Лав Наумов

Гипотеза Дедала

© Наумов Л.А., 2018

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2018

* * *

Беседа 1

Честно говоря, долгие годы я не мог взять в толк, отчего он запомнился мне так хорошо и отчетливо, ведь, казалось бы, мы не провели вместе и четверти часа. Да что там, и десяти минут не провели! Почему же тогда?.. Скажите, вот у вас задерживаются в памяти образы случайно повстречавшихся пьяниц? В последнее время их развелось так много, что удивляться подобному малоприятному столкновению не приходится. Более того, ведут себя такие субъекты совершенно предсказуемо и однообразно. Однако встреча с этим человеком бережно хранится в моем сознании вплоть до мельчайших подробностей. Возможно, причина состоит в том, что с самого начала и до сих пор я не уверен, пьян он был или нет.

Мы столкнулись в фойе лондонского отеля «Montague on the Gardens» в Блумсбери, где я остановился, будучи в командировке. Мое временное пристанище, расположенное в двух шагах от Британского музея, дарило мне ничуть не меньше радости, чем его сосед, для работы в котором я и приехал. Чего стоит одно только здание георгианской эпохи, которое занимала гостиница! Так что дни напролет я трудился в British Museum, штудируя экспозицию, изучая архивы и делая выписки для своего исследования, а вечерами возвращался в блистательное убежище некогда герцогского поместья. Еще десять лет назад мне не хватило бы смелости даже мечтать о такой жизни, но должность и статус признанного профессора истории искусств сделали ее для меня нормой. Впрочем, до сих пор я не перестаю восхищаться этим, и каждое утро просыпаюсь преисполненным восторга и счастья.

Столкновение с этим человеком в фойе нанесло серьезный урон идиллии моего пребывания в Лондоне. Заметил я его не сразу. Прилично одетый мужчина средних лет вышел из лифта с явным намерением немедленно покинуть отель. Решающим для нашей встречи стало то обстоятельство, что мне выпало оказаться на траектории его движения, которую он совершенно не собирался менять. Незнакомец попал в поле моего зрения слишком поздно, когда уже находился буквально на расстоянии вытянутой руки. Мгновение, и он сбил меня с ног. От падения я спасся исключительно потому, что успел схватиться за стойку лобби-бара. Но этот хамоватый фат не отклонился ни на дюйм. Более того, ему хватило наглости молча выйти из гостиницы на Монтегю-стрит, даже не извинившись.

Недоуменное возмущение переполняло меня. Большинство находившихся возле стойки регистрации людей не обратили внимания на произошедшее или же, по обыкновению чопорных англичан, правдоподобно делали вид, будто ничего не заметили. Сей факт приумножал мое негодование. Лишь несколько человек с сочувственной улыбкой посмотрели на меня и развели руками. По всей видимости, это были приезжие.

Будучи человеком по природе своей тихим, я натужно улыбнулся в ответ, но буквально закипал внутри. Оттого, наверное, отряхиваясь и поправляя воротник, даже не заметил, как оторвал несколько пуговиц на пиджаке и рубашке. Поклявшись самому себе, что при встрече непременно призову грубияна к ответу, прямым ходом я направился в ресторан, дабы растворить возмущение и недоумение в стакане виски, притом что обычно пил шерри.

Подспудно, разумеется, я был уверен, что никогда более своего обидчика не встречу, поскольку в противном случае данное обещание сулило еще одну неприятность, отвлекающую от моих вдохновенных художественных штудий. Но стоило мне только войти в ресторан, как сразу пришлось упереться взглядом в налетевшего на меня хама.

Это может показаться странным – по крайней мере, сам я удивился, – но первой моей эмоцией была самодовольная радость. Вот глупец! Ведь дверь ресторана находилась непосредственно возле лифта, тогда как пьяница вышел на улицу, обогнул здание отеля и воспользовался другим входом. Дуралей! Но, вспомнив о клятве, я загрустил.

Человек стоял у зеркала и что-то бубнил себе под нос. В отличие от инцидента в фойе, здесь он привлек уже достаточно внимания, а потому, прежде чем перейти к сатисфакции, я решил понаблюдать за ним, втайне надеясь, что у негодника возникнет конфликт с кем-то другим. Тогда мои действия не покажутся ужинающей публике столь неожиданно вызывающими.

Прошло несколько минут. Он так и паясничал возле зеркала. Некоторые дамы смеялись над ним уже почти в голос, а господа показывали пальцами. К несчастью, я расположился слишком далеко, и потому до меня доносился скорее шепот трапезничающих, чем негромкие слова этого странного человека. Но возле моего обидчика пустовал столик, потому, набравшись смелости, я пересел поближе.

Теперь, с новой наблюдательной точки, мне было прекрасно слышно все, что он говорил. Более того, наконец удалось хорошо его разглядеть. Сам пьяница не обращал на меня никакого внимания, хотя, признаться, первые донесшиеся до меня слова я принял на свой счет.

– Ты что, наблюдаешь за мной? – сказал чело век, глядя в зеркало.

Видит бог, я чуть было не ответил и удержался лишь потому, что меня завораживали поразительно благородные черты его неглупого лица. Нет, если он и был сейчас пьян, то, определенно, для него это скорее исключение, чем правило.

– А зачем? – продолжал он, не дождавшись ответа.

Я вновь собрался что-то сказать, но внезапно справа зазвучал другой голос:

– К кому вы обращаетесь, сэр? Вы изволите говорить с самим собой?

Интонация была надменной и удивительно неуместной. Рядом стоял констебль, за спиной которого нелепо улыбался администратор отеля.

Человек медленно повернулся к полицейскому, ответствуя невозмутимо и серьезно:

– Но как же можно об этом не спрашивать?

– Каждый англичанин, – начал констебль размеренно и с улыбкой, – имеет право задаваться любыми вопросами. Но только, – он сдвинул брови и стал угрожающе серьезным, – до тех пор, пока на него не начинают жаловаться в полицию!

– Даже ты?

В английском языке только одно личное местоимение второго лица единственного числа, скрадывающее все мыслимые эмоциональные оттенки обращения к другому человеку. Но, черт возьми, я был там!.. Я слышал эти слова!.. Ничто в подобной ситуации не прозвучало бы более уничижительно, чем то сосредоточенное спокойствие, с которым говорил странный человек. Он будто бы продолжал беседу с собой, тогда как глаза его смотрели на констебля. Потому, если когда-нибудь этот разговор будет переведен на другие языки, то, несомненно, следует использовать местоимение, которое подчеркнет то пронзающее безразличие, каким наполнил свои слова пошатывающийся субъект.

– Так, сэр. Я вынужден…

Безучастно смотреть на происходящее более было невыносимо. Кроме того, моя отвага, проявлявшаяся преимущественно в присутствии блюстителей порядка, подсказывала: если сейчас его арестуют, то о сатисфакции можно будет забыть.

– Простите! – прервал я полисмена. – Мой друг не в себе. Позвольте мне…

– Так это ваш друг, сэр? – поинтересовался констебль вновь весьма учтиво.

Человек резко повернулся ко мне, и тогда я увидел эти глаза… С одной стороны, в них не было ничего особенного, но с другой… Его взгляд был направлен в мою сторону, но смотрел он не на меня. Точнее, не так… Казалось, что в поле его зрения попадаю не только я, но и полисмен, а также администратор, ехидная улыбка последнего, ресторан, носившиеся по нему шепоты, запахи из лобби-бара, весь первый этаж отеля, весь отель, Блумсбери, Лондон, Великобритания, Европа, наша планета… Он смотрел, как никто другой. Я был потрясен настолько, что даже не отреагировал, когда едва не сбивший меня с ног впервые обратился именно ко мне:

– А если со мной что-нибудь случится, ты сможешь вмешаться?

– Сэр, так этот человек приходится вам… другом? – повторил констебль несколько витиевато.

– Ты вмешаешься? Я могу быть спокоен? – Мой недавний обидчик не унимался. На этот раз в его голосе появилась нотка отчаянной надежды.

– Ну, не то чтобы другом… – смущенно ответил я полисмену, в то время как неотрывно смотрел на дебошира.

– Но почему? – спросил последний обескураженно.

– Сэр, вы знаете этого человека? – На этот раз констебль опять сдвинул брови.

– Мы столкнулись сегодня… – промямлил я. – Он там был… Там было много людей…

– Ты что, наблюдаешь не только за мной? – спросил мой собеседник несколько растерянно.

– Ни за кем я не наблюдаю!.. – Впервые с моих уст сорвались слова, адресованные именно ему. Я попытался произнести их как можно более раздраженно, но возмущение мое было притворным, нелепой попыткой замаскировать то, насколько мне неловко находиться в этой ситуации.

– Чем же ты тогда занят? Ты делаешь что-то еще? – Его растерянное недоумение все заметно усиливалось.

Я замялся, не зная, что ответить. Этим, вероятно, дал полицейскому понять, что, в сущности, мы не были знакомы.

– Так, мне все ясно, – резюмировал констебль. – Сэр, я вынужден просить вас пройти со мной в кабинет администратора. – Он завел правую руку за спину дебошира, а левой указал в на правлении двери и тем самым, не касаясь задержанного, увлек его к выходу из ресторана.

Уходя, полисмен смотрел себе под ноги, тогда как мой собеседник неотрывно глядел на меня. Точнее, в моем направлении. Кроме того, с меня не сводил глаз администратор с ехидным выражением лица. Его неприятная ухмылка внушала мне чувство вины.

Тут произошел нелепейший конфуз. Внезапно я почувствовал невесть откуда возникший зуд в носу. Странный человек начал говорить мне что-то еще, но в этот самый момент я громко на весь зал чихнул. Сквозняк ли, аллергия были тому виной, сказать трудно, но мой громогласный чих, а также последовавший за ним раскатистый смех в зале заглушили слова дебошира. Нарушителя спокойствия вывели из ресторана, а я так и не услышал последнюю реплику.

Прошло несколько минут, прежде чем во мне не проснулось непреодолимое желание, даже потребность догнать его, чтобы продолжить наш разговор. Точнее, попросту начать его, поскольку до этого я успел сказать лишь одну фразу, за которую мне теперь было стыдно. Определенно, следовало еще и извиниться…

Опомнившись, я поспешил в кабинет администратора, но не застал там никого. Не медля более ни секунды, я вышел на Монтегю-стрит, побежал по Бари-плейс, Блумсбери-уэй, Мьюзиум-стрит в направлении Ковент-Гардена. Мое преследование закончилось в саду на набережной Виктории. Преодолев около двух миль, я не встретил ни констебля, ни пьяницу. Впрочем, положа руку на сердце, с годами во мне не осталось сомнений, что он был совершенно трезв.

Прошло не меньше пятнадцати лет. Я женился на своей выпускнице, завел детей, обрюзг, мы с семьей дважды переезжали: сначала – в Голландию, потом – в Италию. В моей жизни произошло слишком много такого, что никак нельзя было предвидеть тогда, в Лондоне. Но о странной встрече я не забывал, хоть с каждым годом думал о ней все реже. Так или иначе, память надежно хранила подробности того столкновения, а потому, если бы кто-нибудь попросил бы меня изложить случившееся, я сделал бы это с чрезвычайной охотой и точностью. Более того, был бы очень благодарен за такую просьбу. Однако рассчитывать, что кто-нибудь внезапно обратится ко мне с ней, не приходилось, ведь о том позорном инциденте в фойе я не рассказывал даже родным и ближайшим друзьям.

По воле случая мы с супругой – наши мальчики остались дома – оказались в Японии, в глуши острова Хоккайдо, где арендовали небольшую крестьянскую хижину. Жена ежедневно занималась натурной живописью, изображая здешние пейзажи и сцены из сельской жизни. Особенно ей удавался пахарь, идущий за плугом, которого она писала с нашего хозяина.

Я не отставал и тоже занимался искусством, правда, как обычно, в теоретическом его аспекте. Мы трудились днями напролет, она – над картинами, а я – над книгой, и каждый вечер после ужина обсуждали ее работы. Именно в ходе этих разговоров я обратил внимание на интересный феномен, состоящий в том, что наш хозяин всегда выглядел очень удачно на картинах супруги. А ведь она писала и других пахарей, не говоря уж о бессчетном числе разных крестьян во множестве обстоятельств их работы, но почему-то именно человек, у которого мы снимали дом, отличался насыщенностью цветов, уверенностью линий, правдоподобием поз и безотказно передаваемым ощущением тяжести и важности его труда.

Впрочем, заинтересовал он меня уже давно. Ходили слухи, будто наш хозяин некогда учился в школе, а то и в университете. Он был чуть ли не единственным образованным крестьянином в окру́ге. Я нашел тому подтверждения – в его доме имелось несколько довольно новых, но уже читанных книг по лингвистике, психологии, химии и обществознанию. Его жена, очень простая и добродушная женщина, наверняка не владела грамотой. Спросить же ее об этом оказывалось затруднительно, поскольку, к сожалению, она была вдобавок немой. Малые дети тоже читать не могли, а играть с книгами им никто бы не разрешил – издания специально были расставлены на высоких полках. Так что в прошлом наш хозяин, по всей видимости, вовсе не ходил за плугом. Но что же с ним произошло? Размышления о его судьбе, признаться, частенько занимали меня в часы досуга.

Неплохо владея японским, я неоднократно пытался вызвать этого человека на разговор по душам, предлагал разделить со мной бутылку доброго вина или изысканные, купленные в городе яства. Но ни одна из моих попыток не увенчалась успехом. Праздным я хозяина никогда не видел, а работая в поле или по хозяйству, он не отвлекался, отвечал кивком или покачиванием головы, не поднимая глаз. Возможно, пахарь даже не представлял себе, как я выгляжу, и это, признаться, беспокоило меня чем дальше, тем больше.

В то же время его жена жестами, по-простецки, постоянно расспрашивала меня о чем-то, находящемся либо за пределами моего понимания, либо вне сферы моих интересов. Уже на второй неделе нашего пребывания в Японии это начало изрядно докучать. А ведь шел третий месяц! Кроме того, хозяйские дети вели себя отвратительно. Они не давали мне прохода с самого первого дня, хватали мои книги своими грязными ручонками и мешали всеми мыслимыми способами. Я благодарил небо за то, что мы не взяли с собой наших мальчиков!

Особенно меня поражало и возмущало, что за все это время пахарю не пришло в голову ни сделать замечание жене, ни осадить своих нахальных отпрысков. Впрочем, вскоре я понял: все же они досаждают мне не так сильно, как безразличие хозяина.

Это не лезло ни в какие ворота! Часто ли у него останавливается интересный постоялец?! Если пахарь действительно образован, неужели его не занимает, отчего я не ухожу далеко от дома, а только пишу и читаю, отчего пребываю в задумчивости, отчего взгляд мой пространен… Ладно, пусть не моя работа, но хотя бы тот далекий мир, из которого мы пришли в его дом, должен же вызывать любопытство!.. Должен!

Я начал пытаться спровоцировать интерес пахаря, оставляя на столе книги, открытые на страницах с умопомрачительными иллюстрациями, преисполненными таинственных образов. Решил сильно душиться, курить ароматные сигары за столом, напевать новомодные песенки, чтобы для начала если не привлечь внимание, то вызвать недоуменное возмущение. Однако и это не привело к желаемым результатам. Тогда я принялся самостийно помогать ему. Моя жена заходилась от смеха, когда ее супруг, всю жизнь стремившийся избегать быта, сам убирал на кухне после обеда. Потом я принялся готовить для его семьи. Увидев, что прохудилась бочка во дворе, залатал ее смолой, равно как и течь в крыше, поправил колесо телеги, дверь амбара, починил грабли. Безвозмездно, не ради корысти я совершил множество добрых поступков, а он будто специально не поднимал глаза на все мои дела.

Можно было предположить, что пахарь нем и подслеповат, но память подсказывала, будто мы обменялись парой фраз по прибытии. Впрочем, давность этого эпизода и однообразие моего существования привели к тому, что я уже не мог утверждать с уверенностью, было ли это на самом деле или нет. Что до зрения, то ловкость и темпы работы этого человека в поле доказывали – он видит прекрасно.

Казалось, все приводит к единственному выводу, что хозяин нарочно и демонстративно не обращает на меня внимания. Но разум требовал подтверждений, потому в один прекрасный день я снова решился вызвать его на прямой разговор и не отступать, пока он не ответит.

Пахарь с раннего утра был в поле. Проснувшись заполдень, мне удалось собраться к нему только днем, после, по обыкновению, позднего завтрака. Незадолго до ухода я попытался жестами объяснить его жене, что мог бы отнести ее супругу обед, но мои тщетные пытки привели лишь к тому, что она сама начала варить суп для нас. В раздражении, отчаянии и с пустыми руками я отправился налегке в свой путь по солнцепеку.

Прежде мне не приходило в голову, сколько придется идти. Для меня стало неожиданностью, что хозяин распахал все земли в радиусе, как минимум, двух миль от дома. Причем, насколько я, городской житель, мог судить, ни одно поле не было засеяно. Проходя вслед за плугом, он оставлял борозду пустой, и никто другой тоже не клал в нее семени. Это казалось странным.

– Можно ли поговорить с вами? – от нетерпения выкрикнул я еще на подходе.

– Да, – неожиданно ответил хозяин, причем спокойно и тихо, будто совсем не был удивлен моему появлению.

Любой бы на его месте предположил, что раз постоялец пришел, то, вероятнее всего, дома случилась беда. Этот же и ухом не повел, но, по крайней мере, остановился. Положим, моя улыбка исключала трагический повод, но он так и не поднимал глаз…

Нагнав его и немного отдышавшись, я начал разговор с вопроса несколько бестактного, но в то же время чрезвычайно заинтересовавшего меня по пути сюда:

– Для чего вы распахали так много земли?

– Есть вещи, которые мы просто должны делать, не задаваясь вопросами «почему?» или «для чего?», – ответствовал он, не раздумывая ни секунды.

– Я имею в виду… – мое дыхание все еще было частым, а сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди, – зачем пахать, если вы ничего не сеете?

– В подобных вопросах нет смысла. Тебе все равно никто не ответит, – продолжал он не менее спокойно.

Беседа становилась странной.

– Но кто-то же, наверное, засеет эти поля?

– Я в первую очередь, – ответствовал пахарь.

– А вы сможете? Мне кажется, это не под силу одному человеку…

– Конечно смогу.

Наконец мне удалось отдышаться и прийти в себя, тогда как разговор уверенно стремился в тупик. Лихорадочно пытаясь отыскать пути его развития, я задал не самый разумный вопрос:

– Вы так много работаете… Наверное, вы и соседям помогаете, когда они просят?

– Ни за что. Что бы ни произошло, я пальцем не пошевелю.

Признаться, такой ответ меня удивил.

– Почему?

– Я слишком занят.

Несмотря на мои усилия, беседа не завязывалась. Надежды больше не оставалось. Пожалуй, мне следовало уйти. Однако я предпринял заключительную отчаянную попытку и позвал его с собой. Маловероятно, но что, если он разговорится по дороге?

– Ваша жена варит суп… Вы не проголодались? Быть может, пойдем пообедаем?

– Только за тобой, – ответил хозяин.

Как-никак, это был маленький успех. Тем не менее он стоял и не двигался с места.

– Вы же проголодались? – Мне потребовалось дополнительное подтверждение.

– Разумеется. – Пахарь едва заметно кивнул.

Я не решался сделать первый шаг.

– Садовая примула во сто крат прекраснее дикорастущей, – сказал он внезапно, так и не взглянув на меня.

Наконец все встало на свои места. Полминуты я отказывался верить, потом побледнел и спешно направился в сторону дома. Мне удалось заставить себя оглянуться, лишь отойдя на две сотни шагов. Впрочем, на что я рассчитывал? Хозяин продолжал пахоту как ни в чем не бывало. Теперь можно было идти медленнее, к тому же тяжесть прозрения с каждым шагом отнимала все больше сил.

Сделав небольшой крюк, чтобы пройти мимо жены, которая работала за мольбертом с другой стороны дома, я крикнул ей: «Собирайся, мы уезжаем». Видимо, выражение моего лица было таким, что она не задала вопросов. Хозяйка встретила нас с улыбкой и плошкой супа в руках. Я прошагал мимо, будто не заметил ее.

Мы были готовы менее чем через полчаса. Признаться, собирая рукописи и раскладывая вещи по чемоданам, время от времени я с надеждой поглядывал в окно: не возвращается ли хозяин? Периодически надежда сменялась таинственным страхом. Хотя чего бояться? Я был ему совершенно безразличен. В тот же день мы с женой уехали из Японии навсегда.

Озарение, которое снизошло на меня и повергло в благоговейный ужас, останется со мной до конца дней. Никогда прежде в моей жизни не происходило ничего более фантастического, чудесного и досадного. Вероятно, более и не произойдет. Чем дольше я живу, тем очевиднее мне становится, что через годы, через тысячи километров, на разных языках эти двое говорили не со мной, но друг с другом – англичанин, лицо которого я помнил до мельчайших деталей, и японец, черты которого вживую никогда не видел, хотя изображения этого человека, написанные моей женой, украшали каждую комнату моего дома.

– Ты что, наблюдаешь за мной?

– Да.

– А зачем?

– Есть вещи, которые мы просто должны делать, не задаваясь вопросами «почему?» или «для чего?».

– Но как же можно об этом не спрашивать?

– В подобных вопросах нет смысла. Тебе все равно никто не ответит.

– Даже ты?

– Я в первую очередь.

– А если со мной что-нибудь случится, ты сможешь вмешаться?

– Конечно смогу.

– Ты вмешаешься? Я могу быть спокоен?

– Ни за что. Что бы ни произошло, я пальцем не пошевелю.

– Но почему?

– Я слишком занят.

– Ты что наблюдаешь не только за мной?

– Только за тобой.

– Чем же ты тогда занят? Ты делаешь что-то еще?

– Разумеется.

С годами я убедил себя, что оба собеседника были, так сказать, «не от мира сего». Причем в самом буквальном смысле. Их занесло откуда-то… из другой реальности. А ведь когда случается такое, на новом месте пребывания гость может оказаться могущественным божеством. Или же, наоборот, бог иного мира, объявившись среди нас, будет всего лишь заурядным человеком.

В любом случае, вероятно, я был задуман и создан лишь как средство для разговора этих двух божеств. Или бога с человеком. Или двух обычных людей. Так или иначе, но более никакой загадки в этой ситуации, ставшей моей судьбой, не осталось. Все было ясно как день. Впрочем, нет… Одно обстоятельство так и не давало мне покоя. Из-за несвоевременного чиха я не мог взять в толк, при чем здесь примула.

Режиссер

«Мне кажется, мысль о том, чтобы стать театральным режиссером, была самой первой идеей, пришедшей в мою голову…» Положа руку на сердце это, конечно, неправда. Так, попросту, не может быть. Зато как звучит! Я бы очень хотел, чтобы будущий биограф начал мою историю этими словами, потому не устаю произносить их снова и снова. Пока я повторяю сию мантру лишь себе под нос, но надеюсь, когда-нибудь представится случай сказать их во всеуслышание после триумфального спектакля в «Пале-Рояль», театре «Анджело» или «Коммунале», на Королевской сцене или в «Олд Вик»…

Начиналось все достаточно многообещающе. Минуя в своем рассказе неизбежные стадии дошкольной и школьной самодеятельности, я с блеском поступил в университет на режиссерский факультет. От обсуждения подробностей своих студенческих лет тоже уклонюсь – все было как у всех, только значительно ярче и успешнее. Педагоги почти единогласно называли меня лучшим учеником курса. Говорили, что я их надежда, а некоторые даже связывали со мной чаяния всего «современного театра». Бытие намекало, будто все идет к тому, что я получу диплом «cum laude»[1], но именно на этапе моего выпускного спектакля произошли события, на которых стоит остановиться подробнее.

В отличие от однокурсников, я не собирался тратить время на робкие поделки и эксперименты студентов-драматургов из нашего же университета. В конце концов, кто, как не я, должен был ставить великие пьесы? Вопрос состоял, по сути, в выборе между Шекспиром и Еврипидом. Не мудрствуя лукаво, я набросал на бумаге оба спектакля и принялся показывать свои идеи педагогам, чтобы они помогли мне определиться. Многие, как водится, расточали похвалы. Кто-то отмечал одну или другую задумку, остальные утверждали, что прекрасны и оригинальны обе. Все бы закончилось быстро и без проблем, если бы не мой любимый профессор актерского мастерства, выслушавший меня чрезвычайно внимательно, но было видно – что-то его смущает. Впрочем, и сам он свою озадаченность не скрывал, но, как ни странно, добиться от него вразумительного ответа о том, в чем же дело, мне так и не удалось. Профессор юлил и уклонялся. Быть может, он не хотел меня обидеть? С другой стороны, скорее всего, я выдаю желаемое за действительное, и нечто совсем иное мешало ему высказаться. Учитель нехотя обволакивал меня нейтральными, ничего не значащими формулировками, пока наконец не заявил: «Вы – очень одаренный человек… Вам обязательно нужно поговорить с М. Он поможет со спектаклем и все объяснит».

Я не мог поверить… Поговорить с самим М.! Почему эта мысль прежде не приходила мне в голову?! Во-первых, я не думал, что он еще жив. Точнее, не так… Имя М. было для меня свято до такой степени, что, пожалуй, я вообще никогда не воспринимал его не только как реального человека, но даже как своего кумира. Он был запредельным, мастером из иного измерения, тогда как мои тогдашние идолы, даже те, что уже отошли в мир иной, представлялись куда более близкими и достижимыми.

Когда-то М. преподавал в нашем университете. Ходили слухи, что у него была какая-то своя школа, хотя никаких книг он не писал и «системы» не формулировал. С другой стороны, авторские методы принято приписывать любому большому мастеру, ставшему легендой. А М., вне всяких сомнений, уже давно был ею. Его спектакли гремели по всему миру еще во времена юности моей мамы, которая и передала мне свою любовь к театру.

Теперь же внезапно выяснилось, что он совершенно реален, жив – и вдобавок мы скоро увидимся! Признаться, уже давно я не испытывал такого волнения перед встречей с кем-либо. Скрывать его было выше моих сил.

М. оказался вполне активным и бодрым еще стариком. Он непрерывно говорил и при этом довольно торопливо расхаживал по комнате, хотя признался мне, что из дома уже давно не выходит. Почему – я так и не понял.

С порога мастер поразил меня тем, что обратился ко мне по имени и отчеству. Якобы он был очень рад и давно хотел познакомиться. М. добавил, что наслышан, поскольку про меня ему рассказывали тот-то, тот-то, тот-то и тот-то. Названные имена поражали воображение в ничуть не меньшей степени – это были крупные режиссеры и известные театральные критики. Мне казалось, эти люди и знать-то не могли о моем существовании, а на деле выходило, что они давно следили за мной, да еще и обсуждали меня с самим М.!

Я онемел. Это не литературная форма, не преувеличение, но реальное положение дел. Мое изначальное волнение сменилось тотальным ошеломлением. Впрочем, при всем желании первые полчаса я бы и слова вставить не мог – мастер говорил без перерыва, причем исключительно обо мне. Он детально изучил всю мою жизнь и, сомнений не оставалось, действительно готовился и ждал нашей встречи. Лишь выпив вторую чашечку кофе, я наконец получил возможность что-то промямлить о своем спектакле, а также показать черновики.

– Разумеется! Не сомневайтесь! Я непременно помогу! Почту за честь! Только перестаньте называть спектакль выпускным. Вы – совершенно гениальный человек! Мы сразу сделаем постановку в большом городском театре, – сказал М., протягивая руку к моим бумагам.

Мне кажется, в тот момент я на некоторое время потерял сознание, хоть это и противоречит тому, что моя память хранит каждое последующее мгновение. Он взял черновики из моих оцепеневших пальцев. Быстро просмотрел их, задал несколько вопросов, выразил тотальный восторг, сообщив, что такой-то его коллега подготовит костюмы, а декорации будет делать другой известный художник, который, как мне казалось, уже десять лет живет за границей. Я спросил М. об этом, он ответил, что ради работы со мной выдающийся мастер обязательно приедет. На премьере непременно будут присутствовать тот-то и тот-то. Ах да, еще тот-то…

Здесь, похоже, я все-таки отключился – внешне это никак не проявилось, – речь не идет об обмороке, но каждое слово мастера было своего рода выстрелом в мой разум. Представления о профессии, о судьбе, о реальности были уничтожены, мозг горел, кровоточил и не мог функционировать.

Придя в себя, я все еще не чувствовал ног, однако это было неважно, поскольку ощущались крылья за плечами. Тем временем наша встреча подошла к концу. Оставив М. свои бумаги, я откланялся. Он также взял номер моего телефона и обещал вскоре перезвонить.

Странно, но события последовавшей недели мне не удается вспомнить, сколько бы ни пытался. На этот раз я допускаю, что наконец потерял сознание вполне буквально, без каких бы то ни было оговорок и экивоков. С момента нашей встречи с М. моя жизнь более не имела смысла вне рамок, щедро очерченных этим великим человеком. Потому сознание вернулось ко мне ровно тогда, когда в комнате раздался телефонный звонок.

Должен отметить, что М. всегда звонил очень рано утром. В такое время я еще, разумеется, спал. Казалось, было важно, чтобы именно его голосом меня, разбуженного, приветствовал начинающийся день. Только вот кому это было важно – ему или мне?

Итак, он позвонил, поздоровался не менее почтительно, чем при встрече, хотя его голос звучал несколько напряженно. После небольшой преамбулы, посвященной моей гениальности, а также филигранному совершенству идей, недоступному большинству даже опытных режиссеров, он наконец перешел к делу. М. сказал, что все придумано и разработано прекрасно, что он уже договорился в главном театре нашего города о моей постановке, нашел средства и почтенного артиста на главную роль, тот уже успел дать свое согласие, вот только по поводу пьесы… Решать, конечно, мне, но он советует брать не Еврипида и тем более не Шекспира, а некого современного драматурга – его имя я слышал впервые – с превосходной исторической драмой.

– Вы его, возможно, не знаете, – М. предугадывал мою реакцию, – но он очень хорошо знает вас. Когда я сообщил, что именно вы возьметесь за пьесу, автор обрадовался как ребенок. Еще раз повторю: решение принимать только вам, и никому другому, но я уверен – это будет удивительный спектакль! Курьер принесет вам текст с минуты на минуту. Прочитайте, подумайте и сообщите о своем решении.

Не знаю, как так вышло, но свое согласие я дал незамедлительно. Это меня удивило и, признаться, изрядно огорчило. Отчего я не принялся отстаивать Шекспира и Еврипида, спектакли по которым зримо представлял себе, ведь уже поставил их в своей голове, уже любил, уже сыграл первую сотню раз? Во время разговора с мастером я продал не за грош и «трагичнейшего из трагиков», и того, кто считался «яркою зарею и торжественным рассветом эры нового истинного искусства». За какие сребреники? Нет! Это не просто слабость, это… предательство! Но тут раздался звонок в дверь – курьер принес текст.

Нужно сказать, что пьеса мне на самом деле очень понравилась. Она оказалась неожиданно сильной, так что мои переживания вскоре улеглись. Я перезвонил М. и сообщил, что получил текст, ознакомился с ним, а также подтвердил уже высказанную прежде готовность ставить именно это произведение. Он довольно спокойно ответил: «Вот и прекрасно», – будто ничего другого услышать не ожидал. Затем последовал набор довольно подробных инструкций по поводу того, что и как мне надлежало делать дальше. Вкратце: в первую очередь следовало сходить в театр, познакомиться с дирекцией и труппой, а потом позвонить почтенному артисту.

– Можно ли на этой неделе принести вам наброски?

– Что?.. – М. явно не ожидал такого вопроса. Впрочем, он с готовностью пошел у меня на поводу. – Ах да, конечно.

На этом мы распрощались, и я поспешил выполнять распоряжения.

Большой театр нашего города нравился мне с детства. Сколько юношеских потрясений, сколько катарсисов пережито в этом зрительном зале! Я бывал здесь сотни раз, но никогда прежде не входил в это старое здание так, как теперь.

Сначала, я являлся сюда простым зрителем. Это приятный статус, что-то среднее между гурманом в ресторане и пассажиром в автобусе. От зрителя ничего не зависит – он платит в кассе и оставляет пальто гардеробщице. При этом даже тот номерок, который разоблачившийся получает взамен одежды, определяется не им, а слепой судьбой в обличье пожилой женщины. Далее зритель отдается во власть драматического действа. Другое дело, что именно в этом театре большинство спектаклей меня не разочаровывало, а потому чужая власть была сладкой.

Примерно пять лет назад я начал заходить сюда как студент театрального университета. Должен отметить, что это куда менее отрадный статус. Учащимся полагается бесплатный или льготный билет, потому кассиры, администраторы, уборщики и прочий обслуживающий персонал смотрит на «них» – я уже не чувствовал никаких связей с университетской братией, хотя формально все еще к ней принадлежал, – как на дармоедов. В свою очередь, члены труппы, как правило, видят в сегодняшних студентах завтрашних конкурентов или обидчиков, которые обязательно займут их насиженные места.

В этом было что-то непоправимо абсурдное, поскольку речь не шла об обмане и кознях – за редчайшим исключением, вчерашний выпускник никак не мог «подсидеть» старого артиста. Это был естественный ход вещей, с возрастом последние теряли возможность исполнять любимые роли, и их заменял молодняк. Студенты были виноваты только в том, что родились на несколько десятков лет позже… Аналогичная история происходила с режиссерами, художниками и прочими – все они злились, что стареют. А особо им досаждал тот факт, что молодежь смотрела на мир иначе.

В результате творческая братия тоже была не очень дружелюбной. Что этому мог противопоставить студент? Ему оставалось лишь надеяться, что мнение кассиров, администраторов и уборщиков окажется безосновательным, а опасения артистов, режиссеров и художников – полностью обоснованными.

Сейчас же я впервые открывал дверь театра как постановщик будущего спектакля. Внешне это никак не проявлялось, но внутри меня все было иначе. Гордость, радость – это только слова, которые имели лишь условные, поверхностные, номинальные связи с моими чувствами. Если я и гордился, то не столько собой как человеком и режиссером, сколько своей биографией – как текстом, в котором, мне казалось, появляется первая важная строка.

К сожалению, это настроение оказалось весьма хрупким. Счастливый, я вошел к директору, представился секретарше, но, в отличие от М., а также того-то, того-то, того-то и того-то, она обо мне ничего никогда не слышала, а потому сразу попыталась выдворить из приемной. Мы начали спорить, я нагло заявлял, что директор меня не только ждет, но даже будет рад встрече. Теперь мне ясно, что со стороны это походило на речи типичного городского сумасшедшего. Уверен, пару раз в месяц охранники непременно выводят таких из этого кабинета.

По счастью, на шум вышел сам глава театра. Он оказался весьма приятным и миролюбивым человеком. Мы познакомились, но у меня создалось впечатление, будто и он не имеет ни малейшего понятия о том, кто я такой. Десять минут мне потребовалось для того, чтобы удостовериться, что директор вовсе не шутил… В то же время происходящее не было похоже и на подготовленный М. розыгрыш-инициацию… Обескураженный, я спросил:

– Так что, он не звонил вам по поводу меня?

– Кто? М.? А разве он еще жив?

Глава театра выглядел совершенно искренним, и я недоумевал. Я предположил, что мой благодетель связывался не лично с ним, а с кем-то из режиссеров, администраторов или артистов. Нельзя было исключать, что он звонил в литературную часть, в костюмерный цех, гримерам, реквизиторам, билетерам… В голову приходили совершенно бессмысленные гипотезы. Я был готов допустить все что угодно, кроме самого, казалось бы, очевидного – что М. вообще не звонил в театр.

По всей видимости, мой огорошенный вид тоже вызывал доверие, и, как ни удивительно, директор не выставил меня, а позволил остаться и поискать в театре того, с кем М., быть может, действительно говорил.

Изгнан я был примерно через полтора часа. Более никто не проявил ко мне такого такта и внимания, напротив, надо мной посмеялись. Растерянному и обиженному, мне вновь пришлось оказаться всего лишь студентом режиссерского факультета, стоящим у дверей городского театра на улице под дождем.

Домой я шел в растрепанных чувствах. Что было не так? К кому именно мне следовало обратиться? Неужели во время телефонного разговора с М. я прослушал заветную фамилию или упустил еще какие-то настолько значимые детали, что без них вся наша затея идет прахом? Что мой благодетель подумает?! Как мне смотреть ему в глаза?

Всю ночь я ворочался и не мог уснуть. Перезванивать мастеру было немыслимо. Помимо всего прочего, под утро в памяти всплыл почтенный артист, с которым тоже надлежало связаться минувшим днем. Какой позор! Что же делать? В отчаянии, изрядно выпив, я наконец сумел забыться сном.

Проснувшись в середине следующего дня и приведя себя в порядок, я сразу набрал номер артиста. В трубке ответил заплаканный женский голос. Стоило позвать к телефону нужного мне человека, как на том конце провода раздался плач. Вскоре подошла другая женщина и сообщила, что ответить ее брат не сможет, поскольку сейчас проходят его поминки.

Не то чтобы я огорчился. Скорее был крайне удивлен. Что за ерунда? Впрочем, быть может, это невероятное стечение обстоятельств – М. договорился, после чего артист скоропостижно умер в течение суток. Но все-таки ситуация представлялась довольно странной. Далее без разговора с моим благодетелем действовать было невозможно. В этом стыдно признаться, но я даже немного обрадовался – смерть исполнителя главной роли, в отличие от случая в театре, давала мне повод и основание, чтобы ему позвонить.

– Я слышал, такое горе… – сказал М. совершенно индифферентно. – Но вы не волнуйтесь, мы пригласим того-то, того-то или того-то.

Три чрезвычайно известные фамилии вновь вскружили мне голову. Однако как же заговорить о встрече с директором?..

– Прошу прощения, – начал было лепетать я, – но вчера в театре произошло недоразумение…

– Да, несомненно, – М. резко перебил меня, – директор позвонил мне сразу после того, как вы расстались. К сожалению, в его ведомстве левая рука не знает, что делает правая, а уж головой они вообще не пользуются… Не волнуйтесь, я уже договорился в другом театре. Вас там ждут с нетерпением. Отправляйтесь завтра же.

– Тогда на этой неделе занесу вам наброски? – Надежда взрывом вспыхнула во мне.

– Вне всяких сомнений! – На этот раз М. уже был готов к такому вопросу. – Мои двери открыты для вас в любое удобное время.

Я принялся за работу и уже к вечеру имел массу идей, касающихся будущей постановки, в виде записей, набора рисунков и даже небольшого макета, который нести к М. пока не было нужды.

Энтузиазма у меня даже прибавилось, несмотря на то что главный городской театр в новых обстоятельствах был заменен на периферийный. Хотя если на сцену выйдет тот-то, тот-то или тот-то, все и так будет в порядке. Меня даже удивило, что я не огорчился из-за смены площадки. Быть может, это связано с тем, что вчера мне уже пришлось похоронить свою мечту, но вот теперь она вновь восстала из пепла, вновь сияет и манит, такая близкая, такая вожделенная.

В новом выбранном М. театре прежде я бывал лишь пару раз, причем довольно давно, а потому совсем не помнил его устройства. Кроме того, за прошедшие годы все могло измениться. Впрочем, увиденное соответствовало ожиданиям.

Никаких волшебных чувств на этот раз уже не было, но были другие, не менее занятные: я входил в здание не как блистательный режиссер-дебютант, но в качестве битого жизнью бывалого постановщика, виртуоза преодоления неподатливых и противных искусству житейских катаклизмов. В моей биографии появлялась вторая строка. Тем не менее никак не удавалось избавиться от мысли, что и отсюда меня выгонят с позором. «Ох уж и устрою я тогда этому М.! Не посмотрю на его славу и величие!» – так думалось мне, хотя опасения были напрасными.

Директор оказался значительно менее приятным человеком, правда, в отличие от предыдущего, был предупрежден о моем визите, а также о постановке. Он сказал, что «все это можно сделать». Подчеркиваю: «…можно сделать». Ясно, что решительно никто здесь не был рад моему приходу. Вопреки заверениям М., мне не удалось найти ни одного человека, который бы «ждал меня с нетерпением». Напротив, каждый встреченный, казалось, подчеркивал своей интонацией, что делает мне огромное одолжение, что я – обуза и повинность для всех. Но это уже детали и тонкости театральной жизни, а значит, мне ли, «бывалому постановщику, виртуозу преодоления неподатливых и противных искусству житейских катаклизмов», обращать на них внимание?

Я попросил, чтобы меня познакомили с артистами. В свою очередь, далеко не все исполнители соизволили снизойти до знакомства со мной. Так или иначе, но в глаза сразу бросалась важная проблема: в пьесе было одиннадцать мужских ролей. Каждой соответствовал – пусть и не строго – свой типаж. И это не считая массовки. В труппе не очень большого театра я мог найти не больше шести подходящих артистов. Как же быть с остальными? Пришлось спросить директора, можно ли привлечь людей из других театров. Он ничего не ответил, только раздраженно выдохнул, покачал головой и ушел восвояси, оставив меня одного на сцене.

Решив, что обсуждать эту проблему разумнее непосредственно с М., я отправился домой, где до утра корректировал свои наброски с учетом конфигурации сцены, объема зрительного зала и прочих полученных сведений. Днем же я пошел в гости к старому режиссеру, чтобы рассказать о своих соображениях по результатам знакомства с театром.

М. выслушал меня крайне внимательно и традиционно восторженно. По его словам, лучше придумать было нельзя. Ему остается только даваться диву, как я, столь юный человек, способен настолько глубоко проникать в комплексную ткань такого серьезного произведения! Но… с моего позволения, он бы хотел рассказать, как сам представлял себе спектакль по этой пьесе. Разумеется, возражать я не мог и не стал.

Рассказ М. занял в пять раз больше времени, чем мой, ведь был куда обстоятельнее. Он включал все, от мельчайших деталей будущей постановки, описания декораций, звукового и светового оформления, костюмов до идей относительно дизайна оригинальных билетов и программок. В заключение маститый режиссер предложил нескольких малозначительных изменений текста пьесы, включая пару, должен признать, весьма удачных реплик, которые, по его словам, пришлись по сердцу и драматургу. Закончил он фразой: «Вот именно так давайте все и сделаем».

Нельзя сказать, что видение М. мне не понравилось. Оно было очень интересным, тонким, но… не моим. Однако я опять ответил: «Хорошо» – и вновь был поражен собственной податливостью и неспособностью бороться за свой спектакль. Впрочем, со временем я убедил себя, что дело вовсе не во мне, а в гипнотических способностях мастера.

Дальнейшие события позволю себе описывать более бегло. Заботу о нехватке артистов определенных типажей мой покровитель обещал взять на себя, но в течение недели ничего на этом поприще не произошло. Четырежды я звонил ему прямо из кабинета директора. Всякий раз М. утверждал, что уже сделал необходимые распоряжения, а самые лучшие исполнители давно мечтают участвовать именно в моем спектакле и именно в этом театре. Когда первая неделя, наполненная подобными обещаниями, подходила к концу, мне уже было невыносимо трудно сдерживаться, чтобы не вспылить. Но, как ни удивительно, в тот самый момент, когда я было собрался вновь войти в кабинет директора, чтобы набрать телефон М. и поинтересоваться, за кого он меня, в конце концов, принимает, двери театра распахнулись и возник первый артист, пришедший на прослушивание.

Совсем юный, вчерашний выпускник провинциального училища, он не подходил ни на одну вакантную роль по типажу, но если бы этот человек не появился, М. не удалось бы избежать скандала. С тех пор действительно периодически стали возникать какие-то артисты. Разумеется, о том-то, том-то или том-то речи не шло, это были совершенно неизвестные люди, дебютанты, уволенные пропойцы, амбициозные скандалисты, несостоявшиеся самоучки… В общем, контингент вызывал большие сомнения. С натяжкой я мог занять в спектакле разве что одного из числа тех, кто пришел в течение трех месяцев, да и то предпочел бы этого не делать, а найти кого-то другого.

Похожая история происходила с декорациями. М. с пеной у рта настаивал, что над сценой будет висеть настоящий колокол исполинского размера. Согласно его задумке, с одной стороны, он должен изображать свод, своеобразную крышу аллегорического дома, а с другой – артисты будут бить по нему молотами, извлекая чрезвычайно громкие, но красивые звуки в драматичные моменты.

Вынесем за скобки вопрос о том, откуда бы взялся такой колокол, – режиссер заявил, что его отольют по эскизу специально для спектакля и мне не стоит об этом беспокоиться. «У вас и так дел невпроворот», – говорил он, улыбаясь, и в этих словах со временем мне начала слышаться издевка. Но когда я сообщил в театре о том, что собираюсь повесить на балках настоящий колокол диаметром в три четверти сцены, все решили, что мой разум помутился – мне же пришлось выдавать эту безумную идею за собственную.

Очевидно, что никому другому, кроме разве что М., не пришло бы в голову ничего подобного. Громадину бы изготовили, например, из папье-маше, а звон раздавался бы через динамики, став элементом фонограммы. «Вы понимаете, что балки не выдержат?! Они сломаются, даже если вы его просто повесите! – кричал на меня директор. – А уж от ударов, когда пойдет вибрация… Да и как вы собираетесь внести чертов колокол в театр?! Он же не пройдет в двери! Я уж не говорю о том, что артисты и зрители в первых рядах могут оглохнуть! Зачем это все нужно?! Подобное безумие разве что М. устраивал в лучшие годы». Несчастный глава театра сам не осознавал заключенной в его словах иронии, но я от души посмеялся, выйдя из кабинета. Более того, мне было очевидно еще и то, что колокол окажется непропорциональным – при заданном диаметре и обычной форме он попросту не поместится над сценой по высоте. Значит, и «голос» его будет странным, вовсе не таким, как хочет мой благодетель… Я все это понимал, но в присутствии директора был вынужден настаивать.

При следующей встрече с М. мне не удалось убедить его уменьшить исполина хотя бы вдвое, а ведь это бы решило по крайней мере часть проблем. Но режиссер стоял на своем и не собирался идти на компромиссы. После нескольких подобных разговоров он обещал, что вскоре решит и вопрос с тем, как внести огромный колокол в зал. Когда ситуация вновь оказалась на грани скандала, в театре появился первый строитель, который начал производить замеры для, как он выразился, «расширения дверного проема». В последующие дни привозили отбойные молотки, цемент, приезжали разные инженеры… Директора это всерьез настораживало, поскольку подобные работы, как я понял, с ним никто не согласовывал. Он сам позвонил по этому поводу М. Что тот ему сказал, мне не известно, но – факт остается фактом – после их разговора глава театра более не беспокоился.

Шли месяцы, никакие работы так и не начались, хотя строители постоянно слонялись в театре, мешая репетициям. Пару раз они даже ударили молотом по стене, но, выяснив, что она несущая, отложили эту деятельность, увезли одни инструменты, привезли другие.

Было еще множество подобных ситуаций, некоторые из которых даже сейчас стыдно вспоминать. Как я мог ему верить?.. Почему после первого из сотен никуда не ведущих обещаний я не бросил спектакль и не пошел на поклон к своим прежним педагогам?..

Все происходящее напоминало кафкианский сюжет, в котором в качестве К. выступал не М., а я. В то же время, в отличие от историй Кафки, абсурд моей жизни исходил от совершенно конкретного человека, и это делало ситуацию принципиально иной.

М. обладал запредельной убедительностью. Когда он начинал говорить, сомневаться в его словах было не просто трудно, а невозможно, несмотря на то что до того он многократно врал. Впрочем, в том-то и дело, всякий раз он «не совсем» врал… Его слова и прожекты в нужный момент таинственным образом находили чрезвычайно скупые подтверждения и намеки на достоверность. Это питало веру и надежду, но ничего не давало для дела…

Зачем? Для чего он устраивал это все? Первейшее предположение, которое придет в голову любому человеку, посвященному в детали истории, будет состоять в том, что немощный старый режиссер, уже не выходящий из дома, решил поставить свой – именно свой! – спектакль руками молодого и энергичного человека. Казалось бы, это лежит на поверхности. Я сам так думал до поры. Но ведь никакого спектакля не получалось. Все затеи М. разбивались вдребезги или улетали в пустоту. Тогда зачем?..

Так прошло полгода моей жизни. Естественно, поставить дипломный спектакль в этом театре мне не удалось. Было решительно нечего показать педагогам, и, несмотря на блестящую прежнюю успеваемость, я провалился. Все это время М. твердил, что получать диплом совершенно ни к чему, поскольку после того, как мой будущий спектакль прогремит, никто даже не вспомнит о том, как я бросил университет. Или, наоборот, газеты этим заинтересуются и постфактум сделают интригующей строкой моей биографии. «Поверьте мне, – совесть все еще не мешала ему требовать доверия, – это не будет иметь никакого значения! Ведь художник – он перед Богом, а не перед людьми!» Режиссер частенько заканчивал свою речь какой-нибудь громкой фразой, которая, стоило лишь вдуматься, не имела отношения к сути дела.

Как ни удивительно, в университете мне пошли навстречу и в виде исключения позволили еще раз отучиться на выпускном курсе. Однако я был настолько поглощен спектаклем, настолько загипнотизирован и подчинен М., что на занятиях не появлялся. Вскоре меня отчислили.

В отсутствие стипендии содержать себя стало гораздо труднее. Хоть она была совсем небольшой, но к ней присовокуплялись гранты для подающих кому-то надежды. Были и иные надбавки и поощрения. Стоило добавить сюда то, что мне присылали родители, как возникала сумма, делавшая выживание, по крайней мере, возможным. Теперь же этого не было. М. довольно давно говорил, что вскоре его друг, любитель театра из Монако, выплатит мне огромный гонорар, но, как и все прочие обещания, это оставалось лишь словами.

Я голодал, но почему-то продолжал слушать его завораживающие речи, уже практически теряя способность отличать реальность от вымысла. Вероятнее всего, я сходил с ума. Но вот в одно прекрасное, чрезвычайно раннее утро раздался очередной телефонный звонок. Мой покровитель в свойственной ему манере сообщал, что, похоже, в этом театре ничего не получается – после года мытарств он все-таки согласился это признать, – но только что ему удалось договориться о другом головокружительном варианте. Спектакль обязательно будет поставлен на одной из небольших элитарных сцен Ковент-Гардена. «Срочно вылетайте в Лондон! В аэропорту вас встретит делегация во главе с министром культуры Великобритании. Обязательно – вы слышите? – обязательно купите смокинг! Вы едете надолго, потому арендовать выйдет значительно дороже». Говорить человеку, не обедавшему два дня, про смокинг, предлагать мне ехать в Англию… Это была уже не ложь, а бред. Выносить его я более не мог, и то, что в свою очередь услышал М., приводить здесь не стану. Когда я закончил свою пламенную речь, мне оставалось только бросить трубку. Это был наш последний разговор.

Из моей жизни исчезло чудо. Неказистое, выматывающее, подчас пугающее, но такое привлекательное, ради которого хотелось жить. Тосковал ли я по нему потом? Трудно сказать, поскольку мой разум был слишком измучен.

Относительно громкий дебютный спектакль мне удалось поставить лишь через четыре года – это был «Ипполит» Еврипида. В течение двух лет я боролся за выживание. Работал в театрах сначала уборщиком и гардеробщиком, потом артистом и помощником режиссера. Со временем меня восстановили на факультете, хотя многие педагоги так и не простили мне свои обманутые надежды. Я был чрезвычайно благодарен судьбе и профессорам за очередной шанс и, как никто, понимал всех, таивших обиду. Честно говоря, надутые губы и злые взгляды педагогов неизбежно вызывали у меня грустную улыбку умиления, ведь им даже в кошмарном сне бы не привиделось то, что с моими надеждами сделал М.

Каждый дальнейший шаг, каждое дело, каждая постановка давалась мне с большим трудом. Но сейчас, когда минуло уже пятнадцать лет, я хочу поблагодарить судьбу за то, что она послала мне встречу с великим режиссером. Теперь я точно знаю, для чего он делал все то, что делал, а главное, зачем он позвонил в то утро. М. прекрасно понимал: рассказ о Ковент-Гардене – это «too much»[2]. Он понимал, что этим звонком ставит жирную точку в наших отношениях, отталкивая меня навсегда. Он понимал и поступил так, поскольку мое время настало, ведь я прошел его школу до конца.

Гипотеза Дедала

Гюнтер казался человеком скромным. На первый взгляд это противоречит амбициозности его замысла, но следует понимать, что, ставя перед собой высокую, практически невыполнимую задачу, он совсем не думал о славе, общественном признании, статусе… Те, кто знал его лично, сказали бы, что во всей своей деятельности Гюнтер, скорее всего, вообще не видел никакой цели, кроме удовлетворения собственного интеллектуального порыва. Такой уж он был человек. С другой стороны, если подумать, то сама его идея, монументальная и бескомпромиссная, оказывалась крупнее любого смысла.

В то же самое время в пользу чрезвычайной скромности Гюнтера говорит тот факт, что, несмотря на долгие годы работы, никто из коллег, учеников и читателей не знал или, по крайней мере, сейчас не может вспомнить даже его фамилии. Смутно припоминают, что она была очень простой и распространенной – то ли Шмидт, то ли Фишер, то ли Мюллер, то ли Майер, то ли Шварц, то ли Рихтер, то ли Вагнер. «В Германии быть Шмидтом – все равно что и не быть вовсе», – мог бы с улыбкой сказать Гюнтер. Во всяком случае, эта шутка вполне в его духе. На нее следовало ответить, что быть в Германии Вагнером – это значит о-го-го как много! Дескать, вагнеров миллионы, но Вагнер-то один! В пику сказанному он наверняка не преминул бы назвать какого-то неожиданного выдающегося Вагнера – экономиста Адольфа, писателя Генриха или его тезку-шахматиста. Быть может, прозвучало бы имя физика и изобретателя Герберта, археолога Иоганна, естествоиспытателя и путешественника Морица, музыковеда Петера, генерала Эдуарда… Или, например, Гюнтер мог парировать, заявив, что, если бы фамилия того самого Рихарда Вагнера была иной, сути дела это бы нисколько не изменило, просто в энциклопедии он располагался бы на другой странице. Только и всего. Если представить, что спорщик выбрал последний вариант ответа, то можно было бы возразить, что, раз он сам это признает, следовательно, пресловутая фамилия, какой бы она в конечном итоге ни оказалась, все-таки имеет значение, хоть и не априорное. Гюнтер, несомненно, продолжил бы баталию, но что именно он бы сказал – гадать нет смысла. Все равно, сколько я ни расспрашивал, никто из его знакомых не мог припомнить подобного разговора.

Зато почти каждый с удовольствием вспоминает, как познакомился с Гюнтером. Ваш покорный слуга слышал с десяток вариаций истории о том, что на первую просьбу представиться он отвечал: «У меня сейчас нет имени». Хотя этот сюжет я могу рассказать и от своего лица, ведь наше знакомство произошло точно так же.

Гюнтером он начал называть себя значительно позже. Думаю, это, как и все в его жизни, связано с какими-то идеями и изменениями его концепций. Также я убежден, что вовсе не это имя было дано ему матерью при рождении. Тем не менее раз он сам его выбрал, то и мы будем в дальнейшем пользоваться им.

Гюнтер был, что называется, кабинетным философом – впрочем, много ли вы видели иных, – профессором и настоящим мыслителем. Он оставил немало опубликованных работ, которые, как ни жаль, затерялись на полках с другими современными трактатами. Это в высшей степени досадно, поскольку наследие Гюнтера могло бы создать обширный плацдарм для размышлений, стать предметом обстоятельных исследований, а то и положить начало новой философской школе. Однако не помог этому даже его недюжинный литературный талант, выгодно выделявший тексты Гюнтера в сонме иных сочинений такого рода.

Как ни жаль, но уже сегодня можно с уверенностью утверждать, что его наследие не будет «открыто» по прошествии лет. Время внезапных находок, обнаружение «сокровищ» в результате «раскопок» на полках библиотек осталось позади. Теперь с каждым днем они оказываются погребенными все надежнее. Этот процесс набрал слишком большую скорость, и безжалостное время не разбирает, каких текстов остро недостает человечеству, а какие можно забыть без потерь.

Случай с Гюнтером сложен еще и потому, что даже беглое введение в его комплексное мировоззрение займет слишком много времени и потребует значительных усилий, как от меня, так и от вас, дорогой читатель. Так что от этого пока придется воздержаться. Скажу только, что его – воспитанника, апологета и продолжателя рафинированной немецкой философии бытия – занимали более проблемы разрешения противоречий, таящихся в существующих, прошедших через века идеях, нежели создание новых учений. На фоне тотальной страсти всех и вся культивировать сугубо свои, зачастую не стоящие выеденного яйца мысли, даже не удосужившись познакомиться с тем, что делали предшественники, уже само по себе скромное желание Гюнтера выступать в качестве «лекаря идей» вызывает огромное уважение и симпатию.

А ведь действительно многие фундаментальные доктрины, которые в свое время выглядели долгожданными неоспоримыми откровениями, с каждым новым веком разрушались на глазах историков и философов и, стало быть, нуждались в лекаре. Гегельянство, будоражившее умы полтора столетия, концепция сугубо двойственной диалектики, давно выглядит наивным упрощением и уплощением рельефной картины мира. Универсум собирает воедино, определенно, существенно более сложная связь, чем «единство и борьба». Вдобавок отнюдь не только противоположности участвуют в ней.

Концепции категорического императива и «вещи в себе» Иммануила Канта несли несомненный отпечаток почти потустороннего совершенства, но после катастроф XX века стали выглядеть как сугубо учебные построения, подходящие для блистательной диссертации, но не для жизни.

Еще больше проблем обнаруживалось в философских доктринах, так или иначе постулирующих отсутствие смысла бытия. Гюнтер обратил внимание на то, что если его нет, то знание и передача этой «благой вести» становится не только бессмысленной, но зачастую вообще невозможной.

В качестве примера рассмотрим доктрину экзистенциализма. Итак, пусть объективной общей истины не существует. Тем не менее существуют частные, обладающие свойством экзистенциальности, то есть связанные с отдельным человеком, конкретным прецедентом бытия. Если субъекту что-то кажется истинным, то это характеризует исключительно субъект, и больше ничего. Такую истину нельзя делегировать, преподнести кому-то другому, в том числе и читателю философских трактатов. Точнее, в интересах каждого конкретного субъекта не опираться на чужие истины, но только на свои, экзистенциальные.

Теми или иными словами именно это сообщает широкий круг мыслителей от Кьеркегора и Ясперса до Сартра и Камю. В том случае если они ошибаются, то практического смысла в знакомстве с их трудами нет, кроме разве что расширения кругозора еще одним людским заблуждением. Но если они правы, то дела куда печальнее, ведь универсальной истиной сказанное быть не может, а какое нам дело до неделегируемых истин чужих прецедентов бытия?

Нужно все-таки отметить, что экзистенциализм, особенно в сартровском варианте – не стоит думать, будто внимание Гюнтера было сфокусировано исключительно на немецких мыслителях, – казался ему достаточно резонным, но не в этом дело. Допустим, что некий философ создал концепцию, которая деформирует категорию смысла. Какие в таком случае средства остаются у автора для того, чтобы донести до читателя зерно обнаруженной, пусть и мнимой истины, таящееся в этой концепции? Можно ли предугадать червоточину, заложенную в рациональном построении, которая разрушит его под действием внешних исторических обстоятельств, при условии того, что сами эти обстоятельства на момент создания доктрины невозможно себе даже вообразить? А может, обстоятельства ни при чем? Может, некое учение – это как раз та самая константа, которая обнажает неуклонное изменение человека как биологического вида? Вот такие вопросы занимали Гюнтера.

Еще раз повторю, его работы – предмет для отдельного и подробного разговора, но есть одна гипотеза, прекрасная настолько, что если из всего им созданного в людской памяти сохранится только она – это уже будет неплохо.

К сожалению, ее невозможно сформулировать и передать словами автора, поскольку отдельного описания Гюнтер не оставил. Нечего процитировать, не на что сослаться… Однако до нас дошли опирающиеся на нее труды, с помощью и на основании которых можно попытаться ее изложить. В силу этого я должен признаться, что существование некой гипотезы, стоящей за позднейшими работами Гюнтера, это по большому счету мои домыслы. Тем не менее, сколько бы я ни размышлял, никаких других объяснений появления этих текстов придумать мне не удалось. Кроме разве что самого печального предположения. Но даже допустить мысль о том, что итоговые труды жизни моего друга были не более чем помутнением его рассудка, я не могу.

Около десяти лет назад Гюнтер изрядно удивил всех тех, кто входил в его ближний круг, кому он в первую очередь показывал свои тексты. Из-под пера мыслителя вышел удивительно наивный, если не сказать смехотворный, космогонический трактат, значительно уступающий в обоснованности даже тем, что были написаны пять, шесть, семь, восемь столетий назад. Собственно, это сочинение и походило скорее на литературную стилизацию под произведения богословов Средних веков или эпохи Возрождения, нежели на результат философских размышлений современника. Относиться к этому тексту серьезно отказывались решительно все. Большинство от души посмеялись, тогда как отдельные злые языки сразу начали поговаривать, будто Гюнтер сошел с ума.

Когда он выдал на-гора третий подобный труд, описывающий происхождение людей от подводных камней, а также развивающий представление о том, что внутри каждого человека находятся пять птиц, отличающихся размером и повадками, всеобщее веселье сменилось настороженностью. Многие тогда отвернулись и тихо ушли из его жизни, поскольку говорить Гюнтеру о том, что его светлый и яркий разум более не существует, никто не хотел. Именно поэтому, когда через несколько лет он и сам исчез, никакого резонанса не последовало. Те, кто его еще помнил, сделали вид, будто ничего таинственного в этой истории нет, просто безумец, вероятно, решил, никого не предупреждая, уединиться в какой-то келье и продолжить творить свои абсурдные тексты.

Но прежде чем уйти, Гюнтер написал еще немало. Он вообще был чрезвычайно плодовитым мыслителем. Тогда-то я и подумал, что раз мозг не изменяет ему в смысле количества порождаемых идей, почему же все решили, будто он подведет своего обладателя в смысле качества? Моя логика тут небесспорна, однако призна́юсь, что именно по этой причине я принялся внимательно перечитывать его труды и довольно скоро понял, в каком же ужасном, несправедливом и недальновидном заблуждении пребывает большинство наших общих знакомых. Ведь этими текстами Гюнтер, быть может, начал и с успехом вел самую важную часть своей работы в жизни.

При всем пристрастии к кристальной философской мысли, детерминизму и логической обоснованности автор довольно рано понял, что столько, сколько помнит себя человечество, подобные средства не оказывались адекватными реальности. За многовековую историю мысли они помогли создать лишь путаницу, не давали ответов, но только приумножали вопросы. Великие концепции неизменно понимались ошибочно, идеи плодили заблуждения. Если говорить о философии, то люди поднаторели лишь в одном – в превратном ее толковании. И вот тогда Гюнтер подумал: что, если истинное знание можно передать как угодно, только не непосредственно?

Его поздние сочинения становились все сложнее. И хоть они походили на образчики богословия XIII–XVI веков, задачи, стоящие перед Гюнтером, были принципиально иными, а труды отличались нарочитой изощренностью.

Когда Сведенборг писал, что существует четыре мира: природный и духовный универсумы, а также ад и рай, – он в силу каких-то причин думал, что так есть на самом деле. Высказывая свои соображения, шведский естествоиспытатель делал, как ему казалось, шаг навстречу истине. Когда он говорил, будто ангелы бывают трех цветов: красные, лазоревые и белые, – Сведенборг считал, что дело так и обстоит. Быть может, ему являлись небесные создания всех этих разновидностей. Когда он писал, что на третий день после кончины, переходя в духовный мир, благодетельные люди становятся голубями и овцами, тогда как грешники – совами и летучими мышами, он – уж не будем сейчас обсуждать почему – в этом не сомневался.

Бонавентура утверждал, что у человека имеется три ока – мысленное, телесное и созерцательное, – поскольку находил их в себе и других. Мейстер Экхарт действительно видел разницу между божеством и богом, наглядно, а не умозрительно представляя себе «полную чистоту божественной сущности». В отличие от них, когда Гюнтер писал, что для каждого человека на земле существует дерево, в котором обитает его альтус – третий из четырех (наряду с традиционной душой, архонтом и «дном ока») структурных элементов его возвышенной субстанции, – он так не думал ни секунды.

Учение катаров, в котором бог представал как некий исполнительный ремесленник, что, в свою очередь, допускало возможность его ошибок, а также предполагало, будто он вовсе не является вершиной иерархии, было сплавом широкого спектра восточных и западных религиозных трактатов. Многие люди погибли, отстаивая эту ересь, видя свою цель лишь в одном – скорректировать тотальные заблуждения традиционного христианства. Гюнтер бы не стал отдавать жизнь за концепцию того, что боги – а у него их множество – это своего рода крестьяне, совмещающие работу возницы, пахаря и сеятеля. Он не пошел бы за это на смерть отнюдь не потому, что не был верен своему делу. Просто он не предполагал, что так оно и есть.

Мой друг создавал заведомо ложное учение, которое глупо было принимать. Он рисовал картину, полную избыточности и противоречий, в которую невозможно было верить. Его мир оказывался настолько сложным и испещренным деталями, что даже запомнить и ориентироваться в нем никто бы не смог. Что же оставалось? Читатель его поздних трудов неизменно оказывался в смятении, и первая же соблазнительная его мысль состояла в том, что все это какой-то абсурд, который исключает «правильное понимание». Но ведь если за всю историю человечества идеально отточенные идеи так и не создали представления об истине, то, быть может, неуловимая таится в ложном понимании ложного? Если истину не удавалось сформулировать непосредственно, то почему бы ей не возникнуть опосредованно, из блужданий по пугающему лабиринту абстракций, нарочитых усложнений и недомолвок Гюнтера?

Его мнимый хаос является сугубо интеллектуальной конструкцией. Поздние работы моего друга, хоть внешне и напоминали древних богословов, были попросту невозможны во времена, когда люди, подобно Бонавентуре, Экхарту или Сведенборгу, видели свою задачу в том, чтобы выразить структуру мира, как он есть. Гюнтер уже не тешил себя амбициозными надеждами. Он создавал универсум, которого не существовало и не могло существовать. Пользовался не древними книгами и не опытом экстатических Откровений, но дорогами разочарований, интеллектуальных тупиков, развилками неоднозначностей. Именно поэтому результат его труда, мне кажется, наиболее разумно называть лабиринтом, в котором на каждом шагу встречаются или мерещатся следы чудовища.

Последние годы на кафедре Гюнтер только и занимался тем, что оттачивал, доводил до некого, ведомого лишь ему совершенства свой лабиринт, в котором не было входа, но, быть может, где-то таился выход. Впрочем, где именно – не знал и сам автор. В связи с этим я уверен, что если бы мой друг не исчез, то вскоре он в очередной раз сменил бы свое имя. На этот раз, я не сомневаюсь, он стал бы называться Дедалом. Потому я вновь приступаю к чтению его текстов – в поисках то ли выхода, то ли Минотавра.

Эхнатон

«Отец, ты стар и мудр, так объясни же мне, для чего мы нужны? Послушай, от века владыка Египта – гарант благосклонности богов к стране, но думаю, даже ты не веришь в сказки о том, что правитель является воплощением Хора. Во-первых, сейчас мы с тобой вдвоем на троне. Хор погибает и беспрестанно рождается вновь, но одновременно двух Хоров быть не может никогда. Во-вторых, ты тяжело болен, и, согласись, вряд ли бог станет болеть. Нет, отец, я очень тебя люблю, но ты не божество. А я?.. Знаешь, я много думаю об этом, но пока ничего подобного в себе не нахожу.

Так для чего же мы? Для того чтобы молить всевышних, принося им жертвы в дорогих одеждах, не оскорбляющих их взор? Да, подношения наши так ценны, что их не стыдно отдавать даже божествам. Если это скот и яства, то их столько, что можно годами кормить несколько деревень. Если это драгоценности, то на них можно было бы устроить пир для всех жителей столицы.

Простым людям запрещено жертвовать и даже обращаться к всевышним, они могут делать это только через жрецов-посредников. Но, отец, представь ситуацию – у крестьянина заболела мать, и он решает пролить на алтарь кровь своего единственного теленка. Этот теленок представляет для него куда большую часть имущества, чем стадо быков для нас с тобой… Да что там, чем вся деревня с этим несчастным крестьянином, его матерью, другими жителями и их скотом… Мы не замечаем, что владеем ими, не заметим, и если они все исчезнут на алтаре.

А теленок бы вырос, заменил своего дряхлеющего отца, и с его помощью крестьянин возделывал бы поле и обеспечивал семью много лет. Но он решается отдать его жрецу. Отец, так кто же из нас жертвует по-настоящему, мы или они? Правы ли боги, если они слушают нас, а не таких, как этот крестьянин? Да и не глухи ли всевышние, ведь мы уже пять лет молим о твоем выздоровлении.

Я помню, прежде ты говорил мне, что народ наш беден и грязен. Дескать, богам не пристало внимать обращениям подобных. Но подожди, если наш гражданин не достоин слуха всевышних, то чья в том вина? Не должно ли нам быть стыдно? Не должны ли мы всеми силами это исправлять? Впрочем, мне кажется, что уже исправили: никогда прежде Египет не переживал более славные времена, чем сейчас. Не было еще такого достатка и расцвета. Ты, твой отец, твой дед, все наши предки долго к этому шли. Так неужели даже в это славное время простой гражданин не заслужил права обращаться к богам без посредников? Прости, отец, я не согласен!

Еще ты утверждал, что египтянин прост и темен, а пантеон всевышних сложен и мстителен, нужно уметь правильно говорить с ними. Это высокое искусство и трудная наука, доступная только жрецам. Обычный человек ее не освоит, запутается, не поймет. Тут я соглашусь, но подумай, правильно ли это, когда людьми управляют те, кто находится за гранью их разумения? Послушай, я не уверен, что их понимаем даже мы с тобой. Многое ли я и ты знаем о богах, кроме того, что и когда им подносить? Отец, мне страшно: люди зависят от тех, кого себе даже не представляют. Поверь, они нам чужды!

Я часто думаю об этом и должен тебе сказать: мне кажется, все гораздо проще. Если не слушать верховного жреца Маи и остальных священнослужителей, то на самом деле мы зависим лишь от двух вещей – от Нила и от Солнца. Но Нил здесь, он течет мимо наших городов, совсем рядом. Он никуда не денется. Пусть река может растекаться и мельчать, и то и другое оборачивается для нас несчастьями, но они ничто в сравнении с тем, что случится, если завтра не взойдет Солнце. Все наши поля тогда погибнут, все наши люди умрут, не станет и нас с тобой. Это же так просто – нам нужно только Солнце! Солнце – вот единственный бог, обеспечивающий нашу жизнь!

Но что на это скажут жрецы? Если их послушать, то небесное светило вовсе не имеет божественной природы. По их мнению, это лишь предмет, который богиня-мать Нут проглатывает каждый вечер, а по утрам рождает вновь. Прежде, помнишь, они утверждали, что оно вышло из лотоса посреди океана Нуна. Получается, раньше они считали, будто Солнце возникло прежде, чем сама Нут, а потом поменяли свою точку зрения? Почему?! На каком основании?! Откуда они могли это узнать?!

Некоторые жрецы, особенно в наших далеких номах, говорят, будто светило держат горы обоих горизонтов. Те, что чуть ближе к столице, считают, будто скарабей катит его по небосклону. Набирает популярность и та точка зрения, что боги вроде Ра несут его на голове, подобно дорогому украшению, или же везут на лодке… Так как же на самом деле? Отец, я убежден, они заврались! Жрецы попросту не знают, что такое Солнце!

Хотя, заметь, даже они начали чувствовать, что их представления не верны, что светило куда важнее, чем у них принято считать. Ведь если не будет Солнца, то не будет людей, а если не будет людей, то кто же тогда станет служить их бесчисленным богам? И вот, при твоем прадеде священнослужители решили, что Амон – владыка не только воздуха и бескрайнего неба, но еще и „невидимого Солнца“! Казалось бы, наконец-то небесному светилу хотя бы отчасти „дозволили“ быть божеством, но, отец, это же бред! Что значит „невидимое…“? Опять это понятно только жрецам! А как же видимое Солнце? Да и разве может меняться сфера ответственности бога по решению священников?!

Я глубоко убежден, что они обманывают нас. А ты потакаешь, вот построил едва ли не самый крупный храм Амона. Они тебе врут!»

Так говорил Аменхотеп IV своему отцу Аменхотепу III, но тот не отвечал, поскольку был тяжело болен. Вот уже четыре года, как паралич разбил владыку Египта.

Аменхотеп III очень любил своего беспокойного младшего сына, который, по логике вещей, никогда не должен был стать фараоном. Но всей своей жизнью Аменхотеп IV – будущий Эхнатон – то ли разрушал, то ли, напротив, восстанавливал эту самую логику. Его старший брат Тутмос умер от внезапной болезни, потому черед все-таки дошел до младшего. В достаточно юном возрасте он сел на трон вместе с нездоровым отцом. Впрочем, пока Аменхотеп III был жив, народ Египта даже не догадывался, что ими уже правит кто-то другой.

«Отец, скажи мне, разве жизнь не стала лучше для всех? Прежде люди не понимали и боялись всевышних. Может быть, потому и боялись, что не понимали. Для каждого, кто задумывался о них, даже для жрецов, связанная с богами мифология была слишком сложной и неоднозначной. Образы всесильных сплетались в нераспутываемый клубок. Непознаваемый, непредсказуемый конгломерат. Потому это были скверные союзники, на которых нельзя рассчитывать. „Клубок“ не удавалось даже любить, только бояться.

Я обратил внимание вот на что: если сонм богов образует таинственное множество, образы и деяния которого находятся за гранью понимания, то не имеет большого значения, сколько их в пантеоне. Их могут быть тысячи, если считать номовых божеств, могут – сотни, десятки или всего несколько. Но стоит весь этот клубок заменить на одного-единственного всевышнего, как все становится на места! Я понял это однажды утром, когда меня разбудило восходящее Солнце, когда мне явился мой бог Атон! Когда Атон проник в меня!

Атон ясен как свет, неизбежен как восход, а главное, он здесь, он в Египте, он во мне! Отец, мне пришлось все делать заново. Я снес те храмы, которые ты повелел возвести, я распорядился стереть имена и уничтожить изваяния старых богов, я приказал преследовать их культы. Все прежние священники были разогнаны. Ты знаешь, хоть они и не понимали, кому служат, но их вера оказалась истинной – мало кто из старых жрецов согласился отвергнуть Амона и служить Атону. Тех, кто мне возмущенно отказал, я отпустил с миром. Тех же, кто принял мое предложение, я приказал жестоко казнить.

Мне пришлось стереть даже имена прошлых правителей, пребывавших в заблуждении. Прости, но и нашего с тобой имени – Аменхотеп – больше не существует. Меня отныне зовут Эхнатоном – „угодным Атону“.

Я вынужден был обновить все, весь Египет, всю жизнь, происходящую под Солнцем во славу Атона. И посмотри, величие нашей династии не прервалось, страна продолжает процветать. Я возвожу новые святилища и новые города. Мое главное детище – „дом Атона“. Этот храм будет куда крупнее твоего, посвященного Амону!

Кстати, отец, столица больше не в Фивах. Я строю новую, Ахетатон – „небосвод Атона“ – город солнца! Я возвожу его там, где раньше не было ничего. Место выбрал сам бог, указав мне солнечным лучом. На каждой улице в городе будут алтари, которыми сможет свободно пользоваться человек любого происхождения! Больше нет диктата жрецов, каждому позволено общаться с Атоном, перед которым все равны! И богу Солнца теперь служат не в тенистых храмах, а под его же блистательным светом!

Знаешь, отец, в моем новом Египте будет жить новый человек. Да, должен тебе сказать, что помимо всего прочего я создаю нового египтянина! Прежняя общественная структура не могла выдержать таких реформ. Мне пришлось сменить всех придворных и вельмож, всю служивую знать. Я стер грань между городом и деревней, уничтожил расстояния…

Отец, ты – великий правитель, один из самых славных в истории страны, но даже при тебе в Египте не было того народного единства, которое достигнуто при нас с Атоном! Согласись, раньше в разных номах почитали своих богов. Жрецы постоянно спорили по поводу того, как правильно совершать культы. Все время возникали распри и обвинения. Этого больше нет и быть не может!

Еще я реформировал язык, сделав его более простым и ясным, искоренив диалекты. Дал людям новое время, заново начав летоисчисление в своем новом Египте. Страна дружна! Едина, как никогда!

А наши соседи – цари Митанни и Вавилонии – покорны и доброжелательны. Кстати, отец, ты много золота давал им за дружбу. Я считаю, что мир с нами в первую очередь в их собственных интересах, а потому плачу все меньше. Кроме того, ты можешь видеть, как много у меня сейчас расходов на обновление государства. Честно говоря, я бы в одночасье аннулировал этот установленный вами „налог“, который сильный почему-то платит слабому, но не хочу пока обострять отношения. Чужие люди, не разделяющие нашей веры, могут отреагировать необдуманно. Мой же план состоит в том, чтобы со временем распространить веру в Атона и на их земли».

Так говорил Эхнатон своему отцу Аменхотепу III. Последний уже не мог не только ответить, но даже слышать сына, ведь голос не доносился до царства мертвых, даже если говорит фараон. Многие прежние вельможи, служившие еще отцу, будучи отлученными от двора, шепотом возносили хвалу Осирису за то, что Аменхотеп-старший не видит, как по воле любимого сына исчезает его Египет.

«Отец, посмотри, как хорошо! – сказал Эхнатон, стоя у окна своего дворца и глядя на ослепительно-белый Ахетатон. – Какая красота! Сколько прекрасных одинаковых домов, напоминающих каменный блок. – Фараон руками показал параллелепипед своему невидимому собеседнику. – Пойми, они должны быть одинаковыми, потому что перед Атоном все равны! Только несколько дворцов и храмов возвышаются в столице.

Атон, взгляни на мой дворец. Это настоящее чудо! Самое большое здание из тех, что возводили люди. Все стены и колонны расписаны моими художниками. А какие изразцы?! У входа стоит мое изваяние в золоте, но даже оно сделано во славу тебе, а не мне!

Да, отец, я создал совершенно новое искусство! Старые каноны не могли соответствовать красоте и величию моего замысла. Если, с одной стороны, перед Атоном все равны и сам он един, то есть одинаков для каждого, а с другой, искусство – это взгляд с точки зрения всевышнего, значит, владыка Египта должен изображаться так же, как простолюдин: без прикрас, гипертрофии и условностей. Прежде художники ваяли всех богов с лицом текущего правителя, а членов нашей династии рисовали идеальными исполинами, возвышающимися над остальными. Мои новые творцы каждого изображают, как он есть, реалистично. В том числе и Атона – в виде кружка с лучами, солнечного диска. Откуда предки взяли, будто бог похож на человека? Что за странное заблуждение?!

К сожалению, старые зодчие и художники не смогли справиться с новым искусством. Мне пришлось разогнать их, как жрецов, вельмож и многих других. Но найти новых творцов оказалось легче легкого – я набрал их из народа. Те, кто никогда не учился этому ремеслу, кому не вдалбливали символические условности канона, способны только на то, чтобы воспроизводить жизнь непосредственно. Такой, какой ее видишь ты, Атон. Именно это мне и было нужно! Я всячески способствую любому творчеству, поскольку через живописцев и скульпторов ты разговариваешь с людьми.

Отец, признайся, можно ли было в твое время представить портрет правителя, целующего свою супругу или держащего дочерей на руках? Но посмотри, таких рисунков полно в моем новом дворце. А больше всех этот, – Эхнатон указал рукой, – на котором моя жена, прекрасная Нефертити, сидит у меня на коленях и болтает ногами.

Видишь, больше нет непреодолимой дистанции между правителем и простолюдином, как нет ее между правителем и богом. Повелитель стал человеком, и бог стал повелителем!

Атон, не так давно я провозгласил тебя действующим владыкой Египта. Всем писарям приказано рядом со словами „Солнце“ и „Атон“ указывать „жив и здоров“, как это принято при упоминании властвующего правителя. Никакой разницы между нами с тобой более нет. Как нет разницы между небом и землей. Ты видел „дом Атона“, который я построил для тебя? Это самый крупный и самый богатый из всех храмов! И весь город, мой Ахетатон, возведен по тем же планам, что и твой дом. Столица повторяет пропорции храма с точностью до подобия. Как бы я хотел никогда отсюда не уезжать!»

Так говорил Эхнатон, и его самого эти слова приводили в недоумение. Он не понимал, почему обращается то к отцу, то к Атону. Поразмыслив над содержанием разговора, фараон растерялся еще больше. Для чего всевидящему светилу описывать то, что и так простирается перед его взором? С другой стороны, зачем говорить с умершим, будто он может услышать? Однако подобные разговоры Эхнатон вел изо дня в день и ничего не мог с собой поделать. Он постоянно размышлял о своем новом положении и тех переменах, которые происходили его стараниями. Наполненный мыслями о них, фараон воспринимал себя не столько как правителя, сколько как сына, а значит, беспрестанно думал об отце. Равно как и об Атоне, которого ощущал в себе или себя – в нем. Сын, отец и бесплотное божество – эти три сущности сосуществовали как нечто единое, но одновременно и обособлялись в его сознании.

«Отец… Да подожди ты, не уходи… Отец, вот уже несколько лет я безвылазно живу в Ахетатоне, и уехать нет никакой возможности. Это опасно – меня могут убить за пределами моей столицы. Все враждебны! Все ненавидят! Понимаешь, прежние вельможи злятся за то, что я лишил их власти. Ходят слухи, будто недавние жрецы Амона, Тефнут, Геба, Исиды и прочих мнимых богов уже назначили награду за мою голову. Они посягнули на своего владыку! Меня не любят даже простые люди. Они продолжают верить в тех, в кого привыкли. В кого верили их отцы и деды…

Если здесь, в Ахетатоне, кто-то еще способен услышать и понять мои речи, то в провинции ни один человек не принимает Атона. Да и из столицы многие уехали после того, как… Раньше считалось, что с восходом мертвые просыпаются в своем царстве и следуют за светилом по преисподней. Я же рассказал, что теперь они все устремляются в Ахетатон. Как только простые столичные жители узнали об этом, они принялись проклинать меня и едва не закидали камнями. Я объяснял, что в этом нет ничего страшного, что все мы едины и мертвые никого не обидят, но люди не стали слушать, а сразу ушли из города.

Отец, прости, тревожные новости мне приносят из пограничных земель. Мои прежние подданные и союзники грабят нашу страну. Мы почти утратили владения близ Вавилонии и Митанни, но это еще полбеды… Наш давний и могущественный враг, хеттский царь, пошел в наступление, и митаннийцы, прикрывавшие нас прежде, более не помогут. А что я могу поделать, когда мои люди не верят в меня и мое Солнце? Как я могу думать о далеких кампаниях, когда сейчас здесь мои египтяне теряют бога?.. Я даже армию не могу отправить навстречу хеттам, потому что тогда меня убьют во дворце.

Отец, прости, из-за меня страна утратила все то, что было завоевано многими поколениями славных правителей… Больше нет того богатства… Пытаясь построить новый Египет, я уничтожил старый. Я опозорил нас всех».

Так говорил Эхнатон, обращаясь к старику, просящему милостыню возле дворца. Раньше фараон не потерпел бы побирушку в своем городе Атона, но теперь ему было не в чем упрекнуть нищего.

Важно другое. Как родной отец не слышал Эхнатона, когда тот обращался к нему, как глух был Атон, так и старик не внял его речам. Пораженный тем, что к нему подошел богоподобный правитель, несчастный потерял сознание. В отличие от большинства соотечественников, он верил фараону и почитал его как Солнце.

«Отец, я должен сказать тебе…» – но последние слова Эхнатона не сохранились. Как не сохранились и другие его высказывания. Каждая мысль, каждая идея, каждое дело, каждое строение фараона-еретика и весь город Ахетатон были стерты с лица земли сразу после его насильственной смерти.

Ресторан

Подавляющее большинство тех, кто, узнав об этом заведении, страстно захотел его посетить, ждало разочарование. Слухи о ресторане распространялись довольно стремительно, но его известность достигла апогея, когда он был уже закрыт. Говорят, что до сих пор какие-то люди приезжают посмотреть, где он некогда располагался. Я, признаться, тоже страстно хочу там побывать, но никак не могу отыскать это место. Более того, сколько я ни пытался, мне не удалось найти никого, кто бы действительно туда приезжал после закрытия. Если вдуматься, то это загадочная история: сейчас уже ходят слухи о тех людях, которых молва о ресторане привела туда, где он якобы располагался…

Отдельный вопрос состоит в том, что движет такими «туристами», если, конечно, мы допускаем, будто они существуют? Предположу, что эти люди хотят вовсе не посмотреть на останки заведения, не прикоснуться к стенам, ставшим свидетелями нашумевших событий, но скорее взглянуть на окрестности, которые, в свою очередь, наблюдали посетители этого ресторана. Если говорить более высокопарно, то, по-моему, им интересно увидеть мир глазами бывших гостей.

Идея этого места – а, согласитесь, за редким заведением общественного питания стоит какая-то идея, более содержательная, чем желание владельцев обогатиться, – была оригинальна и по-своему прекрасна. Мне особенно жаль, что до сих пор никто даже не попытался ее повторить. Хотя это нетрудно понять – рестораторы боятся. Причем боятся, по всей видимости, достаточно сильно, если это чувство заставляет их отказываться от уже известной, проверенной и доходной, хоть и несколько хлопотной, идеи. Ведь заведение приносило немалую прибыль, несмотря на весьма странное и даже, пожалуй, неудачное расположение.

С уверенностью можно сказать, что подходящим местом для такого ресторана был бы центр какой-нибудь европейской столицы – Лондона, Парижа, Берлина, Вены… Трудно себе представить, как видоизменилась бы вся эта история, если бы он там и располагался. От посетителей бы наверняка не было отбоя. Это точно! В результате сложилась бы совсем другая, вероятно, даже более драматичная ситуация. Но не будем гадать. В действительности заведение находилось где-то в ближайшем пригороде Рима, около двадцати километров от кольцевой, едва ли не на Фламиниевой дороге.

Подобное расположение кому-то тоже покажется довольно выигрышным, но это – глубокое заблуждение. Здесь ресторан не мог стать особенно популярным. Редкие путники, едущие в Вечный город, останавливались на обед или ужин, будучи на столь смехотворном расстоянии от пункта назначения. То же самое можно сказать и о тех, кто покидал Рим: они только выехали. Надежда оставалась лишь на то, что, когда по направлению к городу выстраиваются пробки длиной в несколько десятков километров – а это происходит почти каждый будний день, – кто-то из водителей проголодается или попросту не выдержит бессмысленного сжигания бензина. Тогда, быть может, он завернет в уютный внутренний дворик ресторана, но тут возникали другие проблемы. Во-первых, манящий уют дворика невозможно оценить с дороги. Но главное, если кто-то все-таки заходил внутрь, случайные посетители быстро покидали заведение из-за крайне высоких цен. Нет, только люди, приезжавшие сюда специально и знавшие, чего они хотят, могли оценить это место по достоинству. Уж слишком необычным оно было.

Головокружительный ресторан отличался уже тем, что в нем совсем не было меню. Пожилая религиозная чета владельцев решила положить это в качестве принципа – здесь могли исполнить любое кулинарное желание клиента. Согласитесь, теперь становится ясно, почему усталым людям, вырвавшимся из пробки, такое заведение было ни к чему: они желали конкретный и недорогой панини с супом папа помодоро или карбонару. Зачем им переплачивать за дорогостоящий выбор из всех мыслимых яств подлунного мира? Они не хотели фантазировать, они были голодны.

Это принцип – «выполним любое кулинарное желание» – звучит достаточно монументально, хотя на поверку в нем нет чего-то запредельного, невыполнимого и даже особенного. В наш век холодильников и Интернета на деле это ненамного сложнее, чем на словах. Благодаря Всемирной паутине рецепты каждого известного кулинарии блюда во всем их немыслимом многообразии доступны поварам, причем с вариациями. Остается лишь поддерживать постоянный запас разных, в том числе и редких, продуктов, которые могут понадобиться. Если говорить, например, о мясе, то хозяевам требовалось хранить не только говядину, свинину и конину, но и, скажем, буйволятину, слонятину и даже тушки змей. Из птицы – не только курицу, но и голубей на тот случай, если заказчик пожелает фрикасе из последних, а также овсянок, соловьиные язычки и многое другое. Аналогично с рыбой, сырами, овощами, фруктами и всем остальным.

Уровень развития холодильной техники, а также множество камер с разной температурой позволяли сохранять все продукты довольно долго. Да многие вещи приходилось подвергать повторной разморозке. Мясо здесь не готовили «еще теплым» – такими обещаниями привлекали клиентов в других дорогих ресторанах. В этом же заведении основным свойством была вовсе не свежесть ингредиентов. Чем-то приходилось жертвовать во имя абсолютной кулинарной универсальности. Однако не беспокойтесь: разумеется, как только продукты начинали портиться, их мгновенно выбрасывали и заменяли новыми.

Трудно было хранить только отдельные ингредиенты – скажем, двадцать четыре вида молока. Правда, как раз они по большей части все-таки расходовались, а не шли в помойку. На худой конец в томатный суп-пюре наливали не коровье, а верблюжье или даже молоко антилопы-канны. Блюдо от этого только выигрывало в смысле жирности и насыщенности вкуса, а продукт удавалось использовать.

Иными словами, идея такого фантастического ресторана оказывалась не то что реализуемой, но, пожалуй, даже довольно незатейливой. Конечно, все равно приходилось выкидывать три четверти ингредиентов, но цены-то были завышены вдесятеро, чтобы это скомпенсировать. Так что убыточным заведение не было. Пусть зал и не ломился, но штучные клиенты сюда приезжали постоянно. Напротив, когда клиенты занимали, например, только три стола из двадцати четырех, не считая веранды и внутреннего дворика, это придавало дополнительный шарм. Гости получали возможность насладиться плодами своей фантазии и труда поваров в атмосфере сладостного, нетомительного одиночества. Принимая во внимание качество интерьера и обслуживания, посетители почти физически ощущали нарочитую элитарность заведения, а также необыкновенность своей трапезы.

Впрочем, число клиентов прирастало. По неведомым причинам через неделю после открытия необычное заведение попало в великое множество туристических путеводителей, несколько светских журналов и парочку профессиональных изданий кулинарного и ресторанного сообществ. Хозяева ломали голову, как такое могло произойти, тем более что количество статей о них превосходило число клиентов, которых они успели на тот момент обслужить. Более того, никто из посетителей никогда не сообщал им, что он, дескать, ресторанный критик, потому его необходимо накормить бесплатно и как можно лучше… Еще одна загадочная история.

Проблемными для поваров становились разве что те блюда, приготовление которых включало фазу квашенья, вяленья, настаивания, маринования, засолки и тем самым, согласно рецепту, требовало много времени, вплоть до нескольких месяцев или даже лет. Поначалу хозяева решили, что им все-таки необходимо иметь в наличии хамон, хакарл, мохаму, пршут, копальхен и домашнюю бастурму, но потом стало ясно, что даже в числе гурманов – а именно это, очевидно, основная клиентура – почти никто не знал некоторых из этих слов. Те же, кому они все были известны, приходили сюда отнюдь не за «мясной тарелкой». Так что такие продукты могли понадобиться разве что в качестве ингредиентов, но и суп сальморехо или испанский гороховый суп с хамоном никто так ни разу и не заказал.

Желания людей оказались шокирующе банальными и однотипными. Казалось, любители вкусно поесть получали прямой доступ непосредственно к собственной фантазии, но сколь же ограниченным оказался круг вожделенных блюд… Большинство гостей были европейцами, потому они преимущественно интересовались кушаньями из азиатской, реже – восточноевропейской кухни. С одной стороны, пределом изысканности оказывались малайские супы или мясо, приготовленное по вьетнамским и камбоджийским рецептам. В то же время на вкус большинство «гурманов» даже не чувствовало их отличий от лаосских и филиппинских вариантов тех же блюд, тогда как на поверку нюансы были выражены довольно четко – специализировавшийся на них повар придавал этому особенное значение.

С другой стороны, «противоположным» пределом воображения стали шокирующие блюда, которые люди хотели отведать не ради вкуса, а чтобы испытать себя. Но и тут фантазия не уходила дальше жареных тестикул и разных глазных яблок. Ничего интересного для повара в этом не было – приготовить их значительно проще, чем, скажем, лаксу.

Заезжие азиаты вообще рассматривали принцип ресторана в ключе местного кулинарного колорита и считали, что здесь можно попробовать в лучшем случае любое итальянское блюдо, а в худшем – любую пиццу. Ходят слухи, будто первый повар заведения спился из-за разочарования в людях – работая в таком ресторане, ему приходилось слишком часто варить пасту. Впрочем, это тоже скорее легенда, нежели быль.

Принцип заведения оставался неизменным – клиент мог отведать все что угодно, стоило только заказать и оплатить. Были, конечно, и те, кто приходил поиздеваться. Они требовали несуществующие блюда, давая им вымышленные названия. Но кулинария – это сфера порядка и вкуса, в том числе и в художественном смысле. Потому, как только официант слышал о ястве из акулы с мошонкой павиана, шафраном и медом, насмешники немедленно изгонялись навсегда. Как выясняется, быть может, именно это спасало им жизнь.

Ресторан просуществовал недолго, примерно полгода, и за это время погибло около тысячи человек. Закономерность заметили далеко не сразу, да и можно ли было ее углядеть – больше трети клиентов, отужинав, продолжали свое путешествие. Их тела обнаруживали впоследствии в самых разных уголках Италии, а то и мира. Если бы оставшаяся часть не возвращалась в Вечный город, создавая тем самым некую статистическую пучность, заведение, возможно, работало бы до сих пор.

Так или иначе, но следственным органам Рима удалось установить, что каждый человек, совершивший здесь именно вечернюю трапезу, на следующее утро уже не просыпался. Разумеется, во всем сразу обвинили хозяев. Ресторан представлял собой типичное итальянское семейное дело, в которое было вовлечено множество родственников. Владельцами, как я уже говорил, выступали пожилые люди – отец и мать семейства.

Когда обвинение было предъявлено, хозяин не мог поверить в происходящее с ними, равно как и в то, что, по утверждению прокурора, уже произошло, причем именно по его вине. Перед стариком рыдали какие-то женщины – сестры, жены и матери тех, кого он якобы убил. Братья, мужья и отцы грозили ему и его домочадцам расправой. Разумеется, он все отрицал, поскольку и правда не был виноват ни в чем, кроме того, что решил открыть собственный ресторан. Случившееся он постоянно называл совпадением, однако в таком случае это, вне всяких сомнений, было самое феноменальное стечение обстоятельств во Вселенной, если принять во внимание его вероятность, а также тот факт, что не было ни одного исключения – ужин не пережил никто! Единственное совпадение можно счесть еще более головокружительным и редким – это то, которое привело к возникновению мироздания, как такового. Искренняя растерянность старика всерьез смущала судью и присяжных.

А как плакала хозяйка, когда уводили ее детей и внуков!.. Разумеется, в тот момент она сразу взяла все на себя, хотя тогда уже никто не верил в виновность стариков и их родственников. Сколько ни обыскивали помещения ресторана, сколько ни расспрашивали всех членов семьи, их поставщиков и прочих свидетелей, ничто не указывало на причастность владельцев и сотрудников. Равно как ничто не наводило на мысли о каких-то других подозреваемых. И тогда я понял: единственное, что можно здесь доказать, это то, ради обоснования чего тщетно клали свои жизни еще средневековые богословы, а также более поздние деятели теологии и религиозной философии. Мне представляется, что трагедии, берущие свое начало в предместьях Рима, убеждают нас ни в чем ином, как в существовании бога. Вдобавок после всей этой истории можно наконец с уверенностью говорить о том, что он неравнодушен к людям и даже внимательно за нами наблюдает. Время пришло! Споры о том, существует ли всевышний, закончены! Из предмета веры этот факт превратился в неоспоримую истину. А ведь даже те, кто и прежде не сомневался, вряд ли могли допустить, что бог, например, читает наши книги, что он обращает внимание на людские поверья и предрассудки, что он тоже впитывает культуру человечества…

Я не возьмусь судить, как именно семья владельцев печально известного заведения попала в поле его зрения. Быть может, это связано с религиозностью этих людей. И вот, бог увидел, что они открыли свой ресторан. Для меня совершенно очевидно, что откуда-то ему был известен наш ритуал, связанный с последним ужином приговоренного. Почему-то он воспринял его как руководство к действию. Подыграл человечеству, приняв культурные условности!

Кстати, мне тут подумалось… Быть может, люди, которые сейчас приезжают на место, где располагалось заведение, осознанно или подспудно движимы желанием оказаться именно там, куда наверняка был направлен взгляд всевышнего. Наверняка те же причины толкают на поиски и меня. Впрочем, вопрос о том, тот ли это самый бог-творец, что создал нас, остается открытым.

Судьбы

Порой в истории проступают столь сложные взаимосвязи, что рассуждать о них в терминах судеб отдельных участников кажется довольно наивным и недальновидным. В то же самое время современнику тех или иных событий, включенных в подобные «цепочки», взглянуть на них иначе не удается, ведь наглядными они становятся только с существенной исторической дистанции, значительно превосходящей длительность жизни. Однако по прошествии лет можно посмотреть на них через века.

«Из этой девчонки никогда не выйдет никакого толка!» – таковы были самые важные слова для Джулии Томсон, которые ее отец, казалось, повторял каждый день. Когда она услышала их впервые? Это могло произойти раньше или позже, но фраза мгновенно заняла свое главенствующее место в детском сознании и оставила след в душе.

Именно след, не рану. Джулия вовсе не обижалась, даже наоборот. Дело в том, что она сама чувствовала в себе что-то такое… Некий изъян. Не то что несовершенство, а попросту «брак». В этих словах ее поражало то, как отец догадался. Она задавалась вопросом: «Не ужели папа видит меня насквозь?» Парадоксально, но из-за упомянутой, оскорбительной на первый взгляд фразы она была привязана к нему куда больше, чем к матери. Джулия не понимала, отчего та всякий раз ругает мужа за это «…не выйдет никакого толка». Действительно, не выйдет, он же прав… Потом женщина, как правило, начинала кричать и плакать.

Скандалы в их доме случались едва ли не ежедневно. То же происходило у соседей, у соседей соседей и дальше по улице, потом – за поворотом… Дело в том, что Томсоны жили в весьма неблагополучном районе Плимута, прямо возле порта. Все семьи бедных моряков, обитавшие здесь, были многодетны и несчастны, словно одна. Матери быстро старели от слез и сурового быта. Отцы пропивали скудные гроши, порой даже оставляя собственных детей без обеда. Здесь не было «судеб» во множественном числе. Судьба была общей для всех.

Любовь Джулии к отцу являлась абсолютной, чистой и слепой. Она никак не связывала его пьянство с тем, что нередко ложится спать голодной. Не винила за ветхую одежду, но не уставала восхищаться: откуда же он знает ее тайну?

Глава семьи не вернулся из очередного плавания, когда девочка еще только стала подростком. Ее мир не рухнул, ведь папа оставил свой первый и последний подарок – максиму, которая в нескольких словах охватывала всю ее будущую жизнь. Дети в портовых районах взрослеют быстро и сызмальства смотрят в будущее без иллюзий и оптимизма. Быть может, подсознательно Джулия понимала, что отец все равно никогда не смог бы ей подарить ничего более ценного, а значит, она не успела в нем разочароваться и всю жизнь будет вспоминать папу с исключительной нежностью и добротой.

Овдовев, мать сразу перестала плакать. Будучи все еще достаточно привлекательной женщиной, она продала серебряную ложку – единственную драгоценность, которую все эти годы прятала от мужа, – и немного скудной мебели, купила мыло, шляпку, платье, привела себя в порядок, и, как по волшебству, через полгода они с Джулией переехали в другой район Плимута. Эта женщина всегда знала, что нужно делать.

Отчимом девочки стал клерк средней руки, средних лет и средних доходов. Он был средним во всем, потому красота жены стала первым выдающимся обстоятельством его жизни. Молодожен чрезвычайно гордился своей супругой, ее дочь же он терпел, решив, что по возможности будет сводить общение с ней к минимуму. Отношения возникли довольно странные – не то что он ее совсем не замечал, но никогда не ругал, равно как и не хвалил. Не проявлял особых эмоций. За них обоих это делала Джулия, ненавидевшая нового мужа матери всей душой. «Ничего мне от тебя не надо!» – кричала теперь она каждый день, после чего принималась рыдать. Отчим, собственно, ничего ей и не предлагал.

В девочке говорила не обида за отца – в конце концов, как и другие рано повзрослевшие портовые дети, она отдавала себе отчет, что все это – дело и выбор матери. Но новый член семьи представлялся ей невыносимо чужим и враждебным. Пусть он ничего не высказывал про ее изъяны, про «не выйдет толка», но ей казалось, будто всем своим видом этот человек утверждал, что она во сто крат хуже, чем есть на самом деле. Особо огорчала реакция матери, которая за нее уже не заступалась, не возражала, не спорила, а, напротив, часто улыбалась и радовалась. «Неужели мама тоже думает, как он?» – спрашивала себя девочка. Для подростка это было невыносимо.

Вскоре у Джулии появился сводный братик. С рождением ребенка она начала ощущать себя совсем лишней в новой семье. Это тоже хорошо известный сюжет – казалось, будто девочка всего лишь перескочила из одной «общей» неблагополучной судьбы в другую.

Как и большинство молодых людей ее возраста, она мечтала срочно и радикально переломить свою жизнь. В этом желании была подростковая деструктивная нотка, хотя имелась и зрелая конструктивная – раз толка от нее все равно не будет, задача сводилась к избавлению от страданий. Сначала Джулия хотела уйти из семьи, но молчаливое порицание отчима, латентное согласие матери, младенческие крики братика, а также уходящее время привели к тому, что мечта стала набирать масштаб и разрастаться. За несколько лет она превратилась в идею покинуть город, страну, бежать далеко… Туда, где, быть может, никто не знает, что из нее не выйдет толка. И лучше всего отправиться в путь с тем, кто заставит ее саму забыть об этом.

Встреча с Гилбертом Уинслоу решала разом почти все проблемы девушки. Собственно, быть может, потому она его и полюбила, если возникшее чувство уместно называть этим словом. Низкорослый, коренастый паренек был ничуть не менее «средним», чем ее отчим. Джулия же от матери унаследовала красоту, которой она вскружила голову и полностью подчинила себе юношу. Он был поражен и не мог взять в толк, что же такая девушка могла в нем найти. Но ведь ответ лежал на поверхности – в нем она нашла его мечту, удивительно подходящую ей, а также умение рассказывать о том, как славно и важно стать пилигримом.

Да, Гилберт тоже был одержим идеей уехать из Англии. Пусть по другим причинам, с иными целями и в совершенно конкретное место, но Джулию это полностью устраивало. Своей грезой парень «заболел» после рассказов старшего брата Эдварда, который, будучи в Лейдене, узнал, что вскоре из Плимута в неизведанную Америку отправится парусник «Мейфлауэр». На самом деле этой авантюрой Эдвард увлек каждого из своих братьев. Потому все пятеро и приехали сюда из родного Дройтуича.

Впрочем, быть может, Гилберт увлекся больше остальных. Двадцатилетний мужчина, он взлелеял в своем сердце почти детскую мечту о приключениях и дальних странствиях до такой степени, что вскоре она заняла место смысла его жизни. А ведь теперь из-за поездки на далекий континент юноша еще и встретил Джулию, о которой прежде даже мечтать бы не посмел. Значит, все правильно! Иначе и быть не может! Сомнений не возникало и прежде, но с недавних пор появилось нечто даже большее, чем уверенность. Гилберт не думал, что такое чувство бывает на свете.

Братья Уинслоу решили войти в число первых колонистов, основателей Новой Англии, и, возможно, стать прародителями целого народа! Именно в силу последней причины в команду «Мейфлауэра» взяли только двоих из них, поскольку, если в сотне первых «американцев» пятеро будут кровными родственниками, это испортит генетическую картину. Пусть научные основания для такого вывода людям еще не были ясны, но в общих чертах руководство колониальной компании это понимало. Потому в команде «отцов-пилигримов» оказались только Эдвард с женой Элизабет, а также Гилберт с невестой Джулией.

Неженатых молодых долго отказывались брать на корабль. Влюбленному юноше пришлось пойти на множество уловок, чтобы добиться разрешения. Вступить же в брак в Плимуте они не могли: семья невесты об этом бы обязательно узнала, чего девушка категорически не хотела. Колониальную компанию удалось убедить, лишь пообещав, что они поженятся сразу, как только ступят на далекую землю, и тем самым станут первой семьей Новой Англии. Так и договорились.

«Мейфлауэр» отправлялся в путь 6 сентября 1602 года, но… без Джулии. Собираясь в дорогу, она прихватила из дома не только несколько серебряных ложек, но также вилки, ножи – у отчима имелось какое-никакое добро. Совершенно ясно, что на другом континенте они ей вряд ли пригодились бы больше, чем столовые приборы из менее ценных металлов, но это не пришло беглянке в голову. Кроме того, она собрала постельное белье, лучшую одежду – свою, матери, отчима и даже маленького братика, – канделябр… Увидев на улице принаряженную юную девицу с большими тюками, ее остановил и препроводил в участок констебль. Разумеется, объяснениям о том, что она навсегда уезжает в какую-то Америку, никто из полицейских не поверил. Исходя из внешнего вида, ее подозревали в проституции, исходя из скарба – в воровстве, а потому задержали до выяснения, так что корабль вышел из порта без нее. «Из этой девчонки никогда не выйдет никакого толка! На что ты надеялась?!» – повторяла Джулия, сидя в участке. Потом добавляла, мысленно обращаясь к жениху: «Милый Гильберт, поздравляю тебя, ты спасся…»

Хоть поиски и начались сразу, но только на следующий день отчим наконец обнаружил и забрал девушку домой. Он даже не сердился за то, что она взяла его серебро и одежду. Верный своему решению никогда не ругать падчерицу, ненавистный муж матери шел рядом с ней молча. Лишь на самом пороге дома он впервые произнес: «От тебя никогда не будет никакого толка». Об этих словах ему рассказала любимая жена. Тогда они посмеялись, и сейчас отчим произносил их с улыбкой, в шутку, не желая обидеть непутевую… Оскорбить девушку сильнее ему вряд ли бы удалось.

Опуская дальнейшую историю барышни, отметим, что «толк» из нее все-таки вышел. Она прожила бурную и полную событий жизнь. Свой путь Джулия Контин – такую фамилию она взяла в замужестве – закончила на кладбище Сан-Микеле в Венеции.

А вот судьба Гилберта сложилась незавидно. Прибыв в Америку, он был крайне несчастен, тосковал без возлюбленной и, сохраняя ей верность, так и не женился. Сетования глав общины на то, что долг пилигрима, помимо прочего, состоит в увеличении численности жителей, тоже не подтолкнули его к измене. Когда приехали остальные три брата Уинслоу – Иосия, Кенелм и Джон, – он загрустил еще сильнее и окончательно решил вернуться в Плимут. Вновь оказавшись на Альбионе, Гилберт принялся разыскивать Джулию, но безуспешно. Вскоре он умер в одиночестве.

Последствия того, что девушка не села на корабль, трудно переоценить. Если вдуматься, то наличие еще одной молодой и плодовитой пары в числе «отцов-пилигримов» американского народа могло бы вылиться в то, что к текущему историческому моменту от Гилберта и Джулии произошли бы миллионы людей! Но двинемся дальше.

Спустя почти два века, в 1797 году, по заказу Британской Ост-Индской компании со стапелей лондонской верфи «Limehouse» было спущено на воду судно не столь известное, как «Мейфлауэр», но тоже весьма примечательное – восьмисоттонный парусник «Адмирал Гарднер».

Еще совсем молодым человеком, будучи лишь капитаном, Алан Гарднер прослыл самым отважным мореходом Королевского флота. С тех пор слава шла за ним по пятам неизменно. Вот и корабль, названный в его честь, появился еще при жизни адмирала, а это – выдающийся случай. В возрасте пятидесяти трех лет Гарднер перестал ходить в море, получив череду почетных званий и штабных должностей, включая пост главнокомандующего станции Ков в графстве Корк. Казалось, будто сама Атлантика не желала обходиться без Алана. Потому уже через два года «Адмирал Гарднер» начал курсировать между Мадрасом и различными портами Британии.

Как раз тогда, когда будущие основатели Новой Англии еще только задумывали отправить «Мейфлауэр» в Америку, Елизавета I своим указом предоставила Ост-Индской компании, по сути, монополию на торговлю с субконтинентом. И к началу XIX века стало ясно, что там вполне может возникнуть еще одна, непривычная, порой шокирующая, но совершенно новая Англия.

Поддержка британского влияния в Индии оказалась куда более сложной операцией, чем создание колонии в Америке. Требовалась постоянная и бесперебойная поставка ресурсов, а также, например, присутствие крупного военного контингента. Помимо сражавшихся за независимость сипаев, французы, голландцы и датчане претендовали на то, чтобы занять как можно большую часть территории. Компания плела интриги, пускалась в политические авантюры и подкупала местные власти… Но все это были колониальные игры. Радикальное внедрение британской государственности, захват далекой страны изнутри должен был осуществиться иначе. И при том, что между Альбионом и субконтинентом курсировало множество судов, именно «Адмиралу Гарднеру» была отведена в этой операции особая роль.

Компания давно чеканила монеты для Британской Индии. Сначала они были медными и доставлялись небольшими партиями, потом – серебряными, но под новый, 1809 год «Адмирал Гарднер» вышел из Лондона, почти полностью груженный золотыми мухрами, прекрасными, украшенными восточной вязью, латинской антиквой, гербом с тремя львами, а также цифрами: «1», «8», «0», «8».

Тысячи монет, представляющих собой предел мечтаний современного нумизмата, должны были позволить короне подчинить себе экономику субконтинента. Из-за массы и ценности груза судно шло медленно, а миллионы индусов даже не подозревали, что начнется, когда оно достигнет Мадраса. Впрочем, никто на корабле, в свою очередь, не думал о старом адмирале Алане Гарднере. Более того, многие члены команды парусника, носившего его имя, даже не подозревали, что этот человек еще жив и ежедневно ходит на работу.

За минувшие годы старый морской волк сменил множество департаментов. Неизменной оставалась только его должность – всякий раз он занимал пост главнокомандующего. Теперь адмирал возглавлял Флот Английского Канала, в задачи которого входила защита Британских островов с юга. В то январское утро управление эскадры пустовало. Не было на месте и Джейкоба Гиббса, старого товарища, которого Гарднер всегда таскал за собой со службы на службу.

Они познакомились, когда Алан только стал капитаном. Пропойца Гиббс служил врачом еще на самом первом корабле будущего адмирала. С тех пор они не расставались. Более того, Гарднер наотрез отказывался подпускать к себе других докторов. В молодости и зрелости это не создавало особых проблем, поскольку, будучи крепким от природы, Алан почти не болел. Но с годами возникло несколько ситуаций, когда Джейкоб своим лечением чуть не свел старика в могилу. Неумелый простой врач, он был хорошим другом, что с возрастом становилось все важнее для адмирала. Точнее, для них обоих. По крайней мере, уж точно куда важнее того факта, что при удалении жировика Гиббс едва не устроил Гарднеру заражение крови.

Впрочем, в то январское утро он погубил своего капитана вовсе не малокомпетентной помощью, а, напротив, отсутствием таковой. Налакавшись в кабаке с вечера, Джейкоб приковылял на работу только во второй половине дня. К тому времени Алан уже умер, хотя, войдя в его кабинет, можно было решить, будто он спит. Адмирал сидел, уронив голову на свой любимый рабочий стол из дерева кокоболо, привезенного ему в подарок с Североамериканского континента.

Гиббс неоднократно спасал друга во время приступов, потому, вероятно, сохранил бы ему жизнь и на этот раз, но… Последствия его, если можно так сказать, «опоздания» оказались чрезвычайно значительными, ведь в то же самое мгновение, когда остановилось сердце морского волка, в тысячах миль от Альбиона пошел ко дну «Адмирал Гарднер» вместе со своим драгоценным грузом. Сначала причины кораблекрушения вызывали споры, но довольно быстро флотские чиновники сошлись во мнении, что всему виной глупая нелепость, казус, банальная халатность команды. Иными словами, после осмотра обломков и опроса выживших они не имели даже малейшего представления о том, почему же это произошло. Газетчики, разумеется, обратили внимание на «занятное совпадение» аварии со смертью человека, давшего судну имя, но подлинных причин никто тогда увидеть не смог. Конечно, все дело в опоздании Гиббса, тем паче что в нем текла кровь Джулии Контин, хоть и изрядно разбавленная – через семь-то поколений! Есть сомнения? Тогда продолжим.

Следующая история в общих чертах известна слишком хорошо, чтобы пытаться заинтриговать читателя. 10 апреля 1912 года трансатлантический лайнер «Титаник» отправился из Саутгемптона в свой первый и единственный рейс, а всего через четыре дня затонул, столкнувшись с айсбергом. Неповоротливое судно не смогло уклониться от удара, хотя первый помощник капитана Уильям Мердок перевел рукоятки телеграфов в положение «Стоп машина» и целую минуту до коллизии кричал в телефонную трубку рулевым: «Лево на борт! Лево на борт!» Корабль просто не успел выполнить маневр, поскольку ледяные глыбы заметили слишком поздно. Но был ли шанс узнать об опасности раньше? Был.

Примерно за час до столкновения «Титаника» в район льдов вошло другое британское судно под названием «Калифо́рниэн», выполнявшее рейс из Лондона в Бостон. Оно было значительно меньше и вдобавок шло пустым, без пассажиров, потому его маневренность на порядок превосходила возможности гигантского лайнера класса «Олимпик». Тем не менее даже ему пришлось остановиться, чтобы избежать катастрофы. После этого радист Сирил Эванс по приказу капитана начал отправлять с борта «Калифорниэна» сообщения, что всех плывущих в том же направлении ждет опасность. Когда он передал эти сведения радисту «Титаника» Джеку Филипсу, то в ответ услышал лишь: «Замолчи! Я работаю! Я занят!.. Кейп-Рейс!.. Вызываю Кейп-Рейс…» Эванс уже выполнил приказ своего капитана, потому не стал настаивать.

Филипс действительно был очень занят. Он силился как можно скорее передать в Кейп-Рейс все скапливающиеся телеграммы пассажиров. А их были сонмы! В этот вечер, 14 апреля, ему приносили депеши куда быстрее, чем он успевал их отправлять. Обращало на себя внимание, что в большинстве посланий упоминалась одна и та же фамилия – Фергюсон. Кроме того, ее обладатели выступали отправителями и получателями многих сообщений.

Вернемся на четыре дня назад. «Титаник» вышел из Саутгемптона, после чего заходил в порты французского Шербурга и ирландского Квинстауна. Ранее Квинстаун именовался Ковом, и именно здесь одно время служил адмирал Алан Гарднер. Теперь же в Квинстауне на борт лайнера поднялась семья Фергюсонов в сопровождении немалого числа их друзей.

Этот клан владельцев металлургических предприятий принадлежал к тесному кругу крупных ирландских промышленников. Кстати сказать, на «Титаник» в тот день сели и другие его члены. Все вместе они плыли в Нью-Йорк, чтобы там отпраздновать свадьбу молодого Алекса Фергюсона и юной красавицы Даниэллы Соломон.

Мать жениха была против этого союза – опять-таки, сколь типичен подобный поворот. Она видела множество куда более выгодных и удачных партий для сына. Не говоря уж о том, до какой степени ее выводило из себя, что невесткой станет еврейка. Потому, когда Даниэллу не обнаружили возле посадочного трапа, пожилая женщина с трудом скрывала если не радость, то, по крайней мере, чувство глубокого удовлетворения и даже – что для богачки с тяжелым характером было фантастической редкостью – благодарности задерживающим девушку обстоятельствам. Как человек расчетливый, она была убеждена, что лучше небольшой скандал или даже позор сейчас, чем пятно на всю последующую историю семейства.

Однако остальные подобных эмоций не разделяли. Возле трапа началась сумятица, но глава клана, Томас Фергюсон, заявил, что Даниэлла наверняка уже прошла вперед и заняла свое место. Тогда все, во главе с Алексом, поспешили подняться на борт.

После отправления найти невесту на «Титанике» так и не удалось. Что происходило с женихом – не передать словами. Алекс хотел вернуться, бежать к ней, спросить, что случилось, но по маршруту следующий порт – Нью-Йорк.

Даниэлла не пришла, хотя сомневалась до последнего. Она питала сильные чувства к Алексу, не говоря уже о том, насколько выгодным был для нее этот союз, но… Фергюсоны потом долго гадали, что же случилось… Мать решила, что брак с иноверцем не одобрил отец невесты. Глядя на своего сына, на этот раз она негодовала: из-за каких-то предрассудков девчонка пренебрегла таким богатством и сделала несчастным ее мальчика! Была ли женщина права в своем предположении, сказать невозможно. Лишь 14 апреля вечером девушка прислала жениху подробную телеграмму, которую тот после прочтения выбросил в океан. Совершив этот ритуальный акт, он направился в свою каюту, походя бросив родителям: «Это конец…»

Через несколько минут были написаны сотни сообщений в Нью-Йорк, Квинстаун и другие города, чтобы отменять заказы, снимать брони, сообщать сплетни, злорадствовать и изливать души. Они поступали к Филипсу с такой скоростью, что бедняга терял самообладание.

Даниэлла не села на «Титаник», и это привело к гибели полутора тысяч человек, многие из которых принадлежали к мировой элите и были очень влиятельными людьми. Надо ли говорить, что девушка тоже приходилась родственницей героине первой истории?

Что объединяет все эти случаи? Личность Джулии Контин, в девичестве Томпсон? Сюжеты, связанные с опозданиями и отказами явиться? Великобритания? Корабли дальнего плавания? Атлантический океан и его моря? Нет, все это лишь нити, сшивающие судьбы и эпохи воедино.

Вакансия на выбор

– Рад вас приветствовать, – улыбнувшись, произнес начальник кадровой службы.

Его улыбку мне удалось лишь различить в голосе, поскольку он не отрывал взгляда от бумаг на столе, обратив ко мне свою лысину.

Это был довольно упитанный человек, еще не толстяк, но… Такие люди выглядят наиболее неприятно – в них нет античного обаяния подтянутой худобы и милой уязвимости толстяков-гедонистов. Начальник вяло указал мне на стул. Разумеется, не поднявший глаз, он не потрудился и оторвать свой зад от кресла, когда я вошел.

– Отрадно, что вы, юноша, решили работать именно в нашей компании. Я полагаю, что здесь вы непременно найдете ту должность, которая будет максимально соответствовать вашим личностным характеристикам и раскроет ваш потенциал. Поверьте, вы сможете многому научиться, работая с нами. Надеюсь, что и для компании будете полезны. На этот случай у нас предусмотрена система разнообразных поощрений. – Он звучал монотонно и скучно, хотя некий минимум эмоций в его словах все же присутствовал.

Ясно, что эту речь начальнику доводилось говорить тысячи раз. Возможно, даже сегодня он произносил ее не впервые. Однако я действительно связывал с этой работой свои самые искренние надежды на будущее, потому мне было обидно и противно вдвойне. Не знаю, почувствовал ли он это. В любом случае, подобные вещи его вряд ли волновали.

Оторвавшись наконец от кресла, он нехотя взял со стола увесистую связку ключей и, вертя ее в руках, направился к двери. Теперь его взгляд был направлен на ключи, в мою же сторону он так и не удосужился посмотреть.

– Я покажу вам, что у нас к чему. Расскажу, как мы работаем. Напомните, пожалуйста, в какой отдел и на какую должность вы претендуете? Или пока не определились?

– А что, в книжной лавке имеется несколько отделов? – промямлил я, будто заразившись его вялостью и будучи уже глубоко убежденным в том, что пришел сюда напрасно.

– Помилуйте, «несколько» – это довольно мягко сказано! – Он неожиданно оживился и наконец удивленно взглянул на меня. – Вы вообще знаете, чем мы здесь занимаемся? – Надо полагать, в тот момент я выглядел грустным и растерянным, потому начальник продолжил, не дожидаясь ответа. – Мне кажется, вам стоило навести справки прежде, чем приходить… Так поступил бы зрелый и серьезный человек, не находите?

Ответа на этот вопрос он тоже не стал дожидаться, а медленно вывел меня из кабинета, вальяжно вставил ключ в замочную скважину, несколько раз повернул и указал, куда нам следует идти. Мы сделали меньше полусотни шагов по длинному коридору и вошли в ближайшую дверь, расположенную на противоположной относительно кабинета стене. За ней находился торговый зал книжного магазина, в который я и собирался устраиваться. Много раз мне доводилось бывать здесь в качестве покупателя. Потому я знал, что, как правило, в зале работали всего три продавца. Несколько зашедших людей листали книги у витрин, один расплачивался на кассе.

– Ну, это помещение, положим, вам известно, – продолжал начальник кадровой службы. – Действительно, вы вполне можете устроиться сюда кассиром – для этого, как я вижу, у вас хватит способностей. Теоретически, можно было бы претендовать и на должность продавца-консультанта, но только в том случае, если вы человек достаточно начитанный…

– Тут уж не сомневайтесь, – прошипел я сквозь зубы.

Он говорил очень спокойно, тогда как я принял добрую иронию за глубокое личное оскорбление. Впрочем, начальник и на это не обратил внимания.

– В противном же случае вы сможете устроиться на работу охранником магазина. – Он указал на человека, сидящего возле окна и читающего книгу. – Как видите, такой труд, в свою очередь, способствует начитанности. Но все это лишь вер шина айсберга. Прошу следовать за мной.

Мы вновь вернулись в коридор и на этот раз шли по нему довольно долго. Оказавшись на лестничном пролете, спустились вниз. Тогда я не придал особого значения масштабам внутренней инфраструктуры простой, как мне все еще казалось, книжной лавки. Если вдуматься, один только длинный коридор с множеством дверей сам по себе был удивителен для подобной конторы. А он, как выяснялось, имелся на каждом из внушительного количества подземных этажей! Такое здание-бункер подошло бы военной организации или научному институту, но никак не книжному магазину. Однако, думал я тогда вовсе не об этом, поскольку, с одной стороны, все еще сердился на начальника, а с другой – был изрядно удивлен тем, что никогда прежде не замечал в торговом зале читающего охранника… Погруженный в свои мысли, я не слушал моего спутника, который все время что-то рассказывал будто заведенный. Лишь когда мы уже почти достигли следующего «отдела», в котором имелась вакансия, мое внимание вновь привлекли доносящиеся из его уст слова.

– …в отличие от тех, что привозят нам поставщики. Продавать эти книги не так интересно, хотя, конечно, преимущественно люди приходят именно за ними. Впрочем, это ничего не значит, кроме того, что бо́льшую часть выручки мы получаем от реализации продукции других издательств. Но на деле нас совершенно не интересуют ни эти книги, ни их читатели. Главные издания мы выпускаем сами, и они создаются здесь.

Начальник кадрового отдела открыл передо мной дверь в просторный кабинет, где находилось около десяти человек. У каждого имелся свой стол. На столах стояли компьютеры и ноутбуки, хотя один из авторов, как ни удивительно, пользовался печатной машинкой, а еще один предпочитал писать от руки. Я был поражен.

– То есть вы не только продаете и издаете… У вас еще и авторы в штате?..

Он пристально посмотрел на меня, потом едва заметно кивнул. Мне показалось, что взгляд начальника выражал недовольство и сомнение. Надо полагать, что об этом он уже говорил как раз тогда, когда я его не слушал.

На каждом столе имелся телефон, в остальном же они были заполнены личными вещами их обитателей: пепельницами – курили прямо здесь, это никого не возмущало, – блокнотами, разнообразными канцелярскими принадлежностями. У четверых стояли статуэтки – распятие, небольшой Будда, таинственная деревянная инсталляция и строгий бюстик какого-то выдающегося – вряд ли иного – человека, писателя, философа или ученого. У двоих имелись калькуляторы. Почти на каждом столе обнаруживались следы пищи, тарелки, упаковки, крошки, столовые приборы, огрызки фруктов и недоеденные сэндвичи. Но главное, что заполняло комнату, это ворохи книг. Они были везде: на стульях, на тумбах, на столах, на длинных стеллажах вдоль стен, даже на полу. Один из обитателей комнаты почему-то сидел на книгах. Надо полагать, что все это создавало довольно приятную творческую атмосферу для тех, кто умел работать не в одиночестве. Удивляло же то, что в этой бригаде созидателей решительно никто ничего не писал. Кто-то ходил по кабинету, другой рисовал, третий читал газету. Возникало ощущение затянувшегося перекура.

– Если вам удастся подтвердить соответствующую квалификацию, вы вполне можете присоединиться к творческому отделу. Но должен предупредить, это непросто. Сюда попадают только выдающиеся писатели, философы, ученые… С другой стороны, вакансии здесь имеются всегда, это только один из подобных кабинетов – у нас их несколько десятков.

– Но, – начал я с улыбкой, – они же ничего не делают… Ничего не пишут.

Ближайший к нам литератор краем уха услышал мои слова и незамедлительно бросил на меня свирепый взгляд.

Мой спутник отвечал совершенно спокойно:

– Это значит, что все нужные на данный момент книги уже созданы. Никто из потенциальных читателей не заинтересовался изданием, которого пока не существует. А вы думаете, как возникают книги?

Внезапно зазвучала негромкая мелодичная сирена, и на телефоне одного из сотрудников отдела загорелась красная лампочка. Сам он в это время сидел за другим столом и беседовал с коллегой. Писатель моментально вскочил и помчался к аппарату. Одной рукой он снял трубку, а другой судорожно принялся разыскивать в царившем бардаке блокнот. Обнаружить последний все-таки удалось, а вот найти ручку… Растерянный, он посмотрел на соседей, и один из них протянул карандаш. Автор у аппарата благодарно кивнул и принялся судорожно что-то записывать. При этом все остальные смотрели на него, как мне показалось, с грустной завистью.

– Ух ты… – сказал мой спутник, улыбнувшись, теперь я это видел. Он покачал головой и сразу за крыл дверь, увлекая меня подальше от комнаты. – Как вам повезло. Вы получили наглядный ответ на свой вопрос, а быть может, даже присутствовали при рождении нового шедевра! Все происходит именно так.

– Что вы имеете в виду? Как «так»? Ему позвонили и сказали, что нужно написать? У вас целый отдел пишет книги на заказ?

– В каком-то смысле. – Мне так и не удалось вывести его из себя. – Видите ли, здесь создаются ключевые тексты – знаковые романы, актуальные и вневременные рассказы… Но не только художественная литература, еще и труды по философии, социологии, политике, экономике, способные положить начала новым школам, повернуть направления развития дисциплин и обществ… Разнообразных идей может быть очень много. Слишком много. Вряд ли вы знаете, по какому пути пойдет общественная мысль. Едва ли ответите, что будет интересно и нужно читателям. Это невозможно предсказать заранее, но мы кое-что придумали. Вы когда-нибудь обращали внимание на то, что в нашем интернет-магазине книг в сотни раз больше, чем на витринах? Впрочем, это не книги. Мы выставляем на продажу названия, идеи, проекты судеб, варианты дальнейшего развития мысли и, как следствие, человечества. Каждая из них может быть подхвачена обществом, а может остаться лишь формулировкой, за которой ничего никогда так и не будет стоять. Мы торгуем потенциальными историческими путями. Мы предлагаем героев и события в виде несуществующих романов для того, чтобы посмотреть, интересуют ли кого-то сегодня именно они. Так что в большинстве своем предлагаемые нами издания не реальны, но только до тех пор, пока кто-то не решится за них заплатить. Мы обещаем поставку в течение месяца. На деле за это время книга будет написана, сверстана, напечатана, состоится небольшая рекламная кампания. Первый заказчик буквально вызывает издание к себе на полку из небытия. Конечно, в этой работе участвует вовсе не только интернет-магазин. Например, если несколько человек в торговом зале поинтересуются несуществующими книгами похожей тематики, продавцы обязательно сообщают об этом, и кто-то из авторов примется за разработку. У нас есть и отдел социологических исследований, но туда нам заходить незачем – вакансий там нет, да и работа не самая осмысленная. Ведь интересно не то, о чем думают массы. Куда важнее, что в голове у того единственного человека, который изменит их мысли.

Я вновь был поражен и озадачен, хотя на деле все еще не вполне верил в то, что мне рассказывал этот человек. Впрочем, многоэтажный подземный бункер был довольно убедительным.

– А кто придумывает эти названия, которые могут стать книгами?

– А-а-а… – Начальник кадровой службы остановился и обернулся. – Мы, к сожалению, уже прошли этот отдел, я не смогу вам его показать… Но, уверяю, там вакансий тоже нет, и появляются они крайне редко. В нем работают необычные люди, сложный контингент. Есть мыслители – настоящие гении, есть едва ли не волшебники, есть гадалки, экстрасенсы, медиумы, а есть и игроки – те, кто просто любит бросать кости и делать ставки. Большинство из них не заявляются сюда в поисках работы, как вы. Напротив, нам самим приходится их разыскивать, приглашать, уговаривать, потому что они отказываются… Подкупать, вынуждать, иногда даже шантажировать… Так или иначе, но попасть в этот отдел труднее всего. Однако если вас интересует именно такая работа, то не стоит терять надежду. Кто знает, быть может, со временем вам и удастся… Но я все-таки хотел бы отвести вас в другой департамент.

Мы шли дальше по коридору. Позади оставалось множество закрытых дверей. Сопровождавший меня начальник молчал, что, признаться, настораживало.

– А здесь что находится? Почему вы мне не показываете?.. – несмело поинтересовался я.

– Здесь разные отделы нашей организации, – начал он задумчиво, будто стараясь, наговорив немало, не сказать ничего. – Мы не заходим, поскольку в них нет открытых вакансий. Зачем мне забивать вам голову тем, что знать пока не нужно? Не беспокойтесь, вы увидите все, что необходимо. Не больше, но и ничуть не меньше. Все, к чему вы сможете присоединиться, начиная со следующего понедельника.

Мой спутник наконец остановился и открыл очередную дверь. За ней находился своего рода учебный класс, только ученики были взрослыми, причем все, как один, одеты в солидные дорогие костюмы. Такой же человек в пиджаке и галстуке выступал перед аудиторией. Я только начал вслушиваться, как все, включая оратора, недовольно посмотрели в нашу сторону.

Начальник кадровой службы, сделав извинительный жест, поспешил закрыть дверь:

– Узнали кого-нибудь? Хотя еще рано… Но скоро узнаете! Это политики, управленцы, крупные бизнесмены и прочие будущие «сильные мира сего». Мы готовим их здесь, потому что… Видите ли, иногда люди заказывают у нас опасные книги. Те, которые мы предпочли бы оставить ненаписанными. Конечно, по воле клиентов нам приходится создавать и их, но для того, чтобы подобных идей в воздухе витало меньше, мы используем управляемые социально-политические силы. Люди, сидящие за этой дверью, наши будущие агенты в мире большой политики. Их работа зачастую парадоксальна. Например, действуя там, – он ука зал наверх, – в пику нашей организации, они тол кают других работать на нее. Их задача – теребить нерв будущего читателя, тормошить его, вызывать гнев, не давать забыть о книгах. Если просто говорить на улицах о свободе, никто не станет слушать. Но стоит ввести цензуру, тогда люди начнут бороться за свои идеалы. Можно сколько угодно рассуждать о духовном, никто не обратит внимание. А стоит поместить человека в заплывающее жиром капиталистическое общество, как он заговорит об этом сам. Человек осознает себя человеком, пребывая в борьбе, в пре одолении. Но разумеется, задача наших агентов состоит и в том, чтобы борьба не превращалась в войну. Что скажете, интересует вас такая деятельность? Она достаточно выгодна, так что рекомендую подумать и остановить свой выбор на этом отделе.

Я смотрел на него растерянно. Начальник выждал паузу и закивал:

– Понятно… Что ж, тогда пойдем дальше.

Мы спустились еще на этаж. Там он открыл для меня дверь огромного зала, в котором сидело значительно больше людей, а сами они в среднем были куда старше. Многие носили бороды или длинные волосы.

– Этот отдел, думаю, может вас заинтересовать, – начал мой спутник, кивая. – Вы пока не очень подходите по возрасту, но тут и подготовка занимает больше времени, чем в других департаментах. Итак, здесь созревает наше духовенство – священники, проповедники, идеологи. Видите ли, несмотря на то что мы ведем активную работу в политической сфере, внедрить достаточное количество людей в правительства каждой крупной страны все-таки невозможно. Кое-где нам это удалось, но, мягко говоря, далеко не всюду. Огромными усилиями за долгие годы мы достигли максимума – в правительстве каждого государства есть один или несколько «наших». Таким образом, по крайней мере, организация находится в курсе любых крупных геополитических событий, но, разумеется, этого недостаточно для эффективного влияния и кардинальных действий, особенно в сложных и быстро развивающихся обстоятельствах. Для этого потребовались бы целые фракции, что малореально. Но в то же время один телевизионный проповедник зачастую гораздо влиятельнее, чем иная политическая группа. Разумеется, священники – официальные или неофициальные, но способные на такое массовое воздействие – штучные кадры. В этом отделе мы пытаемся поставить их производство на поток, но практика показывает, что это почти невозможно. Тем не менее если сейчас в комнате находятся хотя бы три подходящих и одаренных человека – это уже будет отличный результат. На большее мы и не рассчитываем.

– А как они оказывают влияние? – Я спрашивал на полном серьезе, поскольку уже ни в чем не был уверен. – Проповедуют пастве и тем самым меняют ее воззрения или же молят своих богов, а те, в свою очередь, влияют…

– Помилуйте, – перебил он меня со скептической улыбкой, – ну каких богов?! Что за глупости вы говорите? Вы что, думаете, у них и правда есть какой-то прямой контакт? Нет, дорогой мой, духовенство – отдельно, а боги – отдельно. Богов мы готовим этажом ниже, но это особый разговор, который я совершенно не намерен с вами начинать. Боюсь, что вы никак и никогда не сможете иметь отношение к этим процессам. – Он хмыкнул. – Богов!.. Ишь ты какой!.. В любом случае, вам пора определяться. Итак, вакансию в каком отделе нашей организации вы хотите занять?

Меценат

Знай, быть может, что-то даже более неизбежное, чем Провидение, свело этих двоих вместе в один прекрасный вечер. Многие люди говорят: «Все, что случится со мной, было предначертано на небесах», будто связывая свое будущее по рукам и ногам неким вышним прошлым. Однако в книгах нетрудно найти подтверждения тому, что отдельным персонажам все-таки удавалось обманывать Провидение и водить богов за нос. В том же достаточно курьезном случае, о котором сейчас пойдет речь, высшие силы если и принимали участие, то в итоге перехитрили сами себя. Или же оказались мудрее, чем всякий человек, размышляющий теперь об этой истории.

Лоуви Маес – один из брюссельских богачей – являлся завсегдатаем подобных мероприятий, потому в его сегодняшнем появлении не было ничего неожиданного. На таких званых ужинах раз в месяц или чаще собирались писатели, поэты, издатели, художники, режиссеры, артисты, а также сильные мира сего и прочие выдающиеся горожане. Здесь проходили небольшие концерты, поэтические вечера, чтения рассказов и пьес, вернисажи, возникали и распространялись слухи, модные тенденции, скандальные новости… Но главное, на этих встречах меценаты знакомились с авторами и выбирали тех, чей талант поддержат своими финансами. Порой проходящие в рамках ужинов читки и выставки были своего рода отчетами о проделанной работе. Причем «отчитывались» не столько творцы перед своими благодетелями, сколько меценаты перед высшим обществом.

Салонные вечера вызывали у Лоуви огромный энтузиазм. Благодаря одному только присутствию здесь он получал то, чего очень желал, но нигде не смог бы купить: ощущение, осознание и даже подтверждения своей причастности к искусству, к культурной жизни Европы. Это пьянило и доставляло невообразимое удовольствие, которое, впрочем, Маесу приходилось старательно скрывать. Ведь меценату не к лицу демонстрировать горячее воодушевление, поскольку этим обязательно воспользуются бездарные нахлебники, слухами о которых регулярно наполнялся каминный зал. Нужно держать ухо востро! Хотя до сих пор Лоуви счастливым образом избегал вложений в подобных типов. Избегал в первую очередь потому, что знал меру. Имея возможности без затруднений содержать целую армию авторов и тем самым приумножить свою радость, единовременно он спонсировал только нескольких человек, которых выбирал тщательно, в соответствии с неким внутренним ритуалом. Кроме того – и это вторая причина, – Маес обладал удивительной интуицией, помогающей ему добиваться успехов во всем, в том числе и в бизнесе.

А успехи были немалые! Лоуви принадлежала крупная сеть гостиниц, щупальца которой не только раскинулись по Бельгии, но проникли также в Голландию, Францию и Люксембург. В ближайшие годы он собирался, на пробу, открыть по одному отелю в Австрии, Германии и Швейцарии – его особенно привлекали горные регионы. Потому всякое появление Маеса на упомянутых мероприятиях неизменно привлекало особое внимание – он был действительно «крупной рыбой». Ведь на деле, если разобраться, именно авторы и их агенты, а вовсе не меценаты занимались здесь «рыбалкой».

При виде Лоуви одни «рыбаки» «закидывали удочку» сразу: подходили, заговаривали первыми, рассказывали о себе. Другие, напротив, тихонько «расставляли сети»: не желая вызвать раздражение, избегали прямого контакта, но всеми силами старались, чтобы завидный богач сам обратил на них внимание. Они громко декламировали свои тексты на краю поля его зрения или поворачивали к нему картины, даже если меценат стоял с бокалом в углу…

Конечно, Маес все это замечал. И напрасно кто-то боялся раздражения, ему было приятно. А дела шли настолько хорошо, что он не скупился. Последнее обстоятельство тоже весьма существенно отличало его. Лоуви вообще не был похож на других меценатов.

Как правило, богачи его уровня не приходили на такие ужины. Либо, заявившись, не проявляли к происходящему интереса, поскольку решительно ничего не знали и не хотели знать об искусстве, считая это занятие пустой тратой времени. Откровенно говоря, эти мероприятия были скорее задуманы для жен и дочерей сильных мира сего. Потому присутствие и самое деятельное участие Маеса было настолько редким и выдающимся случаем, что вскоре он стал едва ли не главной фигурой в салонах Брюсселя. Устроители, авторы и агенты ждали его появления, может быть, даже больше, чем визита мэра. Однажды вечер посетил министр культуры Бельгии, но и он привлек меньше внимания, чем Лоуви, который, подчеркнем, был завсегдатаем. Более того, сейчас ему не удалось бы пропускать эти ужины, ведь организаторы давно стали согласовывать с ним даты и время проведения мероприятий, подстраиваясь под его деловые и личные планы. Маес был только рад.

Так что, повторим, присутствие Лоуви никого не удивило, а вот появление писателя Ге́ена Ниманда оказалось настоящей неожиданностью, поскольку прежде на подобных сборищах он замечен не был. Впрочем, это внезапное и редчайшее событие вряд ли стало сенсацией, так как в лицо этого автора не знал почти никто.

Нельзя сказать, что он специально скрывался, но если имя Маеса постоянно мелькало в прессе, книгах и благодарственных письмах, то о Ниманде вяло вспоминали раз в несколько лет, а то и реже. Геен работал неспешно, удивительно совмещая исследовательскую литературную деятельность с написанием собственных произведений. Как правило, в его рассказах, помимо приключенческого сюжета, обязательно разгадывалась какая-то филологическая загадка или, напротив, ставилась проблема. Это было нетипично, однако имело довольно узкую аудиторию. Тем не менее некий круг почитателей автор все же снискал, хотя и среди них редкий человек узнал бы его на улице.

Для того чтобы сегодня Ниманд явился на ужин, его знакомому, литературному агенту Клаусу Хукстре, пришлось приложить немало усилий. Доброхот уговаривал писателя посетить салон уже давно. Геен изрядно бедовал, едва сводил концы с концами, поскольку наотрез отказывался от любых внелитературных заработков, будучи убежденным, что сама словесность ему этого никогда не простит. Из невеликого числа тех, кто был знаком с его творчеством, большинство считало Ниманда безумцем. Остальные – их уж совсем мизерное количество – гением, способным, подобно капитану Немо, исследовать потаенные, труднодостижимые глубины сюжетов или, подобно Улиссу, справляться с циклопическими произведениями, разбирая их по полочкам.

Геен существовал в пространстве текстов, и там ему никто особенно не был нужен. Более того, писателю жилось настолько комфортно и интересно, что иногда он даже забывал о голоде. Хукстра убедил Ниманда, что на ужине он, по крайней мере, поест, тогда как сам видел цель визита исключительно в том, чтобы познакомить их с Маесом. Агент был уверен, что Лоуви не останется равнодушным и безучастным к такому необычному человеку.

На входе Геен неловко предъявил переданный ему Клаусом пригласительный билет. Это потребовалось, поскольку, напомним, в лицо его никто не знал. Затем гость был препровожден за периферийный столик, где шло обсуждение недавнего и довольно примечательного литературного скандала, вполне заслуживающего отдельного внимания. Начнем с того, что издательское дело в Бельгии переживало невиданный ранее подъем. Типографии Брюсселя, Брюгге, Гента, Антверпена, Шарлеруа, Льежа и многих других более мелких городов печатали лучшие книги для всей Европы на десятках языков. Опубликоваться в бельгийском издательстве внезапно стало престижным, что чрезвычайно радовало патриотов. Даже некоторые крупные немецкие и французские литераторы отдавали теперь свои произведения бельгийским печатным домам, не говоря уже о том, что сами издатели множества европейских столиц принялись тиражировать книги в брюггских и гентских типографиях. Причины тому были не только и не столько политические, но разговор сейчас не о них. Важно, что именно на этом фоне разразился такой скандал!

Некоторое время назад в Антверпене появился один издатель, который внезапно выпустил множество очень хороших и разнообразных книг, чем привлек к себе массовое внимание. Очевидно, что достичь этого в момент описанного бума было особенно непросто, однако ему удалось. Его издания выгодно отличались чрезвычайно высоким качеством как полиграфии, так и текстов, потому многие из них сразу стали бестселлерами. А главное, единовременно появился широкий спектр книг, что практически невозможно для новорожденного uitgeverij[3]. Пошли слухи о том, будто на деле это возрожденный старый издательский дом, который, подобно разбитому горшку, был склеен заново молодым амбициозным предпринимателем.

Со временем на передний план вышел вопиющий парадокс: книги можно было купить повсеместно – по крайней мере, в Бельгии, – в то время как личность издателя или инвестора тщательно скрывалась, а потому стала поводом для спекуляций. Наибольшее распространение получил слух о том, что делом заправляет некто Спракелос, сын греческого эмигранта, имевший также интересы в импорте конька. Именно эта денежная сфера торговли и позволила ему инвестировать крупный капитал в книги, которые были его страстью с детства. Другие утверждали, будто издатель – преступник, убийца, маньяк или наемник, на заработанные средства создавший себе новую биографию – отличное прикрытие, чтобы скрываться от правосудия. Находились и те, кто говорил, что эти книги – детище Маеса, но последнее как раз нетрудно опровергнуть.

В какой-то момент интерес к издательству оказался так велик, что одна из провинциальных, но весьма значимых газет – «Het Belang van Limburg»[4] – пошла на беспрецедентный шаг, взяв письменное интервью у анонима, скрывающего свою личность. «Het Belang van Limburg» принадлежала тем же людям, что и всеми любимая «Gazet van Antwerpen»[5], потому мало кто сомневался в напечатанном. А ведь в ходе разговора издатель признавался, что он… не владеет грамотой, не умеет не только писать – дескать, пишет за него секретарь, – но и читать.

Рафинированная публика салона заходилась от негодования, называя его мошенником, обманщиком, лицемером и фигляром. Геен же, степенно поглощая под шумок разговора одну тарталетку за другой, не мог взять в толк, чем же именно их подвел этот несчастный издатель. Какая разница, грамотен он или нет, коль скоро книги хороши. Более того, Ниманда не очень взволновало даже его гипотетическое преступное прошлое. Предпочитавший буквы людям, он не отличался гуманизмом. Вдобавок писатель знал слишком много примеров того, как за рождение прекрасных текстов приходилось платить жизнями. Если эта история из того же разряда, то… Что ж, значит, так должно было случиться – Геен как раз свято верил в Провидение. При этом сам он об упомянутом издательском доме, выпущенных им книгах и их феноменальном успехе прежде слыхом не слыхивал – это, пожалуй, было единственное, что его всерьез заинтересовало в скандальном сюжете. Размышления автора прервал Клаус, заметивший его только что.

Ни слова не говоря, агент увлек Ниманда за собой по направлению к Маесу. Хукстра понимал, что в интересах успеха предприятия во время встречи Геен должен помалкивать. Силой или уговорами заставить его молчать вряд ли бы удалось. Потому следовало провести беседу так, чтобы писателю попросту не пришлось открывать рот.

Следует отметить, что Клаус вовсе не являлся агентом Ниманда. По большому счету, они виделись прежде лишь несколько раз, но этого оказалось достаточно для того, чтобы в сердце Хукстры зацвела удивляющая его самого нежная и глубокая привязанность к этому несуразному человеку, а в сознании поселилась убежденность в том, что его литература – главнейшее из происходящего в современной словесности. По крайней мере, в той ее части, к которой агент мог – имел счастливый шанс – прикоснуться. В этом состояло удивительное качество Ниманда: его мало кто видел, но на редких людей, встречавшихся с ним, он действовал подобно горгоне Медузе – завораживал, сковывал по рукам и ногам, подчинял себе и невольно заставлял служить.

Вероятно, даже он сам не числил за собой подобной способности, хотя встреча с Маесом стала очередным ее подтверждением. Клаус с писателем подошли к меценату, и агент довольно долго рассказывал Лоуви о Геене. Ниманд был предельно смущен, даже вспотел, а оттого молчал, ловил каждое слово. Маес же не слушал Хукстру вообще. Он как зачарованный разглядывал лицо, смотрел прямо в глаза представляемого ему человека. Меценат погрузился в созерцание до такой степени, что даже не расслышал имени автора, и сразу согласился оказать посильную поддержку таланту. Следует признать: Клаус говорил настолько красноречиво, что согласился бы, пожалуй, всякий услышавший, вот только Лоуви был не из их числа.

Договорились, что Ниманду будет положено достаточно серьезное ежемесячное жалование. Не расточительно огромное, чтобы вести разудалую, полную излишеств жизнь, но сумма, которая позволила бы всецело сконцентрироваться на творческой работе и не беспокоиться о прокорме даже семейному человеку. Стало быть, одинокому Геену некоторые излишества она все-таки сулила. «Спасибо…» – выдавил из себя онемевший от счастья писатель, и это было единственное слово, которое он произнес в ходе встречи. Ниманд очень обрадовался. На самом деле внутри он ликовал, но всеми силами старался этого не показывать, чтобы меценат не подумал о нем скверно.

Слово «спасибо», произнесенное автором, Лоуви запомнил очень хорошо. Именно как последовательность звуков, с точностью до интонации. Память позволяла ему воспроизводить это «спасибо» в сознании, будто музыкальную фразу, которая на концерте кажется сыгранной виртуозно, через неделю за обедом вспоминается, будто она звучала хорошо, но стоит подумать о ней через месяц, и уже слышится фальшь. Конечно, это фальшь сознания, несовершенство памяти, но ведь куда проще списать ее на музыкантов.

Меценат ожидал вскоре увидеть своего нового подопечного, расспросить его самого, что же он пишет. А может быть, даже задать вопрос о том, как это происходит. После по-отечески уточнить, хватает ли ему денег, не надо ли еще чего. В практике Маеса не было случая, чтобы кто-то пожаловался на содержание. Потом можно было бы полюбопытствовать о здоровье, добавив: имеется очень хороший врач… Под крылом Лоуви таланту следует цвести, автор должен чувствовать себя как у Христа за пазухой, поскольку если это так, то кем же тогда будет ощущать себя меценат?

Но на все подобные, солнечно-зеленые, влажные и ароматные, как покрытый росой ромашковый луг, планы Маеса впервые за долгие годы упала тень мрачной тучи, так как ни через месяц, ни через два они с Нимандом так и не встретились, хотя салонных вечеров он за это время не пропускал. Не было писателя и на званом обеде в Королевской библиотеке – ну, туда, положим, вход был по особым приглашениям, но если бы Геен захотел, то Лоуви, конечно, провел бы автора с собой.

Переполнявшее его беспокойство Маес объяснял себе тем, что он – человек «весьма практический». Следовательно, ему хотелось бы не сомневаться, что деньги тратятся на дело, а не пропиваются, как это водится у писательской братии. Его деньги! Реальные же причины были иными. Если подопечный исчезал из поля зрения, то меценат не чувствовал своего участия в жизни и творчестве автора. А ведь на деле именно ради этого все и затевалось. Платить жалованье через банк было недостаточно, это лишь создавало зависимость писателя, а Лоуви хотел разговаривать, обсуждать, хотя бы просто наблюдать, но через это быть уверенным, что он – не чужой, от которого можно отмахнуться. Что он – драгоценный друг и партнер в нелегком деле. Что они вместе плывут на утлой лодочке через бурные реки творческого бытия. Он должен был чувствовать свою причастность, ощущать прикосновение… И когда он увидел Геена впервые, интуиция сразу же подсказала: именно этот человек поможет ему, как никто другой. Не Маес поможет Ниманду, а наоборот…

Зачастую меценаты желали самодовольно повелевать, чувствовать себя выше авторов. Лоуви же мечтал быть равным. И вот сейчас его драгоценная мечта разбивалась о пустоту, о ничто, которое он находил вместо Ниманда на каждом светском приеме. Неужели интуиция его подвела? Прежде такого не случалось…

Через три месяца в салоне Маес встретил Хукстру. Тот поздоровался с ним, как ни в чем не бывало, тогда как Лоуви закипал от возмущения. Свой яростный монолог он закончил вопросом: «Чего в таком случае, позвольте узнать, стоят ваши рекомендации?!» Забрызганный слюной агент оставался все так же невозмутим: «Помилуйте, я же ведь вам с самого начала говорил… Геен слишком необычный человек, он – гений. – О, как много это слово значило для Маеса! – Разве я не предупреждал? Разве я не повторял это десять раз?» Лоуви смутился. Он же не слышал ничего, что тогда сказал Хукстра. А вдруг агент и правда предупреждал? О каких рекомендациях, в сущности, меценат может говорить? О пролетевших мимо ушей?! Честный предприниматель, он крайне конфузился всякий раз, когда кто-нибудь ловил его даже не на лжи – это было исключено, – но на невинных ошибках и противоречиях. Клаус заметил, как собеседник переменился в лице, потому спешно продолжил, чтобы приободрить «крупную рыбу»: «Но только такие люди, как Ниманд, и могут создать что-то великое. Поверьте, он уже создает. Геен мне рассказывал, мы виделись на днях в парке». Маес поблагодарил, откланялся и отошел, огорченный еще больше. Расстройства добавила ревность. Черт побери! Значит, кому-то его подопечный рассказывает о своей работе!.. Но почему же не ему?!

В последующие месяцы писатель в салонах так и не появлялся. Однако с тех пор Лоуви регулярно прогуливался по старому Брюссельскому парку в надежде столкнуться с ним случайно, коль скоро Провидению это будет угодно. Обычно он брал с собой на прогулку маленькую дочь. Опять же, как человек «практический», он рассудил, что разумно будет совместить меценатские дела с отцовским долгом.

Девочке было полтора года, она совсем недавно начала ходить, все ей было в новинку и вызывало неподдельный восторг. Почтенный воротила гостиничного бизнеса наблюдал за ней, совершающей неловкие, но уже вовсе не робкие шаги, разглядывающей предметы – камни, деревья, скамейки, ограду, – открывающей для себя пространство за пределами их огромной квартиры в центре города. Неожиданно Маес подумал, что в мире искусства чувствует себя таким же восторженным младенцем, который так же странно шагает, так же безудержно радуется…

Особенно девочку поражал снег. Дочь просила отца лепить для нее снежки. Холодная, грязная, унылая белая масса почему-то привлекала и завораживала ребенка. Лоуви этого не понимал, но подчинялся. Получая неказистые, хрупкие комки снега – меценат делал их неумело, хотя очень старался, – она громко кричала от восхищения и бегала с ними, окрыленная, счастливая. Освоившись на улице, девочка начала предлагать свое сокровище, кусковое счастье, другим детям. Исполненная радости, она мчалась с неказистой порцией восторга в руках к тем, кто постарше. Последние отворачивались, делая вид, будто ничего не замечают. Они поступали так отнюдь не из злобы, напротив, это было стеснение в сочетании с совершенной детской честностью. Их действительно не интересовал младенец, да и снег давно не вызывал такого восторга.

Дочь Маеса была готова отдать незнакомым ей маленьким людям самое дорогое, а те воротили носы… Сердце отца обливалось кровью. Да даже если бы они брали дары его малышки, разве эти злополучные снежки значили бы для них так же много?! Меценат остановился. Вся эта ситуация вплоть до мельчайших деталей напоминала его путь в искусстве. И вот, стало быть, Геен, который был куда «старше» его в мире прекрасного, отвернулся. Волнение перерастало в злость.

В то же время попросту прекратить перечисления денежных средств автору Маес не решался. Точнее, будучи честным человеком, не мог. Но главное, он не терял надежду. Ведь предположение о том, что Ниманд в настоящий момент занят чем-то важным и именно из-за работы не выходит из дома, не посещает салоны, не ищет встречи с благодетелем, представлялось наиболее желательным объяснением происходящего. А отказаться от выплат значило бы предать этот прекрасный сценарий, перечеркнуть и лишить права быть воплощаемым в реальности прямо сейчас.

После еще нескольких месяцев бесплодных ожиданий и прогулок по парку Лоуви начал более активные поиски. Удивительно, но адрес Геена не знал никто. Меценату встречались люди, видевшие его недавно, завтракавшие с ним утром того же дня, и даже они не могли сказать, где он живет. Один из издателей Ниманда утверждал, что тот заходит к нему регулярно, и предложил передать записку. Лоуви мгновенно и с охотой согласился, а вот над содержанием депеши пришлось размышлять долго. Должна ли она быть исполнена возмущения? Нужно ли потребовать чего-то от подопечного или же сдержанно выразить недовольство? А может, стоит написать как ни в чем не бывало – судя по разговору с Клаусом, у них так заведено? В своей жизни он составил столько деловых бумаг и писем, но оказался в замешательстве… Меценат решил, что не нужно быть многословным, а потому начертал на бумаге лишь: «Милостивый государь, соблаговолите связаться со мной. Маес». Подумав еще немного, добавил: «P.S. Это срочно!» – после чего указал свой адрес.

Вновь последовали месяцы бесплодного ожидания, в ходе которых Лоуви воистину был близок к тому, чтобы снять наглеца с довольствия. И когда он уже почти решился, внезапно получил ответное и довольно обстоятельное послание. В письме Ниманд благодарил, извинялся, после чего сообщал, что пока не может встретиться, поскольку – и в этом, безусловно, главная заслуга принадлежит меценату – близок к тому, что поразит всех. Обратный адрес указан не был.

Депеша в высшей степени обрадовала Маеса. Геен будто почувствовал все то, что беспокоило благодетеля, и написал именно так, как нужно, ответив по каждому волновавшему пункту, не забыв ни единого! Что ж, видимо, и у него была прекрасная интуиция. Лоуви успокоился… но только на полгода. По истечении этого срока через уже проверенный канал – того самого издателя – он направил автору следующее, куда более многословное коммюнике, в котором все еще достаточно любезно, но настойчиво просил рассказать о проделанной работе, а также намекал на необходимость встречи. Через несколько месяцев пришел ответ. На этот раз кратким был Ниманд. Он писал, что если Маес и дальше будет его отвлекать, то ни один из них ничего путного не добьется. Меценат оказался в ловушке. Засыпа́ть Геена посланиями не имело смысла. Однако Лоуви решил во что бы то ни стало найти писателя и высказать ему все, что он думает о его выходках, хотя понимал, что главным мотивом была вовсе не жажда словесного возмездия, а неудержимое любопытство. Что же там сотворил этот странный, непонятный, неблагоразумный, какой-то «дикий» человек? И ведь Маес по праву причастен к этому неизвестному, но – он был убежден – наверняка прекрасному детищу! Почему же безжалостный автор до сих пор отлучает его?!.

Много месяцев, а может, даже лет минуло. Все это время меценат разыскивал Ниманда, обходя многочисленные литературные уголки города, задавая каждому встречному вопрос о том, не видели ли они писателя. От волнений и бесплодности усилий Лоуви постарел быстрее, чем до́лжно. Казалось, поиски будут продолжаться до бесконечности, но однажды тонкий женский голосок ответил ему: «Такое горе… Разве вы не слышали? Он умер…» – «Как?.. Когда?..» Маес был потрясен. Последовавшие слова дамы утонули в слезах. «И где же он сейчас?» – выдержав паузу, поинтересовался меценат, все еще не пришедший в себя. Вопрос содержал в себе некую двусмысленность, но женщина поняла его правильно. Не поднимая склонившейся над платком головы, она указала пальцем в сторону дома напротив.

Удивительно, Лоуви искал Геена годами, но стоило тому умереть, как писатель сразу оказался рядом. Причем его местонахождение стало до смешного очевидным – нетрудно было заметить жиденькую вереницу печальных мужчин и женщин в траурных одеждах, заходящих в один и тот же подъезд… Маес встроился в нее и проследовал до квартиры на четвертом этаже. Народа собралось много. «Сколько же людей на самом деле знают, где он живет… жил», – подумал Лоуви, но вслух ничего не сказал.

Ниманд лежал в гробу. Меценат силился узнать «своего» писателя, но ему никак не удавалось. Он видел Геена всего один раз, причем очень давно. В голове вертелась мысль… Точнее, надежда, что, быть может, это похороны кого-то другого. Подумалось: Маес наверняка узнал бы Ниманда, если бы увидел его глаза, но у покойника они были закрыты. «Я очень рад, что и вы пришли», – внезапно раздался голос Хукстры, позволившего себе немыслимую вольность положить почтенному богачу руку на плечо. Однако же теперь сомнений не было – в гробу лежит Геен.

Лоуви молчал. «Да, да… Такая потеря… – продолжил агент. – Настоящий гений…» Маес набрался сил и, не здороваясь, задал вопрос, который интересовал его больше всего: «Вы знаете, над чем он работал в последние годы?» – «Как же, конечно. Он мне неоднократно показывал черновики. Сколько черновиков!.. И все это стало возможно только благодаря вам! – Клаус кивал, скорчив странную гримасу. – Это не только Ниманд, вы с ним сделали!» – «Да что сделали?!» – Лоуви терял терпение. – «…Но жаль, что наш друг так и не успел довести до конца…» – «Что не успел?!» – «Как что? – удивился наконец агент. Он не мог поверить, что меценат действительно ничего не знает о работе автора. – Вот уже много лет он систематизировал сказки „Тысяча и одной ночи“. Вы не видели его схемы сюжетов и диаграммы вложенности историй? Обязательно посмотрите пояснения внизу! О, он обнаружил удивительные вещи…»

Слова Хукстры благодетеля не обрадовали. Впрочем, сказать, что огорчили, тоже нельзя. Это было другое. Маес ничего не ответил, кивнул и тихо ушел. С того момента благотворительностью Лоуви не занимался, да и салонов не посещал. Потому ни в день, когда хоронили Ниманда, ни впоследствии Клаус его больше не видел, хотя разыскивал, желая продолжить разговор. Агент спрашивал у всех и каждого, не встречали ли они господина в дорогом костюме? Но нет. А жаль, ведь он так хотел предложить меценату нового подопечного.

Колыбельная 1

– Папа, а что было дальше?

– А дальше могущественнейший, как он сам про себя думал, из царей, которого звали Тихомир, понял, что, пока он беззаботно жил в покое и достатке, враг одолел всех его друзей и союзников. Теперь же беда приближается к его границам, и не осталось на свете ни одного государства, которое могло бы выступить на стороне Тихомира. Такое несчастье стояло на пороге, что одно только чудо могло помочь царю.

– Что же царь сделал?

– Он не верил в чудеса. Или, быть может, верил, но не надеялся. Во все концы государства Тихомир отправил гонцов, которые несли распоряжение: отыскать среди его подданных храбрейшего из героев или, на худой конец, умнейшего из мудрецов. «Так пусть же каждый гражданин, кто видит в себе таковые способности, явится во дворец для соискания статуса спасителя отчизны!»

– Нашли они спасителя?

– Искать пришлось долго. К дворцу потянулись толпы людей. Силачи кузнецы и крепыши плотники приходили, чтобы просить проверить их ум – уж не мудрейшие ли они, часом? Толстяки торговцы и праздные домоседы, явившись во дворец, заявляли, что они – отважнейшие из отважных. Каждый мужчина, по крайней мере, один раз приходил на зов царя, ибо никто из них не мог поверить, будто создан для чего-то меньшего, чем спасение отчизны. Некоторые, после того как им давали от ворот поворот, отсиживались недельку-другую в подлеске, отращивали или сбривали бороды, переодевались в чужие одежды и заявлялись повторно. Но их вновь прогоняли, потому что слабаки продолжали говорить, что они – силачи, а глупцы рядились мудрецами.

– Неужели никого так и не нашли?

– Не нашли. Но когда все мужчины из самых дальних уголков стеклись к дворцу, охранять границы государства стало некому. В тот самый момент коварный враг и хлынул в страну. Заполыхали деревни, много женских слез пролилось, пока мужья стояли в очереди. Но и там неприятель настиг их довольно скоро. В миг погибли десятки тысяч силачей, которые думали, что они мудрецы, а потом – десятки тысяч мудрецов, считавших себя силачами.

– Выходит, мудрецы были не так уж мудры, раз они ошибались даже насчет самих себя?

– Выходит, что так. Но горше всех было заблуждение царя. Если он не знал, что делать, когда спасти его народ могло только чудо, откуда ему было знать, как поступить, когда даже чудо помочь уже не могло. Взяв свою жену и сына, Тихомир бежал. Больше его никто не видел.

– А как же враги? Они разрушили дворец и убили всех людей?

– Нет. Зачем? Пойми, они уже не были врагами. Завоеватели стали новыми хозяевами. Конечно, им пришлось уничтожить всех тех, кто не признал их власть, но таких нашлось всего несколько человек. Большинству обычно все равно, кто именно ими правит, лишь бы не было кровопролития. А царь Радимир и его царица Любомира – именно так звали завоевателей – оказались очень хорошими людьми и справедливыми монархами. Ничуть не хуже, а может, и много лучше Тихомира.

– И все в царстве жили долго и счастливо?

– К сожалению, нет. Только государство успело оправиться, как пришла новая беда. По самой широкой в стране реке приплыло войско лютое. Несмотря на то что измученный народ Радимира и Любомиры укрепил границы и был готов к нападению с суши, никто не ожидал, что враг сразу проникнет в глубь страны. Тысячи людей погибли еще до того, как царь и царица узнали о случившемся. Десятки тысяч погибли, пока монархи распространяли свои приказы о всеобщей мобилизации. Сотни тысяч погибли после этого. Вот тогда вся страна была разрушена, леса вырублены, реки пущены вспять. Не выстоял даже царский дворец. Враги казнили Радимира и Любомиру на его руинах, чтобы это увидели скудные остатки покоренного народа.

– Почему ты говоришь «враги»? Разве после победы завоеватели не стали новыми хозяевами?

– Нет, эти остались врагами. Пришедшим войском правили братья Беримир и Боримир. С раннего детства они ничего не могли поделить между собой. Их несчастный отец перед смертью наказал сыновьям никогда, ни при каких обстоятельствах не идти войной друг на друга. Тогда они поклялись. Но с тех пор прошло полжизни, и теперь им двоим принадлежала вся та часть мира, которую можно было объехать на лошадях, да еще несколько островов в придачу. Братья сразу вспомнили детскую вражду, но совсем забыли детскую клятву. Так начался их спор о том, кто главнее. Правда, мечей до поры они не вынимали из ножен. Тут нужно сказать, что у Радимира и Любомиры осталась дочь Остромира. Незадолго до смерти отец попросил своего самого верного советника унести ее из дворца и отдать в крестьянскую семью.

– А, ну все ясно… Я уже много раз слышала эту историю. Девочка выросла и стала писаной красавицей. Из-за нее и началась война между братьями, так?

– Вот и нет. Остромира действительно выросла и стала красавицей, но война началась вовсе не из-за нее. Народу становилось жить все тяжелее. Тогда среди граждан наконец отыскался какой-никакой, но герой. Это был некогда праздный лежебока по имени Будимир. Он смог поднять людей против братьев-тиранов.

– Понятно, и Остромира вышла замуж за Будимира…

– Да что тебе понятно?! Будимир был убит. Несмотря на то что к мятежному войску примкнули почти все, кто жил в стране еще со времен Тихомира, армия Беримира и Боримира оказалась куда больше. Кроме того, их воины были обучены и лучше вооружены, а на месте пышного дворца братья выстроили хорошо укрепленный, почти неприступный замок. Затея Будимира была обречена с самого начала. Герой погиб, всех повстанцев уничтожили. Но во время подавления провального восстания, под шумок, один из правителей убил другого. Историки до сих пор ломают голову над тем, кто именно совершил братоубийство – Беримир или Боримир. Жизнь в государстве замерла. Оставшийся на троне царь потерял интерес ко всему, ведь более воевать было не с кем. Все земли, которые можно было объехать на лошадях, принадлежали ему одному. Имелось и несколько островов в придачу. Единственная надежда состояла в том, что кто-то нападет с моря. Правитель купил подзорную трубу и днями напролет смотрел вдаль, но видел только водную гладь. Да что там воевать… Ему даже визави для спора было не найти. Брат мертв, а все подданные боялись перечить царю. Беримир или Боримир затосковал, разум его померк, бдительность ослабла. Пауки опутали паутиной окуляр подзорной трубы. Обрадованные окончанием войн подданные тоже будто спали. Потому никто не заметил приближающуюся к берегам армаду нового завоевателя по имени Ратмир. Когда царю доложили о нападении, неприятельская армия уже стояла под стенами замка.

– Так Остромира вышла за Ратмира?

– Да нет же. Ратмир тоже погиб. В скудном гарнизоне то ли Беримира, то ли Боримира оставались отличные лучники. Правда, попасть с бастиона замка прямиком во вражеского царя, находящегося в защищенном лагере, не было под силу даже им. Тем не менее кто-то пустил стрелу наудачу. Та оказалась прямо в сердце Ратмира. Быть может, произошло то самое запоздалое чудо, которое замешкалось и не успело на подмогу к Тихомиру? Как это часто бывает, оно досталось не тому, кому было предназначено. Обиднее всего то, что нынешний царь его не заслуживал, да и, в общем-то, не хотел, поскольку, убив брата, сам начал искать смерти. После потери командира армия Ратмира раскололась. Большинство его воинов отправилось домой, но многие осели здесь, на пустынной, разоренной, однако просторной и никем не занятой земле. Страна начала восстанавливаться.

– И жили они долго и счастливо?

– Нет, нет, так только в сказках бывает. А это не сказка.

За Ратмиром пришел Яромир, и ему уже удалось победить то ли Беримира, то ли Боримира. Яромир стал новым царем…

– И что, так до бесконечности?

– Да.

Не поднимаясь с кроватки, дочь повернула голову и настороженно посмотрела на отца:

– Папа, а зачем ты мне все это рассказываешь?

Он нежно взял ее за руку, потом – за один только безымянный пальчик:

– А ты посмотри сюда. Имя Остромиры дало вторую букву «о» слову «ноготок». Не будь всех этих событий, как бы мы тогда его называли?

Запах

Княгиня Ольга Несвицкая – это была ее девичья фамилия, которую она любила гораздо больше мужней, – с детства боялась зеркал, что неизменно вызывало насмешки приятельниц, в компании которых почему-то было заведено, наряду с погодой и пустыми светскими новостями, обсуждать страхи друг друга. Впрочем, всякий раз, когда в их тесный кружок попадали едва знакомые дамы из других сообществ, выяснялось, что те у себя тоже частенько говорят об этом. Удивительно…

Так вот, подруги Несвицкой подшучивали над ней из-за «несолидности» ее боязни. Сами они предпочитали страшиться куда более таинственных, фатальных, волшебных и могущественных субстанций. Это могли быть призраки или завораживающие мужей русалки. Одна всерьез опасалась, что при переезде в новое имение ей обязательно не повезет с домовым и попадется дух-сосед, имеющий весьма скверный и даже мстительный нрав, – подобные случаи широко обсуждались. Дамы попроще боялись вещей более сложных – не существ, а категорий. Это могли быть сглаз, порча, вековое семейное проклятие, которое таится до поры, но вдруг из-за какой-то нелепой случайности, малозначительного жеста обязательно вырвется на волю и ляжет трагическим, мрачным пятном на будущее семьи, а то и разом погубит всех!..

Ольга Николаевна не оставалась в долгу, поскольку ее, в свою очередь, тешили волнения по подобным поводам. Недаром старая графиня Волынская, от которой неизменно пахло швейцарской микстурой и вообще веяло проверенным веками качеством, говорила, что от сглаза страхи хорошего не спасут, а плохого не уберегут. Зачем тогда бояться всего этого нематериального и непостижимого, чего невозможно избегнуть по собственной воле, даже проявляя особую осторожность? Против порчи, проклятий и домовых опасливые треволнения не помогут. Но стоит начать бояться чего-то земного, материального, как страх оказывается спасительной панацеей. Ведь уже сейчас, когда княгиня только подъезжала в коляске к своему новому дому, она была совершенно уверена, что, войдя, не увидит собственного отражения ни в чем. Уж Гришка-то позаботится! После недавнего случая он до жути боялся опростоволоситься вновь. Так что, будучи посвященным в страхи хозяйки, слуга уберет все, вплоть до блестящего кофейника и начищенного медного таза… Ольга Николаевна еще никогда не бывала в этом особняке, не знала даже, как он выглядит, но отчего-то не сомневалась, что прошлые, спешно покидавшие дом владельцы оставили кофейник в столовой на подоконнике за занавеской, а таз стоял в гостиной на полу.

В минуты накатывающего временами раздражения княгиня думала, что простоватые тревоги ее подруг выдают их неблагородное происхождение. Пусть это было тайной за семью печатями, но она-то знала, что одну их них взяли в графини чуть ли не из актрисок. Хрупкая служительница деревенской Мельпомены на мужних харчах располнела так, что теперь даже злые языки не поверят в ее сомнительную родословную! Другая приятельница была дочерью нищенствовавшего человека, так и не выбившегося в коллежские регистраторы… Вот она, кстати, несла на себе отпечаток прежней судьбы – в ее глазах всегда открывалась бездна обреченности, этим в свои лучшие годы ей и удавалось завораживать мужчин высших сословий.

Хотя преимущественно подруги княгини все же принадлежали к потомственному дворянству. О таких Несвицкая думала, что они, с детства живущие в роскоши, так и не развили в себе пытливость ума и рассудительность, а потому были подвержены народным, а стало быть, чуждым им страхам. Собственными же интеллектуальными качествами Ольга Николаевна гордилась, почитая себя современной материалисткой и даже «лейбницисткой». Трудов немецкого философа и математика Готфрида Вильгельма Лейбница она, конечно, в руках не держала, довольно было и того, что о нем рассказывал в письмах ее сын, студент Сорбонны. Хотя довольно или нет? Всякий раз в этом месте Несвицкая будто бы спотыкалась… «Довольно!» – неизменно и уверенно отвечала себе княгиня в конце концов.

Приходится признать, что, несмотря на описанную трезвость рассудка, все-таки Ольга Николаевна не вполне отдавала себе отчет в том, чего же именно она опасается. «Страх зеркал» – звучит красиво и аристократично, вот только пугалась-то она вовсе не посеребренного стекла, а своего собственного отражения, то есть субстанции сиюминутной и довольно эфемерной. Иными словами, ее боязнь была несколько ближе к сглазу и домовым, чем ей хотелось думать.

Этот страх уходил корнями в детство, когда маменька, обводя своих чад безрадостным взглядом, сказала однажды: «Только умные мужчины и красивые женщины бывают счастливы». Дети ловили каждое слово жадно, ведь она не так часто уделяла им внимание, предпочитая жить прошлым и предаваться тоске, доверив потомство нянькам. Вот и тогда, закончив фразу, родительница опустила глаза и печально удалилась в свой будуар.

Ни братья, ни сестра, ни сама Ольга Николаевна никогда не сомневались в словах маменьки. В то же самое время каждый понял их по-своему, и это нашло отражение в судьбах. Опять «отражение»… Везде эти зеркала!

Старшая сестра Людочка, принявшая собственную непривлекательность еще в юности, полностью доверилась и не стала биться за свое счастье. Она так и не вышла замуж, но, будучи по-мужски рассудительной, умело распорядилась своей долей наследства, а потому жила в достатке и благополучии. Более того, недавно Людмила Николаевна открыла музыкальное училище для одаренных девочек, будто пытаясь возместить себе отсутствие детей. На посторонних и малознакомых она производила впечатление человека вполне счастливого, но мать будто запретила ей считать себя таковой.

О судьбе старшего брата Коленьки, названного в честь отца, вспоминать всякий раз трудно и больно. Пусть он и был первенцем, но сейчас Михаил, Ольга и Людмила куда старше его. Несвицкие условились говорить всем, будто Николай погиб на войне. В каком-то смысле так оно и было. Он пошел в армию по собственному желанию, будто рассчитывая, что там принцип, высказанный матушкой, действовать не будет. Или же, по крайней мере, вернувшись, герой и ветеран сможет рассчитывать на какие-то поблажки в смысле счастья. Коленька был убит в расположении своего полка на дуэли по пустяковому поводу, будто страдавший человек, алчно жаждавший смерти. Тем не менее в семье считалось неподобающим сомневаться, что если кому-то из детей Несвицких и было суждено счастье, то именно ему.

Младший брат Мишенька – теперь уже чудаковатый помещик Михаил Николаевич – определенно не был умен. «Миня, зачем ты такой дурак?» – устало повторяла матушка, когда тот красил воробьев в черный цвет толченым углем или же подливал чернила в черничное варенье. Так и повелось – в доме никто не считал его проказником, только дураком. Видимо, Миша поверил в это и сам, потому, став взрослым, совершил свой самый глупый поступок – взял в жены даму некрасивую, властную и очень богатую. Впрочем, окружающие видели в этом как раз проявление трезвого ума. Похоже, что семью Ольги Николаевны никто и никогда не понимал.

Так или иначе, в сложившейся ситуации младшему брату, полностью подчиненному супругой, рассчитывать на счастье не приходилось. У них родилось трое детей, но Несвицкая никогда не видела своих племянников, ведь они с Мишей давно перестали общаться. Это трудно назвать ссорой, хотя и другого слова не подберешь. Сестра не сомневалась, что он злится за все ее детские проделки, но и здесь княгиня была не права. Михаил Николаевич, добрый маленький Миня, не сердился, поскольку давно и навсегда вычеркнул ее из своего сердца. Это произошло сразу после того, как он догадался, каким именно образом сестра восприняла матушкины слова.

Маленькая Оленька сразу решила, что мамочка обращается именно к ней и хочет сказать одно: «Только ты, моя детка, будешь счастлива. Только ты, и никто другой». С тех пор она начала сражаться за свое счастье изо всех сил. Когда детей звали к обеду – даже еще раньше, едва почувствовав манящий запах из столовой, – девочка мчалась вперед, расталкивая братьев, сестру и слуг, чтобы выбрать себе самый лучший кусок пирога или самое румяное яблоко. Самую младшую родители и так любили больше всех, но Коля, Миша и Люда стали ненавидеть. По крайней мере, она сама была в этом убеждена.

Пока был жив отец, Оля хотела, чтобы тот проводил время исключительно с ней, прогоняла братьев, когда те тоже пытались обратить на себя его внимание. Люда же не претендовала, предпочитая одинокие прогулки и размышления. Младшая сестра все время требовала подарки и, получая их, чувствовала, насколько же прозорливая матушка была права! Через несколько лет такого счастья она стала даже забывать свое испещренное оспинами лицо, нарочито разные по размеру глаза и огромное родимое пятно на щеке, переходящее на шею… Собственно, забыть было немудрено, потому что никаких зеркал в доме не было. Их убрали навсегда после того, как девочка несколько раз разбивала все до единого.

Как-то Коленька, чтобы отомстить вредине, пробрался ночью в спальню сестер и поставил возле Олиной кроватки маленькое зеркальце. Открыв глаза, та должна была сразу увидеть отражение… Брат хотел, чтобы она вспомнила свое лицо… Утром весь дом был разбужен ее криком. Вбежавшая матушка застала дочь в истерике, топчущей осколки ногами. Когда приехал доктор, Лешка Яхимов, Гришкин отец, служивший еще деду Несвицкому, вынес Оленьку в гостиную на руках. «Чем это пахнет? Битым стеклом?» – спрашивала девочка. Доктор кивнул, в доме стоял сильный запах крови. Перевязав маленькие ножки, он с улыбкой отметил, что ничего страшного нет. Потом добавил какую-то бессмысленную глупость, вроде: «До свадьбы заживет». До какой свадьбы?! Кого волновало такое далекое будущее, если сейчас не реже, чем раз в месяц, приходилось вызывать врача? Малышка постоянно вредила себе.

Оля вовсе не хотела узнать, кто именно принес зеркальце. Она не сомневалась, что виноваты все! Пусть только один из них поставил стекляшку на столик своими руками, но остальные наверняка были благодарны и рады ее боли. Ничего, случившееся не помешает обещанному счастью!

Конечно, все было не так. Людочка очень переживала за Оленьку. Старшая сестра так и не узнала, что это дело рук Николая. Он погиб за тридевять земель вместе со своей постыдной тайной. Впрочем, Миша был посвящен в план, хотя сам его никогда не поддерживал, но разве он мог остановить Колю?

Всем троим стало еще сильнее доставаться от младшей сестры. Она кромсала их одежду, сжигала книги, несколько раз сталкивала с лестницы, опрокидывала на них горячий суп. Теперь доктору приходилось приезжать и к другим детям Несвицких… Но важнее всего то, что ни маленькой Оленьке, ни взрослой Ольге Николаевне совершенно не было стыдно. Напротив, она чувствовала за собой какую-то непоколебимую правоту и ощущала себя счастливой. Вот и сейчас она ехала по проспекту, изрядно гордясь собой и своим крепким, верным счастьем – матушкиным подарком, не предававшим ее никогда.

Княгиня, не прибегая к зеркалам, любовалась собой постоянно, но более всего – когда задумывалась о Лейбнице. К сожалению, мыслей о немецком философе и математике у нее было совсем немного, надолго их не хватало, потому буквально через мгновение, на смену пришли размышления о ее новом доме.

Этот особняк, подарок супруга на годовщину, не видел даже сам князь. Он купил здание по знакомству за бесценок. Когда появляется подобное предложение, то нельзя тратить время на вопросы, нужно сразу брать! Цена была назначена фантастически низкая, дом стоил немногим дороже земли, на которой был расположен. Мужа совсем не интересовало, почему прежние владельцы повели себя так непрактично – за последнее время он изрядно поиздержался, и выгодная сделка оказалась весьма кстати. Княгиня же довольно основательно пораспрашивала об этом знакомых. Ходили слухи о каком-то несчастье, случившемся там… Женские слезы?.. Гроб?.. Брошенное кольцо покатилось по полу?.. Никто ничего толком не знал.

Каким он будет, этот ее новый особняк? Полюбит ли она его больше, чем свои прежние обиталища? Долгая, очевидно, уже клонящаяся к закату жизнь Несвицкой была связана с тремя зданиями, это четвертое. Первый родительский дом она любила очень сильно, несмотря на все разбитые в нем зеркала, слезы и запах крови… Оленька появилась здесь младенцем, родилась в матушкиной комнате, как и остальные дети, кроме Миши, а потому никогда не думала, что может жить где-то еще.

Задуматься об этом пришлось, когда отец пошел на повышение и семья переехала в другой, более крупный особняк в центре города. Его девочка ненавидела уже потому, что в нем не было ее прежней спаленки, служившей местом действия самых ранних воспоминаний. В этом вопросе братья и сестра оказались с ней единодушны: новый дом полюбить не смог никто. Кроме того, совсем скоро не стало батюшки, и здание, в котором, тем не менее, они прожили много лет, всегда напоминало об этой безвременной утрате.

Для того чтобы как можно скорее уехать из ненавистного особняка, юная Ольга Николаевна вышла замуж, приняв первое же предложение. Следующим местом ее жительства стала уже целая усадьба, принадлежавшая супругу. Здесь ей нравилось куда больше, но все же были определенные недостатки. Имение располагалось вдали от города, и это расстраивало княгиню. Она считала, что лишь поэтому нечасто выходит в свет, редко видит подруг… Тридцать лет она жила вялой мечтой о том, что когда-нибудь вернется в столицу, хотя особых усилий не прилагала. Муж все обещал… Потом – то одно, то другое… И вот наконец!

Уехать из имения было очень легко: хозяйку ничто там не держало. С мужем они не делили спальню вот уже несколько лет, а в последнее время даже не виделись, ведь княгиня решила трапезничать в своей комнате. Сын учился в Париже и очень давно не писал… Как же прекрасно пахли его старые пожелтевшие письма французским парфюмом!.. Похоже, дамским! Два года назад пришел последний конверт, и Ольга Николаевна неделю нюхала его, прежде чем распечатать. Она вдыхала пропитавший бумагу парижский воздух, воображая себе свою будущую невестку, милую девушку с карими глазами, которая, к сожалению, совсем не знает русский язык, зато владеет испанским, итальянским, прекрасно вышивает и любит лебедей. Содержались ли все эти сведения в запахе или так работала фантазия Несвицкой, сказать трудно, но стоило кому-то усомниться в ее словах, как княгиня покрывалась пунцовыми пятнами и начинала ужасно кричать. Точно так же она злилась в детстве. Братья никогда не упускали случая поспорить с сестрой, намеренно выводя ее из себя. Впрочем, с той поры прошло слишком много лет, и сейчас мало кто смел ей перечить. Вот разве что юный Гришка по природной глупости. На него Ольга Николаевна орала так, что дворовые решили: убьет. Быть может, она действительно взяла бы грех на душу, если бы Яхимовы не служили Несвицким вот уже в третьем поколении, если бы княгиня не пообещала когда-то его отцу, носившему ее на руках, позаботиться о непутевом.

Отбывший в Париж отпрыск был не единственным их с мужем ребенком. Однако второй сын умер при родах. Несвицкая сама чуть не отдала богу душу, за ее жизнь доктор – один из лучших в губернии – боролся около суток. Муж не понес младенца на кладбище, а повелел Алексею закопать его возле дома, пока жена не пришла в сознание. Хозяин пригрозил: она не должна узнать, где именно похоронен ребенок! Ольга Николаевна никогда и не спрашивала, но ей казалось, что окна спальни выходят как раз на могилу. Сколько бы княгиня ни переезжала внутри усадьбы, сколько бы ни меняла комнаты, всякий раз она чувствовала, что младенец зарыт именно под ее окном. Подсказывал запах, запомнившийся во время родов. Теперь он был повсюду. Такое горе могло стать еще одним поводом покинуть имение, но нет. Случай выбил ее из колеи ненадолго, и вскоре Несвицкая продолжила считать себя счастливым человеком.

Вечерело, потихоньку зажигали фонари… Так сможет ли хозяйка полюбить свой новый дом? Не помешает ли случившееся в нем чужое горе ее собственному счастью? Наверное, нет, ведь само по себе горе не пахнет. Точнее, не так: запах, например, лаванды может быть ароматом чьей-то беды, но как узнать об этом, если она не твоя?

Тем временем коляска остановилась у подъезда. Ольга Николаевна посмотрела на особняк и тут же отвернулась, зажмурилась. Он ей ужасно не понравился, но с детства, с того самого случая, как Коленька поставил злосчастное зеркальце, она более никогда не верила глазам. Закрыв их одной рукой, молча, ни слова не говоря, она вытянула вторую в ожидании того, что ее возьмет кучер, Гришка или еще кто-нибудь из слуг, готовивших дом к приезду хозяйки. Через несколько мгновений некто открыл дверь, схватил ее за руку и повел. Это был Гришка, она догадалась по запаху.

Войдя в дом, Несвицкая наконец открыла глаза. Первое, что сделала княгиня, – она шумно и глубоко вдохнула полной грудью, после чего замерла на полминуты. Букет не отталкивал, а, напротив, вызывал какой-то интерес. Он был… буйный, даже яркий. Много всего витало здесь, но среди прочего едва угадывалась какая-то знакомая нотка. Что это может быть? Ольга Николаевна практически не смотрела по сторонам, ее не интересовало состояние полов и стен приобретенного имущества, не волновали лепнина и резные перила, люстры и пилястры – только запахи! Она рванула с места и помчалась за интригующим ароматом по лестнице.

Гришка, выросший у Несвицких, привык к странностям хозяйки, а потому не удивлялся. Он поплелся за ней, сохраняя дистанцию, но та шла слишком стремительно, и непутевый здорово отстал. Оказавшись на втором этаже, паренек увидел, что в коридоре никого нет. «А и бес с ней», – подумал он. Ясно, что Ольга Николаевна скрылась в одной из комнат, но в которой? Гришка медленно пошел вперед, прислушиваясь возле каждой двери – не будешь же их открывать, за это и по шее можно снова получить… Дойдя до конца коридора, обнаружить хозяйку не удалось. Он развернулся, поковылял обратно и наконец заметил приоткрытую дверь.

Княгиня стояла будто вкопанная. Эта комната как две капли походила на спальню братьев в ее первом родительском доме – те же размеры, окна, и дверные проемы расположены там же, но главное – здесь пахло, как тогда, в детстве. В памяти сразу всколыхнулись события давних времен, когда Оленька пробиралась сюда, чтобы окатить спящего Мишу ледяной водой. Оцепенение прошло, она направилась в дальний угол… Вот тут стояла его кровать, в которую девочка однажды запустила муравьев. А там – новая хозяйка шагнула вдоль окна – она опрокинула Коле на голову миску давленой черники, его потом два дня отмывали. Княгиня ходила по комнате и чувствовала себя совсем маленькой.

Но как такое может быть? Откуда здесь этот запах детства? Именно ее детства! Будто пахнет не что иное, как форма комнаты. Какая глупость… Все это так трогательно, подступали слезы… Несвицкая очень редко плакала. Она поспешила в соседнее помещение. Там тоже стоял интересный аромат, но он для новой хозяйки ничего не значил. Быть может, именно здесь пахнет чужим горем? Или – в следующей комнате? Или – в гостиной? Или – в спальнях?

Княгиня обошла весь дом, открыв каждую дверь, но нигде более не испытала ничего столь волшебного. Блуждания заняли около получаса. За это время стемнело окончательно, а освещение особняка еще не было налажено. Что же делать? Ольга Николаевна вернулась в заветную комнату, чтобы еще раз вдохнуть тот запах. Она была совершенно счастлива, будто вчера услышала слова маменьки и только что, мгновение назад, поняла их значение.

Все это время Гришка вяло слонялся за ней, но так и не догадался зажечь свечу. Бестолочь! Он вообще ничего не мог сделать сам, без указки. Что его вдруг понесло третьего дня?! Когда княгиня в очередной раз рассказывала про невесту сына, он внезапно начал назидательно объяснять ей, что тот уже давно не учится в Париже, а упокоен на чужбине… Зачем? Черт дернул, не иначе. Парень сам жутко сожалел об этом, стоял теперь понурый. Синяк под глазом был виден даже впотьмах. Ольга Николаевна давно и хорошо отработала удар на своих братьях.

Хозяйка смотрела на этот синяк и все более жадно вдыхала запах своего детства, наполненного жестокостью и подлостью по отношению к Люде, Мише, Коле и многим другим. Княгиня стояла и плакала. «Вот они какие, слезы счастья», – думала она.

Читатель

Как ни жаль, но Виктор с Виджеем[6] не были знакомы. А ведь фантазии на тему их гипотетического разговора дают немало пищи для размышления. И хоть симпатии автора этих строк разделены между ними не поровну, он многое бы отдал за то, чтобы поприсутствовать при их беседе. Более того, в теории такая встреча вполне могла состояться, поскольку жили они в одно и то же время. С другой стороны, их разделяли тысячи километров, а также отсутствие общего языка. Последнее представляется наиболее принципиальным препятствием, ведь разговор Виктора и Виджея через переводчика все-таки нарушил бы нежную гармонию их гипотетической коммуникации.

Сказанное заставляет задуматься о том, можно ли считать лучшим из миров наш, который не предусматривает возможности непосредственного общения двух таких людей. Вряд ли. Потому, несмотря на то что они никогда не встречались, мы сделаем комплимент миру, предположив, что некая бесспорная и нерасторжимая связь между ними все-таки была. По крайней мере, Виктор вполне мог бы придумать Виджея или, на худой конец, прочитать о нем.

О Викторе с детства говорили… много и часто. Сплетни, пересуды, слухи. Стоило кому-то из гостей родительского дома увидеть крошечного мальчика, склонившегося над книгой, как, исполненный восторга, он торопливо нес весть о нем в мир, рассказывал о чудо-ребенке знакомым и неизменно ставил в пример другим детям. Как следствие, сверстники Виктора никогда не любили.

Чаще всего он слышал в свой адрес словосочетание «серьезный человек». Сначала люди называли его так, широко улыбаясь от умиления. Мальчик рос, улыбка становилась все меньше, и совсем скоро ирония вовсе сошла на нет.

Нужно признать, что само по себе это выражение не говорит решительно ничего о личности Виктора, равно как и любого другого субъекта, о котором оно было и будет сказано. Пожалуй, единственное универсальное качество «серьезных людей» состоит в том, что они четко осознают себя частью чего-то большего. В этом смысле каждый, кто говорил так о мальчике, оказывался, безусловно, правым, хотя и вряд ли мог себе представить – насколько.

Увлечение Виктора чтением восходило еще к тому периоду его жизни, когда читать он, собственно, не умел. Ничего удивительного здесь нет. В конце концов, это соответствует истории человечества. Ведь еще до изобретения письменности, до того как появился не то что первый читатель, но и первый писатель – хотя, вероятно, это был один и тот же субъект, – люди уже обладали полным набором физиологических возможностей, вовлеченных в литературный процесс, от моторики конечностей и остроты зрения до памяти и множественных характеристик мозга, связанных с распознаванием начертанных знаков, возникновением ассоциаций, образов и так далее. Выходит, что появление письма и чтения было неизбежно или даже – для приверженцев отдельных метафизических и научных дискурсов – предопределено. Вопрос состоял только в том, когда именно уровень развития, подталкиваемый насущной необходимостью, позволит начать использовать способности по заложенному в них назначению.

Ровно то же можно сказать и о Викторе. Прежде чем научиться читать самостоятельно, он страстно полюбил узнавать истории, замысловатые сюжеты, последовательности небывалых и реальных событий. Малыш был готов к ним с рождения! Первым их источником стали, разумеется, родители, а главным образом – отец, благодаря которому сын узнал вовсе не только сказки. Точнее, именно сказок Виктор от него не слышал никогда. Папа решил, что будет читать вслух книги, интересовавшие его самого. Потом частенько приходилось получать за это нагоняй от жены. Вероятно, именно родитель и привил малышу любовь к приключенческой литературе. По крайней мере, из его уст Виктор впервые узнал сочинения Александра Дюма и Даниэля Дефо, Чарльза Диккенса и Джека Лондона.

Оставаясь в одиночестве, мальчик перебирал в памяти известные ему истории, жонглировал событиями, сопоставлял, сокращал или, напротив, пытался самостоятельно развить и пролонгировать сюжет. Граф Монте-Кристо и Робинзон Крузо, Оливер Твист и Мартин Иден занимали его сознание уже в том возрасте, когда детям еще отказывают в здравомыслии как таковом. Это сразу стало любимой игрой Виктора, его «конструктором» – из услышанных приключений он собирал новые истории, менял героев местами, комбинировал.

Вряд ли даже отец отдавал себе отчет в том, какое значение имело для ребенка их книжное времяпрепровождение. Родители читали ему скорее по наитию, потому что так надо, потому что так делают все, а не оттого что их мальчик нуждался в книгах, как никто другой. Они не догадывались об этом. Тем не менее до конца своих дней Виктор помнил эти вечера и был благодарен.

Однако малышу читали не так часто и не так много, как ему хотелось, но ребенок развивался невероятно быстро и вскоре сам смог обогащать свой арсенал историй. С той поры когда Виктор освоил грамоту, никакие занятия, кроме чтения, его уже не интересовали. Он сидел над книгой практически постоянно, с перерывами на еду, сон и краткие вынужденные, но спасительные для глаз прогулки, которые начал практиковать по настоянию матери. За перелистыванием Джонатана Свифта и Федора Достоевского, а впоследствии Джеймса Джойса и Марселя Пруста он проводил все отведенное ему время.

Для того чтобы лучше понять Виктора, необходимо иметь в виду вот что: не стоит думать, будто ему нравился сам процесс чтения. Дело вовсе не в этом. Он просто очень любил находить в своей памяти истории и сюжеты. А поскольку его разум жаждал все большего их числа, другого оперативного способа пополнения копилки не существовало.

Достаточно рано Виктора начал занимать важный методологический вопрос. Он обратил внимание, что даже из небольшого числа его знакомых редкие люди проводят время с книгой. Признаться, это его изрядно изумляло и озадачивало, ведь ребенок был убежден, что на свете нет ничего прекраснее, чем проживать множество жизней, которые возникают, развиваются и прерываются на мириадах страниц, а потом в сознании. Разве может быть занятие увлекательнее?! И тогда его посетила мысль: а что, если все остальные читают неправильно?

Так или иначе при чьем-то содействии или самостоятельно, в школе или дома освоив грамоту, каждый впоследствии оказывается с книгой один на один. И быть может, на поверку все обращаются с ней по-разному. По крайней мере, совершенно ясно, что существует некоторое множество принципиально отличающихся друг от друга способов чтения. Можно предположить, что эти методы разнятся в первую очередь скоростью, но темп прохождения через текст – это лишь следствие, а не причина. Куда более значимо то, что они в разной степени опираются на трех китов чтения: разум (в смысле логического мышления), память и фантазию. В итоге одна и та же книга, прочитанная пусть даже одним и тем же человеком, но различными способами, оставит совершенно непохожие отпечатки в сознании и душе читателя. При этом беда в том, что каждый подобный метод является настолько глубинным, потаенным и сугубо индивидуальным процессом, что диалог о них оказывается практически невозможным. Потому никогда не удастся обсудить и сравнить, как читают два человека. Не удастся также выяснить, кто делает это «правильнее» и может ли вообще один способ быть лучше другого.

В этом состоит если не проблема, то удивительное свойство чтения: казалось бы, книга позволяет оказаться в иных обстоятельствах, в другой жизни, в чужом сознании, но это относится только к сознаниям авторов и их героев. Один читатель не может попасть в сознание другого читателя, за исключением тех штучных случаев, когда персонаж того или иного произведения сам окажется таковым. Но разве кто-то станет писать о читателе? Вряд ли.

Другое наблюдение Виктора состояло в том, что, с одной стороны, книга обогащает жизнь, спасает от «одиночества» – он крайне не любил, а скорее даже не понимал этого слова, поскольку, будучи весьма необщительным, покинутым себя не чувствовал никогда. Но в то же самое время текст обрекает человека на сугубо интимное взаимодействие с буквами, словами, предложениями и главами. Этим принципиально невозможно ни с кем поделиться в сколь бы то ни было полной мере. Такие средства, как пересказ сюжета или объяснения идей и методов, вероятно, лучше, чем ничего, но все равно имеют лишь косвенное отношение к тому миру, что зримо возникает в сознании в процессе чтения, как телеграмма с фронта – к реальным событиям войны. Подобные размышления занимали Виктора в те смутные моменты, когда он не был погружен в книги.

К тридцати годам он стал, возможно, одним из самых начитанных людей своего времени, но, помимо всего прочего, был редким человеком, развивавшим методику собственного движения через текст. Точнее, коль скоро передача опыта в этой сфере оказывается практически невозможной, а обоснование прогресса – затруднительным, уместнее будет сказать, что он владел множеством способов чтения.

По описанным выше причинам нет большого смысла пытаться излагать, в чем именно они состояли, хотя для заядлых книголюбов вряд ли это совсем уж неясно. Для остальных же поясним лишь, что речь идет вовсе не только и не столько об ускорении процесса путем захвата зрением блока текста целиком, исключения горизонтального вращения глазного яблока и тому подобных методах скорочтения, связанных со снижением усвоения текста. Хотя и «быстрое чтение» Виктора занимало весьма и весьма.

Все дело в том, что естественные темпы «проглатывания» книг его решительно переставали устраивать. Ему требовалось все больше и больше историй, поскольку с годами он здорово поднаторел в жонглировании ими. А ведь на самом деле скорость чтения теснейшим образом связана со скоростью мышления и восприятия как такового. В своем сознании мы разговариваем сами с собой, строим мысли и делаем выводы примерно в том же темпе, в каком скользим по чужим идеям, напечатанным на листе бумаги.

Казалось бы, это значит, что скорость совершенствующегося мышления Виктора все время будет находиться в гармонии с темпом его чтения, но на поверку выходило не совсем так – мышление требовало большего.

Получив представление о тысячах приключенческих и исторических романов, а также сказках, эпосах и многом другом, он начал видеть явные закономерности в построении историй. Его «голод» был полностью удовлетворен в смысле сюжетов. На первый план выдвигались уже не столько события сами по себе, сколько стили и идеи, стоящие за произведением как целым. Именно для того, чтобы как можно быстрее добраться до этих категорий, минуя поверхностную, как ему теперь казалось, канву повествования, Виктор был вынужден «насильно» ускорять свое чтение.

Поначалу ему, книжному гурману, приходилось нелегко. Замечая, что в ходе «быстрого чтения» он второпях пропустил слово или часть предложения, читатель начинал волноваться – не ускользнет ли от него, как следствие, смысл всего романа? Это была «паранойя книжника»: а что, если произведение опирается в аккурат на пропущенное слово? Несколько раз, дочитав до конца, он начинал перечитывать текст медленнее, поскольку беспокойство об «утраченном главном» не давало ему перейти к следующей книге. Впрочем, после десятков прецедентов он понял, что беспокоился напрасно.

С непривычки его шокировало и то, как мало остается в памяти. Имена персонажей, которые он запомнил в детстве, надежно запечатлелись в сознании. Казалось, что они стали частью его естества, что Виктор продолжает быть собой только до тех пор, пока помнит их, а значит, согласно Эпикуру не забудет их никогда. Пробежав же по книге галопом, к концу чтения он еще мог сказать, как звали отдельных действующих лиц, однако по прошествии нескольких месяцев это было уже невозможно.

В то же самое время читать медленнее он теперь никак не мог. Причин несколько, и первая – не самая важная – заключалась в том, что традиционное чтение романа стало неизменно сопряжено с разочарованием. Здесь таится еще одно загадочное свойство книг как таковых – они всякий раз умудряются не соответствовать ожиданиям. Стоит только человеку, имевшему некое предварительное мнение, подготовленному слухами, рецензиями или суждениями литературоведов и высказываниями друзей, прочитать текст, как его прогнозы непременно будут обмануты, словно речь не о литературе, а о погоде. Подчеркивая важность проблемы, следует добавить, что людей, берущих в руки книгу и начисто лишенных ожиданий, в общем-то, не бывает. Иными словами, это касается всех и каждого.

По сути, читатели делятся на разочарованных – тех, кто рассчитывал на большее, – и восхищенных – тех, кто ожидал меньшего. Всегда есть некий дисбаланс в ту или иную сторону. Может ли книга в точности соответствовать предварительному мнению? Вряд ли. Равно как на свете не существует ни одного предмета длиной в один метр. Даже тот эталон, что хранится в Парижской палате мер и весов, отличается от математического идеала в каком-то далеком знаке после десятичной запятой. Нечто может быть только короче или длиннее, но никак не ровно метровым.

Печаль Виктора, как слишком искушенного читателя, состояла в том, что книга никогда не превосходила его ожиданий. Он всякий раз был разочарован, бессознательно отыскивая похожие сюжеты в закромах своей памяти и инстинктивно стараясь предугадать развитие событий. Иногда его опытное мышление предлагало не один, а множество вариантов, и автор текста, как правило, не проявлял никакой оригинальности, а лишь следовал одному из них.

Особенно это касалось приключенческих романов – его любимого жанра с детства. Дочитывать их до последней страницы было совершенно невыносимо. В подавляющем большинстве таких книг главные герои счастливо доживали до конца и не получали увечий, даже если в середине текста оказывались на утлом суденышке посреди океана в шторм, если их проглатывал кит, если они падали с неба в корзине пробитого воздушного шара… Виктор больше не мог за них переживать и волноваться. Глупо сочувствовать персонажу, разлученному с возлюбленной или возлюбленным, когда имя страдальца вынесено на обложку.

Аналогично все полотно детектива девальвируется, как только в коде романа гениальный сыщик открывает-таки имя вора, убийцы или фальсификатора. Даже если сам Виктор подозревал другого персонажа – хотя в действительности ошибался он редко, – детективный сюжет теряет всякий смысл с исчезновением загадки. А если смысл не переживает окончания книги, то зачем было ее читать?

Это парадоксально, но человек, нечасто выходивший из дома и почти не общавшийся с людьми, узнал из книг практически все, что могло случиться под солнцем или под луной. А на самом деле он ведал гораздо больше, а именно – все, что под светилами можно было придумать и вообразить! Под силу ли было кому-то его удивить? Вряд ли.

Читателя более не интересовали события, происходящие с живыми существами, как вымышленными, так и реальными. На передний план выходили инциденты, происходящие с событиями. Его занимали не сюжеты, не идеи, не стили, но хроники сюжетов, летописи идей, метаморфозы стилей. Не конкретные романы, а история литератур.

Новые интересы влекли освоение на порядок большего корпуса текстов. Сами произведения уже совсем не вызывали никакого читательского энтузиазма, а природное нетерпение требовало, чтобы знание о них оказалось доступно Виктору как можно скорее. Немедленно! Он попросту не успевал перелистывать страницы с такой скоростью и тогда открыл для себя радость чтения в кратком изложении.

Многие считали и считают обращение к подобным текстам признаком духовной деградации. Бытует даже анекдот: юноша, который любил читать такие книги, родился, женился и умер. Однако Виктор не видел здесь большой проблемы. Он рассуждал так: что остается в сознании человека после прочтения, например, романа? Не что иное, как его краткое изложение – целиком он не хранится. Иными словами, ему предстоит работать с готовыми отпечатками книг в памяти. Обычно для того, чтобы оставить в сознании такой «след», необходимо прочитать текст целиком. Но что же запомнится после прочтения лишь отпечатка? Отпечаток отпечатка?

Вдобавок те «следы», с которыми Виктор знакомился, принадлежали не ему, а каким-то другим людям. Наверняка его развитый и искушенный разум сохранил бы иные эпизоды, добавил бы какие-то оценочные суждения, да и вообще текст запечатлелся бы в бо́льших подробностях. Итак, краткие изложения – это беглые отпечатки из чужого сознания. Но тут уж ничего не поделаешь. Виктор рассудил, что для его целей лучше так «прочитать» сто книг, чем пять в полном варианте.

Он вновь испытывал головокружительный восторг, как в детстве, когда впервые наблюдал за Д’Артаньяном и Пятницей. Читателя пьянило, что мировая литература перед ним была будто на ладони. За один день он мог поглотить все крупные произведения целого географического региона или исторического периода. Роль и место персонажей в его сознании теперь занимали авторы, их группы или целые литературные школы. Обстоятельствами судьбы этих героев становились типологии сюжетов. Событиями – кризисы разной природы и транснациональные влияния.

Воронка затягивала Виктора все глубже и глубже. Даже краткие изложения вскоре пришлось читать скорочтением, поскольку все-таки они были неразрывно связаны с постылыми сюжетами, и это тяготило чем дальше, тем больше. В какой-то момент он оказался на грани того, чтобы прекратить читать вовсе. Но ведь на свете были еще книги, которые, таинственным образом манили к себе. Это – книги, о которых Виктор слышал, но не касался руками, не скользил по страницам взглядом. Он был обречен на разочарование, когда откроет их, но как преодолеть притяжение неизвестных текстов?

Вот оно! Теперь он понял, что неудовлетворенное предвкушение чтения, питаемое статьями об особенностях и значении произведений, новый предмет его истинной страсти. Его фантазия создавала куда более красочные, яркие, совершенные и в то же время абстрактные образы книг, которые во всем превосходили впечатления от последующего прочтения. Виктор десятки раз убедился в этом, прежде чем отказаться от художественных текстов навсегда. Он принялся читать не сами романы и не их краткие изложения, а многочисленные хрестоматии по истории литератур, и на этом, пожалуй, нам стоит прерваться, пока они еще не перестали его удивлять.

Предатель великого дела

История моей многострадальной родины имеет великое множество славных страниц. Мечты о том, чтобы вписать в эту книгу свое имя, захватили меня еще в школе, когда на уроках нам рассказали о таких людях, как Мартин Родригес, Бернардино Ривадавия, Хосе де Сан-Мартин, Хусто Хосе де Уркиса…

Нет, прошу, не считайте меня тщеславным человеком. Просто, будучи впечатленным тем, какую пользу отечеству принесли наши великие предки, мне стала противна сама мысль о том, чтобы посвятить себя чему-то менее значимому. Именно тогда я увлекся историей и скоро узнал, что для Аргентины победы со временем становились горше поражений.

Впрочем, так можно сказать обо всей Латинской Америке. Сначала государства боролись за независимость от европейских колонизаторов. К XIX веку суверенитета удалось добиться почти каждому, но это не принесло ни счастья, ни спокойствия. Напротив, прошло совсем немного времени, и континент охватили восстания, братоубийственные гражданские войны и перевороты.

Мы – я имею в виду латиноамериканцев настоящего и прошлого – смотрели и смотрим на север с опаской и надеждой. Сначала пример освободительных войн в США вдохновлял. Именно он помог нам завоевать независимость. Но позже соседство обернулось проблемой. Экономика гринго развивалась слишком быстро, угнаться за ней было невозможно. В результате почти все политически суверенные страны попали в зависимость экономическую, поскольку их скромное благосостояние зиждилось на предприятиях американской промышленности, размещенных на нашей земле. В результате, так и не отведав разрекламированный ими вкус «успеха» и «свободы», мы полной грудью вдохнули едкий дым Великой депрессии.

Наши люди вновь оказались совершенно деморализованными своим несчастным настоящим из-за того, что ни у них, ни у их предков не было счастливого прошлого. Более же всего пугал вопрос о том, какое будущее ждет наших детей. Латинскую Америку в очередной раз накрыла волна переворотов, в результате чего к власти приходили диктаторы и устанавливались военные режимы.

В этой суровой и судьбоносной лотерее моя Аргентина, быть может, проиграла чуть меньше других. Бескрайние просторы ее пампы, прерий и саванн раскинулись дальше от могущественного соседа. Кроме того, в качестве авторитарного правителя нам достался никому до поры не известный полковник по имени Хуан Перон, а история континента знает примеры много хуже.

Прежде Перон служил военным атташе в Чили и Италии. Путешествие по Апеннинскому полуострову производит неизгладимое впечатление на каждого человека, традиционно становясь важной страницей биографии. Так про изошло и с Хуаном, а потому он перенял стиль правления у Бенито Муссолини, пусть и не в той же степени, как это сделал чилийский Карлос Ибаньес, получивший прозвище Муссолини Нового Света. Издалека всем здесь казалось, будто разница между итальянским диктатором и фюрером так велика, что образ дуче сиял как светоч.

Вдохновленный идеологией фашизма, а также индустриализацией, Перон провел немало реформ, которые обеспечили экономический подъем, уменьшили инфляцию и безработицу, наполнили казну, а значит, в конечном итоге значительно улучшили жизнь рабочего класса, то есть большинства населения страны. И пусть аристократы с интеллигентами, включая вашего покорного слугу, неизменно называли его мошенником и мужем шлюхи, народ стоял за Хуана горой.

Нельзя сказать, что Перон был талантливым и прозорливым политиком. Его главным качеством оказалась удача. Ему повезло с тем моментом истории, на который выпало начало его правления. Представьте: 1946 год, Европа разорена после Второй мировой войны. Там царит голод, нет хлеба, мяса – простейших продуктов питания. А если Аргентина чем-то богата, то именно сельскохозяйственными угодьями и скотом. Наладив экспорт, Хуан оказал такую услугу европейцам, что на радостях те даже закрыли глаза на проведенную им национализацию иностранного имущества.

Уже тогда я понимал: мы не вольны выбирать эпохи, – хотя еще не догадывался, что и эпохи не могут выбирать нас – своих героев. Мое сердце, мой мятежный дух грезил о ком-то вроде Росаса, но мне достался именно Перон.

Время правление Хуана Мануэля де Росаса – одна из поворотных и мрачных страниц в истории Аргентины. Его жестокость, помноженная на неограниченность власти, стала частью нашей мифологии, хотя, казалось бы, земля была еще теплой от пролитой им крови, ведь диктатор-каудильо жил и ходил по ней меньше века назад. Мой прадед видел его своими собственными, мокрыми от слез счастья глазами. Не только я, но и сам Перон, вероятно, грезил о таком культе личности, мечтал, чтобы в его честь тоже назвали один из месяцев в году[7]. Что говорить, Росас был достойным противником для героя. Сколько смельчаков пыталось избавить Аргентину от него, втягивавшего страну в войны, погружающего народ в нищету, казнившего своих противников и выставлявшего их трупы на обозрение…

Что мог этому противопоставить Перон? Да, страна оказалась в болоте коррупции, но Хуан все равно пользовался народной любовью и поддержкой. Однако чуть позже, когда послевоенный кризис в Европе пошел на убыль, вернулись инфляция, безработица и забастовки, а это было уже кое-что! Чем дольше я жил в Буэнос-Айресе, тоскуя по своему диктатору, тем больше узнавал Росаса в Пероне. А уж когда начались жестокие расправы над возмущенными рабочими, пришло мое время, и я немедленно организовал тайное общество, готовящее покушение.

Основные и самые решительные силы ячейки составляли яростные католики, потому было решено назваться «Союз длани Господней». Перон изрядно разозлил верующих людей тем, что начал проявлять публичную жестокость, разрешил разводы, женился на шлюхе и вообще демонстрировал нехристианское поведение. Впрочем, ситуация для него значительно усугубилась, после того как умерла Эва.

Брак с этой женщиной – еще одна большая удача приговоренного мной правителя. Любовь народа к Перону во многом держалась именно на ней. Несмотря на скверное личное мнение об Эвите, я признавал сей факт с удовольствием, поскольку в моем одержимом сознании он подчеркивал сходство «доставшегося» мне диктатора с Росасом. Жена последнего – Энкарнасьон Эскурра – тоже являлась, по сути, политиком при муже, возглавляя «Общество реставрации». Из-за того, что эмблемой этой организации был выбран початок кукурузы – символ единства, – многие аргентинцы до сих пор отказываются есть маис. Благородные первоначальные цели общества быстро свелись к обнаружению и казни неблагонадежных. Иными словами, Энкарнасьон возглавляла инквизицию Росаса, а название организации «Mazorca»[8] осталось в народной памяти как «Más horcas» – «больше виселиц».

Множество преступлений Перона становилось достоянием общественности, и наша организация всячески способствовала этому. Уже не было тайны в том, что они с Эвитой пригрели в Аргентине военных преступников Третьего рейха, таких как Адольф Эйхман и Йозеф Менгеле – знаменитый «ангел смерти», ставивший опыты над заключенными Освенцима.

Незадолго до кончины Эве Перон был присвоен почтенный титул «духовный лидер нации». Это прекрасно сочеталось с тем фактом, что ее личным биографом стал сексот и мастер итальянской порнографической литературы Питигрилли, бежавший в Аргентину, будучи преследуемым католиками и фашистами. То, что он оказался так близко к Хуану, возмущало религиозную общественность и духовенство.

Благородная ярость переполняла каждого члена «Союза длани Господней». И хоть общество было тайным, она же приводила к нам новых единомышленников – настоящих патриотов, считавших, что перонизм должен прекратить свое существование. Лучшие люди страны – решительная молодежь и мудрые старики – объединились под моим началом для того, чтобы спасти нашу Аргентину.

В том, что митинги и другие «мягкие» протестные акции не помогут, мы не сомневались. Члены иных революционно-патриотических групп гибли или гнили в тюрьмах, оттого что не обладали нашей решимостью. «Союз длани Господней» сразу принялся разрабатывать именно аттентат и постановил, что Перон должен быть убит в ходе своего планового визита на конный завод.

Казалось бы, мы просчитали все до мелочей. Предприятие находилось в не самом ближнем пригороде Буэнос-Айреса, а значит, можно проследить за кортежем и информировать группы в засаде о его продвижении. Охраны у Перона будет меньше, чем в столице. Да и подкрепление к ним быстро не подоспеет. Кроме того, огромная площадь завода позволяла подготовить целых три независимых покушения на случай, если что-то пойдет не так.

Мы не могли рассчитать заранее, насколько лучше станет жизнь аргентинцев без Хуана, но сомнений в том, что он скоро умрет, не было. Как и многим героям, замыслившим великое дело, нам казалось, будто мы обречены на победу. Никто не мог предугадать, что внезапно к нам за явится он.

Его звали Константин Марина. Рекомендации были безупречными, что, как правило, вызывает подозрения, но в данном случае, напротив, расположило нас. Огонь в глазах этого человека горел ничуть не менее ярко, чем у других неофитов. Разумеется, о предстоящей операции он знать не мог. Никто не стал бы посвящать новичка! Мы провели с ним лишь первую встречу, на которой, согласно нашим строгим правилам, составленным некогда мной, говорит потенциальный новобранец, а действительные члены «Союза длани Господней» лишь слушают.

Марина рассказал, что он человек глубоко верующий, что его отец, равно как и сам соискатель места в ячейке, пострадал из-за Перона. Константин был уже готов покинуть страну, поскольку современная Аргентина, очевидно, отторгает лучших своих сыновей… Но как раз в тот момент, когда его отчаяние чуть не вылилось в решительный шаг, давний друг посоветовал ему поговорить с нами, прежде чем отправиться на вокзал.

Не только разум, но и интуиция ввела меня в заблуждение. Рассказ звучал довольно многообещающе. Потому, согласно установленному порядку общества, мы пригласили его на следующую встречу, несмотря на то что «Союз длани Господней» находился на пороге главной операции и никто не знал, понадобятся ли нам новые члены в Аргентине без Перона. Когда Константин на нее не явился, одних это огорчило, других озадачило, третьих обеспокоило – уж не случилась ли с ним беда? – однако большинство не придало подобному пустяку никакого значения. До покушения оставалось совсем мало времени, и подготовка занимала нас полностью. Тогда мы еще не знали, что с недавних пор все лишилось смысла.

Через два дня газеты пестрели фотографиями Марины, сопровождающими материалы о том, что в Буэнос-Айресе действует таинственная организация под названием «Союз длани Господней», готовящая государственный переворот. Но поразительно другое. Все издания, как одно, настаивали, будто этот человек – Константин Марина – был чудовищно предан упомянутым обществом революционеров.

Следует отметить, что ни одна из газет не сообщала, в чем конкретно состоял план «Союза». Повторю, наш недавний посетитель знать этого не мог. Ему вообще ничего не было известно, кроме названия ячейки. Говоря о «государственном перевороте», он, что называется, ткнул пальцем в небо. С другой стороны, догадаться было нетрудно.

Безумная, если не сказать хуже, выходка Константина привела нас в полнейшее замешательство. Прочитав множество статей, мы убедились, что говорил он уверенно и, казалось, даже искренне. При этом, настаивая на своем участии в революционной ячейке, подобной нашей, Марина будто бы просился в тюрьму. Собственно, другого итога и быть не могло – вскоре он оказался в «Касеросе», – но даже после ареста в прессе выходили материалы, в которых Константин рассказывал о своей героической готовности примкнуть к некому великому делу, а также о последовавшем за этим вероломном предательстве. Так как их герой совершил преступление против государства, аргентинские издания печатать такие статьи опасались или отказывались, зато зарубежные публиковали охотно.

Откуда появлялись новые сведения о заключенном? Нельзя исключать, что многие из них были фальшивкой. В то же время, как выяснилось, перед арестом Марина предусмотрительно разослал немало писем, повествующих о том, как его предали. Именно эти бумаги и ложились теперь в основу статей. Кроме того, некоторые журналисты наведывались в «Касерос» и требовали встречи с «героем». Кому-то, видимо, удавалось добиться ее. Наблюдая за происходящим, члены нашей организации только разводили руками.

Разумеется, покушение пришлось отложить. Поднялся такой шум, что напуганный Перон отменил все свои поездки на ближайшее время. Вдобавок название общества было скомпрометировано и стало притчей во языцех. Публичная оппозиция начала вслед за Мариной клеймить «Союз длани Господней» как предателей, хотя в действительности они не могли даже быть уверенными в нашем существовании. Через неделю один из самых верных членов ячейки пришел ко мне с сообщением, что из-за произошедшего он вынужден покинуть «Союз».

Вынужден уклониться от дальнейшего описания распада моего детища. Это слишком болезненно. Обескураженный сложившейся ситуацией, я не смог собраться с силами, чтобы организовать другое тайное общество ни на руинах старого, ни на новом фундаменте. Полагаю, со временем я решился бы на подобный шаг, но вскоре Перон был свергнут в ходе военного переворота, куда более кровопролитного, чем та филигранная операция, которую готовил «Союз длани Господней».

То, что стало происходить в дальнейшем, напоминало дурной сон в психиатрической клинике. Герои и идеологи переворота 1955 года называли Константина Марину в числе своих предшественников и вдохновителей. Разумеется, он был немедленно реабилитирован и выпущен на свободу. Слава этого человека с годами достигла невероятных масштабов. Чуть позже представители Монтонерос, Сандинистского фронта национального освобождения и Антикоммунистического альянса Аргентины принялись говорить, что именно он «научил их идти до конца». Для молодых революционеров Марина стал кумиром. Недалек тот день, когда о нем начнут рассказывать в школах… При этом невозможно было даже разоблачить лгуна, ведь, как только кому-нибудь стало бы известно, что именно я являлся лидером и идеологом «Союза длани Господней», меня бы сразу разорвали на части…

Чем дольше я размышляю об этом человеке, силясь его понять, тем больше убеждаюсь, что он никогда не намеревался войти в состав нашего общества. В то утро Константин пришел не для того, чтобы стать частью великого дела, но только затем, чтобы сразу провозгласить себя отторгнутым им.

Меня удивляло другое: сам он после всего произошедшего вел себя достаточно скромно. Марина не стал использовать свою известность, чтобы сделать политическую или иную карьеру. Напротив, он уединился где-то в провинции Жужуй на границе с Боливией и Чили, в особняке, который ему подарило благодарное правительство. Складывалось впечатление, будто Константин вовсе не был расчетливым мерзавцем, жаждущим славы, что он совершил свой странный поступок едва ли не по зову сердца. Вероятно, прикоснуться к великому делу он желал ничуть не менее страстно, чем я. Но только для Марины имело значение и то, чтобы ему оказалось с этим делом не по пути. Он хотел быть благороднее чего-то великого, вовлекающего множество людей.

Так или иначе, новый национальный герой действовал не ради известности, поскольку тяготился ее. Однако сограждане более о нем не забывали. Его имя вновь попало на передовицы газет уже после смерти Перона, когда в 1987 году некто вскрыл гробницу диктатора, выкрав его меч и руки. Последние были отрезаны бензопилой. Жутковатое зрелище, но все почему-то сразу вспомнили название его… нашей… моей организации – «Союз…» не чего-нибудь, а именно «длани»… Найти похитителей и раскрыть преступление не удалось, но неожиданно стало ясно, что многие убеждены, будто это деяние собственноручно совершил таинственный Марина. По крайней мере, простым людям эта версия полюбилась куда больше, чем гипотеза об алчных сотрудниках спецслужб, задумавших открыть банковские ячейки диктатора с помощью отпечатков его холодных пальцев. Историям о воровстве народ всегда предпочтет легенду о таинственном герое.

Кто-то даже отправился в Жужуй, чтобы там найти самого Константина, но разыскать его не удалось. То ли он умер, то ли решил спрятаться от людей еще надежнее, то ли и правда украл руки, а потом скрылся с ними, то ли его и не было никогда… Так или иначе, но это имя – Константин Марина – теперь знает каждый, а мое пропадет в безвестности.

Странный анекдот 2[9]

Многим из тех, кто прочтет мою записку до конца, покажется, будто последовательность событий, о которых я намереваюсь рассказать, складывается в беспрецедентно масштабную историю. В то же самое время уверен, что найдутся и те, кто решит, будто все изложенное не более чем странный анекдот. Признаться, сам я придерживаюсь именно такой точки зрения.

Дабы мой поступок не был понят превратно, я оговорю заранее, что записка будет неизбежно содержать совершенно секретные сведения, разглашение которых является нарушением закона. Мне придется посвятить вас во множество подобных тайн. Тем не менее я глубоко убежден, что с моей стороны куда более тяжким преступлением было бы умолчать о них. Те же, кто некогда создавал этот закон, наверняка не могли даже представить себе, что когда-нибудь возникнут подобные обстоятельства, толкающие меня сегодня на столь решительный шаг. Надеюсь, что и мои будущие судьи примут это во внимание, а потому отнесутся ко мне со снисхождением и не сочтут вынужденный поступок государственной изменой. А даже если сочтут, то, по крайней мере, не будут в своем несправедливом и недальновидном вердикте единодушны. Я верю, что кто-то из них обязательно догадается, какие именно тревоги вынудили меня писать сейчас, обращаясь к неизвестным, но глубоко небезразличным мне современникам и потомкам.

Кроме того, я рассчитываю на снисхождение еще по одной причине. Земля давно полнится слухами об эксперименте. Прежде это были лишь сплетни и пересуды сектантов, но в свете последних событий они стремительно обретают характер официальной информации. Рано или поздно кто-то из сонма людей, входивших в число сотрудников, непременно расскажет в мельчайших подробностях обо всем, что пока не сообщалось в новостях. Жить спокойно, будучи причастным к этому, попросту невозможно. Иными словами, я лишь делаю то, что в любом случае не заставит себя долго ждать.

Итак, почти всем уже известно, что существует некий секретный эксперимент, который тянется тысячелетиями. Многие скептики до сих пор в него не верят, однако это действительно так. Он начался, как только земные телескопы обнаружили далекую планету, а случилось это около семидесяти веков назад. Могу себе представить тот восторг, который испытали ее первооткрыватели, увидевшие воочию, что небесное тело населяют представители того же биологического вида, что и мы. При этом жители Биотеи – такое название получила планета – находились на значительно более раннем этапе развития цивилизации, а именно на границе между неолитом и энеолитом.

Важно отметить, что знакомство было сугубо односторонним. Земляне сразу поняли, что открытое небесное тело имеет колоссальный научный потенциал. Ни о каком вмешательстве в жизнь Биотеи речи не шло. Идея состояла только в том, чтобы начать тотальное наблюдение и протоколирование всего, происходящего на «юной» планете. Это было важно, поскольку «старшее человечество» пребывало в глубоком кризисе. Споры по поводу его природы и названия не утихают до сих пор, но все же большинство теоретиков связывают основную проблему с непрерывно и стремительно нарастающей сложностью всего. Это касается вовсе не только технических систем. Люди давно не использовали простые вещи, не испытывали простые эмоции, не делали простые выводы, не воспринимали мир в его первозданной и незатейливой, в хорошем смысле, простоте. Человек на земле давно уже не был просто счастлив! Мои современники знают об этом не понаслышке, однако я излагаю известные им вещи, ведь, кто знает, кому и когда попадет в руки эта записка.

Даже простейшие добродетели давно оставили людей. Исчезла искренняя и одухотворяющая вера. Стала невообразима чистая любовь. Единственное, что оставалось, – это надежда, но надежда на что-то очень сложное. Только беспрецедентные меры решат беспрецедентные проблемы! Так рассудило человечество и принялось надеяться на головокружительный проект, в который были вовлечены миллионы ученых, но искать решение в чем-то менее масштабном люди не были согласны!

Именно надежда толкнула землян на то, чтобы сделать биотейцев невольными участниками крупнейшего и самого длительного эксперимента в истории нашей науки. По орбитам вокруг планеты завертелись спутники, а на ее поверхности появились множественные устройства наблюдения, разнообразные датчики, а также телепортаторы для быстрого перемещения на Биотею. Это не противоречило условию невмешательства, поскольку с применением новейших средств маскировки местные жители не могли заметить землян, несмотря на то что число гостей прирастало с каждым годом. Исследователи нуждались во все более детальных отчетах, это вело к увеличению парка техники слежения, которая требовала все больше людей для обслуживания. Потому вскоре на Биотее размещался огромный контингент персонала.

Поступающие показания приборов распределялись на Земле между несколькими исследовательскими центрами, которые круглосуточно протоколировали и анализировали каждое действие «младшего человечества». Это было удивительно! Ученые, прибывавшие на службу посредством летательных аппаратов, наблюдали за тем, как представители того же биологического вида осваивали принципы первобытного существования общества.

Поколения сменяли друг друга на обеих планетах. История Биотеи, накопленная и систематизированная высококвалифицированными специалистами, была, разумеется, короче, но не в пример детальнее земной. В этом нет ничего удивительного, на ранних порах «старшее человечество» не имело средств и навыков долговечной фиксации событий, да и вообще – следует это признать – относилось к своему прошлому и настоящему достаточно легкомысленно. Наблюдая за Биотеей, земляне уже не повторяли эту ошибку – каждое мгновение хранилось в квантовых банках данных. Вся эта информация беспрестанно дублировалась для вящей надежности, ведь ставки были действительно высоки.

Исследователи понимали, что вряд ли удастся отыскать выход из сложившейся у нас кризисной ситуации непосредственно на родной планете. Скорее он мог прийти откуда-то извне. Ученым казалось, и я разделяю эту точку зрения, что на некой развилке истории люди Земли «свернули» не туда. И поэтому в Биотее мы видели едва ли не спасение. Те, кто был склонен к мистицизму, даже создали культ этой планеты. Они считали ее буквально ниспосланной свыше – уж слишком «подходящий» в своей беспросветности момент кто-то выбрал для ее появления. Со временем на Земле возникло множество сект, почитающих Биотею как спасение.

Думаю, вы уже догадались, что главная задача эксперимента состояла в обнаружении этой «точки невозврата», которую люди так стремительно проскочили в ходе земной истории. Потом предстояло как-то постфактум исправить ситуацию, но об этом ученые пока не думали, поскольку одна только локализация проблемы – уже задача не из легких. Когда именно следовало ожидать ее появления в судьбе биотейцев? В каком виде и в какой сфере она должна была возникнуть? Такие вопросы требовали все более подробных отчетов о течении жизни на планете. Впрочем, ответ на последний из них казался очевидным и даже не вызвал дискуссий – внимание исследователей главным образом было сфокусировано на таких сферах, как философия, искусство и прочие аспекты именно духовной жизни. Сомнений быть не могло, ошибка локализуется где-то здесь. Отмечу, что и это общее мнение я разделял.

Проецируя собственную историю на Биотею, ученые с особым трепетом ожидали того момента, когда на планете начнется их античность – эпоха, когда царил дистиллированный разум и при этом философы не были еще отягощены знаниями и заблуждениями многих поколений предшественников, забыть о которых на Земле уже не представлялось возможным.

Большинство исследователей не сомневалось, что искомая проблема будет обнаружена уже на этом витке развития далекой планеты. Они аргументировали свою точку зрения тем, что современная земная философия недалеко ушла от Платона и Аристотеля. Утверждали, будто ответы на базовые вопросы бытия в Древней Греции лежали на поверхности, просто тогда на них не обратили внимания, а впоследствии эти знания оказались погребенными под песками времен. Все надеялись, что даже если биотейцы – а точнее, биотэллины – повторят ошибку землян и не ухватятся за сокровенные ответы, то уж наши ученые не дадут им сгинуть вновь. Должен признаться, что, если бы я жил в те достославные времена, то, скорее всего, тоже придерживался бы такого взгляда.

В назначенный срок три философа «младшего человечества» и правда задумались о космогенезисе. Они последовательно выдвинули свои предположения. Первый сказал, что все на свете произошло из воды. Второй считал, что корни бытия уходят в бесконечную вневременную первичную субстанцию. Третий же отвел роль прародителя сущего воздуху. Наблюдатели на Земле заходились в неописуемом восторге. Они будто стали свидетелями того, как трогательное, наивное, только что родившееся существо встает, поднимается и расправляет крылья. Быть может, именно волшебные чувства, связанные с этим переживанием, сокрыли от них главное – упомянутых философов звали Фалесом, Анаксимандром и Анаксименом.

Прошло несколько веков прежде, чем ученые заподозрили неладное. Мало того что на Биотее мысль возникала в той же форме, в какой земные трактаты хранили ее многие тысячи лет, но и имена авторов были теми же. Будто на параде, перед исследователями прошествовали Пифагор, Ксенофан, Гераклит, Парменид, Эмпедокл, Анаксагор, атомисты во главе с Демокритом, Протагор, Сократ, Платон, Аристотель, киники, скептики, эпикурейцы, стоики…

Здесь нужно сделать три существенных замечания, без которых проблема не будет ясна до конца. Первое касается сходств и различий между Биотеей и Землей. Атмосферы планет были практически идентичными. Радиус «младшей» составлял немногим более семи тысяч километров, то есть она оказалась чуть крупнее. Но когда речь идет о космосе с его великим многообразием небесных тел, такое соотношение размеров суть сходство, а не различие. Аналогично и по большинству других географических параметров. Биотея была покрыта водой примерно настолько же, насколько и Земля. Сами континенты, разумеется, отличались. Кроме того, их было всего три. Однако все остальное – растительность, рельеф, высоты гор, глубины впадин, климатические диапазоны оказались почти как у нас. Плюс-минус десять процентов, если нормировать на радиус, площадь и массу. Иными словами, по космическим меркам это была планета-близнец. В то же время землянину, оказавшемуся на ней, будет совершенно ясно, что он не на Земле.

Второе замечание – лингвистическое. Благодаря сходствам и вопреки различиям на Биотее зародились те же самые языки, что и у нас. Опять-таки, имели место малозначительные несоответствия, которыми можно пренебречь. Скажем, не все древние земные наречия были представлены на планете в соответствующую эпоху. С другой стороны, там возникло несколько языков, которых, насколько мы можем судить, не было в нашем прошлом. Впрочем, если о первом можно говорить с уверенностью, то о втором – нет, ведь они могли и существовать, просто до нас не дошли никакие сведения о них.

Так или иначе, сказанное не умаляет того чуда, что биотейцы пользовались шумерским, греческим, египетским, фригийским и многими другими наречиями, существовавшими на далекой планете в тех же формах, с теми же словарями и грамматиками, что на Земле. Это, конечно, очень сильно облегчало работу ученых, хоть и нивелировало завесу таинственности.

Третье замечание касается общей канвы событий. Люди задумались о том, что, если Биотея повторяет историю «старшего человечества» полностью? Абсолютное соответствие философии настойчиво пробуждало такую гипотезу. Но может ли так быть? Даже при мизерных – куда меньших, чем в действительности, – отличиях рельефа и климата это казалось теоретически невозможным. Пусть планеты почти идентичны в космическом масштабе, но на уровне личности, каждого конкретного человека, между ними мало общего…

Сразу ответить на столь значимый и принципиальный вопрос было затруднительно. Все-таки мы знали летопись своей античности куда хуже, чем биотейской, представшей перед исследователями во всех мельчайших деталях.

Впрочем, ответ не заставил себя долго ждать. Когда на планете появился «Александр Македонский», стало ясно, что наши истории следуют по разным траекториям, тогда как философия Биотеи полностью повторяет земную. Имя великого полководца мне пришлось взять в кавычки, поскольку звали его иначе. Местный Аристотель тоже вовсе не был его наставником. Завоевательная кампания оказалась хоть и заметной, но менее победоносной, а значит, и не такой разрушительной. Характер операций отличался, направления походов были несопоставимыми… По большому счету, земные ученые засвидетельствовали совершенно другое историческое событие, в центре которого, тем не менее, оказалась личность военачальника, многократно воспеваемого впоследствии.

Наблюдения продолжались. Почти все, кому выпадал шанс участвовать в эксперименте, отмечали, что биотэллины – так называли обитателей всех регионов планеты того периода, а не только условной «Эллады» – удивительно счастливы. И это несмотря на то, что они переживали в том числе довольно печальные страницы своей истории, не менее трагические, чем те, что в древние времена выпали землянам.

Для любого жителя нашей планеты это было бы удивительное и трогательное зрелище, однако доступно оно оказалось лишь ученым. Люди Земли отлично знали, сколько боли испытывает человек, постепенно отчуждаемый тем миром, который он веками возводил для себя. Наблюдать за гармонией, в которой пребывал отважный биотеец, было неописуемым удовольствием и отрадой. Именно тогда участие в проекте стало самой престижной и желанной профессией. Уже через несколько лет большинство школьников хотело в будущем связать свою жизнь именно с наукой. Конкурсы в университетах доходили до нескольких десятков человек на место. Приходилось открывать новые факультеты. Выпускники с высшим образованием стремились найти работу именно в исследовательских институтах, занимающихся таинственным экспериментом. Таких центров становилось больше и больше, но количество желающих росло куда стремительнее. И дело тут в том, что все очень хотели посмотреть на счастливых людей. Одним из таких преисполненных энтузиазмом выпускников в свое время был и я.

Века сменяли друг друга, но, как это ни парадоксально, характер ситуации на Биотее принципиально не менялся. Вполне можно было проводить условные параллели между фактами земной истории и тем, что творило «младшее человечество». Появился отдельный институт, который занимался исключительно сопоставлением крупных событий двух планет. В нем присутствовали подразделения, которые настаивали на абсолютно четком совпадении судеб Земли и Биотеи, наряду с ними были отделы, утверждавшие, что соответствия подчиняются той или иной закономерности, а также наличествовали департаменты, доказывавшие, будто связь исторических событий отсутствует вовсе.

Невзирая на то что у далекой планеты была своя история, ее философская мысль, как и прежде, полностью копировала известную нам. В назначенный час рождались и развивались доктрины Филона, Оригена, Блаженного Августина, Пелагия, Эриугены, Авирроэса, Фомы Аквинского, Роджера Бэкона, Оккама… Впрочем, еще кое-что оставалось неизменным. Житель Биотеи был все также парадоксально счастлив. Почему парадоксально? Потому что, как можно видеть, планета пришла в определенное условное соответствие земному Средневековью. А ведь наши представления о жизни в ту эпоху достаточно мрачные. По крайней мере, согласитесь, бытует мнение, что человек в Средние века был куда менее счастлив, чем в Античности. Однако наблюдение за Биотеей это решительно опровергало. Казалось бы, на планете царили грязь и антисанитария – то, чего и ожидали ученые. Через столетие у биотейцев разразилась чума, начался «черный мор», только еще более масштабный, поскольку «младшее человечество» было многочисленнее. Люди умирали миллионами, но это удивительным образом не мешало оставшимся в живых радоваться бытию.

То, что должно было заставить исследователей всерьез задуматься, вызвало сдержанную и недоуменную злобу. Лучшие умы задавались вопросом: почему землянин в Средние века пребывал в грязи и унынии, тогда как биотеец, будучи ничуть не чище, оказывался довольным и счастливым? Неужели «точка невозврата» уже осталась в прошлом далекой планеты? Неужели мы пропустили ее? Этот вопрос занимал ученых особо, принимая во внимание, какие силы и средства вкладывались постоянно.

Хотя какие именно это были силы и средства, пожалуй, не знал никто. Невозможно попросту описать их масштаб, ведь не с чем сравнивать. Эксперимент оказался поистине эпической или даже буквально титанической затеей. По сути, это был проект по созданию всевидящей, но безучастной божественной сущности.

И все-таки Земля, вероятно, могла бы позволить себе еще одну такую программу, дабы повторно рассмотреть ранние этапы формирования цивилизации, но никто не мог гарантировать, что подобный шанс представится. Вряд ли во Вселенной найдется другая планета, которая, с одной стороны, населена людьми, с другой – настолько похожа на Землю, а с третьей – отстает в историческом смысле на такой удобный промежуток времени.

Ученые понимали, что ответа необходимо добиться именно от Биотеи во что бы то ни стало. Найти его здесь и сейчас или, по крайней мере, в самом ближайшем будущем. А если не найти, то придумать, изобрести, высосать из пальца, но как-то объяснить происходящее, несмотря на то что неподатливая реальность далекой планеты не давала подсказок.

Впрочем, одна подсказка все-таки была. Правда, сменились поколения исследователей, прежде чем кто-то ее заметил. Итак, действительно биотейцы говорили на тех же языках, что и земляне. При всем многообразии исторических событий у нас были общие словари. Исключение, проходившее сквозь эпохи, составляла одна-единственная вокабула. Тем не менее обратить внимание на этот факт тысячелетиями ранее было если не невозможно, то крайне затруднительно. Хотя, когда жители одного из континентов Биотеи говорили на иберийских языках, на кечуа, отличие уже имело место, поскольку, как теперь выясняется, слово было другим изначально.

Речь идет о названии овоща, корнеплода, широко распространенного в упомянутой части света. Его употребляли в пищу, а также, что куда важнее, использовали в древние времена для хронометрии. Это придавало овощу особое значение внутри общества. Именно отрезок времени, необходимый для того, чтобы он сварился, стал единицей измерения темпорального расстояния между событиями (простите мне научный слог, но я привык так изъясняться). Нам этот «хронометр» известен под названием «картофель», но на Биотее такого слова не было никогда.

На родине корнеплода люди говорили о нем не так часто, чтобы удивительная языковая коллизия стала заметной. А на других континентах он не произрастал. Справедливости ради следует сказать, что, даже когда основной язык упомянутой части света мелкими шажками начал приближаться к испанскому, а слово «patata»[10] в нем так и не появилось, на это тоже не сразу обратили внимание. Более привычная для земной Латинской Америки вокабула «papa» была широко распространена и имела множество смыслов, известных исследователям: «каша», «еда», «папа». В качестве глагола она означала «хлебать». В качестве прилагательного – «красивый». Однако с картофелем на Биотее слово «papa» не было связано никак, корнеплод назывался иначе.

Если вдуматься, это головокружительное обстоятельство. Ведь язык – целостный организм со сложными взаимосвязями. Он не может иметь одно-единственное отличие, поскольку оно неизбежно повлекло бы и другие. Но, подчеркну еще раз, речь идет не о том, что на Биотее возникли диалекты или наречия, похожие на земные. Нет, они были абсолютно тождественны нашим. Потому невозможно объяснить, как язык мог отстроить себя точно в том же виде, за исключением одного-единственного слова. И именно поэтому ученые впоследствии решили, что дело именно в картошке.

На отличия в названии корнеплода обратили внимание примерно в биотейскую эпоху Возрождения, когда овощ был перевезен на другие континенты и о нем наконец заговорили на разных национальных языках, которые немедленно расширились новыми словами для его обозначения. Но в тамошнем английском этой вокабулой стало вовсе не «potato», во французском – не «pommes de terre», в русском – не «картофель». Более того, ни на одном наречии биотейское название корнеплода не совпадало с земным, тогда как судьба овоща на далекой планете была чем-то очень похожа на ту, что он преодолел на нашей. Употреблять иноземный овощ странного вида в пищу долго отказывались, считая его порождениям нечистого. Со временем, не предпринимая никаких усилий, картофель приобрел статус декоративного украшения. Потом его все же начали есть, и довольно стремительно он завоевал далекую планету, став одним из самых распространенных продуктов питания.

На фоне этого философия Биотеи следовала за земной неукоснительно: Эразм Роттердамский, Мор, Фрэнсис Бэкон, Гоббс, Декарт, Спиноза, Лейбниц – все повторялись один в один, вплоть до мельчайших нюансов их комплексной мысли, которая веками составляла интеллектуальный базис нашей культуры. Но только не картофель!

Да, вдобавок и человек на Биотее был все так же счастлив. А может быть, стал даже еще счастливее. У ученых оставалось только два варианта: либо признать важнейший научный эксперимент в истории самым масштабным провалом, либо же в качестве итогов предложить единственный возможный вывод – ошибка землян, мешающая им быть счастливыми, состоит в том, что они «неверно» называют картошку. Дело могло быть исключительно в названии корнеплода, ведь других кардинальных отличий зафиксировать не удалось. Да и сам овощ был точно таким же – ученые это проверили сразу.

Первыми отреагировали сектанты. Как правило, они собирались вокруг ушедших из проекта ученых, которые могли рассказывать о Биотее из первых рук. Члены этих обществ сразу начали внедрять на Земле названия картофеля с далекой планеты. Проповедники утверждали, что благодаря этому открывается тайна счастья, да еще и невыносимо прекрасная загадка бытия. В разноцветных одеждах адепты устраивали торжественные шествия по улицам городов под своеобразные камлания, а также песни крестьян Биотеи, которые ничем принципиально не отличались от земных, если в них отсутствовало слово «картошка».

Одно время чрезвычайной популярностью пользовалась так называемая германская гипотеза, выдвинутая именитыми лингвистами. В нижненемецких языках Биотеи не было слова «Tüff el»[11], но, разумеется, присутствовала вокабула «Teufel» – «дьявол», «бес». Как известно, для многих земных мыслителей темных веков очевидное сходство стало еще одним аргументом в пользу сатанинской природы овоща. Так, может, в том, что подобный казус не повторился на далекой планете, и кроется фундаментальная причина счастья рядового биотейца? «Дьявол не проникает к ним в пищу через язык!» – заявил как-то маститый ученый на главной ежегодной научной конференции по проблемам «младшего человечества». Многие в зале тогда переглянулись, почувствовав, будто возвращаются времена инквизиции… Тем не менее несколько столетий германская гипотеза кружила головы тысячам исследователей, но никакого подтверждения она не получила и конструктивных плодов не принесла.

Честно говоря, давно на Земле, испорченной рационализмом, не видели подобных представлений. Наука прежде не вступала с сектами в полемику, но ситуация сложилась так, что внезапно ученые начали утверждать то же самое, что и проповедники. Исследователи в ничуть не меньшей степени были убеждены сами собой, что дело исключительно в картошке. И я, признаться, придерживался этой же точки зрения.

Именно тогда правительства разных стран издали указы о реформах языков, согласно которым надлежало внести биотейские названия корнеплода в земные словари. Более того, теперь запрещалось называть картофель по-старому. Нужно ли говорить, что счастья «старшему человечеству» такие изменения не прибавили, тогда как жители далекой планеты, как нам казалось, становились счастливее с каждым днем.

Далеко не все земляне восприняли языковые новшества терпимо. Некоторые сочли их посягательством на святая святых. Большинство отказывалось понимать, что реформы внедрены не по прихоти политиков, а для всеобщего блага. Возмущение можно объяснить в первую очередь тем, что людей не посвящали в подробности эксперимента, которые, насколько это было возможно, оставались засекреченными.

Слишком многие отвергли языковые нововведения. Власти, желавшие счастья своему народу, начали репрессии. Несогласные вышли на улицы. Где-то победили правительственные войска, где-то – бунтующий народ. Отдельные государства отказались от модификации своих национальных языков. Тогда начались войны. На фоне всего этого по Биотее продолжал ходить вызывающе счастливый человек.

Ученые не прекращали ломать голову и анализировать происходящее на далекой планете. Вскоре в недрах исследовательских институтов возникла идея, что вся история с картошкой была хорошо спланированной и филигранно, надо сказать, проведенной операцией «младшего человечества» по дестабилизации «старшего». Это предположение распространилось мгновенно, будто молния, пересекавшая ночное небо.

Действительно, такая гипотеза выглядела едва ли не единственным правдоподобным объяснением того, почему биотейцы могут быть счастливее нас. Сейчас уже рассматривается проект операции по уничтожению далекой планеты, дабы прервать лингвистическую диверсию противника.

И хотя большинству казалось, будто мы разобрались в ситуации, честные перед собой люди признавали, что это было фиаско, растянувшееся на тысячи лет. Биотею, которую многие земляне успели полюбить, признали врагом. Эксперимент не отдалил, а приблизил чудовищную катастрофу. Меня же переполняло отчаяние, оттого что я тоже не мог придумать другого объяснения. Почему еще «младшее человечество» могло быть так счастливо? И кто же из нас, в конце концов, правильно называет картошку – они, довольные люди, которые скоро погибнут в огненном столпе, или мы, которые продолжат жить, снедаемые пороками и отчаянием?

Место

C тех пор как Диана достигла определенного возраста и начала выходить в люди, многие единодушно стали говорить, будто она «очень современная женщина». Редко это мнение сообщалось ей в лицо, но шепоток подобного содержания сопровождал каждое ее появление, а впоследствии начал существовать сам по себе, стремительно распространяясь в обществе.

Что значил этот эпитет «современная»? Во-первых, девушка была стройна и красива, а это, нет сомнений, современно всегда. Кроме того, она держалась независимо, нередко ее видели с разными кавалерами, была образованна, не бедствовала и в то же время не жила за счет мужчин, а вдобавок избрала для себя какую-то творческую профессию, собиралась что-то писать – то ли картины, то ли статьи, то ли даже романы… Впрочем, последнее производило в массах не столь сильное впечатление, как тот факт, что Диана уверенно скакала галопом даже без седла, а также любила путешествовать, причем зачастую в одиночестве. «Совсем одна! Одна-одинешенька! Как это современно…» – вздыхали семейные дамы.

Возьмем на себя смелость утверждать, что, как ни парадоксально, слово «современная» и последовавшие за ним подробности вряд ли позволяют определить, в какую эпоху девушка жила. Она вполне могла существовать в XVIII веке и почитаться вызывающе современной. Даже скорее соответствующей не «тогдашнему настоящему» времени, а гипотетическому, которое люди желали бы видеть своим сегодняшним днем. С некими экивоками такая дама могла бы появиться даже раньше – история знает примеры. В XIX столетии она становится довольно вероятной и даже несколько обыденной, но оттого ничуть не менее «современной». В XX веке подобная особа тем более не редкость, но – удивительный факт! – ее охарактеризуют таким прилагательным даже скорее, хоть причины этого и будут отчасти иными. В XXI столетии ситуация не изменилась.

Единственное, что можно пока сказать о Диане с определенной долей уверенности: эта барышня из западного, а не из восточного мира. Так что упомянутый эпитет сообщает о времени на удивление мало и несколько больше говорит о географии.

Куда определеннее на эпоху указали бы сведения о том, во что девушка была одета: носила ли она корсет, фижмы, контуш, кринолин, полонез, турнюр, каким было ее платье или Диана предпочитала джинсы? Многое подсказали бы шляпка или отсутствие таковой, прическа и обувь, но никак не слово «современная». Если речь заходит о путешествиях, то определиться помог бы вид транспорта – был ли это паровоз или скоростной электропоезд, автомобиль, самолет или круизный лайнер? Но приблизительные годы жизни барышни для этой истории не так важны. Поговорим не о времени, а о месте. Хотя из эпохи никто не делает тайны, и вскоре она станет известна читателю.

Для большинства людей представление об отдыхе и лучшем досуге тесно сопряжено с туризмом, поездками в дальние страны и созерцанием прежде невиданного. В то же время мало кто задумывается о том, почему такой взгляд единодушно принимают как руководство к действию и редко оспаривают. Впрочем, еще Роберт Льюис Стивенсон говорил: «Я путешествую не для того, чтобы приехать куда-то, но для того, чтобы ехать. Главное – это движение». Диана, намеревавшаяся стать писательницей, многократно переносила упомянутый афоризм из блокнота в блокнот и тоже считала за аксиому. Более того, она была убеждена, что странствия играют важную, если не главнейшую роль в жизни литератора. Манн, Джойс, Гессе, Пруст, Фолкнер, Хемингуэй – с эпохой все стало яснее, не так ли? – даже Кафка – все разъезжали по свету и находили в этом особое вдохновение. Можно сказать наверняка, что если бы Диана не знала таких подробностей писательских судеб, то всю жизнь просидела бы дома. Вопреки общественному мнению в душе девушка вовсе не была искательницей приключений. Напротив, предпочитала тишину и покой. Однако влечение не к дороге, а к литературе оказалось сильнее. Сонмы великих предтеч убеждали ее своими книгами, что пора паковать чемоданы.

«Путешествие, как самая великая и серьезная наука, помогает нам вновь обрести себя», – настойчиво шептал Камю Диане, будто видел ее насквозь. Действительно, обрести себя было ее самым заветным желанием. Казалось бы, девушка решила, чем будет заниматься. Для многих это и значит не что иное, как найти себя, но вдруг ее выбор был ошибочным? Как проверить? Как убедиться? Как убедить себя? «Это не люди создают поездки – поездки создают людей», – назидательно подтверждал Джон Стейнбек, нахмурив брови и потряхивая целыми гроздьями своего гнева. «Вероятно, это так, если люди имеют внутреннюю и бесспорную склонность к странствиям, – тихонько рассуждала Ди, – или что же, домоседы просто обкрадывают себя?» Ее измышления пока никак не могли встать в один ряд со словами великих. «Иногда один день, проведенный в других местах, дает больше, чем десять лет жизни дома», – пенял Анатоль Франс, вольно пересказывая мысли китайских мудрецов. Противиться Франсу девушка уже не могла, ведь «Восстание ангелов» было одной из ее самых любимых книг.

Так однажды Диана начала путешествовать. Будучи наследницей небольшого состояния, а также трудолюбивым человеком, она могла себе это позволить. Кроме того, что уж греха таить, всегда находились мужчины, готовые оплатить ее вояж. Впрочем, девушка этим почти не пользовалась, поскольку тогда их приходилось брать с собой, а она предпочитала странствовать налегке. Спутники либо требовали ее внимания, что мешало искать себя, либо сами полностью концентрировались на ней – а как можно что-то найти, если на тебя смотрят во все глаза?

Первым делом Ди посетила популярные туристические направления, но в ходе прогулок возле Тадж-Махала и пирамид Гизы, по Елисейским Полям и Красной площади обрести себя ей не удалось. Более того, она оставалась удивительно хладнокровной и не могла отделаться от мысли: «Уж лучше бы почитала книгу дома».

Что-то явно шло не так. Путешествия, о которых шептал Камю, очевидно, не имели ничего общего с ее поездками. А может, она просто отправлялась не туда? Куда же должен ехать настоящий писатель? Недолгие размышления привели к выводу, что важно не иметь конкретных пунктов назначения. Бытие, фатум, Господь или случай должны принять участие в составлении маршрута. «У хорошего путешественника нет точных планов и намерений попасть куда-то», – одобрительно кивал Лао-Цзы.

Сначала Диана решила выбирать направления с помощью игральных костей. Принципиально ничего не изменилось. Тогда она здраво рассудила, что Господь – это не кубик с точками на гранях, а значит, для обращения к нему механизм должен быть сложнее.

Эрнест Хемингуэй привил ей привычку ежедневно читать свежую прессу. Девушке пришла в голову идея отправляться в первое же место, которое ей попадется на страницах газет. Такая затея тоже оказалась не вполне удачной, поскольку местные новости встречались куда чаще международных. Вскоре Диана объездила все близлежащие города.

Найти себя так и не удавалось. Тогда она вспомнила, что большинство писателей в тот или иной момент жизни обязательно отправлялись в Италию. Что ж, сказано – сделано. Венеция, Рим, Милан, Палермо и другие сказочные места впечатлили ее весьма умеренно. Нужно понимать, что девушка была уже довольно искушенным и видавшим виды скитальцем, а потому не вполне могла взять в толк, что особенного находили здесь классики…

А если проблема не в пункте назначения? «Путешествуй только с теми, кого любишь», – подсказывал Хемингуэй. Это оказалось сложнее. У Дианы было немало романов, но любила ли она кого-то настолько, чтобы включить его в процесс поисков себя? Здесь недолго и ошибиться, ведь охваченный чувством человек пребывает в иллюзиях, будучи убежденным, будто именно текущая любовь – самая подлинная и безграничная. Стало быть, с одной стороны, цена отношений зачастую проясняется только после расставания. С другой, нерасторжимых связей нет. Вывод: Диане нужен был союз, который прервать не так легко. После тщательного выбора она вышла замуж.

Никаких сомнений, к супругу девушка испытывала чувства куда более сильные, чем к прежним любовникам. Далее они путешествовали вместе, хотя ничего нового в ее поиски это не привнесло. Она подумала, что, быть может, ей стоит завести ребенка – существо, любовь к которому будет носить безусловный характер. Странствие с ним уж точно будет «по Хемингуэю», но барышня догадывалась, что младенец отвлечет ее как от поисков себя, так и от литературы. Ди всерьез боялась увлечься материнством.

Может быть, что-то не так в самой методике и средствах скитаний? Или в транспорте? «Поезда – восхитительны! Я обожаю их по-прежнему. Путешествовать на поезде означает видеть природу, людей, города и церкви, реки. В сущности, это путешествие по жизни», – советовала Агата Кристи. Девушку не нужно было уговаривать, а муж безропотно следовал за ней. «Жизнь во время путешествия – это мечта в чистом виде», – радостно добавляла Кристи, будто провожая их в путь на трансконтинентальном экспрессе.

Ди часто повторяла потом эту фразу, сидя в вагоне у окна. Быть может, все то, что происходило, и правда было ее «мечтой в чистом виде»? Неказистой, неприятной, заимствованной, привнесенной извне, но все-таки мечтой. Она жила как писательница, не будучи, в сущности, таковой.

Когда девушка начинала сомневаться в своем выборе, наступало тяжелое время. Почему, собственно, она убедила себя, что в первую очередь ей нужно ездить, а не… творить? Путешественница машинально копировала какие-то внешние проявления чужой, но желанной жизни, будто все остальное имеется в виду или, по крайней мере, должно приложиться само собой.

Муж совершенно не понимал, к чему эти поездки, в которых жена только грустит. Но, обожая ее, он был готов на многое, в том числе и на то, в чем сам не видел смысла. Однако с годами на сидящую возле окна Ди ему становилось смотреть все больнее. У супруга разрывалось сердце, потому он предпочитал уткнуться в газету. Он читал, она тоже читала – так они и ездили. Изредка муж и жена поднимали глаза, чтобы посмотреть в окно. Еще реже бросали взгляды друг на друга. Пейзаж, как и обещала Агата Кристи, сулил хоть какое-то разнообразие. Стоило же супругу посмотреть на Диану, ее лицо неизменно выражало одно и то же – растерянное недовольство, глубокую неудовлетворенность, обиду… Будто кто-то ее подвел. Любящему спутнику жизни, конечно, казалось, что виноват именно он. На деле же это были скорее Лао-цзы, Камю, Хемингуэй, Стейнбек, Франс и другие, но муж, души не чаявший в жене, все-таки не любил читать художественную литературу. В свою очередь, Диана видела в его глазах досаду и неловкость. Потому между ними возникла негласная договоренность не смотреть друг на друга.

Но однажды с путешественницей что-то произошло. Даже супруг почувствовал это, а подняв взгляд, убедился – она улыбается. Давно ее лицо не выражало такой радости. Возможно, вообще никогда. Диана будто воспряла ото сна, будто переживала что-то неожиданно прекрасное, хотя внешне, казалось бы, ничего не изменилось – как и прежде, они катили в вагоне второго класса, первый супруги уже давно не могли себе позволить.

Муж попросил любимую объяснить, что с ней такое. На некоторое время этот вопрос поставил Диану в тупик. Поразмыслив, она смогла сказать только: «Я внезапно почувствовала себя лучше». – «А до того тебе было плохо?» – заволновался любящий спутник. Девушка едва заметно кивнула: «В тот момент я поняла, что до того мне было плохо». Ее лицо едва не светилось от загадочного счастья. После этого путешественница попросила мужа не мешать и принялась что-то спешно записывать в свой молескин.

Своеобразное озарение продлилось недолго. Вскоре Диана вернулась в свое обычное состояние тоски. Более того, грусть усугубилась, ведь с недавних пор она узнала, что ей может быть гораздо лучше. Выражение недовольства и обиды на ее лице, пожалуй, стало ярче, а растерянности чуть поубавилось. Супруг обратил на это внимание сразу, поскольку теперь наблюдал за ней неотрывно. «Как ты себя чувствуешь?» – спрашивал он иногда. Диану огорчал уже сам вопрос, потому она молча качала головой.

Как же вновь пережить ту вдохновенную эйфорию? Чем больше проходило времени, тем сильнее становилось это желание, эта потребность. «Мы когда-нибудь вернемся домой?» – неожиданно спросил муж. Она вновь покачала головой, потом сообразила, что вопрос был не о самочувствии, потому добавила: «Я пойму, если ты уйдешь и вернешься один». Супруг возмущенно ответил, что никогда ее не оставит. Вряд ли Диану это удивило, вряд ли обрадовало, но чисто символически она погладила его по руке.

Они путешествовали еще не один год, но разъезды не давали результатов. Любой человек на месте героини давно бы впал в отчаяние. Наверняка так произошло бы и с ней, если бы не тот случай… Если бы не память о нем. Все время путешественница размышляла, как вернуть мгновение. Что именно должно совпасть? Что послужило причиной тогда? Дало ли толчок какое-то ее действие или что-то извне?

Если Диану питали воспоминания, то у мужа не было подобной поддержки. При всей любви его надежда на их будущее счастье иссякла. Тем не менее пока он ехал молча вместе с женой по привычке.

Не затягивая повествование, скажем, что для того, чтобы путешественница вновь улыбнулась, потребовались длительные железнодорожные блуждания. Это произошло так же внезапно, и когда супруг заметил радость на ее лице, то сразу же принялся расспрашивать, что происходит. Что она чувствует? Что переживает в данный момент? А Ди вновь не знала, что сказать. Просто она, например, смотрела в газету и видела там что-то необъяснимое. Только что девушка читала заметку про Африку, в которой было написано: «…в тени пальм…» Она помнила это наверняка, но теперь, глядя в то же самое место, читала: «…в благоуханной тени гнилых пальм…» Весьма странное сочетание эпитетов. Это, вообще, может быть? Стал бы автор заметки так писать? Фраза звучит непривлекательно, не манит на Черный континент… Кстати, а пальмы гниют? И если гниют, то как пахнут? Неужели действительно приятно?..

Диана в недоумении еще раз пробежала взглядом по строке. Все верно: «…благоуханной… гнилых…» И вот тогда ей показалось, будто она видела текст насквозь, а через него – ту подлинную реальность, которая скрывалась за ним. Страница газеты предстала перед ней, будто открытое окно, за которым раскинулся африканский пейзаж, то самое место, о котором писал автор заметки. Пусть обозреватель вовсе не хотел сообщать, что пальмы подгнивают, но Ди видела деревья такими, какими они были на самом деле. И не только видела, но и ощущала, вдыхала их странный аромат… Перед ней все представало как есть!

Потрясающе!.. Но как и кому это объяснишь? Пораженная девушка подняла глаза на супруга, но место напротив оказалось пустым. Тогда путешественница подумала, будто видит насквозь и свою жизнь – у нее же нет мужа, мужа-спутника, всепонимающего, поддерживающего. Есть лишь сосед-пассажир, с которым она некогда вступила в брак. Эта мысль не огорчала и тоже совсем не удивляла…

Диана провела в своеобразной задумчивости некоторое время, по истечении которого супруг вернулся на свое место. Оказывается, не дождавшись ответа, он ходил в вагон-ресторан. Ему стало ясно, что в вожделенные моменты счастья, ради которых они и путешествуют, он не нужен своей жене. То, что спутница жизни не нуждается в нем все остальное время, муж понял и принял уже давно. Немного выпив в ресторане, он наконец решился уйти, о чем сразу же сообщил Диане. Девушка не огорчилась, а что до удивления… Видимо, ничто, связанное с супругом, не могло ее удивить.

Снимая свой чемодан с верхней полки, он сказал напоследок: «Ты обратила внимание? Мы сейчас почти в том же месте, где с тобой это случилось в первый раз». – «Правда? – спросила путешественница таким голосом, будто слова мужа тронули ее до слез. – Спасибо, любимый! Как же я люблю тебя!» Быть может, никогда прежде она не обращалась к нему, будучи исполненной такой нежности. «Совсем с ума сошла…» – подумал он, поцеловал Диану в лоб и сошел на следующей станции.

С тех пор супруга она очень любила, отказывалась даже в мыслях называть его бывшим, убеждая себя в том, что он скоро вернется. Просто однажды войдет в вагон, сядет напротив, и они поедут дальше, как прежде…

Прощальные слова подсказывали дальнейшие действия. Вновь миновав то же место, Ди убедилась, что дело именно в нем. Но с чем это связано? Почему именно здесь, в конкретной точке пространства, она меняется, приобретая какие-то способности? А может быть, наоборот, только тут скиталица наконец становится собой? Неужели она «обрела»?!

Сознание Дианы породило множество гипотез, объясняющих происходящее. Наиболее правдоподобной ей казалась такая: в окрестностях проходила ее прошлая жизнь. Потому, приближаясь, она чувствует что-то. Это – больше, нежели воспоминания. Путешественница случайно нашла себя минувшую и, воссоединяясь с ней, становится настоящей!

Гипотеза выглядела красиво уже потому, что оправдывала и даже наполняла смыслом все прежнее бытие девушки разом: все скитания, вокзалы и аэропорты… Даже прошлые инкарнации, которые в таком случае тоже становились зачем-то нужны! Путешественница незамедлительно пришла к выводу, что в других местах обречена лишь тосковать по этому. Но как же быть? Как пребывать здесь и оставаться в пути? Или хватит путешествовать? Не пора дернуть стоп-кран? Может, лучше устроить так, чтобы поезд сломался как раз в этом месте? От саботажа Ди останавливало не отсутствие необходимых технических знаний, а то, что ее выходка могла бы помешать планам других пассажиров, намерениям не менее прекрасным и важным, чем ее собственные. Вдруг кто-то тоже едет, чтобы найти себя? Вдруг он еще только начал свой путь и находится от цели куда дальше, чем она? Нет, так нельзя.

Некоторое время Диана довольствовалась поездками по кругу, регулярно проезжая заветный уголок земли, но потом пришла тревожная мысль. А что, если здесь не она прошлая, но она будущая? Что, если уезжать отсюда – все равно что отказываться от себя навсегда? Это стало последней каплей. В очередной раз, следуя мимо того самого места, оставаться в вагоне скиталица более не могла. Не могла снова покидать мечту, а потом мечтать о возвращении. В конце концов, она задержит состав ненадолго. Постояв лишь несколько минут, остальные продолжат свои заветные поиски… Ди торопливо вскочила и дернула стоп-кран. Поезд остановился посреди поля. Не медля ни секунды, она вышла из вагона, прихватив с собой молескин. Прочие ее вещи так и остались на багажных полках.

Потрясенные пассажиры прилипли к окнам и долго смотрели вслед уходящей женщине. Даже проводники и начальник поезда не побежали за ней, чтобы получить разъяснения, а глядели, будто завороженные. Дамы завидовали ее независимости, решимости и, конечно, фигуре. Мужчины размышляли о том, не побежать ли за ней, но никто так и не двинулся с места. Почти все думали: «Ах, ну как же это современно!» Хотя, в сущности, ничего неожиданного и вызывающе нового в поступке Дианы не было.

Иллюзии

Это было что-то невообразимое! Каждый вечер выступления иллюзионистов собирали тысячи людей! На рубеже веков искусство фокусников переживало свой расцвет, составляя весьма серьезную конкуренцию театральным драмам и даже комедиям.

Вопреки мнению скептиков дело здесь вовсе не в стоимости билетов, поскольку представления факиров и магов порой посещала весьма зажиточная публика. Нет, конечно, такие люди не приходили на площадные выступления и в грязные шапито, но еще в середине XIX века благодаря шотландскому фокуснику Джону Генри Андерсону иллюзионисты стали завсегдатаями академических, драматических и оперных театров, которые прежде презрительно воротили от них нос, не восхищаясь ловкостью, не признавая мастерства, и именовали, в лучшем случае, уличными шарлатанами. Так было до тех пор, пока в 1832 году Андерсон впервые не вытащил кролика из шляпы. После этого его чаще называли Великим каледонским магом или Великим волшебником Севера, чем Джоном Генри. Он стал не просто автором иллюзий, но создал ритуал фокусов как таковых, скрыв ловкость рук и техническую смекалку под грудой украшательств масштабного шоу с помощницами и другими неотъемлемыми нынче элементами антуража, а также с громкими рекламными кампаниями, отдельными для каждого слоя общества.

Пушистый зверек, вынимаемый из якобы пустого цилиндра, производил ошеломляющее впечатление на людей, которые уже не представляли свое бытие без многочисленных и щедрых плодов индустриализации. На фоне того, как улучшалась и ускорялась жизнь человека, как увеличивался багаж его знаний о мире и прирастали возможности, он все острее испытывал нехватку чудесного и необъяснимого. Или, по крайней мере, таинственного и неожиданного, ведь вряд ли фокус с кроликом уместно причислять к необъяснимому – секрет был ясен как божий день. Так или иначе, но складывалось ощущение, будто ближе к концу века люди до такой степени устали все разбирать рационально, что предпочитали по-детски радоваться, не задумываясь или закрывая глаза на очевидное.

Впрочем, сами чародеи, в свою очередь, постоянно совершенствовали и усложняли искусство иллюзий, придумывали новые, все более изощренные фокусы. Следующую революцию сотворил Горейс Голдин, автор «бесконечного платка», простого трюка, который по праву стал одним из самых популярных в мире. Голдин даже запатентовал устройство «пустой» коробки для извлечения тряпиц. Однако «революционером» он стал не из-за нее. Куда важнее то, как он делал «распиливание женщины пополам». В отличие от платка, авторство этого фокуса не однозначно признано за ним, поскольку есть и иные претенденты, но именно Горейс превратил ставший классическим трюк в душещипательное представление, где места сомнению отводилось куда меньше, а первобытному ужасу – гораздо больше. Он догадался, что нужно акцентировать внимание публики на том, как девушка в коробке шевелит ногами. Что стоит использовать большую и очень страшную пилу. Иллюзионист просил возле площадки ставить карету «скорой помощи», чтобы одним своим присутствием она напоминала зрителям о смерти. Так Голдин превращал зал оперного театра в средневековый храм, на витраже которого было начертано: «Memento mori»[12], – а сам чародей на сцене становился едва ли не проповедником церкви чудес.

Андерсон, Голдин и другие маги нового времени дарили людям давно позабытое волшебство и первобытное восхищение. Трагизм же их положения заключался в том, что они сами приговорили себя к жизни в уверенности, будто чудес не бывает. Удивлять иллюзионистов было некому.

Гарри Янсен по прозвищу Данте, показывающий не самые оригинальные фокусы, буквально завораживал свою аудиторию незатейливыми словами «сим-салабим», несущими аромат таинственных арабских ночей. Все в зале вдыхали флюиды царя Шахрияра, тогда как Янсен дышал болезненно обыкновенным воздухом, ведь знал наверняка – это всего лишь фраза из датской книги для детей, которая, разумеется, не была никому известна ни в Америке, ни в Швеции, ни в Великобритании, где он снискал славу.

Чин Лин Фу, начинавший каждое представление с эпатажного кровавого номера, знал, что всякий раз он «обезглавливает» одного и того же мальчика. А как иначе?! Лин Фу не мог себе позволить делиться секретом этого головокружительного фокуса с множеством детей. Этого-то одного ему пришлось выбирать очень долго. Он искал, с одной стороны, самого симпатичного, но в то же время безграмотного, безынициативного и бедного, которым можно было бы манипулировать и легко заставить молчать. В итоге мрачная тайна все-таки сыграла с Чином злую шутку: маг и не заметил, как оказался в руках мальчика.

Уильям Робинсон, более известный как «человек-загадка», знал, что все его ноу-хау носят сугубо технический характер, а легендарная «ловля пули», вопреки единодушным заголовкам газет, не чудо, а трюк, хоть и весьма сложный, а также рискованный. Когда Робинсон погиб при его исполнении, пресса трубила об этом как о национальной катастрофе. Впрочем, недолго. После трагических событий многие коллеги ломали головы и со временем сразу несколько иллюзионистов смогли повторить ловлю пули. Вот только она более не выглядела головокружительной магией. Газеты писали теперь о том, что покойный Робинсон знал и без них, а зрители предпочитали не замечать: раз секрет разгадан, значит, Уильям – не чародей… В том-то и состоит разница между фокусами и чудесами: у последних нет решений, нет ответов, поскольку волшебство – это вовсе не вопрос.

Шло время, и в репертуаре каждого иллюзиониста появлялось все больше и больше разнообразных номеров. Держать в памяти свои тайные чертежи и заветные схемы уже не мог почти никто, потому их приходилось доверять самому опасному хранителю – листу бумаги. Рецепты фокусов в одночасье превратились в предметы купли-продажи и воровства. Но мало кто из непрофессионалов понимал: возможность переложить свою ношу на бумагу стала огромным облегчением тяжелой участи мастеров иллюзий.

«Историк волшебства» – так однажды назвала меня ведущая какой-то нью-йоркской радиостанции. С тех пор это странное словосочетание преследует меня и даже пробралось на визитные карточки. «Фокус», «трюк», «иллюзия», «чудо», «магия», «волшебство» – такие разные понятия, которые в обывательском сознании сплавляются между собой, становясь практически синонимами. Несмотря на то что я понимаю их отличия, ради своих читателей мне тоже приходится делать вид, будто все они суть одно.

Я родился в Гамбурге, но еще младенцем родители перевезли меня в Америку, что впоследствии оказалось решающим для моей будущей профессии. Дело в том, что в XX веке количество фокусников и иллюзионистов в США было немыслимым! В действительности настоящий «магический бум» переживало большинство развитых стран, в том числе и Великобритания и Германия… Рабочие после смены на заводе спешили в уличные театры. Их начальники – магнаты, промышленники – в оперные, но и там и там выступали фокусники. Вскоре из-за войн в Европе большинство выдающихся мастеров иллюзий перебралось на Североамериканский континент, и то, что в Старом Свете казалось «бумом», померкло перед ситуацией в Новом.

Мне, как историку, известны случаи, когда в небольших городках южных штатов приходилось по одному чародею на каждую сотню жителей! При этом ежевечерне давалось около пятидесяти представлений, и всякий раз залы были полны до отказа! Многие зрители, посмотрев выступление одного фокусника, сразу спешили к другому, будто силясь утолить внутреннюю жажду чуда. Безуспешно – это была прободная язва.

Как в любой другой сфере, ситуация экстремальной конкуренции оказалась чрезвычайно плодотворной и захватывающей. Все новые трюки появлялись в разных концах континента. Я изучал дневники и прочие записи их авторов и исполнителей, в результате чего оказался посвященным во множество чужих тайн, одна половина которых была связана с физикой, ловкостью и искусностью, а другая – с преступлениями. Огромное количество убийств было совершено для того, чтобы разгадать или же не дать разгадать секрет той или иной иллюзии. Воистину, история американских фокусников на поверку оказалась куда более остросюжетной, чем летописи бутлегеров и мафии, с которыми моим книгам впоследствии пришлось делить полки в магазинах.

Да, мне довелось написать с десяток книг, в их числе общая история площадных факиров и театральной магии, разоблачения нашумевших трюков, а также биографии отдельных иллюзионистов. Вероятнее всего, если богу будет угодно, я успею подготовить еще несколько изданий. Это ремесло довольно хорошо кормит, а главное, до сих пор волнует меня. Вот только самую заветную книгу – труд всей жизни, который я вижу во снах, – мне создать, наверное, не удастся.

Моя мечта – подробная биография фокусника Алана Джонсона, но ничего не выйдет, ведь я не совсем понимаю, что именно в ней писать. Все, что можно сказать об этом человеке, по большому счету, уместится на одной-двух страницах. Этого хватит разве что для крупной статьи в энциклопедии, куда материал тоже не возьмут, поскольку его составят лишь мои домыслы, не подтвержденные серьезными документами.

Уже одно то, что Джонсон выступал под своими настоящими именем и фамилией, выделяет его на фоне многих других, неизменно добавлявших к записанному в паспорте, эпитеты «загадочный», «таинственный» или, как минимум, «великолепный». Делали это в том числе и эмигранты, обладатели чарующих итальянских или пленительных греческих фамилий. Большинство фокусников отказывалось довольствоваться тем, что имело, или же старалось отделить сценическую жизнь от личной, тогда как Алан, чье родовое имя подходило скорее для шампуней и подписей под бухгалтерскими отчетами, чем для ярких афиш, ничего не менял.

Этим он и привлек мое внимание впервые. На фоне искрящегося многообразия фамилий и псевдонимов, оканчивающихся на «-ци», «-ди» или «-ини», «Джонсон» выглядел крайне необычно. Да и имя Алан казалось не безликим. Напротив, было ясно, что за ним стоит реальный, а вовсе не недосягаемо «великолепный» человек.

В следующий раз обезоруживающая фамилия мне встретилась не скоро, но вспомнил я ее сразу. По-моему, это было в воспоминаниях одного известного фокусника, который назвал Джонсона редким иллюзионистом XX века, не находившимся под тотальным влиянием Гарри Гудини, не старавшимся ему подражать, а также не повторявшим фокусы последнего.

Великому Гудини Алан, допустим, действительно не подражал, но здесь нужно отметить, что большинство его ранних трюков, видимо, не отличались оригинальностью. Вернее, тогда он вообще не исполнял ни одного номера, который до него не сделали бы другие. Потому пресса ничего и не писала о нем. Разве что одна массачусетская провинциальная газетка восторгалась его превращением камня в кролика или птицу, но они – дилетанты – попросту не знали этот древнейший трюк. Еще первый маг, Веба-Анер, снискал славу и любовь изумленной древнеегипетской публики, оживляя восковую фигуру крокодила. Просто во времена Джонсона мода на этот, казалось бы, «вечный» фокус прошла.

Один из первых оригинальных номеров появился в арсенале Алана примерно на двенадцатом году его карьеры и представлял собой следующее. Он складывал на сцене внушительную гору камней, после чего из нее начинала извергаться лава. Трюк выглядел довольно необычно, но к тому времени никто из журналистов уже от Джонсона ничего не ждал, потому газеты вновь сделали вид, будто его не было. Реакция оказалась поразительно вялой, несмотря на то что этот фокус являлся тогда, без преувеличения, одним из самых зрелищных на американской сцене. Редкие обозреватели, обратившие на него внимание, сошлись во мнении, будто секрет лежит на поверхности – простая пиротехника: селитра, магний, марганец… Одна газета в Иллинойсе, впрочем, написала, что Алан открыл новый химический элемент, но это характеризовало скорее автора заметки, чем фокусника. Но главное, что номер по достоинству оценила публика – это куда важнее, – а также другие фокусники, из воспоминаний которых мне и удалось получить внятное описание.

Трюк поражал в первую очередь натурализмом. Многие утверждали, будто лава была самой настоящей. Якобы из камней появлялся раскаленный расплав горных пород. В ходе первых исполнений она даже портила сцену, но потом на выступления Джонсона стали приглашать пожарные команды, которые всегда были рады таким вахтам и приезжали с охотой.

Надо полагать, именно после номера с извержением дела Алана пошли в гору, хотя достоверных подтверждений этому все так же нет. Кстати, я обратил внимание, что Джонсон почему-то часто использовал именно камни для своей магии, выжимая из них воду, испаряя и заставляя биться, подобно сердцу.

Один из наиболее жестоких его трюков заключался в том, что фокусник разрезал артерию на шее козла, сцеживал кровь в сосуд, после чего превращал содержимое в вино. Прекрасное, надо сказать, вино! Это можно утверждать с уверенностью, поскольку Алан всякий раз предлагал зрителям попробовать. Находились, впрочем, люди, которые выступали против такой жестокости на сцене академического театра, да еще в присутствии малолетней публики, но большинство все же было «за». Люди страстно хотели вновь и вновь видеть трюк с козлом, чтобы по пытаться угадать, когда же чародей подменяет жидкость, вытекающую из животного. А главное, они желали еще разок отведать того вина, которое можно было без преувеличений назвать чудесным!

Кроме того, Джонсон исполнял на сцене давние заветные мечты алхимиков, превращая металлы в золото. Для этого он просил зрителей передать ему имевшиеся у них металлические вещицы, накрывал полученное тканью или клал в таинственный ящик, из которого предметы извлекались золотыми.

Это было уже серьезно! Во-первых, проверки ювелиров и химиков подтвердили – металл настоящий и чистый. Во-вторых, обновленная вещь имела в точности ту же форму, что и первоначальная. То есть вилка превращалась в такую же вилку, подстаканник – в подстаканник, а кочерга – в цельнозолотую кочергу! Разумеется, единственное объяснение скептиков состояло в том, что все «зрители», передававшие волшебнику предметы, были подсадными. По их мнению, все вещи готовились заранее. Но, в-третьих, похоже, что это все-таки было не так.

Многие из тех, кому посчастливилось стать свидетелями этого фокуса, рассказывали потом, что произошедшее – настоящее чудо. Особенно на этом настаивали те, кто передавал Алану что-то свое. Для отдельных людей представления чародея превратились едва ли не в особый магический бизнес. Они стали специально приходить к Джонсону, чтобы подзаработать, принося с собой, как минимум, утюги. Администратору приходилось останавливать иллюзиониста, чтобы тот не превращал в золото предметы всех желающих, а только первые два или три. Впрочем, этого было уже более чем достаточно, ведь стоимость необходимого для трюка драгоценного металла многократно превосходила гонорар артиста.

Нет, пожалуй, вовсе не камни стоит считать отличительной чертой магии Алана, а какую-то невиданную, запредельную, потустороннюю щедрость. Почти на каждом представлении он дарил своим зрителям что-то ценное, и, возможно, только поэтому мне есть сейчас что о нем рассказать.

Упомянутыми статьями в массачусетской и иллинойской газетах публикации про Джонсона практически исчерпываются. Хотя молчание прессы по поводу «золотого» фокуса можно объяснить каким-то тайным запретом властей, старавшихся не допустить лихорадочного ажиотажа, а также резкого массового обогащения. Вероятно, по тем же причинам иллюзиониста никогда не фотографировали и не снимали на кинопленку. Подписи в журналах отелей и на чеках – это единственные документы, подтверждающие существование некого человека по имени Алан Джонсон. Но чем он занимался? Каковы были его выступления? Об этом говорят разве что скупые и неоднозначные упоминания из уст коллег, на которые я уже ссылался, но главное – письма. Все зрительские мнения, упомянутые выше, почерпнуты из них. Множество посланий, в которых разные неизвестные люди рассказывают друг другу, как их облагодетельствовал некий чародей на своем представлении. Не все даже называют его имя, но совершенно ясно, когда речь идет об Алане и его чудесах, оказавшихся спасительными для тех, кто терял надежду. Чьих-то родственников обращенные в золото оловянные ложки уберегли от отчуждения собственности за долги, а то и от убийства кредиторами, кому-то позволили вылечить себя или родных, кому-то – накормить или дать образование детям. Только из писем благодарных людей я узнал, что Джонсон еще и ставил воду столбом в небольшом аквариуме, а также оживлял глиняные фигурки, то есть не превращал их в зверей и птиц, но заставлял ходить глину.

В то же время из тех же депеш становится ясно, что таких оригинальных номеров было у Джонсона немного. Даже на поздних этапах карьеры по преимуществу Алан исполнял хорошо известные трюки, авторами многих из которых считались его современники. Меня интересовал вопрос: был ли Джонсон вором или скорее прозорливым профессионалом, виртуозно разгадывающим чужие тайны? При этом во многих зрительских письмах отмечалось, что он владел своим искусством «виртуознее» и «правдоподобнее», чем коллеги-конкуренты. «Заимствованные» номера получались у него достовернее и лучше, чем у авторов. Когда он распиливал женщину, та ужасно кричала, потом бледнела, разлетались брызги крови… Казалось, будто несчастная страдала по-настоящему, затем умирала, но чудесным образом оживала впоследствии. Когда он ловил зубами пулю, звук был такой, будто те крошились во рту… И все в таком духе.

Мне стало ясно, что Джонсон не только повторял, но и значительно усовершенствовал многие трюки. Именно потому его коллеги говорили о своем выдающемся современнике крайне скупо и редко – они его ненавидели, а может, даже боялись, ведь сами не могли добиться того же натурализма волшебства. Так я думал, пока не обследовал почти все существующие архивы, связанные с фокусами, но, перерыв десятки тысяч документов, я изменил свое мнение. Дело в том, что мне так и не попалось ни единой бумаги, на которой бы рукой Джонсона было написано хоть одно слово. Только несколько автографов. Он не вел дневников, не оставлял записок помощникам, не писал писем, а главное, не счел нужным передоверить или законспектировать свои тайны. Невзирая на внешний плагиат у него, определенно, имелись и собственные секреты исполнения, не говоря уж об авторских фокусах вроде превращения металлов в золото.

Нет, я не считаю, что каждый иллюзионист обязан делать такие записи, но мой богатый опыт подсказывает, что большинство все-таки доверяет технические тайны бумаге, поскольку ближе к концу жизни они начинают одних тяготить, а для других становятся единственной нажитой подлинной драгоценностью, которую следует передать ученикам или родственникам.

Можно, конечно, предположить, что бумаги Алана существовали, но были утрачены или уничтожены. Уж точно следует исключить гипотезу, будто кто-то их хранит и скрывает до сих пор, тем паче что выдающийся трюк с золотом так и не был повторен, но… Я все-таки глубоко убежден: Джонсон попросту не делал записей. На то, чтобы догадаться почему, мне потребовалось несколько лет. И секрет тут в том, что никаких секретов у него не было.

Алан оказался истинным волшебником среди иллюзионистов. Он творил настоящие чудеса, а не искусные фокусы. При этом его трагедия состояла в том, что фантазировать и придумывать номера самостоятельно он не мог. Вероятно, Джонсон вообще ни на что не был способен, кроме подлинной магии. Именно потому, недолго думая, он принялся повторять трюки своих коллег, но не средствами чуждых ему физики и ловкости, а с помощью настоящего волшебства. Когда подобный «плагиат» начал вызывать возмущение в цеху, то, во избежание скандала, он решил воспроизводить чудеса из книг, услышанных где-то историй и других внесценических источников. Это объясняло все!

Я думал о его судьбе, и меня пронимала благоговейная дрожь. Наконец «историк волшебства» столкнулся с настоящим безоговорочным чудом. Потому, смею предположить, главное дело моей жизни – рассказать историю Алана Джонсона так, чтобы хоть кто-нибудь в нее поверил. Но пока я ума не приложу, как это сделать.

Телега

Я остановил его как-то поздним вечером, когда, уставший, возвращался из соседней деревни. Впрочем, «соседство» это весьма спорно, ведь до дома оставалось десять верст с гаком. Спросил, не подвезет ли он меня. Возница – а как еще прикажете его называть? – мотнул головой. Этот странный жест я почему-то принял за согласие и, не мешкая, взгромоздился на телегу рядом с ним.

Ехали мы молча. Утомленному, мне было не до болтовни, он же, как я потом узнал, никогда не слыл разговорчивым. Некоторые даже считали его немым.

Несмотря на то что путь оказался довольно долгим и все время мы сидели рядом на облучке, я его даже не разглядел. Хотя можно ли было тогда предположить, чем обернется наша встреча? А в противном случае с чего бы мне рассматривать какого-то возницу?!

Тем не менее мое внимание привлекли два обстоятельства. Во-первых, с телегой он управлялся довольно вяло и неловко. Похоже, дело было вовсе не в отсутствии навыка, а скорее в том, что мыслями держащий поводья витал где-то далеко и наша дорога его совсем не занимала.

Во-вторых, телега, судя по всему, была пустой. Нас залихватски подбрасывало на каждой кочке и колдобине, потому, невзирая на усталость, заснуть я даже не пытался. Кроме того, меня удивила конструкция повозки. Она представляла собой не открытый короб для размещения грузов, а закрытый, накрепко сколоченный ящик на колесах. Никакой крышки или дверцы в этом ящике не было. По крайней мере, я не смог разглядеть ее в потемках. Было совершенно неясно, как именно возница загружал поклажу.

Он провез меня мимо дома, на мгновение придержал лошадь, я спрыгнул, и телега незамедлительно двинулась дальше, потому мне не удалось предложить ему оплату или пригласить отужинать в благодарность. Честно говоря, тогда я обрадовался такому исходу из-за своей усталости, направился прямиком в дом, разулся в сенях и сразу, даже не выпив чаю, лег спать.

Интересные вещи начали происходить уже на следующее утро. Прежде ко мне, как к человеку пришлому, относились в деревне с естественной провинциальной нейтральностью, почти не отличимой от враждебности. Мужики воротили нос, женщины, завидев меня, сразу опускали глаза и пугливо переходили на другую сторону дороги, дети за спиной дразнились и хохотали. Но в то утро я впервые почувствовал себя здесь своим. Мужики приветственно кивали, женщины улыбались, не отводя взора, дети притихли. Впрочем, должен сказать, что моему сознанию не удалось тогда найти связь между изменением отношения ко мне и событиями прошлой ночи. Более того, я не придал произошедшему особого значения, решив, что, быть может, по местным обычаям три недели – достаточный срок, чтобы признать гостя. Но когда соседский ребенок принес мне буханку свежевыпеченного хлеба, крынку молока и миску ягод, стало ясно: что-то произошло. Приняв угощение с благодарностью, я поспешил по служебным делам на этот раз в другую, ничуть не более близкую «соседнюю» деревню.

Мне вновь пришлось возвращаться затемно, и тогда я впервые вспомнил о вознице. Правда, скорее не о том конкретном, а о любом. Спору нет, было бы крайне уместно встретить сейчас человека с телегой, который бы согласился меня подвезти. Собственно, в большинстве случаев мне удавалось сразу или чуть позже поймать попутку, потому по прибытии в эти края я и отказался от мысли самому нанять лошадь – все-таки это большая морока. Однако в тот вечер мне не встретился вообще никто, а значит, пришлось идти до самого дома пешком.

Так случалось время от времени, и ночные променады иной раз приносили немало удовольствия. Вернувшись голодным, я был рад наткнуться на дожидавшееся угощение, которое немедленно употребил.

Утром отправился к соседям, чтобы еще раз выразить благодарность и вернуть тару. Хозяйка встретила меня с улыбкой, что не отменяло ее чрезвычайного смущения. Я поблагодарил и собрался было уходить, когда внезапно она спросила:

– Дак каков он?

Вопрос прозвучал резко и звонко. Казалось, будто женщина долго собиралась с силами, чтобы его задать. Природное стеснение сдерживало соседку, будило сомнения, но вот наконец любопытство с силой вырвалось на свободу, ведь еще мгновение – и я бы исчез в дверном проеме.

– Кто? – Мне было неясно, о ком идет речь.

– Ну, ра́тай[13]… – сказала она, будто поясняла что-то само собой разумеющееся.

– Какой пахарь? – Я все еще не понимал, но использовал более привычное для меня слово.

– Тот… Ночью подвозил дак…

Я пожал плечами и покачал головой. Она закрыла глаза и с широкой улыбкой утвердительно кивнула. На этот раз жест был предельно ясным, но ситуация выглядела странно: мое телодвижение выражало недоумение, тогда как ее – глубокое понимание и благодарность за… ответ. Но я же ничего не сказал… Мне пришлось тоже улыбнуться. Было неловко, я поспешил уйти.

Некоторое время воспоминания о встрече с соседкой не давали мне покоя. О каком пахаре шла речь? Да и прошлой ночью меня никто не подвозил… Но вскоре эти мысли отошли на второй план – уж слишком меня поразили последствия нашего разговора. Видимо, женщина принялась рассказывать всем о моем визите. По деревне поползли слухи, причем, и это удивительнее всего, слухи сугубо положительные и добрые. Отношение ко мне стало еще теплее.

Прошло две недели. За это время мне трижды пришлось возвращаться из соседних деревень затемно. В первый раз меня подвез молодой парень, его старая телега была оборудована для транспортировки мяса, потому всю дорогу нас сопровождали мухи, а также запахи гнили и запекшейся крови. Мой попутчик был средним сыном из троих. Он жаловался на младшего брата, который недавно убежал из дому. Много рассказывал об отце, заставлявшем их работать и днем и ночью. Из-за этого бедняге никак не удавалось завести свою собственную семью. Пренебрежительно он отзывался о невесте старшего брата, но здесь, пожалуй, говорила зависть или даже ревность. Рассказал парень и о проблемах с неурожаем крыжовника, а также о том, где, когда и какая рыба пойдет на нерест. Отдельно юноша обратил мое внимание, на что следует ловить речного угря. Он не замолкал всю дорогу, потому я стал изрядно посвященным в подробности деревенской и его личной жизни. Признаться, по пути я добрым словом вспоминал того, прошлого возницу, который молчал.

Во второй раз меня подвозили мрачные косари, возвращавшиеся вчетвером, впотьмах, с какого-то темного дела. Оттого, наверное, разговорчивостью они не отличались. Я был очень доволен.

А на третий раз произошел весьма неприятный случай. Я шел по дороге в надежде встретить кого-то с лошадью, и внезапно на другом берегу небольшой реки мне померещился возница. Кажется, даже тот самый молчун. Я принялся было кричать ему, но то ли он не слышал, то ли делал вид, будто не замечает меня… Поняв, что если упущу его, то имею все шансы не попасть домой до рассвета, я побежал через мосток, который подо мной с треском рухнул. Закончиться история могла плачевно, но мне все-таки удалось вылезти на берег, хоть и изрядно набултыхавшись в быстрой реке. Тем не менее я мог серьезно заболеть, если бы мимо не проходил мужичок, живший неподалеку. Он любезно пригласил меня к себе домой. Его жена накормила нас ужином и постелила мне в сарае. Стирать одежду я ей не позволил, поскольку по моим городским представлениям это было бы уже сверх меры. К несчастью, местные люди имеют иные взгляды, и боюсь, что отказом отдать хозяйке брюки, а также прочие детали костюма я обидел своих благодетелей.

Дабы не оконфузиться еще и воздержавшись от завтрака – я не мог есть так рано, как это принято в деревне, – на рассвете мне пришлось уйти, не прощаясь с хозяевами. К дому я подходил поздним днем. Местные уже заканчивали работать в поле, хотя улицы пока были безлюдны. Повстречался мне лишь один приветливый старик. Впрочем, за прошедшие дни я начал привыкать ко всеобщему радушию.

– Где ж ты, сынок, эдак угваздался? – спросил он, глядя на мои брюки и обувь.

Тогда мне впервые пришло в голову, что, быть может, местные долго отказывались принять меня как раз из-за городского костюма, который я не догадался сменить на что-то простое.

Я начал было ему рассказывать о событиях прошлой ночи, но он меня сразу перебил:

– Добро, добро… Ты, говорят, севальщика видал? Сказал бы старику, что он, как да где?

– Какого сеятеля? У вас тут много таких. – Я опять решил воспользоваться более привычным и современным лексиконом. Мне было трудно говорить с деревенскими, используя их особенные слова. Всякий раз, когда я повторял за ними, у меня возникало ощущение, будто беру то, что мне не принадлежит.

– Да своих-то уж, помилуй бог, знаем. Нет. Говорят, подвозил он тебя тут как-то…

Не сразу, но довольно скоро я наконец догадался, что старик и соседка интересовались возницей со странной телегой. При этом долгое время мне не удавалось выяснить, почему для одной этот человек был пахарем, а для другого – сеятелем. Казалось бы, все эти сферы деятельности можно объединить понятием «крестьянин», но так его никто не называл. Вскоре о том ночном случае меня начали расспрашивать ежедневно, потому скажу наверняка, что никакие другие виды сельского труда ему тоже не приписывались. Только возница – на этом настаивал я, – пахарь или сеятель.

Говорить о нем с деревенскими было почти невозможно. В большинстве случаев отвечать на мои вопросы они отказывались, хотя сами активно задавали свои. Казалось, что едва ли не каждый встречный был бы рад что-то о нем узнать, но никто не хотел рассказывать.

По крупицам, по мизерным каплям я все-таки собрал некоторые сведения о загадочном сеятеле-пахаре-вознице. Для этого пришлось предаваться с местными мужиками ночным возлияниям – водка развязывала им язык. Женщинам же я частенько предлагал свою помощь по хозяйству – когда руки заняты, они тоже меньше контролировали речь и могли взболтнуть то, что удержали бы в себе при иных обстоятельствах. Чем больше мне становилось известно об этом ночном страннике, тем сильнее он меня занимал.

Вскоре я наконец закончил свои служебные дела во всех окрестных деревнях, однако, вместо того чтобы уехать, отправил в город депешу о том, что «вынужден» задержаться. Слава богу, в силу моей должности никто не мог потребовать от меня объяснений о том, в чем, собственно, состоит эта нужда.

Еще несколько недель понадобилось мне, чтобы собрать некую цельную историю этого человека. Впрочем, человек ли он, я уже не был уверен. Но как еще следует называть персонажа легенд, в существовании которого не принято сомневаться и которого можно случайно встретить, возвращаясь по ночному лесу?

Деревенские верят, будто по земле ездит множество подобных странников на телегах. Эта вера крепнет с годами, хотя живых свидетелей – тех, кто встречался с ними лично, – я так и не нашел. Видевшие возниц-сеятелей-пахарей воочию были такими же героями преданий, как и сами странники.

Стало ясно, почему тот случай, когда я появился в деревне на его телеге, выходил из ряда вон и привлек такое внимание. Многие твердили, будто заметили нас тогда краем глаза. Пошла молва о том, что случилось чудо, а я – едва ли не избранный. Вероятнее всего, большинство, если не вообще все «свидетели», выдавали желаемое за действительное или просто привирали. Увидеть нас было невозможно – темно, хоть глаз выколи. С другой стороны, слухи же отчего-то поползли… До сих пор не возьму в толк, как это произошло.

Загадочные старики – а мой возница и правда, как я теперь припоминаю, был немолод – известны в первую очередь именно как сеятели. По легендам, они действительно иногда пашут землю, но уж это чистой воды поверье. За пахотой путников увидеть невозможно, это – таинство! Парадоксальность их образа состоит в том, что перед всеми, кому посчастливилось их встретить, они неизменно представали в виде едущих порожняком возниц. В то же самое время основное занятие и главная цель странников состоит в посеве. Каждый из них живет для того, чтобы вложить в землю лишь одно зерно. Причем сделать это он должен в единственном, предназначенном только для его зерна месте. Такое ремесло. Именно для этого служит телега, конструкция которой показалась мне странной и не функциональной.

Зерно лежит в том самом ящике, представляющем собой ее корпус. Как я уже сказал, по сути дела она и есть ящик, ведь другого предназначения у повозки нет. В днище имеется маленькое отверстие, как раз под размер и форму зерна. Отверстие сделано таким образом, что семя провалится в него лишь в единственном редчайшем случае. В этом и состоит жизнь старика – он ездит по земле, по самым колдобинам и буеракам, трясет свою телегу почем зря, чтобы зерно каталось по дну и рано или поздно – в результате совпадения множества случайностей – выпало через назначенную только ему дыру в том самом предначертанном месте.

Иногда странники подбирают попутчиков. Им нетрудно оказать сию малую любезность. Кроме того, это ни на мгновение не отвлекает их от основного дела, в котором временные спутники не могут ни помочь, ни помешать.

Люди верят, будто старики возят свои телеги много лет, не зная, при них ли еще семя или оно уже легло в почву, а может быть, даже успело дать робкий росток или крепкий стебель. Возницам, как и всем остальным, не суждено узнать, напрасна ли все еще их жизнь или они уже давно выполнили свое предназначение. Странники обречены править телегу дальше, давая зерну больше шансов наполнить бытие сеятеля смыслом. Потому неугомонные возницы и ездят по земле до самого последнего вздоха.

Рассказы местных меня не устроили, уж слишком путанны и сбивчивы они были. Полной картины не складывалось. Откуда эти старики? Кто и когда вверяет им телеги? Кто изготавливает ящики? Кто делает уникальное отверстие в днище? Кто чинит повозки? Как проходит детство, юность и зрелость будущих странников? Как обрывается их жизнь? Кто их хоронит и где? Что происходит с телегой после смерти возницы? Является ли наша встреча с одним из них знаком чего-то особенного?

Разумеется, я хотел получить ответы на эти и многие другие вопросы. Но у кого? Мне бы только еще разок встретить кого-то из этих странников! Да хоть того же самого!.. Впрочем, особое беспокойство мне доставляла вот еще какая мысль: почему люди решили, что меня подвозил именно один из этих загадочных сеятелей? Как они могут это утверждать, когда даже я сам не уверен?

Выход был только один – искать своего старика. Не имея более специальных вечерних дел, перетекающих в ночные прогулки, я стал будто бы призывать его, непрерывно блуждая по лесу днями и ночами напролет. Несколько раз он мерещился мне вдалеке, как тогда, на другом берегу реки. Всякий раз зрение обманывало, выдавая за него других возниц.

Чем больше я думал о нем, чем дольше искал, тем пуще волновали меня вопросы о его происхождении, но в то же время тем сильнее прорастала и крепла во мне неколебимая уверенность, что более нам не доведется встретиться никогда. Странно, но невзирая на все это я был готов отказаться от своих вопросов, дать обещание и рта не открыть при встрече, лишь бы проехаться с ним еще раз, пусть все так же молча. Лишь бы вновь увидеть ящик и найти в нем крохотную щель. Лишь бы заглянуть в нее или, прислушавшись, определить, на месте ли зерно. Больше всего я хотел узнать, как мое присутствие на телеге, которым по законам физики и вопреки поверьям непозволительно было пренебрегать, повлияло на то, где и когда оно ляжет в землю.

Мастерство

Кузнец, о чьем мастерстве шла давняя и заслуженная слава, сидел понурый за кухонным столом, на котором были разложены многочисленные рисунки, присланные заказчиком. Имелись точные технические чертежи отдельных деталей и искусные художественные наброски. По всей видимости, сделавшему их художнику не существующий до поры меч представлялся завораживающе прекрасным. Кузнец оценил мастерство живописца и даже отчасти разделял его восторг. Рядом лежали присланные мешочки с золотом – весьма щедрая плата. Деньгами, правда, надлежало еще многократно поделиться с другими участниками процесса, а отдельная, впрочем, довольно малая толика пойдет на убранство рукояти. Но все равно, труд кузнеца заказчик оплатил с лихвой.

Меч был красивый, но странный. Клинок – широкий, изогнутый. Казалось, в нем больше от индийского двулезвийного тулвара или турецкого ятагана, чем от традиционного европейского холодного оружия. В то же время он напоминал некоторые неклассические виды, такие как итальянская чинкуэда или английский фальшион. При этом ни одним, ни другим, ни третьим, ни четвертым заказанный меч не являлся. Кузнец мог сказать это наверняка, поскольку ему, признанному саксонскому мастеру, неоднократно доводилось изготавливать каждый из них. Не по одному разу он выковал все мыслимые разновидности колюще-режущего оружия. Его клинками люди убивали друг друга в самых удаленных уголках мира. Эпоха Крестовых походов – благодатное время для такого ремесла.

Присланные рисунки были настолько подробны, что не оставляли пространства для маневра ни кузнецу, ни литейщику, ни даже ювелиру. Детально было изображено все, в том числе и украшения, инкрустация, выгравированные рисунки, фигурная ковка… Это не огорчало, напротив, вызывало радость и любопытство. Опытный мастер, он не был еще стариком, но, работая сызмальства, выполнил такое количество заказов, что вот уже много лет ни одному из них не удавалось кузнеца не только удивить, но даже заинтересовать. Этот же меч буквально завораживал. Молотобоец живо представлял его себе прямо сейчас. Будто видел! Более того, он смотрел на несуществующий клинок горящими глазами, с давно забытым азартом юности. Да, для изготовления такого оружия придется работать с лучшими из лучших.

Заказ прибыл издалека, его привез один торговец. Вообще эту братию кузнец недолюбливал. Даже более того, простой человек, привыкший к тяжелому труду, он презирал каждого из «доходяг». Мастер был убежден, что такая вокабула, образованная, по его ошибочному мнению, от слова «доход», удачно описывает их гнилую сущность. Купцы ничего не создают сами, а на перепродаже наживают больше, чем добрые честные люди. Плод их труда – не металл, не клинок, не сукно, не хлеб, а только доход, который они кладут в свой, и только свой карман! Все торгаши на свете сливались для мастера в единую зловонную массу, он не водил с ними знакомств и не различал, а потому не узнал и человека, явившегося утром с рисунками и мешочком золота, хотя они уже встречались. Более того, этот купец кузнеца попросту ненавидел.

Лет десять назад мастер спустил нынешнего визитера с лестницы после того, как тот предложил ему изготовить несколько десятков клинков для оптовой продажи за цену, показавшуюся кузнецу оскорбительной. Он умел обходиться с металлом, но не с людьми. Кроме того, ему было невдомек, что множественные кампании крестоносцев действительно снизили цены на мечи. Мастер понял это позже и тогда соглашался работать даже за более низкую плату, но сделанного не воротишь. Впрочем, кузнец не переживал. Более того, он сразу забыл тот случай.

Купец же помнил о нем слишком хорошо. Молодой человек был тогда оскорблен в лучших чувствах. Недавно потерявший родителей, он изо всех сил старался встать на ноги. Хоть юноша и являлся потомственным торговцем, но отец оставил ему лишь долги да обиды коллег и соседей. А как горячее сердце жаждало возродить семейное… Да нет, скорее начать на его руинах собственное дело! Никакого желания задеть мастера он не имел, но, будучи весьма ограниченным в средствах, не мог предложить больше. Сейчас же у уважаемого купца буквально сводило скулы от необходимости вновь явиться к обидчику, вспоминая которого он скрежетал зубами по ночам до сих пор.

Почему же торговец все-таки пришел? Разве не было на свете других кузнецов? Дело в том, что речь шла о дорогостоящем заказе важного человека, и никто бы не справился лучше, чем мастер, слава о котором распространилась по всей Европе. За годы работы купец убедился: в денежных делах нет места эмоциям и чувствам. Он неоднократно повторял себе эту максиму год за годом, будто готовясь однажды вновь переступить порог дома ненавистного кузнеца. Прежде упомянутая мысль была предметом его гордости. Он самодовольно наслаждался своим здравомыслием и холодным, чистым как слеза профессиональным прагматизмом. Но вот день настал. Сегодня купец презирал себя за эту высосанную из пальца и выпестованную, выращенную до огромных размеров подлую глупость, которая будто толкала его в бездну прошлой обиды.

Все эти болезненные переживания так и остались для кузнеца тайной. В то же время он был сильно озабочен историей, которую ему поведал гость. По словам торговца, заказчиком выступал высокопоставленный итальянский вельможа, слава о котором распространилась даже шире, чем известность мастера. Вот только это была дурная слава. Упомянутый аристократ считался женоубийцей, развратником и мужеложцем. От казни вельможу спасало только то, что в числе слухов о нем были и те, которые связывали его с королем отнюдь не только дружбой. Кузнец вовсе не хотел, чтобы сделанный им заведомо прекрасный меч служил альковным кровавым порокам.

Впрочем, на этом история не заканчивалась. Далее купец рассказал, будто рисунки и чертежи выполнил придворный художник вельможи, дочь которого тот обесчестил и убил. О красоте девушки теперь шла ничуть не меньшая слава, чем о мастерстве кузнеца и злодействах бесноватого аристократа. Живописца поглощала жажда отмщения, но, будучи человеком «старой закалки», чести и долга, он был готов разделаться со своим хозяином не раньше, чем выполнит его последний приказ. Так что рисунки и чертежи были подготовлены качественно, в надлежащем количестве и в срок. Вместе с золотом их передали купцу. Уже по дороге в Саксонию последнего нагнали известия, будто вельможа якобы погиб.

Что стало с художником, торговец не сообщал. Будучи отцом двух дочерей, кузнец сочувствовал трагедии живописца, а также высоко оценил тот факт, что свой профессиональный долг несчастный поставил выше личной беды. Однако после всего услышанного мастер забеспокоился. По всей видимости, его просили произвести на свет сироту – меч, у которого не будет хозяина. Да, заказ был щедро оплачен заранее, но клинок не отведает сечи… Кузнец впервые задумался о том, что лучше для его детища – быть бесхозным или же принадлежать мерзавцу, который будет проливать им кровь безвинных? С ужасом приходилось признать, что для холодного и острого металла предпочтительнее последнее. Эта мысль будто кипяток ошпарила мастера. Дабы не впадать в дальнейшие раздумья, он торопливо принялся за работу и начал с расчетов, чтобы отправить заказ рудокопам и литейщику.

Нужно сказать, что вся деревушка, в которой находился дом кузнеца, жила весьма благополучно и далеко не бедствовала. Этим она была обязана в первую очередь трудолюбивому нраву своих жителей, а во вторую – чрезвычайно удачному месторасположению в горном районе у подножия Гарца. Здесь имелось множество разломов в земной коре, обеспечивающих легкий доступ к залежам руд. Именно потому ремесло подавляющего большинства мужчин в деревне было связано с металлургией. А поскольку преимущественно они не имели навыков, талантов и особых знаний, то работали главным образом простыми рудокопами.

Деревенские рудокопы кузнеца недолюбливали. Уж слишком заносчив он был, нередко награждал их не деньгами, а тумаками, приговаривая, будто они ничего не создают, а только подбирают то, что посылает им мать-земля. Удивительно, но так ценящий простой и честный труд мастер отчего-то не считал их тяжелую работу достойным делом. Рудокопы же не могли ему даже возразить, ведь идти на конфликт было для них опасно – виртуозный кузнец, живущий в той же деревне, определял спрос и на их ремесло.

Прежде горнодобытчики как-то пытались объявить ему бойкот и не поставлять руду. Это случалось даже несколько раз. Конец, впрочем, всегда был один и тот же: находилось несколько рудокопов – самых бедных и несчастных, у кого только что заболели домочадцы или пал и без того немногочисленный скот, – которые втайне начинали сотрудничать с мастером за больший барыш. Так что оставить его без сырья не удавалось никак.

Пару раз жены горнодобытчиков сталкивали в реку супругу кузнеца, когда та ходила стирать. Бывало, что они выбрасывали чистое белье из ее корзины в грязь, а их дети обижали дочерей мастера. После каждого из таких случаев кузнец особенно не разбирался и мстил всем. По большому счету, ему стоило только свистнуть, как руду сразу привезли бы из соседних деревень. Никто из тамошних горнодобытчиков – особенно из тех, у кого была семья, – не стал бы противиться лишнему заработку из-за сомнительной солидарности с коллегами.

Так что со временем рудокопам пришлось изжить в себе гордыню, махнув рукой на тяжелый нрав доставшегося им мастера. Тогда толки о том, что они все спускают кузнецу, расползлись так же широко, как и молва о его искусности, сплетни о злодействах вельможи и слухи о красоте дочери художника. Все теперь судачили, что горнодобытчики из этой деревни позволяют вытирать об себя ноги, потому платить им стоит втрое меньше, чем обычно, а можно и совсем не платить. Что им было делать? Рудокопы еще сильнее возненавидели кузнеца, но все равно несли сырье литейщику по его заказу.

Это может показаться странным, но одно время литейщик приходился мастеру пасынком. Дело в том, что имевший двух дочерей кузнец страшно переживал из-за того, что у него нет сына. Потому они с женой взяли к себе деревенского мальчишку, чью мать убило повалившимся при ветродуе деревом. Потерю благоверной не мог пережить и отец несчастного, он утопился в той самой речке, куда жены рудокопов сталкивали будущую мачеху сироты. Такую историю рассказывали ребенку в детстве, позже он узнал, что случилось на самом деле. Его мать изменяла отцу с совсем еще юным купцом, который уже появлялся в этой истории. Застав их однажды, супруг прогнал обидчика, жену же сгоряча прибил поленом. Опасаясь казни, новоиспеченный вдовец бежал из деревни, и больше его никто не видел. Если бы литейщик знал, что принесенная ему руда как-то связана с тем самым злополучным любовником, то никогда бы не взялся за эту работу, а может статься, даже натворил бы глупостей. По счастью, он пребывал в неведении.

Мальчишка прожил у кузнеца три с половиной года, после чего тот выгнал его с криками. Дескать, сирота слишком бестолков и глуп для его сына. Напоследок мастер обвинил ребенка в воровстве, что, конечно, не было справедливо. Он не мог ничего украсть, будучи преисполненным благодарности и почитания ко всем членам своей новой семьи, а особенно к матушке и сестрам, принявшим его без преувеличения как родного. Возможно, это и стало причиной беды: глава семьи, хоть и мечтал о наследнике, был снедаем ревностью. Удивительно, получив заказ от купца, теперь он переживал по поводу меча-сироты, в то время как с ребенком поступил очень жестоко. Впрочем, возможно, оттого и переживал…

Каждый ужин в доме кузнеца заканчивался тогда тем, что женщины – все или некоторые – убегали в слезах. Они уговаривали отца и мужа оставить мальчика, говорили, что так поступать нельзя, грозили, что за это их всех ждет божья кара… Но чем больше хозяину перечили, тем непреклоннее он становился. Горемыке пришлось уйти, он вернулся в свой прежний холодный дом, но с семьей мастера не расстался. Жена кузнеца каждый день приносила домашнюю еду, которую он успел полюбить, а дочери приходили навестить по-сестрински. Никто из них более не спрашивал у мастера на то позволения, да и он, безусловно, знал, что происходит.

Будущий литейщик возненавидел несостоявшегося отчима за то, что тот выкинул его на улицу, как уродливую старую куклу, как заплесневевший хлеб. В юности ему казалось, что земля еще не знала боли сильнее той, что разрывала тогда его сердце. Вскоре же она показалась ему смехотворной.

Через несколько лет они с младшей дочерью кузнеца полюбили друг друга. Долго встречались, и, когда пришли к мастеру просить благословения, тот выгнал будущего литейщика во второй раз, а дочери пригрозил отцовским проклятием. Молодые ничего не могли поделать. Несколько раз сирота от бессилия пробовал побить кузнеца, но крепкий молотобоец легко отвешивал тумаков обозленному юнцу. Несчастный вновь и вновь возвращался в свой пустующий, холодный, покосившийся дом. Он погиб бы от тоски, горя и бедности, если бы его не спас… все тот же несостоявшийся отчим. Однажды кузнец впервые сам пришел к нему, чтобы объяснить, как делать из руды сплавы. Потом мастер позвал печника, и тот сложил горн-штюкофен. Более в пустом доме сироты никогда не было холодно.

Снедаемый чувством вины, вскоре кузнец отказался от работы с прежним литейщиком – пожилым человеком, трудившимся с ним рука об руку пятнадцать лет. Сославшись на то, что заказов все больше, потому ему нужен молодой и сильный партнер, он прервал давнее сотрудничество, как разрубил узел своим лучшим мечом. Старик вскоре умер от горя и бедности, будто к нему перешла судьба сироты. Он был обречен, более никто не соглашался с ним работать – все выбирали молодого протеже кузнеца.

Да, ирония в том, что люди воспринимали юного литейщика именно как протеже и даже как воспитанника мастера. Вскоре пошли пересуды о том, что он вдобавок приходится последнему зятем или, по крайней мере, отцом его внука. Все эти кривотолки, в отличие от слухов о мастерстве кузнеца, кровожадности вельможи, красоте несчастной дочери художника и робости рудокопов, были ложью. На самом деле отцом внука был ювелир.

Человек скользкий и малоприятный, но щедрый на подарки и знавший наизусть несколько сонетов, ювелир кружил головы многим девицам. Не устояла и старшая дочь кузнеца, подталкиваемая в его объятия страстными историями о любви, которыми с ней еженощно делилась страдающая от разлуки младшая сестра. В деревне ювелира ненавидели решительно все мужчины. Одни завидовали, другие безуспешно силились заставить его жениться на своих дочерях, племянницах и сестрах. Поразительно, но всякий раз ювелиру удавалось отыскать лазейку, откупиться или опровергнуть связь. Что же до наследницы кузнеца, то здесь и опровергать не пришлось, ведь вся деревня шептала, будто отец ребенка – литейщик, потому золотых дел мастер лишь поддерживал этот слух.

Когда кузнец принес ему недавно выкованный клинок, эфес и детали рукояти, ему пришлось бороться с яростным желанием вонзить меч в сердце обидчика их семьи. По дороге он вспомнил рассказы деда: в старину было принято остужать воинственный металл не в воде, а в крови, тем самым придавая ему прочность и кровожадность. Но клинок был уже холоден, остывала и ярость мастера. Кузнец думал о том, какая странная штука – жизнь: литейщик хочет жениться на младшей дочери, но отец сам против. В то же время он был бы рад, чтобы на старшей женился ювелир, но тот не соглашается. Кого мастер мог в этом винить? Конечно же ювелира – именно он нарушал его желания, тогда как литейщик бессильно повиновался. Исполненный ненависти и презрения, кузнец передал несостоявшемуся зятю выкованные детали, а также рисунки заказчика и причитающуюся часть золота.

Ювелир работал над клинком долго. При всех человеческих недостатках и пороках он был выдающимся искусником, потому-то молотобоец, пересиливая себя, и пришел к нему. Меч, ножнами для которого вполне могло стать его тело, полюбился ювелиру. Позже, на смертном одре, он будет рассказывать своему внуку об этом клинке как о лучшем из того, что ему довелось сотворить. Мастер воспроизвел рисунки заказчика и нанес на металл изображение святого Георгия. Закончив труд, он взглянул на поверженного змия, на безумный оскал коня, на кровавый рубиновый крест, венчавший рукоять, и испугался мрачного совершенства ансамбля.

Меч был почти готов, в его судьбе оставалось принять участие лишь одному человеку – настоятелю монастыря, находившегося чуть выше в горах. Купец привез и отдал ему клинок завернутым в тряпицу, вместе с одной причитавшейся золотой монетой. Монах тоже подивился красоте изделия, хотя вслух ничего не сказал. Уже начав ритуал освящения оружия, он обратил внимание на едва заметное клеймо кузнеца, и ненависть вспыхнула в его сердце. По сану он не мог, не должен был испытывать подобных чувств, но все-таки под рясой были плоть и кровь слабого грешного человека. Он терял самообладание, когда вспоминал о мастере, с которым его брат, старый литейщик, проработал пятнадцать лет. О том, кто самого родного ему человека обрек на голодную и несчастную смерть… Настоятелю надлежало вложить в эфес святые мощи, но, глотая слезы, он не смог с собой совладать и запечатал рукоять пустой.

Несчастный, монах ненавидел себя за этот поступок ничуть не меньше, чем кузнеца. Впрочем, нет, в то же мгновение его ненависть к последнему приумножилась многократно. Мастер стал не только убийцей брата, он погубил и его собственную праведную душу, не выдержавшую искушения мелочной опосредованной местью. Едва не плача, священник вернул меч купцу. Пока тот не скрылся в подлеске, настоятель боролся с собой, чтобы не окликнуть его и не признаться в обмане, в том, что рукоять пуста…

Тут монах ошибался. Меч вовсе не был порожним. Пусть его не питал дух, исходящий от святых мощей, но он был наполнен. Клинок буквально пылал ненавистью, болью и страданиями всех тех людей, которые создавали его.

Дружба 1

Тати и Марсель познакомились очень давно. Быть может, даже слишком… «Столько не живут!» – неоднократно повторял Тати, давясь смешком или устрицей, когда друзья обедали в компании. После этих слов все сидящие за столом, как правило, начинали хохотать. Кроме Марселя, он слишком часто думал о смерти и потому воспринимал такие шутки болезненно.

Тати любил рассказывать во множестве подробностей о том, что знакомы были еще их родители, а точнее, матушки, которые частенько вместе прогуливались по саду Тюильри, прикрываясь от солнцепека изящными зонтами, изготовленными у месье Фонтена. Так оратор подводил к главному и довольно смехотворному своему выводу: они подружились, будучи еще в утробах! Захмелевшие от аперитива слушатели вздыхали и с умилением смотрели на Тати и Марселя. Только у последнего этот сюжет не вызывал энтузиазма. Он попросту отказывался верить в то, что его родительница, робкая и болезненная жена не особо преуспевающего врача, была подругой дородной аристократки, имевшей шестерых детей и говорившей трубным голосом. Почему не та, не другая никогда сами не вспоминали и не рассказывали об этих сомнительных прогулках? Марсель не мог даже представить мать Тати шагающей через мост Руаяль к саду Тюильри… Она же вообще никогда не ходила пешком! Ему трудно было вообразить, как эти две женщины, жизни которых не имели совсем ничего общего до тех пор, пока не подружились их сыновья, покупали зонты в магазине одного и того же парижского мастера. Нет, действительно, с чего бы его матушка, болезненно экономившая на всем, стала переплачивать Фонтену втридорога? И почему Марсель сам никогда не видел дома упомянутый зонт?..

Все это была мифология вокруг их чудесной, искренней и редкой дружбы, которую стремительно насаждал Тати. Его истории безоговорочно принимались за чистую монету и довольно быстро стали предметом постоянных пересудов в обществе уже хотя бы потому, что каждый человек – по крайней мере, мужчина – был не прочь найти себе товарища, похожего на одного из них, какими они представали в многочисленных побасенках. Марсель же всего этого не любил, поскольку ему была важна сама дружба, а не бесконечные разговоры вокруг нее.

Можно ли было этих двоих в действительности назвать друзьями? Скорее все-таки да – в том ни к чему не обязывающем смысле, в каком это слово используется повсеместно в наши дни. То есть никто из них не убил бы подлеца, опорочившего возлюбленную другого, но долгие годы вечерами они мило играли в карты. Собственно, еще в студенчестве на почве робберного бриджа эти двое и сошлись, хотя знакомы были, правда, с детства.

Несколько месяцев в Сорбонне ходили слухи о двух учащихся, которые отличались феноменальным мастерством игры, прежде чем Тати и Марсель встретились за карточным столом. Почти два с половиной года они сражались друг против друга, пока наконец, возвращаясь через мост Сен-Мишель после ночной игры, не решили, что лучше им играть в паре, ведь в университете появляется все больше достойных визави из числа новых студентов.

Впрочем, игрой их дружба не ограничивалась. Любознательные, активные и молодые, они смотрели на мир широко раскрытыми глазами. Много читали, но разные книги. Будучи весьма непохожими людьми, Тати и Марсель почти никогда не сходились в оценке того или иного произведения. Когда одному удавалось уговорить другого познакомиться с каким-нибудь романом, второй потом плевался месяц. Аналогично и с другими видами искусств: друзья постоянно посещали выставки, спектакли и концерты, но всякий раз довольным оставался только кто-то один.

Можно подумать, что это создавало для их дружбы определенные трудности, но на деле, наоборот, позволяло избежать многих проблем, конфликтов и даже давало преимущества. Например, им всегда нравились совершенно разные женщины, потому они никогда не ссорились из-за противоположного пола, а, напротив, частенько выручали, становились подспорьем друг для друга в амурных делах.

Как это ни удивительно, но Марсель оказался куда более влюбчивым, чувствительным и страстным человеком, что, вкупе с природной скромностью, превратило бы его бытие в непрерывную череду душевных мук, если бы не Тати. В тяжелые минуты друг всегда отвлекал Марселя от тоски, поддерживал, а иной раз, будучи довольно раскованным, помогал завести разговор с предметом обожания. Хотя помогал ли? Как правило, это происходило вопреки желаниям влюбленного страдальца.

Сам Тати в то же время влюбчивостью не отличался, вопреки, а быть может, именно благодаря тому, что, будучи довольно привлекательным и состоятельным, он пользовался безусловным успехом у женщин, не прилагая к этому никаких усилий. Дамы вились вокруг него постоянно, и красавец вовсе не утруждался их отгонять. Вполне возможно, юный аристократ прослыл бы праздным и вульгарным человеком, но присутствие рядом с ним таинственно-неблагополучного, беспрестанно устремляющего взгляд в пространство Марселя делало их дуэт одновременно необъяснимо странным и пугающе загадочным.

Тати нередко признавался, что по-настоящему его увлекают не женщины, а лошади, путешествия и все тот же бридж. Это было сказано отнюдь не для красного словца и совсем без лукавства. Он вообще отличался трезвым взглядом, в том числе и на себя самого. Однажды завзятый картежник заявил, что не бросил бы играть даже ради самой прекрасной дамы Парижа! Марсель, как обычно, был возмущен и не согласен. Он подумал, что готов навсегда забыть о бридже ради одной только улыбки своей тогдашней возлюбленной, и речь шла далеко не о выдающейся красавице. Положа руку на сердце, скажу: это была ничем не примечательная девушка, которую романтик встретил в театре. Разумеется, он никогда бы с ней не заговорил, если бы не Тати.

Предостережем читателя от преждевременного необоснованного вывода: эти двое не являлись совершенными антиподами. Было и то, что их роднило. Например, страсть к еде. Более того, заядлые гурманы имели чрезвычайно сходные вкусовые предпочтения. В отличие от театров и концертных залов из ресторанов они частенько выходили довольными оба. Помеха этому могла возникнуть лишь в том случае, если Тати, вопреки многочисленным просьбам Марселя, все-таки заводил за столом разговор об их знакомстве в утробах матерей.

Гастрономией родство не исчерпывалось. Скажем, друзья до умопомрачения обожали писать письма и очень переживали, что живут слишком близко. Их квартиры на разных берегах Сены разделял лишь мост Альма, в таких обстоятельствах прибегать к услугам почты было довольно странно. Впрочем, странности никогда не пугали Марселя, а потому однажды он положил начало их переписке. Тати не сразу подхватил эту инициативу, отвечал другу только из путешествий, но потом и он начал сочинять депеши, сидя у себя дома, за письменным столом у окна. Стоило ему лишь оторвать взгляд от листа бумаги, как тот «упирался» в окна адресата. Будучи человеком рациональным до мозга кости, он всякий раз расстраивался от этого. Но достаточно было на секунду представить, как друг обрадуется, и выбора не оставалось. Недюжинным усилием воли Тати заставлял себя не поднимать головы, пока не запечатает конверт.

Кто знает, быть может, именно из-за начавшейся переписки встречались они все реже и реже. Хотя совсем без личного общения друзья обходиться не могли и неизменно виделись, как минимум, несколько раз в месяц. Тоска друг по другу постепенно нарастала с каждым днем, прошедшим с последней встречи, пока наконец кто-то первым не срывался с места и не бежал через мост Альма.

Впрочем, иногда возникали и внеочередные поводы. Например, когда квартиру Марселя ограбили, он несколько недель жил у Тати. Тот убеждал перепуганного страдальца: произошедшее вовсе не значит, что теперь его будут грабить постоянно. Однако вернуться в свою прежнюю излюбленную обитель Марсель все же не решился. Вместо этого он переехал еще ближе к другу – так ему было спокойнее. С тех пор они жили в соседних домах на правом берегу Сены, и мост Альма более не был нужен.

Шли годы, чью смену можно засвидетельствовать последовательностью подобных историй, но это ни к чему. Тати женился первым, быстро обзавелся детьми, наполнившими его дом шумом и радостью. Страсти к бриджу и лошадям это не отменяло, хотя начисто исчезла любовь к путешествиям. Своего друга он уверял, будто теперешняя склонность к домоседству никак не связана с его семейной жизнью. Это не было похоже на правду. Видимо, с годами Тати утратил и способность трезво смотреть на себя.

Те, кто, как и мы, пропустил с десяток лет жизни Марселя, были бы немало удивлены, встретив его сейчас. Более того, вряд ли с ним удалось бы столкнуться на улицах Парижа, поскольку с некоторых пор он постоянно пребывал в разъездах, пристрастился к охоте, начал курить, оставаясь в душе все тем же ранимым и нежным человеком. Нынешний Марсель мог выстрелить в живого леопарда, а потом часами рассказывать об этом басом – от сигар его голос стал значительно ниже, – но, как и прежде, он робел подойти к женщине. Впрочем, как минимум несколько раз ему удавалось найти в себе силы, хоть и не без помощи Тати. Дважды он был женат, но ни один из браков не длился дольше полугода.

Описанная дружба двух французов вполне могла бы продолжаться всю жизнь, если бы не следующие странные события. Как-то утром один из них явился в кабинет психотерапевта и после продолжительных невнятных рассуждений все-таки смог объяснить, что его беспокоит. Дескать, вот уже много лет у него имеется вымышленный друг, с которым он периодически видится и даже состоит в переписке. Для убедительности, а также для удобства врача посетитель, а точнее, уже пациент прихватил с собой и внушительную стопку писем от воображаемого корреспондента. Чем больше он углублялся в детали своей истории, тем становился спокойнее и рассудительнее. В самом конце он заявил, что смотрит на себя вполне трезво, видит, что с ним не все в порядке, и сознает, что ему нужна помощь. «За тем, собственно, я и пришел сегодня к вам в кабинет», – резюмировал он свою речь, но странные события на этом не закончились.

Вскоре, а быть может, незадолго до описанного случая произошел похожий инцидент со вторым другом, который тоже внезапно заявился к доктору. Трудно сказать, кто из них сделал это раньше, потому невозможно определить, чей поступок стал причиной, а чей – следствием. Неясно даже, имелась ли вообще между визитами какая-нибудь связь или же это было чистое совпадение.

В отличие от первого, второй сразу казался спокойным и собранным, хотя говорил куда более странные вещи. Он начал разговор с того, что где-то на свете живет некий субъект, у которого есть вымышленный друг. «Это, знаете ли, само по себе довольно странно», – заявил посетитель уверенно.

Может сложиться превратное впечатление, что он пришел рассказать историю чужой болезни, не имеющей к нему никакого отношения, но это не так. Человек, сидящий перед психотерапевтом, превращался в пациента ничуть не менее стремительно, сознавал это сам и тоже просил помощи, хотя второй случай оказался несколько сложнее, поскольку, по его собственным словам, он и являлся упомянутым вымышленным другом.

Изложенный сюжет может возмутить скептически настроенного читателя: что за чехарда фантазмов?! К чему это все?! Зачем эти нагромождения нереальных людей? Помилуйте, но что есть литература, как не истории о нерожденных? Кроме того, не стоит торопиться с выводами, ведь в действительности только один из героев представляет собой совершенно бесплотный, не связанный с реальностью образ. И это как раз первый субъект, у которого на деле не было никакого вымышленного друга, так как его самого не существовало. Второй же, напротив, был полностью подлинным и верным воображаемым товарищем совершенно реального человека. Впрочем, личность последнего осталась за пределами рассказа.

Феоклимен

До рассвета было еще далеко, но богоравный Феоклимен шел по лесу, через чащу, без тропы, уверенным шагом, будто днем. Это одно из качеств прорицателей – их редко обуревают сомнения. У простых смертных такое свойство вызовет зависть, покажется преимуществом, но на деле это тяжелая ноша, вроде неизлечимой болезни или постоянно ноющей раны.

Быть может, потому Феоклимен и предпочитал бродить по ночам, когда птицы либо спят, либо их предупреждающий о грядущем полет не разглядеть впотьмах. Если глаза видят не дальше чем на пертику, если можно ненароком споткнуться, не заметить сук, а то и провалиться в яму, богоравный начинал ощущать себя обычным человеком. Только ночью он мог испытывать радость неуверенности, почувствовать трогательную до мурашек робость следующего шага.

Днем же Феоклимен действовал наверняка. Даже если придется пойти на смерть, он сделает это уверенно и гордо, коль скоро Афина предупредит угодной ей птицей. Ясновидцу не пришлось сомневаться и двенадцать дней назад, когда он пронзил копьем сердце Клеитоса, знаменитого в городе мужа, да еще и приходящегося ему дальним родственником. Все оттого, что он знал заранее: братья убитого не смогут его схватить, ему удастся даже не сбежать, а спокойно уйти из родного Аргоса. Прорицатель был безмятежен, поскольку не сомневался, что оставшейся в городе семье не станут мстить. Не прогневаются и боги, хотя убийство родича – особенно тяжкий грех.

Прямо сейчас за ним гонятся, однако Феоклимен даже не спешит, будучи уверенным, что его не настигнут. Глупцы, к чему эти бессмысленные усилия? Если бы преследователям было суждено догнать беглеца, он бы сдался им еще в городе – это же ясно как день. Но богоравного ждет другая судьба, потому он неторопливо следует к пристани Пилоса, где должен сесть на корабль заезжего гостя по имени Телемак.

Будущее, настоящее и прошлое будто сплавляются для предсказателей. Придя на пристань, он скажет незнакомцу… Или коль скоро ему наверняка известны реплики обоих участников разговора – быть может, он уже сказал?.. Или прямо сейчас говорит? В сознании Феоклимена звучат слова: «Друг, я скиталец, не имущий пристанища. Мне пришлось оставить дом свой, потому что я убил человека. Человека знаменитого. Молю тебя, позволь взойти на твой корабль и уплыть с тобой, иначе гибель ждет меня…» Ясновидец говорит о своей смерти, но не боится ее. Он видит, как в этот самый момент улыбающийся Телемак приносит жертву Афине на залитой солнцем корме судна… Нет, ведь кругом ночь, непроглядная мгла… Феоклимен в лесу. Он не может быть одновременно в чаще и на пилосской пристани… Значит, разговор происходит не здесь и не сейчас… Но гадателю уже известен ответ, Телемак радушно согласится и возьмет Феоклимена на борт. Это станет не только спасением, но и началом большой дружбы.

Ясновидец споткнулся и чуть не упал. Приятное ощущение… Но только на миг. Предсказания сводили с ума, подменяли реальность. Только люди, никогда не испытывавшие ничего подобного, могут завидовать этому дару. На деле же это невыносимо! Зачем вообще человеку долго жить и страдать, если все, что с ним случится, можно сказать заранее по полету птицы?! Гепатомантию и ихтиомантию брезгливый Феоклимен практиковал редко и неохотно… Что же остается тому, кто все время предупрежден, даже против собственной воли? Шелест птичьих крыльев в сознании ясновидца сливался в гвалт, от которого раскалывалась голова. Спасения не было, так как он ведал и то, что ему не суждено покончить с собой.

Единственное, что от века позволяло предсказателям сохранять здравомыслие, – это вопросы, которые были безразличны богам и не волновали даже других людей. Маленькие частности, детали, подробности становились единственной отдушиной, пространством для размышления, помогающим чувствовать себя живыми и способными к выбору. Например, Феоклимен был уже будто знаком с Телемаком и отчего-то не сомневался, что тот тоже богоравный. Но почему? Вот вопрос. Как и любой другой гадатель, он мало что понимал, поскольку, вопреки распространенному мнению, вовсе не говорил с богами, а только слушал их. В этом состояла опасность ясновидения – недолго было отучиться думать и спрашивать, коль скоро сами обитатели Олимпа постоянно пичкали готовыми ответами.

Итак, выслушав, Телемак любезно пригласил или пригласит странника на корабль. Накормит, расскажет о себе, и они поплывут на Итаку, но… он ведь даже не спросит, кого и за что убил Феоклимен. Не будучи прорицателем, спаситель не может знать, что справедливость была на стороне его гостя, что он не взял на борт злодея, который погубит всех. А присутствие преступника могло вызвать гнев богов, Зевс и компания тогда отправили бы судно ко дну… Зачем Телемак так рискует? Почему же он не спросит?.. Почему он поверит… поверил?

Ясновидец остановился. Вопросы наступали лавиной. Это было скорее отрадно, но все-таки очень необычно. Почему и сам Феоклимен уже сейчас чувствует в незнакомце Телемаке драгоценного друга, хотя пока даже не сможет узнать его в толпе, не представляет, как тот выглядит. Тем временем путник вышел из леса и далее следовал по открытой местности.

Феоклимену стало любопытно: а какие частности интересуют других прорицателей? Спросить, к сожалению, было не у кого. Вдалеке послышался крик совы. Наверное, серая неясыть, сыч или ушастая, подумал он по привычке, но резко закрыл глаза, чтобы даже мельком впотьмах не заметить траекторию полета. В данный момент подсказки богов только уведут от вопросов.

Пожалуй, ушедшие предки ясновидца были единственными, кто мог бы ему помочь. Как бы он хотел поговорить с ними… В таких случаях прорицатель всякий раз вспоминал свою семью. Он замедлил шаг, и на мгновение ему показалось, что вдали слышится топот лошадей. А если это за ним? Да нет, не может быть.

Мысленное путешествие к истокам Феоклимен, как правило, начинал с Мелампа, своего прадеда, поскольку с него, собственно, берет начало все. Причем не только для правнука, а «вообще» все… Неожиданно богоравный подумал, что Меламп вполне мог ходить той же самой дорогой, ведь жил он в Пилосе, как и его отец, прапрадед Феоклимена, иолкский царь Амифаон, легендарный аргонавт. Так что семья нынешнего бездомного скитальца была царской, а Меламп принадлежал к высокой пилосской аристократии. Добродушный богач, он всегда радовался гостям и от души вознаграждал за привозимые ему из разных концов Ойкумены истории. Однажды царевича посетил основатель Фив Кадм, хорошо знавший религиозные обряды Египта. Созданные мастеровитым рассказчиком красочные картины заворожили прадеда Феоклимена.

Переработав и адаптировав традиции египтян, именно Меламп создал, привил и взлелеял в Элладе культ Диониса. А на деле, быть может, он придумал самого Бахуса – бога, которого прежде не было! Правнука пьянила эта мысль и заставляла гордиться предком еще больше. Дионис считается сыном Зевса и Семелы, а Семела – дочь Кадма. Интересно и остроумно сложена эта история, в которой прадед будто запечатлел своего гостя, подавшего первоначальную идею!

Известно, что Меламп до поры не говорил с богами, а значит, олимпийцы не могли ему сообщить о Бахусе. Прадед прославился тем, что знал язык зверей – этого отрицать нельзя. Как-то он по все той же душевной доброте выкормил несчастных змеенышей. В благодарность окрепшие аспиды заползли ему на плечи и прочистили языками уши. С тех пор Меламп слышал и понимал животных. Именно они научили его врачевать, прорицать, но… откуда взялся Дионис? Звери не могли рассказать о нем… Значительно позже прадед встречался с Аполлоном, который помог ему развить талант и стать лучшим гадателем Эллады, но к тому моменту культ Бахуса уже справлялся по всей стране.

Предок Феоклимена был ловок! С помощью дара он помог брату Бианту заполучить в невесты прекрасную Перу – сестру Нестора, дочь пилосского царя Нелея, сильнейшего из мужей. Впрочем, сколько их – «сильнейших» – в Ойкумене?.. Нелей выгнал Мелампа из Пилоса и отправил в Фессалию, к Филаку, где тот был заточен в темницу и истязаем. Воспринял ли прадед произошедшее как знак того, что негоже божественный талант использовать в личных интересах, сказать трудно, поскольку спасся он тоже с помощью дара. Сын Филака Ификл был бесплоден, и Меламп исцелил его, за что получил свободу от фессалийского царя и даже стадо чудесных коров в придачу.

Путник отвлекся от воспоминаний и прислушался. Топот копыт был уже хорошо различим. Это явно группа всадников. Неужели все-таки за ним? Здесь они точно заметят скитальца: спрятаться негде, деревьев нет, а трава слишком низкая. Что это? Сомнения? Вряд ли, хотя… А это что? Сомнения в сомнениях?.. Богоравный встряхнул головой, будто желая, чтобы путаные мысли «выпали» на землю и остались лежать здесь. Тогда копыта лошадей их непременно растопчут… Стоп! Значит, нет сомнений, что скачут именно сюда? Стало быть, наверняка за ним?.. С усилием Феоклимен вернулся к воспоминаниям о прадеде.

В истории великого предка многие вещи казались странными. Например, с одной стороны дочь Филака Алкимеда стала матерью Ясона, но в то же время отец Мелампа Амифаон – аргонавтом, плававшим под предводительством этого человека. Сколько же тогда им обоим было лет? Подобные временны́е катаклизмы служили лишним подтверждением того, что прадед придумал бога и тем нарушил порядок вещей.

Вместе со своим стадом, которым он очень дорожил, Меламп вернулся в Пилос и страшно отомстил Нелею. Перу же возвратил брату. После этого оставаться в родном городе ему было незачем, потому он ушел в Аргос, где за исцеление местных жительниц получил две трети царства, а сам женился на царевне. Теперь Феоклимен идет в обратную сторону – из Аргоса в Пилос…

Правнук не сомневался, что житие Мелампа превратится в легенды, что о нем напишут поэты. Впрочем, поэмы имелись уже сейчас. Как жаль, что нельзя поговорить с прадедом… Или все же это возможно? Ходят слухи, будто кому-то удавалось побывать в Аиде и вернуться назад. Феоклимен многое бы отдал за то, чтобы встретить человека, совершившего подобное путешествие, и расспросить о том, как его повторить.

У Мелампа было два сына – Антифат и Мантий. Последний – дед странника – примечателен уже тем, что в нем талант гадателя застыл и замер, прежде чем расцвести пышным цветом в потомках – меламподах. Отец много рассказывал Феоклимену о своем детстве, наполненном добротой и теплом Мантия, но ничего о его прови́дении. Кажется, что способность предсказывать отразилась только в имени деда, ведь «Мантий» значит «вещий». Он был весьма ординарным ясновидцем, но прекрасным родителем двух сыновей – Клита и Полифейда, ставшего отцом Феоклимена.

Светало. Топот копыт раздавался уже совсем близко, буквально за спиной богоравного, но размышления о семье, о той давней истории, к которой он принадлежал, либо придавали ему уверенность, либо делали безразличным. Он шел спокойно, будто ничего не слышит.

Талант отца оказался под стать прадеду. Чего стоит один тот факт, что, как и Меламп, Полифейд лично встречался с Аполлоном-прорицателем. Златокудрый бог напутствовал его и дал недюжинную силу ясновидения. Отец редко читал полеты птиц, не гадал по печени животных или внутренностям рыб. После разговора с Фебом он стал просто пророком. Полифейду приходили видения из неоткуда, он различал потаенные знаки, угадывал символы на водной глади – делал то, что, кроме него, не было доступно никому. Как раз отец не только слушал, но и говорил с богами. Феоклимен подумал, что, если удастся ненадолго оказаться в Аиде, нужно будет непременно отыскать там не только Мелампа, но и его.

После встречи с Аполлоном отношения Мантия и Полифейда пошли в разлад. Дед очень изменился, когда сыновья стали подростками и показали силу своих талантов. Он не то, что не верил, будто меламподов объединяет некий дар великого предка, скорее боялся, что так и есть. Кроме того, Мантий не мог взять в толк, отчего эта искра лишь тлела в нем, а не разгорелась бушующим пламенем. Быть может, в деде говорила и зависть, но вряд ли она оказалась сильнее, чем страх за детей.

Вскоре Клита похитила Эос. Пораженная его красотой богиня взяла младшего сына Мантия себе в мужья. Умер внучатый племянник Амфиарай – внук дедовского брата Антифата, царь Аргоса. Амфиарай наделал немало шума и, как истинный мелампод, тоже имел дар. Однако это не помешало ему жениться на Эрифиле, сестре обиженного и изгнанного им из города царя Адраста. Невеста взяла с Амфиарая клятву, что тот будет неукоснительно исполнять ее приказы. «Как ясновидец мог согласиться на это? Почему он не знал, что случится?! Какой тогда толк в ваших прорицаниях?!» – кричал Мантий на Полифейда, когда хоронили племянника.

На самом деле Амфиарай все предвидел. И когда Эрифила, ведо́мая жаждой мести за брата, приказала мужу участвовать в походе на Фивы, он знал, что не вернется, но данную клятву нарушить не мог. Почти так же погиб отец Амфиарая, сын Антифата, Оиклей, участвовавший в троянской кампании бок о бок с Гераклом. Ему тоже было заранее известно, что он уходит из дому навсегда.

Мантий убедил себя, что дар несет погибель, а не спасение, и очень боялся потерять единственного оставшегося сына… Хоть Полифейд все понимал, он предпочел уйти из Аргоса. Отец путника переселился в Гиперезию, где свободно и бесплатно пророчил всем и каждому. Его там почитали не меньше оракула. И вот теперь этот талант несет в себе Феоклимен.

Мимо промчались всадники, почему-то не заметившие прорицателя. Он достиг пристани, где между ним и Телемаком состоялся тот самый разговор. Слово в слово. Они вместе отправились на Итаку. Стоя на палубе, гадатель все думал о том же – что влекло его к новому знакомому? Видимо, имелось и обратное чувство богоравного к богоравному. Иначе почему они так легко доверили друг другу свои жизни? Выслушав историю своего спасителя, ясновидец подумал, что дело вот в чем: его дядя Клит – смертный, которого в мужья выбрала себе богиня. То же самое произошло с Одиссеем, отцом Телемака. Вполне возможно, что отгадка таится где-то здесь… Или их жизни сблизились, когда божественный царь Итаки побывал на острове лестригонов, которым управлял двоюродный дядя Феоклимена, брат Мантия Антифат. Может, поэтому?.. Да и разберешь ли этих богов?..

Колыбельная 2

– Они были почти ровесниками, появились на свет с разницей всего в шесть лет, но в настолько далеких друг от друга местах и при таких разных обстоятельствах… Короче говоря, вряд ли кто-то мог предположить, что эти двое когда-нибудь познакомятся. Впрочем, лично они действительно никогда не встречались, но немыслимым казалось даже то, что они будут знать о существовании друг друга.

Брабант всегда славился своим сельским хозяйством, и потому семья Даана, владевшая огромными угодьями, была одной из весьма зажиточных. Имевший четырех братьев и двух сестер, он оказался третьим ребенком из семи, что, разумеется, сейчас уже выглядит не случайностью, а Промыслом.

Позже богословы, проповедники, послушники и простые верующие будут в один голос твердить, что судьбу для этого мальчика выбрал сам бог. Можно подумать, что они придерживались иного мнения относительно судеб всех остальных праведных людей. На деле же жизненный путь Даана скорее предначертал его отец, рассудивший, что старшие сыновья справятся с продолжением семейного дела, а также их не очень древнего, но достаточно старого рода. Потому третьего мальчика можно посвятить чему-то большему и даже выходящему за рамки земного бытия.

Положа руку на сердце, следует признать, что это решение родитель принял задолго до появления Даана на свет. В памяти всплывал образ деда – известного на всю Голландию проповедника, аскета и мученика. Также он не мог забыть и переживаний своего батюшки, всю жизнь корившего себя за то, что не продолжил святое дело, а погнался за золотой монетой. Сам отец Даана был практичным и подобных страданий понять и разделить не мог. Однако следует отдать ему должное, в то же время он являлся человеком просвещенным, а потому отдавал себе отчет: из того, что ему что-то непонятно, не следует делать вывод, что этого не существует. Вдобавок глава семьи Даана был порядочным гражданином и осторожным предпринимателем, он имел привычку честно платить налоги и распределять риски. «Пусть же, если родится сын, правнук продолжит дело прадеда. Я так решил, и бог мне судия!» – продекламировал он однажды во время семейного ужина. Что при этом подумала мать, никто так и не узнал, поскольку она лишь молча опустила глаза. Тогда же странным образом было решено дать мальчику имя Даан, означающее «Господь мне судия». «Странным» – ведь, казалось бы, эти слова произнес отец, и кто тогда мог знать, какое они будут иметь отношение к новому человеку? Впрочем, возможно, именно в тот момент он и начал готовиться к своей будущей судьбе.

Почти с самого рождения к ребенку помимо нянюшки был приставлен монах, в чьи обязанности входило следить за чистотой его воспитания. Вместо детских сказок ему рассказывали о житии святых и мучеников. В частности, о прадеде, который был сожжен еретиками на костре.

Начало жизни будущего крупнейшего проповедника и богослова Западной и Центральной Европы довольно сильно отличается от того, как появился на свет второй… В минуты богопротивного гнева Даан будет цедить сквозь зубы, что тот однажды в январе попросту вывалился из утробы блудницы в грязную лужу. Правда здесь состоит лишь в том, что Жанейро действительно родился в первый месяц года. Будучи простой женщиной, его мать не мудрствовала лукаво, выбирая младенцу имя.

Мать была милой, доброй, неграмотной женщиной. Возможно, между этими качествами есть какая-то связь. Она забеременела от артиста, который оказался проездом в ее родном Назаре. Название поселения, казалось бы, обязывало каждого жителя и даже гостя быть если не проповедником, то, по крайней мере, праведником. Однако дело обстояло ровно наоборот – городок небезосновательно слыл одним из самых опасных мест Португалии. Нужно отметить, что в этой цитадели порока мать будущего богослова была известна достаточно широко. Злые языки утверждают, что о ее доброте ходили слухи по всей округе, и потому отцом Жанейро мог быть любой местный или проезжий мужчина соответствующего возраста.

Принято считать, что свою родительницу проповедник практически не знал и не помнил. На последнем обстоятельстве неоднократно заострял внимание и он сам. Злопыхатели, преимущественно из числа апологетов Даана, утверждали, что она бросила младенца сразу после рождения, сбежав из города с очередным любовником. В результате мальчик, дескать, вырос совсем один в пещере. С попустительства лукавого его выкормили там дикие волки и другие звери.

Те же, кто почитал Жанейро, утверждали, что он родился слепым, а потому никогда не видел матери, скончавшейся вскоре от срамной болезни. Согласно убеждению этих людей, тот факт, что проповедник рожден блудницей, делал ему скорее честь, нежели оскорблял. Такая точка зрения находила множество подтверждений в священных текстах. Врач, констатировавший смерть женщины, непременно взял бы ребенка к себе домой. Ему, отцу двух дочерей, нужен был наследник мужского пола как продолжатель дел, но слепой вряд ли мог стать подспорьем для теряющего силы старика. Тогда, пролив немало слез, он и отнес ребенка в пещеру, где тот вырос, пребывая в божьей благодати.

Как видно, пещера является той деталью биографии Жанейро, которая объединяет его противников и сторонников. Согласно вере апологетов, именно там будущему проповеднику явился лик Богородицы. По твердому убеждению тех, кто ловил каждое его слово, он прозрел за миг до этого невероятного события.

На первый взгляд житие голландца выглядит куда реалистичнее, но, когда мы говорим о людях, посвящающих себя Господу, правдоподобие – это не преимущество, а проблема. В общеизвестной биографии Даана не оставалось места для чуда. Здесь было не во что верить, поскольку ни в чем не приходилось сомневаться. С другой стороны, принять житие португальца за наглый и бессовестный вымысел тоже оказывалось затруднительно, достаточно лишь вспомнить, где именно происходили описанные события.

Сама история Назаре будто соткана из чудес. Город возник вокруг грота – не путать с пещерой Жанейро, но и забывать об этой аналогии не след, – в котором с VIII века хранилась деревянная статуя Черной Мадонны, вывезенной четырьмя веками ранее из галилейского Назарета. Статуя несколько столетий «скиталась» по Европе, прежде чем оказаться на побережье Атлантического океана, но именно здесь она «прижилась». Люди начали приходить, чтобы помолиться Богородице, и вскоре из паломников возник город.

Однажды местный феодал Дон Фуас Роупино охотился поблизости. Он преследовал оленя, но внезапно налетел туман. Олень исчез из виду, будто его и не было, а лошадь понесло к обрыву. Испуганный Дон принялся молиться Деве Марии, и это спасло ему жизнь – скакун остановился, туман рассеялся. Роупино незамедлительно вызвал каменщиков, чтобы те отстроили церковь возле грота и перенесли статую туда. В ходе работ пришлось разрушить прежний алтарь Мадонны. В нем был обнаружен сундучок, в котором хранился пергамент, описывающий историю изваяния. Выяснилось, что статуя – древнейшее изображение Богородицы, ровесница христианства, ведь была сделана с натуры, а зодчим выступал супруг Марии Иосиф.

До и после описанных событий фигура сотворила еще немало чудес, в том числе и довольно масштабных. В частности, она даровала испанским христианам победу над маврами. Здесь нужно отметить, что решительно все праведники, включая сторонников Даана, принимали на веру каждое предание о священном изваянии и даже приходили поклоняться ему. Так почему тогда те же люди отказывались верить в чудесное прозрение Жанейро, случившееся совсем рядом? Тем более что сам португалец выдумать подобную историю бы не смог. Дело в том, что богослов не умел ни читать, ни писать, а также не представлял себе принципов построения таких сюжетов, не понимал, что в них важно, а что нет. Во всей той последовательности событий, которые составляли его житие или деяния, он был, очевидно, ведомым.

Житие Даана тоже имело таинственную страницу, которую будущий столп церкви всеми силами скрывал. Дело в том, что в возрасте четырнадцати лет ему показалось, будто уготованная отцом судьба вовсе не для него. Самого родителя уже не было в живых, и когда юноша, со свойственной возрасту решимостью, сообщил такую новость во время семейного ужина, младшие братья и сестры рассмеялись, а вот старшим было не до смеха. Что при этом подумала мать, никто так и не узнал, поскольку она лишь, улыбнувшись, опустила глаза и принялась тихонько молиться.

После ужина рассерженные братья слегка побили Даана, заперли его в комнате, оставив только несколько священных книг и наказав заучить их наизусть. Люди не очень большого ума, они искренне полагали, что действуют как благодарные сыновья, тем самым исполняя волю покойного отца. Им было невдомек, чего именно тот желал для своего любимого Даана. Также они не понимали характер младшего брата, и того, что их действия скорее оттолкнут его от служения. Наконец, уж точно они и представить не могли, что все оставленные тексты он давно уже знал назубок.

Через несколько дней мятежник сбежал из заточения, отправившись скитаться по стране. Домой он более не возвращался никогда. Даану довелось увидеть много горя, страданий, болезней, стариков и покойников, но не это подтолкнуло его обратно к предначертанной стезе. До поры юноша связывал свое будущее с тем, чтобы работать помощником мельника или сыровара – остановиться на одной из этих двух профессий он никак не мог. Вообще проблема выбора, исключение всех путей ради одного, всегда была краеугольной и трудноразрешимой для Даана. До конца своих дней он будет завидовать способности Жанейро на категоричные, безапелляционные суждения, превращавшие его слово в орудие веры, и никогда так и не узнает, что португалец искренне восхищался его рассудительностью и вдумчивостью, которые не давали скептикам возможности усомниться в истинности слов голландца.

Но все это будет потом. Пока же юный Даан лишь изредка впадал в недоумение, задаваясь вопросом: почему же отец был столь настойчив, направляя его к служению? Это не давало скитальцу покоя до тех пор, пока однажды вечером, в час отдыха после тяжелой работы на мельнице, из ниоткуда перед ним не возник старик. Никогда прежде, равно как и никогда впоследствии, Даан не видел этого человека. Тем не менее тот обратился к голландцу по имени и объяснил, почему юноше, пока не поздно, надлежит вернуться в лоно церкви и никогда более его не покидать. Закончив, таинственный гость исчез прямо на глазах пораженного проповедника.

Это было настоящее чудо! Без сомнений! Даан знал, что оно случилось на самом деле, и тем удивительнее тот факт, что голландец никогда и никому о нем не говорил. Вероятно, он считал, что, будучи пересказанной, описанной устно, его сокровенная благодать станет неотличимой от лживых бредней португальца и других шарлатанов, которые во множестве бродили тогда по Европе. Это важно для понимания того, каким человеком был Даан: тот случай, о котором иные бы трубили на каждом углу, стал самой оберегаемой его тайной. Странно… Но после встречи со стариком голландец незамедлительно вступил в орден и со временем начал проповедовать.

Через несколько десятилетий эти двое владели умами большей части европейцев. Были и другие широко известные богословы, но Жанейро и Даан входили в число самых почитаемых – тех, к кому прислушивались. От всех прочих их отличало, однако, еще и то обстоятельство, что они, никогда не видевшие друг друга, оказались непримиримыми врагами.

Нельзя сказать, что все остальные проповедники пребывали в идиллическом согласии. Воззрения каждого в чем-то да не совпадали с мнениями других. Иногда это доходило до споров и даже до публичных оскорблений. В то же время вражда «святого брабантца» и «спасителя из пещеры» выделялась уже хотя бы масштабом. Почти сразу – еще тогда, когда они не знали имен друг друга, – она приняла форму открытой войны, наполненной непостижимой злобой и бескомпромиссной ненавистью.

Несмотря на то что оба принадлежали к одной вере, они не сходились в великом множестве вопросов, за исключением разве что самых фундаментальных догм. Конечно, поначалу они друг за другом не следили. Даан стал известен гораздо раньше уже потому, что пошел тропой «официальной» церкви. Внимание всего франкоговорящего мира было приковано к простому помощнику сыровара, который начал заново открывать Августина. Когда впоследствии выяснилось, что он происходит из достаточно зажиточной семьи, это оттолкнуло несколько сотен человек из его паствы, но привлекло тысячи.

Путь Жанейро был куда более тернистым. Начнем с того, что он никогда не собирался проповедовать, не шел к этому, не прикладывал усилий. Важнейшие события его жизни, как правило, случались внезапно, неожиданно для него самого. И вот однажды не прочитавший ни одной книги человек обнаружил в себе знания догматов веры. Откуда? Как? Через пару дней к растущему знанию прибавилось еще и собственное мнение, а к концу недели невесть откуда возникла и способность красноречиво рассуждать о нем. Это тоже стало своего рода прозрением.

В первую очередь Жанейро поделился отдельными соображениями с попутчиками, побиравшимися вместе с ним на дорогах. Потом он начал рассказывать что-то тем, кто подавал. Португалец сразу заметил, что стоило добавить к жалкому виду и протянутой руке проповедь, как ему начали значительно чаще и охотнее предлагать вдобавок к монетам ночлег и ужин.

Сначала скитальца пускали к себе бедные крестьяне, потом – зажиточные землевладельцы, позже – горожане, а там дело дошло и до вельмож, которые, нужно сказать, уже слышали о пещерном спасителе, ведь молва распространялась куда стремительнее, чем он успевал переставлять свои тонкие истертые ноги. Вскоре Жанейро ходил по стране не в компании таких же нищих, но вместе с последователями. Знатные особы принялись хлопотать за него, многие давали приличные деньги, позволявшие долго и хорошо кормить не только себя, но и ближайшую паству, которая прибавлялась изо дня в день.

История с проступившим на стене ликом, хоть ее и нельзя было проверить, производила сильнейшее впечатление на адептов. Но еще убедительнее оказывались кошельки и ежедневные сытные ужины. Так что вскоре португалец обогнал голландца по количеству послушников.

То, с чего берет начало их немыслимое противостояние, остается загадкой. Не утихают споры, кто первым выступил против другого. Кажется, будто они родились непримиримыми врагами. Будто были созданы для этой вражды.

С годами она только набирала обороты. Несколько раз Жанейро и Даан чуть было не встретились, находясь в одно время в одних и тех же городах, но, видимо, кто-то более могущественный этого не пожелал. Португалец неоднократно заявлял, что ему был знак, посредством которого Господь сообщал: учение голландца является ересью! Вскоре в рядах паствы Жанейро пошли разговоры, что эти слова – руководство к непосредственному действию, хотя ничего такого проповедник, надо полагать, в виду не имел. В конце концов, радикальные послушники «спасителя из пещеры» организовали первое покушение на Даана во время службы, которую тот проводил в городском соборе Брюгге. Всего было совершено не меньше двух десятков нападений. Всякий раз при этом гибли люди. Всякий раз голландцу удавалось спастись. Всякий раз португалец порицал использование подобных мер, но не было случая, чтобы отдельные его сторонники не увидели в этом очередной намек, подталкивающий к действиям с учетом прошлых ошибок. Радикалы становились еще решительнее и жестче.

Простой народ любил и почитал Жанейро. Даан же был дружен с папой и другими верховными иерархами, в число которых он со временем вошел и сам. Его уважали власти большинства европейских стран, потому вскоре скитающегося португальского богослова начала преследовать инквизиция, а когда тот выбирался на территорию Франции, то и королевские войска. Не иначе как чудом последователи «спасителя из пещеры» умудрялись неизменно отбивать атаки превосходящих сил противника. Общество особо близких послушников превратилось в стихийную, неквалифицированную, но истинно верную своему лидеру армию. Теперь сам спаситель нуждался во спасении. Несмотря на множественные и регулярные жертвы, его паства становилась все больше и больше.

Отныне на каждой проповеди Жанейро признавался в презрении к Даану, рассказывая о том, почему тот – «язва на теле церкви». Что именно испытывал голландец, сказать не так просто. В своих публичных речах он рассуждал о боге, святых, грехе, чудесах… Порой казалось, будто подспудно богослов имеет в виду португальца, но имени врага он никогда не упоминал. Словно того не существовало. Многие сделали вывод, что Даан боялся. Очень боялся. В то же время если кто-то из двоих и был готов к спокойному диалогу, то это только он. Впрочем, из-за бушующего противника ни о каком даже временном перемирии речи идти не могло.

За прошедшие годы голландец выпустил множество богословских трудов. Вскоре появилась и книга Жанейро, что, как ни удивительно, внесло сумятицу в его ряды. Противники начали уличать богослова во лжи: мол, как необразованный, не знающий букв человек смог написать трактат? Адепты возражали, но и среди них не было согласия. Одни утверждали, что, дескать, проповедник выучился грамоте или же та снизошла на него благодатью. Другие – что это приближенные записывали с его слов. А третьи – и их было чуть ли не большинство – отвернулись от своего наставника из-за содержания книги.

Текст казался очень вялым и не имел ничего общего с экспрессивными, жгущими сердца и души речами неистового португальца. Кроме того, трактат довольно приблизительно и далеко не во всей полноте отражал доктрину Жанейро. А страшнее всего было то, что некоторые тезисы подтверждали скорее взгляды Даана, нежели автора! Не укладывалось в голове, как спаситель из пещеры мог породить такое?! Тогда численность его последователей резко сократилась. Но те, кто остался, только укрепились в своей вере, решив, что книга – подлог, устроенный коварным голландцем.

Видимо, Жанейро ее действительно не писал, однако теперь был его черед совершать крайне странный поступок… Португалец не принялся опровергать свое авторство, обвиняя противника в фальсификации и всех иных смертных грехах, как он это делал обычно. Биографы богослова до сих пор ломают голову – почему? А ответ лежит на поверхности. Этот трактат, якобы принадлежащий его перу, возник перед ним так же внезапно, как лик Богородицы на стене пещеры, как принципы веры – в сознании. Он видел в произошедшем не козни ненавистного врага, а божественное вмешательство.

Оказывается, проповедник сам не мог отличить чудо от подлога и пребывал в смятении по поводу того, что именно Господь хотел сказать ему на этот раз. Ближайшие адепты потом говорили, что Жанейро стал задумчивым и спокойным после случая с книгой. Из его выступлений пропали жар и страсть. Но куда более удивительно то, что постепенно изменялось и содержание проповедей. Со временем он начал противоречить себе раннему, повторяя то, что было написано в книге.

В глазах людей эта история стала первым крупным поражением португальца в войне с голландцем. Даан в прошлом тоже нередко проигрывал, но ни одна из его неудач не была столь масштабной. Тем не менее противостояние этих двоих не закончилось, ведь описанные события никого ни в чем не убедили окончательно. Каждый из них был все так же уверен, что единый бог говорит именно с ним, тогда как ненавистник – опасный еретик.

– Но, Отец, для чего Ты рассказываешь мне эту странную историю?

– Я рассказываю Тебе ее, Сын мой, потому что Даан и Жанейро – это хорошие люди. Они могли бы сделать немало прекрасного, если бы их жизни не оказались потраченными на вражду. Они могли помочь пастве спастись, но вместо этого погубили многих своих послушников. Умиравшие за них тоже были хорошими людьми…

Я рассказываю Тебе об этом сейчас, Сын, чтобы, засыпая, Ты запомнил: никогда не вводи людей в замешательство, не запутывай их знаками или тем, что они будут рады принять за таковые. Не способствуй тому, чтобы они строили невероятно сложные доктрины для поклонения Тебе. Будь ясным! Даруй больше, чем требуй. И тогда подобные истории останутся лишь сказками.

Дружба 2

Не то чтобы Миклош был каким-то особенно конфликтным человеком. Вовсе нет. По крайней мере, ничуть не в большей степени, чем все остальные. Ведь если вдуматься, а главное, если рассуждать откровенно, то придется признать, что каждому порой случается расставаться даже с самыми близкими и драгоценными друзьями. Нет, разумеется, есть люди, которые дружат всю жизнь, но таких единицы. Большинство же из тех, кого на протяжении многих лет мы считаем неотторжимой частью себя, со временем исчезают. Тают, словно туман на рассвете. Или пропадают, будто птица, летящая в тумане. Или как зерно, поглощаемое птицей… Подчеркиваю, я говорю вовсе не о смерти. Просто некогда ближайшие друзья незаметно уходят из нашей жизни в дебри собственных, совершенно не вовлекающих нас судеб.

Однако бывают и другие примеры: люди расстаются внезапно, болезненно, это сопровождается громкой ссорой и взаимными претензиями. Дружба рушится, неожиданно разбивается оземь, подобно птице, подстреленной хорошо замаскировавшимся, но давно поджидавшим ее охотником. Так вот, именно в этом смысле Миклош ничем не отличался от других.

Он был общительным и интересным человеком. Не сказать что эрудитом, но имел довольно живой ум и неплохое чувство юмора, а потому чрезвычайно легко сходился с людьми. Расставался с ними он также нередко, хотя и ничуть не чаще других. Но дело в том, что своим поведением ему удалось привлечь к себе слишком много внимания, потому его так называемые «ссоры» и «скандалы» сразу оказывались на виду и широко обсуждались в обществе.

По Будапешту ходили слухи, будто он – грубиян, драчун, хам, да и вообще «странный тип». Но поскольку Миклош все еще оставался неглупым и незаурядным человеком – этого было у него никак не отнять, – он продолжал вызывать интерес вопреки, а быть может, даже благодаря приписываемым ему сложностям личности. Так что новые друзья все-таки появлялись у него ничуть не менее регулярно, чем исчезали старые.

Сплетни о нем поползли после того, как Янош и госпожа Юлиана публично рассказали про свои ссоры с Миклошем, а главное, о том, что за ними последовало. Признаться, истории этих двоих сразу показались мне довольно нелепыми. А уж тот факт, что они обнародовали частные подробности общения и даже письма без согласия на то их автора, вообще имеет дурной привкус. Рискну предположить, что сначала многие рассудили так, решив, что ситуация негативно характеризует в первую очередь самих сплетников. Но когда подобные рассказы начали множиться, большинство переменило свое мнение. Это ясно, ведь очень трудно считать подлецами весь высший свет, тогда как убедить себя, будто дело в одном-единственном человеке, отвратительном скандалисте по имени Миклош, не составляет большого труда.

Итак, история берет свое начало с возмущенных стенаний Юлианы, заявившей, что они сошлись когда-то на почве любви к кожаным перчаткам. По ее собственным словам – заметим, до сих пор не нашедшим подтверждения, – госпожа обладает наиболее обширной, прекрасной и дорогостоящей коллекцией таковых во всей столице. Именно потому сначала она искренне обрадовалась знакомству с Миклошем, который был ей представлен как коллекционер и владелец крупнейшего собрания перчаток на западном берегу Дуная. Она – в Пеште, а он – в Буде прожили много лет даже не догадываясь, что стоит лишь перейти по одному из прекрасных мостов на другой берег, и там можно будет встретить родную душу, близкого единомышленника, почитателя нежности изделий из антилопы и буйвола, блеска рыбьей чешуи, эластичности змеиной кожи или стоической грубости овчины. Им обоим давно был нужен человек, который так же высоко ценил растительное дубление, разбирался в ароматах шкур и качестве уверенного стежка скорняка.

В общем, они сошлись, внезапно и бесповоротно. Полтора года Миклош и Юлиана приятельствовали и даже дружили. Они виделись не так часто, чтобы пошли слухи, будто он ухаживает за ней, но достаточно регулярно, чтобы все в обществе считали их любовниками. Вряд ли это было правдой. В любом случае, их возможная связь обсуждалась вовсе не так бурно, как внезапное расставание.

Однажды госпожа заявила, что больше не желает видеть этого хама ни при каких обстоятельствах. О подробностях она распространялась с охотой: дескать, тот попросил ее уступить несколько перчаток из упоминавшейся беспрецедентно драгоценной коллекции, а когда Юлиана отказала, он накричал на нее и ушел, хлопнув дверью.

Не в угоду пустословам, а только во имя истины мне придется выразить сомнение в словах госпожи. На это меня толкает опыт нашего с ней личного общения, а также ряд иных сюжетов, в которых поучаствовала Юлиана. Скорее всего, они с Миклошем повздорили по иному поводу. Однако, как я уже сказал, куда большее значение имеет то, что, по ее словам, произошло потом, и это, в свою очередь, видимо, было правдой. Госпожа утверждала, будто безумец принялся с необъяснимым постоянством звонить ей по телефону чуть ли не ежедневно. «Всякий раз он нес какой-то вздор! Представлялся женщиной и требовал, требовал, чтобы к аппарату позвали… Позвали меня», – говорила она в слезах, дрожа от волнения, словно действия Миклоша угрожали ее жизни, благосостоянию или репутации. На деле же его поведение, хоть и было довольно странным, оставалось совершенно безобидным.

Повторяю, я бы сам никогда не поверил словам этой дамы, если бы впоследствии не появилось множество похожих россказней. За Юлианой возник Янош. Примечательно, что они дружили с Миклошем едва ли не с детства. Как водится, после окончания гимназии юноши разошлись, казалось бы, навсегда, но впоследствии их жизненные пути вновь образовали перекресток, и эти двое стали, что называется, неразлейвода.

Повторно они подружились из-за дурных привычек. В антрактах и один и другой в числе первых спешили выйти из оперного театра на проспект Андраши, чтобы вдохнуть ароматный дым. Впрочем, так поступали многие мужчины, потому в дни спектаклей там обычно собиралась толпа, в которой долгие годы Миклош и Янош не замечали друг друга. Но однажды друзья детства встретились взглядами, поклонись и не стали возвращаться в зал к своим спутницам.

Оперное искусство их совершенно не волновало. Тот вечер они продолжили в ресторане неподалеку, а на следующий день отправились за город. Предприимчивый Янош хотел показать своему вновь обретенному старому другу небольшую семейную пивоварню, переживавшую не самые лучшие времена. Вскоре они выкупили ее на паях, и это стало началом довольно выгодного совместного дела.

Никто не мог предположить, что эти двое когда-нибудь поссорятся, однако скандал не заставил себя долго ждать. Отмечу, что всякий раз, когда кто-нибудь в обществе заговаривал об обидах, которые один из них нанес другому, речь никогда не заходила о двух дамах, оставленных однажды вечером в Венгерском оперном театре.

Возникшая дружба двух мужчин оказалась на удивление хрупкой и недолговечной. Обстоятельства и причины их конфликта вновь не так важны. Дальнейшее же, в сущности, походило на рассказы Юлианы. Янош начал получать от Миклоша какие-то бессмысленные письма странного содержания. Подробнее я ничего сообщить не могу, поскольку прочитать их мне не довелось, да и впечатления адресата стали известны с чужих слов. Тем не менее история меня изрядно заинтересовала. Снедаемый любопытством, я очень захотел увидеть таинственные послания собственными глазами, но, как мне объяснили, назойливость и неуемность бывшего друга вынудили несчастного Яноша покинуть Венгрию. Свой новый адрес он никому не сообщил, поскольку больше всего на свете боялся, как бы депеши безумца не настигли его и там.

Что же было в них такого? Вероятно, письма являлись не просто «бессмысленными» и «странными», раз вызывали подобный ужас? Для чего вообще этот Миклош отправлял свои послания? Злодей он или безумец? Эти вопросы не давали мне покоя, но разыскивать самого автора я, признаться, опасался.

Вскоре появилось еще немало людей, которые, порвав с ним отношения, начали получать письма или звонки. Находились и такие, кому он высказывал свой бред в лицо. Подобные «счастливчики» отмечали, что в его речах вовсе не было ярости и упреков, равно как отсутствовала и логика. Это был поток… не пойми чего. При этом у Миклоша все еще появлялись и новые друзья, которые до поры отказывались верить во «все эти странные слухи» о нем.

Со временем я наконец разыскал несколько человек, знавших его и поссорившихся с ним лично. Мне позволили даже прочитать письма, поскольку адресаты охотно демонстрировали их каждому. Понять готовность и даже желание поделиться перепиской очень просто: это позволяло получить множественные подтверждения тому, что их собственной вины в разрыве нет, а ссора произошла исключительно и только из-за безумия их бывшего друга.

Следует отметить, что грубые и резкие слова присутствовали лишь в одном послании, но по удивительному стечению обстоятельств его получатель вполне заслуживал подобного обращения. Я, признаться, до сих пор не могу взять в толк, почему столь интересный и изысканный – моя уверенность в этом не ослабевала – человек, как Миклош, водил дружбу с таким неприятным и хамоватым типом.

Однако депеши действительно казались очень странными. Часто автор писал будто бы не от своего лица, нередко обращался к самому себе по имени. Иногда на бумаге возникала лишь последовательность несвязанных слов даже без знаков препинания. Хотя чаще вокабулы все же складывались в предложения и тексты, но словно вырванные из чьего-то разговора.

Исследуя дружбу Миклоша, я смог привязаться и, возможно, даже полюбить этого таинственного человека. Тем не менее долгое время возникшее чувство никак не помогало мне приблизиться к пониманию его посланий. Кроме того, чем больше я их читал, тем надежнее уверялся, что ни в коем случае и никогда не хотел бы его повстречать.

Впрочем, беспокоиться не стоило, вряд ли мы могли бы случайно столкнуться на улице, ведь с недавних пор он и сам был вынужден покинуть Будапешт. Дело в том, что некоторые из «преследуемых» им людей обратились в полицию, и справедливому разбирательству Миклош предпочел бегство. Нужно сказать, что после этого телефонные звонки бывшим друзьям прекратились. Искать встреч он также возможности более не имел, а потому принялся писать, в том числе и тем, кому прежде звонил или высказывал все изустно. В результате количество посланий увеличилось в разы, это имело последствия и для моих изысканий.

Писем стало так много, что найти их теперь не составляло труда. Мне удалось познакомиться с немалым числом совсем недавних сообщений, и вот что следует отметить: почерк оставался все тем же, а содержание изменилось разительно. Вероятно, во избежание дополнительных обвинений, чтобы ни одно из посланий не могло быть трактовано как угроза или послужить подтверждением его психической болезни, Миклош начал отправлять совсем уж странные письма. Они скорее напоминали шифр. «Поздние» депеши Миклоша представляли собой наборы записей такого вида: слово, а за ним число. Например, «спасибо 145» или «ждать 37».

И тут наконец я понял, что к чему. Видимо, дружба значила для этого вспыльчивого и несчастного человека слишком много. По крайней мере, уж точно гораздо больше, чем для тех, кому он отправлял свои послания. Миклош болезненно воспринимал каждый разрыв и хотел, чтобы после прекращения отношений ничто о них не напоминало. Вероятнее всего, к этому стоит добавить еще одно свойство его личности: по всей видимости, он обладал феноменальной памятью. Как и многие другие выдающие способности, эта создавала больше проблем, чем сулила преимуществ. Подобно благородной и в то же время достаточно порывистой женщине, которая после расставания отдает мужчине обратно все его подарки, Миклош возвращал своим обидчикам – а он, несомненно, воспринимал разрыв как личную обиду – все сказанные ему бывшими друзьями слова.

Беседа 2

За судьбой этого несчастного мальчика я принялся следить едва ли не сразу после того, как в лондонских газетах появилось первое сообщении о нем. Дело в том, что мы, британцы, самые большие поклонники морских путешествий на свете. Особенно если речь идет о чрезвычайно дальних странствиях. И тем паче если вояж происходит на гигантском трансатлантическом лайнере. Именно потому любое судно, спущенное на воду верфью «John Brown and Co» или «Harland and Wolff», будь оно класса «Олимпик» или поменьше, становится событием едва ли не национального масштаба. Немецкие корабли предприятия «HAPAG», особенно принадлежащие к классу «Император», тоже приковывают наше внимание, правда уже с оттенком не восхищения, но нарочитого, а то и злого скепсиса.

Каждый дальний рейс компаний «Cunard Line», «Peninsular and Oriental Cruises», «White Star Line» приковывает внимание и становится темой для обсуждения в намного большей степени, чем рядовые городские новости. Судьбы лайнеров непрерывно описываются в прессе, и только биржевые сводки, а также прогнозы погоды занимают читателей больше. Да и то не всегда.

С другой стороны, замечу, что не только британцы, но и все люди испытывают благоговейный интерес к трагическим событиям. Стоит прибавить это к сказанному выше, как сразу станет ясно, почему когда в газетах появляются материалы о кораблекрушениях, то на биржевые сводки и прогнозы погоды внимания уже никто не обращает.

В последнее время катастрофы на море участились. Каждый месяц ко дну идут безукоризненные поршневые механизмы, идеальные паровые котлы и турбины, шикарные интерьеры, дорогие яства, которыми полнились камбузы, богатства путешественников, хрусталь, зеркала… Совершенству и роскоши утонувших вещей неизменно уделяется в прессе куда больше внимания, чем погибшим людям. Статьи о последних выходят исключительно в тех случаях, если это были известные личности, вельможи, артисты или их родственники. На худой конец – друзья, знакомые или соседи.

Совсем другое дело – те, кому удалось спастись. Здесь уже статус и сословие не имеют большого значения. Впрочем, люди из низов редко оказываются на шикарных круизных лайнерах, разве что в качестве обслуживающего персонала.

Каждый из выживших в чудовищной катастрофе, возникшей при столкновении техники со стихией, обязательно получает свою минуту славы на страницах газет. И дело тут вовсе не в благородстве редакторов – эти люди начисто лишены подобных качеств, они не делают ничего, что не было бы в их интересах. Однако оказывается, что писать о спасшихся или спасенных чрезвычайно выгодно! Многие покупают прессу исключительно ради подобных статей. Их герои воспринимаются как непосредственные участники редких и неоспоримых чудес, которые человеку все еще дано засвидетельствовать. Это вызывает интерес и восхищение, а в качестве побочного продукта – веру в то, что в мире есть место чудесам. Потому рассказы, головокружительные истории выживших заполонили даже «Times», «Guardian» и «Daily Mail», что уж говорить о дешевых бульварных листках.

Печально признавать, но все это давно превратилось едва ли не в индустрию. Во-первых, по явились бумагомараки, пишущие исключительно о кораблекрушениях. Если раньше была такая профессия, как «полицейский репортер», то теперь специализация стала более узкой. Случались настоящие скандалы – когда больше месяца не происходило никакой катастрофы, эти писаки принимались выдумывать лайнеры и обстоятельства их гибели. Непонятно, на что они рассчитывали, ведь общественный интерес к теме настолько огромен, что горе-мистификаторы были обречены на позорное разоблачение с самого начала.

Во-вторых, этот самый «общественный интерес». Возникла довольно обширная аудитория, постоянно жаждущая морских и океанских трагедий: клерки и домохозяйки, благополучные горожане и зажиточные крестьяне. Историями о кораблекрушениях зачитываются все те, чья размеренная, спокойная и унылая жизнь исключает какой бы то ни было риск, а доходы не позволяют самим отправиться в океанский и даже морской круиз. Иными словами, это бо́льшая часть населения Великобритании.

И, наконец, в-третьих, появились «профессиональные выжившие», мошенники, выдающие себя за спасшихся после катастрофы. Такие люди действуют разными путями. Кто-то при помощи сообщников выплывает на утлой лодочке в море, где переоблачается в грязную, оборванную одежду, после чего возвращается вплавь, ухватившись за специально приготовленный кусок бревна или обломок судна.

Другие не утруждают себя плаванием, а попросту укладываются на пустынном берегу, делая вид, будто их выбросило волной. Для полного эффекта необходимо, чтобы не они сами выходили к людям, а кто-то, проходящий поблизости, замечал их случайно. В то же самое время место выбирается безлюдное, поскольку необходимо скрыть подготовку от чужих глаз. В результате порой «выжившему» приходится несколько дней лежать на берегу. Так что, хоть этот способ и не включает заплыв, мороки с ним гораздо больше. Ходят слухи, что несколько мошенников даже околели в ожидании того, когда их заметят. Так что сейчас к подобным ухищрениям прибегают только те фальшивые жертвы кораблекрушений, которые вовсе не умеют плавать.

Ну, а «элита» из числа мошенников вообще не занимается подобными пустяками. Они платят газетам за то, чтобы материал об их чудесном спасении вышел на первой полосе и большим тиражом. Эти готовы потратить деньги, лишь бы не марать руки. Иногда они снисходят до того, чтобы сделать красивый портрет в фотоателье на Пикадилли: статья с фотографией «несчастного» всегда вызывает значительно больше доверия. Хотя, казалось бы, какая связь? От наличия изображения лгуна сказанное не становится меньшей ложью! В таких историях жаль ничего не подозревающих фотографов с Пикадилли, которые становятся ключевым орудием обмана и никак не могут взять в толк, почему клиент, вопреки их советам, силится сделать печальное лицо.

Как и в других жизненных ситуациях, связанных с мошенничеством, главным мотивом жуликов является нажива. Беднякам, выбравшим такой путь, достаточно, если в результате заботу о них возьмет на себя государство, поселив в пансион и обеспечив трехразовое питание. Людям более серьезным и изобретательным в качестве итога видится некий благотворительный фонд, учрежденный богатой вдовой какого-нибудь полковника и собирающий пожертвования в их пользу. Здесь нет ничего утопического, ведь поклонники «жанра» кораблекрушений действительно рады помочь герою растрогавшей их третьего дня статьи, переведя несколько фунтов по почте. Ну, а самые амбициозные и изощренные бьют точечно, выдавая себя за конкретных пропавших в море людей. Это могут быть наследники уважаемых фамилий, женихи и невесты, которые плыли для заключения важных и выгодных браков, друзья погибших богачей, которым те перед смертью обещали покровительство и содержание. Именно такие истории привлекают к себе максимум внимания, особенно если заканчиваются разоблачением самозванцев. Почему? Дело в том, что, если авантюрист терпит фиаско, это придает сюжету два дополнительных оттенка, которые так нравятся читателям газет: пренебрежимо-скромное, но все же торжество справедливости, а также описание человеческой неудачи.

К чему, собственно, я рассказываю все это? К тому, что на фоне вала сведений о кораблекрушениях, всеобщего ажиотажа и нескончаемого потока подлинных и мнимых выживших случай с Патриком немудрено было вообще не заметить. Скорее даже наоборот, на него практически невозможно было обратить внимание, поскольку история – обыденнее не придумаешь: очередного субтильного юношу принесло к берегу на обломке корабля. Сюжет выглядел столь безыскусным, что, пожалуй, походил на правду.

Как и многие другие, Патрик не помнил, как его зовут, кто он, откуда и что с ним случилось. От многих других его отличало разве то, что почему-то казалась, будто он не врет.

Упомянутое имя, разумеется, ему не принадлежало. Его назвали так в честь то ли человека, который нашел несчастного, то ли полицейского, зарегистрировавшего случай, то ли журналиста, написавшего о нем. Вряд ли в честь святого, сохранившего бедняге жизнь, – это было бы как-то банально.

Когда я уже начал всерьез интересоваться Патриком и даже добился встречи с ним, мне удалось узнать несколько обстоятельств, не сообщавшихся в прессе. Его изысканные манеры, а также продемонстрированные нам метрдотелем останки довольно дорогого костюма, в котором выживший был найден, выдавали в этом человеке весьма высокого аристократа. Газеты писали, что он приплыл на обломке корабля, который не принадлежал ни одному из британских судов, затонувших за последние пять лет, – это не было новостью. Но, оказывается, идентифицировать фрагмент не удалось и позже. Более того, установили, что он не являлся частью никакого отечественного судна, не только погибшего, но даже спущенного на воду. Впрочем, эта «загадка», выглядящая захватывающей, на деле ничего не значила. Ясно, что в море Патрику мог подвернуться обломок чего угодно – не обязательно того корабля, на котором он путешествовал. Еще позже стали говорить, будто на древесине спасительного фрагмента обнаружили водоросли и ракушки, которые указывают, что он долго находился у южных берегов Испании. Но и эта информация не вела к содержательным выводам.

Все сведения о найденном юноше – как опубликованные официально, так и те, что мне удалось узнать с огромным трудом, – приводили к одной мысли: в его случае нет решительно ничего необычного, за что можно было бы зацепиться, что дало бы повод для сомнений. Вероятно, именно это меня притягивало сильнее всего. Он был каким-то идеальным выжившим, образцовым несостоявшимся утопленником, совершенной жертвой стихийных обстоятельств. Вдобавок Патрик еще и ни на что не претендовал, не пытался доказать, не заявлял, будто является спасшимся сыном из богатой семьи, – ничего в таком духе. Несчастный действительно не мог вспомнить, кто он и откуда.

Со временем я обратил внимание еще на одно обстоятельство. Газеты написали о нем лишь по одному, редкие – по два раза. Юноша, определенно, был не из тех, кто устраивает ажиотаж. Его случай терялся среди сотен других выживших, многие из которых кричали о себе во всю глотку. Однако, несмотря на минимум информации, возвращение Патрика на остров заметил отнюдь не только я. Более того, в редакции газет, опубликовавших сведения о нем, довольно скоро начали поступать письма от людей, желавших с ним встретиться. Это было удивительно, но до поры не пугало своей таинственностью. Со временем стало появляться все больше сообщений от… его родственников и друзей. Через месяц уже сотня женщин осаждала редакцию «Times». Каждая из них называла себя матерью Патрика. Они рассказывали чуть разнящиеся, но в целом весьма однообразные истории о том, как и когда их сын пропал, а в заключение, разумеется, требовали встречи.

Многие люди, оказавшись в похожих обстоятельствах, пытались заработать на катастрофе, доказывая, будто они кому-то чрезвычайно нужны, а потом, если это удавалось, требуя некие блага. Старались насильно продать собственную жизнь подороже. Патрик же, казалось, имел огромную ценность сам по себе. Вот только в чем она состояла, вспомнить он никак не мог. Впрочем, доказывать ему ничего не приходилось, поскольку у ищущих с ним встречи людей – его многочисленных матерей, а впоследствии и отцов, друзей, братьев, сестер, одноклассников, которые ехали из самых разных уголков Англии, чтобы вернуть его себе, – не было никаких сомнений. В то же самое время никто из них не мог представить убедительных доказательств того, что Патрик имеет к ним какое-то отношение.

Сам он, встречаясь с «кандидатами», оставался холоден, ни в ком так и не признав своих родных. За последующие годы он виделся с множеством людей, но реакция всегда оставалась неизменной. А вот что изменилось: чуть позже юноша начал вспоминать слова. Сначала это были именно отдельные вокабулы и их сочетания, которые он внезапно вставлял в свои высказывания на благородном образцовом английском языке. Но со временем неизвестных слов становилось все больше, они буквально захватывали его лексикон. Иногда казалось, будто Патрик попросту начинал изъясняться на каком-то другом наречии. Однажды я присутствовал при этом. И в действительности на слух трудно сказать, был ли это неизвестный язык или же английский, словарь которого расширен множеством слов. По крайней мере, если напрячься, при желании можно было обнаружить в потоке привычные артикли и предлоги.

Ни на какие вопросы о своих таинственных речах он никогда и никому не отвечал. Патрик вообще, как правило, не обращал внимания, если его о чем-то спрашивали. К нему приводили лингвистов и переводчиков, но никто из них не мог дать неоспоримого заключения, а также предположить, о чем он рассуждает.

Так продолжалось около года. За это время количество «родственников» выжившего превысило разумные пределы – из них вполне можно было сколотить солидный клуб, а то и политическую партию. Уверяю вас, клуб вышел бы весьма солидный – не сказать, что Патриком интересовались только аристократы, но все-таки это были исключительно приличные люди.

Тем не менее дальнейшая его судьба печальна. Так как своих близких юноша ни в ком не опознал, его изолировали в лечебнице, название и местонахождение которой не разглашалось. Говорят, что многие «родственники» после этого объединились в своеобразную секту и разыскивают больницу до сих пор. Впрочем, ходят слухи, будто она расположена не на нашем острове, а на континенте, а то и где-то в доминионах.

Несмотря на то что Патрик в высшей степени интересовал меня, со временем я забыл о нем, ведь никаких новых сведений не поступало. Вновь он всплыл в моей памяти по прошествии, как минимум, пяти лет, и тому были причины. На одном светском приеме врач-психотерапевт – имя его я не помню – рассказал мне, как он выразился, «презабавную историю», случившуюся с его коллегой, работавшим волонтером в бывших колониях.

Однажды к нему в слезах пришла женщина, которая утверждала, будто с ее ребенком-подростком что-то произошло. Мать была убеждена, что сын или дочь – пола мой собеседник не знал – стал или стала кем-то другим. Для простоты договоримся считать ее ребенка мальчиком. Итак, женщина рассказывала врачу, что больше ее дитя не признает в ней своей родительницы, называет чужим родной дом, спрашивает, кто он и как сюда попал… Когда мать принесла его любимые вещи, подросток отбросил их, утверждая, будто видит впервые.

Можно было списать подобное поведение на переходный возраст, но женщина была в ужасе и обратилась к доктору. Разумеется, такой случай заинтересовал бы любой пытливый врачебный ум, а другие работать в колонии не приезжают, потому друг моего собеседника сразу направился к ней домой, посмотреть на подростка. Когда он сообщил матери, что искренность поведения ее чада не вызывает никаких сомнений, та плакала несколько дней.

В отличие от Патрика, этот человек сразу был общительным и производил впечатление чрезвычайно здравомыслящего. Он много рассказывал о своем детстве, но эти истории не имели ничего общего с тем, как события того же периода излагала мать. Подросток мог детально описать и внешность той, из чьей утробы он появился на свет. Просто, по его словам, это была отнюдь не плачущая возле него женщина.

Несколько месяцев ребенка пытались увещевать всей деревней, но результатов это не дало. За прошедшее время мать сгорбилась и поседела. Она не сомневалась, что в теле ее сына поселился дух или другой человек. Переубедить ее не представлялось возможным, это не удалось даже упомянутому врачу, который пользовался всеобщим уважением. Да и, собственно, какие могли быть контраргументы? Женщина буквально погибала от горя. Все советовали ей поберечься, уйти или прогнать подростка, коль скоро ее ребенка в этом «существе» все равно более нет. Но поступить подобным образом она так и не решилась.

Когда матери не стало, человек в теле ее отпрыска не проронил ни слезинки. Все это время доктор навещал их не реже чем раз в неделю, чтобы поддержать страдалицу, потерявшую сына столь необычным образом. Он продолжил приходить и без нее – уж слишком интересен был случай. По его воспоминаниям, со временем в лексиконе подростка появились новые слова, а потом тот и вовсе перешел на какой-то неведомый окружающим язык. Вот тогда я вспомнил о Патрике. Мне показалось неоспоримым, что если два человека в разных частях света разговаривают с окружающими и никто не может их понять, то наверняка они ведут беседу друг с другом. Логика здесь сомнительная, но разве что-то в этой истории поддается ее строгим законам? Я почему-то не сомневаюсь.

Сосед Дедала

По свету ходит великое множество историй, которые, так или иначе, вертятся вокруг Дедала. В каких-то из них он появляется в качестве непосредственного участника, в других возникают плоды его трудов, третьи инспирированы самой личностью, гением, ролью легендарного зодчего и изобретателя. Но нет другой истории, которая была бы одновременно так близка и так далека от него. Близка она уже потому, что произошла на Крите, в Кноссе, не более чем в пяти стадиях от дома Дедала. В то же время она далека, поскольку сам зодчий, невзирая на соседство, не оказал на случившееся никакого влияния.

С раннего утра Поликарпос работал в своей мастерской. Дверь отворилась, и вошла его жена. Уставшая, она только вернулась с рынка, тем не менее, даже не заходя в дом, сразу направилась к мужу. Ей не терпелось поделиться услышанными новостями. Шумно поставив суму на пол, женщина принялась взволнованно рассказывать:

– Ты представляешь, Минос привез в город преступника! Убийцу! Ходят слухи, что этот человек погубил собственного племянника! К нам он то ли бежал, то ли был изгнан по решению верховного ареопага.

Поликарпос молча пожал плечами. Его не интересовали подобные сообщения, да и сам он был не из болтливых. За долгие годы совместной жизни жена к этому, конечно, успела привыкнуть и давно не ждала ответов.

– Ты скажешь, что это только слухи, пустые слухи. Их распространяют люди, те же глупые люди, которые стали называть тебя колдуном… Помнишь, после того, как увидели в кносском храме сияющее изваяние твоего Аполлона, выглядевшего, будто он живой…

Поликарпос кивнул.

Жена помолчала мгновение и продолжила значительно спокойнее:

– А я так не думаю, – она присела рядом с мужем, – он подозрителен. Говорят, что убиенный племянник был единственным, кто мог сравниться с ним в мастерстве. Еще соседка сказала, будто его талант – дар самой Афины. В любом случае, я уверена, что этот гость не сулит ничего хорошего… Ты-то всего добиваешься сам, тяжелым тру дом, боги тебе не благоволят. Раньше они хоть не мешали…

Муж резко встал и вышел во двор. Он не любил, когда жена начинала рассуждать о том, что находилось за пределами ее понимания.

Так состоялось одностороннее «знакомство» Поликарпоса с Дедалом. Если, конечно, произошедшее уместно называть этим словом, ведь они мало того что не увиделись, но даже не узнали имен друг друга. Однако приходится признать, что никакого другого знакомства у них не будет.

– Ты подумай, а если у нас родится ребенок? – Жена тоже вышла во двор и вновь заговорила взволнованно. – Что же, он будет расти рядом с убийцей?! О, боги, чем мы так прогневали вас?!

Поликарпос вздохнул и пошел дальше.

Минуло немало лет. Действительно, переезд Дедала на Крит, а также то благоволение, которое ему оказывал Минос, имели последствия для Поликарпоса и его семьи. С некоторых пор, если в главный храм Кносса нужно было поставить новую статую Афины, ее делал Дедал. Троны и прочая мебель работы беглого зодчего наполняла дворцы столицы и Феста. С другой стороны, количество заказов у Поликарпоса не убавилось, просто плоды его труда теперь не украшали Кносс – их увозили в Го́ртину и более мелкие города острова. Случались только штучные серьезные работы. Однажды ему повезло – заказали изваяние восьми богов для царской резиденции в Малье, которая по убранству и размерам ничем не уступала, а то и превосходила кносский и фестский дворцы. «Это произошло не иначе как по недосмотру богов», – иронично ворчала тогда жена. Муж не отвечал.

Впрочем, вскоре Поликарпос вновь начал много работать для столицы. Это произошло потому, что слава Дедала гремела к тому моменту на всю Ойкумену. Его творения ждали цари в Фивах, Коринфе, Три полисе. Минос довольно быстро понял, что такое сокровище, как этот зодчий, не стоит держать под спудом. Им выгодно делиться! Что даст царю еще десяток изваяний Геракла, расставленных по его дворцам? Почти ничего. А если они встанут в палаты заморских столиц?.. Слава Крита! Вот главный плод труда Дедала, по мнению Миноса.

Прошли годы. Запыхавшийся Титос, сын Поликарпоса, набегавшись с Икаром, вернулся весь мокрый. Мальчишки давно дружили и виделись почти каждый день, в то время как их отцы так и не встречались. Жена Поликарпоса радовалась этой дружбе. Она сама, кстати, давно и хорошо знала Дедала. Они познакомились много лет назад, когда женщина отводила и забирала сынишку из дома отца Икара, где малыши играли. Кроме того, с легендарным мастером можно было запросто столкнуться в городе, в то время как Поликарпос никуда не ходил.

За прошедшие годы отношение женщины к Дедалу изменилось. Изменилось и ее мнение о муже. Только о богах она думала то же, что и прежде.

Итак, не заходя в дом, юный Титос побежал сразу в мастерскую отца.

– Отец, – начал он, запыхавшись. – Ты не представляешь, что они делают!..

Поликарпос посмотрел на него вопросительно, но без интереса.

– Это будет самое большое… Самая большая… Ну, я не знаю… Самый большой! Больше, чем в да леком Египте, где никто никогда не бывал!.. Выйти не сможет никто!.. Отец, Дедал говорит: «Он будет запутан, как сама жизнь!» Представляешь? Под землей!.. Там будет храм… Или дворец… Это царский заказ. Он сам не знает, что Минос станет там делать… – Титос наконец отдышался. – Хочешь, я попрошу Дедала, он покажет тебе чертежи? Мать сказала, было бы хорошо, если бы ты помог ему…

Поликарпос нахмурился и отрицательно покачал головой. Еще больше он не любил, когда сын повторял за матерью то, что находится за пределами ее понимания. Титос уселся напротив отца.

– А еще я у них видел… Вот, умора! – Он расхохотался. – Икар показывал мне рисунок. Пустотелая деревянная корова. Они бы еще лошадь сделали! Это был тайный заказ царицы Пасифаи. Так что никому! Я тебе по секрету… Икар говорит, корова была изготовлена так, чтобы она могла залезать внутрь и сношаться с быком, представляешь?! С быком! Пасифая изменяла Миносу с быком!!!.. – Титос буквально катался от смеха. В его возрасте подобные истории веселят безудержно. Внезапно он стал серьезным. – Но ты – никому!

Поликарпос индифферентно кивнул.

Минуло еще немало лет. Взаимная привязанность Титоса и Икара только крепла, потому тревожные события, в которые был вовлечен Дедал, вызывали волнения в семье Поликарпоса. Сам же он, казалось, не обращал на происходящее никакого внимания, дни напролет проводя в своей мастерской. Весь Крит, и особенно Кносс, лихорадило из-за слухов о чудовище, но мастер был спокоен, погружен в свой труд и не поднимал головы.

Граждане трепетали от страха. Кто-то бежал с острова, кто-то отказывался верить… В отличие от них, награжденных сомнением, домочадцы Поликарпоса знали наверняка – монстр существует. Более того, Икар рассказал Титосу, что это чудовище – получеловека-полубыка – родила царица Пасифая. Теперь то подземное сооружение, которое поражало своим величием и задумывалось как храм или дворец, стало страшной тюрьмой и кровавым жертвенником болезненной воле несчастного царя. «…Как сама жизнь», – постоянно вспоминал слова Дедала подросший Титос. Когда юноша рассказал об этом матери, та пришла в ужас и заплакала. Когда рассказал отцу, тот кивнул.

А потом они внезапно пропали. Вот уже несколько месяцев никто не видел Икара и Дедала. Жена и сын Поликарпоса беспокоились, даже не находили себе места. Чуть раньше к острову причалил какой-то корабль афинского царевича – об этом мастер слышал, хотя предпочел бы не отвлекаться. Впрочем, игнорировать происходящее оказывалось все труднее – в столице началась суматоха, граничащая с безумием. Кажется, приезжий царевич убил чудовище, и как раз потом Дедал и Икар исчезли. Это все ужасно мешало работать!

В мастерскую ворвался Титос:

– Отец! Отец, они… Они летят! Выгляни в окно, отец, они летят!.. Летят будто птицы!

– Помолчи! – Поликарпос даже поморщился от досады и раздражения. Казалось, что это мгновение почему-то очень важно, а новости, которые принес юноша, так неуместны, так малозначительны… Помедлив, чтобы сдержать гнев, мастер продолжил тихо и доверительно, с надеждой и едва заметным трепетом в голосе: – Вот, сынок, – он взял со стола и подал Титосу плод своего труда, – примерь эти крылья.

Примечания

1

«С отличием» (лат.).

2

«Слишком» (англ.).

3

«Издательство» (нид.).

4

«Интересное в Лимбурге» (нид.).

5

«Антверпенская газета» (нид.).

6

Главный герой рассказа «Каллиграф» из книги Льва Наумова «Шепот забытых букв».

7

Во время правления диктатора-каудильо октябрь получил название «Росас».

8

«Кукурузный початок» (исп.).

9

Рассказ «Странный анекдот» – первая вариация – опубликован в книге Льва Наумова «Шепот забытых букв».

10

«Картофель» (исп.).

11

«Картофель» (н. – нем.).

12

«Помни о смерти» (лат.).

13

«Пахарь», «землероб» (устар., нар. – поэт.).

Content

Лав Наумов
Гипотеза Дедала

Беседа 1

Режиссер

Гипотеза Дедала

Эхнатон

Ресторан

Судьбы

Вакансия на выбор

Меценат

Колыбельная 1

Запах

Читатель

Предатель великого дела

Странный анекдот 2

Место

Иллюзии

Телега

Мастерство

Дружба 1

Феоклимен

Колыбельная 2

Дружба 2

Беседа 2

Сосед Дедала

Примечания