Марианна Ионова

Мы отрываемся от земли

© Ионова М.Б., 2018

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2018

Песня

Дай мне подойти к стене твоего дома, прижаться к ней там, откуда могло бы расти крыло, и прошептать в ту невидимую сеченую рану, из которой ты вышел юношей, стариком, вышел с кузовом за спиной

1

Ребята на школьном дворе играют уже по-весеннему, хотя и сугробы.

Свет высекает из прутьев ограды искры, пока идешь вдоль двора.

Площадка, где дрессируют собак, примыкает через забор.

Говорят, он когда-то был манекенщиком во Всесоюзном Доме моделей, но потом «жизнь сделала с ним свое дело». Жизнь ли с ним сделала или он с жизнью, но столько лет, сколько здесь площадка, он дрессирует – тренирует, по его словам, домашних собак всех пород. Рядом же в полуподвале двухэтажного флигеля, где была раньше дворницкая, у него оборудована каморка, там он проводит день, а иногда ночует.

По вечерам, не всегда, но часто, сюда приходит женщина – огонек сигареты ведет ее вдоль школьной ограды, мимо пятиэтажек на той стороне улицы, с балконов которых ее и видно, к калитке. Калитка подстонет, и среди собачьих снарядов огонек потеряется.

Можно представить их разговор, когда от поллитровки осталась треть, а они смотрят друг другу в глаза, положив локти на высокий и какой-то укороченный, разделочный, что ли, обитый клеенкой стол.

– Помнишь, четыре года назад, я тогда еще в кассе на «Серпуховской» работала и мы только-только встретились, как ты жил – как собака, – говорит она ласково.

– Хуже, чем собака, – улыбается он и слегка треплет ее по загривку, точно собаку.

Он выпускает тихий одиночный посвист. Собака, маша хвостом и как бы чуть гарцуя, подходит и кладет голову ему на колено. Женщина сонным и ребячески легким смехом смеется, а дальше следует ее уверенный вывод о том, что собака ждет угощения в виде кусочка колбаски, но друг не без гордости объясняет, что собака сейчас совершенно бескорыстна, просто движущая ею сила велит ей бережно, капля за каплей, излить свою чистую, звездную немоту, свою не отличимую от собачьих глаз, скромную и прозрачную городскую ночь благому хозяину.

Песня ночная, движимая от вечера к утру.

И еще раз. В вагоне сидя спит пьяная и бездомная. На Киевской входит молодой человек, садится рядом и начинает целовать ржавый блин лица. На Краснопресненской он выходит.

2

Господи, Ты отвернулся всего на секунду, и в эту секунду у меня нет брода, чтобы перейти лужу, залившую двор.

Мария смотрела на воду между гаражами с одной стороны и трансформаторной будкой – с другой. Дома ее ждет работа. Скоро стемнеет.

Я так устала. Я так устала, Господи, и скоро стемнеет.

Она шла в обход, делая крюк, чужими дворами, и выла, а за ней на небольшом отдалении шли двое подростков и передразнивали, как она воет.

Шла кукушка мимо сети, а за ней бежали дети, все кричали кукумак, убирай один кулак.

От усадьбы остались барский дом конца XVIII века, в палладианском стиле, с двумя псевдоготическими флигелями 60-х годов XIX века, «швейцарский домик» того же времени, что и флигели, и деревянная часовня старше дома на сто лет. Просевшая и сырая, она не сдавалась: задиристо вскидывала курносые карнизы, выставляла локти, точно раскидистая ель. Русское лесное барокко.

В начале прошлого века местный обожатель Васнецова и Врубеля возвел рядышком еще одну часовню – более степную и степенную, под белой глазурью. Марии она не особенно нравилась. Новая часовня недавно была заново освящена, туда иногда заходили сотрудники, но, с точки зрения Марии, золота внутри могло бы быть и побольше, а побелки поменьше. В старой часовне находилась мастерская реставраторов. К лету «швейцарский домик» проветривали и сушили – там открывался рисовальный класс. Все три месяца работал лагерь для ребят-детдомовцев, и почти все лето, через день, Мария встречала у ворот усадьбы своих учеников. Накануне первого занятия в Бальном зале ставились рядами стулья, перед ними крепился на раме экран, позади них, на штативе, проектор;

все было готово, и Мария приступала. Она начала с азов. По пути в зал дети миновали длинную галерею: бюсты – «головки» под Канову, фамильные портреты, итальянские пейзажи и марины… Чем отличается живопись, то есть картины, от скульптуры? Правильно: картина плоская, ее нельзя потрогать со всех сторон, а скульптуру можно, но впредь, ребята, пожалуйста, вообще ничего здесь не трогайте… Древние египтяне, древние греки, римляне; посмотрим на потолок – потолок был расписан в римском стиле, с гениями, гермами и грифонами. Пирамидами и колонной Траяна усадебное хозяйство не располагало, поэтому рано или поздно дело доходило до слайдов. Два часа пролетали, словно за чаепитием. По вторникам и субботам желающие приходили кто на урок рисования к Тамаре Антоновне, кто на урок лепки к Александре Германовне. Летняя школа искусства – вот как это называлось.

Если Мария и Александра Германовна, или Саша, потому что была она лишь немногим старше Марии, приехали в Воскресенское на «летние работы», то Тамара Антоновна за последние сорок лет никуда отсюда не уезжала. Она жила во флигеле, в «отделе учета», сама и будучи «отделом учетом». Тамара Антоновна выросла поблизости, из этих мест происходила ее семья. Отец и мать Тамары Антоновны были художниками. На три летних месяца она вспоминала об этом.

Мария почти ничего не знала об «историческом заповеднике и архитектурном комплексе» Воскресенское, когда приехала сюда на другой же день после защиты диплома. Впервые она побывала здесь на экскурсии с обществом «Русская усадьба» полгода назад, зимой, и дала себе зарок вернуться. Мария мечтала о таком месте, какое проще увидеть, чем описать. Ей понравилось, что будут дети, лес, парк, колоннада и паркеты со скрипом.

Парк. Когда-то регулярный, выстриженный, с лучами аллей, без ухода он погустел и прямо перетек в лес, а так – на вкус Марии – стало только милее и строже. Имелась еще площадка перед домом, где современник «Мира искусства» разбил нечто узорчато-французское, в стиле Короля-Солнца, на авторском акварельном плане, который висел у Лесникова над столом, напоминающее ячеистый огород. Его продолжали, как тут говорилось, «реконструировать». Поручено это было реставратору Николаю Мартыновичу – человеку на все руки от скуки и действительно очень скучному в течение всего дня, пока полагалось хранить трезвость. На Николае Мартыновиче, таким образом, лежала забота и о часовне, и о сем затейливом лоскуте. Последний, к счастью, был и впрямь с огород; Николай Мартынович и относился к нему по-огородному, то есть ремесленно, без художнической ревности. Зато основательно. С палисадником, как прозвали лоскут, ему никто не помогал; ради старорежимных изданий по садовой архитектуре Николай Мартынович записался в Ленинку, куда ездил аккуратно, и сумерничал на бревне возле часовни, листая подшитые ксерокопии.

Поскольку парк не кончался, а лес, стало быть, не начинался, тому, кто смотрел на усадьбу с пригорка, могло показаться, будто та стоит среди лесов. Надежда Ивановна, не моргнув глазом, опровергла бы сомнения в том, что парк имеется: показала бы следы дорожек, постаменты для бюстов под деревьями, намеки на умышленность кустарника, подстригавшегося последний раз при хозяевах… Но Мария знала, что дом стоит в лесу. Отправив учеников к их волейболу и речке, она выходила на колоннаду, с минуту обозревала палисадник (фигурировавший и как «пять соток Николая Мартыновича»), спускалась и шла по так называемой главной аллее, хотя чем та отличается от бережно протоптанной лесной тропы, не растолковала бы и Надежда Ивановна. Ближе к дому лес перенял от парка смешанный состав, но скоро становился хвойным.

Она гуляла тут одна. Саша леса не любила, и замедленность времени в имении раздражала ее, так что, дав урок и переговорив с вожатым, который приводил детей, она шла через луг к трассе и ехала автобусом до своего Подольска. Саша появлялась в Воскресенском по будням через день. Когда зарядили жаркие дни, она стала приезжать не впритык к уроку, а с утра, чтобы вдоволь позагорать на лугу, но вот лес – этого Саша совсем не понимала.

Мария ездила домой не каждый вечер, порой оставалась ночевать во флигеле у Тамары Антоновны, а на электричку до Москвы садилась рано утром. Выходные она проводила с родными, но за все лето ни разу не погуляла в Нескучном саду. Потому что Воскресенское как-то очень быстро стало ее настоящим, а все остальное – прошлым. Когда Мария осознала это, то поначалу испугалась, но потом приняла и больше об этом не думала.

В первые, самые счастливые дни подмосковный бор был для нее безлюдной тайгой, пока однажды, выходя к опушке, она сквозь стволы не различила широкую спину кого-то сидящего на ее бревне. Из-за близорукости подошла вплотную и встала за этой широкой спиной, а та будто не слышала ее приближения. Может, и впрямь не слышал, он – сын Николая Мартыновича, также работник в усадьбе. Точно спал сидя, спал сосредоточенно и тяжело, как валун, и бледно-желтая рубашка лежала на его закругленной спине, как раскатанное по камню солнце.

Сын помогал Николаю Мартыновичу с часовней, а еще прицельно по тонкой работе, где пасовали двое плотников из поселка. От Надежды Ивановны и Саши Мария слышала, что Николай Мартынович, конечно, отменный столяр, но как резчик сын его превосходит. Тамара Антоновна вспоминала добрым словом жену Николая Мартыновича, мать Виталия; та умерла лет десять назад, Виталию было шестнадцать.

Николаю Мартыновичу дашь от пятидесяти до шестидесяти, в зависимости от времени дня. Высокий, худощавый, слегка сутулый, красивый честной, суховатой крестьянской красотой.

Виталик был крупнее и мускулистее, однако сразу бросалось в глаза, что широкогрудое туловище его длинно, шея ненужно мощна, и вот уже богатырство казалось не к месту, не у дел. Лицом Виталий тоже не мог тягаться с благообразным Николаем Мартыновичем: тонкие губы и надбровье шли двумя параллельными отрезками, точно проведенные по линейке, и лицо оттого всегда было, словно он дуется. Когда Мария впервые увидела Виталика – он веско, глядя в землю, вышел из мастерской, – то поразилась глубокой посадке глаз. Во всем облике резчика не имелось ничего мало сказать изящного, но вообще отмеченного последними пятью веками, когда жизнь становилась уютнее, а труд – терпимее. И все же над низким лбом его вились совсем эллинистические, золотистые кудри, да и высокий подбородок делила пополам ямка, говорящая кому о сильной воле, а Марии – о сложности. Ее опыт говорил, что простаки этой отметины не носят.

Таким образом, Мария исподволь была настроена к Виталику доброжелательно и теперь смутилась, как бы не нарушить его уединения, в котором люди физически сильные так нуждаются. Подумала: раз уж резчик не услышал ее приближения, то не услышит и тихого ухода, повернулась, и вдруг тот повернулся вслед.

– Извините, – сказала Мария.

– Не страшно.

Голос был ему под стать.

– Я часто здесь гуляю, – сказала Мария зачем-то.

– А я часто здесь сижу. Но теперь вроде пересидел… Сколько я сижу – час?

– Не знаю. Я только что подошла.

– Да? Бывает…

«Что бывает?» – подумала Мария. А Виталик тем временем встал, переступил через бревно и оказался больше в лесу, чем на опушке перед полем. Руки его вяло висели, не как хозяина – положения, леса, бревна ли.

– Нас не представили… Мария. – Мария протянула руку. – Вы, наверное, уже знаете, что я здесь работаю.

– Да, знаю: вы с детьми… Виталий. Очень приятно.

Шли назад, к усадьбе.

– Вот сегодня рассказывала им о Помпеях. Сначала думала показать только слайды с фресками… Но в итоге пришлось коснуться и извержения – конечно, я старалась не напугать их… За его навязчивым величием Рима даже страдания христианских мучеников не пробирают так, как должны бы. А помпейская смерть, она самая что ни на есть римская: застылая, мемориальная… Даже из мертвых людей и зверей, из каравая хлеба она сделала статуи. Их ведь накрыло облаком пепла, а потом этот пепел застыл. Благодаря чему мы имеем слепки…

– Пеплом? – Оказалось, Виталик слушал. – Не лавой?

– Нет-нет. Вернее, пеплом с частичками пемзы – тем, что выбросил в небо Везувий. Облако полетело к городам Помпеям и Геркулануму и опустилось на их узкие, аккуратно мощенные улицы. – Сейчас она повторяла фразы из утреннего урока, с теми же интонациями, – Люди занимались своими повседневными делами: кто торговал в лавке, кто покупал, кто пек хлеб, кто играл с детьми, кто спал полуденным сном, кто сидел на крыльце перед домом… Никто так и не понял, что произошло. Наверное, когда солнце внезапно померкло, многие подумали про затмение. А спустя несколько часов ни в Помпеях, ни в Геркулануме уже не было никого живого. Люди, собаки, кошки и птицы – все задохнулись под толщей пепла. Два города вымерли за четыре дня. Пепел, немного пемзы – и два города стихли.

– Вот вертишейка, – сказал Виталик.

Мария взглянула туда, куда глядел он, и увидела только вздутость на коре безымянного дерева, но вдруг бугор шевельнулся, и разлатая, будто в широкой накидке, птица с клювом-стручком взбежала по серпантину вверх.

– Надо же, мраморная, – сказала Мария.

– Подделывается под кору, – сказал Виталик. – Под древесный гриб.

С минуту они молча смотрели туда, где никого уже не было.

Они шли, тропка все выпрямлялась, скучнела. Молча. Идти в молчании после таких двух реплик было все равно что идти навьюченной. Подойдя к палисаднику, Мария обернулась. Виталик смотрел в сторону часовни, его ноздри по-детски слегка двигались.

– Вам тут нравится? – спросил он.

– Очень.

– И мне. Вы заходите, как будет время, к нам в мастерскую…

– Обязательно зайду, спасибо за приглашение.

3

Из окна комнатки на втором этаже были видны усадебные задворки с расползающимся, превращенным вековой небрежностью в сарай хозяйственным корпусом. Во тьме лес за ним стоял сценическим задником. Но Мария любила и задворки, и жалкую старость построек, и эту мрачную маску, надеваемую лесом для устрашения. Она все здесь любила так, будто родилась в этом доме, где сто лет никто не рождался, где большую часть XX века была станция дендрологов, а потом лечебница для нервнобольных.

Теперь в этой маленькой комнате Мария чувствовала себя дома, а у себя дома только что-то пережидала – потому, наверное, что здесь ничего не было. Не то чтобы Марию тянуло к аскезе – просто все Воскресенском принадлежало ей, а желать большего было бы неблагодарностью.

Здесь, и только здесь я живу цельно. Здесь все правильно, и я такая, как должно. Здесь и действие, и бездействие равно осмысленно. Здесь верится, что безмолвное житие настало, и даже не при полном безмолвии.

Тамара Антоновна за стеной вчитывается сквозь омуты линз в мелкие серые строчки собрания сочинений – обожаемый Достоевский, – а в комнате у Марии нет книг, нет ни радио, ни телевизора, только старый проигрыватель и пластинки. Конверты пахнут геранью. Вот на первом конверте, от давности замшевом, вздымается кудряво-резной орган. Две фуги: Баха и Букстехуде. Тамара Антоновна пластинки не присваивала и не помнила, чьи они изначально были. Кто сюда их принес? Многие состарились непоправимо, но не эта, с фугами. Мария ставила ее каждый вечер, когда оставалась на ночь во флигеле. Тихо и шершаво – все от возраста – поющий на разные голоса орган перекрывал редкий писк, посвист и уханье из-за окна. У Баха орган то твердил на один лад бесконечную проповедь, то кротко, стеклянно позванивал, а у Букстехуде он рвался и бился, осаждая закрытые врата, потом вдруг присмирялся и в раскаянии плакал.

Мария легла на застеленную пледом кровать, одну руку свесив, другую положив на грудь. У нее не было мыслей, только одна – смутная, едва ли похожая на мысль, скорее на ощущение, одетое первыми попавшимися словами. Еще много лет впереди.

В мирном море очень скоро наступал полный штиль, и кровать, точно плот, лишь слегка поворачивалась на одном месте, и мысль едва колыхалась: сколько еще лет пройдет, и дом будет стоять, и лес будет стоять, и она будет жить. Вот поднимется бриз и покатит ее по мирному морю, а вместе с ней на плоту усадьба, Москва, родные, Тамара Антоновна, Саша, Николай Мартынович, Виталик, Бах и Букстехуде…

4

Чтобы охватить всю больницу, нас разделили на две группы. Мы шли по отделениям, дьякон просил старшую медсестру собрать всех в столовой, мы пели рождественский тропарь, а потом дарили пациентам и персоналу иконку, молитвослов и шоколад.

– Которые не реагируют, им рядом на стол кладите, – предупредила сестра.

Ты к нам не повернулся, ты сидел с краю лавки и смотрел на дверь, словно кого-то ждал. Сомкнутые руки лежали на колене. Высокий, худой, седой, в черном тренировочном. Мы с девушкой-певчей оставили для тебя на столе.

Плотными волнами свиваются в макушку, как в раковину наутилуса, алюминиевые волосы.

Это отделение было в корпусе последним.

– А всех навещают? – спросила я медсестру.

Она помотала головой, будто раскачивала взгляд перед тем, как метнуть его в угол, где все еще сидел и кого-то будто ждал ты.

У домов есть крылья. У всего есть крылья.

Самолет в небе делает кувырок. Я клеил самолеты с крыльями под прямым углом, но раньше увидел Распятие. Раскинув руки, я прыгал в воду с самой высокой вышки, выныривал, и на воде загоралась искра, сброшенная чьим-то крылом. Золотое Распятие, выныривая из-за облака, скидывает мне искру.

– Он вроде бессемейный. К нам уже третий раз. Его соседи на улице ловят и приводят, мы подержим-подержим и выпускаем.

А я видел радугу через Яузу, выходящую из земли и уходящую в землю.

А мы видели славу Его, обитавшего среди нас. И мы видели друг друга. Старость, свет, утро, смех, река, дом.

– Гречищев Валентин Иванович, 1947 года рождения. Поступил две недели назад…

В этом отделении всех поздравили, священник и остальные идут в следующее, а меня сестра провожает к главврачу.

– Вообще-то мы с волонтерами не работаем…

– Дело в том, что я не совсем волонтер. Я этого человека знаю. Я, можно сказать, знакомая.

Но и нет такой сказки, чтобы мог ее рассказать мне ты и не могла тебе я.

И откуда ты все обо мне знаешь?

Как увидела тебя, сразу вспомнила, вот и ты. Начала издалека, прозондировала почву – не хотелось при всех показывать, что ты мне знаком. Медсестра говорит: что, жалко стало дедушку?..

– Зима на носу, а у него ни носков шерстяных, ни шарфа… Шапки вот тоже теплой… Гулять выводить, а в чем?

Сам-то он как, хочет? Гречищев? Его спросили? А его что спрашивай, что не спрашивай… Молчит? Апатия?

От главврача меня проводили в палату. Ты сидел на койке и всматривался в иконку св. Пантелеймона, держа ее обеими руками близко к глазам. «Он плохо видит?» – спросила я шепотом сестру, та пожала плечами, как бы отказываясь признавать за твоим поведением какую бы то ни было целесообразность.

– Если хотите, я принесу Евангелие, – сказала я тебе.

Безответно.

Вязать я не умею, поэтому купила темно-синий шарф, по словам продавца, «из стопроцентной альпаки».

– Ну вот, теперь курточку, и гулять можно, – одобрила сестра.

Под койкой нашлись ботинки, в которых тебя привели, справные и какие-то юношеские, но не щеголеватые. Евангелие в моей руке ты бережно проводил взглядом до тумбочки.

– Что надо сказать? – напомнила сестра патетично и пояснила в сторону: – Он иногда говорит.

Ты кивнул мне внимательно. Сестра принесла для меня табурет.

В следующий раз была куртка, и мы вышли пройтись вокруг территории.

Когда я разматывала на тебе шарф, ты сказал, скорбно нажимая взглядом:

– Компас. Они украли.

Купленному компасу ты снисходительно улыбнулся, потом, все улыбаясь, зажмурился плакать, но не заплакал, а помотал головой.

– В субботу Ксенина свадьба, – сказала мама. – Продумай, что ты наденешь.

Я сказала, что помню про свадьбу и идти не собираюсь. Лариса говорила, что ожидается много гостей с Мишиной стороны, что будет его двоюродный брат и двое коллег – без жен, сказала мама. Ради бога, пусть все прекрасно проведут время. Они с отцом умолкли оба, хотя отец и до этого молчал, но теперь они молчали вместе, не задумываясь о том, какую тоскливую музыку исполняют. Мама уже убежала в магазин, а я начала мыть посуду, но отец не вставал из-за стола, и я слышала теперь наши с ним, мое и его, молчания.

– Что-то ты давно не звонила племяннику Ирины Евгеньевны, – сказал он.

– Я вообще никогда ему не звонила и не позвоню. Мне хватило разговора на юбилее.

Я слышала его молчание как пустой шум воды.

– Ты предлагаешь мне и маме жить с мыслью, что однажды мы оставим тебя совсем одну?

– А что такого? Если я не заведу ораву кошек, которые съели бы мой труп…

– Не смей шутить! Это крайне серьезный вопрос. Пойми, дело не в том даже, что о тебе будет некому позаботиться в старости, а в том, что человек должен быть кому-то нужен! Всегда. Я вот, например, нужен вам с мамой… Зачем жить, если ты никому не нужен?!

Я подошла и обняла его, сначала сверху, потом с колен. Я так рада за вас, за тебя и маму, за всех, кто нашел, не ища, за всех, кто знает, что можно не быть нужным себе, но нельзя не быть нужным кому-то. Спасибо вам, сказала я. Да ну что ты, сказал отец. Как-нибудь все образуется, сказала я, главное не поддаваться отчаянию, святому отчаянию.

5

Мария спустилась по ступенькам с колоннады. Из часовни вышел по обыкновению набычившийся Виталик и, проходя мимо, кивнул. Прищурившись, Мария посмотрела, как вспыхнули и потерялись в свету его воздушные кудреватые волосы. Не может быть, чтобы эта внешняя мрачность ничего не отображала, чтобы за нею стояло только душевное невежество, неумение проявлять чувства. Походка у Виталика тяжеловесная, и Марии словно кто-то шепнул: гири не на ногах, а внутри.

Она уезжала на выходные в Москву. У нее был час перед электричкой, и Мария зашла в часовню-мастерскую. Под «лесами» теснились столы и верстаки. Виталик был один, сосредоточенно-отрешенный, и Мария поняла, что ее прихода он ждет с утра.

На верстаке стоял выщербленный ангел с пегими из-за остатков позолоты крыльями. Поглядывая на него так, будто ангел замышлял побег с верстака, Виталик обстругивал чурбачок, откуда надлежало понемногу явиться точно такому же ангелу, но только целому, сияющему юной молочно-розовой древесиной.

В профиль покатый лоб резчика будто оплывал надбровьем на глаза; хотелось подойти и, словно шапку у ребенка, поправить, чтобы не мешало.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте… Пришли, значит?

Мария вспомнила о «гирях внутри», но тут же запретила себе.

– Не идут у меня из головы эти Помпеи, – проговорил Виталик. – Как они там все задохлись от пепла… Жутко. Думал даже, приснится. Бог миловал… Но вот ведь кара Божья, да? – И продолжал, снимая ножом стружку с чурбанчика: – А могли там быть христиане – это ведь уже первый век нашей эры, если я не путаю?

Давал ли Виталик понять, что он и истории «не чужд», или его на самом деле заботила невредимость древнехристианской общины – с лица его Марии пока читала не лучше, чем с рунического камня.

– Нет, думаю, христиан там быть не могло. Это случилось, я имею в виду извержение, в 79 году нашей эры, значит, не прошло и полувека… Хотя кто знает…

– Ну, в самом Риме-то их небось уже вовсю истребляли?

Виталик врезался ножом в мякоть дерева.

– Может… Вполне вероятно. Я историю христианства знаю так, поверхностно…

– А вы веруете? – спросил Виталик, наконец взглянув на нее.

– Да, – ответила Мария сразу и спокойно, отметив про себя, что сама спросила бы по-другому.

Она, пожалуй, спросила бы так: «Вы верующая?»; и это прозвучало бы сладко и немощно, а кто-то спросил бы: «Вы верите в Бога?», и это прозвучало бы вполне хорошо, но не достаточно сильно для Виталика.

– Ну, это, извините, сейчас все… И вы воцерковлены? Или нет?

– Если вы подразумеваете крещение, то меня крестили в четыре года. И нательный крест я ношу.

– В четыре года? – Он усмехнулся. – Это что же будет – начало 90-х? А… все ясно с вами.

– Что ясно?

– Ну, когда можно стало, тогда и крестили.

– А вас раньше?

– Меня – да. А в церковь вы ходите? То есть жизнью Церкви живете?

– Боюсь, что нет.

Она становилась жалкой, а рука Виталика – все более уверенной и упрямой, высекая грани на чурбаке, будто наказывала.

– Правильно боитесь. Потому что спастись не надейтесь, пока в храм не придете. Вот когда придете, и не один раз, а два, три, ну и там… Тогда считайте, что появилась у вас зацепка…

Мария сама не себе верила: ее с размаху окатили, а она и не захлебнулась, ничуть не обиделась. Только так он и может, только так и должен, если и впрямь желает ее спасения.

– Вы считаете, что вне Церкви спастись нельзя? – спросила Мария, хотя знала, что услышит.

– Это не я считаю, – ответил Виталик сухо.

– Да, да, конечно… Извините, я забыла, ведь и в Символе веры говорится про Церковь… А еще я совсем забыла, что мы с вами как-никак в часовне!

Она запрокинула голову, стала смотреть по сторонам. Часовня-мастерская склонялась более к мастерской; сквозь «леса» крошащаяся резьба проглядывала угрюмо и темно. Иконы перед реставрацией вынули и спрятали где-то в доме, впрочем, Надежда Ивановна обмолвилась, что досталось им – мало не покажется, и звучало это, как и все из уст замдиректора, словно образа вместе с усадьбой и ее обитателями ведут какую-то тайную войну или держат оборону…

Теперь тут было просто много дерева, даже избыточно. И дерева старого, хлипкого, словно бы зябкого и зимой, и летом. Марии нравилась часовня снаружи, потому что снаружи часовня была. И из-за того, что ее обманули или она сама себя обманула, войдя внутрь, Мария почувствовала вдруг неуютность, неловкость рассуждений о вере не только здесь, но и между ними: между тем, кто праздно переминается с ноги на ногу, и тем, кто кромсает чурбан, поскольку и первый, и второй равно не правы, равно не тем заняты – здесь, сейчас да и вообще.

В электричке Мария все видела перед собою Виталика: он ведь работал, а она болтала, и умышленно смутила его, не привычного к этим вывороченным, как лодыжки балерины, гуманитарным беседам, считай, обидела. И вдруг увидела его Савлом в римских доспехах, как у Караваджо. И снова подумала: люди лучше, чем им самим кажется, их даже можно любить ни за что.

6

Когда произношу имя улицы, сильнее ее чувствую, чем когда иду по ней по самой.

Помимо квадратного счастья от того, что иду, иду, еще видишь, бывает, перекресток с угловым домом 50-х, и кажется: вот. А что вот? Или стая голубей подымется над метро, и вдруг: вот.

Уже давно меня тянет съездить до станции метро «Нагорная». Всю жизнь живу в Москве, а на «Нагорной» никогда не бывала. Неужели это имя ей ничего не значит, неужели ничем мне не обернется? Слабо верю.

Мое стремление на юг Москвы никто не поймет. Туда, что начинается от метро «Автозаводская», но я даже не смогу объяснить, что там начинается. Если я скажу, что небо приподнимается и Москва-река ярче сверкает, ко мне в лучшем случае повернутся спиной – никто не поймет. Если я скажу, что там – я и ты, в меня чем-нибудь кинут. Настоящие я и ты, добавлю для большей путаницы.

Меня тянут в места, переключающие с центра на окраину, с города – на жилье. С того, где есть все, на то, где нет ничего, через то, где есть что-то. Интереснее всего то, где есть что-то. Обычно что-то затеряно между фабриками, заводами и зелеными пятаками, похожими на священные рощи, потому что обжиты и укромны.

Здесь, на юге, отзывчивость к свету у тротуара и проезжей части, у целомудренных – то просто и бодро, то опрятно-убогонько – фасадов, у воды, у перил мостов, у детских площадок, у скамеек и урн, у больших магазинных букв.

Но разве нет тянущих пространств, кроме юга? Северо-восток, например: от Бауманской в Измайлово, через Соколиную гору. А от Таганской площади до Рогожской заставы? И все равно, хоть через восток, но на юг. Когда же и почему потянуло на юг впервые? Я шла по Дербеневской набережной, а впереди шло переключение с августа на сентябрь. Вдоль набережной несколько, не вплотную, дородных светло-кирпичных домов. Люблю эти розовато-воробьиные кирпичные дома, они везде уместны, везде уверенны. Река загибается за горизонт, и с нею дома. На той стороне дома стоят высоко, я знаю, что там – стадион и какое-то замечательное предприятие, наполовину утонувшее в собственной раскатанной низкорослости. За ним виднеется башня Симонова монастыря, похожая на гибрид старой пожарной каланчи с павлиньей головкой, а понизу, у воды, зелень. В самом-самом низу, на повороте за горизонт, по-деревенски заросли ив. Это не блеск, это трепет, звонкий, мглистый. С лиловатым теплом. Как фольга. И дымчатый, и пронзительный, рябкий. Рябкий. Острое тепло ряби. И ивы у воды, и вода, а небо высокое с облаками. И неряшливый пароходик плывет из того предела, где пропадает река и последний кирпичный дом. Откуда над холмистым мехом деревьев поднимаются трубы. Плывет мимо зарослей ив, в овале неотрывного взгляда. Но в чем-то еще. В теплом блеске? В тепле желания? Кажется, вот-вот проснешься, кажется, вот-вот пронзит, согревая. И главное – там, откуда плывет пароходик.

Главное – там, перед ивами, перед поворотом реки. Оттуда раздвигается небо, оттуда трепещет блеск. Так все и решилось.

Но что все? Свобода?

Потребность свободы у меня прямо волчья, но разбивается, не выйдя наружу, о несвободу во мне. Страх перемещения, страх новых людей, внутренняя тугость.

Вместо того чтобы выйти под дождь, смотрю на него из окна, но странно, что именно этот дождь поливает меня сейчас, и любовь во мне оживает мясистым алоэ.

Ты – это ты не нынешний, а другой, который должен, должен и должен сбыться, к которому я никак не доеду. Кому же говорить «ты», тебе этому или ждать другого?

Когда боюсь, то представляю, как ты – нет, пусть будет условное лицо, – так вот, как другой ты гладит мои виски снизу вверх, так снимая страх.

Кирпичные пятиэтажки в деревьях и детских площадках, перемежеванные асфальтовыми дорожками (столько уменьшительных суффиксов, а не портит); я выбираю, где бы мы жили с другим тобой. Как сиденья партера, идут одинаковые и неповторимые.

Мои любимые слова «так» и «вот». Я сложу их в «так вот» повествования, вечного начала, а не в «вот так» эссеистики, вечного итога. Для хорошей истории достаточно глупой веры. Например, моей общей со всеми глупой веры в то, что счастье приносит с юга.

Но устроит ли меня всего лишь хорошая история? Для прекрасной истории, скажешь ты, нужно еще оттолкнуть банальность. А банальность приходит со словами. Потому на фотовыставке я вдруг решила не читать экспликации. Но ведь сказать все равно придется. Ведь, не сказав, не расскажешь, не опишешь, не передашь. Как сказать о том, что до слов, на языке самого того? Когда смотришь, приходят слова, и всегда фальшивые.

Я уже начала говорить. Слова суть строительные «леса» и будут разобраны.

7

Вот я на той стороне. Я иду по набережной, оставляя слева Новоспасский монастырь и под его стенами Новоспасский пруд, который сейчас огибают бегом юноши и девушки из некоей военизированной школы, кто еще трусцой, а кто уже перешел на шаг, и физкультурник у них совершенно типичный, сухопарый, с коротко обстриженными белыми волосами. Это набережная будет менять имена безо всякой необходимости, становясь из Краснохолмской Крутицкой, а потом Павелецкой, Даниловской, Новоданиловской и так далее. Как хорошо, что она бесконечна и многоименна. Вот дорожка предлагает мне подняться за ней чуть вверх, к жилым домам, но я иду понизу, вдоль воды, вдоль деревьев, пушисто нависших над цепочкой автомобилей, не припаркованных, а просто поставленных под деревьями, как телеги. Почему они стоят, словно приехали на пикник? А, здесь автошкола, и вот некто сосредоточенно ползет едва ли не на меня, и сентябрьский свет деревьев щекотно ласкает его корпус вместе с темно-икристым асфальтом. Малых, худых деревьев подростковый свет. Почему подростковый? Начало осени – лет пятьдесят в пересчете на человеческое. Но и на этой стороне, и на той я чувствую присутствие неназванной девушки, возлюбленной героя из обжегшего и спасшего меня романа, который так хочется переписать по-своему. Переписать – немного – и героя, и девушку и поселить ее в районе Дербеневской набережной, где отчего-то так веет этой несбывшейся мной, хорошей, некстати, романтически и старчески-грубовато любимой. На Дербеневской улице, где все же не так сутолочно и прижимисто от старых фабричных зданий, отданных большей частью под офисы и торговлю, как на соседней Дубининской. Где старо, грубовато и как-то тихо, несмотря на промышленную тесноту. Зайди на нее в воскресенье – уснувшая сутолока, призрак труда, надежнее всей жилой тишины. Конторские здания, квартиры для служащих – непрактичная еще, томная строгость позапрошлого века, кирпич цвета серы, долгие узкие окна. Пройти между строгими пожилыми романтиками фасадами, и торцом к улице вытянут двухэтажный дом с голубятней, похожей на музыкальный ящик, и растроганное и пригнувшееся под стать дому, почти распластавшееся в нежности дерево, черное, угольное. Дальше пустырь, слегка замшевый, слегка пепельный, тополя по краю.

Пустота, и дороже нет.

И дороже нет несбывшейся героини. И, возвращаясь на набережную, быть и не сбыться ею, юно дышать в староватом районе, кирпичном и цеховом. Вот-вот сбудется любовная сказка, вот-вот напишется еще одна московская сказка, вспорхнет еще одна недавняя школьница. Опять мне нужна история, и она трепещет, она обещает, она радостно плачет и ведет меня набережной на юг. Не кончается гребешок деревьев, нежно разрежающий свет, не кончается ожидание пикника, утро, приветствие издали.

Я спустилась по гранитным ступеням к самой воде. Недалеко от гранитной площадки сходили в воду кусты ракиты. Боковым зрением на граните рядом с собой я как будто увидела собаку, повернулась – собаки нет. И не было. Значит, хочется подсознательно, чтобы кто-то тоже стоял. Вдруг сзади захлопало по воздуху, и туда, где померещилась собака, спикировал пеликан.

Улетел он из зоопарка? Из частного зверинца? Из цирка-шапито?

Он стоит на граните, чуть переступает, совсем не приземистый, вытянутый белоснежным, мелко-рифленым кувшином. Серо-голубые лапы, клюв зимней небесной розовости. Какие большие и строгие глаза, с ярко-желтым белком. «Баба-птица», – произношу я, вспомнив храмовое его имя. Так спокойно и мудро звучит, что можно даже не вслух. Я говорю: «Баба-птица», будто прошу о чем-то.

Мне вправе не верить, но я верю своим глазам. Как никогда, сейчас я верю всей себе целиком. Произносящей без связок, одними губами: «Баба-птица». Рукам, которые понимают, что нельзя дотронуться. Пряди, влезшей во взгляд. Пригретой солнцем щеке. Куда-то толчками на месте плывущей густой воде. Не может быть лжи в присутствии бабы-птицы.

Мне кажется, он видит меня. Он летел издалёка, этим и объяснима его посадка, раз он просто стоит, не чистя перьев, устало потупившись. Он подходит поближе к краю, легко отталкивается и выбрасывает чернопалые крылья. Они низко несут на ту сторону.

Башня Симонова монастыря похожа на запечатанную глиняную бутыль.

Улица Лобанова скромна и пуста. В тени школа. Улица заворачивает резко, свет ударяет из-за угла, не в глаза, а в грудь. Теплый простор. Металлическая искристая свежесть. Склон, в неглубокой тарелке мигает вода, поблескивает утлое громадье вдоль берега. Кожуховский пруд в начале проспекта Андропова. Трасса. Светлый шум скорости. Близкое прозрачное небо.

Я спустилась пологим склоном к собачьей площадке на берегу. Узкая тропа набережной, вдоль нее путаются кусты. Можно спуститься и ниже – с тропы-набережной на заасфальтированную кайму пруда. Тут сидят рыболовы (всегда хочется сказать «рыбаки»). Я не спускаюсь ниже.

Меж изящными пеналами наверху (над водой дома почему-то всегда вытягиваются) и прудом – как назвать эту землю, пробел в памяти города, зеленый брак на карте? Редкой рощей? Сушится белье на веревке.

У тропинки на пне сидит человек. За спиной у него плетеный короб. В землю упирается дорожная палка, за другой конец ее держатся большие бледные руки. Он высокий, худой, в темной куртке и темных джинсах, в матерчатой шапке, напоминающей скуфью. Но и шапка мягче, и нет бороды на впалых щеках.

Он смотрит вперед, а впереди у него другой берег пруда и трасса. Я прохожу мимо и взглядываю на его обувь. Шнурованные ботинки из кожи или заменителя, не новые, но и не стоптанные. Он в начале своей дороги?

Он в начале моей.

И, пройдя уже совсем мимо, я догадываюсь, что он – это ты. Я поворачиваюсь вся назад и смотрю на него в надежде притянуть взглядом взгляд человека с коробом. Он сидел здесь до рыбаков и до пруда, и всегда в начале пути. Одиссей снаряжался в плавание, и северный безземельный крестьянин сидел на пне у дороги перед тем, как одним из товарищей взойти на борт. Черно-белый Ван Гог, ковыль, галки. Начало пути, не имеющее начала. Зачем короб вместо холщовой сумы. Скажи мне, нечерноземный и неземной.

Неделю спустя, когда 47-й трамвай проезжал платформу «ЗИЛ», я вновь увидела человека с коробом. Он шагал вдоль рельс, с коробом за плечами. Я вспомнила, как называется плетеный короб для ношения за плечами: кузов. И вдруг близость завода ЗИЛ заиграла, как река на солнце. Та самая бедная громоздкая река, что просвечивала за железнодорожьем.

В Коломенском она легкая, а берег в круглых белых былинных камнях. Русская борзая стояла в воде, полоща длинную бахрому, и, выйдя, не отряхнулась, как все собаки. Я проводила глазами борзую и ее хозяина, глаза вернулись на другой берег, не усадебный и вообще непонятный, деревенский и жидкий, где привязана лодка, и сразу узнала. Он обогнал меня. Человек с кузовом стоял там, держась за ремни, точно геолог или турист на старом фото. Палки при нем не было.

Он стоял еще минуту, и, пока он не ушел в глубь суши, я смотрела на него.

Я поняла, что могу встречать его там, где есть какая-то связь с водой.

Через пару дней я вновь ехала на 47-м, но не сошла у метро «Коломенская», а поехала дальше, в глубь Нагатинского затона. По фарватеру Судостроительной улицы, сквозь район-полуостров. У пересечения с Якорной, на тротуаре, живой памятник, полосатый ялик, из которого мачта торчит великанской спичкой. Ялик выбросило на берег, а улицы затонули. Затонули дома с продуктовыми магазинами, без кафе. Затонул сквер с трамвайным кругом в середке.

Ласково приунывшая, нерасторопная жизнь.

Дома серого кирпича с подъездами в оправе из лепных лоз. Вот витрины хозяйственного магазина, полуциркульные, с архивольтами, слишком пыльные и просторные, и как будто обязывающие, но оформленные по-домашнему, флаконами из-под шампуня и бывалой резиновой хрюшкой. У магазина тяжелые, из дерева и стекла, с замками, крашенные темно-красной масляной краской двери. Открывающиеся без таблички «открыто».

Внутри запах клеенки. Рулоны ковров, золотисто-рассыпчатые пейзажи с березами. Десертные тарелки по тридцать рублей.

Одна тарелка стоила семьдесят и была особенной, она казалась лет сорока. Кайма цвета розового крема на торте, с серой – серебро – окантовкой. В креме кружатся ласточка и ветвь сакуры.

Я прошла по затону неспешно, как поисковый катер, но не встретила человека с кузовом.

Стриж

Маленькое, холеное офисное здание, переделанный особняк. Перед ним, хоть и на тротуаре, урна: параллелепипед, сверху металл и «очко» для окурков. Как бы на краю «очка», словно на краю бассейна, притулилась птица крупнее и рябее воробья, большеголовая и крутолобая, нахохленная. Острые крылья сабельками. Миндалевидные глаза с лоском, почти с ресницами.

– Ты кто? – спросила я. – Что ты делаешь возле окурков?

Кажется, по печали его молчания я узнала прежде не виденного стрижа. Он пропал. Он готовился умереть, если надо – в зловонии, на холодном подлом металле. Он был выше меня. Он знал свою высоту и молчал, щурил изумительные глаза.

Остановившаяся при виде нас девушка посоветовала отнести его в Мартыновский переулок: там, через дорогу от храма, есть большая клетка, где живут птицы, оттуда, наверное, он и удрал. Я взяла в ладони стрижа, первый раз взяла птицу руками и понесла к храму и клетке.

Напротив храма Св. Мартина Исповедника, на территории еще одного ремонтированного особняка не без деловой жилы, за оградой и впрямь был птичий вольер. Населяли его волнистые попугайчики; теперь хочется прибавить к ним еще хоть кого-нибудь, канареек и щеглов, но, кажется, попугайчиками обходилось. Воскресенье не оставляло надежды – калитка с кодом, звонок никого не вызванивал. Остановилась семья с маленькой девочкой, заулыбалась и, не ведая греха, стала обсуждать птичку. Из храма вышел сердитый молодой священник, перешел дорогу, и калитка запищала под его ключом. Я сунулась, священник выслушал меня недоверчиво, но вольер отпер. Стриж уже кусал меня за пальцы. Я опустила его на песчаный пол. Подходя к Андроньевской площади, я поняла, какой допустила промах: посадила стрижа на землю. Назад я не повернула. Через несколько дней меня занесло вновь на ту, бывшую Большую Коммунистическую, ныне Солженицына улицу, и я прильнула к двойной, ограды и вольера, решетке, ища стрижа. Его не было среди попугайчиков.

Будьте благословенны вы, среди попугайчиков. Пусть вас попугивают, а вы не пугайтесь. И будем же благословенны мы среди попугайчиков. Человек с кузовом, твоя походка легка, твоя спина пряма, как у мальчика-туриста, как у святого. Тебе вдогонку должны трусить собаки.

8

Те из сокурсников Марии, кто решил применить по назначению диплом, подались в частные галереи. Теперь и Мария об этом подумывала, к огорчению своему признав, что работа с детьми ей не дается. На каждом уроке Мария заново, а значит, со свежей болью переживала ненужность свою и всего опыта истории, от имени которого она говорила, детям, у каждого из которых будет свой опыт. Она не могла заполучить любовь детей для искусства, для чьих-то давно истлевших дел, похождений, подвигов. Ей начинало казаться, что она соучаствует в обмане, как будто и Пракситель, и средневековые миниатюристы, и Микеланджело – все подлог…

Я их потчую деликатесами, а они еще не различают вкуса простой пищи, однажды подумала Мария, когда очередной вытаращенный взгляд заполз в угол и свернулся там, окаменев помпейской побитой псиной.

Саша тоже не поладила с учительством. Она сообщила, что двое ее коллег-скульпторов уже самочинно заняли какой-то брошенный склад под мастерскую и зовут ее к себе, с собою. И хотя Саша была старше, Марии казалось отчего-то, что Сашина жизнь моложе ее жизни, что этот заброшенный склад, где зазвучат молоток, шлифовальный аппарат, смех, жаргон, ругательства, что все это едва ли не равно самой молодости.

Последние недели августа Мария жила будто бы с заверенным свидетельством о конченности, решенности чего-то, жила будто бы внутри знака препинания между концом и началом. Кончилась маленькая эпоха, но счастье истекло раньше, и Мария не горевала по нему и не спрашивала, почему каждое дерево уже не то, что в начале, почему Воскресенское было раем, когда она только здесь очутилась, а теперь ей не на что смотреть и нечего чувствовать. Мария знала, что так всегда и бывает, что счастье ненадолго останавливает время, но время все-таки смывает счастье. Мария уже не помнила, как чувствовала то, что чувствовала, потому что время просачивалось и в память. Она помнила только, что была здесь счастлива, в этом лесу, в этой комнате, и удивлялась тому, как далеко ее отнесло.

Она добралась до заветного бревна быстро, прошла сквозь лес к полю легко, не глядя по сторонам, как по коридору. Два голоса перебивали друг друга: один беспрестанно твердил ну и что, другой это было, и, как с «казнить нельзя помиловать», Мария не понимала, о чем у них речь, и желала не чтобы они примирились, а чтобы только умолкли.

Она села на бревно с намерением не думать, а только смотреть прямо перед собой, на овсяное поле, и тут же подумала о том, что не знает, для чего это нужно. Если не знать, для чего живешь, подумала Мария, то не ясно и для чего быть счастливой. А она с кипой найденных ответов не знала зачем. «Зачем?» – вступил третий голос. Зачем счастье и память о счастье, зачем временное и тень от него?

Каждый раз начинаю с начала, подумала Мария. Виталик бы сказал, возможно, что это все «от лукавого», а может, сказал бы «крест».

Ей хотелось поблагодарить за все, о чем она помнит, но опять прозвучало: «Зачем?» Ей захотелось поблагодарить и за Виталика, и Мария почувствовала, будто глаза ей сейчас выжжет. «Плакать или смеяться?» – подумала она, и заплакала, запрокинув голову.

Позади кто-то стоял.

– Извините, я заняла ваш кабинет, – сказала Мария.

Она вдруг поняла, что всегда, когда Виталик оказывался рядом, это случайным не было: он ходил за нею, искал разговора – зачем?

– Вас кто-то обидел… или это вы так? – спросил Виталик.

– Это я именно так.

Мария подвинулась, и он сел на бревно.

– Как все-таки красиво, – сказала Мария, а в мыслях прибавила: хотя ничего, кажется, нет, только овес и небо.

– Там за полем дубовая роща, – сказал Виталик.

– А в грозу не попадем? Парит.

– Не попадем. Гроза будет к ночи.

Она обернулась: лес пропал из виду. Горизонт оставался прежним, пустым.

– Давайте сделаем привал, – предложила Мария, – иначе в таком темпе и впрямь дойдем до рощи, а мне туда не хочется. И ноги гудят… как барабан.

– Как улей, – буркнул Виталик, достал чистый, застиранный до прозрачности носовой платок и расстелил его в проплешине среди колосьев.

Лишь встретив взгляд Виталика, Мария поняла, что от нее требуется, и села. Виталик опустился рядом. Колосья не заглушали его – доставали до плеч.

– Давно вы пришли к вере? – спросила Мария. Странно нетронутые солнцем, тупые, но длинные, с остриженными скорее практично, чем «под мясо», ногтями пальцы Виталика зажали ствол колоса, точно гусиное перо. Пальцы потянули, но колосок сидел прочно, тогда они как бы в растерянности заскользили по нему вверх и вдруг отступились, почти грациозно.

– Если по порядку, история такая, – приступил Виталик так, как приступают к историям. – Когда я вернулся из армии (раньше срока вернулся, из-за травмы – не важно: травма и травма), отец как раз должен быть ехать в Сергиев Посад, там ему работку предложили. Артель уже расползаться начала, вот он и брался за все подряд, ну и меня с собой позвал – все-таки лишние руки. Я согласился. А там ведь Лавра… Отец настоял, чтобы мы выбрались поглядеть. Тогда я в первый раз и почувствовал… Там благодать. Там все живое, вещественное… как объяснить толком, не знаю, но я это на себе испытал. Вы бывали?

– В детстве.

– В детстве – это считай, что не бывали. Каждый обязан съездить, окунуться хоть раз. Правда, тогда у меня дальше смутности не пошло. А потом поехал в Москву, в училище поступать, поступил и тут же стал искать, куда бы устроиться на столярные работы – нельзя же из отца тянуть… Тут мне кто-то из наших подсказал: в ** монастыре как раз главный храм восстанавливают. Пошел…. Попал на Божественную литургию и всю до конца отстоял. Вышел из храма… как будто новый. Серьезно говорю. Не то чтобы заново родился – остался, какой был, при самом себе, со всем налипшим… со всей налипшей грязью, только словно мысли и чувства в меня вложили новые. Словно брел, брел нога за ногу и вдруг вышел к прямой дороге, встал на нее, и вид вокруг уже не тот, что прежде, и самому хочется уже другого.

На следующий же день достал Евангелие, прочел… Понял, конечно, что самому не разобраться. Стал по субботам и воскресеньям ходить, а уже через год, когда храм почти полностью восстановили, гляжу на себя: а ведь и я восстановился. Целиком… Как заново выстроился. Даже жаль бывает, что теперь врос и больше не живу этим новым…

– Да, этого ничто не заменит, – сказала Мария. Не сговариваясь, они встали. Поле остывало.

Мария сложила платок и отдала Виталику, тот почему-то не убрал его обратно, а зажал в руке.

– А я обратилась – не скажу «к вере» – в сторону веры, ища пресловутый смысл жизни. Ох уж мне этот смысл жизни… – Мария засмеялась.

– Да уж известно, штука неблагодарная, – неожиданно сказал Виталик. – Сам, помню, чуть не носом землю рыл, когда его искал. Но только Бога я тогда не встретил – не туда занесло. А ведь такую яму выкопал, гнили и гнуса столько перелопатил… – И добавил: – Вы мне глаза-то не отводите. Отчего плакали, ну?

– Отчего я плакала? Отчего я плакала?… От Бога, наверное. Я часто плачу от Бога. И от философии, да, от философии тоже… У меня бывают минуты, когда я ясно вижу, что жизнь – это очень тонкий покров. И оставить, как есть, невозможно, надо с ним что-то делать! Становиться либо эстетом, и тогда его, этот покров, изо всех сил наращивать, либо аскетом – тогда еще больше его истончать. Конечно, все это продумано до меня тысячами людей, все это банальности…

– Ну и что с того, что банальности? – проворчал Виталик. – Вы не тушуйтесь. Умную мысль и повторить не грех, – продолжал он. – А у вас почти все мысли умные. А что они и другим приходили… Так ведь и в Писании во всех книгах одни и те же мысли часто повторяются, в Ветхом Завете и в Новом, но так это же для того, чтобы людям их прочнее вдолбить! Надо мысли умные уважать. И свои, и чужие.

Нет, он все-таки дуб, сказала себе Мария. А говорить буду.

– Видите ли, надоедает до бесконечности перемалывать умные мысли. Ведь они всего лишь мои… Даже совесть может обманывать. Кто сказал, что всегда она голос Божий, что она не окажется частью слабой, грешной, глупой меня?

Виталик молчал, ожидая услышать дальнейшее. Почему ему не приедается эта тема, почему он в любое время готов говорить и слушать о Боге?

А ведь я исповедуюсь ему, осенило Марию. Потому-то он и слушает.

– У Баха, Виталий, есть один хорал, его хор поет, и там такие слова: «Покажи нам свою огромную любовь». Он являет свою любовь, постоянно ее являет, но для всех, и в церкви ты один из многих… А ведь иногда так хочется… Чтобы больше не сомневаться. Если подумать, то нельзя жить, не зная Его волю – не вообще для всех, а в отношении конкретно меня, – и однако странно, что я могу, могу так жить… Но не хочу.

Виталик смотрел на нее пристально, озабоченно до беспощадности.

– Я обо всем об этом не думал… Наверное, у вас вера глубже. Вы как будто очень глубоко верите… Но только не там. Это как колодец выкопать: можно ведь вырыть ой как глубоко, а не там, где нужно.

– Знаю, тогда это уже не колодец, а яма, и останется в нее только провалиться.

– Нет, нельзя так про веру говорить. – Виталик нахмурился, но тон был почти ласковый. – Зачем же так?.. Старые иконы вот, например… их ведь сжечь или выбросить грех, и поэтому их в земле хоронят. Вы это так не переживайте. А то сами заведетесь, меня разволнуете, а какой прок… Нельзя себя заводить. Вы же женщина, вам еще детей…

Сколько сил у него забирало это примиренчество, эта ласка, Мария видела.

– Вот вы говорили, что искали смысл жизни, но Бога тогда не встретили. И смысла не нашли. А когда вы встретили Его, как стало со смыслом?

– Более-менее ясно стало, – ответил Виталик не сразу.

Еж неприветливо миновал ее ноги, и через секунду Мария вспомнила, что лист был бордово-бурый.

– Людям нужны загадки, – взвешенно продолжал Виталик. – Люди, они же как дети. Вы небось знаете, раз с детьми работаете. Уж, кажется, все объяснили вдоль и поперек, а им неймется: спрашивают и спрашивают об одном и том же. А если ответ не по нутру пришелся, начнут выдумывать, лишь бы только не успокаиваться и не делать, как надо.

– А как надо?

– Ну, вот и вы туда же! А еще православная… Извините, но вам-то зачем прикидываться, малахольную из себя строить? Это раньше, в древние времена, люди не знали, что да как и ради чего жить, а потом Господь ко всем загадкам дал ключ. Один ключ! Себя. Он Сам Себя в жертву принес, за нас, между прочим, а мы все вертимся, как хорек в дупле. Все лазейки ищем… Господь нам вечную жизнь даровал – куда уж лучше! – а мы все с привременной носимся… Смысл в ней, видишь ли, ищем.

– Так, значит, про привременную вовсе забыть?

– Ну, почему же забыть? Не забывать надо, а помнить, что она дана нам для испытания.

– Я согласна.

– А тут и соглашаться нечего. То есть простите… Но вы же поняли?

– Поняла. Вы правы, то есть мы оба правы в том, что без вечной жизни, без жизни будущего века нынешняя наша жизнь – это как… трамплин, с которого некуда прыгать. Но ее нельзя, по-моему, сводить исключительно к подготовке, вроде подготовки космонавтов перед запуском в космос! Да, мы в ней почти ничего не можем… Мы пытаемся взлететь и падаем. До какой только высоты человек не задирал планку! Какие только мечты не морочили людям головы на протяжении всей истории! Но в том-то и дело, что не морочили! Наш любимый апостол Павел писал, что вера – это осуществление невозможного и уверенность в невидимом. Я вот думаю, что Царство Божие – это осуществление невозможного. В нем сбудется всё. Все наши самые дерзкие мечты… Все невозможное, безумное и прекрасное, что мы так ясно видели воображением. Если бы мир не был прекрасен, мы ничего бы не видели. Это мир, где даются обещания. И значит, его уже нельзя презреть, а наоборот…

– Ну, насочиняли! Дерзкие, видишь ли, мечты! Да мало ли кому что втемяшится?! А Царство Божие, по-вашему, что ли, устроено под нас?

– Для нас.

– Для вот таких вот? С мечтами? Не понимаю.

Виталик смотрел прямо перед собой.

– Я думаю, если все время благодарить Бога за мир, нам не будет стыдно любить его. Я сама не знаю, почему я занимаюсь апологетикой земной жизни, как не знаю, перед кем ее оправдываю. – Мария заметила, что повышает тон и что голос словно опережает ее. – Но в одном я убеждена: в том, что вера в жизнь вечную вовсе не мешает, не может мешать нам любить эту жизнь.

Мария остановилась, хотя могла сказать еще много. Будто крохотные лепестки ее чистосердечия и красноречия лежали рассыпанные вокруг Виталика, как вокруг глыбы в каком-нибудь русском саду камней: мелкие, яркие, трогательные и бесполезные.

– Вот вы говорите: «Любить жизнь»… – произнес Виталик раздумчиво. – А я не пойму за что. Где она, эта жизнь, какая? И вообще, она только моя или она у всех общая?

– Общая?

– Ну да. Потому что если она только моя, то что я ее люблю, что не люблю – тут уж только мое дело. Никто этого не видит, и жизнь моя, сколько я ее ни люби, лучше-то ведь не станет. А если жизнь – это вообще всё… Вот вы-то сами как ее любите, земную жизнь? – вдруг спросил он в запале, словно земная жизнь была чем-то новым, возможно иностранным, или даже Мария сама и придумала ее, а теперь всучивает.

– Вы хотите знать, что я вкладываю в слова «любовь к жизни»?

– Хочу, аж разбирает.

На пригорке у метро «Кожуховская» послевоенные, рожденные в гордой бедности, сирые приветливые дома. Вот они появились. Вот они на пригорке, за поворотом, в окне трамвая. Вот они – те. И возношу я благодарение, словно вижу землю обетованную.

– Так нельзя, – сказал Виталик.

Да, нельзя, мысленно согласилась Мария. Все слова как будто легли и уснули.

– До ереси докатились. – Серьезный, но все еще мирный Виталик встал. – И впрямь пора с разговорами кончать. А то вводим друг друга в грех… На мне тоже вина.

– Разве любить можно только главное? – выкрикнула Мария, постукивая зубами – ее знобило.

– А на неглавное-то зачем размениваться?

– Но мы же уйдем! – Она пыталась подняться, и плакала, и даже тряслась. – Мы уйдем отсюда и не знаем когда, а там, может, все будет совсем по-другому! И разве нельзя этот мир любить хотя бы за то, что мы с ним расстанемся, за то, что в любую минуту мы можем расстаться, вы и я, и неизвестно…

Виталик обернулся, шагнул к ней и протянул ей руку. Мария схватилась за нее, не по-столярски гладкую с тыльной стороны, теплую и сухую, и ей показалось, будто ее поднимающееся тело ничего не весит, будто его и нет. Секунду-две две бойницы смотрели на Марию, затем Виталик во второй раз повернулся к ней спиной и двинулся прочь.

Мария выждала, давая ему уйти, и медленно направилась к опушке.

Виталик сидел на бревне, голова его свисала к груди, и кисти рук свисали меж широко разведенных коленей. И Мария впервые отметила, что, должно быть, неудобно при его росте сидеть так низко. Хотя он сам выбрал это бревно, а значит, ему ничто не мешает.

– Я вам неправду сказал: я же ведь знаю, как это… Я сам это чувствовал столько раз – чувствовал жизнь, и все ей хотелось отдать, только чтобы она меня не бросала… Это не любовь, потому что любовь-то в поступках, а тут я для нее ничего сделать не могу, только хочу ее, хочу, чтобы она длилась вот такая, как есть!…

– Она – это жизнь? – спросила Мария.

Ей было жаль его, и хотелось отыграть назад, чтобы не победить, а вновь быть побежденной. Ей было жаль его, как поваленное дерево.

– Теперь мне пора, – сказала Мария.

Верхушки сосен сталкивались и разлетались. Немая, неповоротливая, в тоске бушующая сила металась над этими местами.

– Тебе не жаль расставаться с этой работой? – спросил отец.

– С работой – нет, с Воскресенским… не знаю. Возможно, я буду скучать, иногда. Но мне грустно расставаться с Виталием. Нет, папа, я не влюбилась – я не доспорила. Знаешь, в спорах о том, чего Бог от нас хочет и чего мы хотим от Него, истина рождается, рождается и никак не может родиться. Поэтому их надо обрывать так: на середине, когда силы иссякли, а второе дыхание еще не открылось.

И Мария рассказала все по порядку, от встречи до последнего разговора, и, когда приближалась к внезапному перевороту, вдруг испугалась, не понимая, чего боится, словно кто-то встал у нее за спиной. Но оно не надвигалось сзади, а смотрело ей прямо в лицо, смотрело родными глазами отца.

– И ты человека, в шестнадцать лет потерявшего мать, учила горячо любить жизнь? – спросил отец с полуулыбкой.

– Извини, – сказала Мария. – Мне стыдно.

И оба замолчали.

– Ты не видела в жизни зла, Маруся, – сказал наконец отец, и Марии подумалось: он сокрушается о себе.

– Это плохо? – спросила она, как ребенок.

Отец пожал плечами.

«Я видела добро, глядя на отца, – подумала Мария, – я видела его от вас».

9

Начало ноября: зеленый газон под снегом, вместе они похожи на ягель.

На Яузском бульваре теперь гравиевая дорожка. Угловой дом на углу бульвара и улицы Воронцово поле. Если бы не было там магазина «Продукты», была бы мастерская по ремонту обуви. Стертые буквы. Направо – желтая крепость с истуканами строителей коммунизма. Дом Телешевых в коричневой, чайной, провинциальной глуби деревьев. Есть в бульварах что-то старо-богемное, провинциально-осеннее. Я пытаюсь вспомнить. Хожу по улицам-закутам Китай-города, по интеллигентной коричневой сухости ноября, и пытаюсь вспомнить. Есть несколько мест, где веет эта так недавно прошедшая, эта не моя жизнь с полутемными, северноренессансными, под Тарковского, подоконниками, дачными и загадочными. Какие-то художники жили здесь… Алкогольный хламный уют художнических квартир в старомосковской, старосоветской бульварной жизни. Застекленная мансарда пахнет гниющим деревом и лежалыми книгами. Лыжи. Абажур.

Яузский узкий бульвар круто спускается и быстро кончается. На нем никого. Я иду быстро под горку, пытаясь вобрать еще сколько-то не моей жизни и угадать, откуда она, такая трепещущая и не умеющая стареть. Там всегда есть какая-то романтическая девица, рука об руку с художником убежавшая в старомосковский северный ренессанс его нищей сказки. У них кипит чайник, шумит море и закатом горит абажур. Впереди у них вечная юность седой пышноволосой романтики.

На скамьях никого, и только на одной сидит он, поставив кузов у ног. Как могла я забыть о Яузском бульваре?

– Вот и ты, – шепчу я.

От меня уже ничего не зависит. Сейчас или никогда.

Я могу ничего не делать. Я могу только сесть на ту же скамью, потому что обстоятельства стеклись сюда, как воды бульвара, и судьба на маленьких волночках, как цветной ялик с парусом из календарной страницы. Из календарной страницы – а на ней банальные горы, родные, зеленые, пахнущие сыро, пахнущие домом, блестящие от времени, банальные горы.

Я села на край скамьи. Я вспоминала людей, живших тут и мне не знакомых, вспоминала мною непрожитое, и он кристаллом осел на стенках, от всех забытых, непрожитых, незнакомых. Человек с кузовом, я тебя надышала, я тебя нацедила, потому ты ждешь только меня. Я могу не спешить. Я могу вообще ничего не делать. Вот пришла я на закорючку бульвара, на свой причал. Вот пришла я причалить или оттолкнуться. Мы качаемся в этой ладье, как близнецы и влюбленные, как знак зодиака на нательной цепочке. Нас качает юное дыхание девочки. Нас качает, как китчевый календарь с кораблем на стене снесенного дома.

Человек с кузовом сидел так же, как в первый раз, когда я его увидела: опершись о палку, только кузов стоял у ног. Вблизи я стала рассматривать его шапку, угадывая материал, показавшийся мне вначале чуть ли не бархатом или плюшем, а может, засаленной и мерцающей тафтой, но чем дольше я смотрела, тем вернее шапка уподоблялась лыжному колпаку из синтетики. Под конец это был уже потерявший форму лыжный – ну, не лыжный, спортивный, в общем, – колпак, даже с крохотным лейблом.

– Который час, не подскажите? – спросил он, повернувшись ко мне.

– Десять минут второго.

Он не улыбнулся еще – не те были слова.

– Неужели вы куда-то спешите? – спросила я.

И тогда человек с кузовом поглядел на меня, и это было, как если бы голуби взлетели разом и медленно или птица села на воду. Как если бы что-то спорхнуло и дало отмашку – и что-то бы началось, последние листья спустились по лестницам из золотой канители.

Он улыбнулся вот этими словно надрезами на впалых щеках.

– Хорошо выглядишь, – сказал он. – Для кого нарядилась?

И легко-легко открыл кузов.

Стало понятно, почему тяжесть ноши его, такого худого, совсем не сгибает. Кузов был полон головками цветов и птичьими перьями. Цветы были разные, и перья от разных птиц. Настолько разные, что уже и неважно, чьи перья, что за цветы. Настолько разные, что все с бронзовым переливом. И было видно, что перья не выдернуты, головки цветов не срезаны, а все подобрано за ветром и силой гравитации.

Из кузова должно было бы вонять гнилью, но ничем не пахло.

– Как красиво, – сказала я.

– Не то слово, – отозвался человек с кузовом, и был прав. – До конца года осталось подсобрать еще маленько… До первого снега…

– Пока вода не замерзнет, – сказала я, и тут стая голубей поднялась над бульваром, хотя взяться ей было неоткуда, и видеть я ее не могла, поднялась над бульваром, как черемуховый Ан-2.

Человек с кузовом запустил руку в ворох, и под его рукой я стала узнавать розы, магнолию, астру, подсолнух, мак, сойку (с бирюзой), ястреба (шахматное), кукушки (гречневое), черного дрозда и фламинго.

– А перо пеликана у вас есть? – спросила я.

– Перо пеликана? – Теперь у него появились густые брови, ясные, яркие усмешливые глаза. – Нет, но позарез нужно. Спасибо, напомнила. Пеликан, баба-птица – только где ж я его найду?

– Я видела на Крутицкой набережной.

Он азартно напрягся, и его азарт передался мне дрожью.

– Давно?

– Ровно месяц назад.

– Слушай, – сказал он, помолчав, – я буду перед тобой в неоплатном долгу, если ты принесешь мне его перо. А? Возьмешься?

Он смотрел на меня, прося, смотрел, напрягшись худым лицом. Приглашая. Играя.

– Возьмешься – авансом сказка. Твоя. Ну как? Хотя он не сопроводил слова ни одним движением, я догадалась, что речь идет о богатстве кузова. На «сказке» сквозь меня будто продернули нить, мне на плечи словно стряхнули снег, глаза точно завязали огнем.

– Берусь.

– Выбирай цветок. – Он пододвинул кузов ко мне. – Только не долго.

Я взяла розу цветом, как японский ребенок.

– Правильно. Солнечный зайчик на липовой доске, – сказал человек с кузовом, чтобы поддержать меня.

– А что у меня за сказка?

– С принцем, – сказал он пренебрежительно, пожевав губами. – У всех у вас сказка с принцем. Ну что ты заскучала? Не все так примитивно. Для кого-то и я принц!

Встал, прямой, подхватил невесомый кузов и вскинул на закорки.

– Еще какой! – смеюсь. – Я бы за вас пошла.

– А ты выходи, – сказал он. – Я ведь знаешь, как богат.

– Разве это главное…

– Это. Только это. Ладно, иди теперь.

И зашагал: ивовый кубик, черная шайба шапки, длинные в черных джинсах резиновыми шнурами ноги. А я теперь знала, что всего-то надо быть готовой к встрече.

Дома я налила воды в стакан и пустила розу. Роза уселась в воду, как в землю, сухоньким кочаном, тугим поплавком, трепаным шелковым мячиком. А он не сказал, что загадывать и о чем думать, глядя так вот, как на свечу. И я думала все о тех же, незнакомых, которых и в памяти нет, только рядом с памятью, когда рука шарит, не попадая. Все те, кого не было для меня, они все сейчас в нем, в человеке с кузовом, все их лица и россыпь одежд. Принцы. Да нет, не принцы. Радужная россыпь, и майский ливень, и зарево, и розовые морозы, и высокие, суровые вечерние облака из труб теплоцентрали. Все, что творится в небе, там мы с тобой. Летим в океане городского неба, городской жестокой романтики.

Стакан с розой стоит на окне.

Я засыпаю и начинаю жить. Я вижу художников в пестрой парусной рвани, я вижу циркачей-моряков, единорогов и бездомных собак, египтян и архангелов. Вижу песню сирены и горное солнце, портовый бар в пустыне и венское кафе в тропиках. Вижу зябликов и снегирей, поднимающих на крыло каравеллу. Вижу смуглую кровь, женский голос дождя, змею, Кадиллак, ягненка, хижину на золотых сваях и пещерных стрекоз. Пиратское безумие трамвая и листовое железо весны. Перстень с печатью и мальчика, вынимающего из груди «Боинг». Магические кристаллы и голые деревья на Шаболовке.

Как поздно, как боязно. Начать бы мне раньше. Всего-то месяц до снега.

10

Любое место – не то.

Зацепская площадь. Почему переключения с центра на окраину, где словно зияет, словно подули и развеяли сущность города, не ампирного, не шмелевского, не монастырского, не пресненского, не сталинского, не окуджавского, где вот угол кирпичного дома, вот трамвайные пути, вот ларек, почему эти переключения, освещенные всегда нищим, серебристым, как фантик, солнцем, так обещают? Почему они обещают любовь?

Места как воск. Сюда однажды легло и запомнилось что-то, что сама я давно забыла. Тут забыла? Попадаю сюда, и словно, как ни вертись, оно все время у меня за спиной, то, ради чего я тут. Отпечаталось, а я не узнаю следа.

Воскресное утро. До чего нет людей. Все будто вымерло, но в этом безлюдье как живут улицы и дворы, как трепетно и уютно, и приветливо живет день без людей.

Если погасить речь внутри и только смотреть, перестаешь понимать. То, на что смотришь, таинственнее и проще. Белое поле пруда с людьми. Через поле, мимо людей едет снегоуборочный трактор.

Человек спит на корточках.

Декабрь. Машины выезжают из золотистой, прохладной кварцевой глубины.

Симонов монастырь

От метро «Автозаводская» иду по противоположной стороне улицы.

И узнаю его из своего чуть ли не первого в жизни сна: стена – коричневый кирпич, кто-то толкает детскую коляску. Вот и женщины с колясками и детьми, под стенами, вдоль деревьев. Снег. Коричневая кладка. Коляски едут на снегу неподвижно, потому что и звуков нет. Только стены и снег. Коричневое и белое, и, как будто какие-то нищие, рыбаки ликуют по-своему, сурово, надвинув брови. И пряник, и рубище. Да нет, ничего этого, все это потом, когда придет, что сказать. Диковатый, щербатый городок за стенами, вырезная, с барочными валютами кроватная спинка – фронтон, а вокруг не разобрать: руина средневекового вокзала. Скворечнями леса. Башня «Дуло». Дух захватывает от скромности. Черствый, сладкий ломоть песни.

Аллея вдоль стены, стена вдоль аллеи. И внутри коричневый, рыжевато-бурый. Под снегом – задворки и царство. Нет слов у этого места. Нет слов для него. Только мой старый сон, тоже старый и выветренный. Немое место. Не потому немое, что общине глухонемых отдан Тихвинский храм, не та немота, когда звуков нет, но есть что сказать, а когда нет слов. Когда одни мои глаза говорят, но я их не понимаю. Немота говорит моим глазам, и глаза отвечают, а я лишняя, мимо. Глухонемым есть что сказать, а мне нечего.

Когда нечего сказать, говорит немота.

Чем немее, тем отчетливее.

Я пришла сюда за пеликаном. Под навесом галереи на крепостной стене… Под крышей трапезной. Побелка от времени подпустила розовость. И тепло не людским теплом, а от времени. Прилетел бы на немоту, как я.

Нет, не прилетел. Да и снег вон. Не успела.

На черной кованой ограде красная роза.

И с той стороны ограды показался мне ты, и кузов твой, и палка, и где же, как не здесь. Стоишь сгорбившись и накренившись, словно прислонился невидимо к чему. И прежде, чем крикнуть тебе «Не успела!», я все поняла. Будто с небес упало: откуда ты и куда идти за тобой? И идя по Пересветову переулку, отбросила сомнения и укрепилась. Потому что если по силам мне будет открывшаяся дорога, то за одним из поворотов затеплится вдалеке кузов и шапочка.

– Вы не вернете Гречищеву его компас?

Сдвинув очки вниз, главврач смотрел со спокойной, вопросительной ненавистью.

– Пожалуйста, – он полез в ящик стола, – только имейте в виду: он был сломанный, мы здесь его не ломали. Это так, на всякий случай.

Стрелка была разболтана: как ни наклони компас – вперед, назад, в сторону, – стрелка съезжала на юг, на север, на восток, на запад.

– А кузов?

– Какой кузов?

– То есть короб. У Гречищева был плетеный короб.

– А… Выбросили. Там внутри были только гнилые листья и перья, по-моему…

Когда я вхожу в палату, он привстает, чтобы поздороваться со мной за руку. «Молоденькая – лучше всякого лекарства!» – дружески пошлит сестра. Привстает обычно, но не сейчас, сейчас он лежит на спине, заведя руку под подушку, и это чудо, потому что раньше он днями, а то и ночами только сидел на койке. В палате еще семь человек. Кто-то сказал бы: их нет для нас; я говорю: и они для нас. Кто-то лежит, уткнувшись в стену, кто-то спит, по-мальчишески подтянув ноги к груди. А он лежит на спине.

Он открыл глаза. Я не успела сесть, протянула с ходу:

– Ваш компас.

Компас. Он взял его. Стрелка крутилась. По-прежнему Компас показывал все направления сразу.

«Крутится», – сказали его губы в улыбке, и руки поднесли Компас мне.

Смотри – крутится.

Стрелка крутилась по кругу его ладоней.

Всегда, как теперь, Компас был теплый, будто навечно прогретый песком карьера, где Грека с Олегом нашли его. Почему стрелка крутится, обратился Грека больше к себе, но Олег ответил, не задумываясь (бывали у него такие «включения», когда он говорил, точно оракул): потому что мы всегда ищем путь. «Спасибо за банальность», – буркнул Грека, чтобы Олежек не занесся. Им было по девятнадцать. Ровно семь лет спустя, в день, когда он был убит, Олег подарил ему Компас, а Компас подарил ему Люду.

А ведь он почти привел Люду в Страну Небесных Песков, к Океану За. Может, вдвоем бы они поймали золотую нить. Как бечевка, на которой воздушный змей, но только без змея, она вьется вверх и спускается вниз, то ли я держу что-то над головой, то ли меня держит.

Это было накануне той драки. Все сошлось. Накануне он видел парус в небе. Просто одно-единственное на все небо облако – в виде плавника, крыла или паруса. Он не знал, что на другой день все сойдется: Олег подарит ему Компас, он встретит Люду и будет убит. В тот день Грека держал Компас, и стрелка крутилась, как и сейчас.

Он был с Людой, и стрелка крутилась. Он был с Христом, и стрелка крутилась. Он был в Стране Небесных Песков, и стрелка крутилась. Он был нигде и ни с кем. Он был в клинике. Он был один. Для чего он опять держит Компас, а стрелка, знай себе, крутится?

11

– Вы отсюда?

– Как?… – переспросила девушка, нахмурившись и превратив царапину в сжатое терракотовое сообщение морзянкой.

– Вы местная?

Грека с неохотой употребил выражение, которое ему удавалось избегать все две недели, оно для него пахло рынком, мокроватой петрушкой и редисом в пересохшей глине. Только здешние рынки если пахли, то рыбой, креветками, укропом, никогда землей, но водой; слово «местный» становилось как загрубелый неповоротливый палец, которым стыдно тыкать в сторону моря. Тот палец в дзенском речении, который указывает на луну…

Грека невольно поискал ее.

– Ну да. Да. А вы из Москвы…

Луна висела мраморно-голубая. А море только слышалось.

– Из Москвы, – признал Грека. – У вас кошка.

– Нет.

– Кот.

– Да нет. – Девушка поморщилась, и пунктир заиграл золотым шитьем, потому что лицо ее снова осалил свет гирлянд над площадкой. – Это племянница. Ей год и пять. Она сейчас всех за лицо хватает, а ногти ей еще не стригут. Вообще-то не очень тактично…

– Согласен. Недооценка родителями опасности здесь может быть приравнена к небрежению нормами общежития…

– Я вас имела в виду! – вскрикнула девушка, и ближайшая пара обернулась. – С вашей стороны не очень тактично!…

– Извините, бога ради! Только, пожалуйста, не смущайтесь: мне кажется, вас даже украшает… Похоже на горную породу с узором из прожилок руды.

– Вы геолог?

– Нет, я театральный художник.

На нее первую не подействовало, и воздух, уже набранный, чтобы отразить залп с неизбежной «Таганкой», «Современником», «ой, а правда, что», остудить это залп своим ТЮЗом, не пригодился. Вспомнилась Софи Кюн, ангел Новалиса, женщина-дитя.

– А вы… учитесь, работаете?

Под неоновым отсветом она не покраснела – полиловела.

– Учусь. В десятом классе, – сглотнула и добавила: – Закончу – поеду в Москву поступать в медицинский.

– А мне хвалили здешний медицинский.

Никто ничего ему не хвалил.

Она поникла.

– Но вы, разумеется, правы. Взять хоть количественное преимущество! Вот вы в какой из трех собираетесь?

– Из трех? – Снова прорезалась бисерная нить.

– Ну да, из трех московских мединститутов.

– Ой! – Она даже отпрянула, но на самом деле прильнула к нему, обняла его накрепко, повисла на шее. – А на педиатров где учат?

Утром Грека и Олег стояли у парапета, отсюда хорошо млела бухта, а передний план занимали официанты, двигающие столики после с ночи после танцев и кидавшие на каждый столик клеенку. И удобно было наблюдать за автобусной остановкой, на которую должна была прийти Надя.

– Ведь нам через неделю уезжать. А Дагмара?… Останется с мужем…

– Слушай, сегодня штиль, вот и ты не гони волну! Выкрасть мне ее предлагаешь?

– Но ведь надо что-то решать.

– Ты что это, комсомольское собрание мне тут устроил, один за всю ячейку? Думаешь, мы ничего не решили? Думаешь, я цыпленок?

– Не бери на голос, пожалуйста.

– Я не беру, – понизил голос Олег. – Дагмара – взрослая баба, да и я большой мальчик. Все с самого начала обговорено и решено. – Он приглушенно, с вежливым отвращением чеканил, глядя на яхты, и вдруг повинно тряхнул головой: – Не надо… – И зажмурился, как от боли. – Не надо. Правда. Мы будем друг другу писать. Она даст мне адрес подруги.

Грека хотел было сказать, что в эпистолярном осложнении после отдыха и не сомневается, но промолчал. Личная жизнь Олега представляла собой простое плетение, где плотно и чисто перевивались роман с Жужей, венгеркой, изучающей в аспирантуре МГУ чеховскую драматургию, роман с Ларисой, бывшей женой и бывшей однокурсницей, и переписка с Витой, «мужским мастером» из Львова, – приятно-докучная расплата за прошлогодний вояж.

Он хотел было сказать, но промолчал потому, что никогда еще Олег ему не взмаливался, никогда не пытался чего-либо обещать, никогда не выказывал при нем ни боли, ни любви. И как без малого десять часов спустя Грека увидел сразу и Люду, и свою любовь к ней, точно так же теперь он увидел и Олега, и Олегову любовь к Дагмаре – сразу. И от того факта, что Олег не зол на него за его большее, чем у самого Олега, беспокойство о Дагмаре, словно мягко-мягко расходился по мышцам какой-то паралич.

– Спасибо, что думаешь о Дагмаре, – произнес Олег с подобающей мужественной неохотой, и веки его как будто напряглись. – На, – он достал из кармана Компас, – чтобы ты этот день запомнил. Чтобы мы запомнили…

– Да ну тебя, Олежек. – Грека сам не понимал, зачем выговаривает то, что не чувствует. – Чего ты, ей-богу… В самом деле…

– Это тебя да ну, Валечка, – хмыкнул Олег, сгреб его ладони и усадил в них Компас.

А вечером здесь же, на танцплощадке, передав свою даму другому кавалеру, Грека ненароком коснулся кармана брюк, и руку охладила пустота. Холодная невесомая глубина кармана – Компас потерян… Олег был где-то с Надей, а Греке тем вечером жгуче захотелось обнять кого-нибудь в танце, непременно в танце. Когда он подошел, нарочно не к началу, играла какая-то кастрированная музыка «для танцев», слабо воодушевляя еще не смешавшиеся группки – отдельно женщин, молодых и молодящихся, отдельно – молодых в основном, как он, мужчин. Но вот нежно выстрелила «Пароле, пароле, пароле, пароле…» Далиды, словно произошло то, чего все так ждали, и даже Грека невольно и судорожно выдохнул.

Теперь же он остолбенел посреди площадки, а сам метался по ней, на него натыкались, но это он жестоко расталкивал всех, и топчущиеся ноги в кедах и босоножках были страшны. Его взгляд, с налету задев, почти искру высек из такой же остолбеневшей фигуры, только та не рыскала, а глядела на что-то у себя под ногами.

– Компас… – пугливо поделилась с не успевшим отдышаться Грекой девушка. – И стрелка… крутится…

– Так надо, – сказал Грека и нагнулся к ее ногам.

* * *

Там, на танцах и на набережной, они чуть ли не перебивали друг друга, а теперь молчали, и ее каблуки стучали по брусчатке тепло и невыносимо. Она жила в части города, больше напоминавшей поселок, и Грека вспомнил, что где-то тут ведь живет и Дагмара, но сейчас ее здесь нет, она с Олегом. Уподобление начало раскручивать свои змеиные кольца, и Грека мысленно топнул на него.

– Ну вот… – вдруг сказала она словно бы облегчением. – Ой, а мы ведь друг другу и не представились! Людмила.

– Валентин.

Она спрятала руки за спину, прислонилась к стене дома, двухэтажного, с неуместным, неместным, каким-то южным балконом, стиснутого другими, как здесь принято, светившегося под фонарем и светившего одним окном наверху.

– Замечательный у вас компас, – сказала она.

– Когда-нибудь подарю.

Обратно улица шла под горку. Немного спустившись, он обернулся помахать – не Люде, так ее дому. Он знал, что за светящимся окном ждет сестра, отпустившая Люду на танцы в компании двух подружек, потому что та два вечера исправно сидела с племянницей, а подружек перехватили по дороге двое недавно знакомых моряков. Боже, а если б трое…

Он спускался, чувствуя, как за шиворот бережно, по одной снежинке, падает снег, и откуда-то знал, что цвет снега – сиреневый.

Свернув на другую, чуть хуже освещенную улицу, Грека осознал, что шаги, принимаемые им за эхо его собственных, отражаемых от неба и фонарей, существуют сами по себе. Он обернулся и сразу узнал в одном из троих или четверых парней Дагмариного мужа, которого и видел-то всего однажды – как, впрочем, и Олег – и о котором знал лишь, что его зовут Гунтис и что он повар в ресторане «Бура», что значит «парус». Забавно, что как раз днем Грека видел парус в небе над бухтой. Забавно, что, вспомнив про парус, Грека мгновенно понял, что эти трое или четверо не просто идут туда же, куда и он, а преследуют его, потому что Гунтис хоть и всего единожды, но тоже видел их с Олегом.

Позже он подумал, что Дагмара могла нарочно указать не на того, чтобы отвести беду от Олега.

Узкая улица, звонкая брусчатка как-то не благословляли бежать. К тому же Грека знал, что это бессмысленно. Из-за поворота впереди вышли еще двое. Наверное, он невольно притормозил, и тут его схватили за шиворот, за шиворот, где еще покалывал лунно-моряцкий, халцедоновый снег, а дальше он влетел в какой-то очень узкий проулок, где, кажется, стоял мусорный бак, и этот бак или просто очень узкий проулок не дал ему упасть навзничь. Его отбросило от бака, мотнуло, как язык в колоколе, и врезало виском в стену. Он потерял сознание и не чувствовал ни как его вытащили за ноги из проулка, ни как его подхватывали и били, чтобы он снова и снова падал на брусчатку.

Парус

Две маленькие луковицы. Остались после крашения яиц, не пошли в ход.

Он сгреб их машинально, продолжая что-то додумывать, то ли о них же, то ли о несданном эскизе, и так же машинально подкинул. И поймал. Каждая луковица упала в ладонь. Грека подкинул еще раз, и луковицы пересеклись траекториями и вновь оказались в ладонях. Он начал подкидывать, меняя местами ладони, и луковицы мягко перелетали.

– Мам! – крикнул он.

Мать отозвалась из комнаты, но Грека уже завязывал шнурки в прихожей.

– Что? – Мама высунулась за порог, когда он сбегал по ступенькам.

– Я могу жонглировать!

Только приближаясь к телефонной будке, он спохватился, что надо было показать маме. Ничего, потом. Вечером. Ей и отцу. А мелочь-то наберется? Набралась и мелочь. Ему почудилась большая рваная дыра в стекле будки, он даже резко остановился, и кто-то задел его плечом. Почудилось. Он заказал междугородный и, пока ждал, вспоминал ощущение теплого гнезда ладони, в которую, как созревшая, упала луковица.

– Алло, Люда? Простите! А когда она будет? Не могли бы вы передать ей, что звонил Валентин и сказал, что опять жонглирует! Передадите? Валентин опять жонглирует. Да. Двумя луковицами. Ну, про луковицы можно не уточнять… Спасибо! Как у вас погода? Прекрасно! А у нас снег, то есть дождь. Ну, всего вам доброго! Передадите? Валентин… да… опять…

Грека еще сколько-то времени стоял в будке и смотрел на идущих мимо, пересекающихся траекториями людей.

Он уже почти три месяца держал равновесие, а последний месяц легко бегал по лестнице вверх-вниз. Правда, держа кончики пальцев на перилах. Но жонглировать, как когда-то, даже двумя предметами, не говоря о четырех, чем он гордился, – это не получалось.

В толпе, скучившейся вокруг его найденного кем-то тела, оказалась женщина, видевшая накануне с балкона, как Грека провожал домой Люду. Люда с сестрой прибежали как раз, когда подъехала «скорая». Люда влезла в машину за носилками.

Он открыл глаза через восемь дней. Почти столько же дней мама, которую вызвал Олег, жила в больнице, помогала нянечкам, но старалась не отходить от койки. А с утра до обеда (на вечер ее из дома не выпускали, напуганные) в палате сидела и Люда. Грека открыл глаза как раз, когда Люда собиралась убегать, чтобы успеть на автобус. Люда запустила руку ему под подушку, достала что-то и положила рядом с его лицом. Стрелка крутилась. Компас она подобрала в проулке.

Как только Грека смог вставать и худо-бедно передвигаться, мать увезла его в Москву. А Олег не дождался пробуждения, только встретил Грекину мать и попросил держать его в курсе. Олег и сообщил о случившемся Наташе – вероятно, забыл, что Грека с Наташей расстались по ее желанию еще перед летом. Она пришла навестить Греку и потом навещала еще раза четыре; мама была, как всегда, ей рада. Сначала Наташа заходила минут на пять к Греке (первый месяц в Москве он почти постоянно лежал), а потом они с мамой часа два беседовали на кухне. С Грекой у Наташи разговор не клеился, и Греку это устраивало, потому что от говорения он теперь быстро уставал, и голова принималась адски болеть.

Грека думал о том, что в июне приедет поступать Люда. Она писала, что первое время будет жить в семье брата, на Соколе, а потом найдет работу, да и стипендия поможет – словом, снимет угол. Грека очень осторожно предложил ей помочь с «углом», но Люда в конце своего ответного письма приписала p.s. «не надо», и он понял. Однажды в воскресенье Грека поехал на Сокол и до темноты ходил по улицам, меняя сторону тротуара, срезая дворами, как будто подбирал мелодию.

За эти полгода, с тех пор как его убили (внутри себя он сказать иначе не мог), произошло что-то, о чем Грека рискнул рассказать Люде в одном из писем, которые отсылал ей два-три раза на неделе.

За несколько часов до того, как его убили, он видел в небе парус. Такие же на швертботах, ходящих вдоль побережья, но парус в небе был сильно выгнут, предельно выгнут – почти острием сабли, – будто бы поймал мощную струю ветра, и из-за этого очень узкий. И когда Греку отбило от стены и он упал между баками, этот парус проплыл над ним низко-низко – как он мог видеть его, тем более в проулке, Грека не знал, просто знал, что видит. Тот же парус, хотя и увиденный не вбок, а фронтально и снизу. Он не был уверен, что видел и корпус яхты. Пока лежал в палате, а потом дома, он даже все более приходил к уверенности, что был только парус, без лодки. И не только парус. На парусе, выгнутом, натянутом, как не натянется упругий плавник спортивной яхты, на нем – Грека не ошибся, пусть и видел давно, в раннем детстве, когда бабушка брала по большим праздникам, – был Он, именно такой, но с живым, сияющим светлым телом. Первую секунду это было похоже, как если бы легкий примитивный самолет вроде авиамоделей, какие Грека клеил школьником, распластали на парусе или как если бы тот выступил сквозь парус, созрел в нем так, что можно отделить. И плоть была самолетная, ослепительно, бесконечно самолетная и живая, сияющая, как алюминий и как кожа в поту, чуть розоватая, человеческая плоть, вроде Грекиной, Олеговой, Людиной. И что делало ее самолетной, Грека не знал. Но то же делало ее и светлой, и парусной, и натянутой. И когда Грека узнал Его во вторую секунду, самолетное осталось, да, осталось, когда Грека видел Его тело как тело и лицо как лицо, поднятое высоко, словно там, выше, проплывал другой парус или пролетал другой самолет. И парус с Ним висел над Грекой, пока тот мог терпеть сияние, а он и не мог, и мог, потому что не было «пока» в том, как было, и если что-то было, то оно не длилось, но было, было не длясь. И крупный, сделанный из света снег не сыпал, но входил и выходил, видный каждой снежинкой, и это было вроде как много снежащих стен одна за другой. И парус был не между ними, но вместе с ними, словно не он проходил сквозь стены снежинок, а те проходили его насквозь.

Грека описал в письме к Люде то, что видел. В описание виденного не помещалось никаким боком то, что он чувствовал, когда видел, хотя Греке казалось, что стоит просто описать то, что он видел, и сразу будет все. Однако то, как он был, когда видел, не делилось на «видел» и «чувствовал», и это неразделимое не удавалось передать словами письма. Он несколько раз принимался описывать то, что чувствовал, само по себе, просто чтобы донести хоть каплю. В первый ушло три тетрадных листа, заполненных с обеих сторон. Наконец у Греки затрещала голова, он вырвал еще лист из тетради и написал посередине одно слово: свет.

От страха в ожидании ответа он чувствовал себя немного больным, словно простуженным. И больше, чем словам собственного письма, Грека изумился, до теплой пустоты изумился первой строчке Людиного – зелеными, как всегда, чернилами, овальными, накрахмаленными школьными буквами: «Знаешь, я думаю, это был Бог».

Она писала, что, кажется, верит в Бога. До школы она проводила много времени с тетей, сестрой отца, и та учила ее молитвам, брала с собой святить куличи и вербу, объясняла иконы. Люде нравился Христос с грустными светло-карими глазами. Однажды в пионерском лагере Люда вышла на опушку леса и вдруг поняла, что не одна, кто-то словно хочет заговорить с ней, сказать ей о том, как он ее любит. Она никому никогда об этом не рассказывала. «Я думаю, то, что произошло, это как твой компас, – заключала она, – И очень важно».

Пока Греку не увезли в Москву, они с Людой каждый день подолгу разговаривали. Позже мама смеялась над ним, уверяя, что и придя в сознание он почти все время спал и их разговоры с Людой никогда не продолжались дольше получаса, за которые мама к тому же успевала покормить Греку детским питанием. Грека не спорил, чтобы не вызвать головную боль, но ведь и у Люды осталось в памяти, как они каждый день понемногу вдвоем сочиняли сказку о Стране Небесных Песков на берегу Океана За, а дома Люда записывала новый кусочек.

Песок свивается в небе, розовый, и закидывается дорога, сетью-следом от самолета, следом перистых тел, тел-светов. Тела-светы, выткавшие гамак-дорогу по иссеченной белыми искрами голубой тверди-пустыне, тверди-океану. Высоко-ясной проваленной вверх, в насечках, полетах, в белых светорубцах. Земля нежно ровна и земля-свет, небо-пустыня всподнято и выгнано во все стороны. Океан-пустыня в светорубцах-полетах, высоко-всегда. Там, за.

А внизу они идут, их идут, глядя вверх, их несет, свивая песком, небо-голосом. Их и они свет-ветер. Небо-голос, куда уносясь. Куда высоко нет края, вымывая дух высоко и вскидывая до там-всегда, до там, за.

– Люсенька, зачем он все время повторяет «Тарзан» или «танцзал»?…

Они свет-идут. Понимаешь, Люда, они свет-идут – и это песня.

Понимаю. Там, за.

Ты как будто бросаешь мне в руки свет. И мы просто. Просто там, за.

* * *

Того, Кого он узнал на парусе, Грека видел каждое воскресенье последние десять месяцев. Каждое воскресенье в Успенском храме возле деревни Говорово. Грека был прихожанином этого храма, как чуть прежде была его прихожанкой Алла, умершая от лейкоза двенадцатью месяцами раньше того дня, когда Грека встретил Люду и был убит. А шестнадцатью месяцами раньше Грека сообщил Алле, что любит уже не ее, а другую, Наташу, и Алла исчезла как-то слишком – теперь ясно, что слишком – несуетно, ненатужно. Она уже знала о своей болезни, о своем сроке и о многом другом, о чем не знал Грека.

Он никогда не знал, знала всегда она. Какой литературный материал взять для дипломного спектакля, каким куклам его доверить: тростевым или марионеткам, из чего будет небо, в каком месте вступит магнитная лента с записью флейты и барабана, в каком – пластинка с «Болеро» Равеля. «Диплом» они делали один на двоих – спектакль по мотивам суданской сказки о газели и неблагодарном нищем Дарае. Вдвоем сочинили и своими руками изготовили не только декорации, но и кукол, а прежде написали инсценировку, и потом играли на вечере после вручения дипломов. Особенно Алла гордилась Газелью, которая вышла в точности такой, как хотела Алла: «без малейшего Бэмби», с высокой круглой шеей «как у среднеазиатских кувшинчиков», с маленькой головой и очень длинными прозрачными рогами – «крыльями»…

В конце концов он узнал – узнал обо всем сразу: о лейкозе, о смерти, о прошедших похоронах. Ему позарез было нужно узнать и о многом другом, но никто, кроме Аллы, здесь не помог бы. В тот же день Грека поехал на кладбище, он не догадался спросить у сторожа и сам, почему-то с трудом, отыскал могилу. Под деревянным крестом, прислонившись к нему, на вскопанной, еще влажной земле стояла Газель.

На другой день Грека привез сторожу поллитровку, в обмен на которую тот обещал присматривать за Газелью и укрывать ее целлофаном, когда пойдет дождь. На третий день он тоже приехал – предлога не было. Около месяца Грека ездил на кладбище каждый день.

Он исправно выполнял свою часть договора, но все равно однажды нашел могилу без Газели.

– Ускакала, – усмехнулся сторож.

Для спектакля по «Черной курице» Греке понадобилось взглянуть на одну подмосковную усадьбу. Он был там однажды в детстве и запомнил усадьбу брошенной, сникшей, с огромными, какими-то тектоническими трещинами поперек ступеней барского дома. За такой и ехал, но нашел в «лесах». Реставрировался и усадебный храм, когда-то руина.

Грека обошел церковь вокруг, как вела его за руку бабушка, улыбаясь сквозь слезы и разговаривая шепотом не с Грекой, а с кем-то, кого он не видел. То, что они обходили кругом, напоминало слегка криво врытую в землю, узорчатую шахматную туру, или солонку, или даже шляпу-цилиндр, из которой павлиньим пером торчало хлипкое, но веселое деревце. Сейчас до сознания Греки дошло, что церковь тогда стояла без купола. Новый, травянисто-зеленый купол как будто происходил от деревца, столько лет стерегшего ему место.

Из храма вышли двое в заляпанных побелкой сизых халатах – реставраторы, они шли разговаривая, прямо на Греку, и, когда приблизились достаточно, один из них оказался Юрой Б.

В Суриковском они не дружили, но и не чурались друг у друга. Греке, в числе еще трех-четырех «посвященных», Юра каждый сентябрь показывал добычу летних выездов на этюды: акварели с церквями и монастырями Московской, Владимирской, Тверской областей. Эти акварели на листах ватмана, вынимаемых «рохлей» Юрой по одному из трепаной папки и, несмотря на всю бережность, обычно роняемых, тщательнейшие, одновременно суховатые и наивные, замелькали меж ним и церковью с новым зеленым куполом. Грека подумал вдруг, как это легко – быть Юрой, одернул себя, но мысль, как упрямая пружинка, выскочила опять. Юра болтал с коллегой, улыбался счастливыми заячьими резцами.

Занятый своей вялой борьбой, Грека не сразу понял, зачем Юра вдруг торопливо попрощался с товарищем и, продолжая улыбаться, ускорил шаг. И когда тот вытянул руку навстречу, устыдился досадливо.

Они не виделись с защиты дипломов, и Юра, кажется, был теперь искреннее рад.

– Идем, покажу, как фрески отмыли.

И сам чуть ли не припустился назад к церкви.

– Все, все было замазано! – в восторге крикнул он на бегу, обернувшись к Греке, который шагал даже медленно, и Грека испугался, вдруг понял, что если прямо сейчас не заплачет, то задохнется.

Внутри громоздились козлы, и над ними муть штукатурки там и тут расступалась, высвобождая писанные с доверчивым академизмом XIX века, склоненные друг к другу фигуры, еще слегка смутные, робеющие на виду и от Юриной бодрости.

Поглощенный рассказом о церкви Юра был точно глухарь на току, но все-таки Грека отошел в сторонку и сдавил глаза большим и указательным пальцами.

– Работаешь тут? – перебить он хотел себя, но сделал невольными жертвами Юру с его песней.

– Да так, в общем-то… – Юра насупился. – Подвязался помочь.

– Безвозмездно, что ли?

– Нет, иначе не наняли бы. Но почти.

Выйдя из церкви, они шли молча. Юра высморкался, и Грека заметил у него обручальное кольцо.

– Я думал увидеть тебя на отпевании Аллы, – произнес Юра и, спохватившись, стрельнул в Греку таким испугом, что нельзя было не улыбнуться.

– Все в порядке: теперь знаю. Мне уже после похорон сказали и про болезнь, и… Мы ведь с Аллой расстались за год до… до болезни. На чем ты думал меня увидеть?…

– Да, да, я так и понял: наверное, что-нибудь чрезвычайное… На отпевании в говоровском храме.

– В церкви? С чего вдруг?

– Что значит «вдруг»?

– Вдруг значит некоторую неожиданность. Алла ведь не была из верующей семьи, насколько мне известно.

– Так ты даже не в курсе? – Он поднял брови, и Греку наконец взяла злая боль.

Что-то помешало ему отпихнуть шедшего чуть ли не впритирку Юру и бегом зашагать прочь, к воротам усадьбы. Он остановился и втянул голову в плечи, не надеясь, что Юра прочтет.

– Мы с Аллой крестились у о. Марка почти одновременно, – проговорил Юра, тоже остановившись и тоже как-то поежившись, – она два, я полтора года назад, и все это время к нему ходили.

Крест, вспомнил Грека, но увидел матерчатую Газель под нижней, косой планкой.

Юра проводил его до ворот. Пару дней спустя Грека набрал Юрин номер.

– О, а я только что о тебе думал! Наш разговор вспоминал… Все-таки чудно, правда, что Алла тебе не сказала о самом главном?

– Вот уж ни капельки. Я бы на ее месте тоже ничего не сказал. Ну, представь: сказала бы она, и я бы остался с ней, а…

– Да я о другом. О Церкви.

В Юрином тоне не прозвучало укора, а если б и прозвучал, Грека бы не услышал.

– Слушай, это не ты оставил Газель? – спросил он внезапно для самого себя, потому что думал сейчас о другом.

– Газель? Какую газель?

– Неважно, забудь. Знаешь, а ведь и я о том же, то есть другом… то есть как раз об этом… Я чего звоню… Я хотел тебя попросить… Ты не мог бы… Взять меня туда. В тот храм… Понимаешь…

– Понимаю, – перебил Юра. – Через неделю перезвоню.

Ровно через неделю они встретились в метро, доехали до конца ветки, вышли и сели на автобус: храм находился сразу за МКАД. Маленький, но в согласии со своим классицизмом при портике и колоннаде, издали совсем античный, он явно никогда не реставрировался и начинал ветшать.

Юра сказал, что подождет, достал блокнот, сел на самодельную лавочку и стал чиркать, поглядывая в сторону шоссе. Грека зашел в церковь. Он шел прямо и остановился, немного не дойдя до Царских врат. На секунду мелькнуло, не все ли уже, не смыться ли, пока не поздно, и не успел Грека выпытать у себя, что еще за «поздно», поздно стало: вошел о. Марк. Лет сорока пяти, высокий, вровень с Грекой, худой, утомленно-строгий.

Он направился прямо к Греке и поздоровался, протянув ладонь как-то так, как протягивают научные работники скромного ранга.

– Мне все известно, – сказал он также скромно и серьезно, – давайте вот здесь присядем.

Грека присел на лавку у стены, не очень понимая, зачем это и что дальше. Но как только о. Марк сел немного с краю и стал смотреть в пол, Грека почувствовал, что готов, хотя мгновение назад ни к чему не готовился, и начал.

Он рассказал про учебу в Суриковском, куда его взяли больше из уважения к памяти деда и где на него поплевывали и преподаватели, и однокашники. Про Аллу, которая заразила его кукольным театром, про их одну на двоих дипломную, про то, как их обоих приняли в театр, потому что они поставили руководству условие: или вместе, или никак. Про то, как Алла уволилась из театра, где ее заставляли переделывать каждый эскиз, а он остался. Про то, как бросил Аллу ради Наташи. Про то, какое счастье было с Наташей и как почему-то каждое утро не понималось, зачем вообще все, что начинается каждое утро. Про то, как ему казалось, что он идет, держа впереди себя раскрытый черный зонт – неся перед собой ничто. Про то, как Наташа несколько раз бросала его и он возвращал Наташу, а потом узнал через общих знакомых, что Аллу на днях похоронили, и в тот же день поехал на кладбище и увидел крест, а под ним Газель и пообещал сторожу поллитровку, чтобы тот смотрел за Газелью, но сторож…

Он осекся – вдруг ему сделалось страшно от того, сколько он наговорил и что. Он забыл, где находится. Уж точно о. Марк ждал совсем другого рассказа, вернее, других слов. Грека стал извиняться за отнятое время, но о. Марк только спокойно, как о чем-то и очевидном и пристально взвешенном, спросил, сделав упор на последнем слове: «Вы хотели бы креститься?»

О. Марк дал ему Евангелие и катехизис. Евангелие Грека открыл в вагоне метро и не обращал внимания на толкавший его Юрин локоть.

Греку крестили в той же церкви. Крестным отцом был Юра, крестной матерью – Юрина жена Нелли, в крещении Анна, кругленькая, сочетающая чрезвычайную разговорчивость с чрезвычайной серьезностью. Нелли-Анна защитила кандидатскую по византийской миниатюре и работала в Институте искусствознания. Всю обратную дорогу она пересказывала Греке последнюю лекцию Аверинцева в ИМЛИ.

Каждое воскресенье Грека ездил на литургию, вставать для этого приходилось в семь. О. Марк назвал ему пару московских приходов и имена священников, но Грека свой выбор сделал. Родителям он сначала говорил, что безвозмездно помогает Юре реставрировать одну сельскую церковь. Потом признался. Отец расценил как придурь, а мама взяла слово быть осторожнее, чтобы не прознали в театре.

Олегу Грека проговорился как бы между прочим. Тот жалостно скосился, повздыхал, и Грека догадался, что Олег знал про Аллину веру, а в его поступке видит несколько патологический способ искупления вины.

Искупление было. Но не только это. Что еще, Грека надеялся познать когда-нибудь потом – или когда-нибудь сейчас, как он придумал для себя, чтобы со спокойной совестью читать о том, чего не понимает.

Юра и Нелли заваливали его развивающей литературой самого разного рода, и Грека по «слепым» копиям погружался в Псевдо-Дионисия, блаженного Августина, Исаака Сирина, Симеона Нового Богослова, Иоанна Лествичника, «Цветочки» Франциска Ассизского, «Историю одной души» Терезы из Лизье, в Павла Флоренского и Сергия Булгакова, Честертона и Пеги. Грека читал отчаянно.

Теперь он открыл Евангелие после полугода невыносимости прочесть страницу любого текста из-за головной боли. Он прочитал несколько глав и увидел то, что ему мешало. То, что мешало ему весь этот год, когда он открывал книгу, мешало сквозь отчаянность, ревность, волнение, трепетный задор. Все оказалось просто. Слова.

Слова пытались выдать себя за Него, слова хотели, чтобы Грека поверил, будто они – Он, Который на парусе. Со словами надо было что-то делать. И если о. Марк с амвона говорил словами, то Нелли говорила о словах. Иногда он ловил легкие толчки, по одному на три сочинения. И все же, пусть неявно, твердил себе Грека, это все Он, и однажды Он выступит из страницы, как из мглы света.

И именно слово «свет», которым он от безнадеги объял для Люды все, что было, теперь, напечатанное, произнесенное, мучительнее всего коробило.

Распятие стояло совсем близко к малюсенькому окошечку. Греке показалось, что он увидел его только сейчас. Грека встал перед Ним. Это был Он, такой, как на парусе. Греку наполняла улыбка от того, что Он это Он. То, что было тогда, не помнилось сейчас, не переживалось вновь – не могло, но присутствовало здесь, в этой ли церкви, в нем ли самом, снаружи, где погромыхивало грузовиками шоссе.

Они сели на лавку у стены, как в первый раз, когда Грека приехал сюда с Юрой. Грека рассказал о. Марку почти слово в слово то, что написал Люде.

Он описал день, когда его убили, с самого начала, от набережной, где они с Олегом ждали Дагмару, и до сиреневого снега за шиворотом. Пришлось отмотать на несколько лет назад, к карьеру, где их нашел Компас. Он рассказал про Страну Небесных Песков и Океан За, потому что без них нельзя было обойтись, и про Люду, помогавшую давать эти имена. И про парус в небе над бухтой.

О. Марк слушал, глядя в пол как бы остановившимся взглядом широко раскрытых глаз, Грека знал эту его манеру. И вдруг, как после той, первой беседы, испугался, словно что-то было под рукой, и вот там пустота – отдано и зачем? Испугался заодно и своим испугом, и испугом о. Марка.

– Вы рассказали мне об этом, очевидно, за тем… чтобы я объяснил вам, – заговорил о. Марк, – объяснил вам природу… этого явления.

Грека пожал плечами, спохватился, что о. Марк не смотрит на него, и сказал:

– Очевидно.

– Мне нечего вам объяснять, – произнес о. Марк не сразу. – Впрочем, вы сами знали, когда шли ко мне, что объяснять нечего…

Он поднял глаза, все еще широко раскрытые, на Греку.

– Запомните: главное, что Христос был в том момент с вами. Ведь так? Ведь это главное, правда?

– Да, – ответил Грека.

– Ну, вот. И пока оставим. Помните, что Христос был с вами. И старайтесь… старайтесь… гнать вопросы. Слышите? Они вас только запутают. Помните, но не думайте.

Совет «помнить» едва ли не рассмешил Греку. Не думать он честно старался. Старался столь же отчаянно, как раньше заставлял себя думать – над текстами. Ведь под спудом оставалось самое трудное, на что ему даже не хватало духу взглянуть, и что он словно бы трогал, как слепой, кончиком палки.

И он, и о. Марк говорили об одном Распятом, на парусе ли, на древе. Но ведь и Страна Небесных Песков была Им. А Страну Небесных Песков знал только Грека.

…Сколько Грека себя помнил, прилагательное «откровенный» у них в семье означало то же, что «непристойный», а глагол «откровенничать» на его памяти употреблялся матерью по отношению к некоей молодой особе, которой вменялись излишняя доверчивость и недостаток воспитания. Похвальна была искренность, но не откровенность. Грека мог поведать Люде о том, что произошло с ним вместо смерти, потому что в начавшейся новой жизни его и Люды по отдельности просто не было.

Но вешать свои терзания на Юру и Нелли, таких лучистых и скромных, лезть к ним с вопросом, который их в лучшем случае смутит… Открыться же о. Марку Грека уже не мог. Что-то не пускало, подсказывало, и так он чуть-чуть не перешагнул грань, для о. Марка еще более четкую. Грека не знал, кем хуже прослыть, провокатором или психом. Он подметил, что о. Марк как будто старается не смотреть ему в глаза. Так стало казаться после единственной со дня крещения беседы. Грека попросил совета, посвятить ли Люду в его христианскую жизнь. О. Марк ответил утвердительно, при условии, что Людина переписка наверняка не проходит через старших членов семьи. Грека знал, что Люда достаточно свободна для своих лет, и ни мать, ни сестра Светлана (тяжело пьющий отец жил сам по себе) не покушаются на его письма.

И он написал. Даже не намекнув о. Марку на главный риск, которого тот не учел и с которым не стал считаться сам Грека. Он рисковал, продвигаясь к разгадке ли, как хотел называть это он, или к спасению, как называли это его новые знакомые, вдруг стать хуже, чем проклятым, – чужим для Люды. Ради него она готова делить с ним то, что принадлежит ему. А если он принадлежит тому, что для Люды лишь его часть, ради чего и кого разделять это ей?

Но Людино детское здравомыслие вновь не подвело. Ее ответ начинался так: «Наверное, тебе хорошо среди людей, которые тебя понимают». От этого ее неизменного, неловкого я думаю Греке всякий раз прижигали горло слезы. Резанула его фраза ближе к концу: «Ты уверен, что у них тот же Иисус Христос, что и у тебя?» Грека умолчал в письме о своих сомнениях. Стало быть, они выстрелили, пробив тот ласковый, зрелый тон, которого он придерживался с Людой.

Он был допущен в мир слов лучистых, как Неллино лицо, когда она цитирует Святых Отцов, ясных и тяжелых, как взгляд о. Марка, слов, которых боязно было коснуться – не страшно, а только боязно, словно чего-то бьющегося. Идя впервые после болезни к причастию, Грека почти запаниковал, когда понял, что не знает, о чем думать. В последний момент его осенило: а вдруг слов и мыслей больше не будет? И еще несколько часов то, что произошло теперь, которое он наконец-то может соединить с тем, что произошло тогда, откликалось пустотой в пустоте, пока в эту пустоту не поплыли фразы молитв, прочитанных им накануне дома и повторенных вслед за алтарником.

Но между ним и словами стояло то, что он, где и как он был в день смерти. Парус и – Людин Бог, его Он – на парусе.

Однажды, возвращаясь от службы вместе с Юрой, Нелли и восемнадцатилетним парнем по имени Вадик, носившим бороду и кожаную ленту в обхват лба, Грека разрыдался.

Он старался больше думать о Люде: когда он думал о ней, то словно сам себя гладил по голове.

В мае Люде исполнилось семнадцать. Двумя месяцами ранее Греке исполнилось двадцать семь.

Мама догадывалась о переписке и посмеивалась над ним, но не без тревоги. Он и сам иногда оглядывался на себя и как-то, задержавшись в этой оглядке более чем на неделю, вновь приблизил Наташу. Принявшись потом отвечать на очередное Людино письмо и выведя «Дорогая», Грека почувствовал, как рука вянет, словно от кровопускания. Он отложил ответ, покаялся о. Марку, но то письмо так и не было дописано.

Они с Наташей шли из Дворца культуры ЗИЛ, где смотрели Наташиного обожаемого Висконти, и Грека предложил подойти поближе к Симонову монастырю. Во Дворце культуры Грека прежде не бывал, на Восточную улицу его заносило редко, но о бывшем монастыре он как-то подметил, что тот словно слепили из черного хлеба и оставили черстветь. А теперь ему будто заунывно дудело в уши, но от этого вибрировало в груди, само место, где стояли сейчас они с Наташей, униженное унижением монастыря. Он вспомнил слышанное от отца о том, что Дворец построен на месте нескольких снесенных монастырских храмов; отец говорил мимоходом, без оценки. Грека предложил Наташе подойти ближе к монастырской ограде. Наташу предложение оскорбило как кощунственный после Висконти наигрыш;

скучающе-недовольная, она осталась на тротуаре.

Пока Грека приближался к воротам, звук медленно тонул и наконец, отяжелев, разом ушел под воду. Греку стиснула тишина. Все вокруг стало очень плотным и при этом легким. В поздних сумерках он почти не различал того, что за воротами: нагромождение объемов со слабо мерцающими обводами барочных наличников – бывшая церковь, сарай сторожа, вглубь уводящая дорожка. Но все вокруг стало похоже на утреннюю комнату, когда только-только проснулся. Все словно очистилось и прояснилось, как если б секунду назад было много чего-то лишнего и вот осталось то, что есть. Есть – Грека чувствовал. Он чувствовал есть и чувствовал пусто, и что есть и пусто сейчас, здесь – одно.

Грека взялся за прутья. На воротах были кованые розы. Грека стал вкладывать пальцы в лунки лепестков. Рубашку на спине задел медленный вечерний ветер.

Когда он обернулся, Наташи не было. Часы все объяснили: Грека простоял перед воротами минут пятнадцать.

Он знал, что придет сюда вновь так скоро, как получится, и тогда уж проникнет за ворота. Но длился месяц, и все не получалось.

В июне от Люды пришла телеграмма из одного слова – «еду». На вокзале ее встречал брат, а день спустя, утром, Грека ждал Люду у метро «Третьяковская», чтобы идти смотреть Рублева, как давно было решено, но смотреть почему-то не задалось, зато почти до закрытия они просидели на банкетке перед Деисусом, разговаривая почему-то совсем не о том, о чем все эти месяцы переписывались.

Люда повзрослела, у нее чуть заострились скулы, стал ниже голос. Тогда, в зале Рублева, она рассказывала о себе. Брату и сестре было одиннадцать и восемь, когда родилась Люда, родилась неожиданно и некстати. Считалось, что матери на третьего не хватает сил, и Люда до школы жила у тетки. Вдобавок отец впервые после долгого перерыва сильно запил как раз после ее рождения, о чем Люда знала, сколько себя помнит, и за что чувствовала свою вину, в которой никто из родных, кроме тети, и не сомневался.

Вновь узнаваемую Люду, не священное дитя, не страницу, в которую он вписывал себя и возвращался как бы высвеченным до золотой бесплотности, не такую астрально-мудрую, не такую голубовато-пустую, не такую его, Грека любил все сильнее. Ее было так много, а знала она так мало.

Они не говорили о любви, о будущем, не объединяли себя, но у них уже было немое «мы», и в воздухе вокруг них, когда они находились рядом, уже было что-то больше ничье, целое из двух, как весы.

Грека уже приготовил для Люды билет на единственный «взрослый» спектакль театра – на «Фауста». Но Люда категорически отказалась, когда узнала, что оформлял спектакль не он, и в итоге дала себя оглушить битком набитому залу младшеклассников, ревниво отбирая у них ощипанное и полузарезанное мирискусничество «Черной курицы».

В день спектакля Грека объяснился с Наташей. Наташа представила все так, будто только ждала подлости, но Грека знал, что давно ей не нужен.

Экзамены принимали в субботу, но Люда попросила Греку не ходить с ней и не ждать ее. На воскресенье была намечена поездка в Успенсую церковь вместе – Люда упросила, хотя у Греки почему-то не лежала душа.

В то утро, когда Люда сдавала экзамен, ноги вывели Греку на Восточную улицу.

Ворота монастыря были отперты. Позже, когда Грека заставлял себя вспоминать тонкую сплошную белесоватую полосу между створами, кожу покалывало, как в тот первый миг.

Он прошел между створами, зная, что опять входит в утро, из утра на Восточной улице в то утро, которое и вечер, и ночь, и полдень. Ни души не было. Грека шел так, что церковь оставалась по правую руку, а по левую была стена. Наконец, он остановился, пройдя церковь и не дойдя немного до странного башнеобразного строения с покатой крышей. Он остановился, потому что дальше идти не мог. Дальше он мог только слушать то, что говорило.

То, что говорило молчанием. Двигалось молчанием. Неподвижным немым словом. Песней.

Ему казалось, что он стоит в сердце воронки, в кругах живой неподвижности.

Как стрелка, крутящаяся на сломанном компасе.

Это он пел и то, что вокруг. Это он двигался, оставаясь недвижным, и двигалось вокруг то, что с ним говорило. Это он пел и танцевал.

Они пели и танцевали, вместе. И это был он. И это был Он.

Вечером позвонила Люда. Она провалила экзамены, и брат уже купил ей билет до Риги на понедельник. Завтра поехать с Грекой на службу она не сможет, потому что Володя и Галя давно хотят сводить ее в музеи Кремля.

В воскресенье на закате Грека ждал Люду у ворот Симонова. Ворота были заперты.

– Давай в кино, – сказала Люда.

И они пошли в Дом культуры ЗИЛ.

На следующий год Люда поступила в Рижский медицинский институт. Она еще приезжала в Москву, с мужем, а потом с мужем и сыном, и Грека доставал билеты на «Черную курицу».

Но он больше не видел ее. Он больше не видел многого из того, что видел когда-то, когда была Алла, и Наташа, и Олег, и Юра, и о. Марк, и поездка на взморье. И этого многого становилось все меньше. Пока все многое не стало одним. Там, за.

12

Коломенское. Утки на снегу. Голубые следы их суденышек – тел.

Молодой отец с дочкой Кирой в розовом пуховике. Они сходят к самой воде, где утиный лагерь по краю берега. Отец хочет сфотографировать Киру. Кира опускается на колени, чтобы ростом быть ближе к уткам.

Он молчит.

– Я ходила в зоопарк, думала, может, служитель продаст мне перо. Но, оказывается, линька у пеликанов летом. Служитель сказал, что на днях один из пеликанов умер непонятно от чего, и из него выпало несколько перьев, но и их подобрали и сожгли вместе с тушкой.

Я начинаю говорить:

– Вчера гуляла в районе Старой и Новой Басманной. Для меня это в гораздо большей степени «старая Москва», чем, например, какие-нибудь арбатские переулки, Остоженка с Пречистенкой. А знаю, что сейчас главное для меня – ходить. Смотреть, не заставляя себя видеть. Я почти не думаю. Я иду. На днях вдруг представила, что на голове у меня сидит птица вроде галчонка. Часто представляю, будто ступаю босыми ногами по гальке, и вода не доходит мне даже до щиколоток. Пока ничего более высокого и важного. Вот все, что могу сказать сегодня. Не о поэзии, не о Боге, только о галчонке и гальке и своих идущих ногах, которые слышу.

Он сцепил руки, просунув левую в рукав правой, а правую – в рукав левой, и поднял плечи:

– Вам холодно?

Нет.

Евангелие выглядывает из-под подушки, заложенное календариком, интересно – на каком месте?

– Может, вы хотите что-нибудь еще почитать?

Хочу.

– Я вам принесу. О чем вы любите?

– Я люблю… Я люблю… – Он освобождает правую руку и, морщась, будто бы хочет взять что-то, что, скомканное, болит, над переносицей. – Про Бога. Достоевского принесите. Если вам разрешат.

– Принесу. А хотите почитать мою повесть? Я ее недавно закончила. Там двое, молодой человек и девушка, все время спорят о Боге. Принести? Мне интересно, что вы скажите.

Он застенчиво улыбается и кивает несколько раз, потирая шею.

13

И даже протоптанный снег с бежевой сукровицей в следах красивый.

Я не хочу говорить «мутная» об этой взвеси, которая по-старинному в улице, как в игрушке-кристалле со снегопадом, и не хочу говорить слякоть о коричневых и миндальных гребнях и проталинах, о вязнущей на каблуках гуще воды.

Голуби поднялись со снега, и стоит гул.

Вместо музыки снег. Ясно слышимое беззвучие всегда как встанет со снегопадом и как раз означает, что здесь задумана музыка; потому оно полное, что полное этой возможностью.

Словно грифель растерли и размыли, но откуда бежево-розоватый подголосок? Фасады. Перед ними деревья. Арка во двор. Это глубина театральная, потому что на самом деле не продолжается – вот же намело стену, грифель размыт, и никакого «дальше» нет. Но и потому что на нее очень сильный намек, на глубину, театральный по силе убеждения. Можно объявить фасад бежевой основой, арку – чем-то вроде нарисованного очага папы Карло.

Но зима если и белая, то с бежевым подголоском, а почему так, не знаю. Но завешанная глубина – портал. Вход внутрь, вход в жизнь.

Город должен быть немного унылым, уныние для него как оптимальная температура тела.

Но у него есть улица, уходящие за поворотом в глубь, подворотни и арки для того, чтобы только намеком ввести в игру всегда остающуюся, всегда ждущую, всегда пока непостижную возможность. Есть глубина, говорят они. Стучите – и откроется вам. То есть вот же оно, открыто, только никто не стучит, всегда некогда, всегда «в другой раз». А войдешь без стука – и что?

– Это книги. Достоевский. Для Гречищева. Он сам попросил.

– Для Гречищева? Так его выписали. Вчера. Выписали и отпустили. У нас, девушка, коек не хватает…

– Послушайте, вы не могли бы дать адрес?

– Мы адресов больных не даем – не имеем права. Вы приходите через полгодика, может, опять его к нам занесет. Всего доброго. С наступающим!

14

Под Автозаводским мостом, под громом спрямленных крыльев. Под закинутым высоко-высоко, широко-широко и не пойманным небом.

Баба-птица! Ты летишь из меня в меня, с той стороны на эту, с набережной на набережную. Желтый глаз и черные пальцы крыльев, клюв цвета зимнего неба утром.

Баба-птица! Ты возвращаешься, как и все отпущенное. С ветром-ветром вернется то, что истинно я. Истинно там и истинно за. Истинно здесь.

Он стоял с кузовом и палкой, в шапочке, щурился на солнце, на ветер, молодо седой, как никогда.

– Я не нашла для тебя перо пеликана.

– Что?! Не слышу!

– Я не нашла для тебя перо пеликана!!!

Тополя похожи больше на перья, нет, на ветки, чем на деревья, словно всегда вход в Иерусалим.

Он снимает с плеч кузов, ставит на парапет и, откинув крышку, переворачивает и вытряхивает.

Я смотрю, как разлетаются с Автозаводского моста птичьи перья и сухие цветы.

– Слушай. Это я был пеликаном. Ты думала, что сказку должны рассказать тебе, а должна была рассказать ее сама. Теперь возьми меня в руки и отпусти!

– Как я могу взять тебя в руки?!

И он закручивается, закручивается, закручивается в воронку, в точку с голосом нахохленным клювом миндалевидным глаз песней парусом остроконечным крылом, и я вижу на парапете стрижа.

Я беру его. Он царапает мне ладони.

Я подкидываю стрижа и говорю: прощай мост, прощайте пирамидальные тополя, прощай набережная, прощай Симонов монастырь, прощай и ты, прощание.

Мои руки уже не будут пусты, никогда не будут пусты, пока держат то, что не держат. Старость, свет, утро, смех, река, дом.

Я подкидываю стрижа и говорю.

Песня. Ты. Песня.

Василий-остров

Мы шли вдоль дома, и тут он свернул в сквер между двумя домами, с детской площадкой и клумбой на отшибе. Перед клумбой лежал камень, кусок гранита – мемориал местным ополченцам. Памятник был новый. А. В. встал как вкопанный у камня, я рядом.

– Рай-то везде, – сказал А. В., – вот только… значит ли это что-нибудь для меня? Имеет ли он ко мне отношение, вернее, имею ли я – к нему? Или он сам по себе, а моя жизнь – сама по себе?

– …И равнодушная природа красою вечною сиять.

– Не о том. – Он поморщился и потер щеку. – Если рай везде, то почему бы не быть ему и во мне, то есть внутри меня может и должна быть та же легкость… Но почему, почему увидеть его проще, чем в себе создать?

Он еще постоял с мукой на лице, и мы стали выходить дворами к платформе. У него развязался шнурок, и он опустился на колено, завязывая.

Я еще не поняла – это обычные мысли или он в плохом состоянии.

Он шел и махал рукой на рябчиково-кирпичные пятиэтажки, а я будто читала по рукам: они, они, они, оно – и догоняла, дотрагиваясь пальцами до болтавшейся у него за спиной парусиновой сумки.

За железнодорожными путями несколько домов в серых костюмах словно нас высматривают, и я решила, что это уже Мытищи, но А.В. поправил: там Ярославка.

Они приехали на велосипедах.

Деревянный город спускался к реке. Деревенский город спускался не к набережной, а к мосткам. Здесь полоскали белье, уже лет тридцать как не полощут.

Город был маленький, и был город. Был очень настоящий, себя не видящий. Рядом с автовокзалом был рынок. Улица вела к водонапорной башне. Город населяли дома. С высоким каменным фундаментом. С первым этажом в камне и вторым, а то и третьим из дерева, не крашенного, давно, никогда. И цветные в белой резьбе, и штукатуренные с нечитаемой лепниной. Нельзя было простить людям, что они отрывают дома от улиц, загоняют клинья своей жизни, хитро-простоватой, но нигде не простой. Отлучают себя от города пластиковыми рамами, сайдингом, бетоном, отделочным кирпичом. А город прячется в глубь домов, за джунгли встающих во весь рост окна горшочных растений. Зеленые, горчичные, голубые, луково-красные заборы заплатами, неверными складками гармони подхватывают друг друга, мимо рябины проводят всегда празднично утоптанные листья и белые ножки деревьев.

Старая женщина, идущая вдоль забора, под облетание листьев, под шорох и шелест беззвучия, и входящая вдруг в свою калитку.

Где-то здесь я дома.

Веселый русский мужик в ушанке, телогрейке или тулупе и валенках, с круглым розовым лицом, летел над круглым островом, а из острова росли елки, сосны и церковь. Только у мужика вместо рук были мельничные крылья, нарисованные так, что больше похожи на вафельные. Я нарисовала быстро со сна. А. В. увидел, взял цветные карандаши и надписал радугой-дугой над мужичком Василий-Остров.

Я работала курьером на маленький интернет-книжный. У меня редко бывало больше одного заказа в день. Так я встретила А. В. Он обрадованно взял Шарля Пеги, сказал, что ему необходимо для работы. Я вытянула с порога шею, туда, откуда рябили книжные корешки, этаж над этажом. Он отступил, чтобы мне было виднее, и тут же предложил зайти. Когда шел на кухню, стало понятно, зачем курьер: одна нога едва заметно волочилась, но, наверное, в метро с нею было бы трудно.

Когда выбрасывал старые телефонные книжки и блокноты, разрешил пролистать. Черным фломастером на середине страницы:

НЕ ЗАПОЛНЯТЬ ЖИЗНЬ,

А ЗАПОЛНЯТЬ ЖИЗНЬЮ.

– Себя? – спросила я.

– Не только.

Взял карандаш, записал на середине другой, показал мне, закрыл и положил обратно, сверху стопки:

заполнять жизнь не собой, а жизнью.

Я работала курьером на маленький интернет-книжный. У меня редко бывало больше одного заказа в день. Я искала жизнь других или свою, но другую. Пятиэтажки прикрываются зеленью, будто стыдясь. А. В. сказал бы: Адам и Ева, еще в Раю, но уже не в Раю.

Во флигеле давно шел ремонт – должно было открыться кафе. Как-то, увидев, что дверь приоткрыта, и я зашла, но кафе пока не работало, и помещение после ремонта еще не прибиралось. Прислоненные к стене, стояли несколько холстов в рамах. Это были полулюбительские картины, тридцати-, сорокалетние, из тех, что безнадежно висят в комиссионках. Все городские пейзажи, и только один портрет, писанный очень чистыми красками, с применением локальных цветов, так что масло напоминало гуашь. Портрет изображал искалеченного моряка в инвалидном кресле, за ним – деревянная пристань, на заднем плане намечен какой-то город из не то башен, не то кранов, не то колоколен, сиреневатый. Портрет поясной, каталка угадывается. Голубые глаза, обтянутые скулы, полуулыбка. Мне показалось, что А. В. было бы приятно иметь у себя это полотно, может, потому, что моряк слегка на него похож.

Человек несчастен, потому что вынужден двигаться, поспевать за временем. Он не может долго оставаться там, где все уже есть. Здесь.

Долго смотрела в проем между стволом ивы и склонившейся кроной ивы и высокой травой снизу. Там было все. Немного темно-серебряной воды, полоска ракит по берегу, небо, самое синее. Оно все было самое. Самое здесь. Потом все же смогла уйти, пару раз оборачивалась, правда, и тревожно радовалась, что все это и без меня есть, которое никогда не вместится и не закончится. Сначала шла вдоль берега пруда, затем свернула к маленькому прудку под сенью, стояла на мостике. Казалось, все это глубже, чем должно быть в простоте, казалось, всего этого так много, что чем дольше взгляд, тем вернее не исчерпаешь. Купа осоки посреди воды была такой яркой, словно светилась сама. И ветка, висящая перед взглядом, перед тем берегом, светилась, но не собственной яркостью, а светом. И пепельная густота деревьев на том берегу, тихая в стороне от света, и бежевая вода.

Свет становится, и все становится, становится собою самим и самым. Особенно вода и то, что растет. Свет открывает входы.

Вышла на опушку к железнодорожным путям. Пути уходили за горизонт, за круглую мягкость деревьев, за вышку. Постояла, глядя на пути, рядом с кустом рябины, и думала о том, что он может в эту минуту почувствовать вместе ее и пути, которые сам любит.

Деревья смыкаются, и улица-поток уходит в трубу света и взгляда, и там, в конце ее, свернутой из, как будто ладони сомкнуты пальцами, но нет твердой ясности у ладоней, вместо твердой ясности – зеркало-листва, там что-то всегда голубое, даль.

Ну и что? Ну и все. И все – одно слово: смотри. Низкорослые деревья вдоль жилой улицы.

– Хорошо пишет? – спросила я, взяв с подоконника на кухне уже шершавый от первого слоя пыли роман современного писателя-реалиста, получившего Солженицынскую премию.

А. В. драит раковину. Это мужская работа, моя – с посудой. Ее почти нет. На одной кофейной кружке – Бранденбургские ворота, на другой написано «400 лет Тюмени». К молочаю в горшке прислонилась крохотная красно-белая оловянная яхта. Яхта на черной комковой земле, из которой растет молочай. Я смотрю и чувствую, что знаю А. В. Откуда мы с ним приплыли, это место рассеялось его кухней, малюсенькой, где нет самых нужных ненужных вещей, где тарелки и кружки что-то рассказывают, а календарь глухонемой, – кухней, похожей на сжатое в кубик странствие с забубенными птицами и калеками.

– Я так могу рулон обоев исписать, – ответил А. В., не оборачиваясь. – Поэтому не пишу.

Я наугад раскрыла роман, и роман подставился первой же фразой.

– Женское чутье подсказало ей, – зачитала я и громко хлопнула створками книги. – Как только вижу в тексте своим женским чутьем она понимала или что-то подобное, мне хочется тут же захлопнуть книгу, но сначала все-таки уточнить у автора: верхним чутьем или нижним?

А. В. добрым хм озвучивает улыбку, и сегодня один из дней, когда он мало говорит. Я не ждала продолжения, но А. В. продолжил:

– Насчет верхнего и нижнего чутья… Есть и тут доля жизненной правды. Ты сама как-то сказала, и я запомнил, потому что мне это показалось очень точным наблюдением, что женщины в большинстве своем собаки, которые хотели бы быть кошками. Чау-Чау-сан…

– Ага, – говорю. – Я твоя собака.

Теперь он по-настоящему молчит.

– И я не вижу тут ничего унизительного. Я собака, которая нашла своего хозяина. Добрый хозяин – лучший друг для своей собаки, а собака может быть лучшим другом хозяину. При этом они остаются хозяином и собакой…

(А что собака, пробежав чуть вперед, оборачивается и смотрит на хозяина снизу вверх, так ведь и цветы смотрят вроде как снизу вверх, и трава, много о себе молчащая, тоже заглядывает прямо в глаза из-под ног.)

– Знаешь, – говорит А. В., – я в детстве не мечтал о собаке, как многие ребята мечтают. У нас собака жила в конуре на цепи, и никто ей был не друг: ставили миску с водой, кость с мясом кидали, хлеб иногда, картошку вареную… Зато как щенки в солнечный день играют прямо посреди улицы!…

Это мотоцикл, на котором А. В. едет по высокому берегу, клетчатая футболка и, как румянец костра на лицах, заходящее солнце на стеклах и медно-рыжих в медленном луче его курах. Наделила тем, чего не было и не могло быть, его и себя.

– Ловлю тебя на слове, – говорит А. В. – Будь верным Русланом – сделай кое-что для меня… Надо забрать у бывшей жены кое-какие отцовские вещи, фотографии и документы, касающиеся моих родителей. Она уже все подготовила. Меня она видеть не желает, но я сказал, что приедет дочь моего друга. Она не догадается, не тревожься…

– Почему она тебя до сих пор ненавидит?

– Она не ненавидит… Она инвалид. Так же, как я, ты ведь знаешь.

– Ты был инвалидом. А она… тоже была… или есть?

Он всегда морщится, когда я говорю не то. Нет бывших инвалидов, как нет бывших алкоголиков.

Надя тоже ходит теперь, если мне это интересно, и живет одна.

Юго-восток этот, как только выйдешь из метро на простор перекрестка, смотрится теплой окраиной, когда дальше еще на много километров московской земли. Сахаристое утреннее тепло. Неяркий, влажный свет, какой бывает утром, если обещали днем дождь. Автобус едет, везет свет снаружи, за окном, а у окна сидит неяркий, крепкий и скромный человек, розовато-грубая кожа, и в нем уже весь поселок и благодать.

Выйдя из автобуса, сразу можно увидеть трансформаторную будку, на которой написано анонимное четверостишие про приход весны, которая, да, и сюда приходит. Строчка «И мы начнем все с чистого листа» у меня тут же перевралась как «с чистого лица». Чистое обветренное лицо как будто другого города, городка. Промзона с одной стороны шоссе, с другой – приземистый родной беспорядок-житье: торговля, белье на балконах и под балконами, решетчатые лотки арбузов и дынь. Легкая обшарпанность, как загар. Дома не выше пяти этажей. Это еще не поселок, подступы, одну улицу занимающее отвыкание от той, откуда приехала, агломерации, называемой Москвой с большой буквы. За двором просматривается баскетбольная площадка, вдоль ее сети таким строгим и зыбким проходом попадаешь в поселок. Поселок для рабочих водопроводной станции. Либо, пройдя по одной только улице, уехать, либо провести целый день. То, что однородно на первый взгляд, внутри себя разнообразнее и ненарочнее, чем любой парад, базар и куча мала, любой кусок московского центра. Дом, каждый в своем саду, два крыльца. Как не повторяется яблоко на яблоне, так не повторяется двухэтажный, поделенный на четыре семьи, палево- или кремово-желтый, травянистый или бирюзовый, с белыми сандриками и медальонами крыльцом. Крыльцо и есть лицо, как выступающее рыльце собаки, кошки. Молва всегда говорит, что сложили пленные немцы. Нет, А. В. знает, что пленными были наши. В головах центральной аллеи, перед фронтоном закрытого раз и навсегда кинотеатра, св. Ленин проповедует птицам. Будний день, людей нет, почти. Две женщины и двое детей: молодая мать, молодая бабка, коляска, мальчик лет трех. Мы движемся в противоположных направлениях. С конца, где тот, нужный дом и откуда не видно начала, аллея дрожит. Куда удаляются две женщины, красная коляска, ребенок, там стена глубины, непроглядный свет. Они перестают значить самих себя, потом что-либо вообще, их принимает вода сияния. Толща утра, растворившийся край взгляда и мира. Листья дымятся от ее брызг.

Мир этого взгляда беззвучен. Звук – событие, а событие – беда. Большая часть звуков возникла уже после грехопадения. Звук воды из крана или шланга и звук дверных петель в меньшинстве.

Канава между улицей и забором, в ней васильки, переплет крылечного окна – дача. Вделанный в калитку звонок и вделанное в звонок зудение – квартира. Она никуда не уедет. Вышла в платье-халатике на пуговицах и вязаной кофте поверх. Не приволакивала ногу, как А. В. На ступеньках стояли резиновые полусапоги, лежала тяпка. Она не пригласила в дом, и казалось, это не от враждебности, а просто не пришло ей на ум, настолько она уже давно готова отдать то, за чем я послана. Она вела себя так, словно я тороплюсь. Вынесла старый кожаный портфель и, передавая, спросила:

– Как Федя?

Я догадалась, что речь о «моем отце», и ответила: ничего, спасибо.

Но все же была обида – какая-то особая костистая скупость лица, глаза и рот, которые как бы при себе. Я помнила слова А. В., верила: это не в его адрес, не о том, что сейчас. Не о настоящем. О том, что было, прошло и никак не может пропасть из виду, потому что уходить ему некуда. И уходит, шагая на месте.

В портфеле был аттестат зрелости А. В., его университетский диплом, диплом его отца, свидетельство о браке родителей, наконец, фотоархив. Фотокарточки колодами упакованы в пожелтевший целлофан. Их нельзя извлечь, но я знаю, что там нет его – ребенка: А. не снимался до переезда в Москву. Верхними в колодах лежат: довоенная групповая – двумя рядами рабочие гидроузла, молодая белорубашечная фигурка – отец на гранитных ступенях моста, кажется, через Яузу, две сомкнувшиеся девичьи головы (но это тетка с подругой), две веселые пожилые пары за самодельным садовым столом, зимняя деревенская улица, две мужские фигурки крохотные, одна подняла руку, машет. Зимнее – это отец и Мишка в последний приезд. Про девушек я спросила, не мать ли одна.

Еще «гроссбух» – тучная сыроватая тетрадь, вся исписанная.

Все это А. В. не стал убирать далеко, а положил горкой на край письменного стола. Раз он не говорит ничего прямо сейчас, значит, и впрямь что-то важное. Компьютер находился в рабочем режиме, и на мониторе чернел по белому столбик текста.

– Вот, какие-то ребята хотят сделать статью обо мне для Википедии, – усмехнулся А. В., толком не выбрав между растроганностью и презрительностью. – Ни в один справочник по советской науке так и не попал, а теперь удостаиваюсь, ну, спасибо… Материал готовлю из первых рук…

Я взглянула мельком: фамилия-имя-отчество, дата рождения в скобках, тире, профессиональная принадлежность или род занятий. Внутри скобок, через запятую после даты рождения, видимо, место – Василий-остров.

– Василий-остров? Это что, Васильевский? Разве ты ленинградец?

– Нет-нет, Василий-остров – деревня, в которой я вырос.

– Новость. Где это?

– Талдомский район.

– И она что, вправду на острове?

– Теперь нет. Был островок на Верхней Волге, но так близко к берегу, что обходились деревянным мостом. А когда делали Московское море, береговой рельеф кое-где поменялся: куда-то вода прибыла, откуда-то ушла, насыпали землю, подняли бывшее дно, – и островок с деревней стал частью суши.

В правом верхнем углу экрана – книга об отце. На несколько пробелов вниз белая равнина.

– Год не дожил до девяностолетия. Не странно ли, что вот она, круглая дата, а человек не дотягивает год?.. Все такая ложь – цифры… Слова еще большая ложь, но цифры – просто нелепость. Считаем десятками. Рисуем ноли…

За отцом смотрели внучка с мужем и внук – дети сводной сестры, дочери от первого брака, уже покойной. Они ездили из райцентра, А. В. из Москвы не ездил. Он едва успел на похороны, потому что сообщили ему в последний момент, и сразу же надо было что-то решать с домом, который никому оказался не нужен. Дела вызвали А. В. в Москву на другой же день, а дом оставался.

Фотоархив на виду, пыльно переливается целлофан. Улица, ведущая к башне.

– Дом продашь?

– Он мне нужен.

– Что за башня?

– Водонапорная.

После похорон матери. Саша у окна. Мишкина мать принесла обед, остывает. К калитке идет мужчина. Это отец.

Вниз пролистываю два пустых полотна-страницы. Очевидно, текст был и стерт.

– Ты ведь туда поедешь?

– Надо бы.

– Возьми и меня. Хочу посмотреть твой дом. Деревню.

– Вот моя деревня, вот мой дом родной. Хорошо. Ты бы видела, – он попробовал засмеяться и говорить сквозь смех, – как у местных физиономии вытянулись, когда я на своих двоих и подпираю плечом гроб!.. Ой, умора… Один Мишка знал. Раньше он наезжал в Москву регулярно и останавливался у меня. Теперь сдал… Но как шесть лет назад закодировался, так держится. Он ведь все живет в восточной половине. Из-за него во многом и не продаю. Чтобы ему на старости лет не притираться к чужим людям.

Строго говоря, деревня при нем жила в названии станции, в деревне жил город или деревня – в городе. После того как деревня стала частью материка, до нее дотянулся посад, и живущие между платформой и первыми каменными домами люди как бы продолжали жизнь деревни, живя своей жизнью. Но грань между деревней и посадом с такими же деревенскими владениями не то чтобы стиралась, а затиралась новыми, послевоенными днями, и мать А. В., родившаяся на острове, вышла замуж туда, где для нее в детстве был город. И устроилась воспитательницей в единственный городской детсад.

В ею сколоченных ящиках под кустами смородины жили куры, огурцы росли на нескольких грядках, на одной – картошка. Мать Миши Слепакова сортировала пух-перо для подушек и матрасов, которые набивались в соседнем цехе, там работали еще несколько чьих-то – кого-то из класса – матерей. Отца у Миши не было. Мишина мать не держала ни огород, ни живность, но мать А. В. все делила пополам, признавая за «городской» ее право на беспомощность и безземельность. В саду с Мишкиной стороны дома росли вишни и яблони, никогда не плодоносившие, сколько отец А. В. с Мишкой их ни окапывали.

За окном проехал навстречу вагону щит с названием платформы – Васильевка. Я спросила: а как же остров? После войны, когда здесь сделали станцию, то ли по рассеянности, то ли нарочно, чтобы не ломать голову, переименовали.

Был остров, стал материк, стал город. Острова нет, город спускается к реке. Но суда проходят по Волге мимо, здесь не швартуются, город без пароходной пристани. Странно, Волга, и она отдала свой остров, и место стало потайным – на самой непотайной реке. Река – Волга, дерево – береза, береза стоит позади платформы и означает, что можно повернуть налево в город и направо к реке, но никуда не указывает. Деревня прямо, сводя город и реку. Оттуда, из вечера, из вчера, лает собака. Мы идем прямо, улица врастает в вечер. Капли вминаются в дорогу под ноги, распускаются, песок темнеет все круче. Справа берег. Несут лодку, высоко подняв над головами. Они идут от реки, трое парней, переходят дорогу, мы поворачиваем за ними влево, в переулок, куда солнце, истекая, отвело свет. Проулок, но не видно домов. Ветлы, вперед и назад прогнутая изгородь. Лягушка вминается и скачком исчезает, запекшаяся спинка. Красные стриженые затылки, красный воск ветлы. Оврагом становится проулок, как дождь стал огнем. Красная искра в листве кустов, лопочет в них капля. За оврагом вдалеке – башня, посад. Перед оврагом они сворачивают еще раз влево, куда вроде бы не пройдешь, но они проникают туда, словно в узкое ущелье, и бока лодки трутся, но не трещат об иву и рябину. В овраге накрывает свет. Дождь тушит огневую зелень и бросает нас, когда поднимаемся по склону. Башня ушла из виду, но снова входит в вид, входит, отделяясь от башни, как складной ножик, колокольня на горизонте.

Тянулись пока будто бы на голову разбитые новые постройки, новые, но уже с рождения старые, какие-то кирпичные лабазы, кирпичом обложенные деревенские дома, голый брезент в стенах. Дорога теперь совсем плоская, но не песчаная, никакая, подсовывающая камни для преткновения, обломки шифера, толя. Башня близилась, и вот первые дощатые, тощие, но живые – мосла перекошенных и таких длинных, что как будто петляющих сеней. Тяни-Толкай, а не дом: растянут, как гармонь, пристройками. А. В., заметив, как мой взгляд ползет вместе с домом, «прочитывает» мысль, которой нет.

– Не похож, – усмехается, – не бойся!

И дальше на обе стороны уже только выставка наличников, белого рубленого узора, а иногда не выделенного, не выпяченного, под бурый цвет ветхой добротности и кружева, и солнца, и звезды, и вечная тень, и самая хрупкая, топорная печаль.

– Смотри, все как будто одно и то же, но не повторяется, – сказала я. – Почему?

– Потому что каждый дом говорит: вот, – ответил А. В.

Там где дома стелились в один этаж, они были розовые, вишневые, голубцовые и зеленковые, там где на каменном первом стоял второй, второй этот бывал сурово-некрашеный, бывал и бревенчатый.

Дом двухэтажный, темно-зеленый, деревянный, но городской, с двумя входами – без крылечек, зато козырек и перильца – для двух квартиросъемщиков. Не скажешь «барачного типа» из-за этих козырьков и перилец, из-за этого цвета ряски, темного до глубины неизреченной, и еще из-за эркера над одним входом. Эркер был не круглый (дерево же) и не просто квадратный, а четырехгранный, словно обструган, он видел над козырьком, точно вынесенная шахта лифта.

А. В. взошел под козырек, щелкнул выключателем, и от козырька вниз на него затеплился свет, и стало ясно, ясно, что вечер. А. В. попытался согнуть колено, нетерпеливо рукой подозвал меня и пальцем указал на порог:

– Ключи. Мишка оставил.

Я подняла связку. В ламповом свете будто еще шершавее дерево и тряпичный половик.

В узких сенях электричество не горело. Дверь не обита черной кожей на вате, как в деревенских домах (помню, как с дачи ездили за молоком и сметаной к Зое, меня маленькую брали прокатиться; Зоина косынка, серебряные зубы, всегда спящие кролики, внучка по имени тоже Зоя, ее матерчатые колготки и синяя кофточка), а деревянная, узкая, с ячейками. В прихожей беленая печь «голландка». Холодильник. Козлы – за разделочный стол, на них электроплитка. Самодельная полка вроде маленького балкона – для кастрюль, ковшей. Из-под портьеры, собранной толстым шнуром, просматривалась жилая комната: накрытый клеенкой стол посреди, свисает абажур с бахромой, в дальнем углу телевизор.

– Схожу за водой к колонке, – сказал А. В., – и сядем чай пить.

Может, он оставлял меня наедине со всем этим. Я разулась и прошла в комнату. Буфет старый, важный, кондовый. Много было тарелок разной глубины и разной побитости, фарфоровая доска для хлеба, гжелевая, с чернильными розанами, графин и две чайные чашки из сервиза, с мелкими букетами в картушах на зеленом фоне и золотым ободком. Вдруг не сомневаюсь, что А. В. здесь бывал в последние годы. Три в ряд гравюры укиё-э в рамках из лучинок – календарные, видимо. Картина маслом с видом Кижей. Обои детские, с облачками и красными – когда-то красными, теперь на десятой воде – самолетиками. Не хочу подниматься на второй этаж, пусть пока эта комната и будет домом.

– Город пойдем смотреть завтра, – пообещал А. В.

После чая А.В. топил печь, большой запас горой в углу чурбаков оползал на середину прихожей. На втором этаже были две маленькие смежные комнаты. В одной стояли тахта, письменный стол, при нем кресло 60-х – поролон из-под ткани с бородавчатым рельефом, теперь истертой. В другой – ничего, только тулово печи и у стены две решетки, два щита железной кровати. Из эркера видна была и башня в конце улицы, и путь от оврага, а прямо он показывал дом напротив, некрашеный, как будто сушеный, буроватый, и двор дома, посередине которого росла тонкая сосна, а под ней стоял самодельный стол с самодельными лавками.

К ночи опять пошел дождь, до рассвета перестал. Светало, А. В. сидел на тахте, пахло влажным деревом.

Он спросил, хочу я сразу в город или сначала к реке. Если бы не хотел к реке сам, не спросил, и я ответила, что к реке. Прямо на спуске, когда стали сходить вперед огородов и сараев, дождь очнулся. Иван-чай и тонкие березы росли у воды. Дождь бил в воду. Склон над полоской у берега все круче подымался, и пошла чугунная ограда, за ней показался купол с крестом.

Когда шли к погосту, сорока перелетала с дерева на другое.

– Дубна отсюда недалеко? – зачем-то спросила я.

– Вон там. – А. В. махнул рукой.

Погост был маленький, маленькая же церковь, почти с часовню, без колокольни. От дождя казалось теснее, было тише. Поливал бумажные цветы, тишину. Кресты из светлого железа, плиты словно сами притрагивались к взгляду, и виделся дождь на реке, словно оттуда и слышался.

Могила матери. Рядом свежая могила отца. Елизавета Яковлевна… 1928–1963. Василий Адрианович… 1919–2008. Без портретов. А. произносит почти про себя, я не сразу понимаю: островитянка. Улыбается застенчиво. Садится на корточки, чтобы не сгибать ногу, кладет иван-чай, который наломал у реки.

Вдоль улиц высажены эти деревья с обрубленными безлистными сучьями, как будто из морских узлов выпросталось и еще не оклемалось что-то почти святое. Покровский храм на торговой когда-то площади, весь бледный, с сорванным цветом под «лесами». Бирюзовая колокольня, гордая тем, что вылечена, одета, прошлое прошло. На Советской площади автовокзал, перед аркадой рядов прилавки с овощами и семенами. «Книги и канцтовары», «Одежда для детей». Скверик, под дубом обелиск со звездой, вокруг полукругом скамейки, повернутые наружу. На одной сидит пожилая баба, трудно понять, сколько ей, шестьдесят или семьдесят, полное розоватое лицо, белые волосы из-под платка, угол которого торчком стоит в вороте светло-коричневого плаща, как в вазе. Они сидит широко, каждое колено накрыто рукой с ямками, тестом. Зажмурившись и выставив повыше полуулыбку, она загорает. У ног развязанный мешок с просом, но голуби и воробьи трусят подлетать. Автобус вдруг трогается и едет, проезжает мимо сквера, перед лицом ее, мимо церкви, объезжает площадь, выруливая на улицу, ведущую к станции. Школа в три этажа из бревен, поэтому громоздится, кажется обширнее, но не подавляет, недавно выкрашенная в русский, русалочий голубой. Здесь надо медленно вырастать, набираясь медленного ума, ума-разума.

– Директриса была фронтовичка. Она сама позвала плотника, чтобы тот сделал для меня пандус. Никто тогда этого слова не знал, и она сама… Дарья… Дарья Денисовна… считала, кажется, эту конструкцию своим изобретением. Хвастать не хвастала, но светилась, помню, когда приезжали из РОНО. Мишка говорил: и после меня не разрешала ломать, сломают – звала плотника. Умерла прямо в своем кабинете, и пандус на другой день исчез.

С угла прибита памятная табличка, и мне страшно, словно это и впрямь может быть в честь А. В., прежде чем догадываюсь пошутить: увековечили, – а увековечили летчика, героя войны, тоже учившегося. Страшно было бы остаться единственной чужой, как одной-единственной, единственной, которая не все это. Не здесь растет, с грибным садом, в некрасоте. В пыльно-сухой чистоте, в немоте. В немощи, в радости. В земле, всему родной и сторонней, сомкнувшей губы. В безголосой, немощной радости просыхает на солнце воздух.

Воздух просыхает на солнце. Обернуться: улица ныряла под горку и всходила. И дымчато сияло по сторонам от гладкого ската-подъема, счастливое. Корешки домов. Словно обернувшись, видишь то, что впереди.

Мы вошли в сени, он стал разуваться и нарочно между делом спросил:

– Как тебе?

– Очень настоящее. В Москве ведь есть провинция будто бы более настоящая, чем любая, как бы большее это, чем оно само… Понимаешь?

– Да. Я понимаю, о чем ты.

Его глаза – словно он слегка опьянел, светлее, резвые и печальные, как у клоуна.

– Помнишь, когда мы возвращались, вдруг вышло солнце? Я обернулась и даже не подумала, нет, а словно кто-то чуть выше надо мной, как тот дуб над обелиском, подумал: все забыть, и чтобы только это осталось.

– Да? Поди ж ты, как проняло! – Клоунские глаза стали клоунско-разбойными, смеется.

В смех, как в урода, превращается то, что согрешило нехваткой простоты, наказываются попытки говорить как-то по-другому, чем в Москве, и не по-другому, а так же, все заранее наказано, и я наказана. Я наказана тем, что я здесь, с ним, смотрю на то, на что мечтала посмотреть, и не здесь, не с ним. Стыдно мечтать, стыдно смотреть. Надо быть.

Улица, ведущая к башне.

Ниже был текст, который я смутно помню, последняя фраза, кажется, была: Это отец. Теперь я прокрутила чистые страницы вниз, ожидая увидеть текст, отодвинутый громадным пробелом, но за громадным пробелом вместо тех нескольких фраз была одна другая.

Посланник Божий.

А. В. поехал к родственникам по отцу в Талдом. Я почистила и сварила картошку. Комнаты только что, к похоронам, очевидно, были убраны, окна и полы вымыты. В сенях нашла лейку и полила растения на подоконниках. Эти растения все были черствые, суровые листьями, неухоженные, но явно здоровые. Словно бы старые, но не ветхо-старые и не томная архаика, а задубелые.

В эркер переставила поролоновое кресло – пригодится ждать А. В. Если Саша у окна после похорон матери и смотрит на улицу, то он в эркере. Сюда как раз встает инвалидная коляска. Я вспомнила стертые фразы: К калитке идет мужчина; Это отец. Почему не написать: «К калитке идет отец»?

О том, кто одержим беспокойством, почему-то говорят «волнуется». Между тем как в волнах – воды, травы – есть покой движения, скорее зримо бесконечного, чем однообразного.

Постояла за домом, перед кустами смородины, глядя поверх них, как будто они пришли попросить о чем-то, а я тяну время. Поверх был чей-то дом с низкими качелями в огороде, с лопухами тыкв. Дошла до оврага, там внизу тек ручей, переложенный в нескольких местах полосками шифера. Я не заметила его накануне, когда мы шли оврагом, из-за дождя.

Земля просохла. Сидела на земле, одинокий колос вейника (рядом), для цвета которого нет названия – близко к стволу сосны, но прозрачнее. Сидела в себе, как в уютном кресле.

Побег травы. Побег воды.

Над оврагом с той стороны девочка лет одиннадцати поднялась на свое крыльцо, неся в одной руке пластиковое ведерко, полное, и вошла внутрь сквозь вьетнамские занавеси. Поезд позвал и простучал колесами.

Я подходила к дому, когда он вышел из другой половины и направился как бы поперек мне.

– Здравствуйте!

Немного опередил и стоял под козырьком, приветливо меня изучая.

– Здравствуйте.

– Вчера увидел, что свет зажегся, не хотел тревожить с дороги. Михаил Иваныч. – Дал покачать свою ладонь, не сжимая. – А вы – Марьяна… Очень наслышан, приятно познакомиться. Саня, то есть хозяин дома?

– В Талдоме, у родственников. Приедет часам к семи. Проходите!

– Ага. Я уж дожидаться не буду, а чаю так попил бы! Простите, сам тут как у себя…

Он не смотрел на меня, и казалось, что это будто такое исконное мужское правило – не смущать хозяйку, женщину во время ее хлопот, почти как во время туалета. Не смотреть в глаза молодой и незнакомой, другой, как бы не смотреть в глаза чему-то совсем умильно другому. Дочери.

– Мы в детстве кореши были не разлей… Во-первых, соседи. Во-вторых… Василий Адрианыч, царство небесное, меня еще к тому же Сане сосватал – видел, что я не оторви да брось, спокойный такой… Ха! Это я вначале за Василий Адрианычем хвостом ходил, уже потом и к Алексан Василичу проникся. Мы пацанята были – думали, что деревня называется в честь его отца. Все его звали Андрианычем, а мне Саня объяснил, что это неправильно, что такого имени вовсе нет – Андриан, а есть Андрей и Адриан, и это два разных имени, просто люди по привычке вставляют букву, по созвучию. Адриан был римский император… А батюшку Василия Адрианыча так звали потому, что батюшка его, Санин дед, был взаправдашний батюшка, то есть священник. Мама его застала… Помер вовремя, не при нем церкву раскурочивали… А чайник у вас никогда не засвистит. Смотрите, вы же носик не закрыли! Так бы он у вас кипел, кипел, да и не закипел бы…

Чайник с отверстым носиком будто задыхался, сам просил пить.

– А церкву лет десять восстанавливают и еще лет десять будут, вот помяните мое слово. Разворотить небось ни копейки не стоит. Спасибо хоть на кладбище поставили – тоже тому назад лет десять – архангела Михаила, моего покровителя, есть куда раз в год, в именины, прийти помолиться. Какой-то тезка, видно, из этих, из распальцованных, отвалил на благое дело… Новая, а как же! На то и деревня. Была бы своя церква с попом, было бы уже сельцо, а Васильевка – деревенька…

– Неужели на острове даже часовни не было?

– Как сказали…? На острове? А! Санькина басня… Ну, не его, конечно… Хотите, если по совести? Так вот, некому помнить, был остров или не было… или, может, полуостров. Всех… – Он провел ладонью, будто загреб крошки со стола. – Всех. Понимаете? Зэками же и водохранилище, и канал этот, ти его мать, выкопан, лагерь был в Дмитрове устроен специально. Так что, кто близко подойдет, тот уже, как бы сказать, в поле зрения… Может, кто-то из васильевских что-то не то прознал, сболтнул, с зэками слишком коротко сошелся… А деревня была маленькая, ее замести – плюнуть. Санина мама, тетя Лиза, в 37-м в городе за одной партой с моей мамой сидела, а жила у своей тетки по отцу, учительницы. Еще маленькой она осиротела, ее тетка к себе в город взяла… Может, раскулачили ее родных – не знаю… Она сама про деревню помалкивала. Вот, а Василий Адрианыч тут вот с мамой моей в одном доме рос. И тетю Лизу сюда привел, к подруге под одну крышу – как получилось!…

Счастливо получилось, хотел сказать он этим.

– Мама рассказывала: он овдовел года за три до того, молодым совсем, дочка у него осталась, Маруся. Ее потом, когда уже мы с Саней учились, бабка по матери в Клин взяла, а то тете Лизе трудно было управляться, конечно… Зря я, наверное, распелся – вы уж и без меня все знаете! От Алексан Василича…

– Ничего я не знаю.

Он моргнул на меня, будто второй раз впервые увидев, и взгляд-смаргивание длился дольше, дальше, чем первый из-под козырька дома.

– Василий Адрианыч был хоть и лишенец, из-за отца-батюшки, но такой уважаемый человек, не начальством уважаемый, а народом, ближними, как это говорится. И не потому только, что он один-одинешенек на весь город вкалывал аж до семьдесят… сейчас скажу… до семьдесят третьего, наверное, года (потому что я тогда временно на внутригородском маршруте работал), да, только в семьдесят третьем ветлечебницу открыли и второго ветеринара прислали. А так Василий Адрианыч отдувался, на всю округу один, и ни одного слова жалобы… Как «при чем ветеринар»? Инженером?! Гидрологом?! Откуда это вы взяли? Саня так говорил? Чего это он сочиняет, с какого бодуна… Ветеринар был Василий Адрианыч! И ничего зазорного нет… Да еще такого отца стыдиться… Чего это он вдруг?.. Нет, Василий Адрианыч был в своей работе такой человек, какие и тогда на вес золота, про сейчас я вообще молчу. А потому что, когда человек на вес золота, этого никак не скроешь. Мне раз говорит: увидишь – кошка хромает, хватай и ко мне. Суставы им вправлял. И все скоро уже знали, что я не просто так чужих кошек таскаю, а на прием к специалисту. Некоторые даже цепных псин приводили, Василий Адрианыч, помню, глаза им промывал. И что главнее всего: никаких вознаграждений не брал, ни картошкой, ни творогом, чего бы ему бабки ни совали! Такой вот доктор Айболит, да… И я этим увлекся, помогал ему по мелочи, грача подобрал подбитого, нянькался с ним… Мечтал: вырасту, выучусь на ветеринара, тоже таким Айболитом… В итоге тридцать лет автобусы водил, знаете, наверное. На пенсию вышел рано, как полагается. Не склеилось с образованием… Расхристанность какая-то подвела. Саня – вот это кремень. Я им всю жизнь горжусь. Вот мать ругает, ставит в пример Саню: без единой тройки, дневник – хоть на доску почета прибивай, а я вместо того, чтобы… как кое-что у нас, что, мол… чего ему еще в жизни, если он сиднем дома сидит? А у меня гордость! Что ходить не ходит, как относились?.. Да как относились… Все ж его знали, родителей, мать, отца… Коляску ему директриса наша в районе выбила, да, я ее катал – до школы, в школе, из школы…

Да нет. Ничего не потрясло. Я же всегда знал… Всегда за Саню был спокоен – пробьется. Видел же, какая в нем силища. С детства видел, когда коляску его толкал. Только помалкивал, чтобы не обсмеяли.

А с чего про отца сочиняет, это я ему мозги-то на место поставлю… И наезжать к отцу мог бы чаще, если уж по совести говорить… – Он засмеялся-замялся. – Вы такая, не обижайтесь, былиночка, небось пикнуть ему поперек не смеете. А нельзя только по шерсти. Строже надо держать. Мужику один грех, когда его держать некому, как меня вон…

На подлокотнике кресла в эркере сидел Посланник Божий, а я сидела на тахте в комнате, дверь была приоткрыта, но мы друг друга не видели.

Сны мне снятся только цветные. Но тут накануне приснился черно-белый не сон, а фильм, с розовато-бежевым тоном пленки. Девушка влюбляется в нового мужа своей матери. От своей любви и от чужого счастья родных людей она уезжает в другой город. Проходит несколько лет. Героиня встречает молодого человека. Он делает ей предложение, знакомит с родителями. Она влюбляется в отца своего жениха, который так похож на ее отчима, потому что отцовско-дочерний рок тяготеет над ней, пусть это и цвет-рок (так говорят они), качает-помавает нежной сиреневатой головой. И она опять исчезает. Но отец жениха едет за ней, находит ее, и последние кадры: его лицо, улыбка, они идут молча по светлой пустой улице. Кто бы, думаю, поехал за мной вернуть меня, если б я сбежала.

Все потому, что я никому не принадлежу. Я ничем не привязана. Мне кажется, меня сдует с жизни, и словно не было.

– К кому ты обращаешься? – спросил Посланник Божий.

– Он часто кричит во сне, – сказала я, – ему снится, что ноги не слушаются, молчат.

А. В. смотрит на чашку с блюдцем и фантик от конфеты.

– Воды в ведре совсем мало, завтра сходишь к колонке, и я помою.

– Загляну к Мише, – говорит А. В., и улыбка, будто он видит что-то другое, будто уже зашел.

– Отдохни с дороги.

– Нет-нет. – Он выходит в сени, я не удерживаюсь и иду за ним, и хватаю его сапог, чтобы подать ему, но продолжаю держать на уровне груди.

– Потом, когда вернешься… Расскажешь, почему Миша сказал, будто твой отец… был… ветеринаром?

Ветеринар Василий Адрианович женился на матери А. В, когда тому шел третий год. Отчим усыновил его, дал новую фамилию и новое отчество. Его родной отец, инженер-гидролог Евгений Андреевич, тогда отбывал лагерный срок, попутно участвуя уже втором за свою жизнь масштабном гидротехническом проекте, первым была Иваньковская ГЭС. И на воле, после реабилитации в 53-м, отцу удалось устроиться работать по специальности. Он даже получил квартиру в поселке для рабочих водопроводной станции, куда десять лет спустя привез Сашу и куда спустя еще десять лет тот привел Надю.

Отец родился и вырос в Москве, на Селезневке. Его сестра, тетя Оля, так и прожила в уплотненной родительской квартире. Работала машинисткой каких-то бюро. Каждое воскресенье она ходила в Пименовскую церковь, и там Саша отстоял благодарственный молебен, заказанный тетей Олей, отстоял весь, с начала и до конца. Тетя Оля и Москва – это было почти одно и то же. У тети Оли А. В. жил студентом.

Когда А. В. спросил тетю Олю, почему, выйдя из лагеря, отец не поселился с ней, та ответила, что у отца имелись на тот момент «матримониальные планы», вскоре расстроившиеся. Отец избегал говорить о десяти годах между освобождением и первой встречей, когда после смерти матери своего сына он приехал за своим сыном в бывшую деревню на бывшем острове и забрал его у отчима.

Отец был направлен на строительство Иваньковской ГЭС сразу, как получил диплом. А сразу после сдачи объекта вместе с другими инженерами был арестован. Многих расстреляли, некоторым, включая отца, дали срок. Отец вышел в 47-м. Зачем-то он поехал снова туда, в деревню Василий-остров. Чтобы увидеть – ведь толком увидеть то, что и с его помощью было возведено, так и не успел? Кто-то ждал его – мама? Она была ребенком, и в городе, не в деревне. Соседей ее сорвали с места, вырвали из земли. Но она к тому времени осиротела без вмешательства государства, жила у тетки. И в 47-м жила. Той деревни не было. Где они жили? У маминой тетки? Чем отец пробавлялся? В 49-м его арестовали опять – такая была практика: тех, кто вышел, пускать по второму кругу. Они не были расписаны, мать и отец. С двухлетним Саней на руках мать вышла за Василия Адриановича. Василия Адриановича она любила, отца – нет, во всяком случае, так считал отец.

– Словно они выполняют то, что должны: в нескольких километрах от Московского моря, как будто их вдвоем на другом месте не будет, раньше этого места не было без них, без отца, по крайней мере, а теперь их может не быть без этого места… Сошлись. Заочно расстались, решили не ждать – и так было нужно?

Может, она видела его вину в том, что ты инвалид? Не знаю. Ты так мало знаешь. Почему ты не спрашивал, почему не искал? А теперь хочешь написать, но как писать, если ничего не знаешь.

Только так. Только так, будто продолжая сидеть, когда другие стоят и ходят. Если ты до двадцати лет смотрел в чьи-то любые глаза – мамы, папы, отца – снизу вверх, то потом не будешь задавать, выспрашивать, вызнавать. Потом не хочется говорить много.

Отец был на пятнадцать лет старше матери. Пятнадцать лет было А. В., когда мать сгорела от рака, все уже знали его будущее, как афишу клуба на месяц. Василий Адрианович был готов к жизни вдвоем с инвалидом в городке на Волге без пристани, потому что любил его – сына. И сын знал Василия Адриановича как отца, верил в него, как в отца. Но приехал отец, приехал за своим сыном, не подозревая о том, что сын – «колясочник». Мать незадолго до конца послала телеграмму, на тетиолин адрес (зачем-то помнила), но там было только о ней, о том, что умирает, приезжай. Он приехал, и вот прямо на месте надо было все переиграть. Там, куда он хотел забрать сына, была Москва, и это значило жизнь. Так вместо матери появился у Сани еще один отец, тоже любящий, оба они так любили, что один забирал, а другой отдавал. Дали время подумать, решить, а пока отец жил в том же доме, квартировал у Мишкиной матери, тети Кати.

Саня решал, его по два раза на дню рвало. От него прятали ножи, бритву, отбирали после еды чашку, стакан (можно разбить на осколки), прогоняли от окна, без которого он задыхался, и он не мог не видеть. Вся улица говорила и думала о нем, за него. Тетя Катя рыдала, а Василий Адрианович приходил домой за полночь. Там Москва, там жизнь. Саня сквозь сон различал, как входит в комнату, садится с краю кровати и сидит, то свесив голову, то глядя куда-то под потолок. Там Москва. Отец к ним не заглядывал, и Саня его избегал, а Василий Адрианович говорил своим негромким голосом человека, полагавшего, что самое прекрасное на земле – новорожденный жеребенок: там жизнь. У тебя навсегда два отца, запомни. Два отца. В Москве и в том городе, который деревня и остров. Саша уехал с отцом. Отец поставил его на ноги.

Но когда он приехал, уже на ногах, к Василию Адриановичу, телеграммой предупредив, чтобы не встречал его, что сам дойдет от платформы, то долго стоял у калитки и не мог зайти. Когда встретились взглядами, он смотрел сверху вниз, высокий – в отца.

К калитке идет мужчина. Это сын.

– О каком?

– Что о каком?

– О каком ты пишешь? О котором из двух?

Об отце. Просто о том, который. Как и ты – о котором городе.

О котором из кошмарной нелюбящей всячности, не разбирающей дороги ненужности, ненаходимости, отказа от рая. Проходят люди по тротуару, я просто вижу их, как они проходят. Просто. Я не знаю, насколько они непросты, ясно, что непросты, но проходят – просто. И вижу – просто. Что такое простота. Возможно, он прикрывает срам, и тогда она только картинка, поверхность без глубины, но она не лжет. Возможно, она как река: видишь реку, но не видишь всю воду. Люди движутся. Вот. Они, они, оно. Оно все говорит вот. Деревянный дом, его резные наличники говорят вот. И перед каждым вот твое дыхание замирает. Понятно, что мы живем среди бесконечной повторенности неповторимого, мы сами ее составляем. Люди движутся, говоря вот.

Мы вступили на берег, вдруг он повернулся рывком.

– Хочешь спросить меня, чего мне не хватает? Не спрашивай, я сам скажу. Чего не хватает мне, тебе, нам, им. Всего. Нам не хватает только всего. Слышишь, как я это произношу? ВСЕГО.

Пестро утоптанные листья, невесомая дорога под ногой, нарядная, в птичьем и женском оперении. Бордовые и терракотовые домики-гаражи в ряд, желтые ворохи еще сверху, не по углам тротуара. Идешь мимо по испещренной, как будто кукольный театр – цветные пятна на черном, полосе асфальта, тропой задворок, все загадочное и домашнее по-осеннему.

Много ничьей земли между домами. Неровной земли с темной травой, с битым камнем и утлыми тропками. Это простор. Такой простор бывает у женских лиц. Рильке писал по-русски: «Родился бы я простым мужиком, то жил бы с большим просторным лицом…» Но просторные лица девушек невелики, даже скорее малы, а просторны потому, что глазам, носу и рту словно сказали: «Располагайтесь, будьте как дома», и они расположились, не теряя достоинства от стесненности. И остались лоб, щеки, подбородок, осталась спокойная свобода лица, осталось место для лица на лице, для выражения. В городе должны быть незанятые места. Места для времени года. Места в стороне, в тишине.

Незанятые места заполняет сентябрь в сентябре и апрель в апреле, их заполняет то невыразимое, для которого и слово это слишком громко. Возможность. Обещание. То между мной и А. В., чего не описать и не прожить.

Посмотри с любовью сначала налево, потом направо.

Хорошо, просто посмотри. Теперь скажи: ничего особенного. Особенное имеет черты, его можно повторить. То, в чем ничего особенного, рождается и умирает с каждым первым взглядом. Все знают, все видят, все идут мимо. А у меня есть первый взгляд. Его можно продлить, но ненадолго. Все равно скоро спросишь себя: что тут особенного? Это просто деревья в ряд, деревья вдоль тротуара, за оградой, деревья между автобусной остановкой и длинным панельным домом, это то, что между панельным домом и Чертановской улицей. Утро в августе, на бледном от пыли утреннего света асфальте жесткие лиловатые лодочки сохлых листьев.

– Почему-то мне нужно то, что никому не нужно, то, что для других даже не повседневность, а пустота, для меня так важно.

– Если ничего такого, а ты видишь, значит, это Он.

– А может, я все придумываю?

– Когда и впрямь видишь, это не придумать.

Природа – та же родина, и родина – та же природа. Главное, что – я воспринимаю это как первое и уже решившее за меня. Взявшее меня. То, откуда вышел и чему обязан, обязан помнить, возвращаться хоть изредка. Вот и родина, и природа.

– Это не придумать, – сказал Посланник Божий.

Лица-листья. Прислушаться: улица Лестева.

Прислушаться: в каждом имени улицы скрыто безымянное.

Я сейчас в той точке, откуда можно двинуться либо к миру, к действиям, к заботе, либо к уходу от действий и заботы, только не от мира, к туда, где ты все видишь, а тебя никто не видит, ты все видишь и всему радуешься, ты все видишь, но ничего не знаешь.

А Посланник Божий сказал:

«Вот люди идут, смотри». Люди шли нам навстречу.

Мы шли Лосиноостровским рынком, А. В. впереди, я за ним, я едва не потеряла его, потом начали подниматься по лестнице, выводящей к платформе. Те, кто шел нам навстречу, словно хотели войти в нас и, задевая плечами, входили.

– Я люблю мосты, – говорю я, остановившись, чтобы остановился и обернулся А.В. – Мосты через воду и через железнодорожные пути. Люблю железнодорожные пути. Река и пути – это движение, в котором сейчас нет нас. А мы стоим над движением.

Он остановился, но, не оборачиваясь, подошел к парапету и взялся за него, и ветер вдруг поднял его волосы, когда донеслось вот опять эхо-звон, соединяющие небо с платформой. Тепло шли люди. Я пододвинулась к нему, локоть к локтю на парапете.

– Знаешь, Россия – это ничуть не зима, – говорю. – Россия – осень. Ноябрь.

– Да, да. – Он кивает и достает из рюкзака шерстяные серые перчатки в целлофановом пакетике.

Как ты всю зиму один, но вспоминаю: там Миша – и не спрашиваю уже ни о чем. Не о чем не спросить теперь до весны, а может, до лета. Там напишется книга или не напишется, но если не напишется там, то нигде, потому что главное пишет за нас Другое. Дом, козырек, над которым эркер. Улица, ведущая к башне. Овраг. Река. Иван-чай.

А если и там не напишется, то все равно там. Где люди, и нет людей.

– Созваниваться будем каждый вечер. – А. В. целует, и качнувшаяся сумка толкает слегка.

От станции Лось идут молодые отец и мать, за ними наискосок, отставая и не спеша, мальчик лет пяти несет два апельсина в целлофановом пакете. Несет их по воздуху над листьями.

Что-то я вспоминаю осенью, в центре жизни, где город так близко, что не видно города за улицами и укромной изнанкой, куда выходят подъезды и которую потому не назовешь двором. За обещающей простотой, будто незаполненной, вечно обживаемой. За перспективой, уводящей кирпичный фасад и окна, и тротуар, бордюр подоткнут листьями, ничего нет, кроме безымянной простоты. Продукты. Парикмахерская. Подъезды рядком выходят на берег листьев. Старая «Волга» в листьях, как голый в рыбацкой сети. Листья травы, листья брусчатки, листья асфальта. Пожилая, в каждой руке по хозяйственной сумке, уходит между домами вглубь, где за теми домами еще другой, еще темноцветная земля листьев, там осень и там Россия.

А Посланник Божий сказал: родное – это и есть другое.

– Я не сразу заметил, что он слепой. Я хотел положить ему мелочь в руку, но он, почувствовав меня, все время ею крестился, и я никак не мог попасть в руку, пока не схватил ее.

Очень легко представить сейчас руку нищего, как она бережно мечется в крестном знамении и как успокаивается сразу, точно пропадает, перехваченная рукой А. В. Руки самого А. В., собранные в кулаки, но кулаки не сжаты, лежат на столике уличного кафе, он откинулся в пластиковом креслице, позвоночник притерт к низкой твердой спинке. Давно вобрался вовнутрь уличный приросток кафе. И оголившаяся узкая дверь кажется запертой, будто умер владелец.

Селезневка. Перекресток, Антроповский сквер. Пруд в тайнике деревьев. Если стоять напротив, то влево строем по двум сторонам дома-стеллажи, наборы ячеек, вправо – того новее, вроде лайнера. Селезневские бани, похожие на крохотный красно-белый вокзал, за ними доходный «модерн», тоже из малых сих, четырехэтажный. Стелются ветки над проезжей частью, сужая и укрощая. Что-то все же осталось. Высохшие русла, отпечаток в чем-то, но кто скажет в чем; улица неспешно бежит над своей опустевшей формой. Тихоход трамваев. Это место осталось малым. Дымка малости. Оно уже не вытянется вверх, хотя растет за деревьями пруда элитная башня. Неровность ласкается к вертикалям, и те прощают ее, геометрия разрешает себя обнять, исчезая в объятиях. Деревянный зеленый забор с ромбами и три-четыре особняка в ряд, который, когда под конец переулка обернешься на слабую, смирную, живую, деревенскую крутизну и посмотришь, становится домиками и улицей – чем-то, Бог знает чем, бытийствующим в безвидной невидности. Настоящая улица невидна. Ее делают листья на мостовой, ее делает теснота вещности, когда все живое, человечное и сочеловечное, с нежностью держится друг за друга. Когда вы поймете, что архитектура – не родина. Недостоинство, тебя уронили.

Трамвай заворачивает к церкви Троицы Живо-начальной, к той, чье другое имя – Пименовская, в честь Пимена Великого. Если и осталось чего хорошего, то этот задний план с храмом, да нет, не задний план, а почти укромная глубина в ее светлой открытости. Словно широкий рукав оторван, и свободнее с оголенной рукой, словно в новую Селезневку открыто глядит ее внутреннее, ставшее боковым, рукавным.

К станции метро «Достоевская», которой не было, за Антроповыми ямами, где теперь сквер с прудом, там в одном из коммунальных бараков, каких давно нет, а вместо них дома-стеллажи, там жила тетя Оля. Саша ездил к ней на трамвае, когда сменил коляску на костыли, потом костыли – на трость. Ее теперь нет, тети, трости, только негнущаяся нога, трамвайные пути.

Об отце. О трамвае. О ногах. О доме и небе. Просто. Просто акупрессура. Просто лежать на полу. Отец берет его ноги, сгибает, вытягивает. Просто боль. На стене китайский плакат: человек-материк, распростертый в меридианах, иероглифы огибают береговую линию.

Учиться ходить, как учатся на катке. Как учатся плавать, только стул вместе круга. Отец внезапно выпускает руки из рук и кричит: «Стенка! Так!» Ладонь в стену – упор, или грохаешься вместе со стулом. Ужас метро. Все щелкают сквозь турникеты, а для них служащая в красной беретке отодвигает заграждение. Отец пятится, встает на эскалатор спиной вниз, Саша чувствует затылком отца и тошно-медленное, механическое падение. Лица тех, кто едет, глядя вперед и вниз, а вынуждены глядеть на него, глаза, которые им некуда отвести, и ты улыбаешься. Отец улыбается, под конец спуска просит: «Не поможете?» Селезневские бани. Пропускают без очереди. Отец вынимает из коляски, а кажется, отделяет от нее, какой-то мужичок кидается помочь, подхватить свисающие ноги. Все смотрят. Отец орудует массажными щетками, какими-то валиками, катками, не умолкает, приговаривает победно-деловито. Кто он? Отец. Человек. Вся эта новая жизнь, чтобы не быть необъятностью, чтобы не раздавить, сцеживается, как в воронку, в отца. Поэзия – отец читает вслух. Гёте, Шиллер, Гейне, Пушкин, Тютчев, Блок. Радиоприемник, всегда богатый фортепьянными концертами, Маяковским, голосами мхатовских актеров. Легко любить то, что так далеко отстоит, легко увидеть в нем близкое.

Отец берет в школе задания и отдает выполненное, но не вмешивается, не контролирует. По субботам заходит в библиотеку, книги на свой вкус. В доме книг почти не было. Саша запомнил самую первую порцию: «Идиот», однотомник Хемингуэя, «Божественная комедия». Тогда подбор и не показался странным, настолько все было странно. В таком порядке он читал, а «Комедию» прочитал в два дня, «Рай» совершенно не понимал, плакал, возил книгу с собой на коленях, потом заболел, его трясло и рвало. Отец приносил тома «Всемирной литературы»: греческие трагики, «Дон Кихот», Гофман. Как-то принес «Смерть Вергилия» Броха и «Жажду жизни» – о Ван Гоге. Никогда не спрашивает первый, не лезет, но если начать, говорит долго, поспешно. Почти никогда не спрашивает, и его не хочется перебивать. «Всё в ней гармония, всё диво, / Всё выше мира и страстей; / Она покоится стыдливо / В красе торжественной своей». О женщине нашего времени можно ли так сказать?! Какая покоится в красе торжественной своей? Данте падает в обморок при виде Беатриче, а потом, много после ее смерти, упоминает эту ничем ни для кого не примечательную флорентийку в своем послании к государям Европы. Ведь не был он сумасшедшим! (Годы спустя, занимаясь Данте, А.В. не обнаружил среди его посланий того, которое назвал отец, и ни в одном из имеющихся не упоминалась Беатриче.) Все это объективнейшая реальность, не слепота влюбленного. Перевелись такие? Да нет же! Беатриче – это каждая женщина. Кем надо быть, чтобы увидеть? Данте? Пушкиным? Только современником первого или второго? Современники Данте и даже Пушкина видели еще женскую красоту в божественности. Беатриче скрыта. Замолкает, старообразно жует губами.

А ты… видел… ее? Видел. Видел… Тут еще вот какая штука. Если бы Беатриче предстала вдруг перед нынешними поклонниками Софи Лорен или Тамарочки из галантерейного отдела, прошли б мимо.

Мгновенная догадка: мать. Мгновенная догадка о догадке, и отец скорее гонит дальше. Они видели чудеса, средневековые люди, это не происки церковников, как учили нас и вас учат. Я убежден, они иначе смотрели – и видели больше. Они совсем по-другому читали, не так перелистывали страницы книги. Жить – это было страшно и празднично. И женщина была… страшна и празднична…тем, что женщина, тем, что стыдлива. Торжественность – это ведь не помпа, а от слова «торжество»! Гоголь, кажется, писал, что красавице не нужно говорить и действовать, достаточно, чтобы она просто вошла в комнату. Она являет само торжество в его торжественности. Отец даже сделал жест рукой, хотя вообще жестикулировал мало, такой жест, какой делает дирижер, требуя от оркестра патетичности.

Лет десять прошло, когда в кватрочентовском девичьем портрете А. В. узнал мать. И надолго его любимым художником стал фра Филиппо Липпи, писавший свою беглую монахиню-жену как Лизавету Яковлевну Смиренскую, в девичестве Панкратову. Беглая монахиня, священник-расстрига – близко… И картины прерафаэлитов, попавшие на глаза много позже, ничего уже не добавили, только пригвоздили.

По воскресеньям он пишет письма Василию Адриановичу и тете Кате. Отец помогает обуться и выкатить коляску. Дверь за ним затворяется, сейчас отец ляжет спать до полудня. Саша катит себя вдоль аллеи, до памятника, потом обратно. Только главная аллея расчищена от снега, съехать с нее нельзя. Зимний поселок немного напоминает то, прежнее. Его можно объехать весной и осенью, но особенно летом.

Радостно было стесняться трости на вступительных экзаменах в МГУ. И не радостно: «Запомни: для всех у тебя один отец – Смиренский Василий Адрианович. Я – его друг. Однополчанин, если кому нужны подробности». Они были нужны только Саше, он искал их ненарочито, как ищут-ждут примет изменений к лучшему, но все же зачем-то сразу выговаривал «фронтовой товарищ» и краснел, хотя мог бы считать, что здесь не полная ложь. Василию Адриановичу хватило чуть более года на фронте, чтобы «легкомыслие», как определял он сам, уложившее его в лазарет с контузией, оценили как отвагу и почтили медалью. Он вернулся в строй, но вскоре был отправлен назад как негодный к службе. Саша помнил: иногда на несколько секунд взгляд Василия Адриановича стекленел, и руки роняли то, что держали, а спустя секунду тот молча и невозмутимо нагибался и поднимал. За заслуги не то что списали поповское происхождение, но сыну ветеринара из почти деревни было проще поступить в университет, чем сыну бывшего зэка.

Гёльдерлина «Художественная литература» только успела выпустить, и вот первое после сессии, сданной без троек, утро, взгляд, прорезавшись, упирается в окно – книга на подоконнике, прислонившись к стеклу. Стоит скрижаль синяя, как грозовое облако с двуязычной молнией. Еще через двадцать лет – скрижаль глинисто-травяная, «Литературные памятники». «Десятиклассником я захаживал в один дом, – сказал отец. – Книг там было немерено, особенно поэзии. И были стихи этого Гёльдерлина – на немецком. Мне понравилась фамилия, я все ходил, словно отзванивал языком: гёль-дер-линнн…».

Субботним вечером, лежа на кушетке, Саша читал «Эмпедокла», когда отец пришел из кино взбудораженный, с порога произнося речь, вроде бы как обычно, и Саша отложил книгу и подтянул трость, чтобы идти ставить чайник, но не вслушивался. Отец перехватил его по пути, стал совать газету, где на полях им было что-то кособоко, потому что в темноте, записано. Имя и фамилия девочки, и город – Гаврилов Посад, Ивановская область. Про Наденьку Б., мужественную девочку, с раннего детства прикованную к инвалидной коляске, окончившую школу с золотой медалью, победительницу областных математических олимпиад, пославшую документы в Московский университет, о котором мечтала, и принятую без экзаменов, сняли киносюжет для новостной хроники. С бравурной концовкой: Наде только что сообщили, что ей уже выделена комната в общежитии МГУ, – и камера бодро елозит по стандартной общажной комнате на четыре койки. Отец хлопал газетой о ладонь: зачем девочке ютиться, зачем давиться казенными харчами, сейчас же выясняем ее адрес, пишем родителям – пусть поселится у нас!

Голуби клюют свои тени.

Голубой свет поздней осени и ранней весны. Письменный стол перед окном, а перед столом встать на колени для молитвы, лбом ловишь луч, голубой свет сражает предметы, отбивая им память, сияющие тени не узнают друг друга. Темно-голубой асфальт. Слиняли краски, осталось золотисто-бежевое и голубое. Москва – серо-голубые крыши и светло-коричневая дымка домов. Розоватый, сизый, светло-бурый, развеянный. Сеть на ветвях. Глобусная светло-синева, все цвета становятся свело-коричневым дымом, в который скатываются ветви. Черные тени и жухло-золотые искры. Ежик травы. Воздушное бесцветие. Цвет земли и воздуха.

За окном первого этажа стопка старых толстых книг, похожих на вузовские учебники и обернутых, кажется, в газеты. Маленький – видимо, походный – красно-белый радиоприемник с высоко выставленной антенной. Керамическая сова-копилка, спинной щелью к улице.

Дальше. В окне за решеткой выстроились как на странный смотр резиновые поросята, кошки, щенки, матерчатый шмель. Детская поликлиника.

Улицу перейти негде – «зебры» нет. Вот мужчина и женщина вышли из двора, из двора на той стороне, схватились за руки и перебегают. Я перебегаю тоже, успеваю кивнуть притормозившему автомобилю. Двор сквозной. Скольжу по отполированным ртутно-серым буграм, полируя и делая еще ненадежнее.

Есть он во мне, и в вас, и в них, человек, который хочет только молчать. Есть тот, который хочет говорить, и тот, который хочет молчать. Вот сейчас я хочу сказать что-то важное, что-то такое, после чего и закрыв глаза все будут видеть и не смогут иначе, как хочу я это сказать, глядя на снег и стену, а ты молчишь во мне. Люди выходят на площадь и из подъезда в слякоть – не ради слов, ради молчания. Молчание будет, и город будет. Слышишь?

Невысокие жилые дома, палисады с бордюрами, желто-красные каркасы детских площадок, проходные дворы, гаражи, трансформаторные будки, кирпичные стены, кажущиеся древнее, чем есть, потому что ни для чего. Двухэтажные строения, на которых краской крупно написаны номера, и фургон, где когда-то продавали молочные продукты, давно с закрытыми ставнями.

Нигде. Ни на чем.

На острове.

ПРИЕЗЖАЙ ТЧК ТЫ НУЖНА ТЧК МИША

Как в воротах стоящее, как между двух горящих кустов, это ТЫ НУЖНА, невиданное, не могущее прозвучать, а разве что так вот встать. Вот.

На другой день я выехала. Михаил Иванович, Миша встречал на платформе. Он был в прозрачном дождевике, который тут же снял и надел на меня. Дождь, несильный, шумел через дождевик, и я скинула капюшон.

– Что случилось?

– Да ты так не трясись. Вся трясешься… И башлык надвинь! Он, в общем, как бы здоров… Угрозы жизни то есть нет. Душевно-то и раньше бывал не очень – ну, мы с ним посидим за чайком, суп я сварю из сушеных грибов, ну, после таких посиделок вроде его отпускало. А тут… Третьи сутки, где-то так получается… Неделю назад еще бодро мы с ним двор в порядок приводили, листья жгли, говорил он много, я не все понимал, что-то о книге, которую пишет, ну, я так понял, что книга – о семье. О Василии Адриановиче так больше… И тут… Я, главное, когда уже затормошился? Смотрю вдруг – дым из трубы не идет, а он печь-то каждый день топил, иногда мы вместе. А что-то лень одолела зайти… Вот так и бывает, как нарочно, будто прямо лукавый человека расхолаживает! Ладно, думаю, завтра проведаю, узнаю… На другой день тоже – до вечера чего-то проваландался, дождался, понимаешь, когда стемнело, только тогда пошел. Стучу – как в могиле. У меня тут внутри прямо все сперло… Ломик притащил, дверь взломал, вхожу – в зале его нету, бегом наверх. Лежит на койке. Лицом к стене. «Что с тобой, что стряслось?!» – молчит. Ну, по всему похоже, дня два вот так – бревном, без еды. «Скорую» я, понятно, вызывать не стал – чего ей расскажешь? Тебя вот высвистел… Первое средство, когда корежит: не помогло – тут уж зови медиков.

– Он вставал? Вставал на ноги?

Мишин глаз, как будто нечестный, вороватый, мигом схвативший.

– Да, да! В туалет встает, ел однажды – садился на койке, свесив ноги, как мы с тобой. Меня тоже потом как обухом, не сразу… Подзабылось ведь даже – так привык уже к нему на своих двоих. Парализованные, они и лежат по-другому. А так вот, чтоб лицом к стене и молчит, такое с ним при тебе было?

– Нет. Но мне кажется, я давно к этому готовлюсь.

Торопиться здесь некуда и нельзя. Здесь как будто всегда уже. Будто все произошло, все осталось там, а здесь. Здесь. Почему-то опять дождь, как в тот первый приезд.

– Снегу пора лежать, – сказал Миша, – а нас все поливает.

На дно оврага плохо втоптан брезент. Вступаешь, и, как живые, по нему перекатываются гигантские капли-лужицы. Куски шифера раскиданы: кто-то счел, что с брезентом лучше. Миша берет за руку, помогая, не пойми в чем, «ухаживая». А. В. не помогал. Идти здесь легко. Особенно под дождем. Я никуда не уезжала, я здесь с конца лета, вся осень – здесь. Понимаешь это, карабкаясь по оврагу, скользкому, но легко.

– Миша, а ты ведь застал здесь родного отца А. В., Жмурина Евгения Андреевича, когда тот приехал вскоре после смерти…

– Ну, застал.

– Это он был инженером-гидрологом…

– Инженером был, а отцом не был! Сколько Василий Адрианыч сил угробил на Саню, можно подумать, кровь свою по капельке в него переливал! А этот…! Объявился, мол, я создам условия!.. Условия… Не бросил бы Лизавету Яковлевну… вот и было бы первейшее условие. А то Москву посулил парню, Василия Адрианыча, вчера жену схоронившего, его же голыми руками можно было брать!… Обоих их с матерью моей два дня только и обрабатывал… Та, конечно, по-бабски, прости Господи, потом еще от себя дяде Васе покапала… Мальчик тут не выживет, мальчик только в Москве и выживет… А чего бы ему тут не выжить? С родными?! В родном?! Он бы все равно встал! Вот убиться мне, а я знаю: встал бы! Может, еще и раньше. И выучился бы – не Миша Слепаков: за всю школу сочинения строчил!..

В конце улицы башня. Колокольня выходит из-за нее, словно из нее рождается. Забываешь, по какому поводу здесь, что вообще приехала. Шла, шла и пришла. Идешь. Повторяешь себе: иду. Вдруг вспоминаешь, что идешь к нему, идешь туда, где он. Всю жизнь идешь туда, где он. Не доходишь.

Поднялись на второй этаж. А. В. лежал на боку, лицом не в стену, а вниз, закрывшись локтем. Ступни в носках – словно ничье, что-то грязно-белое вроде птиц. Я присела у них, Миша стоял на пороге. Я потрогала колено А. В., не понимая сама зачем. Не дотронулась, а потрогала, как трогает врач. Я не могла коснуться его. Не могла дотронуться, пока он молчит.

Миша сказал: «Пойду чай вскипячу».

Я легла к его спине и ступням в носках. Прижала ладони к его лопаткам и почувствовала, как почти нет места на тахте. Я падала с краю и не могла упасть.

– Семь слов, – сказал он.

Как бы детским басом, в глухоту тахты. Засвистел чайник. Я приподнялась, заглянула за плечо, но этого было мало, чтобы увидеть, открыты или закрыты глаза. Я потеряла равновесие и упала, не успела снова прижать ладони. Я не почувствовала, что упала, а просто лежала теперь на полу. А. В. пошевелился, передернул спиной. Я встала с пола и опять легла на тахту, вытянувшись вдоль него.

Семь слов Христа на кресте. У него была эта пластинка. Наверное, у отца была. Затылком тянет куда-то вниз, это похоже на засыпание. Дождь кончился.

Когда я спустилась, Миша сидел на корточках перед печью, держал в каждой руке по чурбаку, словно кто-то забыл в его руках чурбаки.

– Пройдусь в город.

Миша посмотрел на меня и сказал:

– Я тебя полюбил.

Прохлада и тепло от облезлых штукатуренных стен. Меня обогнали дети на велосипедах. Они и я, мы отразились в окнах, где и без нас было тесно, как только бывает тесно в окнах на закате. Горшок с фикусом заспиртован в улице, стоит в нас, как в водах. Огонь и тень, алое небо, темно-голубые лица. Я шла к башне, потому что это было прямо. На перекресте выбежала из-за угла стая собак. Я завернула туда, откуда они выбежали, и там было то же: дом, телеграфный столб, палисад, машина у забора, чуть накренясь, одним колесом в канаве, липа с выбеленным внизу стволом. Дом. Телеграфный столб. Сушится пододеяльник на веревке между березами. Машина у забора. Липа с белым тонким, как папироска, внизу стволом.

– «Родина, т. е. мы сами, узнается в отдании себя»… Как тебе эта мысль Бибихина? «Родина, т. е. мы сами»…

– Дай подумать. «Родина, т. е. мы сами… узнается в отдании себя»… Сложно понять вне контекста. Как там целиком?

– Нет-нет, фразы такого рода либо понимаются и принимаются вне контекста – как афоризмы, – либо грош им цена. Этой не грош цена. Надо попробовать вдуматься… Вдумать себя в нее, как уточнил бы автор.

Вдунуть, сказала я. Вдунуть, сказал Посланник Божий.

Я свернула опять. По другой стороне улицы шел старик, похожий и на Мишу, и на А. В. Автобус вырулил на перекрестке, и я пошла за ним. Он остановился на остановке, и я узнала – школа. Двери открылись, но вошли не школьники, вошла женщина с клеенчатой сумкой, в долгополой шерстяной кофте, подпоясанной, ставшей вроде пальто. Лицо у женщины было красноватое, обветренное по-мужски, и волосы, химически завитые, курчавились по-мужски. За школой автобус повернул на площадь, на автовокзал. В церкви зазвонили ко Всенощной, и несколько человек, небольшого роста и робких, уже шли туда с другой стороны площади. Вечерело, площадь казалась больше, а люди тише и ниже. Автобус застыл на конечной. Я догнала его, водитель заметил меня в зеркальце дальнего вида и открыл двери. Я вошла и села через проход от женщины с сумкой. Люди вошли в церковь, и я подумала, что надо было и мне, но я уже выбрала, теперь поздно. Я смотрела на вечереющую церковь, как от колокольни в «лесах» остаются только «леса», и верхние окна торговых рядов загораются, и под конец – фонарь над остановкой, один на всю площадь. Входили еще люди, и, когда почти не осталось свободных мест, автобус тронулся. Он проехал вкруг площади, словно катал. Красным темнела из-под кроны дуба звезда на обелиске.

Аркада рядов осветилась, где кассы автовокзала и магазины, там в освещенных проемах стояли люди, ожидая следующего автобуса. Держала девочку за руку. Прислонился к стене. И вертела головой, говорила что-то понурому мужу, не глядя на него, женщина с рыжей халой. Из церкви слышалось пение, высокими в основном голосами. Автобус поехал снова к школе и снова остановился, но даже не открыл двери, потому что никому тут не надо было выходить и никто не ждал.

И может быть, я уже молюсь. Кто знает. Кто знает, тот не скажет. Дом этот и забор с ржавым почтовым ящиком на калитке, которые больше, чем вечер, больше, чем мы, потому что все это между мной и ими, и мы во мне, иначе я ничего не видела бы, и со мной не говорило бы то, чему нечего сказать. С А. В., который всегда был здесь. Он и я – всегда здесь. Во мне.

А. В. поставил ноги на половик у тахты и взял кружку с чаем:

– У тебя из-за этой отлучки будут неприятности на работе.

– Я предупредила.

– Тебе пора в Москву, – сказал А. В.

– А тебе?

Его глаза – в пар над кружкой – начинали слезиться, и ладони, которые он обжигал, грея их боками кружки, прижимались к этим бокам, наверное, как мои ладони к его лопаткам некоторое время назад. Потом я поняла, что он больше не хочет держать кружку с чаем, и А. В. отдал ее обратно и снова лег на тахту. Он так отрывал ноги от половика и поднимал их, протягиваясь во всю длину тахты, как будто тело готовится вот-вот полететь. Укладывая себя на ребро, то есть набок, как бы убирая себя, как лезвие складного ножа. Чуть согнул колени, как бы смущаясь кого-то, спину выровнял по стене. И так застыл, как автобус, приехавший на автовокзал. Мне казалось, что мы друг на друга смотрим, только он затылком, и я не шевелилась, а потом вспомнила про покрывало, взяла и укрыла его до пояса.

– Я не хочу ходить, – сказал А. В.

Подтыкала ему покрывало под ноги и так теперь и стояла, держа за ноги, не разгибаясь.

Посмотри на этот седой затылок. Можешь ли ты изменить хоть одну минуту там, где тебя еще не было, нет, а остров – здесь был, и отец, и Саня-колясочник у окна, и Надя. Миша сказал: эхе-хе, понимаю, откуда ноги растут у его тоски, неходящие ноги, которые ходят зачем-то, корни их где – где тебе понять, где тебе, другой? Но кто бы ни понял, сказать может только сам. Знаешь ли ты, сколько времени прошло? И все оно не кончается, и не выпадает снег.

У кладбища я сошла, потому что дальше автобус сворачивал к станции, а затем уезжал на Талдом. В церкви Архангела Михаила тоже шла служба, и кто-то не вмещался внутрь, чья-то спина виднелась в дверях. За оградой в еще синей тьме не видно было надгробий. Я помнила, как мы с А. В. возвращались отсюда к дому, вышла на дорогу, которой сегодня шла от станции, и на середине ее вспомнила, что так нам наперерез вышли те парни, неся над головами лодку. Овраг был впереди. Облетевшие ветлы уже не вели к нему, оголился, будто исчез проулок, осталась дорога. Башня стоит посреди и в конце ее. Я спустилась в овраг. Капли-лужицы на брезенте высохли, в темноте не блестели. Сверху, словно только что сбросили меня в ров, смотрели дома. Собака залаяла, окно зажглось – кто-то пришел. Поезд позвал, и мне показалось вдруг, что не взойду сама по склону оврага. Я врыхлилась пальцами в землю, боялась сорваться, пока стучат колеса. Поднялась и у забора под горящим окном сорвала лист лопуха, вытереть землю с рук.

И увидел уныние земли. И райским было то уныние.

Я услышала позади шум воды и, когда обернулась, увидела: ручей набухал, вода прибывала в овраге. Она поднималась, как я по склону, и дошла до краев. И я вспомнила: трое парней и их лодка. Где-то они плыли сейчас. Их крутило вокруг острова, как на карусели, и меня с ними в лодке, и воды не могли поглотить нас.

И я увидела: вся земля прекрасна. И уныние омывало ее как вода.

И райским было то уныние, когда под тополем стояли, и тополь был огонь, и в нем без слов сгорали, и сошел Посланник Божий и сказал что вот.

И нам сказал: идите мимо себя.

И я бежала, потому что воды дошли уже до окон. Но окна горели, и вода не тушила их. А я бежала, потому что знала, что там у тебя в ногах сидит Миша. Миша сидел с краю тахты, сгорбившись, и, когда я вошла, посмотрел на меня и взял за руку. Ты лежал на спине, а лицо с закрытыми глазами повернуто было к стенке. Ты прошептал.

– Россия? – переспросил Миша, склоняясь.

– Василий, – подсказала я.

А Россия, сказал Миша, это ж Василий-Остров. Но и Москва – Василий-Остров, сказала я.

Посланник Божий сказал: город материк, деревня остров.

Нет, сказал Саня, Василий-Остров везде. Василий-Остров – я сам.

Я подхожу к калитке, и вот он стоит на ступеньках под козырьком. Я подойду к калитке, и на ступеньках под козырьком будет стоять, в джинсах и джинсовой, сизой рубашке. Все исчезло, и только это осталось.

Я закрываю глаза и говорю: шла, шла и пришла. Ты пришла домой. Ты всегда уже дома.

Мы отрываемся от земли

Кафе, как и большинство кафе, открыто с восьми. Первая волна нахлестывает едва ли не раньше – те, кто завтракает здесь по пути на работу или берет завтрак с собой. К девяти, к началу рабочего дня, первая волна исходит. С девяти до десяти затишье, каждый посетитель в нем выделен свой единичностью и спокойной растерянностью, и редко когда двое соприсутствуют. Вторая волна, набегающая, не столь резко, к десяти, – это те, у кого здесь встреча, в основном молодые женщины, подруги и сестры, которым, наконец-то повидавшись, предстоит посвятить львиную долю дня домашним обязанностям. Но по крайней мере одна, без суеты поднявшись из-за столика, поедет в дизайнерское бюро, где подвизается и где все-таки тоже ждет ее нечто не отменимое.

Иногда приходит компания разного пола сосредоточенных молодых людей, занимает длинный стол, и начинается тренинг. Кажется, будто они решают, кого взять в будущее.

Тренинг окончен, длинный стол освободился, но ненадолго: за ним рассаживается семья французов. Значит, это суббота или воскресенье. Семья – по добродушию и некоторой умеренной шумности, семья потому, что хочется так обозначить эту группу из двух мужчин и двух женщин примерно одного возраста и полуторагодовалого на вид ребенка.

Из-под потолка здесь постоянно и приглушенно звучат то Куперен, то Рамо.

Уже минут сорок сидящий за столиком, разговаривая по мобильному и не снимая черной дубленки, хотя здесь скорее душно, мужчина приветливо, без игривости обращается к девушке-официантке, протирающей соседний столик:

«Музычка что-то у вас… как на поминках. (Девушка пожимает плечами.) Уж лучше никакой, чем такая!»

Действительно, уж лучше никакой.

А в церкви через дорогу началась вторая литургия. Теперь сомнений нет: это воскресенье.

Мужчина лет сорока, но выглядит он моложе своих лет, в синей дутой куртке, подходит к свечному прилавку.

«Здравствуйте, будьте добры одну свечку», – произносит он, пытаясь достать бумажник.

«Вам за сколько?» – спрашивает женщина по ту сторону прилавка.

Ей лет тридцать, но выглядит она моложе, бледно-желтый платок повязан вроспуск.

От необходимости выбрать мужчина теряется. Свечи лежат в разных ячейках, на каждой надписана цена: 10, 15, 50… Женщины слегка перегибается через прилавок, указывает пальцем на цифры, называет их: десять, пятнадцать, пятьдесят…

«За пятьдесят», – определяется мужчина, кажется, наобум.

Он тихо нервничает.

«Берите», – говорит женщина.

Мужчина кивает, свечу не берет, раскрывает бумажник и спрашивает:

«Вы карту принимаете?»

«Нет», – отвечает женщина не сразу, но без удивления, глядя мужчине прямо в глаза.

И мужчина читает в ее глазах не сочувствие, но понимание.

В кафе мы вернемся через два месяца, и это опять будет воскресенье, когда женщина, стоявшая за свечным прилавком, выйдет, чуть позже остальных, из храма, снимет на паперти платок, спустится по ступеням, пересечет улицу и зайдет в кафе, а мужчина, покупавший свечку, будет уже внутри, за столиком, и изнутри увидит ее, и улыбнется, и, приподняв руку, пошевелит пальцами вместо маханья.

Вполне естественно, что это кафе станет их кафе и все дальнейшие свои встречи они будут назначать здесь. По воскресеньям в первой половине дня тут свободно, не считая одной-двух семей с детьми, но те всегда занимают длинные столы, кроме которых предостаточно столиков на двоих. Но главное, что кафе расположено прямо напротив храма. Не надо искать в этом символического противопоставления: сюда заходят после воскресной службы, особенно те, кто с детьми, а среди них особенно те, что приезжают на машине из другого района. Для них стало своеобразной, да, собственно, почему своеобразной, традицией – зайти в это кафе после службы, прежде чем ехать домой. Воскресный праздник для них складывается из посещения литургии и затем посещения кафе всем семейством. Они сидят за длинным столом, мать, отец, малолетние дети, и смотрят сквозь окно-витрину, хотя стекло так прозрачно, так бесплотно, а окно-витрина так обширна, что едва ли скажешь «сквозь», препятствия взгляду нет никакого, так вот, сидят и смотрят на паперть храма, откуда несколько минут назад вышли, внутри которого несколько минут назад находились. Им хочется одновременно тишины и шума, они бодро-усталы, им хорошо быть усталыми, особенно детям.

Это кафе расположено прямо напротив храма, где они впервые друг друга увидели, без которого никаких их бы не было и прихожанкой которого она является просто потому, что живет на параллельной улице. В это кафе они обычно заходили после воскресной службы с мамой, только бывало это на три часа позже, чем теперь с ним, потому что прежде, то есть с мамой, она ходила ко второй, десятичасовой литургии. Брали кофе, что-то из выпечки, не спешили просить рассчитать их, сидя и пропуская сквозь себя невнятно-веселую полифонию семейства, с которым здороваются в храме уже не первый год. И всякий раз мама говорит: как хорошо, что никуда не надо спешить, а она отвечает: да, про себя или вслух.

«Нет-нет, я только два дня подряд подменяла нашу свечницу, – скажет она. – У нее одинокая сестра была при смерти в Орле. Но все, слава богу, обошлось. Теперь ее сестра уже встает и ходит по квартире».

Я думала, Бог простит нам.

Я верила, что Бог просит нам, потому что мы любим. И не только друг друга, и не хотим причинить боль тем, кого любим.

У меня было чувство, что, после того как я сказала: «Господи, пусть будет воля Твоя, а не моя, Господи, войди к нам, войди в то, что между мной и им», Бог не то чтобы благословил нас, не так, конечно, но… это звучит, наверное, чудовищно, но у меня было чувство, что есть и грех – от Бога. Как этот человек пришел в мою жизнь, от Бога, тем же путем пришло все, что было между мной и им, все, что было мы. И только так должно было быть. Поэтому Бог заранее простил нам. Так я думала.

Головная боль не проходит во сне, думал он, поэтому нельзя ложиться спать с головной болью. Живот во сне может пройти, но не голова. Если лечь с головной болью, утром с головной болью и встанешь.

Она подумала о том, что день красив, потому что тих. Дню, чтобы быть красивым, хватает собственной тихости.

Куда это их, интересно, подумал он, провожая взглядом колонну омоновских «пазиков», может, где-то сегодня митинг, но ему было бы известно.

Она рада снегу. Зеленым осиновым кругляшам на снегу. Хорошо, что зима на подходе, когда и деревья многие стоят не только облиственные, но в зелени, и опадают зеленью. Зима и на подходе и здесь, будто перебегает от дерева к дереву, задевая зрение с краю. Как переезд в новый дом, незаметный переезд, пока спишь. Говорят, этот, ранний, снег стает. А может, не стает, может, крепкий зимний ляжет прямо поверх. Трамвай въехал в Духовской переулок, не иначе как здесь была церковь во имя Святого Духа, как же больно, подумала она, будет расставаться с этим со всем, что пропускаешь через себя, живя, будто этого нет, а оно ведь огромное и конечное все. Как же больно будет расставаться с этим.

«Нет, я все-таки куплю Алпатова», – сказала мама, внезапно остановившись, и, как часто бывало, ее взгляд, обращенный на дочь, сочетал убежденность с поиском одобрения.

«А я подожду тебя здесь», – сказала она, тем самым давая добро, и мама, освобожденная, бросив: «Я туда и обратно», мелкими веселыми шагами заскользила вновь «туда», откуда почти ушла восвояси.

Они провели на книжной ярмарке уже около трех часов и наконец-то направлялись к выходу, когда мама все-таки сдалась желанию приобрести даже по издательской цене недешевый – «Итальянское искусство эпохи Данте и Джотто», сколько лет не переиздавалось, в суперобложке, – том.

«А я подожду тебя здесь», – сказала она с облегчением и от того, что можно сделать привал перед дорогой домой, и от того, что мама решится, вместо того чтобы потом корить себя за нерешительность.

Она устала до головокружения, уже приняла свою усталость, а то, что могло бы быть раздражителем – толчея, многоцветие, гул, – отдалилось и даже убаюкивало.

Она придвинула оказавшийся рядом стул и села. Стул был крайним в последнем ряду расставленных для публики, которую ожидали на организованную издательством презентацию книги.

Он смотрел на Лену, пока та задавала очередной вопрос, и старался не смотреть, пока переводчица переводила вопрос автору и пока итальянец отвечал, чтобы не поймать ее взгляд и не смутить. Пятнадцать минут, которые он отвел на поддержку Лены, истекли, надо еще Ваню забрать с лепки и отвезти к бабушке, но сейчас уходить нельзя: аншлага, прямо скажем, нет и отбытие одного человека привлечет внимание, а то и подтолкнет кого-то, кто колеблется.

Он стал считать головы, обернулся на последний ряд, так как сам сидел на предпоследнем, и увидел вновь прибывшую молодую женщину, в которой узнал ту, что десять дней назад продала ему свечку, когда он выполнял желание матери.

Он даже удивился, что узнал ее почти сразу, хотя теперь она была без платка. Впереди, чуть наискосок, человек смотрел через плечо прямо на нее, вернее, не смотрел, а только что ее увидел, потому как обернулся, похоже, секунду назад, и она узнала того, из позапрошлого воскресенья. Она даже рассказала о нем маме. Сначала он хотел заплатить за свечку картой, потом пошел разменивать наличные, потом спросил, где здесь чудотворная икона Богоматери, и пришлось объяснить ему, что список, который находится у них в храме, старый и чтимый, но чудотворным никогда не считался, что он, наверное, перепутал храмы, потому считающийся чудотворным список того же образа находится в храме… Но он сказал, что его вполне устроит и этот, что он вообще далек от церкви и поставить свечку перед иконой его попросила мать – ее накануне положили на операцию.

Мужчина явно удивился ей, тут же улыбнулся и с кивком поздоровался. Она ответила ему тем же. Он опять повернулся к выступающим, но тут же встал, прошел до конца своего ряда, завернул в последний и сел рядом с ней.

«Удивительно, правда?» – сказал он, глядя на нее и словно имея в виду некое волшебное зрелище, которое оба наблюдают, так что она вполне могла бы подумать, что это он о разворачивающейся презентации, если бы не знала о чем.

«Да, – не нашлась она. – Ну надо же… – Спохватилась: – Как ваша мама?»

«Прооперировали, все вроде благополучно, – сразу по-другому ответил он и тоже спохватился: – Спасибо. – Отвернулся и повернулся вновь: – Мероприятие жены. Пришел поддержать».

«Это она?»

«Да. А вы следите за творчеством или?..»

«Нет-нет, просто села передохнуть… Я даже не читала. Хороший писатель?»

«Понятия не имею. Хотя они уже третью его книжку выпустили. Популярная психология вне круга моих интересов».

«И моих, пожалуй». Она улыбнулась, чтобы иронично вышло «пожалуй».

Полуприветливый-полунастороженный взгляд – с нее на него – подошедшей незаметно мамы. Встают, он говорит, что ему тоже, в общем, пора. Просит маму показать покупку, мама хвастает простодушно и как бы нехотя, втроем идут к выходу, к метро, расстаются на перроне.

На следующей неделе, после обычного трех-, четырехдневного перерыва открыв свою фейсбучную страницу, она обнаружила запрос в друзья и узнала его по крошечному фото. В воскресенье за свечным прилавком он ее не нашел – там была другая, пожилая; спросил, кто была та, тогда-то получил имя-фамилию и вот через фейсбук нашел ее.

Что для нее было воскресным днем?

Или чем был воскресный день? Воскресный день переходил вместе с ней из храма в кафе напротив, оттуда – в трамвай. Страницы книг, которые она листала в книжном, содержали его не меньше, чем он их. И в ее взгляде переходил с одного на другое воскресный день. Как и субботний, который накануне обычно весь, с начала до конца, был чистой страницей.

Если он был солнечным, то было солнечным и пирожное, особенно еще не выбранное из ассортимента в витрине. По субботам она заходила в кафе одна. Это можно было назвать ритуалом, но слово «ритуал» отдавало скукой и популярной психологией: создавайте себе маленькие ритуалы, – и она никогда не употребляла его. Убожеством было бы создавать себе ритуал, и она не помнила, как и когда вошло у нее в привычку, чтобы по субботам непременно кафе и насколько возможно больше часов вне дома. Брала кофе и пирожное, садилась, если было место, у окна. Все это было не менее важно, чем – за минуту до и минут через десять после – идти по тротуару. Все это было одно, одно вместе с поясненной светом улицей, на время оставленной снаружи, чтобы мечтать о ней, глядя на нее сквозь стекло. Слова, обращенные к принимающему заказ, часто первые ее с вечера, звук собственного голоса, лицо и голос девушки или юноши, от которых она не ждала искренней угодливости и чья механическая певучая угодливость принималась как неизбежное зло;

первое ощущение вкуса кофе и первое затем ощущение вкуса пирожного, ощущение того, что она здесь, в этом присутствующем для нее и потому самом важном месте, которое она скоро покинет и где ничего от себя не оставит, усиленное тем, что и прямо сейчас ее нет здесь, потому что нет для людей. И знание, что впереди еще много этого дня, который будет прожит и от избытка которого словно натягивались струны внутри.

Как это было много. Придумать, куда направиться завтра, и в последний момент все переиграть. Поехать на новооткрывшуюся станцию метро и выйти оттуда в город. Смотреть. Помнить о том, что с каждым днем все ближе ответ на вопрос «Зачем?».

О том, что они звук и образ, и тут же ему написала. Вы отвечаете за слышимое, а я за видимое. А еще вы за настоящее, а я за прошлое. Потому что музыка, будь она написана триста, четыреста лет назад, живет в исполнении. А исполнение – в записи, всякий раз, когда звучит. Хотя ведь и вещь, будь ей даже более двух тысяч лет, живет, когда на нее смотрят. Впрочем, это относится не только к единице хранения, но к любой вещи, и необязательно предмету, который можно подержать в руках.

Если так, то, получается, прошлого вообще нет, написал он. Тогда оно невозможно. Ну и пусть будет невозможно – и она поставила смайлик.

Он предложил встретиться и день встречи. Она приняла предложение и предложила место – наилучшее, потому что ей не надо искать, а он легко найдет. И до дома ей близко. Так она сказала маме, объясняя, что приняла предложение из любезности, точнее, из благодарности за то, что ее считают достойным собеседником, за то, что кому-то с ней интересно. Он-то ей не особенно интересен. Она будет уставшая после работы, но, поддержала мама, надо ценить внимание и разворачиваться к людям. Дай-то Бог, может, ты понемногу начнешь общаться. Не начну, сказала она.

Вечером того дня, который он провел на книжной ярмарке, почти уже ночью, он вдруг стал вспоминать все сначала. С ее узнанного лица и до кивающих ему чуть поднятых ладоней на перроне, ее и матери. Понемногу вспоминались слова. Потом он вызвал перед глазами ее за свечным прилавком, и это оказался тот же самый, не чужой человек. В его жизнь, он сейчас осознал, давно перестали входить нечужие люди. Он только сейчас осознал, как же хочется ему общаться с нечужим человеком. С нечужим человеком, который ему никто, потому что ниоткуда. Чужими стали одноклассники, однокурсники, их с Леной общая компания. Как давно он не знакомился ни с кем так, как с нею. Были те, кого не хотелось видеть, те, кого не то чтобы не хотелось, и те, кого не то чтобы хотелось. Но те, кого хотелось бы, и так просто, ясно, сильно хотелось, их не было, наверное, с институтских лет.

Он лег с мыслью о том, что ему хотелось бы видеть и слышать ее иногда, и встал с этой мыслью.

Ожидание на морозе троллейбуса, автобуса, маршрутки унизительно бесконечно, бесконечно унизительно, исподтишка навалившимся вечером. Женщины младшего и старшего пенсионного возраста изредка сиротливо переглядываются, как немые, как мирные собаки на поводках. Тьма темнеет. Поворачиваются еле заметно для самих себя в глинобитных дубленках и пальто, заступают на проезжую часть, выглядывают и, как пост, передают густую пустоту, но и кураж выглядыванья. Наконец подъезжает, бесконечно, но виновато, и все прощено, и всем повезло, и все не словами, не взглядами – тесным теплом спин поздравляют друг друга.

Бесконечно непереключение «красного». Машинная тупость выскальзывания машин из-за поворота испытывает, карает. Пытливая же, недобрая мольба – взгляд то на них, то на светофор.

И бесконечна радость, смиренная, ватная радость прихода домой, когда нажимаешь на выключатель в прихожей, щелчок дома, щелчок света. Пальто и сапоги расстегнуты еще в лифте. В сапогах пройти на кухню и поставить чайник. Открыть форточку, потому что по-настоящему входишь в квартиру лишь одновременно с зимним воздухом.

Она привела его сюда в январе. Святки, на столе в кухне стоит картонный вертеп.

Дневные сумерки, сказала она, декабрь. Да, сказал он на автомате и велел себе запомнить, что это была первая ее фраза после того, как она села за столик.

Как ваша мама? Тьфу-тьфу. Отвозили ей Ваню на субботу, сегодня его забираю.

Презентация, кажется, удалась – ваша жена довольна? Да, вполне. Она волновалась. Всего год на этой работе. Лена по первому образованию психолог, по второму – менеджер. Несколько лет руководила собственной фирмой, занимавшейся импортом шерстяной пряжи, но три года назад фирма прогорела. На счастье, ее бывший одноклассник, директор издательства, искал человека возглавить пиар-отдел.

Сын пошел в первый класс. От первого брака детей нет, поженились совсем молодыми и позыва к родительству не чувствовали все пять лет, пока это длилось, и слава богу, что не успели почувствовать. Сейчас ровные человеческие отношения.

А я никогда не была замужем.

Ты же понимаешь, что это может быть только дружбой? Мама опасливо втянула шею. Там ребенок.

Понимаю, сказала она.

Открытки в технике коллажа реализуются на благотворительных ярмарках, а просто коллажи расходятся плохо, поэтому просто коллажи она делает для себя. Однажды, сложив лист пополам и получив заготовку, она поймала себя на желании, чтобы створчатая конструкция главное скрывала внутри, как книга. То есть закрытка. Плашмя изделие напомнило ей о детских книжках-раскладушках, это подсказало, что коллаж может быть трехмерным. В плоском таится объем, но именно таится, то есть створки должны смыкаться полностью, чтобы снаружи не было видно, что внутри. Этого-то добиться и не удавалось. В конце концов она купила конверты, форматом ну точно как сложенный пополам лист. Втиснутый в конверт, складень становился совершенно плоским, а вынимаясь, распахивался – сразу дома и деревья принимали вертикальное положение.

На фотографии, стиснутой маленьким экраном, были слабо видны дома и деревья, стоящие вертикально.

Вы – последний человек в Москве, сказал он, у которого нет айфона. И планшета, добавила она, но не потому, что я технофоб. Хотя, наверное, немного и технофоб, но в данном случае просто не хочу все свое носить с собой. Не хочу, чтобы под рукой всегда был Интернет. Понимаю: это отвлекает. Да не то чтобы… Мне и отвлекаться особо не от чего. Здесь другое. Просто мне нравится приходить вечером домой и просматривать свою почту, как будто проверяю почтовый ящик. Потом – фейсбук, что новенького случилось за день у так называемых друзей и в целом по ойкумене. Так как-то лучше чувствуешь, что наконец дома. А не так называемых, не фейсбучных друзей у вас много? Ну, это смотря что понимать под дружбой… Две подруги институтские… Мы встречаемся иногда, вот как с вами, не втроем, я имею в виду, а тет-а-тет. Мне вообще трудно общаться более чем с одним человеком одновременно. Правда, с обеими подругами мы все дальше расходимся, у них совсем другая жизнь: они замужем, у каждой по ребенку. Есть еще несколько бывших преподавателей – преподавательниц; в основном созваниваемся, но и видимся, бывает. С коллегами поддерживаю добрые отношения… Еще есть один человек, гораздо старше меня… Он художник. Я была когда-то влюблена в него, без взаимности. Вот он, пожалуй, самый близкий мой друг, но последнее время он по полгода проводит в Штатах: там у него дочь с внуками.

Мама преподает в художественной школе. Которую и вы окончили? Нет-нет. Я училась в обычной. У меня вообще нет талантов, я не творческий человек. Разве что делаю открытки. Предпочла стать знатоком, если не дано художником.

Моя мама учитель физики с сорокалетним стажем. Я страшно ревновал ее к ученикам: она их обожала, всех, всегда, каждый день непременно рассказывала, кто из них что сказал, что выкинул, чем отличился, и бывших часто вспоминала, и нынешние, и бывшие толпились у нас дома в мамин день рождения. А я дулся. Теперь стыдно. Ваша мама тоже небось вся в своих учениках?

Нет, мама ни о ком ничего не рассказывает. Преподавать она пошла вовсе не по зову души, она человек совсем другого склада; чтобы учить, объяснять, тем более оценивать, ей приходится на время становиться кем-то другим. Я тоже не представляю, как смогла бы встать перед кем бы то ни было, даже перед детьми…

Вы, наверное, очень близки с вашей мамой?

Мы похожи. Во многом. Не во всем. Я бы сказала, что сходство помогает нам чувствовать себя хорошо вместе без особенной близости.

Ее крестили не новорожденной, но пятилетним младенцем незадолго до того крестившиеся родители. Она не помнила, как и когда о Христе узнала, – значит, узнала рано. Очевидно, куплено было репринтная издание «Моей первой священной истории» или «Библия для детей», с некачественной, но яркой полиграфией, выпущенная Российским библейским обществом, именно тогда возобновившем деятельность, а может быть, протестантами. Узнала ли она сначала о Боге, о Боге «вообще», который на небе и накажет – впрочем, нет, это для взрослых важнее, что Бог наказывает, а для детей главное, что Бог создал все, – и только потом о Христе?.. Но когда потом: уже учась в школе или до школы?.. Как все дети, за вычетом, возможно, детей священников, она очень долго не соединила вездесущего и всеведущего Бога, в которого веришь, говоря, что веришь в Бога, которого просишь, боишься и к которому поэтому можешь никак не относиться, и Христа, к которому тревожно хочется относиться. Быть на его стороне. Защищать. Не бросать.

Никто не внушал ей этого. В отрочестве у нее и мысли не возникало прочитать Евангелие. Фильм Дзеффирелли, посмотренный лет в четырнадцать, оставил ее возмущенной категоричностью проповеди Иисуса. Примерно до окончания школы Иисус ей почти не нравился. И тем поразительнее было ясное осознание, упреждающее поиск «альтернативы», что для кого как, а для нее альтернативы нет. Пубертатно интересовалась буддизмом. Играла в него с собой, примеряла – это был маскарад. Нападки на христианство заставляли ее остро чувствовать, что в ее верности есть нужда и у нее есть нужна в пусть формальной верности, и временно откладывать собственную распрю. В те нечастые минуты, когда она задумывалась о вере, эта распря мешала ей. Она знала, что со своей стороны всегда тотчас прекратит ее – при шаге навстречу. Христос был ей кем-то. Кем – определить она не умела. И как к Нему относиться, определить не умела, но она к Нему относилась.

В средней школе ей как-то пришлось исповедать веру перед учительницей и индифферентными одноклассниками за всю семью. Не с чувством превосходства, нет, но с каким-то взвихривающимся нажимом: «У нас все верят в Бога!»

Понемногу распря изгладилась, как явления отроческого фурункулеза на подбородке. К двадцати годам она считала себя христианкой вне конфессии. Как и родители, не ходила в церковь. Дома, на верхних полках книжного шкафа, прислоненные к корешкам, стояли несколько легких софринских икон. Дома имелась Библия в современном переводе. Молитву знала всего одну, «Отче наш», которой ее, подростка, научил отец.

И так было до болезни отца. Она помнила вечер, когда ей понадобилось уяснить, что происходит и что надо делать. В книжном шкафу нашлась брошюра о. Александра Меня – руководство для новообращенных. Для начала она выучила утреннее и вечернее правило. Стала посещать воскресные службы (мама присоединилась к ней вскоре). Впервые причастилась и с тех пор причащалась раз в месяц. Соблюдала по мере сил многодневные посты.

Для допущения к причастию полагалась исповедь, и она исповедовала свои грехи. Осуждение, зависть, лень. Скупость. Тщеславие. Малодушие. Эгоизм. Это были ее грехи, жизнь несла их за нею. Шлейф обрубался, потом вновь нарастал. Она тянула его, не видя, и оглядывалась, пока выводила рукописание. Были считаные, встававшие перед ней. Она каялась в нанесенной обиде, будто пригоршней отбрасывала за спину.

Никогда грех не окружал ее с четырех сторон. Никогда она не оказывалась внутри.

В трамвае топят, сидения с подогревом обрекают стоять, одну, прочие пассажиры терпят либо блаженствуют – тепло и отдых перехватили их по пути домой. Она думает о том, что единственная в вагоне стоит. О том, что сделает для него коллаж.

Блейк. Да, «Роза Альбиона, или Радостный день». С пятнадцати до двадцати с чем-то лет Блейк был любимым художником, чуть не взяла его темой диплома. А мой до сих пор, сказал он, ну надо же, меньше всего думал, что мы совпадем в любви к Блейку. Почему же передумали и на кого сменяли? На Жуковского. Не Станислава Юлиановича, а Василия Андреевича. У него ведь дивные рисунки, впрочем, и стихи дивные, кто бы что ни говорил. Почему?.. Потому что Блейк – гений, а Жуковский – нет. Я чувствовала даже не пропасть – бездну между мной и Блейком. И потом, он вдруг стал меня пугать, его вселенная. Мне в тот момент было нужно другое.

Она видела себя не в частной галерее, как большинство сокурсниц, а в музее, с перспективой получить коллекцию и стать хранителем. Но все вакансии подразумевали такую работу, которая ей категорически не подходила: с людьми в первую очередь и лишь во вторую – с фондами. Музей оказался вовсе не тем, что ей представлялось.

Я вас понимаю, по мне бы тоже так: меньше «слишком человеческого», больше сути. Нет, я вовсе не против «слишком человеческого». Я не мизантроп. То есть не хочу сказать, что вы мизантроп!.. Тогда я сам скажу: я мизантроп. Вернее, не совсем так… ну да Бог с ним.

А я даже не знаю, как объяснить, но только я люблю наблюдать за людьми, рассматривать их, незаметно. Иногда мне легко даются разговоры… я могу разговаривать. Но спустя какое-то небольшое время мне мучительно захочется туда, где никого нет. То есть я неверно выразилась… Туда, где не придется взаимодействовать. Где я смогу просто быть одна. Просто быть. И тут совпадаем!.. Была бы моя воля, ни за что не работал бы в коллективе.

А отдел изоизданий – это, посмотрите, прямо символично: фонд изображений в хранилище слов как своего рода маргиналия. В точности рисунки Жуковского. И Блейк ведь своей графике придавал второстепенное, иллюстративное значение. Получается, у меня внутри библиотеки не такая уж, между прочим, и крохотная пинакотека. Но ритм здесь по сравнению с музеем замедленный. Скоро десять лет… И, если Бог даст, никуда отсюда не уйду.

Он успел поработать на трех телеканалах и еще одной радиостанции. Увы, у него так и не сформировался необходимый для звукорежиссера – как уверено руководство студии и редакторы эфира – навык приспособления и сговорчивости. Никакой охотой к перемене мест он не страдает – только тяжелой аллергией на самодуров, халтурщиков и ничтожеств. На радио, где он вот уже полтора года, хотя бы контент не столь чудовищный, что же касается трех вышеназванных категорий, то они везде представлены в более-менее одинаковой пропорции.

Когда он называет свою профессию, люди, как правило, оживляются: не специалист по HR – уже романтика, ветер дальних морей, почти «Остров сокровищ». Но я не мечтал работать со звуком. То есть не мечтал работать с ним в прямом, техническом смысле. Я еще в начальных классах сам открыл поэзию Серебряного века, причем никто мне книжку в руки не совал, да и книжек почти не было;

нет, я добрался как-то до ксерокопий, которые к родителям иногда попадали. Родители у меня физики, на физфаке МГУ и познакомились, отец до сих пор возглавляет лабораторию в ФИАН. Я рано понял, что из всего, что можно читать, мне ничего почти что не интересно, кроме стихов. И ладно бы я сам сочинял – на это, думаю, смотрели бы даже одобрительно, во всяком случае, снисходительно. Нет, сочинять мне было слаббо, но безумно тянуло в них ковыряться, думать о них, сравнивать, узнавать все, что только можно. Это мама уже с трудом понимала – отец ушел, когда мне было девять, у него в новой семье сразу родился сын… Одним словом, когда учительница русского и литературы сказала мне, что я должен поступать на филфак, а я донес это до мамы, реакция последовала в виде перевода меня в математическую школу. Но я уже вбил себе в голову филфак и пошел бы до конца, если бы в новой школе не сдружился с одним парнем, который увлекался музыкальной электроникой, экспериментами со звуком; он и меня втравил, и вместе мы пробовали придать этому делу практическое направление, но он все время твердил, что нам не хватает теории. Он собирался после школы в физтех, углубленно изучать акустику. И тут меня, как говорится, наверное, у вас, у верующих, бес попутал. Хотя, помню, внутри словно факел загорелся: прежнее отбросить, собственная мечта о филологии меня уже как-то утомила, кровь из меня выпила… Потом, этот мой друг, он уже тогда был харизматик, основательно меня подмял, я за ним таскался как нитка за иголкой. Ну и потащился в физтех. В итоге он, как человек, знающий, чего хочет, быстро разобрался, что теоретическая акустика ему ни к чему, и после первого курса свалил. Узнал, что в Германии есть какая-то школа электронной музыки, куда без знания нотной грамоты берут, написал им, его зачислили, и он уехал. А меня затянуло, ну и доучился. Специализироваться стал по музыкальной акустике. Научная стезя меня, понятно, не влекла, а работать было надо – диплом дописывал женатым человеком. Поступил заочно в Институт телевидения и радиовещания на звукорежиссуру, благо писать и обрабатывать звук уже пробовал – спасибо упомянутому другу.

Почему не бросил все это и не подался на филфак, не получил второе высшее? Ну, косвенно я уже ответил: семья. Обоим по двадцать один. Она – из Орехова-Зуева, отца нет, у матери еще младшая дочь, плюс моей мамы учительская зарплата…

Папа профессионально никакого отношения к музыке не имел, и музыкального образования у него не было, но музыку обожал: сначала собирал пластинки «Мелодии», а потом компакт-диски, это уже на моей памяти. Любил и романтиков, и барокко, ну, двадцатый век чуть меньше, и старинную музыку, к которой, кстати, я приобщилась уже позже, сама… Потом он говорил мне, что мечтал, чтобы я играла, чтобы окончила музыкальную школу. Пианино, папой купленное, стоит у меня в комнате до сих пор. Лет в шесть мне наняли преподавательницу фортепьяно, но мы с ней, по-моему, только-только гаммы успели разучить, во всяком случае, помню это слово – «гаммы»… Я от нее убегала, пряталась, в конце концов убедила- таки, что толку не выйдет, да и родителям было меня жалко. Они оба люди мягкие – не стали неволить. Папа смирился. Зато как я теперь жалею, что не умею играть. Пожалела уже в старших классах, но папе, конечно, никогда об этом не говорила. Тогда мне вдруг захотелось учиться пению, академическому вокалу. Но надо было готовиться с вуз, я и так страшно уставала, о каких уроках вокала могла идти речь? На первом курсе уставала еще больше, меня и для учебы едва хватало. И все-таки я пела – в других. Постепенно у меня «сложился репертуар». В основе Бах, но были два особенно дорогих мне пункта. Магнификаты Якоба Преториуса, такой немецкий композитор раннего барокко; я случайно купила диск и когда услышала партию органа, а потом голос… меня просто… как будто мои ноги пригвоздили к полу, причем я не могу объяснить эффект этой музыки, но есть в ней что-то огромное. А второе – «Летние ночи» Берлиоза. Ради, в общем-то, двух песен цикла: «Пастушеской» и «На лагунах». Как их исполняет Джанет Бэйкер!.. Я артикулировала за ней – гримасничала, когда никто не видел.

Папа говорил, что если из меня вырос слушатель, если музыка мне необходима, то его жизнь уже не напрасна. На концерты мы ходили редко, но дома очень, очень много слушали вместе, а с какого-то момента я стала собирать собственную аудиотеку и слушать одна, через наушники. Сколько часов прошло за этим…

Не то чтобы я стал равнодушен к музыке. Впрочем, меня никогда не тянуло оставаться с ней наедине, как вас, так что стал ли… Но вот факт: после стольких лет каждодневной работы со звуком я перестал выделять музыку среди других звуков, я имею в виду, все труднее воспринимать ее как нечто большее, чем последовательность колебаний.

А стихи?.. Для них место осталось?

Он думал о том, что становится все невозможнее отпускать ее.

Иисус, Иисус! – звала она, стоя в ванне, уже не под душем, ночью, когда не стало отца. Она звала Его по имени, как если бы то, что Он был ей Кем-то дольше, чем она исповедовалась и причащалась, давало ей неоспоримое право вот так не взывать, а звать. Стоя в ванне и крича, она не верила до конца, что это само кричится, ошарашенная собой. Она позвала, и в последующие часы, дни, недели ей было больно и просто, больно, но не тяжело. Все было так же просто, как в ванне, – имя дважды подряд.

То, что когда-то отнесло ее к Нему и стало отношением, все еще оставалось загадкой, которую она берегла от собственного и от чужого штурма. Каждый раз, увидев изображение Христа, в первую секунду она опускала взгляд, словно наткнулась на кого-то, о ком, оказывается, она постоянно помнит, не сознавая этого и вдруг открыв. А потом поднимала и заставляла себя смотреть, упрямо и смущенно.

Евангелие, перечитываемое Рождественским и Великим постами, всегда оставляло ее неудовлетворенной, будто ей показали лишь половину. Ей казалось, она любит Иисуса помимо Его слов, помимо того, что уже о Нем знает. Что она еще только ждет Его.

Порой ей казалось, что нежность к Нему, которую она не осмеливалась отождествлять с заповеданной любовью, самая большая нежность, на какую она способна. Порой ей казалось отчетливо, что, при всей подлинности других любовей, эта единственная. Но, как бы суха ни была отчетливость, она не задерживалась на ней, не доверяла ей, чтобы не прельститься.

Он поставил в эфир запись «На лагунах» с Бэйкер – хитростью, сославшись редакторше на плохое качество записи, которую надо было пустить.

В воскресенье она любила поехать на другой край Москвы. Ей была нужна глухота воскресного дня. Если бы она надеялась, что ее поймут, она бы сказала кому-нибудь: так называемую старую Москву заболтали, зализали, выговорили дух вон, стерли и истончили, и та стала как ветхая, облысевшая болонка с невыносимо хрупкими ножками, с хрящами там, где до слома была кость: теряется в подушках, попискивает, боязно до нее дотронуться.

Она любила жилые районы ближе к окраинам. Рощи, расступившиеся впустить дома, поляны, взявшие свое у дворов. Детские площадки, гаражи, трансформаторная будка, которая, конечно, не будка, а – выбеленная – огромная русская печь?.. Бесконечная ограда школы, заросли кустов и даль с ныряющей вверх-вниз асфальтированной тропой, мреющие проходы между домами. Иногда – потекшие ступени на пригорке, перила, зеленым крашенный бордюр. Иногда – намек на яблоневый сад, иногда – ничего, скамейка. Иногда вагончик-киоск, давно почивший во сне. Там была жизнь, неназванная. Иногда вечность, кроткая, никому не дорогая. Не слышимая, как перебирающий своими листьями гул воскресенья.

Она называла это вечным возвращением, понимая, что употребляет термин неверно, неточно, что на самом деле у Ницше как-то по-другому.

Там ее будто кто-то ждал, но мог ждать долго. Вдруг угол дома, блик припаркованной машины и вопль стрижа, вдруг пятиэтажный дом замирал вместе с улицей. Не только минута могла остановиться в неисчерпаемости, не только время, но и место. А вернее, кадр, самое главное становилось пятиэтажным домом, мир со всей его единственностью входил во взгляд. Тесно к этой чьей-то жизни, она была словно внутри себя. Она бы не смогла разложить на составляющие. Не смогла бы показать пальцем.

Позже у Делеза она прочла про «тело без органов». Пластика пространства без подробностей. Все без ничего, чувствование без того, что чувствуется. Молчание без того, что молчит. Обещание без того, что обещано.

Беленая трансформаторная будка в глубине как античная гробница.

Ярко-синие двери кирпичного гаража.

Свет был ее сокровищем. Ради него она выходила из дому, когда могла не выходить, ради него шла туда, куда шла. Он давал полноту всему. Он восполнял объем и просто восполнял: так что ничего уже было не нужно для того, чтобы все было. Просторный апрель с пыльно-светлыми стволами. Порой, начиная движение по маршруту, она боялась, что сердце не выдержит. Это огромно, говорила она себе, глядя. То, на что глядела и что видела, но не могла рассказать.

Стоя на литургии в солнечный день, она взглядывала, нарушая свой же запрет, туда, где от вдавленного глубоко с толстую, XVIII века стену окна, от его косой решетки распластывается свет. Раму наполняет сияющий трепет улицы. И она чувствовала, что рвется туда, наружу, желая одновременно и оставаться внутри.

Однако она чувствовала, бывало, чаще на всенощной, чем на литургии, что она тут, где и надо ей быть, что здесь – ее место.

Ей так хотелось, чтобы Он вмещал все: бессмысленное, человеческое, каждый миг умирающее, уносимое, жалкое, хрупкое, никчемное. Освещенная светом кирпичная стена была вечной. Так же как освещенный светом тротуар с голубями. Так же как тонкие мартовские стволы, светом скопированные на прошлогоднюю траву склона, отражения собственных теней. Деревья цвета перезимовавшей земли и земля цвета зеленоватой коры. Но видишь их и не их. Так же как идущие люди, идущие, срезающие путь от метро, вереницей, по клочку покатой земли, под деревьями. Свет показывал Рай. Ей не хотелось верить, что мир малых событий, мир мгновений враждебен Христу, потому что – не Он. Бессловесную красоту приходящего, преходящего, но не тленного. Ей хотелось, чтобы святого. Однажды, закрыв глаза, она увидела серебристый блеск. Это был блеск рыбьей чешуи на солнце. Чудесного улова апостолов тогда, когда Христос велел им снова закинуть сети. Слепящий блеск чешуи и не видимых ею улыбок, счастливого смеха.

Она кляла себя за то, что аскезе все в ней противится, что всякое принуждение режет ее по живому именно тем мечом.

Ей хотелось бы ощущать Его как-то иначе, но она ощущала Его как жгучее призывающее «надо». Ее неофитским «вопросом к Богу» был не хрестоматийный как же Он допускает (цунами, экономическое расслоение, детский рак). Нет, ее неофитским вопросом был вопрос, как возможно отвергнуться и отречься. Отвергнуться себя, отречься от мира, от не необходимого для спасения. Отвергнуться себя и значило отречься от мира: то, что она видела, и было ею, а она была тем, что видела. Для спасения совсем не необходимым.

Не любить ни мира, ни того, что в мире. Но мир, она знала, состоит не только из плоти. Свет, ранней весной убегающий, всегда на несколько шагов впереди. Трамваи, выезжающие с разворотного кольца. Ей казалось, что красота некоторых этого мира составляющих не плотская, а духовная, но видимая во плоти.

Ради чего в ней Христос принял смерть? Ради той ее, в которой живет нежность к миру и мир, молящий о нежности. Искупил ли Он тогда все это? Освятил ли Он и неглавное?

Продать все, все неглавное ради главного. Сделать свою жизнь не своей, лишить себя жизни, отдать ее другим без остатка. Чем она дорожила настолько, что не могла поступиться? Явно чем-то ничтожным. Ей дано так много, давно пора отдавать другим.

Вместо ненависти к своей жизни она чувствовала желание любить еще больше, и не только свою, а все, что перед нею проходит и сквозь что проходит она. На голос: не пустое ли это все? – она выставляла голос, заявляющий: нет.

Если вопрос об отречении от мира, выросший, как она теперь считала, из неразборчивого чтения аскетической литературы, понемногу и незаметно был отвечен и отпустил, то вопрос об отвержении себя отпустил лишь на длину поводка-рулетки. Участвуя в благотворительных проектах, она разматывала его до упора, и чувство вины едва за ней поспевало. Чувство вины от того, что держится за свою жизнь, вместо того чтобы потерять ее. От того, что до сих пор не стала волонтером на постоянной основе, не ушла в социальное служение, с которым соприкасалась через людей, ушедших в него. Ей было стыдно перед ними, что она до сих пор не одна из них.

Она была счастлива только в те минуты, которые принадлежали ей – и больше никому. Значит, она не идет за Ним. Значит, не все – для Него. Ей хотелось быть для Него собой, ей хотелось быть для Него такой, какая она есть. Но такая, какая есть, она была не нужна Ему.

Светлый проезд? А где это?

«Как ты сказал?» – переспросила мама, услышав от меня, ведь это я занимался обменом, такое нигде, казалось бы, не воплотимое наименование.

Менялась супружеская пара: ему лет семьдесят, она где-то на двадцать моложе. Бывший служащий. Только-только перенес второй инфаркт. Помимо того что больше не мог подниматься на четвертый этаж, ему, как она считала, мешали спать (ей нет) поезда, проносящиеся в нескольких метрах. Как раз напротив станция Покровское-Стрешнево, но в парк не пройти через промзону. Так что первый этаж в самом центре – это идеально. Конечно, ее тянуло в центр: там еще дальше будет больной, утихомирившийся супруг.

Так мы с матерью поселились в Светлом проезде. Помню первый вечер в Светлом проезде, это был июньский вечер, мы с матерью вышли пройтись между домами. Слышно: постукивал трамвай. Свет под деревьями. Это его было слышно. Свет на листьях. Невидимый трамвай. Листья и есть тот звук, и трамвай и есть свет. И если что-то болит, если тревога, то это не важно. Важно – Светлый проезд. Он – чувство. Чувство, которое чувствует само себя. А я лишь понимаю. Вижу. Я не научился чувствовать. Я научился понимать чувства. И находить их там, где их никто не находит.

И если вина, то это – сейчас – не важно. Я не знаю, как объяснить.

И если вина.

Как же ты говоришь, что не научился чувствовать? А любовь?

Но любовь не чувство. Какое же это чувство – любовь?

Я никогда не вспоминал, потому что вспомнить мог только то, чего не перенес бы.

Проездом он поименован будто в насмешку. Железнодорожные пути замыкают квартал в клин, отрезая от парка, шоссе, от жилой и промышленной зоны, от всего, что там есть, даже от трамваев, ходящих по улице Константина Царева. И к тому же попасть туда можно через калитку. Он немного как форт, наш Светлый проезд, или вертоград.

Без плана мы плутали бы вокруг и даже не увидели бы кирпичных домов за гаражами, в глубине острова, обтекаемого железнодорожными и трамвайными путями. На плане был квадрат, внутри расчерченный, как «классики». Проезд был внешней линией квадрата, его сторонами, светлый – тем, что заключалось в квадрат. Мы перешли трамвайные рельсы, вошли в калитку. Четырех-и пятиэтажные дома глядели друг на друга попарно через асфальтовые дорожки. Дорожки образовывали лужайки вокруг домов. Сушилось белье.

Проехала девочка на велосипеде «Орленок», вихляя. Дребезжанье велосипеда обнажило, что здесь нет звуков. И обнажило, что я внутри, и я понял, что никогда раньше не был так внутри.

Отрыв от земли говорил, что эта земля, это место стало родным. Я внутри него, оно внутри меня, и наружу нам не выйти.

Дом стоял торцом к дорожке. Было странно, что он весь умещается во взгляде и что при этом у него такие большие окна и, видно, высокие потолки. Балконы не срастались по двое, не вытягивались ложей, а выставлялись из кирпичного фасада, как люльки колеса обозрения. На одном из балконов сидела в кожаном кресле пожилая грузная женщина с красным веером, но не обмахивалась им, а просто держала у груди и смотрела вниз.

Мы вышли из трамвая и увидели, что через дорогу вдоль трамвайных путей дома как дома, а с нашей стороны вдоль путей роща, и не сразу поняли, куда идти, хотя от бывшей теперь жилицы накануне получили самый толковый инструктаж. И все же не сразу нашли тропинку к железнодорожным путям, за которыми была калитка.

Первую жену он привел в Светлый проезд, прописал ее там – московской прописки у нее прежде не было, но мать с невесткой так плохо уживались, что вновь пришлось размениваться. С севера их перенесло на юг, так появилась квартира на Мусы Джалиля, и еще год после развода он делил ее с уже бывшей женой, пока та не перебралась к новому спутнику.

Спасибо тебе за это имя – Светлый проезд, сказала она. Он пожал плечами.

Она видела, но еще не знала, как к этому относиться. Когда он рассказывал о матери и о Светлом проезде, ей впервые захотелось, чтобы это оказалось любовью. Чтобы это оказалось тем, чего не может быть с нею. Чтобы сбылось непредназначенное. Как найденное на улице, кем-то оброненное или выкинутое, изначально и навсегда чужое, дарованное ей как чужое, не переставшее быть чужим от того, что попавшее к ней. Никому чужим быть не могущее. И чужим ей так и не ставшее.

Ей так хотелось, чтобы это оказалось любовью. Пусть бы как испытание. Как цветок без завязи. Она не молилась об этом, потому что, когда явить чудо, Господь знает лучше. Потому что как просить о том, чего не отделяешь от себя. Как просить Его, чтобы дал тебе жизни больше, чем есть, разве можно просить о том, о чем Он знает настолько? Ведь оно самое твое, до слов, невыговариваемо твое.

Потому что линия горизонта – стена на горизонте. И обратный путь покажется долгим.

«Меня всегда изумляло, что атеисты считают веру в бессмертие души, придуманной для утешения. Что утешительного в Суде?»

Неужели ее будут судить, подумал он.

Почему-то он все никак не говорил о ней Лене, а потом стало поздно.

Он придвинулся к ней вместе со стулом и положил лоб ей на плечо, так что она видела его ухо, шею, ворот рубашки. Ей было удивительно, что другой так близко. Что она может теперь дотронуться и должна дотронуться.

У меня никогда такого не было.

У меня тоже. Я боюсь, за кого ты теперь меня примешь. Какой я в твоих глазах.

Ты такой, как мне сотворил Господь. И я приму тебя за того, кто меня полюбил и кого я не заслужила.

Я боюсь, что тебе будет больно.

Не бойся, сказала она, проводя плотно сжатыми пальцами по его волосам, шее, вороту.

Мне было столько же, сколько Ване, когда отец нас бросил. Мать месяц не вставала с кровати, перестала есть. Ее положили в Алексеевскую больницу. Полгода я жил в семье одноклассника. Потом мы переехали в Светлый проезд. Я никогда их не брошу, сказал он. И я хочу быть с тобой до конца. Без тебя этот конец и наступит раньше.

У меня было лето, сказала она, когда я все увидела. В позапрошлом году. Я увидела все. Как я поняла, что вижу теперь все? Потому что все было красивым. Я видела красоту, значит я видела все. А раз я все увидела, значит нечего уже видеть, нечего ждать, ничего большего не откроется. И вот как-то – был жаркий день, яркий и жаркий, – я поехала в Люблинский парк, погулять вдоль прудов, и, когда уже выходила к шоссе, вдруг боль в животе, меня ею как накрыло, резкая, нестерпимая. Идти и даже стоять было невозможно, и я легла на траву. Своей необъяснимостью, внезапностью эта боль словно говорила, что она предсмертная. Я лежала и вдруг спокойно подумала, что необидно умереть сейчас. Потому что я видела главное. И последующие годы ничего бы не прибавили. И они действительно не прибавили, но боль через несколько минут отпустила, и я встала…

Какое счастье, что ты все-таки «не осталась в этой траве» и я сейчас смотрю на тебя.

Так и теперь, сказала она. Ничего лучшего со мной уже не произойдет, ничего большего я уже не увижу.

Мне страшно, сказала она матери, неужели главное совершилось и нечего ждать.

Неумение общаться или необщительность – что первично? Неутолимая потребность в одиночестве. В студенческие годы она ни на минуту не задерживалась после окончания занятий для болтовни с товарищами, стремилась домой изо всех сил, отдаваться тому, что происходило у нее внутри. В зазор между ею и миром, ею и читаемым не помещался другой человек. Она не подозревала, насколько окружающим очевидно, что в них у нее нет нужды.

Необщительность и привела к неопытности, вернее, к отсутствию опыта практического, которое, будучи выдаваемо и повадкой, и взглядом, и тоном, смущало и отпугивало мужчин; непривычка к людям отметила ее облик печатью ложного бесстрастия. Ложного, поскольку внутри себя, в теории, она широко смотрела на половые отношения. Определяясь в складе своей религиозности, она назвала бы себя более набожной, чем благочестивой. На предрассудки или, согласно новейшей риторике, традиционные ценности она взирала издалека, без гнева, а стало быть, без предубеждения, это была всего лишь унылая маска в пару к задорной маске – промискуитету. Она же предпочитала не вырезанную в папье-маше, свою улыбку, и это была улыбка, с какой тугоухий наблюдает за скороговоркой склочников или вошедших в раж лицедеев.

Она не соотносила себя ни с запретом, ни с раскрепощением. Она ничему не принадлежала. Ей стало казаться, что, хорошо это или плохо, ее задевает не мир, а воздушная волна от его движения.

Дважды она страстно влюблялась без взаимности. Понимая, что ее чувственность спит и грезит во сне, она не видела причины будить ее. За этой атрофией любопытства она предполагала нечто, что когда-то именовалось принципами, но еще глубже – грезу, песню, танец, прыжок, праздник. Все, связанное с сексом – когда она интуицией как бы охватывала целое, – было для нее больше всего, связанного с сексом, вернее, было не с сексом связано или тем паче связано им, а связано было грезой, песней, танцем, прыжком, праздником. Разбазаривание же их грозило обесцениваньем. Она боялась рутины и скуки. Она берегла в себе когда-то вырванную из книги вклейку, залитую яростно-золотым, догадываясь, что a priori не женщина и женщиной ей не быть, что неподконтрольное, романтически-грозовое взаимопритяжение живет там же, где давно живет и она сама, – в искусстве, сказочное существо, рассказывающее себе сказку о себе же. Когда-то, сама того не заметив, она перешагнула некий кордон и продолжала движение уже по реальности, не менее достоверной, но ни во всем имеющей соответствия с общей. В юности не овладев навыком брачной игры, она упустила время. Порой она жалела, но одергивала себя напоминанием о том, что выбор был ее собственный – в пользу того, что ни с кем не разделяемо. Безбрачие, частью выпавшее ей, частью выбранное, но теперь ставшее данностью, входило в промысел Божий о ней. Принятие этого убедительного допущения позволило ей не избегать мужчин, не напускать томность, но и великодушно, и благодарно отвечать на пробросы снисходительного флирта, всегда остающиеся в пределах, не ею положенных.

Тихое и безмолвное житие. Здесь была еще ей одной внятная святыня, крохотная звезда: любовь должна присутствовать хотя бы своим отсутствием.

Когда он, продолжая говорить, взял ее за руку и они пошли рука в руке, она не услышала учащенного биения своего сердца, ее ладонь не увлажнилась, лицо не запылало, но она, улавливая каждое его слово, могла думать только о том, что первый раз ее взяли за руку.

Он целовал ее шею и плечо, оттягивая ворот джемпера, она стащила и швырнула джемпер, чтобы ему было удобнее, и, когда он тут же, рывком, спустил ей до пояса комбинацию, изогнулся и обхватил ртом ее левую грудь, она закричала – оттого, что это случилось так поздно, непоправимо поздно и навсегда поздно, сколько бы всего ни было впереди. И не отменяло промысла, а было в обход его.

А он, когда она закричала, подумал, что она кричит от испуга или боли, и оторвался, в страхе и раскаянье говоря: все, все, я ничего не делаю! И она, с рыдающей гримасой, но без слез, подхватила собственный крик: нет-нет, это просто истерика, просто такого никогда со мной не было, продолжай, мне нравится то, что ты делаешь, и, чтобы ты ни сделал, я этого хочу.

Каяться надо только тогда, когда чувства вины уже нет. Каяться можно только за то, что стало прошлым.

Как загадки, которыми испытывал король дочь крестьянина: без одежды, но не голая, не верхом и не пешком.

Не без него и не с ним. С ним, но одна.

Никто не полюбит так, как способен любить одинокий. Принеси в любовь свое одиночество, если хочешь любить сладко и долго.

Весна рождается внутри зимы, подумал он, оглядываясь на то, что осталось за спиной. Так она сказала; сказала еще раньше, после Крещения, то есть ближе к концу января, – весна рождается внутри зимы.

Вот-вот. Так сейчас и есть. Мягкая, матовая, голубоватая серость. Один свет, серо-голубой. Золотистое зимнее небо. Золотисто-голубоватое надышанное небо. Между их ветвями. Деревья как распыленные. В сером дне огни окон. Мягкость теней. Дома на горизонте вместо горных хребтов. Как будто несколько слоев прозрачности один поверх другого. Розоватость пухового золота у кромки.

Он пытается описать то, что видит. Описать не кому-то, а перегнать в слова и посмотреть, насколько уменьшилась масса. Он пишет портрет. Чей, вдруг спрашивает, не свой ли. Есть ли лицо у того, что он видит? Как оно выглядит, то, что он видит? Какие оно слова?

Бесконечный уют глубины. Детская сумеречность. Светоносная пасмурность.

Как назвать это свечение? Это золотистое сквозь голубизну тени. Из глубины под матовой бумагой. Много прозрачностей, ставших дымчатым. Но не жемчуг. Белок глазного яблока иногда отливает голубовато, но здесь сама тень, светлая тень. Можно ли назвать это голубым пеплом.

Небо – само свечение.

Может, не золото, а бронза. Розовый кварц.

Пасмурный день сухого почти бесснежного декабря. Совсем другая пасмурность, чем пасмурность летняя и ранней осенью, никаких нависающих туч, и небо не белесо. Серый свет. Это не хмурость, а скромность.

Может, напоминает Коро?

Весь вечерний день – дневной вечер. По тишине. Укромный.

Теплый розовый отсвет на темноте.

Так я вижу, но то, что я вижу, – другое.

Рыже-голубое небо, низкое солнце, облако, прикрывающее дома, словно тень от гор.

Золотая пыль снежинок.

Золотистый снег.

Этот день другой, не пронзительный. Все будто напоследок растерто пальцем. Близкие и глубокие дали, а всего-то синий карандаш теней раскрошился о тулова деревьев, похожих на тощие пучки хвороста.

Палевые облака фасадов Ивановской горки.

Март Пьеро делла Франческа. Зима была бесснежная. Пустырь похож на саванну из-за прошлогодней травы и редких деревьев с мозолистыми наростами.

Весна начинается внутри зимы. Птицы, слыша которых, поначалу ведь не слышишь, радуешься знаку. Потом слышишь природные звуки, не имеющие отношения к сладостной для уха гармонии. А третье, когда слышишь, насколько красиво именно это пение, насколько оно dolce. Дольче похоже на сравнительную степень прилагательного, все дольче и дольче.

Она смотрела против солнца. Темно-золотые в сухих плодах с семенами деревья. Матово-сияющая патина дорожки, зажатой бордюром, за которым снег в дымчатых полосах теней, и по ней, как другие, кроткие тени, спинами удаляясь, идут люди. Желтоватое небо, цвета света, а у самого света больше нет цвета – соляной кристалл. Мягкая соль той стороны улицы, далекой по-зимнему, недостижимой.

От нее он услышал однажды, что в усадьбе князей Куракиных Надеждино был павильон «Вместилище чувствий вечных».

Нет вечного ничего, а вместилище чувствий вечных – куда ни глянешь, всюду.

Он подумал о том, что если к чему и привязываться, то к самому ненадежному.

Мама! Смотри! Это же самые голуби! Самые-самые!

Он видел себя и мать. Она стоит, он рядом на корточках, отвернувшись, но не совсем спиной, а так, что если провести линию от ее носа и от его носа, то линии пересекутся. Да, Он видел их обоих, и одновременно это мать видела его, как он сидит на корточках перед голубем, молча. Он не понимал, почему молчит мальчик, глядя на голубя, который смотрит вбок, но – неохотно – все же показывает себя.

«Ну что, поговорил?» – спросила наконец мать. Так вот в чем дело! Я разговаривал с голубем.

Она никогда не просила о встрече, выдумать что-нибудь, как-нибудь устроить.

Первый раз он побывал у нее дома в новогодние каникулы. Она хотела показать ему «рождественскую иллюминацию». Ее мать была в гостях у подруги. Он не справился с собой. Она сказала, что у нее никого не было. Он решил ограничиться ласками. Прошел месяц, прежде чем они вновь смогли встретиться у нее. Он придумал, чтобы они оба взяли два дня от отпуска. Два будних дня, один – сходят в кино, другой – на выставку. Еще почти месяц спустя в субботу должен был отмечаться юбилей одной из программ. Накануне он позвонил и извинился, мол, пойти не сможет – грипп. Придумал объяснение, почему от него не пахнет алкоголем, если Лена спросит. И хотя Лена не спросила, зачем-то сам заговорил об этом.

Она подумала: почему он уверен, что сын привязан к нему столь же сильно, как он был привязан к отцу, и что его жена любит его не меньше, чем его мать любила его отца, и с ней непременно случится то же? Но сразу себя пристыдила. Люди верят в повторяемость. А главное, ему больно уже сейчас. Больно от боли, которой он еще не причинил. Ему больно из-за нее, и ради нее он причиняет себе и терпит боль.

Он подумал о том, как странно, что живет он на улице Мусы Джалиля. Муса Джалиль – татарский поэт, погиб в фашистском застенке. Он не имеет ничего против, да и как можно иметь что-либо против, да и против чего и кого. Поэта, названия, улицы? Нет, разумеется, нет. Он только спрашивает: почему? Почему он живет на улице, названной именем татарского поэта, погибшего в фашистском застенке.

Трудно простое, незыблемо эфемерное, таинственно определенное.

Хорошо – живя на 2-й улице Синичкина, и на этой улице, и в этом названии, к которому только улыбка и никаких вопросов, – говорить о чувствиях вечных и их вместилище.

Увековеченная вечная память пробегает вдоль серии КОПЭ низкопольным большого класса.

Как ты могла забыть, что грех – смертный? Очень просто: видя не смерть.

Куда ж ты смотрела и что там видела? Не знаю. Возможно, Тебя, меня и его.

Что ты видишь теперь там, куда смотришь? Ничего не вижу. Оказалось, что жизнь без Тебя совсем не видна. Я смотрю и пытаюсь увидеть хотя бы мрак, но там нет даже мрака. Там нет ни Тебя, ни меня. Там нет нас. Там нет ничего.

Первая литургия заканчивается около половины девятого. Он подходил к кафе в восемь часов пять минут, чтобы оно наверняка оказалось открытым. Выйти из квартиры надо было за сорок минут, не позже. Он вставал в семь. Не завтракал. Если Лена вдруг, по какой-то причине, откроет глаза во время его сборов, он скажет: «Проснулся ни свет ни заря, чем валяться – пойду в парк. А ты спи». Случая сказать ему так и не представилось. По воскресеньям Лена спала до десяти, зимой, бывало, и до половины одиннадцатого. Он знал, что она подумает, не застав его: что он поехал к своей матери за Ваней. Он и ехал за Ваней – после встречи. Лена не спрашивала, почему он теперь привозит Ваню от бабушки не к двенадцати, а к двум: сидит с матерью, та нуждается в его внимании, как никогда. Он и сам считал так же и вскоре стал привозить Ваню к трем, уделяя матери лишний час. А Ваня мог подтвердить, что папа с бабушкой долго разговаривали.

Суббота начиналась с того, что они вдвоем отводили Ваню на лепку, потом ходили по магазинам, иногда просто гуляли. Зайдя за Ваней через два часа, он прямо с лепки вез его к своей матери. Вторая половина субботы принадлежала им с Леной двоим. В воскресенье днем он забирал Ваню у бабушки. Вторая половина воскресенья принадлежала им уже троим, с Ваней.

Он подарил ей на день рождения билингвальный сборник Целана. Она подарила ему мышку из войлока, которую сваляла в одиннадцать лет, когда ее по слабости здоровья перевели на полудомашнее обучение, и которая очень нравилась отцу.

Знаешь, я тебе благодарен за то, что ты не пытаешься меня обратить. Но скажи: тебе не мешает… или мешает?.. сам факт, что я не верую. То есть я хочу сказать, для тебя он – препятствие?

Может быть, для меня, но не для нас.

Если бы он сказал кому-нибудь из тех, общение с кем заменяло дружбу и которых потому принято называть друзьями, что впервые увидел ее, когда она продавала свечи в церкви, его бы не поняли, словно он говорит на каком-нибудь неиндоевропейском языке, на венгерском, допустим. Как-то он обронил: та категория сограждан, которая встает в очереди к Дарам Волхвов или поясу Богородицы… Мы с мамой несколько часов простояли в очереди на поклонение Дарам Волхвов, сказала она, но не выдержали, ушли – было очень холодно.

Ощущение необратимости – после того как это было впервые. Словно закрылись все двери, кроме одной. Что-то связало их навсегда. Что-то уже не сделать небывшим. И идти можно только вперед. И трепетное, и тоскливое.

Но вскоре потом лучистое – что отныне имеет право думать обо всем, о чем думают женщины, лелеять в себе все, что лелеют женщины, смотреть на себя так, как на себя смотрят они. Ни женская капризность, ни женская безмятежность не почили на ней, но она теперь словно видела их боковым зрением, как видны, когда быстро идешь, переулки с обеих сторон, в каждый из которых можно свернуть и сможешь свернуть, если однажды не придется идти так быстро. Она стала пролистывать женские журналы на стенде в супермаркете. Она заглянула в бутик белья – ей хотелось и носить то, что носят женщины, не ради него, а ради себя, и, наверное, поэтому ничего ей не подошло. Она наблюдала за собой, за тем, как дотрагивается до разноцветных клавиш игрушечной фисгармонии и прислушивается к шоколадному аккорду, клубничному аккорду, ванильному аккорду, аккорду ожидания, аккорду саможаления, аккорду томной мнительности, аккорду, в котором гордость, покой, смирение и бесстыдство. Она вошла туда, где ее прежде не было. И то, чего для нее прежде не было, стало. Не все здесь ей было нужно, но она касалась и ненужного, просто потому, что и это есть.

Она вдруг останавливалась, вспомнив, что ей нравится заниматься любовью, улыбнувшись, что ей нравится заниматься любовью, как будто поймав дуновение ветра.

Его проникновение так и осталось внутри нее и теперь всегда было с ней. Вспоминая, она почти вызывала въяве ту сладкую предельность, которая, кажется, разве может длиться даже секунды.

Она думала о Великом посте, который теперь, и они казались ей голыми детьми.

Он кидал ей ссылки на фильмы Михаэля Ханеке и Брюно Дюмона. Когда они виделись, и она признавалась, что до сих пор «не удалось посмотреть», он пересказывал фильмы эпизод за эпизодом. Она слушала, ведь ей надо было что-нибудь слушать, как ему – что-нибудь говорить. Она давала ему говорить, понимая, что ему не просто бывает найти, о чем говорить с ней. Им хотелось говорить друг с другом, и они помогали друг другу.

Нет-нет, только плохие снимки старым телефоном. Они никого не обманут. Они напоминают, что реальность – не для фотографии. В них есть смирение.

Это улица Хромова, говорила она. Ты бывал на ней? Вот старик – гимнастерка, бейсболка, палка, – он, наверное, хромов и есть, гений улицы, дед-хранитель, дух ее.

Как когда ты убыстряешься, кажется, что улетаю в космос, так здесь кажется, что уже улетела и космос длится. Космос и переводится – красота, но что прекраснее, что важнее: здесь или между нами.

Ветер сбрасывает за шиворот плоды тополя, толкает карусель, на которой никого нет. Хлопают плоды тополя, ударяясь о землю, о плечи и о макушку.

Дух, пух. Тополь давно уже посеял семя, и теперь улица бесплодна, бесплотна, теперь улица снова невинна.

Если б он мог рассказать о ней матери.

Если б он мог рассказать о ней Ване.

Москва этим летом была похожа на закулисное пространство сцены по ходу подготовки масштабного оперного спектакля: толпятся чем-то занятые рабочие, проплывает только что смонтированная декорация, и снова монтаж.

Но ее это не касалось, она по-прежнему ездила гулять подальше от центра. Где можно было ходить. Заходить во дворы. Идти вдоль подъездов кирпичного дома. Слышался иногда перестук столовых приборов и, совсем изредка, голоса скандалящих. Телевизор, как ни странно, реже. Музыка по радио. Музыка живая. Однажды – кларнет.

Говорила ему она о другом. О том, что возблагодарила Бога за свою близорукость, потому что с расстояния в несколько метров, на улице или на платформе метро, часто встречает его, пока чужое лицо не становится различимо. О том, что не кается в блуде. О том, что слова Ницше «Бог умер» для Бога не страшны, потому что Бог уже умирал и все, что когда-либо будет сказано, на самом деле уже преодолено.

Она не говорила ему о том, что один долгий поцелуй стоит всех ее социальных служений, всех дежурств на приеме подарков для бездомных и многодетных. Что купила два освященных кольца с молитвой: одно вот, на пальце, а второе, мужское, положила под иконы. Что иногда ей кажется, будто она скучает по самой себе до него, по своим воскресеньям до их воскресений.

У него никогда не было «левых» вариантов.

Он повторял себе: это не «лево», это никакое не «лево». Заставляя себя вздрагивать от возмущения и боли, ведь подносил к ней близко само и перед глазами у него стоящее в кавычках, нарочно куцее, как все похабные слова куцые, слово.

Вот и Лену он чувствует своей женой не меньше, чем раньше. Это чувство Лену женой, чувство к Лене-жене не ушло, что верно доказывает – никакого нет «лева». Нет измены, потому что Лена никем не заменена, тут все остается на своих местах, а она ничему тут не грозит, потому что она – это она. Он не может от нее отказаться, и не должен, потому что это будет не ради Лены.

Он не может от нее отказаться, потому что отказываться некуда. Если не будет того, что теперь, ничего не будет, все перестанет, да и перестать нечему, потому что могло быть и стало только то самое, что теперь. Он не мог представить, хотя и пробовал, как было бы, не будь так, как теперь, не будь ее в его жизни. Она потому и есть, что это не «лево», а это – только так и больше никак. То, чего никогда с ним было. И теперь он знал, что все это правда, та правда, в которую он не верил, то счастье.

Счастье. Он знал, что знает его теперь.

Единственно – когда Лена сказала ему, что беременна, и затем, но еще сильнее – когда Ваня родился. Когда Ваня родился, когда он впервые увидел его, взял на руки. Это было единственное похожее на то, что теперь.

В каждое первое мгновение, когда он наконец-то видел ее. Среди выходящих из церкви. Из метро. Когда он сам выходил из метро и взгляд находил ее. Каждый раз, когда ее лицо рождалось.

Я тебя не осуждаю, сказала мама.

Я тебя не осуждаю, сказала она не с тайным презрением, не с великодушием, а со страхом. Когда при маме упоминался он, говорилось о них, мамины лицо и осанка начинали приближаться, но никогда не приближались к оцепенелости, останавливались на полдороге, и то же в ответ на любое интимно-женское.

Она чувствовала, и впервые, досаду на то, что с матерью они не подруги. Она смотрела на маму, сидящую за столом в профиль к ней, и будто читала, что нет ничего безгрешнее этого профиля.

Он подумал о том, что искусство – это навязчивое стремление создавать формы и разрушать, бежать их, и что, несмотря на все эксперименты, соната, суть которой четкая заданная форма, сохранилась, что искусство, где можно крутить роман с формой, подчиняясь ей, отталкивая ее, дает возможность того, что у человека никогда не получается нигде больше, то есть в жизни, – контролировать. Жизнь природы не бесформенна, она циклична, но человеку мало цикличности, мало смены дня и ночи, чтобы ощутить форму, его собственная жизнь для него бесформенна именно потому, что он в ней ничего не контролирует. Искусство – область, где все зависит только от меня, где как я захочу, так и будет. В корне неправильно называть художника творцом с маленькой буквы, демиургом, поскольку суть не в том, чтобы создавать (новое), а в том, чтобы упорядочивать и оформлять. Кто-то написал ему комментарий, что, дескать, у художника не всегда получается что он хочет. Он ответил: у настоящего художника – всегда. «Чего это ты вдруг стал рассуждать о художнике?» – спросила Лена, прочтя с монитора.

Он внезапно подумал, что может писать об искусстве, хотя бы в Фейсбуке. Он ведь может, хотя бы в Фейсбуке, писать о поэзии.

Он ждал, что она прокомментирует запись, на худой конец поставит лайк.

Любим ли мы тех, кого любим. Любим ли мы, когда любим. Самостоятельная ли сущность любовь, можно ли сказать: вот она, можно ли выделить ее, монолитна она или многокомпонентна, и если многокомпонентна, то что входит в ее состав.

Она заключила, что счастье является не эффектом любови, но ее компонентой. Если б она не испытывала счастья от того, что ей даровано счастье, она бы не различала любви. Любовь отсылала к счастью любить и быть любимым, а счастье любить и быть любимым отсылало к любви. Любовь напоминала узор, который при вглядывании в него оказывался образуемым совокупностью узоров же. Ее любовь состояла из того, что, в свою очередь, не раскладывалось на составляющие, определимые через понятие или имя.

И то, что именно он – и никто другой – был избран, отделен от фона, он для нее, которая для него, тоже входило в состав любви. Если бы Господь выбрал ей другого, она любила бы другого, но Он выбрал его. Любовь не чувство, он прав. Любовь – знание каждый миг, что они друг для друга избраны. Что они – друг для друга. И раз есть это знание, то оно направляет чувства на того, кого любишь.

Не произнеся еще каких-либо осмысленных слов, он прижимал ее к себе и целовал и потом то и дело прерывал себя и ее объятиями или поцелуями. И она всякий раз наблюдала за собой из пустоты, за сбывшейся мечтой – из пустоты, в которую была заключена, потому что мечта сбылась.

«Я слишком худая для тебя?» – спросила она его. Когда он сказал, что у нее красивая грудь, она отвернулась и заплакала. Она сказала потом, что, по ее представлению, мужчина должен был бы убежать, увидев ее без одежды. А понял потом, что, когда впервые, раздев, увидел ее, ее тело уже было, потому что всегда было для него красивым.

Расскажи о Светлом проезде, просила она его.

Она поставила его в тупик, когда первый попросила рассказать о Светлом проезде. Но в этом тупике он неожиданно увидел дом – не из Светлого проезда, совершенно из другого района Москвы. Кирпичный пятиэтажный дом, но не хрущевка, одноподъездный – этакая тумба, – крашенный розоватой краской. В окно четвертого, наверное, этажа высунулась, облокотившись на подоконник, старушка с белыми-белыми волосами. Я назвал ее Белоснежкой. В ней не было ничего слащавого: волосы гладко собраны в узел и лицо заостренное. Но я назвал ее Белоснежкой. Мне было лет шесть.

«Мы ни в чем не виноваты, – сказала она. – Мы ни у кого ничего не отбираем».

Прежде ей казалось, что любовница обязательно будет чувствовать вину перед женой, но вот она не чувствовала вины перед его женой и не чувствовала, что должна. В ее мыслях о Лене не было зла, как не было зла в ее любви. Она не ревновала, а завидовала, но не Лене. Она завидовала ему с Леной, их браку, и даже не их, но тому, как все могло и должно быть, и потому в этой зависти не было зла, что она смотрела на то, как могло и должно быть, а на это невозможно смотреть со злом, только с теплотой.

Он думал о том, какое счастье, что именно с ним, на его глазах она впервые испытала то, что испытала. Как-то она сказала, и фраза эта сначала задела его, что не кается на исповеди в том, что между ними (а разве должна?). Сослалась на какую-то средневековую британскую визионерку, которую цитировал Элиот в одном из квартетов. Христос открыл той в видении, что на человеке нет вины за грех, потому грехи Им уже искуплены.

Каждый день он обнаруживал, что любит ее сильнее, чем вчера, пока не обнаружил с некоторой оторопью, что боится, останется ли в конце концов место для Вани. Он почти завидовал ей, которой не с кем его делить.

Скамейки каре на площади перед павильоном метро. Между ними бетонные вазоны с анютиными глазками и урны. Люди на скамейках. «Крошка-картошка». «Стардог». «Пресса». Трамвайная остановка. Люди на остановке. Голуби.

Люди, идущие навстречу, хотят, чтобы ты вошла в них, прошла сквозь, но сами вдруг расступаются, когда столкновение кажется неизбежным. Так птицы, слетающиеся на корм, чуть-чуть-чуть не касаются головы.

«Откровения Божественной любви» блаженной Юлианы Нориджской содержат притчу о Господине и слуге, явленную Юлиане, когда та спросила Христа, как в Его глазах выглядит человеческий грех. Слуга, торопясь выполнить поручение Господина, не заметил на своем пути яму и провалился. Господин не корит его, а жалеет, корит же себя сам сидящий в яме слуга, потому что оплошал перед Господином.

Она не каялась в блуде на исповеди. Когда в храме читали Великий канон преподобного Андрея Критского, она думала о них, о себе и о нем, с благодарной и смущенной мучительностью, как будто все, хоть и длится, на самом деле уже позади. Тяжесть греха становилась легкой, не убывая, – как возможно такое, если не чудом? Все преодолено, все, чего ни было бы, преодолено, своей болью они все искупили, Господи, войди и будь между нами, Господи, освяти наш грех.

Если трамвай застревает по пути, тащится, если полет его стопорят признаки вырождения городской инфраструктуры, если в вагоне есть несколько дам младшего и среднего пенсионного возраста, если найдется кантор – сухая пожилая алкоголичка, можешь быть уверен, что тебя накачают КОПЭ до черной тоски. Развалили, разворовали страну, продали американцам, поставили нас на колени, нагнули, нагнули, и Путин не справится, а Сталина нет, и хрящи на рынке все в белых соплях, раньше были путевки санаторные.

Как она, думал он, с ее любовью к искусству и музыке, с ее любовью, способна любить и этот трамвай, и этот город.

Храм, в который она ходила, был расположен на параллельной улице, потому-то это был ее храм и она ходила именно в него. Не она, а он выбрал ее задолго до ее рождения. Все свои тридцать лет она прожила по одному адресу. Это был ее дом, ее улица, ее район, ее храм – ближайший к дому. Он относился к московскому барокко и к началу царствования Петра I. От тех самых времен он никогда не закрывался, в советские годы, после войны, его настоятелем стал известный, не широковещательно, а среди церковных людей, но и за пределами Москвы протоиерей. Приход всегда был большой и, возможно, поэтому не отличался сплоченностью – туда продолжали ходить старожилы, ходили теперь их дети, многие семьи знали друг друга давно, здесь ничего не начиналось с нуля, именно эта непрерывность в поколениях, спокойный ритм добрососедской жизни мешал возникнуть тому, что называется жизнью приходской. Многие здоровались, вскоре стала здороваться со многими и она. Приход был с традицией, но скорее в том, что касается клира, не паствы. Нельзя его было причислить с безусловностью ни к «либеральным», ни к «патриархальным». Сам район – не центральный, но старомосковский – был с традицией. Эта традиция выступала, как водяной знак, осенью и ранней весной.

Причт старел, дети прихожан росли. А она – старела и росла? Они были как бы ее зеркалом.

Ей никогда не хотелось влиться в один из интеллигентских приходов. Не столько потому, что она не знала лично того или иного пастыря, ученого мужа, поэтессу, умершего либо ныне живущего, чей своеобразный культ дополнительно объединял в сообщества прихожан этих приходов (хотя так сложилось, что и вправду не знала). И не столько потому, что не видела смысла в подобных сообществах или приписывала участникам их отсутствие критичности (старалась гасить как проявление гордыни). Но потому, вероятнее всего, что боялась стать слишком понятной самой себе.

Для нее самой «православными» были другие люди – молодые матушки и просто мамы с кандидатскими степенями, улыбчивыми глазами и здоровым цветом лица, накрывающие столы на благотворительных ярмарках. Ей казалось, что она попутчица, хотя каких-либо оснований так считать не было.

Она узнала, что безнадежнее всего разделение не на верующих и неверующих, а на тех, у кого все так, как нужно, и тех, кто сбился однажды с ритма.

Грехи были препятствиями, которые она либо сшибала на бегу, либо огибала. Тем, через что она проходила, с некоторой периодичностью через одно и то же, встречая одно и то же по многу раз. Она никогда не оказывалась внутри. Во грехе.

Она до времени не испытывала необходимости в духовнике не потому, что заведомо отвергала помощь, а потому же, почему молчал мальчик из притчи, в конце концов произнесший: суп пересолен.

«Есть только брак и блуд. Вы же скоро десять лет в Церкви, вы же сами все знаете. Что же вы хотите услышать?»

Суп пересолен, произнес мальчик, и ему не выйти из-за стола, пока не доест наплаканную с краями тарелку.

Ты бы позвонила на радио, не однажды говорила мама, удивляясь, видимо, тому, что предлагает столь первоочередное. Заказала бы что-нибудь. Но она так ни разу и не позвонила.

На разворотном кольце трамваи и люди в ожидании трамваев делают вид, что никакого противостояния, никакого ожидания, никакого молчания нет, люди старательно смотрят мимо трамваев, трамваи, столь же старательно, мимо людей. Вагоновожатые заняли свои места в рубках, но трамвай не трогается ни один. Наконец дальше других стоявший от остановки плавным толчком сдвигается и подъезжает.

Есть только брак и блуд. И все делится без остатка на брак и блуд. Все делится без остатка на закон и беззаконие. И если на моей стороне нет закона, значит, я по другую сторону. Мы с ним по другую сторону. Господи, Ты, вошедший к нам, разве можешь быть по другую сторону? Разве чудо всегда не по эту сторону? Разве жизнь всегда не по эту сторону?

У того, что я называла нами, другое имя. Я не знала его, а теперь узнала. Господи, помоги мне произнести его.

Все, что не брак, то блуд. Всему, что пришло в ее жизнь, им, ему, было лишь одно имя – блуд. Единственное для их слез и радости. Единственное для их тел.

Если для меня не нашлось другого света, кроме тьмы, то, Господи, почему? Почему у Тебя для нас ничего нет, кроме греха?

Слово, которое она выводила на четвертинке листа впервые, она вывела первым. Она надеялась, что расшифровывать не понадобится. Не потому, что стыдилась того, что стоит за словом, а потому что за словом стояло то, что имело к этому слову самое формальное отношение.

Она уже поцеловала евангелие и крест и готовилась поцеловать руку, только что отдавшую ей клочки порванного рукописания.

«Там у вас было написано „блуд“… Что произошло?»

«Я встречаюсь с женатым мужчиной», – сказала она, удивляясь тому, как коротко это звучит.

«Вы в таком состоянии не можете причащаться».

Только сделав несколько шагов от аналоя, она поняла и только тогда расплакалась.

«Пусть Бог меня накажет, – сказала мама, в хоть и слезном, но почти гневе при ней впервые за восемь лет, – пусть Бог меня накажет… Я пойду в церковь, я поговорю, объясню… Это ханжество!»

«Это справедливость. Не плачь и никуда не ходи».

Отречься, отвернуться, отринуть, бегом к спасению. Моей бессмертной души и его бессмертной, наступив на его душу смертную, к цели, которую он не видит и знать не хочет. И ему будет больно.

Все живое, смертное, что между нами было, оно было живым, а живо ли для него бессмертное?

Отречься. Отринуть. Бегом к спасению. По нему, по его смертной душе.

«Меня отлучили от причастия, – сказала она. – Я покаялась на исповеди в грехе блуда, и меня отлучили».

«Это плохо», – полувопросительно произнес он. «Я снова смогу причащаться, если мы прекратим, – сказала она, – интимные отношения».

«Я готов, – сказал он, помедлив секунду. – Если так ты спасешься, я готов».

Она не ждала, что он примет сразу, и тем более не ждала – про спасение.

«Но целовать тебя – сказал он спокойно, – мне только смерть помешает».

Я боялась не выбранного – расставания с ним, – а выбора, я боялась, что из-из необходимости выбрать моя любовь к Тебе не сможет остаться прежней. Я боялась, что, выбрав Тебя, тем самым Тебя потеряю.

Может быть, все – и это и есть страх Божий – боятся не Твоего гнева, а своей обиды.

Всякий раз после того, как мы занимались с тобой любовью, я готовился услышать, что ты так больше не можешь. Что тебе так невыносимо. Бывало, подойдя к подъезду, я хотел повернуть назад. Только ни в коем случае не думай, что я жалею! Ни разу после того, как мы занимались любовью, я об этом не пожалел. Но я всегда чувствовал себя виноватым. Перед тобой, перед Леной. Если бы мы виделись чаще, я бы, наверное… Меня бы, наверное, уже не было.

То, что я вчера написал тебе, о том, как часто хотел повернуть назад перед подъездом, о том, что меня убило бы, происходи наши встречи чаще, – все это гнусная слабость, и ничего, кроме гнусной слабости. Мы не делали ничего плохого. Никто никогда не заставит меня считать подругому. Никаких угрызений совести. Ты напрасно покаялась священнику, а я напрасно терзался. Все, что было между нами, чисто.

Когда вспомню его прежде, чем о нем подумаю, вижу его стоящего передо мной обнаженным, сейчас уткнусь лицом в живот, ладонями обхватив бока, чтобы идти губами, тянуться, сначала вверх, потом, склоняя голову набок, идти губами вниз, и он слегка прижмет к себе мой затылок. И это не его тело, это он сам.

Может, ты любишь только его любовь к тебе? Ведь ты так ждала стать любимой, что запрещала себе и запретила ждать.

Через свою любовь ко мне он пришел ко мне, и если бы не пришел, его бы и не было, нас бы не было, а теперь мы есть, мы живые.

Господи, я начинала молиться о том, чтобы мне раскаяться, но в итоге молилась о том, чтобы вспоминать. Как покаяться, если я вспоминаю?

Когда ты не открыла, я подумал, что мать удерживает тебя, стоя на коленях или что-нибудь в таком роде. Потом, когда ты удалила свою страницу, я думал, что ты, возможно, в клинике. Я очень рад, что ты не была в клинике.

В течение года здесь кое-что изменилось. Французское барокко дополнилось фортепьянными аранжировками популярных арий из мюзиклов. Дополнение коснулось и мебели, уже около месяца как. Они могут теперь сидеть не через столик, друг против друга, а рядом, на угловой софе. Если же говорить о бариста и официантках, то за год не осталось ни одной и ни одного, кто мог помнить их приходящими сюда прошлой зимой.

Я больше так не могу. Видеть тебя и не прикасаться к тебе, знать, что, если я прижмусь слишком сильно, тебе придется каяться. Не хочу, чтобы ты когда-либо в чем-либо каялась. Я не могу не видеть тебя и не могу, видя, помнить о том, что мы наказаны. Но если ты так боишься суда, то и я боюсь суда для тебя.

Мы не наказаны. И я не боюсь того, что будет потом.

Тогда я не понимаю. Тогда объясни.

Просто я не могу грешить. Грех – это предательство.

А я думал, предательство – грех.

«А я думал, предательство – грех», – слышит он себя прежде, чем зарекается что-либо говорить. Он в испуге притягивает и прижимает ее к себе. Это стало доступно, потому что они сидят не через столик друг против друга, а рядом на угловой софе. Мягкие и поместительные сидения здесь не так давно.

«Того, что было, никто у нас не отнимет, – сказал он, – и никто не запретит мне желать тебя. Никто не запретит мне скучать по твоему телу, никто не запретит мне помнить твое тело, которое я больше никогда не увижу так, как раньше».

«Каждое утро, – сказала она, – пока просыпаюсь, вспоминаемся мы».

«Скажи, могу я лишь посмотреть на тебя обнаженную, просто чтобы напомнить и дольше не забывать? Могу я раздеться и полежать рядом? Чтобы только смотреть. Не лаская. Это ведь не блуд? Или блуд?..»

«Не блуд», – сказала она.

Каждое утро, пока просыпаюсь, вспоминаемся мы. Пальцы, губы, живот, пах, ладони, спина, ягодицы, грудь, колени, язык. Мои губы, его язык, его пальцы, мои ладони. Я уже едва верю, что это было, и не верила бы, если б память не уверяла меня.

И тебе хорошо от памяти?

Значит, когда я только смотрел на тебя обнаженную, это было грехом. И когда я лежал рядом, это было грехом. И когда вспоминал, как меняется твое лицо, как учащается дыхание, это тоже было грехом. И когда я радовался тому, как ты с каждым свиданием все больше смелеешь и все полнее наслаждаешься, это тоже было грехом.

Я так хотела, чтобы это было чем-то другим. Я слишком хотела, чтобы это было чем-то другим, и, может, когда-нибудь, в будущем веке, когда мы воскреснем, будет. Но для того, чтобы стать чем-то другим, оно должно быть прощено. И ты прости меня.

Почему ты не сказала, что все грех и ничего нет, кроме греха? Что все принадлежит греху и нет ничего нашего?

Мне так хочется верить, что все, в чем действительно мы, сохранится, поврежденное – восстановится, а неправильное не будет принадлежать греху, потому что все будет принадлежать Ему. И мы. Это и будет нашим.

Раньше я думала, что духовность предполагает бесполость, что дух возрастает тем больше, чем умаляется пол. Теперь я думаю, что мы призваны оставаться мужчинами и женщинами перед Тобой до конца, и это самое трудное. Теперь я думаю, что пол – тоже крест. В Царстве Небесном не будет пола ни мужеского, ни женского, а здесь мужчину и женщину сотворил их. А здесь всегда будет жажда Тебя и друг друга.

«Слава Тебе, Боже! Слава Тебе, Боже! Слава Тебе, Боже!» Дальше зазвучал не голос алтарника, читающий благодарственные молитвы, а хор – хор запел «Рождество Христово – ангел прилетел…». Так бывало каждый год, по окончании службы хор исполнял несколько рождественских песен. «Все мы согрешили, Спасе, пред Тобой. Мы все люди грешны, Ты один Святой». Я видела, как чувство вины уходит. Я повторяла про себя эти строчки, не напевала, а произносила, и это время не было чувства вины, как если бы его не существовало.

Господи, я знаю, что для нас с ним нет исключения. Я знаю, что не будет от Тебя никакого знака, никакого ответа. Все, что было святого и чистого, все, что было безгрешного в нашем грехе, я приношу Тебе, Твое – Тебе. Все вернулось вместе со мной, и здесь даже больше.

Два воскресенья подряд он приходил в кафе к восьми, ждал до девяти, и оба раза напрасно, пока не догадался, что она вновь ходит на позднюю литургию вместе с матерью. В третье воскресенье Ваня был болен, стало быть, не попал накануне к бабушке. В четвертое он, как прежде, поехал за Ваней и около одиннадцати подошел к кафе, но кафе не было, оно скрылось под черным полиэтиленом, его иксами перечеркивал скотч.

Однажды, выйдя из храма, она увидела, что кафе больше нет или оно ремонте: черная пленка за стеклами окон-витрин, но нигде ни клочка бумаги с объяснением. Несколько дней спустя мама сообщила, что как раз шла мимо и заметила на двери листок, совсем свежий, похоже, только сегодня вывешенный. Кафе переехало на соседнюю улицу, перпендикулярную: «Ждем вас по новому адресу». Это всего в пятистах метрах, сказала мама, минут семь мерным шагом – самое большее. Просто, выйдя из церкви, не перейти улицу, а завернуть за угол. Можно как-нибудь после службы, на Пасху, например, зайти к ним. К Пасхе уж точно откроются.

Однажды он видел ее с матерью в центре, на одной из недавно сделанных пешеходными улиц. Они шли посреди тротуара, оживленно разговаривая.

Троллейбуса нет уже долго, и всем ожидающим либо муторно, либо никак, всем, кроме субтильного бомжа, которого привела на остановку скорее доступность общения с ожидающими троллейбус и потому никуда не могущими деться людьми, чем необходимость ехать. Ему весело. Держа руки под мышками, он ходит туда-сюда в условных пределах остановки, тихо посмеивается, задорно хмыкает, как бы удивляясь чему-то, и бойко прищуром поглядывает на ожидающих. Как бы наконец решившись, он приближается к высокой женщине средних в шубе и очках. Некоторое время всматривается в ее лицо, которое та при его приближении чуть, всего на несколько градусов, отвернула, и наконец произносит со смесью досады и муки:

«Ну что ты все врешь?..»

Не двигаясь с места, женщина еще на несколько градусов поворачивает лицо.

Антипасха. День после времени. И я больше никогда не увижу твое тело так, как прежде.

Content

Марианна Ионова
Мы отрываемся от земли

Песня

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Василий-остров

Мы отрываемся от земли