метаморфизм, от слова «метаморфоза», «превращение», это процесс, при котором осадочные и магматические породы, под воздействием внешних факторов – движения земной коры, высокой температуры, воды, газов – меняют свой химический состав, то есть превращаются во что-то другое. Вообще, в недрах Земли все постоянно меняется, превращается, становится не тем, чем было, одним словом, движется, а поскольку движение – главный признак жизни, я и утверждаю, что недра Земли живут, только в них происходит не органическая жизнь, а… неорганическая.

Кирилл сознает, что уже слишком далеко зашел и заворачивать на полдороге нелепо. Тем более что туман только сгущается, и с этим необходимо считаться.

Кирилл: Между прочим, Западные Альпы – самая молодая область Альп. Они начали формироваться только в кайнозое, то есть всего около шестидесяти с небольшим миллионов лет назад. Фактически они одного поколения с нами, людьми, ведь мы живем в кайнозойскую эру…

Кто-то (как в тумане): Мы живем в эпоху кайнозойскую эру… да, чуваки…

Кто-то другой (Кириллу; с защитным и жалким снобизмом): И откуда ты такой профессор?

Кирилл: Из Горного института.

Девушка: Вы изучаете горы?

Кирилл: Их строение изучал, да. Но вообще-то я специализируюсь по кристаллографии, а в будущем хочу посвятить себя геммологии, науке о самоцветах. К сожалению, в Горном такой дисциплины нет.

Девушка (берется за кулон, висящий у нее на шее): А вы не можете сказать, это настоящий бриллиант?

Кирилл наклоняется к ее груди, потом становится на колени и почти утыкается лицом в кулон – натуральность камня подвергается проверке только с самого близкого расстояния. Все напряжены, особенно девушка, которая вывернула шею, чтобы не видеть Кирилла и своей груди. Впрочем, хуже всех сейчас приходится Паше, он стоит как на гвоздях и готов сейчас же откреститься и от того, что тоже учится в Горном, и того, что привел Кирилла сюда. Наконец Кирилл тихо выдыхает на кулон и чувствует определенную, вызванную его дыханием вибрацию живой органической материи.

Кирилл (поднявшись с колен): Это, конечно, не стекляшка, но, похоже, фианит, то есть диоксид циркония. Видите: грани скруглены. Хотя вообще-то я просто на него подышал и он запотел, что в случае с бриллиантом исключено. Не стоит огорчаться, зазорного здесь ничего нет – и самородное золото порой оказывается не золотом.

«Санкт-Моритц»: То есть?

Кирилл достает из кармана образец пирита, который носит с собой как талисман.

Девушка с кулоном: Золото?

Кирилл: Ага. Дураков. Не принимайте на свой счет, это его официальная кличка – «золото дураков». Пирит, сульфид железа. Он же серный колчедан.

Девушка: Красивый.

Кирилл: Мой любимый минерал.

«Куршавель»: Не все то золото, что блестит.

Кирилл: Он еще не так блестит. Здесь слишком темно, надо выйти на улицу, под фонарь. Держа перед собой минерал, Кирилл торит себе путь к выходу сквозь танцующих. Кажется, его не волнует, что компания почти зачарованно устремилась за ним, к тому же по мере продвижения возрастая в численности. На улице, под тусклыми огнями, пирит едва ли смотрится выигрышнее, но это уже не имеет значения. Рассказывая про так называемый Фалунский феномен, Кирилл поворачивает пирит то одной, то другой гранью к свету, и каждый блик исторгает у зрителей, кроме, наверное, Паши, звуки, подтверждающие произведенный эффект. Сам же Кирилл с беспокойством отмечает, что кусочек минерала как-то отдаляется от него по ходу представления, словно мертвеет или, хуже того, тупеет, уподобившись игрушке, в которой подросший ребенок вдруг видит не друга, а вещь. Нельзя даже сказать, что Кирилл принял решение, он и не заметил, как решил – решил судьбу своего бывшего талисмана. Как только все преломления граней отсверкали, Кирилл ощущает в себе ту же пустоту, что и в куске пирита, и дарит его девушке с кулоном, к ее и общему ликованию.

На следующее утро в институтской аудитории. Первая лекция. Кирилл спит – он вернулся из клуба в четвертом часу утра.

Преподаватель: Тема наша сегодня «Контактово-метасоматические месторождения». Повторю свой традиционный зачин: всех своим учебником я снабдить не могу, поэтому настроили радары на меня и приготовились – да, увы – запи-и-исывать. Итак… В класс контактово-метасоматических объединяются месторождения, тесно связанные с приконтаковыми зонами массивов интрузивных пород… и сформированные по большей части в результате метасоматоза. Метасоматоз представляет собой процесс замещения одного минерального агрегата другим…

Вдруг замолкает и подносит палец к губам. Все мгновенно соображают и начинают тихонько хихикать. Преподаватель почти в полной тишине подымается по проходу амфитеатра. Вот нужная ему скамья со спящим студентом. Он знаком показывает соседу Кирилла подняться и занимает его место. Ближайшие ряды наблюдают с ехидным азартом. Преподаватель трогает Кирилла за плечо, тот не сразу открывает глаза, смотрит сначала перед собой, потом поворачивается.

Преподаватель: Не пугайтесь, дорогой, Анатолий Леонидович не в вашей постели. (Смех в аудитории.) А вы не у себя дома, а в храме знаний.

Кирилл не выглядит ни сбитым с толку, ни пристыженным.

Преподаватель: Есть такая экспериментальная форма обучения – во сне… (Чуть более сдержанный смех в аудитории.)

Кирилл: Она работает.

Преподаватель: Простите?

Кирилл: Я могу повторить то, что вы излагали перед тем, как меня разбудить.

Преподаватель: Ого!

Кирилл: В класс контактово-метасоматических объединяются месторождения, тесно связанные с приконтаковыми зонами массивов интрузивных пород как пространством и сформированные по большей части в результате метасоматоза, который представляет собой процесс замещения одного минерального агрегата другим. Здесь вы прервались.

Преподаватель (нервно вставая и протискиваясь между рядами): Ну, это вам даром не пройдет.

Кирилл: Что именно?

Преподаватель: Прекратите хоть сейчас паясничать!

В кабинете декана, куда Кирилла вызвали после лекций.

Анатолий Леонидович: … Притворялся спящим, чтобы меня перед другими студентами идиотом выставить.

Кирилл: Клянусь, я спал.

Анатолий Леонидович (восторженно): Ну, наглость!

Декан (устало): Ты где находишься? Ты кому врешь?

Кирилл: Я никогда не лгу. Да, я способен слышать во сне. Особенно то, что меня интересует.

Декан: Анатолий Леонидович, оставьте нас, пожалуйста.

Анатолий Леонидович: С удовольствием!

Декан (вздыхает): Тебе вообще-то ему экзамен сдавать. Попридержал бы коней.

Кирилл: Вы что-то перепутали, я не конным спортом занимался, а конькобежным.

Декан: Вот-вот – раскатился…

Кирилл: На ледовом треке не затормозишь.

Декан: Ты бы все-таки не хамил.

Кирилл: Извините. Я подхватил ваше сравнение. А все то, что я до этого сказал, – правда. И про способность слышать во сне, и про то, что никогда не лгу. Я не виноват, что она звучит неправдоподобно, правда и правдоподобие – вещи разные.

Декан (с еще более глубоким вздохом): Ступай.

Кирилл задержался в кафетерии со стоячими местами, куда ходят студенты. Он уже поймал пристальный, оценивающий взгляд женщины средних лет, одетой так, словно она мимикрирует под студентку первого курса, и сразу отвернулся. Столь же пристально, как она на него, Кирилл смотрит в противоположную сторону. Даже когда женщина приближается.

Она: Привет! Слушай… Тебе моя просьба, наверное, покажется странной… Ты не мог бы пройтись?

Кирилл: Пройтись?

Она: Ну да, по залу, туда и обратно.

Кирилл: Могу, только, если вы не возражаете, дожую сначала.

Она: Не вопрос!

Кирилл не торопясь дожевывает беляш, затем так же не торопясь вытирает рот и руки салфеткой, затем, очень скованно и неестественно под все таким же оценивающим взглядом незнакомки, проходит в другой конец зала и обратно.

Женщина: Ты не думал о модельном бизнесе? (Кирилл непроизвольно смеется.) А между прочим, это неплохие деньги. И быстрые. Вот моя визитная карточка, тут телефон, не доверяешь – залезь в «Желтые страницы».

Кирилл не считает себя меркантильным, но и нужду в деньгах не отрицает. Стипендия крошечная, они с матерью существуют главным образом за счет грантов, и ему совестно лишний раз запускать руку в семейный бюджет.

Вскоре после распада Советского Союза матери перестали платить зарплату, и несколько лет они жили только на ее преподавательский, тоже мизерный оклад. Мать владеет немецким, разумеется, не так свободно, как Антонина, но им обеим долго не удавалось зарабатывать переводами или уроками – спрос на английский в одночасье вытеснил с рынка остальные наречия. Когда равновесие более-менее восстановилось, мать смогла иногда брать переводы; они до сих пор хорошее, хоть и утомительное подспорье.

В фотостудии модельного агентства. На Кирилла выставлен свет, он, как ему велели, стоит вполоборота, позади него белый фотофон. Ольга, так зовут женщину, и фотограф пристально и оценивающе его рассматривают.

Ольга (фотографу): Классическое совершенство…

Фотограф (Кириллу): Мы о твоем телосложении.

Кирилл: А голова не великовата?

Фотограф: Как раз таки классическому идеалу соответствует крупная голова. Перикла, небось, проходили в школе, помнишь? Так вот…

Кирилл: Помню про шлем, спасибо.

Фотограф (Ольге, вполголоса, отвечая на ее шепот ему в ухо): Для этого есть ретушь. Тем более и нужна-то только…

Ольга (разочарованно морщась): К тому же он и вообще не для подиума.

Фотограф (то ли кивая, то ли качая головой): Деревянный.

Кирилл (взорвавшись): Что вы все заладили – деревянный! Нравятся метафоры? Так вот, тогда я кристалл. Во-первых, кристаллы – единственные в природе истинно твердые тела, потому что только в них частицы располагаются закономерно, образуя узлы решетки. Все остальные тела являются аморфными. А во‑вторых, кристаллы способны самоограняться, то есть приобретать в условиях свободного роста и в подходящей среде форму правильных многогранников.

Фотограф (Ольге): Как это ты умудрилась лектора притащить?

Кирилл: Счастливо оставаться.

Ольга: Постой, постой! Что ты дуешься, как маленький? Ты нам подходишь: отличные данные, и даже чувство собственного достоинства, знаешь, в этом бизнесе штука не лишняя.

Кирилл (с достоинством): Надеюсь.

Ольга: Ну, не дуйся. Сейчас немного тебя пощелкаем, а потом подпишем контракт.

Фотограф (настраивая объектив, Кириллу): Слушай, можно нескромный вопрос? У тебя… как бы это сказать… зад довольно накачанный. Для рекламы джинсов то, что надо, но вообще-то откуда?..

Кирилл (сухо): У всех, кто несколько лет занимался конькобежным спортом, укрепляются ягодичные мышцы.

Дома.

Мать (из комнаты): И они тебе правда заплатят?..

Кирилл (из кухни): Я подписал контракт.

Мать: Лишь бы не на свою голову.

Кирилл: Нет, мам, не на голову точно.

За кулисами перед показом. Девушка пытается замазать Кириллу пятно тональным кремом, и тот по выражению ее лица понимает, что стало только хуже. Подходит Ольга, ее лицо мгновенно приобретает такое же выражение.

Ольга (Кириллу, не без сочувствия): И никак невозможно убрать, ну, это?

Кирилл: Как вы думаете, если бы это было возможно убрать, неужели последний генсек и первый Президент СССР не убрал бы?

Ольга и девушка сочувственно вздыхают в унисон. Кто-то протягивает солнцезащитные очки.

Ольга (саркастично): Сюда бы лыжные.

Кирилл (еще более саркастично): Конькобежные.

Наконец приносят маскарадную полумаску в блестках и зеленых перьях. Кирилл, в маске, не менее и даже чуть более уверенно, чем другие, проходит по подиуму. Дойдя до края, перед тем как развернуться и пойти обратно, он задирает маску на лоб и из-под этой диадемы обводит публику не то чтобы долгим, но непредусмотренным взглядом.

Ольга: О показах можешь забыть.

Кирилл кидает ей полумаску и направляется к выходу. Контракт можно считать расторгнутым, но Кирилл еще не поставил крест на других частях своего тела помимо той, в которой более всего заинтересованы производители джинсов.

Он вряд ли сумел бы назвать день и час, когда политика вошла в его поле зрения. В августе девяносто первого года Кирилл, даже как-то сострадая Денису, прозябающему на даче (Кирилла никогда не вывозили летом за город) и упускающему славу и честь вершителя истории, пошел к Белому дому – по счастью, взрослые его вовремя отогнали. Пятнадцатилетнего и политически неотесанного, его вела голая интуиция, но то была, в ее целомудренной наготе, интуиция Великого Обновления, суть которого далеко не все взрослые, разбуди их среди ночи и попроси об этом, тогда сформулировали бы без запинки.

А для матери наступило время сугубых потрясений: после первой же встряски по и прежде не монолитному марксистскому сообществу прошла трещина, расколов его на в целом скорее приветствующих, к лагерю которых принадлежала мать, и в целом скорее отвергающих. Мать не ходила на демонстрации, но постоянно спорила с коллегами-единомышленниками о том, совместимы ли социализм и свободный рынок. Мать стояла за относительную, но вполне органичную совместимость плановой экономики с рыночными ценообразованием и стимулами роста, если подходить к делу грамотно, трезво и деликатно и не приносить в жертву экономике социальную политику. То есть при условии, что конечные цели подчинены интересам не одних лишь собственников средств производства, но и многих других его участников, в том числе непосредственных производителей материальных благ. Прежде скептичная и невозмутимая, теперь мать постоянно находилась словно под током, и Кирилл сам не понимал, почему это воодушевление его так раздражает. Как лейтмотив, мать повторяла, что сейчас удобный момент для строительства подлинно социалистического государства с конкурентной демократией – вот сегодняшняя повестка, а экономические реформы, постепенный переход к рынку подождет до той поры, когда у нас будет полноценно правовое государство и худо-бедно граждански сознательное общество. Как бы Кирилл ни раздражался, он сам был захвачен событиями, разделяя с матерью не только взволнованность происходящим, но и восприятие, и оценку – собственных ему взять было еще неоткуда. Это не заставило мать к нему приглядеться и не сблизило их, но уменьшило трение. Впрочем, разговаривали без перехода на личность, о вопросах отвлеченных (если можно было эти вопросы тогда считать отвлеченными), они теперь чаще. Именно тогда Кирилл спросил мать о том, когда она рассталась с иллюзиями относительно советской власти. Мать рассмеялась и сказала, что иллюзии могли быть только у «зарубежных товарищей», приезжающих с делегациями. Ни у кого, кто здесь вырос, особенно в сельской местности, иллюзий быть не могло. Диалектический материализм не имеет ничего общего с так называемым научным коммунизмом. Ее интересовала теория. В философии нельзя быть практиком. Философия ставит вопросы и ищет на них ответы, об обществе, о государстве, о личности, о высших ценностях, ее нельзя положить в основу политической или экономической программы.

Кирилл: Значит, марксизм для тебя – только теория?

Мать (почти мечтательно и впервые, кажется, во время разговора с Кириллом задумавшись): Можно сказать, что марксизм казался мне очень красивым.

Кирилл (впервые во время разговора с матерью хмыкнув): Тогда чем это отличается от красивых камней?

Но тут он, как в компьютерной «бродилке», о которых тогда еще слыхом не слыхал, ступил по неосторожности туда, куда ступать не следовало, и все пошло насмарку. Мать превратилась в прежнюю себя: взвинтила тон и перешла на личность, то есть на Кирилла с его одноклеточным мозгом, внутренней жизнью кроманьонца и кругозором средневекового крестьянина.

И однако ей хватило духа признаться не кому-нибудь равному себе, а сыну, что она не первый раз попадается на удочку: вот так же в шестидесятые она поверила, что теперь-то подлинный марксизм обновит советскую систему, а после августа шестьдесят восьмого какое-то время не могла опомниться. Ей и до сих пор претило зубоскальство по поводу Маркса, особенно тех, кто еще недавно пел ему панегирики, хотя она и тут пыталась сохранять дружелюбие, говоря про «болезнь роста». Мать не обеляла и себя, и ей приходилось лицемерить, только в обратную сторону. Еще в семидесятые она прекрасно знала и Франкфуртскую школу, и Хабермаса, и Бадью, которых, как полагалось, критиковала, разоблачала и поучала с позиций подлинного марксизма, нигде, кроме страны, живущей по заветам Маркса, не акклиматизируемого.

Кириллу не очень-то верилось в ее раннее прозрение, скорее мать, пусть и ненамеренно, приписала его себе задним числом. Однако он даже сочувствовал ей, наблюдая за тем, как она все больше разочаровывается.

К девяносто третьему году мать обозлилась и вернула себе свой скепсис с тройными процентами. Кириллу запомнились от тех времен несколько ее речений: социализм и демократию продали за чечевичную похлебку, которая к тому же потекла по усам; все институции остались прежними, люди не сменились, а если и сменились, то лица, а не головы. Кирилл был разочарован не меньше. Чем же ему, выпускнику, пришлось не по нраву дрейфование в безбрежно раскинувшейся пьяняще-опасной свободе?

Год его выпуска совпал с первым этапом приватизации в минерально-сырьевом и добывающем секторах, которую тогда еще вслух не называли ее настоящим именем. Вначале речь шла о выдаче геологоразведочным и горнодобывающим предприятиям лицензий на пользование недрами, что сулило благо и для государства, и для членов коллектива – как еще недавно сказали бы, а вернее напечатали ли бы в официальном органе, простых тружеников. Бесплатная передача участка недр трудовому коллективу вместе со всем движимым и недвижимым имуществом, наземной и даже подземной собственностью, кроме запасов полезных ископаемых, выглядела вполне по-социалистически.

Первый этап не вызвал у Кирилла нареканий. Пусть подлинный социализм (что бы под ним ни подразумевалось), сменивший в риторике матери подлинный марксизм, невозможен без элементов рыночной системы. Но – и тут они с матерью как будто сходились – сокровенное Земли, или, как выражалась мать, природные ресурсы должны оставаться народной собственностью, без вариантов.

Второй этап ознаменовался отчуждением этой самой собственности от простых тружеников, лишенных отныне права пользоваться и распоряжаться тем, что было создано их долголетним трудом, а также получать часть доходов с разрабатываемого участка недр, того самого участка, на который коллективу предприятия была выдана лицензия. Эти предприятия и эти участки за бесценок отходили юридическим лицам, равнявшимся, при своей многочисленности, очень узкому кругу физических лиц.

Классового общества у нас, что правда, то правда, нет, язвила мать, зато есть две экологические ниши: дельцы и тельцы.

Но Кирилл видел в раздаче участков направо и налево несправедливость по отношению не к людям, которые только и занимали мать, а к самой Земле. Он был оскорблен за Землю. Свою убежденность в том, что недра не для частных рук, Кирилл не мог основать никакими рациональными посылами. Достаточным обоснованием казалось ему слово «сокровенное», и, разумеется, открыться он мог только Антонине. С ней не нужна была марксистская терминология. Для того чтобы понять Кирилла, у нее имелся свой надежный истолкователь – отец. Впрочем, Кирилл уже не помнил, что чему предшествовало: его убежденность – тому, что рассказывала Антонина о воззрениях приемного отца, или воззрения ее приемного отца в Антонинином пересказе убежденности Кирилла. Воззрения выпускника Горной академии в саксонском Фрайберге, бывшего военнопленного Клауса Хааса, насколько их усвоила его дочь, подразумевали нечто вроде симбиоза человека и Земли. Антонина говорила даже о взаимном познании и самопознании по средствам друг друга: Земля раскрывает и осуществляет себя через человеческую деятельность, направленную на освоение ее недр, подобно тому как Абсолютный дух у Гегеля раскрывает и осуществляет себя через человеческую деятельность в истории. В свою очередь человек раскрывается перед собой и перед Землей через работу с нею. Эту сторону Кирилл, не обладая мистико-поэтическим воображением, только старался понять или внушал себе, что хоть приблизительно, но понимает. Ему нравилась мысль о том, что осваивать недра – долг человека, единственный способ общаться с Землей, и это общение, как любое общение, самоценно. Еще больше ему нравилось быть причастным чему-то для него не до конца постижимому, лежащему вне границ его слишком конкретного, слишком плоского и плотского мышления. Кирилл знал о своей ограниченности, но также знал и о том, что в этом знании его превосходство. В чем-то даже над теми, кому дано охватывать шире и проникать выше.

В тот период он начал следить за выступлениями Солженицына, особо гордясь тем, что открыл его для себя сам, и скрывая от матери свой новый камертон, чтобы уберечь его и себя от насмешек и нападок. Но и сам Кирилл пытался, насколько мог, подходить критически к взглядам в тот период без пяти минут пророка – вот хотя что касалось государственного строя: монархия его только смешила. Однако почти все остальное, о чем говорил Солженицын, незаметно оказывалось истиной если не в последней инстанции, то в предпоследней обязательно. Разумеется, Кириллу казалось, что он соглашается после тщательного взвешивания доводов, а не принимает на веру. Возможно, так оно и было – отделить одно от другого подчас крайне трудно.

В октябре девяносто третьего Кирилл хотел идти на демонстрацию сторонников Съезда, но мать заперла его. О подавлении путча и о том, что за всем этим последовало, она высказалась так: «Это конец начала и начало конца». Рухнула ее надежда на «польский вариант», на парламентаризм, не неких просвещенных «левых» у руля. Почти одновременно с надеждой Кирилла на сильную власть, которая обуздает хаос и покарает тех, кто возомнил себя хозяевами.

Если мать располагала собеседниками среди коллег и некоторых аспирантов из тех, что еще не уехали, то Кириллу поговорить о положении в стране было не с кем. У ребят в секции, одноклассников, даже у Дениса, виды на жизнь либо сводились к эмиграции, либо колебались с конъюнктурой текущего момента. Вместо цели здесь служила мечта застолбить себе место в мире открывшихся возможностей, не взирая на происхождение этих возможностей. Подобие цели имелось у многих студентов-геологов, которых Кирилл встретил в институте: большинство мечтало работать на какую-нибудь нефтяную или горно-металлургическую компанию вроде «Норильского никеля». Кирилл твердо знал, что его будущее связано с минералогией, причем с теорией, с лабораторной наукой. Но связь между ним и миром минералов существовала не в будущем, не в настоящем и не в прошлом. Она была предопределена. Кирилл чувствовал ее прочность, а о глубине не смел гадать. В эту связь он посвятил лишь Антонину. Вторая связь, столько же, как верил Кирилл, предопределенная, существовала между ним и Россией, которая представлялась ему то протяженностью, под которой напластовывались запасы природных ископаемых, то в первую очередь набором политических характеристик, благоприятствующих или нет ответственному распоряжению запасами, которые предоставляет сама Земля. В эту вторую связь Кирилл не посвящал никого. Где именно его связь с Россией, подобная подземному кабелю, выйдет на поверхность, как себя явит, он еще не решил, если решение вообще зависело от него.

С матерью все больше отдалялись в своих политических ожиданиях. Где мать видела опасность превышения полномочий верховной власти, Кирилл видел их отсутствие. Обоим не нравилось экономическое расслоение, но мать больше боялась возврата к авторитарной модели, а Кирилл – развала страны.

Когда правительство передало пакеты акций банкам за деньги и поддержку на выборах, он был вне себя и выплеснул своей гнев не столько матери, сколько на нее. Согласно Кириллу, не могло быть ничего хуже слабой власти, у которой нет другого рычага, кроме денег, и которая в обмен на лояльность продает страну с молотка. «Залоговые аукционы» – страна идет с молотка. Согласно матери, хуже слабой власти была только сильная власть.

Пустая комната, стены оголены до бетона. На полу валяются куски сбитой штукатурки, стоят мешки со штукатурной смесью, пластиковые ведра. Кирилл, его одногруппник Ваня, в рабочих комбинезонах, орудуют кельмами. Они – артель, впрочем, Ваня предпочитает слово «фирма». Фирма существует лишь на словах, для очередного заказчика: представляться фирмой солиднее, но быть индивидуальным предпринимателем, каковым зарегистрировался Ваня, выгоднее. Таким образом, если смотреть под строго юридическим углом, со стороны налоговой службы, Кирилл не напарник, а помощник или даже наемный работник, хотя прибыль распределяется поровну. Отделка жилых и нежилых помещений, покраска рам и дверей, поклейка обоев, полировка пола, даже мытье окон – Ваня открыт всему.

«Фирма» сломается, как спичка, уже через год, не выдержав налогового бремени – раз, конкуренции – два, запугиваний теми же конкурентами – три, рэкетирского нажима – четыре. Но сейчас Ваня чинит, восстанавливает и обновляет, лелея замыслы о расширении клиентуры, которую пока составляют знакомые знакомых.

У Вани тоже нет отца, а вот младший брат и, стало быть, еще более веская причина уклоняться от армии есть. Сначала Ванин выбор пал на Институт стали и сплавов, как наименее притязательный вуз из ближайших к дому, но, когда он пошел сдавать экзамены, перепутал и попал в соседний Горный. Ваня поступил в Горный после двух лет учебы в реставрационном техникуме, так что шпаклевка и малярный флизелин ему не вчуже. Кирилла, сразу оценив незаменимость его физических параметров, он натаскал. Аккуратность и обязательность, наработанные на ведении домашнего хозяйства, заменяют Кириллу сноровку.

Кирилл хотел бесплатно сделать ремонт Антонине, но та отказалась, что Ваня без обиняков одобрил: «Дружба дружбой, а табачок врозь». Ванино нежелание смотреть дальше своего кармана Кириллу неприятно. Монотонная штукатурная работа способствует разговорам, которые из-за Ваниной аполитичности часто превращаются в речи Кирилла, который вообще-то не речист, но смятение вынуждает.

Кирилл: Значит, тебя не колышет, что в горнодобывающей отрасли уже давным-давно идет перманентный передел собственности?

Ваня (обреченно): Разъясни.

Кирилл: Разъясняю. Бесплатная передача частной наземной и подземной собственности акционерными обществами открытого типа в долголетнее пользование и управление узкому кругу физических и юридических лиц, объединенных в акционерные общества закрытого типа: всякие ЗАО, ООО и прочая хрень, вдобавок обычно с участием иностранного капитала. И зарегистрированы они в зарубежных офшорных зонах с льготным режимом налогообложения.

Ваня (из вежливости): О как!..

Кирилл: Распродажа страны, конечно, началась не сегодня, но это апогей, дальше уже только неприкрытая олигархия. Вся сырьевая промышленность монополизирована, нефть и газ текут туда, куда эти господа хотят, а сверхнормативная прибыль от горной ренты им в кубышку, но этого уже мало! Теперь те же руки теперь загребут все предприятия, которые находились в государственной и народной собственности. Все!

Ваня (осмелев): Да эти предприятия разваливались, людям зарплату не платили, а так хоть, может, производство наладят, платить будут…

Кирилл: Ты все о своем о девичьем – платить… Дело в принципе.

Ваня: Это не принцип, а какой-то фетиш. Не важно, кто хозяин, лишь бы работало.

Кирилл: Вы с моей матерью прямо в одну дудку дудите: не важно, кто. Вот она мне на днях зачитала «Письмо тринадцати»… Не знаешь? Найди, почитай. Мол, наконец-то!.. Ну да, все вроде складно, но только, на минуточку, кто это пишет? Те, кто сделал себе миллиарды благодаря той власти, которую они теперь обличают. Мать в ответ то же: не важно, кто. А по-моему, это единственно важно!

Хозяин квартиры, уже некоторое время стоящий в дверях: Золотые слова. «Кто» – краеугольный вопрос. Вы посчитайте соотношение среди миллиардеров русских фамилий к, скажем так, другим. Вот где трагедия России!

Кирилл: Я далек от антисемитизма.

Хозяин квартиры: Так ведь и я тоже! Речь идет не о предубеждении, речь идет о в корне разных системах ценностей! Нам не подходит их система ценностей, а им – наша. Но власть в стране не должна принадлежать инородческой корпорации, исповедующей ценности, противоположные вековым ценностям русского народа.

Кирилл: По-моему, власть денег не имеет национальности.

Хозяин квартиры: Власть денег космополитична, вы совершенно правы. В это она и противостоит ценностям национальным, ценностям высшего порядка.

Ваня: И что это за ценности?

Хозяин квартиры: Жаль, что сами не понимаете! (Кириллу): А вот вы многое понимаете, чем большинство ваших ровесников похвастаться не могут. Потому что им плевать, им самим хапнуть не терпится. Хотя есть разные ребята… Вам, думаю, не нужно разжевывать, что такое ценности высшего порядка и почему носитель этих ценностей – нация.

Кирилл не решается выдать, что и для него тут не все очевидно, уступая роль профана Ване.

Ваня: Ну а все-таки? Какие ценности-то?..

Хозяин квартиры: Нематериальные! Служение… Жертвенность… Вопреки известному выражению, деньгам не служат. Это значило бы служить самому себе, а самому себе служить нельзя. Служить можно только тому, что тебя превосходит. Народ как общность превосходит меня даже чисто количественно.

Ваня: Когда вы объясняете, все очень понятно, но как-то не убеждает.

Хозяин (Кириллу): А вас, надеюсь, убеждает?

Кирилл: Меня ни одна теория до конца не убедит, пока она не подтверждена практикой.

Хозяин (больше с уважением, чем с иронией): О-о-о!..

Кирилл: Это научный подход.

Хозяин: Должен вам сказать, что не только научный, но и в высшей степени политический. Не верить словам. Только делам. По делам их судить! Ведь на основании чего мы судим об этой кодле, об этой насквозь коррумпированной и одним миром мазанной верхушке? Не на основании же их слов, верно? А для того, чтобы наши дела противостояли их делам, нам тоже необходимо сплотиться.

Ваня: Нам?

Хозяин квартиры (глядя на Кирилла): Нам – всем неравнодушным к судьбе России.

Кирилл: Как, интересно?

Хозяин квартиры: Ну вот, допустим, вы придете на наше ближайшее собрание – это будет уже кое-что, задел, скажем так. Мы – это партия «Русское ядро». Я не представился: Артур Михайлович Батищев.

Ваня (спустя час, на улице): Пойдешь?

Кирилл молчит, поворачивая к себе визитную карточку то одной, то другой стороной, словно на ней может проступить что-то еще не прочитанное.

Дома у Антонины. Кирилл приходит к Антонине как к себе домой, но не чувствует себя как дома – и потому, что здесь ему намного лучше, чем дома, и потому, что здесь ему труднее. Но этот визит не рядовой – Антонина пригласила его на свой День рождения. Они празднуют его втроем, считая Алмаза. Впрочем, этот День рождения выбивается для Кирилла из ряда прочих: впервые он может подарить Антонине то, что считает настоящим подарком для женщины. Вообще-то половину вырученных за ремонт денег Кирилл отдает матери, но последние два заказа вылились, хотя такой каламбур показался бы Кириллу кощунством, во флакон туалетной воды Dior Dune. Кирилл ни с кем не советовался, а выбрал сам, по запаху, мысленно примеряя его к Антонине. Он объясняет сегодняшнюю тихость Антонины, даже для нее необычную, роскошью подарка, которая, конечно, может ввести в транс. Кирилл счастлив и горд. Оба состояния настолько у него редки, что Кирилл каждый раз, как теперь, переживает их впервые.

Антонина: Я тоже хочу сделать тебе подарок. Ты можешь взять любую вещь из этой квартиры – любую, какую хочешь.

Взгляд Кирилла ошеломленно переспрашивает, и Антонина повторяет: «Какую хочешь».

Кирилл озирается: снять ли со стены фотографию в раме, забрать ли образец антонита – минерала, открытого Хаасом, но между внутренней жизнью его и кроманьонца все-таки есть качественная разница. Взгляд Кирилла падает на платяной шкаф, в воображении он распахивает дверцы – там должна висеть блузка из переливчатой ткани вроде плотного шелка, цвета меди…

Кирилл: Я бы взял книгу.

Он не выбирает, а достает за корешок с полки первую попавшуюся.

Кирилл (читает машинально): Николай Бердяев, «Философия свободы».

Антонина: Прямо в десятку! То, что тебе сейчас нужно. Я читала ее в том же возрасте. Стопку почти слепой машинописи…

Кирилл (немного расстроенный своим «попаданием»: философия не вызывает у него доверия): Значит, рекомендуете?

Антонина молчит, глядя перед собой, и кажется, будто она никогда не говорила ни про слепую машинопись, ни про «десятку», будто она, так же как и Кирилл, понятия не имеет, кто такой Бердяев.

Антонина: Я составила завещание. После моей смерти эта квартира достанется тебе. Тебе ведь нужна своя квартира…

Кирилл (секунду назад вертевший книгу в руках, а теперь тоже забывший о ней): Но почему вдруг?

Антонина: Я уезжаю. В Германию. Видимо, навсегда, но буду приезжать, если…

Кирилл: Но вы же!.. А могилы родителей? Кто будет за ними ухаживать – забыли?!

А: Как я могла об этом забыть, Кирилл. За могилами тут будет кому ухаживать, я обо всем позаботилась.

К.: А Алмаз?

А.: Я уже договорилась, его возьмут хорошие люди, они живут за городом, он будет там на покое.

К.: Как бы не так, Алмаза я беру себе!

А.: Кирилл, у тебя же аллергия – думаешь, я не…

К.: Но почему?.. Зачем?

А.: Я познакомилась там, когда гостила у родных, с одним человеком, он знал моего брата. Работал с ним вместе. Мы… наверное, с ним поженимся.

Кирилл: Ах вот оно что! Решили провести остаток жизни в изобилии и комфорте? Ну, ясно. Собственный коттедж. Уютный бюргер под боком. Пособие вам не полагается? Антонина: Как ты можешь?..

Кирилл: А, любо-о-овь! Ну, разумеется. Они сейчас активно покупают себе русских жен.

Антонина (она остается неестественно спокойной): Тебе не стыдно?

Кирилл: Мне – стыдно?! Это вам должно быть стыдно! Вы обманули меня. Вы обещали, что не уедете, что мы всегда будем вместе.

Антонина: Кирилл, я не могла такого обещать, хотя бы потому, что умру раньше.

Кирилл: Не надо передергивать! Тогда умрите со мной, а не с каким-то немцем, которого вы едва знаете!

Антонина: У тебя есть мать…

Кирилл: При чем здесь мать?! Мать – это мать, а вы – это вы! Я люблю вас с того дня, когда пришел в кружок! Я люблю вас всю жизнь! И будут любить до смерти, своей и вашей, потому что, когда вы умрете, и я жить не стану!

Антонина (не столько испуганно, сколько скорбно): Господи, Кирилл!

Кирилл: Что «Господи»? Почему вы так на меня смотрите?! Уйди! (Со всего маху отпихивает Алмаза, который с лаем прыгает на него.) Я что, пес? С пятном на морде, да?

Антонина (это уже не почти крик, хоть и будто придавленный): Кирилл, я старше тебя на двадцать шесть лет!

Кирилл: Да, и у меня таких материальных возможностей, как у немецкого пенсионера! Но у меня будут все возможности. Я вам всё дам. Всё куплю. Всю Россию и всю Германию со всеми бюргерами в придачу. Вам нужен молодой мужчина.

Кирилл безотчетно надвигается на Антонину, а она, вполне сознательно, это выдает ее загнанный взгляд, отступает назад. Кириллу кажется, что боль и злость от этого загнанного взгляда раскачивают пол под его ногами.

Антонина (глухо и снова почти спокойно): Мне уже никто не нужен, Кирилл, никто, ни молодой, ни старый, – кроме хирурга. У меня рак.

Кирилл (больше со злостью, чем с болью): Ложь.

Антонина (еще спокойнее): Это правда. Нет никакого бюргера. Я просто не хотела… Думала, тебе так будет легче. Здесь мне не сумели помочь. Там, возможно, смогут. Ян-Йозеф уже нашел клинику и договорился…

Кирилл (не решив окончательно, верит он или нет): Почему я ничего не знаю? Я чужой? Не племянник, да? Посторонний?

Антонина: Ты мне очень дорог, Кирилл. Очень. Если меня не вылечат… Если мы больше никогда не увидимся… пожалуйста, живи здесь. Живи в этой квартире, ладно?

Кирилл: Я поеду с вами.

Антонина: Ни за что. Ты можешь перебраться сюда сразу после моего отъезда. (Кирилл мотает головой.) Я вымою полы, нигде не останется следов собаки.

Кирилл: Это ваша квартира. И я сам не собака, чтобы ее сторожить.

Антонина опускается на корточки, чтобы подобрать книгу, которую Кирилл выронил. Не стараясь запомнить, Кирилл навсегда запоминает ее вот так – далеко внизу, у своих ног.

Кирилл (берет у нее книгу): Можно мне только сегодня… остаться здесь на ночь?

Антонина: Нет.

Она сжимает ладонями его лицо. Только когда Антонина встает на мыски, Кирилл понимает, что должен наклониться. Он склоняется, и Антонина целует его в губы. Это бережный, совсем не страстный поцелуй, но Кирилл чувствует, словно внутри него сошла снежная лавина, это похоже одновременно и на электрический разряд, и на ожог льдом. Он не возбуждается, но почему-то в дальнейшем именно при сексуальном возбуждении его будет продергивать резкий холод.

Антонина отпирает входную дверь.

Кирилл: Дайте мне адрес тех людей за городом, я сам отвезу туда Алмаза.

Дома. С Алмазом на поводке Кирилл входит в прихожую, навстречу матери, остолбеневшей не при виде огромного пса, а при виде лица Кирилла.

Кирилл (еле слышно): Это временно.

Отстегивает поводок, сползает по стене на пол.

Мать: Кира!

Кирилл: Все хорошо.

Встает сначала на четвереньки, затем распрямляется, берет прислоненную к стене раскладушку и уходит в кухню.

Утро. Кирилл выгулял Алмаза и сидит в кухне над чашкой кофе. Мать не следит за расписанием его лекций, поэтому ушла на работу, только немного озадаченная тем, что Кирилл, чьи занятия обычно начинаются раньше, чем часы ее присутствия в институте, до сих пор дома. Кирилл сидит еще некоторое время, затем встает и идет в ванную. Он наполняет ванну почти до краев терпимо горячей водой, раздевается. Спохватившись, запирается на щеколду – от Алмаза. Берет что-то совсем маленькое из туалетного шкафчика и залезает с этим в ванну. Чуть ли не половина воды выплескивается под его тяжестью, чего Кирилл как бы демонстративно, перед самим собой, а может, и вправду не замечает.

Он лежит около минуты с закрытыми глазами, погрузив руки под воду. Наконец чиркает бритвой по запястью и рефлекторно вздрагивает, как вздрагивают от внутреннего толчка или неожиданного, но не неприятного прикосновения. Секунду Кирилл выглядит расслабленным. Кровь всплывает на поверхность и быстро начинает расходиться. Кирилл порывисто открывает глаза, стискивает правой рукой левое запястье и пытается вылезти из ванны, но только бултыхается, почти до конца расплескивая воду, – без опоры на руки все тщетно. Ему приходится отпустить запястье, но даже так из ванны он скорее вываливается. Без помощи правой руки щеколду не отодвинешь, снаружи в дверь скребется, подвывая, Алмаз, пальцы трясутся и не слушаются, но вот наконец дверь распахнута. Кирилл, сжимая запястье с такой силой, будто душит крошечное существо, бежит в кухню. Там в одном из ящиков буфета аптечка, но бинта нет. Кирилл мечется, ища чем перевязать запястье и то и дело отталкивая пса, которого заразил своей паникой. Уже какое-то время он слышит писк, но не сразу соображает, где его источник, как и то, что это не просто писк, а с интервалами повторяющееся «мамочка». Наконец Кирилл срывает с крючка кухонное полотенце, обматывает им кисть, затягивает и завязывает узел, держа зубами один конец. Оседает на пол, обнимает за шею Алмаза и плачет.

Месяц после отъезда Антонины Кирилл не посещает занятия. В основном он лежит на кровати, даже когда рядом за письменным столом работает мать. Они не мешают друг другу. Мать написала в деканат объяснительную записку. Выбор слова ее не подвел: «переутомление» ненатужно встает в ряд с активностью на семинарах, отсутствием «хвостов» и пропущенных лекций и курсовыми, к которым трудно придраться.

Кирилл читает Бердяева. Одолев «Философию свободы», он просит мать взять для него в библиотеке еще что-нибудь того же автора. Изложив свое нелестное мнение о русской религиозной философии и Николае Александровиче в частности, как наиболее злостном шарлатане, мать, видимо, не решаясь оттолкнуть просьбу, а возможно, и желая что-то сделать для Кирилла именно сейчас, все же приносит вечером сразу несколько книг.

Сначала Кирилл просто хотел подержать в руках нечто, чего касалась Антонина, не отгибая обложку и тем более не пытаясь читать. Но долго держать книгу нераскрытой как-то противоестественно, а поскольку выпустить ее из рук Кирилл все еще не может, он, почти насилуя себя, ее открывает. Первую страницу Кирилл прочитывает так, как, коротая ожидание где-нибудь в приемной, читают инструкцию пожарной безопасности. Со второй страницы его предубеждение начинает мерцать, а примерно после пятой изглаживается начисто, и, когда на середине Кирилл вдруг вспоминает о том, что вытащил книгу наугад и чуть-чуть не поставил обратно, его бросает в пот.

До Бердяева Кирилл считал, что «свобода» – это позывной, должный приводить людскую массу из одного агрегатного состояния в другое и побуждать к кем-то за нее уже просчитанным и учтенным действиям. Теперь ему становится не по себе от мысли, что он мог уйти из жизни в этом узколобом, кроманьонском, жлобском самообольщении. И не узнать, что человек принадлежит царству свободы, а свобода есть свойство Абсолютного Бытия.

«Человек космичен, микрокосм – вот основная истина познания человека… Вселенная может входить в человека, им ассимилироваться, им познаваться и постигаться потому только, что в человеке есть весь состав вселенной, все ее силы качества, что человек… цельная малая вселенная»[19]. Свобода, творчество, Абсолют, Дух, космос, вечность, богоподобие, божественная жизнь, повторяет Кирилл про себя опять и опять. Цель человеческой жизни и человеческой истории – осуществление Царства Божьего через творчество в свободе духа. Кирилл уже понимает, что такое свобода духа: это то, что есть у него и чего нет у матери с ее марксистами, заложниками «желудочно-кишечного» понимания природы человека. Но что значит осуществлять Царство Божие через творчество Кирилл, сколько ни напрягает ум и то, что принимает в себе за интуицию, понять не может – даже в самом общем смысле. Одно ему ясно: он не способен к творчеству и в этом его изъян. Изъян, который, как и все прочие, известные лишь ему, будет его тайной. Тайной даже от самого себя.

«…Только то добро, которое есть результат свободы духа, обладает истинной ценностью и является настоящим добром. Принудительную разумную необходимость добра христианство отвергает»[20]. Прочитав эту фразу, Кирилл осознает, что и он всегда отвергал принудительную разумную необходимость добра, которая лежит в основании и социалистического, и социального государства. Что именно рассчитанная, механистическая забота, выхолощенная от всякой сверхзадачи, замкнутая сама на себя, вызывает у него то подспудное раздражение, которое он только успевает поймать и тут же отбрасывает, когда ему случается читать или слушать «левых», от социал-демократов до коммунистов. Но как быть с необходимостью, от которой Кирилл отступиться не может и которая схлестывается не на жизнь, а на смерть с идеей добра как порождения свободы и только свободы? С необходимостью порядка. Кирилл ломает голову над тем, как совместить в теории то, что он парадоксальным образом совмещает в себе самом. Отрицание прагматично-посюстороннего морального императива, гармонии-принудиловки, – с поставленным надо всем порядком как гарантом против хаоса, произвола, несправедливости и неопределенности. Главное – потому что это больше всего другого страшит Кирилла, – от неопределенности. Наконец Кириллу кажется, что выход найден. Существует благо общества, и существует всеобщее благо как благо всех. Последнее зиждется на выравнивании, то бишь уравнивании, потому что иначе кто-нибудь обязательно останется обделен и недоволен. Искусственное уравнивание, что говорить, враждебно и творчеству, и свободе, враждебно духу, в конце концов. Тогда как благо общества вовсе не предполагает, что доволен каждый. Благо общества – это когда общество, пусть не все, но наиболее сознательные его члены, свободно принимает господство порядка, который, в свою очередь, служит поддержанию Порядка космического, то есть служит Логосу, то есть служит Добру, Красоте и Истине. Теперь у Кирилла все сходится. Он сам не ожидал от себя такой стройности философской мысли. Это, пожалуй, его интеллектуальная вершина. И ее тоже следует таить от окружающих. От тех, кому такой уровень сознания просто недоступен, как недоступен он по большому счету самому Кириллу, – тем бесценнее единичный прорыв.

Кирилл (зачитывает): «Социализм в опыте осуществления своего будет не тем, к чему социалисты стремятся. Он вскроет новые внутренние противоречия человеческой жизни, которые сделают невозможным осуществление тех задач, которые выставило социалистическое движение. Он никогда не осуществит ни того освобождения человеческого труда, которого Маркс хотел достигнуть связыванием труда, никогда не приведет человека к богатству, не осуществит равенства, а создаст лишь новую вражду между людьми, новую разобщенность и неслыханные формы гнета»[21].

Мать: По-моему, на редкость заурядно.

Кирилл: А по-моему, как раз объемно. Свобода – это не гражданские права, а творчество.

Мать: И давно ты стал творцом?

Кирилл: При чем здесь я? Я же не о себе. Я о…

Мать: В том-то и дело, что творчество, если мы с тобой одно и то же под ним понимаем, удел немногих, а гражданские права распространяются на всех!

Кирилл: Боюсь, что под творчеством мы с тобой понимаем разное. Творческий акт космичен…

Мать: Ой, только избавь меня от этой пошлости и мракобесия! Если ты вдруг стал о чем-то задумываться, то почитал бы лучше…

Кирилл: Маркса?

Мать: Зачем Маркса? Канта.

Кирилл (с издевкой): Может, лучше Гегеля?

Мать: Ты над ним уснешь. Хватит, поболтали… Двенадцатый час, а мне еще две аспирантские работы просмотреть надо…

Кирилл вступает в партию «Русское ядро». Это первый поступок такой степени весомости, который он утаивает от матери. Потому что все-таки не готов пока идти с ней на разрыв. Конечно, рано или поздно тайное станет явным, но у Кирилла есть время, чтобы примирить мать со своими политическим симпатиями до того, как она узнает, в какую твердую форму те отлились.

Кирилл: Эти люди единственные, кто говорит прежде всего не о бюджете, не о пенсии, не о ВВП, не о займе в Международном банке, не о газовой трубе, а о России и русской нации.

Мать (со смешком): А русская нация, по-твоему, что? Это люди! Которых прежде всего касается и бюджет, и пенсии, и ВВП…

Кирилл: Не только люди!

Мать: Да, плюс ресурсы, которые кормят людей.

Кирилл: Ну конечно, человек есть то, что он ест. Как ты не видишь: материализм – это смешно, это детский сад, он еще в девятнадцатом веке себя изжил!

Мать: А ты у нас, получается, передовой идеалист и прогрессивный мистик! Так вот, по поводу идеализма: если бы ты, летя на гребне волны, хоть иногда читал что пишут сейчас, а не что писали сто и больше лет назад, ты бы знал, что на наших глазах такой введенный в оборот немецкими идеалистами конструкт, как «нация», отмирает…

Кирилл: Это современные западные леваки и их подпевалы здесь считают нацию конструктом, а нация – это…

Мать (с напором): Это – … (Обрывает еще не слишком долгую заминку.) Запомни: нация – понятие политическое, а не мистическое. Как только она начинает преподноситься как мистическое…

Кирилл: Знаю! Как только нация задумывается о том, что делает ее единым целым, вы ей чучело Гитлера под нос!

Мать: Да кто пока задумался, кроме кучки недорослей вроде тебя, загипнотизированных твоим Батищевым! Бог ты мой – нация задумывается! Будто хоть кому-то досуг. Война, бандитизм, нищета…

Кирилл (убрав жесткость): Так ведь у нас… то есть у них, одним из первых пунктов – социальная справедливость, в программе так и написано: достойно оплачиваемый труд, а также обеспечение и защита достойных условий труда. Экономика, ориентированная на процветание граждан, а не на обогащение олигархов… Просто нельзя ставить телегу впереди лошади! Мне осточертел примат экономики. Я думал, и тебе тоже.

Мать: Ваша лошадь без кнута с места не тронется.

Кирилл: А вот ошибаешься: и без кнута, и без кормушки! Я не понимаю… Вы с сестрой в деревне после войны лебеду ели, но ты утащила из библиотеки Аристотеля, которого иначе на курево бы пустили, и читала запоем. Значит, ты могла думать не только о еде…

Мать: Да, Аристотель от мыслей о еде неплохо отвлекал. На время. (Ее тон неожиданно смягчается.) Ты правда не понимаешь… Мы жевали эту лебеду… Мать из нее пекла лепешки… Варила вроде щей… Мы с Надей подозревали, что это не совсем настоящая еда и что где-то есть настоящая, но не знали, из чего ее делают.

Кирилл: В «Книге о вкусной и здоровой пище» про это подробно написано.

Мать: А все-таки ты не просто хам, ты безмозглый хам. Пошел вон! Сгинь куда хочешь – к своим черносотенцам, – чтобы только я тебя несколько часов не видела! И дверью не смей хлопать – потолок рухнет! Тираннозавр!.. Сила есть ума не надо!..

Как общественно-политическое движение «Русское ядро» существует с девяносто первого года, как зарегистрированная партия – с девяносто третьего. Блок, в состав которого она вошла наряду еще с несколькими оппозиционными правительству и ельцинским реформам партиями, набрал на выборах чуть больше одного процента голосов, не преодолев пятипроцентный барьер, впрочем, четверо одномандатных депутатов все же проскочили. «Проскочили» – определение Батищева.

Незадолго до того, как Кирилл вступил в партию, штаб покинули несколько человек, разругавшихся с лидером. На партийной конференции, после которой Кирилл созревает для вступления, Батищев заявляет о том, что руководство партии нуждается в молодых кадрах. После конференции он подходит к Кириллу, даже на «камчатке», куда он сел из тактичности, заметному в снятом под конференцию маленьком актовом бывшего ПТУ, жмет ему руку и благодарит за приход. (Конечно, запомнил – как не запомнить!) Вместе с партбилетом Кирилл получает от своего ровесника Олега, студента-филолога и единственного работника штаба моложе тридцати лет, первое задание – распространить в своем вузе выпускаемый партией листок. Листок называется «Общая теория русского поля». После относительно успешного распространения и проведенной с Кириллом беседы Олег поручает ему вести там же, в институте, систематическую агитацию. Независимо от плодов агитации Кирилл неизменно поощряем на словах Батищевым, с которым они часто сталкиваются в офисе штаба, где обоим просто нравится бывать. Кирилл обыкновенно молча сидит в приемной, где обычно толкается немало говорливого люда и куда из своего кабинета периодически выходит Батищев, чтобы вникнуть и скупо дать оценку. Олег отвечает на еженедельный обзор прессы. Партию в прессе упоминают редко, но ритуалы создают ритм партийной жизни. В присутствии Батищева никто, даже Олег, которому этого явно хочется, не дерзает поинтересоваться у Кирилла, по какому праву он здесь вообще. Возможно, впрочем, благонадежный и решительный вид юноши тому причиной, а не флюиды покровительства, исходящие от лидера. За Кириллом закрепляется определенная работа, в основном насущная и практическая, мера ответственности которой растет от раза к разу: отвезти и забрать из типографии тираж листка, осмотреть снятое для конференции помещение, организовать вывоз и погрузку транспарантов и руководства перед митингом. Кириллу нравится, что он не состоит при персоне Батищева, в этом его отличие от Олега – по существу, «шестерки». Батищев обращается к нему реже, зато уважительнее, при этом «близость к телу» Кириллу безразлична. Она, однако, обретает физическое выражение на очередном митинге, когда Батищев, Олег и Кирилл вдруг, словно ненароком, оказываются стоящими в одну линию.

Олег (Кириллу, сквозь зубы, не поворачивая головы): Постригся бы. Ты же не футболист. Батищев (вполголоса, также не поворачивая головы): Не слушай. Длина в самый раз. Настоящий русский витязь.

Скрытое выходит на поверхность не так, как это виделось Кириллу. Однажды Кирилл застает мать стоящей посреди прихожей и изучающей его партбилет, который она нашла, зачем-то решив сама положить Кириллу в бумажник деньги на хозяйство. Заметив Кирилла, мать просто кладет партбилет обратно в карман его куртки. Они не обмениваются ни единым словом.

Ночной клуб, но не тот, где Кирилл год назад очутился по воле Паши, а более, если так можно выразиться, скромный. У Дениса, пригласившего сюда друга, с которым вдруг столкнулся впервые после школы, запросы меньше. Они сидят за барной стойкой рядом, но вынуждены перекрикивать музыку.

Кирилл: У меня в голове не укладывается: ты – и вдруг на актера! Ты ведь в школе этим не увлекался, никакими студиями!..

Денис: Да я сам себе поражаюсь! Это, знаешь, как-то спонтанно вышло… Вот про тебя все еще с седьмого класса знали, что будешь камни изучать.

Кирилл: Минералы!

Денис: Ну, я это имел в виду! А я пошел, честно сказать, за компанию! Того парня забраковали, а меня приняли! Мне потом говорили, такое случается, потому что тот, кто ничего не ждет, расслаблен, не зажат. У тебя вечер вторника не занят? Тогда приходи в Театр на проспекте Буденного, будет премьера. Осьмынин поставил частично с нами, студентами, частично с актерами своей труппы «Царя Максимилиана».

Кирилл: Кто это, Осьмынин?

Денис: Да ты чего! Это легенда! Он у нас на курсе преподает. Приходи – я играю царевича Адольфа!

Кирилл (с усмешкой): Адольфа?

Денис: Ага, я сам только уже по ходу репетиций обвыкся! Это такой, знаешь, народный театр, то есть не фольклор, но по мотивам фольклора. Царь Максимилиан, язычник, хочет жениться на дерзкой богине Венере…

Кирилл: На богине? Не слабо!

Денис: … а его сын, царевич Адольф, христианин, не хочет покоряться и поклониться кумирицким богам. Его мучают и казнят, но в конце царю Максимилиану приходит отмщение. Вот и вся пьеса! Но что из нее Осьмынин сделал!.. Раз увидишь – и тебе вся эта реалистическая психологическая труха век будет не нужна!

Кирилл: Она мне и сейчас не нужна! А на вашу премьеру приду обязательно!

Денис (он уже завелся): Это гиньоль! Стихия, безумие! Все взаправду! У нас кровь настоящая! Не моя, конечно! На бойне закупили! Как в перформансах «венских акционистов»! Как у Кастелуччи! Хотя насчет Кастелуччи не хочу врать, не помню!..

Театр. Идет спектакль.

Царь Максимилиан (в золотом, распахнутом на голой груди ватнике, золотых ватных штанах и золотой бумажной короне): Сяду на трон, воцарюся, возьму в руки скипетр и державу, на голову царскую корону и буду судить по закону – правых, неправых, виновных, невиновных. Правых буду на волю выпускать, виновных буду по тюрьмам сажать. Буду судитъ царей, царевичей, королей, королевичей и своего непокорного сына Адольфа[22].

Богиня Венера (в красном латексном корсете): А вот и я, дерзкая кумирицкая богиня, странствую по чистому полю, по широкому раздолью, ищу встречного и поперечного, с кем бы я могла побиться-порубиться. О, если б я царя Максимилиана увидала, я бы его сбила, срубила и труп его в огне спалила.

Царь Максимилиан: Дети, вы знаете, я овдовел, а вы у меня осиротели. Хочу жениться на дерзкой богине: она желать желает, только повергает нас дерзким кумирическим богам и золотым статуям. Поверуйте!

Рыцари (в таких же, как у царя, ватных штанах, но не золотых, а обычных, и без ватников, зато с галстуками): Веруем.

Царь Максимилиан: Божитесь.

Рыцари: Божимся.

Адольф (в одних только белых джинсах): Не божусь я, не клянусь я отцовским дерзким кумирическим богам и золотым статуям.

Царь Максимилиан: Любезный Адольф, сын мой, страшись моего родительского гнева, поверуй и поклонись нашим кумирическим богам.

Адольф: Я ваши кумирические боги повергаю себе под ноги, в грязь топчу, веровать не хочу. Верую в Господа-Нашего-Исуса-Христа и целую Его в уста. И содержу Его святой закон.

Голые кумирические боги, они же скоморохи, понарошку сражаются двумя ракетами, напоминающими фаллосы, на них же, скрещенных иксом, они затем распинают царевича – после того как колесовали его на лотерейном барабане. Венера с помощью Аники-воина (он в камуфляже) побеждает бога Марса (в красном плаще и красных трусах) – его играет тот же актер, что и царя Максимилиана. Аника-воин хочет покарать царя за убиенного царевича, но его утаскивает на аркане Смерть (ее играет та же актриса, что и Венеру, только в черном корсете). Солдаты царя Мамая, явившегося завоевать царство Максимилиана, подвешивают его рыцарей вниз головами на крюках, затем «расстреливают» из водометов темно-коричневой жидкостью, и те превращаются в горящие факелы – это проекция, изображение огня. На самого царя Максимилиана по золотому желобу, появляющемуся откуда-то из задней стены, стекает белая масса. Исполинский рыцарь, ходячее – правда, с трудом: его изображают два актера, один сидит на плечах другого – Возмездие, ударяет оплывающую фигуру со всего размаха деревянным мечом, и та валится, как мешок.

После каждой «казни» молодцы-скоморохи выплескивают на сцену кровь из ведер и «моют» ее швабрами. Некоторые зрители нарочито громко встают с мест и начинают двигаться к выходу. Позади Кирилла – он сидит в одном из первых рядов – слышны выкрики «Безобразие!», «Докатились!» и тому подобные, легко представимые. Пронзительный немолодой женский голос: Это порнография насилия!

Почти такой же голос: Да просто порнография!

Вначале режиссерские приемы и образные решения кажутся Кириллу уж слишком лобовыми, грубыми не столько даже в прямом, сколько в переносном смысле. Не потому, что он может сравнить это зрелище с чем-то более изощренным – театрал из него как из новорожденного, – а потому, что чересчур все доходчиво, по крайней мере до него.

Но то, что он видит перед собой, настолько не имеет ничего общего с тем, что он видел раньше, насколько, наверное, то, что видит упомянутый новорожденный своим прорезавшимся зрением, ничего общего не имеет с двойной тьмой слепоты и материнской утробы. Хотя банальным шоком новизны и непривычности дело не исчерпывается, и не исчерпывается далеко. Кириллу кажется или, лучше сказать, им ощущается так, будто он смотрит не из реальности в мир вымысла, а из вымысла, довольно убогого, – в реальность, и его младенческое зрение прорезалось для этой реальности на очень короткое время, а потом – снова слепота. Поэтому, начиная примерно с мученичества Адольфа, Кирилл не отрывает взгляда от сцены. Впрочем, это клише, «не отрывает взгляда», в данном случае просто кощунственно и несуразно. Разве возможно оторваться от реальности, разве можно перестать ее видеть, если ты зряч и если это реальность? Такое однажды уже было с Кириллом, когда он впервые попал в Минералогический музей. Он ни о чем не думает и ничего не чувствует. Он во власти превосходящей его силы. Если бы Кирилл раздвоился и посмотрел на себя со стороны, он испугался бы своего остекленевшего взгляда. И не только взгляда.

Девушка, сидящая рядом с Кириллом: Ой, у вас кровь…

Кирилл (не отводя глаз от сцены): Да, крови много…

Девушка: Да нет! У вас – кровь!

Своим платочком она промокает кровь у Кирилла под носом, Кирилл, словно очнувшись, отдергивается.

После спектакля, в гримерке.

Денис (бледный и мокрый, переодеваясь): Ну как?

Кирилл: Это… Это просто… Я слов не нахожу. Ты гений.

Денис: Это Осьмынин гений. И Рутковский, который царя играл, он ведущий актер в труппе, на него специально ходят.

Кирилл: Я могу что-нибудь для вас сделать? Ну, для театра? Если наша партия пройдет в Мосгордуму…

Денис: А, ты же в политику подался, я забыл…

Кирилл: … Например, можно добиться, чтобы для театра построили новое, современное здание.

Денис: Я Осьмынина спрошу. Насчет того, чем ты в Мосгордуме можешь быть полезен.

Кирилл (не слыша подкола): А я могу присутствовать на репетициях?

Денис: Спрошу, спрошу.

Актриса, исполнявшая роль Венеры, заглядывая в гримерку: Можно?

Денис: Конечно! Заходите! Это Вика, а это Кирилл, мой одноклассник.

Вика (подавая Кириллу руку): Дерзкая богиня Венера.

Денис: Вика очень нам помогала советами…

Вика: Старуха наставляла молодежь.

Она улыбается, Денис смеется, Кирилл неуверенно усмехается, еще держа руку женщины в своей.

По умолчанию, а может с благоволения Осьмынина Кирилл становится в театре своим человеком. В офисе штаба он теперь надолго не задерживается, зато в театре проводит все свободное время. Иногда он помогает рабочим сцены, выполняет хоть и мелкую, но требующую мускульной силы работу. Спустя месяц его знают уже все, от актеров до уборщиц, как минимум в лицо. Вика оказывается совсем не похожей на дерзкую кумирицкую богиню, и Кирилл замечает, что слегка этим огорчен.

Кирилл наблюдает из зала репетицию «Двенадцатой ночи». Сцена с Мальволио, сэром Тоби, сэром Эндрю и служанкой. Осьмынин не доволен интонациями, которые слышатся ему у исполнителя роли Мальволио, но тот должен сам проникнуть до корня этого недовольства и выкорчевать его.

Осьмынин (уже проявляя нетерпение): … Это что, его компания? Его закадычные кореша? Кем он считает сэра Тоби, сэра Эндрю? А? (Актер мнется.) Ну кем считает Мальволио этих аристократов, которые, для него, потеряли уже всякий человеческий облик и перед которыми он почему-то обязан пресмыкаться?

Кирилл: Быдлом! Он считает их быдлом!

Осьмынин (не оглядываясь на Кирилла): Во! Точно. (Актеру.) Что движет Мальволио?

Актер (как нечто всем известное): Жажда власти.

Осьмынин: Тогда он был бы Ричардом Третьим или Макбетом.

Кирилл: Жажда порядка. И любви.

Осьмынин (Кириллу): Иди-ка сюда.

Кирилл поднимается на сцену, становится рядом с актером «Мальволио», который оказывается ниже его на две головы.

Осьмынин: Вот что ты думаешь про Мальволио?

Кирилл (озвучивая то, над чем явно не раз думал): Лично мне Мальволио нравится больше всех в пьесе. И я не понимаю, почему он отрицательный персонаж, а вечно, извините, в жопу пьяный сэр Тоби (исполнитель роли Мальволио прыскает) положительный. Мальволио в одиночку противостоит бардаку. Он, если угодно, почти Гамлет.

Актер, играющий роль сэра Тоби: Э, куда забрал!

Актер «Мальволио»: Вы, молодой человек, романтизируете этого червяка. Он червяк, ничтожество. Пигмей.

Кирилл: С точки зрения тех ничтожеств, которые смотрят на него свысока.

Актер «Мальволио»: Да, они ребята, что называется, без претензий, но они и впрямь ни на что не претендуют, а Мальволио – претендует, он рвется к власти, я на этом настаиваю! Представляете, что будет, если такой заграбастает власть?

Кирилл: Будет порядок.

Актриса, играющая служанку (заученно, цитируя какую-нибудь статью из собрания сочинений): Мальволио – враг веселья…

Кирилл (не поворачиваясь к ней): Когда ваш муж завалится домой с собутыльниками, вот будет вам весело-то.

Осьмынин: Но ты ведь еще любовь упомянул?

Кирилл: Да. Мальволио любит графиню.

Актер «Мальволио» (изображая, что ему смешно до колик): Держите меня семеро! Вы пьесу-то читали?

Кирилл: Я перед каждой репетицией читаю пьесу, которую ставят.

Актер, играющий сэра Тоби (видимо, стычка интерпретаций ему наскучила): Да с этим Мальволио все ясно!

Кирилл (с полуулыбкой): Ну, если вам все ясно…

Спускается со сцены и возвращается на свое место в заднем ряду.

Закончив репетицию и всех отпустив, Осьмынин подходит к Кириллу.

Осьмынин: Ты не думал стать актером?

Кирилл: Издеваетесь? Кто меня возьмет с этим?

Осьмынин: Ерунда. Я на следующий год в приемной комиссии. Выучи-ка монолог Мальволио и прочти мне, один на один.

Кирилл (как бы извиняясь): Я деревянный…

Осьмынин: Деревянный он! А твой приятель и весь их набор знаешь, из чего сделаны? Только это между нами. Из пластика! Так что ты – живее.

Кирилл: Нет, здесь нужен талант.

Осьмынин: Актерский талант – это как эфир у натурфилософов. Или гумор в античности. Вымышленная сущность. Симулякр, как сейчас говорят. Где критерии таланта? Я двадцать лет в этой профессии и знаешь, к какому убеждению пришел? С бездарными актерами можно сделать гениальный спектакль. Ты думаешь, у меня мания величия, раз я своих актеров принижаю, а себя возвышаю до гения?

Кирилл: Нисколько.

Осьмынин: И правильно. У меня было два-три гениальных спектакля, объективно гениальных, но это не значит, что я гений. (Замолкает и с полминуты смотрит куда-то мимо.) Театр больше нас. Это театр гениален, а мы – пигмеи, как Гоша сказал про Мальволио… Поэтому я и утверждаю, что актером может стать каждый. Надо только вспомнить, как ты играешь свои повседневные роли. Ведь все мы эти роли играем изо дня в день.

Кирилл: Я – нет.

Осьмынин: Да полно! Играешь еще как. Потому что всё, в конечном счете, – только театр.

Кирилл: Категорически не согласен.

Осьмынин (подавшись к нему): Ну-ка, ну-ка… Мне правда интересно, что ты думаешь о театре и о жизни.

Эта фраза на несколько секунд выбивает Кирилла из седла. Никому еще не было интересно, что он думает, во всяком случае, никто не заявлял о своем интересе, включая Антонину, у которой он, похоже, был. Нельзя сказать, чтобы всех остальных совершенно не волновало, что Кирилл думает по тому или иному вопросу. Волновать волновало – как мать, например, – но в сочетании с уверенностью, что на самом-то деле это им заранее известно.

Кирилл (собравшись наконец): По-моему, все, что нас окружает в повседневной жизни, уже потому не театр, что театр гораздо реальнее.

Осьмынин: Реальнее повседневной жизни?

Кирилл: Вот именно.

Осьмынин: Слушай, у меня сейчас нет времени, но мы непременно с тобой вернемся к этому разговору, потому что то, что ты говоришь, это…

Кирилл (с иронией, которой от себя не ожидал): Гениально?

Осьмынин: Если гениальность не всегда есть свойство гения, то пожалуй.

Он встает, с детской улыбкой каким-то своим мыслям хлопает Кирилла по плечу и стремительно уходит. Вообще, все это слишком стремительно для того, чтобы Кирилл почувствовал себя осчастливленным или польщенным.

Мать: Ты в своем уме? Как ты себе это представляешь: параллельно учиться в Горном и на режиссера?

Кирилл: В ГИТИСе можно учиться заочно.

Мать: Ну какой из тебя режиссер?! Режиссеру нужна эрудиция…

Кирилл: Эрудицию можно набрать по ходу дела. И потом, я еще не решил, куда поступать сначала: на режиссерское отделение или на актерское.

Мать (впервые на памяти Кирилла истерически, при этом очень заразительно смеясь): Нет, ну ты окончательно сдурел! Ой, не могу!.. Умора! Вы поглядите на этого человека эпохи Возрождения! Он и спортсмен, и геолог, и политик, и режиссер, и актер! Кто там лезет в мавзолей с раскладушкою своей!

По пути к входной двери Кирилл зачем-то злобно пинает прислоненную к стене в прихожей сложенную раскладушку, и вся квартира будто содрогается вместе с ней.

Монолог Мальволио Кирилл представил Осьмынину спустя неделю после их беседы. Кирилл репетирует его по ночам в кухне, таясь от матери. Сначала он произносит слова шепотом, но вскоре обнаруживает, что можно произносить их и вовсе про себя. Его Мальволио не самодовольно фантазирует – он с яростью проживает то, чего еще нет, но к чему устремлен и потому видит это воочию. Наконец-то все так, как должно быть. Сэр Тоби и его присные знают свое место. Его госпожа, графиня, – с ним. Мир на своей оси. Все в своих пазах.

Осьмынин оценил трактовку и в целом похвалил исполнение, признавшись, что ожидал чего-то гораздо более бледного. У Кирилла есть темперамент. Но он рекомендовал бы все-таки поступать на режиссуру, а там как пойдет.

Кирилл читает «К бедному театру» Ежи Гротовского, которого дал ему Осьмынин.

«Поскольку лишь великий грешник может стать святым, как уверяют богословы (вспомним Откровение: «Но как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих»), постольку актерская гнусность может превратиться в своего рода святость. <…> Я имею в виду «мирскую святость». Если актер в ситуации вызова бросит вызов другим и, через крайности, профанацию и жестокое святотатство, откроется, скинув маску повседневности, то зритель тоже может отважиться на самопознание. Если актер не демонстрирует свое тело, а лишь уничтожает его, сжигает и освобождает от сопротивления внутренним импульсам, то он… его в жертву. Он повторяет искупление, он приближается к святости.

<…>

Ролью надо пользоваться как инструментом для изучения того, что скрыто за повседневной маской, – сокровенной сути нашей личности, чтобы принести ее в жертву и выставить напоказ».[23]

Святость, самопознание, искупление, сокровенная суть, повторяет Кирилл. Вновь он сталкивается с непостижимым, словно стоит перед стеклянной запертой дверью и видит, как там, в узком проеме, движутся какие-то люди, а он наблюдает за ними, но смысла, причины и цели их движений не понимает и, главное, не может к ним попасть. Если раньше Кирилл мог при желании, как бы зажмурив один глаз, прочесть «исключенность» как «исключительность» и использовать смирение перед своей исключенностью как пьедестал, а лучше сказать, принятие ее – как трамплин, то теперь он просто кажется самому себе обездоленным, урезанным еще в проекте. Осознание своих пределов больше не наполняет его силой. Наоборот, оно словно что-то изымает. В Кирилле образуется или открывается пустота. Что должно быть вместо нее, он догадывается, как догадывается и что этого не будет, никогда. Творчество – пропуск в реальнейшую реальность – никогда не снизойдет до него. Ему не стать актером, а режиссером так и подавно.

«Фирма» на время пополнилась: Кирилл уговорил Ваню взять Олега подмастерьем. Тому необходимо обновить гардероб – Батищев поставил такое условие без околичностей: внимание к партии за минувший год несколько возросло. Олег будет на подхвате, процент выручки Ваня, как «бригадир», положил ему небольшой, но без третьей пары рук при нынешнем заказе никак не управиться. Как и следовало предвидеть, проку от миниатюрного и хилого Олега мало, так что он в основном работает языком, скрадывая для товарищей муторность шпаклевания. Прежде всего для Вани, который внимает с любопытством, тогда как Кириллу мифологическая вселенная Олега не в новинку.

Около года назад Кирилл прочитал «Игру в бисер». Это самая сложная книга, сквозь какую он когда-либо продирался, сложнее даже Бердяева, но настойчивость не пропала даром. Впечатленному и своей победой, и романом, насколько он его понял, Кириллу хотелось выговориться, но непременно перед кем-нибудь сведущим в литературе, а перед кем еще, если не филологом. Однако Олег назвал «Игру в бисер» профанацией сакрального, приспособлением Традиции к уровню эрудированного обывателя.

«Профанация сакрального» – его излюбленное клеймо. В эти последние времена постмодернистского смешения верха и низа, в Кали-Югу, Олег, как он часто повторяет, чувствует себя аутсайдером. Если бы не Кали-Юга, Кирилл, пожалуй, мог бы то же самое сказать о себе. Правда, Олегу должно быть легче находить утешение, потенциальные источники которого почти неохватны. Рене Генон и Юлиус Эвола. Руны и каббала. Гвидо фон Лист и Ланц фон Либенфельс. Полярная прародина атланто-нордов. Пополь-Вух, Изумрудная скрижаль, «Миф XX века», «Золотая ветвь», эра Рыб и эра Водолея, гностический Логос и гностическая София, тамплиеры и розенкрейцеры, арманизм и вотанизм, доктрина вечного льда и теория полой земли, «Теозоология» и «Влесова книга». При такой разносортной выборке неудивительно, что в самом Олеге происходит перманентная алхимическая трансмутация. Как в реторте, в нем кипит и пенится то, что он чудом успевает узнавать, воспринимать, усваивать и перемешивать. Олег то категорически отметает Каббалу, то говорит, что евреи заимствовали и исказили учение Трисмегиста, то утверждает вслед за Ланц фон Либенфельсом, что прямые потомки ариев исключительно светловолосы и светлоглазы, то соглашается с Германом Виртом в том, что чистые арии не сохранились, хотя процент арийских генов среди европейских народов сильно колеблется.

А главное, Олег, кажется, до сих пор не может определиться, верит ли он сам в то, о чем способен рассуждать часами, – например в арийское предхристианство, украденное и профанированное евреями, к чему особенно приложил руку апостол Павел. Эта ахиллесова пята для Кирилла очевидна, и все равно гуманитарная и, мнится ему, энциклопедическая образованность делают Олега в некотором роде неподсудным, заведомо ограждают от придирок. Кирилл приучил себя уважать всякого, кто возвышается над его уровнем. Да и составляющие Олеговой триады «миф, иерархия, традиция», даже упоминаемые по отдельности, звучат внушительно. Сначала Кирилл слушал Олега не только с показным вниманием и даже брался за литературу, которую тот советовал ему как вполне годную и для «непосвященных». «Миф и символ» Лосева Кирилл отложил, еле продравшись сквозь первые пару страниц (впрочем, и сам Олег, как выяснилось, читал с пятого на десятое), Элиаде и Юнг местами увлекали, но просто перенять все это как целостное мировоззрение у Кирилла не получается. Он не может отделаться от ощущения, что ему плетут длинную витиеватую сказку. Что же касается чтения для прошедших определенный отбор, то есть трактатов и монографий о гностицизме, ариософии, рунической магии, алхимических руководств – их Кирилл только пролистывал, как даже уже не сказку, а унылые комментарии к сказке. По итогам этого беглого, но не поверхностного знакомства Кириллу кажется, что не «Игра с бисер» – профанация многовековой оккультной мудрости, а многовековая оккультная мудрость – игра в игру, обратный постмодернизм, подделка под вымысел, сшитая из лоскутов реального.

Однажды Олег мимоходом упомянул эзотерическое учение о кристаллах некоего Горслебена, и Кирилл заинтересовался, но раздобыть подробности оказалось невозможно. Кирилл, в свою очередь, пробовал представить перед Олегом область своих знаний и интересов как тоже отчасти «тайную науку» и подступился было к Олегу с сокровенным Земли, но тот заявил, что ариям хтоническое чуждо. Хотя Олег явственно дал понять, что минералам в его перегруженной, но по-своему стройной системе уже некуда воткнуться, Кирилл не смирился.

Теперь он решает воспользоваться Ваниным равнодушием к теме культа Одина на территории Великой Степи и, соответственно, очередным зиянием в монологе.

Кирилл: Все-таки это странно, что минералогия тебе побоку. Как-то непоследовательно.

Олег (как учитель тупому ученику): Я уже говорил…

Кирилл: … Что ариям чуждо хтоническое, проще говоря, подземное, то есть ископаемые. Но вся алхимия-то, по сути, – это химия металлов, а элементы…

Олег: Типично совковый утилитарный взгляд! Говорить так значит вообще не понимать целей Великого делания.

Кирилл: Я только хочу сказать, жизненный эликсир все-таки зачем-то ведь назвали философским камнем.

Олег (закатывая глаза): А что такое, по-твоему, философский камень?

Кирилл чувствует, что сейчас понадобится себя сдержать, – в интересах партии и «фирмы». Уж слишком точно он запомнил другую реплику: А русская нация, по-твоему, что?

Кирилл (выдержанно): Реактив.

Олег: Сам ты реактив! Философский камень – это адепт, достигший божественного уровня сознания! Ставший магом, то есть расширивший свое сознание до Абсолюта.

Кирилл (присутствие поблизости, за дверью, хозяина квартиры тоже помогает сдерживаться): А вот Бердяев пишет про Абсолютное Бытие, но алхимию нигде не поминает.

Олег: Он просто не был посвященным.

Ваня: А вещества?.. Вещества тоже расширяют сознание.

Олег (с некоторым презрением): Их функция вспомогательная.

Кирилл хочет сказать, что должны быть еще какие-то способы подняться до Абсолютного Бытия помимо того, что Олег называет «великим деланием», и того, что Ваня называет «веществами», но его опережает хозяин квартиры, который, оказывается, давно уже в комнате.

Хозяин квартиры (голос у него высокий, но тембр умиротворяющий): Сознание, молодые люди, расширяет только одно – углубленная медитация. (Олегу.) Вот вы тут упоминали Веды…

Олег (слегка запальчиво): И?

Хозяин квартиры: Вы их читали?

Кирилл наконец не может сдержать – только не злость, а усмешку, сдерживать которую ему приходится гораздо, гораздо дольше.

Хозяин квартиры (обращаясь уже ко всем, кроме, возможно, Вани): Есть только один путь, приводящий адепта – будем так называть – к божественному сознанию или, что не то же самое, к моменту, когда он станет божественной личностью. Йога. Если быть точным, раджа-йога. Важнейшей составляющей которой является медитация. Если вы, то есть кто-то из вас действительно настроен на самосовершенствование…

Олег: Восточные практики нас не интересуют.

Хозяин квартиры: Вас конкретно не интересуют, а я говорю о ком-то из вас. Так вот. Цель раджа-йоги, или царской йоги, если перевести с санскрита, – создать Бога в себе.

Теперь не сдерживается Ваня – он присвистывает.

Кирилл: Как-то это слишком.

Хозяин квартиры: Ничуть не более слишком, что войти в Абсолютное Бытие или достичь уровня божественного создания. (Как бы для всех, но глядя на Кирилла.) Незнание собственной божественности – главная проблема человечества.

Кирилл: Проблема?

Хозяин квартиры (даже с прискорбием): Проблема. А иначе мы не видели бы того, что видим вокруг. Я веду занятия по углубленной медитации в Центре просветления. (Вручает Кириллу визитную карточку.) Приходите, мы всем рады.

Кирилл: Знаете, я, конечно, хотел бы самосовершенствоваться, но на то, чтобы создать в себе Бога, все-таки как-то не замахиваюсь. То, о чем русские религиозные философы пишут, мне, в принципе, нравится, но…

Хозяин квартиры: Но вы не верите. В то, что это достижимо.

Кирилл (желая поставить точку): Мне как-то ближе научная картина мира.

Хозяин квартиры (торжествующе): У меня для вас кое-что есть!

Чуть ли не вприпрыжку выбегает из комнаты, где воцаряется тревожная тишина, только Ванины губы, кажется, складываются в подобие слово «вещества».

Гуру – будем так называть, – вернувшись, протягивает Кириллу книгу.

Гуру: Человек, для которого научная картина мира не подменяла глубины познания. Великий Учитель Махариши, кстати, тоже был по образованию физик.

Кирилл читает на обложке: Эрвин Шрёдингер, «Разум и материя».

Под влиянием Солженицына и Бердяева, а также в пику сначала матери как атеистке (бессознательно), а теперь и Олегу с его языческим пафосом (осознанно) Кирилл считает себя склоняющимся к христианству. Эта склонность чисто рассудочная, что смущает его, а временами даже злит – Кирилл знает, каково это, быть чем-то захваченным в обход рассудка. Он хотел бы, чтобы вера завладела им помимо его воли, но почему-то именно с верой это не срабатывает.

Кирилл читает Шрёдингера. Еще ни разу после отъезда Антонины ему так нестерпимо не хотелось, чтобы она была рядом. «…Не может быть, чтобы то единство знаний, чувства, желания и волю которого ты называешь собой, возникло бы недавно в определенный момент времени из ничего; скорее, эти знания, чувства и желания по существу вечны и неизменны и числом всего одно во всех людях, даже во всех чувствующих существах».[24]

Он словно читает книгу ей. Все книги, которые Кирилл читал после ее отъезда, нет, ее смерти, он тоже читал ей, но впервые ему от этого так больно.

Кирилл: … Наша личность не локализована в нас, сознание внеположно мозгу.

Мать (с подковыркой): Личность или сознание?

Кирилл (пропустив мимо ушей): Почему наше «Я» вынесено за пределы нашей картины мира, то есть мы ощущаем его вынесенным, мы не находим его в ней, – почему?..

Мать (почти смеясь): Потому что наше «Я» выступает как субъект познания, а вся остальная реальность – как объект познания, это и дураку ясно!

Кирилл (как бы не слыша): Потому что оно само и есть картина мира. Оно не часть целого, оно тождественно целому! Множественность «Я» – иллюзия, на самом деле существует лишь один всеобщий разум.

Мать (со скукой): Еще Шеллинг писал об Абсолютном разуме как абсолютном тождестве. А у Фихте всё есть только «Я», бытие выводится из самосознающего субъекта. Только они называли это трансцендентальным идеализмом.

Кирилл: Да наоборот: не все есть «Я», а «Я» есть все!

Мать: Знаешь что, изливай эту лабуду на своих одноклеточных актеров.

Кирилл делает то, к чему настолько не был готов еще мгновение назад, что вряд ли можно сказать «делает» – скорее с ним делается. Он вскакивает и со всей данной ему от рождения и удвоенной тренировками силой ударяет по столу кулаком. Мать закрывает лицо руками. Две стоявшие на столе чашки опрокидываются, одна из них катится и срывается с края. Раздается истошный дребезг, мать вздрагивает, крепче прижимая ладони к лицу.

Кирилл (ровно, даже негромко): Я прошу тебя никогда больше не разговаривать со мной в таком тоне.

Он выходит их кухни, понимая, что нечто изменилось, и, судя по всему, необратимо, но как именно изменилось и в лучшую ли сторону, осмыслить пока не может и не хочет.

В офисе штаба.

Олег: Ну-с, вот чем нас сегодня порадовали наши заклятые доброжелатели из «Нормальной газеты»… Вчерашний выпуск, заголовок – «Ядро и корень»: «Почему-то некоторым политическим ораторам никак не дает покоя содержимое понятия…» – по-моему, это неграмотно, «содержимое понятие», ну да чего от них требовать, язык-то неродной – «… содержимое понятия «коренной народ»…» (Батищев машет рукой, мол, довольно цитат.) Тут же фото с митинга: меня обозвали Геббельсом, Кирюху Герингом, хотя до Геринга ему полцентнера не хватает… ну а вас, Артур Михалыч, красноречиво обошли.

Елена Гелиевна, секретарь штаба, немолодая дама с пронзительным голосом: В суд на них подать! В суд!

Олег: А что, Артур Михалыч? За оскорбление…

Батищев: Посудиться еще успеем. Надо быть выше. Ситуация рабочая. На нас теперь до выборов помои будут цистернами лить, так что пока привыкайте, ребята, а там…

Кирилл: Нам просто завидуют. Потому что мы не ищем ничего для себя. Мы бескорыстны.

Батищев (указывая на Кирилла и обводя взглядом остальных): Золотые слова!

Вечером после репетиции, в фойе. Все разошлись, кроме Кирилла и Вики.

Кирилл: Вы сейчас куда?

Вика: За угол. Я всегда там паркуюсь.

Кирилл: А мне к трамвайной остановке.

Вика: Ты ездишь трамваем?

Кирилл: Да.

Вика: Машины нет?

Кирилл: Нет.

Вика: И водить не умеешь.

Кирилл: Не умею.

Вика: Мужчина должен уметь водить. Даже если водить пока нечего.

Салон машины, Кирилл на водительском месте, Вика – на соседнем.

Вика: … Теперь подай назад. Задняя передача! Та-а-к, осторожненько… Не забывай, что когда ты крутишь влево, задние колеса уходят вправо… Стоп!..

Кирилл успевает в последний момент надавить на тормоз – за считанные миллиметры от фонарного столба. Не сказать, чтобы они так уж сильно перепугались, так что смех – не последствие шока, а выражение неловкой радости или радостной неловкости, которую оба испытывают, сидя так близко друг к другу.

Кирилл: Я должен вас поцеловать.

Он не удивлен своей смелости, скорее ему кажется, что наконец-то он заслужил ее, вместе с влечением к этой женщине и с ее несомненным влечением к нему.

Вика: Ну, если должен…

Кирилл целует ее.

Вика (без укоризны, без сожаления и без кокетства): Я тебя старше на восемь лет.

Кирилл (весело): Восемь! То же мне цифра!

Дома у Вики.

Вика: Что такое?

Они садятся на постель. Вика хочет взять руки Кирилла в свои, но получается у нее только положить свои поверх его.

Кирилл (глядя чуть выше их рук и чуть ниже, чем прямо перед собой): Просто у меня… У меня никого не было. Никогда.

Вика: А у меня только и были, что никто. Все, кто был у меня до тебя, – никто.

Они встают, она ласкает его.

Кирилл: Голова кружится… Это потому что он… слишком короткий…

Вика: Глупости. Кто тебе это сказал?

Кирилл: Что слишком короткий или что из-за этого бывает головокружение?

Вика: Одна глупость другой не лучше. (Через какое-то время.) У тебя такое красивое тело…

Кирилл (так нетерпеливо, что почти зло): А лицо?

Он успевает поймать в глазах Вики замешательство.

Вика: Лицо еще прекраснее.

Кирилл: Ложь. То есть, прости, неправда. Ты могла просто сказать, что тебе оно не неприятно, этого было бы достаточно, зачем перегибать палку?

Вика глядит на него наполовину испуганно, наполовину умоляюще, в этом есть что-то детское. Кирилл уже раскаивается, что прицепился и довел себя до жалости и благодарности, которые теперь, едкие до слез, выжигают его изнутри, словно кислота. Сквозь это жжение, или через него, он отчетливо видит, что не любит Вику. Все испорчено, эрекция опала, желание ушло. Кирилл со страхом догадывается, что может заниматься сексом только с женщиной, которую любит. Но раньше, чем догадка дорастет до открытия, Кирилл еще раз побывает у Вики. Перед этим он, специально ради этого придя в театр, повинится за то, что ставил под сомнение ее искренность, а она заверит его, что была на сто процентов искренна. В тот же вечер состоится вторая попытка. На сей раз обойдется без головокружения, хотя и не без заминок и шероховатостей, сопутствующих, как будет божиться Вика, первому разу всегда и у всех. Кирилл услышит от Вики неумеренные похвалы, в искренности которых принудит себя не сомневаться. Он испытает шок от того, насколько оргазм с женщиной превосходит по силе оргазм с самим собой, опустошение, потому что вот все и закончилось, – и горечь. Горечь открытия, которая сама же есть и открытие: всякий раз после сколь угодно мощного наслаждения, полученного с нелюбимой женщиной, он будет чувствовать такую же горечь, как теперь.

А сейчас Кирилл извиняется, говорит, что у него пропало настроение, и уходит, почти ненавидя Вику из-за ее униженно-отчаянных уговоров, заставляющих его ненавидеть себя.

Дома у Вики.

Кирилл: Я не считаю себя антисемитом. Просто одна нация не должна навязывать другой свои ценности, только и всего. У них свои ценности, у нас свои.

Вика: А вот наш Гоша, он очень интересуется своими корнями и все такое, серьезно изучал Тору, и вот он рассказывал, что там, у них, в Торе, все время говорится о чистоте сердца, о необходимости быть милосердным, честным, справедливым, помогать вдовам и сиротам… Проявлять великодушие к врагу… В общем, все, что разделяет любой нормальный человек.

Кирилл: В том-то и соль, что любой и нормальный! Человек не должен довольствоваться нормальностью. Христос пришел разве для того, чтобы напомнить элементарные правила человеческого общежития? Социальные нормы? Христос был вознесен на крест, чтобы и нас вознести. Царство Его не от мира сего. А евреям было нужно и всегда, во все времена, нужно только земное царство. Мы не от мира, поэтому мир нас и ненавидит. Ненавидит, понимаешь? Те люди, для которых предел добродетели – не возжелать осла ближнего, которые верят, что им заповедано плодиться и размножаться, они, конечно, не потерпят, если кто-то станет утверждать как ценность приобщение к Абсолютному Бытию.

В.: А я бы размножилась… Ты разве не хочешь детей, ну, когда-нибудь?

К.: Вряд ли. Ты меня сбила… Евреи хотят привязать нас к земле, заставить нас принять его единственность, его правила как единственные! Они до конца будут объявлять героические ценности опасными, для них это соблазн. А ценности Евангелия – героические. Ты посмотри, как вышучивается все героическое, все святое. Кругом одно «хи-хи, ха-ха»! Постмодернизм – это тоже способ заземлить…

Из прихожей раздается звук поворачиваемого ключа – отпирают входную дверь. Вика, со спокойным и даже застывшим лицом, вскакивает, накидывает халатик и выходит в прихожую. Кирилл слышит ее разговор с мужчиной, негромкий, но торопливый и раздраженный, и сразу чувствует пока еще не совсем внятный ему стыд от того, что пытался разобрать слова. Мужчина входит в комнату, Вика за ним. От неожиданности Кирилл замирает и остается, где был и как был.

Мужчина (Кириллу, растягиваясь ничком на полу и заглядывая под кровать): Я вас побеспокою… Там должны быть мои носки.

Кирилл: Конечно, конечно…

Кое-как обернувшись одеялом, вылезает из кровати и отходит к окну.

Вика (мужчине, тихо и зло): Я бы тебе достала.

Мужчина: Ты не знаешь, какого цвета.

Отдуваясь, встает с пола и быстро что-то запихивает в карман. Кивает Кириллу вместо прощания и выходит. Вика провожает его и запирает за ним дверь.

Вика (входя в комнату): Бывший муж.

Кирилл: Как давно бывший?

Вика (с то ли смущенной, то ли жеманной улыбкой, в которой есть и тонкий-претонкий налет страха): С сегодняшнего дня.

Кирилл бросает одеяло на кровать и начинает одеваться. Вика наблюдает за ним, словно чему-то покорившись.

Кирилл: Интересно, а я бывший с завтрашнего дня или с послезавтрашнего? Или со следующей недели? То есть я сейчас будущий бывший. Будущий никто. Ведь все, кто у тебя был до меня, никто! Значит, и я однажды стану никем.

Вика (хрипловатым голосом): Ты никогда не станешь для меня никем.

Кирилл: Почему я должен тебе верить?

Вика (как бы взвешивая): Действительно, почему?..

Кирилл, нарочно размашистыми шагами, выходит из комнаты.

Вика (идет за ним): Все когда-нибудь становятся бывшими.

Кирилл: Только не я!

Вика (вдруг с отчаяньем, немного «театральным»): Все! И я стану для тебя бывшей! Скажешь, нет?!

Кирилл, уставившись на нее, молчит. Чем дольше он молчит, тем невозможнее становится солгать, хотя, будь это возможно, он не молчал бы. Кирилл чувствует, что ему ни в коем случае нельзя сейчас себя возненавидеть, он должен оставаться правым, оскорбленным, а главное, уйти, и лучше навсегда. Чем меньше он прав и чем меньше оскорблен, тем с большей вероятностью навсегда.

Он едва ли не выскакивает на лестничную площадку и, чтобы не ждать лифт, почти бежит по ступенькам.

Вика (ему вслед, все надрывнее): Я актриса, я заведомо бывшая! Меня выбросят через десять лет!..

В Центре просветления. Первое занятие для новичков. Кирилл сидит дальше всех от Гуру – и чтобы быть ближе к двери на случай, если разберется во всем этом слишком скоро, и чтобы не загораживать обзор.

Гуру: …В медитации мы достигаем тихого, но полностью бдительного сознания, бодрствующего покоя. Постепенно, при методичной практике, снижается уровень стресса, повышается взаимодействие и гармония с окружающей средой. Тот, кто практикует медитацию, вносит свой вклад в созидание мира и спокойствия на планете. Но внешние изменения – не главное. Вы войдете внутрь себя и начнете двигаться к полному просветлению. Через углубленную медитацию человек открывает в себе сначала космическое сознание, а затем божественное сознание. Наконец на заключительной ступени человек соединяется с Брахмой, который есть во всем существующем. В западной традиции принято называть этот источник всеобщего бытия Абсолютом… (Внезапно Кириллу, к немалому того удивлению.) Молодой человек! Может, вы переместитесь чуть ближе ко мне? Так будет лучше и для вас, и для всех остальных. (Все остальные уже повернули головы и высматривают Кирилла.) Я даже отсюда чувствую, как вы напряжены. Ваше напряжение может заблокировать общую энергию, которая выделяется медитирующими в ходе занятия, если вы будете сидеть на отшибе, как бы вовне коллективного тела группы. И наоборот, если вы будете находиться в центре, окруженный другими, общая энергия будет воздействовать на вас и быстрее поможет вам избавиться от напряжения. Поэтому, пожалуйста, пересядьте в центр.

Все это Гуру произносит крайне приветливо и мягко, так что напряжение, которое у Кирилла и вправду имеется, и изрядное, начинает спадать раньше, чем речь окончена. Пораженный и при этом тронутый прозорливостью или чуткостью Гуру, под благожелательными взглядами, Кирилл встает и пересаживается в середину, где ему уже освободили пространство.

Гуру: Помимо физического у нас есть духовное тело. Чтобы наш дух освободился, потому что только при таком условии возможно соединение с Брахмой, необходимо сначала освободить наше духовное тело от препятствий, создаваемых физическим телом. Этому способствуют определенные положения физического тела, позволяющие максимально расслабить скелет и мышцы, а также правильно дышать.

Поза лотоса Кириллу никак не удается. Виной ли тому развитая мускулатура ног или не до конца отпустившее напряжение – так или иначе, Кирилл сознает комичность своих попыток, и, кажется, его возрастающая досада сейчас напрочь заблокирует общую энергию. Но тут чьи-то руки, едва ли такие же сильные, как у него, но кажется, что усиленные уверенностью, крепко берут его лодыжки и, словно даже без особой натуги, укладывает ноги кренделем. Кирилл поднимает глаза: это молодой человек примерно его лет, бритый наголо, с красивым, открытым лицом и настолько доброй улыбкой, что в ней нет места ни для каких примесей, будь то дружелюбная ирония, снисходительность, покровительство, даже сочувствие. Эту улыбку можно назвать чистой. Как и лицо молодого человека, как и взгляд его светло-карих глаз. В мочках ушей у него переливаются крохотные самоцветы.

Кирилл: Спасибо.

Молодой человек (с той же улыбкой, усаживаясь в «лотос» наискосок от Кирилла, где и сидел все это время): Не за что.

Гуру: … Во время медитации человек отключает чувства, сосредоточив внимание на одном объекте, абстрагируясь от всего, за исключением этого объекта.

Кирилл решает для начала сосредоточить внимание на самоцвете в том ухе, которое ближе к нему.

Кирилл и Женя, так зовут молодого человека, вместе идут к метро.

Кирилл: Тебе как музыканту это помогает?

Женя: Твой вопрос следует ложному направлению. Музыкант во мне здесь ни при чем. Я нашел путь внутрь себя, и это отразилось на всем – в том числе на музыке.

Кирилл: А там, внутри себя… ты ощущаешь, что никакого тебя на самом деле нет, а есть только Единое?

Женя (с улыбкой, по-прежнему лишенной и тени снисходительности): Опять ложное направление. Я – есть, и Единое есть, и Единое и я – одно и то же. Вот чему учит Веданта.

Кирилл: Но ты это чувствуешь?

Женя: Чувствование – не совсем верное слово. Однажды я просто вошел в это. И с тех пор я знаю, что это так.

Кирилл: Через медитацию?

Женя: После нескольких лет практики. (Снова улыбаясь.) Кстати, про общую энергию, которую ты якобы можешь заблокировать, – выкинь из головы, это было сказано, чтобы тебя включить.

Кирилл: Я подозревал.

Женя (уже без улыбки): Не жди быстрого результата.

Кирилл: Понимаю. Как в спорте.

Женя: Не совсем… Я, правда, о спорте знаю понаслышке, но, насколько могу судить, в спорте результат скорее зависит от некоего преодоления себя, а здесь все-таки…

Кирилл: От чего?

Женя (поспешно): Скажи, а почему ты решил, что тебе нужна медитация?

Кирилл не может ответить начистоту – что ему надоели запертые стеклянные двери, а может, одна и та же запертая стеклянная дверь. Он не может сказать, что разбить стекло невозможно, поэтому приходится искать или ключ, или другую дверь, специально для него отворенную, и что чувствует, будто к этому понуждают его Гротовский, Шрёдингер, Бердяев, Антонина, ее отец и даже, наверное, Христос.

Но даже чтобы решиться сказать Жене то, что Кирилл в итоге говорит, ему приходится сломить огромное сопротивление.

Кирилл: Я хочу выйти за свои пределы. И для этого мне надо войти внутрь себя.

Произнеся эти слова, Кирилл не может смотреть на Женю. А Женя смотрит на него – и хорошо, что Кирилл пропускает этот его взгляд, – впервые со смесью робости и сострадания.

В Минералогическом музее. Кирилл и Женя стоят перед витриной с кварцитами.

Кирилл (глядя перед собой): Они живые. Они живут во тьме, но свет в них самих.

Женя (глядя на него): В тебе тоже свет.

Кирилл (все так же глядя перед собой): В Евангелии сказано: «Если свет, который в вас тьма, то какова же тьма?» В нас, в людях, тьма. По большей части. А в них – свет.

Женя: Вот бы не подумал, что ты станешь цитировать Евангелие.

Кирилл: Почему бы и не процитировать?

Женя: Ты верующий?

Кирилл: Пока не решил.

Дома. Кирилл сидит посреди комнаты в позе лотоса. Ставит перед собой на пол то, что уже некоторое время перекатывает большим и указательным пальцами, – образец горного хрусталя. Это его новый талисман, вместо пирита. Он закрывает глаза и пытается сосредоточиться на горном хрустале, ощутить себя с ним единым целым. Ему кажется, что он что-то видит внутри себя. Это кристалл, у него ровное матовое сияние. Но сияние все тускнеет, кристалл постепенно исчезает, растворяется во тьме, которой Кирилл еще миг назад не замечал. Вот кристалла уже нет, есть только тьма. Это не тьма ночи, не тьма бесконечности или космического пространства, это тьма без глубины, без объема, в ней нечем дышать, но не как в чулане или в штольне, откуда выкачан воздух, не как где бы ни то было, а потому, что в ней дышать негде, некому и незачем. Кирилл слышит все более частые удары своего сердца и свое все более судорожное дыхание, а секунду спустя уже снова видит письменный стол, тахту, задернутое занавесками окно. С открытыми глазами он еще некоторое время прерывисто дышит под частый стук, как если бы вырвал себя из кошмарного сна.

Кирилл дожидается Вику возле театра, за углом, у ее припаркованной машины. В театр он не заходит с тех пор, как принял для себя несостоятельность что режиссерской, что актерской карьеры. С тех же пор он не видел Вику.

Вика появляется из-за угла, замечает Кирилла, останавливается, смотрит на него без выражения, идет, слегка склонив голову, к машине. Почти один в один то же самое Кирилл себе представлял минутой и десятью минутами назад. Разве что Вика смотрела на него не без выражения, а, как в кино, с неким сильным и противоречивым чувством. Сильное и противоречивое чувство, на которое Кирилл уже не надеется, уготовано ему несколькими мгновениями позже.

Кирилл: Выходи за меня замуж.

Лицо Вики, только что ничем, кроме усталости не отмеченное, выражает изумление на грани ужаса. Этот ужас настолько не уместен, настолько чрезмерен, что передается Кириллу, и целую секунду уже он испытывает сильнейшее и противоречивейшее чувство: страх чего-то, чего так боится Вика, страх за саму Вику, а также обиду на нее и гнев на себя.

Вика: Как ты узнал?.. Я же никому не говорила…

Кирилл: О чем? Что узнал?

Вика (отставив веру в сверхъестественное и вместе с ней изумление): У меня будет ребенок от тебя. Точно от тебя. Я высчитала: со Славой мы тогда уже разъехались. Второй месяц…

Ее ли будничный тон, а может, схлопывание разом страха и обиды действует на Кирилла так, что он хочет, но не может удивиться.

Кирилл: Сейчас загсы уже закрыты, а завтра с утра пойдем и подадим заявление.

Вика (с кислой улыбкой): Сначала я должна развестись.

Грядущая женитьба – второй после вступления в партию значительный шаг, о котором Кирилл не докладывает матери. Третий, вытекающий из второго, – он переводится с кафедры геологии на кафедру обогащения и переработки полезных ископаемых. В деканате он объясняет, что вскоре ему предстоит содержать семью, а потому целесообразнее получить диплом, более выгодный с точки зрения перспектив трудоустройства.

Вика предложила, а Кирилл согласился не видеться, пока развод не будет получен.

То же помещение в Центре просветления, где проходят занятия йогой, но сейчас тут концерт: ансамбль из трех музыкантов исполняет индийскую классическую музыку. Публика сидит на полу, рядов как таковых нет, но Кирилл все-таки ближе других к музыкантам. Он знает не только все инструменты по именам и звуку: танпура, тамбла, сарод, но и то, что конечная цель раги – раса, духовное единение исполнителя и слушателя. Женя играет на сароде. Кирилл никогда не думал, что ему может понравиться вот такая музыка, хотя «нравится» не передает сути отношений между ними (о том, что с музыкой можно вступить в отношения, а не просто воспринимать ее, он тоже никогда раньше не думал). Можно сказать, что между Кириллом и звучащей музыкой отношения взаимного доверия и тепла. Примерно такие же, как между Кириллом и Женей. С музыкой, которую слышит Кирилл сейчас и которую прежде слушал дома у Жени в Женином исполнении, ему так же спокойно и легко, как с Женей. С минералами, с театром, с Антониной Кирилл словно пребывал в высшей точке, в которой невозможно удерживаться дольше мгновения, только срыв почему-то откладывается и откладывается. С самим собой ему тяжело. Спокойно и легко ему еще не было ни с кем и ни с чем.

Кирилл (он несет Женин инструмент, когда они идут по улице): Странно, я бывал на концертах метал-групп, но только теперь понял, что такое живая музыка.

Женя (с улыбкой): Музыка – это и есть жизнь. Самое прекрасное в жизни мимолетно и преходяще, а музыка – это сама мимолетность, это неудержимость мгновения. Запись, по сути, обман, потому что каждая запись – только одна из триллиона триллионов возможностей. Музыка рождается здесь и сейчас, а в «здесь и сейчас» нет никаких других возможностей, понимаешь?

Кирилл (довольно резко): Категорически не согласен, что самое прекрасное мимолетно. Если все есть Единое, значит, все вечно, а если все вечно, то прекрасное неизменно и постоянно.

Женя (с той же улыбкой, на которую Кирилл, однако, не обижается): Что-то я не могу понять, из чего ты делаешь такой вывод.

Кирилл хочет было ответить, но отвечать нечего: он и сам не понимает, из чего сделал свой вывод. Неожиданно Кирилл чувствует, что, произнеся слово «Единое», не верит самому себе. Ведь для него нет никакого Единого. Для него существует все как все, но никакого Единого он не знает – так, как Женя, Гуру, Махариши и Шрёдингер. Впрочем, Шрёдингеру Кирилл тоже почти не верит, до Гуру и Махариши ему нет дела – это тоже внезапное озарение, а что касается Жени, то Жене он заставляет себя верить.

Дома у Жени. Кирилл сидит за столом в очень уютной, декорированной желтым и красным – самыми индийскими цветами в представлении Кирилла и, очевидно, Женином тоже – кухне. Женя массирует ему плечи.

Женя: Почему ты перестал ходить на йогу?

Кирилл: Потому что извини, но все это чушь: энергия кундалини, атман, Брахма, чакры… По крайней мере мне это ничего не дает.

Женя молчит.

Кирилл: Скажи… по-твоему, я сильный человек?

Ему кажется, что Женя и теперь не ответит, потому что молчание продолжается еще с полминуты. И Кирилл действительно не слышит ни «да», ни «нет».

Женя: Сильные люди особенно нуждаются в заботе и понимании.

Кирилл встает и отходит к раковине, чтобы быть к Жене спиной. Ему нужно остановить слезы, у которых, кажется, нет ни повода, ни оправдания. Слезы мало того, что не прекращаются, – Кирилл начинает всхлипывать. Он ни о чем не думает и не знает, почему плачет, и желания знать, почему он плачет, у него тоже нет.

Женя подходит и обнимает его сзади. Так они стоят некоторое время: Кирилл закидывает голову, все-таки пытаясь обратить слезы вспять, а Женя, ростом ему по плечо, прижимается щекой к его спине. Кирилл опускает глаза и смотрит на обнимающие его Женины руки так, словно еще не почувствовал ни их, ни Жениного тела спиной. Он берет эти руки будто две половины какого-то предмета, осторожно размыкает их, и Женя сразу отстраняется.

Кирилл: Да… Ну, мне пора. Собрание важное: выборы ведь в следующем году, все на ушах…

Женя молча провожает его спокойным и внимательным взглядом, которого Кирилл не видит, поскольку ни разу не оборачивается. Он больше никогда ни придет к Жене. А вот Женя однажды придет к нему, правда, не домой, а в другое место, где Кирилл пока даже не пробует себя представить, полагая, как полагает всякий, туда не попадавший, это место созданным для кого угодно, только не для него.

Кирилл стоит у входа в Нескучный сад и ждет Вику. Мать передала ему просьбу звонившей и не заставшей его Вики встретиться тут.

Кирилл: Это связано с бракоразводным процессом?

Вика: Да. Связано. Я отозвала документы. Я остаюсь со Славой. Он любит меня. А ты ведь меня не любишь. Вот видишь, ты молчишь, потому что ты не лгун.

Кирилл: А ребенок?

Вика: Его уже нет.

Кирилл чувствует внезапную боль и рефлекторно начинает плакать, всхлипывая, даже хныча, и уже через несколько секунд, к своему стыду, распознает в этой боли превосходящее ее облегчение.

Тысяча девятьсот девяносто девятый. Кирилл уже год как окончил институт и работает в лаборатории при научном комбинате, специализирующемся на поиске новых способов обогащения золотоносной руды. Еще к концу четвертого курса, посреди которого Кирилл поменял факультет, он почувствовал, как интерес к золоту понемногу заполняет в нем дыру, оставленную вырванными с корнем самоцветами. За дипломную работу «Кинетика гидрохлоридного выщелачивания золотосодержащих руд» Кириллу натянули четверку в счет прежних заслуг – Кирилл урывал для него часы от партийной деятельности и духовного самосовершенствования. Мысль об аспирантуре он решил, во всяком случае, пока, не рассматривать.

Как сотрудник Кирилл на хорошем счету. Среди коллег у него завязались отношения, близкие к приятельским. Да и не только: уже имел место роман сезонной продолжительности, завершившийся по обоюдному желанию. Кирилл так и не понял, почему он начался и почему завершился.

В офисе штаба. Атмосфера почти осязаемо тяжелая. Какой бы ни была энергия здесь все эти предвыборные месяцы, сейчас она, по ощущению Кирилла, заблокирована так, что мизинец не просунешь.

Батищев: Кто нас сегодня порадовал? Олежек. Свежий номер «Нормальной…». Цитата из интервью пресс-секретаря штаба партии «Русское ядро» Олега Мутовкина. Что же вещает Олег Мутовкин? «Лозунг «Россия для русских!», оплеванный прозападническими космополитическими силами, на самом деле означает приоритет титульной нации в распределении государственных и общественных должностей, в культуре и бизнесе… Оглядываясь на примеры из прошлого, нельзя не признать, что тридцать третий год для Германии и немецкого народа имел некоторое оздоровляющее значение…» Конец цитаты. Комментарий «Нормальной…»: «Поразительно, что партия, возводящая себя напрямую к НСДАП, до сих пор не снята с выборов…»

Обстоятельно, со вкусом, рвет газету над головой сидящего Олега.

Олег (не стряхивая обрывки, без уверенности): Но я же почти слово в слово повторил то, что вы сами говорили три года назад…

Батищев (ему в лицо): Три! Три!!! Мало ли, что я говорил три года назад, дубина! А про тридцать третий год ты сам от себя приплел, художественно развил, гуманитарий хренов! Что у тебя здесь – философский камень! (Стучит Олегу по лбу костяшками пальцев.) Что было три года назад, быльем поросло! Выборы через месяц, а ты пасть свою раззявил! Ты же, говно, нас всех ко дну пустил!

Закономерная тишина после устрашающего резюме позволяет Батищеву отдышаться.

Батищев (никому конкретно, с мнимой выдержанностью): Меня с завтрашнего дня и по 15-е в Москве не будет. Отменить поездку нельзя. К моему возвращению скандал должен быть замят. Как вы это сделаете – меня не касается.

Подъезд, в котором располагается офис штаба, взят в осаду группой телевизионщиков. В офисе Кирилл, Олег, внезапно оробевшая Елена Гелиевна и двадцатилетняя Настя, неформальный личный секретарь Косолапова, совершенно разбитая тем, что на этот раз он не взял ее с собой.

Олег (чуть громче, чем себе под нос): И что им надо?.. Это чистой воды психологическая атака…

Настя (словно во сне): Кто-то должен к ним выйти…

Олег (шумно вздыхая и ерзанием обозначая, что встает): Mеa culpa. Я же считываю повисший в воздухе тонкий намек…

Кирилл (поднявшись рывком, Олегу): Обосрался и сиди. Я к ним выйду.

Он срывает резинку с лежащего на столе перед Еленой Гелиевной свернутого цилиндром предвыборного плаката, ладонями заглаживает волосы назад и собирает в маленький хвостик. Протягивает Насте раскрытую ладонь, в которую та, мгновенно поняв жест, вкладывает коробочку теней с зеркальцем. Повернувшись ко всем спиной и держа зеркальце на вытянутой руке, Кирилл смотрится в него с полминуты. Остальные уставились на его затылок с хвостиком, как будто могут разглядеть и отраженное лицо. Кирилл выходит.

На следующий день дома.

Кирилл (его взгляд почти лучится): Включи первый канал.

Мать: А что там?

Кирилл: А вот увидишь.

Выпуск новостей тянется, мать периодически вопросительно оборачивается на Кирилла, ловя его устремленный в телевизор окаменевший взгляд. Под самый занавес на экране возникает Кирилл, к его лицу поднесен микрофон.

Кирилл Андронов, пресс-секретарь штаба партии «Русское ядро» (сначала смотрит на держащего микрофон журналиста, затем, ближе к концу, – в камеру): Высказанная точка зрения является сугубо личным мнением сотрудника штаба, не согласованным с руководством партии. Мутовкин уже получил взыскание и отстранен от должности. Цель нашей партии – сильная и процветающая Россия для всех населяющих ее народов. За такую Россию мы боремся, ради нее мы готовы идти до конца, несмотря на все чужие попытки использовать опрометчивые высказывания отдельных членов партии для того, чтобы нас скомпрометировать.

Мать: Наловчился…

Кирилл: И это все, что ты можешь сказать?!

Мать: Ах, ну да. Прими мои поздравления: ты в телевизоре.

Кирилл: Ты что, нарочно? Ты же не можешь не понимать, что для меня не это главное!

Мать (неожиданно взрываясь): Это, это для тебя главное! Тоже мне – спаситель России! Да нет тебе никакого дела до России! Власть и самолюбование! Вот что главное для тебя и твоего Батищева!

Кириллу кажется, что гнев, всегда приходивший ему на выручку, как будто прорубавший в груди щель, через которую вытекала раскаленная магма, так же застигнут врасплох, как и он сам, и изменил ему.

Кирилл был уверен, что знает, чего ждать от матери. Он давно не ждет ни одобрения, ни попыток понять, ни готовности разделить его горе или успех. С некоторых пор не ждет и справедливости к себе. Но и смертельного удара он тоже не ждал, и только сейчас Кирилл понимает, насколько был беззащитен.

Мать: И тренировки, из-за которых ты чуть себя не загнал, и эта никому не нужная учеба на «отлично», и режиссура!.. Все только ради того, чтобы тобой восхищались и чтобы презирать тех, кто тобой восхищается! Чтобы чувствовать, что они у тебя в кулаке!

Она еще продолжает кричать, давая выход тому, что рвется из нее наружу, тогда как Кирилл уносит в себе расплав, который ему сегодня не извергнуть… впрочем, нет. В подъезде Кирилл складывается пополам, почти как на треке перед стартом, и вот оно, то, что так, жгло, поднимаясь по пищеводу, – всего-навсего желчь.

Кирилл нащупывает в связке ключей на брелоке ключ от квартиры Антонины. Он им ни разу не воспользовался, хотя уже год как вошел в права наследования. Кирилл впервые едет один до той станции метро, до которой прежде ездил с Антониной, впервые один заходит в подъезд, в который они прежде заходили вдвоем. Впервые отпирает ее квартиру своим ключом, потому что теперь это его квартира. Заходит и некоторое время стоит в прихожей. Чего-то не происходит: правильно, к нему не выходит, молча и почти бесшумно, огромный пес. Внезапно Кирилл чувствует, что у него в носу как будто все опухло. Здесь накопилось слишком много пыли. Но он все равно здесь переночует, как хотел два с половиной года назад. Кирилл открывает окна, находит рулон марли (ему даже не нужно долго искать), заматывает себе нос и рот и приступает к уборке.

Вся мебель и почти все книги на месте, нет лишь фоторабот Хааса, нет игрушечного скотч-терьера по имени Бото, нет образца антонита. Кирилл распахивает платяной шкаф… Ему хочется думать об Антонине, но он не удерживает мысль о ней дольше нескольких секунд, пока глядит на оголенные вешалки. Он продолжает думать о том, о чем думал всю дорогу сюда. Всю дорогу он вопрошал какую-то инстанцию, почему мать ненавидит его настолько, что эта ненависть превращает светлое и чистое в темное и грязное. Теперь, с усилием дыша, Кирилл вдруг понимает: инстанция не отвечала ему, потому что сам вопрос, как выразился бы Женя, следовал ложному направлению. Ложным направлением был сам вопрос. Лишь теперь, в тишине квартиры, Кирилл это сознает. Когда он сказал Жене, что свет, который в нас, тьма, ему только казалось, будто он говорит и о себе тоже. Он говорил о каких-то умозрительных «нас», ослепленный светом своей тьмы, которую долго видела в нем только мать, а он увидел медитируя на кристалл, но тогда еще не узнал. Лишь теперь, в тишине и в запахе пыли, Кирилл и видит, и узнает ее. Удивительно, но для того, чтобы увидеть тьму в себе, вовсе не нужно закрывать глаза и сосредотачиваться. Кирилл видит пол квартиры, по которому возит шваброй, а между полом и собой – тьму внутри себя. Она видится ему как плотное вещество, как субстанция. Она особенная, эта тьма, она безнадежнее просто тьмы, подразумевающей наличие где-то рядом света, потому что она сама – единственный свет. Кирилл понимает, что никогда не примет ее в себе. Можно принять родимое пятно, можно принять свои границы, свою ненужность и невечность, можно, наконец, принять в себе тьму наряду со светом, но тьму как свой единственный свет – никогда.

Кирилл бросает швабру и закрывает лицо руками, чувствуя, как намокает марля. Он слышит тихое, словно чье-то чужое скуление, но это скуление перекрывается воплем, который Кирилл и слышит, и не слышит, потому что это ложь.

Во мне есть свет. Во мне есть свет. Во мне есть свет.

Кирилл понимает, что ложь означает отчаянье. И, с ужасом, – что отчаянье из-за потери Антонины, потери, которая предшествовала ее смерти и была страшнее, отчаяньем он бы сейчас не назвал.

В офисе штаба. Батищев (разливая всем коньяк): Ну, ни одна сука больше не вякнула о снятии нас с выборов. (Кириллу): За тебя! За нашего спасителя!

Кириллу неловко слышать это звание, вновь примененное к нему через такой короткий промежуток.

Олег: Он назвался пресс-секретарем, а какой он пресс-секретарь, кто его уполномочил? И им достаточно поднять нашу программу, где черным по белому написано, что первоочередными являются интересы русского и других коренных народов Российской Федерации – коренных, а не всех…

Кирилл: Надо было решить проблему в краткосрочной перспективе.

Батищев (указывая на Кирилла и обводя взглядом остальных): Мозг! Тактически мыслит.

Кирилл и Батищев сидят на заднем сиденье машины Косолапова, у которого с недавних пор появился личный шофер.

Кирилл (глядя в пол): Я раньше не лгал.

Батищев (хлопая его по колену): Плохое, Кирюша, – это от чего другим людям плохо. А от твоих слов, правда оно и ли не правда, всем стало только хорошо. Ты меня слушай насчет плохого и хорошего. Крошка сын к отцу пришел… Отец-то есть? (Кирилл, все еще не поднимая глаз, мотает головой.) Вот, а что касается сравнений с Германией… Немцы и русские – два единственных народа, которым знакомо Ничто. (Со значительностью.) Ничто, понимаешь?

Кирилл: Понимаю. Мне оно даже очень знакомо. Оно во мне.

Катищев (отечески тыча Кириллу указательным пальцем в лоб): Только не заносись.

В офисе штаба. С первой же секунды, войдя в приемную, Кирилл чувствует, что настолько тяжелой атмосферы тут не было даже в недавние трудные для партии времена.

Елена Гелиевна (поводя подбородком в направлении кабинета Батищева, робко): Велел тебе зайти.

Кирилл заходит в кабинет. Косолапов жестом приглашает его сесть, вытаскивает откуда-то и распластывает на столе перед Кириллом газету.

Батищев: Читал?

Кирилл берет газету и читает.

Батищев (мрачно): Третий абзац.

Кирилл (дочитав, поднимает глаза на смотрящего мимо, в стену Батищева): Но это же бред сивой кобылы! Это ж надо такое!.. Человек, которого вы столько раз называли одним из врагов России, якобы финансирует партию! (нервно смеется). Вот сволочи! Из всех, на кого вы нападали, выбрать самого замаранного криминалом, и именно он якобы!..

Батищев (как бы себе): Одного не возьму в толк: какая гнида выдала… Ни одна ведь сумма через банк не прошла, все только купюрами из рук в руки… В общем так: сейчас мы придумаем, что ты скажешь журналистам…

Кирилл: Погодите, погодите! Не понял… Так это что – правда?

Батищев (доверительно): А ты думал – на какие средства мы кампанию проводим? Офис этот – что, на членские, что ли? Гибче надо быть, тактически мыслить!

Кирилл встает, достает партийный билет, одетый, как студенческий, в «корочку». Просто положить его на стол он не может, но его рука сама вдруг сжимается, и «корочка» ломается в кулаке.

Кирилл: Я придумал, что сказать журналистам. Для начала про долгосрочную перспективу. Затем про гибкий, тактический подход. «Нормальная…» ссылалась на непроверенный источник, а я…

Батищев: А ты – проверенный. Что у тебя есть? Ничего! И сам ты – никто. Зарвался… Думаешь, ты фюрер? Говно ты, а не фюрер!

Кирилл, стоящий вплотную к столу, делает от него шаг назад, а затем снова вперед и нависает над столом, упершись в него руками. Нельзя сказать, что он двигается бессознательно, но его телу как будто не нужна команда, оно само собой управляет. Кирилл не знает, зачем навис над Батищевым, он только с удовлетворением ловит испуг в его глазах, но вот выдвигается ящик и со стороны Батищева из-под стола высовывается какой-то небольшой предмет, который Кириллу еще не доводилось видеть так близко. Это дуло пистолета.

Батищев: Марш отсюда. Кругом марш.

Кирилл выходит из ступора не сразу, но все же быстро – сказывается теннисная реакция. Он пятится, глядя в глаза Батищеву, и, чтобы надавить на ручку двери, заводит руку за спину. Кирилл понимает, что это ребячество, но он хочет уйти отсюда в, пусть обманчивом, сознании своей силы.

Кирилл едет не домой и не домой к Антонине, как он то ли по привычке, то ли из упрямства называет про себя свою новую квартиру. Он приходит в Минералогический музей. Последний раз он был тут с Женей, до Жени – с Антониной, с кружком, но еще никогда один. Впрочем, Кирилл не может быть здесь один. Пожалуй, это единственное место, где он никогда не будет один. Ему нужны только несколько витрин, но перед каждой он стоит подолгу, не конца отдавая себе отчет в том, что именно видит.

Номер гостиницы в небольшом восточносибирском городе. Кирилл уже упаковал вещи, его отпускной визит к Паше, еще не посватавшему дочь магната, но уже занявшему должность на алмазодобывающем предприятии, визит, затеянный скорее ради местных ландшафтов, чем ради мнимой дружбы, истек. Паша стоит тут же, но это не обычное прощание. Кирилл не столько внимательно, сколько напряженно рассматривает содержимое маленького бумажного свертка, который держит перед ним Паша. Собственно, рассмотреть он уже все рассмотрел и просто тянет время.

Паша: Разве справедливо, что человек, нашедший самородок, должен сдавать его в Гохран и получать от государства мизерный процент? Это произвол! Государство для человека, а не человек для государства, так? Но почему когда человек обует государство – это плохо, а когда государство обует человека – это хорошо. Где логика?

Кирилл: Откуда ты знаешь, что они не ворованные?

Паша: От верблюда. Слушаешь, я здесь уже год, все передо мной как на ладони. Жалко народ, елки-палки! Перебиваются как могут. Вот, набрел мужик на алмазные россыпи, и тут счастье норовят отнять. Где справедливость? (Кирилл пожимает плечами.) Пойми, на редкость удачно подвернулось, что ты летишь в Москву. Меня сейчас, во‑первых, на несколько дней не отпустят, а во‑вторых, знаешь, как нас проверяют? О-о-о!.. А ты не связан с предприятием, тебя так шмонать не будут. Вот телефон посредника в Москве, который уже выйдет на покупателя, – ты вообще не рискуешь. Что, все сомневаешься?

Кирилл: Да нет.

Паша: Супер. Ну, давай…

Кирилл задирает нательную майку. Сергей берет лежащий тут же наготове бинт и начинает обматывать им Кирилла, прокладывая слоями алмазы.

Паша (усмехаясь): Алмазная Мария…

Вестибюль научного комбината, рабочий день кончился. Кирилл спускается по ступенькам, направляясь к турникету, навстречу ему в свою очередь делают несколько шагов двое мужчин в милицейской форме.

Один из них: Андронов Кирилл Алексеевич? Капитан милиции Костюченко. Вам придется пройти с нами. Вы задержаны по подозрению в нарушении статьи 191 Уголовного кодекса Российской Федерации «Незаконный оборот драгоценных металлов, природных драгоценных камней или жемчуга».

Кирилл (без удивления): Мне надо позвонить матери.

Костюченко (миролюбиво): Из отделения позвоните.

В изоляторе временного содержания. Мать подходит к решетке, ее лицо выражает то ли растерянность, то ли опаску, так или иначе, что-то настолько для нее не характерное, что это выглядит мало-мальски естественно лишь в таком не характерном для нее месте.

Мать (неуверенно): Не волнуйся, Кира, у тебя будет хороший адвокат. Я верю, что ты ни в чем не замешан.

Кирилл (не глядя на нее, хмуро): Я замешан, мама.

Мать, так же неуверенно, протягивает руку между прутьями и похлопывает Кирилла по щеке.

Комната для свиданий в СИЗО. Кирилл и Женя сидят друг напротив друга за столом по разные стороны прозрачной звуконепроницаемой перегородки. Разговор между ними осуществляется через переговорное устройство.

Кирилл: … В целом терпимо, лучше, чем я думал. Со мной в камере еще пять человек, все тоже по «экономическим» статьям, так, мелочи, поэтому никто не роскошествует. (Косится на охранника в углу.) Главная беда – пыль. Слава Богу, мать упросила, чтобы ей разрешили передать мне супрастин, так что сейчас полегче… бушевал, что жене не позволили передать ему вязание. Ну, из-за спиц. Чуть ли не рыдал, мол, это лучшее средство, чтобы успокоить нервы, – он очень нервничает перед судом… Знаешь, один тут, Вторая беда – с утра до ночи слушаешь чужие разговоры. Про гонки на внедорожниках по Казахстану с каким-то губернатором… Только чтением отвлекаешься. И от их болтовни, и от своих мыслей. Спасибо за Сергия Булгакова, давно собирался его почитать. Если еще придешь, принеси, пожалуйста, Томаса Манна, «Волшебную гору»? Чудно: мне ее порекомендовал человек, которого обвиняют в хищении, но он не виноват, его подставили партнеры, которых он считал друзьями. Сам он по образованию врач-ортопед, но решил производить молочную продукцию, они втроем выкупили у бывшего колхоза ферму, где все разваливалось, отремонтировали, коров завезли… Прости, может, тебе не интересно?

Женя: Мне интересно, рассказывай.

Кирилл: Так вот, дальше он просто не глядя подписывал всю документацию, которую эти двое ему подсовывали, потому что доверял им. А они наворовали и смылись, оставив его с гигантскими долгами. Он мне целую лекцию прочел о том, как устроена молочная ферма, как ухаживать за коровами, какие к их содержанию и к молоку предъявляются санитарные требования. Я даже не представлял, сколько денег уходит просто на взятки… (Снова косится на охранника.) Я слушал его не столько от скуки, сколько из сострадания – невинно ведь сидит человек, и сколько, возможно, потом просидит, уже в другом месте…

Женя: Ты не обидишься, если я спрошу?

Кирилл: Спрашивай о чем хочешь.

Женя (опустив глаза): Ты правда?..

Кирилл: Правда ли я замешан? Правда ли виновен? Правда.

Они на несколько минут замолкают.

Камера. Ночь или поздний вечер. Кирилл лежит на нижней койке двухъярусной кровати, читает при свете карманного фонарика.

Ортопед (с верхней койки над ним): Я ни о чем не жалею.

Кирилл понимает, что эта внезапная реплика, не продолжающая никакой оборванный разговор, адресована только двоим здесь: ему и ее произнесшему.

Кирилл: Не жалеете… о чем?

Ортопед: О том, что доверился. Я бы и сейчас так сделал.

Кирилл (почти возмущенно, но не отдавая себе в этом отчета): Дали бы себя кинуть?

Ортопед: Не надо употреблять это гнусное слово. Да, если когда-нибудь, после того как я выйду, у меня опять будет совместный бизнес с людьми, которых я много лет знаю, я буду прежде всего полагаться на их честность.

Кирилл: И вас снова обуют. Простите за слово.

Ортопед: Пусть они жалеют о том, что так поступили. Всегда доверяйте людям, Кирилл.

Другой сокамерник: Эй, ночь вообще-то! Людям спать охота!

Третий сокамерник (с ехидцей): А тебе завтра в первую смену к станку?

Ортопед (Кириллу): Спокойной ночи.

Кирилл: Спокойной ночи.

Ортопед: Не волнуйтесь. Я думаю, вам дадут условный.

Кирилл (немного сердито): Спасибо.

Другая комната для свиданий. Здесь нет стеклянной перегородки, так что Кирилл и адвокат могут сидеть за столом и разговаривать почти так же непосредственно, как в любом помещении, не связанном с пенитенциарной системой.

Кирилл: Аркадий Маркович, я слышал, Павла, то есть Худяева, отпустили под залог до суда. Вы не знаете, за меня внесут залог?

Адвокат (опускает глаза, даже немного краснеет): Мне про это ничего не известно, увы. (Бодро.) Давайте лучше перейдем к нашим текущим делам, тем более что дела наши ткущие совсем неплохи. Есть шансы на оправдательный приговор. Да-да! В вашу пользу то, что деньги шли мимо вас. Худяев показал, что вы единственный из всех посредников при операциях, кто не был в доле, – на это и будем упирать…

Кирилл: В какой доле? Какие деньги?

Адвокат: Что же они, по-вашему, Робин Гуды?

Кирилл: Они?

Адвокат: Они, они. Еще несколько сотрудников и директор предприятия – все получили свою долю как посредники. Кроме вас.

Кирилл (вполголоса и от взволнованности, и от потерянности): Когда суд?

Адвокат: Уже недолго осталось, потерпите. Неделя… Точнее затрудняюсь… Мама вас навещала?

Кирилл: Мать навещала. И один друг.

Адвокат (вставая): Держитесь. Как сказал бы доктор, прогноз благоприятный.

Зал суда. Кирилл и Сергей за решеткой. Кирилл видит в зале мать, Дениса, Ваню и Женю.

Судья: … На основании изложенного и руководствуясь статьей 316 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации суд приговорил: признать Худяева Павла Сергеевича виновным в совершении преступления, предусмотренного частью 2 статьи 191 Уголовного кодекса Российской Федерации и назначить ему наказание в виде лишения свободы сроком на пять лет и штрафа на сумму… На основании статьи 73 Уголовного кодекса Российской Федерации назначенное наказание считать условным в течение испытательного срока 3 года 6 месяцев.

…Оправдать Андронова Кирилла Алексеевича по обвинению в совершении преступления, предусмотренного частью 2 статьи 191 Уголовного кодекса Российской Федерации в связи с отсутствием в его действиях состава преступления на основании пункта 4 части 2 статьи 302 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации. Меру пресечения Андронову Кириллу Алексеевичу – содержание под стражей – отменить и освободить в зале суда.

В машине адвоката, предложившего их подвести, мать и Кирилл молчат.

Дома.

Кирилл: Неужели отец не мог внести залог, чтобы меня, как Сергея, выпустили?

Мать: А почему он должен был вносить залог? Лично я считаю, что две недели в изоляторе были для тебя хорошим уроком.

Кирилл: Как?.. Ты же была там, ты же все видела!..

Мать: Конечно, я все видела, и душа у меня за тебя болела… Но считаю я неправильным, что этого Сергея, твоего подельника, фактически выкупили, чтобы он наслаждался…

Кирилл: Подельника?! Моего подельника?!

Мать: А как еще? Ты совершил преступление, Кира.

Кирилл: И заслужил тюрьму?

Мать: От тюрьмы тебя благополучно избавили, кланяйся в ноги Аркадию Марковичу.

Кирилл: И ты этому не рада?

Мать: Я очень рада, что ты на свободе, Кира. Как мать я очень, я несказанно рада. И по гроб жизни буду благодарна Аркадию Марковичу… что он все так повернул… Но моя гражданская совесть… по-человечески я считаю несправедливым, когда преступление остается безнаказанным. Да, твои подельники тебя обошли и ты не получил своей доли, но это не избавляет…

Кирилл: Ты говоришь так, будто я хотел получить эту долю! Ты что, серьезно так думаешь?

Мать молчит, глядя мимо Кирилла в стену. Она держит голову так, будто ей велели замереть и не шевелиться.

Кирилл: Ты мне не веришь?

Мать: Кира, повторяю, я очень рада, что ты на свободе…

Кирилл: Нет, ты не рада! Ты не рада, что я вообще еще жив. Ты хотела бы, чтобы я умер!

Мать: Кира, не болтай вздор!

Кирилл: Ты хотела бы, чтобы я умер!!!..

Кирилл хватает стол поперек столешницы и отбрасывает в другой конец кухни. Мать вскакивает и убегает. Кирилл срывает со стен подвесные ящики для посуды и швыряет их на пол. Когда через полчаса в кухню уже затихшей квартиры входят санитары, они находят Кирилла забившимся между ножек лежащего на боку стола.

В палате психбольницы. Кирилл недавно проснулся и полусидит на койке. Он не знает, как долго спал, но по тяжести и одновременно вялости в теле и в голове догадывается, что долго (на самом деле сутки). Ему хотелось бы осмыслить свое нынешнее положение, но лень. Лень даже осмыслять то, что он сейчас видит. Например, как сосед слева, парень его лет или чуть моложе, с поразительной пружинистостью и еще более поразительной мерностью, свойственной скорее мячу, нежели живому существу, скачет на койке.

Сосед слева (скачет): Мэджик пипл, вуду пипл! Йоу!

Сосед справа (без возраста, в очках, подняв глаза от журнала с кроссвордом и заметив пристальный взгляд Кирилла на прыгучего): Ему триптокломин вкололи, а дозу не рассчитали. Бывает. Проколбасит теперь до ночи. А чего, молодой, сердце сильное. (Кивает на четвертого жильца палаты, спящего повернувшись к стене.) А этому фенобарбазол вкатили. Он теперь до следующего утра продрыхнет.

Кирилл (с тревогой сквозь лень): А мне что вкатят?

Сосед справа: Ты 120-й сонет Шекспира знаешь?

Кирилл: Нет.

Сосед справа (осклабившись): И я не знаю.

Сосед слева (скачет): А я знаю! Пришла весна цвели дрова и пели лошади медведь из африки приехал на коньках колхозный бык наяривал в баян чечетку бил парализованный кабан!

Кирилл: Мэджик пипл, вуду пипл! (Вскакивает на койку и, еще превозмогая сонную тяжесть, прыгает.) Йоу! Мне здесь нравится! Здесь круто! (В его голосе все отчетливее слышатся слезы.) Я полностью расслаблен! Все мои чакры раскрыты! Я соединился с Брахмой! Йоу! Каммон еврибади!

Сосед справа и давно утихомирившийся сосед слева словно загипнотизированные смотрят на потолок, с которого сыпется штукатурка. Койка не выдерживает и ломается пополам. В приоткрывшуюся дверь палаты заглядывает санитар и смотрит на Кирилла долгим, равнодушно-вопросительным взглядом.

Дни здесь настолько одинаковы, что Кирилл уже потерял им счет не в переносном, а в прямом смысле. В палате тише, чем в камере СИЗО, и меньше пыли, зато нельзя читать. Читать, впрочем, можно в комнате отдыха, особенно если, как сосед Кирилла по палате, предпочитать журналы с кроссвордами всему остальному – слишком уж невелик выбор этого остального. Главным образом комната отдыха посещается ради телевизора. Тем более теперь, когда идет Чемпионат Европы по футболу.

Англия играет с Румынией. В креслах перед включенным телевизором, однако, на этот раз только двое: Кирилл и его сосед справа. Сосед поглядывает то в свой кроссворд, то на экран. Кирилл, подперев рукой щеку, смотрит на экран безразличным взглядом. Это не из-за лекарств – просто он никогда не был большим поклонником футбола.

В комнату отдыха входит священник. Сосед Кирилла тут же освобождает ему кресло.

Священник: Сидите, сидите. Я складной стул возьму.

Священник садится на складной стул между двумя креслами. Его взгляд на экран тоже не назовешь заинтересованным, но в нем скорее усталость, чем безразличие.

Сосед Кирилла: Румыны англичанам забили!

Кирилл (священнику, не отрывая взгляд от экрана): У психов тоже есть грехи?

Священник (тоже не отрывая взгляд от экрана, не сразу): У них есть потребность в исповеди.

Сосед по палате: Батюшка, а правда ведь нужно говорить не «Спасибо», а «Спаси, Господи»?

Священник: Можно и так, и так.

Кирилл (по-прежнему глядя на экран): Я хочу креститься.

Во взгляде священника отражается некоторое, хотя и слабое удивление поворотом разговора.

Кирилл (глядя уже не на экран, а в пол): В СИЗО я читал о. Сергия Булгакова… До того, как сюда попасть, я две недели провел в СИЗО. Меня не оттуда сюда направили, а просто сразу, как только я вышел, у меня случился срыв. Так вот…

Священник: За что вы попали в СИЗО?

Кирилл (со злой – или горькой – усмешкой): «За что»…

Священник: Да, простите. Почему вы туда попали?

Кирилл: Нет-нет, это вы простите, вы правы, я-то туда попал, в отличие от многих, именно за. За дело. Я помогал продавать налево алмазы. Не ради барыша, а… даже не знаю, ради чего. Когда соглашался на это, мне просто казалось, что я могу это сделать. Могу не делать, а могу и сделать. И одновременно я думал, что делаю это из чувства справедливости и гражданской солидарности. (Саркастически улыбается.) Тут нет ничего парадоксального, вот в чем ужас. Всяк человек ложь.

Священник: «Аз же рек во исступлении моем: всяк человек ложь». В исступлении. А это состояние временное.

Кирилл: Временное не значит неправильное.

Священник: По-своему, не поспоришь.

Кирилл: В исступлении можно ослепнуть, а можно, наоборот, прозреть, с этим вы ведь тоже не поспорите? (В концовку последней фразы пытается вложить легкий сарказм.) Однажды я прозрел и увидел, что ложь кругом. (На слове «прозрел» священник с уже промелькнувшим у него ранее слабым удивлением обращает взгляд на Кирилла – и тут же уводит обратно, чтобы дальше глядеть только перед собой, как если бы смотрел матч.) Кромешная ложь. «Кромешная» – это значит, что нет ничего кроме. Только ложь, и ничего кроме лжи. Я не знаю, что хуже: что люди лгут и что они верят лжи, чужой и своей собственности. Все время, пока я находился в СИЗО, я знал, что виновен, что я тут заслуженно и должен понести наказание. Но при этом только и мечтал оттуда выйти и жутко боялся, что мне дадут срок. В зале суда, когда оглашали приговор, я вдруг поймал себя на том – это была секундная мысль, но очень ясная, – что хочу, чтобы меня приговорили к лишению свободы. Когда меня признали невиновным и отпустили, у меня было странное чувство: и стыд, и торжество, и злость на себя из-за того, я торжествую. Я не столько радовался, сколько именно торжествовал. Радость ведь не бывает темной, а вот торжество…

Священник: Соглашусь.

Кирилл: А когда она сказала – она, то есть мать, – что это несправедливо, то, что я не понес наказания за свое преступление, я пришел в ярость, именно потому, теперь я это понимаю – нет, тогда уже понимал, в том-то и дело, – что она сказала! Не потому, что она так думает, а потому, что она произнесла. Мне было невыносимо, я чувствовал себя преданным, я чувствовал себя невинным и в то же время знал, что виновен, – как такое возможно?!..

Священник не то кивает, не то пожимает плечами.

Кирилл: Значит, можно лгать себе настолько?.. Значит, можно быть несчастным по-настоящему, можно страдать от нестерпимой боли, страдать взаправду – и все это внутри лжи? Можно быть искренним внутри лжи…

Кирилл останавливается, ожидая, видимо, реакции священника, но тот словно не замечает и, так же неподвижно, продолжает слушать.

Кирилл: Я всегда понимал больше, чем мне хотелось бы думать. То есть… я понимал там, где, как думал, не понимаю. Оказывается, и так бывает. Я понимал, кто на самом деле эти люди, которые потом обманывали меня, хотя, когда они меня обманывали, чувствовал себя обманутым. Получается, я и сам себя обманывал, заодно с ними. Наверное, только поэтому я до сих пор жив. Потому что все-таки знал, что меня обманут… А иначе пережить это невозможно. Я спрашивал себя, как я выжил, я ведь должен был умереть от той лжи, которая передо мной открылась, целая вселенная, космос лжи, такое ведь не в человеческих силах вынести… Только потому, что я сам – часть этого космоса. Потому что к тому времени я был уже мертв.

Сосед по палате смотрит на Кирилла со страхом, но и с некоторой жалостью.

Кирилл: Можно испытывать боль, будучи мертвым. Вот вы спросили и за что я попал в СИЗО, и почему. Почему я допустил то, за что туда попал.

Священник: Я не это имел в виду.

Кирилл: А я имею в виду это. Потому что мне уже было все равно. После того как я понял, что я – ложь, что свет, который во мне, – тьма и другого света у меня нет, мне понемногу, по чуть-чуть… начало становиться все равно. (Кирилл вновь замолкает, но не в ожидании реплики собеседника, а как будто вынимая несколько лишних звеньев.) Я хочу креститься. (Твердо до жесткости.) Тогда я опять оживу.

Священник: Вы в Бога-то верите?

Кирилл (вдруг почти испуганно): Я буду верить! Я обязательно буду!

Сосед по палате: Батюшка, а вы знаете 53-й сонет Шекспира?

Священник: 53-й?.. Не помню, к сожалению. Зато помню наизусть 66-й.

Он декламирует 66-й сонет в переводе Маршака, сбиваясь с ритмического ударения на смысловое и обратно, как человек, который нечасто встречается со стихами, по крайней мере силлабо-тоническими.

Кирилл (немного обиженный тем, что у него перехватили инициативу): Вот уж странно слышать от вас стихотворение, где герой говорит, что покончил бы с собой, если бы не друг, который иначе будет по нему скучать.

Священник: Не скучать, а которому будет без него плохо.

Сосед по палате (запросто): А может, друг – это Бог.

Священник (непроизвольно улыбнувшись): Интересная догадка. Я об этом не думал. Но мне кажется, главная мысль автора в том, что любовь помогает там, где нет веры.

В комнату отдыха один за другим входят несколько пациентов, безусловно настроенных смотреть матч, хотя тот и почти завершился.

Священник (вставая, Кириллу): А к разговору о принятии крещения мы с вами вернемся еще, как-нибудь попозже, хорошо?

Он уходит, оставляя Кирилла в явной неудовлетворенности.

Палата. Утренний обход.

Кирилл (врачу): Вы не знаете, кто вызвал «Скорую»?

Врач (добродушно): Откуда же я могу знать?

Кирилл: А почему меня не навещают?

Врач: Пока никого не пускали.

Кирилл: А потом? Пустят?

Врач (лукаво): А зачем?

Кирилл (упавшим, даже пропавшим голосом): Как зачем?..

Врач: Вас завтра выписывают. Ваше состояние стабильное.

Кирилл (его голос окреп): Откуда вы знаете? Может, я опасен для себя и окружающих?

Врач улыбается Кириллу широко и так же лукаво и переходит к его соседу.

Коридор больницы. Кирилл догоняет отца Александра.

Кирилл: Я хотел вас попросить… У вас есть какой-нибудь монастырь на примете? Лучше не в Москве… Я бы пожил там трудником. У меня есть опыт в ремонтных работах, я и по хозяйству много чего умею…

О. Александр (деликатно): Давайте вы для начала подготовитесь к Святому Крещению. А там мы с вами подумаем.

Кириллу кажется, что отец Александр продолжает прерванный путь по коридору слишком торопливо.

После выписки Кирилл живет в квартире Антонины. Он до сих пор не может называть эту квартиру по-другому, хотя, приходя в нее, уже чувствует, что пришел домой.

В первый день выхода на работу коллеги, отношения с которыми близки к приятельским, поздравляют с благополучным исходом, думая, что он угодил за решетку по навету; прочие коллеги и начальство, очевидно, думая так же, дружественно сделали вид, будто ничего не произошло. Под конец этого и не первого, и первого рабочего дня, спускаясь ступенькам в вестибюль, Кирилл уступает искушению представить на секунду впереди, за турникетом, двух милицейских чинов, и тут же изорвать картинку мелко-премелко, и осыпать этим конфетти себя, вахтера, спешащих домой сотрудников.

Кирилл читает книги о. Александра Меня, митрополита Антония (Сурожского) и Сергея Фуделя – то, что рекомендовал ему о. Александр. Он учит молитвы. Его не беспокоит то, что он не чувствует Бога, о Котором читает. Кирилл уверен: это состояние временное. Временное не значит неправильное. Главное – принять Крещение, заглядывать дальше он пока настолько не хочет, что просто не может.

Баптистерий в храме. Помимо о. Александра, алтарника и Кирилла здесь жена о. Александра и Ваня – это крестные.

О. Александр: Сочетаваеши ли ся Христу?

Кирилл: Сочетаваюся.

О. Александр: Сочетался ли еси Христу?

Кирилл: Сочетахся.

О. Александр: И веруеши ли Ему?

Кирилл: Верую Ему, яко Царю и Богу.

Как теперь, так и многие годы затем Кирилл никогда не будет говорить ни себе, ни кому-либо, что верит в Бога, но что верит Христу как Богу. Уча слова, которые должен будет произнести во время чина оглашения, Кирилл боялся, что они не смогут стать его словами. Теперь, слыша их и обнаруживая, что говорит внезапную правду, он чувствует себя спасенным, как если бы главное уже состоялось.

Неделю спустя. Боковой придел храма. Кирилл и отец Александр сидят на лавке вдоль окна.

Кирилл: Я не знаю, что для меня важнее, чего я больше хочу: быть или быть воспринимаемым.

О. Александр: Ну, это сложный вопрос, экзистенциальный… Казаться или быть… Тут главное сам вопрос, а не ответ. А с чем, о чем мы в прошлый раз говорили, что-то сдвинулось?

Кирилл: Вроде. Я довольно много думал о ней последнее время, о ней и обо мне. Ведь она часто видела то, что должен был видеть я. Или что я видел, но… Получается, она часто бывала права. А может, и всегда. Хотя от этого не легче. (Через усилие.) Так или иначе, я ее простил.

О. Александр: Вы виделись?

Кирилл (почти испуганно): Нет! Я еще не готов.

О. Александр (без укора, скорее констатируя): Значит, не до конца простил.

Кирилл: А если я никогда до конца не прощу?! Что же мне тогда?!..

О. Александр: Простишь. Но допустить к причастию я тебя, извини, пока не могу.

Они встают, Кирилл пригибается, отец Александр накидывает ему на голову епитрахиль, осеняет крестным знамением и очень тихо и скоро произносит разрешительную молитву.

Кирилл на пару с другим трудником, лет сорока, пилят доски для «лесов». Кирилл попросил причитающиеся ему неизрасходованные две недели отпуска, для того, как он выразился, чтобы урегулировать кое-какие оставшиеся дела, и с такой формулировкой ему этот отпуск без разговоров предоставили. Кирилл сказал себе, что если за две недели ему не станет понятно, то не станет понятно и за два года.

Монастырь в сельской местности. Насельников здесь пока человек десять, считая игумена, – два полуразрушенных храма и в целом прилично сохранившийся келейный корпус, где несколько десятилетий помещались разные конторы ныне несуществующего колхоза, вернули Церкви только недавно назад. Восстановительных и строительных работ здесь, как выражается настоятель, еще непочатый край. Средств выделено в обрез, и все они уходят на материалы, рабочая сила – монахи и трудники.

Напарник: … Так что вот так: я уже год «чистый». Сначала даже боялся работу искать – вдруг, как деньги появятся, снова начну употреблять, но нет, это теперь в обратную сторону у меня не пойдет… Сейчас, летом, пока тут в деревнях людей больше, нанимаюсь на всякую поденку – я и электриком могу, и… Деньги откладываю – слава Богу, кормлюсь тут, в монастыре, а чего мне еще надо? Как бы «за послушание» еще тут помогаю, батюшка благословил.

Кирилл: А потом?

Напарник: А чего потом? Осенью в Москву поеду, там, может, найду работу хотя бы до весны.

Кирилл: Здесь не думал остаться?

Напарник (со смехом, как бы на миг вообразив): Не-е-ет! Это не для меня жизнь, если только временно. (Серьезнее.) Нет. Я бы не смог. Я такой человек – мне свобода нужна, чтобы куда хочу, туда иду, а они тут на все благословения просят.

Кирилл: А я смог бы. После СИЗО и дурдома от свободы легче отвыкнуть.

Напарник (недоверчиво хмыкнув): Когда это ты успел: и СИЗО, и дурдом?..

Кирилл: За последние полгода.

Напарник: Врешь.

Кирилл: Я никогда не лгу. Вон хоть мою мать спроси.

Полуобернувшись, показывает кивком в направлении монастырских ворот, от которых их отделяет метров пять и за которыми уже несколько минут стоит мать Кирилла. Кирилл заметил ее сразу, как она подошла.

Напарник (разглядев женщину за воротами, Кириллу, почти в сердцах): Это твоя мать?! Так чего ж ты к ней не идешь?! Иди, олух!

Кирилл нехотя отрывается от доски и подходит к воротам. Некоторое время оба молчат.

Мать: Я не хотела, чтобы тебя увозили. А он говорит, врач на «Скорой»: да вы что, острый психоз…

Кирилл (уточняя, ровно): В диагнозе у меня написано: «посттравматическое стрессовое расстройство».

Мать: … Это соседи их вызвали. А на следующий день пришла, а меня к тебе не пустили, сказали: ты еще спишь. (Меняя тон.) С другой стороны, если бы ты не оказался в больнице, ты не встретил бы того священника и твоя жизнь не изменилась бы столь радикальным и, как ты, конечно, полагаешь, счастливым образом. Не скажу, что я эти изменения приветствую, но… в конце концов, ты давно к этому шел.

Кирилл (без всякого выражения): Ты так думаешь?

Мимо проходят двое монахов, бросают взгляд на Кирилла, здороваются с матерью, мать механически здоровается в ответ.

Мать (испытующе): Ты не рад, что я приехала?

Кирилл (эта беззастенчивая прямота ему и досадна, и забавна; и в его невольной улыбке досада): Я не сержусь на тебя, мам. Тем более за больницу. Хотя я после выписки не звонил, это не значит, что я о тебе не думал. (Мать – так же невольно – усмехается.) И вот недавно, здесь, до меня вдруг дошло, что ты никогда не попросишь у меня прощения.

Мать (неподдельно изумившись): Прощения? У тебя?

Кирилл (как бы не замечая): Ведь я всегда этого ждал. Ждал, что ты попросишь прощения не за какие-то отдельные слова, в которых часто была доля правды, а за… Ну да не важно. В общем, как только я понял, что ты никогда не попросишь у меня прощения… я тебя по-настоящему простил.

Мать (ядовито): Простил? Даже так?

Кирилл: Извини, мам, мне надо вернуться к работе. Я здесь своим временем не распоряжаюсь.

Ему кажется, что он говорит спокойно и даже нежно. Уйти надо не то чтобы хозяином положения, не то чтобы победителем, не то чтобы праведником – надо просто уйти именно сейчас и ни минутой позже.

Мать (глухо): Я скучаю по тебе, Кира.

Минута упущена.

Кирилл: Я по тебе тоже скучал. Там. В дурдоме. И в СИЗО. А здесь не скучаю.

Кирилл чувствует, что глаза у него мокрые, но почему-то не воспринимает эти слезы как плач – точно так же он прежде не воспринимал как плач усиленную секрецию слезных желез под воздействием аллергена. Кстати, аллергия у него почти прошла после суда.

Кирилл разворачивается и уходит, успевая поймать ту же не то растерянность, не то опаску, с которой она смотрела на него через прутья в другом, столь же нехарактерном для нее месте.

Трудники ночуют в вагончиках на территории монастыря – отремонтированных жилых помещений все-таки еще не хватает. Столуются они в трапезной с монахами и послушниками. Кроме ограничений, обусловленных элементарными правилами благочестия, монастырский устав их соблюдать не обязывают. Присутствие на службах – по желанию. Кирилл пока не пропустил ни одной вечерни и ни одной литургии, старается не пропускать и утрень. Он старается выполнять любые поручения, не споря, не настаивая, не доказывая, хотя благодаря Ваниной «фирме» кое в чем разбирается получше братии. Он старается не заглядывать в завтрашний день. Он старается вообще не думать.

На кем-то пожертвованном монастырю старом уазике инок Симеон и Кирилл едут в поселок за бетонными смесями. Кирилла дали в сопровождающие, поскольку, во‑первых, он пусть не доказал, но все же показал свою осведомленность по части того, стройтовары каких марок брать можно, а каких – ни за что, и, во‑вторых, поскольку после июльских дождей колеса вязнут чуть не до половины и машину уж один-то раз точно придется толкать. Инок Симеон старше Кирилла на шесть лет.

На обратном пути. Симеон за рулем, Кирилл рядом.

Кирилл: Как ты к этому пришел?

Симеон: Я был инструктором по полетам на параплане. Однажды летел один, без ученика, – я каждую возможность полетать использовал, жизни без этого не представлял. Внезапный порыв ветра – тут никогда всего не просчитаешь. Упал с тридцати метров. Позвоночник – в нескольких местах, обе ноги, сотрясение мозга. Все-таки собрали. Потом год в инвалидном кресле. Я тогда не молился, просто решил, что, если Бог поставит меня на ноги, посвящу Ему жизнь. Еще через полгода я уже ходил без костылей. Ну и вот…

Кирилл: И ты никогда не жалел?..

Симеон: О том, что дал такой обет? Жалел. (Проходит поворот.) Бывает трудно. Очень. Тому, кто не начинал, невозможно это оценить. Так что, да, были моменты.

Кириллу хочется уточнить, были или бывают, но он чувствует установленные границы. Симеон выглядит таким же невозмутимым, как всегда, и, однако, Кирилл сожалеет о том, что навел его на воспоминания о «моментах».

Кирилл (с нажимом): Но все-таки здесь Христос ближе.

Симеон (не задумываясь): Нет такого места, где Христос ближе.

Машина переваливается и вообще продвигается с большей натугой, чем еще только что, колеса явно буксуют. Симеон давит на газ, но слышно только надсадное жужжание колес.

Симеон: Ну все, завязли. (Распахивает дверцу.) Это место там, где ты.

Из-за двери кельи-кабинета до Кирилла доносится голос игумена, разговаривающего по телефону, – значит, постучаться можно.

Игумен: … Так им и напишите, что в случае нарушения договорных обязательств мы как хозяйствующий субъект… (Делает стоящему не пороге Кириллу знак подойти; в трубку.) Одну минуту.

Кирилл (подходя, опускает голову и соответствующим образом складывает ладони): Ваше Высокопреподобие, благословите уйти.

Игумен (кивает и благословляет; продолжает в трубку): … Мы как хозяйствующий субъект в случае нарушения договорных обязательств не несем никакой материальной ответственности. Да, так им и напишите…

Кирилл возвращается в Москву вечерней электричкой.

В Минералогическом музее. Кирилл стоит перед витриной с колчеданами. Обознаться невозможно: это образец антонита с письменного стола Хааса; Хааса – потому что Кирилл не может и, видимо, никогда не сможет называть этот стол своим. Обращаясь к находящейся рядом Антонине Кирилл думает о том, что, как это ни парадоксально, Земля со всем, что на ней и в ней, не вечна, а человек вечен, потому что единственный из всего живого бессмертен. Единственный из всего живого, включая минералы, потому что они, конечно, живые. Кирилл смотрит на это невечное, смертное и живое, и говорит Антонине, не обещает, а просто сообщает, что всегда будет с ними.

Дома у Антонины. Кирилл стоит перед зеркалом в прихожей.

Кирилл: Медведь из Африки приехал на коньках.

Рефлекторно усмехается и понимает, что его голос раздается в этих стенах впервые за четыре года.

Кирилл набирает телефонный номер.

Отец: Слушаю.

Кирилл: Алексей Глебович? Здравствуйте, это Кирилл.

Отец: Кирилл?!.. Господи, как я давно тебя не слышал! Как… как ты?

Кирилл: Спасибо, все хорошо. Простите, что не позвонил раньше. Я, собственно, звоню, чтобы…

Отец (на подъеме): Говори мне «ты»!

Кирилл: Я звоню, чтобы поблагодарить… тебя за адвоката.

Отец: Какого адвоката?

Кирилл: Разве адвоката нанял не ты?

Отец (почти кричит): Какого адвоката, Кирилл, о чем ты? Что случилось? Где ты? Тебе грозит тюрьма?

Кирилл: Все уже позади, не важно. Все обошлось. Значит, это не ты…

Отец: Какого адвоката, что обошлось? Кирилл?!

Кирилл: Не волнуйся, папа, все действительно позади. До свидания. Папа.

Отец (растерянно и немного недовольно): До свидания. Звони… вообще…

Кирилл: Я буду звонить. Непременно. (Кладет трубку, тут же снова поднимает и набирает номер матери; едва дождавшись ее «алло».) Я только что говорил с отцом, он уверяет, что не нанимал мне адвоката, и вообще не в курсе. Может, ты объяснишь?

В трубке слышно, как мать сглатывает, слышно даже, как она молчит; Кирилл ловит себя на том, что никогда прежде не слышал ее молчания как чего-то, что можно услышать.

Мать: Твой отец действительно ничего не знает. У него больное сердце, я не стала ему говорить. Я взяла ссуду в банке. Видишь ли, надо было еще заплатить, чтобы тебя не поместили в одну камеру с теми, ну, кто по уголовным статьям. И за твой супрастин. На залог… на залог уже не хватило.

Кирилл: На какой срок ты взяла кредит?

Мать: На год.

Кирилл: И какая процентная ставка?

Мать: Двадцать процентов. Я уже начала откладывать.

Кирилл: Не надо. Я буду ежемесячно вносить – в конце концов, деньги потрачены на меня.

Кирилл терпеливо ждет – после вызванного, не иначе, шоком молчания – материного «спасибо». Наконец он перестает ждать и уже хочет прощаться.

Мать: В четверг у нас открывается международная конференция по русской религиозной философии. О Бердяеве сразу несколько докладов… весьма любопытных… Думаю, тебе было бы интересно.

Кирилл: Спасибо, я приду.

Мать: Приходи.

Кирилл готовится поступать в аспирантуру. По субботам он бывает в театре. Как зритель. По воскресеньям ходит к литургии, а оставшуюся часть дня проводит у матери.

У матери.

Мать: Знаешь, с тех пор как я здесь одна, я иногда по вечерам, только не смейся, перечитываю поэзию. Вчера вот открыла Блока – я его очень любила в юности – и поняла, какие строчки поставила бы эпиграфом, если бы писала роман о тебе.

Кирилл: Ну и какие?

Мать: Что ты сразу набычился? Очень известные строчки… «О, я хочу безумно жить: / Всё сущее – увековечить, / Безличное – вочеловечить, / Несбывшееся – воплотить!»

Кирилл: С чего ты взяла, что я хочу безумно жить? Уж кто-кто, а я хочу жить спокойно.

Мать: Почти за четверть века все-таки можно о собственном сыне кое-что узнать.

Кирилл: Ты знаешь обо мне не больше, чем я сам о себе знаю. А я о себе не знаю ничего.

Мать (усмехаясь): Ну, разумеется. Все лет до двадцати пяти считают себя загадочнее остального человечества.

Кирилл: Каждый человек загадочнее остального человечества.

Мать (помолчав): Ты совсем не глуп.

Кирилл: Спасибо. Мне лестно, что ты уже не считаешь меня дебилом, как минуту назад.

Мать: А раз ты не дебил – как минуту назад, – то сам и поймешь, почему эти строчки Блок сочинил о тебе. Ой, совсем забыла: тебе же пришло письмо из Германии! (Вставая и идя в комнату.) Выпишись уже наконец из этой квартиры, чтобы я впредь не передавала тебе почту!

Через несколько минут Кирилл вскрывает конверт, на котором в качестве отправителя указан Клаус Хаас – разумеется, не отец Антонины, а старший сын ее сводного брата.

Кирилл (передавая конверт матери): Прочти, пожалуйста.

Мать (вынимает из конверта два сложенных вчетверо листа, разворачивает): Тут два письма – одно на немецком, другое на русском. (Пробегает глазами то, что на немецком.) Они извиняются за то, что ты с таким опозданием, в три года, получишь это письмо… Они только недавно обнаружили его среди вещей Антонины – видимо, она забыла его отправить или отдать кому-то из них.

Мать снова складывает вчетверо второй листок и отдает Кириллу. Тот разворачивает и начинает читать.

Мать: Погоди, тут еще какое-то фото… и какой-то рисунок… детский…

Кирилл не слышит. Пока он читает, мать рассматривает то фотографию, то рисунок.

Кирилл (закончив чтение): Прочесть тебе?

Мать: Прочти.

Кирилл: «Дорогой Кирилл! Не знаю, где я буду, когда ты прочтешь это письмо. Сейчас я в берлинской клинике «Шарите», у меня отдельная палата…» Кое-что я пропущу, ладно? «Пока я жила у Клауса и Гитти…» Это старший племянник и его жена. «Пока я жила у Клауса и Гитти, мы очень подружились с их дочкой, внучкой родного сына моего отца, которую назвали в мою честь Антониной. Так необычно: близкие всегда звали меня Тоней, и вдруг я – Antonina, а Tonja – вот эта малышка. Кстати, она совсем не похожа на Клауса и, стало быть, на Антона и нашего с ним отца. Тоне-младшей восемь лет. Я рассказала ей о тебе, рассказала, что ты занимаешься бегом на коньках, что собираешься изучать камни, как ее дедушка и прадедушка. Она очень тобой заинтересовалась, расспрашивала меня, как ты выглядишь. Почему-то она называет тебя Каем – наверное, имя Кирилл для нее слишком непривычно. Здесь имя Кай распространено, и, честно говоря, мне даже нравится, что Тоня «переименовала» тебя именно так. Не только потому, что я в детстве любила «Снежную королеву». «Кай» по-древнегречески означает «рожденный землей», и мне кажется, ты был бы не против так называться. Вчера Тоня навещала меня и принесла свой рисунок, который нарисовала для тебя и попросила послать «Каю», что я и делаю. А еще посылаю тебе фотографию, где мы сняты с ней вместе. На нем видны только мои руки – я сильно изменилась и не хочу показываться тебе такой.

Мать (передавая Кириллу фото): Красивая девочка.

Кирилл смотрит на девочку и на руки, очень худые и желтоватые, обхватившие ее сзади. Девочка и ему кажется очень красивой – и не похожей ни на кого, кого он знает. Кирилл думает о том, что сейчас ей одиннадцать и она наверняка уже немного другая, чем здесь. Он долго не может оторвать взгляда от девочки, и ему даже начинают мешать чужие руки, хотя, по идее, не должны мешать.

Мать кладет перед ним рисунок. Пастельными карандашами на белом фоне (правда, бумага пожухла и приобрела бежевый оттенок) нарисованы «самоцветы»: зеленый, синий, малиновый, фиолетовый; каждый окружен палочками-лучами. Наверху крупными, такими же разноцветными буками надписано: für Kai.

Мать (заглядывая в рисунок; с улыбкой, похожей больше на подергиванье губ): Слава Богу, пишется по-другому. А я боялась… Нет, это другой Кай.

Кирилл не знает силлогизма, который она имеет в виду.

Москва, октябрь – ноябрь 2021

СОДЕРЖАНИЕ

Жизнь рудокопа7

Рюбецаль 175

СУПЕРМЕН 319

Примечания

1

Перевод А. Петровского.

2

Перевод M. Ребристого.

3

Гейне. Путешествие в Грац.

4

Перевод И. Стребловой.

5

Перевод И. Стребловой.

6

Новалис. Перевод В. Гиппиуса.

7

Перевод В. Микушевича.

8

Перевод В. Куприянова.

9

Новалис. Перевод В. Гиппиуса.

10

Перевод В. Куприянова.

11

С 1922 по 1989 год в монастырских корпусах располагался детский дом.

12

Гераклит (50-й фрагмент по Дильсу).

13

А, ну, возможно… (нем.)

14

Точно (нем.).

15

Вся жизнь – пример (нем.).

16

Это волнует… и восхищает меня до сих пор (нем.).

17

Слепок с портала Фрайбергского собора, так называемых «Златых врат» (XIII в.), обрамляет проход из Итальянского дворика в зал искусства Северного Возрождения ГМИИ им. Пушкина.

18

Здесь свои! (нем.)

19

Н. А. Бердяев. Смысл творчества.

20

Н. А. Бердяев. Смысл истории.

21

«Смысл истории».

22

Текст здесь и далее цитируется по: Царь Максимилиан. Театр Алексея Ремизова. СПб., Государственное издательство, 1920.

23

Перевод Л. И. Мельниковой

24

Перевод Р. В. Смирнова

Content

Марианна Ионова
Рюбецаль

Жизнь рудокопа

Рюбецаль

1983

1982

1982

1983

1970

1983

1983

1983

1989

1989

1996

Супермен

Примечания